— Привет, — сердечно поздоровался Оскар, когда посетитель зашел в велосипедный магазин «О и Ф». Повнимательнее приглядевшись к мужчине в очках и деловом костюме, он потер лоб и принялся щелкать толстыми пальцами.

— Однако я вас знаю, — пробормотал он, — Мистер… э-э… вертится на кончике языка.

Оскар был крупным мужчиной с огненно-рыжей шевелюрой.

— Конечно, знаете, — ответил посетитель. На лацкане у него блестел значок клуба «Лайонз». — Помните, вы продали мне детский велосипед с переключателем скоростей? Для моей дочери. Мы еще с вами говорили о том красном французском гоночном велосипеде, над которым работал ваш партнер…

Оскар шлепнул своей огромной ладонью по кассовому аппарату, поднял голову и закатил глаза.

— Мистер Уотни! — Мистер Уотни просиял. — Конечно, я вас помню! Еще бы! Господи, как я мог забыть! И как у вас идут дела, мистер Уотни? Думаю, что велосипед — по-моему, это была английская модель, не так ли? Надеюсь, он пришелся по душе вашей дочурке, иначе вы принесли бы его обратно, а?

Мистер Уотни заверил, что велосипед прекрасный, просто прекрасный. Затем сказал:

— Как я понимаю, у вас тут кое-какие перемены? Теперь работаете один? Ваш напарник…

Оскар посмотрел в пол, оттопырил нижнюю губу и кивнул.

— Слышали, да? Такие вот дела. Так что теперь я один. Уже три месяца.

Их партнерство пришло к концу три месяца назад, хотя первые трещины появились уже давно. Фред любил книги, долгоиграющие пластинки и заумные разговоры. Оскар отдавал предпочтение пиву, кегельбану и женщинам. Каким угодно. Когда угодно.

Магазин стоял недалеко от парка, и от Проката велосипедов они имели немалую выгоду. Если женщина была достаточно взрослой, чтобы ее уже называли женщиной, или не настолько старой, чтобы ее называли старой женщиной, или если она находилась где-то посредине и если она была одна, Оскар обычно спрашивал:

— Как вам этот велосипед? Подходит?

— Ну, думаю, да.

Беря другой велосипед, Оскар говорил:

— Тогда я немного с вами проеду, чтобы убедиться в этом. Фред, я сейчас вернусь. — Фред всегда мрачно кивал. Он знал, что Оскар вернется не скоро. Возвратившись, Оскар обычно говорил: — Надеюсь, дела магазина шли так же хорошо, как и у меня в парке.

— Вечно мне одному приходится торчать в этом магазине, — ворчал Фред.

Лицо Оскара озарялось.

— Хорошо, в следующий раз езжай ты, а я останусь тут. Развлекись немного. — Он, конечно, знал, что Фред — худой, долговязый, пучеглазый Фред, — ни за что на свете не поедет с женщиной в парк.

— Это пойдет тебе на пользу, — говорил Оскар, хлопая его по плечу. — Покажи им, что у тебя есть волосы на груди.

Фред бормотал, что это не его дело, есть у него волосы на груди или нет. Он тайком смотрел на свои руки — до локтей они были покрыты густыми черными волосами, а от локтей до плеч кожа была белой и безволосой. В старших классах все смеялись над ним и называли «Мохнатым Фредом». Они знали, что это ему не нравится, но все же продолжали дразнить. Как это можно, удивлялся он тогда, чтобы люди делали больно тому, кто не делал им ничего плохого? Как это можно?

Фреда волновали другие вещи. Все время.

— Эти коммунисты… — Он качал головой, читая газету. Оскар давал ему совет из трех слов, как надо поступать с коммунистами.

Еще Фреда волновала смертная казнь. — Боже, как это ужасно, а вдруг казнят невинного человека? — стонал он. Оскар замечал, что каждого может постичь неудача, и тут же просил гаечный ключ.

Еще Фреда волновали проблемы других людей. Как, например, тогда, когда супружеская пара приехала на тандеме с корзинкой для ребенка. Решили, видимо, подышать свежим воздухом. Когда женщина хотела поменять малышу пеленку, одна булавка сломалась.

— Почему ни у кого никогда нет булавок? — ворчала женщина, роясь в сумочке. — Никогда нет булавок.

Фред сочувственно вздыхал, даже пошел посмотреть в подсобку, хотя знал, что их там сроду не было. Ничего он там не нашел. Так они и уехали, завязав конец пеленки узлом.

За ленчем Фред посетовал, мол, как жаль, что у них не оказалось булавок. Оскар впился зубами в сэндвич, откусил половину, прожевал и проглотил. Фреду нравились необычные сэндвичи — больше всего он любил сэндвичи с плавленным сыром, оливками, анчоусом и авокадо, приправленные майонезом, — в то время, как Оскар отдавал предпочтение колбасному фаршу.

— Ребенку, наверное, было неудобно. — Фред слегка надкусил сэндвич.

— Господи, — ответил Оскар, — да ведь аптеки на каждом шагу. Даже если ты неграмотный, все равно видно, что это аптека.

— Аптеки? А, ты имеешь в виду, что там можно купить булавки?

— Ну да, булавки.

— Но… знаешь, действительно, когда вдруг понадобятся булавки, их всегда нет под рукой.

Открыв банку с пивом, Оскар сделал изрядный глоток.

— Ага! Зато полно металлических плечиков от одежды. Выбрасываю их каждый месяц, а их в шкафу так и не убавляется. Когда тебе будет нечего делать, придумай какую-нибудь штуковину, чтобы превращать плечики для одежды в булавки.

Фред отвлеченно кивнул.

— Но все свободное время я работаю над французским гоночным велосипедом.

Это была великолепная машина, легкая, быстрая, сияющая красным лаком. На ней любой мог почувствовать себя птицей. Но Фред знал, что он может вообще довести его до совершенства. Он демонстрировал велосипед каждому посетителю, пока тому не надоедали его объяснения.

Последним его увлечением стала природа, вернее, чтение книг о природе. Однажды дети наловили в парке саламандр и лягушек, посадили их в консервные банки и с гордостью показали Фреду. С этого момента работа над французским гоночным велосипедом замедлилась, и он с головой зарылся в книгах о природе.

— Мимикрия, — убеждал он Оскара, — это такая замечательная вещь.

Оскар отрывался от газеты с результатами соревнований по кеглям.

— Да, я недавно видел по телеку, как Эдди Адаме пародирует Мерилин Монро. Вот это мимика!

Фред раздраженно качал головой.

— Мимикрия — это совсем другое. Я хочу сказать, что некоторые насекомые и пауки прикидываются листьями, сучками и так далее, чтобы их не съели птицы или другие насекомые.

На мясистом лице Оскара появилось недоверчивое выражение.

— Ты имеешь в виду, что они меняют свою форму? Так?

— Вот именно. Иногда мимикрия служит и для нападения. Например, одна южноафриканская черепаха прикидывается камнем и хватает проплывающую мимо рыбу. А на Суматре живет один паук. Когда он ложится на спину, то становится похожим на птичий помет. Так он ловит бабочек.

Оскар рассмеялся, выражая этим клокочущим звуком свои сомнения.

Он снова уткнулся в газету, и смех угас. Одной рукой он почесал рыжие заросли на животе, а затем принялся хлопать по карманам.

— Где тут карандаш? — пробормотал он и направился в подсобку, где принялся открывать ящики стола. Услышав его громкий возглас «Эй!», Фред зашел в комнатушку.

— В чем дело? — спросил Фред.

Оскар указал ему на ящик.

— Помнишь, тогда ты сказал, что здесь нет булавок? Посмотри — тут их полный ящик.

Фред посмотрел, почесал в затылке и пробормотал, что наверняка заглядывал в этот ящик.

Мелодичный женский голос донесся из зала:

— Есть здесь кто-нибудь?

Стол с его содержимым сразу же вылетел из головы Оскара, он крикнул «Иду!» и опрометью помчался в зал. Фред поплелся за ним.

В магазине стояла молодая женщина довольно плотного сложения, с хорошо развитыми икрами и роскошной грудью. Она показала Оскару на сиденье своего велосипеда. Оскар пробормотал «Угу» и смотрел больше на нее, чем на что-либо другое.

— Оно немного высоковато («Угу»), как вы сами видите. Мне нужен всего лишь гаечный ключ («Угу»). А я, дура, не взяла с собой инструменты.

Оскар автоматически произнес еще раз «Угу», затем опомнился.

— Я все сделаю за секунду, — сказал он, и, несмотря на то, что она все хотела сделать сама, стал подкручивать седло. Конечно, ему понадобилось гораздо больше времени, ведь он старался затянуть разговор с женщиной. От денег он отказался.

— Вот спасибо вам, — сказала молодая женщина. — Ну, я поеду.

— Как вам этот велосипед?

— Спасибо, все прекрасно.

— Знаете что, я, пожалуй, проеду немного с вами. Просто…

Женщина мелодично рассмеялась, и ее грудь качнулась.

— Ну, не думаю, что вы сможете меня догнать. У меня ведь гоночный велосипед.

Когда Оскар скосил глаза в угол, Фред сразу же понял, что у него на уме. Он сделал шаг вперед. Его робкое «Нет» потонуло в громком «Ну что ж, на этом велосипеде мы будем с вами на равных».

Молодая женщина хохотнула, сказала: «Ну, посмотрим» и уехала. Оскар, не обращая внимания на простертые руки Фреда, вскочил на французский гоночный велосипед и был таков. Фред, стоя в дверях, смотрел, как две фигуры, нажимая на педали, скрылись в зарослях парка. Он медленно вернулся в магазин.

Оскар приехал только поздно вечером. Он выглядел усталым, но улыбался. Широко улыбался.

— Ну и девчонка! — воскликнул он. Он покачал головой, присвистнул, махая руками, с шумом выдыхая воздух. — Да, приятель, ну и денек!

— Давай сюда велосипед, — сдавленным голосом сказал Фред.

Оскар сказал: «Да, конечно», вручил ему велосипед и пошел мыться. Фред посмотрел на свое детище. Красный лак скрылся под слоем пыли и грязи. Между спиц торчали пучки сухой травы. Велосипед выглядел неряшливым и униженным. А ведь он летал, как птица…

Оскар вышел с мокрыми волосами и сияющим лицом. Вскрикнув, он направился к Фреду.

— Не подходи, — сказал Фред, у него в руке блестел нож. Он снова принялся резать шины и седло.

— Ты что, спятил? — заорал Оскар. — Совсем рехнулся, Фред? Ну не надо, Фред!

Фред вырвал спицы, согнул их и бросил в угол. Схватив самый большой молоток, он принялся крушить велосипед, превращая его в бесформенную груду железа. Он наносил удары, пока не выбился из сил.

— Ты не только псих, — с горечью сказал Оскар, — ты еще и ревнивец. Катись-каугы к черту! — И он выскочил из магазина.

Фред, чувствуя себя больным и опустошенным, закрыл магазин и медленно побрел домой. Читать ему не хотелось, и, выключив свет, он плюхнулся на кровать, где долгое время лежал без сна, прислушиваясь к ночным звукам и отгоняя прочь навязчивые мысли.

После этого он несколько дней не разговаривал, разве что по делу. Изуродованный гоночный велосипед валялся за магазином. Недели две никто из них не выходил на задний двор, чтобы не видеть его.

Однажды, когда Фред пришел на работу, партнер приветствовал его в дверях, протягивая руку. Оскар принялся восхищенно качать головой еще до того, как стал говорить.

— Как это у тебя получилось, Фред? Как ты умудрился это сделать? Надо же, высший класс — вот тебе моя рука — забудем про обиды, Фред, а?

— Конечно, конечно. Но я не понимаю, о чем это ты?

Оскар повел его на задний двор. Новехонький французский гоночный велосипед стоял у стены, сияя красным лаком. На нем не было ни царапины.

У Фреда отвисла челюсть. Присев на корточки, он внимательно осмотрел машину. Это был его велосипед. Все усовершенствования, которые он сделал, были на месте.

Он медленно выпрямился.

— Регенерация…

— А? Что ты сказал? — спросил Оскар. — Слушай, парень, да ты белый, как полотно. Ты что, не выспался сегодня? Пойди присядь. И все же я до сих пор не понимаю, как тебе это удалось?

Войдя в магазин, Фред опустился на стул. Облизнув губы, он сказал:

— Оскар, послушай…

— Ну?

— Оскар, ты знаешь, что такое регенерация? Нет? Тогда слушай. Некоторые ящерицы теряют хвост, когда за него хватаются, а потом он снова у них вырастает. Если краб теряет клешню, он регенерирует себе новую. Есть еще некоторые черви, которых режут на куски, и у каждого куска вырастает неподвижная часть. То же самое у гидр и морских звезд. Саламандры и лягушки могут отращивать себе оторванные лапы.

— Да, Фред, природа — это так интересно. Но вернемся к велосипеду — как тебе удалось так ловко отремонтировать его?

— Я не притрагивался к нему. Он регенерировал, как тритон. Или краб.

Оскар обдумал услышанное. Наклонив голову, он исподлобья посмотрел на Фреда.

— Скажи тогда, Фред, почему же этого не происходит с другими поломанными велосипедами?

— Это необычный велосипед. Я хочу сказать, не настоящий. Перехватив взгляд Оскара, он закричал: — Это правда!

Этот крик окончательно сбил Оскара с толку. Он встал.

— Ладно, не будем спорить. Пусть все эти рассказы про жуков и пауков чистая правда. Но они живые существа. А велосипед — нет. Он торжественно посмотрел на Фреда.

Фред глядел в пол, покачивая ногой.

— Стекло тоже неживое, но при определенных условиях может регенерировать. Оскар, посмотри, булавки все еще в ящике. Пожалуйста, Оскар.

Он слышал, как Оскар бормочет, шаря в столе. Затем раздался грохот задвигаемых ящиков, и Оскар вышел из подсобки.

— Ничего нет, — сказал он, — все пропало. Как сказала та леди и как сказал ты, никогда нет булавок, когда они вдруг понадобятся. Они исчезли… Фред, ты куда?

Фред рывком распахнул дверцы шкафа и отпрыгнул назад, когда там зазвенели плечики для одежды.

— И как сказал ты, — губы Фреда скривились, — зато всегда полно плечиков для одежды. Ведь раньше их тут не было.

Оскар пожал плечами.

— Может, кто-нибудь вошел, забрал булавки и повесил плечики. Может, я… Хотя, нет, я этого не делал… — Оскар нахмурился. Может, ты во сне пришел сюда? Фред, тебе стоит показаться доктору. Господи, ты выглядишь ужасно.

Сев на стул, Фред закрыл лицо руками.

— Я чувствую себя ужасно. Знаешь, чего я боюсь? — Он шумно выдохнул воздух. — Я тебе скажу. Я уже рассказывал, как некоторые существа в джунглях могут прикидываться другими. Сучками, листьями… Жабы, которые похожи на камни. Представь себе, что есть… вещи, которые живут среди людей. В городах. В домах. Эти вещи могут притворяться… ну, теми вещами, которые есть у людей.

— Живут среди людей? Ты с ума сошел!

— Может, это другая форма жизни. Может, они питаются воздухом, Оскар, а что, если это не булавки, а куколки? Потом они превращаются в личинки, которые выглядят как плечики для одежды? Ты думаешь, что это плечики, а на самом деле это нечто другое. Совсем другое.

Фред зарыдал. Оскар посмотрел на него, качая головой.

Через минуту Фред успокоился. Он шмыгнул носом.

— Все эти велосипеды, которые находят полицейские и которые они отдают в стол находок. Владельцы не приходят за ними. Потому что владельцев нет. Или когда мальчишки, которые пытаются продать нам велосипеды, которые они якобы нашли… Это действительно так, потому что эти велосипеды не сошли с заводского конвейера. Они выросли. Да, они растут. Ты их ломаешь и выкидываешь, а они регенерируют.

Оскар покачал головой и посмотрел в сторону.

— Ну и дела, — сказал он. — Фред, ты что, хочешь сказать, что если сегодня это булавки, то завтра они превращаются в плечики для одежды?

— Сегодня это коконы, — сказал Фред, — а завтра мотылек, Сегодня это яйцо, а завтра цыпленок. Но все это происходит не днем, когда ты можешь это видеть. Однако ночью, Оскар, — ночью слышно, как все это происходит. Все эти звуки по ночам…

— Почему же наш магазин не завален до потолка велосипедами? Если бы вместо каждого плечика был велосипед…

Фред тоже задумался над этим.

— Если бы каждый малек трески, — сказал он, — или каждая икринка устрицы достигали бы зрелости, можно было бы ходить по морю, наступая им на спины. Но одни умирают, других поедают хищники. Поэтому природа производит максимум устриц, чтобы необходимый минимум мог достигнуть зрелости.

Тогда Оскар спросил, а кто, гм, тогда, гм, поедает, гм, плечики для одежды?

Фред смотрел куда-то далеко перед собой.

— Ты должен понять, о чем идет речь. Я называю их «ложными друзьями». Когда в школе мы учили французский, учитель говорил, что некоторые французские слова похожи на английские, но означают совсем другое. Он говорил, что такие слова называются fanx amis. Ложные друзья. Псевдо-булавки, псевдо-плечики. Кто их поедает? Трудно сказать. Может, псевдо-пылесосы?

Его партнер застонал и хлопнул себя по коленям.

— Фред, — сказал он, — ради Бога… Знаешь, в чем твоя ошибка? Ты слишком оторван от жизни. Забрось свои французские книжки про жуков. Выйди на улицу, проветрись. Пообщайся с людьми. Знаешь что? Когда в следующий раз Норма — это имя той подруги с велосипедом — приедет сюда, ты сядешь на красный гоночный велосипед и поедешь с ней в парк. Я не буду возражать. Думаю, она тоже не будет. А если и будет, то не особенно.

Но Фред отказался.

— Я никогда больше не притронусь к этому велосипеду. Я его боюсь.

Услышав это, Оскар поднял своего партнера и поволок его к гоночному велосипеду.

— Это единственный способ преодолеть страх!

Фред, с бледным лицом, залез на велосипед, но уже через секунду лежал на полу, стеная.

— Он меня сбросил! — вопил Фред. — Он хотел меня убить! Смотри — кровь!

Оскар сказал, что это он сам свалился от страха. Кровь? Сломанная спица поцарапала щеку. И он снова хотел заставить Фреда сесть в седло.

Но с Фредом случилась истерика. Он кричал, что никто теперь не может чувствовать себя в безопасности, что надо предупредить человечество. Оскару пришлось потратить немало времени, чтобы успокоить его, отвезти домой и уложить в постель.

Конечно, Оскар не стал рассказывать об этом мистеру Уотни. Он просто сказал, что его партнеру опротивели велосипеды.

— Я никогда не стараюсь переделать мир, — сказал Оскар. — Я принимаю его таким, какой он есть.

Мистер Уотни сказал, что у него точно такая философия. Потом он спросил, как идут дела в магазине.

— Ну… не так уж и плохо. Вы знаете, я женился. Жену зовут Норма, и она без ума от велосипедов. Так что дела идут неплохо. Работы, конечно, прибавилось, зато я могу все делать по-своему.

Мистер Уотни кивнул и оглядел магазин.

— Я смотрю, дамские велосипеды выпускают до сих пор, хотя многие женщины ездят в брюках. Зачем они нужны?

— Не знаю, — ответил Оскар. — Мне все равно. Вы никогда не думали, что велосипеды похожи на людей? Я имею в виду, что из всех машин в мире только велосипеды бывают мужскими и дамскими.

Мистер Уотни хохотнул, сказал: «Точно» и добавил, что никогда не задумывался над этим. Тут Оскар спросил: может, мистер Уотни хочет что-нибудь купить?

— Да, я хотел посмотреть, что у вас есть. Скоро у моего сына день рождения.

Оскар одобрительно кивнул.

— Вот отличная вещь, — сказал он, — нигде такой не найдете. Фирменная штучка. Сочетает в себе лучшие черты французского гоночного велосипеда и стандартной американской модели. Мы делаем его здесь. Трех размеров — детский, средний и взрослый. Красота, правда?

Мистер Уотни осмотрел велосипед и сказал, что это именно то, что ему нужно.

— Кстати, — спросил он, — а где тот красный французский велосипед, который раньше стоял у вас?

Оскар нахмурился, но затем его лицо разгладилось.

— А, тот старый французский велосипед! Он у меня вроде производителя, как на конном заводе.

И они оба расхохотались. Затем Оскар рассказал еще пару забавных историй, мистер Уотни купил велосипед, они выпили по этому поводу пару бутылок пива. Они снова смеялись, потом сказали: надо же, какой ужас, бедный Фред, как же это случилось, что его нашли в собственном шкафу с толстой проволокой от плечиков, которая плотно обвивала его шею.

(Перевод с англ. С.Коноплева)

— …Человек, рожденный женою, кратковремен и пресыщен печалями, как цветок; он выходит и опадает, убегает, как тень, и не останавливается…[1]

Голос капеллана, нараспев читающего слова заупокойной службы у временного аналоя, установленного прямо внутри прозрачной стены под куполом места посадки, был пронзителен и отчетлив в разреженном воздухе. Через двойные поверхности купола и пластмассового покрытия похоронной ракеты, одетый в черную форму личный состав мог видеть тело погибшего Теда Вашкевица, удобно лежащего на спине под углом 45 градусов, покоящегося в смерти, совершенно воскового от бальзамирования и неподвижного. Глаза его были закрыты, резкие тяжелые черты лица все еще хранили выражение беспечности, как будто смерть была незначительным происшествием, от которого было можно легко избавиться; военная звезда была единственным ярким пятном на черной форме.

— Аминь.

Ответом был глубокий гул голосов людей, похожий на звук органа. В первом ряду кадетов с трудом двигались губы кадета Томаса Джордана, его голос механически присоединялся к их хору. Это был момент его триумфа, но, несмотря на это, вернулся старый, старый страх, давнее чувство одиночества, потери и ужаса от собственной неполноценности.

Он стоял в напряженном внимании, глядя прямо перед собой, стараясь погрузиться в единодушие своих товарищей, заглушить голос капеллана и воспоминания, которые он будил, о враждебном рейде на беззащитный город, о доме, о погибших родителях. Он вспомнил заупокойную службу над руинами города. Его подобрало правительственное агентство — его, десятилетнего мальчика, — и заботилось о нем, учило его до нынешнего дня, но не могло дать ему того, чем владели остальные вокруг пего по естественному праву мужества тех, кто воспитывался в безопасности.

С того дня он был одинок и мучился от страха. Не тронутый бомбой или миной, он был покалечен в душе. Он сам видел врага и с криком бежал от этой космической банды. И что после этого могло вернуть Томасу Джордану его душу?

Но он стоял, полный внимания, как и положено часовому, он был солдатом, и это был его дом.

Голос капеллана прервался. Он закрыл молитвенник на аналое. Его место занял капитан тренировочного корабля.

— В соответствии с обычаями Пограничных сил, — твердо заявил он, — я предаю ныне останки коменданта первого класса Теодора Вашкевица покою во времени и космосе.

Он нажал на кнопку в аналое. За куполом из хвоста похоронной ракеты расцвело белое пламя, нагревая на некоторое время каменный астероид до белизны. На мгновение ракета зависла, извергая пламя. Она поднималась, сначала медленно, потом быстро, рисуя огненную дорожку до тех пор, пока очень немногие люди могли разглядеть ее, и исчезла в неожиданно бесшумном взрыве ослепительного света.

Первые ряды вокруг Джордана расслабились. Не каким-то физическим движением, но с видимым ослаблением нервного напряжения они перешли к более прозаическому завершению церемонии. Расслабление дошло даже до капитана, поскольку он повернулся с ослабленной выправкой и сказал, обращаясь к рядам кадетов:

— Кадет Томас Джордан. Вперед и в центр.

Команда ударила Джордана ледяной дрожью. Пока шла заупокойная служба, среди своих товарищей он имел защиту анонимности. Теперь голос капитана был ножом, который отрезал его, окончательно и безвозвратно, от единственной защиты, которую он знал, оставил его нагим и уязвимым. Его охватило бесчувствие отчаяния. Рефлексы взяли вверх, он двигался, как робот. Один шаг вперед, гладя прямо перед собой, к концу ряда молчаливых людей, налево, три шага вперед. Остановился. Салют.

— Докладывает кадет Томас Джордан, сэр.

— Кадет Томас Джордан, сим назначаю вас комендантом этого пограничного поста. Вы будете управлять им, пока вас не освободят. Ни при каких условиях вы не вступите в контакт с врагами и не позволите никакому существу или кораблю пройти через ваш сектор пространства с наружной стороны.

— Да, сэр.

— Принимая во внимание обязанности и ответственность, налагаемые управлением постом, вы получаете звание коменданта третьего класса.

— Благодарю, сэр.

Капитан поднял с аналоя шлем с серебряной проволочной сеткой и надел ему на голову. Она соединилась со специальными электродами, уже вживленными в его череп, хваткой, от которой через череп прошел звон. В течение секунды пелена света мерцала перед его глазами, и ему казалось, что он чувствует вес банков памяти, уже давящих на его сознание. Потом мерцание и давление исчезли, чтобы показать ему капитана, протягивающего руку.

— Поздравляю, комендант.

— Благодарю, сэр.

Они обменялись рукопожатиями, рукопожатие капитана было быстрым, нервным и поверхностным. Он сделал резкий шаг назад и перенес свое внимание на второго по команде офицера.

— Лейтенант! Распустите строй!

Все было кончено. Новое служебное положение замкнулось вокруг Джордана, запечатывая страх и одиночество внутри него. Не слушая крикливые команды, которые больше не имели к нему отношения, он повернулся на каблуках и стремительно зашагал, чтобы занять свой пост у выдвинутого порта тренировочного корабля. Он стоял официально в позе «смирно», ощущая бремя своей новой власти как тяжелый плащ на слабых плечах. В один миг он стал старшим из присутствующих офицеров. Офицеры — даже капитаны — номинально находились под его властью до тех пор, пока их корабль оставался на поверхности его поста. Так он неподвижно стоял по стойке «смирно», и даже самая слабая дрожь его внутреннего трепета не появилась, чтобы предательски сотрясти его тело.

Они подходили к нему свободной, темной массой, которая превращалась в отдельные ряды на дистанции салюта. По одиночке они проходили мимо и поднимались по лестнице в порт, и каждый отдавал ему салют. Он отвечал им салютом резко, механически, отгородясь от тех, кто были его товарищами на протяжении шести лет, барьером своего нового положения. Это был момент, когда улыбка или непринужденное рукопожатие могло бы многое значить. Но протокол отобрал у него право на фамильярность. Мимо него теперь медленно проходили ряды незнакомцев в черной форме. Его положение было уже определено, а их еще нет. Между ними не было теперь ничего общего.

Последний человек поднялся по лестнице мимо него и исчез из виду в черном отверстии выступающего порта. Тяжелый стальной люк медленно задвинулся позади него. Он повернулся и направился к непривычной, но хорошо известной контрольной панели в главном контрольном зале Поста. На экране связи накалился красный огонек. Он повернул рубильник и заговорил в микрофон на панели.

— Пост кораблю. Даю старт.

Сверху ответил громкоговоритель.

— Корабль Посту. Готовы к старту.

Его пальцы быстро забегали по клавишам. Снаружи была убрана атмосфера, и купол отодвинулся в сторону. Автоматический тягач исчез в шахте с помощью дистанционного управления, на корабле зафиксировались огромные магнитные кулаки, развернули его на пусковую позицию, потом исчезли.

Джордан вновь заговорил в микрофон.

— Пост очищен. Даю старт.

— Спасибо, Пост. — Он узнал голос капитана. — Удачи.

Снаружи корабль поднялся на столбе пламени, сначала медленно, потом быстрее, теряясь во мраке космоса. Автоматически он задвинул купол и накачал воздух.

Он отвернулся от контрольной панели, обхватил себя руками в то мгновение, когда ощутил свою полную изоляцию, и тут в неожиданном, резком ошеломлении он вспомнил, что на поле был еще другой, меньший корабль.

Какое-то время он смотрел на корабль тупо и недоуменно. Потом память вернулась, и он понял, что корабль был маленьким курьерским судном разведки, которое было скрыто огромным тренировочным кораблем. Его офицер, должно быть, по-прежнему внизу, разрезал магнитофонные ленты последних воспоминаний бывшего часового для досье командования. Память моментально вытащила его из болота эмоций, призывая быть внимательным и обязательным. Он отвернулся от панели и пошел вниз.

Когда он пришел в бронированное основание станции, человек из разведки наполовину зарылся в банк памяти, отрезая часть стальной оболочки вокруг банка так, чтобы соединить свой магнитофон непосредственно с ячейками. Вид тяжелой горы стали с неровным разрезом сбоку, усевшейся, как раненый монстр, неприятно поразил Джордана, но он убрал с лица эмоции и решительно подошел к банку. Его шаги зазвенели по металлическому полу, и человек из разведки, услышав их, быстро высунул голову.

— Привет! — коротко бросил он и вернулся к работе. Его голос шел из внутренности банка с дружелюбным, глухим звуком. — Поздравляю, комендант.

— Спасибо, — резко ответил Джордан. Он стоял, испытывая неловкость, неуверенный в том, что его ожидало. Пока он колебался, голос из банка продолжал.

— Как ощущение в шлеме?

Руки Джордана инстинктивно поднялись к голове и ячейкам из серебряной проволоки. Они неподатливо толкнулись под его пальцами, твердо удерживаемые электродами.

— Туго, — сообщил он.

Офицер вылез из банка, магнитофон в одной руке, а толстый глянцевый хомут ленты в другой.

— Первое время всегда так, — сказал он, засовывая один конец ленты в пружинную наматывающую катушку. — Через пару дней вы даже не будете чувствовать, есть ли там что-нибудь.

— Наверное.

Офицер с любопытством посмотрел на него.

— Ничего не мешает тут, нет? — спросил он. — Вы выглядите несколько напряженно.

— Разве подобное не происходило с другими, когда они начинали?

— Иногда, — уклончиво ответил тот. — А иногда нет. Не слышите ничего вроде ударов молотком, а?

— Нет.

— Чувствуете какое-нибудь давление внутри головы?

— Нет.

— Теперь глаза. Видите какие-нибудь пятна иди вспышки?

— Нет! — выпалил Джордан.

— Полегче, — сказал офицер разведки. — Это моя работа.

— Прошу прощения.

— Все в порядке. Просто, если что-нибудь неладно с вами или с банком памяти, я хочу знать об этом.

Он поднялся от перематывающей катушки, на которую теперь была ловко собрана свободная лента. Отсоединив паяльник от своего пояса, он стал заделывать отверстие.

— Просто бывает, что свежеиспеченные офицеры слышали слишком много сказок о банке памяти в тренировочной школе и сильно нервничали.

— Сказок? — переспросил Джордан.

— Разве вы не слышали? — отвечал офицер. — Сказки о власти памяти — часовые сходят с ума от воспоминаний людей, что были на посту до них. О тех, кто впадает в кататонию, когда их сознание теряется в прошлых историях банка, или о делах с замещением памяти, когда часовой идентифицирует себя с воспоминаниями и личностью человека, который предшествовал ему.

— А, это, — протянул Джордан. — Я слышал. — Он помолчал, а когда собеседник не продолжил разговор, спросил: — И как? Это правда?

Офицер отвернулся от наполовину заделанного отверстия и прямо взглянул в него, держа паяльник в руке.

— Кое-что, — резко ответил он. — Таких случаев совсем немного. Хотя их вообще не должно быть. Никто не старается приукрашивать факты. Банки памяти не что иное, как склад, связанный с вами с помощью вашего серебряного шлема, — приспособление, позволяющее дать вам не только способность помнить все, что вы когда-либо делали на посту, но и все, что делал там кто-либо другой.

Но было несколько впечатлительных часовых, которые позволили себе вообразить, что банк памяти — что-то вроде гроба с живущим внутри покойником. Когда это случается — беда.

Он отвернулся от Джордана и вернулся к работе.

— И поэтому вы решили, что у меня проблема, — произнес Джордан ему в спину.

Офицер хмыкнул, это был на редкость человечный звук.

— На границе, приятель, — сказал он, — мы проверяем все возможности.

Он закончил работу и развернулся.

— Никаких неприятных впечатлений? — спросил он.

Джордан покачал головой.

— Конечно, нет.

— Тогда я пошел.

Он наклонился и подобрал катушку с аккуратно намотанной лентой, выпрямился и пошел по склону, который вел от основания к стартовому полю. Джордан шагал рядом.

— Вам больше нечего здесь делать? — спросил он.

— Только отчет. Но я могу написать его по пути домой.

Они прошли по пандусу через шлюз на поле.

— Неплохую провели работу, исправляя разрушения после сражения, — молвил он, оглядывая Пост.

— Наверное, — ответил Джордан. Оба спокойно зашагали к выступающему порту корабля разведки. — Ладно, пока.

— Пока, — ответил офицер разведки, приводя в действие механизм порта. Внешний затвор открылся, и он в несколько прыжков запрыгнул в отверстие, не дожидаясь, пока спустится маленькая лестница — Увидимся через шесть месяцев.

Он повернулся к Джордану и отдал ему небрежный салют, держа в руке катушку. Джордан вернул салют с четкостью курсанта. Порт закрылся.

Он вернулся в главный контрольный зал и по ритуалу наблюдал за стартом корабля. Он еще долго стоял после того, как корабль исчез, потом отвернулся со вздохом, потому что почувствовал себя, наконец, в полном одиночестве.

Он ознакомился с Постом. На следующие шесть месяцев это будет его дом. Потом на следующие шесть месяцев он будет свободен и сможет уехать, в то время как Пост будет перемещен с линии для регулярного ремонта и усовершенствования.

Если он проживет так долго.

Страх, который был немного отодвинут его беседой с офицером разведки, вернулся.

Если он проживет так долго. Он стоял, терзаемый озабоченностью.

В глубине его сознания с четкостью воспоминаний пришли чужие слова из банка памяти. Кататония — случаи замещения памяти. Доминирование воспоминаний. Было ли так же и у других, могли ли они лучше переносить страх и ожидание?

И вместе с этой мыслью явилась догадка, свернувшаяся в его сознании, как змея. Что, если оно нахлынет, враждебное нашествие, а Томаса Джордана не будет здесь, чтоб его встретить? Что, если останется оболочка человека, находившегося в кататонии? Что, если они придут, и человек будет здесь, но этот человек называет и знает себя только как…

Вашкевиц!

— Нет! — Крик непроизвольно сорвался с его губ.

Оночнулся с искаженным лицом и руками, наполовину вытянутыми вперед в позе человека, заклинающего призрак. Он потряс головой, чтобы выкинуть из мозга отвратительное предположение, и попятился, тяжело дыша, от контрольной панели.

Не это. Только не это. Он удивился самому себе, слабости, которая заставила его испытать дурноту от ужаса. Победить или проиграть; жить или умереть. Но как Джордан, а не кто-то другой.

Дрожащими пальцами он зажег сигарету. Итак все прошло, и он в порядке. Он вовремя догадался. Он был предупрежден. Незаметно для него — все это время — семена главенства чужих воспоминаний, должно быть, ждала внутри. Но теперь он знал, что они были тут, он знал, какие меры принять. Опасность лежала в памяти Вашкевица. Он должен отключить свое сознание от нее. Будет сражаться на посту без преимущества их опыта. Первый часовой на границе действовал без помощи банка памяти, значит, и он сможет.

Так.

Он принял решение. Включил просмотровый экран и встал перед ним, очень напряженный и точный, в центре Поста, глядя на точки, которые были его сорока пятью механическими собаками, разбросанными на страже на протяжении миллиона километров в космосе, на управление, которое позволяло бы ему бросать их жесткие, страшные механические тела в битву с врагом, смотрел и ждал, ждал мужества, которое приходит при встрече с трудностями лицом к лицу, ждал, чтобы оно поднялось в нем и овладело им, положив конец всем страхам и сомнениям.

И таким образом он ждал долго, но мужество не пришло.

Быстро уходили недели; так и должно быть. Ему говорили, чего ждать, во время учебы, и неминуемо, что эти первые месяцы должны быть напряженными, чтобы часть его сознания все время была начеку и ожидала колокола тревоги, который бы означал, что «собачки» дают сигнал о появлении врага. И неминуемо, что он неожиданно будет замирать посреди обеда, с вилкой, не донесенной до рта, ежесекундно ожидая вызова, что он будет неожиданно просыпаться в полночь и лежать неподвижно и напряженно, глаза устремлены в темный потолок, и прислушиваться. Позднее, как говорили ему во время учебы, когда вы освоитесь на Посту, это постоянное напряжение ослабится, и вы станете спокойнее, и только один тихий уголок вашего сознания будет незаметно все время в тревоге. Это придет со временем, убеждали его.

И вот он ждал, ждал, когда в его душе высвободится свернутая пружина, когда он почувствует, что Пост станет уютным и дружелюбным к нему. Когда он впервые был оставлен в одиночестве, он сказал себе, что, конечно, в его случае ожидание будет вопросом дней; потом, когда дни прошли, а он все еще был с состоянии спускового крючка, он дал себе мысленно пару недель, потом месяц. Но теперь без всякого расслабления прошел месяц и даже больше. Напряжение стало сказываться в нервозности его рук, появились темные круги под глазами. Он обнаружил, что не может спокойно сидеть, чтобы почитать или послушать музыку, которая имелась в библиотеке. Он без устали ходил, бесконечно проверял и перепроверял пустое пространство космоса, которое открывали ему обзоры «собачек».

И воспоминания о том, как Вашкевиц лежал в погребальной ракете, не выходили у него из головы. И это было не так, как положено.

Он мог отказаться от воспоминаний Вашкевица, которых никогда не испытывал сам, и сделал это. Но его личные воспоминания, проникшие в сознание, когда он ничего не подозревал, было нелегко контролировать. Все, что можно было сделать, чтобы успокоить призрак, он сделал. Он старательно прочесывал Пост в поисках малейшего ремонта и поиска удобств, которые делает в своем доме одинокий человек и переставляет их даже тогда, когда перестановка означала потерю личного комфорта. Он надежно замкнул свое сознание перед кладовой банка памяти, стараясь держаться изолировано от воспоминаний других, пока близкое знакомство не приведет его к той точке, когда он инстинктивно не почувствует, что Пост его, а не их. А так как мысли Вашкевица приходили, несмотря на все предосторожности, он сурово вытеснял их, говоря себе, что его предшественник не стоит того, чтобы считаться с ним.

Но оставался другой призрак, неосязаемый и неуязвимый, как если бы он был заключен в металл каждой стены, пола и потолка Поста. Он возникал, чтобы преследовать его воспоминания о разговорах в тренировочной школе и зловещих словах офицера разведки. В такие минуты, когда призрак настигал его, он стоял в параличе, уставившись в гипнотическом очаровании на экраны с их молчаливыми механическими стражами либо на холодную сталь банка памяти, припадающего к полу, как высиживающий яйцо монстр, он боялся быть поглощенным его мыслями, пока неожиданно — дергающий рывок воли, и он вырывался из-под власти гипноза и яростно кидался в обязанности часового, проверяя и перепроверяя аппаратуру и пространство, которое она наблюдала, делая все, что возможно, чтобы утопить свои дикие эмоции в необходимости внимания к рутине.

И в итоге он обнаружил, что почти желает, чтоб начался набег, для испытания, которое проверит его и так или иначе успокоит призрак раз и навсегда.

Набег пришел, так как он знал, что придет, во время одного из редких моментов, когда он забывал о нависшей угрозе. Он пробудился на своей койке в начале произвольного десятичасового дня и лежал тут лениво и удобно; его мысли были неясными и бесформенными, как тени в глубине ленивого водоворота, которые медленно поворачиваются и не имеют определенного места.

Потом — тревога!

Оглушительный звон сверху ворвался в его жизнь, срывая его с кровати. Металлический лязг изливался в воздух, исходя из громкоговорителей в каждом помещении по всему Посту, скрежеща в неотложности, грозя бедой. Он ревел, вибрировал, грохотал, пока сами стены не стали отбрасывать этот лязг, который, кажется, в точности повторялся, так что стены приобрели собственный голос, помещение зазвенело, а потом и весь Пост загремел, как огромный колокол, зовущий его на битву.

Он вскочил на ноги и помчался в главную контрольную комнату. Сигнальное устройство высоко на стене над обзорными экранами, красный свет от «собачки» номер тридцать восемь устрашающе вспыхивали. Он бросился в операторское кресло перед экранами, сильно стукнув ладонью по выключателю, чтобы убрать сигнал тревоги.

Пост вошел в соприкосновение с врагом.

Неожиданная тишина навалилась на него, и у него перехватило дыхание. Он с трудом дышал и тряс головой, как человек, которому неожиданно плеснули в лицо стакан холодной воды, потом опустил пальцы на клавиши на приборной панели перед креслом — «Включение лучей». Включение детекторных экранов, установленных теперь на расстоянии сорока тысяч километров. Включение связи со штабом сектора.

Замурлыкал транзистор. Сверху замигал белый свет, в то время как начал пульсировать автоматический сигнал.

— Тревога! Тревога! Далее следуют данные. Передаю.

Штаб уведомляется Постом.

Активизирован обзорный экран «собачки» номер тридцать восемь.

Он смотрел на действующий экран, в широкое пространство, на которое было настроено механическое зрение «собачки». Далеко-далеко при самом большом увеличении были видны пять маленьких точек, быстро идущих по курсу десятью пунктами ниже под углом в тридцать два градуса к Посту.

Он легонько стукнул по клавише, переводя тридцать восьмой на ближний огневой контроль, и отправил аппарат вглубь, к точкам. Он просмотрел карту района Поста для нахождения местоположения других механизмов. Не хватало тридцать девятого — он был на территории Поста для ремонта. Остальные находились в его распоряжении. Он проверил номер сорок через номер сорок пять, а тридцать седьмой через номер тридцать, чтобы свести к курсу столкновения с врагом в семидесяти пяти тысячах километров. И номера от двадцатого к тридцатому, чтобы встретить врага в пятидесяти тысячах километрах.

Началась ранняя стадия обороны.

Он обратился к экрану. Номер тридцать восемь, приносимый в жертву в интересах добычи информации, пустился по направлению к кораблям на самом большом ускорении, с перегрузкой, которую не смог бы вынести ни один живой организм. Но размеры и тип кораблей-захватчиков по-прежнему были скрыты расстоянием. На панели связи резко вспыхнула белая лампа, сообщая, что штаб сектора находится в состоянии боевой тревоги и готов говорить. Джордан включил звук.

— Контакт. Говорит Пост J-49C3. Пять кораблей, — передал он. — За пределами сферы идентификации. Двигаются через тридцать восьмой в десяти пунктах от тридцать второго.

— Приняли. — Голос из штаба был ровным, точным, лишенным эмоций. — Пять кораблей — тридцать восемь — девять — тридцать два. Патруль номер двадцать проходит вашу зону на расстоянии четырех часов, он информируется, сразу проследует на ваш пост и прибудет через четыре часа плюс-минус двадцать минут. Следует помощь. Остаемся здесь до вашего следующего послания.

Белый свет исчез, и он отвернулся от приборов связи. На экране пять кораблей по-прежнему не выросли до пропорций, при которых их можно было бы идентифицировать, но по всем практическим показателям начальная стадия была завершена. У него было пятнадцать минут, в течение которых все, что можно было сделать, было уже сделано.

Предварительная подготовка к обороне была завершена.

Он отвернулся от приборов и пошел в спальню, где медленно, тщательно оделся в черную форму. Он расправил мундир, посмотрел в зеркало и долго пристально вглядывался в себя. Потом, поколебавшись, почти против воли, он дотянулся рукой до маленького серого ящика на полке под зеркалом, открыл его и вытащил серебряную военную звезду, которую через несколько часов он получит право носить.

Она лежала в его ладони, мягко мерцая перед ним в отражении комнатного освещения, а также от легкого движения его руки. Маленькая гроздь бриллиантов в центре искрилась и переливалась всеми цветами радуги. Несколько минут он стоял, разглядывая звезду, потом медленно и небрежно положил ее в ящик и вышел, возвращаясь в комнату контроля.

Корабли на экране были теперь достаточно большими, чтобы быть опознанными. Это были суда среднего размера, отметил Джордан, тип, используемый чаще всего большинством разновидностей налетчиков, — и принадлежал той же расе, что сделала его сиротой. Не могло быть никаких сомнений в их намерениях, как было иногда, когда какие-нибудь странные незнакомцы случайно пересекали границу, чтобы быть с сожалением уничтоженными людьми, чьи обязанности заключались в том, чтобы исключить любую возможность вторжения. Нет, эти были врагами, чужой, губительной формой жизни, что наносила маленькой человеческой империи тысячи атак ежегодно и сама уничтожала себя, попадая в окружение, и тратила сотни кораблей, когда удавалось прорваться через охранные посты, с тем чтобы опуститься в каком-нибудь незащищенном городе во внутреннем круге планет и ограбить его оборудование и механизмы, которые враг либо не хотел, либо не мог сделать самостоятельно невообразимая, непонятная, дикая раса. Эти пять кораблей не предпримут попыток вести переговоры.

Но теперь «собачка» номер тридцать восемь была обнаружена, и белые выхлопы управляемых ракет устремились к обзорному экрану. Несколько секунд маленькая машина дергалась из стороны в сторону, увертываясь, вела оборонительный огонь, расстреливала приближающиеся ракеты. Но при таком перевесе сил это была безнадежная борьба, и неожиданно одна из полос расширилась, чтобы заполнить экран ослепительным светом.

Экран опустел. Тридцать восьмой был уничтожен.

Неожиданно осознав, что он обязан был бы подстраховаться с помощью наблюдения с одной из более удаленных «собачек», Джордан вскочил, чтобы заполнить экран. Он оглядел все механизмы с сорокового до первого, с отсутствующим тридцать восьмым, и заполнил два боковых экрана видом с тридцать седьмого с левой стороны и с двадцать первого с правого. Они показывали, что его первая линия обороны уже собралась на расстоянии семидесяти пяти тысяч километров, а в пятидесяти тысячах километров еще формируется.

Налетчики теперь уменьшали скорость, и на стене датчик для определения врага вспыхнул неожиданно глубоким и яростно пурпурным цветом, в то время как их невидимые лучи расходились и встречали помехи детекторных заслонов, которые он установил на расстоянии в сорок тысяч километров перед своим Постом. Они продолжали замедлять ход, но блокирование их детекторных лучей позволило им определить приблизительное местоположение его Поста и, разворачиваясь, они поправили курс, пока ошибка стала не больше двух пунктов и десяти градусов. Джордан — его нервные пальцы легко трепетали на клавишах — выдвинул тридцать седьмого через тридцатого во внешнюю глубину пространства и отправил сороковой через Сорок пятый вперед на расстояние в пять градусов, чтобы попытаться установить круговое движение. Пять темных кораблей налетчиков, распознав его намерения, разошлись из своей единой связи прохождения вблизи друг друга, чтобы рассредоточиться и принять ступенчатый порядок следования. Они уже стреляли в приближающихся «собачек», и тонкие линии света прорезали черноту пространства от номера сорокового до сорок пятого.

Джордан сделал глубокий и нервный вздох и откинулся на спинку кресла. В этот момент его пальцам было нечего делать на контрольных клавишах. Его третий десяток «собачек» должен был ждать, пока к ним не подойдет враг, поскольку при современных автоматических орудиях тело в покое имело преимущество над телом в движении. И должно быть, осталось несколько минут перед тем, как «собачки» из четвертого десятка окажутся на позиции атакуемых. Он нащупал сигарету, не отрывая глаз от экрана, вспоминая предупреждения учебного справочника относительно расслабления при соприкосновении с врагом.

Однако после неистовой, звенящей команды тревоги до настоящего момента он действовал автоматически, с совершенством и точностью, как научили его тренажеры, как отпечатались в нем учебники. Появился враг. Он принял меры защиты. Все, что можно было сделать, было сделано. Он знал, что сделал это правильно. И враг делал все то, что, как ему говорили, он будет делать.

Неожиданно он был поражен глубоким, вызывающим дрожь осознанием всей правды из предсказаний учебника. Все так и было. Эти враждебные чужаки, эти страшные силы точно так же подчинялись законам физики. Они, как и он, могли двигаться только по законам времени и пространства. Они были лишены загадочности и сведены до его уровня. Они могли быть чуждыми и ужасными, но их способности были ограничены так же, как и его, и в сражении вроде этого, принимавшего сейчас определенную форму, не учитывалось то обстоятельство, что они были негуманоидами. В неизвестной реальности вселенной они взвешивались беспристрастно и абсолютно одинаково.

И когда он осознал это, впервые старый, впечатанный в память страх начал исчезать, как выброшенная одежда. По телу прошла дрожь, и он ощутил воодушевление перед битвой, как до него воодушевлялись его предки в дни, когда человечество было молодо, а в промозглом, сыром рассвете джунглей слышалось рычание тигра. В нем проснулся инстинкт крови, что-то от свирепой, мстительной радости, с которой преследуемый зверь в конце концов бросается на своего преследователя. Он победит. Конечно, он победит. И в победе он одним ударом отплатит долг крови и страха, которые поддерживали в нем враги пятнадцать лет.

Думая об этом, он прислонился к спинке кресла, и в нем поднялась старая память об уничтоженном городе и о себе, бегущем прочь. Но в этот раз она не была прелюдией к ужасу, а стала топливом, который разжег гнев. «Вот мой страх, — подумал он, вглядываясь в экран на пять кораблей, — и я уничтожу его».

Призраки его памяти рассеялись, как дым. Он бросил сигарету в передающую выемку в подлокотнике кресла и наклонился вперед, чтобы тщательно определить положение врага.

Они вытянулись, чтобы загнать его четвертый десяток в широкий круг, и «собачки» были теперь разбросаны; целы, но не эффективны и ожидали дальнейших приказов. То, что было у врага построением в виде лестницы, теперь стало неровной, широко рассеянной линией со слишком большим пространством между кораблями, чтобы можно было прикрыть друг друга.

На мгновение Джордан был озадачен, легкая волна страха от необъяснимого прокатилась рябью через спокойную поверхность его сознания. Потом лоб его разгладился. Не нужно было впадать в панику. Чужеземное маневрирование не было загадочным, частично он ожидал подобного, но то, что предстало, было достаточно очевидным и до определенной степени бестолковым движением в целях скрыться от наступления с флангов, которое он предпринимал с помощью своего четвертого десятка «собачек». Движение было глупым, потому что тупые чужаки сейчас поставили себя в уязвимое положение и будут рассеяны его третьим десятком.

Новость была скорее хорошей, чем плохой, и он ощутил новый душевный подъем.

Он стал игнорировать неудачливый четвертый десяток, автоматически идущий по кругу на безопасном удалении прямо перед эффективной прицельной линией корабля, и занялся третьим десятком «собачек», рывком посылая их в пустую зону между кораблями так, как вы могли бы сплести пальцы одной руки с другой. Между любыми двумя кораблями могли быть мертвые пространства — позиция, где в механизмы нельзя было стрелять с кораблей без того, чтобы не задеть своих справа или слева. Если две или три «собачки» смогли бы целыми пробраться в эти места, они могли бы повернуть и взять открытый проход под свой контроль, их запалы воспламенены, запас бомб активирован. Все они — неистовые псы разрушения.

По меньшей мере одна треть должна пройти через оборонительный огонь кораблей и преследовать свою увертывающуюся жертву до яркой атомной вспышки в безжалостной дуэли.

Уверенно улыбаясь, Джордан смотрел, как его механизмы подходили к кораблю. Враг ничего не мог сделать. Теперь они не могли сомкнуть свое построение без того, чтобы не сделать себя еще более привлекательной мишенью, и, чтобы распылить их, нужно было на будущее убрать всякую возможность возвращения подобного порядка.

Осторожно его пальцы играли по клавишам, так выстраивая механизмы в линию, чтобы они могли подойти как можно ближе и одновременно ударить по их уязвимым точкам. Корабли приближались.

Налетчики подходили все ближе и ближе. А потом, за несколько секунд до контакта с линией приближающихся «собачек», белое пламя из их камер одновременно жадно рванулось, неожиданно превращая каждый корабль в черный комок в центре цветущего пламени. Одновременно они сделали рывок, внезапный и неожиданный, перенеся свои уязвимые точки за линии идущих «собачек» и оставляя их позади.

На секунду застигнутый тупым удивлением, Джордан сидел безмолвно и неподвижно, уставившись на экран. Потом он вспылил, проклиная свои механизмы за ужасную, вызывающую дрожь остановку, и его пальцы забегали по клавишам, злоупотребляя металлическими мускулами «собак» для быстрейшего и самого резкого поворота и возвращения. На это раз он захватил их сзади. Теперь, следуя тем же курсом, что и корабли, механизмы станут неотвратимы для захватчиков. Разве смогут живые существа выдержать то же напряжение, что и холодный металл?

Но второй попытки со стороны третьего десятка не последовало, поскольку, когда «собаки» остановились при развороте, кормовые орудия кораблей дали залп, и каждый гибнущий механизм, так решительно бросившийся вперед, вспыхнули угас, как тусклая свеча во мраке.

Оцепеневший, в леденящем осознании неудачи, Джордан сидел тихо — неподвижная фигура, уставившаяся на изображения на дне экрана, которые так красноречиво говорили о его катастрофе, — и один пустой экран, где должен был быть обзор тридцать седьмого и который вообще ни о чем не говорил. Как во сне, он протянул правую руку и включил последнего часового, сторожевого пса, механизм, который вращался ближе всего к Посту. В одно краткое мгновение первая сильная линия его обороны была уничтожена, а враг надвигался, и силы его не уменьшались, по направлению к его последней линии из второго десятка в пятнадцати тысячах километров, с защитной завесой менее чем в десяти тысячах километров позади них.

Его подготовка была основательной. Без колебаний его руки побежали по клавишам, и «собачки» второго десятка рванулись вперед, стараясь войти в соприкосновение с врагом в зоне, как можно более отдаленной от завесы. Но так как они двигались на врага, находящегося в относительном покое, их действия были в большей степени предсказуемы для вычислительных машин врага и они явно были в худшем положении. Так что через десять минут три чужих корабля вошли целые и невредимые в зону, где были уничтожены другие два корабля, а также третий и четвертый десяток «собачек».

В этот момент корабли были в пятнадцати тысячах километров от детекторного экрана.

Джордан взглянул на дело рук своих. Ситуация была очевидной, альтернатива ясна. Он сохранил еще двадцать «собак», но у него нет ни времени, чтобы выдвинуть их перед завесой, ни пространства, чтобы маневрировать ими перед экраном. Единственным решением мог быть перенос экрана назад. Но перенос, по признакам сжатия и направления, мог бы указать местонахождение Поста, да еще достаточно точно, чтобы его могли найти вражеские ракеты, а если Пост будет выведен из строя, «собачки» останутся без управления, совсем бесполезные.

Да, но если он ничего не сделает, через несколько минут корабли коснутся и вклинятся в детекторный экран и его Пост, тот нервный узел, который искали враги, будет лежать нагим и открытым их детекторам.

Он проиграл. Компьютер показывал тот же ответ — поражение. Невнимательность, сигаретный дым, первая слепая волна самоуверенности и безумная остановка его обойденных «собак» позволили компьютерам кораблей найти неподвижные механизмы в предсказуемой зоне, поэтому он и проиграл. В самонадеянной гордости он растратил первоначальное преимущество. Он проиграл. Мягко говоря, его недостатками были молодость и неопытность. Он потерпел поражение.

А на случай поражения действия, предписанные справочником, были суровы и ясны. Памятка из инструкции прозвучала в его памяти как неизменный похоронный колокол.

«Когда в каком либо конфликте силы врага приобретают позиционное преимущество, при котором становится невозможным далее сохранять в неизвестности местоположение Поста, командующий Постом должен выполнить последний долг. Зная, что Пост вскоре будет разрушен и что это оставит сохранившиеся механизмы в целости для сил врага, часовой должен отказаться от управления этими механизмами и поместить их с воспламененными взрывателями на ближайшем пункте управления, чтобы даже без Поста они были в состоянии автоматически преследовать и предпринимать попытки к уничтожению сил врага, которые входят внутрь критической сферы досягаемости их огня».

Джордан посмотрел на экран. За пределами сорока тысяч километров начал слабо светиться детекторный экран, потому что анализаторы кораблей исследовали его на более коротком расстоянии. Чтобы сделать ручное управление эффективным, нужно было бы оттянуть экран по меньшей мере на половину дистанции, но тогда, хотя он по-прежнему будет прятать Пост, экран позволит врагу определить его примерное местонахождение. Потом они начнут палить вслепую, но при определенном умении и увеличивающемся представлении о его положении лишь вопрос времени, когда они попадут в него. И тогда останутся лишь слепые «собачки», дрожащие, увертывающиеся, трясущиеся через пункты звездного компаса в своей безумной жажде преследования. Одна или две из них могут отомстить врагу, если корабли постараются проскользнуть мимо и перейти Границу, но Джордана уже не будет, чтобы узнать об этом.

Но другого выхода не было — раз уж долг оставлял ему всего лишь один ход. Как чужие, руки оторвались от панели и простерлись над клавишами, которые могли бы освободить «собачек». Его пальцы опустились и встали на место — легкое касание ровной, отполированной, холодноватой поверхности.

Но он не мог нажать клавишу.

Он сидел с протянутыми руками, как будто в мольбе, как один из его примитивных предков перед древним алтарем смерти. Поскольку его воля сдалась, ничто не отрицало теперь его вины и неудачи. Поворот в сражении произошел за несколько мгновений его невнимательности, а его недооценка врага соблазнила его бездумно остановить свой третий десяток. Он знал это, и с помощью банка памяти, если он сохранится, об этом будут знать вооруженные силы. В его небрежности, в его отказе воспользоваться опытом предшественников была его вина.

И все же он не мог нажать на клавиши. Он не мог достойно умереть — при исполнении долга — холодная и точная фраза из официальных донесений. В его теле билась неистовая, бунтующая кровь, инстинктивное отрицание конца, который неоспоримо смотрел ему в лицо. Через жилы, мускулы и нервы шла эта дрожь, выступая наперекор и блокируй требования обучения, логичные распоряжения его мозга. Слишком рано и несправедливо: ему не дали возможности набраться опыта. Всего-то ему был нужен еще один удобный случай, еще один, чтобы исправиться.

Но мятеж кончился и оставил его дрожащим и ослабевшим. Он не отрицал реальности. И теперь на него давил новый стыд: ведь он думал о трех прорвавшихся вражеских кораблях, о другом городе с объятыми пламенем развалинами и о другом ребенке, который будет с криком бежать от преследователей. Эти мысли росли в нем, и он внутренне скорчился, разрываясь от собственной нерешительности. Почему он ничего не мог сделать? Для него действия уже не играли никакой роли. Что будет значить для него справедливость и исправление ошибок после того, как он умрет?

Он тихонько застонал, держа вытянутые руки над клавишами, и не мог нажать на них.

Потом пришла надежда. Неожиданно, из обрывков его воспоминаний всплыли слова офицера разведки и его собственные поиски признаков помешательства. Он, Джордан, не мог открыть самого себя врагу, даже если этот метод означал возможность защиты Внутреннего Мира. Но человек, который охранял Пост до него, который умер, так же как умрет и он, должно быть, встретился с той же необходимостью принести себя в жертву. И в банке памяти должны находиться последние воспоминания о его решении, ждущие воскрешения в сознании Джордана.

В этом была последняя надежда. Он должен вспомнить, должен использовать безумие, от которого отказывался. Он должен будет вспомнить и быть Вашкевицем, а не Джорданом. Он будет Вашкевицем и не будет бояться, хотя действовать подобным образом было стыдно. Если бы было воспоминание, личность, среди всех живущих людей, чей образ он мог бы пробудить, чтобы заменить им вид трех темных кораблей, он попытался бы сделать все сам. Но со дня нападения на город у него не было ни одного близкого существа.

Его сознание углубилось в банк памяти, достигало последних воспоминаний Вашкевица. Он вспомнил.

Из десяти атакующих кораблей шесть были выведены из строя. Их пепел рассеялся на большом расстоянии, но оставшиеся четыре налетчика осторожно продвигались на большом расстоянии друг от друга, уверенные в победе, хотя и опасались этого осиного гнезда, которое еще могло сохранить неожиданные жала, но детекторный экран находился за минимальным необходимым расстоянием, чтобы можно было успешно скрывать Пост, и лишь пять «псов» сохранили за ним устойчивость, напоминая затупленные стрелы. Он — Вашкевиц — сгорбившись сидел перед контрольной панелью, его толстые, волосатые руки лежали на ближайших клавишах.

— Идите, — говорил он, обращаясь к кораблям, осторожно приближавшимся к экрану. — Идите, ну же. Идите!

В усмешке он царапнул зубами по губам, хотя и не собирался смеяться. Это была автоматическая гримаса, рефлекс напряженного ожидания. Перед тем как убрать экран, он будет завлекать их до последнего момента, доведет их как можно ближе до механизма преследования оставшихся «псов».

— Идите сюда, — повторил он.

Они шли. За экраном он нацелил своих «псов», указывая каждому из четырех на корабль, а пятому на всех них. Корабли все приближались.

Касание.

Его пальцы ударили по клавишам. Экран сжался и теперь скрывал поджидающих «псов» из последних сил. И те зашевелились, перейдя на ближайшее управление, их механизм преследования заработал вслепую, основательно вооруженный, готовый бессмысленно в любом направлении атаковать каждого, кто подойдет достаточно близко.

А первые выстрелы приближающихся кораблей стали зондировать зону астероида Поста.

Вашкевиц вздохнул, отодвинулся от управления и встал, отворачиваясь от экранов. Все. Сделано. Какое-то мгновение он стоял в нерешительности. Потом, подойдя к раздаточному устройству на стене, набрал шифр «кофе» и получил его — горячий кофе в пустую чашку. Он закурил сигарету и в ожидании стоял, куря и потягивая кофе.

Неожиданно Пост качнулся от скользящего удара по астероиду. Он пошатнулся, пролил кофе на ботинки, но удержался на ногах. Он сделал еще один глоток, еще одну затяжку. Пост вновь качнулся, свет потускнел. Он смял чашку и бросил ее в проводниковую канаву. Бросил сигарету на стальной пол и наступил на нее ботинком, вернулся к экрану и наклонился, чтобы бросить последний взгляд.

Свет погас. Воспоминания оборвались.

Настоящее вернулось к Джордану, и он безумно уставился перед собой. Потом почувствовал что-то жесткое под пальцами и заставил себя посмотреть вниз.

Клавиши были нажаты, экран был убран. «Собачки» были поблизости. Он смотрел на руку, как будто никогда раньше не видел ее, ошеломленный ее худобой и отсутствием мягкости на тыльной стороне. Потом, медленно преодолевая сопротивление мускулов шеи, он заставил себя поднять голову и взглянуть на экран.

Корабли были здесь, но они уходили прочь.

Он уставился на них, не веря своим глазам и с трудом вообще веря чему-либо. Так как нападающие развернулись, пламя из их хвосте с очевидностью доказывало, что они уходили во внешнее пространство на максимально возможном ускорении, оставляя его одного, целого и невредимого. Он затряс головой, чтобы отогнать обманчивое видение на экране перед собой, но оно оставалось, отрицая свою нереальность. Чудо, в которое его инстинкт не давал ему верить, пришло — в тот самый момент, когда он занимал силы, чтобы его отвергнуть.

Его глаза в изумлении впились в экран. И тогда в нижнем углу экрана «сторожевого пса», так далеко, что они выглядели просто как зернышки на большом пространстве, он увидел причину своего чуда. Из внутреннего мира на максимально возможной скорости шли шесть светящихся кораблей, напоминающих рыб, перед которыми его «собачки» казались мальками. Это были военные корабли Двадцатого патруля. И он понял, с расцветающим удивлением от передышки, что поединок, казавшийся ему таким мимолетным, пока он сражался, на самом деле длился необходимые четыре часа, которые позволили патрулю прийти ему на помощь.

Осознание того, что он цел, залило его, как волной, и он ощущал, как внутри растет благодарность. Она росла и ширилась, выталкивая страх и одиночество последних минут, заполняя его облегчением, таким всеобъемлющим и глубоким, что в нем не оставалось гнева и ненависти — даже по отношению к врагу. Он как будто вновь родился.

Над ним на панели связи замигала белая лампочка передачи. Твердой рукой он включил одно из устройств, и бесстрастный, официальный голос патрульного прозвучал у него над головой.

— Двадцатый патруль Посту. Двадцатый Посту. Следуем к вам. У вас все в порядке?

Джордан нажал кнопку передачи.

— Пост Двадцатому. Пост Двадцатому. Никаких повреждений. Пост не поврежден.

— Рады слышать. Мы не будем преследовать врага. Сбавляем скорость, и через полчаса все корабли встанут у вашего причала. Передачу заканчиваем.

— Спасибо, Двадцатый. Поле будет свободно и подготовлено для вас. Удачной посадки. Передачу кончаю.

Его рука поднялась от клавиш, и белый свет потух. В неосознанной имитации памяти Вашкевица он отодвинулся от панели управления, встал и пошел к раздатку у стены, где заказал и получил чашку кофе. Он закурил сигарету и стоял, как стояли другие, куря и потягивая кофе. Он победил.

Но тут его настигла истина; и он вздрогнул.

Он взглянул на свои руки и увидел чашку кофе. Он затянулся сигаретой и почувствовал в глубине легких равномерный жар. И ужас охватил его, сдавливая горло.

Он победил? Он ничего не сделал. Вражеские корабли бежали не от него, но от патруля, и это Вашкевиц, Вашкевиц в критический момент принял управление из его рук. Это Вашкевиц всех спас, а не он. Это сделал банк памяти. Банк памяти и Вашкевиц.

Комната закружилась перед ним. Его предали. Ничто не было выиграно. Ничто не было завоевано. Не было друга, который в конце концов пробился через раковину одиночества, чтобы спасти его, но была только младенческая иллюзия доминирующего рассудка. Банк памяти Вашкевица взял его под свою власть.

Он отбросил от себя контейнер с кофе и заставил себя выпрямиться. Он бросил сигарету и растоптал ее подошвой. Дикий гнев, раскаленный добела, поскольку поднимался из глубины его существа, съедал его. «Марионетка, — издевательски нашептывал ему в уши голос рассудка. — Марионетка!»

«Пляши, марионетка! Пляши на ниточках!»

— Нет! — крикнул он. И перенеся ужасный прилив гнева, гнева все истребляющего, который выжег последние следы страха в его сердце, как окалину в расплавленной стали, он повернулся, чтобы встретиться со своим мучителем, бросить свое сознание назад, в жизнь Вашкевица, заключенного в банк памяти.

Проходя через кружащийся прилив воспоминаний, охотясь за тонкой нитью контакта, он ждал только момента, чтобы вступить в схватку со своим предшественником, встать лицом к лицу с Вашкевицем. Конечно, за все эти годы на Посту этот человек должен был передать какие-то мысли тому, кто придет за ним. Джордану только надо найти эту точку, где влияние будет самым сильным, и решить проблему, к здравому рассудку или безумию, к гордости или стыду, раз и навсегда.

