Собранные в «Арго» стихотворения написаны в разное время за период с 1905 по 1913 год. написаны они в совершенно различные часы жизни, под влиянием различных переживаний, стремлений и влияний, на разных ступенях пути. Тем не менее, собранные вместе, они являют внутреннее единство. Далекие всякой гармоничности, всякой последовательности достижения, они кажутся неизбежными в самой смене путей, пройденных исканий, изменивших разбитых надежд и помраченных кумиров. Три внешне различных пути внутренне объединены здесь, и нет теснее объединения, чем неизбежный переход явления в свою противоположность. Тем вернее приходят все эти три пути к пути единственному и незыблемому, тем неизбежнее несбывшиеся мечты о новом превращаются в восстановление забытых обетов, ибо без исправления нарушенного, без возврата к оставленному нет пути вперед, пока утраченный Рай позади нас.

Современному поэту, все еще ревниво стремящемуся остаться только поэтом, но уже властно увлеченному потоком всеразрушения, потрясенному и ужаснувшемуся до конца, столь естественно отдаться голосам детства, этого малого утраченного Рая — призракам, снам и сказкам, которым не дано повториться никогда; только призраки детства — всегда реальны, только детские сны не знают пробуждения, сказки — конца, только поэзия детства чиста и незабываема. Но сны и сказки детства понятны и живы лишь для детской души. и как бы ни верилось в их возврат, они не вернутся; голоса детства оказываются слабой песенкой Табакерки с музыкой: вышел завод, гаснут огоньки елки, тают Ангелы, сны улетают, нет забвения, и Рай еще невозвратнее.

Тогда в тишине и пустоте отчаяния, подобно блуждающему огоньку, вспыхивает Голубой цветок, как иная весть об ином Рае, как звезда любящих, как чудо Мечты, вечно цветущей, как ключ в тайное царство единой и вечной песни, как путь посвящения в последнюю тайну сердца, как знамение новой религии менестрелей, «религии любви», как знак избранников и мучеников вечно-женственного.

Но ужасна тайна Голубого цветка! Кто поверит ему и пойдет за ним, тот под последним покровом тайны увидит лишь свой собственный лик. Кто узрит его, станет безумным!

Но, утратив мерцание чистой мечты, душа не вернется на землю, ибо на земле нет ничего, чего не было бы в царстве грезы; в самом безумии, в беспокойных изломах и изысканной прихотливости сочетаний, в опьянении странным и причудливым миром искусственного, в бреду самосозерцания, убегая от земли и неба в искусственный рай, в царство

Гобеленов, в вечный маскарад бессмертных теней, и дыша экзотической властью Орхидеи, она, утомленная непрестанным творчеством призраков, неизбежно погрузится в небытие и полное самоотрицание. Тогда лишь встанет перед ней во всей своей неотразимой правде сознание, что она заблудилась безнадежно, что не обрести ей золотого руна, что прикован к месту и вечно будет стоять ее волшебный корабль

Арго, что призрачным и ложным был весь ее путь с самого начала, и бодлеровское «Il est trop tard!» и безумный смех

Заратустры прозвучат над ней.

Увидев всю ложь своих путей, не раньше сможет поэт понять, что не впереди, а позади его истинный путь и тайная цель его исканий, что не обманут он голосами зовущими, но сам предал и позабыл обеты, принятые некогда перед истинным небом и не свершенные, что, не исполнив данных обетов, безумно искать иных. И что эти Забытые обеты — навсегда. Он увидит свой утраченный небесный Рай далеко позади себя столь же прекрасным, как и всегда, и все те же неизменные три пути к нему: путь нищеты духовной, чистоты и смирения. Три пути эти — едины! Они — единственны!

Кто принял их, для того других путей быть не может, они не созданы и не найдены, они указаны свыше, заповеданы навеки! Тому, кто решил им следовать, предстают три великих и вечных символа, равных которым не было и не будет: крест монаха, чаша рыцаря и посох пилигрима!

Воспевший достойно эти три пути и эти три символа станет воистину поэтом религиозным, принявший их до конца — святым. Но даже и тот, чей голос слаб и шаг нетверд, сможет до земли преклониться перед совершенством и святостью этого старого и вечно нового пути, повторить забытые, несвершенные обеты, оплакать все былые падения и измены и, еще не видя Рая и Иерусалима Небесного. воспеть, как может, два их земных подобия, два святых града: Иерусалим и Ассизи!

Такая песнь да станет чаянием будущего возрождения христианского искусства, прихода грядущего во Имя Господне поэта-рыцаря, долгожданного певца во славу Божию, безгрешной песней своей отверзающего Врата Рая!

Не веря иным путям, мы верно ждем Рыцаря Бедного.

Эллис

Штутгарт, 15 октября 1913.

   В волнах солнечный щит отражается,

   вечно плыть мы устали давно;

   на ходу быстрый Арго качается,

   то Борей гонит наше судно.

   В волнах солнечный щит отражается...

Чьи-то слезы смочили канаты упругие,

   за кормою — струи серебра...

   «Ах, увижу ль зарю снова, други, я,

   или бросить нам якорь пора?»

Чьи-то слезы смочили канаты упругие...

Стонет ветер... Безмолвно столпилась на палубе

   Аргонавтов печальных семья...

Стонет ветер, нет отзыва горестной жалобе.,,

   «Где вы, где вы, иные края?!»

Нет ответа их горестной, горестной жалобе...

Что? стоим? То Нептун своей дланью могучею

   держит зыбкое наше судно...

Словно тогою, небо закуталось тучею,

   солнца щит погрузился на дно.

   Взор слезою наполнился жгучею...

   Где же ты, золотое руно?

1905

На крышке органа цветут незабудки,

     там эльфов гирлянды кружат,

     он мал, словно гробик малютки,

     в нем детские слезы дрожат.

В нем тихо звенят колокольчики Рая,

     под лаской незримой руки,

     там плещутся струйки, играя,

     взбегая, кипят пузырьки,

Лишь только успеет сорвать молоточек

     кристально-серебряный звук,

     на крышке, как синий цветочек,

     он кротко раскроется вдруг.

Смеются веселые детские глазки,

     в них, вспыхнув, дрожат огоньки,

     и сердце баюкают сказки,

     сжимает пружина тоски.

Если сердце снов захочет,

ляг в траве, и над тобой,

вдруг заплачет захохочет

колокольчик голубой.

Если сердце, умирая,

хочет горе позабыть,

колокольчик песни Рая

будет петь, не уставая,

будет сказки говорить.

Фиолетовый, лиловый,

темно-синий, голубой,

он поет о жизни новой,

как родник в тени кленовой,

тихо плачет над тобой.

И как в детстве, богомольный

ты заслышишь в полусне

звон призывный, колокольный,

и проснешься в светлой, вольной

беспечальной стороне.

Сердце спит и сладко плачет,

и, замолкнув в должный срок,

колокольчик тихо спрячет

свой лиловый язычок.

   Шуре Коваленскому

Мне нежных слов любви не говори:

моя душа, что одуванчик нежный,

дитя больное гаснущей зари.

случайный вздох иль поцелуй небрежный,

шутя развеет венчик белоснежный

и разнесет... Потом его сбери!

Мне нежных слов любви не говори!

Гаснет елки блестящий убор,

снова крадутся страшные тени,

о дитя. твой измученный взор

снова полон дремоты и лени.

В зале слышится запах смолы,

словно знойною ночью, весною,

гаснут свечи, свеча за свечою,

все окутано крыльями мглы.

Дрогнул силою вражьею смятый

оловянных солдатиков ряд,

и щелкун устремляет горбатый

свой насмешливо-старческий взгляд.

Темнота, немота, тишина,

лишь снежинки кружат у окна;

спят забыты в углу арлекины;

на ветвях золотой паутины

чуть мерцает дрожащий узор!

Гаснет елки блестящий убор,

но, поникнув, дитя не желает

золотого обмана свечей,

и стальная луна посылает

поцелуи холодных лучей.

Ель. задумавшись, горько вздохнула,

снова тени на тени легли,

нам звезда Вифлеема блеснула

и опять закатилась вдали!

Посмотри, как хорош мотылек,

как он близок и странно далек,

упорхнувший из Рая цветок!

Легких крыльев трепещущий взмах,

арабески на зыбких крылах —

словно брызги дождя на цветах.

Я люблю этих крыльев парчу,

улететь вслед за ними хочу,

я за ними лишь взором лечу.

Уноси, золотая ладья.

взор поникший в иные края,

где печаль озарится моя.

Но по-прежнему странно-далек,

ты скользишь, окрыленный челнок,

как цветок, что уносит поток.

Что для вестника вечной весны

наши сны и земные мечты?

Мимо, мимо проносишься ты.

Кто же сможет прочесть на земле

буквы Рая на зыбком крыле,

что затеряны в горестной мгле?

Я сквозь слезы те знаки ловлю,

я читал их в далеком краю:

— Все мы станем, как дети, в Раю!

   Наташе Конюс

В сердце обожание,

сердце в забытьи,

надо мной дрожание

Млечного пути.

Счастье возвращается:

я — дитя! Ужель

подо мной качается

та же колыбель?

Все, что было, встретится,

все, что есть. забудь!

Надо мною светится

тот же Млечный путь.

К светлым высям просится

колыбель, она,

как челнок, уносится,

режет волны сна.

Сумрак безнадежнее,

сердце, все прости!

Шепчут тени прежние:

«Доброго пути!»

Сердцу плакать сладостно,

плача, изойти,

и плыву я радостно

к Млечному пути!

Отчего, дитя, не забывается

облик твой и грустный и смешной?

Все скользит, в тумане расплывается,

как живая, ты передо мной!

Эти ручки, ножки, как точеные,

нежен бледно-розовый наряд,

только глазки, будто обреченные,

исподлобья грустные глядят.

И рисует личико цветущее

лик давно померкший — отчего?

В нем ли светит все твое грядущее?

Иль в тебе все прошлое его?

Мертвый лик в тебе ли улыбается?

Или в нем тоскует образ твой?

Все скользит, в тумане расплывается,

как живая ты передо мной!

В сумраке синем твой облик так нежен:

этот смешной, размотавшийся локон,

детский наряд, что и прост и небрежен!

Пахнет весной из растворенных окон;

тихо вокруг, лишь порою пролетка

вдруг загремит по обсохшим каменьям.

тени ложатся так нежно и кротко,

отдано сердце теням и мгновеньям.

Сумрак смешался с мерцаньем заката.

Грусть затаенная с радостью сладкой —

все разрешилось, что раньше когда-то

сердцу мерещилось темной загадкой.

Кто ты? Ребенок с улыбкой наивной

или душа бесконечной вселенной?

Вспыхнул твой образ, как светоч призывный,

в сумраке синем звездою нетленной.

Что ж говорить, коль разгадана тайна?

Что ж пробуждаться, коль спится так сладко?

