В исторической науке существует своего рода теория, утверждающая, что многие коренные перемены в мировой истории зависели от одного-единственного человека или события. И начиная с этой переломной точки возникали два мира: в одном дела пошли так, в другом — иначе.

В данном конкретном случае за точку расхождения берется дело герцога Монмутского, жившего во времена Карла II. В ту эпоху подавляющее большинство англичан категорически не желали вновь подпасть под власть правителя-католика. К несчастью, жена-португалка так и не смогла подарить Карлу II наследника, но у него было множество незаконных детей от многочисленных любовниц — и он даровал этим детям герцогские титулы и другие крупные привилегии.

Брат и предполагаемый наследник Карла, Яков, был католиком и, мысля весьма узко, твердо намеревался вернуть Англию в лоно католической церкви. Яков был человеком суровым и надменным — в отличие от своего брата, в полной мере наделенного фамильным обаянием Стюартов.

Ходили упорные слухи, будто герцог Монмутский, старший из внебрачных детей Карла, на самом деле был законным ребенком, — якобы Карл, еще находясь в изгнании, женился на госпоже Уотерс, матери герцога.

Монмут в значительной степени унаследовал обаяние своего отца и был убежденным протестантом. В реальном мире после смерти Карла Монмут возглавил восстание против своего дяди, короля Якова II, потерпел поражение и был обезглавлен.

В нашем предполагаемом мире Карл II перед смертью осознал, что переход трона к Якову станет истинным бедствием для всех, и в конце концов признал в присутствии самых доверенных и влиятельных своих советников, что слухи соответствовали действительности, что он вправду женился на госпоже Уотерс (в те дни королевские браки еще не оформлялись особыми актами) и, следовательно, герцог Монмутский является его законным наследником. Таким образом, после смерти Карла II герцог Монмутский был коронован под именем Карла III.

У нового короля возникли трудности с группой твердолобых, но влиятельных дворян-католиков и с Яковом, его дядей, — тот был уверен, что трон Англии по праву должен принадлежать ему. Это наложило свой отпечаток на события последующих лет — и даже веков, — но события, воспоследовавшие непосредственно за смертью Карла II, мало отличаются от тех, что происходили в реальном мире. Сильная протестантская Англия боролась с Францией. Герцог Мальборо возвысился на политическом поприще благодаря своему таланту военачальника — кроме того, он был закадычным другом герцога Кларенсского, вторым по старшинству незаконным сыном покойного короля и сводным братом Карла III. (Стюарты никогда не могли отказаться от славной привычки плодить бастардов и наделять их титулами, так что в результате высшие среди английской знати титулы получили широкое распространение.).

После правления еще трех королей из династии Стюартов (Карла IV, Якова II и Карла V) мы попадаем в 1800-е годы, в мир, похожий — и непохожий — на наш. В английском правительстве господствующее положение принадлежит вигам: король опирается на эту группировку и зависит от нее. Поскольку трон так и не перешел к слабым и непопулярным Ганноверам, политические взаимоотношения с Америкой не деградировали до стадии военного конфликта; в 1805 году Америка — всего лишь западная граница английских владений. Ее жители являются английскими гражданами и имеют представительство в парламенте. Америкой (как и Ирландией) управляет лорд-протектор; в 1805 году пост лорда-протектора Америки занимает Томас Джефферсон, граф Монтичелло. Американские титулы, подобно ирландским, считаются «второсортными», но многие представители знати носят одновременно и английские и американские титулы, а Америка является признанным полем деятельности для безземельных младших сыновей. Узы между метрополией и ее огромной колонией со временем начали слабеть, и политики-теоретики предсказывают, что когда-нибудь в Америке настанет эпоха самоуправления, практически свободного от сколь — либо заметного надзора со стороны метрополии.

Одно из существенных отличий этой истории от нашей заключается в том, что здесь приобретение Луизианы не состоялось и продвижение колонизации на запад остановилось в окрестностях Кентукки (или, как говорят в этом мире, Трансильвании).

Французская революция 1789 года — которая произошла в обоих мирах — стала настоящим потрясением как для Англии, так и для колоний Нового Света. В нашем мире в это время многие предполагали, что Англия вмешается в ход событий, но она этого не сделала — ни там, ни тут. В 1795 году Наполеон начал свое восхождение к вершинам власти, и амбиции Франции приобрели имперский характер. Англия снова оказалась перед лицом войны. Невзирая на беспорядки гражданского и религиозного характера, терзавшие ее изнутри, именно Британия послужила основой Тройственного союза — Англия, Пруссия, Россия, — направленного против Наполеона. Поднимающаяся в стране волна недовольства могла вылиться в полномасштабную гражданскую войну, если бы Англия внезапно осталась без наследника престола.

Здесь — в точности как и в реальном мире — многие европейские страны рассматривали возможность заключения сепаратного мира с Наполеоном. В этом вопросе ведущую роль на политической арене играла Дания, которая как член Балтийского союза колебалась между нейтралитетом и про — французской позицией. А став союзником Франции, Дания вынудила бы Россию выйти из Тройственного союза.

В реальном мире Англия посылала флот в Данию в 1801 и 1806 годах, чтоб сдержать сторонников Франции. В нашем же мире овдовевший английский король Генрих IX надеется добиться того же результата, обручив своего единственного сына, Якова Карла Генриха Давида Роберта Стюарта, принца Уэльского и герцога Глочестерского, с принцессой Стефанией Юлианной, внучкой слабого и порочного короля Христиана VII, чей старший сын, принц Фредерик, в настоящий момент является его регентом. Подобный брачный союз с одним из немногих протестантских королевских домов Европы прочно привязал бы Данию к Тройственному союзу.

Вот с этого момента и начинается наше повествование…

Андрэ Нортон

ЭТОТ ДОМ всегда назывался Мункойном, Лунной монетой, хотя успел сменить нескольких владельцев, прежде чем король Карл Третий подарил его первой маркизе Роксбари — а произошло это больше века назад. Никто из ныне живущих уже и не помнил, что были времена, когда семейство Роксбари не властвовало над этим домом и прилегающими к нему землями, — и казалось, что они будут властвовать здесь вечно.

Даже среди представителей уходящего поколения не осталось никого, кто мог бы сказать, как дом получил такое имя, — а если кто и мог, тот в нынешней атмосфере зыбкой, неустойчивой политической и религиозной терпимости предпочитал помалкивать. В то время как Карл Второй, этот веселый монарх, частенько поговаривал, что английских ведьм следует оставить в покое, его сын, бывший граф Монмутский, отличался куда более тяжелым характером — в нем было слишком много от протестанта.

Но к нынешнему времени и весельчак отец, и честолюбец сын давно уже сделались тенями прошлого. Стоял апрельский день, не отмеченный в календарях алхимиков и философов: словом, над уилтширскими холмами разгорался самый обычный день — для всех обитателей большого дома, за одним — единственным исключением.

МИСС САРА КАНИНГХЭМ, уроженка Балтимора, штат Мэриленд, Соединенные Штаты Америки, стояла у ограждения на верхней палубе прекрасного корабля «Леди Брайт» и потерянно смотрела на море. Утренний ветер, долетающий с океана, обдавал лицо девушки обжигающим холодом и то и дело пытался сорвать скромный темно-серый шелковый чепчик, невзирая на то что его ленты были крепко завязаны у девушки под подбородком. Завтра или послезавтра — смотря какими будут ветер и прилив — судно войдет в бристольскую гавань.

Миссис Кеннет говорила, что Бристоль — большой город, второй по величине после Лондона; здесь Сара наверняка отыщет какой-нибудь способ добраться до столицы. Какой прием ждет ее в Лондоне — даже если предположить, что ее беседа с герцогом Уэссекским пройдет успешно, — этого Сара не знала. Да и станет ли такой большой человек слушать какую-то американку, что сует нос не в свои дела, рассказывает совершенно несусветные истории и даже не может толком их подтвердить? Если бы только миссис Кеннет…

Слезы высыхали на щеках девушки, едва успев пролиться, а ее руки, затянутые в перчатки, судорожно комкали изящный батистовый платочек. Сара огляделась по сторонам, надеясь найти что-нибудь такое, что отвлекло бы ее от безрадостных размышлений.

Позади, немного левее, раскинулось огромное зеленое пространство Ирландии, а впереди в неярком утреннем свете смутно виднелась полоса, — если верить утверждениям капитана Челлонера, побережье Уэльса. С этого места когда-то впервые завидел родной дом святой Давид — а теперь и «Леди Брайт».

Но Англия была родным домом лишь для капитана Челлонера, а отнюдь не для Сары Канингхэм. За каких-нибудь шесть месяцев ее судьба менялась так часто и так внезапно, что девушка начала относиться к несчастьям философски. Но последняя утрата вызвала в душе Сары даже большую опустошенность, чем смерть родителей, скончавшихся несколькими месяцами раньше. Теперь Сара Канингхэм осталась совсем одна в чужом, неприветливом мире.

Впрочем, ту сокрушительную трагедию — гибель родителей — можно было в некотором смысле слова назвать благословением: после нее Сара потеряла способность ощущать удары судьбы. Денег, вырученных за продажу дома вместе со всей обстановкой, едва хватило, чтобы расплатиться за лечение и похороны родителей. Вскоре Сара оказалась в доме своей дальней родственницы по материнской линии и постепенно осознала, что для здешних обитателей она не более чем бесплатная работница. И впереди у нее не было никаких перспектив — у нее, дочери Алисдайра Канингхэма…

Сара Канингхэм появилась на свет двадцать четыре года назад, почти одновременно с новой республикой, у отцов которой имелись весьма веские причины стремиться покончить здесь, на новых землях, со всеми королями и коронами, вместе взятыми. Сара выросла меж двух миров — меж суматошным, устремленным вперед республиканским Балтимором и живущими вне времени холмами и лесами Мэриленда. Там Сара научилась охотиться и ловить рыбу, стрелять и выслеживать дичь и теперь почти не уступала в этих умениях своим приятелям-индейцам. Уже ребенком она знала, что когда-то ей придется распроститься с простой и привольной жизнью, но лишь повзрослев, осознала то, чего не понимала в детстве, — что две войны унесли с собою здоровье отца и теперь именно ей, Саре, нужно трудиться, чтобы прокормить семью.

А потому в том возрасте, когда другие девушки начинают укладывать свои волосы в сложные прически, наряжаться в длинные платья и с интересом поглядывать на бывших товарищей детских игр, Сара Канингхэм привыкла носить замшевый охотничий костюм, а ее постоянным спутником стал не изящный веер, а отцовское ружье. Денег от продажи шкур и мяса хватало, чтобы удовлетворять их насущные нужды, а если кто из соседей и знал, что добывает все это не Алисдайр Канингхэм, а его дочь, он держал это при себе.

Конечно, если бы Саре удалось найти мужа, это сразу решило бы множество проблем, но на такую удачу нечего было и рассчитывать. Ведь Сара была невзрачна, и сама это знала. Правда, у нее были красивые глаза — серые, выразительные, — но от молодых учеников матери Сара знала, что сейчас в моде карие глаза. К тому же волосы ее были прямыми, как пакля, и совершенно не желали виться, а цвет у них был не золотой и не черный, как вороново крыло, а всего лишь русый — такие в песнях не воспевают. Недостаток красоты можно было бы возместить приданым, но приданого у Сары не было.

Даже несмотря на все это, умение держаться могло бы помочь ей завоевать себе место в этой молодой стране — но Сара была девушкой тихой и застенчивой и куда лучше разбиралась в порохе, пулях и разделке дичи, чем в изящных манерах. А потому представлялось маловероятным, чтобы Сара Канингхэм получила такое матримониальное предложение, которое отец позволил бы ей принять.

А годы шли. Шестнадцать лет превратились в двадцать, а там и в двадцать четыре. Потом пришла беда. Холера, а за ней смерть.

А потом, когда Сара уже начала было думать, что ее судьба изменилась к лучшему, снова смерть.

Внезапно изменившийся ветер, окатив девушку брызгами ледяной морской воды, грубо вернул ее к реальности. Боль всех недавних потерь слилась воедино, и Сара принялась ожесточенно тереть глаза скомканным платочком.

— Мисс Канингхэм! — окликнул Сару какой-то матрос, понизив голос из уважения к ее утрате. — Капитан просил выразить вам свое соболезнование и сказать, что все уже готово для службы.

ЭТО БЫЛО ПРЕКРАСНО — снова оказаться под открытым небом, пусть даже ей осталось жить всего-то несколько часов. Свежий апрельский воздух вливался в легкие, а от порывистого ветра на щеках заиграл румянец, вызванный прохладой, а не болезненным жаром. Русые волосы леди Роксбари были собраны в узел и упрятаны под горностаевый кивер с широкими ярко-алыми лентами — точно в тон алого бархата ее мантильи для верховой езды, также отороченной горностаем. Мантилья, украшенная эполетами и золотым шнуром, позволяла леди Роксбари не чувствовать вечернего холода во время этой бешеной скачки по просторам Уилтшира.