— Привет, Брат.

Дружелюбные слова были брызгами холодной воды на яркое пламя его гнева. Он… Вашкевиц… стоял перед зеркалом в спальне, и его лицо смотрело на человека, который был он сам и который также был Джорданом.

— Привет, Брат! — сказал он. — Кто бы ты ни был и когда бы ты ни был, привет!

Джордан смотрел глазами Вашкевица, в отраженное лицо Вашкевица, это было дружелюбное лицо, лицо человека такого же, как и он сам.

— Об этом тебе не говорили, — произнес Вашкевиц. — Этому не учили в школе — что рано или поздно каждый часовой оставляет послание тому, кто придет за ним.

Это кредо Поста. Ты не одинок. Не важно, что происходит, ты не одинок. На окраине империи, встречая неизвестные расы и бесконечную глубину вселенной. Это сохранит тебя от всех бед. И так долго, как ты будешь помнить, ничто не сможет повредить тебе, ни нападение, ни поражение, ни смерть. Включи экран самого удаленного «пса» и сделай самое большое увеличение. И за пределами своего зрения ты сможешь увидеть «пса» другого Поста, принадлежащего человеку, который охраняет Границу рядом с тобой. По всей Границе расположены посты, создающие стальную цепь, чтобы защитить Внутренний Мир и его людей. У них свои жизни, а у тебя своя; и твоя жизнь нужна для того, чтобы стоять на страже.

Это нелегко, ни один человек не может столкнуться со вселенной в одиночестве, но… Ты не одинок! Все те, кто сейчас охраняют Границу, — с тобой; и все, кто когда-либо охраняли Границу, — тоже. В этом наше бессмертие, нас, охраняющих Границу, в том, что нас не останавливают наши смерти, но мы живем на Посту, где служим. Мы в экранах, в управлении, в банках памяти, в каждой кости и жиле их стальных тел. Мы — это Пост, твой стальной брат, что сражается, живет и умирает вместе с тобой и приветствует тебя наконец в нашем духовном сотрудничестве, когда для тебя лично свет угаснет навеки и когда то, что было тобой, станет ни чем иным, как холодным прахом, уносящимся в вечность космоса. Мы с тобой, и ты не одинок. Я, который был раньше Вашкевицем, а теперь являюсь частью Поста, оставляю тебе это послание, как оно было оставлено мне человеком, служившим до меня, и которое ты оставишь в свою очередь человеку, который придет за тобой, и так далее, на протяжении столетий, пока мы не станем зрелой расой, которой будет не нужен щит из разума и стали.

Привет, Брат! Ты не одинок!

Итак, когда шесть кораблей Двадцатого патруля опустились у Поста, человек, ждавший их, чтобы поприветствовать, получил больше, чем звезду ветерана за сражение на грудь. У него было нечто большее, чем победа в битве. Он нашел свою душу.

(Перевод с англ. Ю.Беловой)

На экране местонахождения самолета, расположенного слева на приборной доске перехватчика «Пика-Дон», не было видно ни одного аэродрома. А Ховарду Фармену аэродром был нужен позарез. Он снова бросил взгляд на стрелку расходомера. Никаких шансов дотянуть до границы Западной Германии, не говоря уже о Франкфурте-на-Майне. Далеко внизу, насколько хватало глаз, тянулся плотный слой облаков.

Их здесь быть не могло. Четыре часа назад, когда он поднялся с палубы «Орла», Фармен изучал последние фотографии погоды, переданные со спутника по телеканалу. Небо над южной Францией было практически чистым — лишь кое-где виднелись пятнышки облаков. Такая плотная облачность просто не могла появиться за столь короткое время. В десятый раз пробежал глазами данные метеосводки. Нет, ничто не могло вызвать подобное изменение погоды.

Но самое странное было не в этом. Он поднялся в воздух утром. Взрыв французской бомбы, за которой он наблюдал, ослепил его на какое-то время — он не знал на сколько, — и «Пика-Дон» потерял управление. Сработала защитная система, и управление восстановилось. Когда зрение вновь вернулось к нему — а слепота не могла продолжаться долго, — солнце было уже на западе.

Это было просто невозможно. У «Пика-Дона» не было столько горючего, чтобы находиться так долго в полете.

И все-таки самолет был в воздухе, а баки были наполовину полными. Когда он не смог обнаружить «Орла» возле Гибралтара, он подумал, что сможет долететь до американской авиабазы во Франкфурте. Но куда мог деться «Орел»? Что случилось с его радиомаяком? Может, от взрыва французской бомбы вышло из строя приемное устройство «Пика-Дона»? Все остальное, казалось, работало нормально. Но он проверил все визуально. Не мог же авианосец взять и раствориться?

На экране местонахождения под мигающей точкой, обозначающей положение самолета, появилась долина Роны, двигающаяся в южном направлении. Это полностью совпадало с показаниями индикатора радара, расположенного с правой стороны приборной доски. До Франкфурта было более четырехсот миль. Горючего оставалось только на половину этого расстояния.

Оставаясь за облаками, вряд ли он мог обнаружить аэропорт. Он выдвинул закрылки, и самолет устремился вниз. Ближе к земле расход топлива значительно увеличивался, но со скоростью в 1,5 числа М он успеет осмотреть местность, прежде чем баки опустеют.

Дело было не в том, что ему обязательно надо было отыскать аэродром. «Пика-Дон» мог сесть где угодно, если это потребуется. Но на аэродроме легче заправиться горючим. К тому же, проблем будет значительно меньше от того, что он сел на территории чужой страны, хотя она и считается союзником США.

Снижение было долгим. Он смотрел, как стрелка показателя высоты стремительно вращалась против часовой стрелки, как индикатор температуры поверхности самолета указывал перегрев, когда «Пика-Дон» вошел в плотный слой атмосферы. С высоты восьмидесяти тысяч футов видимость была превосходной, но на высоте двенадцати тысяч футов самолет вошел в облака, и его поглотила мутная пелена. Фармен напряженно следил за показателями радара. Облака могли тянуться до самой земли, и если он врежется со скоростью, в полтора раза превышающей скорость звука, то от него останется одно пятно. «Пика-Дон» был хрупким самолетом. К тому же он сам сидел внутри.

На высоте четырех тысяч футов облака исчезли. Справа лежал небольшой городок. Он повернул в ту сторону. Бофор, так он значился на карте. Рядом должен быть небольшой аэродром. Он снова выдвинул закрылки. Скорость упала до 1,25 числа М.

Он пролетел над городком, осматривая местность. Никаких признаков аэродрома. Сделав разворот, он еще раз облетел городок, стараясь держаться подальше от центра. То, что он находился в небе Франции, и так вызовет немало проблем — нарушение воздушного пространства самолетом с ядерным оружием. К тому же половина городка начнет вопить, что у них повылетали стекла, потрескалась штукатурка, а куры перестали нестись. Американскому послу в Париже в этот раз придется честно отработать свою зарплату.

И снова никакого аэродрома. Он сделал еще один круг. Внизу проплывали деревушки. Он взял план полета, документы с приказами, данные метеосводок и изорвал лх на мелкие клочки. Не хватало, чтобы французы увидели это. У него был запасной план полета, который ему дали на случай, если он приземлится во Франции или дружественной Франции стране.

Он уже зашел на третий круг, а стрелка расходомера приблизилась к красной отметке, когда он заметил аэродром. Он был совсем маленький — несколько старых самолетов, три ветхих домика, над одним из которых болтался ветровой конус. Приблизившись, Фармен приготовился к вертикальной посадке. Скорость резко упала, и он завис в воздухе в четырех милях от аэродрома. При помощи дефлекторов он преодолел это расстояние, теряя высоту по мере приближения. Приземлившись возле ангаров, он развернул «Пика-Дон» по ветру и остановился.

Двигатели остановились, израсходовано все топливо, еще до того как он выключил их.

Прошло немало времени, прежде чем он освободился от костюма, связывающего его с системами управления самолетам. Некоторые системы было отключать довольно неудобно. Он поднял фонарь, вылез из кабины и спрыгнул на землю. Там его поджидали два солдата. В руках у них были винтовки.

Тот, что был ростом повыше, с пышными усами, что-то угрожающе сказал. Фармен не знал французского языка, но их жесты и винтовки были красноречивее любых слов. Он поднял руки вверх.

— Я американец, — сказал он. — У меня закончилось горючее.

Фармен надеялся, что они не являются приверженцами «великого Шарля». Вид у них был малопривлекательный.

Французы переглянулись.

— Americaine?[2] — спросил тот, что пониже ростом. Он был чисто выбрит. В его голосе не чувствовалось враждебности.

Фармен энергично закивал.

— Да. Американец.

Он показал на звездно-полосатый флаг на рукаве комбинезона. Они радостно заулыбались и опустили винтовки. Невысокий француз — он чем-то напоминал Фармеру терьера — указал на строение за ангаром.

— Пойдем.

Фармер пошел за ними. Перед ангарами поле было заасфальтировано неровным слоем. Там стояло полдюжины допотопных самолетов. Там, где кончался асфальт, начиналась грязь. Фармер шел осторожно, выискивая сухие места; утром он до блеска надраил свои летные ботинки. Солдатам же было все равно. Они весело шлепали по лужам, вытирая затем башмаки об траву.

Все самолеты были одного типа — бипланы с открытой кабиной, двухлопастными деревянными пропеллерами и поршневыми двигателя ми радикального типа. Фармер подумал, что таким самолетам уже давно бы пора на покой. Но, судя по всему, они были еще в рабочем состоянии. На двигателях были масляные пятна, чувствовался запах бензина, на обшивке фюзеляжа и крыльях виднелись свежие заплатки. Сельскохозяйственная авиация? Есть ли у французов сельскохозяйственная авиация? Внезапно он понял, что приспособления, крепившиеся возле кабины, были пулеметами. Пулеметами с воздушным охлаждением. И это хвостовое оперение странной овальной формы…

Музеи, что ли?

— Странный у тебя аэроплан, — сказал усатый солдат. У него был ужасный акцент. — Никогда таких не видел.

Фармен и не подозревал, что кто-то их них говорит по-английски.

— Мне надо позвонить, — сказал он, думая про посла в Париже.

Они прошли мимо самолета, с которым возился техник. Стоя на деревянном ящике, он копался с двигателем.

Кино тут что ли снимают? Но почему не видно камер?

Подрулил еще один «ньюпор», такой же, как и остальные. Его двигатель трещал, как травокосилка. Он катился, подпрыгивая на кочках. Кочек тут хватало. Выехав на асфальт, самолет остановился. Когда пропеллер спазматически дернулся, Фармен заметил, что двигатель тоже вращался. Что за идиот придумал такой самолет?

Пилот «ньюпора» вылез из кабины и спрыгнул на землю.

— Опять пулемет заело! — неистово заорал он и швырнул себе под ноги небольшой молоток.

Из ангара вышли несколько человек, неся в руках деревянные ящики. Установив их возле самолета, они взобрались на них и принялись осматривать вооружение. Пилот снял шарф и бросил его в кабину. Повернувшись к механикам, он что-то сказал им по-французски. Затем развернулся и пошел прочь.

— Мсье Блэйк! — позвал его один из солдат. Но пилот не слышал его, и солдат подбежал к нему. Он положил ему руку на плечо. — Мсье Блэйк. Ваш земляк. — Солдат, стоящий рядом с Фарменом, указал на нашивку с американским флагом на комбинезоне Фармена.

Блэйк направился к нему, засовывая шлем от очков в карман шинели. Он протянул руку.

— Это тот, что учит меня английскому, — сказал высокий солдат, улыбаясь. — Хороший, да?

Но Фармен не слушал его. Все его внимание было приковано к американцу…

— Гарри Блэйк, — представился тот. — Боюсь, что некоторое время я буду вас плохо слышать. — Он указал взглядом на мотор самолета и поднес руки к ушам, показывая, что оглох. Он был молод — года двадцать два — но держался с уверенностью зрелого мужчины.

— Я летаю на этой штуковине. Прибыл из Спрингфилда, штат Иллинойс. А вы?

Фармен молча пожал протянутую руку. Теперь его последние сомнения улетучились. Но ведь это невозможно. Такое не может случиться!

— Все нормально, — ответил Фармен, но он сам был не уверен в этом.

— Пошли, — сказал Блэйк. Он повел Фармена в проход между двумя ангарами. — У нас тут есть то, что тебе сейчас надо. Солдаты пошли за ними.

— Мсье Блэйк. Этот человек только что прибыл. Он еще никому не доложил о своем прибытии.

Блэйк отмахнулся от них.

— Я тоже. Потом доложим. Не видите, что он надышался касторки?

Солдаты ушли. Блэйк повел Фармена вперед. Под ногами Блэйка хлюпала грязь.

За ангарами дорожки расходились. Одна вела к уборной, дверь которой раскачивалась на ветру. Вторая — к приземистому строению, приткнувшемуся к задней стенке ангара. Трудно было определить, какая дорожка использовалась чаще. Блэйк остановился на распутье.

— Выдержишь?

— Все в порядке, — неуверенно сказал Фармен. Сделать несколько глубоких вздохов и потереть глаза кулаками оказалось недостаточно, чтобы преодолеть расстояние в шестьдесят лет. В детстве он читал книги о воздушных битвах двух мировых войн, он прочитал и несколько романов Азимова и Хайнлайна. Если бы не это, он бы и не знал, что ему думать. Это было как удар в солнечное сплетение.

— Все будет хорошо, — пробормотал он.

— Уверен? Дышать касторкой по несколько часов в день пользы организму не приносит. Тут нечего стесняться.

Иногда Фармен слышал упоминание о касторовом масле, чаще всего в шутках, но понятия не имел, какое воздействие оно оказывает на человеческий организм. Теперь он вспомнил, что его раньше использовали в самолетных двигателях. Внезапно он все понял.

— Это единственное, от чего я не страдаю.

— Все мы от этого страдаем, — рассмеялся Блэйк. Он распахнул дверь. Фармен вошел внутрь. — Анри! — позвал Блэйк. — Два двойных бренди.

Кругленький лысоватый француз налил им два бокала какой-то темной жидкости. Бокалы были наполнены почти до краев. Блэйк взял по бокалу в каждую руку.

— Тебе сколько?

Жидкость выглядела малопривлекательно.

— Один, — сказал Фармен. — Для начала. — Или этот молодой человек выпендривался перед ним, или действительно был убийственно серьезным. — Естественно, двойной.

Блэйк подошел к угловому столику возле окна. Это был обычный деревянный стол весь в царапинах и винных пятнах. Фармен поставил свой бокал, уселся на стул и лишь потом отпил глоток. Ему обожгло горло. Он посмотрел на бокал, как будто там находился змеиный яд.

— Что это?

Пока Блэйк нес стаканы, он уже отпил из каждого понемногу, чтобы не расплескать, а теперь его бокал был наполовину пуст.

— Ежевичный бренди, — сказал он, усмехнувшись. — Единственное лекарство, которое у нас есть. — Так что — болен ты или нет?

Фармен осторожно отодвинул свой бокал в сторону.

— На моем самолете не используется касторка.

Блэйк тут же заинтересовался.

— Что-то новенькое? Я слышал, что они уже испробовали все, что только можно.

— У меня совсем другой тип двигателя, — сказал Фармен. Он не звал, куда девать свои руки. Он отпил еще глоток и тут же пожалел об этом.

— Давно летаешь? — спросил Блэйк.

— Двенадцать лет.

Блэйк как раз собирался допить свой бокал. Он поставил его на стол нетронутым и посмотрел прямо в глаза Фармена. Затем на его лице расплылась улыбка.

— Ладно. Шутку понял. Будешь летать с нами?

— Не знаю. Может быть, — ответил Фармен, крепко держа бокал обеими руками. Он чувствовал, как внутри его кричал загнанный в ловушку человек: «Что со мной произошло? Что случилось?»

Задание было сложным, но сколько подобных заданий он выполнил за свою жизнь. По официальной версии он должен был совершать испытательный полет над северо-западным побережьем Африки. На борту его сверхзвукового самолета находилось оборудование, которое с помощью следящих компьютерных систем на авианосце могло перехватывать баллистические ракеты на выходе в верхние слои атмосферы. Он поднялся с палубы авианосца «Орел», находившегося в западной части Средиземного моря. Через полчаса он достиг «десятки» — высоты в сто тысяч футов — и находился над Канарскими островами, когда получил сигнал выполнять поставленную задачу.

Как передали ему с авианосца, что-то произошло с системой наведения Головки ракеты, и вместо того, чтобы рухнуть в воды Атлантики, она упала где-то в Сахаре. Ракета был учебная, и вместо термоядерной начинки там располагался цементный куб. А так как дипломатические отношения с Францией, у которой на территории Сахары еще остались военные базы, были напряженными, Фармен должен был сделать попытку перехватить ракету. Это с его стороны должно было выглядеть как демонстрация доброй воли.

Основной компьютер, задействованный в операции «Скитшут», выбрал из имеющихся самолетов «Пика-Дон», на котором летал Фармен. Он находился как раз недалеко, на нужной высоте, и имел необходимый запас горючего. И Фармен направил самолет в нужном направлении.

Как и было запланировано раньше.

На самом деле с системой наведения все было в порядке. Это был всего лишь предлог. Вашингтон знал, что французы собирались испытывать новую модель атомной бомбы. Она должна была быть взорвана в верхних слоях атмосферы, в радиационном поясе. Ракета-носитель должна была стартовать с небольшой базы Регган, расположенной в Сахаре. Момент старта должен был совпасть с началом протонового шторма с Солнца. Тогда ядерные частицы шторма смешаются с продуктами распада бомбы, и другим странам будет трудно следить за испытанием.

Протоновый шторм уже надвигался, когда Фармен покидал палубу «Орла». Его обнаружили не только американцы, но и французские станции. Связь по кодовому каналу между Регганом и Новой Каледонией не прекращалась. Шторм должен был начаться через пять секунд.

Фармена не интересовало, зачем Вашингтону надо было совать свой нос в военные секреты Франции, которая все еще продолжала быть союзницей, несмотря на трения между Парижем и Вашингтоном. Фармен не любил задавать лишние вопросы, его работа заключалась в том, чтобы пилотировать самолет: Но перед вылетом его все равно кратко проинформировали, зачем это надо. Кому-то в Вашингтоне понадобились последние данные о ядерном потенциале Франции. Эти данные якобы требовались для того, чтобы знать, насколько Франция будет зависеть от США в современной войне, Фармену это объяснение мало чего дало, его не интересовала международная политика.

Но запуск ядерной ракеты в атмосферу за завесой протонового шторма — это он мог понять. И когда огненный шар мощностью в несколько мегатонн, взорвавшийся в сотне миль, оказался совсем рядом, сияя ярче Солнца — это он мог понять. И когда он летел со скоростью в 4 числа М, наблюдая за приборами и держа палец на кнопке запуска ракет «Ланс», это он тоже мог понять. Это была его работа.

Сама по себе задача была несложной. Все, что от него требовалось, что барражировать в небе в районе Реггана, когда запустят ракету с французской атомной бомбой. Все остальное «Пика-Дон» должен был сделать автоматически.

Все самолеты, задействованные в операции «Скитшут», имели такое же оборудование, как и «Пика-Дон». На всех самолетах были установлены записывающие устройства, и так как все самолеты предназначались для перехвата ракет с ядерным вооружением, то эти устройства могли обрабатывать всю информацию о ядерном взрыве. Они могли замерять даже еще совсем малоизученное магнитогидродинамическое распространение внутри ядерного взрыва. Кстати, как было известно из предыдущих испытаний, магнитные поля французских атомных бомб были не совсем обычными.

Если «Пика-Дон» будет вынужден приземлиться на территории Франции или дружественной страны, то он ничем не рисковал. На борту «Пика-Дона» стояло стандартное оборудование, хорошо известное французам. Как бы французы ни старались, доказать, что он следил за испытаниями их атомной бомбы, они бы не смогли. К тому же вряд ли он должен был приземляться на их территории. Взрыв должен произойти в верхних слоях атмосферы, ударной волны не будет, и уровень радиации не превысит общего фона.

Кроме того, по «горячей линии» между Вашингтоном и Парижем тут же начнут объяснять, каким образом американский самолет оказался в воздушном пространстве, контролируемом Францией. Все было предусмотрено.

Фармен следил за приборами и показателями радара. Самолет летел уже на высоте сто тридцать тысяч футов. Взрыв должен был произойти на пять тысяч выше в двухстах милях отсюда. На экране местонахождения появился Регган. Ожидаемая траектория ракеты была нанесена красным цветом на соседнем экране.

Что-то вспыхнуло рядом с Регганом. Оно поднималось все выше и выше, сверкая на экране радара, как драгоценный камень. Французская ракета. Фармен затаил дыхание. Началось. Испытание началось.

Ракета достигла его уровня и продолжала подниматься выше. Она внезапно исчезла с экрана локатора, и вдруг вся кабина озарилась невыносимо белым светом. Небо вспыхнуло так ярко, что Фармен не осмеливался открыть глаза. «Пика-Дон» завертелся, как волчок, темнота сменялась ярким светом. Снова темнота, затем свет. Это чередование становилось все быстрее и быстрее, пока в мозгу у Фармена не помутилось. Он пытался выровнять самолет, но это было сделать невозможно.

Наконец вращение замедлилось, а затем прекратилось. Перед Фарменом снова был солнечный свет, а «Пика-Дон» управлялся автопилотом. Самолет летел прямо на север, если верить компасу, а солнце было уже на западе, хотя Фармен не мог понять, как могло пройти столько времени.

Экран местонахождения подтверждал показания компаса. Радар тоже. Все системы действовали нормально. Он продолжал лететь на север и достиг средиземноморского побережья возле Орана. Там он повернулся на запад и полетел к тому месту, где должен был ждать его «Орел». Фармен ждал, когда он услышит позывные радиомаяка «Орла». Но позывных не было. Он пытался вызвать авианосец по радио. Безрезультатно. Может, какая-нибудь поломка радиооборудования?

Он спустился на пятьдесят тысяч футов и принялся наблюдать за морем визуально. «Орла» нигде не было. Там были только несколько старых военных судов. Он и не знал, что такое старье до сих пор используется.

Приказ гласил, что если он не сможет обнаружить авианосец, то должен следовать во Франкфурт. Там он приземлится на базе ВВС США. Он развернул «Пика-Дон» на северо-запад. Появилось французское побережье. Затем все закрыли облака, которых не должно было там быть. Горючего становилось все меньше и меньше. До Франкфурта не дотянуть. У него не оставалось другого выбора, как приземлиться на французской территории.

— Послушай, — сказал Блэйк. — Либо у тебя есть приказ летать с нами, либо у тебя его нет. Где твое начальство?

Это были секретные сведения, но Фармену было все равно.

— Думаю, в ЦРУ.

С таким же успехом он мог сказать, что его начальник — генерал Кастер из седьмого кавалерийского полка.[3]

— А где твоя база? — спросил Блэйк.

Фармен отпил еще немного бренди. Ему это было необходимо. Хотя и не по той причине, как думал Блэйк. В этот раз напиток показался ему не таким уж и плохим. Он стал думать, как лучше объяснить то, что с ним произошло.

— Ты когда-нибудь читал «Машину времени»? — спросил он.

— Что это? Книга о часах?

— Это роман Герберта Уэллса.

— А кто такой Герберт Уэллс?

Не стоило пускаться в подробные объяснения.

— Это книга про человека, который построил такую машину, которая двигалась через время, как самолет по воздуху.

— Если ты пытаешься надо мной подшутить, то это у тебя здорово получается, — сказал Блэйк.

Фармен попытался объяснить по другому.

— Представь себе дом. Многоэтажный дом с лифтом. И представь себе, что ты не знаешь ничего о лифтах. Даже не представляешь себе, как они работают. Представь, что ты на первом этаже, и представь, что я говорю тебе, что я с двадцатого этажа.

— Сколько всего представлять, — сказал Блэйк.

— Но ты понял мою мысль.

— Может, понял. А может, нет.

— Ладно. Представь, что первый этаж — это настоящее время. Сегодня. А подвал — это вчерашний день. Второй этаж — это завтра, третий — послезавтра и так далее.

— Ну ты даешь, — сказал Блэйк.

— Послушай дальше. Представь, что ты на первом этаже, а кто-то спустился с двадцатого.

— То есть из будущей недели, — сказал Блэйк.

— Именно, — обрадовался Фармен. Он выпил еще бренди. Ему это было просто необходимо. — А что если я тебе скажу, что я только что свалился с этажа, который на шестьдесят лет выше первого?

Блэйк задумался и принялся за второй бокал бренди. Затем он усмехнулся и прищелкнул языком.

— Я бы сказал, что надо быть слегка сумасшедшим, чтобы быть летчиком на этой войне, но если ты не хочешь сражаться с фрицами, то ты попал именно туда, куда надо.

Он не поверил. Впрочем, этого и следовало ожидать.

— Я родился в 1946 году, — начал рассказывать Фармен. — Мне тридцать два года. Мой отец родился в 1920 году. А сейчас тысяча девятьсот… семнадцатый?

— Тысяча девятьсот восемнадцатый, — ответил Блэйк. — Девятое июня. Выпей еще бренди.

Фармен обнаружил, что его бокал пуст. Он и не понял, как осушил его. Он встал, пошатываясь.

— Думаю, мне стоит поговорить с твоим командиром.

Блэйк жестом указал на стул.

— У тебя хватит времени, чтобы выпить. Он еще не прилетел. Просто у меня заклинило пулемет, и я прилетел раньше. Он вернется, когда у него закончится топливо или боеприпасы.

Фармен сидел спиной к двери. Услышав, как хлопнула дверь, он обернулся. Невысокий человек с ниточкой усов бросил свою шинель на стул и взял из рук бармена стакан с бренди, который тот налил не дожидаясь, когда его попросят.

— Сегодня, мсье Блэйк, нам обоим не повезло. — Он говорил по-английски со слабым акцентом. — Я вернулся с одним патроном в обойме.

— Ну и как охота?

Француз слегка пожал плечами.

— У этого человека живучесть, как у кошки, шкура, как у старого слона, и ловкость, как у фокусника.

— Кайзерлинг? — спросил Блэйк.

Француз сел за стол.

— А кто же еще? Я держал его на мушке. Выстрелил, а он ушел. Просто стыдно побить такого человека — он настоящий мастер, — но с каким бы удовольствием я бы эти сделал. — Улыбнувшись, он отпил немного бренди.

— Это наш командир, — сказал Блэйк. — Филипп Деверо. На его счету официально числится тридцать три сбитых самолета. Единственный, кто сбил больше, — это Кайзерлинг. — Он повернулся к Фармену. — Я так и не расслышал твое имя.

Фармен представился.

— Он только что из Штатов, — пояснил Блэйк. — Рассказал мне тут такую историю.

Фармен не стал спорить, на месте Блэйка, он тоже воспринял бы все скептически.

— Кайзерлинг, — сказал он. — Вы имеете в виду Бруно Кайзерлинга?

Он читал про Кайзерлинга. Наряду с Рихтгофеном, Бруно Кайзерлинг был самым ненавистным и уважаемым асом немецкой авиации.

— Кого же еще, — сказал Блэйк. — Кто бы из нас не хотел взять его на мушку. — Он стукнул пустым стаканом по столу. — Но мы никак не можем этого сделать. Он летает лучше нас. Рано или поздно, он всех нас перестреляет.

Деверо потягивал бренди. Затем он поставил бокал.

— Мы поговорим об этом позже, мсье Блэйк, — твердо сказал он.

— Вы ждали меня? — обратился он к Фармену.

— Да, я… — Фармен не знал, что сказать.

— Только не рассказывай ему своих историй, — предупредил его Блэйк. — Говори по делу.

— Вы пилот, мсье Фармен? — спросил Деверо.

Фармен кивнул.

— И мой самолет летает выше и быстрее любого вашего. Я хочу сбить этого Кайзерлинга.

— Можете попробовать. Но хочу предупредить вас, мсье… Фармен, вы сказали?

— Ховард Фармен.

— Хочу предупредить вас, что этот человек — гений. Он проделывает невозможные вещи с аэропланом. Он сбил сорок шесть, а может, и больше, самолетов. Однажды он сбил три самолета в день. Говорят, что он появился ниоткуда, что он один из богов земли Нибелунгов, который сражается за свою родину. Он…

— Можете сказать, что я тоже появился ниоткуда, — завил Фармен. — Вместе со своим самолетом.

Когда Деверо допил свое бренди, а Блэйк прикончил четвертый бокал, они отправились к ангарам. Фармен хотел показать им «Пика-Дон». Его самолет опережал любой другой на шестьдесят лет.

Шасси глубоко вошли в мягкую землю. Блэйк и Деверо осмотрели самолет. Они ходили вокруг, меся башмаками грязь.

— Только ничего не трогайте, — предупредил их Фармен. — Даже царапина может ему повредить. — Он не стал говорить, что ракеты, подвешенные под самолетом, могут превратить в пар все живое и неживое в радиусе сотни ярдов.

«Пика-Дон» был 89 футов длиной. Размах его острых, как акульи плавники, крыльев был 25 футов. Самолет больше напоминал стрелу. Спереди фюзеляж был изогнут наподобие капюшона кобры. По бокам черными дырами казались воздухозаборники. Блэйк присел на корточки, чтобы рассмотреть шасси. Фармен подошел поближе, чтобы вмешаться, если тот начнет трогать ракеты. Но Блэйк заметил сопла вертикального взлета и лег на землю, чтобы лучше рассмотреть их. Деверо засунул голову в хвостовое сопло. Оно было таким широким, что при желании можно было туда залезть. Блэйк вылез из-под самолета и выпрямился.

— Ну что, теперь поверили? — спросил Фармен.

— Мистер, — сказал Блэйк, глядя ему прямо в глаза. — Я не знаю, что это за штука и как вы ее сюда притащили. Но только не надо говорить, что она летает.

— А откуда же она тут появилась? — спросил Фармен. — Я вам покажу. Я… — Он замолчал. Он совсем забыл, что у него закончилось горючее. — Спросите у механиков. Они видели, как я приземлился.

Поставив руки в боки, Блэйк покачал головой.

— Уж я — то разбираюсь в аэропланах. А эта штука летать не может.

К ним подошел Деверо.

— Впервые вижу дирижабль такой странной конструкции, мсье Фармен. Но этот цеппелин очень маленький и, судя по всему, очень тяжелый. Вряд ли он нам поможет…

— Я вам говорю, что это самолет. И он летает быстрее ваших.

— Но у него же нет крыльев, мсье. И нет пропеллера. И колес нет. Как же он разбегается?

От отчаяния Фармен потерял дар речи. Неужели они не видели? Разве не понятно, что это самолет?

— И почему от него так пахнет парафиновым маслом? — спросил Деверо.

Над ангаром прожужжал «ньюпор». Развернувшись, он приземлился на поле и покатил к ним.

— Это Мермье, — сказал Блэйк. — Он сбил одного.

Появились еще два аэроплана. Подпрыгивая на кочках, они катились к ангарам. У одного из них не было верхней части крыла, и куски ткани развевались по ветру.

Блэйк и Деверо все еще смотрели в небо над ангарами, но самолетов больше не было. Блэйк положил руку на плечо Деверо.

— Может, они приземлились в другом месте.

Деверо пожал плечами.

— Может, их уже нет в живых. Сейчас мы все узнаем.

Они прошли в другой конец поля, где аэропланы выровнялись в линию на заасфальтированном куске аэродрома. Мермье и два других летчика вылезли из кабин. Деверо поспешно подошел к ним. Они быстро заговорили по-французски, отчаянно жестикулируя. Некоторые жесты Фармену были знакомы — они обозначали фигуры воздушного боя, — а некоторые были совсем непонятными. Внезапно Деверо повернулся, на его лице была гримаса боли.

— Они не вернутся, — тихо сказал Фармену Блэйк. — Летчики видели, как их подбили. Они сгорели. — Блэйк ударил кулаком по стене ангара. — Кайзерлинг сбил Мишо. Он был единственным из нас, кто мог бы подбить этого фрица.

К ним подошел Деверо.

— Мсье Фармен, — сказал он. — Я вынужден просить, что бы вы показали, на что способна ваша машина.

— Мне нужно пятьсот галлонов керосина, — сказал Фармен. Этого будет достаточно для взлета, преодоления звукового барьера и посадки. Десять минут в воздухе, если он не превысит скорость в 1,4 числа М. Этого будет вполне достаточно, чтобы показать, на что способен «Пика-Дон».

Деверо нахмурился и подергал себя за ус.

— Ке… Керосин?

— Парафиновое масло, — сказал Блэйк. — Масло для ламп. — Он повернулся к Фармену. — Здесь керосин называют парафиновым маслом. Но пятьсот галлонов — вы с ума сошли, мистер. Зачем аэроплану столько смазки. Да вся эскадрилья не истратит этого количества за неделю. К тому же как смазка он никуда не годится, иначе мы бы сами использовали его.

— Это не смазка, — пояснил Фармен. — Это горючее для моего самолета. И он его быстро сжигает.

— Но… Пятьсот галлонов!

— Мне это нужно только для показательного полета. — Посмотрев в недоверчивые глаза Блэйка, он решил не говорить, что для полной заправки «Пика-Дону» требуется пятьдесят тысяч галлонов.

Деверо пригладил ус.

— Сколько это будет в литрах?

— Вы что, собираетесь позволить ему?..

— Мсье Блэйк, вы не верите этому человеку?

Блэйк не решился ответить на такой вызов.

— Я думаю, что он нас разыгрывает. Сначала сказал, что у его аэроплан, а показывает нам эту штуковину. Когда мы хотим посмотреть, как она летает, он говорит, что нет горючего. И вдобавок требует керосин. Керосин! Причем столько, что в нем можно утонуть. Даже если это горючее, ни одному аэроплану не нужно такое количество. Вообще, слышал кто-нибудь, чтобы аэроплан летал на ламповом масле?

Схватив Блэйка за руку, Фармен развернул его к себе.

— Я знаю, — сказал он. — В это трудно поверить. На твоем месте я бы тоже сомневался. Дай мне возможность показать способность моего самолета. Я так же, как и ты хочу сражаться с немцами. — Он уже представлял себе, как одним пуском ракеты уничтожит целую эскадрилью «Альбатросов». Они и не увидят его, а если и увидят, то вряд ли что смогут сделать. Они будут для него легкой добычей.

— Мистер, — сказал Блэйк. — Не знаю, для чего вам нужен этот керосин, но уверен, не для того, чтобы летать. К тому же, я могу спорить, что эта штука никогда не взлетит.

— Мсье Блэйк, — сказал Деверо, вклинившись между ними, — этот человек может ошибаться, но я уверен, что он не лжец. Он отвечает за свои слова. Нам нужны такие люди. Если он не использует это парафиновое масло, мы отдадим его на кухню. Тут мы ничего не теряем. Но мы должны дать ему шанс показать свои возможности. И если хотя бы часть того, что он утверждает, правда, возможно, перед нами человек с машиной, который покончит с Бруно Кайзерлингом.

Блэйк недовольно отошел в сторону.

— Но если ты решил подшутить над нами, тоща не обижайся.

— Вот увидишь, — сказал ему Фармен и повернувшись к Деверо добавил: — Керосин должен быть высокого качества. Самый лучший, который вы только сможете достать. — Двигатели самолета могут при необходимости сжигать керосин, но керосин для горючего, это все равно, что древесный спирт для приготовления мартини. Просто лучше керосина он вряд ли что мог достать в 1918 году. — Затем нам придется отфильтровать его.

— Мсье, — сказал Деверо. — У нас только один сорт парафинового масла. Либо это керосин, либо нет.

Два дня спустя, когда они еще ждали, когда привезут керосин, Блэйк провез его на двухместном самолете, чтобы показать окрестности. Видимость была хорошая, лишь возле линии фронта виднелась небольшая дымка. Фармену это было не очень-то и нужно, простым глазом он увидел гораздо меньше, чем на экране «Пика-Дона». Но на экране не заметишь вырытых окопов и немецких аэродромов. Так что полезно посмотреть на них с воздуха. Фармену одолжили летную форму, и они полетели.

Самолет был похож на неуклюжего деревянного змея — доисторическая модель Р-38. Два тарахтящих мотора были установлены между верхними и нижними крыльями по обе стороны гондолы. Хвостовое оперение крепилось при помощи деревянного каркаса. Самолет выглядел довольно хрупкой конструкцией. Однако все крепко держалось на своих местах, когда он понесся по полю, как детская коляска, пущенная с горки. После нескольких прыжков по земле он наконец взлетел, хотя трудно было поверить, что такой скорости было достаточно, чтобы оторваться от земли. Порыв ветра ударил Фармену в лицо. Он поспешно нацепил очки. Им понадобилась целая вечность, чтобы подняться на высоту шесть тысяч футов. Набрав высоту, Блэйк перестал двигаться по спирали и направил аэроплан на восток. Воздух, казалось, был полон горок и ям, по которым трясся аэроплан. Он то и дело срывался в воздушные ямы. В животе у Фармена образовался комок.

Его тошнит? Этого просто не могло быть. Все что угодно, но только не это. Он был опытным летчиком и налетал более десяти тысяч часов. Его не могло тошнить. Он сглотнул слюну и крепко уцепился руками за сиденье.

Блэйк, сидящий в передней кабине, что-то кричал ему, указывая рукой вниз. Фармен повернул голову. Поток воздуха чуть не сорвал с него очки. Далеко внизу, как на диораме, виднелась сеть вырытых окопов, кривыми линиями тянувшаяся по голой земле. Все пространство между ними было усеяно воронками и напоминало лунный ландшафт.

Аэроплан летел вдоль реки. Окопы тянулись с холмов на юге, пересекали реку и продолжались на другой стороне до самых гор. Впереди над немецкими окопами появились черные дымки — это спазматически стреляла противовоздушная артиллерия. Блэйк развернул самолет в южном направлении, что-то кричал через плечо про швейцарскую границу. Немцы прекратили стрельбу.

Он без труда узнает линию фронта, решил Фармен. Он попытался сказать об этом Блэйку, но ветер уносил слова прочь. Он наклонился, чтобы похлопать его по плечу. Что-то ударило его по рукаву.

Он посмотрел на него. В плотном материале зияла дыра, но откуда она могла взяться? И непонятно почему, Блэйк стал пикировать. Горизонт опрокинулся.

— Стреляй! — заорал Блэйк.

Позади кабины Фармена крепился пулемет, но в тот момент Фармен никак не мог сообразить, чего от него хочет Блэйк. Затем над ними скользнула тень самолета. Он пролетел так низко над его головой, что шум его двигателей был сильнее, чем шум моторов их аэроплана. Фармен увидел, как на него смотрит немецкий летчик. Его глаза были скрыты очками, а губы плотно сжаты. Блэйк так резко развернул аэроплан, что Фармена вдавило в сидение. Он потерял из виду немецкий самолет. Затем он увидел его снова — тот шел прямо на них.

Самолет был фиолетового цвета с белыми полосками на крыльях и хвостовом оперении. Рядом с носом немецкого самолета заблестели огоньки, и Фармен услышал, как что-то похожее на капли дождя забарабанило по верхнему крылу рядом с ним.

— Стреляй! — снова заорал Блэйк. Теперь он резко бросил самолет вверх. Они выровнялись и развернулись в обратную сторону. Немецкий самолет летел над ними. — Стреляй же!

В него чуть не попали. Невообразимо! Это просто не могло случиться. Но Фармену некогда было размышлять над этим. Развернувшись, он взялся за ручки пулемета неизвестной конструкции. В жизни он не стрелял из подобного оружия. Интуитивно он нащупал спусковой крючок. Пулемет застрочил и вырвался у него из рук. Он поискал в небе фиолетовый аэроплан. Его нигде не было видно. Блэйк совершил еще один головокружительный маневр, и тут он заметил, что за ними следуют три самолета. Впереди летел аэроплан с белыми полосами.

Фармен развернул пулемет и направил его на первый самолет. Затем нажал на гашетку. Трассирующая очередь прошла под немцами, далеко от самолета.

Фармена никогда не учили стрелять из пулеметов во время воздушного боя. В сражении участвовали системы наведения, компьютеры, ракеты С головками самонаведения, а не допотопные хлопушки калибра 0,30. Он поднял ствол повыше и дал еще одну очередь. Все равно слишком низко. Немец приближался. У пулемета не было никакого прицела, не говоря уже о системе захвата цели. Фармен боролся с неудобным оружием, стараясь направить ствол прямо на немецкий самолет. Это должно было быть легко, но у него почему-то ничего не получалось. Немец был уже совсем рядом. Фармен израсходовал все патроны, так ни разу и не задев вражеский аэроплан. Ему понадобилась целая вечность, чтобы установить новую ленту. Блэйк в это время выписывал невероятные акробатические фигуры, стараясь уйти от огня противника.

Пулей оторвало кусок обшивки прямо под локтем Фармена. Пулемет снова был готов к стрельбе, и Фармен выпустил очередь по немцу, когда тот пролетел над правым рулем их аэроплана. Руль разлетелся в щепки. Немец ушел вправо, набрал несколько футов высоты, развернулся и вновь пошел на них. Его пулемет строчил, не переставая. Оглядевшись, он увидел, что немец исчез. Обрывки руля болтались на ветру.

— Где? — спросил он. Он хотел спросить, где находится немец, но не мог задать такой сложный вопрос.

— Смылся, — заорал в ответ Блэйк. — Появились друзья. Смотри.

Фармен посмотрел туда, куда указывал рукой Блэйк. В пятистах футах над ними ровным строем летели пять «ныопоров». Затем их ведущий помахал крыльями, и самолеты повернули на восток. Фармен увидел, что они летят над полем боя ровно и спокойно, лишь слегка покачиваясь на воздушных потоках.

— Ты в порядке? — спросил Блэйк.

— Думаю, да, — ответил Фармен. Но когда их аэроплан подхватил нисходящий поток воздуха, ему внезапно стало плохо. В животе у него образовался ком, и ему едва хватило времени перегнуться через борт, когда его вырвало. Он все еще был в таком положении, держась за борт обеими руками, когда Блэйк сделал круг над аэродромом и посадил аэроплан на три колеса. Все, о чем сейчас мог думать Фармен, так это когда в последний раз в мире летчики сажали самолет на три точки.

Он не хотел признаваться — даже самому себе — что у него была воздушная болезнь. Но понемногу он отошел, и земля перестала качаться у него под ногами. Внезапно он почувствовал страшный голод. Блэйк вернулся из столовой, неся в руках кусок черного хлеба, и открытую консервную банку с паштетом. Они пошли в домик за ангаром. Анри дал Блэйку бутылку домашнего вина и два стакана. Поставив все это на стол, они принялись намазывать хлеб паштетом.

— Он хотел убить нас, — сказал Фармен. Эта мысль только сейчас пришла ему в голову. — Он хотел убить нас.

Блэйк отрезал себе еще кусок хлеба.

— Конечно… Я бы тоже его убил, если бы мне предоставилась такая возможность. Тут нет ничего личного. Хотя, вынужден признать, я не ждал, что он сегодня появится. Они не часто летают в этом районе. Но… — Его лицо исказила гримаса. — Трудно предугадать его действия.

— Его?

Блэйк перестал жевать и нахмурился.

— Ты же знаешь, кто это был, не так ли?

Мысль о том, что после такой короткой встречи можно узнать противника, показалась Фрэнку довольно странной. Он шевелил губами, он не мог произнести ни слова.

— Это был Бруно Кайзерлинг, — сказал Блэйк. — Только у него аэроплан такого цвета.

— Я доберусь до него, — прошептал Фармен.

— Легко сказать, — ответил Блэйк. На его лице появилась кривая усмешка. — К тому же тебе не мешало бы потренироваться в стрельбе из пулемета.

— Я доберусь до него, — повторил Фармен, сжав кулаки так, что костяшки пальцев побелели.

На следующий день пошел дождь. Огромные темные облака висели низко над землей, обрушивая на нее потоки воды. Все полеты были отменены, и летчики сидели в домике за ангаром, попивая вино и слушая, как капли дождя барабанят по крыше. Проснувшись утром и услышав шум дождя, Фармен надел плащ и пошел проверить «Пика-Дон». Он стоял укрытый брезентом, и дождь не мог причинить ему вреда.

Кроме Деверо, Блэйк был единственным человеком, с которым Фармен мог разговаривать. Другие пилоты знали по-английски несколько слов. После скудного обеда вместо питейного заведения Блэйк отвел его в один из ангаров. Там в углу стояли деревянные ящики с патронами и пулеметными лентами. Блэйк научил Фармена, как заряжать ленты и осматривать патроны. Он вручил Фармену приспособление, в которое мог войти только хороший патрон без брака, и следующие несколько часов они только и занимались тем, что проверяли патроны и снаряжение пулеметных лент. Работа была скучной и монотонной. Все патроны были похожи друг на друга. Бракованные встречались очень редко.

— Ты всегда занимаешься этим сам? — спросил Фармен, осматривая свои черные от работы руки. Он не привык к такого рода работе.

— Если у меня есть такая возможность, — ответил Блэйк. — И так пулемет часто заедает. Когда Кайзерлинг выписывает над тобой круги, ты можешь рассчитывать на пулемет, мотор и крылья. И если что-нибудь из этого откажет — то ты пропал. А до земли далеко.

Фармен промолчал. Дождь стучал по крыше. В другом конце ангара работали механики.

— Как ты попал сюда? — наконец спросил он. — Зачем это тебе?

Блэйк отложил пулеметную ленту. Он посмотрел на Фармена.

— Повтори еще раз. Только помедленнее.

— Это французская эскадрилья. А ты американец. Что ты здесь делаешь?

Блэйк хмыкнул.

— Как что? Сражаюсь с немцами.

Фармен не мог понять, шутит ли Блэйк или же говорит серьезно.

— Это понятно. Но почему с французами?

Блэйк проверил патрон и заправил его в ленту. Потом взял другой.

— Я не захотел, чтобы меня перевели в американскую эскадрилью, когда они стали прибывать сюда. Им давали самолеты, на которых не хотели летать ни французы, ни англичане. А я привык уже к своему самолету. — Он засунул патрон в ленту.

— Я не это имел в виду, — сказал Фармен. — Ты приехал сюда еще до того, как Америка вступила в войну, так?

— Да, в шестнадцатом году.

— Это я и хотел сказать. Почему ты помогаешь Франции? — Фармен не понимал, зачем американцу понадобилось сражаться за королевство «великого Шарля». — Тебя ведь это не касается. Зачем ты здесь?

Блэйк продолжал проверять патроны.

— Мне кажется, что меня это касается. Как и всех остальных. Немцы развязали эту войну. Если мы покажем, что против войны выступает весь мир, то больше войн никогда не будет. Я этого хочу. Это будет последняя война в истории человечества.

Фармен снова принялся проверять патроны.

— Слишком не надейся. — Что он еще мог сказать Блэйку. Дождь продолжал барабанить по крыше, а казалось, что это играет военный марш.

Двумя днями позже три грузовика с шумом подъехали к ангарам. Они привезли горючее для эскадрильи и двадцать столитровых бочек с керосином, который сначала по ошибке выгрузили возле кухни.

Фармен сконструировал примитивный фильтр грубой очистки. В керосине было полно сора. Для этого он сложил в несколько раз кусок парашютного шелка и заставил механиков выскоблить до чистоты пустые бочки из-под бензина. Он испробовал свой фильтр, очистив ведро керосина. Процедура продолжалась мучительно долго, и отфильтрованный керосин ни по виду, ни по запаху не отличался от исходного продукта. Залив керосин в бак, он запустил двигатель, и тот заработал на малых оборотах. И снова, как он потом проверил, ни один инжектор не засорился.

Он принялся фильтровать керосин и занимался этим два дня. Ему помогал механик, но фармен не слишком доверял ему, потому что тот вряд ли мог понять, насколько качество топлива важно для работы двигателей. Да и откуда он мог это знать в то время. Один раз подошел Деверо, проверил исходный материал и отфильтрованный керосин и ушел, не сказав ни слова.

Между полетами приходил Блэйк. Фармен показал ему, сколько грязи осталось на фильтре. Блэйк хмыкнул.

— Все равно это керосин, — сказал он. — Ты не можешь летать на нем. Это все равно, что засыпать в баки зерно для птиц. Не знаю, для чего он тебе нужен, но я в жизни не поверю, что это необходимо для полета.

Фармен пожал плечами.

— Завтра я подниму «Пика-Дон» в воздух. Завтра и скажешь, что ты об этом думаешь. Справедливо?

— Возможно, — ответил Блэйк.

— Ты думаешь, что я «пшикальщик»?

— А кто это такой?

Блэйк не слышал эту шутку. Возможно, ее придумали гораздо позже. Фармен объяснил ему, что, когда один адмирал потребовал у своего подчиненного ответа, чем тот занимался по службе, тот сказал, что ему нужен целый корабль с новейшим техническим оборудованием. Ему дали этот корабль, и после сложнейшего перехода в Антарктиду подчиненный бросил на лед кусок раскаленного железа, которое сделало «пшик».

Блэйк отстал от него.

— Но я вот что тебе скажу. Если ты собираешься подшутить, то у тебя железные нервы.

С утра на небе появились облака. Но они были высоко и не могли помешать показательному полету. Фармен подождал, пока Блэйк не поднимется в воздух на своем аэроплане. Теперь он кружил над полем на высоте десяти тысяч футов.

— Я полагаю, что все готово, — сказал Деверо, приглаживая усы.

Фармен подошел к самолету.

— Лучше будет, если люди отойдут подальше, — сказал он. — Вой турбин ударит из по незащищенным ушам. — Он встал на деревянный ящик и, подтянувшись, залез в кабину «Пика-Дона». Посмотрев вниз, он заметил, что зрители отошли от самолета футов на двадцать. Посмотреть на полет пришло немало народу. Фармен усмехнулся. Когда он включит двигатели, они отбегут дальше.

Он опустил фонарь кабины. Он проверил замки — все в порядке. Он принялся за предполетные проверки, и самолет завибрировал. Приборы ожили. Двигатель номер один запустился нормально. Стрелка тахометра завертелась на циферблате. Второй и третий двигатели тоже работали нормально.

Все шло, как надо. Он не хотел зря тратить горючее и провел только самые необходимые проверки, установил ручку управления двигателем на максимальный режим для вертикального взлета. «Пика-Дон» поднялся в воздух. Зависнув над землей, самолет стрелой взметнулся в небо. Фюзеляж не позволял пилоту взглянуть на землю, но это не важно. Они все наблюдали за ним, закрыв уши. Он ухмыльнулся, гладя на приборную доску. Хорошо бы увидеть, как они стоят там с выпученными глазами и отвислыми челюстями. Ведь они никогда не видели таких самолетов в воздухе.

Он поднял «Пика-Дон» на высоту десяти тысяч футов. Прищурив глаза, он попытался отыскать отметку от «ньюпора» Блэйка на экране радара. Но там ничего не было. Сначала у Фармена мелькнула мысль, что с Бланком что-то случилось и он пошел на посадку. Затем он увидел, как «ньюпор» пролетел слева от него и попытался обойти спереди, на несколько футов выше. Он видел лицо Блэйка в летных очках.

Но и теперь на экране радара не было никакой отметки, Фармен выругался. Что-то случилось с оборудованием.

Но ему некогда было искать причину неисправности. «Пика-Дон» поглощал керосин с невероятной быстротой. Он положил самолет на бок, передвинул ручку управления тремя двигателями впереди. Его вжало в кресло. На какую-то секунду перед ним мелькнул аэроплан Блэйка, летевший прямо на него. Он же предупреждал его не заходить в переднюю полусферу. Но «Пика-Дон» начал резко терять высоту. На скорости в 0,5 числа М у него было скольжение, как у снежного кома, шара из кегельбана. Он пролетел в ста футах под «ньюпором». Стрелка высоты вращалась в обратную сторону. Да экране появился горизонт. Он взглянул на указатель скорости. Еще немного, и он преодолеет звуковой барьер. Фармен чувствовал, как мощно ревел двигатель. Он развернул нос «Пика-Дона» вверх и преодолел звуковой барьер под углом в сорок пять градусов. «Ньюпор» Блэйка пропал из его поля зрения.

На сорока тысячах он уменьшил тягу, выровнял самолет и начал снижаться. Ему пришлось потрудиться, прежде чем он обнаружил аэродром. Он представлял собой всего лишь зеленое поле в стране зеленых полей. На пяти тысячах он перешел на вертикальное снижение. Приборы показывали, что топлива осталось на тридцать секунд полета. Зависнув на высоте двухсот футов, он выбрал место для посадки.

Он спрыгнул из кабины на землю, не ожидая, когда ему подставят деревянный ящик. Фармен недоуменно оглянулся. Вокруг не было ни одного человека. Не видно было и самолетов. Наконец он заметил на высоте маленькие точки в небе. Ничего ее понимая, он направился к ангарам. Неужели на них так подействовал его полет? Он схватил за руку первого попавшегося человека, им оказался механик.

— Что случилось?

Механик заулыбался и зажестикулировал, что-то рассказывая пофранцузски. Встряхнув его, Фармен снова повторил вопрос на ломаном французском языке, показывая рукой в сторону линии фронта.

— Я знаю, что они туда улетели, — пробурчал Фармен и отпустил механика. Он прошел в домик за ангарами и попросил у Анри виски. Он выпил, и через пять минут попросил еще один бокал. Когда летчики вернулись, он уже допивал четвертый.

Они с шумом зашли в дверь, и Анри выставил на стойке шеренгу бокалов и принялся наливать их. Как только стакан наполнялся, за ним тут же протягивалась рука. Блэйк подошел к столику Фармена, держа в руках наполненный до краев бокал.

— Ховард, — сказал он, — не знаю, как там работает твоя штука и можно ли вообще назвать ее аэропланом. Но вынужден признать, что, когда ты взлетел, ты двигался быстрее пули. Если ты мне объяснишь…

— Все, что ты захочешь, — самодовольно сказал Фармен.

— Как ты можешь летать, если не чувствуешь ветер на лице?

Фармен хотел было рассмеяться, но на лице у Блэйка не было и тени улыбки. Он был серьезен. Для него это не было шуткой.

С трудом Фармен подавил смех.

— Мне не нужен ветер. Наоборот, если стекло разобьется, я могу погибнуть. Всю информацию я получаю от приборов.

Он видел, как на лице Блэйка появилось недоверчивое выражение. Фармен поднялся, слегка качаясь от выпитого.

— Пойдем, я покажу тебе кабину.

Блэйк жестом указал ему на стул.

— Я видел твою кабину. У тебя там столько всего, что у тебя и времени не будет, чтобы глядеть по сторонам. Можно ли вообще на звать это полетом. С таким же успехом ты мог бы сидеть за письменным столом.

Фармену и самому иногда приходили в голову подобные мысли. Но все эти приборы были необходимы, чтобы управлять таким самолетом, как «Пика-Дон». Он не знал, стал бы он учиться на летчика, если бы ему сразу сказали, как это все будет на самом деле.

— Ты еще назови его подводной лодкой, — сказал он без особого сарказма. — Ты скажи, летал я или нет?

В ответ Блэйк лишь пожал плечами.

— Сначала ты завис, как воздушный шар. Если бы я не видел это собственными глазами, я бы никогда не поверил. Внезапно ты полетел на меня, как пушка. Признаться, ты напугал меня. Никогда я не видел еще ничего, что двигается с такой скоростью. Не успел я развернуться, как тебя и след простыл. Если бы мы вели с тобой воздушный бой, ты мог бы прошить меня очередью, а у меня не было бы времени ни на один выстрел.

На стол упала тень. Они подняли головы.

— Действительно, мсье, — сказал Деверо, — ваша машина сможет без риска атаковать любую цель. Мне трудно понять, как она может летать с такими маленькими крыльями или как она может подниматься вертикально в воздух, но я видел все это своими глазами. И этого достаточно. Я хочу извиниться, что нас не было здесь в момент приземления.

Итак, он все таки произвел на них впечатление.

— А куда вы все улетели? Я полагал, что патрулирование начнется только со второй половины дня.

Подвинув стул, Деверо сел рядом с Блэйком. Он осторожно поставил стакан с вином на стол.

— Действительно, мсье. Но мы услышали пушечную стрельбу на фронте. А в этих случаях наш долг подняться в воздух и помогать своим войскам.

— А я не слышал никаких пушек, — сказал Фармен. — Когда я вернулся, тут было так тихо, как на бар-мицве[4] в Каире.

И тут же по их лицам он понял, что шутка не дошла до них. Да, они много о чем еще не слышали.

— Что самое странное, — сказал Деверо, — когда мы подлетали к линии фронта, пушки уже смолкли, а в небе не было ни одного самолета, кроме вашего. Мы пролетели километров пятьдесят вдоль линии фронта, но никаких признаков боевых действий не заметили. Когда мы вернулись, я связался с командирами, и они подтвердили, что все было тихо. И пушки не стреляли, ни наши, ни немецкие. Довольно странно, тем более, что некоторые утверждают, как слышали пушечную канонаду в нашем секторе. Но как видите… — Он указал на ясное небо. — Грома не могло быть.

Он произнес все это с наивным непониманием маленького мальчика, еще не познавшего тайн природы. Фармен внезапно рассмеялся, и Деверо заморгал от удивления.

— Извините, — сказал Фармен. — До меня только что дошло. Это вы не канонаду слышали, а меня.

— Вас, мсье? Не понял шутки.

— Никакая это не шутка. Вы слышали мой самолет. Когда он преодолевает звуковой барьер, то слышится нечто наподобие взрыва. — Он смотрел на их лица. — Вы мне не верите?

Стакан Деверо был пуст. Блэйк встал, держа в руке свой пустой бокал. Он потянулся за стаканом Деверо, но тот убрал его руку.

Блэйк пошел к бару только со своим бокалом.

— Я не думаю, что смогу понять принцип действия самолета, — сказал Деверо. — Но теперь, когда вы показали, на что он способен…

— Это всего лишь небольшая часть, — ответил Фармен.

— Да. Но того, что мы увидели, достаточно, чтобы покончить с Бруно Кайзерлингом.

— Мой самолет способен на это, — сказал Фармен.

— Будем надеяться, — сказал Деверо, позволив себе небольшую улыбку. — В любом случае, надо попробовать. Если вы скажете, куда можно прикрепить пулемет…

— Мне не нужны пулеметы, — заявил Фармен.

— Но, мсье, на аэроплане должно быть оружие. Аэроплан без пулемета, все равно, что тигр без зубов и когтей.

От мысли, что на носу «Пика-Дона» могут укрепить пулемет, ему стало не по себе.

— У меня есть свое вооружение, — сказал Фармен. Вернулся Блэйк и поставил свой стакан на стол, слегка расплескав бренди. Пулеметы снизят аэродинамические качества самолета. Он, возможно, и летать с ними не сможет.

— Аэро… что? — спросил Блэйк. — О чем это ты говоришь?

Фармен наклонился вперед.

— Послушайте. Вы видели мой самолет, ладно. Видели там возле шасси балки?

— Я видел, — сказал Деверо.

— На каждой из них крепится ракета. Одной из них достаточно, чтобы уничтожить целую эскадрилью.

— Да? И сколько там таких ракет? Восемь?

— Шесть, — ответил Фармен. — Сколько эскадрилий у немцев в этом секторе?

— Две, — сказал Деверо. — Но, мсье, люди, которые оснащали ваш самолет, вряд ли понимали что-нибудь в воздушном бое. Надо обладать особой меткостью, чтобы даже шестью ракетами сбить один самолет. Надо помнить, что аэропланы движутся, а не висят неподвижно, как воздушные шары. Часто я тратил сотни патронов, так ни разу и не попав в противника. И то, что вы собираетесь вступить в бой, имея возможность выстрелить в неприятеля всего шесть раз… Это сумасшествие. Вряд ли это увенчается успехом.

— Я не просто выпущу их, — ответил Фармен. Как он мог все объяснить? — Мой самолет настолько скоростной, что оружейные системы не могут полагаться на человеческие чувства. Мои ракеты сами находят свою цель. Они…

По их лицам он понял, что они не верят ему.

— Послушайте, — сказал он. — Я показал вам, что мой самолет делает то, о чем я вам рассказывал. Он быстрее любого вашего аэроплана. И поднимается гораздо выше. А теперь дайте мне достаточно топлива, чтобы вступить в бой с Кайзерлингом, и я покажу, на что способны мои ракеты. Они сотрут его в порошок в мгновение ока.

— Бруно Кайзерлинг опытный пилот, — сказал Деверо. — Это человек, которого невозможно убить. Мы пытались это сделать. Все пытались. Сколько он сбил наших пилотов и сколько еще собьет, пока не окончится война. Так что не рассчитывайте особенно на свое оружие.

— Дайте мне только керосина на один полет, — сказал Фармен.

— Только на один полет. Об остальном я сам позабочусь. — Волноваться ему было не о чем. Воздушный бой между аэропланом времен первой мировой войны и истребителем середины двадцатого века похож на схватку человека и гориллы.

— Но, мсье, у вас же есть керосин, — слегка удивился Деверо. — Мы вам дали почти две тысячи литров.

Фармен покачал головой.

— Я его сжег. Керосина, который остался в баках, хватит разве что на то, чтобы наполнить ваш стакан.

Деверо посмотрел на свой пустой стакан.

— Мсье вы шутите.

— Это не шутка, — сказал Фармен. — «Пика-Дон» летает со скоростью ракеты, но ведь это не просто так. Может быть, вы знаете, что такое закон сохранения энергии. Это просто ненасытная машина.

Воцарилась тишина. Молчали не только за их столиком, но и за остальными тоже. Фармен подумал, что эти летчики, возможно, понимали по-английски лучше, чем он думал. Блэйк отпил изрядный глоток бренди.

— И сколько керосина понадобится?

— Десять тысяч галлонов на час—полтора.

Снова воцарилась тишина.

— Мсье, — наконец сказал Деверо. — И простое топливо достать не так уж просто. Сейчас я попытаюсь взвесить возможное уничтожение Бруно Кайзерлинга — что является нашим всеобщим желанием — и объяснение, для чего мне понадобится такое количество парафинового масла для кухни. К тому же у меня до сих пор есть сомнения в успехе вашей миссии. Мне придется взять с вас слово, что это парафиновое масло необходимо вам для полета.

— Могу поклясться на Библии.

— Ладно, — криво улыбнулся Блэйк. — Но как вы обоснуете необходимость получения сорока тысяч литров керосина?

Деверо склонил голову, как бы слушая голос, который шептал ему на ухо.

— Думаю, придется сказать часть правды. Что мы испытываем новое оружие, для которого требуется парафиновое масло.

— И какое оружие это может быть? — спросил Блэйк.

— Если им понадобятся детали, — наклонился вперед Фармен, скажите, что вы заполняете им старые бутылки из-под вина и засовываете внутрь тряпку. Прежде чем бросить бутылку в немцев, вы поджигаете конец тряпки, торчащей из бутылки. При ударе бутылка разбивается, поливая все горящим керосином.

Блэйк и Деверо переглянулись. На их лицах расцвела улыбка.

— Думаю, это пойдет, — сказал Блэйк, потирая рукой подбородок. — Как это раньше никто не додумался до этого?.

Впервые он воспринял что-то с энтузиазмом. По крайней мере, это было оружие, которое он понимал.

— Бутылки лучше заправлять бензином, — сказал Фармен. — Это называется коктейль Молотова.

— Мсье Фармен, — сказал Деверо, — мы обязательно испробуем это. — Он встал, держа в руке пустой стакан. — Анри! Еще вина.

Через, два дня стали привозить керосин. Партии были неравномерными. То привозили несколько бочек, то целыми грузовиками. Керосин не был стратегическим продуктом, это была всего лишь жидкость, используемая для кухонных нужд. Его нельзя было заказать на ближайшем складе, как в эпоху сверхзвуковой авиации. Это все равно, что армии Чингис-хана понадобилось бы несколько тысяч фунтов пороха.

Июнь перешел в июль. Пригревало летнее солнце. День за днем Фармен фильтровал керосин своими самодельными приспособлениями. От запаха керосина болели легкие и раскалывалась голова. Иногда его тошнило до такой степени, что он не мог есть.

Один день сменял другой. Свободного времени у Фармена почти не было. Изредка он поднимал голову, когда слышал шум возвращающихся аэропланов. Он видел самолеты, крылья которых были изорваны в клочья. Он видел, как однажды, не долетев до земли, самолет развалился в воздухе и пилот погиб. Он видел, как однажды пилот посадил свой самолет, вырулил его на стоянку и умер от потери крови, когда пропеллер еще продолжал крутиться. А сколько раз он вместе с другими смотрел в небо, ища там самолеты, которые уже никогда не вернутся.

Несколько дней керосин не привозили. Он использовал это время, чтобы побольше узнать про немцев — их тактику, возможности самолетов. Большинство фактов, которые он узнал, ему были не нужны. По сравнению с «Пика-Доном» немецкие самолеты были почти неподвижными целями. Но имея в баках всего десять тысяч галлонов керосина, ему неплохо было бы знать, в каких районах чаще всего появляются немецкие аэропланы и в каком составе. У него будет время только на то, чтобы подняться в воздух, прицелиться, выпустить ракету и вернуться на базу. Надо было распланировать все по минутам.

— Они обычно держатся возле своей линии, — сказал он Деверо. — Вот и хорошо. Когда я поднимусь, надо, чтобы вы убрали все свои аэропланы. Я должен быть уверен, что самолеты, которые я обнаружу — немецкие. У меня не будет возможности разглядывать их.

— Это просто невозможно. Более того, неразумно, — сказал Деверо. Его шарф развевался на ветру. — Наши самолеты должны постоянно находится во всех секторах, чтобы прикрывать аэропланы, ведущие разведку. Если там не будет наших патрулей, противник нападет на эти аэропланы. Возможно, мы и уберем на час самолеты из того сектора, где в то время не будет наших разведчиков. Это будет достаточно?

— Не совсем, — ответил Фармен. — Вы патрулируете фронт между швейцарской границей и Вогезами, так?

— Этим занимаются несколько эскадрилий.

— Ясно, значит их тоже надо предупредить. На сколько миль тянется линия фронта? Пятьдесят? Семьдесят пять?

— На пятьдесят один километр, — ответил Деверо.

— Отлично. Я буду летать в 2 числа М. Таким образом, я пролечу это расстояние за три минуты. Только на разворот мне потребуется двадцать миль. Я сам буду патрулировать весь фронт.

— Так быстро? Вы не преувеличиваете, мсье?

— На высоте в шестьдесят тысяч футов я могу летать в два раза быстрее. Но я буду на высоте в сорок тысяч. Плотность воздуха там гораздо больше.

— Понятно, мсье.

Фармен не был уверен, поверил ли ему француз.

— Боюсь, мсье, вы все же не учли всех факторов. Даже если вы будете патрулировать вдоль всего фронта, то это будет лишь до тех пор, пока вы не встретите немецкий аэроплан. Тогда вам придется атаковать его, и вуаля, завяжется воздушный бой. А немцы не летают по одному, обычно вылетают четыре или пять самолетов. Кто же будет прикрывать наших разведчиков в это время?