Все ведь, что нынче открылось случайно,

новою завтра воскреснет загадкой...

Я не знаю, как проснулась

(пел вдали веселый звон),

сну блаженно улыбнулась

и забыла светлый сон.

Тихо сон заколебался,

словно тучки белый край,

и печально улыбался,

отлетая в милый Рай.

Ах, настанет час, коснется

вновь чела его крыло,

грустно взор мой улыбнется,

улыбнется он светло.

Заиграли пылинки в луче золотом,

и завешена люстра тяжелым холстом;

на паркете лежит окон солнечных ряд,

и кресты на церквах, словно свечи, горят.

Блещет купол, омытый весенним дождем,

вновь чему-то мы верим, чего-то мы ждем!

Вновь, дыша ароматом, бела, тяжела

над оградой железной сирень зацвела;

вереница касаток резва и легка

неустанно кружит, бороздя облака.

Сколько золота в пыльных, весенних цветах!

Сколько жизни в безмолвных, бескровных устах!

И, заслышав оркестра бодрящую медь,

ей в ответ все сердца начинают звенеть,

и с отчизны далекой, на миг долетев,

нам о детстве поет колокольный напев.

Ты помнишь, как часто малюткой больною.

ты книжку большую кропила слезою,

     упав на картинки лицом.

     О чем, дорогая, о чем?

Ты помнишь, как с первого детского бала

вернувшись, всю ночь ты в постельке рыдала,

     упав на подушку ничком.

     О чем, дорогая, о чем?

Ты помнишь, робея в толпе бессердечной,

закапав свечою наряд подвенечный,

     ты слезы струила тайком?

     О чем, дорогая, о чем?

И ныне, над чистою детской кроваткой

ты горькие слезы роняешь украдкой

     под кротким лампадным лучом.

     О чем. дорогая, о чем?

баллада

Пусть ветер парус шевелит,

     плыви, фрегат, плыви!

Пусть сердце верное таит

     слова моей любви!

Фрегат роняет два крыла,

     вот стал он недвижим,

и лишь играют вымпела

     по-прежнему над ним.

Покрепче парус привязать,

     и милый взор лови!

Но как же на земле сказать

     слова моей любви?

Мне нужны волны, ветерок,

     жемчужный след ладьи,

чтоб ей без слов я молвить мог

     слова моей любви;

им нужен трепет парусов

     и блеск и плеск струи,

чтоб мог я ей сказать без слов

     слова моей любви.

И вот я с ней, я ей твержу:

     «Плыви со мной, плыви!

О там, на море я скажу

     тебе слова любви!»

Ей страшен дождь соленых брызг

     и трепет парусов,

руля нетерпеливый визг;

     ей не расслышать слов.

Пусть парус ветер шевелит,

     плыви, фрегат, плыви!

Пусть сердце верное хранит

     слова моей любви!

     Асе Ц.

Бьется чистым золотом струна,

и сверкают серебристой льдины.

Что за песнь доходит к нам со дна?

Это — смех резвящейся Ундины.

Чуть колышат волны тень челна,

парус гибче шеи лебединой.

Что за песнь доходит к нам со дна?

Это — плач покинутой Ундины.

   Струны, как медные трубы, гремят,

   дрогнул султан исполинского шлема...

   Слышишь их рокот? Они говорят

        нам про коня и Рустема.

   Струны, как флейты, вздыхают, звеня,

   отзвуки битвы доносятся слабо,

   вижу шатер в бледных отблесках дня,

        вижу в нем тело Зораба.

   Тихо померкнул малиновый круг,

   грустно вздохнули цветы, поникая;

   чья это тень стройно выросла вдруг,

        в далях вечерних мелькая?

   Лампа, как Ангел, роняет лучи,

   в детские глазки, смотрящие прямо...

   Где же и шлем и шатер и мечи?

         Сказку читает нам мама.

Как сумерки застенчивы, дитя!

Их каждый шаг неверен и печален;

уж лампа, как луна опочивален,

струит, как воду, белый свет, грустя.

Уж молится дрожащим языком

перед киотом робкая лампада;

дитя, дитя, мне ничего не надо,

я не ропщу, не плачу ни о чем!

Там, наверху, разбитая рояль

бесцельные перебирает гаммы,

спешит портрет укрыться в тень от рамы...

Дитя, дитя, мне ничего не жаль!

Вот только б так, склонившись у окна,

следить снежинок мертвое круженье,

свой бледный Рай найти в изнеможенье

и тихий праздник в перелетах сна!

    А. С.

На дерево влез мальчик с пальчик,

а братья остались внизу,

впервые увидел наш мальчик

так близко небес бирюзу.

Забыта им хижина деда,

избушка без окон, дверей,

волшебный дворец людоеда,

двенадцать его дочерей.

И братцы блуждают без хлеба

и с дерева крошку зовут,

а он загляделся на небо,

где тучки плывут и плывут.

Памяти Л. С.

Взят из постельки на небо ты прямо,

     тихо вокруг и светло,

встретил ты Ангела, думал, что мама.

     Ангела взял за крыло!

Ангел смеется: «Здесь больше не будет

     тихий органчик звенеть,

пушку с горохом здесь братец забудет,

     станет за нами он петь!»

Ангел, как брату, тебе улыбнулся,

     ласково обнял, и вот

елки нарядней вверху распахнулся

     весь золотой небосвод.

Тихо спросил ты: «Что ж мама не плачет?

     Плачут все мамы, грустя!»

Ангел светло улыбается: «Значит,

     видит здесь мама дитя!»

Л. С.

Помнишь, вы песенку жалобно пели:

     «Умер у нас мотылек!»

Был я тогда над тобою. Ужели

     было тебе невдомек?

Помнишь, вы пели: «Душа Великана,

     плача, летит к небесам!»

Горько я думал: «Ужели так рано

     в путь ты отправишься сам?»

Долго я медлил, вдруг горестным хором

     грешники взвыли, скорбя,

в сердце проникнул я пристальным взором,

     радостно обнял тебя.

    А. С.

Взрослые чинно садятся рядами,

     «Дедушка, сядь впереди!»

Шепот тревожный пошел меж гостями,

     занавес дрогнул. «Гляди!»

Там на окне. где раздвинуты шторы.

     важно стоит мальчуган,

строго в тетрадку опущены взоры,

     ручка теребит карман.

«Все это сказки! — он грустно читает.—

     Как же о том не тужить?

Кончилось лето, наш сад отцветает,

     просто не хочется жить!»

Тайно я мыслю: «О нет, то не сказки

     вижу я в этом окне!

Нет, то не сказки, коль детские глазки

     тужат о той стороне!»

Шуре Астрову

Холодно в окнах и грустно и хмуро;

пусто в саду, лишь лягушка проскачет...

Солнышко, плачь! А уж маленький Шура

     плачет!

Весело в детской: лошадки несутся.

     мушка за мушкою вьется...

Солнышку снова пора улыбнуться!

     Глядь, а уж Шура смеется!

Наташе Конюс

Я белая мушка, я пчелка небес,

     я звездочка мертвой земли;

едва я к земле прикоснулась, исчез

     мой Рай в бесконечной дали!

Веселых малюток, подруг хоровод

     развеял злой ветер вокруг,

и много осталось у Райских ворот

     веселых малюток подруг.

Мы тихо кружились, шутя и блестя,

     в беззвучных пространствах высот,

то к небу. то снова на землю летя.

     сплетаясь в один хоровод.

Как искры волшебные белых огней,

     как четок серебряных нить,

мы падали вниз, и трудней и трудней

     нам было свой танец водить;

как белые гроздья весенних цветов,

     как без аромата сирень,

мы жаждали пестрых, зеленых лугов.

     нас звал торжествующий День.

И вот мы достигли желанной земли,

     мы песню допели свою,

о ней мы мечтали в небесной дали

     и робко шептались в Раю.

Увы, мы не видим зеленых полей,

     не слышим мы вод голубых,

Земля даже тучек небесных белей,

     как смерть, ее сон страшно-тих.

Мерцая холодной своей наготой,

     легли за полями поля,

невестою белой под бледной фатой

     почила царица-Земля.

Мы грустно порхаем над мертвой Землей,

     крылатые слезы Земли,

и гаснет и гаснет звезда за звездой

     над нами в холодной дали.

И тщетно мы рвемся в наш Рай золотой,

     оттуда мы тайно ушли,

и гаснет и гаснет звезда за звездой

     над нами в холодной дали.

  М. Цветаевой

На диван уселись дети,

ночь и стужа за окном,

и над ними, на портрете

мама спит последним сном.

Полумрак, но вдруг сквозь щелку

луч за дверью проблестел,

словно зажигают елку.

или Ангел пролетел.

«Ну, куда же мы поедем?

Перед нами сто дорог,

и к каким еще соседям

нас помчит Единорог?

Что же снова мы затеем,

ночь чему мы посвятим:

к великанам иль пигмеям,

как бывало, полетим,

иль опять в стране фарфора

мы втроем очнемся вдруг,

иль добудем очень скоро

мы орех Каракатук?

Или с хохотом взовьемся

на воздушном корабле.

и оттуда посмеемся

надо всем, что на земле?

Иль в саду у Великана

меж гигантских мотыльков

мы услышим у фонтана

хор детей и плач цветов?»

Но устало смотрят глазки,

щечки вялы и бледны,

«Ах, рассказаны все сказки!

Ах, разгаданы все сны!

Ах, куда б в ночном тумане

ни умчал Единорог,

вновь на папином диване

мы проснемся в должный срок.

Ты скажи Единорогу

и построже, Чародей,

чтоб направил он дорогу

в Рай, подальше от людей!

В милый Рай, где ни пылинки

в ясных, солнечных перстах,

в детских глазках ни слезинки,

и ни тучки в небесах!

В Рай, где Ангелы да дети.

где у всех одна хвала,

чтобы мама на портрете,

улыбаясь, ожила!»

Торопливо, терпеливо

гаммы Соничка играет.

звук очнется боязливо

и лениво умирает.

И полны тоски и скуки

звуки догоняют звуки —

словно капли дождевые

где-то в крышу, неживые,

однозвучно, монотонно,

неустанно ударяют.

Далеко мечты летают,

и давно устали руки,

звуки гаснут, звуки тают,

звуки догоняют звуки.

Лишь окончила, сначала...

О в который раз, в который?

Тихо спит и меркнет зала,

ветерок играет шторой;

те же паузы и ноты,

те же скучные длинноты,

так печально, машинально

занывают, уплывают,

словно слезы, застывают.

Ах, как звучны эти гаммы,

эти ноты однозвучны,

как суров приказ докучный

и немного строгий мамы!

Уж ее передник черный

весь измят игрой проворной,

уж, отставив кончик, ножка

затекла, похолодела,

и сама она в окошко

все-то смотрит то и дело.

Надоело ей, как белке,

в колесе кружить без толку —

на часах друг друга стрелки

настигают втихомолку.