Фаэтон на высоких рессорах раскачивался и сотрясался, но маркиза, не обращая на это внимания, все погоняла и погоняла четверку гнедых. Она скакала наперегонки с самим солнцем. Солнце неумолимо двигалось к западу, а леди Роксбари нахлестывала лошадей, выжимая из них все, на что те были способны. Она должна добраться к Камням вовремя, иначе все ее усилия пропадут впустую.

Вдали, на горизонте, среди пологих уилтширских холмов показались изломанные очертания Хоровода Великанов. В тот же миг леди Роксбари ощутила, как каждый удар ее сердца отдается оглушительными раскатами в крови. Внезапно вечернее солнце вспыхнуло ослепительно ярко и запылало, словно драгоценный камень в черепе саламандры, духа огня.

А затем мир изменился, и оказалось, что солнце, за которым гналась леди Роксбари, не садится, а встает. Воздух был по-утреннему холодным и влажным, и над землей висела голубоватая дымка. Вдали все еще кутались в покрывало ночи Священные Камни, но восходящее солнце уже расцвечивало лазурный мир яркими красками.

А потом картина изменилась снова, превратившись из голубой в огненно-алую, словно солнце зачарованно повисло над вечерним горизонтом, и весь мир сделался золотым. Золото…

Синева. Лишь решимость продолжала гнать леди Роксбари вперед, туда, где ночь и день мелькали, ежесекундно переходя друг в друга, где сомкнувшиеся миры плясали во времени: огонь, лед, снова огонь… Тяжесть — не холодная, не горячая, но медлительная, как сама земля, расползалась по телу Сары, подкрадываясь к сердцу. Леди Роксбари снова безжалостно заработала кнутом, подхлестывая лошадей, пока шерсть гнедых не потемнела от пены и они не начали замедлять шаг. Маркиза чуть не пропустила тот момент, когда миновала королевский камень Хоровода, — так поглотила ее отчаянная решимость во что бы то ни стало добраться до назначенного места. Мир сделался дымчато-серым, и теперь леди Роксбари наконец-то расслышала впереди то, что должна была услышать уже давно, — громоподобный грохот восьмиконной упряжки.

И внезапно этот экипаж оказался совсем рядом, перекрывая всю дорогу. Маркиза отчаянно рванула вожжи, пытаясь спасти свою упряжку, но поводья выскользнули из ослабевших пальцев, и Сара еще успела почувствовать, как фаэтон неудержимо заваливается набок, — а потом перестала что-либо чувствовать.

ВЫСОКИЙ МУЖЧИНА с острым взглядом знал, что сегодня ночью кто-то умрет.

Руперт Сен-Ив Дайер, капитан, его светлость герцог Уэссекский, холодно разглядывал гостиную, заняв удобную наблюдательную позицию у входа… Прибыв сюда три дня назад с помощью подполья, чтобы разыскать где-то здесь, среди новых хозяев положения и успешно переметнувшихся на их сторону представителей старого режима, Эйвери де Моррисси, Уэссекс был вполне уверен, что сумеет сохранить и свою свободу, и свою жизнь. Теперь он начал в этом сомневаться.

Записка, тайком переданная на черной лестнице отеля «Де Сфер», где Уэссекс обосновался на время нынешнего визита в Город Света, давала понять, что Жакерия — Красные Жаки, тайная полиция Талейрана, — очень хочет побеседовать с шевалье де Рейнаром (то есть с самим Уэссексом, действующим в настоящий момент под этим именем). Он не знал, кто вызвал у месье Талейрана столь враждебные чувства — этот верноподданный придурок Рейнар или Руперт, герцог Уэссекский, политический агент короля Генриха, — но в данный момент это было не важно: Жаки отставали от него всего на несколько минут.

Уэссекс ушел из отведенного шевалье де Рейнару гостиничного номера через крышу; но Жаки все равно должны были взять след и разыскать его — это был лишь вопрос времени. В конце концов, пригласительный билет на сегодняшнюю вечеринку до сих пор лежал у него на туалетном столике.

Это было глупо — являться сюда, но без него у де Моррисси не было ни малейшего шанса добраться до Англии. Де Моррисси был англичанином, офицером военно-морского флота, попавшим в плен. Его поместили в Верден, и там он узнал нечто интересное. Решив, что эта информация более ценна, чем его собственная жизнь, де Моррисси как-то умудрился сбежать из этого города-крепости и, случайно выйдя на членов роялистского подполья, добрался с их помощью до самого Парижа. Но он совершенно не знал французского, и если бы подпольщикам не удалось связать его с «Рейнаром», де Моррисси давно уже стал бы покойником. И если Красные Жаки хоть что-то прослышали, он вполне еще может стать таковым.

Рейнар-Уэссекс поднял лорнет и оглядел комнату, старательно напуская на себя томный вид, хоть это и доводило его до безумия. La Belle Paris был нынче не тот, что в дни детства Уэссекса, но случайному наблюдателю могло показаться, что город, словно феникс, возродился после кровавых событий «славного» девяносто третьего года. По крайней мере, так мог бы подумать тот, кто не помнил прежнего великолепия Парижа. В нынешнем Париже приемы были чересчур богаты, разговоры — чересчур громки, а наряды и манеры смешивали в себе стили имперской эпохи и времен Республики.

Уэссекс небрежно уронил лорнет и, стараясь прогнать волнение, стряхнул с лацкана своего приталенного вечернего костюма из серовато-зеленого шелка воображаемые крошки нюхательного табака. Он был одет по последней моде — или даже чуть-чуть опережая ее. На другом человеке этот костюм мог бы выглядеть смехотворно — но только не на лорде Уэссексе. Его рост, осанка и смелые черные глаза позволяли представить любой каприз моды в самом выгодном свете, а несколько холодноватое, но неотразимое обаяние — очаровать любую даму, кроме разве что самой мадам гильотины. Уэссекс спустился на три ступеньки и ступил на черно-белый мозаичный пол гостиной принцессы Евгении. Красные Жаки шли за ним по пятам — а де Моррисси сидел в миниатюрном летнем домике в саду принцессы Евгении. Уэссекс сделал уже почти все, чтобы вывести де Моррисси из сада и отправить по приготовленному для него маршруту. Почти.

Но тут на безукоризненную парчу камзола Уэссекса легла чья-то тяжелая рука.

— Дорогой шевалье, какая удача, что я застал вас здесь!

Уэссекс обернулся и поднял лорнет, чтобы взглянуть на нежданного собеседника, уступавшего ему в росте.

«Ну что ж, теперь я хотя бы знаю, кто навел Талейрана на мой след».

Месье Грийо, кругленький, краснолицый и амбициозный, был частым посетителем теневой половины того мира, в котором протекала жизнь Уэссекса, и на этот раз его неуместная реплика вполне ясно показала, кто послужил источником информации.

— Удача, дорогой Грийо? Удача, как говорится, покровительствует смелым, — лениво откликнулся Уэссекс, старательно изображая Рейнара.

— Но, дражайший шевалье, это действительно очень смело с вашей стороны — приехать к нам сюда! — деланно ухмыльнулся Грийо, радуясь, что ему удалось сказать столь удачную двусмысленность.

— Нет, месье Грийо, — самым сердечным тоном произнес Уэссекс, обращаясь к человеку, который его предал, — если кто храбрец, так это вы: вы рискнули явиться на прием, обещающий стать ужасно скучным. И ваша храбрость мне очень на руку — так давайте же отметим это бокалом вина.

Уэссекс безукоризненно говорил по-французски. В конце концов, совсем недавно, всего лишь поколение назад, знание французского языка было неотъемлемым признаком цивилизованного человека — недавно, до революции и до того, как самозваный император Франции залил кровью половину мира, пытаясь завоевать его.

— Конечно-конечно, дорогой шевалье! — Грийо явно вознамерился в полной мере насладиться своим триумфом. — У принцессы превосходный винный погреб и очень скучные гости, верно?

Он подхватил Уэссекса под руку, и они двинулись прочь. «Рейнар» не раскланялся с хозяйкой дома, но этого никто от него и не ожидал: на вечеринках у Евгении были приняты чрезвычайно вольные манеры — это стало почти такой же притчей во языцех, как и царящая здесь скука.

Уэссекс улыбнулся. Мадам принцесса определенно должна быть ему благодарна — после сегодняшнего вечера никто больше не сможет назвать ее званые вечера тоскливыми. Грийо и Уэссекс миновали по пути несколько небольших групп гостей, преувеличенно оживленно беседовавших обо всем на свете. Мало кто из них отрывался от разговора, чтобы взглянуть на проходящих мимо «Рейнара» и Грийо. Чем был хорош салон Евгении — не считая превосходной кухни, — так это тем, что здесь можно было встретиться с кем угодно и обсудить все что угодно. И все гости, от коротко стриженных Incroyables[3] и их неряшливых девиц до затянутых в корсеты и тщательно завитых haute bourgeois,[4] были воодушевлены одной и той же идеей — о том, что на Франции лежит моральное обязательство поработить половину мира.

Двое мужчин добрались до буфета. Уэссекс откинул кружевные манжеты и налил вина себе и своему спутнику. Грийо тем временем с напускным отвращением разглядывал эксцентричный наряд «Рейнара».

— Но, дорогой друг, чего же вы от меня хотите? — вежливо возразил Уэссекс, перехватив взгляд Грийо. — Ведь всему свету известно, что война — естественное состояние человека, но при этом некоторые не любят грубых военных маневров. Каждый выбирает то поле битвы, на котором он может преуспеть.

Грийо фыркнул и залпом осушил свой бокал. Уэссекс налил ему еще. Над буфетом ярко горели восковые свечи, закрепленные в позолоченных деревянных гирляндах, и их свет отражался в зеркалах, развешанных по стенам.

— Ах, поле битвы… — Почему-то выбранное Уэссексом слово особенно позабавило месье Грийо. — Но битва битве рознь — разве не так, дорогой шевалье?

Притворщик из Грийо был неважный. Даже если бы Уэссекс еще не догадался о его предательстве, сейчас он непременно бы насторожился — такое ликование звучало в голосе Грийо.

— Именно так. Вы совершенно правы, — Уэссекс упорно продолжал играть глуповатого и рассеянного Рейнара.

— Но вы мне не доверяете, дорогой Рейнар. — При этих словах улыбка Грийо стала еще более жестокой. — Может, прогулка по саду оживит ваш ум?

Если Грийо надеялся, что, заслышав это предложение, Уэссекс хоть на йоту выйдет из образа Рейнара, то его ждало жестокое разочарование.

— Конечно, дорогой Грийо, пойдем прогуляемся, если вам так угодно, — вежливо отозвался Уэссекс. Но пальцы его крепко сжали рукоять очень маленького пистолета, лежавшего у него в кармане.

ШЕЛ ДВАДЦАТЫЙ ДЕНЬ АПРЕЛЯ. С момента крушения почтового фургона, спешившего в Лондон, миновало четыре дня. Молодая женщина, лежавшая в массивной кровати с балдахином, раздраженно ворочалась, пытаясь сбросить тяжелое бархатное вышитое покрывало, что защищало ее от апрельской прохлады. Но каждый раз, как это ей удавалось, тихая, спокойная женщина, сидевшая в кресле у камина, вставала и снова укрывала мечущуюся больную. Тихую женщину звали Гарднер, и она не так уж давно была няней молодой маркизы Роксбари — а до того вынянчила мать маркизы и мать ее матери. От старости кожа Гарднер приобрела слабый фарфоровый оттенок, но осанка женщины оставалась по-прежнему безукоризненной, а в разноцветных глазах — один был голубым, второй карим — светился живой ум. — Как она?

Дама Алекто вошла в комнату бесшумно, словно кто-нибудь из друзей Сары Канингхэм, индейцев из племени кри. Доверенная посланница вдовствующей герцогини Уэссекской взглянула на кровать, где во сне, навеянном настойкой опиума, лежала женщина, известная миру под именем маркизы Роксбари — маркизы Роксбари, таинственным образом восстановившей пошатнувшееся здоровье. В руках дама Алекто — Алекто Кеннет этого мира — держала резную деревянную шкатулку, инкрустированную серебром. За долгие годы серебро успело потускнеть и сделалось почти черным.

— Хорошо — насколько хорошо может себя чувствовать человек, чья душа все еще бродит меж мирами, — ответила Гарднер. В ее негромком голосе слышалась шотландская картавость, так и не изжитая со времен девичества. — Я молюсь, чтобы нам повезло и мы смогли снова привести ее к нам.

— Одного везения для этого недостаточно, — произнесла дама Алекто, словно разговаривая сама с собой. Сильная магия, отдернувшая завесу меж мирами, позволила одной Саре выйти, а другой — войти. Женщина, родившаяся в этом доме, на этой самой постели, была мертва и осталась в мире, ныне закрытом для здешних обитателей, — но ее двойник уже находился здесь и был облечен всей ее властью. Дама Алекто снова оглядела больную — куда более придирчиво, чем любой из слуг лжемаркизы. Человек, знающий, на что обращать внимание, с легкостью понял бы, что это не урожденная маркиза Роксбари. Обветренная кожа, шрамики от ран, которые Сара Канингхэм, леди Роксбари, не получала никогда, — различия были очевидными, хотя и малозаметными. Даже доктор Фальконер, личный врач ее светлости, которого спешно вызвали второй раз за день, ограничился тем, что вернул Сару в поместье — и пришел в ярость, обнаружив, что его пациентка дышит свободно, а все признаки скоротечной чахотки исчезли. Фальконер приписал улучшение здоровья маркизы какому-нибудь зелью из тех, которыми пользовалась дама Алекто…

«Мне следовало ожидать от вас чего-нибудь в этом духе! — яростно отчитывал он ошеломленную Сару. — Разве ваша светлость не знает, что подобные сделки добром не заканчиваются?»

