Как-то так сложилось, что я — человек полуночи. Не сова, которой днем жить неохота, а просто любитель начала ночи или, если хотите, наступления нового дня. Особенно же хороша зимняя полночь при полной луне. Кругом тишина, снег сияет голубым светом, изрезанный, точно провалами, глубокими тенями. Вот аккурат в такую ночь и возвращалась я домой из Университета. В то время окрестности Ботанического сада у Биофака и днем-то не были многолюдны, а уж за полночь там прохожих было не сыскать.

Однако в этот раз передо мной, метрах в десяти, быстро шла какая-то припозднившаяся женщина, неся тяжелые сумки. Услыхав скрип снега под моими ногами, она украдкой оглянулась и успокоилась — не грабитель, ну и слава богу. Дорога наша проходила мимо забора вивария, в клетках которого жили мои подопечные волки. Они мои шаги явно заслышали издалека, а когда я подошла ближе, решили приветствовать песней сбора стаи.

Начали, как обычно, волчицы: «У-у-у», — затянули они на басах. Небольшая пауза — и тоном выше и протяжнее опять: «У-у-у-у…» Каждую новую строку они начинали чуть громче и тянули дольше. В морозном воздухе звуки были необычайно глубоки и будто повисали. Я остановилась — волчья песня всегда приводила меня в восторг, — а потом тихонечко подвыла в унисон. Обрадованные волчицы грянули зов с новой силой, и теперь им подпели матерые. Кобели у волков, обладая куда более внушительным сложением, чем «слабый» пол, поют высокими альтами. Теперь на басовитый стон волчиц наложилось звенящее хрусталем, добирающееся до какой-то немыслимой высоты «А-а-а-ах!» кобелей.

В восторге я запрокинула голову и завыла уже в полный голос, волки тоже молчать не стали, а издалека, из питомника в Ботсаду, отозвались на перекличку собаки. Выступление собак было попроще, в нем не было победного звона медного колокола, не звучал хрусталь, — это было неизбывное рыдание потерянной души, и оттого оно до этой самой души и пробирало.

Так мы пели — волки, я и собаки. Луна сияет, снег искрится, а мы поем, все громче и громче, забыв обо всем. Очарование минуты было разрушено той несчастной теткой, что шла впереди. Она остановилась при первых звуках воя и, видимо, стояла, пытаясь понять, что же сей сон означает: полночь, полнолуние, кто-то воет страшно — и девчонка стоит на тропинке и тоже воет, мать честная! «Что это?» — совладала она наконец с собственным ступором. Я честно ответила: «Волки».

Господи, как же она припустилась бежать, подхвативши свои сумки. Я недоуменно смотрела ей в след — и что ее напугало?! И лишь спустя некоторое время до меня дошло, что мы в центре Москвы и последнее, чего здесь ждет человек в полночь, так это волков. Не приняла бы меня тетка за оборотня. Впрочем, какая разница — спели-то мы от души и для себя!

Терпеть не могу телефонных звонков поздно вечером, а уж в воскресенье особенно. Так уж получается, что ничего хорошего в это время тебе не сообщат: либо заболел кто, либо подрался, или еще чего-нибудь в этом же духе приключилось. Вот и в тот раз от звонка телефона резко испортилось настроение: в кои-то веки собралась провести тихий вечер дома — и на тебе! И ведь не подвела бойца солдатская смекалка — голос напарницы в трубке был напряженным и резким: «Быстро лови тачку и в виварий — волки разбежались!»

Ничего себе, и как это им удалось?! Впрочем, праздные вопросы будем задавать потом, когда вернем зверей на место — и тут же поганенькая мыслишка — если успеем и сможем… По счастью, машину удалось поймать на удивление быстро, и уже через полчаса я вбежала в виварий. Тарик и Анна уже были там, а еще минут через десять появилась и Шурка. Пока мы с ней переодеваемся, Анна успела ввести в курс дела. По ее словам, все звери сегодня как с ума посходили: и собаки постоянно драки устраивали, и волки выли весь вечер. А когда она собралась домой, то устроили такую грызню, что она вылетела во двор. Как раз вовремя, чтобы увидеть, что сетка волчьей вольеры разорвана в клочья, а самих зверей и след простыл.

Выходим во двор все вместе. М-да… Передней стенки считай что и вовсе нет. А ведь сто раз уже просили заменить сетку-рабицу на решетку. Понятно, что во дворе вивария можно не искать: два метра забора для волков не препятствие, они эту высоту берут из положения сидя, почесывая за ухом. Одна радость, что на волю ушли только переярки, матерые продолжают беситься в соседней вольере. И в самом деле, какая муха вас покусала? Оно, конечно, зима, гон не за горами, но это все-таки не повод разносить все вокруг!

Хорош стоять, действовать надо, то есть чинить вольер подручными средствами, искать и отлавливать волков и водворять их по месту прописки. Спасибо, конечно, что ночь на дворе и в окрестностях Биофака, кроме нас, вряд ли есть еще люди, но… А если кого из ночных сторожей нелегкая вынесет на улицу, а если наряд милиции зверей увидит? Да и сами волки вполне могут натворить дел: хоть им еще и не исполнилось двух лет, но они уже давно не радуются встрече с любым прохожим.

По счастью, появился еще один из приятелей, теперь мужиков можно оставить изыскивать возможности для ремонта, то бишь соображать, где и как в ночи добыть рулон рабицы или подходящую решетку, а нам, девчонкам, пора на «охоту». Разбираем цепи, ошейники — волки приучены ходить на привязи — и разбегаемся в разные стороны.

А и красота же вокруг, просто кино в духе сюрреализма! Снег, коконы света вокруг редких горящих фонарей, а все остальное затянуто маревом полутьмы. И вдруг из разрывов туч выкатывается ослепительно белая луна, и тени становятся угольно-черными и такими плотными, что теперь невозможно понять, что перед тобой — то ли рытвина на дороге, то ли забытый строителями бетонный блок, то ли вообще очередной заборчик, которыми огорожены многочисленные строения на территории Биофака. Двигаться приходится осторожно, хорошо хоть места эти днем сотни раз исхожены. Но приходится еще и внимательно смотреть по сторонам — искать следы беглецов.

У бывалых охотников-следопытов отличать волчьи следы от собачьих выходит очень ловко. Я же, хоть и учусь на кафедре зоологии, все-таки в трапперы не гожусь. Потому, увидев подходящий след, всякий раз проверяю его спичкой: у волка отпечатки боковых пальцев находятся значительно выше мякиша, а у собаки пальцы его огибают, и вложенная в след спичка пересекает отпечаток мякиша. Со стороны я, наверное, выгляжу странно: двигаюсь короткими перебежками, кручу головой по сторонам и то и дело наклоняюсь и что-то прикладываю к снегу. Да, еще я время от времени подвываю и кричу протяжно: «Олки-олки-олки!» Так мы с девчонками договорились, чтобы случайным свидетелям хоть непонятно было, кого ж это мы потеряли! Их голоса время от времени тоже доносятся из темноты.

Сколько мы так блуждали — ей-богу не знаю, такое ощущение, что всю ночь. А потом как-то вдруг наши пропащие нашлись. Сначала навстречу выскочили самые крупные кобели — братья Корсар и Грей. Похоже, им надоело гулять под аккомпанемент наших раздраженно-жалобных воплей. Потом позволили увидеть себя и соблаговолили подойти еще двое. При этом волк вылетел первым, а вот волчица, кажется, готова была еще попить нашей кровушки, и не кинься Глот обратно к кустам, мы спокойно прошли бы мимо Даньки еще раз двадцать. Последним нашелся Виген. Он с таким пылом исследовал пустые ящики у соседнего корпуса, что вся пирамида с грохотом развалилась. Кинувшись на шум, мы обнаружили виновника крушения. Вот Виген нам явно обрадовался — еще бы, такой повод с честью покинуть поле боя, а то кто их, эти ящики, знает, вдруг опять бросятся все скопом на маленького волчка!

Пока беглецов искали, пока нашли, пока загнали в выгульный дворик с высоким забором, пока дочинили вольер и вернули зверей на место, давно настало утро. Мы сидели у себя в лаборатории и не спеша попивали чай. Работницы вивария что-то бурно обсуждали на первом этаже.

— И чего галдят, вроде мы с побегом волков не засветились?!

— Ну, вряд ли кто-то видел, мы точно ни с кем не сталкивались…

— Однако шефу звонить придется, он-то должен знать о таком ЧП.

Тут надо отметить, что для начальства вивария, да и для многих сотрудников кафедры физиологии животных мы, волчатники, были давним бельмом на глазу. Все-таки особо опасные хищники, а работают с ними три девчонки да еще загадочный Тарик, который вообще числится сторожем в Ботаническом саду. Начальница вивария не раз задавалась вопросом, что будет, если волки кого-нибудь покусают или разбегутся. И ведь как в воду смотрела! Так что ей о происшествии лучше не знать. А вот заведующий лабораторией генетики поведения животных Крушинский (его-то мы и звали шефом) был нашим истинным руководителем, единственной надеждой и опорой. Именно Леонид Викторович дал добро на работу с волками, и утаивать от него хоть что-то даже и в голову не приходило.

Пока мы обсуждали, кто, когда и как донесет правду о событиях минувшей ночи до шефа, в лабораторном отсеке появились первые дамы-научницы с кафедры. Признаться, мы удивились: рановато еще для научных сотрудников. Те впорхнули в изрядном возбуждении, что-то обсуждая и перебивая друг друга, когда увидели нас.

— А, девочки! Чай пьем? И нам тоже налейте. Ну, как вам эта ночка?!

Мы изумленно переглянулись, мол, а они-то откуда знают? Я осторожно выдавила, мол, а что такого было?!

— Ну как же! Ведь в Москве было землетрясение! Посуда в шкафу побилась… чуть из ванны не выплеснуло… окна звенели… люстра чуть не оборвалась!

Мы вновь обменялись взглядами — так вот почему звери буйствовали — и дружно ответили: «Да мы как-то не обратили внимания, темновато было…»

У нас очередная беда — эпидемия чумы. Вообще-то к тому, что болеют щенки, и молодые собаки питомника Ботсада, я уже почти привыкла. Что делать, есть такая вещь — болезни молодняка, и редкой собаке удается их миновать. Конечно, этого можно избежать, если сделать прививки, но на дворе 76-й год. А это значит, что на ветстанции есть только советские вакцины от чумы и бешенства, и если бешенство делают обязательно и бесплатно, то за противочумную извольте платить. Вот и спрашивается, из каких шишей прививать молодняк, если никто из доброй полусотни собак на балансе не числится, стипендия 40 рублей в месяц, да и где вообще ту вакцину доставать в промышленных количествах?

Но сейчас ситуация стократ хуже — зачумились волки. Их тоже никто отродясь не прививал, но волки-то, кстати, и не болели. Более того, если бы заболели волчата, а нашим-то — почти два года, только-только прошли первый гон — и на тебе! Похоже, именно брачные игры и подорвали силы зверей, поскольку хуже всего двум старшим по рангу кобелям, Корсару и Грею. Два их низкоранговых собрата скачут как ни в чем не бывало, волчица просто сияет здоровьем, а эти — лежат пластом.

Заходим в клетку — да, ребята, плохи ваши дела. Глаза затекли гноем, носы потрескались, короткое тяжелое дыхание и явный жар. В клетке под открытым небом они точно долго не протянут, да и лечить их в присутствии остальной стаи явно не выйдет. Вон сбежались, живчики, — да не прыгайте же вы по больным братьям!

Идем на поклон к начальнице. Дескать, так и так, Фаина Андреевна, позвольте Христа ради больных волков в изолятор вивария определить. Не разрешает, и понятно почему: в изоляторе блоки устроены так, что из них и мелкая шавка, не особо напрягаясь, выйдет, не то что волк. Увидев наши вытянувшиеся лица, Фаина Андреевна задумывается и, о радость, — добрая она все-таки душа — разрешает перевести зверей в пустой сарай, где раньше держали кур. «Только окно забейте фанерой, так и быть, возьмите ее в собачнике, а то как бы не вышли, пока силы есть!» — кричит она нам вслед.

Вот за это спасибо, в курятнике сухо, нет сквозняков, зато есть освещение. А окно забить, так даже лучше, при чуме больных животных яркий свет очень беспокоит, врачи специально рекомендуют окна занавешивать. Так что уже через полчаса наши страдальцы лежат на сухих и теплых опилках, а мы пытаемся уговорить их попить и хоть чего-нибудь съесть.

Совсем скверно — ни есть, ни пить наши зверики не хотят. Значит, таблетки им не скормишь, да и смерть от обезвоживания становится лишь вопросом времени. Придется делать уколы.

Здесь не обойтись без отступления. Это сейчас при тяжелых инфекциях лечат сыворотками, иммуностимуляторами, витаминными композициями, гомеопатическими препаратами, а в те годы… Все, что было доступно, это витамины группы В и аскорбинка, алоэ да древние антибиотики (пенициллин и стрептомицин). Антибиотики не должны были давать развиться осложнениям, витамины и алоэ поддерживали защитные силы организма, ну а с обезвоживанием боролись, вводя физиологический раствор с глюкозой. Вот и вся «лечоба» — толку от нее был минимум, зато времени уходила пропасть.

А теперь представьте, что добрый десяток уколов за раз надо сделать не маленькому щенку или полугодовалой собаке, а волку весом под шестьдесят киллограммов. Вот мы целый день и «развлекались». Утречком прибежишь, шприцы вскипятишь, зарядишь — и в курятник. Там каждому зверю глаза и нос спитым чаем промоешь, в пасть хоть сколько-то раствора ромашки зальешь и давай его, беднягу, шпиговать: витамины, антибиотики, физраствор под шкуру. А вводить того физраствора надо за раз не менее полулитра. Так что пока утреннюю обработку сделал, перекурил, чайку попил, пора за дневную браться, а там и до вечерней недалеко. И все бы ничего, только не помогает наше лечение — уходят звери, уже и головы едва поднимают. С огромным трудом, через тридцать третьих знакомых добыли мы препарат, который вроде бы должен помочь. Вот только незадача — его нужно вводить строго в вену.

А это значит — надо наложить на лапу жгут, попасть в вену (не самая легкая задача, когда животное при смерти) и очень медленно ввести лекарство.

Сидим — думаем: собаку можно удержать силой, чтобы не дергалась, а с волком это не пройдет. Но если зверь лапу выдернет, то игла из вены выйдет моментально — и начинай все сначала. Кроме того, волки хоть и ручные, но как им идея жгута, перетягивающего лапу, понравится — это никому не известно. Вполне могут зубами отмахнуться, а под такие клыки подставляться совсем не хочется.

Вот тут нам знакомые ветврачи и посоветовали, и ладно бы хоть один, а то как сговорились… Дескать, думать нечего, вводите своих зверей в наркоз и колите что хотите. Да еще говорят, что волкам наркоз только на пользу пойдет: расслабятся, все меньше риск нервной формы[1].

Так что взяли мы с Анной по шприцу с аминазином (очень нам этот препарат рекомендовали, мол, быстро и надежно!) и пошли к волкам. Ввели аминазин, ждем, когда же это наши волчарики расслабятся.

Вот тут оно и началось! Клянусь, такого страха мне больше не довелось испытать. Сначала поднялся Корсар. Он вставал медленно, как-то рывками распрямляя суставы и мотая тяжелой башкой. Потом прыжком вскочил Грей и закачался, с трудом сохраняя равновесие. Оба зверя стояли на дрожащих ногах, обводя помещение расфокусированными взглядами, из пасти текли ручейки пены.

Разом охрипнув, я окликнула их: «Корсар, Грей, вы что? Все хорошо, ребята, ложитесь…» Головы синхронно повернулись в нашу сторону, и стало ясно, что волки нас просто не видят, зато видят нечто, что вселяет в них ужас и желание защищать свою жизнь. Мы с Анной замерли, не дыша, следя за зверями боковым зрением. Понятно, что выскочить на улицу мы не успеем, волки стояли примерно в двух метрах от нас. Корсар пошатнулся, его бросило к окну, и, уже падая, он вцепился зубами в лист фанеры. И тут зверь впал в безумие. Из последних сил он поднялся на задние лапы и рванул фанеру зубами. Лист толщиной в сантиметр, прибитый гвоздями к раме, разорвался, как бумажный. Грей не отстал от брата и принялся полосовать клыками соседний лист. Куски порхали в тесном помещении, точно чудовищные бабочки, а волки молча продолжали резать и крошить фанеру в клочья.

Разгром прекратился так же внезапно, как и начался: сначала упал один, потом сполз по стенке и второй. Мы тихо выскользнули на улицу и заперли дверь. Говорить не хотелось, да и о чем? После такой встряски у несчастных волков наверняка начнется нервная форма, так что жить им еще пару дней, и то в страшных мучениях.

Посидели в лаборатории, попили чаю, облаяли от души ветврача, сунувшегося с вопросом, как, мол, волки себя чувствуют. А вечером все-таки зашли в курятник — попрощаться.

А они живы, и даже пришли в себя. Во всяком случае, узнали, и сил хватило хвостами вильнуть. Была не была, колем в вену так: один держит голову и уговаривает, а второй вводит лекарство. Начали с Корсара. Ах ты ж умница наш — чуть заскулил, когда игла вошла в вену, но лапой не дергает, терпит. Потом и Греюшку уболтали. Вот молодцы, волчата, вот терпеливые, вы уж живите, пожалуйста, вы же сильные парни, курятник чуть не до основания разнесли.

Пришли на следующий день — держатся наши волки, вроде бы даже приободрились. Еще раз с уговорами ввели лекарство в вену. А на третий раз волки наши забастовали: дескать, хорош иголками-то тыкать, дайте, что ли, попить, да и мяска бы пожевать не грех. Выжили ребята, даже без осложнений обошлось.

Ну а я на всю жизнь уверилась в том, что больного зверя проще уговорить лечиться, чем давать наркоз. Уж очень это страшная штука — галлюцинация.

Корсар — здоровый матерый волк. Он вожак стаи, и чтобы убедиться в этом, достаточно на него взглянуть. Вон как выступает: голову держит высоко, смотрит этак сверху вниз, хвост никогда не поджимает. Другие волки, подходя к нему, кланяются, на лапах приседают, хвостами метут, в глаза, упаси боже, не смотрят. Ведь взглянуть в упор — это вызов на бой, а драться с Корсаром дурных нет. Весит он килограммов шестьдесят[2], так что от его удара грудью противник кубарем катится.

Нет, бывают, конечно, конфликты, если мясо не поделили или кто-нибудь недогадливый вовремя вожаку место не уступил. Вот тогда и бьет Корсар провинившегося корпусом. А если противники встали на дыбы и вцепились пасть в пасть, то сшибает с ног и подминает под себя. Однако стычки такие бескровны, всерьез волки зубы в ход не пускают, и Корсар именно бьет пастью, а не рвет зубами. Вообще, он чаще только изображает нападение. Все это напоминает то ли танец с саблями, то ли бой с тенью, поскольку Корсар подчеркнуто четко демонстрирует каждый элемент атаки, не касаясь противника. Много лет спустя, увидев показательные выступления каратистов, я была поражена сходством этих боевых танцев.

С волчицами отношения Корсара еще занятнее. По всем канонам от добычи их следует отгонять, пусть докажут, что имеют право на свой кусок мяса. И Корсар честно отгоняет: он страшно рычит, щелкает зубами и делает вид, что вот сейчас убьет! Волчицы столь же честно изображают, как они напуганы грозным видом вожака, что не мешает им подползать на брюхе все ближе. При этом они для красоты и достоверности картины жмурятся и повизгивают, как малые щенки.

В апогее этого спектакля Корсар с громовым рыком отрывает кус мяса и швыряет его в сторону волчицы, дескать, да уйди же, попрошайка, пока не пришиб! Что, собственно, и требовалось доказать.

Так и живет в мире и согласии, во всяком случае по волчьим канонам, эта семья: сам Корсар, трое других волков — Грей, Глот и Виген, и две волчицы — Маня и Даня. У Вигена характер самый легкий и живой, ему всегда хорошо, он приключений на свою голову не ищет. Глот и рад бы в вожаки, но слабо ему против Корсара, впрочем, он и не настаивает. Ну а Грей — лошадка темная, вроде бы и ранг у него после Корсара самый высокий, а вроде бы и нет. Только, кроме Корсара, его никто особо не любит, уж очень он горазд мелкие подлянки втихаря строить. Ну, дамам до мужских разборок дела нет, у них свои отношения.

Как-то раз Корсар прихворнул, не слишком серьезно, но мы решили его на некоторое время изолировать. И тут-то началось — расцвел наш тихий Грей как маков цвет. Мы и оглянуться не успели, а уж Грей выбился в вожаки, да в какие! Такой себе «фюрер местного масштаба» — другие волки дышать бояться, носом в пол ходят. Чуть что не по Грею — как кинется рвать — только шерсть клочьями полетела! Какие там танцы, какие угрозы — кровь ручьями! Волчицы, и те присмирели, истерики на тему «ах, дайте поесть бедным девочкам» уж и забыли как закатывать. Удалось кость утащить — и то славненько. В общем, показал Грей своим собратьям, что такое серый террор.

Примерно через пару недель решили мы Корсара вернуть к семье: нельзя волку долго быть в одиночестве, это безумием грозит. Запустили его в общую клетку. Как Грей на него пошел! Дескать, не расстанусь с властью добровольно, не быть тебе, братишка, больше вожаком. Корсар по привычке голову поднял, грудь развернул, мол, согласен, давай биться! Так Грей, подлая душа, на честный бой не пошел, он убить соперника задумал. Раз! И впился всей пастью в переднюю лапу Корсара. Тот лапу поджал, не может на нее опереться. Грей его норовит с ног сбить, за вторую лапу пытается поймать!

Мы за решеткой мечемся, кричим, а толку-то! И войти нельзя, волки же, не бобики дворовые, чтобы их из драки за хвосты растаскивать. В общем, похоже, убьет сейчас этот гад Корсара на наших глазах. И тут в бой вмешались Глот и Виген, хотя обычно все стычки происходят один на один. Но, видно, сделали ребята свой выбор — с каким вожаком жить.

Дальнейшее заняло секунды. Глот метнулся сбоку и захватил в пасть ухо и шкуру на шее Грея, а Виген зажал зубами мошонку «братоубийцы». После этого каждый из них сделал один шаг назад. Грей оказался растянут между ними в самой унизительной и беспомощной позиции. Глот и Виген, угрожающе рыча сквозь стиснутые зубы, даже не шагнули еще раз, а каким-то образом намекнули на возможность такого шага.

Тут-то Грей и сломался. Он прижал уши, поджал, как сумел, хвост и тоненько заскулил, прося пощады. Волки разжали челюсти, и недавний вожак тряпкой упал на землю. Он все понял!

Корсар стоял на дрожащих и подламывающихся ногах, видно было, что ему очень больно. Но когда Глот и Виген подошли, изъявляя покорность и явно радуясь, он нашел в себе силы опереться на прокушенную лапу и поприветствовать свой электорат, как полагается вожаку.

Все вернулось на круги своя: деля добычу, Корсар плясал боевые танцы, Глот и Виген время от времени получали от него «по ушам», но так, чисто символически. Волчицы вспомнили, что приличным женщинам надлежит хоть иногда скандалить и выпрашивать подарки. И только у Грея жизнь изменилась — он окончательно и бесповоротно оказался на последней ступеньке иерархии. Да и Глот с Вигеном не упускали случая напомнить «узурпатору», где его место.

А что делать — каждая личность сама творит свою историю.

Нуар — это роскошный черный котяра. Шкура гладкая, волосок лежит к волоску, будто маслом намазали; мышцы под ней так и переливаются, лапищи, как у льва, хвост толстый — красавец мужчина, да и только. А глаза! У кошек вообще не бывает некрасивых глаз, но эти мерцающие изумруды… Нуар их то лениво щурит, собрав зрачок вертикальной щелью, то вдруг распахивает широко, и тогда они кажутся бездонным колодцем в кольце зеленого пламени.

Понятно, что такую красоту грех скрывать, и Нуар частенько снимается в кино. Вообще-то многие звери из тех, что жили в университетском виварии и питомнике Ботсада, участвовали в съемках художественных фильмов, однако Нуар в качестве звезды экрана был непревзойден. Самое главное — ему нравилось сниматься. На съемочной площадке он беспрекословно слушался Тарика, своего хозяина и дрессировщика, и выполнял такие трюки, что все только ахали. Вот, например, образ кота Василия в фильме «Через тернии к звездам» ему очень удался: как изящно он нес пачку жевательной резинки, чтобы угостить ею инопланетянина-осьминога! Да и в других картинах Нуар смотрелся великолепно. Артист, прирожденный артист…

Им любовались все, кто его видел, и понятное дело, вскружила слава голову, загордился Нуар. Нет, на съемках он, как всегда, работал — хоть пять дублей снимай, все выполнит. Но дома — звездная болезнь в полный рост, да и только.

Вон валяется на подушках, на которых вообще-то спит Тарик. «Нуар, лапочка, просыпайся, пора на съемки». Ага, ждите… Демонстративно сворачивается в клубок, да еще и раздраженно дергает хвостом, мол, отстаньте, надоело мне все, творческий кризис — понятно, нет? «Нуар!» Теперь оне еще и шипят, норовя поглубже зарыться в подушки. Так, парень, пошутили и хватит. Беру нахала за шиворот и, сдернув с нар, несу на улицу. Точнее, пытаюсь это сделать, так как обнаглевшее создание решило прихватить с собой обе подушки.