— Я хочу, чтобы во время моего полета в воздухе не было даже разведчиков, — твердо сказал Фармен. — Я уничтожу всех, кто будет в тот момент находиться в небе. Так что разведчиков придется убрать. В любом случае, мне понадобится не более пяти минут с момента обнаружения самолетов противника до пуска ракет. Затем я возобновлю патрулирование.

В это время послышался шум приближающихся аэропланов. Деверо пристально вглядывался в небо.

— А вы не подумали, мсье, что немцы будут спокойно смотреть, как вы стреляете по ним ракетами? Все они опытные мастера воздушного боя. И даже если каждая ракета попадет в цель, то вы можете сбить только шесть аэропланов.

— Они и не заметят меня, — сказал Фармен. — Они и удивиться не успеют. К тому же одной ракеты хватит… — Он сделал красноречивый жест рукой. — Единственное, о чем я вас прошу — уберите на пару часов все свои самолеты. С десятью тысячами галлонов я все равно не продержусь в воздухе больше полутора часов. Разве я много прошу? Всего два часа.

В небе были видны приближающиеся аэропланы. Два шли впереди, а третий следовал за ними, постоянно теряя высоту и набирая ее снова. Фармен не знал, сколько самолетов ушли на патрулирование в этот раз, но обычно это было не менее четырех самолетов. Опять сегодня в столовой будут пустовать стулья.

Первый самолет пошел на посадку. Его нижнее крыло было изорвано в клочья, трепыхавшиеся но ветру, как флаги. Переднее колесо вихлялось из стороны в сторону. Когда аэроплан сел, шасси отвалилось. Крыло задело землю, и через секунду аэроплан превратился в бесформенную груду обломков, из которой торчало хвостовое оперение. Люди побежали по полю. К небу стал подниматься столб густого черного дыма. Через мгновение это был вздымающийся ад. Никто не мог приблизиться к горящему аэроплану. Пилота уже не было видно. Второй аэроплан приземлился невредимым.

Деверо посмотрел на Фармена.

— Нет, мсье, — сказал он. — Вы просите совсем немного. Это мы слишком много требуем от людей.

Фармен поднял «Пика-Дона» с аэродрома, когда только занималась заря. Истребитель неуклюже взлетел. Что ж, та бурда, которой он его поил, отличалась от обычного меню истребителя. Он набрал высоту 8 000 футов, прежде чем перейти в горизонтальный полет. На трех тысячах он преодолел звуковой барьер. Указатель числа М показывал 1,25.

Солнце взошло, когда «Пика-Дон» летел на высоте 20 000 футов. Воздух был кристально чист. Где-то внизу две армии стояли друг напротив друга. Это длилось более четырёх лет. Фармен поднял самолет до 40 000 футов и принялся за патрулирование, делая «восьмерки» от швейцарской границы до вершины Вогезов. Он непрерывно наблюдал за индикатором кругового обзора, ожидая, когда там появится отметка от немецкого самолета.

В хорошие для полета дни немцы обычно вылетали на патрулирование, чтобы перехватить разведывательные аэропланы, которые французы тоже поднимали в такие ясные дни. Наверняка во главе патруля будет Бруно Кайзерлинг. Фармен внимательно наблюдал за зоной, где находился немецкий аэроплан. Когда немецкие аэропланы взлетят, их немедленно обнаружат радары «Пика-Дона». Глядя на экран, он продолжал выписывать «восьмерки», ожидая появления на экране отметки от цели. Он уже два раза пролетел над линией фронта, но самолетов противника не было видно. Вообще на экране не было никаких самолетов, хотя французская эскадрилья, вылетела раньше его, чтобы наблюдать за обещанным боем. Горючего оставалось всего на шесть или семь «восьмерок», а затем он будет вынужден вернуться на свой аэродром.

И опять неделями фильтровать керосин? Он еще два раза пролетел вдоль линии фронта. Ничего. Что ж, он сам их найдет. Поискав на экране немецкий аэродром, он стал снижаться. У него шесть ракет. Достаточно будет одной, чтобы полностью разрушить их взлетную полосу.

Он опустился до высоты 20 000 футов, когда заметил немецкие аэропланы. Ровным строем они летели на север. Фармен бросил взгляд на экран — никаких отметок от самолетов.

К черту взлетную полосу! Теперь у него есть противник. Фармен круто развернулся, чтобы оказаться позади строя немецких аэропланов. В результате маневра он уже не наблюдал их визуально, но радар покажет ему, где они находятся. Теперь можно было не спешить.

Но на экране радара было пусто. Тогда он попытался обнаружить их при помощи радара захвата цели. Опять ничего нет.

Но он знал, что аэропланы где-то рядом, и в следующий момент увидел их перед собой. Они были похожи на маленьких черных мух, только мухи не летели строем. Достаточно, чтобы рядом с ними взорвалась одна ракета, и…

Но на радаре захвата цели не было никаких отметок. Придется стрелять визуально. Фармен подал питание к взрывателям ракет номер один и шесть. Немецкие аэропланы, казалось, неподвижно висели в воздухе.

Он произвел пуск с четырех миль. Фармен определил расстояние на глаз. Немецкие аэропланы казались точками, но это было неважно. Ракеты с тепловыми головками могли найти цель на расстоянии в десять раз больше этого. Фармен почувствовал, как тряхнуло самолет, когда ракеты сошли с направляющей. Он резко развернулся, стрелой пошел вверх и через несколько секунд был уже на высоте 45 000 футов. Ракеты прочертили свой путь на экране и ушли за край.

Это означало, что они ушли далеко за Вогезские горы. Фармен ничего не мог понять. Он направил ракеты прямо на строй, взрыватели были напитаны, боеголовки взведены. Ракеты должны были разнести в щепки все немецкие аэропланы. Но этого не произошло.

Фармен развернул самолет. На приборе он нашел то место, где раньше находились аэропланы. Их до сих пор не было видно на экране радара. Но они все еще были в воздухе, и у него оставались четыре ракеты. Ракеты один и шесть самоликвидировались, когда у них вышло топливо. Фармен направил истребитель. Уж в этот раз он не промахнется.

Немецкие аэропланы были в десяти милях. Фармен вдвое сократил это расстояние и запустил ракеты два и пять. Через две секунды он выпустил ракеты три и четыре. Взяв ручку на себя, он резко ушел вверх. Противоперегрузочный костюм стальными пальцами сдавил его тело, и отпустил, когда Фармен выровнял самолет. Он посмотрел на экран, чтобы сориентироваться. На экране были видны четыре ярких следа от ракет.

«Взрывайтесь! — мысленно приказал он. — Взрывайтесь!»

Но этого не произошло. Ракеты снова улетели за горы, где механизм самоликвидации взорвал их в установленное время. А немецкий патруль, как ни в чем не бывало, продолжал свой полет. Экран радара по прежнему был пуст. От отчаяния Фармен выругался. Как же он раньше об этом не подумал. Для радара эти аэропланы были невидимыми. Металла в них не хватило бы и на изготовление консервной банки, вот почему радар не замечал их. По этой же причине не сработали тепловые головки. Ракеты могли пройти сквозь строй так оно, скорее всего, и было, — а взрыватели не среагировали на аэропланы. Для ракет они были все равно, что воздух. С таким же успехом он мог стрелять по луне.

Фармен повернул на запад, возвращаясь на базу. На экране он увидел ароплан и начал снижение. В баках оставалось еще достаточно горючего. В голову ему пришла мысль о динозаврах — их тела превосходно служили им в свою эпоху, но настали новые времена, и гиганты не смогли приспособиться к изменившейся обстановке. Поэтому динозавры и вымерли.

«Пика-Дон» был летающим тираннозаврусом рекс в мире, где он мог питаться только мухами.

— Да, мы все видели, — сказал Блэйк. Он сидел, прислонившись к стене ангара, держа в руках бутылку с вином. Ярко светило солнце, зеленела трава, дул ветерок.

Эскадрилья вернулась через полчаса после, приземления Фармена. Нехотя Фармен подошел к Деверо.

Француз повел себя тактично.

— Видите, мсье, ваши ракеты оказались неподходящим оружием для воздушного боя. Но если вы покажите нашим механикам, где установить пулеметы, то…

— «Пика-Дон» летает быстрее пули, — перебил его Фармен. Он принялся выдалбливать кусок грязи, застрявшей между колес. Грязь затвердела, и это удалось ему только с третьего удара. — Я слышал про одного парня, который подстрелил себя собственными пулями. А его самолет был не такой быстрый, как мой. — Он покачал головой, глядя на свой истребитель. Хотя «Пика-Дон» и выглядел угрожающе, он был абсолютно беспомощным.

Часов в одиннадцать Блэйк принес бутылку вина от Анри. Это было простое крестьянское вино, но оно было кстати. Сидя в тени, они пили, передавая бутылку друг другу.

— Тебе надо подойти к ним поближе, прежде чем открывать стрельбу, — сказал Блэйк. — Не знаю, где ты учился воздушному бою, но видно, что учился неважно. Стреляя с расстояния в несколько миль, ты никогда не попадешь в противника.

— Я думаю, что попаду, — ответил Фармен. — У меня такие ракеты, что лучше находиться на пару миль от того места, где они взорвутся.

— Опять шутишь? — Блэйк выпрямился и посмотрел Фармену в глаза. — Шрапнель не разлетается так далеко.

Фармен отпил вина из бутылки.

— Мои ракеты смогли бы причинить больше разрушений, чем обычная шрапнель. Если бы они сработали.

— Но какой смысл стрелять, если противник далеко? — опять сказал Блэйк.

Бесполезно было снова пытаться объяснить ему принцип самонаведения ракет. К тому же они не сработали. Теперь то он понимал, почему так произошло. Их головки захвата могли обнаружить тепловое излучение от реактивных двигателей. А все немецкие аэропланы были оснащены поршневыми моторами. Того мизерного количества тепла, которое от них исходило, было недостаточно для ракет. Если он что-то и сможет сделать на этой войне, ему надо забыть о «Пика-Доне».

— Гарри, я хочу, чтобы ты научил меня летать на твоем самолете.

— Что?

— Мой самолет теперь бесполезен. У него не осталось зубов. Вести воздушный бой я теперь смогу только на таком самолете, как у тебя. Я, конечно, налетал больше, чем все вы вместе взятые, но я не знаю приборов, установленных в твоем… — Он чуть не сказал «воздушном змее». — Покажи мне, как на нем летать.

Блэйк пожал плечами.

— В принципе все самолеты одинаковы. Ко всем им надо приспособиться. На «ньюпорах» нельзя пикировать — с крыльев тут же срывает брезент. А вообще ты можешь научиться управлять им, только когда сам полетишь на нем.

Они подошли к «ньюпору» Блэйка. Он выглядел таким же надежным, как модель «форд-Т». Фармен никак не мог залезть в кабину, пока Блэйк не показал ему, за что надо хвататься. Он плюхнулся на жесткое сидение. Встав на деревянный ящик, Блэйк перегнулся через край.

Фармен положил руку на ручку управления. Это была простая палка между колес. Он попытался пошевелить ей, но это было все равно, что двигать ложкой в застывшем желе.

— Это всегда так? — спросил он.

— Со временем привыкаешь, — ответил Блэйк. — Хотя в полете двигается гораздо плавнее.

Фармен посмотрел на приборы. Перед ним, располагались несколько циферблатов. Лишь один из, них был крупнее остальных и располагался в центре. На приборах были надписи на французском.

— Это давление масла, — сказал Блэйк, постучав по центральному прибору. — Это обороты, это — топливная смесь.

— Давление масла? Разве это так важно?

Блэйк подозрительно покосился на него.

— Сколько, ты говоришь, налетал? И не знаешь, зачем надо давление масла?

— Я никогда не летал на самолете с таким двигателем, — сказал Фармен. — У «Пика-Дона» совсем другой принцип работы. А это очень важно?

— Без этого мотор не будет нормально работать.

— А это — топливная смесь, да? — Фармен показал на другой прибор. Он уже не стал спрашивать, важно этот или нет. На какой смеси работал мотор, тоже было непонятно.

— Ага, — ответил Блэйк. — А это твой компас. Хотя не стоит слишком доверять ему. Это — высотомер.

Эти приборы, по крайней мере, были Фармену знакомы.

— А выше ты летать не можешь? — нахмурился Фармен, посмотрев на максимальное показание высотомера.

— Это не футы, а метры, — объяснил Блэйк. — Я могу забираться на любую высоту, было бы чем дышать. Шестнадцать… восемнадцать тысяч футов. — Он снова указал на приборную доску. — Вот зажигание, вот управление мотором, а это — регулятор топливной смеси.

Фармен потрогал ручки, стараясь привыкнуть к ним. Его рука наткнулась на меленькую свинцовую болванку, висящую на шнурке.

— Странный у тебя амулет.

— Да уж, — рассмеялся Блэйк. — Без него я не знал бы, лечу я нормально или вверх ногами.

— А… — сказал Фармен, чувствуя себя идиотом.

— Этим рычагом, — продолжал объяснять Блэйк, — управляешь тягами. Натягиваешь или ослабеваешь проволоку в зависимости от того летишь ты или идешь на посадку.

— Зачем это нужно?

— В противном случае ты рискуешь развалиться на куски в совершенно не подходящий момент.

— А… — Летать на «ньюпоре» оказалось не таким простым делом, как ему казалось раньше. Это было все равно, что сесть на лошадь после того, как всю жизнь проездил на машине. — В моем, самолете таких проволок нет.

— А чем тогда скрепляется твой самолет? — спросил Блэйк.

Фармен не стал ничего отвечать. Он вспомнил, что может водить машину, и уверенность вновь вернулась к нему. Этот «ньюпор» был совершенно не похож на «Пика-Дон», но его двигатель почти не отличался от мотора его «шевроле» 1972 года. Может, он был примитивнее, но работал на том же принципе. Так что с бензиновым мотором он справится.

— Как запустить эту штуку? — спросил он.

Через полминуты он уже смотрел на вращающийся пропеллер.

Струя воздуха ударила ему в лицо, а от выхлопа его чуть не стошнило. Стрелка на указателе давления масла дрогнула. Фармену вдруг пришло в голову, что его «шевроле» был раза в три мощнее этого аэроплана.

Блэйк протянул ему шлем и очки.

— Рули, пока не почувствуешь момент, — прокричал ему Блэйк.

Фармен кивнул, и Блэйк выбил колодки из-под колес. Не успел Фармен опомниться, как «ньюпор» понесся вперед.

У аэроплана не было тормозов, и, когда Фармен прибавил газу, самолет с бешеной скоростью запрыгал на ухабах. Стрелка спидометра резко пошла вправо. Если не принимать во внимание тряску и отвратительный запах, все это было похоже на ведение машины.

Хвост пошел вверх. Это испугало Фармена, и он инстинктивно потянул на себя ручку управления. Тряска прекратилась, и самолет оказался в воздухе. Он прибавил газу и попытался выровнять аэроплан. Фармен не мог поверить, что он смог лететь на такой скорости. На своем «шевроле» он разгонялся гораздо быстрее.

Поле закончилось, и теперь впереди виднелся холм. Фармен хотел свернуть, но «ньюпор» сопротивлялся. Тогда он чуть сбавил скорость. Фармену удалось преодолеть холм, едва не зацепив его колесами. Но скорость упала. Стрелка спидометра двигалась к нулю. Фармен попытался выровнять самолет, но без индикатора авиагоризонта сделать это было крайне сложно. Настоящий горизонт плясал у него перед глазами. Фармен двинул ручку в сторону. Аэроплан сразу же подчинился команде, но одновременно резко пошел вниз. Обливаясь потом, Фармен рывком поставил ручку на место. Трудно было понять, как человек мог управлять такой телегой.

Земля неслась ему навстречу. Шум мотора изменился. Пропеллер замедлил вращение. Лихорадочно Фармен пытался выбрать место для посадки, но кроме сада ничего не видел. Его выворачивало наизнанку, к тому же в нос била вонь от выхлопных газов. Долгое время — хотя на самом деле это заняло несколько секунд — единственное, что он слышал, так это свист ветра в ушах. Затем «ньюпор» рухнул на деревья. Затрещали ветки и ломающиеся крылья. Аэроплан завис на кронах, не долетев до земли. Ветер раскачивал деревья, и «ньюпор» качался вместе с ними. Фармен выключил зажигание, чтобы избежать пожара, и стал подумывать, как теперь ему спуститься вниз.

Он увидел Блэйка, с которым было еще человек шесть, когда выходил из сада. Они подошли к «ньюпору». Блэйк зло выругался и пошел прочь.

Фармен сначала бросился за ним, но потом передумал. Хрустнула ветка, и аэроплан еще на метр приблизился к земле. Бросив последний раз взгляд на изуродованный самолет, Фармен пошел вслед за Блэйком. Путь домой показался ему необычно долгим.

Блэйку дали другой «ньюпор». В эскадрилье было несколько запасных аэропланов. Их прислали из другой эскадрильи которая теперь летала на «Спэйдах». Но на этом участке фронта, где боевые действия были не такими активными, «ньюпоры» были в самый раз. Два дня Блэйк вместе с механиками возился с новым самолетом.

А Фармен слонялся вокруг «Пика-Дона», пытаясь найти способ, чтобы тот приносил хоть какую-нибудь пользу. Можно, конечно, было укрепить пулемет, если снять систему инфракрасных датчиков. Но куда девать пулеметную ленту. Каждый квадратный дюйм «Пика-Дона» был до отказа заполнен жизненно важным оборудованием.

К тому же при скорости в два числа М отверстия в несколько сантиметров достаточно, чтобы самолет развалился на куски.

Конечно при помощи радара он мог бы буквально изжарить человека. Но ведь Бруно Кайзерлинг не будет стоять неподвижно час или два под смертоносным излучением. Что можно еще придумать?

Наконец он сдался. «Пика-Дон» был бесполезен. Придется проглотить свою гордость и попросить Деверо, чтобы его зачислили в летную школу. Если он хочет сбить Бруно Кайзерлинга, ему надо как следует научиться летать на «ньюпорах».

Когда эскадрилья вернулась с патрулирования, Фармен отправился поговорить с Деверо. Француз шел к нему навстречу.

— Я очень сожалею, мсье, — глухо сказал он. Деверо положил руку на плечо Фармену. — Ваш друг… Ваш земляк…

Французский патруль встретился в немецкими «Альбатросами», во главе которых летел Бруно Кайзерлинг. Никто не видел, как упал самолет Блэйка, но несколько аэропланов были подбиты. Когда воздушный бой закончился, они не досчитались Блэйка.

Фармен окаменел. Может быть, он не так тяжело воспринял бы эту трагедию, но Блэйк был человеком, которого он знал, с которым разговаривал. Все остальные, включая Деверо, были для него чужими.

— Может, кто-нибудь заметил, как он спустился на парашюте?

— Мсье, — сказал Деверо, — мы не пользуемся парашютами. Они задевают за проволоку. Может, для тех, кто летает на воздушных шарах, они еще могут чем быть полезны. Но если сбивают аэроплан, летчик погибает.

— Зачем тогда использовать столько много проволоки?

Француз пожал плечами.

— Иначе аэроплан развалится в воздухе.

— Немецкие аэропланы имеют такую же конструкцию? — внезапно спросил Фармен совсем другим голосом.

— Конечно, мсье.

— Достаньте мне еще керосина.

— Парафинового масла. Хорошо, мсье. И если вы покажете механикам, где укрепить пулемет…

— Мне он не понадобится, — покачал головой Фармен. — Мне нужен только керосин. Все остальное сделаю я сам. Я покончу с ними.

— Конечно, мсье, — без всякой иронии сказал Деверо.

Даже если бы француз не поверил, Фармену было бы все равно. В этот раз он знал, что ему нужно делать.

В середине августа баки «Пика-Дона» были заправлены вновь. Был ясный день, когда истребитель поднялся в небо. Разведывательные самолеты вылетят обязательно, а значит, появятся и немецкие аэропланы. Славный бой будет сегодня, ожесточенно подумал Фармен.

В этот раз он не стал подниматься высоко. На малой высоте расход топлива был больше, но Фармен не думал, что для выполнения задачи ему понадобится много времени. Немецкий аэродром лежал в тридцати милях. Найдя его на экране, он направился туда, переведя рукоятку управления двигателей на максимальный режим. Через несколько секунд он преодолел звуковой барьер.

Расчет был точным. Увидев перед собой летное поле, Фармен начал снижаться и пролетел над ним, едва не задев верхушки деревьев. Он посмотрел на приборную доску. Индикатор скорости показывал, что он летел со скоростью 2,5 М. Развернув «Пика-Дона», он еще раз пролетел над аэродромом, в этот раз прямо над ангарами. Он снова развернулся, но на этот раз поднялся вверх. Он смотрел на аэродром с торжеством мальчишки, разрушившего муравейник. Аэродром был завален обломками самолетов. Ему не надо было использовать оружие. Достаточно было одного «Пика-Дона».

Взяв курс на юг, он полетел к швейцарской границе. На земле он видел только несколько аэропланов, значит, все остальные были в воздухе. Он без труда нашел линию фронта, тянувшуюся по земле бескровной раной. Фармен летел над немецкой территорией, внимательно вглядываясь в небо.

Скорость пришлось снизить до минимума. Тут уж ничего поделать было нельзя. Ведь полагаясь только на свои глаза, он мог пролететь в миле от немецких аэропланов, не заметив их. На малой скорости его шансы на обнаружение увеличивались.

Возле гор он развернулся и увидел немецкие аэропланы.

Они летели впереди и были похожи на птиц. Разве что птицы не летают так высоко. Они висели в воздухе, и если бы не форма строя, Фармен не смог бы определить, в какую сторону они направляются. Они летели на юг, патрулируя линию фронта.

Они были близко, слишком близко. Если он полетит в их сторону, то черной кошкой пересечет их путь, предупредив об опасности. Мысленно запечатлев их местонахождение на экране, Фармен резко отвернул в сторону.

Поднявшись до 30 000 футов, он выбрал наилучший угол атаки и направил «Пика-Дон» вниз, включив максимальный режим работы двигателей. Указатель числа М показывал 2,0 затем 2,5. Скоро дрожащая стрелка подошла к отметке 3,0. Самолет, наверняка, перегрелся, но Фармен знал, что ему понадобится мало времени. Истребитель стрелой несся на аэропланы, которые увеличивались в размерах по мере приближения.

В последний момент он слегка отклонил ручку управления, чтобы избежать прямого столкновения. Он прошел так близко, что видел пилотов. Ведущий «Альбатрос» был фиолетового цвета.

Фармен уменьшил скорость и плавно пошел вверх. Развернувшись, он снова вернулся на прежнее место.

Ему показалось, что кто-то опорожнил тут ведро с мусором. По небу летали куски самолетов. Фармен заметил обломки фюзеляжа, выкрашенного в фиолетовый цвет. Он сбил Кайзерлинга!

В небе не осталось ни одного целого самолета. Они не могли выдержать ударную волну такой силы, так же как и ангары, которые разлетелись на куски, когда он пролетел над ними.

Фармен развернулся. Почувствовав вкус крови, он рвался в новый бой, с новым противником. Внезапно самолет тряхнуло. Приборная доска сияла разноцветными лампочками, сигнализируя об опасности. Что-то попало в турбину. Что? Кусок аэроплана? Человек? Огоньки мигали, как на рождественской елке. Горизонт наклонился. Самолет потерял управление.

Фармен четко знал, что делать. Надо было немедленно покидать самолет. При такой скорости он врежется в землю через тридцать секунд. Он ткнул в кнопку катапульты, и его швырнуло в воздух. Он был в небе один, вне самолета стоимостью в несколько миллионов долларов. С резким хлопком раскрылся купол парашюта. Он оглядывался, пытаясь увидеть «Пика-Дон», но самолета не было видно.

Управляя стропами парашюта, Фармен летел в сторону французских позиций. Ветер помогал ему. Внезапно он увидел несколько аэропланов. Они были похожи на стаю акул, спешащую к беззащитной жертве. Вдруг он заметил на крыльях французские опознавательные знаки. Это были «ньюпоры». Летящий впереди аэроплан покачал крыльями. Развернувшись, аэропланы сопровождали его до самой земли.

Приземлившись, он упал на колени, борясь с парашютом. Рядом просвистела немецкая пуля. Прижимаясь к земле, он освободился от строп и ползком направился к французским окопам.

Все обнимали его. Каждому хотелось поздравить человека, сбившего Бруно Кайзерлинга. Кто-то дал ему кружку с вином, и Фармен выпил с благодарностью.

Потом он уселся на дно окопа, глядя на земляную стену перед его глазами. Сжимая пустую кружку, он понял, что «Пика-Дон» пропал навсегда. Теперь он такой же, как и все. Он даже не может летать.

Внезапно на его лице появилась улыбка. Он встал. Нет, все же он не такой, как все.

Война закончится через несколько месяцев. Возможно, он не знает, что именно надо сделать, но…

Солдат, который угостил его вином, сидел неподалеку. Фармен подумал, что тот вряд ли понимает по-английски.

— Как мне попасть в Америку? — спросил он, ухмыльнувшись, когда тот непонимающе посмотрел на него.

Должен же человек из будущего иметь хоть какое-нибудь преимущество.

(Перевод с англ. С.Коноплева)

Лэксленд подался вперед и поправил черную папку перед собой.

Читать досье он не собирался, суть дела ему рассказали. Черная папка была одним из атрибутов его должности, частью единого целого, такой же, как белые стены кабинета, кресла с высокими спинками и большой стол темного дерева.

Лэксленд был высок и лыс, его бледно-голубые глаза могли по мере надобности становиться беспощадными.

Он нажал потайную кнопку:

— Приведите капитана Харви.

Привычным движением он достал очки — толстые стекла в массивной оправе, они были своего рода профессиональной маской и придавали ему вид человека флегматичного, доброго и мудрого. На самом деле и спокойствие и доброта были ему чужды. Следователю-психиатру нужна личина, чтобы держать подследственных в заблуждении. Сколько их прошло перед ним — шпионов, диверсантов, потенциальных изменников — почти все клевали на его обманчивую внешность и раскалывались.

Лэксленд подождал, когда моряки-конвоиры выйдут из кабинета.

— Садитесь, Харви. — Он толкнул через стол пачку сигарет. Угощайтесь.

Харви опасливо сел; на его тонком загорелом лице явственно читались усталость и безразличие.

Лэксленд подождал, пока Харви закурит.

— Как вы себя чувствуете, Харви? — Он сложил ладони шалашиком и доброжелательно глянул поверх них.

Харви посмотрел на следователя, темные глаза неожиданно вспыхнули.

— А как я, по-вашему, должен себя чувствовать, сэр?

Лэксленд сморщил губы, словно обдумывал вопрос, потом ответил:

— Я не враг вам, капитан. Будьте со мной откровенны, и я постараюсь вам помочь.

— Естественно, сэр, — усмехнулся Харви.

«Разозлился, — удовлетворенно подумал Лэксленд. — Ребята из преддопросной команды не даром едят свой хлеб. После такой обработки поневоле разозлишься и забудешь осторожность».

— Успокойтесь капитан. Я знаю, вас долго держали в предварительном заключении, и хочу Объяснить, зачем это делалось. Поймите, вам дали ш а н с, ведь могли бы просто расстрелять или направить на стирание памяти. Я надеюсь услышать от вас правду.

— Я все время говорил только правду, — Харви показал досье. — Там все записано, и я…

— Там голые факты, капитан, а вовсе не правда, — перебил его Лэксленд и, подавшись вперед, положил руки на стол. — Посмотрите на все это с нашей точки зрения, с точки зрения Флота. В обычном учебном походе два человека при странных обстоятельствах пропали без вести, судно вернулось на базу с огромным некомплектом. — Он перелистнул досье. — Недостает боеприпасов, снаряжения, двух торпед и, — он сделал многозначительную паузу, — двух ракет типа «Гончий Пес» с ядерными боеголовками.

Лэксленд откинулся в кресле, заговорил негромко, словно увещевая:

— Подумайте сами, капитан, кто, как не вы, старший офицер, должны объяснить все-это?

— Черт побери, сэр, ведь я уже объяснял! — Харви вскочил на ноги.

— Частично, — спокойно возразил Лэксленд.

Харви упал в кресло.

— Частично или полностью, какая разница? Все равно — расстрел или сумасшедший дом.

— А вот об этом позвольте судить мне.

— Поймите, сэр, ведь вы не сможете мне поверить. А если сможете, то рискуете разделить мою участь.

Лэксленд сосредоточенно изучал свои ногти.

— Капитан Харви, я — ваша последняя инстанция и последний шанс. Когда вы покинете этот кабинет, мои рекомендации поступят в трибунал и в значительной степени определят приговор. — Он взглянул на капитана, щелкнул пальцами. — Я готов сделать для вас всё, что в моих силах, если вы будете откровенны со мной. Обещаю не придираться к словам и не перебивать. Давайте выкладывайте все начистоту.

Харви смотрел на него, нервно вертя сигарету.

— А как вы узнаете, все ли я расскажу? И как вы отличите правду от вымысла?

— Отличу. — В голосе Лэксленда появились зловещие нотки. — Я не первый день на этой работе. — Он полистал досье. — Я помогу вам начать…

Лэксленд был доволен, — подследственного, похоже, удалось разговорить. Обвинение, запугивание, допрос, возможность оправдаться — все как в учебнике, обычная последовательность. Как правило, после этого начинают говорить или давать письменные показания. И на все это уходит не больше недели. Вот и Харви вполне созрел для откровенного разговора. Трибуналу не нужны показания, ему нужна истина.

«Что же случилось на самом деле, — подумал Лэксленд. — Массовая галлюцинация или…»

Дело было необычное, и кто-то должен был докопаться до правды.

Подавшись вперед, Лэксленд перевернул страницу.

— Вы отправились в обычный учебный поход на ядерной подводной лодке «Таурус». Какое у вас было задание, капитан?

Харви замялся, словно простой вопрос удивил его.

— Обычная рутина, сэр. Возня с надводными целями и так далее.

— То есть атака из надводного положения?

— Да, сэр, и, что самое главное, тренировка экипажа. Чтобы места по боевому расписанию занимались как можно быстрее.

Лэксленд с трудом скрывал удовлетворение: Харви разговорился и готов был выложить все даже без наводящих вопросов.

— В программу наверняка входили имитационные пуски ракет «Гончий Пес»?

— Почти каждый день, сэр.

— Ясно. И во время одного из них, насколько я понял, случилась авария электросистем?

— Да, сэр. Сам я не был при этом, но вахтенный…

— Понятно, капитан. — Голос Лэксленда стал совсем бархатным. — Этот вахтенный погиб. Если сигареты вам понравились, берите, не стесняйтесь… — Он щелкнул по пачке и продолжал, откинувшись в кресле: — Что же случилось после аварии?

Внезапно Харви побледнел и уставился на пол. Наконец заговорил глухо и напряженно:

— Мы почувствовали удар.

Капитан явно нуждался в наводящих вопросах.

— Удар? Что за удар?

— Это трудно описать, сэр. Казалось, неподалеку взорвалась глубинная бомба — нас всех чуть не вывернуло наизнанку. — Он слабо усмехнулся. — Словами не передашь.

— Ну ладно. А что вы сделали потом?

— Я немедленно скомандовал всплытие, сэр. Было похоже, что мы нарвались на затонувший корабль.

— А потом?

— Ну, я вышел на палубу, осмотрелся. На первый взгляд не было никаких повреждений…

— Миндел!

— Да, сэр. — Первый помощник выбрался на палубу и замер по стойке «смирно».

Несколько минут Харви молчал.

— Вы ничего не замечаете?

— Жарко. — Миндел снял берет и вытер лицо. — Очень жарко. — Он принюхался. — Что за вонь? Разит какой-то гнилью. Как из помойки. Однажды когда я был в Перу…

Он умолк, глядя в небо.

— Сэр, полная луна!

— Да, — ответил Харви ровным голосом, осмотрев горизонт. — Об этом, Миндел, не стоит распространяться. Случилось что-то необычное. Придет время — я сам скажу об этом экипажу, а до тех пор лучше помалкивать. Люди и без того встревожены.

— Да сэр. — Миндел был само внимание.

Харви небрежно оперся на релинг.

— Посмотри, что показывает радар, и послушай эфир. Докладывать будете лично мне.

Миндел исчез в люке. Усилием воли Харви подался вперед, подавив мерзкую дрожь в ногах. Перед ним темнела громада боевой рубки — пушка и зенитные пулеметы усиливали впечатление спокойной мощи. Мурлыканье моторов, тихий плеск воды — звуки были знакомы и привычны, но все-таки…

И море было обычным — вода фосфоресцировала и отливала масляными пятнами. Вокруг, словно белесые призраки, реяли клочья тумана.

— Девять фатомов,[5] сэр, — одним духом выпалил Миндел. — Мы несколько раз проверили. Черт возьми, судя по приборам, мы сели на мель. — Он вытер лицо. — Радио молчит, слышны только какие-то высокочастотные помехи.

Он перевел дух и закончил доклад:

— Надводный локатор показывает сушу в девяти милях прямо по курсу.

— Ближайшая суша — в ста девяти милях от нас. — Харви с трудом совладал со своим голосом.

— Знаю, сэр. И вдобавок все компасы крутятся как бешеные.

Харви достал трубку, крепко сжал чубук — это его успокоило. Не зажигая табак, он несколько раз протянул сквозь него воздух.

— На нос и корму поставьте наблюдателей с приборами ночного видения. Расчехлите орудия, и пусть расчеты будут наготове.

— Есть, сэр. — Миндел нажал кнопку переговорного устройства и отдал нужные распоряжения.

Они постояли молча, и каждый понимал, чего стоит другому казаться спокойным.

— Вы что-то сказали? — сказал Харви.

— Да… то есть нет, сэр, просто вырвалось. Мне показалось, будто на фоне Луны что-то пролетело. Почудилось, наверное.

— Как выглядело это «что-то»? Похоже на самолет?

— Нет, сэр, скорее на летучую мышь, только большую и с длинной шеей. Скорее всего — облако.

— Да, пожалуй. И все-таки- продолжайте наблюдать.

Матросы выскочили из люков и побежали к орудиям.

«Все в порядке, — вяло подумал Харви. — У них выработался рефлекс — недаром их гоняли каждый день. Не пройдет и минуты, как они доложат о готовности».

И тут его резанула мысль, что на этот раз все — всерьез.

Люди заняли места по боевому расписанию. Донесся обрывок разговора: «И это — Северная Атлантика! Только не говорите мне, что здесь всегда так».

Харви вздохнул. Рано или поздно экипаж узнает обо всем. Он нажал на кнопку:

— Слушать на мостике, говорит капитан.

— Трайс на связи, сэр. Нас локирует чей-то радар. Мы ловим импульс каждые семнадцать секунд, потом он исчезает.

— Исчезает?

— Да, сэр, но он словно ищет нас, амплитуда уменьшается.

— Хорошо, Трайс, продолжайте слушать.

Он открыл водонепроницаемую коробку, закрепленную на релинге, и достал микрофон.

— Внимание всем, говорит капитан. Это настоящая тревога, повторяю: настоящая. — Он облизнул губы, дивясь, как спокойно звучит его голос. — Обстоятельства сложились так, что мы должны быть готовы и к обороне, и к нападению. Мы обнаружили чужой радар: чей — неизвестно. Как капитан я обязан предполагать врага, пока не получу доказательств обратного. У меня нет выбора: подчиняясь обстоятельствам, я обязан объявить общую тревогу.

Он помолчал.

— Зарядить торпедные аппараты и быть наготове. Я кончил.

Он положил микрофон на место, поморщился. «Подчиняясь обстоятельствам». Не ахти как убедительно, но что, черт возьми, он еще мог сделать? Ясно лишь, что погрузились они в новолуние, а когда всплыли — луна была полной. И еще две чертовщины: температура повысилась градусов на шестьдесят,[6] а суша приблизилась на сто миль.

— Импульс через каждые шесть секунд, сэр.

Харви нажал светящуюся кнопку:

— Полный вперед.

— Есть полный вперед сэр.

Он так резко повернул штурвал, что вода впереди вскипела. Можно было и полегче.

— Трайс, доложите.

Лодка мелко задрожала, по бортам заплескались волны.

— Шестнадцать… семнадцать… шестнадцать… Они крепко прицепились, сэр. Пятнадцать…

— Довольно, Трайс. Продолжайте следить.

— Судно прямо по курсу! — крикнул наблюдатель с носа. Харви стиснул штурвал.

— Миндел, вы видите что-нибудь?

Тот, держась за релинг, вгляделся в инфракрасный экран.

— Только общие очертания, сэр. Огней нет. Похоже на подводную лодку.

— Протелеграфируйте им запрос.

Он пристально следил, как сигнальный прожектор посылает в темноту серию вспышек: «Кто вы? Назовитесь!»

Краем глаза он увидел, что все орудия наведены и готовы к бою.

— Свет!

— Да. Похоже на топовый фонарь, сэр… — Миндел изучал экран.

— Но уж больно высоко, как у…

— Прожектора, черт бы вас побрал! — рявкнул Харви.

— Виноват, сэр.

Столбы света уперлись в темноту.

— Всем стволам — огонь!

Казалось, зенитный пулемет застрочил еще до конца, команды. Красные метеоры трассеров прочертили ночь огненным пунктиром.

В ответ раздался резкий вопль, похожий на корабельную сирену. Послышался чудовищный всплеск, бульканье, и все стихло. Пулеметы смолкли, и прожектора осветили пустоту.

— Погасить!

Позади него Миндел со стоном перевел дух.

— Что вы думаете об этой чертовщине, сэр? Что это было?

— Не знаю и, честно говоря, не хочу знать.

— Я, пожалуй, тоже. У него одна голова больше нашей рубки. — Он умолк. В полумраке его молодое лицо казалось резким и напряженным. — У вас есть какая-нибудь версия, сэр?

— Когда мы следили за воздухом, — он выпрямился и криво улыбнулся, — у меня мелькнула мысль насчет путешествия во времени.

Миндел кивнул.

— У меня тоже, сэр, но я не посмел сказать. А вы ведь тоже не поверили, что это чужая подводная лодка? Кроме того, замыкание, потом удар… — Он глянул на Харви и быстро отвел глаза. — Эту штуку, что мелькнула на фоне луны, я видел в одной книге. У нее какое-то странное название. Короче говоря — летающий ящер.

— Птеродактиль, — рассеянно буркнул Харви. Прошлое — разве может такое случиться? Сама идея парадоксальна. Ему вспомнился пример с человеком, который попадает в прошлое и убивает там своего деда.

Он напрягся, сжал кулаки в карманах.

— Это хорошая гипотеза, но некоторые факты в нее не лезут.

— Какие, сэр?

— Некоторые… Что у вас, Уоллес?

Матрос вытянулся.

— С носа пропал наблюдатель, сэр… — Матрос весь дрожал. — Я понес ему термос с какао, сэр… На палубе было пусто и скользко, словно…

— Ну-ну, дальше…

— Я нашел там вот это, сэр.

Харви взял у матроса сплющенный прибор ночного видения, словно побывавший под гидравлическим прессом. Никто не слышал ни удара, ни крика. Но ведь что-то вылезло из воды и утащило наблюдателя…

— Хорошо, Уоллес, ступайте. Отнесите термос назад и скажитесь больным. Передайте доктору, что я прислал вас успокоиться.

Когда матрос ушел, Харви повернулся к Минделу:

— Откройте шкаф с автоматами. Пусть каждого наблюдатели сопровождает автоматчик.

Засветился вызов.

— Пятнадцать фатомов, сэр. Импульсы — каждые три секунды.

— Понятно, Трайс.

— Глубина растет, сэр. Дно понижается. Двадцать Два фатома, двадцать три…

— Слава Богу! — вздохнул Харви. — Хорошо, Трайс, продолжайте. Доложите, когда будет сотня.

— Скоро, сэр. Похоже, дно впереди круто обрывается.

— Если так — нырнем. Очистить палубу! Задраить люки и приготовиться к погружению.

Он хотел дождаться безопасной глубины и только тогда скомандовать погружение, но обстоятельства распорядились иначе.

Как только последний матрос исчез в люке, по ушам ударил взрыв, и в ста фунтах справа вздыбился столб огня, воды и пара. Харви не успел еще сообразить, в чем дело, как такой же столб вырос слева.

«Вилка!» — подумал он, прыгая в люк.

— Погружение!!

Экипаж был наготове, и как только захлопнулся люк, появился дифферент на нос.

«Слава Богу, что у нас стоит новая аварийная автоматика. Раньше пришлось бы возиться с герметизацией», — подумал капитан.

Послышались еще четыре ужасных взрыва, но лодка уже скользила вниз, уходя из опасной зоны. Когда лодка легла на грунт, Харви велел застопорить машину и стал ждать.

— Что случилось, сэр? — тихо спросил Миндел.

— Не обстреляли. Взяли в «вилку» первыми же выстрелами.

— Артиллерия, сэр?

— Не знаю, — замялся Харви. — Мне показалось, будто само море вскинулось.

Миндел открыл рот, но Харви прижал палец к губам и прислушался.

Как большинство морских офицеров, Харви выглядел моложе своих лет. В сорок три года у него почти не было морщин, в темных волосах — ни малейшего признака седины, хотя он прослужил в подводном флоте всю Вторую Мировую. Он хорошо понимал, что означают звуки, доносившиеся с поверхности, — их кто-то искал.

Спустя несколько секунд он окончательно уверился в этом — что-то явственно двигалось наверху, примерно в миле от лодки. Богатый боевой опыт безошибочно подсказал — это «что-то» приближается к ним со скоростью пятнадцать узлов. Охота началась.

Все это, конечно, слышал и Миндел, но он лишь нахмурился и стирался дышать потише.

«Мальчик хорошо держится, — подумал Харви, — даже в такой дикой ситуации».

Он снова прислушался, и ему показалось, будто все это происходит во сие. Он ожидал услышать шум винтов, характерное шипение кильватерной струи, а вместо этого доносилось бульканье и скрежет, словно с поверхности, смешно сказать, стартует реактивный самолет.

Вот источник шума прошел прямо над ними, и Харви еле подавил приступ тошноты — обычный рефлекс подводника в предчувствии серии глубинных бомб.

Немного погодя он с облегчением понял, что бомб не будет, хотя охота продолжалась по всем правилам. Преследователи, изредка меняя курс, утюжили море над ними, прочесывали зону вдоль и поперек, потом, словно испытывая нервы подводников, еще и по диагонали. Только через три часа звуки стали ослабевать, удаляться и наконец исчезли совсем.

Харви подождал еще два часа, потом скомандовал продуть цистерны и приготовиться к всплытию.

— За такой аттракцион стоило бы заплатить, сэр.

Харви улыбнулся. После всех передряг Миндел держался молодцом, даже шутил, только немного побледнел.

— Стоило бы, но не придется, — ответил он, улыбаясь еще шире. — Наши друзья наверху развлекали нас даром, — он поморщился. — Я имею в виду противника.

Возвращаясь к дедам службы, Харви скомандовал:

— Под перископ!

Он взялся за рукоятки перископа, приник к окулярам и с удивлением обнаружил, что наступил день. Видимость, однако, была паршивая, не более двух миль, мешал туман. Море было спокойным, если не считать легкой зыби. Над самой водой носились клочья тумана.

«Как в кастрюле», — подумал Харви.

Еще раз осмотрев море, он скомандовал:

— Всплытие! Малый вперед! Торпедистам быть начеку. Боцман!

— Да, сэр?

От одного взгляда на красную широкую физиономию боцмана на душе становилось спокойно.

— Раздайте наблюдателям автоматы и выделите в помощь артиллеристам двух надежных людей.

— Будет сделано, сэр. Я сам проверю автоматы.

Стоило Харви открыть люк, как его обволокла душная и влажная жара… Форма сразу набрякла в обвисла, и по всему телу ручьями заструился пот. Высоко в небе сиял необычным белым светом размытый туманом солнечный диск.

— Боже мой, сэр! — раздался голос Миндела. — Здесь почище, чем в паровом котле. И воняет, как от падали.

По его лицу тоже струился пот.

— Гораздо хуже. — Харви передохнул, отер лицо и достал микрофон. — Внимание всей палубной команды, говорит капитан. Всем следить за морем. Если заметите что-либо подозрительное — немедленно стреляйте. Наблюдателям и артиллеристам следить за воздухом, — Он снова перевел дух. — Если кому-то станет дурно пусть отправляется вниз, не дожидаясь теплового удара. Если кто-либо потеряет сознание и свалится за борт, мы не сможем помочь. Все.

Он подался вперед, нажал светящуюся кнопку.

— Трайс, что у вас?

— Ничего, сэр. Экраны чистые.

— А глубина?

— Верные пятьсот восемьдесят, сэр.

— Хорошо.

Пот струился по лицу, заливая глаза, но он нашел силы одобряюще улыбнуться Минделу.

— Ну как, нюхнули жизни? «Поступай во флот и увидишь весь свет».[7]

— Который свет — этот или тот? Ей-богу, я не шучу. Может быть…

Его прервал крик наблюдателя:

— Самолет справа, сэр! Высота около семи с половиной тысяч футов, сэр! Снижается по спирали со скоростью около тысячи двухсот узлов!

Харви ни секунды не колебался:

— Очистить палубу! Срочное погружение!

Сам он покинул палубу последним, но со всей возможной быстротой.

— Вниз! Вниз! Вниз!

Лодка взяла дифферент на нос, и он схватился за скобу. Слава Богу, экипаж работал чертовски слаженно. Вот что значит — тревога. Настоящая тревога.

У Харви даже мысли не было, что самолет (если это самолет) атаковал их. Просто на глубине он чувствовал себя спокойнее. Не стоило и пытаться сбить его из эрликонов. Только самоубийца вступит в бой с целью, делающей свыше тысячи миль в час.

Харви вспомнил, как он поступал в таких случаях на войне — пытался взглянуть на ситуацию глазами противника. Если бы он, например, командовал вражеским миноносцем… Но то, что творилось сейчас, лишь в общих чертах напоминало былые схватки. Интересно, заметили они лодку или просто проводят утреннюю рекогносцировку? Будущее покажет.

Через семь минут послышался знакомый шум.

Харви ждал. Источник шума непрестанно двигался. Вот он отдалился на милю, затих, снова приблизился, снова затих.

«Ищет, — подумалось ему. — Ходит по спирали и ищет, не спеша и тщательно. Но если они так педантичны, значит — не заметили лодку и скоро отвяжутся».

Решение пришло внезапно.

— Продуть цистерны!

Харви удивился, как вдруг обострились все чувства. Осторожно, фут за футом, он начал поднимать лодку. Где-то на потолке конденсировалась влага, капли, падая на руки, вызывали почти болезненное ощущение. Дыхание стоявшего рядом Миндела отдавалось громом у ушах.

— Под перископ! — Собственный голос вернул его к реальности.

Он нагнулся к окулярам, почувствовал приятную прохладу губчатой резины. Свет ударил ему по глазам. На воде играли солнечные блики. Вдали темнела маслянистая громада.

Потом Харви так и не смог вспомнить, вслух он выругался или про себя. Кажется, он даже пошатнулся от удивления.

Эта штука была черного цвета, а формой напоминала каплю, но огромную, футов ста тридцати в длину. На ней не было ни люков, ни иллюминаторов. Рядом с узким концом вода вздымалась столбом и опадала. Не было ни огня, ни дыма, но чувствовалось, что острие «капли» источает чудовищный жар.

«Космический корабль, — подумал Харви. — Ракета. И к тому же плавучая».

Корабль делал узлов восемь и шел под острым углом к курсу подлодки. Потом он развернулся и пошел обратным курсом. Он явно что-то искал — не обломки ли субмарины?

Харви едва не растерялся, но тут откуда-то послышался характерный свист, Миндел затаил дыхание, а Харви почувствовал, как судорога сводит лицо. Оба они хорошо понимали, что это за свист. Сонар — единственный способ локации под водой.

Харви не стал паниковать — выручила тренированная воля. «Придумай что-нибудь», — приказал он себе, И, словно чудом, к нему вернулась кристальная ясность мысли.

Три таких корабля охотились за ним ночью. Они знали, что он здесь, но не могли найти, а теперь, с сонаром, рано или поздно, отыщут лодку. Надо было поторопиться.

— Приготовить носовые торпедные аппараты к атаке!

Голос его был сух и спокоен, но на душе муторно.

Восемь узлов, осадка футов двенадцать—пятнадцать; атаковать лучше в надводном положении. Он четко отдал нужные команды и стиснул рукоятки перископа.

Чужой корабль медленно вошел в визир прицела.

— Пошла первая!

Лодка чуть накренилась, послышалось знакомое шипение выпускаемой торпеды, а потом — снова свист.

— Пошла вторая!

Харви мысленно сосчитал до четырех и скомандовал погружение. Не стоило дожидаться результата на перископной глубине: если торпеды пройдут мимо цели, противник запросто засечет лодку по их следу. Для себя он решил, что техника чужаков, кем бы они ни были, обогнала земную столетий на пятнадцать, если не больше.

Не успели они погрузиться, как лодку настиг гидравлический удар.

«Есть одна, — довольно улыбнулся Харви. — Мы тоже умеем охотиться…»

И тут ударило снова, много сильнее, и Харви вдруг обнаружил, что лежит поперек Миндела. Зазвенело стекло, свет погас, на железный пол с грохотом посыпались вещи из шкафа и с полок. Харви поднялся на ноги.

— Здорово досталось?

— Вроде бы цел, сэр, — ответил Миндел сдавленным голосом. — Что это было? Неужели мы угодили им в котел или что там у них вместо него?

Харви утвердительно кивнул и начал опрос отсеков. Люди отделались легко, повреждений почти не было, люди не пострадали.

А еще через минуту матросы заменили лампы в плафонах.

— Выплываем. — Он прислушался к шуму волн.

— Вы полагаете, что-нибудь уцелело, сэр? — нарочито безразличным голосом спросил Миндел.

— Нет, — ответил Харви и внимательно посмотрел Минделу в глаза.

Старший помощник был ему симпатичен, но сейчас просто не находилось нужного слова, чтобы его ободрить. Одно из двух: или человек приспосабливается к необычным обстоятельствам, или ломается. Миндел был близок ко второму исходу: развитое воображение мешало ему охватить ситуацию целиком. Он был на высоте лицом к лицу с обычным противником и при обычных обстоятельствах, но в создавшемся положении ему следовало помочь, вывести из стресса.

— Вам нужно взбодриться, — мягко сказал Харви. — Возьмите в аптечке препарат Б-7 и примите две таблетки.

— Две? Зачем, сэр?

— Это приказ, Миндел.

— Есть, сэр. Будет сделано.

Харви удовлетворенно кивнул. Б-7 снимал нервное напряжение, помогал собраться с мыслями. Все это понадобится Минделу, и очень скоро.

— Под перископ!

В поле зрения прибора вода была грязной, по ней плыли масляные клочья, пена. Сверкая животом, проплыла мертвая рыба.

Вдали билось что-то огромное, кожистое, потом затихло, погрузилось в воду.

— Всплытие и — малый вперед.

Ему очень не хотелось выходить наружу, но он знал, что от этого никуда не деться. Это был долг — выйти и посмотреть, нельзя ли спасти что-нибудь.

Был мертвый штиль, воняло невыносимо, а жара усилилась чуть не вдвое.

Что он искал? Что могло уцелеть после такого взрыва?

Он тупо смотрел на воду. К борту прибило мертвых рыб и клубки водорослей.

Вдруг он встрепенулся. Футах в десяти плавало тело в облегающей черно-голубой форме. Ткань отливала металлом. Как оно уцелело? Наверное, его отбросила взрывная волна.

Это был безнадежно мертвый человек. Мужчина. Молодой, лет двадцати, рыжеволосый и круглолицый. Остекленевшие голубые глаза смотрели в небо. Сердце капитана сжалось: он представлял экипаж черного корабля если не чудовищами, то во всяком случае не людьми. Ему думалось, чаре это будут твари с голубой кожей, совиными глазами без век, со щупальцами вместо рук. А тут — человек, мертвый мальчишка, чем-то похожий на Миндела.

Харви медленно сошел в лодку. Он увидел все, что хотел. Чужим голосом скомандовал погружение под перископ, попытался собраться с мыслями. В лодке все было привычно и не составляло труда представить, что наверху — студеные волны Северной Атлантики, а не теплая вода древнего океана. Он ничуть не удивился бы, узнав, что на суше еще царят динозавры. А может, они еще не появились?

— Нашли что-нибудь, сэр? — Миндел уже овладел собой, но говорить ему о мертвеце капитану все же не хотелось.

Он нагнулся к перископу.

— Вы чего-то опасаетесь, сэр?

Харви пожал плечами.

— Если бы пропал н а ш корабль, мы бы начали искать его. — Он оглядел туманный горизонт и криво усмехнулся. — Не думаю, что их реакция сильно отличается от нашей. Лучше давайте надеяться, что они слишком далеко, чтобы искать нас.

Он выпрямился.

— Полный вперед!

— Идти на перископной, сэр?

— Да. Я хочу знать, что творится наверху. А то выскочим сослепу прямо им в зубы и даже не узнаем об этом.

Минут пять он вглядывался в окуляры, крутил ручки, словно пытаясь сфокусировать оптику на чем-то определенном. Кризис миновал, и он снова был спокойным и рассудительным.

Вдруг Харви выпрямился.

— Они не заставили себя ждать. Взгляните-ка вы, Миндел. Может, мне мерещится?

— Есть, сэр. — Он нагнулся. Но через минуту выпрямился с бледным и удивленным лицом. — Что за чертовщина, сэр? Там — вторая Луна!

Харви пожал плечами и снова приник к перископу.

— Похоже. — Предмет на взгляд был не меньше мили в диаметре. Осматривать весь горизонт уже не было времени. Скорее всего, это их базовый корабль.

— Не понимаю, сэр, — вытаращился Миндел.

— Объясню потом. — Харви оторвался от окуляров. — Ракеты к бою.

Он снова вспомнил свой военный опыт.

«Думай за противника, поставь себя на его место».

И опять Харви удивился, до чего ясна голова.

Если он думает за чужаков, то они, в свою очередь, могут думать за него. Скорее всего, эти пришельцы — из другой звездной системы, ищут подходящую для колонизации планету. Если они обнаружат цивилизацию, пусть даже примитивную по их меркам, они наверняка предоставят ей спокойно развиваться, а сами будут искать другую планету. У них, конечно, мелькнет мысль о других пришельцах, но они ее отбросят, слишком уж маловероятно такое совпадение. Несомненно, чужаки оценят вооружение лодки и по нему будут судить о технологическом уровне ее создателей. Им, конечно, не придет в голову, как она здесь оказалась. Думай за противника. Вскоре чужаки узнают о таинственном судне, которое может являть для них опасность. Очевидно, это судно неспособно оторваться от воды и вести бой в воздухе, поэтому будет легко разрушить его, повредить и захватить. Но у него есть снаряды, бьющие из-под воды. Ими, наверное, и сбили корабль-разведчик. Командир чужаков не знает, что лишь по чистой случайности удалось поразить жизненно важные механизмы разведчика.

Харви кивнул сам себе. Сможет ли командир чужаков заключить — а это было допустимо, — что таинственное судно может покинуть воду или что не все его Орудия специализированы для этой стихии? Догадывается ли он, что у этой штуки там, внизу, есть козырь в руках? Они, конечно, узнают, что разведчик был уничтожен не ядерным оружием. А чего стоит обычное оружие против космического корабля? Харви всей душой надеялся, что чужак подумает именно так..

— Ракеты — к пуску!

Ему вдруг, подумалось, что он не имеет права проиграть этот бой. В конце концов, у него боевой корабль, и он должен сражаться, вот и все. Одно дело — разумная осторожность, и совсем другое — бегство от боя в безопасную гавань. Да и бежать-то некуда — гавань эта появится через миллионы лет.

— Ракеты готовы, сэр.

Он кивнул. Миндел говорил так, словно докладывал: «Койки убраны».

— Обратный отчет!

Он почувствовал неуверенность. Ракеты типа «Гончий пес» предназначались для поражения наземных целей — портов, гаваней и тому подобного. Кто знает, сработают ли они как перехватчики?

Он снова посмотрел в перископ. Промахнуться нельзя, корабль висел почти над ними, не более чем в пяти тысячах футов.

— Ноль. Ракета пошла, сэр.

— Вторую к бою! Быстро!

Он хотел выпустить две ракеты, а потом погрузиться и уйти. Слава Богу, из-за грязи и водорослей на поверхности разглядеть лодку невозможно. Но у чужаков, конечно, есть чуткие приборы невизуального обнаружения.

— Готово, сэр.

— Отсчет!

Как только послышалось «Ракета пошла!», Харви скомандовал погружение. Ощущая во рту гнусный металлический привкус, он ждал, когда наполнятся цистерны.

— Выровняться! Полный вперед!

Видит Бог, он не убежал. Но не слишком ли торопился?

Он начал считать про себя секунды и к концу второй сотни успокоился. Нельзя обольщаться: ракеты, конечно, отпугнут чужаков, но не помешают им вернуться. Даже в случае прямого попадания они пробьют в корабле самое большее тридцатифутовую дыру. А для такой громадины этого мало. Во время войны ему довелось видеть суда с развороченными в клочья надстройками, с корпусами, расстрелянными в решето, — и они держались на плаву.

Субмарина делала тридцать один узел, максимальный ход под водой, и теперь он считал не секунды, а минуты. На исходе седьмой сквозь шум винтов пробился глухой скрежет, и лодка тяжело вздрогнула.

Тогда Харви приказал застопорить машины и приготовиться к всплытию.

Снова донеслись знакомые звуки: скрежет снимаемого металла, треск ломающихся переборок. Такое он слышал не однажды. Машины и орудия срывались с креплений, сокрушая переборки кренящегося судна; Однажды он видел тяжелую герметическую дверь, начисто вывернутую давлением воздуха, сжатого напором воды.

— Что скажешь об этих звуках, боцман?

Тот нахмурился.

— Похоже, тонет корабль. И чертовски большой. Быстро тонет. Рушатся механизмы, слышите, сэр? Вроде работают помпы. Неужто это мы его сбили, сэр?

— Кажется, мы. — Внезапно Харви ощутил странную слабость и дрожь в ногах. Он победил эту штуку, а ведь она была побольше его родного городка.

На мгновение вспыхнула истерическая радость, но он быстро подавил ее. Не так уж ловко они сбили корабль, не в куски разнесли. Просто одна ракета, а может, и обе повредили его ровно настолько, что он уже не мог держаться в воздухе. С тысячефутовой высоты он не упал камнем — понадобилось семь минут.

Но почему он так быстро тонет? Вдруг он понял, что космический корабль строился на диаметрально противоположном принципе. Неужели подводный? Корпус «Тауруса» рассчитывался на давление извне, а у космического корабля снаружи — вакуум, а внутри — давление воздуха. Его переборки, аварийные и спасательные люки, несомненно, должны были удерживать воздух и не выдержали, когда в корабль ворвалась вода.

Слабые звуки, проникавшие в лодку, говорили, что большинство машин корабля еще работают с полной отдачей. Когда до них доберется вода, они замолкнут.

Харви ощутил странное покалывание в ладонях и ступнях, потом — удар в поясницу. Ему показалось, что субмарина сделала двойное сальто, откуда-то выхлестнуло голубое пламя, послышался вопль. Кажется, он потерял сознание, но, очнувшись, обнаружил, что стоит на том же месте, ошеломленный и дрожащий.

Стояла поразительная тишина, скрежет и грохот совершенно прекратились.

Харви глубоко вздохнул, пытаясь побороть тошноту, и огляделся.

— В чем дело, боцман?

— Погиб Уилкинс, сэр. Он проверял бортовую электросеть, и его ни с того ни с сего ударило током.

— Ни с того ни с сего?

— Уилкинс знал свое дело, сэр. Разряд был внезапный, вроде взрыва.

— Ясно. Положите его пока в торпедный отсек, а я приду туда попозже, сейчас — всплытие!

Несколькими минутами позже он заглянул в перископ. И с удивлением и облегчением он увидел вокруг стальные волны Северной Атлантики.

— Ну вот и все. — Лэксленд давно уже расхаживал по кабинету. Он снял очки, и лицо его сделалось старше и жестче. — Мы предполагали что-то в этом роде.

— Так вы верите мне, сэр? — В голосе Харви удивление мешалось с подозрительностью. — Вы не смеетесь надо мной?

— Напротив. Дело в том, что на корпусе вашей лодки нашли ископаемые водоросли. — Он коротко улыбнулся. — Так считают специалисты, хотя, конечно, мы не рассказывали им, в чем дело. Собственно, лишь четыре высших офицера военной разведки знают правду. Всем прочим придется довольствоваться более-менее правдоподобной версией. Ваши люди видели лишь фрагменты целого и будут помалкивать. Расскажи кто-нибудь из них о морском чудовище, например, и каждый назовет его трепачом..

— Но есть еще Миндел, сэр, мой старпом.

— Лейтенант Миндел болен, у него лихорадка, к счастью, в легкой форме. Когда он придет в себя, мы убедим его, что все это горячечный бред. Похоже, из него выйдет первоклассный офицер.

— Но к чему все это, если вы мне верите? — озабоченно спросил Харви.

— Разве не ясно? — Лэксленд открыл досье. — Вы сделали вывод о скачке во времени, основываясь лишь на изменении климата. «Будучи атакован летательным аппаратом, как он его называет, он тем не менее не может детально описать его, идентифицировать его, что дает повод сомневаться в его здоровье». — он мягко улыбнулся. Даже в разведке есть люди с фантазией. Если они заподозрят, что все это не было массовым психозом, то захотят узнать всю правду.

Лэксленд закрыл досье и положил его на стол.

— Хотя вы не физик, капитан Харви, вы, надо полагать, вывели для себя какую-то теорию о вашем… скачке во времени.

— Да, сэр. Я думаю, причина не в «Таурусе», а в них.

— Продолжайте.

Харви насупился, подыскивая слова.

— Я думал, что странствующий среди звезд корабль должен преодолевать не только пространство, но и время. Может, они искривляют время относительно пространства, чтобы путешествие не длилось целую вечность. Я так думаю, потому что мой радист ловил какую-то передачу, но толком настроиться на нее так и не смог. Наверное, мы попали в зону действия их машин, когда они манипулировали временем, и нас забросило в прошлое.

— А когда морская вода добралась до этих машин, процесс раскрутился в обратную сторону?

— Именно, сэр.

— Ваша теория логична, хотя я тоже не физик. — Он помолчал. — Капитан Харви, сейчас самое время сказать вам, что даже под действием наркотиков ваши люди восхищались вами. Что бы вы ни чувствовали, вы оставались спокойны, отдавали четкие и своевременные команды. — Лэксленд снова улыбнулся, — Жаль, что мы не можем дать орден, но скорейшее производство в следующий чин я вам обещаю.

— Благодарю вас, сэр! — поклонился Харви.

Лэксленд быстро глянул ему в глаза.

— Вас беспокоит что-то еще?

Харви достал из пачки последнюю сигарету.

— Да, сэр. Я чувствую вину перед ними. Множество людей высокоразвитой расы оказались в диком мире. Я вот думаю, может, они сумели выжить?

Лэксленд нахмурился.

— Да, может быть, но почему это вас беспокоит?

Харви, казалось, не слышал его.

— Корабль был чертовски большой. Их спаслось, наверное, тысячи четыре, если не больше.

— Я не понимаю…

Харви посмотрел ему в прямо в глаза.

— Я сбил корабль, и те, кто спаслись, оказались отрезанными от своего мира. Я не удивлюсь, если мы окажемся их потомками.

(Перевод с англ. С.Ирбисова)

— Посмотри-ка на них, док, — сказал патрульный Чарли Вандеен, с негодованием сплюнув в сторону огромного серого фургона, что приткнулся у обочины. — Расселись и ждут свою долю падали, как шакалы… Стервятники, да и только…

— За это им и платит Национальный фонд Трансплантации. Такая уж у них работа, — ответил доктор, держа пальцы на сонной артерии девушки. — Что вам ответили в «Скорой помощи»?

— Приедут не раньше чем через десять минут: наш вызов застал их на другом конце города. — Вандеен снова взглянул на девушку. Совсем молоденькая и почти красивая. На голове — марлевая чалма, дешевенькое хлопчатобумажное платье пропиталось кровью.

Чарли резко повернулся — серая громадина фургона НФТ маячила на том же месте.

— НФТ, — со злостью повторил он. — А вы знаете, док, как их называют в народе?

— Национальный…

— Не-е-е-т, док, вы прекрасно поняли, что я имел в виду. «Эскадрилья вампиров», вот как. Знаете почему?

— Знаю… И еще я знаю, что, находясь при исполнении служебных обязанностей, так говорить не стоит. А ты, Чарли, прекрасно знаешь, что эти парни делают очень важную работу…

Доктор внезапно замолк, пульс девушки резко упал.

— Похоже, что девочка уже не выкарабкается, и никакая «Скорая» ей не поможет. Крови потеряла не так уж много, но ей снесло половину черепа…

— Но хоть что-нибудь вы можете сделать?

— Нет, это не тот случай… — Хойланд расстегнул платье и осмотрел тело девушки. — Нужно записать в отчет, что на ней нет ни ожерелья, ни медальона.

— Вы уверены? Может, он оборвался? — озадаченно спросил полицейский, доставая блокнот.

— Вероятно, нет. Цепочки делают достаточно прочными. Хочешь посмотреть сам?

Несмотря на свои тридцать лет, Чарли покраснел.

— Не подначивайте, док. Вы же знаете, это нужно для протокола. Мы должны все точно указать.

Доктор Хойланд тяжело поднялся и махнул рукой серому фургону; он тут же покатился к ним.

— Зачем это, док?

— У нее нет пульса, ни дыхания — она так же мертва, как и те двое. — Доктор кивнул в сторону сгоревшего пикапа. — Фактически, она мертва с того момента, как машина врезалась в дерево, хотя агония может продлиться еще несколько минут. Нет ни малейшего шанса, Чарли.

Взвизгнули тормоза, серый фургон остановился позади них, со скрипом откинулась задняя дверца. Из кабин л выпрыгнул человек, одетый в аккуратную серую форму, на кардане виднелся значок «НФТ». Он на ходу выдвинул антенну «уоки-токи» армейского образца.

— Восьмое апреля 19… федеральный номер тридцать четыре, в семнадцати милях западнее Логанпорта, штат Джорджия, женщина, кавказский тип, возраст — м-м-м… немногим больше двадцати лет, причина смерти… — Он посмотрел на доктора.

— Тяжелая черепно-мозговая травма. Левая часть черепа почти полностью отсутствует.

Пока шофер обходил фургон и открывал дверки, человек в форме повернулся к полицейскому:

— Сержант, все остальное касается только медицины. Спасибо за помощь, полиция здесь больше не нужна.

— Хотите избавиться от меня? — резко спросил Чарли.

Доктор Хойланд отвел его в сторону.

— Ты же знаешь: у тебя больше нет никаких интересов на этом театре военных действий, а у этих ребят такая работенка, которую нужно проворачивать как можно быстрее.