Дама Алекто улыбнулась своей кошачьей улыбкой — ей вспомнился момент, представший ее глазам в гадательном шаре. Пусть себе молодой Фальконер думает, что Роксбари заключила запретную сделку с Древним народом, — все лучше, чем если он заподозрит правду. Надо позаботиться, чтобы он не возвращался к постели малышки до тех пор, пока уже не сможет заметить никакой разницы между нынешней своей пациенткой и той женщиной, которую он знал до несчастного случая на дороге. Отметины, оставленные работой, солнцем и ветром, поблекнут под воздействием времени и смягчающих лосьонов, а шрамы можно скрыть при помощи косметики, мушек и длинных атласных юбок. Но было одно различие, неподвластное действию «Датского лосьона для дам», внутреннее. Эта Сара ничего не знала о своей двойной жизни и своих обязательствах, и они не смели рассчитывать, что молодая женщина добровольно примет их на себя. Дабы обтесать эту новую Сару так, чтобы она соответствовала их планам, требовались более хитроумные приемы — и более жестокие, нежели те, которыми дама Алекто пользовалась до сих пор. А даме Алекто чрезвычайно хотелось найти другой путь.

— Почитайте ее светлости еще, Гарднер, — сказала дама Алекто. — А я приготовлю ей укрепляющее.

Гарднер принялась читать:

— «Четырнадцатое апреля 1798 года. Сегодня состоялись мамины похороны. Все прошло прекрасно. Катафалк везли шесть черных лошадей с плюмажами. Сам король Генрих передал горячие соболезнования. Собралось все графство, и я даже не знаю, сколько денег Бакленд роздал слугам в память об их верной службе матушке. Теперь Мункойн мой, а я — маркиза! Как странно: все твердили, что мне следует начать выезжать в свет в этом сезоне, не дожидаясь следующего года, хотя, конечно же, до того, как я сниму траур по маме, все должно быть очень прилично. А еще меня должны представить ко двору, и мне необходимо обзавестись полным гардеробом по последнему слову моды — хотя все должно быть черное; какой унылый цвет! Но возможно, я положу начало новой моде. В конце концов, теперь я — Роксбари…»

Пока звучал негромкий голос Гарднер, монотонно читающей вслух дневник леди Роксбари, дама Алекто поставила на столик у кровати больной шкатулку из черного дерева и, откинув крышку, извлекла оттуда небольшой хрустальный флакон с «Настойкой Леты». В неярком пламени свечи жидкость во флаконе отливала зловещим фиолетовым оттенком. Хороший глоток этой настойки — она готовилась по рецепту самой госпожи де Монтеспан, бережно передававшемуся из рук в руки на протяжении столетий, — мог полностью стереть память, так что человек уподобился бы новорожденному младенцу. Но не этого они желали для новой Сары. Эта женщина-подменыш, доставленная сюда с таким трудом, должна будет занять место леди Роксбари в высшем свете. Она должна ради Мункойна выполнить свой долг и выступить против корсиканского тирана, опустошающего Европу по ту сторону Ла-Манша, — и занять место своего двойника, чья жизнь оборвалась столь безвременно из-за ее же собственного безрассудства и глупости.

Дама Алекто осторожно отмерила несколько капель тягучей жидкости в серебряную ложку. Перелив порцию настойки в граненый хрустальный бокал, Алекто добавила туда вина и встряхнула несколько раз, чтобы жидкости хорошенько перемешались.

— Ну, ваша светлость, — обратилась она к дремлющей девушке, — пора заняться вашим лечением.

ПОЛУЧИВ ОТ МИССИС ГАРДНЕР заверения, что маркиза примет его сразу же, как только оденется, Уэссекс позволил дворецкому увести себя в спальню, расположенную в гостевом крыле. Слуга забрал его камзол и сапоги, дабы почистить их, и герцог привел себя в порядок, насколько позволяли время и условия. К счастью, к тому моменту, как он закончил, отражение в зеркале уже значительно больше походило на герцога Уэссекского, чем на этого сорвиголову, шевалье де Рейнара, или на его братьев по духу. Слава богу, что он носил свое кольцо с печатью, как надлежит человеку в его положении, — по слухам, его нареченная невеста очень придирчиво относилась к таким вещам, требуя соблюдения всех формальностей. Уэссекс взглянул на собственное отражение, примеряя его к себе, как любую роль, которую ему доводилось играть в жизни. В его настоящей жизни, как могли бы сказать некоторые.

Герцог машинально погладил массивное кольцо, которое носил на левой руке, и улыбнулся: леди Роксбари никогда не оценит истинного значения этой печатки.

Под уверенным прикосновением его пальцев резной сердолик с изображением коронованной саламандры Уэссексов поднялся и выдвинулся из оправы, обнажая гнездо. Повинуясь герцогу, камень повернулся, открывая эмблему, которую во всем королевстве имели право носить лишь двенадцать мужчин и одна женщина.

Это была изысканная работа по эмали: на серебристом фоне красовался дуб во всем великолепии летней листвы. У подножия дерева, положив голову на землю, спал единорог. А в ветвях дуба сияла корона.

Боскобель — Королевский дуб. Символ верности, которая может оказаться востребованной в любой момент.

Основатель этого союза видел, как его отец, Карл Первый, король Англии, был казнен теми, кем некогда правил; и сам он провел долгие годы в унизительных скитаниях по всем королевским дворам Европы, пока страна, принадлежавшая ему по праву рождения, страдала под железной пятой Кромвеля. Когда же Карл Стюарт вновь вернул себе свои владения, ему пришлось на каждом шагу сталкиваться со своеволием лордов и парламента, возомнивших, что отныне король Англии будет плясать под их дудку, вместо того чтобы поступать по собственному усмотрению.

И Карл Стюарт — Карл Второй, король Англии, Шотландии, Ирландии и Уэльса — плясал, улыбался, кланялся и держал язык за зубами, выковывая тем временем меч, который позволил бы ему при необходимости защититься от Англии. Союз Боскобеля: двенадцать мужчин и одна женщина, ни больше и ни меньше. Каждый в должный час выбирал себе преемника, а король утверждал его. Не важно, к высшим или к низшим слоям общества принадлежали эти люди, — всех их объединяло одно: их верность королю (или королеве) была сильнее верности стране.

И царственный основатель этого союза повелел так: число членов союза не должно увеличиваться; его деятельность должна финансироваться из сумм, предназначенных на личные расходы короля; каждому королю при восхождении на трон следует предоставить шанс — единственный шанс — распустить этот орден. Пять королей предпочли сохранить это тайное оружие, но до нынешнего момента меч оставался в ножнах.

Пока что.

То, чем Уэссекс занимался во Франции, делалось по приказу его начальства из ордена Белой Башни. Но еще до того, как принести клятву верности этому ордену, Уэссекс связал себя клятвой с Союзом Боскобеля, и потому, если его король прикажет, Уэссекс предаст Англию ради английской короны.

Или все-таки не предаст?

До сих пор узы этих клятв не тянули Уэссекса в разные стороны. Служить народу означало служить королю, и в своих нечастых молитвах Уэссекс просил, чтобы такое положение вещей сохранилось навечно.

Но подобная возможность все же сохранялась. Уэссекс стоял между «Башней» и «Дубом» — между двумя священными обетами — и не в силах был избавиться от кошмарного ощущения, что когда-нибудь ему придется нарушить одну клятву ради другой. И когда какие-то проблемы казались герцогу слишком сложными или опасными, он находил некое странное утешение в воспоминании об этом неразрешимом противоречии.

Тут раздался негромкий стук в дверь.

— Маркиза готова принять вас, ваша милость.

В ГАРДЕРОБНОЙ КОМНАТЕ своего поместья Уэссекс раздраженно взирал на детали разложенного перед ним придворного наряда. Настоящий маскарадный костюм начинали готовить за недели, если не за месяцы до праздника, и само собой разумеется, что Уэссекс, не ожидавший ничего подобного, этого не сделал. Так что ему оставалось лишь удовольствоваться обычным вечерним костюмом.

Герцог провел несколько часов, непринужденно общаясь с гостями леди Роксбари, и лишь после этого поскакал к себе в поместье, чтобы переодеться — хоть как-нибудь — к вечернему маскараду. Большой дом Роксбари был переполнен гостями, прибывавшими на протяжении последних трех дней — в дополнение к тем, которые уже находились в поместье, — и занявшими все окрестные дома. Даже собственный дом герцога был забит ими. Ни одного из членов семьи Уэссексов сейчас в поместье не было, но герцог полагал, что вполне мог наприглашать всех этих гостей до своего отъезда во Францию: Уэссекс-Корт был чрезвычайно популярен среди молодых холостяков высшего света, и они, воспользовавшись случаем, перебрались в жилище, более просторное, чем Мункойн в нынешнем его состоянии.

Уэссекс смерил недовольным взглядом ни в чем не повинный наряд. Сегодняшний бал-маскарад предоставлял убийце превосходную возможность для исполнения своего задания — а Уэссексу даже нечего было надеть на бал. Обычный вечерний костюм будет смотреться одновременно и подозрительно, и неуместно.

По крайней мере, он может рассчитывать на поддержку маркизы, хоть она и не совсем уверена, что он является ее товарищем по Союзу Боскобеля. Конечно, следовало бы поставить маркизу в известность, но какое-то странное чувство помешало Уэссексу сделать это. Постоянная привычка к секретности оказалась слишком сильной. Но откровенность маркизы заставила Уэссекса задуматься — уже не в первый раз, — действительно ли известные ему тайны хранятся настолько хорошо, как он считает.

Внезапный шорох листвы, донесшийся из открытого окна, заставил герцога вздрогнуть. Он запустил руку в карман жилета и сжал карманные часы — это устройство могло не только отсчитывать время, но и оборвать чью-нибудь жизнь: в часах был спрятан однозарядный пистолет. Двигаясь по-кошачьи бесшумно, Уэссекс отступил к стене, держа в руке часы.

— Ваша милость, могли бы и подать руку старому приятелю, — произнес знакомый голос. Уэссекс улыбнулся и, успокоившись, подошел к окну, чтобы помочь товарищу забраться внутрь.

— Какого черта вы тут делаете? — вполне резонно поинтересовался Уэссекс.

— Привез вам ваш маскарадный костюм, — любезно сообщил Илья Костюшко.

Он прекрасно знал английский, но говорил с акцентом, хотя французским, немецким и родным польским владел безукоризненно. Уэссекс мысленно отметил, что Костюшко одет в мундир, но решил смириться с неизбежностью. Илья пытался забраться в окно, но кивер, сидящий на голове под немыслимым углом, орлиные крылья, расправленные во всю длину и прикрепленные к темно-зеленому мундиру со спины,[8] и форменный ментик цеплялись за раму. Уэссекс поймал свалившийся кивер и отправил его в угол.

— Путешествуете инкогнито, если я верно понимаю, — заметил Уэссекс.

— Ну, этот наряд вполне подойдет для костюмированного праздника. Ну а если он не пригодится там, я всегда смогу пугать им детей, — отозвался Илья.

Темные глаза насмешливо вспыхнули; Илья пригладил каштановые волосы, коротко подстриженные на макушке в соответствии с нынешней модой. Длинные боковые пряди были заплетены в косички, как принято среди польских гусаров.

У себя в Польше Илья Костюшко принадлежал к знатному роду и, как многие старшие сыновья знатных семейств, выбрал для себя карьеру военного и вступил в гвардейский полк легкой кавалерии — чью форму до сих пор и носил. Хотя его страна фактически перестала существовать еще до рождения Ильи — в соответствии с тремя договорами о разделе Польши ее, словно лакомый пирог, разделили между Австрией, Россией и Пруссией, — Илья Костюшко был ярым националистом и мечтал любой ценой вернуть Польше независимость. В отличие от большинства соотечественников, бежавших в 1795 году, после окончательного уничтожения Королевства Польского государства, во Францию, под покровительство французского двора, Костюшко твердо верил, что спасение придет не от корсиканского тирана, а из той части Европы, что сохранила свободу. Костюшко не последовал за своим полком во Францию. Вместо этого встал на путь тайного сопротивления, который привел его сперва к Уэссексу, а там и в «Белую Башню». И вот уже пять лет этот человек был напарником и ближайшим другом Уэссекса.

Это была странная дружба двух весьма несхожих меж собою людей. Польша стала жертвой трех могучих государств, состоящих в союзе с Британией, а Франция, враг Британии, громко заявляла о спасении Польши. Несмотря на капризы судьбы, лишившей его титула и поместья, Костюшко держался настолько же весело и тепло, насколько холоден был Уэссекс, и настолько же непринужденно, насколько герцог был чопорен. Но в конечном итоге Костюшко, как и его компаньон, желал от жизни лишь одного: возможности участвовать в Игре теней и свергнуть тирана, перекроившего карту Европы даже более грубо, чем некогда это сделал царь Александр.