Интересная задача: как вынесли в узкую дверь кота, который правыми лапами закогтил одну подушку, а левыми другую? При этом самого кота отпускать нельзя — мигом смотается, ищи его потом по всей территории Ботанического сада. Опускаю всю конструкцию (один кот плюс две подушки) на диван и пытаюсь отцепить когти. Не тут-то было. Нет, Нуар не кусается и не царапается, он же кинозвезда, а не бродяга с помойки. Он лежит, расслабившись, с закрытыми глазами и просто перехватывает подушку всякий раз, как только я отцеплю одну его лапу. Наконец ему надоедает, и он сам втягивает когти, мол, ладно, везите, придется пострадать ради искусства…

Поклонники, из числа сотрудников Ботанического сада, буквально осаждали Нуара. Идешь по саду и видишь: сидит наш красавец в кольце женщин, те его нахваливают, наглаживают, а Нуар глаза прищурил и во-о-от распевает. Однако только восхищения поклонниц актеру оказалось мало — заметила я, что стал наш котофей буквально пропадать в помещении отдела плодовых растений. Спрашиваю, мол, дамы, а чего это Нуар у вас целыми днями делает — вы все в саду, а он в отделе? Те смеются: «Да он с заведующей выпивает». Сами понимаете, от такого заявления у кого хочешь глаза на лоб вылезут: заведующая — дама серьезная, строгая, никаких вольностей на рабочих местах и сотрудницам не позволяет, а тут все-таки кот.

Вежливо стучу и заглядываю в кабинет: «Простите-извините, говорят, наш Нуар тут, не мешает ли?» И что же я вижу? В святая святых, прямо посреди рабочего стола заведующей, развалился Нуар и спит беспробудным сном. Одна лапа на телефонной трубке лежит, другие деловые бумаги попирают, хвост со стола свешивается. Я впадаю в легкий ступор, заведующая — в столь же легкое замешательство. «Нет, Лен, что ты, совсем не мешает. (Ну-ну, весь стол занял, а так какие помехи) Я тут с ним… он такой славный, ну, в общем, я ему валерьяночки налила, ну немножко совсем, ему так нравится…»

Сгребаю кота в охапку — матушки! — да он действительно пьяный в лоскуты! Сонно приоткрывает один глаз и пытается что-то промурлыкать, нет, не получилось, опять заснул. Пока несла до питомника, кот продышался на свежем воздухе, но все равно еще хорош. Спустила с рук — шатается и орет немузыкально, ну точно подгулявший мужик. При этом куража и гонору выше крыши: стоять сил нет, так он сел, головой мотает и рявкает басом — и без переводчика ясно, недоволен он моим вторжением. Вот, дескать, сидели в приятной компании, о высоком беседовали, ну выпили, конечно, по граммульке, а тут врываются, хватают поперек живота, тащат… И кого тащат — артиста, тонкую натуру! На этом силы оставили его, и он свалился досыпать.

Заведующая пообещала больше «не наливать» Нуару, но кажется мне, что он все-таки ее раскручивал на рюмочку. Уж больно с таинственным и вороватым видом порой направлялся Нуар в сторону плодового отдела и, самое главное, являлся лишь под утро, явно отсыпаясь где-то в саду. Ну что возьмешь с кинозвезды!

Кошки правят, а собак травят! Когда я услышала эту фразу в американском фильме, то сразу вспомнила разборки между собаками и кошками в Ботсаду.

Дело в том, что кошки в питомник приходили самыми затейливыми путями, но оставались там по собственной воле. Попробуй заставь кошку жить там, где ей не нравится. Ну а собаки, как и полагается первым друзьям человека, рождались в питомнике, жили там и умирали, не имея возможности что-либо избирать или менять.

То ли поэтому, то ли по причинам куда более древним (кто первый, кто лучше, кто правит, а кого травят), только жили собаки и кошки в питомнике строго по поговорке. Иными словами, дай им волю перевидеться без свидетелей, так или у собак морды кошачьими когтями порезаны, или кошек хоронить приходится.

Вот и Гренка не была исключением. Ее совсем молодой купили на Птичке. Черная, как смоль, «котёнка», шерстка прилизанная, хвост длинный; уже не котенок, но еще далеко не кошка. Пока до питомника несли, и имя придумалось — Гренка-в том смысле, что подгоревшая до угля и тонкая.

Ну да ладно, принесли в склеп[3], выпустили, дали еды. Гренка обнюхалась, осмотрелась, лакнула из миски, да и сиганула на улицу в открытую форточку.

Ой, мамочки! А на улице-то лайки гуляют, ужина ждут. Вот Гренка и приземлилась в гостеприимно распахнутые пасти. Вылетели мы с Анной из склепа, на собак наорали, всех распинали, из зубов кошку выдернули…

Смотрим: вроде жива, дышит, только длиннее стала в полтора раза, а так и ничего… Дня три Гренка прохворала, лежала на нарах, тяжело дыша в забытьи, а потом сползла вниз. Поела, попила, тяжело вскарабкалась на форточку, только сразу прыгать не стала. Огляделась, принюхалась и лишь потом выскочила на улицу. Ну, думаем, обратно не придет: зачем кошке такой дом, где идешь прогуляться, а попадаешь чуть не на тот свет?! Тем не менее Гренка вернулась и зажила нормальной кошачьей жизнью. Мышей ловит, с котами гуляет, котят исправно приносит — ну все как полагается. Только прежде чем в форточку выскакивать, внимательно оглядится, прямо как образцовый первоклашка при переходе улицы: посмотри налево, посмотри направо.

Прошло года два, если не больше, как заболела старая Лайка. Совсем суке плохо, а на улице зима, так что пришлось ее забрать в склеп. Уложили собаку на диван, сделали уколы, какие возможно, таблетками напичкали. Вроде стала сука оживать: головой вертит, хвостом виляет, ест за троих, ну а к дивану относится, как к давно утраченной родине. Погулять силком выгоняешь, а чуть дверь открыл, как Лайка уже на диване валяется.

Тут и Гренка из загула вернулась. Вошла она в склеп, глянула — спина горбом, уши прижаты, из глаз искры сыплются. «Что ж такое деется, люди добрые?! Чуть из дома уйдешь, а тут уже всякие собаки-убивцы набегут и на диване, на законном гренкином месте, валяются, а?!» Обошла она Лайку по крутой дуге, вспомнила, как та ее в молодости чуть надвое не растянула, и вспрыгнула на верхние нары. И Лайка ее увидела, но и она ж не из глупых, знает, что в склепе не то что убивать — рычать нельзя. Так что лежит Лайка на диване, болеет, и Гренка сидит на нарах, злится… Так и день прошел.

А к вечеру сели мы пить чай, Лайке поесть дали, Гренке еды предложили. И что ж мы видим? Лайка свой кусок прытко умяла, глазки прикрыла и лежит, жизнью наслаждается. А Гренка хитрее поступила: она со своим ломтем мяса с нар спрыгнула, походила по полу, подумала-подумала и надумала-таки. Вспрыгнула Гренка на высокий бортик дивана, прошлась по нему и уселась… прямо над головой Лайки. Сидит — играет. То жует кусок с таким хрустом, будто волк голодный коровью тушу на части рвет, то начнет его в задумчивости ронять, но в последний момент поймает когтистой лапой над самой собачьей пастью, то положит на ребро деревянного изголовья и ну драть когтями. Лайка лежит, не дышит, только глазом косит, а во взгляде одно — «ну, только попадись ты мне, дрянь длиннохвостая, на улице, я с тобой иначе потолкую!» Гренка будто и не видит, знай с куском забавляется, только хвостом хлещет вправо-влево, вправо-влево, дескать, а что ты мне здесь, в склепе-то, гадость брехливая, сделаешь? Ну попробуй, ну-ка кинься на меня, ну?!

С час, наверное, кошка так над собакой изгалялась: мясо жевала, по бортику прохаживалась, хвост к самому носу свешивала — все Лайка стерпела, не шелохнулась, не рявкнула. Да и потом, во все дни, пока Лайка в склепе жила, Гренка ее исправно изводила; до того дошла, что с верхних нар на диван прыгала, мол, давай, убийца, покажи хозяевам свою натуру мерзкую, пусть они тебя на мороз выгонят!

Не поддалась Лайка на провокации: нет тут никаких кошек, были бы — так всех поубивала бы! Зато когда выздоровела сука и вернулась во двор к своей стае, не было вечера, чтобы не крутились лайки под окном в ожидании, когда ж это кошкам на улицу приспичит выйти. Гренку они так и не дождались, а вот дочке ее — Шкварке — не повезло. Вот и пойми тут: кто правит, кого травят… Страшная это штука — кровная месть…

Есть старый цирковой номер, который неизменно вызывает восторг публики. Наверняка вы и сами его видели. На манеж вылетает пара громадных битюгов: копыта с тарелку, шеи дугой выгнуты, гривы и хвосты развеваются, и нет на тех конях ни уздечек, ни седел, ни даже попон. Скачут две лошади бок о бок во весь опор, а на их спинах стоит хрупкая девушка. И ведь не просто стоит, вцепившись в гривы, а сальто крутит, кувыркается, то на одной ножке застынет, то на руках стойку сделает, то публике примется воздушные поцелуи посылать. Красиво, аж дух захватывает, но и страшновато: ну как ошибется гимнастка, да и полетит под копыта!

Разумеется этот номер, как и любой другой, требует подготовки, работы, репетиции: и лошадей не за один день съезживают, чтобы в ногу бежали, не расходясь; и гимнастке приходится семь потов пролить, прежде чем она перестанет с лошадиных спин срываться. В жизни, понятно, таких трюков не увидишь, хотя иной раз случается такое, чего ни в каком цирке не покажут.

Вот этот классический номер с парной ездой мне пришлось наблюдать в совершенно экзотическом исполнении. Начать придется издалека, чтобы описать всех участников представления.

В то время питомник собак в Ботсаду активно увеличивался. Процесс этот уже стал неуправляемым и продолжал набирать обороты. Изначально в питомнике держали дворняг, помогавших охранять сад, с Тариком пришли борзые, две московские сторожевые, кавказская овчарка и Шила[4]. И пошло-поехало: рождались щенки; друзья, приятели и совершенно незнакомые люди дарили, отдавали, подбрасывали собак, которые были не нужны им или, как считали дарители, жизненно необходимы нам. Вот таким путем и попали в питомник две суки-алабайки.

Это сейчас среднеазиатская овчарка — самая многочисленная порода России, а в середине 70-х годов этих собак было ничтожно мало, да и тех, что были, как правило, привозили из Средней Азии. Вот и наших алабаек кто-то зачем-то привез из Туркмении в Москву, подержал в квартире, да и отдал в питомник.

Девки особого впечатления не произвели: ну крупные, с тяжелыми головами, но внешность — самая «дворнаковатая». Уши лопухами, хвост серпом с небольшим подвесом, по белой рубашке черные пятна неправильной формы — коровы, да и только. Впрочем, хлопот суки не доставляли, ели что дают, не болели, драк не затевали, вожака слушали беспрекословно. Была у них, правда, одна особенность — они терпеть не могли расставаться хоть на минуту. Спали рядышком, ели из одного котла и гуляли всегда бок о бок. Выпустишь их стаю на территорию сада, смотришь, все собаки разбежались в разные стороны, кому куда интересно, а Мирза с Гюрзой (так их в конечном итоге назвали) встали плечо к плечу и потрусили неспешной рысью куда-то вдаль.

Так алабайки могли гулять часами: бегут себе и бегут, нашли что-то интересное — вместе обнюхали и дальше порысили… Нет, если возникала какая-то угроза, если вожак с рыком кидался на нарушителя, Мирза с Гюрзой преображались. Оказывается, и они умели мчать, не разбирая дороги, и с гулким лаем бросаться на ограду, но все-таки эта суета не была целью их жизни. Сестры явно предпочитали созерцать мир, а вовсе не занимать в нем активную гражданскую позицию.

Вот эта страсть к познанию и вышла алабайкам боком. Во время одной из прогулок занесло Мирзу и Гюрзу к домику Плодового отдела. Другие собаки пронеслись мимо, а сестрам стало интересно: зачем это дверь приоткрыта да что за той дверью? Как всегда дружно, они подошли к двери и толкнули ее любопытными носами.

В этот момент цирк и зажег огни… На беду алабаек, в Плодовом оказалась кошка с котятами. В обычном состоянии Мурка была самой простецкой кошкой: раскрашена в серую полоску, маленькая, худая, боязливая… Но сейчас ее детям угрожали!

Дверь еще не успела открыться, а кошка уже вылетела на улицу. Впрочем, назвать этот летающий ужас кошкой язык не поворачивался. В воздухе мелькнуло нечто шипящее, плюющееся, завывающее и пало на собак сверху. Мурка вцепилась в обеих сук разом: задними ногами она закогтила их за шеи, а передними лапами принялась лупить по мордам, по ушам, па щекам.

Алабайки были ошарашены, в кои-то веки они попытались кинуться в разные стороны, но не тут-то было! Когтистая наездница не собиралась отпускать свою добычу. Теперь она не только лупила несчастных собак по головам, но и громко орала что-то угрожающее. Бедные суки опустили головы и сорвались с места в карьер.

Так они и умчались вдаль по аллее Ботсада: пара собак, бегущих бок о бок, и оседлавшая их, вопящая, размахивающая лапами кошка. Ветерок уносил клочки черной и белой шерсти, будто это было конфетти, и не хватало только развеселого туша. Впрочем, когда шпрехшталмейстер объявляет в цирке «смертельный номер», музыка смолкает!!!

Третий курс обучения — это начало специализации. Каждый студент поступил на интересующую его кафедру, начались спецкурсы. Пора окончательно определиться с научными интересами, выбрать объект работы, тему курсовой и пахать, пахать и еще раз пахать.

За окнами сентябрь, в большой аудитории лекция для всего курса — что-то такое диалектическо-материалистическое, то есть самое время потрепаться на более занимательные темы. Мы с приятелем сидим на галерке, и он допытывается, чего же я все-таки собираюсь делать на своей зоологии позвоночных. А я только что прочла книгу канадского естествоиспытателя Фарли Моуэта «Не кричи «Волки!» и просто ею околдована. Посему ничтоже сумняшеся отвечаю, что, мол, буду волков изучать, ты не представляешь себе, насколько это интересные звери! Мне резонно возражают, что заниматься этим можно только в заповеднике.

Да, это я как-то упустила из виду, но цели поставлены, задачи ясны, так что за работу, товарищи. Начинаю бегать по кафедре и приставать ко всем к кому можно и нельзя с просьбой: дайте сделать курсовую на волках. Научные сотрудники — народ вежливый, потому барышню с такой бредовой идеей не посылают «от винта», а пытаются вразумить. Дескать, заповедник — это романтично, но никак не для девушки-москвички, там ведь полное самообслуживание: дрова колоть, печь топить, сплошная рутина, а волчий хвост хорошо если два раза в год и увидишь. Но я уперлась — хочу изучать волков, и вообще это важная народно-хозяйственная тема. Меня бьют с моих же козырей: тогда займитесь архивами охотинспекции — тема борьбы с хищничеством волка есть задача архиважная и архисложная. «Не хочу и не буду, хочу живых изучать, а не протоколы отстрелов!»

Наконец, мой кафедральный руководитель В. М. Смирин, очень мягкий и душевный человек, великолепный художник-анималист, не выдерживает моего нытья. «Вот что, в виварии университета есть волки, но эту работу ведут на кафедре физиологии высшей нервной деятельности. Руководит ею Леонид Викторович Крушинский, я переговорю с ним. Если он согласится, можете делать работу там».

Похоже, не видать мне волков. Крушинский — заведующий лабораторией, член-корреспондент Академии наук СССР, ученый с мировым именем — вот только девицы-курсовички с чужой кафедры, да еще и с другого отделения факультета, ему и не хватает для полного счастья, а то ему больше делать нечего. Хожу как в воду опущенная…

Ура, есть надежда — мне разрешили прийти! На меня посмотрят, на что я гожусь. Бегу в виварий, Крушинского еще нет, будет позже, а я пока знакомлюсь с Марией Николаевной Сотской (она непосредственный руководитель исследований) и двумя девушками, Анной и Шуриком. Они уже работают с волками — вот счастливые.

Идем знакомиться со зверями. По клетке кружат четыре красавца. Как же они хороши и как не похожи друг на друга! Один волк с темной спиной, волчица почти рыжая с чернью, двое светло-серых… А глаза! О, про глаза волка можно писать стихи и петь песни! Их прозрачная глубина затягивает, они не отпускают ни на секунду, с показным безразличием следя за каждым твоим движением. А цвет их можно сравнивать лишь с драгоценностями: дымчатый топаз, золотистый топаз, янтарь всех мыслимых оттенков, хризолит…

Завороженная, я сделала шаг вперед. «Куда?! — рявкает одна из девушек, — это матерые, порвут. Пошли, мы тебя с прибылыми познакомим». Вот спасибо книгам, я хоть знаю, что матерый волк старше двух лет, прибылой родился в этом году, ну а переярок в прошлом.

Идем дальше. В заросшем вишнями дворике за сеткой мелькают тени. Еще четверка волков. Мои провожатые отпирают калитку: «Заходи и запоминай, кого как зовут. Это Куцый, он тут вожак, большая светлая волчица — Вита; волчица, похожая на Куцаря, — Майна, его сестра, а темный, самый осторожный, — это Макар». Стоим во дворике, волки отбежали от калитки и с опаской выглядывают из зарослей. При этом они постоянно перемещаются. Девушки подходят к ним, и я впервые вижу, как волки приветствуют своих. Они припадают к земле, извиваясь всем телом, виляют хвостами, подпрыгивают, лижут руки и лица и при этом не забывают поглядывать на меня. Эта пляска восторга продолжается минут пять, после чего звери опять исчезают в кустах.

«Ладно, — говорят мне, — волчатам надо к тебе присмотреться. Вот садись и жди. Когда захотят, подойдут сами. Можешь негромко с ними разговаривать, но не приставай. Ясно? А мы пошли, еще дел по горло».

Я остаюсь одна. Сижу, смотрю на волков — неужели мои мечты сбылись и я смогу каждый день видеть их и общаться с ними так же свободно, как Анна и Шурик?! Вечереет, волки видны уже тенями. Они без устали продолжают скользить по двору, то примутся играть на полянке, то носятся по кустам, то отнимают друг у друга старую кость. А на меня и внимания не обращают! «Ну подойдите, пожалуйста, — молю я про себя, — вы мне так нравитесь, мне так хочется дружить с вами!»

И вдруг, точно услышав мой зов, из темноты вылетает светлая волчица и тычется носом в мои руки. «Вита, — шепчу я тихонько, — какая ты чудесная!» Очень плавно кладу ладонь ей на голову и робко глажу, а она смотрит мне в глаза, и пасть ее растягивается до ушей. Я понимаю, что она мне улыбается, и глажу уже смелее. Секунду спустя Вита исчезает в кустах, но счастье мое беспредельно. Потом подходят и другие, но Вита навещает меня чаще прочих, и я уже смело глажу ее голову и чешу, как показали, уши. Похоже, мы нравимся друг другу все больше.

Мое идиллическое уединение нарушает какой-то мужчина. Он в годах, хотя и не старик, одет в темный, явно неновый плащ. Подошел и смотрит из-за сетки, минут пять так простоял. Я оглянулась, но поскольку мне он не мешал, то опять заворковала с Витой. И тут на тебе, все-таки этому дяденьке не стоится спокойно: «А вы, девушка, что здесь делаете?» Приосаниваюсь и гордо роняю: «Я работаю с волками, а вы напрасно здесь стоите, здесь посторонним находиться запрещено!»

Мой визави отвечает совершенно спокойно и даже дружелюбно: «Да я вообще-то не посторонний, меня зовут Леонид Викторович Крушинский, а вы, надо полагать, Лена Мычко?» Хорошо, что во дворе уже стемнело, поскольку от стыда за свое фанфаронство я покраснела буквально до слез.

Однако Леонид Викторович недаром был великим психологом. За мою дурь меня даже не отчитали, а позволили действительно начать работать с волками. Первый день из десяти интереснейших лет моей жизни был днем знакомства с жизнерадостной волчицей Витой и мудрым человеком Леонидом Викторовичем.

На Биофаке обучение велось по двум потокам: первое отделение называлось «Физиология и биохимия», второе — «Зоология и ботаника». Не надо быть великим мудрецом, чтобы догадаться, что студенты этих отделений друг друга несколько чурались. Нет, разумеется, никаких стычек и грубостей. Но…

Студенты первого отделения гордились тем, что занимаются «чистой наукой», то есть тонкими экспериментами, лабораторными исследованиями, и проникают в сущность живого аж до молекулярного уровня. А студенты второго отделения, в свою очередь, ко всей этой высокой науке in vitro (дословно «в стекле», «в пробирке», «в искусственных условиях») относились свысока, изучая живых существ in toto («целиком», «неповрежденными») и in vivo («в естественном состоянии»), проводя в поле, то есть в экспедициях, по много месяцев.

Первое отделение, устав двигать науку вперед, выходило в рекреации факультета в крахмальных халатах в талию и курило заграничные сигареты. Второе отделение грохотало по беломраморным лестницам ношеными кирзачами, распахнув засаленные ватники и дымя «Примой», а лучше того, «Беломором». Как вы понимаете, любовь не получалась, в лучшем случае нейтралитет.

— Полевики, мужичье, девятнадцатый век! — морщили носики на первом отделении. — Какая наука может быть в заповедниках? Там же лампы керосиновые и вообще…

— Теоретики, эстеты, не знают, куда еще электроды засунуть, все бы им лягушек резать… — сплевывали через губу на втором отделении.

Понятно, что сотрудники кафедр обоих отделений таких демонстраций себе не позволяли: все-таки взрослые, серьезные люди. Да и вообще, раз направление в науке существует, значит, оно продуктивно. Но все-таки легчайшее, почти неуловимое отчуждение между «полевиками» и «теоретиками» было и здесь.

И вот представьте себе мой статус. Учусь я на кафедре зоологии позвоночных: уж такие полевики, что дальше просто некуда. Зато работаю на кафедре физиологии высшей нервной деятельности — сплошь теоретики, куда ни глянь! Да и сама работа тоже такая, двойственная. С одной стороны, изучаем поведение волков — просто мечта для зоолога-полевика. С другой стороны, в экспериментах исследуем у этих самых волков уровень развития рассудочной деятельности. Правда, никого «не режем» и электрический потенциал клеток головного мозга не снимаем, но все-таки опыты, модели, искусственные условия.

Год я так работаю, другой… Чувствую, как-то меня братья-полевики начинают раздражать своей кондовостью и сермяжностью. Ну что, в самом-то деле, за пещерный подход к науке: просто Фенимор Купер в смеси с Сетоном Томпсоном?! Вышел в лес, увидел след, шерстинки-перышки приметил и по ним события восстановил. Этот сидел здесь, тот шел туда, первый второго съел… Кабанам свеклы в кормушку насыпал, ночь в засидке просидел, по теням их считая. Вот радость-то, да такой наукой еще при царе Горохе занимались.

Чтобы жизнь животных в природе изучать, надо талант следопыта иметь, терпение нечеловеческое, удачливость, наконец. И все равно, пока какой-то материал накопится, чтобы можно было однозначные выводы делать, вечность пройдет.

Нет, думаю, похоже, физиологи потолковее будут, чем наши. Выбрал тему для изучения, собрал группу животных, поставил опыт. Не получилось — повторил. Опять не получилось — изменил условия эксперимента. Сколько надо, столько и изучаешь, что хочешь, то и проверяешь. Одно слово — чистая наука: все изящно, доказательно и показательно.

Именно в таком настроении работаю в виварии, размышляя по ходу дела, какой бы такой красивый эксперимент по изучению поведения волков умудрить. Так чтобы все регистрировалось, повторялось и проверялось. И чего я вообще на полевую кафедру пошла?!

Тут звонок в дверь. Надо открывать, поскольку работницы вивария разбегаются по домам уже часа в два, а дежурного я сама отпустила. На пороге стоят две барышни, сразу ясно, физиологи или биохимики. По манерам и по виду судя, не студентки уже, а аспирантки — такие важные и многими знаниями отягощенные.

— Извините, — говорят, — мы с кафедры физиологии животных, нам нужна собака для экспериментов.

— Да всегда пожалуйста, идите в собачник и выбирайте.

Поводок выдала, довела до собачника. Пусть смотрят, откуда же я знаю, какого пола и веса собака им нужна. Ведь для физиологических опытов это очень важно. Дворняжки подопытные в вольерах прыгают, лают. Им развлечение — люди пришли, может, угостят вкусненьким или гулять поведут. Многие собачки тут не по первому году живут, каких на них опытов только не ставили, но все интереснее, чем в клетке сидеть.

Смотрю, замялись мои физиологини: «Не могли бы вы нам помочь. Нам нужен самец собаки, но как отличить его от самки, мы не знаем…»

Ну теор-ретики!

В моем представлении ремонт и стройка всегда относились к числу стихийных бедствий. При этом к ремонту, допустим, в собственной квартире еще можно притерпеться, и он хоть как-то прогнозируем. А вот любые ремонтные работы в питомнике Ботсада или в виварии всегда случались по принципу наступления зимы в Москве, то есть совершенно внезапно и в состоянии полного отсутствия готовности к этому катаклизму.

С одной стороны, понятно, что вольеры, клетки и прочие сооружения изнашиваются и стареют: доски гниют, сетка ржавеет, крыша начинает протекать… Да и животные активно ускоряют этот процесс. И в самом деле, почему бы скучающей собаке не прогрызть дыру в двери или не оторвать кусок сетки?! По-хорошему, все эти повреждения надо, заметив, как можно раньше устранить. А для этого нужно иметь запас новых досок, сетки, рубероида и т. д. и т. п.

Вот тут и возникает то самое «но, с другой стороны…» Напомню, что на дворе середина 70-х годов XX века, то есть любые стройматериалы в СССР являются чуть ли не стратегическим сырьем и строго фондируются. В свободной продаже ничего этого нет вообще. Отдел снабжения факультета не позволит заказать что-либо по принципу просто так, чтобы было, если что… Заявка на материалы должна быть обоснована, согласована, подписана, и не абы кем, а ответственными лицами, включая декана и главного бухгалтера. А если все это сделано, то ждать, когда же материал по заявке будет получен, можно месяцами. А уж что и в каком количестве из заказанного все-таки выдадут, так это даже не загадка, а тайна.