Как только Чарли услышал сирену, к нему вернулось самообладание. Он повернулся к дороге, чтобы показать машине «Скорой помощи», где свернуть с шоссе.

Пока он стоял спиной к жертве, с нее сорвали остатки одежды, уловили на носилки, покрыли стерильным изопластиком, втолкнули в машину, приподняв штору, что скрывала заднюю дверь фургона. Когда Чарли обернулся, двери фургона уже закрылись, а у его ног остались лежать только клочки платья и одеяло из патрульной машины. Из выхлопной трубы вылетело плотное кольцо копоти.

— Что они там делают, док?

— Я знаю не больше, чем ты, — буркнул уставший доктор. Поспать этой ночью ему не пришлось, и любой пустяк его раздражал. НФТ делают тяжелую, но жизненно важную работу. А иначе считают только дураки.

— Вампиры, — тихо пробормотал Чарли, подошел к патрульной машине и связался с полицейским участком.

Рождество 19… года запомнится надолго. На горизонте маячил новый век, а отмена налогов по всей стране — подарок президента Гринстайна — добавила поводов и денег любителям хмельного. Рождество пришлось на понедельник, 26 декабря стало официальным праздником — следовательно, уик-энд получался четырехдневный и очень веселый. Кто-то сказал, что спиртное, выпитое за эти дни в одном только графстве, могло удержать на плаву военный корабль средних размеров.

«Похоже на правду, — подумал шериф, — если взять не слишком большой корабль».

Неутомимый, в отличии от своих помощников, шериф Чарли Вандеен не жил дома с 23 декабря. В его квартире случился пожар, но этот прискорбный случай мало его взволновал: позади служебного кабинета у него была маленькая комнатка с походной кроватью, где он отдыхал не хуже, чем в своей холостяцкой квартире. Его помощники всегда знали, где найти шерифа, и заходили туда по любому вопросу и в любое время.

Ничего, кроме обычной рутины — пожара, драки и пары слишком шумных вечеринок, — в этот уик-энд не произошло, и он хорошо выспался.

Приняв душ, побрившись и надев чистую отутюженную форму, он постоял перед окном, вглядываясь в рассвет нового дня. 26 декабря! Хоть бы этот чертов праздник поскорее закончился! Для него самого появление на свет Спасителя Мира не было каким-то особым событием. Что же касается людей, которые этот день празднуют, то у некоторых из них были более чем странные представления о том, как это надо делать.

Зевнув и отхлебнув кофе из большой чашки, Чарли поудобнее устроился в кресле, и тут снаружи донесся мощный гул. Он взглянул на часы, кивнул удовлетворенно — утренний ховерлайнер шел точно по расписанию.

Чарли откинулся в кресле и погрузился в обычную утреннюю полудрему; перед мысленным взором всплыла давнишняя мечта: отправиться в фешенебельный центр отдыха, в Маком, что висит в воздухе над рекой Окмальджи. Перво-наперво он бросит сумку, потом заберется на верхнюю палубу ховерлайнера «Тойсад Бар», размером и видом похожую на арену цирка. Пытаясь представить себе, как выглядит, когда под тобой несется земля, Чарли пересмотрел кучу снимков, сделанных с борта лайнера. Стаканчиком виски он отметит отправление, а предстоящий отдых — стаканчиком пунша из ямайского рома. Он будет сидеть, всем довольный, глядеть на мелькающие сосновые рощи и болота и ощущать, как все существо наполняется покоем. Потом будет пляж, синий океан, острова золотого песка, роскошный отель и девочки. Конечно же, в мечтах он был моложе, и с бронзовым загаром, и без седых волос, да и талия была дюймов на пятнадцать тоньше… в общем, девушкам на загляденье.

Сквозь полудрему он вдруг осознал, что шум ховера прекратился, что небо и клочья тумана загорелись ярко-розовым.

— О, господи, — простонал он и резко поднялся. Кресло упало, чашка полетела на пол и разбилась вдребезги — он даже не заметил. — С этой штукой что-то случилось!

Реклама утверждала, что ховерлайнеры абсолютно надежны, что на воздушной подушке они одинаково легко проносятся над сушей и морем. Правда, предполагалось, что, если моторы откажут по какой-то совсем немыслимой причине, ховерлайнер мягко опустится вниз. Предполагалось…

Однако и с ними приключались аварии. Невозможно исключите случайности, коша коробка величиной с атомный ледокол несется над землей со скоростью сто пятьдесят миль в час.

Все это выглядело так, будто рулетка вероятности выдала наконец «зеро».

Чарли потянулся к телефону. Пока помощники организовывали пожарников и «скорую помощь», он успел узнать, что ховер упал в его зоне и не отвечает на вызов. Доложив о катастрофе по команде, он бросил трубку. Особых иллюзий он уже не питал, но еще надеялся, что произошла какая-то ошибка.

Чарли нахлобучил шляпу, натянул сапоги и рванулся к двери, путаясь в ремнях кобуры и рукавах пальто. Эд Холмер клевал носом за баранкой патрульной машины номер три, припарковавшись у обочины. Взрыва он не слышал и встревоженно вскрикнул, когда шериф полез в машину. Как только они тронулись, Чарли передал всем службам сигнал тревога. Никто толком не знал, что они найдут.

— Шеф, как вы думаете, ховер шлепнулся в болото? — спросил окончательно проснувшийся Эд, утапливая акселератор. Турбина взревела, и машина стрелой понеслась по автостраде.

— Нет. Насколько я слышал, он шел на запад. В болото упасть он не мог, скорее, где-то в районе Канала.

— Тогда поеду по Джрусон-Роуд, а там по проселку вдоль Канала.

— Хорошо, — буркнул Чарли, проверяя оружие.

Начинался серый и мокрый день, но Эд не стал включать фары: над дорогой все еще висели клочья тумана. Чуть притормозив, они свернули на проселок, включили сирену — выезжающий на автостраду молоковоз шарахнулся в сторону. Дальше дорога пошла через трассы ховерлайнеров прямо к Каналу. Здесь не выращивали зерновых: воздушные струи воздуха выдували семена из пашни. Трава там, однако, росла. Канал представлял из себя длинную низину, лишь в самом конце переходящую в болото.

Ховерлайнер упал рядом с фермерским проселком, и там в небо поднимался, клубясь, черный столб дыма.

Когда они подъехали ближе, Эд Холмер выпучил глаза и механически убрал ногу с акселератора. При падении громадная черная развалина пропахала безобразную борозду длиной не менее пяти сотен ярдов.

Они медленно приближались к ховеру, объезжая огромные обгоревшие куски обшивки. Из-под обломков, помогая друг другу, толпами выбирались пассажиры, многие уже лежали на траве, пытаясь прийти в себя. Когда смолкла турбина и машина остановилась, стали слышны стоны и крики раненых.

— Вызывай всех и объясни, где мы находимся, — приказал шериф, выбираясь из машины. — Пусть поднимут на ноги все медицинские службы, да побыстрее. Потом поможешь этим несчастным. Это он произнес уже на бегу.

Подбежав к рухнувшему лайнеру, он увидел, что подтвердились самые худшие опасения: многие страшно обгорели, многие истекали кровью, некоторые были живы, но находились в тяжелом шоке, были и мертвые.

Два пилота несли третьего, ноги у него свисали под немыслимым углом, а повязка, стягивающая бедра, сильно врезалась в тело. Раненый глухо стонал, когда его клали на землю, но его товарищи уже бросились обратно, чтоб помочь оставшимся в живых пассажирам выбраться из этого ада. Чарли оставался возле раненого пилота. Несмотря на пятна сажи и кровоподтеки, тот был мертвенно-бледен. Вскоре он очнулся.

— Может что-нибудь загореться или взорваться? — спросил шериф.

— Вряд ли… — пилот не сразу справился со слабостью, но ответил достаточно внятно. — Как только моторы загорелись, автоматы сработали. Это предусмотрено программой. Скорее всего, дал течь бак с горючим. Скажите им, чтобы не курили и ничего не зажигали…

— Держитесь, «скорая» на подходе, а за остальным я сам прослежу.

— Люди… внутри остались люди…

— Им помогут.

Шериф направился было к лайнеру, но остановился, увидев, как организованно работает команда лайнера вместе с легко пострадавшими пассажирами. Некоторые взяли носилки. Решив не вмешиваться до подхода помощи, он вернулся к машине, подключил к усилителю микрофон, повернул регулятор на полную громкость.

— Прошу внимания! — Все повернули головы в его сторону. — Медицинская помощь вызвана и уже в пути, — он немного помолчал. — В баках осталось горючее, и, вероятно, есть течь. Поэтому, хотя пожар почти погас, будет лучше, если вы воздержитесь от курения и не будете разжигать огонь.

Над его головой раздался сильный рев. Он поднял голову. Большой многовинтовой вертолет — прибыли медики. Вертолет снижался, вздымая клубы пыли, и Чарли отвернулся. Когда машина приземлилась и перестали вращаться лопасти, Чарли почувствовал что-то неладное и пригляделся….

Вертолет был серый. Весь.

В нем поднялась волна гнева, не ослабевшего за все эти годы. На непослушных ногах Чарли рванулся к открывавшейся дверце. Люди, появившиеся в дверях, в недоумении уставились на него.

— Кто вы такой? — спросил один из них: у него даже волосы под цвет формы.

— Вы что, не умеете читать? — Он рукой провел по тому месту, где на золотистом фоне черными буквами было написано его звание: — Я шериф, — но тотчас же отдернул руку, так как на привычном месте ничего не было. Одев чистую форму, он в суматохе забыл приколоть звезду. — Вы слышали, что я сказал? — рявкнул он, воспользовавшись замешательством человека, уже обогнувшего его. — В услугах «эскадрильи вампиров» здесь не нуждаются! Во всяком случае, не в моем графстве.

— Так это вы и есть тот самый шериф? — холодно произнес тот, что выглядел постарше. — Как же, наслышаны о вас! Но мы врачи и займемся ранеными, поскольку других медиков пока нет. А если вы решитесь в нас стрелять, — он бросил взгляд на руку шерифа, лежащую на кобуре, — то вам придется стрелять нам в спину! — Он кивнул своему напарнику, и они, не оглядываясь, двинулись к лайнеру.

Шериф медленно застегнул кобуру. Что ж, они действительно только врачи, так пусть хоть раз поработают по-настоящему. Его это вполне устраивало. Из-за деревьев показались новые вертолеты, и над Каналом разнеслись завывания сирен.

Шериф хотел было помочь Эду Холмеру — тот выносил из разбитого лайнера раненую женщину — но раздумал, решив, что будет полезнее, если он займется другим делом, например, организацией людей, которых вскоре будет здесь слишком много.

Над лайнером закружил ярко раскрашенный вертолет пожарной службы, проверяя, нет ли огня.

Постепенно возобладала деловитость и организованность. Пассажиров, способных двигаться самостоятельно, выводили из зоны аварии. Ранеными занимались медики всех рангов, даже два местных врача, услышав аварийный вызов по радио, явились на место аварии. Один из них, старый доктор Хойланд, давно был на пенсии, но, несмотря на свои семьдесят лет, всякий раз мчался на место происшествия, как только слышал вызов. Но сегодня он был действительно нужен.

В сторону увеличивающегося ряда тел под накидками и одеялами шериф взглянул только один раз, ибо в этот момент его внимание привлекли двое в сером; они несли носилки в сторону ненавистного вертолета. Разъяренный шериф в мгновение ока оказался у них на пути.

— Разве этот парень мертв? — завопил он, заметив вздрагивающие губы и блестящие неподвижные глаза лежащего на носилках.

— Вы что, смеетесь? — Тот, что шел первым, посмотрел на Чарли почти с улыбкой. — Мы таких только и берем. Прочь с дороги!

— Верните его к остальным раненым. — Шериф решительно взялся за револьвер. — Это приказ!

Человек, стоявший перед ним, переступил с ноги на ногу, не зная, как поступить, но тут вмешался второй.

— Опускай.

Поставив носилки, второй «вампир» выкинул из кармана «уоки-токи» и начал что-то говорить, но разъяренный Чарли не вслушивался в его слова.

— Я не шучу! — прорычал он, по-прежнему угрожая револьвером.

К ним торопливо подошел еще один в форме НФТ, тот, что недавно говорил с шерифом, в сопровождении двух десантников из гарнизона штата. Их Чарли давно знал, но не дал им и рта раскрыть.

— Док, будет лучше, если вы погрузите своих вампиров в вертолет и побыстрее уберётесь отсюда. Я не позволю вам охотиться в моих угодьях.

— Мы ничего такого здесь предпринимать и не пытаемся, — почти печально покачал головой доктор. — Я говорил уже, что мы о вас наслышаны, шериф, и всегда держали своих людей подальше от греха, то есть от подвластной вам территории. Мы не любим склок, но сейчас наступил момент поставить все точки над «и». Как и все другие организации, НФТ охраняется федеральным законом… Никакие местные власти не имеют права вмешиваться в его деятельность. Никакие, вы слышите? Не будем создавать прецедент. Прошу вас отойти в сторону и не мешать моим людям.

— Нет! — прорычал шериф, наливаясь багровым румянцем. — Не в моем графстве! — Он отступил в сторону, но револьвер не убрал.

К нему вплотную подошли десантники.

— Мистер Вандеен, доктор прав, — кивнул шерифу старший. — Закон на его стороне. Не причиняйте самому себе неприятностей.

— Назад! — закричал шериф.

Внезапно в его ушах что-то лопнуло, и десантники схватили его под руки. Не обращая внимания на боль в груди, Чарли начал вырываться. Когда прибежал доктор Хойланд, шерифа уже опустили на землю. Над ним склонился врач в форме НФТ.

— Что случилось? — спросил Хойланд, вытаскивая стетоскоп.

Выслушав объяснения, доктор расстегнул шерифу воротник и начал его выслушивать; потом достал шприц-тюбик и быстро сделал укол.

— Этого давно следовало ожидать, — сказал доктор, пытаясь подняться на ноги. Десантник помог ему. Лицо доктора, все в морщинах, было похоже на морду старой охотничьей собаки, да и выражение глаз такое же задумчивое. — Не надо было его волновать. Уже много лет он страдал от грудной жабы. Я много раз просил его не нервничать, но вы сами видите, как он выполнял мои рекомендации.

Начал накрапывать мелкий дождик. Доктор спрятал подбородок в воротник пальто и сделался похожим на древнюю черепаху.

Шерифа осторожно уложили на носилки, сняв с них тело парня, и отнесли в вертолет. За носилками последовали оба доктора. Внутри вертолета между отсеками, изолированными упругим стерильным пластиком, проходил узкий коридор. Шериф пришел в себя, хотя дышал тяжело и хрипло.

— Я уже пять лет уговариваю его сделать пересадку сердца, — взволнованно говорил Хойланд, поглаживая шерифа по голове, как младенца. — Его собственное сердце не переносит даже слабого коктейля с содовой.

— И он, конечно, отказывался? — спросил врач из НФТ.

— Да. По поводу НФТ и пересадок у Чарли был пунктик.

— Я заметил, — сухо произнес доктор.

— А вы знаете почему?

Голоса доносились до Чарли как бы издалека, но видел он хорошо, поэтому заметил, как внесли носилки с телом, втолкнули в один из отсеков, а пластиковая стена, как большой алчный рот, приоткрылась и проглотила их..

В маленьком отсеке, куда попало тело, стены были сделаны из такого же пластика. Человек в белом, с лицом в маске, ожидал тело, стоя в позе боксера-победителя на ринге. В доли секунды тело обнажили, и человек в маске обрызгал его каким-то составом из шланга. Мокрое тело въехало в большой внутренний отсек, где его ждали «вампиры». Чарли хотел закрыть глаза, чтобы ничего не видеть, но не смог.

Операционный стол. Один единственный взмах руки с ланцетом, отшлифованный практикой — и тело вскрыто от подбородка до паха. И началось расчленение. Из кровавой раны что-то быстро вынимали и опускали в контейнер. Чарли застонал: из-за страшной вони у него начались спазмы в желудке.

— Конечно, мне известно, почему Чарли так настроен против НФТ, это ни для кого не секрет, хотя все помалкивают. Это произошло с его маленькой сестренкой, когда он только-только поступил в полицию. Насколько я помню, ей было шестнадцать лет. Она шла домой со школьной вечеринки. Сами понимаете, школьники-сопляки, старый автомобиль, луна, мокрое шоссе и… авария. Вы знаете, как это бывает…

— Да, да, разумеется, — печально качнул головой его коллега. — А где был медальон?.

— Дома. В тот вечер она надела свое первое бальное платье с глубоким вырезом… Медальон к нему не подходил…

Глаза шерифа затягивала плотная красная пелена, но и сквозь нее он еще видел, как из тела вынули что-то трепещущее и тоже отправили в контейнер. Не в силах сдерживаться, Вандеен снова застонал.

— Ему становится хуже, — произнес доктор Хойланд. — У вас есть эти новые переносные реанимационные аппараты?

— Есть, конечно. — Врач НФТ сделал знак ассистенту, и тот тут же вышел. — Сейчас приготовят. Ну а по поводу его ненависти к нам, я могу сказать, что мы не вправе винить его, хотя это и глупо. В семидесятых годах, когда были сломлены общественные предрассудки, почти не было готовых к замене органов, а нуждающихся в срочной пересадке оказалось предостаточно. Таким образом, возникла необходимость в создании таких запасов. Тогда же в конгрессе прошел закон о легализации НФТ. Те, кто не желал расставаться со своими потрохами, чтобы спасти другого, носили медальоны, удостоверяющие это нежелание, и таких не трогали. Отсутствие медальона означало согласие на то, чтобы у него взяли все нужное для другого человека, нуждающегося в пересадке. Это был вполне справедливый закон.

— И тем не менее это очень коварный закон, — ухмыльнулся доктор Хойланд. — Люди нередко теряли медальоны или забывали их одеть…

— И все-таки, закон этот — справедливый и честный. Ну, вот и прибор. А закон никто не обходит. Большинство религий и атеисты едины во мнении, что после смерти тело представляет собой просто набор веществ. А уж если эти биологические соединения и вещества могут послужить человечеству еще раз, то тут и спорить не о чем. Мы, то есть наша служба, забираем лишь тех, у кого нет медальона, и удаляем органы, жизненно необходимые другим. Их замораживают и отправляют во все хранилища страны. Может быть, вы считаете, что было бы лучше, если б этот здоровенный пилот кормил червей, вместо того чтобы продлить жизнь какому-нибудь бедняге?

— Нет не считаю. Я сказал просто, что думает об этом Чарли. Мне же всегда казалось, что любой человек имеет полное право жить и умереть, как ему хочется.

Старый доктор, пыхтя от напряжения, склонился над аппаратом искусственного дыхания — нужно было поддерживать слабые легкие умирающего шерифа.

— Н-е-е-т, — выдохнул Чарли. — Уберите эту…

— Чарли, она нужна, чтобы вас спасти, — мягко сказал Хойланд. — Эта штука будет вашими легкими до госпиталя, а там вам поставят новые. Через две недели вы будете на ногах и со здоровым сердцем впридачу.

— Нет, — простонал шериф, хотя голос его был тверд. — Это не для меня. Я жил с тем, что мне дал бог, и с этим умру. Разве я смогу жить, зная, что у меня внутри чужие легкие? — Слезы бессилия потекли по его щекам. — Может, вы пересадите мне сердце моей маленькой сестры?

— Нет, Чарли, нет. Ведь прошло столько лет. Но я вас отлично понимаю. — Хойланд сделал жест ассистенту, что принес аппарат. Мне очень хочется вам помочь!

— Лучше… не надо, док. Вы очень хороший человек, добрый друг… только у вас много глупых идей.

Шерифу стало хуже. Правый угол рта приподнялся в неестественной улыбке, правый глаз закрылся.

— Вы не можете так просто отказаться от попытки спасти человека… этого человека, — доктор из НФТ был настойчив.

— У меня не было права выбора, — ответил Хойланд, тщательно прослушав грудь шерифа, и сложил стетоскоп. — К тому же, это уже не в нашей власти. Чарли умер.

— Это ничего не меняет. — Врач из НФТ торопливо подтолкнул к телу шерифа аппарат для реанимации. — Если работать быстро, можно избежать необратимых изменений в мозгу.

— Мне кажется, с этим мы тоже опоздали. Чарли много лет болел, но его сердце — это еще не все. Поглядите на его губы и глаза. Разве вы не видите симптомы паралича?

— Я, конечно, видел эти слабые признаки, но отнес их на счет побочных симптомов грудной жабы. Но мы обязаны спасти жизнь человеку, если есть хоть один, хоть маленький шанс.

— Не тот случай, — возразил Хойланд и встал между телом и аппаратом реанимации. — Как его лечащий врач свидетельствую — он мертв! Сердечная недостаточность и кровоизлияние в мозг. У него есть медальон, следовательно, вам его тело не нужно. Кроме того, его органы в очень плачевном состоянии. А на реанимацию Чарли никогда бы не согласился.

Постояв в нерешительности некоторое время, доктор из НФТ вздохнул:

— Что ж, поступайте, как сочтете нужным, но вся ответственность ляжет на вас. Так будет указано в заключении.

— Очень хорошо, меня никто не побеспокоит. Мир меняется чрезвычайно быстро, но вы должны понять, что некоторые люди не могут к нему приспособиться и шагать в ногу со временем. Единственное, что для них можно сделать, — это дать возможность спокойно умереть.

Но его уже никто не слушал. Доктор, из НФТ ушел. Хойланд склонился над телом своего друга и закрыл одеялом застывшее лицо.

(Перевод с англ. Д.Дейч)

В тот вечер по холмам гулял холодный ноябрьский ветер, в воздухе кружили хлопья снега.

В кабине трясущегося фургона Джеб Уотерз поежился от холода и приподнял воротник овчинного полушубка. Целый день по мрачному серому небу плыли белые кучевые облака. Но теперь они тоже стали свинцово-серыми и повисли так низко, что, казалось, заволокли все холмы. По правую сторону дороги виднелись строгие и величественные, словно марсианские треножники Герберта Уэллса, вышки Восточной электростанции, единственные признаки цивилизации в здешних местах. Порывистый ветер дергал провода, точно струны, и они монотонно гудели на низкой ноте.

Джеб вглядывался в дорогу сквозь лобовое стекло.

— Не хватало еще замерзнуть на обратном пути, — бормотал он про себя, — похоже, налагается сильный буран.

Он сбросил газ и крепче сжал руль на крутом повороте. Некоторое время он ехал молча и разглядывал голые холмы вокруг себя. До Марчестера было еще тридцать миль, тридцать долгих миль. Литтлтон уже остался позади. «Если начнется снежная буря, придется, пожалуй, возвратиться и подождать до утра. Чертовски скверно застрять ночью на дороге, да еще с грузом, от которого даже днем мурашки по сливе бегут».

Когда строили железнодорожные ветки от главной дороги, Марчестер, этот маленький, затерявшийся в холмах городок, обошли вниманием.

В результате приходилось везти все грузы из Литтлтона, ближайшего городка, где была станция. Железнодорожники как в воду смотрели: грузов было мало. Джебу приходилось ездить по этой дороге всего лишь два раза в неделю, но он редко вез больше одного тюка.

Однако сегодня он был поражен, узнав, какой ответственный груз ему придется везти: позади, в задней части фургона, отгороженной от кабины лишь фанерной перегородкой, лежал гроб с телом Филипа Карра. Филип Карр, или Гонщик Карр, как еще называли этого помешанного на автомобилях человека, был единственной надеждой Марчестера, единственным, кто мог принести ему славу. На своей «Императрице скорости», созданной в результате кропотливой трехлетней работы, он надеялся установить новый рекорд на трассе Дейтон-Бич во Флрриде. В неофициальном заезде он показал результат 300 миль в час, чем сразу же привлек к себе всеобщее внимание.

Но одна из шин лопнула, не выдержав нагрузки, и машина в один миг перевернулась и превратилась в груду металла. Смерть наступила мгновенно. Похоронить Карра собирались во Флориде, но его родной Марчестер выразил категорический протест. Поэтому тело переправили в Литтлтон и послали за гробом фургон Джеба Уолтерза.

Джебу эта идея пришлась не по душе. Хоть он и знал, что бояться нечего, однако, когда он проезжал один среди знакомых ему с детства Рентарпианских холмов, то все равно чувствовал себя подавленным и заброшенным. Этот гроб вовсе не скрашивал поездку.

Ветер усиливался, закружили первые снежинки. В кабине стало совсем холодно: лобовое стекло было разбито в углу, а тряпки, которые Джеб запихал в дыру, почти не помогали.

Быстро темнело, и Джеб включил фары. Поскольку фургон был старый, они работали на магнето. Снег становился все гуще, и Джебу пришлось сбавить скорость. Тусклые фары еле освещали дорогу.

Медленно тянулись миля за милей. Снега намело уже целые сугробы, он кружился по холмам, затягивая их необъятным белым покрывалом, забирался через щели и в кабину фургона. Становилось все холоднее.

Впереди показался самый крутой подъем. Изношенный мотор натужно ревел, преодолевая его, фургон накренился, задние колеса прокручивались на мягком снегу, съезжая с колеи. Двигатель надрывался из последних сил, трансмиссия стонала, словно от боли. Все выше и выше ползла машина, пока наконец не добралась до самой вершины.

— Ну, теперь все пойдет как по маслу, — вслух произнес Джеб.

И тут, словно сглазили, мотор замолк с тяжелым вздохом, будто совершил подвиг, забравшись на такую высоту. Фары потухли, и в наступившей темноте было лишь слышно, как снежинки бьются в стекло.

Джеб оцепенел, поняв, в какой ситуации он оказался: занесенный снегом, да еще наедине с трупом, а до ближайшего жилья двадцать миль! На лбу его выступил холодный пот.

Он вел себя как ребенок. Глупо так нервничать. Нет ничего страшного — только бы не замерзнуть, а утром, когда узнают, что он не доехал до Марчестера, пошлют кого-нибудь ему на помощь наверное, Этана, да, старину Этана. Он приедет и скажет: «Ну, Джеб, каково ночевать на пару с покойничком?» И оба они рассмеются и направятся в город. Но это будет завтра. А пока он был один на один с трупом посреди снежной бури.

Он вылез из машины и попытался завести мотор рукояткой. Делал он это без особого энтузиазма, поскольку сразу, как только мотор заглох, он понял, что придется здорово попотеть, чтобы заставить его завестись снова…

…Вскоре Джеб бросил это бесполезное занятие, вернулся в кабину и попытался согреться. Но через все щели пробирался ветер, а за шиворот попадал снег — у проклятой развалюхи дыра сидела на дыре. Тут Джебу пришла в голову мысль; что лучше отсидеться в фургоне: его ведь ремонтировали совсем недавно. К тому же там лежало тряпье, которым он обычно перекладывал хрупкие грузы. Если бы там только не было этого гроба! Ведь просто невозможно заснуть в таком соседстве.

Но тут его осенило — а что, если засунуть гроб в кабину? Тогда в его распоряжении окажется весь фургон. Он даже сумеет там улечься, а тряпье хоть как-то его согреет.

Сказано — сделано. Джеб принялся за работу. Дело шло медленно — гроб был тяжелый, кабина маленькая, да к тому же здорово мешало рулевое колесо.

Затолкав в конце концов гроб в кабину, Джеб залез в фургон, закрыл за собой дверь, свернулся клубком и попытался заснуть.

Но сон все не шел, Джеб ворочался с боку на бок, прислушиваясь к завыванию бурана. Время от времени фургон покачивало от резких порывов ветра, и провода угрожающе гудели. По крыше шелестел снег, а железная выхлопная труба громко стучала по днищу. Время тянулось бесконечно медленно.

Вдруг Джеб вскочил. Он не знал, задремал он или нет, но теперь всякий сон как рукой сняло: ФУРГОН ДВИГАЛСЯ! Джеб слышал, как под колесами хрустит снег, чувствовал, как машина покачивается, разгоняясь. Он прильнул к маленькому окошечку, через которое было видно кабину.

Сначала он ничего не Мог разглядеть: казалось, будто стекло заволокла черная бархатная пелена. Но вскоре мрак рассеялся, по кабине разлился мягкий свет и показались неясные очертания человека, сидящего за рулем.

А фургон все разгонялся и разгонялся. Он раскачивался и скрипел, колеса громыхали, но мотора, как ни странно, слышно не было. Джеб принялся колотить в окошко.

— Эй, — закричал он, — убирайся из кабины! Останови машину!

Но человек, похоже, не слышал его: он крепко сжимал в руках руль, широко расставив локти и подняв плечи, явно не замечая ничего, кроме дороги перед собой.

Фургон ехал все быстрее.

Джеб неистово замолотил по стеклу кулаком, пока оно не разлетелось Вдребезги.

— Ты слышишь? — вопил он. — Остановись, черт тебя возьми! Стой!

Человек обернулся и бросил на Джеба злобный взгляд. Даже в этой полутьме Джеб узнал это мертвенно-белое лицо и черные безжизненные глаза.

— Бог ты мой! Да это же Филип Карр! — вскричал они принялся истерически хохотать, пытаясь трясущимися руками ухватиться за стенки фургона, чтобы не потерять равновесие. — Филип Карр, но ты же мертв! Ты мертв, слышишь?! Ты больше не можешь водить автомобиль!

Из кабины послышался страшный булькающий смех. Фигура за рулем пригнулась, словно пытаясь сильнее разогнать фургон, и машина понеслась, повинуясь магическому прикосновению. Она мчалась сквозь снежную бурю, трясясь и раскачиваясь как проклятая. Мимо проносились огромные снежные облака, безумно завывал ветер.

Вдруг фургон накренился и съехал с дороги в темный заснеженный бвраг. Фургон мчался прямо на огромное дерево, а оно размахивало своими ветвями, точно руками.

На всем ходу фургон врезался в это дерево…

— Странно — хмуро произнес следователь.

Старик Этан почесал подбородок.

— Похоже, мотор этого чертова фургона заглох на самой вершине холма. Джеб, наверное, задремал, а ночью ветер раскачал машину. Ну, она и понеслась под гору, запрыгнула сюда, в овраг, да и поцеловалась с этим деревцем. По-видимому, так оно и было!.. Бедняга Джеб.

— Да, — отозвался следователь, — но на его теле нет ни единой царапины. Скорее всего, он умер от сердечного приступа. А труп Филипа Карра! Крышка гроба, очевидно, отлетела при толчке. Но ведь это не объясняет, почему окоченевший труп сидит за рулем. Здорово похоже, что это он и вел машину!

(Перевод с англ. С.Годунова)

Здравствуйте, кто бы вы ни были. Не пытайтесь отвечать. Приемное устройство радиостанции не работает. Я сделал это потому, что мне нужно время, чтобы говорить, а не слушать.

Я не совсем понимаю, для чего отправляю это послание, за исключением надежды, что кто-нибудь когда-нибудь где-нибудь услышит его и поймет. Но если никто не услышит меня, это тоже хорошо. Тогда это останется между мной и Богом, и, должно быть, так и следует. Грант в жилом отсеке и сейчас, наверное, спит, так что я расскажу, как все случилось.

Я попусту растрачивал свое время на Четвертом спутнике и пил больше, чем это было полезно для здоровья. Но алкоголь был, в конце концов, самым невинным способом развлечения в этом трущобном доке планеты. Три других спутника управлялись с тщательной, безликой эффективностью, которую можно ожидать от правительственного департамента, но Четвертый — был собственностью Межпланетной Корпорации Развития.

МКР — прибыльная организация, подготовленная для сдачи в субаренду и предлагавшая неограниченные услуги любому, кто может их оплатить. Не похоже, чтобы правительство очень стремилось узнать, как идут дела на Четвертом. У меня есть предположение, что они работают над долговременной политикой, надеясь, что, позволяя всем хищникам и шакалам рода человеческого собираться в этих единственных в своем роде бериллиево-стальных и пластмассовых джунглях, они дадут им больше шансов охотиться друг на друга и уменьшить собственное число.

«Каждый, кто может платить», — но я выпал из этой категории пару недель назад, и бармен в Ныо-Лондонском ресторане знал это. Он позволил мне выпить пару стаканов чего-то, что на Четвертом сходило за шотландское виски, но, когда я попросил еще, он четко ответил, что я уже злоупотребил и гостеприимством, и кредитом.

Он был отвратным маленьким лысым пронырой, а его глаза бегали слишком быстро и слишком часто. Двух стаканов было мало, чтобы вырвать меня из дыры депрессии, куда я скатился после недавнего кутежа. Мои рефлексы были в таком плохом состоянии, что когда я потянулся, чтобы схватить его засаленную белую куртку, то промахнулся.

Он не хотел мне давать второго шанса. В следующую же минуту его рука появилась из-под стойки, держа что-то черное и угрожающее. Он занес это над моей головой. Мои плечи поднялись в предчувствии удара, глаза закрылись. Я знал, что меня побьют, но мое сознание было в полном смятении, и психологически я был не в состоянии что-нибудь сделать в этот короткий промежуток времени.

Но удара не последовало.

— Будет, Фред. Я позабочусь о счете этого джентльмена.

Я открыл глаза. Говорящий был высоким мужчиной с вьющимися светлыми волосами и открытым, заслуживающим доверия лицом. Сложение у него было, как у атлета, крупное, но по-юношески подтянутое. Он удерживал кулак бармена в своей большой ладони, а другой рукой расстегивал молнию на кармане своего одеяния, вытаскивая толстую пачку кредитных билетов.

— Вот это должно уладить дело.

Он вытащил пару двадцатикредитовых билетов и бросил на стойку.

— А теперь дайте капитану Молсону его выпивку, и мне тоже.

Он освободил руку бармена и повернулся ко мне. У него была улыбка, которую не часто увидишь у взрослого мужчины; его зубы были белыми, глаза голубыми и, несомненно, искренними.

— Хорошо, что я здесь очутился, капитан.

Я оглядел его. Он не принадлежал к населению Четвертого. Он был слишком чистым внутри и снаружи, чтобы существовать в такой среде; тип человека, которого вы видите на правительственных вербовочных афишах с легкой улыбкой на упрямом лице и голубыми глазами, устремленными за горизонты человеческой империи. И он знал мое имя. Правда ли, что Федеральная полиция никогда не использует таких неловких шпионов? И даже если бы использовала, чего бы еще они хотели выведать у меня после душевных страданий и лишений, которые я перенес?

— Меня зовут Грант. Джек Грант. — Он протянул мне руку.

Я проигнорировал ее и спросил:

— Что вам от меня надо?

На Четвертом люди не ходят вокруг абсолютно незнакомых людей, оказывая им услуги, без какой-либо причины.

— Я хочу купить вам выпивку. — Он взял стаканы, которые Ред только что поставил на стойку, и передал один мне. — За успех.

Он выпил, и я последовал его примеру. Я был не в том состоянии, чтобы гордо отказаться от такого источника выпивки.

— И я хочу предложить вам работу, — добавил он.

Я со стуком поставил стакан обратно на стойку и пристально посмотрел на него.

— Я пью ваше виски, но мне не нравятся ваши шутки.

Но он вовсе не смеялся надо мной. Просто на его лице была такая широкая дружелюбная улыбка, как если бы его крупное тело стало взрослым, но откуда-то изнутри проглядывал спрятанный там простодушный мальчик, полный доверчивости и доброй воли.

Я понизил голос:

— Я пилот, сынок. Я больше ничего не умею делать или не хочу ничего другого делать. Ты знаешь мое имя — ты должен знать и все остальное.

Его лицо стало холоднее, но осталось дружелюбным. Я знаю, что внешность может быть обманчивой, но в этом случае я бы поставил множество кредиток на подобное лицо.

— Забудьте обо всем этом, — сказал он. — Я знаю, вы хороший пилот, что бы ни говорил Следовательский отдел. Поэтому я и предлагаю вам эту работу.

Я не поблагодарил его за добрые слова. Я все еще был в неведении, но, когда мы принялись за выпивку и беседу, я получил некоторые ориентиры. На Четвертом он находился всего пару недель. Я понял, что он занимается перевозками с других спутников, но любопытство побудило его прибыть сюда, чтобы посмотреть, что происходит на Четвертом. Я видел в нем нечто от себя самого в молодости: он пил в поисках приключений, мог испытывать удовольствие от страха и сожаления на этот счет, а также хохотать от души.

Наконец он вновь заговорил о деле, и я согласился пойти с ним и встретиться с владельцем корабля. Имя этого человека, когда он упомянул его, заставило меня еще больше удивиться, как такой замечательный парень якшается с подобными людьми.

— Привет, Молсон. Рад вновь тебя видеть. Садись…

На толстом и веселом лице Бушмена расплылась ухмылка. Вот только его мертвые, рыбьи глаза… их взгляд рыскал вокруг меня подобно мерзким щупальцам, проверяя и оценивая то, что видит.

Я сел на краешек стула, напряженный и нуждающийся в выпивке. Я очень хотел получить эту работу, любую работу. Я не работал больше года — с тех пор как это случилось с «Морской звездой». Но даже это не являлось достаточной причиной, чтобы вежливо разговаривать с Бушменом. Я был тут; вы не пробудете десять лет своей жизни космическим пилотом, не влезая иногда носом в грязь, но рядом с Бушменом я был пай-мальчиком.

— Ладно, — сказал я. — Вы знаете меня. Я один из лучших в своем деле. Так получу я работу или нет? Если да, то где, и что за работа?

— Расслабься, Молсон. — Бушмен вытер влажный лоб белоснежным платочком. — Ты был одним из лучших в этом деле. Но ты поскользнулся.

Эвфемизм не означал, что он пытался пощадить мои чувства, это просто был способ Бушмена показать, что у него имеется рука наверху.

Поскользнулся — это восемьдесят пять человеческих жизней, полностью разбитый корабль, и я сам, проведший больше трех месяцев в госпитале. Следственный отдел назвал происшествие преступной неосторожностью и выдвинул как свидетеля одного из выживших, маленького электронщика с глазками-кнопками, который клялся, что я был пьян в момент несчастного случая.

Они объявили, что катастрофы можно было избежать, если бы я послушался Службы Контроля порта. В конце концов, было легче винить во всем одного человека, чем признать, что даже на самых современных кораблях случаются ситуации, когда простая неудача может все разрушить.

Я вскочил, положив обе руки на стол, я взглянул в его лживое лицо:

— Если бы не этот случай, я бы не находился здесь. Мы оба это знаем. Мне сказали, у вас есть работа для хорошего пилота. Я не приходил сюда, потому что не выношу вида вашей слоновой туши.

Бушмен уже многие годы жил на Четвертом в условиях низкой гравитации, так что его тело стало жирным и рыхлым и не смогло бы опять поддерживать себя на Земле.

— Марс, кружной путь на «Линдстроме». — Его лицо стало напряженным, когда он наблюдал за моей реакцией.

Большинство «Линдстромов» были неисправными; они работали на старом химическом топливе и были достаточно хорошими в свое время, но теперь стали медленными и неуклюжими.

— Я рос на таких, — сообщил я. — Сколько пассажиров?

— Никаких пассажиров. Груз, — ответил Бушмен. — Столько, сколько вместит корабль, и еще, может быть, фунт или два для удачи.

— Чьей удачи? — поинтересовался я. — И вообще, на какой срок вы заключили контракт с колониальными властями?

— Не будь смешным. — Бушмен ткнул в меня толстым белым пальцем. — Ты отправишься в путь, используя эллиптическую орбиту. Важен полезный груз и топливо, а не время.

— Конечно. Сколько вы заплатите?

Я начал понимать, почему он хочет нанять меня. Корабли на ядерном топливе, двигающиеся по гиперболической орбите, совершали рейс за три недели, полет по эллиптической орбите требовал более девяти месяцев в каждый конец. Но это приносило бы Бушмену даже большую прибыль за груз Необыкновенно дорогого продовольствия и питья, которые, как я понял, нужно было доставить, — товары на продажу колонистам, которые по меркам колониальных властей находились на грани голода.

— Тебе заплатят… больше, чем ты стоишь, — заявил Бушмен.

Я почувствовал, как на моем лице проступила краснота. Наклонившись вперед, я схватил его свободно свисающий галстук-бабочку.

— Заткнись, ты, жирная вошь, — проскрипел я.

— Не надо, Молсон.

В этом мягком голосе было нечто, заставившее меня отпустить Бушмена и повернуться к юнцу. Он стоял в нескольких шагах от меня. В его позе не было и намека на желание применить силу. Он просто дружелюбно усмехнулся, что привело меня в полное недоумение.

— Выкинь его отсюда! Я найму кого-нибудь другого, — сопел сзади Бушмен.

— Нет, Молсон лучший пилот, и единственный, кому я готов довериться, — ответил Грант. — Если вы его не возьмете, вам придется искать кого-нибудь и на мое место.

Я смотрел то на одного, то на другого. Толстые губы Бушмена кривились, как пиявки; Грант улыбался, как мальчик из колледжа, которого только что назначили в команду.

— А что такого особенного в этом «Линдстроме»? — спросил я с неожиданным любопытством.

— Экипаж, — ответил Грант. — Бушмен сказал, что учитывается каждый фунт. Я думаю, его недооценили — на самом деле он вычислил все до последней унции.

Я видел, что Грант все время был на моей стороне. Я только не понять почему, разве что он чувствовал, что даже в качестве потерпевшего крушение космонавта я был ближе ему, чем этот толстый слизняк за столом.

— Так как насчет команды, Бушмен? — спросил я.

Это был хороший вопрос. Толстяк на мгновение остановился, потом ткнул в нас пальцем.

— Никакой команды, только ты и он.

Здорово он экономит! Но два человека могли управиться с кораблем, — если они знали свое дело и могли вынести изоляцию.

— Ты действительно желаешь испытать подобный шанс? — спросил я Гранта, думая о том, что было известно обо мне во всей системе после следствия.

Парень положил ладонь на мою руку.

— Не тревожьтесь, Молсон. Мы справимся. Он предлагает две тысячи кредиток на каждого. Для подобного полета требуется человек с вашими способностями и опытом. Я никогда не управлял «Линдстромами». Как вы смотрите на то, чтобы взять эти деньги?

Он усмехнулся. Возможно, он был достаточно взрослым умственно и морально, чтобы благополучно вести дела все девять месяцев. Без него я не смог бы получить даже такую работу, а две тысячи кредиток были бы для меня хорошим подспорьем, достаточным, чтобы попробовать развлечься в нужных фазах с возможностью получить обратный билет.

— Ладно, Бушмен. Мы принимаем предложение, — сказал я.

Складки жира вокруг его рта вновь зашевелились в гримасе, которая, видимо, обозначала улыбку.

— Как любезно с твоей стороны, Молсон. А теперь, будь любезен, освободи помещение от своей вонючей шкуры. Грант знает подробности и знает, где корабль. Стартуешь завтра утром. И трезвым, добавил он.

Будет две тысячи кредиток или нет, но я был бы очень рад сжать его жирную шею своими пальцами, однако Грант вежливо взял меня за руку и вывел из комнаты. Похоже, будучи под рукой, он полезен и способен уберечь от неприятностей даже меня.

— Порядок. Увидимся завтра утром, — сказал я, когда мы вышли в главный коридор. В моем горле появилась страшная сухость, а когда я чувствую это, мне надо выпить, а это уж мое личное дело.

Грант все еще сжимал мою руку.

— Вы уверены, что с вами все в порядке? Вам что-нибудь нужно?

— Я справлюсь, — я освободил руку. — Когда и где я тебя увижу?

— В девять часов у четырнадцатого шлюза. Корабль загружен, и все готово к старту.

Я мог видеть, что он не хотел терять меня из виду и беспокоился, как бы я опять не принялся за пьянство. За последний год я заработал соответствующую, репутацию.

Он был больше чем прав. При получении работы появился восторг, соединенный с отвращением к самому себе за то, что я принял работу, что требовало старого лекарства. На следующее утро я проснулся лежа плашмя на полу в своей комнате, где я, видимо, упал, как только открыл дверь. Моя голова гудела, как внутри бетономешалки, и я уже опоздал на два часа.

На минуту я сунул голову под душ, на другое времени уже не было, и пошел. Каким-то образом мне удалось достичь четырнадцатого шлюза не свалившись.

Бушмен и Грант сидели в небольшом кафе поблизости от шлюза. Гравитация здесь, у вершины большого колеса, была выше, чем по направлению к центру, где располагались офис Бушмена и жилые отсеки. Я видел, что толстяку было неуютно. Он сидел, без толку вытирая с бледного лба медленно текущий пот.

— Ты, пьяный шут! — тяжело запыхтел он. — Ты что, думаешь, мне нечем заняться, как только сидеть здесь?

Я чувствовал себя, будто призрак в аду, и, конечно, был не в том настроении, чтобы выслушивать гадости.

— Ладно, ты, набитая бочка, забирай обратно свое предложение.

Я повернулся, чтобы выйти.

— Нет! Не уходите, Молсон!

Грант стоял сзади, его улыбка была такой же искренней и яркой, как и в предыдущий день.

— Много ли добавят два часа к восемнадцати месяцам?

Он задержал меня настолько, чтобы мои мозги остыли и я взглянул на ситуацию более или менее здраво. Мой кредит на Четвертом истощился; если я не заработаю сколько-нибудь денег, я вскоре буду депортирован на Землю, а там у меня не будет никакой возможности получить работу в космосе.

Я стоял, обуздывая возражения, которые упрямо рвались с моих губ, а Грант спорил с Бушменом. Толстяк хотел выгнать меня и нанять другого пилота, но Грант, дабы его успокоить, повторил свою вчерашнюю угрозу. В конце концов Грант победил. Он и я пошли к соответствующему шлюзу и, надев спецкостюмы, сели в реактивное такси до ожидавшего нас корабля.

Мысль, что я опять поднимаюсь на борт корабля, привела к слабой дрожи в желудке. Я знал, что, если бы не вмешательство Гранта, я бы никогда не получил работу, даже на таком гробе, как «Линдстром».

Мы должны были входить через люк для чрезвычайных ситуаций рядом с рубкой. Причина этого вскрылась, как только открылся внутренний люк. Каждый дюйм пространства был занят, завален от пола до потолка контейнерами и ящиками с товаром. Единственными свободными местами на корабле были рубка и маленькая каюта на корме с двумя койками.

Грант взъерошил ладонью свою густую мальчишескую шевелюру.

— Вот мы и пришли. Рейсы Бушмена длятся восемнадцать месяцев в окружении роскоши. Он одного взгляда на это богатство ясно, что мы не будем голодать.

Я вновь осмотрелся. Бушмен, нарушив все существующее регулирование в отношении команды, явно решил, что не обязательно соблюдать и другие меры безопасности. Случись что-нибудь с двигателем — вещь более чем возможная на таком корабле, — и нам потребуются многие часы, а возможно даже и дни, чтобы передвинуть огромное количество груза, добраться до двигателей и что-нибудь сделать. Правда, ракетные двигатели за весь полет используются только первые несколько часов, но всякое бывает.

— Ну, капитан, стартуем? — спросил Грант. Теперь мы оба сняли защитные костюмы и вернулись в рубку.

Я кивнул. Грант подбадривающе улыбнулся мне и сел в кресло астронавигатора. Я опустился на место пилота и взглянул на приборную доску перед собой. Это было впервые за целый год.

Я испытывал странное ощущение, подвинулся, а потом в мое сознание нахлынули воспоминания: огни, крики и ужасный удар кошмарное чувство трагической ответственности.

— К старту готов, сэр! — Голос Гранта, твердый и чистый, прервал мои воспоминания.

Я с усилием вытеснил из своего сознания воспоминания и стал подымать руку по направлению к стартовым ключам. Она поднялась на несколько дюймов, а потом резко упала на подлокотник, будто мертвая. Глядя вниз на свою ладонь, я вновь попытался сдвинуть ее. Было ощущение полного паралича, как если бы все нервные волокна, соединенные с моими, чувствительными центрами, были обрезаны. Все мое желание сдвинуть руку не приводило даже к самой слабой реакции в виде подрагивания. Вся остальная часть моего тела сотрясалась от напряжения.

Вот каким оно было, наследие от аварии, ящик ужаса, который я не открывал до этого момента. Целый год я не пилотировал корабль, потому что был отстранен решением Следственного отдела. На моих губах задрожал истерический смех. Они убрали меня, после чего все это время я больше не имел необходимой тренировки. Трагический опыт был выжжен так сильно и так глубоко в ассоциативных связях, на уровне подсознания, что я стал несчастным уродом, который никогда больше не сможет пилотировать корабль.

Я встал. Это я мог сделать. Я прекрасно контролировал свое тело и сознание, до тех пор пока не старался выполнить единственную работу, о которой мечтал, которой я посвятил всю жизнь.

Грант, должно быть, заметил что-то неладное.

— Я вылетел, — сказал я. — тебе надо будет сказать Бушмену. Я не смогу пилотировать корабль до Марса, даже если он заплатит мне миллион. Я кончен.

Он положил мне на плечо свою большую ладонь. На этот раз улыбка не появилась с прежней готовностью.

— Глупости. Вам надо справиться с собой, Молсон. Если вы сдадитесь, вы — кончены. Я не дам вам упустить такой шанс.

Мне хотелось верить ему. В течение целого года безделья в здравом уме меня удерживала одна мысль, что вскоре я буду управлять кораблем. Это был единственный образ жизни, который я знал. Но я не говорил об этом. Я снова сел, на этот раз на место астронавигатора.

Грант занял место пилота, и через несколько секунд я почувствовал мощное давление ускорения на спину. Мы были в пути.

Двигатели вскоре вновь смолкли, и мы шли без них по направлению к орбите Марса, куда должны были попасть через девять месяцев. Делать было нечего, до этого момента корабль не нуждался в контроле. Мы просто сидели и беседовали, или, точнее, большую часть времени говорил Грант.

Он так хотел мне помочь. Это стало его навязчивой идеей — сломать барьер и разбить мое убеждение, что как пилот я погиб.

— Еще до того, как полет закончится, вы будете таким же хорошим пилотом, как и раньше, и скажете мне спасибо, — говорил он, как будто ждал, что частое повторение будет иметь на меня сложное гипнотическое воздействие.

Но я знал, что он ошибается. Вся чепуха, которую он продолжал изливать, все рационализации были просто сотрясением воздуха. Это не касалось сути дела. Я знал причину, по которой оказался в таком положении, но от этого было не легче убедить самого себя.

После первых недель я стал избегать его. Под предлогом занятости. Среди груза я обнаружил для себя берлогу, которая делала жизнь более сносной. Я лежал тут часами, смягчая боль в своем сознании красочными фантазиями. Но рано или поздно появлялся Грант и начинал болтать в своей дружелюбной, уверенной манере.

Он не упоминал о пьянстве, но по тому, как он смотрел на меня, я знал, он не одобряет этого. Он просто беседовал, стараясь помочь и спасти мою душу, — но я всегда знал, что был навечно проклят.

Мы уже почти три месяца были в пути, когда он сказал:

— Кажется, вы сейчас не очень заняты, Молсон? Задняя смотровая камера вышла из строя. Кому-то надо будет выбраться и посмотреть, что там.

Он не приказывал мне что-нибудь сделать, просто говорил обычным дружелюбным тоном, но неожиданно я почувствовал, что не могу не заняться предложенным делом.

Это была достаточно рутинная работа, замена в камере линз, которые были разбиты космическими обломками, но я делал ее как можно дольше. Было приятно вновь заняться чем-то полезным. Я глядел на звезды и бездонную черноту между ними, и великая печаль сошла на меня, когда я гадал, увижу ли их опять, когда рейс закончится. Что хорошего быть пилотом, который не может управлять кораблем? Когда вернусь на Четвертый, я вполне могу сесть на первый же рейс до Земли и провести остаток жизни там.

Работа была сделана, и я взглянул на измеритель кислорода. Должно быть, я находился здесь дольше, чем думал, кислорода хватило бы всего на пять минут… Я собрал свои инструменты и поспешил к шлюзовой камере. Окинув напоследок взглядом вселенную, я наклонился, чтобы открыть наружный люк камеры… Колесо не двигалось. Я попытался вновь, дергая изо всех сил, результат был тот же. Заело.

Я был не в том умственном состоянии, когда можно справиться с кризисом. Вместо того, чтобы включить в шлеме радио и позвать Гранта, чтобы он пришел и открыл люк изнутри, я продолжал попытки открутить замок, растрачивая ценный кислород и энергию.

Несмотря на охлаждение костюма, я вспотел, и воздух мало-помалу стал портиться. Вскоре он нехватки кислорода мое сознание соскользнуло во тьму, в бред, мои попытки открыть люк прекратились: я лежал на корпусе корабля, что-то беспомощно лепеча.

Последнее, что я видел перед потерей сознания, это то, что люк открылся сам по себе. Но в этот момент я не мог отделить сон от реальности.

Когда я открыл глаза, у меня было такое чувство, как будто прихожу в себя после недельной попойки. В конце концов, открытый люк не был бредом. Я лежал в рубке в кресле пилота. Меня привели в чувство, уложили поглубже, чтоб было удобнее.

Грант протянул бутылку.

— В медицинских целях, — с улыбкой сказал он. Он смотрел, как я с жадностью пил. — Вы были на волосок от смерти, Молсон. Если бы я не забеспокоился и не вышел посмотреть, в чем дело, вы бы погибли.

Я сидел, ничего не говоря, и просто смотрел на его милое, доброжелательное лицо. Я думал обо всем, чем обязан ему: моя работа, шанс начать все с начала, когда мы вернемся на спутник… а теперь моя жизнь. В конце концов он должно быть заметил, что я не в состоянии поддерживать разговор.

— Если вам ничего не нужно, я бы хотел отдохнуть, — поднимаясь, сказал он.

— Ничего не надо, иди, — ответил я.

Прошло полчаса. Я все сидел и раздумывал, решая, что я сделал и что сделаю.

У меня была трудная жизнь. Даже когда я был мальчишкой, она не была легкой. Был мой старик, для меня он был вроде Бога, а может, и важнее, во всяком случае, он был ближе. Его гнев и презрение могли причинить боль, а когда его не было, люди говорили о нем и запугивали меня его гневом. И все время они причиняли мне страдания, говоря, что я никогда не стану таким замечательным человеком, как он, и эта мысль стала для меня привычной.

Когда он умер, я решил, что сделаюсь большим человеком, чтобы занять его место. Дело было не в личных амбициях, единственное удовлетворение, которое я хотел получить, было удовольствие ответить им за унижение своим презрением.

Так все и шло, я против всей вселенной. Трудности не пугали меня. Я имел уважение к себе, а это самое ценное оружие, которое может заполучить человек. Оружие и стимул к действию, которое было причиной всех амбиций.

Похоже, в следственном отделе не понимали этого. По их мнению, я должен был передать корабль контрольной службе, как только они велели мне это сделать. Для них было нелогичным, что Б экстремальной ситуации я хотел сохранить свой собственный контроль над кораблем, хотя это и увеличивало возможность катастрофы.

Они считали, что у меня была социогеническая безответственность — психологический блок, который не давал мне сотрудничать с другими людьми.

Эта чертова тюрьма, стесняющая свободу пилота, особенно тогда, когда мой послужной список был чистым. Но уж таков я. Я не хочу никакого снисхождения ни от кого — разве это плохо? Человек должен стоять на собственный ногах, а если он не может, то ему нечего здесь делать.

Этот Грант — что хорошего в его чертовой помощи?

Я, никогда ничего не делал для него, но он вошел в мою жизнь, улыбался и творил добро, будто миссионер. Если бы не он, я вообще не оказался бы в этом полете. Он дал мне возможность понять, что я больше не пилот. Все время, пока он был здесь, он помогал мне.

Ладно, видимо, уж он такой. На это я мог не обращать внимание.

Но была вещь, которую я не мог игнорировать или простить, — это то, что он спас мне жизнь. До последнего мгновения сознательной жизни я буду знать, что жив только благодаря его милости, его благосклонности. Просто потому, что он вышел и втащил меня внутрь.

Если я признаю долг, я никогда не освобожусь от мысли, как много я ему задолжал. А я не могу так жить.

Через минуту я пойду в жилой отсек. Я взял гаечный ключ, а он спит. Это грязный, грубый способ выполнить работу, но на борту нет оружия. Он быстро умрет. Я не могу позволить себе бороться с ним: его большое, молодое тело слишком сильно.

Теперь я кончаю. Может, вы поймете, что я чувствую. Если нет, это не имеет значения. Мне не нужно ваше сочувствие.

Мне ничего, ни от кого не нужно — таков уж я.

(Перевод с англ. Ю.Беловой)

День начался как обычно. Как и все другие дни. Солнечный свет ярким потоком вливался в окно, с кухни слабо доносился аромат жареного бекона. Амон Кейн вытянул свои длинные ноги под теплым одеялом и попытался ни о чем не думать, но им уже овладели заботы наступившего дня и, как он ни старался, заснуть было невозможно. Он сбросил одеяло и неохотно выскользнул из теплой постели, умылся, оделся и, все еще позевывая, спустился в кухню. Таня с улыбкой повернулась к нему и поставила перед ним на стол тарелку с жареным беконом.

— Я уж думала, ты не проснешься. Еле дождалась, — сказала она, все так же улыбаясь.

Некоторое время Амон смотрел на тарелку, наслаждаясь ароматом, который от нее исходил и возбуждал его аппетит. С довольным видом вздохнув, он вонзил вилку в мягкое, розовое мясо.

— Ой, совсем забыла, — сказала Таня. — Тебе письмо. С пометкой «лично». Его вручили из рук в руки.

— Когда его принесли?

— Десять минут назад. Я предполагаю, отменяется еще одна деловая встреча.

Он взял у нее тонкий голубой конверт и внимательно посмотрел на него. Его имя и адрес были напечатаны заглавными буквами, а в левом нижнем углу палец его нащупал перфорированные точки. Он поднялся из-за стола, в желудке у него похолодело от дурного предчувствия, когда он поднимался к себе.

Он закрыл за собой дверь, сел на кровать, в изумлении глядя на конверт. Он побаивался вскрывать его, хотя знал, что обязан это сделать. Дрожащими руками он надорвал край и вытащил маленькую белую карточку. Слова поплыли перед глазами, и он никак не мог уловить их смысл. Он положил карточку на постель и, опустившись на колени, медленно прочитал:

Казалось невероятным, что компьютер выбрал именно его номер, и, тем не менее, как Выдающийся житель города он знал, что однажды будет призван, чтобы избавить общество от нежелательного субъекта. В конце концов, он сам согласился, что будет значительно лучше положиться на компьютер, так как тот отличался безошибочной точностью. Было решено, что судебное рассмотрение займет больше времени и будет менее гуманным в отношении нарушившего закон, чем компьютер.

Он вспомнил длинную, низкую комнату с панелями, мигающими красным и зеленым светом, необычные, резкие рывки пленки, которую наматывали коричневые катушки за полированным стеклом. Он испытывал чувство благоговейного трепета, когда наблюдал, как дрожат иглы индикаторов на белых круговых шкалах, фиксируя время и место, пол субъекта и глубину человеческого чувства.

В течение часа компьютер собирал и анализировал волны страха и шоковых потрясений, которые проносились по городу, покрытому куполом, точно указывая их источник, внимательно следя за нарушением душевного равновесия с непогрешимой точностью. Амон Кейн был одним из двенадцати исполнителей, которых выбрал компьютер, чтобы защитить интересы общества. Почему он должен чувствовать какую-то вину? Ему следует беспрекословно подчиниться это было в порядке вещей. В конце концов, это был его долг.

Где-то человек убил человека. Амону было интересно знать, как началось утро этого человека сегодня. Так же, как и в другие дни? Знал ли он, что сегодня, — да, сегодня — он умрет? Ведь от этого нельзя было спастись. Бесполезно было пытаться бежать или скрыться, так как компьютер знал, где он будет находиться в четыре пятнадцать; он уже классифицировал и скрупулезно изучал строение его головного мозга внутри своего бесстрастного интеллекта. Каждая деталь смерти будет запечатлена и сохранена в памяти машины. Ему пришлось признать, что это был лучший выход из положения. Кепплер не узнает имени своего палача, но в момент наступления смерти компьютер навечно внесет его в банк данных.

Амон взял маленькую белую карточку, которая приказывала убить человека, и сунул ее обратно в конверт. Он стоял некоторое время и думал, куда бы ее спрятать, где бы найти надежное место, но решил, что в комнате ее оставлять опасно. Кроме того, ему не хотелось, чтобы Таня знала об этом. Сможет ли она понять его? Сумеет ли он объяснить ей лею сложность сложившейся ситуации?

Он затолкал конверт поглубже в карман и спустился вниз.

— Я ухожу, дорогая, — сказал он, пытаясь не выдать себя голосом.

Таня вышла из кухни и, приблизившись к нему, обняла и крепко поцеловала его в губы. Он пытался поцеловать ее в ответ, но письмо не давало покоя. Сознание того, что ему предстояло сделать, так и жгло его изнутри, и он только и ждал, когда она выпустит его из своих объятий.

— Ты ничего не забыл?

Он проверил карманы. Не забыл ли чего-нибудь? И вдруг до него дошло, что он действительно кое-что забыл. Оружие. Мысль о нем молнией мелькнула у него в голове. Как же он мог забыть об этом? Он быстро поднялся по лестнице в свою комнату, открыл замок в ящике письменного стола, просунул руку внутрь, и она коснулась холодной стали. Это было не обычное оружие, которое ему приходилось видеть ранее. Сейчас оно лежало у неге на ладони, и ему с трудом верилось, что такая маленькая штучка могла пустить смертельную струю прямо в мозг человека. Хотя он держал его в руках несколько раз, когда учился пользоваться им, тем не менее ему всегда казалось невероятным, что оно способно убивать.

Сегодня он направит его в голову человека и выстрелит. Он ощутит в руке толчок и увидит, как замертво упадет тот, в кого он целился, и единственный след, который останется, — это булавочный укол голубоватого цвета на лбу.

Он извлек из кармана карточку и стоял в раздумье: может, будет лучше оставить ее здесь, в ящике стола? Но решил, что все-таки возьмет ее с собой, чтобы еще раз прочитать адрес во избежание ошибки.

Амон нажал на зеленую кнопку и подождал, когда замедлит свой бег движущаяся пешеходная дорожка. Он стоял и смотрел на людей, проплывающих мимо. Их лица ничего не выражали: они были пусты, невыразительны и бледны, как у мертвецов, без признаков жизни, чувств или пристрастий. Он так завидовал тому, что они отделили себя от окружающего мира, в то время как его обуревали переживания. Он весь напрягся, даже мускулы на лице напряглись.

Дорожка замедлила свой ход до скорости пешехода, и он встал на нее. Он пытался думать о новой бегущей дорожке, строительство которой было только что завершено в центре города. Она претерпела значительные изменения по сравнению с дорожками старого типа, и он знал, что это была лучшая из всех его задумок. Сегодня в четыре он отправится по ней к Кепплеру.

Все казалось таким обычным. Его секретарь приветствовала его как всегда в своей оживленной манере. Сдержанно покашливая, она положила перед ним на столе сверху корреспонденцию и молча ждала, когда он все просмотрит. Она улыбнулась, когда он поднял голову и взглянул на нее, и у него даже возник вопрос: не заметила ли она в нем каких-либо изменений?

— О, Элис, пока я не забыл. Сегодня мне придется уйти в четыре часа. Пожалуйста, оставьте телетайп включенным на случай, если кому-то понадобится позвонить.

— Хорошо, мистер Кейн. Еще что-нибудь?

— Нет, кажется, нет, — произнес Амон задумчиво. — Ах, да. В новой линии возникли кое-какие неисправности, связанные с питанием. Займитесь этим, хорошо, Элис?

— Да, мистер Кейн. Сегодня же. Там совсем небольшой дефект. — Амон кивнул. Элис вышла, тихонько прикрыв за собой дверь, а он попытался придумать что-нибудь, чтобы она вернулась обратно. Ему хотелось поговорить с кем-нибудь, кому не чужды человеческие чувства, в данном случае страх, который он испытывал. Амону было безразлично, о чем говорить, только бы отвлечься от мыслей о Кепплере и проклятом конверте. Но оторвать сейчас Элис от работы было бы нарушением установленного порядка, а ему не хотелось этого делать.

На него надеялись, даже очень. Час за часом медленно ползло время, он наблюдал, как неумолимо двигались стрелки, унося драгоценные минуты жизни. А в длинной узкой комнате компьютер будет нетерпеливо мигать огоньками своих ламп в ожидании возбуждающих шоковых волн, чтобы начали вращаться катушки с пленками и чтобы забегали стрелки индикаторов по белым круговым шкалам… Невозможно было не думать об этом. Что знал компьютер о мире человеческих страстей? И вдруг ему показалось глубоко неверным, что машина может приказывать одному человеку убить другого, не испытывая при этом никаких колебаний, оставаясь полностью беспристрастной. Сможет ли он когда-либо забыть об этом? Или, как компьютер, сохранит происшедшее в потаенных уголках своей памяти?

Его взгляд упал на стрелки часов. Большая показывала почти четыре. Он уставился на циферблат, не веря самому себе. Куда же подевалось время? Что он с ним сделал? Что сделал с ним Кепплер? Потратил ли он попусту, как и до того, или бегал с места на место, пытаясь спрятаться от всевидящего ока компьютера? Будь проклят этот компьютер! Если он увидит его еще раз, он разобьет его на мелкие кусочки голыми руками.

Но пришло время выполнить задание, и он знал, что должен сделать свое дело. Сейчас было слишком поздно изменить что-либо: ведь он согласился с другими, что компьютер — наилучший способ решения подобных проблем. Наилучший способ для кого? Для компьютера? Для Кепплера? Но только не для него, Амона Кейна.

Он шагал, будто во сне. Люди натыкались на него, сходя с главной городской движущейся пешеходной дорожки. Он плыл вместе с толпой, едва ли сознавая, что делает. Бегущая лента опять стала набирать скорость, и его толкали из стороны в сторону. Вдалеке вспыхивали красные огни, указывающие номера кварталов, и он убрал свою руку с твердой кнопки, расположенной у него под пальцем, чтобы случайно не нажать ее прежде, чем появится сигнал. Дорожка остановилась, потом вновь поплыла, и люди то сходили, то вновь накатывались на нее волной каждые две—три минуты, приближаясь к центру. Но постепенно толпа слегка поредела, город остался позади, и названия улиц на указателях вспыхивали реже.

Вдруг табло показало «Седар Вэй», и он нажал маленькую твердую кнопку под большим пальцем. Бегущая лента замедлила скорость и остановилась. Он шагнул на тротуар и огляделся. Он почувствовал, как к горлу подкатывает комок, а нервы, натянутые до предела, вызывают спазм в желудке. Перед ним стоял огромный многоквартирный дом, который, как и все остальные, спроектировал он. Дома прекрасно вписывались в прямые, аккуратные улицы. Ему стоило больших усилий, чтобы оставить проект без изменений.

Он вошел в просторный холл и некоторое время стоял, разглядывая белые стены и вход в другом конце коридора, который вел на следующую улицу. Дверь в комнатку смотрителя была открытой, но в ней никого не было.