— Мой костюм, — произнес Уэссекс. — Как вам удалось…

— У нас есть свои маленькие хитрости, — бодро заявил Костюшко. — Но я готов поклясться, что если вы его наденете, вам будет гораздо легче наладить отношения с малышкой Роксбари и любимчиком Талейрана.

Уэссекс осторожно — у него уже не раз была возможность познакомиться со своеобразным чувством юмора своего друга — развернул сверток.

Внутри оказался золотистый шлем из папье-маше, с высоким гребнем и плюмажем из алых перьев, шелковый плащ такого же цвета, состоящая из двух частей кираса и еще несколько деталей из раскрашенного и позолоченного дерева и кожи, имитирующих доспехи.

— Превосходное укрытие для пары пистолетов — под обычным сюртуком и бриджами их бы ни за что не удалось спрятать, — подчеркнул Костюшко.

— Так, значит, я буду знатным римлянином? — насмешливо поинтересовался Уэссекс.

— Аве, Цезарь! — пробормотал Костюшко и отвесил низкий поклон. Уэссекс поспешно отскочил назад, уворачиваясь от крыльев, рассекших воздух, словно два оперенных лезвия гильотины. Крылья почти на ярд возвышались над головой Костюшко; при галопе свист ветра в перьях порождал жутковатую стонущую мелодию, что наводила ужас на врагов — по крайней мере, так ощущал Уэссекс.

— Хочется верить, что вам известно, как управляться с этими штуками, — заметил Уэссекс, выразительно глядя на орлиные крылья.

Костюшко ответил безмятежным взглядом бархатистых карих глаз.

— О, я вполне неплохо с ними управляюсь, — загадочным тоном произнес Костюшко. — Я даже берусь весь вечер прятаться в парке леди Роксбари — так, чтобы меня не изловили ее лесники.

— Будем надеяться, что тот, другой, тип будет не настолько удачлив, — отозвался Уэссекс.

ЗА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ до того, как его милость герцог Уэссекский обнаружил интересовавшего его человека, а маркиза Роксбари получила столь огорчительное известие, в другом уголке Англии состоялась довольно важная беседа.

По крайней мере, она была важной для одной из участвовавших сторон. Прочие же, кажется, уделяли ей очень мало внимания.

— Теперь послушайте, девочка моя… — словно почувствовав, что говорит чересчур приказным тоном, граф Рипонский остановился и собрал все свои небогатые запасы очарования.

Ричард Хайклер был графом Рипонским, семнадцатым в роду, и вступил в графское достоинство примерно два года назад, после того, как его старший брат, вдовец Гилдфорд, погиб на охоте. Покойная жена Гилдфорда даровала миру лишь одно дитя, девочку, каковое обстоятельство и послужило причиной внезапного возвышения Ричарда. Вполне естественно было предположить, что новоявленный граф отнесется к невольной причине своего возвышения с безграничной чадолюбивой теплотой.

Однако все обстояло совсем иначе. Новый граф Рипонский, поднявшись столь высоко, не желал останавливаться на достигнутом и планировал дальнейшее возвышение… если удастся устроить нужный брак нужной особе.

— Мириэль, — тоном записного обманщика произнес он. Подобно своему отцу и старшему брату, Рипон был темноволос и отличался грубоватыми чертами лица. Было в нем нечто от мастиффа. Хотя он женился много лет назад, составив наилучшую партию, какую только смогла обеспечить ему семья, у Рипона и его графини не было детей. Так что в девушке, к которой сейчас обращался Рипон, заключались все лучезарные надежды семьи на будущее.

Мириэль Дженанна Грейе Баллейн Хайклер ответила своему дяде и опекуну невозмутимым взглядом голубых глаз. Ей было семнадцать лет, и она была ожившим портретом покойной матери: молочно-белая кожа и полуночно-черные волосы. Хотя ее отец покоился в могиле уже больше двух лет, Мириэль продолжала носить строгий траур, как из-за безразличия, проявляемого новым графом к ее гардеробу, так и в соответствии с собственным желанием.

— Ну же, дитя, не надо так волноваться. Тебе понравится Лондон — и Джейми тебе тоже понравится. Из вас получится прекрасная пара…

— И там будут наряды, и сладости, и место при дворе для твоих дядюшек, — пропел у него из-за спины насмешливый голос.

Семейство Хайклеров было весьма многочисленным: у нынешнего графа насчитывалось еще четыре брата. Двое из них в настоящий момент служили в экспедиционных частях в Испании, а самый младший состоял членом одного из религиозных орденов на севере Англии. Последний же из братьев Хайклеров — следующий по старшинству после нынешнего графа — маячил сейчас в дверном проеме.

Даже в костюме для верховой езды Джеффри Хайклер выглядел так, словно только что сошел с вывески галантерейного магазина на Бонд-стрит. Монохромное совершенство черно-белого наряда портил лишь жилет цвета красного вина, и хотя фигура Джеффри могла служить живым воплощением лени, он постукивал по сапогам хлыстом с оправленной в серебро рукоятью, недвусмысленно выказывая раздражение и нетерпение.

В отличие от брюнета Ричарда, Джеффри был блондином. Он проводил время, проигрывая свое небольшое жалованье, и мгновенно оказывался завален счетами от любого торговца, которому хватало глупости предоставить ему кредит. Несмотря на постоянные намеки старшего брата, утверждавшего, что армия — это непревзойденная возможность обрести одновременно и славу, и добычу, Джеффри оставался глух к этим уговорам… и неразборчив в средствах.

Возможно, именно эта гибкость и заставила графа Рипонского включить младшего брата в свои планы, как только его светлые мечты начали перерождаться в нечто более темное. Для заговора нужны заговорщики, а Джеффри Хайклер был вхож к принцу Джеймсу.

— А, Джеффри! — приветствовал Рипон младшего брата. Джеффри ответил насмешливым поклоном. — Я думал, двор вернулся в Лондон.

— Двор — да, а молодой принц остался в Шотландии. По некоторым причинам он не слишком-то рад помолвке с датчанкой, — при этих словах Джеффри пожал плечами, давая понять, что лично его не интересуют причины, вызвавшие недовольство принца, — и еще менее рад столь внезапно назначенной свадьбе. А как поживает наша маленькая мадонна?

— Не богохульствуй, — рассеянно одернул его Рипон, потом добавил: — Я и не думал, что венчание принца состоится так скоро.

— Наш доблестный король желает заполучить датские порты для своего флота и датскую армию для военного союза. После этого кажется вполне логичным попросить датскую принцессу для наследника престола. Кроме того, если он не возьмет себе жену из Дании, останется не так уж много королевских домов, готовых предоставить невесту принцу-протестанту…

— Принцу-еретику, — поправил брата Рипон и добавил, словно по заученному: — Наследнику королевства язычников, вероотступников, и даже хуже.

— …а король не склонен прислушиваться к нытью своей сестры и в этом поколении еще раз заключать родственные союзы с каким-нибудь из немецких государств, — закончил Джеффри. — И потому, раз уж договор — в смысле брачный контракт, — подписан, следует скрепить его как можно скорее, не дожидаясь, пока Наполеон еще раз перекроит карту Европы.

Джеффри оттолкнулся от дверного косяка и небрежным шагом вошел в кабинет Рипона, стаскивая на ходу черные перчатки для верховой езды. Не спрашивая у брата разрешения, Джеффри подошел к столу и налил себе большой бокал виски. Студеный отсвет корнуоллской весны озарил лицо Джеффри, придавая его неземной красоте черты сходства уже не с архангелом, а с Люцифером.

— Так или иначе, Джейми сейчас в Холируде, и вы можете найти меня там, — по крайней мере, до тех пор, как он решит осчастливить Букингемский дворец и Лондон своим очаровательным присутствием. Мы — я и принц — находимся не в таких отношениях, чтобы он позволял командовать собою как мне заблагорассудится, — он куда больше прислушивается к этому чертову лакею Бруммелю! — добавил Джеффри.

— Вам следовало приложить больше усилий, чтобы завоевать его доверие, — негромко произнес Рипон. Его слова были адресованы Джеффри, но при этом граф не сводил немигающего взгляда с племянницы.

Конечно, на дворе стоял 1805 год, но у многих знатных семейств королевства была долгая память… а те, кто не послушался повеления короля Генриха и не сменил религию, оказались в меньшинстве в той покорной Англии, которую создал Карл Второй после Реставрации. Ныне Англия была терпимым государством, хотя и протестантским, и власть дворян-католиков, которую они ненадолго обрели во времена кровавой Марии Стюарт, давно уже пошла на убыль.

— Принц Джеймс не слишком-то умен, — сказал Рипон, глядя на Мириэль. — Им нетрудно управлять.

— Если ты так говоришь, дорогой брат… — пробормотал Джеффри, обращаясь в основном к своему виски.

Намеренно игнорируя брата, Рипон продолжал увещевать молчащую племянницу, и тон его был знаменательно многозначительным:

— А когда у принца появится молодая жена, она, несомненно, возьмет двор в свои руки, отсекая нежелательное влияние, — и вернет Англию в лоно единственно истинной религии, католической церкви.

СЕНТ-ДЖЕЙМССКИЙ ДВОРЕЦ был расположен между Сент-Джеймс-парком и Грин-парком, чуть южнее Вестминстера и здания парламента. К востоку от него находился Букингемский дворец, а к западу расположились казармы Королевской конной гвардии. Его парки и озера на протяжении трех столетий служили пристанищем английскому королевскому дому — с того самого времени, как Генрих Восьмой занял место, где прежде размещалась Сент-Джеймсская лечебница, дабы построить там новый дворец. Красные кирпичные стены Сент-Джеймса видели последнюю ночь короля-мученика, Карла Первого. Суждено им было и увидеть, как потомок дома Стюартов, бросая вызов всему свету, разместил свой двор в тех же самых стенах.

Хотя с тех пор Стюарты, эти вечные бродяги, возвели для себя немало величественных зданий, ни одно из них не могло вытеснить из сердца английских монархов воспоминания о великолепии Сент-Джеймсского дворца. В его парках горделиво выступали лебеди и павлины, прогуливались великосветские модницы, и крестьяне до сих пор гоняли через него свой скот на бойни лондонского Вест Энда. Безумие, охватившее Европу, не затронуло этих мест; напротив, в здешних пределах казалась безумной сама мысль о том, что народ вообще может восстать — снова — и в порыве упрямого, бессмысленного иконоборчества казнить своих законных правителей.

Но во Франции именно это и произошло. И отголоски этой резни ощущались даже здесь, в этом величавом здании под английским небом.

В беспримерных по роскоши покоях, расположенных в восточном крыле Сент-Джеймсского дворца, наследник соединенного королевства Англии, Шотландии, Ирландии и Уэльса одевался для аудиенции у своего отца.

— Ох, нет, Бруммель, не это — это папе совершенно не понравится!

Яков Карл Генрих Давид Роберт Стюарт, принц Уэльский и герцог Глостерский — а для своих многочисленных друзей просто принц Джейми, — был молод: всего-то девятнадцать лет. Каштановые волосы и сверкающие глаза наглядно свидетельствовали, что в нем текла кровь Стюартов и Плантагенетов. Принц был младшим из пяти детей королевской четы, но при этом — единственным сыном, и на него сейчас возлагала свои надежды не только Англия.

Хотя отец принца, король Генрих, человек крепкий и выносливый, мог оставаться на престоле еще не одно десятилетие, принц Джейми был достаточно честолюбив, чтобы стремиться занять собственное место на мировой сцене и наложить отпечаток на новый век. Когда ему того хотелось, принц мог быть обаятелен, как дьявол, — или как Стюарт, — но до нынешнего момента король оставался глух к мольбам и лести своего помешавшегося на армии сыночка.

— Ох, Бруммель, хватит! — взволнованно воскликнул Джейми, обращаясь к своему слуге. — Этот камзол вполне сойдет — я и так уже почти опаздываю на беседу с папой!

Принц подхватил камзол — тот самый, что был строго раскритикован всего лишь несколько мгновений назад, — и принялся натягивать его. Слуга скривился, словно от боли, и приблизился, чтобы помочь принцу.

— «Вполне сойдет» — это не то, что нужно, ваше высочество, особенно в тех случаях, когда вам хочется подтолкнуть его величество к чему-то такому, чего он делать не желает, — назидательно произнес слуга.

Слугу звали Джордж Брайан Бруммель, и ему было двадцать шесть лет — то есть не намного больше, чем принцу. Бруммель обладал весьма выразительными чертами лица, слегка вьющимися темными волосами и серыми глазами и, несмотря на молодость, успел приобрести репутацию диктатора и arbiter elegantarum,[12] достаточно устойчивую, чтобы привести его на королевскую службу.

— Ничего, пожелает, — проворчал Джейми. — Не вижу, с чего вдруг я должен быть единственным в королевстве мужчиной, которому запрещают принять участие в войне в Испании, когда все прочие могут отправляться туда, когда захотят?