Но полны тоски и скуки

звуки догоняют звуки.

Ах, не так ли, как по нотам,

ты и жизнь свою сыграешь.

всем восторгам и заботам

уж теперь ты меру знаешь,

однотонно, монотонно

те же звуки повторяешь...

Но она очнулась вдруг

и движеньем быстрых рук,

звук со звуком сочетая,

заплетает звуки в круг.

и, как мошка золотая,

к нам в окошко залетая,

зазвенев, трепещет звук,

и дрожит, жужжа, как жук,

раскрывающийся тает.

и рыдающий ласкает

и, лаская, умолкает

обрывающийся звук.

Из «Сказки о фарфоровом царстве»

Как китайские тени, игриво,

прихотливо скользят облака;

их капризы бесцельно красивы,

их игра и легка и тонка.

Это царство огня и фарфора,

ярких флагов, горбатых мостов,

механически стройного хора

восковых и бумажных цветов.

Здесь в стеклянных бубенчиках шарик

будит мертвую ясность стекла,

и луна, как китайский фонарик,

здесь мерцает мертва и кругла.

То горит бледно-розовым светом,

то померкнет, и траурно-хмур

к ней приникнет ночным силуэтом

из вечерних теней абажур.

Здесь никто не уронит слезинки,

здесь улыбка не смеет мелькнуть,

и, как в мертвенной пляске снежинки,

здесь не смеет никто отдохнуть.

Здесь с живыми сплетаются тени,

пробуждая фарфоровый свод,

это — праздник живых привидений

и воскресших теней хоровод.

Дай нам руку скорей, и в мгновеньи

оборвется дрожащая нить,

из фарфоровой чаши забвенья

станешь с нами без устали пить.

Будет танец твой странно-беззвучен,

все забудешь — и смех и печаль,

и с гирляндой теней неразлучен,

унесешься в стеклянную даль.

Ты достигнешь волшебного зала,

где единый узор сочетал

с мертвым блеском земного кристалла

неземных сновидений кристалл.

Ты увидишь, сквозь бледные веки

Фею кукол, Принцессу принцесс,

чтоб с ее поцелуем навеки

ты для мира живого исчез!..

На рождественском Vorlrag'e 

доктора Рудольфа Штейнера

в Ганновере в 1911 году.

«Смерти нет»,— вещал Он вдохновенно,

словно в храме стало тихо в зале,

но меж нас поникших умиленно

двое детских глазок задремали.

Прогремел — и силою велений

в несказанном вдруг предстал величье,

но, склонившись к маме на колени,

задремала сладко Беатриче.

Он замолк, и стало все безгласным,

из безмолвия рождалось Слово,

и слилась с безмолвием ужасным

тишина неведенья святого.

Мальчик проснулся ужален змеею,

в облаке сна исчезает змея;

жгучей отравой, безумной тоскою

чистая кровь напоилась твоя!

Бедный малютка, отныне ты будешь

медленно слепнуть от черного сна,

бросишь игрушки и сказки забудешь,

детская станет молитва смешна.

Лепет органчика сладко-невинный

в сердце не станет и плакать и петь,

Божия Матерь с иконы старинной

вдруг на тебя перестанет смотреть!

Бабочки вешней живые узоры

сердцу не скажут про солнечный край,

женские грустные, строгие взоры

вновь не напомнят утраченный Рай.

Сам не поймешь ты, что сталось с тобою,

что ты утратил, бесцельно грустя,

и, улыбаясь улыбкою злою.

скажешь задумчиво: «Я не дитя!»

   М. Цветаевой

Мать задремала в тени на скамейке,

вьется на камне блестящая нить,

видит малютка и тянется к змейке,

хочет блестящую змейку схватить.

Тихо и ясно. Не движутся тучки.

Нежится к кашке прильнув мотылек.

Ближе, все ближе веселые ручки,

вот уж остался последний вершок

Ангел Хранитель, печальный и строгий,

белым крылом ограждает дитя,

вспомнила змейка — ив злобной тревоге

медленно прочь уползает свистя.

 Иоганне П.-М.

Век не устанет малютка Тереза

   книгу святую читать:

«Голод и жажду, огонь и железо

   все победит благодать!»

Перечень строгий малютке не скучен

   рыцарей рати святой!

«Этот за веру в темнице замучен.

   этот растерзан толпой!

Рабски в пустыне служили им звери,

   в самой тюрьме — палачи...

Розы нетленной в молитве и вере

   тайно взрастали лучи!

Им покорялась морская стихия,

   звезды сходили с небес,

пели им Ангелы Ave Maria!»...

   Всех не исчислить чудес!

«Кто же наследит их славу?» — мечтая,

   молвит и никнет, грустя...

Вдруг отвечает ей книга святая:

   «Ты их наследишь, дитя!»

   Лидии Т.

Как своенравный мотылек,

я здесь, всегда перед тобой

и от тебя всегда далек,

     я — голубой

          цветок!

Едва ты приотворишь дверь

туда, во мглу былых веков,

я говорить с тобой готов!

Ты верил прежде — и теперь

     царю цветов

          поверь!

Я — весь лазурь, лазурь небес,

очей и первых васильков;

я в сад зову чрез темный лес,

где след людей давно исчез,

     под вечный кров

          чудес!

Два голубых крыла моих

     над временем парят:

одно — надежда дней иных,

другое — мгла веков седых.

     я — нежный взгляд,

          я — миг!

Ты знаешь: только я везде,

     ты знаешь: я, ведь, ложь!

Ищи меня в огне, в воде,

     и не найдешь

          нигде!

Когда померкнет все вокруг,

     и этот мир так мал,

перед тобой возникнет вдруг

     далекий идеал,

как нежный цвет, как легкий звук.

Но миг — и легким всплеском рук

     меня мой друг

          сорвал...

Но снова между пыльных строк,

     увлажненных слезой,

я свой дрожащий лепесток

     раскрою пред тобой

чтоб ты в тоске не изнемог:

     я — голубой

          цветок!

В час утренний, в прохладной дали,

смеясь над пламенем свечи,

как взор. подъятый ввысь, сияли

в мгле утренней, в прохладной дали,

доверчиво твои лучи,—

и я шептал, молясь: «Гори.

моя звезда, роса зари!»

В вечерний час, в холодной дали,

сливаясь с пламенем свечи,

как взор поникший, трепетали

в вечерний час, в холодной дали,

задумчиво твои лучи,—

и я шептал, молясь: «Гори.

моя звезда, слеза зари!»

Вы руки моей коснулись

в полумраке, невзначай.

миг — и звезды улыбнулись,

двери Рая разомкнулись,

и благоухает Рай.

Здесь неверны все желанья,

словно тучки и пески;

здесь одно очарованье —

мимолетное касанье

тайно дрогнувшей руки!

Ты кубок золотой, где нет ни капли влаги,

     где только мгла;

ты траурный корабль, где с мачты сняты флаги

     и вымпела.

В дни детства нежного твой венчик ярко-пестрый

     отторгнут от земли.

ты городской букет, где проволокой острой

     изрезаны стебли.

Ты грот бесчувственный, где эхо в тьме пещеры

     забылось в забытьи,

поля пустынные, безжизненные сферы —

     владения твои.

Как арфы порванной, как флейты бездыханной,

     твой хрупкий голос слаб;

прикованный к тебе печалью несказанной

     я твой певец и раб!

Ах, то моя слеза в пустой сверкает чаше.

     мой тихий плач...

Но в час, когда ты вновь проснешься к жизни нашей.

     я вновь палач!

И звезды сказали им «Да!»,

и люди сказали им «Нет!»,

и был навсегда, навсегда

меж ними положен запрет.

И долго томились они.

и лгали всю жизнь до конца,

и мертвые ночи и дни

давили уста и сердца.

И Смерть им открыла Врата,

и. плача, они обнялись.

и, вспыхнув, сердца и уста

единой звездою зажглись.

   В. Нилендеру

О эти тихие прогулки!

Вдали еще гудит трамвай,

но затихают переулки,

и потухает неба край.

Бродить, читая безучастно

ночные цифры фонарей,

на миг бесцельно и напрасно

помедлить у чужих дверей;

и, тишину поняв ночную,

смирившись с нею потужить,

и из одной руки в другую

лениво трость переложить.

Один, один. никто не ранит,

никто не рвет за нитью нить.

Один... Но сердце не устанет,

и нелюбимое любить.

И тихий голос отпевает

все, что навек похоронил...

Один... Но сердце уповает

на верность тихую могил.

Каждый миг отдавая себя,

как струна отдается смычку,

милый друг, я любил не тебя,

а свою молодую тоску!

И рассудок и сердце губя,

в светлых снах неразлучен с тобой,

милый друг, я любил не тебя,

а венок на тебе голубой!

Я любил в тебе вешний апрель,

тишину необсохших полей,

на закате пастушью свирель,

дымку дня и прозрачность ночей.

Я любил в тебе радостный май,

что на легкой спине облаков

прилетает напомнить нам Рай

бесконечным узором цветов.

В мгле осенней твой горестный взгляд

я любил, как старинный портрет,

и с портрета столетья глядят.

в нем раздумий означился след.

Я в тебе полюбил первый снег

и пушистых снежинок игру,

и на льду обжигающий бег,

и морозный узор поутру.

Я в тебе полюбил первый бал,

тихой люстры торжественный свет,

и в кругах убегающий зал,

и на всем бледно-розовый цвет.

Кто же отнял у сердца тебя,

кто насмешливо тайну раскрыл,

что, в тебе целый мир полюбя,

я тебя никогда не любил?

   А. Блоку

Я власти горьких вдохновений

свой дух и крылья предаю,

как лебедь, песнь благословений

я, отходя от вас. пою!

Всему, что тает, облетает,

всему, на чем печать греха,

что уплывает, убывает,

я расточаю боль стиха!

Тебе, о серп едва зачатый

и блекнущий от взоров дня,

и вам. больные ароматы,

вам, отравившие меня!

Люблю я пены переливы

в песках потерянной волны

и недопетые мотивы

и недосказанные сны!

И вас, нежданные невзгода,

и горестная тишина!

Ах, слезы сердца слаще меда

и упоительней вина!

Люблю я кротость увяданья

и воск покорного лица,

люблю страданье для страданья

и безнадежность без конца!

Все. что безропотно и кротко

исходит от незримых слез,

но в чьей судьбе смешно-короткой

неисчерпаемый вопрос!

И вас, иссякнувшие реки,

сердца, закованные в лед,

вас горемыки, вас калеки

мое безумие поет!

Но нет душе испепеленной

святей, как все отнимет даль,

тебя, любви неразделенной

неизреченная печаль!

Ты, как чайка, в лазурь уплыла,

ты, как тучка, в дали замерла,

ты, рыдая, закат обняла.

Ветер утра живит небосвод,

дышит сумраком зеркало вод,

под тобою закат и восход.