Амон вынул из кармана маленький пистолет и снял с предохранителя. Он был в напряжении, рука дрожала, и холодный пот выступил на лбу. Около двери с цифрой «2» от остановился. Было трудно совладать с собой и избавиться от дрожи в руках. Он проглотил подступивший к горлу комок тошноты, стараясь сосредоточиться на том, что он должен был сделать.

Прислонившись к белой стене, он стоял, напрягая слух, пытаясь уловить малейший шорох за дверью, но не слышал ни одного звука, кроме отчетливого биения своего сердца и короткого сдавленного дыхания. Амон собрался с духом. Настенные часы над дверью показывали четыре—пятнадцать. Ни минуты больше, ни минуты меньше.

Подняв руку, он громко постучал по голубой обивке двери, и слабое эхо отдалось в коридоре. За дверью было тихо. Затем откуда-то изнутри явственно послышалось шарканье ног, и он услышал неровные шаги Кепплера. Оцепенев от страха, он подождал, пока дверь медленно открылась. Перед ним стоял невысокий светловолосый мужчина. Он с любопытством рассматривал Амона, вопросительно переводя взгляд с его лица на пистолет в руке и вдруг побледнел от охватившего его ужаса. Амон почувствовал, как палец спустил курок. Кепплер стоял, пристально глядя на него и не веря своим глазам, а потом рухнул.

Он упал на пол и лежал, подергиваясь, сжав руками голову, поношенные домашние тапочки свалились у него с ног. Боже! Он был мертв. Все было кончено — для Кепплера и для него. Он почувствовал ужасную слабость от нервного истощения. Он хотел поскорее уйти, чтобы не видеть Кепплера, но ноги не слушались. Рука его потянулась и ухватилась за дверную ручку. Он закрыл дверь, избавя себя таким образом от ужасающего вида.

Где-то в коридоре послышались шаги. Амон повернулся и увидел, что прямо к нему направляется пожилой мужчина в комбинезоне. Он остановился, увидев Амона, и на его морщинистом лице появилась улыбка, обнажающая зубы.

— Так его нет дома?

Амон как бы со стороны, издалека, услышал звук своего голоса.

— Выходит, что так. Я зайду попозже.

— Я не думаю, что он ушел надолго, — продолжал мужчина в комбинезоне, — вон там есть скамейка, если хотите, подождите его. А мне надо прибить вот это.

Амон кивнул и несгибающимися ногами побрел к длинной кожаной скамье, едва ли сознавая, что делает. Он не мог думать ни о чем, кроме Кепплера, который лежал за той дверью мертвый. Ему надо было немного отдохнуть, и он опустился на скамью. Мозг его находился в смятении. Рассеянным, отсутствующим взглядом он наблюдал, как мужчина нащупывает что-то у себя в кармане. Он видел, как тот вытащил что-то из кармана и начал привертывать Отверткой к голубой обивке двери. Через некоторое время он сунул отвертку в комбинезон и посмотрел на Амона.

— Никогда не видел людей, которые хлопают дверью так сильно, как этот. Да и еще в наши дни двери делают такие, что быстро ломаются. Я полагаю, тот, кто строил этот дом, хотел, чтобы в нем было много стекла. Но это никуда не годится. Видите ли, оно же колется.

Амон кивнул ему, а пожилой мужчина пошел вдоль коридора и скрылся за дверью комнаты смотрителя. Он поднялся и внимательно посмотрел на табличку с номером, не веря своим глазам. После цифры «2» появился «0». Это был номер двадцать… номер двадцать. Спотыкаясь, заплетающимися ногами он пошел к двери напротив и дрожащими руками нащупал табличку с номером: «21». Он похолодел от страха. Ужас сдавил ему горло, и цифры поплыли перед глазами, появляясь и исчезая. Он убил не того человека… убил не того человека… не того… а потом на него напал смех. Он смеялся и смеялся и никак не мог остановиться.

В конце концов компьютер НЕ был надежной машиной. Он ничем не отличался от человека. Он мог ошибиться. Он был бесполезен.

В длинной низкой комнате компьютер отчаянно боролся со странным рисунком сигналов, мигая панелями, поспешно пытаясь проанализировать поступающую информацию, и черные стрелки прыгали по белым шкалам. Появилась маленькая белая карточка. На ней было написано: Амон Кейн (номер 27681); информация неизвестна; компьютер испорчен.

Мигающие огни погасли, катушки с коричневой пленкой судорожно подергивались за полированным стеклом, а затем остановились на месте. Компьютер отключился.

(Перевод с англ. А.Сыровой)

Вестфалия, 16 марта, 11 час. 30 мин.

Крепость, стоящая на небольшом возвышении посреди сгоревшей пустынной равнины, казалась чудовищным желтым песчаным пирогом со множеством отверстий, словно лакомка-ребенок натыкал пальцем, чтобы украдкой попробовать белое, пышное тесто.

Углубление и щели, точно раны, четко видневшиеся на гладкой стене из льдобетона, были оставлены трехсотпятимиллиметровыми снарядами коммунистов, которые непрерывно обстреливали крепость с расстояния нескольких километров. Но, чтобы быть точным: кроме вентиляционных шахт не было ни одного настоящего отверстия, потому что сводчатые шестиметровые стены Великолепно выдерживали град снарядов; зачастую даже гранаты отскакивали от них и взрывались во рву, окружающем стены; но по крыше, состоящей из чудовищного двухметровой высоты блока напряженного бетона, появились признаки разрушения.

Снаружи блок выглядел желтоватой плоскостью, усеянной более или менее глубокими царапинами, но те немногие, кто пересекал внутренний двор, замечали, что щели день ото дня становились шире и что из некоторых уже сыплется пыль.

В окруженной крепости не слышно ни грубых шуток солдат, ни точных приказов фельдфебелей, ни звуков ежедневной смены караула, ни барабанного боя, зовущего на обед или перекличку. Воздух между толстыми, белыми стенами тоже кажется завезенным из другого мира, из замкнутого темного пространства, где трудно дышать; он царапает горло, как едкий дым, и заглушает звук голосов. Это такой воздух, как и тот, который всегда находится в гробу вместе с трупом.

Единственный непобедимый хозяин этого воздуха — смерть.

Высокочтимый святейший патер Антонио де Гуэвас находился в весьма затруднительном положении, которое он не мог назвать отчаянным только потому, что он был верующим человеком. Он знал политкомиссара Грушикова, командующего Девятой Ленинградской дивизией, и легко мог представить себе, какая судьба ожидает его людей, если они сдадутся. Он все еще читал приказ, полученный несколько часов назад.

В осаде крепости принимало участие девять тысяч человек, которые, по всей видимости, были отлично вооружены.

Тяжелая полевая артиллерия, примерно десять 155/45-батарей, 203/25 гаубиц и мортир, множество пушек и самоходных орудий и два соединения танков Т-49.

Как ему защититься с его двумя тысячами человек, у которых очень мало снаряжения и которые не могут ответить?

Он был готов выдержать бесчисленные атаки шесть месяцев, но теперь роты противника стали осторожнее и обстреливали крепость с должного расстояния, не подвергая себя опасности.

Патер Антонио уронил листок на стол и сцепил руки.

Почему Рим не отвечает?

Крепость была узловым пунктом северной оборонительной линии, и, если врагу удастся прорваться в этом месте, он достигнет Парижа прежде, чем его остановят.

Патер Антонио несколько лет назад посетил Париж, и это было одно из самых светлых воспоминаний в его жизни; он стоял на широких белых ступенях Нотр-Дам, полный благоговения и невероятного удивления. Гигантская белизна устремлялась в голубое небо, поражая великолепием каждой своей детали, и дарила его кровоточащему, измученному многомесячными боями в Африке сердцу сладкое чувство мира и уюта, меланхолическое мгновение мистического восторга, которого он никогда больше не сможет забыть.

Патер Антонио опустил руки, поднялся и глубоко вздохнул. В этом лишенном окон помещении он испытывал удушье и поэтому покинул комнату.

Лифт быстро доставил его на наблюдательный пост у внешних укреплений. Он прислонился к трехсотпятимиллиметровой пушке и долго смотрел на выжженную землю, окружающую крепость. Он чувствовал себя усталым, смертельно усталым, как больной, что встал в первый раз и его груди едва удалось набрать воздух, его легким стоило чудовищного усилия вдохнуть свежий, чистый бриз запоздавшей весны. Весна, которую так долго ждешь, когда, кажется, не будет конца грохоту и пламени яростного сражения.

Патер Антонио отогнал мрачные мысли.

Если бы небо было безоблачно, он мог бы увидеть вдали нечеткие очертания блестящих куполов кафедрального собора Арнхейма.

Издалека до его ушей доносились залпы артиллерии, однако намного ближе он услышал треск постепенно разрушающегося укрепления неподвижного гиганта.

Беспокойство священника росло.

Почему Рим не отвечает?

Рим, 16 марта, 11 час. 47 мин.

Кардинал Пьетро Сабатини, особый военный советник Папы Пия XV, размышлял в своем рабочем кабинете над этим призывом о помощи. Надеялись, что крепость продержится хотя бы до лета, если после нового набора рекрутов будет восстановлен необходимый вспомогательный контингент, но эти оценки, по-видимому, были слишком оптимистичны. Возникла критическая ситуация. Отряды были рассеяны по фронту, протянувшемуся на полмира, и было очень трудно своевременно перебросить подкрепление, которое так настойчиво просит патер Антонио.

Кардинал внимательно изучал большую настенную карту. Коммунистическая атака в Швеции была отбита, хотя и с трудом, но не с особенно большим уроном. Потери составили одну тысячу шестьсот тридцать убитых и несколько тысяч раненых, которых эвакуировали в тыл, заменив свежими отрядами. Он мог бы создать вспомогательный корпус из легкораненых, которые еще боеспособны, но счел это бессмысленным убийством.

Бедные раненые парни никогда бы не смогли оказать достойного сопротивления элитным войскам Грушикова.

Взгляд его переместился на другую сторону карты. В Карпатах тоже шли бои, но положение было не таким уж плохим. Пятая и Седьмая дивизии надежно удерживали позиции, и в данное мгновение не было угрозы вражеского прорыва. Но Карпаты находились слишком далеко, а воздушные силы, постоянную занозу в пятке, использовать было нельзя.

Кардинал нервно провел по лбу длинной, гибкой рукой: бессмысленно было также ослаблять линию защиты на Среднем Востоке и идти на риск.

Он медленно и глубоко вздохнул, чтобы преодолеть нервозность и заставить руки не дрожать. Он не мог снять, ни единого полка, чтобы направить его на помощь патеру Антонио.

Кардинал довольно, давно уже знал этого осторожного и умеренного иезуита и всегда считал его великолепным солдатом, мужество и готовность к действию которого удивляли всех. Теперь он испытывал к нему что-то наподобие чувства вины, потому что ничем не мог помочь.

Кардинал сидел неподвижно, молча задумавшись, а в его уме созревал план, похожий на бледно-розового червя, который сначала опасливо, а потом все более уверенно выползает на свет солнца.

Только Святой отец может одобрить его проект.

Но сделает ли он это?

Кардинал поднялся, сунул в папку несколько листков и покинул кабинет. Медленно, все еще погруженный в размышления, он пошел по коридору, ведущему в покои Папы.

Вестфалия, 16 марта, 12 час. 05 мин.

Обстрел почти полностью прекратился. Непрерывная бомбардировка, сотрясающая всю крепость, сначала стала слабее, а теперь, после нескольких последних ударов, о ней напоминала только пыль, непрерывно сыпавшаяся из всех трещин. В крепости воцарилась тяжелая, гнетущая тишина, полная запаха пота и страха: никто не ждал от этой передышки ничего хорошего.

Патер Антонио, все еще находящийся на линии наблюдения, прижал к глазам полевой бинокль и пытался разглядеть намерения врага. Артиллерия была рассеяна и находилась на безопасном расстоянии, так что через мощные линзы не было видно никаких подробностей, но священника обеспокоило облако пыли, приближающееся к крепости.

Сначала Патер Антонио не поверил своим глазам, когда обнаружил в пыли светлое пятно, но потом увидел белый флаг. Они хотели вести переговоры.

Патер Антонио опустил бинокль и наморщил лоб.

До самого последнего мгновения у них не было намерения разрушать крепость, они только хотели повредить ее и заставить гарнизон сдаться. Очевидно, они надеялись на медленную капитуляцию и рассчитывали получить в свои руки все еще пригодную крепость.

Патер Антонио обнаружил, что он недооценил Грушикова.

Кто знает, оставят ли его в живых, как только он сдастся.

В это мгновение патер Антонио знал наверняка только одно — и все остальные придерживались такого же мнения: если он отклонит капитуляцию, крепость ничто не спасет.

Рим, 16 марта, 12 час. 08 мин.

Святой отец, сидевший на позолоченном, обтянутом красным бархатом стуле, бросил кроткий взгляд на кардинала Сабатини. В его ясных, очень синих глазах с невероятно мягким взглядом было сознание абсолютной власти, которая распространялась на миллионы людей, и все же дилемма, перед которой только что стоял кардинал, замутила их. Он не совсем понимал, о чем речь, но все же у него на мгновение перехватило дыхание.

Святой отец несколько минут молчал; сложенные руки покоились на столе возле карты, которую ему показал кардинал, его дух находился в темном туннеле и, сколько он ни искал, не видел ни малейшего проблеска надежды. Он почувствовал, как запульсировала жилка на его виске, словно хотела передать ему сообщение на тайном языке, и инстинктивно закрыл глаза.

Пульсация распространилась на шею, ритмичная и беззвучная, в глухом такте, который перешел в галоп. Что ему делать?

Глаза его оставались закрытыми, он ждал, а пульсация становилась все медленнее, пока наконец почти совсем не прекратилась. Он знал, что, только собрав всю свою решимость, мог принять решение, но нерешительность все еще владела его мыслями. Может ли он, человек, наместник Христа на Земле, сделать это? Позволена ли ему прерогатива Святого Петра принять это решение и присвоить себе такое право?

Кардинал неподвижно сидел на позолоченном стуле; его мозг был занят совсем другими мыслями. Он чувствовал, как неумолимо течет время, и слышал шаги неотвратимо приближающейся смерти.

Это было почти физическое, осязаемое присутствие, которое он сначала хотел изгнать, незримо проникнуть на тайную тропу, и его воля не могла сопротивляться этому. И все же он мог себе представить, какие соображения вызвало его предложение у Понтифика, и, хотя еще не осознавал его в Полном объеме, он испытывал страх. Он инстинктивно понял, какое значение будет иметь такой акт со стороны Святого отца и какие последствия он повлечет за собой, но робко возвращался к теологическим и моральным проблемам, которые поднимал этот акт, к тому, что его компетенция ограничена военными вопросами.

Понтифик раскрыл глаза и оторвался от размышлений.

— Сабатини, будьте откровенны. Это действительно необходимо?

Кардинал был потрясен: этот конфиденциальный тон его обеспокоил.

— Да, Ваша Светлость. Эти люди не могут рассчитывать ни на какую другую помощь, и выступление посвященных означает для них единственную возможность спасения. Кроме того, крепость — не говоря уже о жизнях ее гарнизона — чрезвычайно важное военное укрепление, потеря которого будет означать для нас такой удар, как в девяносто шестом году, когда Вена чуть было не попала в их руки.

Понтифик сцепил руки. Это было неизбежно: если вступаешь на этот путь, нужно идти до конца. Он собрал все силы, чтобы произнести последние слова.

— Да будет так!

Вестфалия, 16 марта, 12 час. 35 мин.

Грузовик остановился метрах в двадцати от рва, окружающего стену, и патер Антонио посмотрел в бинокль на лица пассажиров. Их было только двое.

Водитель был толст, у него было красное лицо и густые седые бакенбарды, парламентер — молодой, человек с прямыми каштановыми волосами и в очках.

Патер Антонио был удивлен.

Грушиков, должно быть, был очень уверен в своей победе, если послал юношу на переговоры о сдаче. Священник покинул наблюдательный пост и отдал приказ провести юношу в его кабинет.

Через несколько минут он увидел парламентера вблизи и понял, что тот действительно был молод, однако не настолько, как это казалось на первый взгляд; ему было лет двадцать пять. Гладкое, чисто выбритое лицо и несколько старомодные очки придавали ему вид ученика средней школы, но серые глаза, которые, очевидно, не удивлялись ничему, казались более старыми и придавали лицу странное выражение, словно принадлежащее старцу, который все познал в своей жизни и ничего больше не ждал от нее.

— Господин Де Гуэвас? — спросил он, не садясь.

Священник слегка покачал головой.

— Патер Антонио Де Гуэвас, — поправил он.

Молодой человек сделал извиняющийся жест.

— Патер Антонио, маршал Грушиков шлет вам свои приветствия.

— Садитесь!

Парламентер сел и положил руки на колени.

— Я майор Крамер. Маршал поручил мне передать вам условия сдачи, — он мгновение поколебался, ожидая реакции иезуита, но патер Антонио молчал. — Маршал предлагает вам в течение шести часов очистить крепость и сдать оружие. Любая попытка уничтожить перед сдачей оружие и снаряжение будет рассматриваться, как нарушение договора, и освободит нас от всех обязательств. В течение шести часов все ваши люди, а также и раненые должны покинуть крепость и собраться у источника в пятистах метрах на восток. Вы будете отправлены в ближайший лагерь военнопленных.

После последних слов майора воцарилась короткое молчание.

— Это все? — спросил патер.

Молодой человек не понял.

— Что?

— Я спрашиваю, это все? Вы хотите удалить нас и использовать свои пушки для других целей? Или вы нас расстреляете?

Не говоря ни слова, майор достал из кармана раздавленную пачку сигарет. Раскурив сигарету, он посмотрел в глаза патеру Антонио.

— Вы действительно считаете, что мы можем это сделать?

Иезуит наморщил лоб.

Юноша казался странным: он не был ни рассержен, ни возмущен, хотя все его товарищи восприняли бы замечание Антонио как тяжелое оскорбление.

— Однажды вы это уже сделали. Может быть, вы думаете, что я забыл, как маршал обошелся с гарнизоном Кракова? Он напал на него со своими танками и уничтожил, освободив от конвоя, а там были двадцатилетние мальчики.

Молодой человек покатал сигарету во рту, снял очки и стал теребить запонки рубашки, не сводя взгляда с патера.

— Вполне логично, что вы излагаете другую версию этих событий, чем мы, — тихо произнес он, — но я был тогда в Кракове и собственными глазами видел, как ваши солдаты выскакивали из укрытий, отказавшись сдаться, — а наши танки давили их. Конечно, они были достаточно мужественны и вывели из строя несколько танков, бросая им под гусеницы взрывчатку, но мы не обманывали их, чтобы заманить в ловушку.

Тонкая струйка дыма от сигареты майора поднялась вверх, расплываясь перед его лицом и глазами и образуя между ними странный барьер.

Патер Антонио слушал юношу и не верил ему, но что-то в его голосе, в его манере говорить смутило священника. Голос его, казалось, доносился из какой-то бездны, невообразимой дали, словно человека, которому голос принадлежал, на самом деле в комнате не было, а были только микрофон и динамик, произносивший абсурдные, бессмысленные слова только для того, чтобы что-нибудь сказать.

Глаза патера Антонио слегка затуманились. Со странной горечью он понял, что с этим человеком невозможно достигнуть настоящего взаимопонимания, можно только лишь на мгновение проникнуть в его внутренний мир.

— Извините, майор, но можно мне задать вам личный вопрос?

Тот бросил на него потухший, странно отсутствующий взгляд.

— Какое значение вы придаете жизни и смерти? Имеют они для вас смысл?

Молодой человек, казалось, не был удивлен. Он выплюнул окурок сигареты на пол и раздавил его.

— Я живу, потом умру. Что в этом такого? Это закон, которого никто не может нарушить, даже вы с вашими представлениями о жизни и смерти. Жизнь длится до смерти; вы знаете, кто я такой?

Вопрос пронесся между стенами, и патер Антонио заметил, что в глазах майора мелькнула странная усмешка.

— Я для вас жизнь и смерть, и в этом отношении вы счастливее других, потому что у вас есть возможность, по крайней мере, один раз за все время вашего существования решить, хотите вы выжить или умереть. Примете ли вы наши условия сдачи или нет?

Патер Антонио так сжал зубы, что они заскрежетали.

Он вел с ним свою игру.

В это мгновение загудело переговорное устройство.

— Что такое?

— Патер, я должен немедленно поговорить с вами.

Это был голос Иоганна, специалиста по радиосвязи.

— Хорошо, я иду.

Он посмотрел на майора, который тем временем закурил вторую сигарету.

— Извините меня, майор. Через пару минут я снова вернусь.

Молодой человек ничего не ответил и продолжал молча курить.

На пороге центра связи его ждал Иоганн со странным выражением на округлом розовом лице.

— Ну, что?

Патер Иоганн протянул настоятелю листок, на котором было только несколько слов.

«XXX Послать подкрепление невозможно X Продержитесь до девятнадцати часов тридцати минут X Повторяю X До девятнадцати часов тридцати минут X Доверьтесь нам

Кардинал Л.Сабатини XXX»

Патер Антонио посмотрел на электрические часы, висящие на стене. Сейчас было тринадцать часов двадцать минут. Он еще раз озадаченно прочитал сообщение и попытался понять его. Они отказывались прислать ему подкрепление и все же просили продержаться до определенного часа. А потом? Он снова прочитал сообщение. Оно было абсурдным. Весьма вероятно, он смог бы продержаться еще шесть часов, но что произойдет потом, после этого?

Он прикусил губу и вернулся в кабинет, где его ждал майор. Теперь он знал, какой ему дать ответ, хотя мозг еще продолжал обдумывать один вопрос. Зачем это абсурдное ограничение времени?

Рим, 16 марта, крипта Св. Раймонда, 13 час. 28 мин.

Под огромным каменным куполом церкви раздавались звуки шагов множества людей, и бесчисленные плечи шаркали по влажным пятнам на стене. Отряд прошел через внешние галереи к огромному центральному залу крипты.

Ни слова, ни звука, только тихое шарканье нарушало тишину этого места.

Мужчины и женщины образовали ряды, молча и медленно двигающиеся вперед; их слепые белые зрачки были направлены на нечто, чего никто кроме них не видел.

Человек, шедший впереди них, был не священником, а врачом.

Он подождал, пока каждый из них не оказался на своем месте, и, когда убедился в этом, поднялся на помост в центре помещения.

Он раскрыл книгу, лежащую на пюпитре, и тихим голосом начал читать.

«К тебе, Господи, взываю, твердыня моя! Не будь безмолвен для меня, чтобы при безмолвии Твоем я не уподобился нисходящим в могилу. Услышь голос молений моих, когда я взываю к Тебе, когда поднимаю руки мои к Священному храму Твоему.

Господь — крепость народа Своего и спасительная защита помазанника Своего.

Спаси народ Твой и благослови наследие Твое; паси их и возвышай их вовеки!»[21]

Он сделал паузу и перелистал книгу, затем прочитал еще несколько слов, несколько строк, и голос его стал громче, пока не превратился в огненный бич, который каждой буквой бичевал души молчавших слушателей.

Только окончив, он посмотрел на людей, которые смотрели на него и не видели. Он сделал знак, и свет исчез.

Все опустили головы.

Теперь тишина в темном зале нарушалась только тихими вздохами.

Но вскоре стих и этот звук.

Вестфалия, 16 марта, 14 час. 02 мин.

Несколько минут назад обстрел возобновился снова, но патер Антонио пытался не обращать внимания на глухие взрывы, сотрясающие стены.

Он призвал все свои силы в зал собраний и теперь отдавал последние указания, прежде чем открыть ответный огонь.

Учитывая оскудевшие запасы, он набросал план для каждой отдельной батареи, чтобы они могли поддерживать до девятнадцати часов тридцати минут непрерывный, но экономный артиллерийский огонь.

Он производил расчеты более получаса, когда поступил приказ из Рима, который, казалось, ответил на все вопросы.

Но один вопрос оставался без ответа: почему именно до девятнадцати часов тридцати минут?

Патер Антонио должен был исполнить «высший приказ»: в сущности, он не знал, что потом произойдет, хотя у него были неясные предположения. С самого начала враждебных действий обе стороны по молчаливому согласию не использовали ни ВВС, ни ядерного оружия, и это объясняло продолжительность войны.

Патер Антонио предположил, что в Риме хотят послать в бой ВВС, и хотя он не очень поверил в это, но предпочел успокоить себя этой мыслью, а не ломать над этим голову.

Он вошел и посмотрел на часы.

Через несколько минут они откроют огонь, и он хотел присутствовать при этом.

На отрезке 5/А-север было все готово. 155-е с их большим радиусом действия будут стрелять первыми. На стенах были ящики, Заполненные снарядами, канонир со своими помощниками ждали приказа.

Канонир посмотрел на часы, открыл ящик и достал один из снарядов. Орудие было быстро заряжено и нацелено. Еще несколько секунд… и в 14 час. 30 мин. пушка подала свой голос. Это было начало.

С интервалами в шесть минут артиллерия крепости обстреливала снарядами вражеские линии.

Святейший отец неутомимо ходил взад и вперед. Он погладил темный ствол мортиры Брандта, вдохнул резкий, но отнюдь не противный запах пороха и дал несколько советов наводящему Хавитуфа 105. И все время спрашивал себя, что же их ожидает.

Рим, 16 марта, крипта Св. Раймонда, 15 час. 59 мин.

Доктор Ферденци бесшумно шел между людьми. Время от времени он щупал у кого-то пульс или слушал дыхание. Только трижды он позвал медсестру и один раз сделал инъекцию камфары. Убедившись в том, что больше никто не нуждается в его услугах, он вернулся назад, в стенную нишу, приготовил инструменты и закурил сигарету. Он неторопливо курил, наблюдая за залом, тонувшим в полутьме. Во мраке на мгновение вспыхивали маленькие, бойкие язычки пламени, потом погасали снова, словно крохотные блуждающие огоньки на деревенском кладбище. Врач непрерывно моргал; он устал, испытывал непреодолимую потребность в отдыхе, в сне и с трудом оставался в бодрствующем состоянии, ожидая, когда чувство возбуждения, наконец, пройдет, он вытянется на холодном каменном полу крипты и тотчас заснет. Во всяком случае, он чувствовал себя так каждый раз и каждый раз удивлялся этому, потому что перед ним был факт, объяснить который он не мог.

Кроме тридцати двух спящих человек в зале была еще сила, которая постоянно увеличивалась и где-то концентрировалась, так что могла быть развязана в любом желаемом месте.

Врач провел рукой по лицу и непроизвольно посмотрел на часы.

Через пару часов все это кончится.

Вестфалия, 16 марта, 17 часов. 05 мин.

Огонь артиллерии коммунистов пошел на убыль. Пушка крепости напротив продолжала вести огонь в прежнем ритме. Патер Антонио вернулся в свою келью.

Он взял библию в руки и заставил себя сконцентрироваться на строчках, но не воспринимал их. Затем вдруг вспомнил, что не молился уже несколько часов, собрался загладить это упущение, приготовившись встать на колени, но в это время в коридоре кто-то крикнул:

— Патер! Патер Антонио!

Он подбежал к двери и открыл ее.

— Что случилось?

— Идемте быстрее, патер! Это чудо, чудо!

И только в это мгновение иезуит заметил, что артиллерия крепости больше не стреляет. Смолкла и артиллерия врага.

Он молча последовал за молодым человеком, возвращающимся на свой пост. Задыхаясь, он добежал до наблюдательного поста и схватил бинокль; дыхание у него перехватило. Облака, незадолго до этого скрывающие солнце, были разорваны, и на вражеские укрепления обрушился огненный дождь. Это было жуткое зрелище.

Сверкающий золотой огонь потоками рушился из облаков, но ни одна капля не упала возле крепости; с такого расстояния он казался водопадом золота.

Патер Антонио словно окаменел. Он не двигался, не говорил и даже не мог думать. Дух его, который всегда был готов принять во внимание реальное, разумное положение дел, такую реальность принимать отказывался, пытаясь уйти от нее, но необходимость объяснить происшедшее и прежде всего оценить его вспыхнула в его душе. Крепость погрузилась в молчание. Рев радости или крики ужаса — все это было бы лучше, нежели эта обвиняющая тишина. Все благоговейно молчали, только человек рядом с иезуитом произнес несколько слов:

— «…и пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь с неба, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и произрастание земли».

Он сложил руки и блестящими глазами посмотрел на равнину.

Патер Антонио взглянул на него, и в нем что-то сломалось. Он вскрикнул и побежал прочь, но крик преследовал его, оглушал, проникая в мозг, отражался от жестоких холодных стен, разбивая все, чего касался.

Это не могло быть правдой!

Они не могли этого сделать!

Он бежал по коридору, натыкаясь на стены, падая и снова подымаясь, а крик в его голове становился все более сумасшедшим. Его челюсти судорожно сжались, зубы вонзились в губы, словно осколки стекла, рот наполнился кровью. Они прокляли его, оскорбили его, уничтожили.

Почему, о Боже?

Почему?

Он бежал сквозь пылающий дьявольский калейдоскоп, видя нерезкие, искаженные изображения, к ярко освещенному помещению; ноги его спотыкались при каждом шаге, а руки на мгновение упирались в стены, царапая их, словно крючья.

В его кабинете крик смолк.

По его сутане текла кровь, покрывая руки красным и блестящим. Сера и Огонь на Содом и Гоморру, Сера и Огонь на каждого, кто предает Бога!

Только он знал комбинацию, при помощи которой можно было открыть запечатанный ящичек в углу; он открыл его и, как загипнотизированный, уставился на красную кнопку.

Потом рука его шевельнулась.

Кто проклянет Бога, будет проклят сам.

Он решительно нажал на кнопку.

Взрыв был виден даже в Арнхейме.

(Перевод с итал. И.Горачина)

В одном селении в 13… году жил дурной человек, у которого была дурная свинья. Дурным человеком он был, потому что много смеялся, смеялся не вовремя и не над теми, над кем надо было смеяться. Он смеялся над хорошими братьями-монахами из аббатства, когда те приходили к нему за виски или за слитком серебра, и он смеялся над теми, кто платил церковную десятину, Когда брат Клемент свалился в пруд у мельницы и утонул, потому что не захотел бросить мешок с солью, который нес, дурной человек Рурк смеялся до тех пор, пока не слег из-за этого в постель. Когда вспоминается этот отвратительный смех, сразу становится ясно, каким дурным человеком был Рурк, и не удивительно, что он не платил церковную десятину и тем самым заставил поговаривать об отлучении от церкви. Лицо Рурка не соответствовало смеху. Оно было мрачное и, когда он смеялся, всегда выглядело так, словно ему оторвало ногу. В довершение всего он называл людей дураками, что было жестоко, даже если и справедливо. Никто не знал, что сделало Рурка таким дурным, кроме того, что он когда-то был путешественником и видел мир только в дурном свете.

Понятно, в какой атмосфере выросла дурная свинья Кэти, и это не удивительно. Существует множество историй о том, что Кэти выросла в окружении себе подобных, таких же нехороших свинок; о том, что папаша Кэти был любитель поесть цыплят и каждый знал это; о том, что мать Кэти ела разный мусор и съела бы своих детишек, если бы ей это позволили. Но это все досужие вымыслы. Отец и мать Кэти были обычными нормальными свиньями, настолько, насколько это позволяла природа, а позволяла она немного. Но, однако, у них был скромный нрав, как у большинства людей.

Мать Кэти бала самой маленькой из помета симпатичных розовых и голодных свинок, очень порядочных и любезных. Вы видите, что плохое Кэти не получила по наследству, а, должно быть, переняла это от человека по имени Рурк.

Кэти лежала на куче соломы с прикрытыми глазами и розовеньким сморщенным носом, самый прелестный и спокойный поросенок из тех, что вы когда-либо видели, до тех пор, пока Рурк не отправился в хлев, чтобы дать имена свиному потомству. «Ты будешь Бриджит, — сказал он, — а ты — Рори и — повернись ты, маленький дьявол, Кэти», — и с этой минуты Кэти стала плохой свиньей, самой плохой из всех, что были в графстве П.

Она стала высасывать почти все молоко, и даже если она не могла сосать, то ложилась так, что бедным Рори и Бриджит и остальным, поменьше, почти ничего не доставалось. Довольно скоро Кэти стала в два раза крупнее и сильнее своих собратьев. А что касается ее дурного характера, то однажды Кэти поймала Бриджит и съела ее. Та же участь постигла и остальных. С таким началом от Кэти можно было ожидать любого греха. И действительно, вскоре она стала питаться цыплятами и утками, до тех пор, пока не вмешался Рурк. Он поместил ее в прочный хлев, по крайней мере, он был прочным с его точки зрения. После этого всех цыплят, что ела Кэти, она добывала у соседей.

Вы бы только видели морду Кэти. С самого начала она имела весьма злобный вид. Злые желтые глазки могли напугать любого, даже если при нем была толстая палка, чтобы ударить этого дьявола по носу. Она стала кошмаром для окружающих. Ночью Кэти удавалось выскользнуть из дыры в стене хлева, чтобы совершить налет на, курятник. Время от времени исчезал маленький ребенок, и никто больше ничего не слышал о нем. А Рурк, которому следовало бы стыдиться и лить слезы, продолжал нежно и заботливо растить Кэти. Он говорил, что она лучшая свинья, которая у него когда-либо была, и лучшая в графстве.

После всего случившегося распространился слух, что это проделки человека-свиньи, который бродит по ночам, кусает людей за ноги, подрывает деревья в садах и пожирает домашних птиц. Некоторые в своих фантазиях пошли дальше, утверждая, что якобы сам Рурк переодевается свиньей и ворует по ночам, перелезая через ограду. Вот такая была репутация у Рурка.

В надлежащее время Кэти стала большой свиньей, и пришло время выводить потомство. Боров, которого привели к ней, с того же дня стал бесплоден и ушел с подозрительно печальным взглядом, ошеломленный и растерянный. Но Кэти стала разбухать и разбухать, и однажды ночью у нее родились поросята. Она их чистила и облизывала с таким старанием и усердием, что можно было предположить, будто материнство изменило ее. Однако, когда она все это сделала, то положила их в ряд и съела всех, одного за другим. Это было слишком, даже для такого дурного человека, как Рурк, а ведь все знали его именно таким, — свинья, которая съела своих детей, — это было выше человеческого понимания.

Неохотно, но все же Рурк решил заколоть Кэти. Он уже взял нож, готовый ко всему, когда вдруг на дороге показались брат Колин и брат Пол, собирающие церковную десятину. Они были посланы аббатством М. и не слишком надеялись получить что-либо от Рурка, но подумали, что сделают еще одну попытку, во всяком случае, так поступил бы каждый.

Брат Пол был худощавым крепким человеком со здоровым цветом лица, на котором была написана набожность, и пронзительным взглядом карих глаз, в то время как брат Колин был низеньким и толстеньким человеком с широким круглым лицом. Брат Пол ожидал милостей от Бога на небесах, но брат Колин был за то, чтобы исполнить все это на земле. Люди называли Колика чудесным человеком, а Пола — хорошим. Они вместе собирали церковную подать, и то, что брат Колин не мог добиться увещеваниями и уговорами, брат Пол вырывал угрозами и красочными описаниями адского пламени.

— Рурк! — сказал брат Под. — Мы пришли получить причитающееся. Ты же не хочешь, чтобы твоя душа горела в огне, как тебе и подобает, не так ли?

Рурк перестал точить нож, и его глаза, налитые злостью, могли бы сравниться с глазами Кэти. Он было засмеялся, но смех застрял у него в глотке. На лице его появилось то же выражение, что и у Кэти, когда та поедала своих детей.

— У меня есть для вас свинья. Очень хорошая свинья, — сказал Рурк и спрятал нож.

Монахи были изумлены. К этому времени они не ожидали от Рурка ничего хорошего, кроме того, что он мог спустить на них своих собак, а Рурк смеялся над тем, как они запинались о свои сутаны.

— Свинья? — спросил недоверчиво брат Колин.

— Какая свинья?

— Свинья, которая сейчас находится в хлеву, — ответил Рурк, и его глаза, казалось, пожелтели.

Братья поспешили в хлев и заглянули внутрь. В полумраке они увидели Кэти, ее громадные размеры и жир поразили их, и они удивленно таращили глаза. Колин не мог думать ни о чем, кроме огромного окорока и грудинки.

— У нас будет хорошая колбаса, — прошептали они. Но брат Пол думал и о том, как похвалит их отец Бенедикт, когда услышит, какую свинью они получили от Рурка. Пол повернулся.

— Когда вы отправите ее? — спросил он.

— Я ничего не буду отправлять! — закричал Рурк. — Это ваша свинья. Забирайте ее с собой или она останется здесь.

Братья не спорили. Они были рады получить хоть что-нибудь, а тут на них свалилась целая свинья. Пол протянул веревку через носовое кольцо Кэти и вывел ее из хлева; в этот момент Кэти последовала за ним, поскольку она действительно была хорошей свиньей. Они втроем вышли через калитку, и Рурк крикнул вслед: «Ее зовут Кэти», — и смех, который он едва сдерживал так долго, вырвался наружу.

— Это замечательная большая свинья, — заметил смущенно брат Пол.

Брат Колин хотел о чем-то спросить его, когда вдруг что-то словно волк схватило его сзади за ногу. Колин завопил и завертелся на месте. Это была Кэти, с довольным видом жующая кусок икры, и взгляд ее напоминал взгляд дьявола. Кэти жевала медленно и глотала; затем она попыталась заполучить еще один кусочек от ноги брата Колина, но в это мгновение брат Пол сделал шаг вперед и пнул ее в рыло. Если до этого в глазах Кэти была злость, то теперь они стали глазами демона. Она рассвирепела и зарычала, ринулась вперед, храпя и щелкая зубами, похожими, на зубы бульдога. Братья не стали испытывать судьбу; они помчались через заросли колючего кустарника, подбежали к рядом стоящему дереву и забрались на него. Они не успокоились, пока наконец не оказались в пределах, недосягаемых для ужасной Кэти.

Рурк вышел за калитку понаблюдать за ними издалека. Он смеялся настолько самозабвенно, что они поняли, — помощи они не дождутся. Внизу, на земле, Кэти рыла почву и выбрасывала огромные куски торфа, тем самым демонстрируя свою силу. Брат Пол бросил в нее ветку, но она разодрала ее на мелкие щепки и втоптала в землю своими мощными копытами, все время кося на них желтые глаза и ухмыляясь.

Два монаха сидели на дереве и с испугом смотрели вниз, головы их вросли в плечи, и они крепко вцепились в свои сутаны.

— Ты влепил ей хорошую затрещину по носу, — сказал брат Колин.

Брат Пол посмотрел на свою ногу и затем на толстое рыло Кэти.

— Пинок моей ноги может сбить с ног любую свинью, но не слона, — заметил он в ответ.

— Нельзя ссориться со свиньей, — предложил брат Колин.

Кэти свирепо вышагивала под деревом. Долгое время братья сидели тихо, угрюмо очищая одежду. Брат Пол, размышляя над их незавидным положением, заметил:

— Какая же это свинья? Это же настоящий дьявол.

Пол принялся изучать ее с новым интересом. Потом он поднял перед собой распятие и жутким голосом закричал: — ИЗЫДИ, САТАНА!

Кэти содрогнулась, как будто могучий ветер пронесся над ней, но, однако, перешла в нападение. — ИЗЫДИ, САТАНА! — снова прокричал Пол, и Кэти получила новый удар, но по-прежнему осталась несломленной. В третий раз брат Пол произнес заговор для изгнания нечистой силы, но Кэти уже оправилась от первого потрясения. Это был слабый эффект, как возгорание сухих листьев на земле. Обескураженный брат Пол взглянул на Колина.

— Воплощение дьявола, — произнес он печально, — но не сам дьявол, иначе это чудовище взорвалось бы.

Кэти точила свои зубы с отвратительным удовольствием.

— Перед тем, как мне в голову пришла мысль об изгнании дьявола, — задумался Пол, — я вспомнил о Данииле во рву львином. А возможно ли такое со свиньей?

Брат Колин смотрел на него, полный страха.

— В характере льва могут быть разные пороки, — заспорил он. — Но, может быть, львы не такие еретики, как свиньи. Всякий раз, когда возникает трудная ситуация для благочестивых людей, всякий раз появляется лев… Посмотри на Даниила, посмотри на Самсона, посмотри на огромное количество мучеников, которые находятся в списке «Жития святых»; и я могу назвать немало историй людей, лев — зверь, специально созданный для святошей и ортодоксов. Если лев фигурирует во всех тех историях, это, должно быть, потому, что изо всех животных он наименее поддается силе религии. Я думаю, что лев, должно быть, создан как мораль с выводами. Это зверь, за которым стоит иносказание. Но эта свинья реальна, и я не помню, чтобы свинья признавала другую силу, кроме затрещины или ножа у горла. Все-свиньи, а эта свинья в особенности, очень упрямые и самые греховные из всех животных.

— Однако, — ответил брат Пол, мало обращая внимания на сказанное, — если у тебя есть нечто, что ты мог бы сделать во имя церкви, будет очень плохо, если ты не воспользуешься этим, будь то лев или свинья. Изгнание дьявола не работа, но это еще ничего не значит. — Он начал разматывать веревку, которая служила ему поясом. Брат Колин смотрел на него с ужасом.

— Пол, дружище, — закричал он. — Брат Пол, во имя Господа Всемилостивого, не ходи к ней! — Но Пол даже не смотрел в его сторону. Он размотал свой пояс, привязал те концу цепь распятия, потом, наклонившись, откинулся назад и повис, уцепившись ногами таким образом, что полы его сутаны закрутились вокруг головы. Пол опустил пояс, как удочку на рыбной ловле, и подвесил железное распятие перед мордой Кэти.

Кэти бросилась вперед, топча и чавкая, готовая схватить крест и растоптать его. Она была разъярена, как тигр. Как только она дотронулась до креста, резкая тень от него упала на нее, и крест отразился в желтых глазах. Кэти замерла, как вкопанная. Воздух, дерево, земля содрогнулись в неожиданной тишине, пока добро боролось с грехом.

После этого две крупные слезы медленно выступили на глазах Кэти, и, прежде чем вы успели бы это осознать, она распростерлась на земле, перекрестилась правым копытом, стеная в жестоком раскаянии за свои злодеяния.

Брат Пол держал крест целую минуту, прежде чем снова влезть на сук.

Все это время Рурк наблюдал за происходящим из своей калитки. С того дня он больше не был дурным человеком: вся его жизнь в этот момент круто изменилась. В самом деле, он рассказывал эту историю снова и снова тем, кто хотел ее услышать. Рурк утверждал, что за свою жизнь никогда не видел ничего подобного.

Брат Пол поднялся и встал на сук. Он выпрямился в полный рост. Затем, жестикулируя свободной рукой, он стал читать Нагорную проповедь на прекрасной латыни, а Кэти стонала под деревом. Когда он закончил, стояла полная и святая тишина, нарушаемая рыданиями раскаивающейся Кэти.

Сомнительно, имел ли брат Колин характер истинного служителя церкви воинствующей.

— Ты… ты считаешь, теперь безопасно спуститься вниз? — заикаясь, поинтересовался он.

Вместо ответа брат Пол обломил ветку и бросил ее в лежащее животное. Кэти, рыдая, подняла глаза, полные слез. Желтые глаза, где прежде были злоба л ненависть, стали золотыми от раскаяния и страдания. Братья спустились с дерева, снова протянули веревку через кольцо в носу Кэти и продолжили свой нелегкий путь с преобразившимся существом, послушно бежавшем позади.

Новость, что они привели свинью Рурка, вызвала такое возбуждение, что когда брат Пол и брат Колин вошли в ворота аббатства М., то они обнаружили толпу ожидающих их монахов. Монахи скорчились от смеха, увидев жирные бока Кэти, все они теребили ее с разных сторон. Неожиданно в этом плотном кольце появился отец Бенедикт. Он так улыбался, что Колин был просто уверен в своей колбасе, а Пол — в похвале. Затем к ужасу и потрясению всех присутствующих, Кэти, переваливаясь, неуклюжей походкой подошла к купели перед дверьми часовни, окунула правое копыто в святую воду и перекрестилась. Все потеряли дар речи. В наступившей тишине прозвучал суровый голос отца Бенедикта. Он был в гневе.

— Кто сделал эту свинью новообращенной?

Брат Пол гордо выступил вперед:

— Я сделал это, отец.

— Ты дурак, — сказал аббат.

— Дурак? Я думал, вы будете приятно удивлены, отец.

— Ты дурак, — повторил отец Бенедикт. — Мы не сможем заколоть эту свинью. Она — христианка.

— «Больше празднеств на небесах»… — начал быстро цитировать брат Пол.

— Тихо, — оборвал его аббат. — У нас очень много христиан, но мы испытываем недостаток в свиньях.

Хватило бы на целую книгу, если рассказывать о тысячах постелей больных, которых посетила Кэти, об утешении, которое она принесла во дворцы и хижины. Она сидела у одров скорби, и ее золотые глаза несли облегчение страдальцам. Некоторое время говорили, что из-за ее пола она якобы должна была покинуть аббатство и перейти в женский монастырь. Но, как заметил аббат, надо только один раз взглянуть на Кэти, чтобы убедиться в ее невинности.

Последующая жизнь Кэти была длинной вереницей подвигов благочестия. И вот однажды, утром праздничного дня, братья начали подумывать, уж не святую ли приютила их община.

В то утро, о котором идет речь, пока гимны радости и благодарные молитвы звучали из сотен набожных уст, Кэти поднялась со своего места, подошла к алтарю и с ангельским выражением стала грациозно кружиться, словно в танце. Это длилось час и еще сорок пять минут. Собравшиеся смотрели с восхищением и изумлением. Это прекрасный пример того, как жизнь святого может быть такой совершенно земной.

С той поры аббатство М. стало местом настоящего поклонения. Вереницы паломников прибывали в долину и останавливались в таверне, хозяевами которой были монахи. Ежедневно в четыре часа пополудни Кэти появлялась в воротах и благословляла их. Если кто-то был болен скарлатиной или трихинеллой, она своим прикосновением излечивала всех. Полвека спустя после смерти она была включена в Святцы.

Было предложено назвать ее Святой Девой Кэти. Меньшинство возражало, аргументируя это тем, что Кэти не дева, так как в грешные дни у нее было потомство. Большинство отвечало, что это не имеет особого значения. Очень мало дев, как говорят, были девственницами.

Не желая допустить разногласий в монастыре, комитет обратился к мудрому и славящемуся своей ученостью цирюльнику, заранее руководствуясь его решением.

— Это очень деликатный вопрос, — сказал цирюльник. — Надо отметить, что существует два вида девственности. Некоторые считают, что девственность включает в себя некоторую природную особенность организма. Если она есть у вас, то вы являетесь девственницей, ну а если ее нет, то ничего не поделаешь. Такое определение таит в себе ужасную опасность для основ нашей веры, так как не дает возможности отличить милость божью от коварства и злобы человеческой натуры. С другой стороны, — продолжил он, — есть девственность в более широком смысле — то, что заложено в душе человека и это определение предполагает существование гораздо большего количества дев, в отличие от первого. Но здесь мы снова попадаем в тупик. Когда я был помоложе, я гулял иногда по вечерам с девушками. Каждая из тех, что гуляли со мной, была девственницей. Но в каком смысле? Если вы возьмете второе определение, то поймете, что они именно таковыми и являлись.

Комитет был полностью удовлетворен. Кэти, без сомнения, была девственницей.

В церкви М. хранится драгоценная реликвия — золотая шкатулка, где внутри, на миниатюрном ложе малинового атласа, покоятся мощи святой Девы. Люди преодолевают многие мили, чтобы приложиться к этой маленькой шкатулке, и уходят, оставляя здесь свои горести и печаль. Оказалось, что эта святая реликвия излечивает женские болезни и лишай. Существует запись в книге, оставленная одной дамой, которая посетила церковь, чтобы вылечить и то, и другое. Она подтвердила, что потерла реликвию о щеку, и в тот момент, когда святыня коснулась ее лица, родинка на голове, что была у нее от рождения, тут же пропала и больше никогда не появлялась.

(Перевод с англ. А.Сыровой)

Элоиза ждала в приемной Центрального театра для амбулаторных больных. На ней было короткое белое платье. Она ждала уже долго и надеялась, что кто-нибудь наконец придет за ней. Она прочла все объявления на стене, и ни одно из них не представляло для нее интереса. Все они касались лекарств с неожиданными побочными эффектами.

В помещение вошел фельдшер. На нем была ярко-красная маска, закрывающая все лицо, за исключением одного глаза. Элоиза знала, что такие маски носят больные раком кожи. Заразные больные. Она не чувствовала ни страха, ни отвращения. Несколько лет назад она играла с детьми, страдающими такой болезнью, и наверняка приобрела к ней иммунитет.

— Врачи вас посмотрят, — сказал фельдшер.

Элоиза встала и пошла за ним.

Он вел ее по коридору мимо таинственных дверей, мимо лестничных пролетов, пока они не дошли до плотных занавесей, сквозь которые пробивался слабый красный свет. Фельдшер толкнул ее за занавесь, и на мгновение она очутилась там одна.

«Бежать!» — непроизвольно пронеслось у нее в голове. Но, взяв себя в руки, она решила, что побег был не только невозможен, но, учитывая, как решительно она вела себя сегодня, и нежелателен. Любопытство заставило ее оставаться на месте и приготовиться к Тому, что будет дальше. Она услышала, как произнесли ее имя. Потом ее вывели на сцену Центрального театра и каким-то силовым полем прижали к медицинскому креслу. Театр перед ней был заполнен людьми. Это был Совет Врачей, их насчитывалось около сотни. Все они были экспертами.

Она достала из сумочки зеркальце, изучающе посмотрела на свои блестящие светлые волосы, сияющие темные глаза, шелковистую кожу нежно-золотого цвета. Потом направила зеркало на аудиторию и с удовольствием отметила, что многие из них скривились от боли, когда на них попал луч света. Было бы странным, если бы никто из них не страдал воспалением радужной оболочки.

Медбрат повернулся к Элоизе и, перекрывая гул голосов, спросил, не хочет ли она что-нибудь сказать, прежде чем начнется обследование.

— Я хочу, чтобы вы освободили из тюремного госпиталя мою мать. Ее поступки были продиктованы высочайшими принципами и наилучшими побуждениями, если учесть, что её признали шизофреничкой.

Произнося эту тираду, Элоиза чувствовала себя одновременно и исполненной сознания долга, и довольно глупой. Мать была слишком не в себе, чтобы сознавать, где она находится, а с недавнего времени о ней и вовсе забыли. Поэтому просьба Элоизы вызвала лишь удивление, так как ее мать в любом случае совершила непростительное преступление, позволив своему единственному ребенку оставаться здоровым до двадцати лет. Это было совершенно неслыханно. И абсолютно антисоциально.

Много шума вызвали рентгеновские снимки Элоизы, сообщения о результатах анализов, в которые входили данные о гемоглобине, составе слюны, мочи, кала, состоянии почек и желчного пузыря, его РОЭ и гематокрине. Кто-то истерично орал, что у пациентки почки функционируют совершенно фантастическим образом, другой громко вопил, что никогда не сталкивался с таким совершенным костным мозгом. Кто-то упорно твердил, что результаты анализов еще покажут наличие в стуле темной крови, но его коллеги в этом сомневались. Призвали к тишине. Было объявлено обследование по всей форме. Элоиза надеялась, что оно не будет таким же неприятным, как те, через которые она уже прошла. Она вдруг вспомнила, что напоследок, прежде чем ее забрали, сказала ей мать.

— Не дай им сломать себя, никогда ничего не бойся.

И Элоиза просто сидела и ждала, полностью расслабившись. Она внимательно осмотрела театр; огромные окна распахнуты в передний двор. Внутри — ряды врачей, откинувшись в мягких креслах. За ее спиной — задник, прямо перед ней лестница, отделяющая кафедру от аудитории. На потолке — очень яркие лампы. Никаких телекамер. Этот конклав проходил при закрытых дверях. Хотя не было никакой уверенности, что к этому моменту весь Пергамон не знал о ее дурной славе. Она снова посмотрела в окно, на площадку переднего двора. На площадке не было никаких других строений. Кое-где в отдалении маячили кучки людей, похожих на стадо коров.

Из-за кулис торопливо вышла распорядительница. Мгновенно установилась почтительная тишина. Распорядительница заговорила. У нее был начальственный, уверенный голос, голос человека с серьезным, неулыбчивым лицом, в ее голосе звучало «МЫ», а не «Я».

— Кто будет обследовать пациентку первым?

В глубине зала поднялся мужчина.

— Можно мне, Мэйтрон?

— Очень хорошо. Приступайте. Потом установите очередность.

Мэйтрон покинула сцену, и Элоиза увидела своего первого врача.

Словно распустившийся мак, из зала поднялся худощавый мужчина с пышной шевелюрой ярко-алых волос и бледно-зеленым пятном на шее. Он протиснулся к ней сквозь окружавших его коллег. Казалось, что он был переполнен сознанием важности своей миссии. Элоиза не знала, какая мучительная болезнь или хроническое воспаление желез придавали ему такой странный вид, да ее и не волновало это. Он не представлял для нее никакого интереса и страха тоже не вызывал.

— У меня есть результаты анализа пункции вашего спинного мозга, — сказал он, улыбаясь.

Она напрягла память: манометр, мензурка, шприц… Неприятно.

Но все это в прошлом. А что сейчас?

— Скрестите колени.

Элоиза скрестила колени. Он открыл большой чемодан с целым набором инструментов, взял резиновый молоточек и мягко ударил прямо под коленной чашечкой. Нога Элоизы взметнулась вверх и ударила врача под подбородок. Это вызвало смешок и небрежные аплодисменты в зале. Врач медленно отвел голову. Никакой другой реакции на удар не последовало. Он внимательно изучал содержимое чемодана. Там лежала кисть № 6 из верблюжьей шерсти, три контрольные пробирки с неизвестным содержимым, три небольших пластмассовых конверта, острая булавка и камертон. Он резко ударил по камертону, посмотрел Элоизе в лицо и, стесняясь чего-то, спросил, как, по ее мнению, настроен ли камертон.

— Звучит неплохо, — ответила она.

— Хорошо, хорошо, — профессиональной скороговоркой пробормотал он и без предупреждения ткнул ее булавкой в икру. Элоиза вскрикнула, а врач засмеялся. Засмеялись и его коллеги в зале.

— Заканчивай, — крикнул кто-то.

Он открыл контрольную пробирку, обмакнул в нее палец и сунул его в какой-то порошок.

— Попробуйте это.

Она попробовала.

— Он соленый.

— А это?

— Это сахар.

— Абсолютно верно. — Он убрал третью пробирку в чемодан. Затем вскрыл один из заклеенных конвертов и поднес его к точеному носику.

— Пахнет цветами, — понюхала она.

— А это?

— Гнилью.

— Тоже верно, — Он поспешно все убрал.

Доктор протянул худую бледную руку и осторожно поднял подол ее короткого белого платья. Потом извлек из чемодана кисть № 6 и дотронулся до Элоизиных ягодиц, плотно прилегавших к креслу.

— Что это напоминает?

— Можно сравнить это с легким прикосновением крылышка новорожденного мотылька в сумерках. А можно сказать, что вы попросту щекочете мне зад.

— Точно.

Она внимательно посмотрела на него. Его глаза казались изготовленными из пластмассы и были словно бы вдавлены в голову, как затвердевшая масса. Они не были нормальными, как у других людей. И все-таки он смотрел.

— Закройте глаза, — попросил он. — Разведите руки в стороны.

Элоиза сделала все, как ее попросили, но непроизвольно напряглась, в ожидании щекотки подмышкой.

— Быстро соедините указательные пальцы.

Она выполнила и это.

Врач встал, отбросил свои игрушки. Повернулся к аудитории.

— У нее железные нервы, и все ее чувства в полнейшем порядке! — Эти его слова никого не удивили. На сцене появилась Мэйтрон.

— Покиньте, пожалуйста, сцену, — поклонилась она ему. Он удалился, разочарованный и побежденный.

— Пожалуйста, следующий врач.

В наступившей тишине было слышно тяжелое сопение, потом щелчок золотой коробочки для пилюль, когда очередной экзаменующий врач принимал дигиталис, чтобы справиться с сердечной недостаточностью. Его лицо было пунцовым, когда он добрался до сцены со своим стетоскопом. Непослушные пальцы с трудом сжимали резиновую трубку. Он хотел прослушать ее мягко вздымающуюся грудь, но только постучал по грудной клетке и засеменил обратно, качая головой. Он не вызвал ни аплодисментов, ни комментариев. И Мэйтрон вызвала нового врача. Элоиза смотрела в окно, пока медбрат готовил инструменты. Она заметила приближающуюся к зданию группу людей.

Тампоны, хирургические щипцы, маточный зонд, влагалищный расширитель Куско, двустворчатое и утконосое зеркала, акушерские мази.

Элоиза сморщилась от отвращения. Все эти железки выглядели холодно и неприветливо. Ведь цервикальные мазки, наверное, показали, если что-то было не так с ее детородными органами. Все это было, несомненно, лишь ритуалом, публичной демонстрацией ее удивительного здоровья. Она расслабилась и стала рассматривать доктора, специалиста в области гинекологии. Толстый, с бычьей шеей парень взобрался по розовым пластиковым ступеням и тяжело ступил на сцену. Он не переставал расчесывать руки. Нервное возбуждение и боль от лопающейся кожи заставляли его сжимать зубы и кривить подбородок. Белые клочья эпидермиса, потом дермиса с каплями крови падали на пол сцены. Он бормотал, что хотя наконец его астма улеглась, но псориаз съел его тело. Потом он смазал руки составом из маленькой пробирки и огляделся в поисках пациентки и инструментов. Элоиза взглянула на его воспаленные, мокнущие руки, вспомнив, что заболевание такого рода не относится к инфекционным. Доктор покрутил винт, и кресло превратилось в диван с лежащей на нем Элоизой. Он взял с нижней полки тележки сверкающую чистотой простыню и укрыл Элоизу, потом откинул край простыни, открыв часть тела ниже пупка.

— Колени вверх и раздвиньте их.

Под простыней Элоиза, тихонько вздыхая от нетерпения и скуки, изучала свои ногти. Она негромко вскрикнула, почувствовав введенный в нее холодный предмет; Боли она не чувствовала, но ее сознание пыталось представить то, что ей не дано было видеть. Отвратительно лежать под стерильной простыней, ощущая, как в тебе ковыряется безжизненный инструмент. Должны быть более приятные способы.

Доктор помял тяжелой рукой ее живот и еще глубже ввел расширитель. Его любопытство более приличествовало студенту-медику, впервые увидевшему матку. Его глаз не встретил ничего необычного, лишь влажная, абсолютно здоровая мышечная ткань. Он повернул крохотное колесико, и матка раскрылась. Он увидел лишь отчетливое место для зарождения новой жизни. Он покинул это место. Здесь ему было нечего делать, нечего лечить. Врач собрал свои инструменты и ушел, предоставив Мэйтрон раскрыть Элоизу и привести кресло в вертикальное положение. Элоиза снова взглянула в окно и увидела, что толпа людей была уже у самых дверей. И в этот момент кто-то ударил в двери, требуя, чтобы его впустили. Среди врачей пронесся гул недовольства. Им был уже ясен диагноз пациентки, и они хотели быстро закончить формальное обследование, чтобы отправиться играть в гольф. Как только решится вопрос, что делать с этой незаконно здоровой девушкой, жизнь пойдет своим чередом. А теперь кто-то ломится в двери. Один из врачей пошел открывать, другие кричали, что обследование ведется при закрытых дверях, кто-то орал:

— Что за черт!

Врачи взревели, увидев представшую их взору картину, когда дверь распахнулась. Снова Врожденные. И они выбрали на этот раз поход на театр. О Боже!

Вот они стоят и невнятно что-то бормочут — делегация Врожденных со своим ежегодным прошением о помощи. Они стояли, покачиваясь и крутясь на месте, беспомощно стояли и требовали. Они истекали соплями, дергались, стонали и икали, ныли и с вожделением вглядывались в лица врачей. Они опять пришли, чтобы забрать очередную жертву Удачи, их единственной в жизни надежды. Они слышали про Элоизу, и теперь она была им нужна. Лишь такая жертва, как ее совершенное тело, могла им помочь, они были убеждены в этом.

Элоиза слышала препирательства у двери. Она начала понимать, что ей уготовано. Эта новая мысль захватила ее, несмотря на отчаянные усилия не предаваться страху. Она не знала точно, что они могли с ней сделать, даже если им удастся заполучить ее, поэтому решила не думать об этом. Но меж бровей у нее выступили капельки пота, блестящие в ярком свете ламп, словно стеклянные бусинки. Специалист-невропатолог с головой мака заметил эти капельки и удивился. Он полагал, что она более спокойная натура, хотя появление пота в таких обстоятельствах было совершенно нормальным!

Врожденных возглавлял мужчина с головой, такой же большой, как его грудная клетка, кожа на лице была словно обварена. К нему присоединилась женщина, способ передвижения которой состоял в резких движениях из стороны в сторону, которые сочетались с вздергиванием рук и сопровождались гортанным плачем. Рядом с ними встал слепой мужчина, тащивший за собой ребенка на тележке, колесиками. Ребенок непрерывно выл. Язвы на его тельце возникли вследствие постоянного испускания мочи и кала. Из спины его торчала дрожащая палочка спинного мозга. Молодой человек с волчьей пастью и заячьей губой держал маленькую девочку, позвоночник которой свисал до колен и заканчивался оголенным хвостом, загибающимся крючком. За ним лежала женщина. Она тряслась в приступе жестокой эпилепсии, изо рта шла пена. Рядом с ней на коленях стояла девушка с синюшным цветом лица и пустыми глазами, в ее руку вцепился безволосый карлик неопределенного возраста и пола. Глухонемые, слепые, частично парализованные, дефективные и умственно отсталые. Вот мужчина, похожий на лимон с торчащими из него зубочистками, такие тонкие у него ноги и такое большое туловище. Он стоял среди них, уставясь на Элоизу. Его печальные глаза с тоской смотрели на нечто ему непонятное.

Назойливого вида доктор начал было задавать вопросы делегации, но подошедшая Мэйтрон оттолкнула его.

— Зачем вы пришли? — спросила она неодобрительно.

— Мы хотим, чтобы вы помогли нам последними достижениями медицины облегчить наши страдания, дали денег на жизнь. Мы не требуем ответа на прошлогодний вопрос.

Эти слова были произнесены так, как будто их заучили наизусть, не понимая смысла. Говоривший проглатывал окончания слов, в его голосе не было ни эмоций, ни надежды.

— А какой был прошлогодний вопрос? — нетерпеливо Спросила Мэйтрон.

— Зачем вы позволили нам жить?

— Ах, вот оно что! Мы вам уже говорили. Наш долг — сохранить жизнь!

— Но наша жизнь бесполезна. Она переполнена болью и страданием. От нас нет ни красоты, ни пользы.

— Что ж, на планете Пергамон больны все, таков закон. Не будьте такими жалостливыми к себе.

— Но мы не можем зарабатывать на жизнь, мы — отверженные.

И они стали выкрикивать: «Жертву! Жертву!» — хотя большинство из них даже не знали, что они требуют. Знали только, что у них есть требования, и требовали: «Права! Права!»

В голове Элоизы сложился план. Чем больше она смотрела на этих Врожденных, тем меньше ей хотелось, чтобы ее им отдали. Неважно, что они с ней сделают: убьют, выберут своей королевой или то и другое вместе. Элоиза была одинока, она всегда была одинока, даже ее мать иногда была так больна, что с ней невозможно было разговаривать. Элоизе хотелось куда-нибудь уехать и жить с другими, абсолютно здоровыми людьми.

Она думала о далеком прошлом планеты Пергамон, когда все были здоровы благодаря тому, что принимали эликсир Анания Мак-Каллистера. Он был дьяволом. Его эликсир стал поворотным пунктом в истории планеты. Она так переполнилась здоровыми долгожителями, что те только что не сидели друг на друге, питались искусственными белками, что проводило к скоплению газов к кишечнике. Эти газы испускались здоровыми организмами в атмосферу настолько успешно и в таком количестве, что в конце концов образовалась прослойка из них. Масса выделений взрывалась со страшной силой, когда сквозь нее пролетали раскаленные добела метеоры. На планете до сих пор видны отметины, похожие на волшебные кольца, в тех местах, где с неба низвергался огонь. Такое дьявольское чихание превратило людей в углекислый калий и нитраты.

Из жалких остатков населения возникла новая культура, ориентированная на болезни, потому что было очевидно, что всеобщее здоровье привело к гибели.

Мать рассказывала Элоизе про другие планеты, где люди были здоровыми, хорошо питались, сохранили воздух чистым и свежим.

Они не ссорились, не пытались подчинить друг друга. Элоиза вздохнула и закрыла глаза.

«Как же я хочу вернуться в прошлое, к тем, лучшим временам!» — подумала она.

Врожденных попросили подождать на улице, пока обследование не закончатся и не будет принято официальное решение.

Врачи стали совещаться, тасовать отчеты, отпечатанные в трех экземплярах, без толку их просматривая. Они все знали, что диагноз может быть только один — абсолютно здорова. Сестры принесли перекусить. Были поданы коктейли и виски в высоких стаканах, атмосфера стала более непринужденной, и все незаметно для себя перешли к обсуждению проблем гольфа. Только один врач утверждал, что до него очередь так и не дошла. Он настаивал на своем праве личного осмотра пациентки. Мэйтрон уступила и предоставила ему сцену.

— Мне понадобится техник-осветитель, — сказал доктор, специалист по ухо-горлу-носу.

Элоиза была недовольна, что ее размышления прервали. Для успешного завершения своего плана она должна была остаться одна. Но препираться было бессмысленно. В ее же интересах было оказывать им максимально возможное содействие.

Врач приволок с собой тележку на колесиках, похожую на мешок для хранения клюшек для гольфа. Он начал с ней возиться, изо всех сил стараясь расстегнуть пряжки, но странная окостенелость позвоночника мешала ему. Элоиза подумала, что он наверняка носит хирургический корсет для фиксации межпозвоночных дисков или от какой-нибудь другой болезни, сопровождающейся разрушением костей. Каждый раз, когда он пытался нагнуться, лицо его морщилось и он втягивал воздух сквозь гнилые зубы.

— Сестра, — позвал он, и на сцену выбежала сестра, одетая, как для операции, в маске и халате, скрывающем ноги. Доктор и сестра разложили инструменты на полу, все это время зал пил и жевал. Элоиза наблюдала за одним из врачей, который так трясся от артрита, что каждый раз, когда хотел выпить виски, вынужден был ложиться на пол. Влить в себя жидкость, пребывая в стоячем положении, было для него совершенно невозможно. Кто-то из коллег упрекал его, что он злоупотребляет алкоголем, на что страдающий артритом доктор ответил, что хотя алкоголь и усугубляет его болезнь, но, несмотря на это, является хорошим обезболивающим средством.