— Место корнета в гусарском полку стоит две тысячи фунтов, ваше высочество, — мне это точно известно, — строго произнес Бруммель. Прошлое слуги во многом было загадкой; поговаривали, будто он служил в армии, но проиграл свой офицерский патент и вынужден был вернуться к фамильному делу. — А ваше высочество слишком умны, чтобы не разглядеть, что на самом деле кроется за нежеланием его величества отпустить вас.

Но в данном конкретном случае принц не желал внимать никаким доводам. Вывернувшись из рук слуги и безжалостно сорвав камзол, Джейми подскочил к камину и схватил с каминной полки миниатюру в золотой рамочке: портрет белокурой девушки в горностаевой мантии и жемчугах.

— Как мне надоело это создание! — почти беззвучно выдохнул Джейми, сердито глядя на ни в чем не повинный портрет принцессы Стефании Юлианны, его предполагаемой невесты. Он давно уже знал, что ведутся переговоры по поводу этого брачного союза, — с ним не советовались, но все же его поставили в известность, — однако с беспечностью молодости полагал, что до дня расплаты еще далеко. Но не прошло и двух месяцев после заключения помолвки, как отец объявил ему, что свадьба состоится в сентябре этого года, положив тем самым конец беззаботной холостяцкой жизни Джейми. А что касается мечтаний принца о героических сражениях против врагов Англии…

Джейми повернулся к Бруммелю, не замечая в запале, что потрясает портретом принцессы.

— Конечно, мужчине и принцу подобает жениться — но мне же еще нет двадцати! В этом возрасте еще так много предстоит сделать! Ну почему папа так настаивает, чтобы свадьба состоялась именно сейчас? Помолвка и сама по себе отлично послужила бы политике мистера Питта, а мне бы жилось намного лучше.

— А что, если ваше величество убьют в сражении? — поинтересовался Бруммель с вкрадчивой наглостью, являвшейся одновременно и его личной маркой, и его привилегией. — Если корона перейдет к старшей из ваших сестер?..

— А, этой зануде Марии! — без обиняков выпалил принц, взмахом руки отметая саму мысль о старшей сестре (она вышла замуж за какого-то чрезвычайно неприятного немецкого князька). — Ну а мне-то как быть? Ведь нельзя же замыкать меня, запирать, держать под замком — лишать права на приключения, которое от рождения имеет каждый мужчина!

— Конечно-конечно, ваше высочество, — со вздохом отозвался Бруммель. — Никак нельзя.

Он пересек комнату следом за своим неугомонным подопечным и, сняв с вешалки камзол из бутылочно-зеленой парчи с отделкой из шелка того же цвета, попытался набросить его на плечи принцу.

— Вы опоздаете, ваше высочество, — спокойно сказал Бруммель. — Вам лучше бы пойти и еще раз изложить отцу свои доводы.

Джейми размашистым шагом вышел из комнаты истинный принц с головы до пят. Принц, но очень юный и столь же безрассудный, как и любой из его предков, проживших непростую жизнь. К несчастью, Джейми находился в том возрасте, когда мир становится тесен, а безрассудства любого рода кажутся серьезнейшим на свете делом. Бруммелю оставалось лишь надеяться, что его господин усвоит этот урок… в свое время.

— ДОРОГУША, король превзошел все наши ожидания! Он беседовал с тобой целых десять минут — твой успех несомненен, — заверила ее вдовствующая герцогиня Уэссекская.

Сара оторвала взгляд от зеркала. Нойли хлопотала вокруг хозяйки, подправляя второй туалет, приготовленный для сегодняшнего вечера.

— Да, — медленно произнесла Сара. — Полагаю, это и вправду так.

Но почему-то она стала придавать успеху в обществе еще меньше значения, чем раньше. Король Генрих говорил о ее свадьбе как о деле решенном — и что она могла возразить королю?

— Бедное дитя, — сказала герцогиня. — Вы выглядите такой усталой — а вам надо оставаться на балу до рассвета, иначе сразу же поползет столько слухов по поводу вашего отсутствия! Но пойдемте — вам нужно слегка перекусить, пока не настало время встречать гостей.

ЕСЛИ НЕ ПРИНИМАТЬ ВО ВНИМАНИЕ сути происшедшего, положение официально помолвленной дамы было менее тягостным, чем просто пребывание в Лондоне. Люди — как с новоприобретенным цинизмом подумала Сара — теперь знали, что думать о маркизе Роксбари. А если кто-то и шептал, что герцогу Уэссекскому достался подпорченный товар, — что ж, Сара не питала столь теплых чувств к этому несносному человеку, чтобы беспокоиться из-за подобной болтовни!

За две недели, прошедшие после объявления о ее свадьбе, Сара больше не испытывала регулярных приступов головной боли и в конце концов вынуждена была признаться себе, что не они были причиной ее «небольших изъянов в памяти».

Как Сара ни старалась, ей не удавалось вспомнить ничего из того, что предшествовало ее пробуждению в гостях у миссис Булфорд — тогда, после столкновения на дороге. Мункойн — место, где как будто бы проходило ее детство, — был ей столь же незнаком, как и Лондон. Саре казалось, что она впервые видит людей, которые составляли круг друзей маркизы Роксбари. Сара перечитала дневник маркизы — у нее в голове не укладывалось, что все это написала она сама.

Не очень-то ей нравилась женщина, встающая перед ней с этих страниц. Тщеславная, заносчивая… Сара даже не могла как следует устыдиться своей прежней манеры поведения, поскольку в глубине сердца не верила, что имеет хоть что-то общее с женщиной, чья личность вырисовывалась в маленьких книжечках в красном переплете. Неужели этот задавака, герцог Уэссекский, полагает, что берет в жены именно такую женщину? Впрочем, это вряд ли имеет значение, — подумала Сара, смирившись с неизбежным. Все равно Уэссекс ясно дал понять, что их брак — не более чем дань светским условностям.

Она не будет об этом размышлять. Хватит и того, что она делает для короны все, что в ее силах. Ее семья всегда верно служила Стюартам…

Кобыла, стоявшая у нее за спиной, переступила с ноги на ногу, и негромкий стук копыт вернул мысли Сары к дню сегодняшнему. Пусть даже ее личная жизнь — безнадежно запутанный узел, но право же, ей есть за что благодарить судьбу!

Май сменился июнем. По-прежнему стояли теплые, солнечные дни, и Сара, пользуясь прекрасной погодой, каждое утро отправлялась прокатиться. Грум ждал ее у ворот парка; здесь, среди ухоженной зелени Грин-парка, странный диссонанс между окружением маркизы и ее ожиданиями словно бы развеивался.

А кроме того, в столь ранний час парк служил превосходным местом для встречи с человеком, не желающим, чтобы его видели.

Несколько минут бодрой рыси — и Сара оказалась на уединенной полянке, в стороне от тропинки. Поляну охраняла статуя Аполлона, и отсюда легко можно было заметить всякого, кто проезжал по дорожке, — но светский Лондон предпочитал послеполуденные прогулки, а сейчас крыши Пикадилли были освещены утренним солнцем. Сара заставила свою тонконогую кобылу свернуть на полянку и принялась ждать.

Почти сразу же раздался приглушенный стук копыт, и на дорожке появилась Мириэль Баллейн.

На мисс Баллейн был аккуратный, сшитый по последней моде наряд «а-ля гусар», с двумя рядами серебряных пуговиц, поблескивавших на тонком шелковистом сукне безукоризненного жакета. К полям блестящей касторовой шляпы была прикреплена вуаль, — ради сохранения анонимности, — но лошадь, на которой ехала девушка, не осталась бы незамеченной: она была такой же черной, как волосы самой мисс Баллейн, а на лбу у нее красовалась серебристая отметина, прозванная «поцелуем феи». Когда Мириэль натянула поводья, конь заплясал на месте, выказывая свое неудовольствие тем, что его заставляют стоять.

Это было выше разумения Сары: почему дядя Мириэль подарил ей коня, равного которому не найти и в королевских конюшнях, но при этом запрещает ей бывать в обществе?

— Доброе утро! — воскликнула мисс Баллейн. Сара знала, что грум самой Мириэль ждет хозяйку за поворотом тропы; то ли он был более предан Мириэль, чем ее опекуну, то ли зловредный дядя Ричард не видел особого вреда в этих утренних встречах.

— Как вы себя сегодня чувствуете? — спросила Мириэль, откидывая вуаль.

— Клянусь, я избегаю всего, что только связано со свадьбой, а вдовствующая герцогиня твердит, что у моего жениха скверный характер, поскольку он собирается купить для нас дом: Дайер-хаус слишком маленький, и герцогиня живет там много лет — и не буду же я просить Уэссекса прогнать ее! А мы без особых усилий можем получить прекрасный дом в Вест-Энде, и он вполне может быть готов ко дню свадьбы.

При этих словах надвигающаяся катастрофа вдруг представилась Саре обычным жизненным кризисом — каковым и являлась. На душе сразу полегчало, и Сара улыбнулась Мириэль.

Та рассмеялась в ответ:

— Ему придется привыкать к разочарованиям — и к короткому поводку, как и надлежит мужьям! Ну так как, вы все-таки получите собственный дом?

— Думаю, да, — отозвалась Сара. — И вы непременно должны посетить его, Мириэль. Клянусь, мне больно смотреть, как моя лучшая подруга вынуждена оставаться в тени, когда на мою долю выпадает столько жизненных благ. Я буду герцогиней Уэссекской, приближенной короля! Неужели ваш дядя посмеет запретить вам визиты ко мне?

— Он… он очень рад нашему знакомству, но… — ох, пожалуйста, не просите меня объяснять! Я бы отдала все на свете, лишь бы побывать на тех празднествах, о которых вы рассказываете, но я не могу! Еще не могу! — воскликнула Мириэль.

— Еще?

Саре часто не удавалось скрывать присущее ей любопытство, но в этот раз, увидев, какая боль отразилась на лице Мириэль, молодая женщина пожалела о своей несдержанности.

— Ну что ж, я буду довольствоваться собственным обществом. Мне не следовало дразнить вас, Мириэль!

— Вы слишком добры ко мне, — тихо произнесла ее подруга. — Если бы вы знали, какая я на самом деле, вы бы не относились ко мне так хорошо.

— Даже бы если вы были самим дьяволом, я не перестала бы вас любить, — решительно заявила Сара. — Пойдемте! Хороший галоп прогонит ваше уныние!

ПЯТНАДЦАТОГО ИЮНЯ 1805 ГОДА в придворной церкви Сент-Джеймсского дворца Руперт Сен-Ив Дайер капитан его светлость герцог Уэссекский связал себя святыми узами брака с Сарой Марией Элоизой Ариадной Доусбеллой Канингхэм, маркизой Роксбари. Жених смотрелся чрезвычайно импозантно в своем серо-голубом жилете, светло-коричневых бриджах и темно-синем камзоле; невеста в серебряном наряде была великолепна. Невесту к жениху подвел сам король, поскольку Сара была сиротой и, в соответствии с юридическими тонкостями, подопечной его величества.

Хотя на венчании присутствовало не так уж много гостей, для свадебного завтрака в Херриард-хаусе, доме маркизы, был накрыт стол на сто пятьдесят персон. Для услаждения гостей были выставлены все деликатесы и новинки, какие только могла приготовить небольшая армия поваров, — в том числе маленькая радуга из желе и сладкий лед со всеми мыслимыми оттенками вкуса.

По мнению общественности, прием был великолепен. Герцогу Уэссекскому очень хотелось, чтобы Илья Костюшко находился сейчас в Англии и смог бы насладиться всем этим великолепием. Точнее, ему очень хотелось, чтобы Костюшко оказался на его месте, а сам он в это время находился где угодно, хоть у черта на рогах.

«Это было ошибкой». Чего бы там ни желала бабушка — или даже сам монарх, — Уэссексу не следовало жениться на Роксбари. Герцог понял это в то самое мгновение, когда вошел в церковь и увидел рядом с алтарем эту девушку, роскошный светящийся призрак. Платье придавало ей вид существа, созданного из стали и льда. Маркиза выглядела так, словно ее вот-вот должны были расстрелять, но держалась хорошо. Ее мужество вызвало сочувствие Уэссекса, и герцог улыбнулся, чтобы подбодрить ее. Впрочем, он так и не понял, заметила ли Роксбари эту улыбку.

Затем началась сама церемония, и каждое слово звучало словно удар молота, подтверждающего, что пути назад нет. Как только они будут обвенчаны, расторгнуть их брак сможет лишь специальный акт парламента.

Но начатую церемонию уже нельзя было остановить, — а когда все закончилось и Уэссекс поцеловал молодую жену, губы Сары были холодны, как лед, на который так походило ее платье. К счастью, у нее не оказалось времени, чтобы высказать все, что она думает о венчании: гости сразу же покинули церковь и расселись по экипажам, чтобы ехать на завтрак. А потом Уэссекс старательно следил, чтобы у Сары не было возможности снова подойти к нему. Сегодняшнюю ночь счастливой паре предстояло провести в Дайер-хаусе, как и многим поколениям герцогов и герцогинь, живших здесь прежде. Ну да ладно. Как частенько говаривал напарник Уэссекса, этот мост мы сожжем, когда дойдем до него. А пока что вокруг лилось столько шампанского, что его хватило бы, чтобы утопить всю королевскую гвардию, и Уэссекс дал себе слово утонуть в нем.