Над тобой глубока вышина,

под тобою чутка глубина,

безмятежна твоя тишина.

Ты паришь над своею судьбой:

под тобой полог струй голубой,

никого, ничего над тобой.

Чуть дыша в голубом забытьи,

чуть колышат эфира струи

распростертые крылья твои.

Твой полет беспредельно-высок,

я покинут, забыт, одинок,

бесприютен мой бедный челнок.

Преклони же свой взор, преклони,

грезы ночи от крыл отжени,

с белых крыльев перо урони!

Урони и в лазурь улети.

чтобы мог в бесприютном пути

я от радостных слез изойти.

Воздушно-облачный, неверный, как мечтанья,

над грязным городом, где вечен смрад и гул,

легко-телесные он принял очертания

и, в синеву небес вливаясь, утонул.

Он уплывает ввысь, туда, навстречу снегу,

чтоб с ним соткать одну серебряную нить,

и землю белую и снежных тучек негу

в один серебряный напев соединить.

Он каждый миг иной, он бледное дыхание

под тяжким саваном затихнувшей земли,

его излучины, порывы, колыханье

возводят новый мир в лазоревой дали;

как жизнь богата их и как их смерть богата!

Смотри, как мчатся вдаль крылатые ладьи

за далью золотой, туда, в страну заката...

Вот снова замерли в бессильном забытьи.

Им нет нигде пути, им нет нигде запрета,

они печаль земли возносят до луны,

то удлиняются, как призрак минарета,

то развеваются, как утренние сны.

Им свят один закон — безбрежный мир свободы,

нет их причудливей, нет в мире их вольней:

едва протянуты готические своды,

уж мир классических воздвигся ступеней,

дым ластится к земле волнистый, оживленный,

то увядает вдруг, как вянут паруса,

растет над лесом крыш воздушною колонной,

     но умирать уходит в небеса!

Он весь — прозрачное слиянье

чистейшей влаги и сиянья,

он жаждет выси, и до дна

его печаль озарена.

Над ним струя залепетала

песнь без конца и без начала.

к его ногам покорно лег

легко порхнувший лепесток.

Лучом во мгле хрустальный зачат,

он не хохочет, он не плачет,

но в водоем недвижных вод

он никогда не упадет.

Рожден мерцаньем эфемерным

он льнет, как тень, к теням неверным,

но каждый миг горит огнем,

безумья радуга на нем.

Он весь — порыв и колыханье,

он весь — росы благоуханье,

он весь — безумью обречен,

весь в саван светлый облечен.

Он дышит болью затаенной,

встает прозрачною колонной,

плывет к созвездьям золотым,

как легкий сон, как светлый дым.

И там он видит, слышит снова

созвездье Лебедя родного,

и он возможного предел

туда, к нему, перелетел.

Он молит светлый и печальный,

чтоб с неба перстень обручальный

ему вручила навсегда

его хрустальная звезда.

Он каждый час грустней и тише,

он каждый миг стройней и выше,

и верится, что столп воды

коснется радужной звезды.

А если, дрогнув, он прольется,

с ним вместе сердце разобьется,

но будет в этот миг до дна

его печаль озарена!

Я видел облако. Оно влекло мой взор,

как мощное крыло владыки-серафима.

О, почему тогда в пылающий простор

оно уплыло вдруг, оно скользнуло мимо?

И мне почудилось, что Ангел мой тогда

ко мне склоняется, крыло распростирая,

и пело облако, что нет на небе Рая,

и с песней тихою исчезло без следа...

Тогда не ведал я, какие струны пели,

мой бедный дух подъяв за облака,

но все мне чудился напев виолончели

и трепетание незримого смычка.

chanson d'hiver

Не потупляй в испуге взоры,

нас Мертвый Сад зовет, пока

из-за тяжелой, черной шторы

грозит нам мертвая рука.

Горят на люстре сталактиты,

как иней — тюль, меха — как снег;

и наши взоры строго слиты

в предчувствии холодных нег.

Потух камин, чуть пепел тлеет,

оборван яркий плющ огня,

так что ж?.. Кто призывал меня,

пусть холодно благоговеет!

Еще на улицах движенье.

полозьев визг и стук копыт,—

здесь с тишиной изнеможенья

забвенья шепот мерный слит!

Соединим покорно руки!

Забудем все! Туда! Вперед!

Зовут нас гаснущие звуки,

нас Мертвый Сад к себе зовет!

В окне холодном и хрустальном.

в игре слепого фонаря

возник он призраком печальным,

погас, как мертвая заря.

И мы скользим стезею бледной,

вдали растет за рядом ряд

и тает позади бесследно

деревьев строй, как ряд аркад!

И мы, как дети, суеверны,

и как нам сладок каждый шаг,

и как твои шаги неверны

в твоих хрустальных башмачках!

Но ни одной звезды над нами,

и если взглянем мы назад,

два сердца изойдут слезами.

и вдруг растает Мертвый Сад!

Ее безумный крик извилистый и гибкий

          вдруг срезал серп смычка...

   Мне ветерок донес издалека

       твое дыханье, Ангел скрипки,

       и расцвела в твоей улыбке

            моя тоска.

Она, как женщина, со мной заговорила,

       как Ангел, душу обняла

       и мне на сердце положила

         два грустные крыла,

            заворожила

            и вознесла.

       «В последний раз,— она шепнула, —

       я на твоей груди дрожу.

       в последний раз к тебе прильнула

       и отхожу, и отхожу.

       В моем саду поющих лилий,

       где мы бродили краткий час,

       я зыблю взмахи белых крылий

       в последний раз, в последний раз.

      Я слишком трепетно запела,

      и я ниспасть осуждена,

      облечь свой дух в покровы тела,

      я женщиною стать должна.

     И потому тебя, оплакав,

     я ослепляю на лету,

     храни же тайну вечных знаков

     и белых крылий теплоту».

Андрею Белому

Надо мною нежно, сладко

три луча затрепетали,

то зеленая лампадка

«Утоли моя печали».

Я брожу, ломая руки,

я один в пустом вагоне,

бред безумья в каждом звуке,

в каждом вздохе, в каждом стоне.

Сквозь окно, в лицо природы

здесь не смею посмотреть я,

мчусь не дни я и не годы,

мчусь я целые столетья.

Но как сладкая загадка.

как надежда в черной дали.

надо мной горит лампадка

«Утоли моя печали».

Для погибших нет свиданья,

для безумных нет разлуки,

буду я, тая рыданья,

мчаться век, ломая руки!

Мой двойник из тьмы оконца

мне насмешливо кивает,

«Мы летим в страну без Солнца».

и, кивая, уплывает.

Но со мной моя загадка,

грезы сердце укачали,

плачь, зеленая лампадка

«Утоли моя печали».

Неизгладимыми строками

я вышил исповедь мою,

легко роняя над шелками.

воспоминаний кисею.

В ней тюль Весны, шелк красный Лета

шерсть Осени и Зимний мех,

переплетенье тьмы и света,

грусть вечера и утра смех.

Здесь все изысканно и странно,

полно утонченных причуд,

и над собою неустанно

вершит неумолимый суд.

Здесь с прихотливостью безумий

во всем расчет соединен,

и как в безмолвьи вечном мумий,

смерть стала сном, стал смертью сон.

Здесь все учтиво так и чинно,

здесь взвешен каждый шаг и жест,

здесь даже бешенство картинно,

и скрыт за каждым словом крест...

Но смысл, сокрытый в гобелене,

тому лишь внятен, в том глубок,

кто отрешенных измышлений

небрежно размотал клубок,

и в чьей душе опустошенной

стерт сожалений горький след,

кто в безупречный триолет

замкнул свой ропот исступленный,

кто превозмог восторг и горе,

бродя всю жизнь среди гробов,

для истлевающих гербов,

для непонятных аллегорий.

Кто, с детства страсти изучив,

чуть улыбается над драмой,

и кто со Смертью, словно с Дамой,

безукоризненно учтив; —

и для кого на гобелене

весь мир былой отпечатлен

кто, перед ним склонив колени,

сам только мертвый гобелен.

Влюбленных в смерть не властен тронуть тлен.

Ты знаешь, ведь бессмертны только тени.

Ни вздоха! Будь, как бледный гобелен!

Бесчувственно минуя все ступени,

все облики равно отпечатлев,

таи восторг искусственных видений;

забудь печаль, презри любовь и гнев,

стирая жизнь упорно и умело,

чтоб золотым гербом стал рыжий лев,

серебряным — лилеи венчик белый,

отдай, смеясь, всю скуку бытия

за бред мечты, утонченной и зрелой...

Искусственный и мертвый след струя,

причудливей луны огни кинкетов,

капризную изысканность тая;

вот шерстяных и шелковых боскетов

без аромата чинные кусты,

вот блеск прозрачный ледяных паркетов,

где в беспредельность мертвой пустоты

глядятся ножки желтых клавикордов...

Вот бальный зал, весь полный суеты,

больных цветов и вычурных аккордов,

где повседневны вечные слова,

хрусталь зеркал прозрачней льда фиордов,

где дышит смерть, а жизнь всегда мертва,

безумны взоры и картинны позы,

где все цветы живые существа,

и все сердца искусственные розы,

но где на всем равно запечатлен

твой странный мир, забывший смех и слезы,

усталости волшебной знавший плен,

о, маг. прозревший тайны вышиванья

в игле резец и кисть, Жиль Гобелен!

Пусть все живет — безумны упованья!

Равно бесцельно-скучны долг и грех;

картинные твои повествованья

таят в себе невыразимый смех!

Ты прав один! Живое стало перстью,

но грезы те, что ты вдали от всех

сплел, из отверстья к новому отверстью

водя иглой, свивая с нитью нить.

бессмертие купив послушной шерстью,—

живут, живут и будут вечно жить

загадочно, чудесно и капризно;

им даже смерть дано заворожить.

В них тишина, печаль и укоризна,

Тебе, о Жиль. была чужда земля

и далека небесная отчизна,—

ты отошел в волшебные поля,

где шелковой луны так тонки нити,

толпы теней мерцаньем веселя,

и где луна всегда стоит в зените,

там бисер слез играет дрожью звезд

на бархате полуночных наитий,

там радуга, как семицветный мост

расшита в небе лучшими шелками...

О Гобелен, ты был лукав и прост!

Как ты, свой век, владыка над веками,

одно лишь слово — изощренный вкус —

запечатлел роскошными строками;

божественных не признавая уз,

обожествив причуды человека,

ты был недаром гений и француз,

прообраз мудрый будущего века.

I.

Шутили долго мы, я молвил об измене,

ты возмущенная покинула меня,

смотрел я долго вслед, свои слова кляня,

и вспомнил гобелен «Охота на оленей».

Мне серна вспомнилась на этом гобелене, —

насторожившись вся и рожки наклоня,

она несется вскачь, сердитых псов дразня,

бросаясь в озеро, чтоб скрыться в белой пене.