Кроме того, он никогда не курил табак, а это — канцероген. Другой доктор, почти не видный в клубах табачного дыма, заметил, что табак вовсе не канцероген. Так они обменивались тяжеловесными шуточками, в это время врач на сцене попросил притушить свет. Зал счет, что это внесет дополнительный дискомфорт, но сестра уже начала опускать шторы, и свет в театре был притушен. Элоизе стала видна надпись «Выход» над небольшой дверью в конце зала. Раньше она эту дверь просто не замечала.

— Черт! — воскликнул врач, так как ему совсем ничего не было видно. — Дайте свет.

Свет загорелся ярче, а доктор и сестра взгромоздили между собой батарею, чтобы подключить к ней головную лампу.

— Свет! — снова крикнул он, и в конусе исходящего из его лампы света пристально посмотрел на Элоизу.

— Откройте рот.

Она открыла рот, и он тут же вставил в него роторасширитель Дойена.

— Скажите «А».

— A-a-a-ax!

Слюна капала у Элоизы с подбородка, и сестра вытирала ее кусочком марли. Доктор ковырялся у нее в горле, потом при помощи носового расширителя сделал детальную переднюю риноскопию.

— У вас в носу полный порядок, — объявил он.

— А-а-а-ах!

Он тихонько завел какую-то литургию на латыни, и сестра застенографировала ее на расстеленных между ними крахмальных простынях.

— Нет ни ринита, ни синусита, ни эпистаксита, ни полипов, ни фарингита, ни тонзиллита, ни аденоидов. — Он на минуту остановился, поднес руку ко лбу. Потом схватил петлю для удаления миндалин в одну руку, кюретку для удаления аденоидов в другую и бросил их на пол. Неуклюже повернулся, отвесил залу поклон, глубиной в дюйм, и покинул сцену. Сестра вынула у Элоизы изо рта расширитель, дала клочок хирургической марли, свалила инструменты в кучу и бросила в сумку на колесиках. Когда сестра уходила — а может, это все-таки был он, — то повернулась и насмешливо улыбнулась пациентке из-под маски.

— Такие прекрасные инструменты превратились бы в бесполезные музейные экспонаты, если бы все были такими здоровыми, как вы, — шепот прозвучал горько, в голосе слышался оттенок зависти. Элоиза потерла то место, где давил расширитель, высморкалась в хирургическую марлю, хоть та и царапала кожу, прочистила горло. Она уже не могла заниматься своими мыслями. Времени оставалось мало.

Она расслабила все мускулы, закрыла глаза, рот, уши. И стала повторять про себя свою заново придуманную формулу:

«Я хочу быть свободной, хочу попасть туда, где живут такие же люди, как я».

Она повторяла это медленно и ритмично. Она повторяла и повторяла это полное значения заклинание. Ее не волновали звуки, доходящие извне сквозь стену молчания.

— Психосоматическое состояние на высоком уровне, — и громкий смех.

— Что ж, возможны еще более странные вещи.

— Может быть, им и в самом деле повезет, если они возьмут ее…

В мозгу Элоизы гулко отозвалось эхо при одной мысли о том, что может произойти, если ее отдадут.

Будут отдирать кость от кости и пожирать.

Сожгут заживо.

Сделают королевой.

Заставят рожать.

Все эти мысли привели ее в трепет. И вдруг она вспомнила, как ее мать говорила: «Не дай им себя сломать. Никогда ничего не бойся».

Но ее мать не могла представить себе подобной ситуации. Ей не приходилось бывать в таких ужасных, невыносимых обстоятельствах: Но так или иначе, ее план должен осуществиться.

Элоиза продолжала развивать свою мысль, теперь уже прислушиваясь ко всему, что происходило в ее теле. Вокруг было очень шумно, гремели стулья, что-то трещало, барабанили в дверь, и она едва расслышала новый, решительный стук в дверь и недовольный ропот докторов. Прибыла делегация Голодающих, они требовали денег и еды. Элоиза и раньше видела Голодающих — два огромных глаза, иногда скрытые минусовыми линзами, большой живот с пупковой грыжей от избыточного внутреннего скопления газов, руки и ноги, как палки, кожа в язвах, черные нагноения и чешуйчатый покров на суставах. Голодающих было много, они жили в фургонах для сбора мусора, денно и нощно чесались и хныкали. Доктора и нормальные больные довольно часто относились с состраданием к ним, но иногда являлись делегации и требовали большего.

Элоиза отбросила чувство сострадания и с отвращением слушала, как врачи выписывали чеки и заказы на еду. Если бы Ананий Мак-Каллистер был жив и видел эту сцену…

На переднем дворе.

Врожденные и Голодающие перемешались между собой, делились своими бедами, показывали друг другу трясущихся и некормленых детей. Отцы спорили о том, кто из них был меньше всего-полезен своей семье и поэтому заслуживал большего сострадания. Они выбрали стену и бились об нее головами, те, кому не хватило места, бились об пол. Те, кто не мог даже согнуться, рвали на себе волосы. Эти вопли и хныканья, сотрясение воздуха и грудных клеток были поначалу беспорядочными, но постепенно стали ритмичными. Страсти разгорались. Даже после получения чеков милосердия, что это была за жизнь? Этот вопрос витал в воздухе переднего двора, он то вздымался, то опускался, распространялся кругами, повторялся то тут, то там. Докторов бы обеспокоила такая ситуация, будь она создана любыми другими группировками. Но стоило ли волноваться из-за бессильных угроз со стороны несчастных, чьи таланты исчерпывались плетением корзин и шитьем, изготовлением поделок из фетра и чтением книг по системе Брайля? Кто из них мог ковать сталь для мечей или изготовить хороший орудийный ствол? Кто из них мог поднять меч или достаточно метко прицелиться?

Врачи спокойно пили свой виски, неторопливо обсуждали, стоит ли отдавать Элоизу в жертву или нет. И строили свои собственные прогнозы, что с ней произойдет, если они этого не сделают.

Элоиза ничего из того, что они говорили, не слышала. Казалось, она спит.

Словно заключенная в капсулу, она знала только собственное «Я».

Лучи солнца осветили передний двор. Казалось, там в разгаре Весенний карнавал. Какой-то доктор предсказывал, что ничего хорошего из того, что происходит сегодня, не получится. Крупный мужчина с птичьим лицом произнес:

— Не теряйте хладнокровия.

Находясь в объятиях собственного тела, спрятавшись в нем, как в пещере, Элоиза принялась изучать стены зала. Вдоль конька тянулись плети вьющихся растений, их реснички вытягивались и отступали, цепляясь за ее короткое белое платье, словно пытаясь вытащить ее из скорлупы. Они били ее по коленям.

— Спиной! Повернись спиной! Чужая! Инородное тело! — орали они ей, но она ускользала от них, повинуясь новому стремлению. Пол покачивался под ногами, но она все-таки скользнула по этому неверному полу в направлении того места, где коридор раздваивался. Потом она решила, что надо свернуть налево. Теперь вперед. Она пробиралась по узеньким коридорчикам и вдруг остановилась и начала рыться в сумочке. О, эти сумочки! Какое наказание, в них никогда ничего нельзя найти. Бумага, флаконы, клипсы, зеркальце, письма, косметика, маникюрный набор. Она вытащила пилочку для ногтей и компактную пудру. И затем, подобно многим борцам за свободу, она стала писать на стенах. Пилочкой для ногтей она нацарапала:

«Я хочу быть свободной. Я хочу отправиться туда, где живут такие же, как я».

Липкие стебли растений опутывали ее ноги, кровь струилась по стенам, она открыла компактную пудру и распылила ее в воздухе. Пудра полетела сначала в одном направлении, потом обратно. Стены поглотили ее. Дунул ветер, потом раздался мощный взрыв.

Врачи покончили с виски и вернулись к вопросу о судьбе пациентки. Доктор передал Мэйтрон какие-то бумаги, и та приготовилась объявить решение.

И вдруг Элоиза кашлянула. Кашель был сильный, мучительный, захлебывающийся, отдававшийся эхом во всем зале. Струи слюны и крови появились из раскрытых губ, вслед за ней вылетело облако светлой пудры. Она снова кашлянула, сжав руками горло, и подбородок окрасился кровью. Пот катился по ее мертвенно-бледной коже, тело тряслось, как в лихорадке.

Последовала короткая, но выразительная пауза, после чего в зале раздался рев, звон стекла, топот ног. Сумку швырнули на розовый пластмассовый пол, и подагрические ступни растерзали и растоптали ее. Большие двери распахнулись, и в зал ворвалась толпа Врожденных и Голодающих. Они увидели кровь на коротком белом платье и пришли в неистовство. Общее настроение передалось им, и они начали все крушить, устроили свалку, били и колошматили друг друга своими тощими конечностями. Костылями пробивали головы, растоптанные очки ранили ступни и бедра, ножные протезы крушили челюсти, шнуры слуховых аппаратов небезуспешно и, без сомнения, торжественно душили тех, кто в скором времени сам умер бы от цирроза печени.

Элоизу внезапно охватила паника. Похоже было, что ей же самой изобретенная болезнь не обеспечит ей принятия в нормальное общество, на что она так надеялась. Неужели она неправильно рассчитала? И хоть ей ужасно хотелось кашлять, она собрала все силы и закричала:

— Кто-нибудь, снимите силовое поле с этого окровавленного стула!

Специалист-невропатолог с похожей на мак головой, весь корчась, подошел к ней и нажал необходимую кнопку. Она вскочила, чтобы бежать, но он стоял и с усмешкой смотрел на нее сверху вниз, весь красный и явно обозленный.

— Ты выдала себя! — усмехнулся он с сожалением оскалив нижние зубы.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду! Мне угрожает смертельная опасность, неужели вы не видите?

— Но послушай…

Она не стала слушать, перед ней качалось, надвигаясь, его лицо, искренне пытаясь ее в чем-то убедить. Со всей силой она ударила его в пах, и он упал, как будто сраженный ударом ножа.

Не переводя дыхания она пронеслась по сцене и очутилась в небольшой кладовой в конце коридора. Слишком поздно она поняла, что надо было бежать к двери с надписью «Выход». Полки в кладовой были уставлены банками с лекарствами, химикатами, коробками с тампонами и ватой. Зажав уши, она вслепую протиснулась сквозь это барахло. Необходим был решительный поступок. Последний поступок, все сметающий и очищающий.

Пробирки с цианистым калием.

О! Какая красивая голубая баночка, какая на ней элегантная эмблема: череп и перекрещенные кости. Она взяла эту тяжелую банку осторожно, как будто это был ребенок, вышла из кладовой и очутилась на лестнице, которая, как она надеялась, вела к колосникам, туда, где стояла радиолокационная антенна. Оттуда ей будут видны и сцена, и зал. Весь этот хаос, это человеческое месиво внизу, этот запах были омерзительны.

Она вытряхнула маленькие стеклянные пузырьки так, что они со звоном упали на пол внизу, швырнула банку и побежала что есть духу прочь. Платье на бегу задралось до носа. Наконец она очутилась на свежем воздухе и плотно захлопнула за собой дверь. Последнее, что она слышала, — это вопли, сопровождающие массовую смерть и обвинения, что она входила в лигу Анания Мак-Каллистера.

— Предрассудки! Извращенцы! Заговорщики! — причитала она на бегу хриплым голосом. Как вечер был не похож на утро. Утро было таким спокойным и золотистым, а вечер — торжествующим и алым.

Она миновала бесплодную, мертвую землю и вышла в открытое поле. Там она прилегла отдохнуть. Все тело ее страдало от боли и отчаяния, но еще больше мучило сознание, что она сделала что-то не так. Она прислушалась к своим путающимся мыслям. Попыталась понять, как ей было лучше поступить, что ей делать теперь и куда идти. Спасать мать, а потом спрятаться где-нибудь — бесполезно. Ее мать скоро умрет, да и хочет ли она на свободу? Кто-то подошел и опустился рядом с ней на траву, сильно напугав ее. Она снова зашлась в кашле.

Это был макоголовый специалист-невропатолог.

— Но вы не были в…

— Нет, не был. Сразу после того, как я оправился от вашего удара, я поднялся и вышел. Я предполагал, что вы можете совершить что-то ужасное, я это предвидел.

Она была слишком слаба, чтобы двигаться, поэтому просто лежала на спине и плакала, умоляла и оправдывалась.

Он, не обращая внимания на то, что она говорила, произнес:

— Вы, конечно, понимаете, что вам не причинили бы никакого вреда, если бы вы просто спокойно ждали?

— Нет, нет, они убили бы меня…

— Вовсе нет. Мы решили, что вы можете стать для них чем-то вроде живого идола, и, разумеется, они не причинили бы вам вреда. Их бы это устроило, и мы бы от вас отделались. Мы решили, что не ваша вина в том, что вы так чертовски здоровы. Это вина вашей матери.

Спускался туман, и все вокруг становилось сырым и промозглым.

— А что теперь делать мне? Я так одинока, мне некуда теперь идти.

— Я думаю, что у вас особый случай, — сказал макоголовый, поднимаясь с земли, и смущенно потрогал свой подмокший зад.

— Но я, я, я — другая!

Он молча отвернулся, давая понять, что не находит оправданий тому, на что она способна, — самопредательство и массовое убийство.

— Но они так отвратительны, — бормотала она, зная, что чтобы она ни говорила, все было неуместным.

Она проспала всю ночь на холодной земле, ее мучил кашель, рвота, сны, которые она не могла вспомнить, когда на рассвете открыла глаза. Ее тело разламывалось от боли, ей казалось, это была пневмония. Она прижала холодный лоб к холодной траве и какое-то время смотрела, как в лучах восходящего солнца распускается мак. Она не сорвала цветок, а просто смотрела на него.

— Я только хотела быть свободной. Я не желала никому вреда.

Ее слова утонули в воздухе острова Пергамон.

(Перевод с англ. Л.Терехиной, А.Молокина)

Марк Камерон всегда считал, что было ошибочно делать приемную Колониальной Службы столь комфортабельной. Идея была понятной: привлечь людей внутрь, дать им возможность изучать панорамы и красочные фильмы, отдохнуть в глубоких роскошных креслах, вдыхая дразнящий запах. Потом, когда в них пробудится дух приключений, их надо подвести к вопросу колонизации. Проблема этой теории заключается в том, что она не работала.

Люди с интересом приходят сюда. Они приходили, чтобы спастись от дождя или жары, встретиться с друзьями, родственниками, возлюбленными; приходили, чтобы убить пару часов в ожидании поезда или свидания или просто потому, что им нечем было заняться. Вот и все. Не похоже, что в них вообще существовал дух приключений, и поиск его был пустой тратой времени. Дорогого времени.

Марк вздохнул, проходя по приемной к кабинету. Сегодня ожидался сенатор Колборн, и не требовалось большого воображения, чтобы догадаться, почему он придет. Командор Джелкс будет слушать, успокаивать, обещать, а потом начнет разносить свой штат за то, что тот не справляется с работой. И он будет прав. При наличии девственных планет, только и ждущих, чтоб их колонизировали, мощных кораблей, готовых к старту и ожидающих колонистов, и всех ресурсов Колониальной Службы, проект все же провалился.

Добровольцев не хватало. Добровольцы, которые имелись, терпели поражение. Время, как понимали и Марк, и командор, уходило. Или Колслужба достигнет своего, и это будет скоро, или в финансовом отношении весь проект будет обречен на смерть, звездные корабли переоборудуют для научных целей, величайший шанс человечества уйдет нереализованным.

Марк прошел мимо молодой пары и остановился около панорамы. Она изображала холмистый ландшафт чудесной долины, украшенной экзотическими цветами. Деревья закрывали горизонт, а пушистые белые облака плыли высоко в лазурном небе. Не считая двух солнц, это могла бы быть картина Земли. Но это была не Земля, панорама должна была представлять Денеб. Но она представляла планету не больше, чем культивированный сад представлял тропические джунгли.

Молодая пара изучала панораму, и Марк с надеждой взглянул на них.

— Интересно?

— А? — парень, юнец с отсутствующим лицом и прыщавой кожей, мигнул и продолжал молчать.

— Это Денеб, — весело сказал Марк. — Чудесное место.

— А где дома? — спросила девушка. Она была женским вариантом юнца, ее косметика, как и все остальное, делали ее лицо еще бессодержательнее. Но ее глаза оживились, когда она уставилась на Марка, такого эффектного в своей жемчужно-серой форме, украшенной серебром. Она изучала его, позволяя взгляду блуждать по его жестким, некрасивым чертам лица, густой копне черных волос и складкам раздражения между бровями.

— Их сейчас строят, — согласился Марк и тепло улыбнулся ей. Колонисты, я имею в виду. Сейчас там достаточно большое поселение, и оно постоянно растет.

Он заговорил таинственным тоном.

— Место как раз для молодой пары. Много пространства, много солнца и воздуха. Вам понравится каждое мгновение на планете.

— Да-а? — Парень потянул девушку за руку. — Догадываюсь.

— Нет жилья, — сказала девушка. Похоже это ее беспокоило.

— Провинция, — сказал парень. — Кому охота жить в глуши?.

Он взглянул на стенные часы и дернул девчонку за руку:

— Пошли, конфетка, нам надо идти. Ремо — настоящий плакальщик, и мы же не хотим пропустить открытие.

— Конечно, — сказала девушка, ее глаза не отрывались от лица Марка. — Думаю, ты прав.

Они ушли, не добавив ни слова.

Марк хмуро смотрел им вслед, зная, что ему не следует злиться, но все же злился. Он повернулся, когда к его руке кто-то прикоснулся. Это была опрятная белокурая девушка, носящая форму вроде его собственной. Она покачала головой с притворным укором.

— Стыдно, Марк. Пытаешься их соблазнить?

— Слабоумные идиоты, — горько ответил он. — Оба.

— Забудь о них, — произнесла Сьюзен. — Они в любом случае не подходят.

— Их заявления в любом случае могли бы расширить картотеку, — напомнил он. — Когда сенатор дышит нам в затылок, мы нуждаемся во всех, кого сможем заполучить.

— Я ждала тебя. — Сьюзен улыбалась ему, идя по направлению к кабинету. — Похоже, дела улучшаются.

— Возможно.

Марк не разделял ее оптимизма.

Заявление было простым, насколько это возможно. Если кто-нибудь думал, что ему захочется стать колонистом, он заполнял анкету, отсылал ее, а потом Марк беседовал с ним для проверки пригодности. Если все казалось подходящим, кандидаты проходили через дальнейшее сито, чтобы свести к минимуму нежелательные элементы. Но пригодными оказывались немногие.

Из пяти человек, ожидающих в приемной, трое были одинокими, а двое — супружеской парой. Марк взглянул на их заявления, притянул к себе пачку отпечатанных анкет, взял ручку и кивнул Сьюзен.

— Ладно, посмотрим, что мы получили. Сначала одинокие, потом те — другие.

Сначала был мужчина, худой, сутулый, немолодой, с тяжелым выражением лица. Он почти украдкой закрыл за собой дверь и сел на самый краешек стула.

— Имя? — Марк вспомнил, что, задавая первый вопрос, надо улыбаться.

— Хэнорэн. Роберт Хэнорэн.

— Итак, мистер Хэнорэн, — бодро произнес Марк. — Вы хотите стать колонистом. Правильно?

— Не знаю. — Хэнорен ослабил воротничок. — Это зависит от обстоятельств.

— От каких? — Марк бросил взгляд на заполненную анкету. Это был показной жест: первая беседа всегда была устной, если податель заявления не подавал надежд, печатные анкеты не включались в карту, но служили для того, чтобы скрыть впечатление.

— От многих, — неопределенно сказал Хэнорэн. Казалось, он пришел к решению: — Слушай, мистер, земные законы простираются на колонии?

— Конституция каждой колонии базируется на земных законах, — осторожно сказал Марк. — Например, если вы совершили убийство, вас подвергнут лоботомии.

Он улыбнулся смехотворности предложения, что Хэнорэн сделал нечто подобное.

— Колонии цивилизованны, если вы это имеете в виду.

— Нет, — ответил Хэнорэн. — Не совсем. — Он вновь дернул свой воротничок. — Это все моя жена, — объяснил он. — Когда мы поженились, она заявила, что я буду обязан содержать ее до самой смерти. Она также и это имела в виду, и она здоровая женщина. Сможет ли она быстро получить мои выплаты, если я завербуюсь?

— Выплаты? — Марк был озадачен. — А почему вы думаете, что вам будут платить?

— Вы хотите, чтоб я работал бесплатно? — Хэнорэн поднялся с необычайным достоинством. — Что за странная идея рекламировать все это перед людьми, если вы не желаете им платить?

— Вы неправильно поняли, — ответил Марк. Он взял брошюрку и протянул ее Хэнорэну. — Возьмите, прочитайте, и, если вам все еще будет интересно, возвращайтесь позже.

— Но?..

— Проводи, Сьюзен. — Марк схватил резиновый штамп и поставил большой знак «отклонен» на заявлении. — Следующий!

Следующим был долговязый юнец, у которого были ложные представления, что в его полную собственность дается планета с рабами и гаремом. Он ушел так же, как и Хэнорэн. За ним появилась поблекшая старая дева, которая явно интересовалась колониями, как удачным местом для охоты за неженатыми мужчинами. Марк слушал, пока она не выдала своего решения никогда не иметь детей, после чего сразу отверг ее. Супружеская пара вначале, казалось, фантазировала, как и другие. Они были молодыми, умными и явно искренними. Они читали брошюры, изучали панорамы и хотели получить дополнительную информацию.

— Дело в следующем, мистер и миссис Конвей, — начал Марк. — Почти каждое солнце имеет планеты, и в большинстве случаев, как минимум, одна из этих планет, что называется, земного типа. Это значит, что воздух, вода, гравитация и среда пригодны для человеческой жизни, и, несколько мы знаем, там отсутствуют опасные животные. Эти планеты ждут, чтобы их освоили.

— Интересно звучит, — сказал Сэн Конвей. — В чем загвоздка?

— Загвоздки нет… — Про себя Марк дивился, чего ради эти люди дали себе труд читать подготовительную литературу. Там была вся информация, которую они желали получить. — В общем-то, мы не хотим отправлять в новые миры неподходящих людей, но это единственное ограничение.

— Хорошо сказано, — произнесла Джулия Конвей. — Сколько существует колоний?

— В настоящее время три. Денеб V, Сириус II и Мираб VIII. У нас также имеется две дюжины других миров, пригодных для колонизации, и мы надеемся заселить их как можно скорее. — Марк поиграл своей ручкой. — Вряд ли надо подчеркивать преимущества заселения девственного мира.

— Почему девственного? — резко спросила Джулия. — Почему сначала не поднять существующие колонии?

— Хороший вопрос, — признался Марк. Он поколебался, зная, что ступает на тонкий лед. — Мы отправляем людей в существующие колонии, если они малы и нуждаются в расширении. Но наша главная цель колонизировать как можно больше миров, как можно скорее. Так что мы сразу отправляем целое объединение колонистов, семена, орудия, все, что нужно, чтобы основать поселение. Дальше дело за ними. Они женятся, строят дома, фермы, растят скот и, конечно, растут и в численности.

Он улыбнулся супругам.

— В таких условиях у молодых людей появляются дети.

— Да? — Джулию это не интересовало. — Давайте проанализируем, если у меня есть такое право. Вы высаживаете достаточно людей и снаряжение, чтобы основать поселение, а потом оставляете их. Так?

— Примерно так.

— Как насчет средств связи?

— Через определенные интервалы прибывают корабли, — ответил Марк. — Они привозят почту, инструменты, необходимое снаряжение, топливо для ядерных реакторов и все прочее.

Он перегнулся через стол.

— Не думайте, что мы просто возьмем вас, высадим на планете и забудем. Это совсем не так.

— Я слышал другое, — заявил Сэм.

— Слухи, — быстро произнес Марк. — Не обращайте внимания.

— Насчет жилищных условий, — заговорила Джулия. — Думаю, у нас будут сборные домики и обычные коммунальные условия? Вода, электрический свет, видео и другие подобные вещи?

— В конечном счете, да.

— Почему в «конечном счете»? — Сэм тяжело посмотрел на Марка.

— Если вы хотите, чтобы люди колонизировали для вас новые миры, то вы, по меньшей мере, можете дать им нормальные условия жизни.

— Мистер Конвей, — напряженно произнес Марк. — Что такое, по вашему, колония? Вы считаете, это место, вроде маленького города? Или деревня? Или даже небольшая нация? Конечно, вы читали брошюры и другие вспомогательные материалы?

— Естественно, — Сэм отмахнулся от вопроса пожатием плеч. — Но если серьезно, то неужели вы думаете, что мужчины и женщины будут жить, как животные?

— Конечно, нет.

— Тогда необходимы удобства, — в его голосе появилось праведное негодование. — Лично я не жажду везти Джулию туда, где всего этого нет. Как она заполнит свое время без видео? Чем там можно будет заняться после окончания домашней работы?

— Марк! — Сьюзен заметила на его лице признаки бури. — Можно, я завершу это дело?

Марк колебался, его рука наполовину прошла расстояние до штампа отверженных. Потом он пожал плечами.

Сьюзен взялась за дело, пока он не смог нанести большого ущерба.

В пятистах футах над городом на воздушной опоре стоял Фрэнк Дарвард и сердито смотрел на здания внизу, расходящиеся во все стороны. Они были высокими, прямоугольными, аккуратными и чистыми в своей красоте из стекла и бетона. Между ними бежали улицы, похожие на длинные, прямые линии или извивающиеся мягкие кривые. Это был чудесный вид для каждого, кто любил порядок и эффективность. Фрэнк ненавидел и то, и другое.

Он наклонился к проводящему рельсу колеоптера, его вес заставил машину заскользить по невидимому склону по направлению к террасе у здания. Площадка для парковки, как обычно, была занята, и его мрачность углубилась, когда он направил машину в чистую, помеченную красным цветом зону. Сбросив мощность, он опустился, появились дополнительные винты, и гибкие опоры поглотили сотрясение от удара. Выключив мотор, он отделил ведущий рельс и соскочил с платформы. Когда он отошел от колеоптера, на него уставился какой-то человек, казалось, он хотел что-то сказать, но передумал.

Он опаздывал. Фрэнк знал об этом даже раньше, чем роботочасы проглотили его персональную карточку. У входа в сборочный цех его остановил мастер.

— Вы опоздали, Дарвард.

— Ну, опоздал. И что?

— Вам следовало бы следить за собой. — Мастер тяжело вздохнул. — Это уже второй раз в месяц. Хотите, чтоб вас уволили?

— Я ничего не хочу.

Фрэнк смотрел за спину мастера, где сборочный конвейер проходил через всю длину огромного цеха. Мужчины собрались вокруг, и те, что пришли к смене, пропускали уходящих.

— Могу я начать работу или нет?

— Идите.

Мастер не любил причинять людям неприятности.

— Но послушайте совета, Дарвард, не напрашивайтесь на драку.

Фрэнк пожал плечами и пошел к своему месту. Он понимал, что совет был хорошим, но также знал, что его легче дать, чем ему следовать. Он был человеком, чье тело жаждало действий, чей мозг нуждался в активности, но его работа не давала никакого простора.

Перед ним широкий белый конвейер вез серию неукомплектованных детских колясок. Его работа заключалась в том, чтобы взять пару колес из штабеля рядом и надеть их на оси со своей стороны. Мужчина дальше вдоль конвейера вставлял пару крепежных болтов, следующий завинчивал их гаечным ключом, а другой рабочий надевал плоский колпачок. Люди с другой стороны конвейера делали ту же работу на своей стороне.

Это занятие не требовало ничего, кроме механических действий. Все собравшиеся вокруг сборки люди работали шесть часов в день, пять дней в неделю, собирая коляски от начала до конца. Сборочный конвейер определял скорость, с которой они работали, гудок давал сигнал к обеденному перерыву и останавливал отсчет времени. Люди давно научились искусству позволять своим выработанным рефлексам выполнять работу, в то время как сами болтали или думали о чем-нибудь другом.

— Я видел, мастер был недоволен тобой, Фрэнк, — произнес сосед слева, устанавливающий болты. — Уже второй раз за месяц, так?

— И что?

— Ну, если тебя уволят, ты не сможешь выплатить за новый подъемник.

Он завидовал. У него была жена и двое детей, и он не мог себе позволить такую роскошь.

— Я могу жить и без этого.

Руки Фрэнка протянулись к колесам, взяли их и установили на осях. Даже эта монотонная работа не нуждалась в осмыслении. Он мог работать и в два раза быстрее, не испытывая трудностей.

— В любом случае существует и другая работа.

— Где? — мужчина лизнул губы. — Билл в прежнем положении с прошлого месяца. — Помнишь Билла? Парень, который хотел написать книгу.

— Помню.

Фрэнк помнил, худой, сутулый тип, со слабо очерченным подбородком, который намеревался написать книгу, чтобы перевернуть общество. Тот факт, что никто, кроме профессоров и студентов, не читал ничего, кроме комиксов, похоже, не волновал его.

— Он опоздал три раза, и его уволили. Он все еще на пособии.

— Значит, у него будет уйма времени, чтоб написать свою книгу.

Фрэнк не беспокоился о Билле.

— Я найду работу.

— Все так говорят. — Сосед взял два болта, по одному в каждую руку, вставил их в пазы и потянулся за двумя следующими.

— Если у тебя есть пара степеней или связи в нужных местах, ты можешь найти работу, но только не рядовые парни.

Он взял следующие болты.

— Для нас есть только неквалифицированная работа, и ты должен признать это.

— Это не единственная работа в мире.

Фрэнк выругался, неловко выронив свои колеса и нарушив ритм работы. Установщик болтов ждал, пока он поставит колеса.

— Ты хоть слышал о черном списке? Тебя увольняют за нарушение режима или как смутьяна, и ты попадешь в этот список. На каждое место претендуют десять человек, и у тебя не будет ни единого шанса. — Он усмехнулся. — Тебе придется отказаться от подъемника, продать свою модную одежду и лишиться всего, что имеешь. Тогда ты сможешь получить пособие. Или тебя могут отправить на правительственный проект. Ты хоть беседовал с кем-нибудь, кто работает на одном из этих проектов?

Фрэнк хмыкнул, не желая говорить на эту тему. То, что говорил рабочий, было неприятной правдой. На фабриках не требовались люди, во всяком случае, сейчас. Была внедрена автоматика, и она выполняла необходимую работу быстрее, лучше, эффективнее, чем любой человек. Те же электронные машины появились в конторах и магазинах так же, как и на фабриках. Не было такой рутинной работы, на какую способен человек, которой машина не могла бы сделать лучше.

Но людям надо было жить. Они должны были получать деньги, чтобы платить, покупая все большее количество продукции хорошо отлаженных фабрик, потому для них должна была создаваться работа. Работа вроде сборки детских колясок, где рабочие ничего не могли испортить. Небрежность человека не играет роли при сборке детских колясок, в отличие от радиоприемника или колеоптера. Но рабочие хорошо понимали, что фактически живут на благотворительность.

А благотворительность и бизнес были разными вещами.

Раздался сигнал к получасовому перерыву. Конвейер не сбавил скорости, это было глупо, но было удобнее, чтобы конвейер продолжал работать, однако серия детских колясок подходила к концу.

Фрэнк приделал последнюю пару колес, распрямил спину и повернулся к женщине, вошедшей в проход и толкающей тележку, уставленную банками с кофе и упакованными сэндвичами для каждого рабочего. Фрэнк надавил на верхушку банки с кофе, поставил ее сбоку, в то время как встроенное устройство подогрело содержимое, и снял пластиковую обертку с сэндвича.

— Что у тебя? — крепежник болтов с полным ртом размахивал своей упаковкой. — У меня соевое масло и дрожжевой сыр. Хочешь, поделюсь?

— Не надо. — Фрэнк изучал свою порцию. — У меня то же самое.

Он попробовал свою порцию, стараясь получить удовольствие, но обнаружил, что это сложно. Это была еда, вот и все, что можно было сказать. Он разделался с сэндвичами и пил кофе, когда в проходе появился мастер с лицом, потемневшим от гнева.

— Дарвард! Это вы припарковали свой подъемник в запретной зоне?

— Возможно, — Фрэнк принял оборонительную позу. — А что?

— Только что звонили из конторы. — Похоже, мастер был по-настоящему взбешен. — Черт возьми, Дарвард! Вы же знаете не хуже других, что вам не разрешается использовать запретную зону.

Он взглянул на ручные часы.

— Идите и немедленно уберите его. Если вы поторопитесь, то сможете вернуться до конца перерыва. Если не сможете, я буду вынужден записать вас как опоздавшего на работу второй раз за день. Идите!

Фрэнк поколебался, потом одним глотком выпил кофе и побежал к выходу. Мастер пытался дать ему шанс, и он понимал это. Дважды опоздать за один день означало немедленное увольнение, и, невзирая на то, что он говорил о работе в целом, у него недоставало смелости на практике проверить свою способность находить работу. Даже просто уволившись, трудно было ее найти, быть уволенным, значило почти что совершить экономическое самоубийство.

Когда Фрэнк вышел на террасу, у колеоптера стоял человек. Он холодно взглянул на рабочего и указал на машину.

— Это ваш подъемник?.

— Я как раз пришел убрать его. — Фрэнк присоединил управляющий рельс и взобрался на платформу.

— Отвечайте на вопрос. Это ваш?

— Да — Фрэнк потянулся к стартовому тумблеру, остро осознавая, что время уходит. Человек отсоединил рельс и парализовал машину.

— Не так быстро. Я хочу знать, почему вы припарковали ее здесь, на первое место.

— Разве не ясно? — Фрэнк махнул в сторону забитой стоянки. — Там просто не было места.

— Это не извиняет вас. Эта территория зарезервирована для высокопоставленного персонала. Вы это знаете?

Фрэнк глубоко вздохнул. Мужчина казался важным человеком, может, он и был важным, но это не давало ему права заноситься. Если он развлекался допросом, то Фрэнк — нет. Он старался сдержать свой инстинктивный гнев.

— Послушайте, мистер, — терпеливо произнес он. — Я припарковал здесь машину. Я прошу извинения. Я хочу убрать свой подъемник из этой зоны. Вы не возражаете?

— Я сильно возражаю, — ответил мужчина. — Мне не нравится, что вы здесь припарковались, и мне не нравится ваша позиция. Что, по-вашему, произойдет, если каждый, вроде вас, будет нарушать правила и существующую регуляцию? Установка вашего подъемника в запретной зоне — сознательное оскорбление всего высокопоставленного персонала, которому ваши действия могли причинить вред. Это безобразие.

— Но вреда никому не доставлено, — сказал Фрэнк, глядя на пустоту в красной зоне. — И я же сказал, что прошу прощения. Могу я теперь ехать?

— Хорошо, — мужчина отступил на шаг. — Больше этого не делайте.

Фрэнк взвел мотор, закрутились два пропеллера. И в то время как они с силой погнали воздух вниз, он поднялся вверх. Он наклонился к ведущему рельсу и направил подъемник к общественной стоянке. Машина была маленькой, и ему требовалось лишь двадцать квадратных футов свободного пространства, но он не мог его найти.

Стоянка простиралась на значительное расстояние вокруг территории. Здание было большим, и терраса тоже, и чем дальше Фрэнк искал, тем дольше ему бы пришлось возвращаться на работу. К его раздражению добавилось отчаяние, он летел низко, поднимая облако пыли воздушной волной. Обслуживающий персонал кричал на него, махал, чтобы он убрался, и требовал назвать номер. Фрэнк ругался, боясь, иго нарвется на еще большие проблемы, а потом повел скользящий подъемник назад, к единственной свободной зоне на террасе.

Он приземлился с резким толчком, который встряхнул его кости, выключил моторы и выскочил из машины. Может, служащий уже ушел. Может, ему хоть раз повезет и он уйдет, получив шанс. Но ему не повезло. Тот явно поджидал его, спрятавшись между двумя припаркованными машинами. Он вышел вперед, от гнева его губы вытянулись в линию.

— Так я и думал, — резко заявил он. — Вы намеренно вернулись, думая, что я ушел.

— Но другого места просто нет, — ответил Фрэнк. Он с тоской посмотрел на вход на фабрику. — Я все обыскал и не смог найти место.

— Ну и наглость, — сказал мужчина. — Это проблема для вас, рабочих. Мы даем вам лучшие возможности, платим вам больше, чем вы стоите, а потом вы начинаете заноситься.

Он указал на колеоптер.

— Уберите машину.

— Куда убрать? — Фрэнк ощутил возрастающий гнев. Это ничтожество воплощало все, что он ненавидел в жизни: правила, регулирование, мелочность самодовольства и разочарования. Он пошел прочь.

— Минутку! — мужчина одним прыжком загородил ему дорогу, его голос повысился: — Вы слышали, что я сказал. Вы уберете эту машину.

— Пошел ты к черту!

— Что?

— Если вы хотите, чтоб машины здесь не было, то и убирайте ее сами.

Фрэнк отстранил служащего и направился к зданию, но тут остановился, так как одновременно случились два события. Служащий схватил его за руку, и гудок возвестил возобновление работы. В таких условиях оставалось только одна возможность получить удовлетворение.

Сильный удар Фрэнка кулаком по челюсти служащего отозвался по всей запретной зоне и стоил ему работы.

Марк часто думал, что в молодости командор Джелкс мог бы быть хорошим пиратом. У него были грубые размашистые манеры, крупное красное лицо и проницательные газа. Он так же преклонялся перед своим благополучием и не колеблясь бросил бы человека акулам, если бы это послужило его целям. Прежде всего он был политиком и находился под командованием Колслужбы только благодаря связям, тому, что какое-то время посещал Космическую Академию в Уайт-Сэндсе. Капитан Марбэш, напротив, был именно тем, кем представлялся, — современный эквивалент моряка. У него было такое же спокойствие, такое же выражение устремленных вдаль глаз, та же способность переносить шторм. По выражению лица Джелкса Марк догадался, что недавний шторм, должно быть, был очень сильным.

Он окинул взглядом кабинет и, увидев, что кроме двух мужчин в нем никого нет, закрыл дверь.

— Сенатор ушел?

— Час назад. — Джелкс вытащил из коробочки на столе сигару, откусил кончик, закурил и сердито посмотрел через поднимающийся дым.

— И он недоволен, Марк. Ужасно недоволен.

— Из-за проекта? — Марк сел, закурил свою сигарету и стал ждать ответа командора.

— Из-за чего же еще? — Джелкс вытащил изо рта сигару и стал изучать горящий конец, держа его в дюйме от своего рта. Это был знакомый жест, типичный трюк политика, решившего отвлечь внимание от своего лица.

— Конгресс не испытывает радости от тех средств, что мы тратим. Они говорят, и я с ними согласен, что нам следовало бы иметь лучшие результаты, чем мы имеем.

Марк затянулся своей сигаретой, собираясь с силами перед тем, что должно было последовать.

— Он назвал нас неэффективными работниками, — сказал Джелкс.

— Сказал, что в нашем плане что-то неправильно, если мы не можем решить такую простую задачу. Он даже намекнул, что в этом виноват я.

Джелкс воткнул сигару в пепельницу.

— Я старался объяснить ему, что человек не может за всем лично проследить и что он может быть хорошим лишь настолько, насколько хороши его люди. Это не произвело на него впечатления.

— Вам следовало послать меня, — произнес Марк. — Возможно, я сумел бы убедить его.

— В чем убедить? — Джелкс сдвинул брови. — Что он прав?

— Конечно, нет.

— Тогда в чем? В том, что он не прав? — Командор покачал головой. — Я старался, Марк. Я старался с помощью всех известных мне способов, но что я мог сделать против цифр?

Он напоминал человека, обнаружившего, что взвалил на себя непосильную ношу.

— Сколько вы получили заявлений за неделю?

— Двадцать три.

— И сколько было вами допущено к дальнейшей обработке?

— Пять.

— Видите? — Джелкс явно вообразил, что нашел отправную точку.

— Колборн закидал меня этими цифрами: Заявлений мало, а пригодных еще меньше. Черт возьми, Марк! Конечно, вы можете работать лучше!

— Вы хотите, чтоб я взял пистолет и затаскивал их силой?

Марк поколебался, потом взглянул на капитана, рисующего каракули на промокательной бумаге и явно забывшего обо всем.

— В любом случае, мы достигли некоторых результатов. Денеб V будет сильной колонией.

— Намеревался стать сильной, — поправил Джелкс. — Расскажите ему, Марбэш.

— Денеб V кончен, — произнес капитан. Он поднял глаза от бумаги. — В последнем полете я был вынужден их эвакуировать.

— Почему? — Марк крутил сигарету, чтобы скрыть волнение. Он бы держал пари, что колония на Денебе V была в полном порядке.

— Они вымирали, — ответил Марбэш. — Я имею в виду, в широком смысле слова. Три года назад я доставил туда двести мужчин и женщин, достаточно орудий и запас снаряжения, раз в пять превосходивший их число, семена, запасы, атомный реактор, оружие — все, что им могло пригодиться. Несколько месяцев назад я вернулся. Я эвакуировал пятьдесят двух мужчин и женщин и тридцать детей.

— А где были остальные?

— Мертвы.

Марбэш нарисовал еще несколько закорючек.

— Большинство стали жертвами дикой природы, других унесли междоусобицы, третьи покончили жизнь самоубийством. Когда я прибыл, то обнаружил, что выжившие сгрудились в нескольких сборных домиках, живя там в тесноте. Они переоборудовали реактор для обеспечения энергией электрической ограды, выставили вооруженную охрану и с нетерпением ждали, когда я прилечу.

Он говорил так, как если бы это случалось каждый день.

— Капитан высадил их на Мирабе VIII, — сказал Джелкс. — Он не мог доставить их обратно.

Он не объяснил причину, почему, но этого и не требовалось. И так получая малое количество заявлений от потенциальных колонистов, верни мы оставшихся в живых, и это будет равносильно предложению закрыть проект. Слухи и так уже наносят нам вред, реальное изложение дел и бывшие колонисты стали роковыми для проекта.

— Мираб VIII долго не протянет, — сообщил Марбэш. Он нарисовал новые закорючки. — И с Сириусом II произойдет то же, что и с другими. Возможно, в следующий раз я всех верну сюда.

— И нечего так самодовольно рассуждать об этом, — резко ответил Джелкс. — Это и ваш хлеб, не забывайте.

Это было несправедливо и неверно. Марбэш был обеспечен работой до тех пор, пока продолжали служить сверхскоростные корабли. Марк заговорил раньше, чем капитан смог ответить.

— Сенатор знает об этом? Я имею в виду, о колонии на Денебе V?

— Нет, — Джелкс посмотрел на капитана. — Я подумал, что лучше не говорить ему, и капитан Марбэш согласился хранить молчание.

— Но только до следующего полета, — произнес Марбэш. — Тогда все всплывет.

— Но не сейчас. — Джелкс схватил свою сигару. — Положение таково, Марк. Вам поручается заполучить новых колонистов, и вы приналяжете на работу. Если мы не сможем получить много заявлений и основать стабильную колонию, нас закроют.

Его широкое красное лицо помрачнело.

— Я не хочу, чтобы это случалось, Марк. Я не намерен страдать из-за ошибок, допущенных моими людьми. Понятно?

Марк понимал все, даже слишком хорошо.

— Что я не понимаю, — произнесла Сьюзен, — это почему командор старается держать неудачу на Денебе в тайне.

— Джелкс, — с горечью ответил Марк, — редкостный мерзавец.

Он мрачно уставился на сверкающее убранство ресторана. Оркестр занимал возвышающуюся эстраду и играл на инструментах из блестящего пластика. Блеск ничего на добавлял к звучанию, но при умелом освещении музыканты сверкали и горели в призматическом свете. Другие светильники были подвешены к потолку или висели на стенах, превращая ночной клуб в волшебную страну наслаждений.

— Расскажи мне обо всем.

Сьюзен сменила форму и роскошно смотрелась в вечернем платье с открытыми плечами. Она закурила сигарету и выдохнула благоухающий дым в сторону Марка. Он разогнал его, а его сильная рука играла стаканом.

— Ты говорила с Марбэшем?

— Он придет.

Сьюзен закончила обсуждение капитана одним махом своей сигареты.

— Так что с Джелксом? Политика?

— А что же еще?

Марк сердито посмотрел на пробегающего официанта.

— Командор Джелкс из тех людей, что хотят забраться на вершину, не важно какими средствами. Если программа провалится, винить будут меня. Если мы добьемся успеха, хвалить будут его.

Он скривился, залпом выпив виски.

— Человек — крыса, умная крыса, но все же крыса.

— Значит, он крыса, — повторила Сьюзен. — Я бы могла согласиться с тобой в еще большей степени, если бы знала, в чем дело.

— В выборах, — объяснил Марк. — Последний раз Колборн попал в Сенат, во всю силу колотя в колониальный барабан. Он хочет фактов и цифр, — чтобы доказать людям, что он стоит того, чтобы его избрать. К несчастью, у нас нет подходящих фактов и цифр, чтобы предоставить их ему. Но дело не в этом. При нынешнем интересе к колонизации он может сказать что угодно и улизнуть. Его главная проблема — это комитет по ассигнованиям, именно он держит нас на работе. Следишь за моей мыслью?

— Это что касается выборов, — осторожно заметила Сьюзен. Колборн наш человек, и я считаю, что он более или менее наш босс. Его же босс — это комитет. Если он не сможет убедить их, что мы делаем свое дело, комитет прекратит финансирование. Правильно?

— Правильно, — Марк закурил. — Сейчас Колборн знает, что находится в опасном положении, и мы не имеем результатов. Пока он считает, что должен поддерживать вас. В конце концов, Колониальная Служба — его детище. Но если бы он узнал, что случилось на Денебе V, он решил бы развернуться на сто восемьдесят градусов. Он вышвырнет нас за борт и предстанет защитником бедных, несчастных колонистов, выброшенных на берег на расстоянии многих световых лет от дома. С хорошей рекламой он появится как сияющий рыцарь, атакующий дракона в лице Колониальной Службы. Он победит, мы не получим денег, колонии будут эвакуированы, а великая мечта провалится.

— А Джелкс?

— За неудачу он будет винить меня, сменит форму, перенесет шторм и, возможно, вознесется как глава организации по репатриации. — Марк взмахнул сигаретой. — Но я, ты, все остальные останемся без работы и перейдем на пособие.

— Я все поняла, — сказала Сьюзен. — По крайней мере, я так считаю. Но почему Джелкс держит случившееся на Денебе в секрете?

— У Джелкса здесь непыльная работа, и он хочет ее сохранить. Удача Колониальной Службы принесет ему больше, чем неудача. Политических встрясок всегда избегают, насколько это возможно, и Джелкс знает это. Поэтому он держит кукиш к кармане и делает из меня козла отпущения. Если я не смогу исправить положение, он во всем признается Колборну. Если я справлюсь с задачей, тогда неудача на Денебе не будет играть роли.

— Ты справишься, — Сьюзен улыбнулась ему, а потом, глянув через его плечо, подняла руку в приветствии.

Капитан Марбэш, неуклюжий в своей штатской одежде, осторожно пробирался между близко стоящими столиками. Он, казалось, успокоился, увидев Сьюзен, и плюхнулся в кресло с громким вздохом облегчения.

— Ну и местечко! — Он рассматривал ночной клуб с неопределенным изумлением. — Людям действительно нравится приходить в подобные клубы?

— Они пытаются вообразить, будто им нравится.

Марк ткнул пальцем в официанта и сделал заказ. Когда тот ушел, он улыбнулся капитану.

— Я распорядился насчет фирменного блюда в этом заведении. Настоящий мясной бифштекс. Надеюсь, вы не против?

— Против мяса? — Марбэш покачал головой. — Я реалист. Человек всеядное существо, его зубы доказывают это… И вообще, я съем все, что можно съесть.

Он выглядел почти веселым.

— Значит, бифштекс, да? Последний бифштекс я ел на Денебе V, и тоже неплохой.

— Денеб V, — медленно произнес Марк. — Так что же там случилось, капитан?

Марбэш хмыкнул и начал рисовать на меню каракули. Он нарисовал окружность, спираль, еще одну окружность. Он был либо глухим, либо не хотел отвечать на вопрос, а Марк знал, что глухим он не был.

— Бактерии? — Сьюзен изо всех сил старалась помочь. — Эпидемия, с которой они не смогли справиться?

— Разве я был бы здесь, если бы случилась эпидемия? — Марбэш смотрел на нее из-под бровей. — Эпидемии не было.

— Вы уверены? — Сьюзен использовала все свое обаяние. — Я хочу сказать, разве не могли выжившие побояться сказать вам из страха, что вы оставите их?

— У них было четыре врача и оборудование на целый госпиталь, — ровно сказал Марбэш. — На борту моего корабля было три врача и все, что нужно для анализа на болезнетворные бактерии. В любом случае, первый исследовательский корабль признал планету чистой. Так что бактерии — не ответ.

Он поднял голову при возвращении официанта с закрытыми блюдами, и Марк отложил обсуждение. У Марбэша был ответ или часть ответа, почему все дальние колонии терпели поражение или были на пути к поражению. Джелкс, с его обычным упрямством, возможно, даже не читал доклад капитана. Он не считал его чего-либо стоящим, и отправил налево гнить в какой-нибудь забытой папке. Марк, теперь его интерес стал чисто личным, хотел выяснить как можно больше и как можно быстрее. Марбэш мог рассказать ему больше, чем любой доклад.

Если только захочет.

Воздушная полиция засекла его, как только сумерки спустились на города. Фрэнк выругался, когда летящая платформа ринулась на него, ее световые сигналы приказывали остановиться и зависнуть в воздухе. Он проигнорировал их, его глаза рассматривали рабочую сеть огней и черноту внизу.

Он не очень рассчитывал, что сможет удрать, но пока время шло, он начал надеяться. На своем подъемнике он взлетел быстро и далеко, чувствуя, что раздражение и отчаяние уходят, когда он парит высоко над городом. Он даже рискнул сойти с колеоптерной линии, отправился далеко на север, где приземлился, поел, заправил машину и немного побродил по улицам. Теперь он возвращался, и полиция, очевидно, подкараулила его. Насилие, вполне терпимое, когда дело ограничивалось людьми с низкими доходами, встречало резкое осуждение в применении к элите.

Воздушная полиция подошла ближе, от их громкоговорителей сотрясался воздух.

— Ты, на красном подъемнике! Зависнуть на месте!

— Пошли к черту! — Фрэнк сомневался, что они его услышат, но этот вызов был его личным пинком властям. Он направил свой вес против ведущего рельса, и маленькая машина скользнула в сторону и вниз по направлению к освещенной террасе. За ним помчалась летающая платформа, — ее сигнальные огни горели, громкоговоритель разносил команды:

— Зависнуть, или мы будем стрелять!

Фрэнк знал, что это блеф. Находясь над городом, неразумно стрелять с неба вниз в колеоптер. Человеческое тело могло натворить много бед, свалившись с высоты в несколько сот футов, не говоря уже о крушении самого колеоптера. Но полиция не полагалась на одни угрозы. Громкоговоритель смолк, когда платформа с шумом работающих винтов двинулась вперед. Она летела точно над Фрэнком, потом бросилась на него вниз.

Крошечный подъемник, предназначенный, чтобы переносить груз не больше человеческого тела, наклонился и взбрыкнул, когда столб воздуха стал давить сверху вниз. В отчаянии Фрэнк ускорил обороты своих моторов, но их мощность была слабой по сравнению с мощностью платформы. Как ночная бабочка от давления невидимого пальца, колеоптер опустился на улицу.

Гнев заставил Фрэнка пойти на самоубийственный риск. Его машина была ни чем иным, как круглым крылом, окруженным противопоставленными лопастями, опирающимися на воздушный столб. Направление полета определялось весом тела, скорость — обычным контролем. Используемый с осторожностью, колеоптер был надежен, как старомодный велосипед. Но Фрэнк послал все благоразумие к черту.

Машина наклонилась, когда он направил свой вес в сторону. На минутку толчок сверху не встретил сопротивление толчка снизу, и с тошнотворным чувством он стал падать по направлению к городу. В неистовстве он швырнул свой вес в противоположную сторону, ухитрившись восстановить равновесие как раз вовремя, потом, до того как летающая платформа сумела догнать его, тяжело опустил подъемник на террасу. Он заглушил двигатель и был внутри здания раньше, чем смогла приземлиться воздушная полиция.

Здание было центром развлечения, высоким, со многими комнатами, заполненными барами, танцевальными площадками, три-дис, игральными автоматами и людьми, ищущими развлечений. Каждый этаж имел свой собственный турникет, и Фрэнк вспотел, просовывая монеты в щель у барьера, чтобы он щелкнул, когда Фрэнк пройдет в коридор. Человек, одетый в клоунскую одежду, схватил Фрэнка за руку и что-то закричал насчет цирка. Фрэнк вырвался. Он хотел выпить рюмку—две и побыстрее.

Он нашел все это в помещении, заполненном тенями и блестками и украшенном черно-белыми тонами. Усмехающийся скелет за длинной стойкой поставил перед Фрэнком, когда тот плюхнулся на табурет, сверкающий стакан, указал на вывеску, сообщающую, что каждая порция стоит две кредитки, забрал деньги и заскользил прочь. На бокале был тонкий рисунок, размещенный так, что, когда он смотрел на него, казалось, что лица подмигивали, усмехались, улыбались, их выражения менялись, когда Фрэнк поворачивал стакан в невидимом черно-белом освещении спрятанного прожектора.

— Остроумно, правда? — Сутулая фигура справа подняла свой собственный стакан, опорожнила его и поставила пустым. — Присоединитесь ко мне?

— Дайте время.

Фрэнк выпил, давая сладкому сиропу стечь в желудок.

— Теперь готов, спасибо.

Тень махнула рукой, усмехающийся скелет заскользил вперед с двумя новыми стаканами. Фрэнк поднял свой, поперхнулся от кислятины и со стуком поставил стакан.

— Какого черта?

— Каждая выпивка — приключение, — сообщила дружелюбная тень.

— Не имеет значения, что просить, вы получаете то, что вам дадут.

— Вкусовое украшательство, — объяснил усмехающийся скелет. Его голос разрушил иллюзию. — У нас миксер-калейдоскоп, поэтому нет двух стаканов с одинаковым вкусом. Это собственность «Пещеры». Пить здесь никогда не наскучит.

— Однако может получиться совсем невкусно, — Фрэнк попробовал свою выпивку и содрогнулся.

— По желанию имеются антиалкогольные таблетки. Хотите попробовать еще?

— Почему бы и нет?

Фрэнк нашел деньги и бросил их на стойку.

— Вот.

Следующая порция выпивки имела вкус апельсина, другая — яблок, третья — очищенной канализационной воды, но во всем было высокое содержание алкоголя. К тому моменту, когда началось шоу, оба — и Фрэнк, и его дружелюбная тень — дошли до критической стадии. Они смотрели осоловелыми глазами, как пять высоких, великолепно сложенных молодых женщин прыгали по сцене. Флуоресцентная краска, которую они наносили, расцвечивала их тела цветным-пламенем.

— Чудесно. — Фрэнк наклонился к стакану, промахнулся и неожиданно ощутил раздражение.

— Идиотское место! Пошли отсюда.

— Куда?

— Куда-нибудь. От этого заведения меня бросает в дрожь.

Он соскользнул со стула.

— Идем?

Вместе они поплелись к двери.

Дружелюбная тень имела имя: Майлс Вэйланд. У него была работа, он был ассистентом профессора в местном университете. Одна его степень была по специальному управлению, другая по психологии, и он хотел написать книгу. Он рассказал все это Фрэнку между порциями шотландского виски в баре, который старался подражать обычаям «ревущих сороковых». Сделано было добротно, пластмасса выглядела как дерево, стаканы и штабеля бутылок оказались настоящими, а бармены даже носили бакенбарды и усы. Официантки, напротив, злоупотребляли по части воображения. Они носили ткани, неизвестные двести лет назад, а их фигуры были изменены с помощью косметической хирургии.

— Притворство, — Майлс указал на салун. — Вот в чем проблема современного мира: все притворяются.

Они налил себе еще виски.

— Знаешь почему? — Он не стал дожидаться ответа: — Скука, вот почему. Скука и страх.

— Что за страх? — Фрэнк не искал проблем. Алкоголь обычно делал его добродушным, но он был раздражен и озабочен насчет грядущих трудностей. — Я ничего не боюсь.

— Я не говорю о тебе. А об обществе, цивилизации, мире.

Майлс ухватился за стол и покачал головой.

— Парень, помещение качается!.

— Возьми таблетку.

Фрэнк протянул тарелку, полную маленьких белых антиалкогольных таблеток. Майлс отстранил их.

— Позднее, не сейчас. Денег не хватит, и я не могу позволить себе напиться дважды за одну ночь.

Он сердито уставился на свой стакан.

— Деньги, — отчетливо сказал он, — их всегда не хватает. Проклятые деньги, как бы ни было, это невидимые цепи трудящегося человека.

— Хорошо бы нализаться, — практично ответил Фрэнк. — Я смог бы справиться с цепями потяжелее.

— Чего ради? Значит, ты можешь тревожиться об их потере? — Майлс наклонился вперед. — Деньги не делают человека счастливым, Фрэнк. И не говори мне, что они позволяют тебе быть несчастным в комфорте. Это я уже не раз слышал: деньги стоят ровно столько, сколько на них можно купить. Можешь ты купить свободу? Счастье? Можешь ты купить право плюнуть своему боссу в глаза?

— Конечно. — Фрэнку было неинтересно. — Дай человеку достаточно денег, и он позволит скакать по его голове в подбитых гвоздями бутсах.

— Ложное божество, — заявил Майлс.

Он икнул.

— Я пишу об этом книгу, Фрэнк. Я хочу доказать, что цивилизация испорчена. Фактически я хочу доказать, что цивилизация погибла.

Похоже, ему нравилось звучание этого слова.

— Погибла, — повторил он. — Погибла.

— Значит, погибла. Я расслышал это с первого раза.

Фрэнк повернул голову и оглядел салун. Никакой полиции. Он постарался расслабиться.

— И как?

— Что «как»?

— Как погибла цивилизация?

— Просто.

Майлс неожиданно превратился в лектора, которым и был.

— Цивилизации развиваются в определенных направлениях. Они растут, развиваются и умирают. История полна примеров: Крит, Греция, Рим, Египет, империя хеттов, Китай, ацтеки, заметь, все они следовали тому же образцу.

— Дикость, — сказал Фрэнк. Он видел ленты о древних цивилизациях. — Кони и варварские мечи.

— В твоей жизни этого нет. У них были кони, и мечи, и экономика, основанная на рабстве, но ты не поверишь, что они творили с помощью этих вещей. Водопровод, сравнимый с современным. Хорошие дороги. Пирамиды. Социальная структура и организация хорошая, насколько это известно. Но все они пошли одним путем. Погибли.

— Умерли и забыты, — сказал Фрэнк. — Прах есть прах. Выпьем еще.

— Ты не принимаешь меня всерьез, — сказал Майлс. — Никто не принимает меня всерьез. Я даже не рассчитываю, что кто-нибудь прочитает мою книгу, когда она будет закончена.

Он выглядел так, как будто собирался лить слезы в свое шотландское виски.

— Ладно, — терпеливо сказал Фрэнк. — Почему они умирали?

— Сгнили, — сказал Майлс. — Внутреннее разложение.

Он махнул на фальшивый салун, полный мужчин и женщин, которые пили, курили и старались убедить самих себя, что чудесно проводят время.

— Прямо как мы. Слишком много времени, и нечем заняться. Люди сбились с пути и начали развлекаться с игрушками. В древнем Риме были гладиаторы, в наше время три-дис. Когда они становились слишком слабыми, приходили варвары и брали верх. Они сметали старую цивилизацию и строили новую.

Он остановился, уставившись на стакан.

— Наша проблема в том, — неожиданно заговорил он, — что у нас нет врагов. Нету варваров, которые могли бы прийти, и поэтому мы пали слишком низко. И мы продолжаем падать вниз, вниз и вниз.

Его большая рука опустилась на стол.

— Кончено!

— Черт! — Фрэнк перестал пить, потянулся к бутылке, потом оцепенел, так как два человека направились к его столику. Они нетерпеливо ломились через толпу — лица жестокие, глаза такие же, как и лица. Они остановились у столика и глянули сверху вниз на Фрэнка.

— Ну ладно, — сказал один. — Ты уже развлекся. Теперь вставай и пошли.

— В чем дело? — Майлс уставился на полицейских в форме, потом на Фрэнка. — И что он сделал?

— Сломал челюсть своему менеджеру, а потом сбежал от ареста. Думаю, он получит дней шестьдесят.

Когда Фрэнк поднимался на ноги, рука полицейского упала на ремень.

— Побыстрее.

Фрэнк проигнорировал его. Виски, которое он выпил, притупило его рефлексы и оказало угнетающее воздействие на чувства. Жизнь была обусловлена подчинением закону, и он, как ему было предсказано, пошел за борт, думая о несправедливости мироустройства. Шестьдесят дней безделья!

Он оттолкнул одного, дал по физиономии другому и был на полпути к двери, когда полиция оглушила его парализующим пистолетом. Он упал, парализованный ниже пояса, стараясь помочь себе руками, это не получилось, и он потерял сознание, как только его голова коснулась края стола.

Майлс еще раз наполнил свой стакан.

Марбэш наслаждался. Бифштекс был как раз таким, как он любил, поджаренный снаружи и полный крови. Выпивка была хорошей, очень даже, и обильной, а после ужина он, Марк и Сьюзен отправились в турне по центру развлечений. Сьюзен шла рядом с ним, держа его за руку, и Марк, даже зная, что она делает это для неге, испытывал чувство ревности. Про себя он решил, что, если Марбэш собирается рассказывать, ему бы следовало поторопиться.

Марбэш остановился у три-дис и посмотрел на зазывалу. Человек, осознающий их внимание, стал расхваливать свой товар даже громче, чем раньше.

— Сюда, народ! — подбадривал он. — Реализм потрясет вас. Настоящая катастрофа в старинном автомобиле, прямо как в древности. Самоубийственный прыжок с Эмпайэр-Стейт-Билдинг. Двойная программа, которая заставит вас вспотеть на своем сиденье. Заходите! Программа скоро начнется.

— Что это? — Марбэш посмотрел на Сьюзен, но ответил Марк.

— Театр-триллер.

Он вытащил деньги из кармана.

— Пошли внутрь.

Театр был маленький, не больше, чем на сотню мест, окруженных экраном в 180 градусов. Сверху перед экраном висела сеть прозрачных пластиковых сетей, создавая при работе проектора полную иллюзию глубины. Несколько пар заняли сиденья, девушки хихикали и цеплялись за парней. Небольшое количество людей более зрелого возраста составляли остальную аудиторию.

Двери закрыли, огни потускнели, и началось обычное вступление к спектаклю. Марбэш посмотрел на рекламу, казалось, он хотел заговорить. Но тут цветное изображение исчезло, и началась программа.

Она была очень ловкой, реалистичной и достаточно эффектной. Сцена была внутренней частью машины, а камера водителем. Эффект заключается в том, что каждый зритель находился на водительском месте, уставившись в ветровое стекло и видя разворачивающуюся дорогу перед гладким капотом. Шел приглушенный торопливый гул, ложные порывы ветра над машиной, и, когда скорость возрастала или замедлялась, сиденье вдавливалось или подавалось от спин зрителей.

Первые несколько минут экран был таким, как если бы машина катила вдоль шоссе, визжа по изгибам и поворотам. Как знал Марк, вступительная часть была важна только для того, чтобы постепенно создать иллюзию, но, несмотря на его знание, он чувствовал, что его нога стала давить на пол, рука сжимать невидимый руль. Остальная часть аудитории перестала отличать всякую реальность, только экран и впечатление, что они действительно ведут машину.

Скорость возрастала, гуденье стало громче, шины визжали, когда v они огибали повороты, другие машины ускользали назад, когда он их перегонял. Дорога вилась вперед, линия движения с ближайшей стороны и камера повернулась наружу, чтобы пропустить их. Марк напрягся, заметив, что впереди обзор был закрыт поворотом дороги, катастрофа была бы неминуема.

С другой стороны что-то приближалось.

Тяжелый грузовик показался на глаза, двигаясь по направлению к зрителям. Шины завизжали при торможении, и сцена слегка качнулась.

Марк охнул, его ступня с силой надавила на пол, а потом, когда грузовик помчался на него, он выкинул вперед руку, защищая лицо.

Вид, звук и впечатление от столкновения с другой машиной были такими реальными, что женщины завизжали, а мужчины закричали, когда их сбросило с сиденья. Экран стал темным, огни исчезли, ультразвук вызвал боль в костях. Запах антисептиков разнесся по театру, и стон зрителей показал, что они следуют за иллюзией через последствия катастрофы в операционную.

Марбэш замигал, когда зажглись огни. Он был бледен, и его руки слегка дрожали.

— Как реально, — сказал он. — Слишком реально.

Он содрогнулся.

— Как они это делают?

— Устанавливают камеру в машине и по-настоящему разбивают машину с помощью дистанционного управления.

Марбэш улыбнулся Сьюзен:

— Это было слабовато по сравнению с тем, что я однажды видел. Может, следующее будет лучше.

Следующим пунктом был самоубийственный прыжок с Эмпайэр-Стейт-Билдинг. Сначала постепенно была создана иллюзия, затем камера нырнула к земле. Здесь не было никакого надувательства. Для зрителей все было так, как если бы они прыгнули со здания. Внизу рос город, и они были все ближе к земле, Марк почувствовал резкое отвращение, сожаление о прыжке, страх последнего удара. Он чувствовал, как спазмы схватили его желудок, когда улицы увеличились перед его лицом, как свистел ветер, и он падал быстрее и быстрее, на бетон, поджидающий его, чтобы расплющить в лепешку.

Быстрее, ближе, так близко, что он мог видеть белые лица людей, уставившихся на него, тонкие линии между камнями улицы, клочки бумаги, комочки смолы.

Когда свет включился, его сильно швырнуло на спинку сиденья, его руки вытянулись вперед, каждая клетка сжималась от удара.

— Мне надо выпить, — Марбэш был в поту. — Очень надо выпить. — И мне.

Подымаясь со своего места, Сьюзен пыталась улыбнуться.

— Бесспорно одно. Я никогда не покончу с собой таким способом. Никогда!

— Ты уже сделала это, — ответил Марк. — Конечно, это не что иное, как настоящая смерть — до конца.

Он вытер платком влажные ладони.

— Вот почему театры-триллеры столь популярны. Все очень реально и никакого риска.

— Я бы не стал держать на это пари, — выходя наружу, Марбэш был задумчив. — Человек с больным сердцем может умереть от потрясения.

— Они умирали и умирают, — сказал Марк. — Поэтому с возрастом и надо быть осторожным. Техника падения камеры с крыши стара, экраны три-дис и другие эффекты лишь дополняют иллюзию. Но вы не можете остановить прогресс, и каждый театр обычно делает предупреждение. Если какой-нибудь сердечник хочет рисковать, это его дело.

Он остановился у копии старомодного салуна.