Если герцог и не вполне преуспел в исполнении этого намерения, он все же выпил достаточно, чтобы не реагировать на свадебные тосты, которые вынужден был выслушивать. Возможно, он даже улыбался своей жене. Но хотя на службе королю и стране Уэссексу часто приходилось исполнять роль палача, эта обязанность никогда не доставляла ему удовольствия. А если говорить совсем уж начистоту, он целиком и полностью разрушил жизнь новоявленной герцогини. В конце концов, она вышла замуж за полнейшее отребье — за шпиона. Если его тайная деятельность в рядах «Белой Башни» когда-нибудь станет достоянием гласности, его будет ждать не лавровый венок, а терновый венец. А его семью — вечный позор, поскольку он, ее глава, вел себя столь презренным образом.

Мало того — его несчастная герцогиня вышла замуж за человека, не имеющего ни малейшего желания продолжать свой род и передавать свою отравленную кровь потомкам. Впрочем, зато она сможет добиться аннулирования брака, если сумеет это доказать (и если он умудрится тем временем нажить достаточное количество сильных врагов). Возможно, через несколько лет этот выход окажется наилучшим для обоих — хотя скандал все равно получится убийственный.

Да, кстати, — еще он может умереть.

Уэссекс воспрял духом. До сих пор он не рассматривал эту возможность всерьез, а ведь при его роде занятий она была вполне реальной. Если он умрет, все его постыдные тайны умрут вместе с ним. Его вдова сможет благопристойным образом вступить в новый брак, а его бабушка никогда не узнает, что на самом деле представлял собой ее внук. Чрезмерное количество наилучшего шампанского оказало свое воздействие, и Уэссекс окончательно решил, что смерть при исполнении задания будет наилучшим изо всех возможных вариантов и разрешит все его проблемы. Надо будет это устроить.

Сразу же после того, как Джейми перестанет валять дурака и женится, а этот треклятый договор будет подписан.

Но сначала надо как-то пережить брачную ночь…

КАКАЯ ПОТРЯСАЮЩАЯ УДАЧА, — сказала себе герцогиня Уэссекская одним прекрасным июньским утром, через неделю после свадьбы, — что неотложные дела королевской службы вынудили ее мужа уехать из Лондона! Герцогиня считала это удачей, потому что отсутствующий муж никак не мог отчитать ее за то, что она снова перебралась в свой дом, уютный и привычный, — и потому, что само отсутствие супруга служило достаточным оправданием этому переезду, оправданием, которое устроило бы даже самых строгих блюстителей приличий.

Возвращение в собственный дом дало Саре возможность перевести дух и подумать, как жить дальше. Ради блага короля Генриха и датской принцессы Стефании, с которой Сара даже не была знакома, ей следовало создать для общества видимость счастливого брака. А это значило, что ей следует каждый день видеться с Уэссексом. Они должны жить в одном доме.

«Но пока что с этим можно подождать», — сказала себе Сара с трусливым облегчением. Ее муж уехал в глухомань, а она осталась в столице, наслаждаясь всеми преимуществами положения герцогини Уэссекской и не страдая от неудобств, связанных с присутствием герцога.

Эти преимущества были воистину велики, но некое чувство заставляло Сару держаться в стороне от светских удовольствий. Возможно, другие к ним и стремились — но не она.

Озадаченные взгляды слуг и знакомых позволяли Саре понять, как сильно она изменилась по сравнению с той маркизой Роксбари, которую они некогда знали. Но у нее было мало общего с той женщиной, и беспокойными, бессонными ночами Сара иногда начинала сомневаться, что вообще когда-либо была ею. Один лишь Мункойн казался ей настоящим, но не окружавшие его ритуалы и пышность, — и уж конечно, не лондонская жизнь с ее бесконечными празднествами.

Но, по крайней мере, за время пребывания в Лондоне она нашла одного настоящего друга. И Сара, к радости своей, обнаружила, что герцогская корона, похоже, прибавила ей веса в глазах зловредного дяди Мириэль и помогла преодолеть предубеждение, в силу которого он запрещал своей племяннице появляться на людях. Мисс Баллейн было разрешено принять приглашение герцогини Уэссекской и зайти к ней на чай.

Сара, нервничая, носилась по гостиной, невзирая на то, что небольшая армия слуг Херриард-хауса привела комнату в безукоризненный вид, а повар держал наготове лучшие деликатесы, ожидая лишь сигнала госпожи. Сара остановилась у окна и принялась всматриваться в проезжающие мимо экипажи. Взгляда на каминные часы оказалось довольно, чтобы понять, что мисс Баллейн появится здесь не ранее чем через четверть часа, а потому высматривать ее экипаж явно преждевременно.

Это навело Сару на другую мысль: а ведь она, собственно, даже толком не знает, где живет мисс Баллейн. Они всегда встречались в уединенных общественных местах и в конце каждой встречи договаривались о новой. Но с сегодняшнего дня с этими полутайными встречами покончено! — поклялась Сара. Если дядя Мириэль мог позволить себе пренебрегать мнением простой маркизы, то теперь он узнает, что нельзя так просто отмахнуться от пожеланий герцогини Уэссекской!

Но тут показавшаяся на улице знакомая фигура заставила Сару совершенно не по-герцогски взвизгнуть от радости. Впрочем, к тому моменту, как Бакленд объявил о визите юной гостьи, Сара успела взять себя в руки и вспомнить, как должна себя вести истинная леди.

ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ Сара, герцогиня Уэссекская, отправилась на бал, устраиваемый графом Рипонским в честь первого выезда в свет его племянницы, леди Мириэль Хайклер.

Эти две недели были просто ужасны. Когда Сара наконец-то справилась с внутренним смятением настолько, что нашла в себе силы предстать перед супругом и объяснить, почему она собирается вернуться в поместье, ее муж исчез. Уэссекса не было ни в Дайер-хаусе, ни в его апартаментах в Олбани, где герцог обитал до сих пор, как выяснила Сара, ни в клубах, в которых он состоял. Два дня спустя в Дайер-хаус пришло наспех набросанное письмо от Уэссекса, адресованное сразу и Саре, и вдовствующей герцогине. Уэссекс сообщал, что вынужден отлучиться по неотложному делу, связанному с его полком, и выражал надежду, что его внезапный отъезд не причинил им чересчур больших затруднений.

Послание было настолько нелепым, что Сара не знала, смеяться ей или плакать. Но раз Уэссекс уехал, теперь ей не нужно было покидать Лондон, дабы уклониться от встреч с ним, — а Сара предпочитала не оставлять леди Мириэль без присмотра.

Присматривать за леди Мириэль было не слишком трудно, поскольку всякий, с кем встречалась Сара, охотно о ней рассказывал. Ее видели в обществе принца. Они совершали совместные верховые прогулки. Ожидалось, что принц появится на балу в честь выезда мисс Хайклер в свет. Джейми забросил Каролину Трулав и прочие свои увлечения. Он являлся в дом к дяде Мириэль и сидел там по полдня.

Слухи. Сплетни. Шепотки. А Мириэль не отвечала на письма Сары и не являлась в те места, где они прежде встречались. Сара даже как-то сама явилась к ней, но в результате получила лишь лживое заявление, что леди Мириэль нет дома.

И вот, в конце концов, герцогиня Уэссекская отправилась на бал к графу Рипонскому.

НЕСМОТРЯ НА НАВИСШУЮ УГРОЗУ — ведь граф Рипонский в любую минуту мог настичь беглянок, — часы путешествия тянулись удручающе медленно. И Сара, и Мириэль слишком устали, чтобы болтать о пустяках, а обсуждать свои планы на будущее Мириэль не желала, так что женщины проводили время, молча глядя в окно и созерцая местность, по которой проезжали.

Лошадей меняли через каждые два часа, а в полдень путешественницы на часок остановились в придорожной гостинице, чтобы в уюте и безопасности поближе познакомиться с содержимым плетеной корзины. Гостиница, которую выбрал сопровождающий герцогини, оказалась достаточно чистой и уютной, так что Сара даже слегка пожалела, что они возились и брали провизию из дома. Дамам предоставили отдельную гостиную, а жена хозяина поделилась с ними запасами крепкого сидра и кофе и выделила комнату наверху, так что они смогли немного освежиться после тягот своего опрометчивого путешествия.

Но эта мирная интерлюдия закончилась чересчур быстро, и вскоре они снова пустились в путь.

— Раньше или позже, но вам все равно придется рассказать мне, куда вы направляетесь, — рассудительно заметила Сара. — Если, конечно, вы не хотите, чтобы кучер завез нас прямо в море.

Спутница Сары приглушенно захихикала:

— О, нет, Сара. Просто… я так долго все это планировала, и это мой единственный шанс…

«И потому тебе трудно довериться кому бы то ни было — ведь каждый встречный может оказаться врагом», — сочувственно подумала Сара.

Когда они снова остановились, чтобы сменить лошадей, Мириэль наконец-то рассказала Саре, куда они направляются, — не в сам Дувр, а в маленькую рыбацкую деревушку в нескольких милях от него. К тому времени, как они добрались до Тейлто (теперь они ехали медленно, чтобы не утомлять лошадей — ведь здесь, на проселочной дороге, сменить их было бы трудно), солнце уже село, и с моря начал наползать туман. От фонарей, закрепленных по бокам кареты, — их зажгли во время последней остановки, — исходило приглушенное мягкое сияние.

В маленькой, отрезанной от мира деревушке Тейлто, спрятавшейся в изгибе побережья, казалось, ничего не менялось на протяжении веков. Здесь имелись церковь и постоялый двор — в противоположных концах короткой главной улицы. Карета Сары проехала мимо церкви и остановилась у постоялого двора.

Сара отворила дверь кареты и выглянула наружу, радуясь, что они хоть где-то могут остановиться. Воздух был наполнен солоноватым запахом моря, и Саре отчаянно захотелось выйти, невзирая на моросящий дождик, мелкий, но настойчивый.

Слуга принес подставочку, поставил ее у дверцы, и Сара смогла наконец выйти. За ней последовала Мириэль, растрепанная после целого дня дороги, но все равно сияющая — словно слегка примятая роза.

— Симон, сходи посмотри, есть ли у них отдельная гостиная, — приказала Сара. — Джон, отгони карету за конюшню и распряги лошадей. Они должны быть свежими, — на случай, если нам вдруг понадобится выехать ночью.

Сара не была уверена, стоит ли им заказывать комнаты на ночь, — очень уж маленьким был этот постоялый двор. В любом случае с размещением можно подождать, пока они не придут в себя после дороги.

— Ну что ж, Мириэль, — произнесла Сара, обращаясь к своей спутнице, когда карета отъехала, — мы добрались туда, куда вы хотели, целыми и невредимыми. Что будем делать дальше?

Мириэль слегка пожала плечами. В свете фонарей на лице девушки отчетливо проступили линии, проложенные усталостью. Сара взяла Мириэль за руку, и дамы, сопровождаемые Нойли, двинулись к двери постоялого двора, — но тут им навстречу вышел их же слуга.

— Прошу прощения, ваша милость, но хозяин говорит, что отдельная гостиная уже заказана — для леди Мириэль, ваша милость.

«Кто мог знать, что мы приедем сюда?»

Сара взглянула на Мириэль. Лицо девушки мгновенно осунулось, и на нем проступил испуг. Значит, заказ сделала не она.

Сару охватило предчувствие опасности, и внезапно ей захотелось иметь при себе оружие. Она просто-таки чувствовала в руках тяжесть ружья — и ни капли не сомневалась, что сумеет выстрелить из него, а при необходимости и убить. Последние следы чар, наложенных дамой Алекто и вдовствующей герцогиней Уэссекской после того, как они перенесли Сару в эту чужую Англию, развеялись, и Сара наконец-то осознала, кто она такая.

«Я — мисс Сара Канингхэм из Соединенных Штатов Америки, и этот мир — не мой…»

Но и потрясение, вызванное этим осознанием, и все всплывшие вопросы могли подождать. Сейчас нужно справиться с возникшей опасностью. Все ее инстинкты воина обострились, и Сара поняла: они идут прямиком в ловушку. Она снова схватила Мириэль за руку. Нужно поскорее вернуться в карету и уехать отсюда. Это единственный выход.

— Симон… — начала было она, но слуга уже отступил в сторону, освобождая путь идущему следом человеку.

— Все в порядке, леди Мириэль. Для вас и вашей маленькой подруги уже приготовлена гостиная. Уже поздно, и на улице мокро. Может, вы все-таки зайдете в дом? Особенно если учтете, что в кармане у меня пистолет и я пущу его в ход не задумываясь.

Говоривший стоял спиной к дверному проему, и женщины не могли разглядеть его лица, но голос этот нельзя было не узнать.

Это был Джеффри Хайклер.