Теперь понятно, что никакого планового мелкого ремонта не было и быть не могло. Ремонт был только авральный, когда очередной четвероногий мастер превращал свое жилище в руины либо доводил до того состояния, что запереть его там просто нельзя. Ну а сам материал для починки приходилось, как это называлось, доставать. Привезли, например, какой-нибудь громоздкий прибор в дощатом ящике. Так едва пустой ящик на улицу вынесли — смотришь, уже облепили его научные сотрудники с гвоздодерами и плоскогубцами в руках. Через полчаса от ящика и следов нет — умельцы все разобрали и растащили по заначкам. Или, допустим, оставили без присмотра строители рулоны сетки — вот сетка и «ушла». Нехорошо, конечно, а что делать? Все так изворачивались…

Ясно теперь, почему мы клеток вовремя не чинили. Ведь если сегодня забить щели в стене досками, добытыми с таким трудом, а завтра вдруг понадобится сколотить новую дверь, то из чего ж ее делать-то, а?! Вот и смотрели мы на рассыпающиеся собачьи вольеры, мол, авось еще постоят. Сегодня никто не вылез — так, даст бог, и завтра не вылезет.

А вот когда «вылезал», тут уж начинался аврал в лучшем виде: ночь-полночь, кровь из носу, но чем хочешь и как сможешь, только вольеру или клетку приведи в такое состояние, чтобы больше не вылезал.

Читала я в те времена Дж. Даррелла и диву давалась. Разломает у него там какой-нибудь зверь клетку, выберется на свободу. А вся экспедиция как набежит: кто новую сетку тащит, кто доски, кто проволоку. Раз-два, новую клетку сколотили, зверя изловили и на место водворили. И где ж это, думаю, они в джунглях столько всякого добра натырили, что в любой момент у них все наготове?!

Много за десять лет у нас всяких авралов случалось, но один запомнился накрепко. Начать придется издалека.

Помимо тех волков, что жили в виварии, была у нас еще одна волчица в Ботсаду. И обитала она там как самая настоящая подпольщица, то есть нигде не значилось, что она вообще есть на белом свете.

Привез ее Тарику один из многочисленных знакомцев аж из Монголии двухмесячным щенком. Мне она была нужна как рыбья кость в горле. Во-первых, наши волки давно уже стали матерыми и вводить чужого маленького щенка в стаю было проблематично. Во-вторых, в два месяца волчонка приручать поздно. Чтобы он по-настоящему к человеку привязался, брать его из логова надо чуть только глаза открыл, то есть в две, самое позднее три недели. Но Тарика разве ж переспоришь. Уперся, как всегда, мол, ничего не поздно, приручится, а вырастет с собаками — вы же еще на ней науку сделаете… Совсем с ума сошел, с какими собаками?! Да узнает ботсадовское начальство о волчице в питомнике — мы все отсюда вылетим мелкими пташками, не только она! Куда там! Оставил…

Живет Ульяна в питомнике, растет в собачьей стае, вместе с ними по саду бегает. Никто из посторонних людей о ней не знал. Ну а если ночные сторожа волчицу и видели, то не понимали, кто это. Мало ли в саду собак, вон еще дворняжка носится. Пока маленькой была, все хорошо. И собаки ее не обижали, и она к ним со всем пиететом относилась.

Ну а к зиме повзрослела Уля, стала на прогулках в стороне от собак держаться. Выпустишь на территорию, а она — раз и утекла в дендрарий, ищи ее там. Иной раз всю ночь пробегает на свободе, другой раз и по двое суток в питомник не приходит. Волку же много еды не надо, да и наедаться впрок он отлично умеет.

А после года Уля и вовсе перестала в питомник возвращаться. К Тарику — выходила. Он ее покормит — и снова исчезла волчица. Днем отсыпается где-нибудь в зарослях или сидит на альпийской горке, смотрит, как народ в Ботсаду трудится. Ну а ночью у нее другая забава была. Понравилось Уле сторожей в обходах сопровождать. Идет себе человек по дорожке под фонарями, смотрит, не залез ли кто в дендрарий. А волчица между деревьями бесшумно скользит и на него поглядывает. Сторожа, конечно, иной раз замечали или тень ее, или. зеленый проблеск глаз. Но мы всегда отговаривались, мол, это у нас та собака бегала или другая, из тех, кого сторожа не боялись.

Вторая зима пошла Ульяне, когда по телевизору в «Мире животных» показали очередной душераздирающий сюжет о страшных и ужасных хищниках-волках. И видели эту передачу, как назло, все сотрудники Ботсада. А слухи о волчице, конечно, ходили, но то слухи… А тут, как раз после передачи, вышла Уля днем на любимую горку. И ладно бы лежала себе тихо, а она игрушку нашла. Кто-то забыл на территории красное пластиковое ведро. Вот его-то Уля отыскала, уселась на голой скале и грызет ведро, лапами катает.

Ну и, разумеется, сотрудницам именно в это время понадобилось что-то сделать в альпинарии. А тут картина: на камне сидит волк и рвет зубами нечто красное. Шум, гам, переполох! Напуганные женщины в дирекцию сада: там волк в альпинарии кого-то загрыз! Директор за Тариком — мол, что за волк, кого загрыз, откуда взялся? Сейчас наряд милиции вызовем, чтобы отстреляли зверя! Кое-как Тарик уломал начальство обойтись без расстрелов, и про ведро объяснил, и что Уля на людей не кидается, клялся. Тем не менее было сказано: волка убрать, чтобы утром и духу его не было.

В общем, приказ понятный: женщины напуганы, они не обязаны терпеть соседство с вольным волком, чем там Тарик ни клянись. Другое дело, куда эту несчастную Ульяну деть? Теперь ее в виварий точно не приведешь: взрослую стая с гарантией не примет. В собачьей вольере запирать — так она ее в пять минут разберет и опять в сад сбежит.

Тут и начался большой аврал. Освободили угловую вольеру в питомнике, притащили запасные решетки — хорошо хоть они были. Собрали клетку, но на все стены решеток не хватает. Значит, надо зашивать стенки собачьей вольеры вторым слоем досок для крепости. Время идет — зимний день короток, а в вольерах, понятное дело, освещения нет. Сначала я Тарику фонариком светила. Он доски обрезает и приколачивает, я лучом за его руками вожу, гвозди подаю, доски поддерживаю. Тарик, если уж взялся за работу, то сделает все в наилучшем виде, но человек он неспешный и педантичный до потери сознания (напарника, конечно). Иными словами, если Тарик принялся доску рубанком выглаживать, то будет им елозить, пока поверхность до зеркального блеска не доведет. Вот и в этот раз он каждую дощечку на место прилаживает, заусенцы и фасочки рубанком снимает, а время идет, ночь уже.

У фонарика батарейки окончательно умерли. Пришлось свечку взять. Прилепила я ее к балке: светло, не хуже, чем с фонариком. Тарик себе возится, стенка уже такая, что лезвие бритвы между досками не войдет. От меня помощи теперь вообще не требуется, но Тарик не отпускает.

— А вдруг чего понадобится, — говорит, — и где я это «чего» искать буду? Стой, немного осталось.

Стою, холодно, да и за полночь давно. Дома Тим[5] негуляный, некормленый, родители опять сердиться будут, что меня с работы не дождешься.

— Тарик, — не выдерживаю, — ну сколько ж ты еще возиться будешь?!

— А вот как свеча догорит — все равно в темноте не поработаешь…

Мы оба подняли глаза на свечу. Она давно прогорела. Колеблющийся, ласковый огонек исходил от ребра занявшейся вертикальной стойки…

Когда решался вопрос о создании питомника в Ботсаду, возникла серьезнейшая проблема. Догадайтесь, какая? Что — зачем нужны борзые? Ясное дело — сад охранять, неужто не видели в кино, как баре ими крестьян травят (вот вранье-то)?! Как оформить дрессировщика Т. В. Габидзашвили? Тоже нет. Подумаешь, сложность — проведем как сторожа, а то мало уборщиц и плотников числятся лаборантами и техниками. Куда собак определить? И это не проблема. Был в Плодовом отделе крохотный пустой питомник с пятком полуразвалившихся вольер. Так что все решалось, кроме одного.

При этом самом питомнике было строение, бывшая кормокухня, более всего напоминавшая случайно уцелевший дот. Народ его потом метко окрестил склепом. Казалось бы, вселяйся, вари собакам кашу и радуйся, ан нет! В этом самом склепе была печь, в которой время от времени сжигал ненужные бумаги Первый отдел!

Это сейчас Первый отдел — пустой звук, да хоть бы и десятый, а в 1975 году!… В каждом учреждении был свой Первый отдел, занимавшийся вопросами госбезопасности, лояльности сотрудников и еще бог весть чем, но все бумаги там, вплоть до промокашек, были сугубо секретными. И ежели какая бумажка не шла в архив на вечное хранение, то ее надлежало уничтожить, опять-таки в обстановке строгой секретности. Вот в этом-то и состояла основная закавыка: привезут опять архивы жечь, а тут, понимаешь, какие-то темные личности, да еще и собаки — кошмар!!!

Пришлось клясться всеми мыслимыми клятвами, что в подобных случаях никого из нас и близко от склепа не будет. Ну хотите, мы подписку о неразглашении дадим и глаза завяжем?! В общем, уломали начальство, и переселился Тарик с борзыми в склеп.

Довольно долго никто из гэбистов не появлялся — мы о них и думать забыли. Обжились, обросли новыми собаками, кошек завели. Уже и Новый год прошел, живем да радуемся, и на тебе… Подкатывает к склепу машина, и выходят из нее товарищи. Одеты неприметно, лица, хоть убей, не запомнить, говорят тихо, но веско. Все понятно, кто пожаловал: это у американцев это «люди в черном», а у нас они испокон веку были «в сером».

Зыркнул на нас старший колючим взглядом, мол, очистить помещение, А что делать — придется. Мы на улицу, а те принялись к печи пачки бумаг таскать. Мать честная, это сколько у нас на Биофаке секретов — и как не надорвутся, бедные…

Топчемся на улице… Наконец-то из трубы дым пошел, но как-то нехотя. Вот черти косорукие, кто ж так топит, надо ж было сначала печь на дровах прогреть! Эх, видно, ночевать сегодня Тарику на улице…

Через час где-то сдались первоотдельцы, кликнули Тарика, мол, разберись ты, хозяин, с этой проклятой печью. Ну и мы с Анной в тепло проскользнули. А в склепе дыму — это что-то, и, как назло, электричество отключили. Всего и свету, что из открытой топки. Гэбисты, уже перемазанные сажей, как черти, утирая слезящиеся глаза, в печь пачки бумаг суют, а они едва тлеют.

Тут нас с Анькой и пробрало: хихикаем в кулаки, удержаться не можем… Только и шепчем друг другу: «Не горят рукописи, ох не горят!» А за чтение «Мастера и Маргариты», кстати, в то время из комсомола, а стало быть, и из Университета, запросто можно было вылететь, потому как бесовщина и поповщина, — но мы просто остановиться не можем.

Тарик попробовал расшуровать огонь, да не тут-то было, — слишком плотно печь бумагой забита. «Может, — говорит, — не будем мучиться? Я завтра по свету костер на улице запалю, да и сожгу там всю эту макулатуру к такой-то маме?! Да не бойтесь вы, мужики, не буду я все это читать, я и букв-то половину уже позабыл!» Понятно, что ерничает, но надоела всем эта дымовуха до смерти. Да и гэбисты умотались: домой охота, дым глаза ест, жара как в пекле… Они хоть ушаночки свои поснимали и пальтишки штатные порасстегивали, а все равно тяжко. Какое-то время еще держались, мы уж чаю в потемках приготовили. Жалко людей, ведь подневольные души. А проклятая бумага все никак не займется. (Ведь не горят же рукописи! Хи-хи-хи, ой…)

Наконец, сломались товарищи. Дали Тарику строгую инструкцию, как жечь, наказали обгоревшие листы собрать и также уничтожить, пепел смести и, главное, языком не болтать! Вас, девушки, тоже касается. Студентки? Вот тем более…

Стали собираться на выход, шарфы заматывать, шапки собирать. Старший потянулся за своей ушанкой, валявшей на стопке бумаг у печи, поднял, да как заорет! Поскольку «ушанка» с противным мявом полоснула его когтистой лапой по руке и вылетела в открытую форточку. Это он в темноте шапку перепутал с нашей черной кошкой Гренкой[6].

Вот тут мы уже заржали в голос: «Ох, нехорошая квартира… Ваш берет, сударь! Бегемот, изволь немедленно вылезти из-под кровати…» Гэбист зло зыркнул на нас и выскочил на улицу.

Но больше уж Первый отдел нас долгими посещениями не баловал. Так, привезут кучу бумаг, свалят у склепа, мол, сами знаете, что делать, и ходу. И правильно: что нехорошая квартира, что склеп — лучше не связываться!

УТарика очередные неприятности с киношниками, точнее, с дирекцией «Мосфильма». Уж кто там прав, а кто виноват — дело не наше, да и какая разница, если на доске объявлений вывешен приказ: всем съемочным группам под страхом только что не расстрела не использовать дрессировщика Т. В. Габидзашвили, а всех животных убрать с территории студии немедленно.

Вот этим мы и занимаемся — эвакуацией зверинца. Мало того что делается это в темпе, так еще и скрытно. Ведь в советские времена человеку могли принадлежать одна, ну две собаки или кошки — и все, ничего более экзотического. Да и то регулярно возникали идеи, что и одного непродуктивного животного на семью более чем достаточно. А у Тарика только борзых — четверо, да москвич, да кавказец, да кошки, да… Короче, спозаранку Тарик с собаками окольными партизанскими тропами двинулся с Мосфильма в Ботанический сад Университета. Кошек унесли в сумках сочувствующие дамы, а мне с Шуркой досталась транспортировка беркута.

Эх, хорошо было профессору Челленджеру — ему птеродактиля носильщики в ящике таскали, а мы выкручивайся как хочешь. Точнее, общая идея понятна: все дневные птицы в темноте становятся смирными, не бьются, и поэтому перевозят их, упаковав в мешки. Темно, воздух поступает, крыльями не помашешь. Однако так хорошо возить попугайчиков: положил пяток мешочков в корзиночку и иди себе, как Красная Шапочка, а беркут?! В этом красавце килограммов пять будет, да размах крыльев около полутора метров, вот и сунь такого в мешочек.

Все-таки нашли в виварии Университета здоровый джутовый мешок из-под картошки, кое-как загрузили в него «птичку» — и за забор. Проблемы начались сразу. Крылья надо было бы связать, но на это у нас ума не хватило, как-то не случалось нам до этого контрабандой возить пернатых. В результате орел, сидя в завязанном мешке, крыльями поводит, пытаясь их расправить, а мы мешок с трудом удерживаем. Ясно, что пешком его тащить — сил никаких не хватит, так что едем на троллейбусе.

Стоит на остановке, ждем. Орелик наш совсем нами не доволен: мало того что мешок в руках ходуном ходит, так он еще углы когтями разодрал. В итоге получилась некая пародия на царский герб. Большой мешок за горловину держат на отлете две девчонки, из мешка под углом торчат две когтистые лапы, они судорожно то сжимаются, то разжимаются. Ставить мешок нельзя, так как, получив опору, беркут его просто на лоскуты распустит и улетит. К себе тоже не прижмешь: коготки-то нешуточные, они и волку спину ломают — есть такой способ охоты на серого в Азии.

Пока мы сражались с мешком, на остановке образовались еще желающие ехать, похоже, семейная пара. Тетке ужасно интересно, что у нас в мешке, и она шипит мужу: «Слышь, спроси, чевой-то у них там?» Тот отмахивается: «Да ладно тебе, гуся везут…» — «Ну какой гусь, ну ты че! Спроси, а?»

Наконец мужик не выдерживает и подходит. «Э, девчонки, кого везем-то, гуся, што ли?» В этот момент беркут выпрастывает лапы полностью, так что видны бурые перья, покрывающие бедра, и чуть не ловит меня когтями за ногу. «Сдурел ты, дядя, какой тебе гусь — орел это, беркут!»

Мужик, довольный, возвращается к супруге: «Говорил же тебе — гусь! Вишь лапы какие!»

Собаки во многом очень похожи на людей. Нет, речь идет не о чисто внешнем сходстве владельца и собаки, а о близких жизненных ценностях. Казалось бы, чисто человеческое качество — желание выделиться из общей массы, войти в узкий круг избранных, однако собакам оно тоже присуще в полной мере. Стоит выделить какую-нибудь собаку из стаи, например, забрать ее на выставку ли, на охоту или просто перевести из вольеры питомника в дом, как она разительно меняется. Выступает гордо, на вчерашних приятелей смотрит свысока, дескать, какое мне дело до ваших мелочных забот; я теперь особа приближенная, существо избранное. Зато по отношению к людям — само внимание, тактичность и готовность услужить хоть чем-нибудь.

Так было и с Тепой — крупной помесной сукой, в чьих жилах текла кровь то ли кавказских овчарок, то ли москвичей. Жила себе Тепа в питомнике Ботсада в стае таких же, как она, крупных метисов, с кем-то приятельствовала, с кем-то, бывало, и грызлась, но вожак за порядком следил, так что в целом жизнь текла ровно. Была у Тепы работа — тот самый Ботанический сад охранять, но она особого рвения не проявляла.

Допустим, обнаружили собаки какого-нибудь бедолагу, посетившего сад в неурочный час, и кинулись к нему. Все бегут, и Тепа не отстает, окружили нарушителя, облаивают, и Тепа не молчит. Но инициативу проявлять или, пуще того, бросаться всерьез — и не надейтесь; что ей — больше всех надо, что ли?! В общем, нормальная, уравновешенная сука, наукам не обученная, жизнью небитая, простая как три копейки. Утром собак осматриваешь, по голове потрепал, она хвостом вильнула-и все разошлись довольные. Она даже в детстве ничем всерьез не болела, что в 70-х годах было большой редкостью, так что с ней и в щенках особо не возились: жива, растет и ладно…

А тут году, наверное, на четвертом жизни Тепа будто исчерпала свой лимит удачливости и жизнестойкости. Для начала ее как следует погрызли в драке и пришлось ее для лечения забрать в домик при питомнике. В принципе это помещение должно было использоваться как кормокухня, но за отсутствием теплых вольер в нем зимой держали хортых[7] и круглый год — всех покалеченных и немощных собак, нуждавшихся в лечении и особом присмотре. Кроме того, в этом же домике дневал и ночевал Тарик, который числился сторожем и отвечал за собак перед начальством Ботсада, а когда его на месте не было — тот, кто его подменял. Домик был крохотный, целиком из бетона, со слепым окошком и дверью, открывавшейся прямо на улицу, а потому немудрено, что народ, связанный с питомником, моментально окрестил этот «шедевр архитектуры» склепом.

Так вот именно в склеп Тепу и поселили. Похоже, для нее это оказалось равносильным взятию живой в обитель богов. Кем она была вчера? Рядовой собакой: одна вольера на пятерых, один котел на всех, а люди — боги ее племени — недостижимы так же, как если бы и впрямь обитали за облаками. Люди появляются, когда им вздумается, на них можно любоваться, они могут даже коснуться собаки, но разве им интересна личность какой-то там Тепы, да замечают ли они вообще, что это именно Тепа, а не Альма или, например, Муха?! И тут вдруг хозяева обратили свое внимание на ту самую Тепу, и в этом нет никаких сомнений! Они взяли ее в свое жилище, дали еду в отдельной миске и даже — представьте только — позволили лежать на том самом диване, где спят сами!!!

Могла ли Тепа остаться равнодушной или воспринять такое как должное? Нет, тысячу раз нет! Она все поняла единственно правильным образом: она — избранница богов, и такую честь надо оправдать. И хоть чувствовала себя Тепа очень неважно, она принялась приглядываться, присматриваться и думать, как ей должно в таком замечательном месте себя вести. Ну, во-первых, стало ясно, что кошки — вот ведь мерзкие создания, ну только попадитесь вы мне в саду — тоже живут в склепе, и люди им благоволят! Во-вторых, у людей много разной еды, и лежит она где попало, наверное, чтобы вводить в соблазн неопытных дворовых собак. Но раз так, то и брать ничего без спросу нельзя. В-третьих, к Тепиным богам заходят в гости другие люди, совсем даже не боги, но раз их принимают, то так надо. Были еще в-четвертых, в-пятых и в-десятых, но Тепа все мотала на ус и вела себя тише воды, ниже травы.

И вот как-то, когда Тепа уже вполне поправилась, но по причине морозов все еще нежилась в тепле, появился очередной посетитель. То, что это был электрик, пришедший в надежде разжиться хоть капелюшечкой спирта, Тепа вряд ли поняла, а вот то, что хозяйку он раздражает донельзя, уловила моментально. Мало того, этот тип плюхнулся на диван, который днем по праву принадлежал Тепе, ну ладно, еще и кошкам. Собака забилась в угол дивана, свернулась там в клубок, и вид у нее был самый растерянный: «Что ж это в мире-то творится?! Кто попало лезет в склеп и садится на диван, а?!»

Электрика удалось было выдворить за дверь, но он тут же вернулся, явно намереваясь посидеть еще. Не тут-то было. Пусть Тепа и не поражала гигантскими размерами, но сейчас она разлеглась по диагонали дивана, так что вытянутые лапы и даже хвост аж задрожали от напряжения. Уж если боги не гонят назойливого пришельца, так пусть стоит столбом, а на диване мест нет, занято! Мужичонка попытался подвинуть собаку, но, увидев во всем блеске зубы Тепы, выскочил на улицу. «У, сука страшная!» — донеслось из-за двери. Я обняла Тепу за шею, а она так и просияла от гордости.

В другой раз Тепа блеснула интеллектом, а заодно и охранными способностями в более сложной ситуации. Ее опять забрали в склеп подлечиться, теперь уже после неудачных родов. И вот валяется Тепа на диване, уже на правах старожила, а ко мне зашла приятельница. Поскольку моя очередь дежурить ночью, то Ольга принесла мне какую-то книгу и вкусненького к чаю. Посидели мы, почаевничали, пора Ольге домой. Я ей в качестве алаверды приготовила своих гостинцев, из тех, что росли в саду. Часть отдала в руки, а потом отвлеклась и отвернулась, убирая чашки. А сама, стоя спиной, и говорю: «Ты яблок-то в ящике набери, какие понравятся, да и капусты возьми, мне девчонки с Плодового много отсыпали». Ольга зашуршала сумкой, и тут я услышала рык разъяренной собаки. Оборачиваюсь: Тепа стоит на диване, вздыбившись всей шкурой, и лязгает зубами перед лицом Ольги, потянувшейся к яблокам.

«Тепа, рехнулась ты что ли? На своих кидаться?!» Сука виновато отползла в угол, тихо бурча что-то сквозь зубы, и тут только до нас дошло, что это было. Отойдя на всякий случай в сторонку, Ольга с нервным смехом воскликнула: «Слушай, она решила, что я ворую! Кабачки и морковку ты мне сама дала, а яблоки я попыталась взять за твоей спиной!» Стоило мне самой отсыпать отборных плодов в Ольгину сумку, как Тепа мигом успокоилась и даже соблаговолила принять из рук приятельницы сушку. Вид у нее был хоть и сконфуженный, но все-таки вполне довольный. Она ведь выполняла свой долг, ну а что ошиблась, так с кем из смертных этого не бывает…

Шила — личность во всех отношениях примечательная, хотя по ее виду этого так сразу и не скажешь. Иной еще и посмеется, что, мол, вот это и есть героическая сука?! Ой, да бросьте, тут и посмотреть-то не на что! Обычная дворняжка, таких в каждой подворотне — десяток!

Что дворняжка, да. А вот что обычная — увольте… Ну не вышла она росточком — то ли очень маленькая овчарочка, то ли слишком мощный шакал. Мордашка острая, уши треугольничками, тело крепкое да широкое, хвост поленом, ну и масть — самая обычная: по спине черный размытый чепрак, а книзу рыжина пробивается.

А вы в глаза ей загляните — они ведь действительно зеркало души. Так вот в глазах Шилы нет и тени подобострастия, столь свойственного помоечным дворняжкам. Она ничего и никого не боится, ничего не выпрашивает. И такой ум и понимание жизни проскальзывают порой в ее взгляде, что даже не по себе делается. Не то что того гляди заговорит — наоборот, спасибо, что говорить не может! Уж с ее-то знанием жизни Шила много чего могла бы растолковать хозяевам. Ведь по возрасту она старше всех нас: по собачьему счету 15 лет — это уже давно за сотню.

Судьба Шиле выпала самая необычайная. Уж где ее Тарик взял, как в юной суке такой мощный характер разглядел (впрочем, на то он и Тарик — душу звериную насквозь видеть), только смолоду обучил он ее управляться с… медведями! Подобное многие дрессировщики опасных зверей практикуют. Берут собаку покрупнее и помощнее, приучают ее и хищников друг к другу и работают. Точнее, пес хозяину спину прикрывает, ну а в случае чего его первым и рвут.

Но Шила-то не дог, не московская сторожевая, даже не овчарка. Ее саму под мышкой носить можно, с натугой, конечно, но все-таки. И тем не менее она отважно входила вместе с хозяином в клетку и держала медведиц в строгости. Признаться, я в это сперва не поверила.

Медведиц у Тарика две — громадные бурые звери. Обеим уже за двадцать лет перевалило. Как ни крути, молодая Шилка должна была начать работать уже со взрослыми, серьезными зверюгами, а отнюдь не с медвежатами плюшевыми, которых и мелкая шавка запугать может. Да и характеры у девушек, как звал медведиц Тарик, были отнюдь не сироп с патокой. Мика, старшая, была хоть открытой душой, насколько вообще медведь может быть открытым, и достаточно миролюбивой. А у Феньки, та двумя годами моложе, натура была откровенно пакостная, и охотиться она обожала. Так что, думаю, ну какая собака с такими сладит, разве что меделян легендарный. Те, судя по старым книгам, быка ударом корпуса с ног сшибали.