За ней вослед толпа охотников лихих,

их перья длинные, живые позы их,

изгиб причудливый охотничьего рога...

Так убегала ты, дрожа передо мной,

насторожившись вся и потупляясь строго,

и потонула вдруг средь пены кружевной.

II.

Вечерний свет ласкает гобелены,

среди теней рождая строй теней,

и так, пока не засветят огней,

таинственно живут и дышат стены;

здесь ангелы, и девы, и сирены,

и звезд венцы, и чашечки лилей,

ветвей сплетенья и простор полей —

один узор во власти вечной смены!

Лишь полусумрак разольет вокруг

капризные оттенки меланхолий,

легко целуя лепестки магнолий.

гася в коврах, как в пепле, каждый звук.

Раздвинутся, живут и дышат стены...

Вечерний свет ласкает гобелены!

III.

Дыханьем мертвым комнатной весны

мой зимний дух капризно отуманен,

косым сияньем розовой луны

здесь даже воздух бледный нарумянен,

расшитые, искусственные сны,

ваш пестрый мир для сердца сладко-странен;

мне не уйти из шелковой страны —

мой дух мечтой несбыточною ранен.

В гостиной нежась царствует Весна,

светясь, цветут и дышат абажуры,

порхают попугаи и амуры,

пока снежинки пляшут у окна...

И, словно ласки ароматной ванны,

Весны улыбки здесь благоуханны.

IV.

Как облачный, беззвездный небосклон,

и где лазурью выплаканы очи,

в предчувствии однообразья ночи

подернут тенью матовой плафон,

и каждый миг — скользя со всех сторон,

она длиннее, а мечта короче,

и взмахи черных крыльев все жесточе

там, у пугливо-меркнущих окон.

Уж в залах дышит влажный сумрак леса,

ночных теней тяжелая завеса

развиться не успела до конца,

но каждый миг все дышишь тяжелей ты,

вот умер день, над ложем мертвеца

заплакали тоски вечерней флейты.

V.

Как мудро-изощренная идея,

Вы не цветок и вместе с тем цветок;

и клонит каждый вздох, как ветерок,

Вас, зыбкая принцесса, Орхидея;

цветок могил, бессильно холодея,

чьи губы лепестками ты облек?

Но ты живешь на миг, чуть язычок

кровавых ран лизнет, как жало змея.

Ты — как в семье пернатых попугай,

изысканный цветок, вдруг ставший зверем!

молясь тебе, мы, содрогаясь, верим

в чудовищный и странно-новый рай,

рай красоты и страсти изощренной,

мир бесконечно-недоговоренный.

VI.

Роняя бисер, бьют двенадцать раз

часы, и ты к нам сходишь с гобелена,

свободная от мертвенного плена

тончайших линий, сходишь лишь на час;

улыбка бледных губ, угасших глаз,

и я опять готов склонить колена,

и вздох духов и этих кружев пена —

о красоте исчезнувшей рассказ.

Когда же вдруг, поверив наважденью,

я протяну объятья провиденью,

заслышав вновь капризный менуэт,

в атласный гроб, покорная мгновенью,

ты клонишься неуловимой тенью,

и со стены взирает твой портрет.

VII.

Гремит гавот торжественно и чинно,

причудливо смеется менуэт,

и вот за силуэтом силуэт

скользит и тает в сумерках гостиной.

Здесь жизнь мертва, как гобелен старинный,

здесь радости и здесь печали нет;

льет полусвет причудливый кинкет

на каждый жест изысканно-картинный.

Здесь царство лени, бронзы и фарфора,

аквариум, где чутко спят стебли,

и лишь порой легко чуть дрогнет штора,

зловещий шум заслышавши вдали,—

то первое предвестье урагана,

и рев толпы, и грохот барабана!

Бьет полночь, вот одна из стен

лукаво тронута луною,

и вот опять передо мною

уж дышит мертвый гобелен.

Еще бледней ее ланиты

от мертвого огня луны,

и снова образ Дракониты

беззвучно сходит со стены.

Опять лукаво озираясь,

устало руку подает,

неуловимо опираясь

о лунный луч, со мной плывет!

Всю ночь мы отблески целуем,

кружась в прохладе полутьмы,

всю ночь мы плачем и танцуем,

всю ночь, танцуя, плачем мы.

Неслышно стены ускользают,

сквозь стены проступаем мы,

нас сладко отблески лобзают,

кружась в прохладе полутьмы.

Так полночь каждую бывает,

она нисходит в лунный свет,

и в лунном свете уплывает,

как крадущийся силуэт.

И знаю я, что вновь нарушу

ее мучительный запрет,

и вновь шепну: — Отдай мне душу! —

и вновь она ответит: «Нет!»

Но, обольститель и предатель,

я знаю, как пуста игра,

и вот созданью я, создатель,

сегодня говорю: — Пора!

Конец безжизненным объятьям!

И вот лукавая мечта

пригвождена одним заклятьем.

одним движением перста.

Не сам ли мановеньем мага

я снял запрет небытия,

и вот ты снова — кисея,

и шерсть, и бархат, и бумага!

   В тоскливый час изнеможенья света,

       когда вокруг предметы.

       как в черные чехлы,

   одеты в дымку траурную мглы,

   на колокольню поднялися тени,

   влекомые волшебной властью зла,

   взбираются на ветхие ступени,

       будя колокола.

   Но срезан луч последний, словно стебель,

   молчит теней мышиная игра,

   как мотыльки на иглах, веера,

   а чувственно-расслабленная мебель

   сдержать не может горестный упрек

       и медленный звонок...

Вот сон тяжелые развертывает ткани,

узоры смутные заботливо струя,

и затеняет их изгибы кисея

   легко колышимых воспоминаний;

здесь бросив полутень, там контур округлив,

и в каждом контуре явив — гиероглиф.

Я в царстве тихих дрем, и комнатные грезы

ко мне поддельные простерли лепестки,

и вкруг искусственной кружатся туберозы

   бесцветные забвенья мотыльки,

а сзади черные, торжественные Страхи

бесшумно движутся, я ими окружен;

вот притаились, ждут, готовы, как монахи,

     отбросить капюшон.

Но грудь не дрогнула... Ни слез. ни укоризны,

     и снова шепот их далек.

и вновь ласкает слух и без конца капризный,

   и без конца изнеженный смычок...

Вдруг луч звезды скользнув, затеплил канделябры,

вот мой протяжный вздох стал глух, как дальний рев,

   чу, где-то тетива запела, задрожала,

     рука узду пугливо сжала,

и конь меня помчал через ряды дерев.

Мой чудный конь-диван свой бег ускорил мерный,

     за нами лай и стук и гул.

     на длинных ножках стройный стул

     скакнул — и мчится быстрой серной.

И ожил весь пейзаж старинный предо мной,

     вкруг веет свежестью лесной

     и запахом зеленой глуши;

     гудя зовет веселый рог,

скамейка длинная вытягивает уши...

       две пары ног...

         и... скок...

Мы скачем бешено... Вперед! Коль яма, в яму;

ручей, через ручей... Не все ли нам равно?

Картины ожили, и через реку в раму

мы скачем бешено, как сквозь окно в окно.

Та скачка сон иль явь, кому какое дело,

коль снова бьется грудь, призывный слыша крик,

     коль вновь душа помолодела

       хотя б на миг!

В погоне бешеной нам ни на миг единый

не страшны ни рога. ни пень, ни буйный бег!

     А, что, коль вдруг навек

       я стал картиной?!

терцины

Доносится чуть внятно из дверей

тяжелый гул встревоженного улья,

вот дрогнули фигуры егерей,

и чуткие насторожились стулья.

Все ближе звон болтливых бубенцов,

невинный смех изящного разгулья.

Вот хлынули, как пестрый дождь цветов

из золотого рога изобилья,

копытца, рожки, топот каблучков,

и бабочек и херувимов крылья.

Здесь прозвонит, окрестясь с клинком клинок,

там под руку с Жуаном Инезилья,

а здесь Тритон трубит в гигантский рог;

старик маркиз затянутый в жилете

едва скользит, не поднимая ног,

вот негр проходит в чинном менуэте,—

и все бегут, кружат, смешат, спешат

сверкнуть на миг в волшебно-ярком свете.

И снова меркнут все за рядом ряд,

безумные мгновенной пестротою

они бегут, и нет пути назад,

и всюду тень за яркой суетою

насмешливо ложится им вослед,

и Смерть, грозя, бредет за их толпою.

Вот слепнет бал и всюду мрак... О нет!

То за собой насмешливые маски

влекут, глумясь, искусственный скелет,

предвосхищая ужас злой развязки.

Ш. Д'Ориаса

Среди наследий прошлых лет

с мелькнувшим их очарованьем

люблю старинный менуэт

с его умильным замираньем.

Ах, в те веселые века

труднее не было науки,

чем ножки взмах, стук каблучка

в лад под размеренные звуки!

Мне мил веселый ритурнель

с его безумной пестротою,

люблю певучей скрипки трель,

призыв крикливого гобоя.

Но часто ваш напев живой

вдруг нота скорбная пронзала,

и часто в шумном вихре бала

мне отзвук слышался иной,—

как будто проносилось эхо

зловещих, беспощадных слов,

и холодело вдруг средь смеха

чело в венке живых цветов!

И вот, покуда приседала

толпа прабабушек моих,

под страстный шепот мадригала

уже судьба решалась их!

Смотрите: плавно, горделиво

сквозит маркиза пред толпой

с министром под руку... О диво!

Но робкий взор блестит слезой...

Вокруг восторг и обожанье.

царице бала шлют привет,

а на челе Темиры след

борьбы и тайного страданья.

И каждый день ворожею

к себе зовет Темира в страхе:

— Открой, открой судьбу мою!

— Сеньора, ваш конец — на плахе!

Полу-задумалась она, полу-устала...

Увы, как скучно все, обыденно кругом!

Она рассеяно семь раз перелистала

     свой маленький альбом.

Давно заброшены Бодлер и «Заратустра»,

здесь все по-прежнему, кто что бы ни сказал...

И вот откинулась, следя, как гаснет люстра,

     и засыпает зал.

Она не чувствует, как шаль сползла с колена,

молчит, рассеянно оборку теребя,

но вдруг потухший взгляд коснулся гобелена,—

     и узнает себя.

То было век назад... В старинной амазонке

она изысканно склоняется к луке,

на длинные черты вуаль спадает тонкий,

     и кречет на руке.

Сверкает первый луч сквозь зелень молодую,

крупицы золота усыпали лужок,

все внятней хоры птиц, и песню золотую

     вдали запел рожок.

Последняя звезда еще дрожит и тает,

как капля поздняя серебряной росы,

лишь эхо смутное из чащи долетает

     да где-то лают псы...

И та, другая, ей так странно улыбнулась.

и перья длинные чуть тронул ветерок...

Забилось сердце в ней, но вот она проснулась,

     и замолчал рожок...