ЕДВА ВОЙДЯ в этот парижский погребок, Уэссекс сразу понял, что это ловушка. Он не узнал ни одного из членов подпольной ячейки — и он был вынужден для контакта с ними использовать личину месье де Рейнара, невзирая на то что Красные Жаки раскусили этот nom de guerre[21] еще несколько месяцев назад и уже вполне могли разведать, что он — агент Англии. И, похоже, они действительно это узнали.

— Заходите, месье де Рейнар… или как вас там зовут на самом деле, — сказала руководительница группы — брюнетка, явно некогда блиставшая красотой, да и теперь очень миловидная. — Не пытайтесь скрыться — вы умрете прежде, чем сделаете хоть шаг.

— Я пришел сюда за информацией, — спокойно произнес Уэссекс — Я — не ищейка Красных Жаков.

— Какая нам разница, чья вы ищейка, раз вы не наша ищейка? — произнесла женщина. — Вы расскажете нам все, что знаете, а потом… потом посмотрим.

— Если бы я знал что-либо интересное, мне бы не понадобилось идти к вам, — отозвался Уэссекс. Поскольку он находился в облике шевалье Рейнара, на боку у него висела сабля. Кроме того, при нем имелось достаточное количество припрятанных небольших сюрпризов. Но Уэссекс не хотел никого убивать и еще меньше хотел привлекать к себе ненужное внимание. — Почему бы нам не поговорить как разумным людям? Мой народ всегда поддерживал восстановление законного французского правительства — и вы уже работали с нами прежде.

— Времена меняются, — отрезала брюнетка, смерив его строгим взглядом. Она явно собиралась перейти к решительным мерам, но за дверью послышался какой-то приглушенный шум, и в погребок вошел Виктор Сен-Лазар.

Судя по изумлению Сен-Лазара, он явно не ожидал встретить здесь Уэссекса.

— Зетта! Что вы делаете?! — воскликнул он.

— То, что должны, Виктор, — упрямо отозвалась Зетта. — Или, по-вашему, мы можем сейчас безоговорочно доверять нашим так называемым союзникам? Они норовят загребать жар нашими руками…

— Прекратите! — прикрикнул Сен-Лазар. — Как мы можем надеяться спасти Францию, если ведем себя как санкюлоты? Этот человек — друг…

— Это человек без имени, — сухо заметила Зетта. — Он назвался шевалье де Рейнаром — но шевалье де Рейнара не существует; это только маска, под которой прячется английский шпион.

— Я знаю этого человека, — произнес Сен-Лазар, не сводя с Уэссекса недрогнувшего взгляда. — Я готов поручиться за него. Он не желает нам вреда, и он оказал мне большую услугу. Он обратился к Уэссексу:

— Что привело вас сюда… месье?

Так, значит, Сен-Лазар согласен сохранить его тайну! На миг Уэссекс испытал прилив облегчения. Но Сен-Лазар знает, что он — герцог Уэссекский; а теперь ему еще и стало известно, что он — шпион. И как француз ни старался, на лице его невольно проступало выражение отвращения. Заниматься шпионажем было более постыдно, чем попрошайничать на улицах. И обнаружить, что дворянин мог опуститься до такого…

— Я приехал, дабы проверить, соответствуют ли действительности слухи о том, что за исчезновением датской принцессы Стефании действительно стоит Тиран. Ее корабль исчез, но я не верю, что она мертва.

— Маленькая принцесса, которая должна была скрепить договор… — протянул Сен-Лазар. — Так она пропала?

— Ее корабль исчез, — подтвердил Уэссекс. Все равно это уже и так всем известно. — А при датском дворе в качестве посла Тирана появился маркиз де Сад. Чем он может там заниматься — вот вопрос.

— Де Сад — действительно гнусное имя, — согласился Сен-Лазар, с отвращением встряхнув головой. — Но мы ничем не можем вам помочь, месье. Принцессы в Париже нет. И я советую вам возвращаться домой, англичанин. Франция будет решать свою судьбу без помощи Англии.

И Уэссекс покинул Париж. Но домой он не поехал.

МАЛЕНЬКАЯ СПАЛЬНЯ примостилась под самой крышей сельского дома, и из открытого окна леди Мириэль видны были буйное изобилие сада отца де Конде и чудесная маленькая церковь из серого камня, дремлющая в золотистом вечернем свете. Маленькое селение Труа-Вьерж выглядело точно так же, как и сто лет назад, словно ни Террор, ни новоявленная империя не смогли причинить ему никакого вреда.

В комнате пахло лавандой и свежим бельем: когда Луи привел Мириэль на кухню, словно потерявшегося котенка, мадам Кармо доброжелательно и сноровисто принялась за дело. Это именно мадам Кармо устроила Мириэль в комнате для гостей, снабдила миской супа и стаканом хереса и твердо заявила, что Луи и отец Анри могут и подождать с расспросами до тех пор, пока малышка не придет в себя.

Сейчас Мириэль была облачена в халат, выданный мадам Кармо; ее собственный наряд экономка забрала, дабы привести в подобающий для женщины вид — насколько он вообще мог вернуться к этому виду после всех пережитых приключений. Мириэль с радостью воспользовалась возможностью привести себя в порядок — умыться, расчесать длинные черные волосы и заново заплести их, А густой, вкусный суп не только помог девушке восстановить силы, но и приободрил ее.

Мириэль отвернулась от окна и посмотрела в зеленоватое, засиженное мухами зеркало в дверце большущего гардероба из красного дерева. Из зеркала на нее взглянуло неземное видение.

Леди Мириэль знала, что она красива: ей говорили об этом с самого детства — сперва как о препятствии на пути к духовному развитию, которое следовало преодолевать, а затем как о приманке, которая должна была завлечь молодого принца Джейми в сети к ее дяде. Теперь же, разглядывая себя в зеркале, Мириэль задумалась: а чем она располагает, кроме этой миловидности, доставшейся ей волею судьбы? Свежесть и красота юности поблекнут со временем, и что же у нее останется?

Кем она тогда будет?

В дверь постучали, и в спаленку вошла мадам Кармо, неся охапку одежды.

— А! Вода и немного мыла быстро приводят все в порядок — верно, мадемуазель? — сказала экономка, сгружая свою ношу на кровать.

— Правда-правда, — радостно согласилась Мириэль. Она улыбнулась мадам Кармо. — Я так вам признательна за ваше гостеприимство!

— Просто невозможно, чтобы вы были шпионкой Черного жреца. Тем более что вы англичанка, — сказала мадам Кармо. — Если, конечно, тот белобрысый англичанин и вправду ваш дядя, как он заявил святому отцу.

Мириэль вздохнула, понимая, что раньше или позже, но ей придется объяснить, кто она такая — а слуги, как правило, гораздо придирчивее в вопросах благопристойности, чем их хозяева.

— Он не солгал, — со вздохом произнесла девушка. — Он и вправду мой дядя, но он — очень нехороший человек. Он непременно вернется и постарается меня разыскать.

— Ну, об этом не беспокойтесь. Он непременно найдет то, что заслуживает, — невозмутимо произнесла мадам Кармо. — Ох! Что это я, дура старая, донимаю вас, когда там ждет ужин? Но я вас хочу предупредить: одежда ваша будет готова только завтра — а некоторые пятна могут так и не сойти, — мрачно добавила экономка. — Я тут принесла вам кое-что из одежды моей дочки, чтобы вам было в чем сегодня ходить.

Мадам рассортировала принесенные вещи, отложила в сторону ночную рубашку и чепчик, потом извлекла из груды одежды немного старомодное муслиновое платье с узором в виде веточек, с глубоким вырезом, гофрированную батистовую косынку и теплую шерстяную шаль.

— Вы очень добры, — снова повторила Мириэль.

— Плохо это, когда человека травят, словно оленя, — сказала женщина. — Ладно, я пришлю Жанетту, чтоб она помогла вам одеться, а потом она проведет вас в кабинет Pere Анри.

САРА ПРИШЛА К ВЫВОДУ, что сидеть в тюрьме очень скучно. Вот уже четыре дня она гостила у месье Талейрана и находила это времяпрепровождение на редкость нудным.

Если бы Сара и вправду была той женщиной, за которую ее принимал Талейран, — изнеженной английской аристократкой, — то она вполне могла бы изрядно пострадать от суровых условий содержания: ее заперли в холодной, скудно обставленной комнате, а весь ее суточный рацион состоял из миски жидкой каши.

Но Саре довелось в свое время пройти куда более суровую школу и довольствоваться гораздо более скудным пропитанием. Она расчесала волосы пальцами, заплела их в две косы и перевязала полосками ткани, оторванными от нижней юбки. Муфту, чепчик и мантилью Сара потеряла еще до того, как очутилась в замке Шато-Руасси, потому она соорудила плащ из одеяла и целыми днями расхаживала по крохотной камере: чтобы согреться и дать нагрузку мышцам. Она сразу же избавилась от корсета — сняла и засунула под матрас, — и теперь ничто не мешало ей двигаться свободно. Правда, ее платье было скроено в соответствии с требованиями моды, с зауженными плечами, но теперь, когда Сара отказалась от корсета, оно сидело достаточно свободно.

Сара предпочла бы иметь в своем распоряжении брюки вроде тех, в которых она отправлялась на охоту, но она решила как-нибудь обойтись без них ее тюремщики не походили на людей, способных из сочувствия к ней выполнить столь странную просьбу. Она никого не видела — не считая служанки, появляющейся дважды в день, — и, пожалуй, была этому только рада: за время их краткого знакомства Джеффри Хайклер произвел на нее впечатление человека, способного на злорадство и прочие неприятные вольности. Особенно если он будет уверен, что все эти вольности сойдут ему с рук.

Однако мистер Хайклер любезно держался где-то вне поля ее зрения, и Сара расхаживала по камере, ела то, что давали, и планировала побег.

Она должна бежать отсюда… и поскорее.

Сара не знала, намеревается ли Уэссекс выкупить ее — хотя от герцога вполне можно было ожидать чего-то в этом духе, с его-то гордостью, — но знала, что ей не следует особенно полагаться на его помощь. Ведь Талейран признался, что не знает, где сейчас можно найти герцога Уэссекского. А раз уж его местонахождение не смогла обнаружить вся французская шпионская сеть, вряд ли это удалось бы Саре Канингхэм, даже если бы она и не сидела в плену. Следовательно, на помощь Уэссекса надеяться не следует.

Но надежда не покидала Сару, поскольку и Джеффри Хайклер, и месье Талейран отнеслись к ней как к обычной женщине, к пешке. Они даже не потрудились обыскать ее — а Сара, когда ее схватили, была с головы до ног одета по последнему слову моды. Корсет из клееного холста, каковой сейчас предписывала мода, был укреплен гибкой проволокой и пластинами из китового уса. Кроме того, при ней остались серебряные шпильки, прежде скреплявшие высокую модную прическу. Этих нехитрых орудий вполне хватит, чтобы справиться с замком. Когда Сару доставили в замок, как раз миновало полнолуние; как только ночи станут достаточно темными, нужно будет начинать действовать.

Осмотрительность Сары была продиктована и другим обстоятельством: чем дольше она будет изображать трусливую, робкую пленницу, тем меньше ее тюремщики будут ожидать сопротивления. Но ей нелегко было переносить томительно долгие дни, лишенные как общества, так и возможности чем-либо заняться. Лишь дисциплина, которой Сара научилась дома, в Америке, среди племени, не позволяла ей доводить себя до изнурения размышлениями о всяческих мучительных вопросах, ответить на которые она не могла, — от местопребывания Уэссекса до судьбы Мириэль.

Погрузившись в грустные мысли, Сара машинально мерила шагами свою небольшую камеру. Внезапно женщина насторожилась. Сара не знала, что именно вырвало ее из размышлений, но когда она застыла, прислушиваясь, то услышала скрежет замка. Сара мгновенно метнулась к кровати, уселась на краешек и понурилась, старательно изображая запуганную пленницу.

Когда дверь отворилась, Сара подняла голову. В коридоре стояло несколько chasseurs,[25] а между ними — белокурый юноша в грязной блузе и брюках. Руки юноши были связаны за спиной, а на окровавленном лице темнело несколько синяков. Но несмотря на все это, юноша продолжал сопротивляться до тех пор, пока тюремщики не швырнули его в камеру и не заперли за ним дверь.

Сара подбежала к нему, но юноша уже и сам попытался подняться на ноги. Веревки на его запястьях были затянуты настолько туго, что кисти рук потемнели от застоявшейся крови. Сара попыталась развязать узлы, но безуспешно; их слишком сильно затянули.

— Подождите, — сказала она. — Я сейчас перережу веревку.

Сара сказала это по-английски; ее матушка, помимо всего прочего, преподавала юным балтиморским леди и французский язык, но Сара была неважной ученицей, и в ее памяти не осталось ничего из этих уроков. Впрочем, похоже было, что незнакомец знает английский: он бросил свои попытки разорвать путы и стоял на коленях на холодном каменном полу, внимательно глядя на Сару.

Еще в первые дни плена Сара украла ложку, которую ей принесли вместе с кашей. Ложка была оловянной (после этой кражи Саре подавали исключительно деревянные ложки), и женщина сразу сообразила, что ее можно будет использовать в качестве орудия или оружия. Отчасти по этой причине, а отчасти потому, что делать было все равно нечего и хотелось как-то развеять скуку, она заточила край ложки до остроты ножа. Теперь же Сара осторожно извлекла наточенную ложку из тайника в матрасе и опустилась на колени рядом с юным пленником.