— Сюда?

— Если они продают скотч, то хоть сюда, — и Марбэш вошел внутрь.

Оказалось, что за одним из столиков случилась маленькая неприятность. Пара полицейских в форме оглушила мужчину и уволакивала его. Сьюзен посмотрела в направлении сцены и нахмурилась.

— Полагаю, я знаю этого человека.

— Преступника?

Марк сел, щелкнул пальцем, подозвал одну из девушек, имитирующих танцовщиц, и велел принести бутылку скотча. Сьюзен покачала головой.

— Не его, а другого. — Она вспомнила: это Майлс Вэйланд. — Я не видела его несколько лет. — Она улыбнулась Марку. — Ты не возражаешь? Мы вместе изучали антропологию.

Она отошла раньше, чем Марк смог возразить.

Марбэш открыл бутылку, наполнил два стакана золотистой жидкостью, выпад, поставил стакан и посмотрел на Сьюзен.

— Чудесная девушка.

— Замечательная.

Марк закурил сигарету, удивляясь, что современный капитан следует традициям древних мореплавателей.

— Собираетесь жениться? — Марбэш улыбнулся, как если бы прочитал мысли Марка.

— Может, когда-нибудь.

— Не откладывайте, — посоветовал Марбэш. Он немного пополоскал виски во рту. — А теперь, что у вас на уме? — Он улыбнулся удивлению Марка. — Я обычный астронавт, но понимаю, когда у меня пытаются что-то выведать. Вы хотите что-то узнать. Что?

— Я хочу узнать, почему гибнут колонии, — сказал Марк. — Я читал доклады, которые выпускал Джелкс, но они ничего не говорят. Я хочу знать ваше мнение.

— Все очень просто. Нет мужества.

— Что? — Марк выглядел озадаченным. — Что вы имеете в виду?

— Вы отправляете людей неподходящего типа. — Марбэш явно старался быть терпеливым. — Во время полета я очень хорошо их узнал, и я знал, что они будут неспособны справиться с этим делом. Мы даже заключили пари, как долго они протянут. Я еще не проигрывал.

— Не могу поверить! — Марк уставился на капитана, как будто сомневался в том, что услышал. — Эти колонисты были отобраны на основе факторов, определенных экспериментами. Высокий интеллект, приобретенные навыки, физическое и психическое здоровье, желание ехать, — он по пунктам загибал пальцы. — Согласно экспертам, они должны были устроиться там, как свиньи в клевере.

— Значит, эксперты ошиблись. — Марбэш подлил себе виски. — Я знаю. Я их видел, этих ваших драгоценных колонистов. Я забрал их из их собственной грязи, и они плакали у меня на плече.

Он скривил губы.

— Да, Денеб V, они чуть не рехнулись от счастья, когда мы приземлились. А потом чуть опять не сошли с ума, когда я высадил их на Мирабе VIII. Это могло бы вызвать жалость, если бы не было столь тошнотворно.

— Не тот тип, — медленно повторил Марк. Это подтверждало то, что он давно подозревал. Он вспомнил все обещания, которые давал, всю ложь, которую наговорил, его собственное убеждение, что люди, которые многого требуют, не будут довольствоваться малым.

— Все правильно, — произнес Марбэш. — У них нет мужества.

— Вы это давно знали, — обвинил Марк. — Вы должны были что-то сделать. Почему вы не говорили об этом раньше?

— Никто меня не спрашивал, — в замешательстве ответил Марбэш, но Марк знал, что это не так. Марбэш был капитаном звездного корабля. Его работа заключалась в выполнении приказов, и если он хотел сохранить свою работу, это было все, что от него требовалось. Марк открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом опять закрыл, когда подошла Сьюзен с незнакомцем.

— Познакомьтесь с Майлсом Вэйландом, — представила она. — Майлс, это Марк Камерон, мой босс, а это капитан Марбэш. Выпей с нами.

— Спасибо.

Майлс плюхнулся на стул, и стало ясно, что он уже достаточно нагрузился. Должно быть, он тоже понял это, потому что схватил пару антиалкогольных таблеток, проглотил их и стал ждать, когда они подействуют. Ожидая, он налил себе из бутылки виски.

— Наука, — провозгласил он. — Это замечательно. В древнем Риме было рвотное, у нас — протрезвляющие таблетки. Напивайтесь до отупения, возьмите парочку белых маленьких таблеток, а потом начинайте все с начала.

Он подмигнул, быстрое действие таблеток уже сказывалось на его глазах и на голосе. Он поднял стакан.

— Это прогресс.

— Вы праведник! — ответил на его тост Марбэш. — И это вы называете прогрессом?

— Почему бы и нет? Прогресс есть прогресс, независимо от того, куда он идет. А вот мы идем вниз. Как я говорил бедняге Фрэнку, видели, что случилось с Фрэнком? Оглушили несчастного неудачника. Пожалеем его.

Он опечалился, зная, что боль от восстановления циркуляции крови и чувств после оглушения была тем, чего большинство людей избегало. Он вздохнул, взял еще одну таблетку и запил ее виски.

— Майлс — социальный инженер, — весело сказала Сьюзен. — Он знает, что неладно с цивилизацией, верно, Майлс?

— Прогнила, — произнес Майлс. — Прогнила и погибла.

Он подмигнул им.

— Нет варваров, — объяснил он. — Никто не придет, когда мы погибнем, чтобы влить свежую кровь и жизнь. Раньше всегда были варвары, бегущие вверх, когда цивилизация приходила в упадок. Но не сейчас.

Он рыгнул.

— Я работаю над этим, — продолжал Майлс. — Использую один из — компьютеров, чтобы экстраполировать процесс и найти ответ. Конец.

И он с серьезным видом подмигнул собеседникам.

Университет находился на окраине города — небольшое местечко, обслуживающее все уменьшающееся число тех немногих, кто еще проявлял интерес к истории, чтению и учебе. Прыгун высадил их у ворот, и они стояли, слегка дрожа в холодном ночном воздухе, пока Майлс шарил в поисках ключей. Он открыл дверь, и сразу с небес обрушился дождь. Марк посмотрел на наручные часы.

— На пять минут позже, — сказал он. — Служба погоды стала небрежной.

— Пошли внутрь, — живо сказала Сьюзен. Она не хотела, чтобы промокло ее платье. — Кофе есть, Майлс?

— Я нашел виски. — Марбэш поднял бутылку. Из всех них алкоголь оказал на него наибольшее воздействие, возможно, потому, что он был единственным, кто не глотал предосторожности ради антиалкогольные таблетки. Вообще-то он попросту отказался от них, заявляя, что питье не питье без похмелья. Марк подозревал, что капитан даже не догадывался, что такое настоящее похмелье, что, возможно, под воздействием алкоголя он был столь крепким, что не страдал так, как обычные люди. Его уважение к Марбэшу все возрастало.

Майлс провел их в захламленную комнату, включил кофейник, нашел чашки, жестянку со сливками и коробочку с сахаром. Он передал все это Сьюзен, смахнул бумаги со стула и сел.

— Вы говорили серьезно, Марк?

— Конечно.

Марк вытащил сигареты, раздал присутствующим, прикурил и стал пускать дым в сторону светильника.

— Возможно, я старомоден, но перспективы гибели цивилизации меня расстраивают.

— Я тоже.

Марбэш взвесил в руке бутылку и нетерпеливо посмотрел на Сьюзен:

— Долго еще ждать кофе?

— Недолго.

Она с интересом оглядела помещение.

— И здесь ты работаешь, Майлс?

— Да. Грязновато, верно?

Закипание кофейника спасло Сьюзен от необходимости подыскивать ответ, и она занялась чашками, сахаром, сливками и обжигающим кофе. Марбэш добавил к будущему впечатлению от кофе содержание своей бутылки, потом сел, — улыбаясь схемам, развешенным по стенам.

— Это для работы, — пояснил Майлс и вернулся к лекции. — Когда мы имеем дело с культурой или обществом, — говорил он, — мы имеем дело со множеством частиц, каждая из которых состоит из клубка переменных величин. К счастью, хотя мы и не можем предсказать действия каждого индивидуума, мы можем сделать это в отношении группы индивидуумов.

Он указал на груду бумаг.

— Например, мы знаем, что в определенной группе людей определенный процент их умрет в определенный промежуток времени.

— Элементарно, — ответил Марк. — Страховые компании все время используют подобную статистику.

— Конечно, — согласился Майлс, — это элементарно, но важно.

Он взял еще несколько листков.

— Вам придется многое из того, что я скажу, принять на веру. Я могу доказать, но доказательства займут время, и потребуется компьютер Митчела.

Он фыркнул.

— Стащил свои материалы, когда делал анализы рынка для одного из наших спонсоров. Никогда не пойму, почему он не оспорил счет. Он стал серьезным.

— Я говорил вам о предмашинных цивилизациях?

— Говорил, — Марк потягивал кофе. — Начните с того момента, на котором остановились в такси.

— Ладно, — согласился Майлс. — Все они следовали одним путем: подъем, падение и забвение. Ни одной погибшей цивилизации не удавалось подняться вновь. Короткая вспышка может быть, но и все. Раз их время проходило, они затухали, как светильники.

Он посмотрел на свою аудиторию.

— Нет никаких оснований предполагать, что наша цивилизация не пойдет по тому же пути. Тот факт, что мы пользуемся машинами и окружили мир сетью коммуникаций, не дает нам превосходства перед предшественниками. Он лишь объединяет нас в один союз, и если мы идем куда-то, то идем все вместе. Улавливаете?

— Думаю, да, — Сьюзен села на краешек стола, понимая, как выглядит ее фигура в длинном платье с облегающей юбкой. — Ты говоришь, что в основе мы не отличаемся, скажем, от Рима. Они достигли вершины и погибли, и где теперь римляне? Где египтяне? Где критяне?

— Не критяне, — поправил Майлс. — Они называли себя минойцами.

— Не перебивай. Ты сказал, что все они были завоеваны и что завоеватели раздавили их и построили нечто новое. Теперь ты говоришь, что мы идем тем же путем. Так?

— Совершенно верно, — Майлс вытащил сигарету. — Проблема в том, что цивилизация качается и в одну и в другую сторону. Чем выше она поднимается, тем ниже падает. Мы поднялись быстро, быстрее, чем все другие цивилизации до нас, слишком быстро. Наука превратила нас в нечто, напоминающее старинную ракету, а вы знаете, что с ними случилось. Они взлетали выше, выше и выше, а потом, когда их подъемная сила истощалась, они падали, чтобы разлететься на кусочки. Та же техника, что подняла нас так быстро и так высоко, будет той силой, что разорвет нас в клочья.

— Прогресс, — произнес Марбэш. Казалось, он говорит сам с собой. — Нет мужества.

И он нашел утешение в бутылке.

Если верить Майлсу, направление развития цивилизации было предсказуемо. Ракета потеряла свою подъемную силу — и для нее оставался только один путь — вниз. Беда в том, что все, что он говорил, было правдой. Он обосновывал каждое положение, и вывод нельзя было отрицать.

— Мы такие нежные, — сказал Майлс. — Мы утратили нужду сражаться. О слабых заботятся, и жизнь идет в привычной упряжке. Болезни и недомогания излечиваются и проходят в ослабленной форме. Мы с юности и до могилы травим себя наркотиками и стимуляторами. Мы едим консервы из переработанного мусора, загрязняем окружающую среду и в то же время стараемся убедить себя, что живем в наилучших условиях.

Он хмыкнул.

— Это приводит к тому, что есть место, где неврозы — общее явление и быть здоровым человеком все равно, что ненормальным.

— Прогресс, — неожиданно произнес Марбэш. Во время дискуссии он уснул, обнимая бутылку, как будто это был его лучший друг. Теперь он проснулся, выдал свой комментарий и наполнил рот виски. Сьюзен наклонилась, забрала у него бутылку и поставила на стол.

— Она нам пригодится для кофе, — твердо сказала она. — Вы выпили больше своей доли.

— Вкусного нельзя выпить слишком много, — Марбэш провел языком по губам. — Вы приготовили кофе?

— Мужчины, — Сьюзен занялась кофейником, — прямо как дети. Корми их, утешай, дай им поспать, потом опять корми.

Она посмотрела на часы.

— Замечательно! Скоро рассвет.

— Это была долгая ночь, — Марк закурил одну из оставшихся сигарет, — однако очень интересная. Это кое-что значит, как я понял, что цивилизация гибнет.

— О-о-о, мы еще протянем некоторое время, — пояснил Майлс. — Но не так долго, как, похоже, думает большинство людей. При общем падении интеллекта слабоумные станут нормальными и будут производиться худшие специалисты. Мы уже стали полностью полагаться на машины. Когда они исчезнут, исчезнем и мы. Цивилизация в настоящий момент напоминает волчок. Предоставленный самому себе, он в конце концов упадет, и кто-то должен его подталкивать… — Он сделал соответствующий жест. — От цивилизации до дикости всего три поколения.

— Так быстро?

— Конечно. Разбейте сейчас машины, сможете ли вы их восстановить? Сможете ли вы обучить детей плавить металл, разжигать огонь, строить дома? Бороться двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю?

— Я вижу, к чему вы клоните. — Марк задумчиво уставился на сигарету. — И все это неизбежно?

— Если у вас не будет колоний, то да. — Майлс взял кофе и улыбнулся Сьюзен. — Колонии будут эквивалентом варваров. Они будут запасом свежей крови, энтузиазма, как было раньше, ракетой цивилизации, без них мы придем к дикости.

— Но у нас есть колонии, — сказала Сьюзен. — Мы… — Она замолчала, глядя на Марка.

— Пытаетесь держать это в тайне? — Майлс пожал плечами. Пытайтесь, если вам хочется, но, полагаю, я знаю правду.

Он указал на карты, графики и стопки бумаги.

— Колонии терпят поражение, да? Я социальный инженер, не забывайте, и я знаю людей. Я был в Колслужбе и видел заявления. Если вам удастся создать колонии из такого материала, я съем свою шляпу.

— Нет мужества, — Марбэш встал и потянулся. — Парень прав, Марк. С самого начала. Вы отправляете слабаков, и они не могут справиться с делом.

Он наклонился к столу неожиданно трезвый.

— Я не так молод, как раньше, Марк, и, возможно, меня здесь слишком долго не было, но мне не понравилось то, что я обнаружил, вернувшись домой. Может, причина в том, что я слишком много выпил, не знаю. Но мы на тарелочке преподносим человечеству вселенную, а оно швыряет нам ее прямо в лицо. Почему, Марк? Почему Колониальная Служба терпит провал?

— Зачем спрашивать меня? — Марк вытащил новую сигарету. — Почему не спросить колонистов?

— Их отбираете вы, Марк, — спокойно настаивал Марбэш. — Вы их подбираете. Все, что вам надо, это найти нужных людей. Вы этого не сделали. Почему?

— Поправка, — заявил Марк. — Я беру лучших из тех, кого мы можем получить.

— Значит, лучшие недостаточно хороши.

— Марбэш, мы уже опоздали.

— Не очень, — оптимистично заявил Майлс. — Беда Колслужбы в том, что ею руководят политики, а не эксперты. Держу пари, у вас в штате даже нет социального инженера. Верно?

Марк кивнул.

— Или рекламного агента? Группы психологов?

— Нет, — Марк чувствовал, что ему надо защищать себя. — Но у нас есть советы правительственных экспертов, которыми мы должны руководствоваться. Наше колониальное снаряжение идет по первому классу. Марбэш может об этом рассказать, и мы не жалеем ресурсов.

— Ваша беда, — неторопливо говорил Майлс, — и беда так называемых экспертов в том, что вы слишком близко от леса, чтобы разглядеть деревья. Вы предлагаете потенциальным колонистам все, что, как вы думаете, может сделать жизнь приятной и удобной, не так ли? И все же вы не можете заполучить колонистов, да? Колслужба терпит поражение, верно? Почему?

— К черту! — Марк ощутил гнев. — Нечего меня допрашивать.

— Прошу прощения, — Майлс усмехнулся. — Я кончаю. Но вы же знаете ответ, знаете?

— Конечно, знаю, — Марк выбросил сигарету. — Я все это могу объяснить. Дело в людях. Вы можете привести лошадей к самому водопою, где бы это ни было, но вы не можете заставить лошадей пить. Вы можете предложить новый мир и новую жизнь людям, но вы не можете заставить их принять его. Колслужба терпит поражение просто потому, что люди не хотят покидать свой дом.

Он посмотрел в лицо Майлсу.

— Над чем вы смеетесь?

— Помните, что я говорил насчет леса и деревьев?

— Ну так что?

Майлс объяснил.

Командор Джелкс сидел за столом и хмуро изучал лежащие перед ним бумаги. Он беспокоился. Ему нравилась работа, он хотел сохранить ее за собой, и если ему удастся удержать в тайне фиаско на Денебе, он сохранит и работу. Однако, если Колборн уловит хотя бы намек на правду, он сменит флаг, поведет кампанию за закрытие Колслужбы, а Джелкс окажется выброшенным за борт. Единственным способом защитить свои позиции была попытка привести проект к удаче, чтобы он мог твердо стоять на своих собственных ногах. Имея крепкие колонии, основанные на дюжине планет, командор стал бы несменяемым человеком при смене правительства. Но как прийти к успеху, вот в чем вопрос.

Зазвонила селекторная связь, Джелкс нажал на кнопку и рявкнул в микрофон:

— Ну?

— Мистер Камерон просит о встрече, сэр. — Его секретарша была преисполнена уважения. — Вы примете его?

— Впустите. Вы видели капитана Марбэша?

— Нет, сэр.

— Он у меня.

Марк вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

— Я слышал ваш вопрос по селектору.

Он кивнул головой на дверь по направлению к кабинету секретаря.

— Вам надо бы говорить тише.

— Я не ожидал, что вы слушаете.

Джелкс говорил холодно. Он не поощрял фамильярности служащих. В особенности того, кто готовился на роль козла отпущения.

— Не беспокойтесь о Марбэше, — бодро сказал Марк. — Он не станет рассказывать о делах на Денебе.

Он сел и закурил сигарету.

— Я обдумал ультиматум, который вы мне предъявили.

— Ультиматум?

— Называйте так или иначе, — Марк махнул сигаретой. — Давайте не будем придираться к словам, командор.

Он расслабился, улыбаясь и думая о том, что Майлс объяснил ему всего несколько часов назад. Теперь, будучи разъясненной, проблема больше не существует. Вместо нее возникла другая: как заставить Джелкса понять, что его путь был ложным и что предложение Марка решит проблему.

— Хорошо, — сказал Джелкс. — Вы знаете проблему и знаете мое отношение к делу. Вы занимаетесь заявлениями, и, если вы не можете найти колонистов, будет справедливо признать, что в этом виноваты вы.

Он вытащил сигарету.

— Есть предложения?

— Множество. — Марк улыбнулся через сигаретный дым. — Фактически, я решил проблему. Я могу дать вам столько колонистов, сколько вам надо.

— Можете? Каким образом?

— Не так быстро, — образованно сказал Марк. — Прежде всего, командор, что такое колонист? Мужчина или женщина, готовые, желающие и имеющие волю к тому, чтобы начать новую жизнь на новой планете. Так?

Джелкс кивнул.

— Теперь почти любой будет, идти в колонисты, доказывая, что обладает этими качествами. Готовность, желание и воля.

Марк опробовал на языке эти слова.

— Ныне проблема в том, что мы концентрируемся на тех, кто хочет лететь. Мы не спрашиваем, готовы ли они и есть ли у них воля, только хотят ли они переселиться. Это первая крупная ошибка. Другая в том, что мы выбрали не тот тип людей.

Он указал сигаретой на командора:

— Почему вы сами не отправитесь в колонию?

— Я? — Джелкс удивился. — Вы это серьезно?

— Да.

— Ну, во-первых, моя работа здесь. Мои друзья, дом, все во имя чего я работаю. — Джелкс был нетерпелив. — Это имеет отношение к делу?

— Очень большое. Вы не хотите покидать Землю, потому что слишком многое оставляете позади. Вполне естественно. Но разве вы не видите, что именно в этом мы совершаем ошибку? Мы просим людей отказаться от того, что они имеют, и начать с нуля. Ничего удивительного, что они не кидаются с восторгом на такое предложение. Колонии могут обращаться только к тем, кто намеревается достичь большего, чем теряет.

— Подождите минутку, — произнес Джелкс. — Если я правильно понял, ответ будет отрицательным.

— Мне говорили, что в лесу мы не видим деревьев, — произнес Марк. Он проигнорировал возражение командора. — Мы стараемся отобрать для колоний лучших людей. Естественно, лучших в нашем понимании, приличных, благополучных людей вокруг нас. Самые лучшие, если же нет, то они могут стать благополучными. Этот образ мышления переходит и на наш выбор экипировки для колонистов. Мы даем очень много, потому что подсознательно мы снабжаем их тем, что хотели бы иметь сами. В этом великодушии и заключена ошибка. То же великодушие заставляет нас эвакуировать колонии, когда они оказываются в затруднительном положении. — Он выдохнул из легких дым. — Замечательный пример того, как слепой ведет слепого.

— Это к чему-то клонится, — заметил Джелкс. — Но я предупреждаю: если вы стараетесь получить от меня разрешение на нарушение правительственных рекомендаций, вы напрасно тратите время.

— Мы все напрасно тратили время, — ответил Марк. — Вам бы следовало поговорить с Марбэшом о наших замечательных, выдающихся колонистах. Здесь они могут быть удачливыми, но там они совершенно не годятся. Они отправляются в эти новые миры и не могут совладеть с ними. Они тоскуют без видео, без баров, без театров-триллеров, прыгунов, полиции и всего остального. Мы не можем их винить. Чего еще мы могли ждать? Бедняги тоскуют по дому и боятся нового окружения. Ну, и вместо того, чтобы трудиться и строить дома, фермы, подымать семью и детей, они живут на складах, в тесноте в своих временных домиках и проводят все время в мечтах о Земле и комфорте, который оставили позади. У них есть только одна проблема — выжить, пока не вернется корабль, чтобы их эвакуировать. Не удивительно, что у них ничего не получается. Было бы чудом, если бы они смогли что-нибудь сделать.

Майлс все объяснил, и довольно осмысленно. Конечно, дело было в страхе, страхе неизвестности. Добровольцы росли в условиях, где не поощрялось самовыражение. Быть индивидуалистом — значило быть чудаком или кем-нибудь похуже. Цивилизация душила их, размягчала нескончаемой роскошью, так что когда они должны были встать на ноги, они этого не могли. Напротив, они углублялись в самих себя, скучивались в искусственных подобиях Земли, старались, по сути дела, вернуться в колыбель.

Некоторые, более сильные, выжили. Другие находили выход в самоубийстве, в то время как третьи спасались в невежестве, страхе или разрушительной ненависти. И они несли в себе сознание того, что многое потеряли, все эти игрушки и комфорт, которые не могли воссоздать. Ошибка заключалась в предложении, что успех и стабильность в одной среде автоматически будут успехом и стабильностью в другой.

Нужен был социальный Инженер и группа психологов, чтобы понять это. Марк, как и Джелкс, находился слишком близко к лесу, чтобы разглядеть деревья. Он слишком сильно был вовлечен в цивилизацию, чтобы верить, что нечто иное является благом. Слишком полагался на свой собственный стандарт успеха, чтобы идти в мир, где такие стандарты не играют никакой роли.

— Я хочу, чтобы мне освободили руки, — медленно сказал он. — Хочу выбросить рекомендации правительства за борт. Дайте мне разрешение, и я гарантирую, что через шесть месяцев Колслужба добьется успеха.

— Нет, — ответил Джелкс. — Я этого не сделаю. Как только станет известно, что мы посылаем в колонии преступников, я погибну.

— Прежде чем вы окажетесь в опасном положении, — спокойно говорил Марк, — дайте мне закончить. Что такое преступник? Если коротко, то ответ таков: преступник — это некто, нарушивший закон. А кто создает законы? Не сильные — те не нуждаются в защите, а слабые. Так что у нас есть законы, создаваемые слабыми, чтобы защитить себя от сильных. Законы обо всем, что только можно, а чем больше законов, тем больше нарушителей. Мы сами создаем преступников, заметьте это, командор.

— Но колония, основанная убийцами и ворами?! — Джелкс покачал головой. — Я никогда не позволю подобного.

— Убийцы подвергаются лоботомии, — напомнил Марк. — Воры же обычно очень практичны. Но дело даже серьезнее. Как насчет тех, кто уклоняется от уплаты налогов, нарушителей правил дорожного движения, тех, кто виновен в пренебрежении мелочным запутанным законодательством? Они тоже преступники, не забывайте, и поэтому им закрыт путь в Колслужбу. Закрыт, как и перед теми, кто живет на пособие, потому что некоторые «эксперты» считают, что они неподходящий материал для колоний. Закрыт путь и тем, у кого низкий коэффициент умственных способностей, что случается почти со всеми, у кого нет образования и хорошей работы. Получается, мы закрываем дорогу всем тем, кто больше всего может достичь и ничего не терять по сравнению с теми, кто все теряет и ничего не приобретает. Безумие? Посудите сами.

— Скажите это правительству, — заявил Джелкс. — Я не собираюсь совать голову в петлю. Если я позволю то, что вы просите, все газеты и видео, жадные до новостей, сдерут с меня шкуру.

— Ваша шкура, — горько заметил Марк. — Черт возьми, это важнее, чем вы, или я, или любой охотник за голосами! Колонии должны достигнуть цели! Должны!

Он понял, что кричит, и взял себя в руки, Джелкса не интересовали грандиозные картины. Джелкс интересовался лишь одним — самим собой. Говорить ему об истории было пустой тратой времени. Он ничего не знал о Тасмании, Австралии и Северной Америке, которые когда-то использовались в качестве свалки для осужденных. Он был не способен принять концепцию, согласно которой преступные наклонности не являлись наследственными, но порождались обществом, которое устанавливало деспотическую систему, которую здоровая, упорная личность со стойким инстинктом выживания не могла избежать, не нарушив.

— Пионеры — это люди, жаждущие бегства, — ровным голосом говорил Марк. — Это люди, не удовлетворенные тем, что имеют, и желающие чего-то лучшего. Люди, которые бегут от преследования, скуки, выбивающиеся из общего тона.

— Но преступники! — Похоже, Джелкс не желал говорить об этом.

— Преступники тоже жаждут избавления, — Марк остановился, уставившись на кончик сигареты. — Так как насчет этого, командор? Вы отправляетесь в чудесное, долгое путешествие, скажем, месяцев на шесть. Здоровье у вас неважное, и вам надо отдохнуть. Дайте мне управлять Колслужбой на время вашего отсутствия. Официально вас нельзя будет винить, что бы я ни сделал. Хорошо?

— Нет.

— Очень жаль, — Марк окинул взглядом кабинет. Это было очень роскошное помещение. В нем виделся весь Джелкс. — Было бы жаль лишиться всего этого, разве нет?

— Что вы имеете в виду? — Джелкс вытянулся в своем кресле. — Вы угрожаете мне. Камерон?

— Можете и так сказать. — Марк раздавил сигарету. — Командор, я хочу, чтобы Колслужба добилась успеха, и я достиг той стадии, когда не очень беспокоятся о том, что делают. Вы можете развязать мне руки, о чем я прошу, или…

— Или что?

— Дела на Денебе тухлые, верно? Эти несчастные колонисты, умирающие, вышвырнуты на Мираб по вашему приказанию, просто чтобы вы могли сохранить контроль над проектом. Подобные вещи могут погубить ваши политические позиции, если за них правильно взяться. Это может погубить и сенатора. У вас обоих есть враги, которые будут только рады получить информацию.

Марк улыбнулся.

— Доклад свидетеля, заявление от меня и еще кое-кого.

— Марбэш? — Джелкс напрягся, подумав об этом. — Вы не осмелитесь!

— Не осмелимся? — Марк пожал плечами. — А что я теряю? Если дела будут идти и дальше так, как идут, меня посчитают бездарным, Колслужба сдохнет, а я перейду на пособие. А при той возможности я найду себе хорошую работу у оппозиции.

Его голос стал твердым.

— Я говорю именно об этом, командор.

Джелкс поверил. Политическое маневрирование было приемом, которым он пользовался сам, и пользовался часто. Он нахмурился, оценивая обе стороны медали. Конечно, он сам мог воспользоваться этим оружием и опередить Марка, но тогда это означало потерю синекуры. С другой стороны, если он будет играть и дальше и — невероятно — Марк добьется успеха, хвалить будут его. И он всегда сможет свалить вину на другого. Что касается способностей, то он не сомневался, что, если понадобится, он сможет перехитрить Марка в политической игре.

— Мне действительно необходимо путешествие, — медленно произнес он. — Мои доктора советовали мне провести три месяца на курорте Полар.

— Шесть месяцев будет гораздо лучше.

— Три, — это было последнее слово Джелкса, и Марк понимал это слишком хорошо, чтобы спорить. — Но к этому времени цифры должны будут подтвердить ваши возмутительные претензии.

Он серьезно уставился на Марка.

— А теперь запомните, официально я ничего не знаю о ваших намерениях. Как человек, занимающийся заявлениями, вы несете полную ответственность за отбор. — Он вновь закурил сигарету. — А сейчас убирайтесь к черту.

— Еще кое-что. — Марк остановился около двери. — Я возьму на работу нового человека, Майлса Вэйланда. Он социальный инженер. Идет?

Джелкс с отвращением дал согласие.

Фрэнк Дарвард медленно шел из тюрьмы по улице. Заключение в тюрьме не особенно угнетало его, он даже набрал вес. Его беспокоило будущее, как рабочий — он погиб. После тюрьмы ни одна фабрика не возьмет его на работу, а если кто-нибудь и сделал бы это, то возмутились бы профсоюзы. В то время как множество честных, приличных, законопослушных граждан искало себе работу, на что мог рассчитывать бывший заключенный? Ни на что. Только на пособие или на правительственный проект. Многие предпочитали тюрьму.

Фрэнк остановился, руки в карманах, нащупывая несколько монет, которые у него остались. Его подъемник должен был быть конфискован за неуплату. Квартира потеряна по той же причине, одежда и вещи упакованы и отправлены на склад, где они будут ждать, пока он не сможет оплатить издержки. Если он будет ждать слишком долго, одежду продадут, чтобы оплатить хранение. Он почти достиг того состояния, когда жалеют себя, и тут заметил незнакомца.

Это был маленький, нездоровый, бедно одетый человек с хитрым взглядом. Он подошел к Фрэнку и подмигнул.

— Только что вышел, приятель?

— Тебе-то что?

— Ничего, — поспешно ответил человек. — Просто я думал, ты заинтересуешься.

Он протянул карточку.

— Иди в здание Колслужбы, покажи эту карточку, она стоит еды и пары кредиток, а может, и больше, — он вновь подмигнул. — Чего ты ждешь, парень? Что ты теряешь?

Это звучало логично. Фрэнк принял карточку, сунул ее в карман и зашагал к высившейся башне Колониальной Службы. Он надеялся не на многое. Однако он уже обращался туда как колонист, но его не приняли из-за отсутствия квалификации, но, как сказал этот человек, что он терял? В любом случае, это было место, где можно было посидеть, отдохнуть и поразмыслить о будущем.

Приемная, похоже, изменилась. Исчезли пастели, мягкие глубокие кресла, сладкий запах сосны. Теперь воздух был наполнен сильными испарениями джунглей, запахами примитивной жизни. Панорамы и картины тоже изменились; Фрэнк подошел к одной из них и стал рассматривать. Движущееся, как в три-дис, изображение создавало иллюзию, что он смотрит через окно в другой мир. Это был чужой мир. Огромные, зубчатые горы возвышались вдали, буйные джунгли вырисовывались на зеленом небе, а на переднем плане что-то двигалось.

При взгляде на чудовище Фрэнк напрягся. Тварь была большой, с блестящей шкурой, зубастой и клыкастой, с когтями на лапах. Она повернулась, и Фрэнк смог разглядеть кого-то, лежащего прямо перед ней. Женщина, не расфранченная, полуголая, продукт воображения рекламщиков, но милая, здоровая, привлекательная девушка. Зверь бросился к ней, с его челюстей стекала слюна, красные глаза горели. Чудовище вытянуло когтистые лапы и чуть не схватило девушку, чтобы подтащить ее и содрать с ее костей мясо, но тут появилась другая фигура.

Это был мужчина, одетый так, как может быть одет мужчина в джунглях. Он держал ружье и, как заметил Фрэнк, опустился на одно колено, прицелился и выстрелил в мерзкую тварь. Плоть и шкура разлетелись в том месте, куда угодил разрывной снаряд, тварь заревела и забилась в предсмертной агонии, мужчина поднял девушку и погладил ее по волосам.

Фрэнк испытывал разочарование, когда сцена растворилась в вихре света, и спрятанный кинопроектор стал повторять последовательность картин…

— Лучше, чем в театрах-триллерах, — со вздохом сказала мужчине девушка у картины. Мужчина усмехнулся, его глаза сияли, когда он наблюдал за повторением эпизодов.

— Мне бы понравилось охотиться на таких тварей, — задумчиво сказал он. — Уверен, понравилось бы. — Он заколебался. — Может такое быть?

— Почему бы и нет?

Фрэнк вздохнул и оглядел комнату. Рычащая, ящероподобная тварь припала в обманной неподвижности к ложбине, украшенной необыкновенно красивыми цветами, — Каждая панорама и фильм имели своих зрителей, а те, кто не мог хорошенько разглядеть их, рассматривали отпечатанные брошюры, лежащие в беспорядке на маленьких столиках по всей комнате.

Помещение явно отличалось от того, что он помнил.

Красивая белокурая девушка приняла карточку, которую ему дал незнакомец, посмотрела на нее, улыбнулась Фрэнку, как если бы знала его всю жизнь.

— Рада, что вы пришли, мистер Дарвард, — сказала Сьюзен. Она вернула карточку. — Если вы пройдете в кабинет, мистер Вэйланд примет вас. Только покажите ему эту карточку.

Майлс Вэйланд глянул из-за стола, посмотрел пристальнее и протянул руку.

— Я тебя знаю, — сказал он, покопавшись в своей памяти. — Ты тот самый человек, которого оглушила полиция в салуне несколько недель назад. Помнишь? Мы вместе пили.

— Помню. — Фрэнк сел на предложенный стул, принял сигарету и оглядел кабинет. — Вы говорили о гибели цивилизации. — Он усмехнулся. — Вы все еще думаете, что она погибла?

— Теперь нет. — Майлс протянул руку: — Ты должен что-то дать мне?

Фрэнк протянул карточку. Майлс осмотрел ее, проштамповал и бросил в ящик.

— Наши агенты получают полкредитки за каждого человека, которого к нам посылают, — объяснил он. — Они поджидают у ворот тюрем, в конторах по получению пособий и везде, где могут быть для нас полезны.

— Он говорил что-то насчет еды и пары кредиток, — напомнил Фрэнк. — Он был прав?

— Мы можем дать тебе больше, — пообещал Майлс. — Работу, новую жизнь в новом мире. Выбирай.

— Я бы взял работу, — произнес Фрэнк. — Меня отвергли как колониста. Я уже пытался обратиться сюда, но бесполезно. Нет квалификации, — объяснил он. — А теперь у меня еще и тюрьма в прошлом.

— Все изменилось.

Майлс посмотрел на часы.

— Пойдем на ленч. Мы сможем поговорить во время еды.

Еда была вкусной, выпивка еще лучше, и Фрэнк расслабился, в то время как Майлс объяснил ему новую политику.

— Теперь путешествие совершается в один конец, — сообщил он. — Колслужба больше не играет. Мы отправляем тебя, снабжаем всем, что тебе пригодится, а остальное за тобой.

Он махнул сигаретой.

— Фактически мы устанавливаем в партии переселенцев определенный баланс: несколько техников, чтобы справиться с энергетическими установками, врачи, чтобы обеспечить медицинское обслуживание, некоторые другие подобные люди. Мы даже снабжаем вас грудой гипнопленок и учителем, чтобы каждый мог учиться, если почувствует к этому склонность. Но большинство колонистов — обычные мужчины и женщины, которые занимались примитивной работой и которые хотят начать все с начала.

— Без возвращения, — задумчиво сказал Фрэнк. — Разве это хорошо?

— Это единственный путь. Если они принимают идею, что не вернутся, они забудут о тоске по дому. Они не будут сидеть, как старухи, и мечтать о Земле, о жизни, что оставили там. Они затянут пояса и сделают все, что надо.

Майлс усмехнулся.

— И еще одна вещь. Сначала мы отправляем мужчин, потом женщин. В новых колониях нужно, чтобы мужчины сначала все осмотрели и кое-что сделали. И мы устанавливаем плату за перевозку.

— Плату? — Фрэнк резко привстал со своего стула. — Это для меня невозможно.

— Это возможно для всех, — Майлс стал серьезен. — Люди не ценят то, что получают даром. Плата номинальная, и мы позволяем тем, у кого нет денег, отработать какое-то время либо пропагандистами, либо уборщиками. Вся проблема в людях. Если они действительно искренни в своем желании, они не изменят свое решение из-за ничтожной платы. Если они займутся отработкой, они получат время для размышлений.

— Как в фильме, — сказал Фрэнк. Он начал понимать. — Фильм в приемной. Делайте новый мир жестким и возбуждающим, и это привлечет уйму людей. Так?

— Конечно. Старый способ был неверным. Колонистам не нужны няньки, тем колонистам, которых мы ищем. Предлагать им то, что они уже имеют, — напрасная трата времени. Предложите им нечто новое, и они ухватятся за предложение.

Он взглянул на Фрэнка.

— Ну, а как насчет тебя?

— Не знаю, — медленно ответил Фрэнк. — Просто не знаю.

— Ты придешь, — с оптимизмом заявил Майлс. — Просто подумай, и ты увидишь, что тебе ничего другого не остается.

Фрэнк не ответил. Он думал, вспоминая все, о чем мог бы жалеть, если бы отправился в колонию, полностью новый старт, который бы он совершил, абсолютно новый стиль жизни. Нет воды в доме, нет видео, нет прыгунов, баров, три-дис, чистых, высоких зданий, шумной городской жизни. Вместо этого появятся джунгли и горы, дикая природа. Будет ли он жалеть о выборе? И если будет, нанесет ли ему вред то, что он никогда не сможет вернуться? Фрэнк, как и все люди его возраста в эту эпоху, был защищен от необходимости принятия сложного решения. Правила и регуляция руководили его жизнью с колыбели и будут руководить до самой могилы. Теперь, когда он столкнулся с необходимостью принять решение, он не мог это сделать.

Майлс, наблюдавший за ним сквозь сигаретный дым, догадался, что происходит в его сознании.

— Забудь, — резко произнес он. — Не беспокойся. Просто поработай на нас.

— Работать?

— Ну да.

Майлс протянул связку карточек, похожих на ту, что Фрэнк получил у ворот тюрьмы.

— Возьми, подпиши на обратной стороне и раздавай тем, кто, по-твоему, может заинтересоваться нашим предложением. Полкредитки за каждого, кто придет к нам, плюс десять кредиток в неделю. Идет?

Фрэнк кивнул, взял карточки и вышел из ресторана. Майлс посмотрел ему вслед и улыбнулся, зная, что последует за этим.

Фрэнк отправится к отбросам города, он встретится с неудачником, с жалкой женщиной, живущей на пособие или на грани закона. Он испытает ужасное разочарование в современной цивилизации, голод, когда магазины завалены продуктами, соблазн от роскоши богачей. Он будет страдать от высокомерия власти, узнает горечь от нищеты и гнев от беспомощности. Его будут рвать крысы от цивилизованной экономики, и неожиданно он поймет, что все это ему не нужно.

Не нужно, пока есть новые миры, ждущие заселения. Миры, где мужчины и женщины смогут впервые в своей жизни стать свободными. И когда он поймет это, он вернется в Колслужбу и будет упрашивать отправить его туда.

Чем и докажет наличие у него здравого смысла.

(Перевод с англ. Ю.Беловой)

С практической точки зрения это было очень удачным изобретением, и все им пользовались. Под всеми в данном случае имеются в виду Особые Люди, богачи, представители высших слоев общества. Иногда они спускались вниз, чтобы ознакомиться с той забавной и необычной цивилизацией, царившей здесь, и чтобы почувствовать себя акулой среди мелкой рыбешки.

Особые Люди представляли собой «сливки» межгалактического мира. Оберегаемые и защищенные передовой наукой, они наблюдали жизнь аборигенов, старательно скрывая свое происхождение. Но со всяким может произойти несчастный случай, даже со сверхчеловеком. Впрочем, вероятность этого была так ничтожна, что никто не принимал ее во внимание. Разве что случится нечто совершенно непредсказуемое.

Например, лопнул стальной трос, на котором подвешена строительная люлька в двадцати метрах от земли. Люлька упала, но не причинила никакого вреда. Лопнул трос, освободившись от нагрузки, описал нижним концом непредсказуемую траекторию. Вероятность попадания его в конкретную точку была ничтожна. Но именно это и произошло. Он удара тросом череп раскололся, а мозги превратились в кашу. Автоматический датчик опасности, помещенный хирургическим путем под кожу жертвы, послал сигнал о помощи. Сигнал получили друзья. А труп отправили к Фрэнку Уэстону.

Фрэнк Уэстон был ходячим анахронизмом. Трудно себе представить, чтобы при таком развитии медицины человек мог смириться с хромотой. Он хромал вот уже двадцать восемь лет. И еще труднее себе представить, чтобы у человека при такой хромоте, в данном случае у Фрэнка Уэстона, было лицо настоящего ангела.

Но если он и был похож на ангела, то на падшего. Мертвым, конечно, было все равно, но родственникам умерших Фрэнк доставлял немало страданий. Матери девушки, покончившей с собой, он мог сказать, что ее дочь была беременна. А безутешному отцу, что его дочь умерла от венерической болезни. Никто никогда не сделал попытки проверить правдивость его утверждений. А если бы и проверили Фрэнку было все равно. В конце концов, он не врач, а санитар из морга.

Фрэнк безучастно исследовал только что доставленный труп, лицо которого было обезображено до неузнаваемости. Кровь подпортила костюм, но и так было видно — очень дорогой. Денег в бумажнике почти не было, вместо них лежала пачка кредитных карточек. Из карманов Фрэнк извлек немного мелочи, с руки снял часы, а с галстука булавку. Все это он складывал в конверт. Но потом увидел на руке трупа кольцо и прекратил свое занятие.

Человек, занимающий должность, подобную той, что занимал Фрэнк, и не страдающий избытком совести, может взять себе понравившуюся вещь. Фрэнк не знал, что такое совесть. Он решил, что кольцо могло пропасть еще до того, как труп попал в его руки. Кисть была залита кровью, поэтому вряд ли кто заметил это кольцо раньше. А если кто и заметил, вряд ли что-нибудь докажет. Фрэнк решил снять кольцо, даже если для этого придется сломать трупу палец. Мало ли что может произойти при несчастном случае.

Спустя два часа за трупом явились двое мужчин. Хорошо одетые, с решительными лицами. Погибший работал вместе с ними. Они сказали Фрэнку, где произошел несчастный случай, описали, во что была одета жертва, и сообщили другие необходимые в таких случаях подробности. Они заявили, что немедленно заберут труп.

Один из них, пристально посмотрев на Фрэнка, спросил:

— Здесь все, что у него было?

— Разумеется, — ответил Фрэнк. — Все его личные вещи лежат в конверте. Распишитесь здесь и забирайте своего приятеля.

— Минуточку. — Пришедшие обменялись взглядами. — У нашего друга было кольцо. Вот такое. — Говорящий протянул руку. Кольцо из белого металла с камнем. Верните его.

— У меня нет никакого кольца, — грубо ответил Фрэнк. — Я его в глаза не видел. Когда его привезли, кольца не было.

Мужчины вновь переглянулись.

— Кольцо не представляет ценности, — сказал один из них, — но оно дорого нам как память. Мы заплатим за него сто долларов. И никаких вопросов.

— А мне до этого какое дело? — холодно ответил Фрэнк. Он ощущал садистское удовольствие, беседуя с незнакомцами. Он чувствовал, что доставляет этим людям страдание, хотя и не понимал почему. — Ну что, подписываете или нет?

Взяв в руку скальпель, он крикнул:

— Если думаете, что кольцо украл я, заявляйте в полицию! Давайте отсюда!

Воспользовавшись свободным временем, Фрэнк рассмотрел свою добычу. Он пошел в бар и уселся в углу, за свой любимый столик. Чтобы никто не видел, чем он занимается, он развернул газету и неторопливо достал кольцо. Само кольцо, широкое и толстое, имело сбоку небольшой бугорок, который можно было надавить пальцем. Камень был матовым и плоским, очевидно, какая-то дешевая подделка. А металл, из которого было сделано кольцо, покрыт никелем. Да за сто долларов можно купить дюжину таких колец!

Но почему у человека в таком дорогом костюме было такое дешевое кольцо?

Труп просто источал богатство. Принадлежавшие ему портсигар и зажигалка были из платины и инкрустированы драгоценными камнями. Фрэнку и в голову не пришло прикарманить их. Это дело опасное. Кредитные карточки лишний раз подтверждают, что их бывший владелец ни в чем не нуждался. Так зачем столь богатому человеку эта дешевка?

Подняв глаза, Фрэнк рассеянно осмотрел бар. За соседним столиком трое мужчин пили кофе. Один из них выпрямился, встал, потянулся и направился к двери.

Нахмурившись, Фрэнк перевел взгляд на кольцо. Ему не давала покоя мысль, с какой стати ему предлагали сто долларов за никчемную вещь. Он потрогал пальцем выступ на кольце, а затем нажал на него пальцем.

Ничего не случилось.

Единственное, что произошло, — человек, направлявшийся к двери, вновь сидел за столом. Теперь он выпрямился, встал, потянулся и направился к двери. Фрэнк снова нажал на выступ кольца, считая про себя. Прошло пятьдесят семь секунд, и человек вновь оказался за столом. Он выпрямился, встал, потянулся и направился к двери. На этот раз Фрэнк дал ему уйти.

Теперь он понял, что попало ему в руки.

Он откинулся на спинку стула. Фрэнк ничего не знал об Особых Людях, и, хоть он и был садистом, дураком назвать его было нельзя. Конечно, он понял, что должен сохранить свое приобретение. И что ему всегда следует иметь кольцо при себе. И форма кольца именно такова, чтобы им можно было воспользоваться в нужный момент. Да и что может быть удобнее в таком деле, чем небольшое кольцо.

Удача — это нужное сочетание благоприятных обстоятельств. Но зачем удача человеку, который знает, что может произойти в течение ближайших пятидесяти семи секунд? Почти минута. Немного, но…

Нет, совсем немало. Попробуй задержать дыхание на это время, подумал Фрэнк. Или засунуть руку в раскаленную духовку, хотя бы на несколько секунд. За одну минуту можно пройти сто метров, пробежать четыреста. За столь короткий промежуток времени можно что-нибудь придумать, можно умереть, можно жениться. За пятьдесят семь секунд можно много чего сделать.

Скажем, перевернуть карту, узнать, сколько очков выпадет на игральных костях. С этого момента Фрэнк стал непобедимым чемпионом азартных игр.

Он подставил свое тело струйкам душа. Повернув кран, он затаил дыхание — вода была ледяная. Все тело покрылось гусиной кожей. Холодный душ зимой, когда нет возможности вымыться горячей водой, — это наказание, но если делаешь это по собственному желанию, — это приятное упражнение. Он снова включил горячую воду и через несколько минут вышел из душа, завернувшись в махровую простыню.

— Ты еще долго, Фрэнк?

Женский голос с типичным выговором аристократических слоев общества. Эта леди Джейн Смит-Коннорс была необычной, богатой и нетерпеливой.

— Минутку, дорогая, — сказал Фрэнк, бросив полотенце на пол. Улыбаясь, он посмотрел на себя в зеркало. Деньги сделали его богатым, позволили изысканно одеваться, изменить свои вкусы и даже акцент. Он продолжал оставаться падшим ангелом, но теперь его сломанные крылья блестели золотом.

— Фрэнк!

— Иду!

Фрэнк стиснул зубы так, что стало больно. Стерва! Она стала жертвой его привлекательности и репутации, а теперь станет жертвой своего любопытства. Но спешить было некуда. Ведь и паук всегда ждет, пока муха окончательно не запутается в его паутине.

Накинув шелковый халат, он побрызгал на себя дезодорантом. Теперь племенной бык был почти готов к действию.

Отодвинув занавесочку на окошке ванной комнаты, он посмотрел в ночь. Далеко внизу мелькали огоньки автомобилей. Лондон — прекрасный город. Англия — прекрасная страна. Особенно Лондон нравился игрокам, ведь здесь не надо было платить налоги с выигрыша, а играли по-крупному.

Дело было не только в деньгах, которые притягивают только плебеев. Фрэнк получил возможность вращаться среди людей, вершащих судьбы других.

Лондон. Город, который исключительно нравится Особым Людям.

— Фрэнк!

Нетерпение. Недовольство. Надменность. Дама хочет, чтобы ей занялись.

Она была высокая и угловатая, словно школьница-переросток, которая все еще должна ходить в форме какого-нибудь престижного колледжа. Но первое впечатление всегда обманчиво. Многие поколения браков в узком кругу привели не только к определенному распределению мяса на костях. Они стали причиной извращенного сознания и неутолимых желаний. С медицинской точки зрения ее нельзя было считать нормальной, но людей ее класса никогда не называли «сумасшедшими». Их считали «эксцентричными». Никто не говорил, что они «невыносимы», а только «своеобразны». Никто не считал их жестокими. Их называли «забавными».

Фрэнк протянул руки и надавил большими пальцами на глаза женщине. Леди Смит-Коннорс от невыносимой боли скорчилась.

Фрэнк нажал сильнее, и женщина закричала от страха потерять зрение. Про себя Фрэнк считал секунды. Пятьдесят один, пятьдесят два…

Он отпустил женщину, чтобы нажать на кольцо.

— Фрэнк!

Он снова обнял ее. Его сердце билось от того, что он заставил ее страдать. Фрэнк решительно поцеловал ее и слегка прикусил губу зубами… Умелыми движениями он раздел женщину. Он укусил ее сильнее и заметил, как напряглось ее тело.

— Перестань! — резко сказала она. — Мне это не нравится!

Фрэнк дал ей передохнуть. И снова нажал на кольцо, одновременно выключив свет. Оказавшись темноте, она высвободилась из его объятий.

— Мне не нравится заниматься этим без света. Разве ты такой же, как все? — недовольно произнесла она.

Осталось еще двадцать секунд, достаточно еще для одного эксперимента. Он провел руками по ее телу, и она вздохнула от удовольствия.

Фрэнк нажал на кольцо.

— Фрэнк!

Он обнял ее, не пытаясь укусить. Одежды Смит-Коннорс упали на пол, и ее кожа заблестела при свете, как перламутровая. Фрэнк смотрел на нее, откровенно восхищаясь красотой обнаженного тела, а затем провел по лицу руками так, чтобы доставить ей удовольствие. Закрыв глаза, она впилась ногтями ему в спину.

— Скажи мне что-нибудь, — умоляюще произнесла она. — Скажи!

Фрэнк принялся считать секунды.

Позже, когда она спала удовлетворенным сном, Фрэнк сидел в кресле с сигаретой и размышлял. Он был доволен собой. Он был великолепным любовником. Он говорил и делал именно то, что ей хотелось, и в таком порядке, как ей хотелось. Но кроме этого — и это самое главное, — он не ждал, когда она об этом его попросит. Фрэнк был идеальным исполнителем желаний женщины, эхом ее потребностей. Все логично. У него было время исследовать, экспериментировать и стирать ошибки. Так что вполне логично, что он был идеальным любовником.

Повернувшись, Фрэнк посмотрел на спящую женщину. Он воспринимал ее не как существо из плоти и крови, а как еще одну ступеньку к вершине. Он уже преодолел немалый путь, но был намерен идти до конца.

Женщина вздохнула, открыла глаза и посмотрела на классическое лицо Фрэнка.

— Фрэнк! Дорогой!

Фрэнк сказал ей то, что ей хотелось услышать.

Она снова вздохнула.

— Увидимся сегодня вечером?

— Нет.

— Фрэнк! — ревниво воскликнула она. — Почему? Ты ведь говорил…

— Я помню, что я сказал, и исполню свое обещание, — перебил он ее. — Но мне нужно в Нью-Йорк. Деловая поездка, — добавил он.

— В конце концов, мне надо зарабатывать на жизнь.

Она заглотила наживку.

— Не беспокойся насчет этого. Я поговорю с папой…

Фрэнк поцеловал ее.

— Мне все равно надо в Нью-Йорк. — Под простыней его руки сделали то, что ей хотелось. — И когда вернусь…

— Я разведусь, и мы поженимся…

У нее вся жизнь праздник, подумал Фрэнк. За окном занимался новый день.

«Летим со мной» — призывала рекламная песенка авиакомпании. Новый «комет» был похож на блестящую птицу. В салоне было достаточно длинноногих стюардесс с огромными глазами, словно говоривших: «можешь любоваться моей красотой, но трогать руками категорически запрещено». Из трехсот восьмидесяти шести пассажиров только восемнадцать летели первым классом. Так что в салоне было много места, что порадовало Фрэнка.

Он чувствовал себя усталым. Эта ночь отняла у него все силы, и только теперь он мог расслабиться в удобном кресле, слушая, как ревут мощные двигатели, перемещающие самолет в пространстве с огромной скоростью. Скоро Лондон исчез из виду, и под самолетом теперь лежало ватное одеяло облаков. Впереди на фоне лазурного неба сияло солнце.

Фрэнк почувствовал удовлетворение. Почему? Да просто потому, что ему нравилось путешествовать, и потому, что это было средством разжечь страсть женщины, оставшейся в Лондоне. Ее желание выйти за него замуж только усилится. И к тому же его возбуждало ощущение полета. Ему нравилось смотреть вниз и знать, что под ногами простирается огромное пространство. Чувствовать страх высоты с ощущением полной безопасности полета. Да высоты совсем и не чувствовалось. Стоило только посмотреть вперёд и представить, что ты в вагоне поезда.

Он расстегнул ремень безопасности, вытянул ноги и посмотрел в иллюминатор, когда из динамика раздался голос капитана и сообщил, что они летят на высоте десять тысяч метров со скоростью девятьсот километров в час.

В иллюминатор не было видно ничего особенного. Небо, облака внизу, оконечность крыла. Ничего интересного. Белокурая стюардесса, шедшая по проходу, покачивая бедрами, даже и не смотрела в сторону окна. Заметив на себе взгляд Фрэнка, она тут же подошла к привлекательному мужчине. Спросила, удобно ли ему, не нужна ли подушка, газета, журнал или что-нибудь выпить…

— Бренди, — попросил Фрэнк. — С содовой и со льдом.

Он сидел у самой стены, и, чтобы подойти к нему, стюардесса должна была выйти из прохода на шаг. Левой рукой Фрэнк погладил ей коленку, затем провел рукой вверх по бедру, забираясь под юбку. Он почувствовал, как напряглось ее тело, и увидел изумление на ее лице. Протянув руку, Фрэнк схватил ее за горло, сжав пальцы изо всех сил. Лицо блондинки налилось кровью, глаза вылезли из орбит. Поднос упал, и бренди разлилось. Стюардесса пыталась вырваться.

Мысленно Фрэнк считал секунды… пятьдесят два… три… пятьдесят четыре…

Он нажал на кольцо.

На откидном столике вновь стоял поднос. Из маленькой бутылочки стюардесса наливала бренди. Улыбнувшись, она открыла содовую воду и спросила:

— Сколько вам?

— До краев, — ответил Фрэнк. Она наполнила бокал, Фрэнк бросил на нее взгляд и вспомнил, какой гладкой была ее нога. Знала ли эта девушка, что он чуть не убил ее? Могла ли она вспомнить о случившемся?

Фрэнк решил, что нет. Стюардесса отошла от него. В ее голове не осталось никаких воспоминаний. Она помнила только то, что принесла бокал с бренди.

Фрэнк задумчиво смотрел на кольцо. Нажимая на выступ кольца, он возвращал время на пятьдесят семь секунд. Все, что происходило за это время, исчезало навсегда. Он мог убивать, грабить, насиловать, но не испытывать никаких последствий, потому что этого на самом деле не происходило. Но запомнилось. Как он мог помнить то, что не произошло?

Например, со стюардессой: он вспомнил, какая у нее мягкая кожа и какое податливое горло. Он мог вырвать ей глаза, заставить визжать от боли, изуродовать ей лицо. Ему уже не раз случалось делать подобное. Его садизм искал выхода. Ничто не доставляло ему такого удовольствия, как чужая боль. Он даже убивал. Конечно, что такое убийство, если ты можешь повернуть время обратно? Если ты можешь видеть, как труп снова открывает глаза и улыбается.

Самолет слегка тряхнуло. Из динамика раздался спокойный голос командира корабля:

— Пожалуйста, застегните ремни, мы выходим в зону турбулентности. Возможно, вы увидите вспышки молний, но не беспокойтесь, мы пролетим над грозой.

Фрэнк не удостоил вниманием указания летчика, продолжая рассматривать кольцо. Отполированный камень вдруг показался ему похожим на глаз, зловеще глядящий на него. Фрэнк раздраженно допил бренди. Это кольцо всего лишь машина времени.

Блондинка прошла рядом и, увидев, что он не пристегнулся, посоветовала ему сделать это. Фрэнк отмахнулся от стюардессы, подержал в руках замки ремней и снова бросил их. Зачем ему эти ремни? Нахмурившись, Фрэнк откинулся в кресле. Он размышлял.

Что такое время? Одна линия? Или она разветвляется? Может, нажимая на кольцо, он каждый, раз создавал параллельные миры? Возможно, в одном из таких миров он тоже напал на стюардессу и был арестован. Но ведь он напал на нее только потому, что мог стереть это. Без кольца ему бы и в голову такое не пришло. А кольцо позволяло вернуться назад и избежать последствий. Значит, его теория о параллельных мирах ошибочна. Что же это в таком случае?

Он не знал, да и не стремился особенно ответить на этот вопрос. У него есть кольцо, и этого достаточно. Кольцо, за которое ему предложили сто долларов.

Что-то ударило в самолет. Фрэнк услышал скрежет металла, и мощный поток воздуха вырвал его из кресла, швырнул в пространство. Падая, Фрэнк почувствовал, что в легких нет воздуха. Фрэнк попытался, сообразить, что произошло. Тело заледенело. Перевернувшись, Фрэнк увидел самолет с оторванным крылом, падающий с высоты в семь тысяч метров.

Несчастный случай, не веря, подумал он. Молния, метеорит, дефект конструкции. Когда в потолке самолета образовалась дыра, его выбросило из кресла из-за разгерметизации. И теперь Фрэнк падал. Падал!

Судорожным движением Фрэнк нажал на выступ кольца.

— Пожалуйста, мистер Уэстон, — сказала ему стюардесса, пристегните ремни. Не вставайте. Или вы хотите… — Она посмотрела в сторону туалета.

— Послушайте! — крикнул Фрэнк, хватая ее за руку. — Скажите пилоту, чтобы немедленно изменил курс! Немедленно!

Фрэнк надеялся, что таким образом они смогут избежать попадания метеорита в самолет. Если они изменят курс, катастрофы не произойдет. Но действовать надо было быстро. Очень быстро!

— Быстрее! — кричал он, направляясь к кабине. За ним бежала стюардесса.

— Чрезвычайная ситуация! — заорал Фрэнк. — Пусть пилот немедленно изменит курс!

Что-то ударило в самолет. В потолке образовалась щель, и самолет начал расползаться, как банановая кожура. Блондинка исчезла.

Воздух со свистом покинул самолет. Фрэнк уцепился за кресло, но исполинская сила оторвала его и швырнула в пространство. И снова он падал вниз.

— Нет! — кричал он, обезумев от страха. — О, Боже! Нет!

Он нажал на кольцо.

— Мистер Уэстон, я настаиваю, чтобы вы пристегнулись. Разрешите, я вам помогу.

Фрэнк вскочил на ноги, и стюардесса испуганно отшатнулась.

— Это очень важно, — начал он, стараясь сохранять спокойствие. — Через минуту здесь произойдет взрыв. Понимаете? Если пилот не изменит курс, мы все погибнем.

Почему эта дура не верит ему? Сколько раз ей можно повторять?

— Идиотка! В сторону!

Оттолкнув ее, Фрэнк помчался к кабине летчиков. Споткнувшись, он упал на пол.

— Измените курс! — закричал он. — Ради Бога, измените курс!

Что-то ударило в самолет. Опять раздался страшный скрежет, и невидимая сила потянула его из самолета. Он ударился головой и очнулся только, когда облака остались вверху. Нажав на кольцо, он обнаружил, что еще парит в воздухе, задыхаясь от недостатка кислорода. Недалеко от него висели обломки самолета. Возле покореженного корпуса летали изувеченные тела. Одно из них принадлежало стюардессе.

Фрэнк снова пролетел облака. Внизу блестела водная гладь океана. От страха у Фрэнка помутилось в голове. Он представил, что будет с ним, когда он с такой скоростью ударится о воду. И решил бороться за жизнь до конца. Судорожно нажав выступ кольца, он оказался чуть выше, но все равно продолжал падать.

Пятьдесят семь секунд непрерывного ада.

Еще раз.

Еще раз.

Еще раз.

Еще и еще раз, потому что иначе он разобьется, ударившись о воду, как о бетонную плиту.

(Перевод с англ. С.Коноплева)

Нос корабля все еще нацелен в сторону от Марса. Вокруг нас только чернота и пустота космоса. Мы направляемся к звездам — на старом корабле — развалюхе, вряд ли способном побороть легкое притяжение. Настанет момент, когда нос дрогнет, ляжет параллельно поверхности и повернется вниз. Гравитация победит. Мы помчимся обратно на Марс… Быстрее… и быстрее… и быстрее…

— Мне нужен обратный билет в Марсопорт, — сказал я пожилому человеку — управляющему факторией. Старый Сэм посмотрел на меня так, как смотрят сельские жители, подчеркнуто равнодушно, и неторопливо вышел из-за прилавка.

Чтобы показать еще больше, до чего все это ему не интересно, он остановился у горы консервированных окороков рядом с кондитерской стойкой, где под стеклом были выставлены мятные палочки и круглые лимонные леденцы.

Я подошел к нему и вытащил из внутреннего кармана свое правительственное удостоверение. Он изучил его, не дотрагиваясь до него, и вновь посмотрел на меня. Потом равнодушно подошел к открытому дверному проему и сплюнул темную табачную жвачку в открытый двор.

Ближайшие пятна лишайника на поверхности высунули усики, чтобы спрятать корешки во влаге, пока она не испарилась в разряженной, сухой атмосфере. Он вновь вернулся назад за конторку, по-прежнему не торопясь, и подошел к перегородке. Он вошел в дверь в перегородке и встал за окошечком с табличкой: «Транзитная система Слэг-Хиллс».

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросил он через окошечко, как будто не видел меня раньше.

— Да, — ответил я. — Я сказал, что хочу получить правительственный билет до Марсопорта.

— Вы хотите сказать, что желаете лететь бесплатно? — Он смотрел на меня водянисто-желтыми глазами и провел рукой по рыжеватым, поседевшим волосам.

— Вы получите ваши деньги, — ответил я несколько резко. Правительство оплатит билет. Вы должны это знать. Я не первый инспектор, который был здесь.

— Конечно, я это знаю, — заявил он. — Я знаю, мне придется неделями ждать своих денег, может быть, месяцами. Между тем вас обслужат сегодня. Всегда так, когда дело касается правительства, проворчал он, обращаясь к самому себе. — Они считают, что человек должен прыгать, если правительство щелкнет пальцами, и может подождать того, что ему причитается.

— Оказывается, вы хотите получить за бесплатно полное обслуживание, — прокомментировал он. — Всегда так. То, что им должны платить, давать то, что они получают, и мириться с этим. Но ведь то, что они получают за ничто, может быть специфически…

— Но нет ничего специфического в желании знать, когда я смогу отсюда выбраться, — запальчиво начал я. Но потом сдержался. «Осторожнее, парень, — сказал я самому себе, — правительство и без того непопулярно, чтобы ты еще добавил обид».

— Я хочу сказать, — поправилсся я, — что получу взбучку от правительства, если не вернусь в Марсопорт вовремя.

— А я думал, что вы член правительства, — сказал он и опять внимательно посмотрел на меня.

— Я только работаю на них, — ответил я. — Это доставляет мне не больше удовольствия, чем вам.

«Этим и половины на сказано, братец. Ты никогда не узнаешь».

— Представляю, — серьезно ответил он. — Ладно, мои ребята сказали, что вы были не столь надоедливы, как большинство инспекторов. Будем считать так. Плохо, конечно, что ты работаешь на правительство, сынок. Ты мог бы быть почти человеком, несмотря на то, что родился на Земле.

— Я не просил этой работы, — произнес я. — Я был призван на нее. Люди на Земле любят правительство не больше вашего. Ему никогда не хватит служащих, если оно не будет призывать их.

— Вы хотите сказать, что на Земле все еще остались порядочные люди? С давних пор, с того времени, как меня здесь посещают, я привык думать, что все жители Земли — члены правительства и живут за счет нас, колонистов.

Когда я не ответил, он оборвал беседу и ушел в глубь билетной кассы. Его длинный и грязный ноготь заскользил по запачканному расписанию, потом он вернулся к окошку, у которого ждал я.

— Следующий рейс сегодня, — произнес он. — У нас не было кораблей почти неделю. Угу, должен быть сегодня… или завтра… или послезавтра, это уж точно. У нас конечная, и если никто сюда не летит, они никогда не совершают весь маршрут. Все зависит от того, кто ведет корабль. Один из них — обычный бродяга, и вы можете ожидать его только тоща, когда его увидите. Если в рейсе Макнаб, можете точно рассчитывать на него — сегодня.

Так просто и легко была решена моя судьба. Макнаб — причина моей смерти — и восстановление моей жизни. Ты неправильно воспитал нас, дед. Ты учил нас, что честь и правда важны. Ты учил нас искать их и никогда не останавливаться в своих поисках. Понял ли ты когда-нибудь, дедушка, как старомоден ты был? Как редки они теперь? Как одинок может быть человек, который не может примириться с меньшим? Может, ты понял, потому что это ужасно — найти все это… после всех мест на старом корабле бродяги.

— А что же такого особенного в Макнабе? — поинтересовался я.

— Как наемный управляющий компании «Слэг-Хиллс» я не имею привычки сплетничать о своих служащих, — с упреком сказал он. — В любом случае, я закрою кассу до последнего раза.

Он опустил на окошко проволочную решетку и запер ее. Вышел из-за черной двери клетушки и подошел к стойке, где были свалены комбинезоны и респираторы.

— Я слышал, кассир говорил вам о Макнабе, — произнес он без всякого намека на улыбку.

Я заколебался. Я не мог сказать, то ли старик был навеселе, то ли подшучивал надо мной. Я воспринял эти слова серьезно.

— Я слышал, он особенный человек, — произнес я.