Мерцает черным золотом аллея,

весь парк усыпан влажными тенями,

и все, как сон, и предо мною фея

лукавая... Да, это вы же сами?

Вот, улыбаясь, сели на скамейку...

Здесь день и ночь ложатся полосами,

здесь луч ваш локон превращает в змейку,

чтоб стал в тени он снова волосами.

Я говорю смущенно. (Солнце прямо

смеется мне в глаза из мертвой тени.)

Вы здесь одна, плутовка? Где же мама?

Давно, давно на бледном гобелене

она неслышно плачет надо мною.

ее печаль тиха порой осенней,

и безутешна скорбь ее весною!

Я в комнате один, но я не одинок,

меня не видит мир, но мне не видны стены,

везде раздвинули пространство гобелены,

на север и на юг, на запад и восток.

Вокруг меня простор, вокруг меня отрада,

поля недвижные и мертвые леса,

везде безмолвие и жизни голоса:

алеет горизонт, овец теснится стадо.

Как странно слиты здесь и колокольный рев

и бронзовых часов чуть внятные удары,

с капризным облаком недвижный дым сигары,

и шелка шорохи с шуршанием дерев.

Но так пленительна моей тюрьмы свобода,

и дружно слитые закат и блеск свечей,

камином тлеющим согретая природа

и ты. без ропота струящийся ручей,

что сердце к каждому бесчувственно уколу,

давно наскучивши и ранить и страдать;

мне просто хочется послушать баркаролу

из «Сказок Гофмана» — и после зарыдать.

картина Матисса

Здесь будто тайно скрытым ситом

просеян тонко красный цвет,

однообразным колоритом

взор утомительно согрет.

То солнца красный диск одели

гирлянды туч, как абажур,

то в час заката загудели

литавры из звериных шкур.

Лишь нега, золото и пламя

здесь сплавлены в один узор,

грядущего виденья взор

провидит здесь в волшебной раме.

Заслышав хор безумно-ярый,

труба меж зелени в окне,

как эхо красочной фанфары,

взывает внятно в тишине.

Как бык безумный, красным светом

ты ослеплен, но, чуть дыша,

к тебе старинным силуэтом

склонилась бархата душа

с капризно-женственным приветом.

Чей-то вздох и шорох шага

у заснувшего окна.

Знаю: это Вы, луна!

Вы — принцесса и бродяга!

Вновь влечет сквозь смрад и мрак,

сквозь туманы городские

складки шлейфа золотые

Ваш капризно-смелый шаг.

До всего есть дело Вам,

до веселья, до печали.

сна роняете вуали,

внемля уличным словам.

Что ж потупились Вы ниже,

видя между грязных стен,

как один во всем Париже

плачет сирота Верлен?

Больные лилии в серебряной росе!

Я буду верить в вас и в вас молиться чуду.

Я как воскресный день в дни будней не забуду

больные лилии, такие же, как все!

Весь день, как в огненном и мертвом колесе,

душа давно пуста, душа давно увяла;

чья первая рука сорвала и измяла

больные лилии в серебряной росе?

Как эти лилии в серебряной росе,

прильнувшие к листу исписанной бумаги,

душа увядшая болит и просит влаги.

Ах, эти лилии, такие же, как все!

Весь день, как в огненном и мертвом колесе,

но в тихом сумраке с задумчивой любовью,

как духи белые, приникнут к изголовью

больные лилии в серебряной росе!

Если бедное сердце незримо рыдает

и исходит в слезах, и не хочет простить,

кто заветное горе твое разгадает,

кто на грудь припадет, над тобой зарыдает?

А, грустя, не простить — это вечно грустить,

уронив, как дитя, золотистую нить!

Если сердце и бьется и рвется из плена,

как под меткою сеткой больной мотылек,

если злою иглою вонзится измена,

рвутся усики сердца, и сердцу из плена

не дано, как вчера, ускользнуть, упорхнуть.

Ах, устало оно, и пора отдохнуть!

Паутинкою снова закутана зыбкой

дремлет куколка сердца больного, пока

не проснется и гибкой и радостной рыбкой,

не утонет в потоках мелодии зыбкой,

не заблещет звездою мелькнувшей на дне,

не заплещет с волною, прильнувши к волне.

Вверь же бедное сердце кружению звуков,

погрузи в забытье и прохладную лень,

в их волненье сомненье свое убаюкав,

бесконечность раздумий в безумии звуков,

закружись полусонно, как легкая тень,

оброненная тучкой на меркнущий день.

I. Rococo triste

Вечерний луч, озолоти

больные розы небосклона!

Уж там с небесного балкона

звучит последнее «Прости!»

И золотые кастаньеты

вдруг дрогнули в последний раз,

и вот ночные силуэты

к нам крадутся, объяли нас;

И тем, чьи взоры ужасает

мир солнца, стройно и легко

из полумрака воскресает

грусть вычурная Рококо.

Вот тихо простирает крылья

на парк, на замок, на мосты

ниспав небрежно, как мантилья,

испанский вечер с высоты.

И весь преобразился сад,

пилястры, мраморы, карнизы,

везде бегут, на всем дрожат

Луны причуды и капризы.

Фонтан подъемлет клюв и вот

уж сыплет, зыблет диаманты,

волшебный шлейф Луны Инфанты

влачится по ступеням вод.

И верится, здесь на дорожке

под фантастической листвой

ее капризно-детской ножки

проглянет кончик голубой.

Обман спешит стереть обман...

Мосты, беседки... Мы в Версале,

и мы от запахов устали,

нам утомителен фонтан.

Кругом ни шороха, ни звука,

как хрупки арабески сна,

но всюду неземная скука

и неземная тишина!

В листве желанно и фигурно

застыл орнамент кружевной;

здесь все так мертво, так скульптурно

и все напудрено Луной!

Но этот странный мир постижен

лишь тем, кто сам иной всегда,

и трепетен и неподвижен

и мертво-зыбок, как вода;

кто, стили все капризно слив,

постиг бесцельность созерцанья,

усталость самолюбованья,

и к невозможному порыв.

II. Rococo gai

Когда душе изнеможенной

родное небо далеко,

и дух мятется осужденный,

лишь ты прекрасен изощренный,

капризно-недоговоренный,

безумно-странный Rococo.

Ты вдруг кидаешь на колонну

гирлянд массивных цепь... и вот

она, бежавшая к балкону,

свою надменную корону

склоняет ниц, к земному лону,

потешной карлицей встает.

Ты затаил в себе обиды

от повседневности тупой,

твой взор пресыщенно-слепой

живят чудовищные виды,

и вот твои кариатиды

растут, как башни, над толпой.

Твои кокетливые змеи,

твои скульптурные цветы,

твои орнаменты, трофеи,

скачки, гримасы и затеи,

отверженным всего милее.

как бред изломанной мечты.

Лишь ты небрежный и свободный

в своих обманах мудро-прав,

загадочен, как мир подводный

с его переплетеньем трав;

мятеж с условностью холодной

невозмутимо сочетав,

лишь ты всевидящий провидишь

в затейливости — забытье,

ты цель лишь в сочетаньи видишь,

равно увенчиваешь все,

и все, венчая, ненавидишь,

влача проклятие свое.

Лишь ты коварный, вечно разный

все очертанья извратил;

неутомимый, неотвязный,

изысканный и безобразный

в один узор винтообразный

ты все узоры закрутил.

Лишь ты, своим бессильем сильный,

ты, с прихотливостью герба,

в бесстильности капризно-стильный,

с твоей гримасою умильной,

мне дорог, как цветок могильный,

приосенивший все гроба.

Лишь ты цветешь, не умирая,

не знаешь слез, всегда грустя,

скелет в гирлянды убирая,

ты души, что лишились Рая,

научишь изменять, шутя,

научишь умирать, играя!

В день изгнаний, в час уныний,

изнемогший, осужденный,

славословь три вечных розы,

три забытые обета.

Роза первая — смиренье,

Бедняка Христова сердце,

роза скорби, обрученье

со святою Нищетою!

Славословь другую розу —

целомудрие святое,

сердце кроткое Марии,

предстоящей у Креста.

Роза третья — сердце Агнца,

роза страшных послушаний,

роза белая Грааля,

отверзающая Paul

1913.

Сегодня с утра дождь да тучи,

под дождем так угрюм кельнский Дом,

как дым, смутен облик могучий,

ты его узнаешь с трудом.

Как монах, одинокой тропою,

запахнувшись зло в облака,

он уходит упрямой стопою

в иные, в родные века.

А лишь станет совсем туманно,

он, окутанный мраком ночным,

как вещий орел Иоанна,

вдруг взмоет над Кельном родным;

вознесется плавно и гордо,

станет бодрствовать целую ночь,

громовержушим «Sursum corda!»

отгоняя Дьявола прочь.

Чистилища вечерняя прохлада

в твоих тенях суровых разлита,

но сочетают окна все цвета

нетленного Христова вертограда.

И белый луч, от Голубя зажжен,

сквозь все лучи и отблески цветные,

как прежде в сердце бедное Марии,

Архангелом в твой сумрак низведен.

Его крыло белей и чище снега

померкло здесь пред Розою небес,

и перед Тем. Кто Альфа и Омега,

возносится столпов воздушный лес.

В страну, где нет печали, воздыханья,

уводит непорочная тропа,

и у органа молит подаянья

погибших душ поникшая толпа.

(Maria del Lilia)

У ног твоих беснуются авто,

толпа ревет: «Satan il destruttore!»

Но ты молчишь, в твоем угрюмом взоре

века не изменилося ничто.

В тебе душа титана Бриарея,

пред Агнцем кротко падшего во прах,

среди врагов заложником старея,

ты задремал по грудь в иных мирах.

Разубранный снаружи прихотливо

таишься ты, не тратя лишних слов,

но яростны твоих колоколов

немолчные приливы и отливы.

Все предали, но свято ты хранишь

синайских громов отчие раскаты,

Архангела-гонца глагол крылатый,

видений райских пламенную тишь...

Уж шесть веков, как в нас померкла вера,

блюди же правду дантовых терцин,

на куполе — сверженье Люцифера,

и над распятьем черный балдахин.

О Доминик, мертва твоя гробница,

не слышен лай твоих святых собак;

здесь складки мертвые, бесчувственные лица,

здесь золото и мрамор, сон и мрак.

В холодной мгле безумная Мария,

как трепетная раненая лань,

рвет на груди одежды голубые

и на Отца, стеня, подъемлет длань.

У ног ее окровавленный муж

простерт, вкусив покой давно желанный,

и давит сердце вздох благоуханный

цветов увядших и бескрылых душ.

I.

Здесь он бродил, рыдая о Христе,

здесь бродит он и ныне невидимкой;

вокруг холмы, увлажненные дымкой,

и деревянный крест на высоте.

Здесь повстречался первый с ним прохожий,

здесь с ним обнялся первый ученик.