— Так вы англичанка? — спросил он по-английски. Лишь легкий, едва заметный акцент свидетельствовал, что этот язык не родной ему.

— Американка, — машинально ответила Сара, прежде чем сообразила, что в здешнем странном мире это слово не имеет смысла.

— Вы из Нового Света! — юноша просиял от радости. На миг он даже словно позабыл про плен. — Пожалуйста, расскажите мне о нем, мадемуазель!

— С удовольствием, — отозвалась Сара, примеряясь, как бы половчее перерезать путы. — Но я думаю, нам стоит сперва освободить ваши руки от веревок, — если циркуляция крови не восстановится, вам может прийтись очень плохо.

— Эти трусливые свиньи! — с жаром произнес юноша. — Они боятся одного-единственного человека, словно старые бабы, — а что я могу им сделать, если с детства живу изгнанником в собственной стране? А, ладно! Со мной и так все ясно! Если бы я только знал, что ma petite в безопасности… Она пошла следом за мной на ту встречу, во время которой меня схватили. Как я сразу не догадался, что она последует за мной?

— Да, конечно, — рассеянно произнесла Сара. Она наконец выбрала подходящее место и принялась пилить веревку. Ложка была острой, но при этом мягкой, и Сара не решалась надавить посильнее, поскольку боялась сломать свое непрочное орудие.

— Может, вы что-нибудь слышали о другой пленнице? — продолжал тем временем юноша. — Ее зовут Мириэль. Она англичанка, как и вы, хотя вполне могла бы сойти за мою соотечественницу…

— Мириэль?! — Сара оторвалась от своего занятия и изумленно уставилась на юношу. — Где она? С ней все в порядке?

— Вы ее знаете? — Юноша был удивлен ничуть не меньше Сары. — О, прошу прощения, мадемуазель. Я забыл представиться. Меня зовут Луи. О прочем, я думаю, лучше будет умолчать, если учесть необычные обстоятельства нашего знакомства.

— Меня зовут Сара, — отозвалась молодая женщина.

К ее удивлению, услышав это, Луи рассмеялся, но смех перешел в невольный стон — избитое тело отозвалось болью даже на такое ничтожное движение.

— Тогда вы, должно быть, та самая Сара, о которой беспокоилась моя Мириэль. Я очень рад, что месье Джеффри не расправился с вами.

Они вкратце изложили друг другу свои истории, — хотя Сара чувствовала, что Луи что-то скрывает, — и к тому времени, как они завершили рассказы, Сара справилась с веревкой. Она осторожно распутала ее, а потом принялась растирать затекшие руки юноши, и продолжала до тех пор, пока не убедилась, что в кистях восстановился нормальный ток крови.

Тарелка с едой все еще стояла на столе, а в кувшине осталось немного воды. Сара оторвала лоскут от нижней юбки, смочила водой и стерла кровь с лица Луи. Когда она справилась с этим, юноша добрался до кувшина и жадно осушил его. Потом Сара помогла ему подняться на ноги и стала водить по камере, помогая привести в порядок мышцы, затекшие от неподвижности.

— Так, значит, они собираются казнить вас? — спросила Сара, подводя итог его рассказу. Она знала, что Талейран собирается убить и ее, но почему-то ей показалось, что над Луи нависла более грозная опасность.

— Для этого им придется отвезти меня в Париж, — отозвался Луи. — Им недостаточно просто убить меня — я должен умереть на глазах у всего мира. Но до этого Черный жрец пожелает вытянуть из меня все, что мне известно, и воспользоваться этим в своих целях.

— А, так вы — важный человек. Понятно, — мягко поддразнила его Сара, надеясь отвлечь юношу от печальных мыслей. Несмотря на простонародную одежду, Луи казался образованным юношей. Но Сара ничего о нем не знала, кроме того, что жил он в той самой деревушке, возле которой Мириэль удалось бежать от своего дяди.

— Только в сумасшедшем воображении императора Наполеона и его шакалов, — устало ответил Луи. — Возможно, герцогиня, нам стоит надеяться, что вашему мужу удастся спасти нас. Потому что другой надежды на спасение я не вижу.

— Это мы еще посмотрим, — отозвалась Сара.

БЕГЛЕЦЫ ДОБРАЛИСЬ до Труа-Вьерж глухой ночью, но Сара не позволила им подойти к дому отца де Конде. Вместо этого она велела своему маленькому отряду расположиться под прикрытием живой изгороди и до рассвета наблюдать за домом.

Если бы не следопытские навыки Сары, им ни за что не удалось бы сюда добраться. На пятерых у них был всего лишь один конь — Сполох, который несколько часов скакал вслед за воздушным шаром, пока тот наконец не приземлился, — а потому обогнать преследователей было невозможно.

Беглецам приходилось прятаться. Оборванные, словно бродяги, они шли по ночам и затаивались днем. Питались тем, что им удавалось найти или украсть. Им понадобилось трое суток, чтобы преодолеть расстояние, которое Мириэль верхом на пони проскакала за ночь. Больше всего хлопот Саре доставлял серый андалузский конь: ведь случайный наблюдатель непременно решил бы, что эта разношерстная компания попросту где-то украла столь благородное животное. Но Костюшко наотрез отказался расставаться со Сполохом, и Уэссекс его поддержал — если бы они все-таки столкнулись с противником, по крайней мере кому-то одному удалось бы спастись.

Они не были уверены, что найдут убежище в Труа-Вьерж, но Луи и Мириэль не хотели бросать отца де Конде. Да и Уэссекс подозревал, что старый священник может оказаться полезным союзником… если, конечно, еще жив.

Прижимаясь к холодной, сырой французской земле, Уэссекс смотрел на свою жену.

Лицо ее было испачкано грязью и жиром, немытые волосы заплетены в косу. Дорожное платье — должно быть, сшитое из серого гроденапля — приобрело неопределенно-грязный цвет, а через прореху на плече проглядывало столь же грязное нижнее платье. Туфли Сара потеряла уже давно, а своими фильдеперсовыми чулками она обернула драгоценный мушкет, чтобы уберечь его от грязи и пыли. Она была бесстрастна и неподвижна, словно резная фигура, украшающая нос корабля.

Уэссекс понял, что совсем не знает жену. Теперь он наконец-то видел перед собой ту женщину, которую, как ему казалось, он встретил тогда в Мункойне, — умелая и беспощадная воительница, товарищ по оружию. Но та женщина исчезла, когда король Генрих настоял на их свадьбе. И осталось лишь воспоминание о капризной, бессердечной светской даме, женщине того типа, который никогда не интересовал Уэссекса.

Им нужно поговорить. Теперь она знает, что он собой представляет. Он обязан предоставить ей возможность благопристойным образом избавиться от этого брака. Но с момента их побега из Реаже они боролись за свою жизнь, и эта борьба отнимала все их время без остатка. Да и нынешний момент тоже не годился для разговора: в ночной тишине голоса — даже если говорить шепотом — разносились чертовски далеко. Вместо этого Уэссекс, как и Сара, — и с не меньшей подозрительностью, чем она, — наблюдал за домом. Луи увезли отсюда. Со стороны Талейрана было бы вполне разумно искать его здесь же.

Луи. Давно пропавший король Франции, вернись он на политическую арену, привел бы в замешательство и друзей, и врагов. Его возвращение в мир живых изменило бы всю политическую ситуацию в Европе. Королевская кровь и законное право на престол — могущественная приманка.

Но юный Луи не желал править. Он сказал Уэссексу, что ему хочется лишь одного: уехать в Луизиану и жить там как обычный человек… вместе с женой.

Леди Мириэль по-прежнему не соглашалась выходить замуж за Луи — что значительно восстановило ее репутацию в глазах Уэссекса, — но лишь слепой не заметил бы, что малышка влюблена в него до беспамятства. Кроме того, хоть мистер Хайклер и скончался, оставался еще лорд Рипон, и с этим фактом приходилось считаться. Значит, девушку так или иначе надо куда-то пристроить.

Впрочем, Уэссексу и самому придется куда-нибудь пристраиваться. Пока «Белая Башня» выяснит, узнали ли во Франции его подлинное имя, пройдет не один месяц, и все это время Уэссекс не сможет выезжать за границу — слишком велик будет риск. Впрочем, если датская принцесса вернется, ему хватит дел и в Лондоне.

Если, конечно, у него все еще есть герцогиня.

И вот теперь, лежа посреди ночи под кустом и глядя на спокойное, внимательное лицо своей жены (наотрез отказавшейся отдать ружье кому бы то ни было), Уэссекс понял, что он очень на это надеется.

ТЯЖЕЛО ГРУЖЕННАЯ ФУРА для перевозки сена грохоча катила по дороге к побережью. День угасал. Время страды еще не наступило, и такой фуре просто незачем было пускаться в путь, но среди кавалеристов, патрулирующих прибрежные районы, насчитывалось очень немного крестьян, а потому Уэссекс и отец де Конде единодушно решили, что подобная маскировка вполне сгодится.

Сару, Луи и Мириэль спрятали в двойном дне фуры, а Уэссекс и Костюшко, одевшись сельскими жителями, сели на козлы. Костюшко пришлось-таки расстаться со своим конем; Сполоха оставили на попечение священника, до тех пор, пока у хозяина не появится возможность за ним прислать. Конь был слишком ценным, чтобы бросать его где-нибудь по пути, если вдруг возникнет такая необходимость, — а отсюда его все-таки можно будет забрать.

На подъезде к проливу их уже ждали, благодаря амьенскому «епископу». К морю беглецы не приближались. Они должны были добраться до указанной отцом де Конде фермы и оставить там повозку. После этого им останется лишь пройти милю до берега, дождаться темноты и подать сигнал при помощи потайного фонаря и зеркала, которыми их снабдил старый священник.

План казался чрезвычайно простым. Но за годы, прошедшие после революции, Уэссексу столько раз приходилось пробираться во Францию и выбираться из нее, что он уже и со счета сбился. И каждый раз что-то да было не так, даже когда ситуация граничила со скукой.

Вот и на этот раз так получилось. Ну что может быть проще поездки по сельской местности?

Примерно с час назад им попался курьер, направлявшийся на восток. С тех пор они никого не встретили, да и не ожидали встретить; в такое время дня это ответвление дороги, связывавшей Париж и Кале, обычно было пустынным.

Но вдали послышался топот копыт. Костюшко указал в сторону облака пыли и, взглянув на своего напарника, вопросительно пожал плечами.

Если это французский патруль, то он, скорее всего, ищет их. Вот только узнают ли их патрульные, когда найдут? Они могут постараться одурачить солдат, а могут оказать сопротивление. Сам Уэссекс, будь у него выбор, предпочел бы их дурачить. Он покачал головой в ответ на безмолвный вопрос Костюшко и придержал лошадей.

На дороге показались шестеро верховых в форме французских стрелков. Эту легкую кавалерию в условиях боевых действий обычно использовали для разведки и мелких стычек. Кроме того, они патрулировали подозрительные районы — например, побережье вокруг Кале. Похоже было, что последний их рейд увенчался успехом: в центре группы ехал связанный пленник. Среди черных мундиров французских кавалеристов мелькало горчичного цвета пятно, в котором Уэссекс узнал мундир датской Королевской гвардии.

— Датчанин, — тихо произнес Уэссекс — Один из тех, кто плыл на «Королеве Кристине». Возможно, он знает что-нибудь о принцессе.

Гвардеец, похоже, не давал французам слова не бежать, — иначе оружие осталось бы при нем, — а значит, готов был драться за свободу, если такая возможность представится.

— Это наш долг, — благочестиво произнес Костюшко, доставая саблю и пистолеты. — Дания — союзник Англии. Или скоро им будет.

* Прозвище пуритан. (Здесь и далее — примечания переводчика.)

* Grandmere — бабушка (фр.).

* «Немыслимые» (фр.), прозвище щеголей времен Директории.

** Дам из высшей буржуазии (фр.).

* Свинья (фр.).

* Прозвище типичного англичанина.

* Безжалостная красавица (фр.). Строчка из известной баллады.

* На самом деле крылья так называемых крылатых гусаров представляли собой две рамы (наподобие изогнутых лыж), утыканные перьями, и физически не могли бы удержаться на мундире. Их крепили к кирасе.

* Моя любезная красотка (фр.).

* Душевного кризиса (фр.).

* Немедленно (фр.).

* Законодателя мод (лат.).

* Визитных карточек (фр.).

* Самолюбия (фр.).

* Прозвище лондонских полицейских, по отличительному признаку — красному жилету.

* Фиктивный брак (фр.).

* «Пылающей комнаты» (фр.).

* Вперед! (фр.)

* Дорогой (фр.).

* Отец (фр.).

* Псевдоним (фр.).

* Прекрасной Франции (фр.).

* Польский батальон императорской гвардии (фр.).

* Маленькая моя (фр.).

* Стрелков (фр.).

* «К бою» (фр.).

* Отважный рубака (фр.).

* Дядя (фр.).