Но однажды я увидела своими глазами, что может маленькая Шила. Тарик захватил ее с собой погулять в виварий, где в тот момент и сидели медведицы. Они только из спячки встали, злые и голодные. Разносолов особых нет, до травы и свежих ивовых листьев, до которых они были большими охотницами, еще дожить надо. Вот я и запарила им по большой миске геркулеса с вареным мясом и батонов хлеба подкинула. Урчат, порыкивают друг на друга. Фенька из своей миски мясо выловила, миску перевернула и целится к Микуше, мол, делись, подруга. Вижу, сейчас девушки подерутся, уже и шланг с водой подтащила — разливать.

А тут распахиваются ворота, и во дворе появляется Тарик: он из Плодового отдела несколько ящиков зимних яблок для медведиц привез. Мамочки, да он с Шилой! Я и глазом моргнуть не успела, а Шила уже в клетке. Для нее, с такими-то размерами, между прутьев пройти, что мне в те ворота.

И тут Шила показала, что значит сердце, как это называют охотники. Она негромко, но как-то очень веско рыкнула на Феньку, и эта тварь весом добрых четыре центнера мигом вернулась к своей миске. Дескать, ах, беда-то какая — геркулес пролился, надо бы подлизать, Потом Шила приветственно лизнула в нос Мику и плечом отодвинула ту от ее миски. И Мика отступила, а отважная псинка пошуровала в каше, выловила кусочек мяса и проглотила его. Походила еще по клетке, обследовала все углы — медведицы сидели тихо и были вежливы необычайно — и только потом вышла вон из клетки.

— Ну ничего себе, — только и смогла выдавить я, — действительно сердце льва.

— Так там еще и умища палата, я ж тебе рассказывал, что она меня на всех съемках страховала, когда я один работал!

Кличка у него была, на мой взгляд, самая чудная и неподходящая для серьезной собаки — Кулек. Ну ничего себе, кулечек пряников: в холке за девяносто сантиметров, да и весом килограммов примерно столько же. Громадная зверюга с тяжелой лобастой головой и весьма мрачным взглядом. При этом уши лопухами и длинная шерсть, свисающая с боков отдельными прядями, — не собака, а мамонт какой-то, только без хобота. Порода этого странного зверя называлась московская сторожевая, я таких раньше и не видывала.

«Почему же все-таки он — Кулек?» — «Понимаешь, — задумчиво протянул Тарик, — их в помете два щенка всего было, девка да он. Вот он как налопается каши, так еле ползает, а на руки поднимешь — как куль с мукой, ну вот и пошло: Куль да Девка».

Несмотря на страхолюдную внешность, Кулек был очень добродушен. И хотя его породу специально создавали для охраны, для караульной службы, пес в жизни не напал ни на одного человека. Может, не в родню пошел, а «из родни», а может быть, просто хорошо представлял свою силу. А силушка у него была немереная: мы с приятельницами не раз шутки ради садились на Кулька верхом. А он шел как ни в чем не бывало, и лишь пройдя с десяток шагов, соображал, что на нем, кажется, опять ездят, и стряхивал со спины очередную «амазонку».

Прочие собаки безоговорочно признавали в нем вожака. Стая у него подобралась под стать ему самому: кобель-кавказец, несколько крупных сук, ну и, конечно, его подросшие щенки. Других «москвичей» в питомнике не было, но Кулек не оставался без женской ласки. Что он делал виртуозно и без колебаний, так это добивался понравившейся ему суки. А то, что избранница — борзая, азиатка или лайка, — кобеля совершенно не волновало. Подумаешь, вольера с течными суками заперта, — а в дверь грудью с разбегу, а?! Здравствуйте, девочки, а вот и я! Девочки млели от восторга, и через два месяца на питомнике появлялись очередные щенки, лобастые и мохнатые, все в отца.

Я не видела, чтобы он с кем-нибудь дрался. Да и зачем? Стоило Кульку поднять голову и взглянуть на провинившегося, как тот пес распластывался по земле и исчезал с глаз долой. Его авторитет был столь высок, что прочие кобели в присутствии Кулька просто не смели задрать лапу, вдруг он счел бы это вызовом. В самых крайних случаях, когда кто-нибудь из молодых явно нарывался, гигант тихо ворчал, приподняв брыли, и этого вполне хватало.

Как-то для одного из фильмов понадобилось снять сцену собачьей драки. О боях собак в то время и слуху не было, и в питомнике, понятно, мы всячески избегали стычек между собаками. Но тут по сценарию без драки не обойтись: испуганный ею немой мальчик должен заговорить. Так что обдумали технику безопасности: как избежать серьезных травм собак, как быстро растащить их, когда сцепятся, и выпустили Кулька с его стаей на другую стаю питомника. И тут Куль чуть не поломал всю малину, благо киношники, а потом и зрители не поняли, что происходит в кадре.

При первой же попытке своего товарища кавказца схлестнуться с противником Куль ударом корпуса сбил обоих на землю, а потом переключился на сук. Тех он просто разогнал по кустам, разок рявкнув, и замер, как изваяние, только грудь чуть вибрировала от сдерживаемого рыка. Съемочная группа была в восторге: «Просто отлично, давайте еще раз, чуть не в кадре было». Мы переглянулись: «Ну уж нет, дублей не будет, как и договаривались».

Ставить Кулька на охрану было делом совсем пропащим. Во-первых, километр до блокпоста он шел так неспешно, что терпение просто лопалось. Он наслаждался прогулкой, нюхал цветочки, любовался звездами, мог просто замереть, глядя в пространство. На все попытки его поторопить он отвечал обиженным взглядом: мол, чего бежать-то, ты посмотри, какая красота вокруг. Придя же на пост, он добросовестно выкапывал яму, укладывался в нее и засыпал.

Дни складывались в месяцы, те в годы, а Куль, казалось, не менялся. Он был все тот же философ и добрая душа. Но в эту зиму он как-то сразу сдал: ввалились глаза, потускнела шерсть и, самое страшное, резко увеличился и отвис живот. Пес стал двигаться осторожно, все больше лежал. С каждым днем ему становилось все хуже. Он худел на глазах и иногда во сне тоненько постанывал. Похоже, его сжигал рак.

Было самое начало весны. В тот день все собаки питомника были странно беспокойны. Я зашла к Кульку; теперь он жил один в вольере, прочих собак переселили, чтобы не беспокоить страдальца. Пес лежал на боку в забытьи и дышал редко и неглубоко. Я положила руку ему на грудь, сердце билось точно нехотя: удар, пауза, удар. И вдруг все собаки питомника завыли в голос. Это был единый дрожащий стон горя и тоски. Лапы Кулька дрогнули, вытянулось и обмякло тело, сердце больше не билось. А за стенами вольеры все звенел многоголосый хор: собаки оплакивали уход вожака.

Беся — хортая сука — приехала в питомник из Ставрополья, было ей тогда месяца два, не больше. Уже в этом возрасте она была прелестна: точеная головка с маленькими, плотно прижатыми ушами и выразительными темно-карими глазами, глубокая грудь, стройные длинные ноги и не менее длинный мускулистый хвост, атласная антрацитовая шерсть — фотомодель, да и только. Никакой щенячьей пухлости и неуклюжести, никакой детской бессмысленности во взоре. Похоже, она уже сейчас знала, как хороша, и была твердо уверена, что добьется в жизни всего, ну а для начала завоюет столицу.

Ее выпустили из сумки, и она шагнула на землю так, будто принцесса сошла с подножки королевской кареты: грациозно, непринужденно, с достоинством. Другие собаки сгрудились вокруг, знакомясь с новым членом стаи. Ей бы застесняться: столько взрослых собак тычут носами и разглядывают, хотя бы хвостом повилять — куда там! Беся приосанилась, гордо вскинула голову и умудрилась посмотреть на взрослых сук сверху вниз. Те в некотором недоумении расступились, и она отправилась осматривать свои владения! И сейчас она не посрамила чести рода: шествовала невозмутимо, лишь ноздри подрагивали, и только чуть поводила по сторонам внимательными глазами. На ее морде столь явно было написано превосходство, что старшие суки, да и молодые кобели тоже, окончательно растерялись и с подчеркнутым усердием вернулись к прерванным появлением гордячки заботам.

И вот тут Беся увидела его — своего короля! То был старый вожак борзой стаи Карат. Он не спеша поднялся со своего места и небрежно обнюхал малявку; ну щенок и щенок, много тут вас бегает, читалось на его уже седеющей морде. А Беся замерла, кажется, позабыв дышать. Она стояла, разом утратив весь свой аристократический апломб, тотчас же став маленькой и неуверенной. Карат отвернулся, а она все стояла на месте. Даже сейчас она не унизилась до детских выходок, как-то: падения кверху пузом, бешеного виляния хвостом и истерических воплей — ну обратите же внимание на маленькую девочку! Нет, она просто стояла и смотрела.

С этого дня Беся ходила за Каратом, как пришитая. Под ноги, конечно, не лезла, но и из виду не выпускала. Она быстро втолковала всем прочим борзым, без разбора пола и возраста, что ее место рядом с Каратом, и те согласились. Даже старые боевые подруги вожака не связывались с ней — уж очень серьезно смотрели эти глаза и не по-детски зло сверкали острые зубки в приоткрытой пасти.

Росла Беся быстро, хорошела просто на глазах, хотя вроде бы дальше уже некуда, и очень скоро прелестная щенушка стала очаровательной девицей. Кобели сходили с ума, когда она появлялась во дворе: их тут же разбирало поиграть в пятнашки, притащить откуда-нибудь костей и этак невзначай уронить рядом с прелестницей. Ни за одной сукой так не ухаживали, но Беся оставалась холодна ко всем этим молодецким выходкам.

И вот пришла ее пора. Я уже заранее ломала голову, как бы не упустить течку, ведь вязать молодую суку нельзя. А попробуй пойми, что она готова, если кобели от Беси и так с ума сходят! Однако все разрешилось престранным образом. Прихожу однажды и вижу такую картину. Стоит Карат, буквально вперив очи в табун молодых кобелей, и вид у него крайне неласковый, а чуть отступив, прижимается к боку вожака Беся. Карат делает шаг вперед, кобелей точно отшвыривает, а он оглядывается на Бесю, взглядом же заставляя ее вообще отступить за собственную спину. Так они и прошли по коридору из взволнованных кобелей, Карат загнал Бесю в угол вольеры и лег так, что попробуй ты его обойди.

Похоже, растеклась Беся, посмотрела — так и есть. А отсадить ее некуда, как на грех, все вольеры набиты под завязку. Ладно, думаю, сука крепкая, Карат ей в принципе подходит, авось выносит щенков нормально. Вот только ошиблась я. Карат не хуже моего знал, что Беся еще девчонка, а потому никого к ней не подпустил, но и сам не покусился. Как она к нему ластилась: и в глаза заглядывала, и в губы целовала, под бочок мостилась — все зря! И не так уж стар был Карат, чтобы впасть в немощь, — других-то сук он исправно потомством наделял, а вот Бесю не тронул.

А еще через полгода решили Бесю отдать за другого, он ей по происхождению лучше подходил, а в питомнике и так почти все борзые были детьми и внуками Карата. На сей раз Бесю отсадили вовремя, выпустили к ней жениха, но не тут-то было. Как она на него кидалась — бедолага готов был на забор залезть. Племенное разведение — дело порой жестокое: браки собак планируют люди, и уж тут никакого свободного выбора суке не предоставляют. Скрутили Бесю, кобель свое дело сделал, ждем щенков. А их и нет, прохолостела. В следующую течку — та же история: кусается, бьется и… не беременеет. Получается, что не хочет Беся ни с кем, кроме Карата, а он совсем стар стал, еле ноги таскает.

Вскоре не стало Карата, и Беся заняла его место вожака. Дело вообще неслыханное, чтобы кобели суку слушались. А тут случилось. Понятно, что стаей она не руководила — зачем бы ей такая обуза, просто жила сама по себе. Другие суки давно уже не пытались на Бесю глаз поднимать, но с ней ведь и кобели связываться не решались, не говоря уже об ухаживаниях. Мы и мечтать перестали о ее щенках, как пришла к Бесе новая любовь, столь же несчастная, как и первая.

Привезли в питомник русского псового кобеля — красавец, каких поискать, но… Во-первых, отдали его за злобу к людям, что для борзой дело совсем немыслимое, а во-вторых, сук вязать он не мог физически. Случилась с Летуном по молодости такая неприятность, что только у кобелей бывает: перелом кости члена. Так что ухаживать за суками он мог, а вот все остальное не получалось.

И вот вижу я картинку. Лунная ночь, дорожка сада вся тенями деревьев исчерчена, и как раз в полосе сияния влюбленная пара. Стоит, замерев, Беся, а вокруг Летун так и вьется. В глаза ей заглядывает, ушки лижет, будто нашептывает что-то, хвостом метет, точно раскланивается, сорвав шляпу с плюмажем. Ну, думаю, сейчас она ему выдаст. Ничего подобного, прикрыла наша принцесса глазки, того и гляди от высоких чувств в обморок упадет.

Каюсь, обманула я тогда Бесю: увела потихоньку Летуна, пока она в томлении чувств пребывала, и другого кобеля выпустила. И что вы думаете: так она замечталась, что подмены не заметила, а через два месяца родились у нее щенки. И еще раз ее так же обманули, и вновь она родила от «любимого». А потом Летун умер от сердечного приступа, да и Беся как-то очень глупо сгинула на охоте. Вот такие шекспировские страсти.

Звонит мне как-то приятель, который, как и я, держит питомник среднеазиатских овчарок, и спрашивает, не хочу ли я взять одну из его сук. Предложение несколько неожиданное, начинаю выяснять, что да почему. И вот что оказывается.

Игорь отдал одному из своих знакомых двух молодых сук в аренду. Обговорили все условия: и что вязать их будут только по совету Игоря, и что щенков он возьмет по первому выбору — словом, все как полагается. Старшая, вроде как по недосмотру, повязалась с кобелем арендатора, хотя тот ни по экстерьеру, ни по кровям ей не подходил. Ну, всякое бывает на питомниках, Игорь это простил. А на днях оказалось, что и младшая уже родила, а ей всего-то год! И об этом он узнал совсем со стороны. В общем, в совершенной ярости вскочил он в машину, доехал до бывшего приятеля, отобрал обеих сук, щенков, закидал всех скопом в машину и привез домой. «Так зол был, — говорит, — что суки всю дорогу сидели по углам, не шевелясь, и дышали через раз!» Привезти-то он их привез, а ставить некуда, все вольеры заняты.

Двух мне точно не потянуть, но одну взять можно, крови в своем питомнике освежить, да и собаки у Игоря классные. Так что поехала выбирать. Старшая мне понравилась больше. Достаточно крупная, белая с рыжим, и взгляд очень выразительный. Чисто азиатский взгляд: вроде собака смотрит сквозь тебя, куда-то в бесконечность, но при этом все видит и готова моментально отреагировать. Я рассмотрела ее повнимательнее и вспомнила. Точно, я же сама ездила с Игорем актировать ее щенков. Еще тогда мне не понравился хозяин, уж очень он с нами был любезен, аж до приторности, а собаки стояли чуть не на скотном дворе. Всюду грязь по колено, вольеры сколочены из кривого горбыля, какая-то сетка драная… Я понимаю, когда так выглядят ведомственные питомники — ну не дают денег на ремонт и обустройство, — но своих-то зверей так держать нельзя!

Словом, забрала я Алагуш, и началось… Судя по поведению, птичка моя пестрая, так ее имя с туркменского переводится, успела в свои два года хлебнуть горюшка через край. Для начала выяснилось, что она панически боится мужчин. Пока ее гладила я или Лариса[9], Алагуш чуть виляла хвостом и ей все нравилось. А тут с ней решил познакомиться Олег[10], от него обычно все собаки в восторг приходят, но только не Алагуш. Она замерла на месте, сотрясаясь в приступе крупной дрожи, глаза безумные, шерсть дыбом. Того гляди припадок с сукой случится.

Дальше — больше. Попытались ее познакомить с молодым кобелем — от одиночества собаки в прямом смысле с ума сходят. Так она молчком пошла на него в атаку: в глазах ярость берсерка, из-под приподнятой губы клыки сверкают. Кобель от нее — понял, что его убивать идут, а он как-то не готов к такому развороту сюжета. Поймала я Алагуш влет, повела в вольеру — так она на поводке душится, хрипит, до того биться охота. Похоже, ее в том питомнике на бои ставили, совсем народ рехнулся: суки же не дерутся, они убивают противников!

Следующий инцидент просто в ступор привел. Я как раз забивала птицу по первым холодам и зашла во двор к Алагуш в куртке, забрызганной свежей кровью. Она радостно бросилась ко мне, ткнулась носом и тут учуяла запах. Сука с каким-то писком метнулась прочь и забилась в яму под крыльцом. Сквозь щель между ступеньками вижу, что опять Алагуш колотит от страха. Что такое? Для любого хищника запах крови — это вкусно; мои собаки от него в восторг приходят, знают, что на ужин перепадут лапки, головы, потроха. А для Алагуш, получается, запах свежепролитой крови означает смерть?! Кого же близкого и любимого убивали у нее на глазах?

Через некоторое время вела я Алагуш мимо выгулов, где гуляли другие собаки. Она в любимой манере пыталась дотянуться хоть до кого и порвать, как вдруг увидела Муштари. Этот уже матерый кобель по причине сурового характера и бычьей силы гулял один. После смерти бабки Лал Гишу[11], которая ни одному кобелю спуску не давала, Муштари с суками без присмотра не выпускали, уж больно скор он был на дисциплинарные меры. Чуть сука что не так сделает, как он ей затрещину, а от его ударов пастью даже толстая азиатская шкура лопалась, точно папиросная бумага.

Собаки увидели друг друга — и на них, по-другому не скажешь, снизошла любовь. Они стояли, глядя друг другу в глаза. Муштари неловко растянул губы в глуповатой улыбке и вильнул обрубком хвоста, Алагуш припала грудью к земле, каждым волоском шкуры излучая восторг. Что ж, рискнем, авось не убьют друг друга. Оказавшись вместе, взрослые, суровые собаки принялись резвиться, как щенки. Они прыгали, толкались, катались по песку, бегали кругами, касаясь то и дело языками губ, глаз, ушей друг друга. Временами они замирали, глядя глаза в глаза. Их немой диалог был ясен: «Как прекрасна ты, возлюбленная моя, я истомился в одиночестве!» — «Как могуч ты, любимый мой, я не знала, что меня ждешь ты!» — «Ты — моя судьба, любимая!» — «Нет, это ты — моя судьба, любимый!»

На ночь по правилам питомника собак разводят по вольерам. Это дает возможность каждой побыть в одиночестве, отдохнуть, спокойно поужинать, не спеша насладиться вкусной косточкой. Кобели ночуют на улице, дамский дортуар в подвале дома. Отправилась в свою спальню и Алагуш, а наутро Лариса обнаружила ее в коридоре перед выгулом, прогрызающей дверь в этот самый выгул. Оказывается, не в силах переносить разлуку с любимым, Алагуш за ночь выгрызла дыру в дощатой двери своего вольера (между прочим, пятисантиметровой толщины) и отправилась на свидание. Дверь забили железом.

Несколько ночей Алагуш рыдала и билась в дверь, просясь к Муштари, а потом все-таки выбралась на свободу. Это чуть не стоило ей жизни. Поскольку сквозь дверь выйти не получалось, Алагуш оторвала низ решетки с окна и подлезла под ней. Ей почти удалось протиснуться и коснуться передними лапами пола, но опустившаяся решетка защемила заднюю лапу, как капкан. Собака извивалась в попытках освободиться, хватала зубами стены и тем переполошила остальных сук. Их рев услышала Лариса и прибежала в подвал. Алагуш уже теряла силы: сколько же можно висеть вниз головой! Помощь подоспела вовремя, но не встревожь Ларису шум, до утра Алагуш не дожила бы.

Месяца два, наверное, возлюбленная пара прожила душа в душу. Муштари был необыкновенно мягок с суженой, нежно ухаживал за ней, ловил каждый взгляд. И тут Алагуш обуяла гордыня — она решила, что мужик у нее тюфяк, с которым нечего церемониться. Как и полагается, разразился супружеский скандал. Ко мне как раз приехали болгары, посмотреть собак. Вожу гостей по питомнику, Пламен все снимает, я комментирую, дошли до выгула влюбленных. Собаки подошли к сетке, я их глажу, Пламен продолжает снимать. И тут Алагуш решила, что любоваться следует только ею, а Муштари должен отойти и тихонько посидеть в сторонке. Она рыкнула на кобеля — мол, проваливай, не мешай — и грянул бой!

Муштари кинулся на Алагуш, та поднялась на свечку, пытаясь опрокинуть противника вдвое тяжелее себя. Собаки сцепились челюстями, и во дворе закрутился танец смерти. Они бились молча, и я поняла, что это не просто потасовка, что все очень серьезно! У обоих партнеров явно снесло крышу: Муштари решил примерно наказать нахалку, а Алагуш оказалась в родной стихии боя. То он ее рванет за лапу и, сбив с ног, прижимает всей тушей, норовя взять за горло, то она вывернется и рвет в клочья губы и уши. И все это в мертвой тишине, только тяжелое дыхание слышно. Ору на собак: «Разойдись!», на Пламена: «Прекрати снимать!», ага, щаз-з, кто бы меня послушал.

Пытаюсь растащить, пока одного оттаскиваю, второй на нем повис — весело, хоть плачь! Наконец каким-то чудом удалось при очередной свечке отбросить Алагуш в сторону и выкинуть ее за дверь. Осмотрела бойцов. Да уж, милые бранятся — только тешатся. У Муштари губы порваны, щеки изжеваны, у Алагуш лапа прокушена, шея нажевана, морда все в порезах.

И что вы думаете? Поджили у героев-любовников раны, и опять они стали проситься друг к другу. Выпустили вместе — лижутся, скачут от радости. Правда, с тех пор Алагуш больше супругу не дерзила. Если он идет к решетке здороваться, она скромненько в стороне стоит, как и полагается трудящейся женщине Востока.

А вот с детишками у этой пары не сложилось. Попыталась я ее свести с туркменским кобелем, как того Игорь хотел, — так Алагуш непрошенного ухажера чуть не убила. Детей же Муштари ей доносить не удалось, случился выкидыш. Это ей еще раз жизнь у арендатора так аукнулась. И больше Алагуш не беременела, хотя каждую весну Муштари со всем пылом доказывал ей свою любовь.

А в остальное время являли они идеал давней супружеской пары, когда серенады любви уже отгремели и все цветы подарены, но нет-нет да вспыхнет в глазах огонь первой минуты узнавания.

И лишь одно омрачало их жизнь — Алагуш страшно ревновала супруга. Он ведь кобель племенной, а значит, то его на выставку заберут, а то привезут на дом очередную партнершу. Сторонних сук Муштари не жаловал, упаси господи, если та рыкнет или начнет брыкаться. За рык бил сразу, ну а брыкаешься — так и не надо, тотчас же разворачивался и уходил. Но вот когда Муштари возвращался к Алагуш, та сразу кидалась его обнюхивать: нет ли чужого запаха. И если чуяла чужую суку, то принималась тоненько, обиженно не то подвывать, не то всхлипывать: мол, изменя-ял, гуля-ял, не лю-юбишь! А Муштари сконфуженно топтался, неловко пытаясь лизнуть ее в губы, и весь вид его говорил: да я что, это ж так, ну работа у меня такая, не плачь, глупенькая!

И пусть те, кто никогда не видел собак, сколь угодно твердят, что животным свойственны лишь примитивные эмоции и инстинкты, — я буду стоять на своем: если это не любовь, то что же еще?!

Байкал попал в питомник Ботанического сада совершенно случайно. В основном мы занимались борзыми: разводили, наблюдали за социальным поведением. Были, разумеется, и другие собаки, поскольку основное назначение питомника — охрана Ботанического сада от любителей цветочков нарвать да набить кошелку-другую яблоками на халяву. Но Байкал-то был чистопородной западносибирской лайкой, так что и на охрану не поставишь, да и на псовой охоте ему делать нечего. Тем не менее, когда хозяин Байкала сказал, что хочет его отдать, Тарик сразу загорелся. Такой уж у него был характер: какого зверя или птицу ему ни предложи, обязательно возьмет, будь это хоть тигр-людоед. Последнего, слава богу, никто не притащил, а вот злобных собак-отказников брал. Ну хоть Байкал, спасибо, злобным не был.

Нормальный кобель, добронравный, жизнерадостный, да и внешность не подкачала. Красивая голова, взгляд живой и внимательный, уши домиком, хвост бубликом, шерсть густая цвета топленого молока — все как полагается. В прошлые свои появления хозяин все рассказывал, какой у него кобель сообразительный да деловой, как он с ним на белку ходил, и как куницу стрелял, и еще чего-то добывал. Я, честно говоря, не очень-то слушала. Дел по питомнику и так полно, охотничьи байки мы все травить умеем — только слушай, да и мужик мне чем-то не нравился. А тут на тебе: заберите у меня кобеля, некогда мне с ним возиться, вон он у калитки привязан. Положил неловко на стол сверток с соленой горбушей, быстренько распрощался и был таков. Байкалу даже полслова не сказал.

Ну что же делать, не повезло тебе, псин, с хозяином, живи здесь. Завели кобеля во двор питомника, другие собаки ревут, на сетки кидаются, дескать, чужак, чужак пришел, гони его! Загрустил Байкал, хвост развил, свесил поленом, принюхивается — явно не понимает, куда он попал, за что ему такое наказание? Выпустили к нему старуху Лайку, она на охране работала, но к собакам добрая, а внешне так и очень на лайку похожа.

Обнюхалась она с новичком, хвостом виляет, приглашает поиграть. Какое там, до игрушек ли псу, у него в глазах только что не слезы стоят, понял Байкал, что бросили его.