здесь он внимал впервые голос Божий

и в небе крест пылающий возник.

Железный змей, безумием влекомый,

вдали бежал со свистом на закат,

и стало так все радостно-знакомо,

все сердцу говорило тайно: «Брат!»

Здесь даже тот, кому чужда земля,

кто отвергал объятия природы,

благословит и ласковые всходы

и склоны гор на мирные поля.

О Божий Град! То не ограда ль Рая

возносится на раменах холма?

Не дети ли и Ангелы, играя,

из кубиков сложили те дома?

И как же здесь не верить Доброй Вести

и не принять земную нищету?

О, только здесь не молкнет гимн Невесте

и Роза обручается Кресту.

Прими ж нас всех равно, Христова нива!

К тебе равно сошлися в должный срок

от стран полудня кроткая олива

и от земель славянских василек!

II.

Вот голуби и дети у фонтана

вновь ангельскою тешатся игрой,

вот дрогнул звон от Santa Damiana,

ладов знакомых позабытый строй!

Все строже, все торжественней удары,

песнь Ангелов по-прежнему тиха,

— Придите все упасть пред гробом Клары,

пред розою, не ведавшей греха!

И верится, вот этою дорогой,

неся Любви святую мудрость в дар,

придут, смиреньем славословя Бога,

Каспар и Мельхиор и Балтазар!

И возвратятся, завтра ж возвратятся

забытые, святые времена,

концы вселенной радостно вместятся

в тот городок, где Рая тишина!

Лишь здесь поймет погибший человек,

что из греха и для греха он зачат,

и Сатана вдруг вспомнит первый век,

пред Бедняком смирится и заплачет.

— Pieta, Signore! — ... дрогнули сердца...

Какой упрек! Весь мир святей и тише,

и ближе до Небесного Отца,

чем до звезды, до черепичной крыши!

О мертвецах, почивших во гробу,

о всех врагах, мне сердце изъязвивших,

о братьях всех любимых и любивших

я возношу покорную мольбу.

Я его ждал, так пламенно, так долго.

вот исполнился должный срок,

сегодня днем, на улице самой людной,

подошел Он ко мне тих и строг.

Он не был в одежде жреца или мага,

в руках — старый зонт, на голове — котелок,

Лишь в глазах роились молнии да слезы,

и лик был исчерчен вдоль и поперек.

Я молчал и ждал, все было в Нем знакомо,

я молчал и ждал, что скажет мне Гонец,

Он взглянул так просто и промолвил:

— Я пришел, потому что близок конец!

На Него посмотрел я с ясною улыбкой

(вкруг меня шумели, и толпа росла),

я Ему указал рукой на Мадонну,

что несла нам Сына тиха и светла.

Я не знаю, как это было,

я пел в хоре, как вот пою,

вдруг бедное сердце застыло,

и я очнулся в Раю.

Там сливались лучи и струны,

там я помню тихий закат

и голос схимницы юной.

зовущий солнце назад.

Там пели хоры иные,

я к ним без страха воззвал,

голос сладостный: «Ave Maria!»

меня поцеловал,

улыбался, вдали замирая,

печалуя и веселя;

я не знаю. то был голос Рая

или твой, Святая Земля.

Но сливались лучи и струны,

но я помню тихий закат

и голос схимницы юной,

зовущий солнце назад!

I.

Три девушки бросили свет,

три девушки бросили свет,

чтоб Деве пречистой служить.

— О Дева в венце золотом!

Приходят с зарею во храм,

приходят с зарею во храм,

алтарь опустелый стоит.

— О Дева в венце золотом!

Вот за море смотрят они,

вот за море смотрят они,

к ним по морю Дева идет.

— О Дева в венце золотом!

И Сын у Нее на груди,

и Сын у Нее на груди,

под Ними плывут облака.

— О Дева в венце золотом!

«Откуда Ты, Добрая Мать?

Откуда Ты, Добрая Мать?

В слезах Твой безгрешный покров!»

— О Дева в венце золотом!

—«Иду я от дальних морей.

иду я от дальних морей,

где бедный корабль потонул».

— О Дева в венце золотом!

«Я смелых спасла рыбаков,

я смелых спасла рыбаков,

один лишь рыбак потонул».

— О Дева в венце золотом!

«Он Сына хулил моего,

он Сына хулил моего,

он с жизнью расстался своей»

— О Дева в венце золотом!

II.

Три рыцаря бросили свет,

три рыцаря бросили свет,

чтоб Даме Небесной служить.

— О Дама в венце золотом!

Приходят с зарею во храм,

приходят с зарею во храм,

алтарь опустелый стоит.

— О Дама в венце золотом!

Вот на горы смотрят они,

вот на горы смотрят они,

к ним .по небу Дама идет.

— О Дама в венце золотом!

И Сын у Нее на груди,

и Сын у Нее на груди,

и звезды под Ними бегут.

— О Дама в венце золотом!

«Откуда Ты, Матерь Небес?

Откуда Ты, Матерь Небес?

В огне Твой безгрешный покров!»

— О Дама в венце золотом!

«Иду я от дальней горы.

иду я от дальней горы,

где замок священный стоял».

— О Дама в венце золотом!

«Я рыцарей верных спасла,

я рыцарей верных спасла,

один лишь огнем попален».

— О Дама в венце золотом!

«Нарушил он страшный обет,

нарушил он страшный обет,

он душу свою погубил!»

— О Дама в венце золотом!

баллада

Взыграли подземные воды,

встает за волною волна,

печальная, черная барка

сквозь сумрак багровый видна;

злой Дух парусами играет,

стоит у руля Сатана.

В той барке погибшие души,

вкусившие грешных утех,

вчера лишь их создало небо,

сегодня ужалил их грех;

и плачут, и черная барка

навеки увозит их всех.

Их жалобы к звездам несутся,

но строгие звезды молчат,

их к Ангелам тянутся руки,

но страшен и Ангелам Ад,

и молят Отца, но решений

своих не берет Он назад.

Вдруг на воды пало сиянье,

и видны вдали берега,

идет к ним по водам Мария

печальна, тиха и строга;

о камни, о черные волны

Ее не преткнется нога.

Как звуки органа, разнесся

зов кроткий над черной рекой:

«Стой: черная барка, помедли,

не страшен мне твой рулевой;

брось души, еще до рожденья

омытые кровью святой!»

И с криком в проклятые воды

свергается Враг с корабля,

с улыбкою строгой и тихой

Мария стоит у руля,

к Ней души прильнули, как дети,

пред ними — Святая Земля!

Окончив скитанья земные.

в преддверии райских селений

заводят свой спор пред Марией

две новопредставшие тени.

Одна неостывшие четки

рукою безгрешной сжимает;

потупив взор грустный и кроткий,

другая дитя обнимает.

«Мария! — средь райских затиший

их ропот разносится в небе,—

Чей подвиг прекрасней и выше,

чем многострадальнее жребий?»

С улыбкой и светлой и строгой

на скорбные тени взирая,

им Матерь ответствует Бога,

им молвит Владычица Рая:

«Я ваших сомнений не знала,—

не ведая ложа и гроба,

я подвига оба прияла,

отвергла я жребия оба!»

Вот и ты пришел помолиться,

Я, как мать, стою над тобой,

посмотри на Меня, Я — Царица.

потому, что была рабой!

Я тебя никогда не покину,

в последний час явлюсь!

Ты не Мне молись, а Сыну,

Я сама лишь Ему молюсь.

На плитах каменных лежа,

ты, погибший, лишь здесь поймешь

всю правду смертного ложа,

всю ложа брачного ложь.

Ты поймешь, как дитя рыдая,

и навек сомкнув уста,

как бедна Правда святая

и как страшна красота!

I.

Матерь благодатная,

шлем Тебе хваления,

мудростью богатая

сладость искупления!

Ты — чертог сияющий,

блеск короны царственной,

свет зари немеркнущий,

в благодати девственной.

Слаще меда сладкого

Непорочной лилия,

сердца в скорби кроткого

вечные веселия.

Ток неиссякающий,

оборона верная,

святости сияющей

чаша драгоценная.

II.

Ты — Царя царей рожденье,

Матерь Высочайшая.

нарда тихое куренье,

и роза сладчайшая;

Ты — живое жизни древо,

Ты — звезда нетленная,

Ты — меж дев святая Дева

и благословенная;

Ты — погибших благостыня,

Ты — Царица благости,

Ты зачала в сладком Сыне

ток чистейшей радости.

Луч нетленный, свет прекрасный,

верное прибежище,

вспомни о душе несчастной

в страшный час Судилища!

III.

Мира утешение,

благодать безмерная,

аромат курения

и победа верная!

Да на веки вечные

примешь восхваления,

Дева непорочная,

роза без истления!

с испанского

Мой Бог! Не ради вечного блаженства,

хоть беспредельна райская отрада,

не ради мук неисчислимых Ада

люблю Тебя и жажду совершенства!

Твои, Спаситель, созерцаю муки,

Твой крест, на нем в крови Тебя, Распятый:

разверсты раны, холодом объятый

средь хохота Ты простираешь руки.

Вихрь пламенный мою объемлет душу!

Тебя любить я буду и без Рая,

без адских ков обета не нарушу,

свою свободу тайно презирая,

чему я верил, верить не умея,

и что любил, любить того не смея!

Невеста Христова слепая,

заблудшая Церковь моя.

бредешь ты на зовы Рая,

незримые слезы струя.

Съели зрак твой тайные слезы,

иль черный выклевал Враг,

но свет немеркнущей Розы

лишь ты пронесешь через мрак.

В руке свеча восковая,

в крови золотой убор,

бредешь ты во тьме но, слепая,

лишь к небу подъемлешь взор.

Вокруг холодные лица,

но светят из тьмы времен

Жаркие слезы блудницы,

святого разбойника стон.

Под золотом балдахина

ты воссядешь, стыдясь, грустя,

с толпою нищенок «Salve Regina!»

не устанешь петь, как дитя!

На себя приняв все удары,

победишь все дни и века,

ты — плоть нетленная Клары,

чудотворный гроб Бедняка!

Как ты, я давно не вижу,

я 'бреду в ночи слепой,

ужели тебя обижу,

ужель не пойду за тобой?

Под тихие, строгие звуки,

ресницы очей спустя,

скрестив со смирением руки,

к причастью подходит дитя.

Вдруг отрока ужас объемлет,

вдруг чудится, своды дрожат,

он видит бесплотных, он внемлет

славословие дивное «Свят!»

То Он, сияющий ликом,

с обагренным солнцем в руках,

сонмы сонмов в восторге великом

перед Ним упадают во прах!

Свершилось... Под тихие звуки

возносится Чаша, блестя,

скрестив со смирением руки,

к причастью подходит дитя!

В день Марии, в час рассвета

     рыцарь молодой

шепчет строгих три обета

     Матери святой.