— Тебе ведь много лет, так, сынок? — спросил он. — Ну тогда, я полагаю, ты еще не родился, когда Макнаб был лучшим космическим пилотом в Солнечной системе.

— Странно, — серьезно сказал я. — Если он был таким человеком, как вы говорите, я читал что-нибудь о нем где-нибудь… учил о нем в школе…

— У него не было счастливых возможностей, — пояснил старый торговец. — Помню, он провел два года в полете на двухместном корабле на Сатурн и обратно. Навигатор, с которым он отправился в путь, был сумасшедшим — одним из этих скрытых сумасшедших, — и Макнаб не знал об этом, пока их не стукнуло в середине колец Сатурна. Двенадцать дней без всякой помощи с сумасшедшим на руках Макнаб вел корабль через обломки, пока не смог опуститься достаточно низко, чтобы развернуться и выбраться оттуда. На ручном управлении. В их времена не было автоматической защиты от метеоритов.

— Вот это да! — охнул я. — Настоящий подвиг.

— Самый мужественный и выдающийся поступок, который когда-либо совершал человек, и это понимает каждый, кто знает кольца Сатурна, — согласился он.

— Но я никогда не встречал каких-либо упоминаний об этом.

— Угу, — сухо ответил Сэм. — Ты никогда не встречал упоминаний об этом. С изувеченным кораблем и помешанным он вернулся на Землю. Два года нескончаемого, сверхчеловеческого напряжения. О нем было упомянуто в одном параграфе на тридцатой странице газеты.

— Но почему? — в замешательстве спросил я.

— Так получилось, что в это самое время молодая жена Всемирного Президента попала в скандал — скандал скандалов.

Сэм весело посмеялся своим воспоминаниям.

— Большинство газет принадлежали оппозициям, и скандал не удавалось замять. Макнаб приземлился в тот день, когда были обнародованы новости. Как я говорил, ему была посвящена одна строчка на тридцать четвертой странице.

Он подошел к дверному проему и вновь сплюнул жеваный табак.

— Чтобы не беспокоиться о посадках в правом углу двора, — пояснил он. — Обычно ветер против меня. Здесь, на Марсе, у нас разреженный воздух, и конечно, он движется вокруг достаточно сильно.

Я ждал.

— Так вот, о Макнабе, — подвел он итог. — В другой раз он в одиночку изгнал целую банду с Каллисто. Поставил решающую подпись на торговом договоре с Землей. Открыл целый спутник для торговли. Алмазы величиной с твой кулак. Уже одного этого было достаточно, чтоб сделать его знаменитым на всю жизнь.

Об алмазах с Каллисто я знал. Я мог согласиться с ним.

— Только на этот раз отрезал палец сын промышленника по производству солений. Игрушечным ножичком или чем-то еще. Магнат увидел в этом шанс получить великолепную рекламу. Он потратил пару миллионов на отрубленный палец этого мальчика. Миллионы, оставленные в нужных местах, для парней, которые решают, о чем печатать и как все это изображать, чтобы привлечь наибольшее внимание, сынок.

— Вся Земля жила от часу к часу, ожидая отчетов врачей о том, как идут дела. Не будет ли инфекции? Не придется ли отнять всю руку? — Сэма передернуло от отвращения. — Объединенная сессия Всемирного Конгресса провела дискуссию, нужно ли менять бинты или нет. Ты всегда найдешь политиканов там, где можно получить рекламу, сынок. Промышленник открыл тридцать семь новых фабрик и все еще не мог справиться с требованием на свою продукцию. Он сделал на этом миллиард.

Мог ли старик разыгрывать меня? Я усомнился. Здесь наблюдались искренность, честное негодование. И к тому же я хорошо знал, что мера героизма определяется возможностью распространения новостей в пространстве или кем-нибудь, думающим, что настало время заставить людей волноваться о чем-либо.

Мне не требовался вывод старого торговца, но он сделал его.

— Макнаб приземлился в день, когда должны были сменить бинты. Все же на сей раз он достиг большего. Он добрался до двадцать девятой страницы, и ему было посвящено два параграфа. Некоторые торговые издания ювелиров расписали историю с бриллиантами, но они даже не подумали упомянуть о Макнабе.

Он вздохнул.

— Дальше шло то же самое, — произнес он. — Макнаб, возможно, сделал для исследования Солнечной системы больше, чем любой другой человек, живущий и умерший. Но никто даже не слышал о нем. Он всегда приходил в неудачный момент чьей-то чужой гласности. Даже с компаниями, в которых он работал, происходило то же самое. Так получилось, что колеса компаний всегда крутились не в том направлении. Ты играешь в покер, сынок?

— Немного, — ответил я, хотя не видел никакой связи.

— Когда у тебя карты одной масти — не имеет значения, как хорошо ты играешь. Всегда кто-нибудь за столом может обойти тебя?

— Конечно, — засмеялся я. — Если у меня две пары, другой получает тройку. Если у меня тройка, у него следующая карта. Если у меня…

— То же было и с Макнабом, сынок. И что удивительно, это никогда не озлобляло его. По меньшей мере, это не было видно. Он должен был стать великим человеком, вместо того чтобы водить рейсовые корабли. Но он шел все тем же путем. Удивляюсь таким людям. Возможно, если бы он не испытывал настоящий голод на космос и великие дела… Если в глубине души он не печалился об этом… Я дивлюсь Макнабу, сынок. Сильно дивлюсь.

Он замолчал, уставившись на полку с концентратами. Я подошел к дверному проему и посмотрел на мрачный и однообразный ландшафт.

— Проблема Макнаба, — вновь заговорил мне в спину старик, — в том, что он не рассказывает о себе. Будь он хвастун, тогда, может быть, когда-нибудь, когда в сенсациях была нехватка, за него бы ухватились и сделали героем.

— Может быть, — ответил я.

— Но он не рассказывал. Он был в том рейсе больше двух лет, но я могу держать пари, что он не сказал об этом и пятидесяти слов. Да к тому же, никто из нас, стариков, не любит болтать. Полагаю, ты это заметил.

Я усмехнулся ландшафту и не стал ему противоречить. Я плюнул в обычную сухость двора, глядя на лишайник. Я чувствовал некоторое сожаление и размышлял, как можно сберечь влагу. Лишайник бросился на плевок, как голодная дворняга на сочную кость. Я почти чувствовал, как он тянет свои листочки ко мне.

Подошел старик и взглянул на поросль.

— Этот был у меня в опале из-за большой жадности, — пояснил он. — Но, я думаю, он уже достаточно наказан. — Он внимательно посмотрел на меня. — Больше всего ему нравится табачная жвачка, — с упреком произнес он. — А так как ты даешь ему влагу, похоже, ты мог бы и приправить ее немного.

— Между прочим, — спросил я. — У вас есть марки?

Его настроение вновь переменилось.

— Мне надо открыть почту, — ответил он. Он подошел к другому концу стойки и открыл окошко, отодвинув панель.

— Я, кажется, слышал, вы хотите купить марки? — спросил он через окошко.

— Да, — ответил я. — И кстати, клерк, как вы себя чувствуете в качестве человека правительства?

— Почему… почему… — сердито выпалил он. Потом начал смеяться. — Ты поймал меня, сынок, без обмана. Впервые я понял, что я — тоже человек правительства. В конце концов, может, не все они на Земле — гниды.

— Все зависит от того, в какое окошечко смотришь, верно? — усмехнулся в ответ я.

Воздух здесь становится плохим и разреженным. Я могу слышать слабый, высокий вой, почти не улавливаемый ухом, там, где воздух уходит в космос через крошечную щель. Вполне возможно, что наши тела никто не найдет. Если мы разобьемся рядом с лишайником, влага наших тел будет причиной, по которой они поглотят нас за несколько минут. Я понимаю, что пишу это, чтобы заполнить время, а не для того, чтобы оставить запись. Как бы то ни было, я заполнял время все эти годы, ожидая, когда начнется жизнь, когда случится что-то настоящее и жизненно важное. Сейчас я заполняю время в ожидании смерти.

Когда космическим лайнерам не удается отправить инспекции в глубокий космос, их отправляют в такие места, как Марсопорт, и сплавляют провинциальным пассажирским службам. Конечно, они обслуживают беднейшие секции. И если на корабле существует небольшая утечка кислорода, плохо работают стартовые механизмы, это лишь неудобства для пассажиров. Настоящие беды редки.

А когда они случаются, выжившие семьи всегда могут написать протест правительству. Иногда они получают ответ — форма Ха 758693, — сообщающий им, что комитет занимается проблемой. Эти письма удовлетворительно служат последние двадцать или более лет. Может, даже и существует такой Комитет — должны же как-то вербоваться политические любимчики.

Когда корабли становились еще хуже и ремонт начинал поедать доходы, их передавали дальше, в еще меньшие городки и на вспомогательные линии. В конце концов, они кончают челночными рейсами на рудниках и на торговых грузовых линиях.

Тем же путем следуют и космические пилоты и часто одновременно. С ложной радостью и некоторым сожалением любой может связать классические рекомендации с большинством из этих людей. Они очень хороши — когда трезвые.

В прошлом я часто гадал, о чем думают эти старые пилоты — те, кто исследовали глубины космоса, а теперь пилотировали рудовозы. Я гадал, о чем думает Макнаб, через какие адские муки он прошел, видя, что падает из пилотского кресла все ниже, и ниже, и все ниже. Я гадал, испытывал ли он чувство поражения, что не попал в высокую и благородную цель — печать, так сходную с моей.

Не было сомнения, это была доблестная жизнь, может, и непризнанная, но все-таки очень реальная. При менее ярком восприятии, было ли это у меня?

Дедушка, награда за доблесть и честь — всегда в стремлении к величию духа, всегда не считаясь с ценой, если воздается по справедливости — эта награда не достанется мне.

Когда я встретился с Макнабом в торговой фактории, он мне понравился. Но было нечто другое, не связанное с симпатией или антипатией. Кто-нибудь другой мог бы классифицировать его лишь как бродягу со старого грузовоза, но я все еще чувствовал вокруг него ауру обаяния старого космического пилота — настоящего космического пилота, а не нынешнего водителя грузовика.

Ныне пилот нажимает кнопку в начале путешествия и другую кнопку в конце. Остальное делает автоматика. Но во времена Макнаба пилоты исследовали глубокую тьму космоса, нескончаемого и тревожного, как древние мореплаватели исследовали море. Космос прокрался в их глаза, в самую глубину их, и никогда не покидал. И когда кто-нибудь смотрел в эти глаза, он смотрел в глубину космоса.

Это ли моя награда, дед? Быть способным распознать доблесть там, где я ее вижу, независимо от того, что бы рассказал побывавший здесь репортер?

Я был единственным пассажиром. После того, как я поднял на борт свой багаж, Макнаб стукнул по кнопке, чтобы закрыть люки корабля.

Он был немногословен и говорил как-то нехотя. Был он высоким и стройным, с седыми волосами, которые все еще густо покрывали его голову и торчали из ушей и ноздрей. У шотландцев волосы, кажется, продолжают расти, когда они стареют. Его форма была на удивление аккуратной и тщательно залатанной. У него не было и следа венерических судорог, лунного пылевого косоглазия, марсианского химического варикоза вен и тусклого пьяного взгляда землян.

Но моя работа заключалась не в том, чтобы гадать о людях. Моя работа заключалась в том, чтобы интерпретировать и претворять в жизнь правительственные предписания. Я сел на ближайшее сидение и вытащил пачку предписаний. И постарался извлечь смысл из напыщенных фраз, в которых они были составлены.

Я вытащил из кейса листок с анализом, чтобы сделать грамматический разбор предложенных предписаний. Может быть, если бы я мог отделить собственно статьи от пустопорожних слов, я мог бы ухватить мысль. Черт — я даже не мог найти подлежащее или сказуемое. Ребята, которые пишут подобные документы, должно быть, слишком далеко зашли.

Я обнаружил, что раздумываю, действительно ли шахта, которую я только что инспектировал, будет уничтожена взрывами, которые я осудил. Я гадал, будет ли компания считать стоимость запрещенных взрывов выше, чем жизни занятых людей и использование их.

Я обнаружил, что удивляюсь, почему Макнаб не стартует. Казалось, он дергает за рычаги и бьет по кнопкам. Чего же он не взлетает?

Я вернулся к предписанию. Первая фраза включала в себя тридцать два подчиненных предложения. Дальше я определил, что семнадцатая часть предложения модифицирует значение третьего предложения а в сочетании с двадцать пятым предложением оно полностью анализирует это третье предложение.

Ладно, здесь была лазейка, приглашение к взятке. Я знал, какие от меня ожидались действия. За определенную цену предлагалось указать на лазейку тем компаниям, что я инспектировал. Потом, позднее, приходит инспектор и налагает на компанию жестокую пеню за то, что она не следует рекомендациям. Пеня будет поделена между прокурорами, судьями, инспекторами и другими вовлеченными в дело.

Компании всегда действовали подобным образом. Хотя они могли выплатить штраф в несколько тысяч, они тем временем получали шанс надуть публику на миллион. Официальным лицам до самого верха, похоже, нравилось это, потому что инспектора, которые с ними сотрудничали, всегда получали выбор назначений.

Казалось, это всем нравилось, кроме меня. Я должен быть упрям. Я должен быть честен. Я выбрал эту вонючую кучу именно поэтому, здесь было немного денег, чтобы как-то получить их.

Ты неправильно растил нас, дед. Тебе следовало бы вырастить нас такими, чтобы мы соответствовали своему времени, вместо того, чтобы дать нам за основу стандарты, которые умерли и почти забыты.

Я вновь поднял голову, оторвавшись от своих попыток разобраться в предписании. Макнаб встал со своего места и поднял настил кабины пилота. На его штанах были видны аккуратные стежки большой заплаты. Я увидел испачканную руку, подымающуюся вверх и опустившуюся на рычаг. Она неловко шарила в поисках отвертки. Рука схватила отвертку и вернулась в дыру.

Я посмотрел в кварцевое окно, ожидая увидеть унылый пейзаж.

Но появилось нечто интересное. Личная космическая яхта опустилась рядом с торговой конторой. На боку горело слово «Пресса». Это слово заставляло даже высших чиновников останавливаться. Каждый знал ужасающую власть прессы. Мстительные журналисты держали в руках больше власти, чем короли.

Я праздно наблюдал, как сел корабль. Я видел, как открылся люк и вышли двое мужчин. Один из них был увешан фотографическим оборудованием. Другой нес на себе печать репортера, который ни перед кем не держит ответа, кроме своего редактора. Малейшая его прихоть могла создать или разбить судьбу человека или компании. В двадцатом столетии они начали давать семантическую нагрузку новостям с помощью личной политики и пристрастий. Теперь ясное изложение фактов было полностью забыто.

Они вошли в факторию. Я вернулся к своей работе. Чего бы ради он тут ни появился, репортер не мог мне повредить. Я был мелочью, слишком маленьким человеком, чтобы заинтересовать его.

Когда я поднял голову в следующий раз, Макнаб опять сидел в пилотском кресле, тщательно, с терпеливым смирением проверяя кнопки и рычаги.

— Мы не стартуем? — окликнул я его. Конечно, это был идиотский вопрос, и я знал это, но я чувствовал, что должен выразить какой-то интерес.

Макнаб не испытывал нужды отвечать. Я мог видеть в неожиданном наклоне его шеи и спины, что он заставляет себя не отвечать. Я догадывался, что он следует приказу. Несомненно, он восстанавливает меру контроля.

— Вы можете пока вернуться в факторию, — медленно сказал он.

— Я позову вас, когда корабль будет готов.

В фактории было не более удобно, чем в рейсовом корабле, но, может быть, мое присутствие мешало Макнабу. Я оставил свой багаж там, где он был, вместе с моим кейсом. Макнаб открыл мне дверь, я обошел яхту прессы и вернулся на склад.

Фотограф беззаботно отдыхал рядом со штабелем банок с консервированными персиками. Репортер, затащив старого Сэма в угол, расспрашивал его.

— Но должно же тут быть нечто стоящее, чтобы получить сенсационный материал!

В его голосе слышалось что-то капризное и испорченное.

— Босс велел раздобыть сенсационный материал о шахте. Не спрашивайте меня зачем, но, черт возьми, если здесь нет ничего стоящего, я сам создам историю.

Он выпятил квадратный подбородок в воинственной позе борца, который еще не испытал на себе кулака противника. Все его лицо было пустой маской бесчувственного высокомерия. В его глазах и рте не было и следа чувства. Для него красота могла быть лишь упражнением в семантике, обдуманной ложью, мерой длины колонки.

Старый Сэм отвечал резко и тупо.

— Я не знаю, что можно было бы рассказать вам, — упрямо бормотал он. — У нас просто дюралевая руда, вот и все.

— Но черт возьми, — выкрикнул репортер, как будто бы старался пробиться через стену тупости силой своего голоса. — Неужели тут нет какой-нибудь колоритной личности? Какого черта люди отправляются сюда работать? Что-то должно привлекать их. Нормальный человек не упустит своего шанса. Черт!.. Дайте мне человека… любого человека… и я сделаю из этого человека новость. Я получу нечто!

— Как насчет Макнаба? — услышал я собственный вопрос. Мне следовало бы пнуть самого себя, поскольку я намеревался не вмешиваться.

Репортер повернулся.

— А вы кто? — агрессивно спросил он. — Кто вас просит совать свой нос в мои дела?

— Это правительственный инспектор, — сказал Сэм. Потом добавил, защищаясь: — Порядочный человек.

— Фи, — презрительно хмыкнул репортер. Его губы скривились, и он нагло уставился на меня. Я был более вежлив. Я сжал губы в струну, когда посмотрел на него.

— Кто такой Макнаб? — спросил он после того, как его взгляд поставил меня на место.

— Макнаб — это человек, который в одиночку завоевал Каллисто и открыл торговлю алмазами, — запальчиво ответил я. Потом поспешил дальше: — Макнаб — это человек, единственный человек в истории, который вел корабль с помощью ручного управления через кольцо Сатурна в те времена, когда не было какой-либо защиты от метеоритов.

Я услышал позади шаги, но решил, что это фотограф.

— А разве это важно? — оскорбительным тоном спросил репортер.

— Важно… — Я почувствовал, что мой гнев начал выходить из-под контроля. Но меня перебил спокойный голос за спиной.

— Нет, — спокойно произнес голос. — Это неважно.

Я повернулся и увидел, что позади меня стоит Макнаб. Он был бледен, и его лицо выглядело застывшей маской. Даже репортер был смущен его спокойным достоинством.

— Я что имею в виду… — репортер запнулся. — Да, если это правда важно… но тогда, вы понимаете, это случилось так давно… да, вы, конечно, не можете назвать это новостью… но…

— Это не важно, — повторил Макнаб. Потом повернулся ко мне.

— Я подготовил корабль. — произнес он. — Мы можем стартовать.

Я стал поворачиваться, чтобы следовать за ним, когда откуда-то из глубины раздался гром, потом рев — опустошающий рев мира, идущего к гибели. Каркасное здание склада дрожало, в то время как гигантская рука сметала все вокруг.

— Шахта! — выкрикнул старый Сэм пронзительно, тонким голосом.

— Это взрыв! — охнул я в ответ.

Все мы бросились к двери. Фотограф заблокировал ее своим оборудованием. Я слегка испытал злобную радость, когда сильно толкнул его в бок и выпихнул. Макнаб быстро бежал за мной.

Мы обогнули угол здания и увидели открытую шахту прииска позади склада. Дым и пыль валили наружу, и я увидел фигуру спотыкающегося человека.

— Быстрее, — крикнул я. — О, какие идиоты! Эти чертовы взрывы!

Теперь репортер догнал меня, а Макнаб вырвался вперед. Далеко позади бежали так быстро, как только могли, старый Сэм и фотограф, одному мешал возраст, другому оборудование. Макнаб, казалось, не чувствовал возраста. Он вырвался далеко вперед и бежал легко и упруго, как юноша.

— Что тут со взрывами? — задыхаясь спросил репортер, когда мы поднимались на каменный склон по направлению к выходу из шахты.

— Я запретил их, — выпалил я между вздохами. — Чертовы владельцы… должно быть, постарались… использовать их вовсю до… того, как я смог… подать свой доклад.

Теперь мы были достаточно близко, чтобы слышать слабые, беспомощные крики людей внизу во мраке шахты. Быстро бежавший Макнаб влетел в черный вход до того, как репортер и я хотя бы догнали его.

Раздался новый грохот от идущих взрывов.

Мы споткнулись. Я понял, что Макнаб был в шахте. Шахтеры могли бы быть не настоящими, статистикой, о которой читают в газетах, но Макнаб вновь был кем-то — человеком. Одним из немногих, которых я встречал.

— Ну же, — крикнул я репортеру, который в нерешительности остановился.

Я бросился через вход в ствол шахты и услышал, что он идет за мной.

Все это происходило так, как если бы я ринулся в рушащуюся ревущую черноту. Больше я ничего не могу сказать.

В частичной бессознательности есть что-то нереальное. Человек слышит звуки, смутно видит неясные фигуры, но они не имеют никакой связи друг с другом, не соответствуют никаким образцам, пока человек их как-нибудь не определит. Секунды растягивались до бесконечности, и бесконечность разваливалась на секунды.

Я смутно сознавал, что куда-то спешу. Помню, я видел, как мимо меня пробегал Макнаб, вновь и вновь — он шел по направлению к свету с человеком через плечо, потом обратно во тьму за другими, задыхаясь и всхлипывая — но шел.

Я помню, что лежал там, не в силах двинуться, собраться, мысленно проклиная себя за то, что не помогал людям, что я такой никчемный.

Так характерно для меня.

Я стал оправляться от бреда и различать крики вокруг моей головы: протяжный вой парня, который ударился обо что-то ногой и решил, что убился. Мгла немного рассеялась, и я обнаружил, что это был репортер. В странном ощущении времени я понял, что прошло десять или пятнадцать минут.

Я перевернулся и опустился в шахтный штрек, измученный, лежа ничком. Я отдыхал еще минуту. Вой стал громче, и мое сознание прояснилось. Я поднялся на четвереньках, моя голова свисала вниз. Она была тяжелой, как если бы на ней была тяжесть всего мира, но я поднял ее достаточно высоко, чтобы посмотреть в сторону кричащего. Репортер застрял под балкой. Другая балка частично подпирала ее. Но и в такой ситуации я знал, что репортер не так уж и пострадал.

Подпорки, должно быть, раскачались после последнего взрыва, нокаутировав меня скользящими ударами и завалив его.

Я попытался встать, и через некоторое время я понял, что могу сделать это. Мои колени дрожали, готовые согнуться, и я испытывал ужасную тошноту, но держался. Я шатаясь подошел к подпорке и стал оттаскивать ее. Репортер пронзительно закричал мне:

— Подыми ее, ты, дурак! Не тащи! Подыми!

— Слишком тяжело, — выдохнул я. — В следующий раз, когда я рвану, выскользните из-под нее.

Я потянул. Он стал вылезать. Вес балки был слишком велик. Мне пришлось выпустить ее. Он заорал:

— Ты же меня раздавишь! — Однако я мог видеть, что нижняя часть подпорки все еще держит на себе большую часть веса.

Я вновь потянул. Он опять стал вылезать. На этот раз он вылез целиком. Я бросил балку и опустился на не. Я чувствовал, что вновь отключаюсь. В конце концов услышал ругань репортера.

— Чертов дурак! Ты порвал мне штаны.

Я был рад, что не мог слышать остального.

Когда я пришел в себя, я был снаружи и старый Сэм наклонился надо мной, всовывая мне в рот влажный баллон. Вокруг нас находились стонущие, обливающиеся кровью, страдающие люди — некоторые шатались, некоторые лежали на спине, одни держались мужественно, другие были испуганы. Лишайник был убран, чтобы держать их в стороне от тянущихся к ранам усиков. Толстый владелец шахты лежал на боку, прислонившись спиной к камню, его рука крепко сжимала культю.

Я ощутил недостойный порыв радости. Так редко случается, что виновник таких действий ловится на собственную алчность. Обычно страдают рабочие, которые не могут помочь сами себе.

Репортер стоял у моих ног.

— Здорово, — повторял он вновь и вновь. — Вот это история! Черт возьми! Я хотел материал и получил его, — он громко расхохотался. — Я должен буду похвалить ваш вонючий Марс. Вы чертовски услужливы!

Он триумфально оглядел страдающих людей. Никто не смотрел в его направлении.

Я оттолкнул Сэма и сел.

— Врачи? — спросил я.

— В пути, — ответил Сэм. — Я вызвал их по радио из конторы шахты. Должны сейчас появиться.

Я посмотрел на владельца шахты и почувствовал некоторое сожаление. Как бы то ни было, я желал бы, чтобы он больше пострадал, чтоб мог узнать все страдания, причиной которых был. Но, возможно, это не могло бы помочь. Он тоже был бы спасен с приходом врачей. Жаль.

Я чувствовал, что мое сожаление было недостойным, поскольку здесь дюжина человек, корчившихся в агонии, в то время как я не был по-настоящему ранен. Трое мужчин лежали тихо. Они уже никогда не испытают боль. Я чувствовал новый порыв гнева.

— Я запретил взрывы не ради забавы, чтоб показать свой значок! — бессмысленно выкрикнул я в сторону владельца шахты. Он не смотрел на меня.

— Черт! — крикнул я. — Будь проклята человеческая жадность. Меня тошнит от людей. Мне стыдно, что я родился человеком!

Старый Сэм стал растирать мою голову ладонями у висков, намеренно их массируя.

Я покачал головой и увернулся.

— К чему? — стонал я. — Какой толк?

Репортер все еще стоял у моих ног, глядя на меня. Его лицо оживилось — он планировал нечто из ряда вон выходящее.

— Ты спас мою жизнь, приятель! — крикнул он.

— Кретин! — с отвращением ответил я.

— Ты спас мою жизнь! — вновь крикнул он. — Парень, я уже вижу заголовки. Заголовки, за которые я несу ответственность. Ты будешь героем, приятель.

Я плюнул, а потом неуместно подумал, что должен был бы сберечь плевок для любимого лишайника Сэма.

— Да, сэр, — репортер по-прежнему неистовствовал. — Может ли быть лучший материал для героя? Маленький человек, подневольный правительству! Я покажу тебе, что могу сделать, какая я важная фигура. Я возьму такую соплю, как ты, и сделаю из тебя всемирного героя. Мне реклама тоже не повредит.

— Смотрите, — вяло сказал я, — вот герой.

Я указывал на Макнаба, который поднялся на ноги и смотрел на нас.

— Если вы хотите получить героя, возьмите его. Он заслужил это. Пока я лежал там без сознания, а вы кричали, он был в шахте и вытаскивал людей.

— Этот сукин сын! — крикнул репортер, внезапно придя в ярость. — Я уничтожу его. До конца его жизни я буду гнать его с любой работы, которую он получит. Оставил меня лежать и страдать, каково? Обращал больше внимания на этих грязных горняков, чем на меня… МЕНЯ! Вырвался, когда я схватил его за ногу, чтоб он помог мне!

Я с трудом поднялся на ноги и шатаясь подошел к Макнабу.

— Пошли отсюда, — сказал я. — Вы поведете корабль? Сможете? Мне надо в Марсопорт. Шахты могут взрываться, мир погибнет, но правительство хочет получить свои отчеты вовремя.

Я произнес это, как извинение. Неожиданно я почувствовал, что не могу больше находиться рядом с этим репортером.

— Разве вы не хотите стать героем? — спросил Макнаб с задумчивым видом..

— К черту! — с отвращением воскликнул я. Я посмотрел на репортера, и мои губы скривились. Я забыл, что надо быть вежливым.

Он уловил насмешку, она пробила даже его толстую шкуру. Он двинулся было ко мне, его показная смелость перешла границы. Он думал лучше. Я стоял, готовый выяснить, не стеклянная ли его выступающая челюсть.

— Ты, дешевое ничтожество! — заорал он. — Тебе я тоже задам. Герой, да? Да я изображу тебя самым мерзостным хвастуном, пройдохой, взяточником!

— Пойдемте, — сказал мне Макнаб с уважением в голосе.

Мы пошли через валуны по направлению к старенькому кораблю.

Я полагаю, дедушка, что каждый из нас в той или иной ситуации хотел бы почувствовать, что он сделал нечто важное, что мир знает о том, что мы сделали, а это особое дело — дело доблести. Полагаю, мы рассматриваем признание как награду за доблесть. Но сейчас я увидел, каким дешевым может быть признание, как часто оно служит только самовлюбленности, желающей создать себя с помощью отраженной славы. Это не награда за доблесть. У меня не будет такой награды.

Макнаб открыл корабль, и мы забрались внутрь. Моя голова разламывалась от боли, и я с радостью повалился на сиденье.

Без единого слова Макнаб занял место водителя и коснулся стартового ключа. Корабль с ревом оторвался от поверхности.

Мы стали подниматься. Подниматься далеко. Не было нужды так высоко забираться. Целую вечность назад линии гор на Марсе выветрились до небольших холмов.

Лениво отвел я глаза от карты внизу и озадаченно посмотрел на Макнаба. Он хватался за рычаги, дергая их туда и сюда. Они легко двигались, слишком легко. Они двигались, как если бы были совершенно свободны, не обременены никакими связями. Корабль продолжал подниматься.

Макнаб повернулся ко мне. Его лицо было бледным, но на нем не было страха.

— Отказало управление, — спокойно произнес он. — Я докладывал, какое оно изношенное, раз двенадцать докладывал компании. Они не обращали внимания. И теперь все отказало. Я не могу контролировать корабль.

— Ничего нельзя сделать? — спросил я.

— Ничего, — произнес он. — Совсем ничего.

— Я рад, — произнес я и сам удивился, услышав свои слова.

Он странно посмотрел на меня.

— Простите, — сказал я. — Я не это имел в виду. Или я говорил о себе, не подумав о вас.

— Тогда вы можете сказать это за нас обоих, — ответил он. Он отвернулся и посмотрел через иллюминатор на нос корабля. Он молчал некоторое время, несколько минут. Было видно, что он точно знал, что ничего не сделать, и не обманывал себя бесполезными действиями, пытаясь что-то предпринять. Он знал механизм корабля, знал, что можно сделать в полете, а что только внизу.

Существовали спасательные шлюпки, построенные, чтобы в чрезвычайных случаях доставлять пассажиров на посадку с космических линий. Не в большей степени пригодны для длительного и коммерческого использования, чем старые резиновые лодки на морях Земли. Если бы не алчность и взятки, их бы вообще оставили для коммерческого использования. И в этот раз ответственные люди не попадут в ловушку: они могли сидеть за своими столами, качать головами и, возможно, говорить, что дело плохо, пилот, должно быть, пьян.

— Отсюда, — позвал Макнаб, — вы можете видеть звезды. Идите и садитесь в кресло второго пилота. Смотрите на звезды!

В его голосе слышался восторг.

Я поднялся и перешел вперед.

— На всякий случай, — произнес я, — не то, чтобы меня это волновало, но как насчет каких-либо устройств, спасательных люков, чего-нибудь такого?

— Смеетесь? — спросил он. — На подобных рудовозах?

— Удивляюсь, как инспектора позволили его использовать, проговорил я.

— Серьезно? — он посмотрел на меня и улыбнулся.

Я ничего не сказал.

Да, сквозь тонкую атмосферу Марса стали видны звезды.

Макнаб вновь предался восторгу. Он вновь был в любимом космосе, среди мерцающих звезд, понятных звезд, которые двигались по законам логики. Дружелюбные звезды, потому что они не были людьми. В его глазах сиял отблеск звезд.

Мной овладел странный порыв. Понял ли я в конце концов самого себя? Какая бессмыслица принуждает сооружать памятник себе? Не стоящая человека слабость?

Во всяком случае, я вытащил записную книжку и карандаш. Начал писать. Я писал стенографически, очень быстро. Мне потребовалось несколько минут, чтобы записать все, что случилось.

Нет, в конце концов, я считаю, что пишу не для того, чтобы создать себе памятник. Я думаю, может, это суммирование, привычка к анализу, рожденная за годы анализирования правительственных решений. Я не мог позволить жизни закончиться с правительственным словоблудством, в котором нет никакого смысла. Я должен был понять, что все это значит.

Воздух становился все более разреженным. Я знаю, нам осталось мало времени. Сейчас Макнаб смотрит вперед, почти застывший, как будто бы он старается помочь кораблю забраться все дальше, дальше в его любимый космос до того, как корабль дрогнет и начнет падать прямо вниз.

Макнаб принадлежал космосу, и было справедливо, что умереть ему придется в космосе.

А я? Теперь и я принадлежу ему. И не важно, где я умру.

Как и все остальные, я часто гадал, что мог бы сделать, если бы знал, что должен немедленно умереть. Смог бы я встретить этот момент мужественно?

Я обнаружил, что это не требует мужества. Я познал чувство облегчения, почти освобождения. Мне больше не надо было оставаться парией — честный человек в мире, не знающем чести. Смерть сводила всех нас к одному уровню.

Я почувствовал, что смеюсь над теми людскими представлениями, которые заботятся о превосходстве даже у края могилы. Как мы все лицемерны… как человечны.

Вместо этого я узнал чувство благодарности, ужасающей безмятежности. Я нашел, что испытываю меньше страха, чем каждое утро, когда просыпался, зная, что должен прожить в этом мире еще день. Я в меньшей степени погибну от чистых, ярких звезд, чем от людских поступков.

Потом, это ведь и правда награда — не признание, не гром аплодисментов, но возможность встретиться с безмятежностью.

Вот награда за доблесть.

(Перевод с англ. Ю.Беловой)

Он механически прошел через надоевший вход в свой отсек. Проверил индикатор на двери, дабы увериться, что давление в коридоре и отсеке равно разумному. Когда дверь закрылась за ним, он услышал, как Дженни шумит на кухне и небрежно отвинчивает кислородный вентиль для двойной порции. В то же время он посмотрел на показатель температуры и влажности и отметил, что все в порядке.

Весь процесс входа в его частную секцию в Улее занял около десяти секунд. Делайте что-то тысячи раз — принимайте одни и те же меры предосторожности несколько раз в день в течение целого года — и вы будете делать это бессознательно. Это то же самое, что не забыть надеть брюки перед выходом на улицу. Привычка.

Приветствие вашей жены тоже может стать привычкой. Небрежное «привет» и вялый поцелуй там, где когда-то были мягкий шепот и крепкие объятия. Привычка.

Но у Дрю и Дженни Бэннер все было не так. Вступив в брак на Земле, проведя медовый месяц на Марсе, там же все остальное время после медового месяца, они уже установили для себя семейные обычаи. Дрю прошел через большую комнату тремя большими шагами. Дженни встретила его на пороге кухоньки. Они обнялись.

Ее темные волосы щекотали его нос, и Дрю спросил:

— Что есть пожевать? Цыпленок? Я чую жареного цыпленка в масле, с рубленой петрушкой и…

— М-мм, — промурлыкала она. — Или цыпленка по-испански с зеленым перцем, грибами с сельдереем.

Дрю наклонил ее голову к своей груди, чтобы ничто не мешало ему осмотреть стол. Стол был накрыт, самоподогревающиеся банки стояли среди тарелок, готовые к использованию. Он сжал Дженни еще сильнее, когда увидел, как она старалась смягчить строгую утилитарность стола фальшивым лишайником, песком, камнями и разбитым зеркалом, изобразившим пруд.

— Чудесно, — вздохнул он. — Давай посмотрим, что сегодня выдали.

— Есть, босс.

Дженни подготовила изотермические поршни на банках. Дрю подошел к окну.

Окном была стена. Она была размером с кухоньку. Прозрачное, толстое и неразбираемое окно было их маленьким ковчегом под огромным куполом колонии. Это было единственное, что разделяло сравнительный комфорт и безопасность отсеков в Улее от негостеприимной планеты.

Дрю изучал вечер и вынес свой вердикт.

— Похоже, завтра будет хороший день.

— Без дождя? — спросила Дженни.

— Без, — подтвердил он.

— Ты собрал бесспорные данные, чтобы можно было держать пари, верно, Дрю? Это ведь лучшее, что может сделать хороший метеоролог?

— Занимайся своими кастрюлями и мисками, женщина. Дай хозяину поразмышлять.

Пока его взгляд блуждал по почти черному небу и находил знакомые созвездия, он позволял своему мозгу расслабиться. Рабочий день был закончен. Он был дома, с Дженни, которая чем-то весело гремела позади. На следующий день он должен отдохнуть, а день, согласно полученным данным, действительно будет чудесным. Он останется в отсеке с Дженни, говорил он себе. За все те одинокие часы, что она провела без него.

Он сузил глаза, чтобы разглядеть ее отражение на вогнутой поверхности стены из пластика. И тотчас же мягкая улыбка, искривляющая его губы. Застыла. Отражение Дженни, слегка увеличенное, являло демона с безумными глазами, подбирающегося к нему с парой ножниц, нацеленных ему между лопаток. Это произошло тогда, когда он обнаружил, что она перестала греметь посудой.

Фергюсон воспринял все спокойно. Он дал Дрю рассказать свою историю, не прерывая, и, когда Дрю закончил, долго молчал, прежде чем заговорить.

— Вы исключительный человек, Бэннер, — сказал он. — Поэтому я сделаю нечто необычное, нетрадиционное. Я познакомлю вас с одним из серьезнейших секретов колонии: все это уже было.

— Было! С кем?

— Никаких имен. Иногда, как и в вашем случае, жена нападает на своего мужа. Иногда бывает наоборот. А бывает и нападение наобум. Люди пытаются убить друг друга неожиданно, ненамеренно.

Выражение лица Фергюсона было зеркалом его воспоминаний.

— Вы были исключением, потому что пришли и рассказали мне об этом. Другие этого не делали. Конечно, в некоторых случаях было слишком поздно. Один из людей был трупом, а другой психическим инвалидом. После открытия явления стало ясно, что достаточно часто предполагаемые жертвы могли предотвратить собственное убийство, как и вы. Но вместо того, чтобы прийти ко мне за помощью, они старались справиться с проблемой собственными силами, и в конечном счете конец один. Смерть. Никто не в состоянии проявлять бдительность постоянно.

Дрю слушал вежливо, но нетерпеливо.

— Как насчет Дженни? Как с ней быть?

— В других случаях, — продолжал Фергюсон, — трупы тайно хоронят, а убийцы отправляются на корабле домой для психиатрического лечения. Все скрывается под названием «перевод».

Бумаги на столе Фергюсона лежали аккуратно, как связка карточек, но он задумчиво подровнял их ладонью.

— Дженни отправят подлечиться, — сказал он. — Она будет под надзором, и медики помогут ей вернуть здоровье. Не волнуйтесь, только шеф медицинского отдела будет знать, что она сделала. И между тем… между тем, мы хотим решить проблему, почему подымается процент колонистов, подверженных безумию.

Дрю с трудом разбирался во всем. Его главной тревогой была Дженни. Он хотел знать, вылечится ли она, как долго ему ждать, когда он сможет забрать ее домой и что он может сделать.

— Вы можете помочь, и даже очень, — довольно ответил Фергюсон. — Я бы не сказал вам так много, если бы думал иначе. Проблема для вас новая, Бэннер, но мне она знакома многие месяцы. Благодаря информации, что психиатры вытягивают из людей, которых мы отправляем домой, мы — я имею ввиду себя и руководителей секции — мы думаем, что знаем, в чем проблема и как ее решить.

— А я тут при чем?

— Вы будете нашим крючком. Мы получили средство для нашей микстуры. Завтра директор метеорологической секции не будет работать из-за слабых болей в желудке; Вы возьметесь за его работу, объявляя прогноз погоды. Один из них будет содержать предупреждение о песчаной буре…

— Но завтра не будет никакой бури!

Фергюсон взглянул на Дрю и заставил его опустить глаза. Он бросил верхнюю бумагу из стопки на своем столе в направлении Дрю.

— Это прогноз погоды на завтра. Огласите его в точности, как он есть, за исключением шестого пункта. Измените его на песчаную бурю и поправьте атмосферное давление и температуру к этому случаю.

Без Дженни отсек был пустым и безжизненным. Фактически, для Дрю вся колония утратила часть своего блеска, и он проводил больше и больше часов в бодрствовании, погруженный в работу. Частые визиты в госпиталь приводили в уныние. Он мало видел Дженни. Но каждый раз, когда он ее видел, он становился увереннее, что она готова вернуться к нормальной жизни. Гипнотическое лечение стерло из ее памяти все воспоминания о том, что она сделала. Ее вели к тому, что она считала, что выздоравливает от лихорадки.

Дрю хотел, чтобы гипноз применили еще раз и стерли на будущее всякий инстинкт убийства. Однако ему прочитали длинную, сложную лекцию о том, что такой курс мог наполовину уничтожить ее личность и сделать ее не многим лучше милого, послушного идиота. Нужно ждать, говорили ему.

Через шесть недель после интернирования Дженни его встретил в конце больничного коридора шеф госпиталя.

— Сегодня она отправится домой, — сказал доктор.

Дрю сделал неверный вывод:

— На Землю?

— В ваш отсек, — поправил медик. — Она ждет, уже одетая. Теперь дело за вами. Именно вам надо быть осторожным. Всегда помните, что у нее была лихорадка. Никогда не делайте намеков на то, что она сделала; это может вернуть память. Старайтесь действовать так, как если бы последних шести недель не было.

Дрю напряженно кивнул и подошел к двери палаты. Врач схватил его за руку:

— Когда она вернется домой, возвращайтесь и встретьтесь с Фергюсоном. Он хочет поговорить с вами.

— Как она? — спросил Фергюсон.

— Прекрасно, слава Богу.

— Хорошо. Посмотрите на это.

Фергюсон вытащил широкий лист бумаги. Черная линия проходила через лист. Это могло бы быть контуром местных гор — за исключением того, что на Марсе гор не было. Директор колонии пробежал пальцем по западной стороны «горы».

— Этот график показывает медленное, но верное увеличение количества актов насилия на последний год.

Его палец коснулся пика.

— Эта точка отмечает первый день, когда вы пришли ко мне.

Дрю посмотрел дальше на лист. Черная линия падала вниз. Это не было резким падением, но уровень спуска был по меньшей мере в два раза больше линии подъема.

— Она падает, — сказал он.

— Да, — подтвердил Фергюсон. — Поэтому я и решил, что можно позволить вашей жене выйти из госпиталя. Эти… эти несчастные случаи все еще случаются, не забывайте, но не так часто. Тем не менее, я хочу, чтоб этот график дошел до нуля. Поэтому я и послал за вами.

Дрю не понимал, что он мог сделать, но вежливо сказал:

— Я сделаю все, что может вам помочь.

— Тогда прекратите работать столь напряженно. Отдохните.

— Я люблю свою работу!

— Мы все любим. Это непременный пропуск на Марс. Но лучший способ, каким вы можете помочь мне и колонии, — это взять длительный отпуск. Понимаете, Бэннер, теперь я беспокоюсь о вас. Я наблюдал за вами. Вы работали все время, когда не были в госпитале. И я думаю, что из всех людей в колонии вы наиболее вероятный следующий убийца.

— Я?! Да у меня почти нет времени поговорить с кем-нибудь или думать об их убийстве. Если же вы полагаете, что я потенциальный убийца, то вряд ли справедливо отпускать Дженни под мое попечение.

— Время ее выписки, — произнес Фергюсон, — было выбрано намеренно. Не считая уровня убийств и моего мнения, что условия, питающие нападения, меняются, отвлекаясь от того, что для других неопасна выписка вашей жены, я решил, что теперь она должна быть с вами. Она — часть вашей терапии. Используйте свой отпуск, чтобы гулять с ней. Сходите в комнаты отдыха. Прошло слишком много времени с тех пор, как вы там были. Посетите других колонистов: посмотрите расписание дежурств и найдите, кто еще сменился с дежурства. Самое главное сейчас — встречаться с людьми.

Фергюсон отпустил Дрю с приказом позвонить опять после недели отдыха.

Дженни была в восторге от внеочередного отпуска. Переволновавшись сначала, как он объяснит причины отдыха, Дрю затем воспарил духом так же, как и она. И неделя началась.

Такой уж у него характер, напасти и неудачи никогда не трогали его глубоко. Он был целеустремленным человеком в своей преданности Дженни и работе. Ничто в целом мире не могло отвлечь его от цели. Это сделало его хорошим ученым, а также лидером среди его немногочисленных друзей, которые всегда подшучивали над ним за то, что он никогда не разбирался в новостях и текущих слухах.

Он примирился со своим нынешним бездельем. Днем он играл с Дженни в какие-нибудь игры, а вечером они смотрели сериалы или шли на вечеринки в отсеках знакомых.

Куда бы он ни шел, неизбежно возникала одна тема — марсиане. Дрю замечал большинство слухов, но не прислушивался к ним. Именно Дженни осознала в конце концов, что в этих распространяющихся сплетнях было нечто реальное.

— Как ты думаешь, что им нравится? — спросила она как-то вечером.

— Кому?

— Марсианам. Говорят, найденная берцовая кость была длиной в ярд.

Дрю собрал в голове различные данные, которые слышал.

— Должно быть, большая, — заметил он не особенно глубокомысленно. — Я слышал, кто-то говорил, что исследовал эту кость.

— И оказалось, что ей только миллион лет.

— Только?

— Миллион лет — это ничто, Дрю. Сотня миллионов почти наверняка означала бы, что марсиане вымерли. Но эта кость, такая недавняя по времени, хороший знак, что, может быть, немногие из них все еще существуют где-то на планете.

Дрю не мог продолжать с Дженни этот эмпирический способ разговора. Предпочитая факты, он решил сознательно заняться проблемой.

— Кость ничего не доказывает, — сказал он. — Кажется, это свидетельствует, что марсиане жили в то время, но это может быть кость от последнего умершего.

Дженни открыла рот, чтобы перебить его, но он двинулся вперед:

— Кроме того, если кости есть, почему ты считаешь, что марсиане дожили до нашего времени? Женщины всегда перепрыгивали через…

Дженни вновь вернулась к разговору, загибая пальцы, чтобы подчеркнуть каждый пункт.

— Первое, есть марсиане, марсиане, живущие ныне. Второе, если их много, будет найдено больше свидетельств. Третье, если их не много, они должны размножаться, и так далее.

— Фу!

Указательный палец ее правой руки все еще удерживал средний палец левой, Дженни триумфально усмехнулась. Она загнула безымянный палец.

— И четвертое, — сказала она, — четвертое — ты не слышал о самой пикантной новости. Миссис Хенли рассказывала мне сегодня вечером — марсиан видели!

— Не верю!

— Расспроси ее сам. Или Фергюсона. Это он рассказал Пэн Хенли. Ее муж был одним из тех людей, которые видели марсиан, поскольку он работает на экваторе. Фергюсон думал, что должен сказать Пэн о находке ее мужа. Ты знаешь, что Фергюсон считает, будто нужно поднимать настроение у женщины, чьи мужья далеко от дома.

Дрю смеялся — она разгадала уловки директора колонии.

— Когда это случилось? — спросил он.

— Сегодня. Я, должно быть, узнала одной из первых. Разве ты не считаешь, что это замечательно?

— Если только это правда, — признался он.

Оказалось, что марсиан действительно видели. На следующий день колония гудела от новостей. Через день прилетели с экватора люди, видевшие существо, и положили конец всем фантазиям о природе марсианина.

Он был выше человека, рассказывали они, и толще. Его грудная клетка была шире, руки — более длинные. Люди находились примерно в пятидесяти ярдах, когда он торопливо перебегал от одного холма к другому. На такой дистанции его черты были плохо видны. Но, учитывая его размеры, не было сомнения, что окаменевшая кость принадлежала существу, похожему на то, что они видели.

Дженни сообщила лишь малую часть информации, чтобы проверить свои аргументы на Дрю.

— Он был голый, — сказала она. — Все это показывает, что жизнь в них, должно быть, еле теплится.

Фергюсон передал сообщение, перечеркивая свои предыдущие инструкции, и отложил встречу с Дрю на неделю.

За эту неделю Дрю почувствовал себя лучше, чем за все время с тех пор, как присоединился к колонии. Он вернулся к работе. И покуда его работа не потеряла для него привлекательности, он увидел ее в новом свете. Он увидел ее как нечто, занимавшее определенную часть его жизни и определенную часть его времени, но не больше. Когда его работа заканчивалась, он был способен отложить ее в сторону, полностью забыть о ней и наслаждаться светской жизнью.

Он не замечал каких-нибудь изменений в себе и не был в полной мере способен к самоанализу, чтобы удивиться, почему колония кажется лучшим местом, чем он считал раньше. Он просто замечал, что жизнь хороша, а люди замечательны.

Первое, что сделал Фергюсон, когда состоялась встреча, это бросил через стол график смертей. Линия, дорисованная с тех пор, как он видел ее, падала вертикально к основанию графика. Если дело и дальше пошло бы так же, график зарегистрировал бы воскресения умерших.

— Ни одного случая за десять дней, — произнес Фергюсон. — Спасибо вашей жене.

— Дженни?

— Вот именно. И вам за то, что вы тогда пришли ко мне. Результаты показывают, что наша оценка проблемы была верной. Но пока ваша жена обследовалась в местном госпитале, мы не могли быть уверены.

— Вы говорили, что другие обследовались, вернувшись домой.

— А-аа… Здесь нас постигло разочарование. На Земле условия, которые привели их к убийству, уже не существуют. Аналитики не смогли выявить и десятой части той информации, что мы получили от вашей жены за один раз тут на Марсе.

Дрю пришел в замешательство.

— Не понимаю. Условия в колонии хорошие…

— Согласен. Но дерево, полное рыбы, не делает кошку смелее. — Фергюсон засмеялся. — Простите. У меня возникла аналогия, и я привел ее слишком приблизительно.

Он стал серьезен.

— Здесь, на Марсе, человек напоминает кошку, сидящую на дереве. Она взлетает туда в порыве энтузиазма. А потом обнаруживается, что сидит на ветке, одинокая, испуганная, страшась слезть вниз.

Это была не та аналогия, которая могла встревожить Дрю, но он сделал вывод.

— Мы уже давно в космосе, — сказал он. — У нас есть дальние ракеты. Строительство на орбите, полет на Луну и станция на Луне. Несколько первых кораблей прилетели сюда. Построили Улей. А теперь началась колонизация. И безумие не начиналось.

— Те первые пилоты были другими. У них был энтузиазм. Они мигом взлетели на дерево. Орбита и Луна были совсем другим делом, старый дом был на виду. Даже здесь первоначальный энтузиазм не оставлял места для страха. Страх не приходил, пока колония не начала расти вширь и не пришло время удобств.

Фергюсон обошел стол.

— Как только у колонистов появился досуг, — продолжал он, — они стали замечать свое одиночество.

— Их же пять сотен, — вопросительно произнес Дрю.

— Верно. Тем не менее, как мала колония среди миллионов квадратных миль Марса. Вы всегда работали не покладая рук, и на вас это влияло меньше, чем на других. У них другой темперамент. Они ощущали неуверенность, страх, ничтожность жизни перед безбрежностью смерти.

— Откуда вы это знаете?

— От Дженни. Это было глубоко спрятано в ее душе, так же как и у других. Нам удалось это из нее выудить. И это подтвердило предположение, которое мы сделали, исходя из наших ранних анализов. Подсознательно в каждом колонисте жило подозрение, что Марс небезопасен. Это было обнаружено самими жителями, тем не менее никогда не предполагалось, что жизнь надо поддерживать. Уверен, вы можете следовать за моими размышлениями.

Дрю кивнул.

— В этом пункте, да. Но Дженни, она всегда была из породы пионеров. По крайней мере, я так всегда думал.

— Нет никакой гарантии иммунитета от страха. И если вы введете страх в какое-нибудь замкнутое сообщество животных, людей или кого бы то ни было, они всегда начинают рвать друг друга на части. В данном случае имеется дополнительный мотив, что ошибка могла привести к наказанию — что означало, конечно, изгнание на Землю, добрую старушку Землю, такую уютную и способную принять своих отпрысков.

Фергюсон сделал знак, чтобы Дрю вышел за ним из комнаты. Когда они шли вдоль коридора, он продолжал:

— Такой была проблема, как мы ее представляли. Вы можете видеть, насколько удачной была наша микстура. Вы можете испытывать удовлетворение, что стояли в начале нашего дела.

Дрю понадобились лишь мгновения, чтобы установить связь.

— А, этот поддельный прогноз погоды! Песчаная буря к северу от экватора!

— У нас была команда, работавшая неподалеку оттуда, — произнес Фергюсон. — Мнимая буря была нужна, чтобы направить их к месту, где мы разместили окаменелости — некоторые кости никто не мог идентифицировать, так что они смело могли предположить, что они не принадлежат никому из наших людей.

Беседуя, они стояли у следующей двери.

— Поскольку мы знали, что приманку заглотили, мы были уверены, что команда будет бродить вокруг в поисках дальнейших открытий.

Фергюсон открыл дверь и указал на клетку внутри.

— Это был наш крючок, — проговорил он. — Мы условились, что Горацио выпустим из клетки, чтобы люди его увидели, но не слишком близко.

Дрю взглянул на голого, дрожащего урода и ужаснулся.

— Эффектно, разве нет? — спросил Фергюсон. — На следующем корабле он вернется на Землю. Пара доз ацетата талия сделала его лысым, но даже в таком виде, если бы его увидели вновь, кто-нибудь из антропологов мог обнаружить, что это просто горилла.

Дрю был рад, когда дверь закрылась и обезьяна исчезла из вида.

— Вы думаете, что теперь колония стабильна? — спросил он. — Но разве страх не вернется, когда «марсиане» больше не будут встречаться?

— Не обязательно. Думаю, колонисты создадут легенду. В их пересказах Горацио тысячи раз изменит свой внешний вид. Охота за марсианами будет главным развлечением в течение долгого времени. И потом — кто знает? Есть некоторые породы кошек, которые живут на деревьях.

Дрю с неловкостью затронул следующую тему.

— Две недели назад вы сказали, что я больше всего похож на следующего убийцу. Почему?

Фергюсон свободно ответил на вопрос.

— Из всей колонии вы были единственным человеком, который не слышал об открытии окаменелости. Вы были слишком заняты работой и тревогой за жену. Я дал вам отдых, чтобы вернуть в круговорот жизни.

Дрю не был удовлетворен. Остался последний вопрос.

— Но от того, что вы все мне рассказали, разве я не остаюсь потенциальным убийцей? И как насчет вас? Вы, я и другие директора — мы же знаем, что все это фальшивка.

Фергюсон остановился у двери своей комнаты.

— Мы? Есть одна деталь, о которой я не упоминал. Эта найденная окаменелость… она была не той, что мы положили!

(Перевод с англ. Ю.Беловой)

Впервые я познакомился с Джинной за бутылкой выдержанного виски в моей квартире. А перед этим я нашел ее в баре. Впрочем, давайте я все объясню. Видите ли, все это началось в «Файв-О-Клок-Клаб» около часа ночи — мой день рождения уже начался.

Я сидел в баре один. Со своей крошкой я поцапался и теперь изливал душу Элу, бармену. Я сказал ему, что сегодня у меня день рождения и как противно, что рядом нет девчонки, чтобы отпраздновать его как следует. И тогда Эл сказал: «Надо же такому случиться, Дэнни» и ушел в заднюю комнату.

Через минуту он вернулся со старой запыленной бутылкой, которую спер из запасов своего босса.

— Это тебе, — сказал он. — Поздравляю. Старик не заметит пропажи. Он заказывает это пойло ящиками из-за границы, а в год открывает всего бутылку или две.

Я сдул пыль с этикетки, но там все было написано на непонятном языке.

— Что это? — спросил я.

— Виски. По крайней мере, мне так сказал старик. Здесь он никогда его не открывает. Забирай бутылку домой и забудь обо всем. Я закрываюсь.

И я пошел домой.

Я поставил пластинку с душещипательным блюзом, открыл пробку и кинул в бокал пару кубиков льда. Я наклонил бутылку, но оттуда ничего не вылилось. Я уже совсем пал духом, как вдруг — что я вижу, — из горлышка высунулись маленькие пальчики. Потом оттуда вырвался клуб дыма и вылезла крохотная девушка. Этакая голенькая крохотулечка.

— Я Джинна, — сказала эта маленькая куколка.

— А я сошел с ума, — ответил я. И тут она стала расти, как Алиса в Зазеркалье, пока не превратилась в аппетитную красотку лас-вегасского типа. Высокая, ногастая, с умопомрачительным верхним ярусом. А глаза — цвета янтарного виски. В тон волосам.

Я так понял, что тут какой-то фокус с зеркалами или что-то вроде этого. То есть, я хочу сказать, — кто может ожидать, что из бутылки вылезет такая роскошная куколка. Минуту она стояла на кофейном столике. Вид у нее был заспанный.

Но выглядела она, как настоящая. И пахла, как настоящая — терпко и сексуально, с ароматом выдержанного виски. Может, это и рекламный трюк, но меня это мало волновало.

— Давай помогу тебе сойти, — сказал я, протягивая ей руку.

Сонное выражение слетело с ее лица, и глаза расширились. Вскрикнув, она соскочила со стола, столкнув при этом бутылку, и помчалась в ванную. Я догнал ее прежде, чем ей удалось захлопнуть дверь. Схватив полотенце, она обмотала его вокруг бедер.

— Не прикасайся ко мне, — сказала она и выскочила из ванной. Полотенце размоталось, обнажив ее роскошную попочку с симпатичными ямочками. Ямочки прыгали вверх-вниз, когда она бежала в гостиную. Там она села на диван и накрылась полотенцем.

— Я буду кричать, — предупредила она.

Решив, что сдержанность мне не помешает, я уселся в противоположном углу комнаты. В конце концов, мы еще не познакомились. А Джинна, судя по всему, отличалась застенчивостью.

— Привет, — неуверенно начал я.

— Привет, — настороженно ответила она.

Я понял, что так у нас ничего не выйдет.

— Ты всегда обитаешь в бутылках из-под вина?

— Почти всегда, — ответила она, начиная успокаиваться. — Я всегда сижу в бутылке, пока кто-нибудь не откроет пробку. — Тебе раньше уже приходилось выходить из бутылки?

Ее глаза мечтательно затуманились.

— Да.

А я и сам витал в облаках.

— И что произошло в тот раз?

Она слегка нахмурилась и ответила:

— Не помню.

Мне показалось, что она врет. Я попытался разыграть другой гамбит.

— А в лампе ты когда-нибудь жила?

Она оскорбилась.

— Я? В старой вонючей лампе? Господи, никогда. Моя семья живет в бутылках из-под самых изысканных напитков. Конечно, кроме дяди Чарли. Он жил в ужасной керосиновой лампе. — Она слегка зарделась и добавила: — Но мы никогда не поддерживали с ним отношений.

Тут меня осенило.

— Значит, ты настоящий джинн, и, раз я выпустил тебя из бутылки, ты — моя рабыня. Ты должна выполнить все, что я прикажу.

— Ничего подобного.

— Что значит, ничего подобного? Я ведь сам читал об этом в книжках.

— Ну… — задумчиво потянула она, — это не совсем так.

— Ага! — воскликнул я. — Значит, я прав. — Мысленно я уже перебирал возможности, и, наверное, в моих глазах появился блеск, потому что она быстро сказала:

— Тебе положено только три.

— Три желания?

Она кивнула.

Имея в своем распоряжении всего лишь три волшебных желания, мне следовало хорошенько их обдумать, но ее тело, прикрытое полотенцем, выглядело так заманчиво, что я тут же выпалил:

— Отдайся мне.

— Сейчас? — спросила она. И ее глаза снова округлились.

— Сейчас.

— Ты должен произнести магические слова.

— Какие?

— Фокус-покус.

— Что?

— Тот, кто запрятал меня в бутылку, отличался чувством юмора.

— А… — глупо улыбнулся я. — Клоун, значит.

Она тоже улыбнулась, но ее улыбка не была такой глупой, как моя. Полотенце чуть сползло вниз.

— Фокус-покус, — тяжело дыша, произнес я. — Отдайся мне.

И тут ее глаза цвета виски стали совсем янтарными, и она откинулась на спинку дивана. Волосы заструились по плечам, а полотенце упало на пол.

Я мигом оказался рядом и принялся осыпать ее поцелуями. Ее губы были мягкими и горячими, и все шло так хорошо, как вдруг она стала уменьшаться в размерах.

— Какого черта? — завопил я. Теперь она лежала вся из себя голая размером не больше восьми дюймов.

Она снова улыбнулась — такая хитренькая улыбочка — и опять выросла.

— Ну и что теперь? — поинтересовался я.

Она схватила полотенце.

— Я тебе отдалась, — невинно ответила она.

И тут она заплакала. Я имею в виду, действительно заплакала. Можете себе представить? И, всхлипывая, сказала:

— Это у меня типа защитной реакции. Понимаешь?..

Я ничего не понимал, но ее слезы подействовали на меня.

Она вытерла глаза уголками полотенца и, шмыгнув носом, сказала:

— Ты мне нравишься, Дэнни, на самом деле нравишься. Но я не смогу отдаться, пока… — Тут она снова зарыдала. — Пока рядом со мной не будет бабушка.

Я молчал. Что я вообще мог сказать?

— Бедняжка. Ей так одиноко сейчас. Ее заставили выйти из ее любимой бутылки из-под ликера, и теперь она живет в какой-то дешевой посудине из-под вина в магазине «Шурмер Деликатессен». Похлопывая своими ресницами, она добавила: — Я знаю, что у нас все будет хорошо, когда мне удастся вызволить оттуда свою бабушку. Ты поможешь мне?

Что мне оставалось делать. Я пошел в «Шурмер Деликатессен» и купил эту бутылку. Я узнал ее по пробке. Джинна сказала, что она должна быть голубого цвета.

Я протянул бутылку Джинне и отвел глаза в сторону, пока она откупоривала ее. Неловко как-то смотреть, когда оттуда станет вылазить ее голая бабушка.

Я услышал хлопок откупоренной пробки, а затем низкий мужской голос:

— Моя крошка!

А Джинна ответила:

— Гарольд, золотце!

Никакой бабушки там и в помине не было.

По комнате разгуливал здоровенный голый парень, а Джинна висела у него на руке и влюбленно заглядывала в глаза.

Затем она посмотрела на меня и сочувственно сказала:

— Извини, Дэнни. Это, конечно, нечестно, но, думаю, ты поймешь. Мы с Гарольдом любим друг друга.

И этот здоровяк расхохотался. Я сразу мог сказать, что ее любовь не взаимная. В его глазах была только похоть и никакой душевной чистоты.

— Джинна, — воскликнул я. — Ты просто слепа. Этот парень тебя не стоит.

Гарольд налил себе в бокал мой бурбон и зажег одну из моих сигарет.

— Как ты не понимаешь, — горячо сказала Джинна, — у нас с Гарольдом душевная близость.

Тут я чуть не взбесился. Надо же, Джинна втрескалась в этого бугая, который накачивается моей выпивкой.

— Фокус-покус, — сказал я Гарольду. — Сгинь отсюда.

Гарольд налил себе еще бурдона, а Джинна сказала:

— Ничего не выйдет. Ведь это я освободила его, а не ты. Так что твои желания не исполнятся.

— Не на такого нарвались, — спокойно ответил я ей. — Фокус-покус. Засади Гарольда обратно в бутылку.

— О-о-о! — запричитала она, но желание мое выполнила.

Гарольд превратился в облачко дыма и залетел обратно в бутылку. Всхлипывая, Джинна закупорила бутылку пробкой.

— Джинна, любимая, — пытаясь утешить ее, сказал я, — не плачь.

Она слегка подернула плечами, и бутылка с Гарольдом принялась раскачиваться на столе. Вдруг она раскололась на две половинки. И опять этот голый здоровяк принялся расхаживать по моей комнате, а Джинна с виноватым видом что-то рассказывала мне про защитную реакцию и про душевную близость.

Это было просто невыносимо. А этот бугай Гарольд нагло лыбился на грудь Джинны. Я посмотрел на Джинну, которая не сводила с Гарольда глаз.

Я понял, что меня может спасти только третье желание.

— Фокус-покус. Полюби меня.

Джинна еще смотрела на Гарольда. Но смотрела так, будто бы перед ней стояло какое-то чудовище или что-то в этом роде. Затем она повернулась ко мне, ее глаза затуманились, и она сказала.

— Дэнни, дорогуша. Гарольд здесь лишний.

— Раз ты так считаешь, — как можно безразличнее ответил я. — Но ведь его бутылка разбилась.

— Он может залезть в мою, — ответила она. — Мне-то бутылка уже не понадобится. — Подойдя к Гарольду, она что-то прошептала ему на ухо. Превратившись в сизый дым, Гарольд исчез в бутылке из-под виски.

— Бедняжка, — сказала Джинна, закупоривая пробку. — Ему там так тесно.

— Ничего. Привыкнет. — Тут я подумал, а не вернуть ли мне бутылку владельцу «Файв-О-Клок-Клаб». Вот потеха будет, когда вместо красотки перед ним появится этот голый тип.

Но мысли быстро вылетели у меня из головы, когда я увидел, какими влюбленными глазами смотрит на меня Джинна. Сердце бешено заколотилось. Она тихо сказала:

— Я люблю тебя, Дэнни.

И я покорно ответил:

— Я тоже тебя люблю.

— Мой защитный механизм, — хихикнула она. — Ты должен меня любить.

Но я ничуть не возражал.

Я обнял ее одной рукой и поцеловал. А другой рукой я взял бутылку с Гарольдом и выбросил ее в корзину для бумаг.

Джинна мечтательно улыбнулась и сбросила полотенце.

(Перевод с англ. С.Коноплева)

Кн. Иова, 14, 1–2.

Американец? (фр.)

Американский генерал XIX века, погибший в войне с индейцами.

Бар-мицва — еврейский праздник совершеннолетия у мальчиков. Естественно, в Египте его не справляют.

16,5 метра. Фатом (морская сажень) — 6 футов.

Имеется в виду шкала Фаренгейта.

Фраза из агитационного плаката ВМФ США.

От Основания Колонии (лат.).

Красное перо (намек на индейское происхождение персонажа).

Сильный Хвост.

Здесь — «Приют для богатых».

Свет крыльев.

Ночная звезда.

Дар Бога.

Сновидец.

Лесной Эльф.

Приходится мириться с последствиями того, к чему стремишься (фр.).

Охотник.

Федерико Гарсиа Лорка «Сомнамбулический романс» (перевод А.Гелескула).

К вящей славе Господней (лат.) — девиз Ордена иезуитов.

Псалом 27; 1–2; 8–9.

В оригинале «mathom» — слово, придуманное Дж. Р.Р.Толкиеном и обозначающее «то, что вообще-то не нужно, а выбросить жалко».

Хо-Ши-Мин.

Триплан — самолет с тремя парами крыльев одна над другой, выпускался 1913–1918 гг. Известны трипланы «фоккер», «Сопвич-Q-Q».

Oberursel UR II — марка самолета (по названию заводов).

Oberursel Worke — авиастроительная фирма в Германии времен 1-й мировой войны.

Loco Parentis (лат.) — вместо родителей.