В первый же вечер махнул Байкал через забор питомника. Ну, думаю, все, ушел! Где его искать впотьмах, да и территория сада немаленькая, а уж под воротами не то что собака — корова пролезет. Но все-таки для очистки совести выпустила Лайку, иду, покрикиваю: «Байкал, Байкал, давай домой, ужин ждет!» С час где-то так бродила, Лайке надоело, она в питомник ушла, вернулась и я. Ну надо же! Перед калиткой питомника переминается Лайка — ужин же обещали, а рядом с ней стоит Байкал. Увидел меня, подошел, ткнулся носом в руку и хвостом так смущенно виляет, дескать, извини, сглупил я, что в бега ударился, — некуда мне бежать…

Прижился Байкал на питомнике, была у них с Лайкой любовь, щенки, все как полагается. И больше уж он не сбегал куда глаза глядят, а носился по всему саду, всюду совал любопытный нос: тут белку облает, там кошку шуганет или ежа отыщет. Словом, обрел пес новый дом и, похоже, был вполне доволен жизнью.

Года через два или три вдруг объявился прежний хозяин, опять с какими-то гостинцами и пустопорожними разговорами. Посидели, чайку попили. Тут он и говорит, мол, я бы с Байкалом на охоту сходил. «Вот те на! Ты ж его отдал, так и забудь…» — «Ну хоть повидаться-то дайте».

Зашли в питомник, подходим к вольеру. Байкал спит на будке, спиной к нам, хвостом нос прикрыл. А надо сказать, что от дальней стенки, где стояла будка, до передней сетки расстояние четыре метра. Пока хозяин поодаль от сетки стоял и Байкала звал, тот и ухом не повел. А вот когда мужик вплотную подошел и лицом к сетке прижался, тут-то Байкала и подбросило. Хорошо, мужик успел отшатнуться, а то быть бы ему без носа, а может, и без глаз — с такой яростью вцепился пес в сетку. Ошеломленный человек отскочил назад, повторяя: «Ты что, Байкал, это же я, ты что, не узнал, забыл?»

Забыл, как же! Байкал с рычанием рвал сетку зубами, разбрасывая хлопья кровавой пены, а глаза его горели гневом: нет, я тебя помню, я все помню, предатель!

Шел в годы перестройки такой сериал; понятия не имею, в чем там дело было, но весь еще не развалившийся окончательно Союз нерушимый каждый вечер прилипал к экрану. Смотрели его и в Туркмении. В городских квартирах, в богатых домах, в глинобитных развалюхах; где в полном цвете, а где и в немыслимых химических разводах, сквозь которые едва угадывались силуэты актеров, — везде каждый вечер рыдали богатые над своей беспросветной судьбой. И вот в силу каких-то таинственных законов идея овладела массами и пошла в народ…

В ту пору мы с мужем колесили по Туркмении в поисках племенных сук. Конечно же, по закону всемирного свинства породные животные как сквозь землю провалились. Нам предлагали щенков, едва открывших глаза, а горький опыт показал, что в этом возрасте собак из Азии перевозить бессмысленно. Все равно они заболеют и погибнут, лишь только попав в иной климат. Показывали кобелей, для которых эпитет «страшней атомной войны» был явным комплиментом. Приводили животных, чье отношение к породе среднеазиатская овчарка исчерпывалось местом рождения.

В один из дней я впервые услышала роковую фразу, тогда еще не понимая, что под ее знаком пройдет вся поездка. После непременного долгого чаепития и разговоров обо всем, кроме того, что нас действительно интересовало, дошло дело и до собак. Привели показать суку на продажу, она была не из первых красавиц, но вполне добротная: иссиня-черная с крохотным белым пятном на груди и, главное, с породной головой. Проводник сказал, что хозяин готов ее продать. Опять же изнурительно долго подбираемся к вопросу цены, нас она устраивает. Но, видимо, мы слишком легко согласились или торговались не по азиатским канонам, только хозяин спохватывается. Оказывается, он должен узнать согласие своей семьи. Надо же, я-то считала, что на Востоке слово хозяина не обсуждается. Но что делать — ждем.

Где-то через час хозяин вновь возникает на пороге. «Нэт, нэ продам, малчык плакат будэт!» — «Какой мальчик, господи помилуй, почему плакать?!» В глазах хозяина явное смущение: «Ну, этот, сын, нэт, плэмянык!»

Ничего себе, с каких это пор слезы то ли сына, то ли племянника влияют на решение мужчины?! Поминаем привычно, что Восток — дело тонкое, и едем дальше.

В другом селении видим еще одну приличную суку, правда, старовата, судя по сильно стертым зубам, но зато явно рожавшая. Опять чай, опять разговоры о том и о сем и лишь спустя несколько часов — о собаках. Продается — продается, какие деньги? Опять торгуемся, уф, сговорились… Лезу за деньгами. «Падажды, жина спрошу…» Исчезает, а у меня закрадываются в душу нехорошие подозрения — дежа вю, знаете ли…

Кажется, накаркала — стоит в дверях, в землю смотрит: «Нэ, жины плакат будэт…» Интересно, теперь жена плачет. Взгляд мой падает на подслеповатый экран телевизора, где сквозь помехи проступает «Богатые тоже плачут».

Едем дальше. Теперь сцена повторяется с унылым однообразием: чай, разговоры, торговля, сговор и… Плачут по очереди зять, брат, дядя, сноха, несколько сыновей подряд, снова брат и дядя, трехлетняя дочь (пятая или шестая в семье).

Наконец, на одной из погранзастав уже, слава богу, без чаепития и болтовни, сторговываем у шустрого старшины-туркмена суку. Он явно собирается ее «приватизировать», поскольку просит прийти вечером, как стемнеет. Пришли, ждем. Появляется, но один. «Почему не привел, что случилось?» Мнется: «Панымаэш, сукам пропадэт — майор плакат будэт!»

Возвращаемся из очередной поездки в Туркмению. В отличие от прошлых экспедиций мы с мужем хотели не только найти, описать и сфотографировать среднеазиатских овчарок, но и купить нескольких сук на племя. С этой задачей, хоть и не без головной боли, справиться удалось, и с нами на борт поднимаются две взрослые аборигенки.

Признаться, перед полетом я изрядно волнуюсь: суки-то совсем дикие, они в машине-то ездили всего два раза в жизни. Первый раз — когда их везли в Ашгабад, а второй — сегодня, в аэропорт. Ну, машина — это полбеды, мнения собак никто не спрашивал: одну запихнули чуть ли не под сиденье, вторую и вовсе в багажник (принято здесь таким образом собак перевозить), и поехали. А вот как мы с ними будем подниматься по трапу и как они поведут себя на борту — это вопрос почище гамлетовского! Да, они собаки туркменские, к людям добронравные, кусаться вряд ли начнут, но… А что делать, если испугаются, начнут биться, вырываться? Все-таки в каждой килограммов по тридцать пять — сорок есть, а резкость движений и упрямство у среднеазиата такие, что грубой силой с ним не сладишь. Ну что ж теперь — будем решать вопросы по мере их поступления.

Объявили посадку — идем в толпе по трапу. Как назло, этим рейсом летит чуть не пол-Ашгабада: куча детей мал мала меньше, женщины, обвешанные сумками, сумочками, кулечками и пакетиками, да еще и молодой ротвейлер… На удивление наши суки совершенно спокойны. Идут с таким видом, будто у себя в степи только и делали, что летали самолетами Аэрофлота. В салоне занимаем места поближе к хвосту — там больше расстояние между сиденьями — и без особых церемоний заталкиваем сук под кресла предыдущего ряда. Обе дисциплинированно сворачиваются клубочком и, как только завибрировали турбины, крепко засыпают.

Пытаемся поспать и мы, но не тут-то было. Сразу после взлета дети принимаются носиться по проходу, лазить по креслам, выглядывая в иллюминаторы, и поднимают немыслимый галдеж. Ротвейлер решает, что для полноты картины «Утро в Бедламе» его участие просто необходимо, и принимается брехать, то и дело выскакивая в проход. Хозяева затаскивают его за поводок обратно, он упирается, гулко взлаивая, и выпрыгивает из-за кресел каждые пять минут.

Замотанные стюардессы, проявляя чудеса ловкости и героизма, лавируют с подносами и тележками между детьми, уворачиваются от ротвака и улыбаются приклеенными улыбками. Бедные девчонки, даже если такой рейс один из десяти, все равно удавиться впору, а им приходится изображать, как они счастливы обслуживать весь этот дурдом. Больше всего их, конечно, достает собака. Я-то вижу, что пес молодой, но для них он выглядит громадным черным зверем со страшной мордой, украшенной на бровях желтыми пятнами, точно еще одной парой мрачных злобных глаз. Да и вообще, кто сказал, что молодой ротвейлер не кусается? Очень даже может, при его-то невоспитанности.

Слава богу, добрались до Москвы. Самолет заходит на посадку, касается дорожки, долго бежит по ней и замирает; дрожь турбин больше не сотрясает пол. Пассажиры гурьбой устремляются к выходу, и ротвак в первых рядах. Мы сидим, выжидая, пока народ схлынет. Не спеша достаем сумки, вынимаем сук из-под кресел и идем к выходу.

Стюардесса стоит у трапа с совершенно остекленевшими от усталости глазами и механически повторяет: «Доброго пути, доброго пути…» И тут она замечает наших сук: бело-черные карнаухие твари, из каждой получится аккурат по полтора ротвейлера. Стюардесса сбивается с профессионального речитатива и с изумлением спрашивает: «А вы тоже этим рейсом летели?…»

Соединение любви к азиатам и страсти к автотуризму порой приводит к занятным результатам. Во всяком случае, когда наш чешский приятель Иван[12] попросил сдать ему на год кобеля в аренду, чтобы улучшить поголовье в своем питомнике, мы долго не раздумывали. Визу оформили, кой-какие вещички в сумки покидали, Зартая в багажный отсек «Ниссана» усадили и попылили себе в Чехию. Да что там: бешеной собаке сто верст не крюк, ну а нам-то, бывалым путешественникам, что стоит на пару дней в Прагу смотаться?

Под Ельней, правда, «Ниссан» наш, откушавши колхозной солярки, чуть не отдал душу своему японскому богу, но ничего, прочихался… Так что к ночи мы были уже в Бресте, и тут нам поплохело. На многие километры по обочине дороги тянулась вереница машин. «Пятница, — сказал Олег упавшим голосом, — челноки…» Дошло и до нас с Ларисой: «Это очередь на таможню?! Ой, мама…»

Но не время еще было впадать в отчаяние — к нашему красавцу-джипу ужом скользнул некий типчик, о котором только и можно было сказать — темная личность.

— Могу без очереди протолкнуть, — сказал он, — всего двести баксов.

— Ты, мужик, рехнулся? — закаменел лицом Олег. — Мне всего-то и надо кобеля в Чехию отвезти. А за такие бабки я щас отправлю его электричкой, и все дела. Вот, хочешь полтинник?

Мужичонка стер улыбочку с лица. Олег смотрел прямо перед собой, а я стала судорожно прикидывать: «Так, намордник есть. В маленькую сумку переложить самое необходимое в дороге барахло, еды чуток… Вот ведь не повезло, еще будут ли билеты, да и сколько поезд идет, когда б не сутки?»

Жучок заискивающе забормотал:

— Ну командир, ну какой полтинник, я ж не один… Мне б хоть посоветоваться с бригадой. Ну пришли хоть соточку, а?!

— Сказал же, на электричке доедут, не графини!

Смотрю, и Лариса зашебуршилась, сумку открыла и стала вещи перекладывать. Ну и подумаешь, что ж мы с ней, пропадем в дороге, что ли…

«Проводник» обреченно махнул рукой:

— Ладно, я сейчас поток перекрою, как очередная партия пойдет, а вы не зевайте — иначе затрут.

Буквально через десять минут открылся шлагбаум и отважный боец за «капусту», раскинув руки крестом, встал на пути двинувшихся машин. Под вопли клаксонов и ругань водителей мы просочились на терминал.

В соседнем секторе кипела жизнь: там потрошили микроавтобус, выкинув из него груду вещей на перрон и методично снимая обшивку салона. Таможенник нашего сектора мельком просмотрел декларации, где стояли почти сплошь «нет», глянул внутрь машины. Зартай приподнял голову, и пограничник благоразумно отошел.

— Так что же везем?

— Да вот собаку.

— И все? Так вам, наверное, ветеринар нужен?

— Наверное, нужен.

Погранец сгинул где-то в дебрях терминала и вернулся лишь минут через сорок.

— А знаете, ветеринара не будет, он спит.

(Еще б он не спал, в три-то часа ночи… Мы тоже так хотим.)

— Так, может, ветсправку вам показать?

— Да что я вам, ветеринар? Не надо мне вашей справки.

— Так, может, вам кобеля вывести?

— Да зачем мне ваш кобель, я ж не ветеринар. Слушайте, проезжайте, а? Вот не надо создавать тут очередь…

Проехав по польской земле километров двадцать, Петрович приткнул джип к обочине и удовлетворенно вздохнул:

— Все, спим хоть пару часов. А ловко я жичйлу развел насчет «электричкой отправлю»?

— Развел? — охнула я. — Да я уже вещи паковала, поверила.

— И я тоже, — нервно рассмеялась Лариса.

По Польше пролетели со свистом, ну почти со свистом, поскольку на изорванном в клочья дорожном покрытии и 60 км/час давались с трудом. А вот и граница с Чехией, и надо же — никакой очереди. На ее пересечение ушло целых десять минут, поскольку Олег и таможенник никак не могли понять друг друга. Олег рвался заполнить декларацию, таможенник, выяснив, что у нас ничего нет, не понимал, что ж мы в ней писать будем. Диалог крутился, как склеенная магнитофонная лента:

— Дайте декларацию.

— Что вы везете подлежащего декларированию?

— Ничего не везем.

— Тогда зачем вам декларация?

— Написать, что ничего не везем.

— Поезжайте так.

— А декларация?

— Так вы что-то декларируемое везете?

— Ничего не везем.

Все-таки нас выгнали без декларации. Ну пижоны, нет на вас бюрократии, забыли уже Советский Союз…

Я гуляла со своим боксером, со своей собственной собакой. Так долго не было возможности ее завести — ведь в коммунальной квартире животных можно держать лишь с согласия соседей — и вот свершилось! Последняя соседка съехала, теперь у меня была своя комната — и, разумеется, в доме тут же появился щенок. Конечно, были у меня до него и другие собаки, но те жили в питомнике Ботсада. Уход за ними, наблюдения были работой — пусть захватывающей, занимавшей чуть не все время, но все-таки их нельзя было считать своими собаками. А рыжий боксер Тим, сэр Тиммоти, если без фамильярности, — вот он был только мой, ну, конечно, еще мамин и папин!

Так что весь первый год его жизни я пребывала в эйфории. Чуть выдавалось свободное время — я хватала Рыжего, и мы бежали на набережную Москвы-реки. Уголок в то время был дикий. Реку огораживал парапет, но берег еще не везде был взят в гранит. А со стороны моего дома можно было через пролом в ограде пробраться в защитную зону железнодорожного моста и спуститься к самой воде. Вдоль парапета шла дорожка в сторону гостиницы «Украина», а между ней и высоченным откосом простирался то ли пустырь, то ли газон — словом, некое обширное пространство, заросшее травой, бурьяном и кое-где кустарником. Это ли не рай для прогулки с собакой: никаких машин, из людей — только свой брат собачник, так что гуляй-веселись!

Вот мы с Тимом и гуляли. Он уже стал подростком, энергия бьет ключом: то носится с палкой в зубах, то ворон гоняет, то затеет со мной шутливую потасовку. И в какой-то момент пришла мне в голову идея совершенно дурацкая — поиграть с Рыжим в прятки. В какой-то книжке я вычитала, что такая игра занимательна и полезна для молодой собаки. А сообразить, что нюх у боксера плохой, что он может испугаться, на это меня не хватило.

Так что подождала я, пока Тим чем-то увлечется, и спряталась за оградой защитной зоны. Он меня не видит, я его не вижу, и так мне весело, идиотке! Через пять минут веселье мое кончилось, поскольку сокровище мое рыжее меня не нашло, и я его тоже. Хожу по набережной, кричу в голос: «Рыжий, Рыжий, Тимочка, да где же ты?!» Нет нигде кобеля, и народу, чтобы спросить, куда побежал, как назло, тоже нет. Я в одну сторону промчалась, чуть не до «Украины», обратно, по дворам домов пошла. Нет нигде, и не видал никто. Обзвонила приятелей с собаками, родителям сообщила, опять побежала на улицу. Нет его, и все тут.

Пока моталась, мать с работы вернулась, по соседям в подъезде прошла. Вот беда: был он, оказывается, в подъезде-то, только этажом ошибся, выше ушел. Так какая-то бабка перепугалась и на улицу его выгнала. Опять ищем: один дома сидит при открытой двери, другие бегают по улице. День прошел, ночь, мы все ищем. Еще день. Настроение пакостное: сама ведь собаку сгубила. Наверняка на Кутузовский проспект вышел, а там и в 70-х годах машин хватало.

На третий день сижу дома, ем себя поедом, самочувствие хуже не бывает, аж знобит. И тут звонок по телефону, голос женский, дескать, вы собачку не теряли? А какие приметы, какой номер жетона? Была тогда, к счастью, такая обязаловка, чтобы с породной собакой непременно состоять в клубе собаководства по месту жительства. А уж клуб в придачу к членскому билету выдавал номерной жетон, который надлежало крепить к собачьему ошейнику. Вот по этому жетону Тима и опознали.

Оказывается, его подобрали на сквере против Бородинской панорамы (два квартала от дома!), где он то ли играл, то ли дрался с беспризорными собаками, а уж по жетону через клуб нашли хозяйку.

Я вне себя от счастья, одно понимаю — нашелся Рыжий, живой! Надо ехать, скорей! Где ж они живут-то, эти добрые люди? Кричу в трубку: «Адрес, адрес какой, как найти вас?» Голос в ответ какой-то кислый: «Сейчас все объясню, но вы понимаете… Мы ушли на рынок, а он тут всю дверь ободрал, а это же испанская кожа…»

— Господи, какая кожа?!

Голос становится совсем уж недовольным, мол, чего непонятного, убытки-то будете возмещать или мы его на Птичьем рынке продадим?!

— Буду, конечно же, буду, адрес скажите наконец!

Звоню подруге: нашелся, представляешь, где-то в Кунцево, какая-то дверь, ты едешь? Ответ — единственно возможный — еду, а деньги-то есть или дать? Деньги? Ах, за дверь, ну да…

Лезу в заначку — я весь год откладывала со стипендии деньги на пишущую машинку и как раз набрала двести пятьдесят рублей, то есть по тем временам это зарплата старшего инженера. Да, есть же еще деньги родителей — еще рублей триста или больше. Сую пачку в карман и вылетаю из дома как была: в потертых дешевых джинсах и не самой свежей футболке.

Долго ищем улицу, дом, вот, кажется, здесь… Звоню, дверь открывает бонтонная дама — и как ее занесло в этот рабочий район? Да, квартирка отделана с претензией, но все равно смотрится как-то жалко. Впрочем, какое мне дело — где Рыжий, где моя собака?!

Хозяйка поджимает губы: «Ну, это еще надо проверить, что она ваша! Вот если узнает и договоримся…»

Мне не до многозначительных пауз, откровенно трясет от недосыпа и, похоже, температуры. Лидка, спасибо ей во веки вечные, поддерживает меня за плечо и говорит: «Вы, женщина, собаку-то выпустите, ведь воет!» Действительно, из глубины квартиры доносятся собачье рыдание и какой-то грохот. Хозяйка удаляется, и через миг Рыжий, мой любимый Тим, уже висит на мне. Он извивается всем телом, подпрыгивает, лижет меня в лицо, кидается к двери и опять ко мне. Господи, милый ты мой, прости меня, дуру, за эту игру, как же ты натерпелся! По правому боку идет широкая черная полоса — похоже, вскользь задело колесом машины, глаза безумные, молят: идем, идем домой, ведь ты больше не спрячешься, не исчезнешь?!

Лидка прокурорским тоном вопрошает: «Так сколько же денег? Ну да, кожа на двери поцарапана и надорвана, но не так чтобы уж вся в лохмотьях, как вы говорили. Итак?» Хозяйка мнется, оглядывая нас. А что тут смотреть: рабочие девчонки, джинсики самопальные, футболочки из «Спорттоваров», чего же тут возьмешь? «Ну, — тянет она, — вы понимаете, девочки, такая кожа, и вот паркет еще, у двери, поцарапан, это же не меньше двухсот рублей!» В голосе ее явный вызов, но мне не до того — я обняла Рыжего, а он мелко-мелко дрожит, тихонечко постанывая, и все заглядывает мне в глаза…

Свободной рукой лезу в задний карман и достаю всю пачку. «Двести? Сейчас, вот, пересчитайте». Даже в этом состоянии я замечаю, как искажается лицо дамы, когда она понимает, что прогадала… Но слово сказано, деньги даны и Лидка стоит скалой. Выбегаем на улицу, я держу Рыжего за ошейник. Впрочем, могла бы и не держать — так он прилип к моей ноге, виляя всем телом и все норовя заглядывать в глаза: правда, домой, правда, ты меня нашла?! Тимочка, прости меня, милый, конечно, домой, конечно, я никогда больше не заставлю тебя искать меня!

Надо же, повезло: такси останавливается и соглашается везти с собакой за пятерку — правда, по счетчику и двух рублей не набежит — но все равно, едем. Тим прижался ко мне, я его глажу, а Лидуша показывает дорогу. «Нет, — бушует она, — как же ее, бабу эту, перекосило, когда она деньги-то увидала, а?! Думала так поизмываться?!» Я молчу, мне все равно, ведь Тим нашелся. А деньги, что ж, деньги — пусть подавится, а мы новые заработаем!

Но и сегодня, спустя двадцать лет после того, как уже дряхлый Тим покинул меня навсегда, я вспоминаю тот день и думаю: как хорошо закончилась та глупая игра! И еще одно меня радует: перекошенное огорчением лицо мадам — продешевила! Нельзя наживаться на чужом горе!

Ракша, моя черная ризеница, проводит первое лето своей жизни на даче. Тут ей раздолье: участок старый, весь заросший деревьями и кустарником — бегай где хочешь, изучай мир, радуйся каждому дню. И Ракша исправно бегает, изучает, радуется… Она моментально поняла, что собаки по грядкам не ходят, вообще не заходят в те места, которые окружены веревочками. Правда, те веревки немногим толще суровой нитки и высотой Ракше по грудь, но все равно нельзя — хозяйки, старая и молодая, ей это сказали еще в первый день. Поэтому Ракша, разлетевшаяся к забору облаять прохожего, перед веревочкой тормозит и немыслимым вольтом огибает грядку.

Обидно, конечно, поскольку на нескольких грядках поспела изумительно вкусная клубника, но туда нельзя! Правда, сообразительное создание быстро находит решение. Она стоит на дорожке и, вытянув шею, как жираф, общипывает ягоды. Когда ее застают за этим занятием, она удаляется с крайне независимым видом строго посередине дорожки. Дескать, сами смотрите, я по вашим грядкам не хожу, а что шею вытянула, так и что — это же не запрещали?!

Столь же быстро Ракша усваивает, что на даче, как и дома, ничего ни с одного стола брать нельзя, даже обнюхивать не стоит. Ей сказали — она выполняет. Все-таки какая прелесть эти немецкие породы — чувствуются здоровые арийские корни. Дисциплина и порядок во всем: вы только приказ отдайте, и все будет исполнено в лучшем виде!

Одна беда — ни я, ни мать не можем втолковать Ракше, что нельзя давить лягушек. Только утром выпустишь собаку на участок — так не пройдет и получаса, как на крыльце уже разложен в ряд (строго по прямой и по размерам) пяток, а то и больше лягушек. Лежат невинно убиенные твари мягкими пятнистыми животами кверху, и так мне их жалко делается! Они ведь совершенно беззащитны с их голой и даже неядовитой, как у жаб, кожей, крохотными коготками и такими неудобными на суше ластами. А эти изумительные, огромные глаза цвета золотистого топаза…

Я подзываю Ракшу и в очередной раз принимаюсь ее отчитывать. «Ну что ты привязалась к этим несчастным лягушкам? Хоть бы ты их ела, что ли! Не смей их больше ловить, поняла?!» Для вящей убедительности тычу тельцем жертвы в наглую бандитскую морду. Ракша только что плечами не пожимает, мол, из-за чего шум: ну земноводное, ну задавила, принесла, аккуратно разложила на видном месте. А есть эту гадость — вот уж извините, что я вам — француженка, что ли?!

Так и живем: Ракша охотится, я злюсь, пытаясь достучаться до ее сознательности, лягушки гибнут…

Как-то раз пошли мы с матушкой в лес и Ракшу взяли. Мы грибы ищем, Ракша круги нарезает, держа нас в поле зрения, а то вдруг враги набегут. Но злодеев в лесу нет, и потому Ракша отвлекается на излюбленную охоту. Вон зарыскала, засуетилась, цап! Так и есть, лягушку поймала — из пасти торчат дрыгающиеся лапки.

В полном озверении ору на суку: «Сколько раз повторять — не сметь ловить лягушек! Положи, где взяла!» Вот уж последняя фраза точно лишняя, но как же ты достала меня, окаянная образина! Ракша внимательно смотрит мне в глаза, нерешительно переступает лапами, поворачивается через плечо и медленно уходит. Движется она как-то странно: зигзагом, низко опустив голову и обнюхивая все кочки. Вот замерла у одной, еще раз обнюхала, вильнула хвостом и… очень аккуратно выплюнула живую лягушку на подушку мха!

— Ма, ты глянь, она действительно положила лягушку туда, где взяла! Ах ты умница моя, ах ты аккуратистка!

Счастливая Ракша подлетела ко мне, виляя всем телом и опять заглядывая в глаза. Мол, я правильно сделала, ты всего-то и хотела, чтобы я не ловила этих холодных и мокрых тварей, да?! Я обняла собаку, тормоша и продолжая рассказывать ей, как она умна и послушна.