Послушаньем, чистотою

     Матери служить,

со святою Нищетою

     в браке дружно жить.

Полон рыцарского жара,

     и не встав с колен,

для себя три чудных дара

     просит он взамен:

слава подвигов святая,

     вечная любовь,

третий дар: «Мне пальму Рая.

     Матерь, уготовь!»

Вдруг у Девы еле зримо

     дрогнули уста,

словно песня серафима

     с неба излита.

«Три обета Я приемлю,

     и воздам стократ,—

ты идешь в Святую Землю,

     не придешь назад.

Слава мира мимолетней

     этих облаков;

что неверней, беззаботней

     менестреля слов?

Дама сердца перескажет

     всем дела твои

и другому перевяжет

     перевязь любви.

Ты от вражьего удара

     примешь смерть в бою.—

от меня три чудных дара

     обретешь в Раю.

Совершая три обета.

     презрен, нищ и наг,

верный Сыну в Царство света

     возойдешь сквозь мрак!»

Весть ужасная достигла

до Италии веселой:

«Град священный взят врагами,

Магомет попрал Иисуса!»

«Горе Иерусалиму!»

и, главы посыпав пеплом,

пурпур сбросили прелаты,

рыбака святого вспомнив.

Град священный взят врагами,

потому что Магомету

мусульмане лучше служат,

чем Иисусу христиане.

И далеко над пустыней

слышен хохот Магомета,

величание Агари,

Измаила ликованье.

«Горе Иерусалиму!»

плачут ангелы и люди,

как дитя, рыдает папа,

пред крестом упав в соборе.

Над священными стенами

в полночь, в пятницу страстную,

вдруг орел поднялся черный,

распластав широко крылья.

Он держал в когтях железных

семь разящих молний-копий,

он вещал громовым гласом:

«Горе Иерусалиму!»

Сбросив светлые доспехи,

молча, рыцари клянутся

возвратить Святую Землю

кровью, потом и слезами.

И в лучах багровых солнца,

в тихом плаче, в блеске позднем,

от земли восходит к небу

очертание Сосуда.

Non nobis, Domine! Эй, Beauseant! Вперед!

Напор, и дрогнут дети Вавилона...

Их стрелы тьмят сиянье небосклона,

их тысячи, а мы наперечет.

Да встретит смерть, как Даму, рыцарь храма,

благословит кровавые рубцы,

за нами море медное Хирама,

Иерусалима белые зубцы.

Путь рыцаря — святой и безвозвратный,

жизнь — путь греха, но смерть в бою чиста,

и ждет за гробом новый подвиг ратный

согревших кровью дерево Креста.

Чтоб утучнить святую ниву кровью

мы собрались от всех морей и стран,

пребудь же нам единственной любовью

средь вражьих стрел — святой Себастиан.

Смешались кровь и красные шелка,

с молитвой брань и с кличем отзвук стона...

Вперед... и вдруг незримая Рука

отбросила взревевшего дракона.

Враги бегут... с копьем наперевес

их Белый Рыцарь прочь метет в восторге.

он вознесен, он блещет, он исчез...

— Хвала тебе, хвала, святой Георгий!

Душа была безумием палима,

Всю ночь он гнал лесного кабана...

Деревьев расступается стена,

у ног его зубцы Иерусалима.

Священный град почил, как Рыцарь Белый,

повергнут мановением Царя;

он ждет тебя; холодная заря

ласкает труп его похолоделый.

В тяжелом сне он горестно затих

под вещими Господними словами:

«О сколько раз собрать птенцов Моих

хотел я материнскими крылами!

Се дом твой пуст, вместилище пороков!

До страшного и горестного дня

ты не увидишь более меня,

о город, избивающий пророков!»

Какой восторг тогда, какая боль

проснулась в миг нежданно в сердце львином?

И протекла пред верным паладином

вся жизнь твоя погибшая, король!

И вспомнил ты свою смешную славу

все подвиги ненужные свои;

как раненый, с коня ты пал на траву

с росою слив горячих слез ручьи.

Почившего Царя своих мечтаний

ты в верности вассальной заверял,

и простирал сверкающие длани,

и рыцарские клятвы повторял.

Какой глагол звучал в душе твоей?

И сон какой в тот час тебе приснился?

Но до звезды среди лесных ветвей

ты, как дитя, и плакал и молился.

И пред тобой безгрешною стопою

согбенный весь под бременем креста,

благословляя грешные места,

прошел Господь кровавую тропою.

И отпустил тебе твой Бог и брат

твои вины, скорбя о сыне блудном.

и заповедь о Граде Новом, чудном,

тебе земной тогда поведал град.

На тех холмах, где Годефруа, Танкред

предстали нам, как горняя дружина

во славу рыцарских и ангельских побед,

пылают желтые знамена Саладина.

Король в цепях, на площадях купцы

на рыцаря, смеясь, меняют мула,

от радостного, вражеского гула

вселенной содрогаются концы.

Давно не умолкают Miserere

на улицах, во храмах, во дворцах,

мужи скудеют в ревности и вере,

лишь женщины да дети на стенах.

Безгрешные защитники Креста

ушли от нас бродить в долинах Рая,

и алтаря решетка золотая

на золото монет перелита.

Уж вороны над нами стаей черной

развернуты, как знамя Сатаны,

как дым от жертвы Каина тлетворный,

моленья наши пасть осуждены.

На улицах собаки воют жадно,

предчувствуя добычу каждый миг,

и месяц злой насмешливо, злорадно

над городом кривой возносит лик.

Свой кроткий лик от нас сокрыла Дева,

и снизошла кровавая роса

и оскверненный крест на небеса

возносит прочь, сверкая, Ангел гнева.

Среди песков рыдает Miserere,

со всех сторон, пылая, дышит ад,

мы падаем, стеня, за рядом ряд,

и дрогнул дух в железном тамплиере.

Лукав, как демон, черный проводник.

к своим следам мы возвращались дважды,

кровь конская не утоляет жажды,

растущей каждый час и каждый миг.

В безветрии хоругви и знамена

повисли, как пред бурей паруса;

безмолвно все. ни жалобы ни стона,

лишь слезный гимн восходит в небеса.

Господне око жжет и плавит латы,

бросает лук испуганный стрелок,

и золотые падают прелаты,

крестом простерши руки, на песок.

Роскошная палатка короля

вся сожжена Господними лучами...

А там, вдали, тяжелыми мечами

навек опустошенная страна.

Мы ждем конца, вдруг легкая чета

двух ласточек, звеня, над нами вьется

и кличет нас и плачет и смеется

и вдруг приникла к дереву креста.

И путникам, чей кончен путь земной,

воздушный путь до стен Иерусалима,—

путь благодатный, радостный, иной

вещают два крылатых пилигрима.

Идет навстречу мне странник,

высок, величав и строг.

— Кто Ты, Божий посланник?

Отвечает Он тихо: «Я — Бог!»

Речь старца что гром призывный,

в руках — золотой ларец,

в ларце том — замок дивный,

в том замке — храм и дворец.

Во дворце — огни да злато,

и двенадцать рыцарей в нем

средь дам, разодетых богато,

сидят за круглым столом.

Поют; под ладные песни

вращается стол и мир,

каждый час светлей и чудесней

их вечный, радостный пир.

Во храме — строги тени;

бледнее мертвецов

склоняют там колени

двенадцать чернецов.

Сам Бог внимает строго

святую их печаль,

в том храме — сердце Бога,

в том храме — святой Грааль!

Речь старца — гром призывный;

вот Он закрыл ларец,

исчезли замок дивный,

храм и дворец.

Сокрылся старец строгий;

один я в тьме ночной,

иду — и две дороги

бегут передо мной.

Тайно везде и всегда

грезится скорбному взору

гор недоступных гряда,

замок, венчающий гору.

Кровью пылает закат,

башня до облак воздета...

Это — святой Монсальват,

это — твердыня завета!

Ангельским зовом воззвал

колокол в высях трикраты,

к башням святым Монсальвата

близится строгий хорал.

Руки сложив на груди,

шествуют рыцари-братья

по двое в ряд; впереди

старец предносит Распятье.

Шествуют к вечным вершинам,

где не бывал человек,

под золотым балдахином

кроя священный ковчег.

«Сладостен сердце разящий

древка святого удар,

радостен животворящий

неиссякающий дар.

Кровью и пламенем смело,

страшный свершая обряд.

с сердца омоем и с тела

Змея старинного яд.

Да победит чистота!

С нами молитвы Марии,

все страстотерпцы святые

и легионы Христа!»

Крепнет их голос, и снова

хор их молитвенно тих,

старец седой и суровый,

молча, предводит других.

И, растворяясь приветно,

их принимают Врата...

Миг — и исчезла мечта,

сон дорогой и заветный.

Промчится, как шум бесследный,

все, чем славна земля...

Прииди, о Рыцарь Бедный,

на мои родные поля!

Лишь тебе борьба и битва

желанней всех нег,

лишь твоя молитва —

как первый снег.

Среди бурь лишь ты спокоен,

славословием сжегший уста,

Пречистой Девы воин

и раб Христа!

Ты в руках со святым Сосудом

сошедший во Ад,

предстань, воспосланный чудом,

отец и брат!

В дни темные волхвований,

в час близкого Суда,

воздень стальные длани,

и снизойдет звезда!

Трем забытым, святым обетам

нас отверженных научи;

по рыцарским, старым заветам

благослови мечи!

Не ты ли сразил Дракона

на лебеде, белом коне?

Не тебе ли, стеня, Аркона

сдалась вся в огне?

Не ты ли страсть и злато

отвергнул, презрел страх

и замок святой Монсальвата

вознес на горах?

Над святым Иерусалимом

не ты ли вознес Дары,

и паладином незримым

опрокинул врагов шатры?

Баллады в честь Ланцелота

не ты ли пропел,

и слезы дон Кихота

не твой ли удел?

В века, как минула вера

и вражда сердца сожгла,

ты один пред венцом Люцифера

не склонил чела.

Вдали от дня и света

ты ждешь свой день и час;

три святые обета

храни для нас!

Смиренный и непорочный.

любовник святой нищеты,

ты слышишь, бьет час урочный,

и к нам приходишь ты!

Прииди же в солнечной славе.

в ночи нищ, наг и сир,

чтобы не смолкло Ave,

не кончился мир!

Святых ночей в угрюмом кабинете,

клянусь, и здесь мой Ангел не забыл,

да, милый брат, все тот же я, что был,

передо мной раскрыты «Fioretti».

Была пора: мы верили как дети,

и век иной ту веру освятил.

он в Имени всю правду воплотил,

всю красоту — в едином силуэте;

вдруг ожил он, к нам постучался в дверь,

и был над нами голос: «Се Беата!..»

Он отошел. Мы знаем: без возврата.

Вот сирые, безумные теперь

мы со слезами молим Матерь Божью:

«Спаси сердца, опутанные ложью!»

Берлин, апрель 1912.