На следующее утро на крыльце не было ни одной лягушки. Я подозвала Ракшу, чтобы лишний раз похвалить за проявленную смекалку. Она подошла с достоинством, а в глазах ее явственно читалось: «Могла бы и сразу сказать, а то шумим-кричим, в морду лягушек тычем, а я догадывайся, что вас не устраивает».

И с той поры лягушки скакали по дорожкам и даже грядкам совершенно беспрепятственно. Нельзя — значит нельзя, орднунг такой!

Вот история о том, как можно ошибиться, давая собаке имя. Я твердо уверена, что кличка тесно связана и с судьбой, и с характером зверя[13], но со второй своей ризеницей так не угадала с именем, что просто смех. У моей первой ризенухи, Ракши-Сатаны, был чудо что за характер, но вот экстерьер тянул не выше чем на «очень хорошо». А мне страсть как хотелось побеждать на выставках, хоть раз постоять со своей собакой на первом месте!

Так что когда родился помет от замечательных импортных ризенов, я, конечно же, воспарила в мечтах и уговорила мать завести вторую собаку. Щенка я выбирала со всей придирчивостью, благо к тому времени была давно не дилетантом в породе и не последним человеком в секции ризнешнауцеров клуба. Ну и к наречению суки подошла тоже со всей ответственностью. Буква «В» дает большой простор для фантазии, и в конечном итоге моя надежда, будущая победительница и чемпионка (а вы как думали?!) была наречена Валькирией. А что, для серьезной служебной собаки немецкой породы называться Девой-воительницей — разве плохо?! Летают валькирии над полем брани, сами с врагами бьются, а потом души павших героев переносят прямиком в рай, в Валгаллу! А кто не слышал «Полет валькирий»?! Ух, это же сумрачный германский гений в полный рост!

Только опростоволосилась я с кличкой по полной программе. То ли и впрямь не угадала, а может, и еще смешнее вышло. Валькирией-то она была по родословной, а дома щенушку звали Валька. Вот на Вальку — девку-дуру деревенскую — она только и тянула. Крикливая, заполошная, а уж бестолковая — и-и, бабоньки, и не говоритя, и не спрашивайтя…

Начать с того, что щенок оказался очень суетлив и разговорчив. Что бы Валька ни делала, она это обязательно комментировала голосом. Бежит — тявкает, стоит — брешет, ест — повизгивает, даже спит — и то поскуливает. После спокойной и уравновешенной Ракши меня это чудо заморское говорящее чуть не до истерики доводило. Ну помолчи ты хоть пять минут! Щас, как же, не дождетесь!

Но к этому я как-то привыкла. Хоть и болтушка, зато красавица. Сделала Вальке прививки, повела на первую прогулку… Паника, вопли! Под подол шубы лезет… Ах, не пойду, страшно! Чего бояться, посмотри вокруг — нет никого, вон только Ракша бегает. Нет, боюсь, возьми меня на ручки! С неделю я так мучилась. Со стороны посмотреть — так издевается садистка над несчастным щеночком. Волоком его по снегу тащит, а тот плачет, бедненький, да так жалостливо!

Кое-как привыкла Валька к улице. Да и то стыд сказать почему! Обнаружила моя «воительница», что в кустах масса всяких вкусностей валяется: и шкурки от колбасы, и хлеб плесневелый, и головы селедочные, а самое завкуснецкое — это, пардон, фекалии. И чуть только я Валю с поводка отпущу, как она на бреющем полете в ближайший куст и уже чавкает. Так что в сагах валькирии души павших собирали, ну а моя подбирает, что алкаши оставили.

Как я только ни пыталась ее отучить с земли всякую дрянь собирать — ничего не вышло. Нет, если увидишь ее с куском в зубах и рявкнешь «Плюнь!», то она послушается, ну а не увидишь — так и «приятного аппетита»!

И с этим еще можно бы смириться (например, не гулять без намордника), но так она еще и трусиха! Чуть что — сразу прячется или за меня, или за Ракшу. Дескать, вы старшие, вот и разбирайтесь.

С выставками у нас тоже не заладилось. Ну что ж делать — живи, какая есть.

А Валька и живет в свое удовольствие. Носится по квартире с топотом, повизгивая на каждом шагу. Благо места хватает: три комнаты, кухня да коридор пятнадцать метров. Вот она и развлекается: забежит в одну комнату, покрутится, выбежит. Проскачет по коридору в кухню, оттуда галопом в комнату матери, потом опять ко мне. Скоро три года суке, а она никак не запомнит, что в моей комнате открыта только одна створка двери, а вторая, запертая, портьерой занавешена. Так Валя по двадцать раз на дню, выскакивая из комнаты, головой портьеру откидывает и лобешником аккурат в закрытую створку и бьется. Только треск стоит. Но ничего, ее это не огорчает. Что интересно, Ракша через ту же портьеру проходит без членовредительства. Или Вальке нужны сильные ощущения, например, о дверь башкой приложиться?!

Потом в доме среднеазиатка появилась. И хоть Гишу была много моложе, но Вальку быстро построила и определила в младшие сестры. А Вале все равно, на каких ролях в стае быть, — давай лучше поиграем и съедим чего-нибудь!

И так Валька привыкла жить за надежными спинами Ракши и Гишу, что смерть старшей ризеницы ее саму чуть на тот свет не свела. Она была так напугана одиночеством, что потеряла голос и от дачного крыльца на своем-то участке боялась на метр отойти! Когда же я привезла на дачу Гишу, Валька буквально хвостиком за ней бегала, все боялась опять остаться одна.

Еще через несколько лет мы продали квартиру и дачу и построили загородный дом[14]. Гишу моментально освоилась на новом месте, а вот Валька и тут находила возможность начудить.

То она зачем-то забралась на стол и ухитрилась попасть задней лапой в пишущую машинку. Да так «удачно», что пальцы защемило рычагами, к которым приклепаны литеры. Конечно, Валя заверещала, машинка полетела в одну сторону, сука в другую!

Потом она пару раз ссыпалась с лестницы. Тоже мне, дитя джунглей, а то ты в Москве лестниц не видела! Впрочем, в городе по лестнице ее водили на поводке, а тут-то свобода. А раз так, то скачем задом наперед и под ноги не смотрим. Жаль, двери закрытой нет — головой не обо что биться!

Но апофеоз ее «подвигов» еще был впереди. Под домом был устроен подвал, и загрузочный люк в него открывался в прихожей. Вот Олег с Володькой этот люк и оставили на минуточку открытым. Лениво им было сварочный аппарат заносить из дома в подвал через улицу. А я как раз Гишу с Валей выпускала погулять. Открываю дверь в прихожую. Свет горит, крышка люка к стене прислонена. Гишу идет себе к выходу, а вот Валя… Она ж не может ходить по прямой — надо скакать вприсядку по кругу с топотом и свистом. Вот так со свистом она в люк и ухнула. Вопль, грохот и тишина… Ну все, думаю, три метра высоты, да и внизу что-то железное загремело. Влетаю в подвал — картина Репина «Приплыли»!

Под открытым люком стоит сварочный аппарат, тут же кучей свалены железные трубы, почему-то коробка с лампочками, а на всем этом сидит Валька и хлопает испуганно глазищами. И, что самое страшное, молчит! Ну точно убилась: шок, внутреннее кровоизлияние, наверняка переломы… Как же ее в дом тащить, чтобы не добить окончательно?! Подхожу, осторожно ощупываю, осматриваю — вроде все цело.

Зову: «Вальк, ты меня слышишь? Слезай уж, если можешь.:.» Хвостом завиляла и спрыгнула, бодренько так, и сама на улицу побежала, но молча — вот беда… Весь день я за ней ходила и поглядывала, не упадет ли, не пожалуется ли на что. Нет, носится колбасой, куски на кухне тырит, с Гишу играет, но все молча!

А наутро слышу, свистит моя Валя и ухает, как всегда. Выходит, все обошлось, ожила. И все-таки не зря я нарекла ее Валькирией. Для другой собаки такое падение на железо многими бы переломами закончилось, а для этой полет, пусть и в подвал, — родная стихия!

Я болтала с кем-то по телефону, когда в разговор вклинилась телефонистка: «С Ташкентом говорить будете? — Соединяю…» Голос в трубке был так искажен, что почти невозможно понять ни кто это говорит, ни что он (или все-таки она) пытается сообщить. Сквозь треск и шум внезапно отчетливо донеслось: «… Сартая продают…» Я закричала, точно пытаясь голосом перекрыть тысячи километров: «Завтра же вылетаем!» — и заметалась по квартире. Господи, срочно заказать билеты, предупредить народ в питомнике, что мы с мужем уезжаем, добиться от спонсора командировки и денег. Да, денег, а каких? Билеты — понятно, но сколько захотят за кобеля? И самое главное — почему его вообще продают, ведь не хотели ни в какую.

Я автоматически накручивала диск телефона, договаривалась с одним, выдавала инструкции другому, уламывала третьего, а перед глазами стоял он — Сартай.

К тому времени мы уже не раз побывали в Средней Азии, посмотрели, описали, обмерили не один десяток и даже не сотню собак. Были среди них обыкновенные дворняжки — одна радость, что азиатские, были достойные представители породы, встречались и великолепные псы, но Сартай… Такой был лишь один.

Когда знакомая привела нас в тот дом, я, честно говоря, не ожидала увидеть что-либо интересное. Маленький домик где-то на окраине Ташкента, крохотный двор, затянутый виноградом, какие-то обломки утвари. Здесь жили русские, явно не из богатых, и жили точно в глухой русской деревне: грязно, безалаберно, по принципу «день да ночь — сутки прочь». Ну откуда здесь быть толковой среднеазиатской овчарке? Наша провожатая, чувствуя этот незаданный вопрос, сказала: «Нет, кобель капитальный (надо понимать, что очень хороший), хозяева с боев живут». Оно и видно, как живут, хмыкнула было я, но распахнулась калитка, и появился он!

Пес сделал два шага и замер посереди двора. Но как он это сделал! Это вошел лев — нет, то был монарх, снизошедший до выхода к восторженному народу! Он стоял недвижимо и смотрел сквозь нас куда-то вдаль. Так можно стоять на балконе дворца, на постаменте, на пьедестале почета, наконец, но никак не в пыли в окружении роя мух. Как же он был красив: не слишком крупный, с тяжелой, благородной лепки головой, с мощным корпусом борца, где каждая мышца налита силой и угадывается под ухоженной шкурой. А масть?! В описании экстерьера следовало бы указать «светло-палевый», но разве такой термин передаст тот изумительный оттенок розового, в который была окрашена шерсть этого пса? Такой тон иногда виден на мякоти сочного персика, но у собак я его не встречала ни разу.

Мы смотрели на пса, буквально утратив дар речи. Хозяйка, явно довольная впечатлением, похлопывала его и любовно ворковала: «Сартай, Сартаюшка мой, чемпион наш, красавец, никто тебя не побеждал, умница моя!» Только теперь я обратила внимание на старые, уже побелевшие рубцы, покрывавшие голову и плечи кобеля. Да, похоже, он действительно великий боец, а вот морда уже седая. «Сколько же ему лет?» Хозяйка неуверенно протянула: «Ну, лет восемь, наверное…» Но, похоже, она сильно ошибалась. Когда я открыла пасть этого великолепного зверя, то в очередной раз была потрясена. Из всех зубов уцелели только клыки: четыре иззубренных, сточенных временем и боями кинжала, — от остальных зубов остались лишь пеньки, утопленные в деснах, будто стертая брусчатка древней мостовой. И при всем этом у собаки был глубокий ножницеобразный прикус. Да как же он бьется, чем? Вопрос остался без ответа.

Как мы уламывали хозяйку продать нам пса: ведь он уже стар, хватит с него боев; какие деньги (очень немалые по тем временам и местам) предлагали — все было тщетно! «Я его люблю, как можно расстаться с такой собакой?!» — твердила хозяйка. Что ж, наверное, действительно любит, я бы с таким псом точно не рассталась…

И вот миновало меньше полугода, а Сартая продают. Почему? Это было первым вопросом, заданным приятельнице при встрече. Та махнула рукой: «А, что там говорить — он бой проиграл, кому теперь такой нужен. Вот хоть в Россию сбагрить…

Да недорого, тыщ за восемь рублей отдадут». С ума сойти, да за эти гроши щенка месячного не купишь.

И вот вновь знакомый двор, скрипит калитка и выходит Сартай. Боже мой, но где же то персиковое чудо, где лев, где царь? Скорее уж это король Лир в последнем действии трагедии. Грязная, клокастая, серая шкура обвисла и уже не может скрыть выпирающих сквозь нее костей. Видно все: ребра, позвонки, седалищные бугры. Мутные глаза провалились в глазницы. Он болен? Так резко состарился? Хозяйка отводит взгляд и что-то бормочет о том, что, мол, не нравится, так и не берите. Сую ей деньги и прочь. Скорее в аэропорт, пока знакомый таможенник на смене и может провести собаку в обход карантина. Ведь по закону среднеазиатских овчарок из страны вывозить нельзя, требуется куча справок, разрешений и согласований. В дороге пытаюсь понять, что же все-таки с собакой, откуда эта жуткая худоба?! Пристаю к знакомой: «Ты же знаешь эту женщину, что стряслось с Сартаем?» Наконец она не выдерживает: «Что-что, а ты не понимаешь?! Как он проиграл, так его кормить перестали. Так, плеснут помоев, когда вспомнят, а то еще и отходят, чем потяжелее. Они же из-за этого проигрыша большие деньги потеряли!»

Вот тебе и любовь, вот и Сартайчик-умница! Уж лучше бы сразу убили, чем так издеваться. Скорее бы в Москву, там врачи, нормальное питание — вытянем кобеля, лишь бы в аэропорту не застрять! Слава богу, таможенник на месте, долго торгуемся: Восток — дело тонкое, Петруха! — а посадка уже заканчивается. Бежим по полю к самолету, ветер налетает порывами, и при каждом его ударе Сартай чуть не падает, его лапы скользят по бетону, подкашиваются, подламываются, хоть бери на руки и неси на себе.

В Москве немедленно везем умирающего пса в питомник к знакомой. Она ветеринарный врач при солидной клинике, здесь Сартая выходят. И впрямь, уже через месяц к нему возвращается прежняя форма, мышцы вновь налились, шкура блестит. Сартай сразу же стал всеобщим любимцем, и только теперь я понимаю, какой тяжкой была его жизнь на родине. Эта собака лишь сейчас узнала, что человек может быть добр, что он может приласкать, а не только швырнуть кусок или ударить.

Старик часами простаивает у решетки, опершись на перекладину передними лапами, и провожает взглядом людей, занятых своими делами. Когда кто-нибудь на бегу треплет его по голове: «Привет, старый!» — он неумело растягивает губы в слабой улыбке и чуть поводит обрубком хвоста. Человек уходит, а пес вновь замирает в ожидании.

Сартай прожил на моем питомнике еще года два. Он не мог сойтись с другими собаками, даже течных сук с ним знакомили с опаской — сказывался опыт боев: другая собака может быть только врагом, с ней надо драться. Зато к людям Сартай был неизменно, хотя и не назойливо, дружелюбен.

При очередном врачебном осмотре выяснилось, что старик неизлечимо болен: неоперабельная опухоль кишечника, и жить ему от силы еще полгода. И тут судьба в последний, а может, и в единственный раз улыбнулась этому гордому псу. Семья фермеров с радостью согласилась забрать Сартая к себе. Я честно рассказала им все: и что он глубокий старик, и что болен, и что охранник из бойцового пса никакой, но люди оказались упорными в своем решении. Так пусть и доживает на воле, ведь у него была такая страшная жизнь, пусть хоть перед смертью порадуется!

И случилось чудо. Сартай не просто доживал — он ожил, и его опухоль замерла, никак себя не проявляя. Старый пес теперь часами играл с детьми, пас коз, чье молоко он исправно пил каждый день из личной миски, сопровождал по ферме хозяйку. Но главное — теперь у старика Сартая был свой собственный хозяин, которого он полюбил всем сердцем. Фермеры регулярно звонили мне, рассказывая, какой Сартайка умница, какой он ласковый. А однажды приехали сами, явно напуганные.

Их рассказ, если убрать все эмоции и хвалебные эпитеты в адрес Сартая, свелся вот к чему. Ночью, когда вся семья спала, а Сартай дремал на пороге хлева, через забор перелез человек и направился к дому. Пес молчком кинулся на него и беззубыми челюстями так рванул за бедро, что вырвал артерию. Утром хозяева обнаружили во дворе человека, лежащего в луже собственной крови. Приехали милиционеры, глянули на тело и только крякнули. «Да вы, ребята, все в рубашках, что ли, родились? Мы этого… уже который месяц ищем, рецидивист беглый, не один труп за ним числится».

Так что спас старый своих хозяев, хоть никто и никогда не учил его нападать на человека, но понял он, что этот, забравшийся во двор, был врагом.

Конец же истории старика Сартая так и просится в хрестоматию. В скором времени его обожаемый хозяин умер. И уж как Сартай понял, куда того унесли из дома, только повадился пес ходить на кладбище. Он часами лежал на хозяйской могиле, и все в деревне это знали, обходили стороной. Да и что делать на кладбище у чужой могилы? Только однажды вечером нового участкового занесла нелегкая на это самое кладбище. Был он в изрядном подпитии и то ли заблудился, то ли решил пройти напрямки, только вышел прямо к могиле хозяина. Сартай зарычал, охраняя последний дом того единственного человека, к которому навсегда привязался. Милиционер продолжал двигаться вперед, тогда пес бросился и был расстрелян в упор.

Многие считают, что юмор — изобретение человека, мол, только венец творения умеет смеяться и шутить, а животным сия способность недоступна. Сами понимаете, инстинкты, рефлексы, внутривидовая борьба, естественный отбор — тут выживать надо, а не хиханьки разводить. Что ж, для диких зверей и птиц, может, так оно и есть, но вот собаки — давние союзники людей — все-таки пошутить умеют и любят.

Врать не буду — не все поголовно, но так и люди тоже не сплошь юмористы. Одного до колик смешит прохожий, упавший в лужу, другой иного юмора, кроме тонкого английского, не признает, а третий и при просмотре комедии начинает смеяться не раньше, чем услышит подсказку — гогот в зале. Так и собаки: иные за всю жизнь не улыбнутся, даже радуясь, а других хлебом не корми, но дай приколоться.

Такой юмористкой и была моя среднеазиатка Гишу. Занятный у суки был характер: прирожденный вожак, мудрая мать, весьма злобная к чужим людям сука, но при этом без хохмочек обойтись просто не могла. До Диккенса или Хэрриота она, конечно, в своих шуточках не дотягивала, но уровня армейских анекдотов держалась четко.

Вот играет Гишу с моей младшей ризеницей Валькирией. Одна убегает, вторая догоняет — пыль столбом, восторга море. Валька — собака ума невеликого, потому в игре полагается лишь на скорость и все быстрее нарезает круги вокруг дачи. А попробуй-ка уйди от азиата, не меняя резко направления. Валька летит во все лопатки, уже язык на плечо, Гишу, не особо напрягаясь, гонит ее круг за кругом. Потом резко наддает, бросок — есть! Зубы Гишу сжимаются на самом кончике обрубленного валькиного хвоста, и тут азиатка резко останавливается, тормозя всеми четырьмя лапами. Сила инерции едва не выносит ризеницу из ее собственной шкурки, она вопит, и Гишу тут же разжимает зубы. Пасть ее расплывается в ухмылке до самых ушей, мол, как Валька-то заорала, цирк, да и только!

Другая шуточка. Мы не так давно перебрались в загородный дом, и нас то и дело визитируют московские знакомые. Вот и сейчас ждем в гости приятельницу. Годом раньше мы работали в одном питомнике, и она прекрасно знает Гишу. Та валяется на диване в кабинете и дремлет, а я слышу, как Бэла поднимается по лестнице. Точнее, я слышала ее голос еще от калитки, поскольку девушка она говорливая, общительная и очень эмоциональная. Гишу приоткрывает один глаз и приподнимает одно ухо. Дверь распахивается: «Ребята, привет, я… ой, стерва!» Бело-рыжая молния срывается с дивана — есть контакт: колготки на выброс! Зубы Гишу, не повредив кожи, распускают колготки на полосы сверху донизу. «Что ж ты делаешь, это ж лайкра, новые, только сегодня надела!» — Бэлка чуть не плачет. Гишу старательно изображает виноватый вид — ах я дура старая, не узнала, — но на морде ее расплывается все та же довольная шкодливая ухмылка.

А вот над Лешкой, тоже работавшем в питомнике, Гишу подшутить не удалось. Хоть он вошел в помещение, как и Бэла, не окликнув собаку и дав ей повод себя как бы не узнать, но вот реакция у парня оказалась лучше. Сука уже была в прыжке, когда Алексей сказал совершенно спокойным тоном: «Сдурела, опять твои шутки боцманские?!» Как же ее сложило в полете, собака неуклюже упала перед ним, виляя виновато хвостом и отворачиваясь. В глазах ее было разочарование: ах, так вы этот анекдот знаете — а жаль, такой смешной!

Зато над маленьким Виталькой[15] подшутить удавалось классно! Мальчишке всего-то четыре года, и он Гишу откровенно побаивается. Но мама с тетей убирают собачий выгул, за решеткой одному торчать скучно, поэтому Виталик просится к нам. Ну заходи, только веди себя спокойно. Во дворе кроме Гишу гуляют молодняк и щенки, поэтому ребенок быстро забывает все страхи и принимается с веселым визгом возиться с ними, прыгать и скакать. Гишу смотрит на Виталика, на нас, опять на Виталика. Работа мысли как на ладони: заденешь мелкого — старшие суки (это мы с Ларисой) как пить дать врежут, но ведь какой объект для прикола, это ж будет над чем посмеяться. А, была не была! И Гишу приступает к делу. С видом, совершенно отрешенным от всего земного, она очень медленно и очень плавно движется в сторону Витальки. Она даже не идет — она плывет, а мальчик ничего не видит и не слышит. Он наконец-то сумел взобраться на пенек и скачет там, размахивая веником: видимо, так он представляет себе уборку. А вот и Гишу приплыла, мы на всякий случай готовимся блокировать ее, если она попытается вести себя грубо. Ага, как же, а то она нас не замечает!

Медленно, как в покадровой съемке, вытягивается шея, нос бережно приподнимает курточку сзади, деликатно приоткрывается пасть — есть! Гишу резцами щиплет ребенка за ягодицу, тут же отскакивает и падает, зажмурив глаза. Виталька вопит, явно не от боли, а от обиды: «Она щиплется»! Лариса сдергивает с наследника штаны — вообще никаких следов: «Сколько тебе говорить, что нельзя верещать и скакать при собаках, вот и допрыгался, не вздумай еще зареветь!» Разворачиваемся к Гишу — вообще за такое надо наказывать по всей строгости! А она к этому вполне готова: распласталась по земле, мол, бейте, чего уж там, виноватая я! Вот только виноватого вида не получается: как ни пытается она скорбно поджать губы, те все равно расползаются и вздрагивают в сдерживаемой усмешке, да и полуприкрытые глаза полны лукавства. Ну ведь он так смешно подпрыгнул и завопил, когда я его ущипнула, правда ведь хороша шутка?! Что тут скажешь, действительно смешно и нам, иди уж, юмористка, займись лучше своими детьми.

В течение многих лет мы с мужем и приятелями привезли из Средней Азии немало классных среднеазиатов. С огромным трудом отыскивали породных собак в Москве, возили своих сук на вязку к лучшим кобелям в другие города. Свое поголовье создавалось гораздо медленнее, чем распадались питомники: «Крутицкий», «Гард», сменивший трех хозяев, «Русская легенда». И вот мы снова в вольном плавании, из всей племенной группы у нас осталась только Лал-Гишу — вновь начинаем с нуля, уже в нашем собственном загородном доме[16].

Гишу, как всегда, на высоте: она родила прекрасных щенков — первенцев питомника «Стражи». Все хороши, но один на особицу. Крупный, мордатый, волчьей масти с темным ремнем по спине. Его еще суточным выбрали для себя Лариса и Олег и нарекли гордым именем Тун Хан — Князь Полуночи.

Ведет себя парень вполне по-княжески. Чуть только научился ходить, а уже верховодит братьями и сестрами. Дали еду — пока однопометники разбирались что к чему, Тун уже припал к тазику. Попробовал, оценил и плюхнулся в самую середину корытца. Дескать, вы, ребята, как хотите, а я тут хозяин, мне надо много есть, сил для будущих дел набираться.

Так и рос — во всем первый. Ну и мы его поддерживали. Ведь питомник будет разрастаться, появятся другие щенки, суки. Стае нужен сильный вожак, вот Туну и придется им стать. Мама Гишу как могла помогала нам в этом начинании: учила сына всему, что положено знать правильному кобелю-азиату. А тут мы еще взяли в питомник суку — ровесницу Тунца. Вот Гишу юному вожаку на примере Зорьки и показывала искусство управления стаей. Бывало, начнет Тунец возиться с Зорькой, пытается ее с ног сбить, рычит с досады, а та уперлась и ни в какую. Тун к маме — дескать, не выходит, не слушается она меня… Как не выходит? Что значит «не слушается»? Гишу не спеша подходит к Зорьке, неуловимое движение головой — и та уже лежит на спине в позе подчинения. Мать оглядывается на сына, мол, давай повторяй, как заставить подчиняться. И ведь выучила на свою же голову.

К году Тун уже вполне справлялся со своими обязанностями, во всяком случае, Гишу с Зорькой жили в мире, и это при том, что характеры у обеих были очень суровые. А тут только суки наладятся выяснить отношения, как Тун уже между ними. На одну посмотрел тяжелым взглядом, на другую, рыкнул для острастки — и обе красотки разошлись по своим делам: просто пай-девочки, а не суки-азиатки.

По молодости лет Тунцу очень нравилось следить за порядком. То, что драк он не допускал, это понятно, так и должно быть. Но он еще не терпел, когда нарушали установленные людьми правила. А главное из них — нельзя воровать; если хочешь чего-нибудь — попроси. И тут поле деятельности для нашего блюстителя законности оказалось бескрайним.

Для начала он ополчился на ризеницу Валькирию[17]. Та мимо еды никогда не могла пройти спокойно, потому недолго думая стащила у Тунца кость из-под самого носа, а потом на его глазах вообще на стол полезла. Тун провел такую воспитательную работу, что с того момента Валя при его виде просто в стенку впечатывалась — авось не заметит.

Когда же в доме появились кошки, хлопот у Тун Хана прибавилось. Для начала ему пришлось смириться с тем, что эти создания скачут по диванам, подоконникам и даже — о ужас, ужас! — запрыгивают на стол. И вот однажды Лариса поставила кошачью миску на подоконник и ушла, а Тунцу не объяснила, что это еда для кошки Каськи. Приходит и видит дивную сцену.

Каська с каким-то сиплым мяуканьем прыгает на подоконник, а Тун ловит ее всей пастью и осторожно ставит на пол. Каська вновь прыгает, и ее опять возвращают в исходное положение.

Заметив Ларису, пес было кинулся ее приветствовать, но кошка взлетела в воздух — и Тун с тяжелым вздохом перехватил ее на лету.

— Тун, что ты делаешь?! Это же Каськина рыба, пусть ест спокойно!

Во взгляде собаки явно читалась укоризна, мол, а сразу нельзя было сказать, я тут пашу как проклятый… И впрямь, судя по виду обоих зверей, «развлекались» они уже долго. Во всяком случае, кошка была обслюнявлена от ушей до кончика хвоста, да и Тун изрядно запыхался.

В другой раз, когда кошек было уже две, на полу кухни в тазу оставили размораживаться большую упаковку куриных ножек. Видимо, Туну пришлось совсем несладко — попробуй уследи сразу за двумя вороватыми бестиями. Тогда он решил, что надо спасать хоть что-то. Вытащил из таза самую здоровую ногу и лег на нее грудью. Увидев вернувшуюся Ларису, Тун радостно вскочил и вернул «спасенную» ножку Буша на место.

В своем стремлении все делать правильно Тунец не только терроризировал кошек. Когда у Каськи родился котенок, он очень внимательно изучил малыша, невзирая на шипение молодой мамаши. А уж когда Кася сама принесла сына в гостиную, Тун впал в воспитательный раж. Посмотрев, как кошка вылизывает котенка, он решительно отодвинул ее в сторону. Осторожно улегся, поместив хвостатый комочек между передними лапами, и принялся мыть его сам. Одного движения собачьего языка хватило, чтобы котенок промок насквозь и откатился на добрый метр вперед. Тун кинул гордый взгляд на кошку, мол, смотри, как надо детей мыть, и бережно подкатил котенка обратно. Пришлось прервать эти водные процедуры, пока Касю не хватил инфаркт.

Годы шли, рождались новые щенки. Нескладные голенастые подростки превращались в очаровательных сук и нахальных юных кобелей. Тун стал отцом, потом дедом — хлопот все прибавлялось. Ведь приходилось воспитывать мелких, учить уму-разуму молодых кобелей, а уж с суками только зазевайся…

Да и то легко сказать — учи молодых, сами бы попробовали. Вон ходит очередное юное дарование, лапку он, видите ли, задирать научился, кобелем себя считает. С ним ведь как надо: сначала сбить с ног, повалять по земле хорошенько, пастью открытой по буйной головушке постучать, в ухо рыкнуть. А вот когда он вспомнит, что место его в стае последнее, и кверху пузом опрокинется, то надо мордой в живот ткнуть, прижать и рычать. А он, нахал, что делает?! Валяется на спине, скулит, вроде как извиняется, а сам в это время подружкам умильные рожи строит! Приходится опять его, кабана кормленого, в землю втаптывать, а годы-то идут, силы больше не становится.

Когда же мы еще и вожака второй стаи Зартая отвезли в Чехию[18], Тун взбунтовался. За ту неделю, что нас не было, ему пришлось трудиться в две смены, надзирая за порядком и в своей стае, и в ставшей бесхозной Зартаевой. Вернувшись домой, мы поздоровались с Тунцом и опять выпустили его во двор, к стае.

Что тут было — просто этюд «Заявление на стол с хлопаньем дверью»! Тун Хан демонстративно влетел в выгул, разложил всех молодых кобелей как цыплят табака, наорал на сук, нагнал страху на щенков, загнав их под крыльцо. Потом развернулся и демонстративно отправился к выходу.

Я попыталась загородить дверь: «Сдурел ты что ли, что за террор устроил?!» Молча, не удостоив меня и взгляда, Тун прошествовал в дом и остановился перед дверью в жилые помещения. Демонстративно поскреб ее лапой, мол, открывай, чего стоим!

Запустили пса домой, мол, что случилось, ты что на всех собак кидаешься?! Тун смотрел на нас с явным неудовольствием — ну неужто непонятно, что я вам не мальчик, чтобы две стаи в порядке держать, да еще и ночью дом сторожить!

Так и не стал больше Тун со стаей возиться, не захотел нести бремени руководства. Ему вполне хватало охраны дома и общества любимой подруги Зорьки. С другой стороны, с хозяевами ведь тоже хлопот хватает: то в поездках их сопровождай, то сиди с ними за полночь, пока они чаю напьются и наговорятся, а то еще затеют в темноте на крылечке курить.

Одним словом, и тут не отдохнешь толком, а все говорят, мол, пенсионер, ветеран. Вот именно, что ветеран. Самый костяк любого войска — это ветераны. Кому, как не им, все порядки знать и блюсти их крепко-накрепко. Вот почему ветеран — это не только почет и привилегии, это в первую очередь ответственность!

Уртоку уже пять лет, он матерый кобель-среднеазиат — очень важный и весьма ленивый. Поваляться на солнышке или на снегу, прикрыв глаза, — вот это самое подходящее занятие для уважающего себя кобеля. Нет, конечно, если появятся чужие, он первый кинется с ревом на решетку и покажет всем! Или, допустим, если молодняк совсем распоясался и носится кругами, норовя оттоптать лапы, тогда придется встать и навести в стае порядок. Но когда все спокойно, лучше лежать и спать, и видеть сны, быть может…

По вечерам я забираю его из общего выгульного двора, куда собак выпускают пообщаться, и отвожу в его персональную вольеру, таунхаус, как это у нас называется. А что, очень даже похоже: уютная, закрытая с трех сторон беседка, в которой стоит будка, и зеленый дворик. Хочешь — спи в будке, хочешь — под настилом беседки, а можно и на травке поваляться. Всем кобелям ужасно нравятся их таунхаусы, и Урток не исключение. Я набрасываю ему на шею водилку[19], и Урток бодрой рысью чешет домой отдыхать. Можно подумать, что он за день так переработал.

Однако в этот раз пес резко тормозит в открытой двери таунхауса, дергает головой — и водилка слетает прочь. Урток срывается с места в галоп и принимается носиться по усадьбе, благо побегать места хватит. Можно нарезать несколько кругов вокруг дома, сбегать в заросший сад, наведаться к огороженному сеткой дворику, где живут гуси, и поздороваться с ними. Словом, бездна веселья, и взрослый кобель носится, вскидывая задом, точно малый щенок. Я перехватываю его на краю глубокой ямы, что находится между садом и гусятником, из которой берут песок для стройки. Пес вздыхает, но безропотно позволяет надеть водилку и отвести себя на место.

На следующий день история повторяется: он вновь резко останавливается в двери таунхауса и, сбросив водилку, уносится вдаль. На сей раз Урток не позволяет перехватить себя в узком месте и, не слушая моего окрика, карьером несется к гусятнику.

О, какой конфуз! Взрослый, солидный пес вгорячах совсем забыл о сетке ограждения и со всего маху бьется об нее лбом1 Удар так силен, что его отбрасывает от сетки и Урток позорнейшим образом плюхается на зад. Меня разбирает смех, а пес, опустив голову и пряча глаза, бредет в мою сторону. Что там удар головой — его самолюбие пострадало гораздо сильнее! Он, матерый кобель, вожак стаи и многократный победитель выставок, чемпион и отец чемпионов, был осмеян, как самый глупый и маленький щенок. И ведь за дело осмеян-то, нечего носиться как угорелому, не разбирая пути. Права ведь старшая, ох как права, но ведь и стыдно-то как, хорошо хоть не видел никто!

Больше Урток не пытался хитрить и своевольничать — ну как опростоволосишься на глазах у сук и детишек, как тогда быть?!

Внешность обманчива — кто не слышал этого избитого выражения, но ведь оно верно. Вот посмотреть на Дахмата — громадный среднеазиат. В холке хорошо за восемьдесят сантиметров, чуть удлиненная шерсть топорщится гривой на лопатках, на голове по самые глаза надвинута черная шапочка, а сами глаза — темные на черном — строго поблескивают в ее прорезях. Бандит, да и только. А челюсти?! Когда лежащий пес в своей излюбленной манере, чтобы рассмотреть что-нибудь позади, не поворачивает голову, а закидывает ее на спину и распахивает пасть — это ж крокодил!

Люди при виде Дахмата стараются не делать резких движений, и это правильно. Не любит кобель чужих, с таким характером в пустыне жить надо. Собаки его опасаются, особенно маленькие декоративные собачки, когда на выставке вдруг наталкиваются на колонны его ног и, подняв глаза, видят на недосягаемой для них высоте голову Дахмата. А вот это зря… Поскольку наш Властелин Ужаса — так переводится его полная кличка Эе Дахмат — с детства обожает всякую мелкую живность.

Ему очень нравится смотреть на бабочек, порхающих по выгулу. Одна как-то села ему на лапу и долго играла крылышками, а огромный зверь, замерев и стараясь не сопеть носом, любовался трепетанием живого цветка. Цветочки ему, впрочем, тоже нравятся: обожает нюхать их, сунув нос в серединку, а потом чихает и отфыркивается с самым довольным видом.

Как-то на прогулке он довел всех до нервного ступора. Шел себе, кустики метил, цветы нюхал — и вдруг резко затормозил. На подергивание поводка не реагирует. Мамочки! Стоит Дахмат посреди тропинки и что-то внимательно изучает: то так голову повернет, то этак, то носом потянется. А между пальцами передней лапы мелькает голода змеи: шипит, пасть разевает, язык так и мелькает. Наш юннат пальцами змею прижал, точно бывалый змеелов рогаткой, и изучает. Что делать? Резко дергать его нельзя, так что смотрим и мы. Слава богу, на затылке змеи видны два желтых пятна — уж! «Дахмат, натуралист чертов. Зачем тебе уж, отпусти немедленно!»

Пес с явным огорчением вздыхает и очень осторожно поднимает лапу. Освобожденный и невредимый уж стремглав исчезает в траве, а Дахмат идет дальше и все оборачивается через плечо, мол, не дали рассмотреть хорошенько, а такой зверек интересный попался.

В другой раз по дорожке перед Дахматом прыгает молодая трясогузка. Она, видимо, не так давно научилась летать и не набралась еще опыта и страха. Молниеносное движение головой — и пичуга скрывается в пасти собаки. Отлеталась — мелькает у меня мысль, но как же я не права! Пес сходит с дорожки, делает два шага в сторону и у густого куста резко распахивает челюсти. Из пасти с писком вылетает невредимая, хотя и изрядно напуганная трясогузка, а Дахмат гордо возвращается на тропинку. На морде его написано: как я ее через дорогу-то перевел?!

Можно сколько угодно смеяться над суевериями, но все-таки есть и в них некое рациональное зерно. Нет, понятно, что попадаются и глупейшие поверья, вроде того, что щенок с черной пастью непременно вырастет злобным.

Однако встречаются и вполне надежные, если можно так выразиться применительно к материям, говоря высоким стилем, эфирным и мистическим. Это магия имен и названий. И не нами, собачниками, кстати, подмечено. Слышали же наверняка: как вы лодку назовете, так она и поплывет. Так вот для кличек животных это тоже работает. Разумеется, кличка должна быть индивидуальной, со смыслом. Если пса зовут Бобиком или Джеком, то никакой магии в этом нет — взяться неоткуда. С тем же успехом можно ждать чудес от имени Иван Петрович. А вот имена со значением частенько определяют если и не судьбу зверя, то уж точно его характер.

В начале работы с волками и собаками мы с девчонками нарекали всех зверей по принципу «от фонаря», именами зачастую просто бессмысленными. Понимание пришло отнюдь не сразу. Кстати, наш шеф, Леонид Викторович Крушинский[20], в свое время попенял нам за такое небрежение. Услышав, что волчиц зовут Магда и Линда, он поморщился: «Ну что это за имена! Это у вас волчицы или немки-маркитантки?» Разумеется, будучи ученым, он с нами, студентками бестолковыми, никаких даже намеков на потаенный смысл имени не допустил, но посоветовал быть серьезнее.

В первый раз мы наступили на грабли, нарекши молодого волка Снейк, что по-английски значит Змея. Попал он к нам в возрасте месяцев семи из геологической партии и вовсе без клички. А мы недолго думая прилепили ему такое имечко. Вот и вырос из нервного волчонка такой змей подколодный, что только держись. Стая Корсара[21] его просто не приняла, и мы познакомили Снейка с Витой и Макаром.

Очень быстро Снейк взял власть в свои лапы, и получилась компашка что надо: Змей, Жизнь и Макар, на которого, как известно, все шишки валятся (и валились, кстати). Порядок в стае Снейк навел жестокий, а методы его иначе как мерзкими не назовешь. Хороший вожак, прежде чем кидаться бить, всегда противника предупреждает: рычит, скалится, показывает, как ударит.

А Снейк действовал иначе. Чуть что не по нему — зубы оскалил и тут же пошел кромсать соперника. Да не обозначая укусы, а во всю, что называется, дурь, так что уши в клочья и вся шкура в дырках. Вот точно змеюка — зашипела и тут же ужалила! Он, гад ползучий, даже на волчицу всерьез нападал! Правда, Вита была дама габаритная, за себя постоять могла, но все равно — непорядок.

С людьми Снейк вел себя немногим лучше. Пока гладишь, в глаза смотришь, еще ничего, но отвлекаться нельзя, а уж входить в клетку в одиночку и спиной поворачиваться — тем более. Даже с Тариком у этого создания отношения не заладились, хотя Тарик мог договориться с любым зверем и птицей, хоть даже и с крокодилом. А вот Снейк его пас, все пытался подловить на неосторожности.

И ведь улучил момент. Появились очередные киношники снимать зверей. И сюжет-то самый простой: только и надо — снять двух волков на опушке леса. Дело было в марте, снег уже подтаял и ледяной коркой схватился. Выпустили Снейка с Витой во дворик вивария. Волчица радуется свободе, что-то в снегу ищет, а змей наш все норовит к оператору подобраться. Тарик его раз шуганул, другой, да и поскользнулся на насте.

Тут-то Снейк взлетел в воздух и ударил Тарика. Тот его отшвыривает, руки подставляет, а Снейк все норовит в горло вцепиться. Вот киношникам радость, у них как раз лента о борьбе с бешенством, а тут натурные съемки нападения «бешеного» волка на человека. И вместо того чтобы Тарику помочь, приходится нам этих идиотов с камерой на месте удерживать, а то им, видишь ли, крупные планы понадобились! В общем, долго так Тарик от себя Снейка отшвыривал, а тот, как кобра, ему в лицо кидался, пока все-таки человек не сумел придавить зверя к насту.

Мы эту тварь оскаленную в клетку запихиваем, с рук Тарика кровь ручьем течет, а режиссер, тот еще стервятник, прямо в экстазе заходится. «Руки, руки, пожалуйста, в камеру! Какие кадры! Кровь, кровь снимай!»

Пошли Тарику раны обрабатывать, смотрим, а углы воротника рубашки, причем оба, как бритвой разрезаны. Чуть-чуть своего не добился, гад.

Спустя какое-то время, правда, Тарик поквитался с волком. Мы его, понятно, уж никуда больше не выпускали, держали в отдельном небольшом вольере. А во время уборки, чтоб не рисковать, запирали Снейка в транспортной клетке размером два на два метра, пристегнутой к этому самому вольеру. Вот Тарик и наводил порядок вокруг транспортной, а Снейк его пугал и мешал чем только мог. И на решетку бросался, и когтистой лапой за одежду ловил. Надоел — спасу нет, а главное, не дает мусор убрать. Тут Тарик, а силушка у мужика была немереная, в озверении клетку вместе с волком ломом приподнял повыше и мусор выгреб.

Как же Снейк притих — еще бы, его, такого большого и страшного, вместе с домом ворочают. Больше уж он на Тарика хвост не задирал.

Но мы все равно его вскоре в зоопарк передали, да не в наш, а в… японский. А что, японцы змей уважают, у них даже год Змеи есть. Ну а не сойдутся характерами — пусть Снейк их карате, а еще лучше — работе с мечом учит, а с нас уже хватит, пожалуй!

Нет, наверное, пособия по собаководству, в котором отсутствовала бы глава «Выбор щенка»: как определить, здоров ли, правильно ли выращен, нормально ли реагирует на громкие звуки и все такое прочее. Слов нет, все эти сведения будущему владельцу нужны, сама такое писала, и не раз. Однако справочную литературу у нас принято излагать только серьезным языком, безо всякой мистики и фантастики. А вот это зря!

Дело в том, что очень часто людям только кажется, что это они выбирают щенка. На самом-то деле собака сама выбирает хозяина, человека, предназначенного ей судьбой. И объяснить это иначе как с позиций мистики, эзотерики, парапсихологии, кармы наконец, я просто не могу. И не надо, дорогой читатель, снисходительно усмехаться, мол, все в мире материально, а у собак так и вовсе ничего, кроме инстинктов, нет. Давайте я вам лучше расскажу несколько историй о том, как сбывается Предназначение; о дорогах, которые выбирают наши братья и сестры из племени собак…

Так пела в старой песне Алла Пугачева. Да только бывает, когда время останавливается, и это отнюдь не художественная метафора. И происходит это в такие минуты жизни, которые совсем не хочется пережить повторно.

Впервые я побывала в остановленном времени в первые месяцы работы с волками. Помимо моих подопечных прибылых волчариков[24] в виварии жила еще стая из четырех матерых зверей. Верховодил в ней здоровенный и очень суровый зверь с оригинальной кличкой Серый. Его волчица, Буяна, была ему под стать — крупная, резкая в движениях, с весьма стервозным характером. Когда эта парочка играла или выясняла отношения, двух других волков — Линды и Саяна — было не видно и не слышно. Но если во двор вивария выходил человек, с которым волки не общались, тут уж вся четверка дружно повисала на решетке, рыча и скаля зубы. На их мордах ясно читалось: «Эй, двуногий, не проходи мимо! Давай к нам, будем в «гуси-лебеди» играть, чур ты за гуся!»

В общем, веселые такие ребята. Одну лаборантку они сумели подловить, когда эта дуреха решила подойти их погладить. Они хвостами виляли в полной ярости, а та решила, что радуются, ну и сунула руки в клетку. Вот Серый с Буяной за руки ее к решетке и подтянули, а там и Линда с Саяном за ноги поймали. Насилу народ виварский волков ломами отогнал и эту несчастную деваху освободил.

Мои девчонки, Анна с Шуриком, к матерым заходили, работали с ними. Но, что называется, через раз и по настроению — волчьему, разумеется. Если матерые были чем-нибудь раздражены, то к ним и не совались. Ну а я, понятное дело, общаться с ними и не пыталась. Посмотрю на них издали, позову по именам, иногда покормлю, кидая куски мяса через решетку, а больше ни-ни, никаких фамильярностей.

И все бы хорошо, только клетки банды Серого и моих волчат были смежными и двери из них открывались в один тесный тамбур. В тот день я пошла, как обычно, к своим волкам: убрать, поиграть, покормить из рук. Разумеется, никто не стал бы держать кус мяса, пока волк его кушает, но дать каждому его долю с рук считалось необходимым для укрепления дружеских отношений. Кстати, брали мясо волки очень аккуратно. Вроде хватает всей пастью, сейчас с руками оторвет в прямом смысле. Ан нет, даже если пальцы попали под зубы, очень осторожно перехватит и заберет мясо.

Вошла я в тамбур, корыто с мясом на пол поставила, наружную дверь закрыла, а в этот момент матерые дверь своей клетки вышибли и ко мне ввалились. В результате на двух квадратных метрах оказались четверо здоровых зверей, таз с мясом и я, грешная.

Именно в этот момент время для меня и остановилось. Казалось, что волки не врываются в тесный закуток, а медленно вплывают, точно все происходит под водой. Я прижалась спиной к закрытой двери прибылых и стала думать. Какое там «мысли вихрем проносились в ее голове» — ничего подобного! Сначала я обдумала, что открывать дверь к прибылым нельзя. Начнется драка, старики молодых поувечат, да и проблемы, как вернуть их на место и выйти наружу, это все равно не решает. Потом я отмела идею выскочить на улицу — не удержу я их, когда на дверь навалятся, да и не успею. За это время, которое продолжало стоять на месте, Серый медленно (!) и плавно поднялся на дыбы и, положив мне передние лапы на плечи, зарычал в лицо. В этом положении его голова была выше моей, так что я, глядя снизу вверх, в подробностях рассмотрела все 42 его белоснежных зуба. Так, продолжала я мыслить не спеша, надо как-то его успокоить. Попробовать разве что позу умиротворения. Ведь на днях как раз переводила статью о демонстрациях доминирования и подчинения у волков. Там очень подробно описана поза подчинения.

Я четко увидела ротапринтную страницу с английским текстом. Подчиняющийся волк закрывает глаза — закрыла; опускает голову — легко; отворачивает ее в сторону, подставляя противнику незащищенное горло, — ой как не хочется, а надо; и тихонько поскуливает — ну, попробую поскулить. Стою, подставив под пасть Серого пресловутую яремную вену, а заодно и сонную артерию, и добросовестно скулю. Ого, а он рычит уже слабее, и лапы не такие напряженные. Скулю совсем уж жалобно, а голову почти на бок свернула. Еще постояли — сколько не знаю: время-то остановилось.

Серый внезапно сбросил лапы с моих плеч и рявкнул на товарищей, которые, оказывается, только сунули морды к мясу. Интересно, а где ж они были, пока мы с Серым сценические этюды разыгрывали, они же входили в тамбур сразу за ним?! Вожак взял приглянувшийся ему кусок, подпустил Буяшу и шагнул в свою клетку. За ними, разобрав оставшееся мясо, вернулись Линда с Саяном.

Тут во времени вовсе случился провал, поскольку в следующий момент я уже сидела на бетонном блоке в метре от клетки и пыталась прикурить «беломорину» от пляшущей в трясущихся руках спички, встать я вовсе не могла — подламывались ноги. А вот как закрывала дверь в клетку матерых, как выходила из тамбура, навешивала и запирала наружный замок — хоть убейте, не помню, точно не было этого.

Самое же интересное, что когда я еще только шла к волкам, у двери во внутренний двор вивария стоял приятель. Он доставал из пачки сигарету. А когда я уже сидела, безуспешно пытаясь прикурить, он спокойно вышел из дверей с только что зажженной сигаретой, явно не заметив эксцесса.

Второй раз я попала в остановленное время, когда мы с Анной работали в цирке: ставили там опыты на белых медведях. Звери были громадные, волк рядом с любым просто шавкой смотрелся. Скажу специально для тех, кто медведей по русским сказкам и мультфильмам представляет, что неуклюжими и медлительными они только там и бывают. Настоящий мишка умеет двигаться настолько стремительно, что глаз просто не успевает фиксировать, что происходит. Будто огромный меховой шар сорвался с места, перекатился, и вот он уже тут. А как ловко медведи работают лапами, мгновенным движением выбрасывая их между прутьями на добрый метр. А на каждой лапе когти, длинные и острые, и орудует медведь теми когтями, точно мы пальцами. Во всяком случае, спичку двумя когтями поднять, если она его заинтересовала, и к носу поднести для медведя не проблема.

Вот с такими «зверюшками» мы и работали. Понятно, что между представлениями медведи сидели в клетках, каждый в своей. Но в цирке всегда не хватает помещений, поэтому клетки втиснули в помещение так, что только-только оставалась для прохода мертвая зона, куда не дотягиваются лапы зверей. В одних местах между двумя рядами клеток было полтора метра, в других и вовсе метр, так что ходи бочком да поглядывай. Ну а в том месте, где сидела наша подопытная медведица, клетки и вовсе стояли покоем, так что там от зоны безопасности один пятачок в серединке и остался.

По всем правилам техники безопасности — а их не дураки пишут — нас к животным сопровождал ассистент дрессировщика. Смотрел, чтобы мы никуда случайно не влезли, и отгонял любопытствующих зверей в соседних клетках, чтобы не мешали «науку делать». Ассистент — парень молодой, рослый, из себя видный, ну и с гонором, конечно. Еще бы, он ведь работает в номере не с канарейками или кошками, а с белыми медведями — каждый вечер на манеже! Да и мы с Анной тоже не лыком шиты: университетские штучки, не кто попало!

Так что парень перед нами красуется, умную беседу ведет, страсти разные про медведей рассказывает. Ну-ну, давай, милый, а то мы медведей не видели, у самих в виварии две медведицы; бурые, правда, помельче, но тоже не подарок. Пока мы опытами занимались, парень совсем расслабился: крайцер[25] к соседней клетке прислонил и сам спиной к ней повернулся.

Тут вновь накрыло меня безвременьем. Медведица, сидевшая в той клетке, плавно скользнула к решетке, и ассистента потащило спиной вперед. И вновь потекли неспешные, взвешенные мысли. Поймала паренька хозяйка, сейчас подтянет к решетке и поломает — ничего он сделать не сможет… Надо выручать, а как? Крайцер так стоит, что меня медведица схватит, чуть только я за ним потянусь. Да и не слажу я с таким крайцером — слишком длинный и тяжелый, наши на порядок легче.

Попробую я самого парня от решетки оторвать, пока его медведица лапами не взяла. Но тогда надо падать, иначе меня за спину медведь из противоположной клетки поймает. Так ведь и падать особенно некуда. Если в рост упасть, то головой как раз под клетку угодишь. Ну ладно, задача ясна: падаю сложившись, а этого «мастера» на себя выдергиваю, лишь бы он сообразил сгруппироваться.

Встала поудобнее, руки пареньку под мышки завела, в замок на шее сцепила и упала. А падение такое медленное, такое легкое, и приземлились так мягко, будто я не со здоровым мужиком в обнимку на бетонный пол рухнула, а два сухих листика покружились, попорхали, да и легли на мягкую травку.

И вновь провал: не знаю, как мы руки-ноги расплели, на полутора квадратных метрах уместившиеся, как с полу поднялись. Вижу уже только глаза обернувшейся Анны да дыру в свитере у парня: круг аккурат в обе лопатки точно ножом вырезан. Тут уж у меня особых переживаний не было: руки не дрожат, ноги не подламываются, так что пошли чай пить.

Ну и в третий раз время останавливалось, когда я с приятелями на машине переворачивалась. Ехали в питомник в Тверской губернии на славной машине, за свой исключительный комфорт и ходовые качества именуемой в народе «козлом». Впрочем, мы и такой были рады: все не с вещами и собаками на перекладных сутки добираться. Митька сел за руль, Боб с ним рядом, штурманом, поскольку водила наш не слишком опытен. Ну а Женька, я, моя Ракша[26] и два щенка-среднеазиата, Карагюль и Орка, сзади поместились. По Новой Риге ездить вообще удовольствие — дорога прямая, полос немеряно, чешем прямо на закат. Красота, солнце золотое к горизонту катится, мы за ним поспешаем. В каком-то месте трассу ремонтировали и нас выгнали на встречную полосу. Митька совсем развеселился, давит 90 км, «козел» так и скачет. Ну и допрыгались: посреди нашей полосы бетонный блок со стрелкой, мол, возвращайтесь на свою сторону.

Митька резко вывернул руль… Вот тут не только время остановилось — тут я, сидя на заднем сиденье, откуда-то сверху, извне, увидела, как наша машина медленно отрывается левыми колесами от дороги, неспешно катится на правых. Как разворачивает ее зад и она плавно ложится на бок, перекатывается через крышу и опять становится на все колеса. Я смотрела на эту картинку и одновременно сталкивала на пол старшую из щенков Карагюль, укладывала на колени заспавшуюся маленькую Орку, наваливалась боком на Ракшу, которая так и осталась лежать между мной и Женькой. Он медленно падал мне навстречу. Мы оба уперлись в спинки передних сидений, я — правым плечом, он — левым, и пригнули головы как можно ниже.

Машина упала на крышу: заскрежетало срезаемое об асфальт железо стоек, затрещал, расползаясь, брезент крыши. Потом «козел» встал на четыре «копыта» и все вышли из машины. Как ни странно, двери легко открылись. Митька вынул ключ из замка, обошел вокруг машины, зачем-то попинав все скаты по очереди. Боб держался за затылок, между пальцами текла кровь. Мы с Женькой просто стояли рядом, поскольку я зачем-то вылезла через дверь с его стороны. Ракша сидела у моих ног, недоуменно поворачивая голову во все стороны. А из-под брезента, завалившего заднее сидение, выбиралась, обиженно скуля, проснувшаяся Орка.

На противоположной стороне остановилась машина, резко хлопнула дверь, и встревоженные голоса что-то закричали о помощи. Ракша с ревом метнулась в сторону бегущих к нам людей.

После уже привычного провала я осознала, что сижу на полосе безопасности, прямо на траве. Одной рукой я прижимаю к груди Орку, а в другой у меня намертво зажат пояс от плаща, привязанный к ошейнику Ракши. А та рвется, пытаясь достать перепуганную женщину, которая все допытывается у меня: нужна ли мне помощь и все ли живы? Их машина уже тормозила, увидев нашего «козла», когда он пошел в занос.

Вот такие три остановленных мгновения. И не дай мне бог еще раз когда-нибудь попасть в мир без времени.

Вся эта сценка продолжалась едва ли пять минут, но действие развивалось столь стремительно, что уместнее передавать его языком кинематографа, так, как оно воспринималось разными действующими лицами.

Общий план. Зимний день. Солнце сияет, снег лежит пуховыми подушками на еловых лапах, сверкает грудами серебра в сугробах вдоль дороги, таинственно синеет между деревьями. С одной стороны дороги тянется лес, с другой — потемневший от непогоды дощатый забор.

По заснеженной дороге спокойно идут старая женщина и девочка, видимо, бабушка и внучка. Бабушка несет две большие пластиковые бутылки с водой, у внучки одна, поменьше.

Звуковое сопровождение. Свистят синицы и поползни, из-за забора доносятся глухие размеренные удары топора.

Общий план. На дорогу откуда-то вылетают три крупные дворняги, кидаются к прохожим, крутят карусель, норовя зайти сзади.

Крупный план. Испуганное лицо старушки. Она бросает бутылки на дорогу, прижимает девочку к животу, пытаясь укрыть ее своими руками, точно створками раковины.

Звуковое сопровождение. Визгливый лай нападающих собак, испуганные крики девочки и старухи, стук топора сбивается с ритма.

Общий план. Из леса огромными прыжками вылетает серый зверь (волк?) и молча вламывается в кольцо собак, окруживших женщин. Вот он швырнул в сугроб одну шавку, сбил грудью и катает по дороге вторую, третья что есть духу удирает прочь.

Крупный план. Серый зверь с остервенением бьет открытой пастью поверженную дворнягу. Теперь видно, что это тоже пес, только волчьей масти, очень крупный, с рублеными ушами и хвостом, на клыках розовая пена, в глазах обещание скорой смерти.

Звуковое сопровождение. Визг дворняг, рев серого пса; удары топора стихли.

Общий план. Со стороны забора на дорогу выскакивает человек. Нельзя понять, мужчина это или женщина: бесформенный грязный пуховик, на ногах валенки, вязаная шапка надвинута на глаза.

Самый крупный план, смена кадров. Ужас в глазах старухи. Окровавленная пасть серого пса. Рука сжимает мясницкий топор, топор описывает в воздухе круги, на его лезвии налипли ошметки свежего мяса. Лицо человека в вязаной шапке забрызгано свежей кровью.

Звуковое сопровождение. Крики: «Убью уродов! Тун Хан, ты здесь откуда? Марш домой!»

Общий план. Серый зверь, среднеазиатская овчарка Тун Хан, с независимым видом шествует с дороги к воротам усадьбы. Человек (ваш автор) выпускает топор из рук и пытается стереть пот со лба. Из леса выбегают последние персонажи хоррора: мужчина и женщина, Олег и Лариса. Они одеты по-спортивному для лесной прогулки.

Звуковое сопровождение. Олег и Лариса говорят, перебивая друг друга: «Тун сбежал… Слышим собачий рев. Так что случилось?» Я: «Дворняги на бабку с девчонкой напали, а я коровьи головы рубила, выскочила с топором, а Тун бобиков уже валяет. Да, а где же старушка?»

Общий план. Та же дорога, бабушки и внучки нет, собаки тоже исчезли. Олег с Ларисой падают друг другу в объятья, изнемогают от приступа смеха.

Звуковое сопровождение. Лариса: «Да ты посмотри на себя со стороны: с топором, лицо в крови, да еще Тун как черт из табакерки выскочил! Та бабка уж небось до канадской границы добежала!»

Титры. «Так рождаются легенды о бешеных волках и маньяках с топорами!»

Мы с Ларисой заядлые курильщицы, и нам частенько приходится выслушивать от знакомых и близких, какая это скверная, губительная привычка, как она сокращает жизнь и все в этом роде. Не забывают наши друзья и о пресловутой лошади, которая исхитрилась где-то раздобыть каплю чистого (!) никотина, — это сколько же пачек за раз она выкурила?!

Возможно, и даже наверняка, они правы, тем не менее курение может и спасти жизнь — пусть и не самого курильщика, но важно ли это?

А дело было так. Самое обычное утро, дел спешных нет, собираемся мы с Ларисой позавтракать. И обсуждаем, как будет правильнее, а главное, приятнее: сначала покурить, потом позавтракать, либо наоборот. Приходим к компромиссному решению: сначала покурить, потом позавтракать, а потом еще раз покурить. На улице холодрыга жуткая, все-таки январь, потому отправляемся курить в кабинет на втором этаже. Там тепло и в большом окне дивный вид на заснеженные березы, выгульные дворы, засыпанные свежим снегом, избушку, где живут щенки. Так что стоим, покуриваем, в окно глазеем — лепота, да и только!

Не успели мы и по паре раз затянуться, как вдруг из-за крыши избы выметнул язык пламени: яркий, злой, нестерпимо рыжий! Все дальнейшее заняло едва ли пять минут; во всяком случае, когда пожарные приехали через десять минут, мы уже спокойно смотрели на полыхавшую избу и наконец-то курили.

А за эти пять минут мы успели вылететь, не одеваясь, в домашних шлепанцах во двор, поскольку в избе заперт десятимесячный Дахмат[27], а в вольерах, примыкающих к ней, стоят кобели Муштари[28] и Урток[29].

Пламя вырывалось из окна рядом с входом. Сама дверь и терраса еще не горели. Мы подбежали к крыльцу, пламя заплескалось совсем уже бешено и будто даже злорадно, мол, как насчет «в горящую избу войдет»? Лариса остановилась, пытаясь пересилить страх, — она в свое время получила очень тяжелые ожоги. Я крикнула ей: «Стой здесь, я сама!» и попыталась проскочить через кухню в зал, где и сидел Дахмат. Жар, даже не само пламя, ударил в лицо так, что стало ясно: этот метр через кухню мне не проскочить. Схватила топор, слава богу, что он стоял на самой террасе, — и в выгул: там окно и маленькая дверца во двор. Дверь, понятно, заперта изнутри — обухом вышибаю стекло и кричу кобелю, мол, прыгай, спасайся. В выбитое окно медленно выплывают пласты дыма, а пес не подает никаких признаков жизни. В панике пытаюсь выбить топором и дверцу, но Лариса явно соображает лучше: она просто открывает засов, просунув руку через оконный проем.

Путь свободен: «Дахмат, Дахмат, да выходи же ты!» Тишина, все затянуто дымом. Мельком оглядываю потолок — вроде бы огня нет — и влетаю в избу. Ни черта не видно, дым ест глаза, принимаюсь обшаривать все углы и пространство под лежаком. Наконец-то, вот он! Забился в самый дальний угол, свернулся в клубочек и не шевелится. Хватаю за шиворот и волоку к двери — так он, дурень, с перепугу еще и упирается. Но, слава богу, увидев уличный свет, вылетает пулей во двор. Захлопываю дверь, кричу: «Я буду выпускать кобелей, а ты их куда-нибудь распихивай!»

Теперь к Муштари, у его вольеры уже занялся дальний край крыши. Здесь, к счастью, без проблем, просто открыть дверь. А Лариса уже перехватывает ошалевшего зверя на водилку.

Оглядываюсь: вольера Уртока в стороне, но все равно близко, и к тому же пламя ползет по силовому кабелю, провешенному как раз по наружной стене. Вывожу и его, но дальше-то как быть?! По счастью, рабочий уже отключил общий рубильник и, чуть не силой отобрав у меня топор (Вот как? Я все еще с ним бегаю?), перерубает проклятый кабель.

Уф… Понятно, что избу нам уже не спасти, можно спокойно одеться и покурить. О, крыша провалилась. Лариса говорит: «Жалко-то как, я же только вчера перетаскала с Виталькой машину опилок на террасу: пропали опилки!» Смеемся с облегчением и отходим подальше, а вот и пожарные, целых три расчета, ну и зеваки набежали. Вот же не лень людям машины бросать на дороге, чтобы полюбопытствовать на чужое несчастье.

— Чего горит-то — дом?

— Нет, хозблок…

— А-а-а… (чуть разочарованно).

— И не сгорел никто?! — (А это чуть ли не с надеждой… Блин, уроды, что вам тут — утренний выпуск новостей по телику, что ли?)

— Нет, он нежилой!

— У-у-у… — (Теперь уж точно разочарованно: всего-то делов — пожар и никаких трупов — обидно, да?!)

Командир пожарных спрашивает настойчиво, этот хоть по долгу службы: «Точно никого в помещении не было? Запах…» — он заминается. А ведь точно, воняет горелым мясом и шерстью. Объясняем, что в избе стояли холодильники с мясом для собак и хранились мешки с вычесанной в линьку шерстью. Командир вздыхает с явным облегчением и спрашивает, мол, а сами-то собаки? Вот ему явно никаких трупов не нужно: ни людских, ни звериных, наверняка уже насмотрелся. Объясняем, что успели всех вывести. «Эвакуировали, значит, ну молодцы!» — и принимается командовать, как правильно растащить горящие бревна.

Через полчаса все закончено, обугленные развалины еще дымятся, но огня нигде нет. Пора бы подумать, куда мы денем двух кобелей, оставшихся в зиму без крыши над головой, да и позавтракать бы не грех, но сначала все-таки покурить!

Вот так оно и было. У кобелей теперь новые вольеры, у щенков — новый щенятник, Дахмат — бодр и весел, только панически боится запаха дыма, а мы с Ларисой по-прежнему курим. Мы с ней точно знаем, что и от вредных привычек бывает огромная польза!

Самый разгар «бешеной перестройки» — 93-й год: каждый выживает как умеет, состояния делаются и проживаются только что не за неделю. Впрочем, меня это касается постольку, поскольку есть стабильный спрос на среднеазиатских овчарок. Благодаря чему я могу с удовольствием разводить эту еще новую для меня, но уже очень любимую породу. Занимаюсь я ею вплотную неполных четыре года[30], но уже очарована, и похоже, на всю оставшуюся жизнь. Наконец-то я нашла собак, которые по интеллекту, поведению, силе и красоте равны любимым мною, но, увы, навсегда утраченным волкам.

Так что, ура рыночным отношениям, наконец-то советскому человеку есть что охранять, кроме своих многочисленных цепей, наконец-то востребована умная, мощная, а главное, самостоятельная и неприхотливая собака для охраны. И эта собака — среднеазиатская овчарка — не зашоренный немец, не злобный москвич, не любимый мною некогда ризен. Нет, это среднеазиат и только он! Именно поэтому моя азиатка Лал-Гишу[31] имеет возможность рожать и выращивать щенков. Поверьте на слово — можно быть фанатом любой породы, но если щенков не покупают, то нельзя заниматься разведением. Это преступление, прежде всего против ни в чем не повинных малышей, которые еще до зачатия обречены быть никому не нужными!

А у нас — красота! Гишу родила пятерых чудных детей от Сартая[32], и они очень резво расходятся по хозяевам. Разумеется, без рекламы не обойтись, и я каждый день даю объявления о продаже высокопородных, привитых щенков среднеазиатской овчарки в газету бесплатных объявлений «Из рук в руки».

Телефон регулярно разражается звонками. Ясно, что больше половины звонков — пустышки. Одни хотят узнать, что почем, — это, понятно, конкуренты-заводчики заняты маркетингом (вот какие слова мы выучили!). Другие предлагают какой-то немыслимый бартер, например, поменять щенка на радиотелефон и двадцать кило парной свинины. Кто-то дотошно выясняет все о родителях и обещает подумать. А звонил он что — в бессознательно-бессмысленном состоянии?

Вот и сейчас: звонит некая барышня и заводит долгую беседу. А сколько щенков, а какой масти, а кто родители, а какие оценки на выставках, а каких линий родители, и т. д., и т. п., и пр. У меня лопается терпение. Клиент, конечно, всегда прав, но она вряд ли клиент, да и время к 11 часам вечера. Взламываю нескончаемый поток вопросов своим контрвопросом: «А вы вообще-то давно породой занимаетесь, чтобы про линии и производителей спрашивать?» Ну достала, слов нет. Барышня несколько тушуется. Выясняется, что вообще азиатов не видела. Ну так приезжайте и посмотрите! Расстаемся довольно сухо.

Спустя еще четверть часа опять звонок. Ей-богу, отключу телефон к чертовой матери, спать охота, а у меня с этим трезвоном еще собаки не гуляны. Мужской голос, молодой и такой весь уверенный в своем праве морочить людям голову по ночам. Рявкаю в трубку: «Да!» (ну просто «Штирлиц здесь») — вот ща пошлю кого-нибудь, кто на часы не смотрит!

— Вам тут недавно звонили про щенков…

— Ну… — На большее меня не хватает, зверею я от этих модных фокусов: референт собирает информацию для босса…

— Так у вас есть белая девочка?

— У меня есть белая СУКА, даже две белых СУКИ! Терпеть не могу это ханжеское сюсюканье: у собак самец называется кобель, а самка — сука, и не надо делать вид, что никогда-никогда не слышал таких слов, блин!

— А сколько она стоит?

— Двести пятьдесят баксов без торга. — Вот тебе, и отстань от меня наконец, девочку ему белую…

— А можно мы сейчас приедем? — Тут клиент (ха, а ведь и вправду клиент) заминается. — То есть не совсем сейчас, нам ехать из Гольяново, а вы где живете?

Пытаюсь сообразить, где же это богоспасаемое Гольяново, — ах, Измайлово, ну-ну… Езды — час, не меньше. Но клиента надо ковать, пока он горячий. Поскольку к утру порыв пройдет, а вечером в приступе умиления человек купит в переходе у бабушки какую-нибудь помесь бульдога с носорогом. Так что объясняю дорогу.

— Вам ехать на Кутузовский, где дом Брежнева, знаете? — Я бы еще про Кремль спросила: кто ж этого не знает в девяносто третьем-то году! — Ну так вам в следующий дом от центра, там в арке еще «кирпич» висит, но вы проезжайте спокойно.

Быстренько выгуливаю собак, кормлю, а вот и звонок. Смотри-ка, еще и полночи не пробило, а клиент уже пошел.

На пороге молодая пара, оба высокие, поджарые, похоже, спортом занимаются. Садимся, разговариваем. А ничего, вроде нормальные ребята. Уже была азиатка, белая, но они ее по незнанию кормили «Педигрипалом», вот она и не выдержала. Жалко зверюшку.

Выпускаю своих девок — влетают в комнату и тормозят: чужие. Снежно-белая Умка замирает на пороге, присматривается и удаляется с независимым видом. Зато Бахор, у нее шерсть чуть розоватая, в полном восторге кидается знакомиться. Ребята — их зовут Олег и Лариса — тают и тоже приходят в восторг…

— Ах, какая красавица! Да ты посмотри, какая голова! А лапы какие толстые! А глаза умные!

Еще с полчаса взаимных восторгов, и дело доходит до дела, то бишь до сделки.

— Так, значит, двести пятьдесят? — переспрашивает Олег.

Мрачно подтверждаю этот факт. Ох, чую, сейчас начнется торговля, ну не могут господа бизнесмены без этого.

Однако действительность превосходит мрачные ожидания. Мой деловой контрагент как-то смущается, переглядывается с красавицей женой и говорит: «Вы понимаете, у меня сейчас столько нет, вот все деньги — тут двести. Может, вы поверите на слово, а я буквально на этой неделе, дня через три, заработаю и привезу остаток?»

Немая сцена, как у Гоголя. Ребята ждут моего решения, а я мучительно соображаю: кинут или нет? С одной стороны, вид у них пристойный, с другой стороны, мне от этого будет легче, если они исчезнут, не расплатившись, хи-хи… С третьей стороны, щенок с возу — бабе легче. А, была не была!

— Ладно, забирайте, но щенячью карточку я вам отдам только после окончательного расчета. — Вот это я загнула, вот это гарантия! Да на Птичке за копейки нарисуют любую родословную… Ну и пусть! Надо же верить людям.

Выхожу проводить. Счастливая Лариса тащит на руках довольную Бахор, зато у меня вновь резко портится настроение. Дело в том, что мои «покупцы» приехали на… грузовике! Вот это класс! Шикарно смотрится их газон с фанерной будкой между черных «Волг», ЗИЛов и «Мерседесов», запрудивших двор. Похоже, плакали мои полсотни баксов. Ну что ж теперь: давши слово — держись!

К моему удивлению, Олег ровно через три дня привозит остаток и долго, с явным восторгом рассказывает о Бахор. Да и Лариса звонит регулярно; она очень всерьез взялась за прогулки и воспитание девки, и это при том, что у нее, оказывается, ребенок только-только начал ходить.

Потом ребята приглашают нас с мужем в гости — надо же посмотреть, как растет Бахор. Мы приезжаем раз, другой. Очень милая семья, и детеныш воспитанный, что по моим наблюдениям — огромная редкость. А тут сказали: «Виталик, пойди играть!» — так он пошел, а сказали: «Спать, быстро!» — лег и засопел. И Бахор выращивают образцово-показательно — молодцы!

За застольными разговорами как-то всплывает, что мы с Вовкой хотим продать московскую квартиру и купить дом с участком за городом. Надоела Москва хуже горькой редьки, но, главное, мы хотим построить питомник, а это делается уж никак не на Кутузовском… Мы уже посмотрели кучу домов, но все не то. Или далеко, или построено черт-те как, или дорого. В общем, время идет, а дело стоит и с места не движется.

— Да, — говорит Олег, — идея мировецкая. Мы бы с Ларисой тоже дом хотели, но сначала надо прикупить квартиру побольше, двухкомнатную. А то пацан растет, скоро будет тесно. А сразу и квартиру, и землю — таких бабок у нас нет.

И тут меня осеняет, иначе это назвать нельзя. Хоть и знакомы мы всего-то с год, но ребята мне очень нравятся. Хороший собачник не может быть ненадежным человеком, в этом я уверена на все 100%. Я уже знаю, что Олег с Ларисой — строители, поэтому выдаю на-гора совершенно безумную идею.

— А что, ребята, если я покупаю землю и для вас, ты, Олег, смог бы построить дом? А?! Соседями будем, а расплатитесь потом, когда заработаешь…

Теперь пришел черед переглядываться Олегу с Ларисой. Наконец безмолвный диалог закончен, и Олег озвучивает решение.

— Вообще-то это было бы здорово. Только я коттеджей никогда не строил, я промышленным строительством занимался: элеваторы там, телевышки, трубы… А за сколько времени надо построить дом?

— Риелтор дает мне месяц после продажи квартиры, потом я должна ее освободить.

— Месяц — ну что ж, попробуем уложиться, где наша не пропадала! А землю-то присмотрели?

— Да нет еще, тем более теперь задача меняется: вам сколько соток надо для полного счастья?

Общим советом решаем, что не меньше десяти, да и мне надо соток двадцать. Ну что ж, будем искать.

И ведь самое смешное, что нашли. Пусть не сразу, пересмотрев десяток вариантов, объездив пол-Подмосковья и уже отчаявшись — ведь лето на середине, а не осенью же строить. Но все-таки нашли участок в сорок пять соток, совсем близко от Москвы. Это был громадный пустырь, поросший старыми березами, рядом с шоссе, но все-таки на отшибе. Через дорогу лес, речка близко — мечта горожанина! И Бахор место понравилось. Когда ее выпустили из машины, она деловито обежала пустошь, все обнюхала и демонстративно разлеглась под плакучей березой. Дескать, годится, тут можно жить.

А дальше колесо завертелось. Срочно продали квартиру, оформили купчую, и Олег начал строить. Как ему удалось выдержать сроки — не знает никто, похоже, и он сам. Но в середине сентября меж старых берез стоял белый, точно из кубиков рафинада сложенный, домик в два этажа, в который мы и въехали: моя матушка, я с Вовкой и мои собаки, Гишу[33] и Валька[34].

Счастье омрачало лишь то, что Бахор на новоселье не было. Она погибла в самый разгар стройки, получив случайный удар копытом от игравшей с ней молодой лошади. Похоронили ее уже здесь, на выбранной ею земле, чуть в стороне от той самой березы.

Но жизнь продолжалась, прошла осень, начались холода. Дом требовал доделок, и Олег буквально дневал и ночевал здесь. Лариса скучала в Москве, а поскольку телефона не было, то ей было совсем уж тоскливо. Дело кончилось тем, что я предложила ребятам пожить в нашем доме, пока они не осилят постройку собственного.

А что — ребенок маленький, Лариса с ним день-деньской, так не лучше ли житъ за городом и всем вместе, чем киснуть в Москве? Так и порешили.

А в декабре, как раз накануне первых демократических выборов, у Гишу родились новые щенки. И я предложила ребятам выбрать любого, но лучше кобеля и темного, раз им так не везет со светлыми девками. Они долго рассматривали суточных щенков, еще ушастых и хвостатых, и выбрали самого толстого, с темной спинкой. Избранник был наречен Тун Хан (Князь Полуночи).

С тех пор минуло уже более двенадцати лет. Дом достроили, перестроили, еще перестроили, и от сахарного домика остались лишь воспоминания да две наружные стены. Построили и продолжаем строить и улучшать питомник, и нет предела тем улучшениям. Прирезали землицы к участку. Упокоилась с миром моя матушка, нет и Володи. Да и лесное кладбище собак, как это ни печально, потихоньку разрастается…

Но мы не грустим, и, собираясь все вместе каждый вечер за столом, повторяем как молитву: «Как же хорошо дома!» и частенько вспоминаем, что от чтения советских газет может быть огромная польза. Ведь не прочти приятельница Ларисы — опытная заводчица боксеров — то давнее объявление в газете и не скажи ребятам: «Вот тут, кажется, что-то понимают в разведении собак», то ведь ничего бы не было. Ни дома, ни питомника, ни нашей дружбы, наконец…

— Как ты думаешь, Тун Хан?

А он никак не думает, сопит себе на пороге кухни. Он-то точно знает, что судьбы, людские ли, собачьи — штука предопределенная: объявление должно было быть прочитано, а он обязан был родиться здесь, в этом единственно возможном для себя доме. И этот дом он будет любить и охранять, покуда сможет. А потом… Что ж, потом будут внуки или правнуки, ведь жизнь не кончается. Надо только вовремя и правильно выбрать, как жить.

Вот это и есть счастье! Ты согласен, тунская морда?!