Моя коллега по студии, редакторша Пенни опоздала на работу на полтора часа. Приехала и рассказывает: она уже совсем собиралась выходить из дому, как звонит соседка, недавняя иммигрантша откуда—то из Португалии и истерическим шепотом сообщает, что у нее во дворике сидит крокодил.

— Не может того быть, — говорит Пенни, — у нас на юге такого не водится.

— Что значит, не может быть! Он длинный, зеленый, лежит на парапете бассейна. Я подхожу, а он пасть открывает! А она сииииняяя. — плачет соседка. — Я даже заднюю дверь не закрыла с перепугу, а что если он в дом полезет?!

— А может, это все—таки ящерица? — спрашивает не до конца убежденная Пенни.

— Какая ящерица. Крокодил! Аллигатор! Точно как в кино, только поменьше. Может, он маленький, бэби. Ты будешь делать что—нибудь, или нет!!!

За это время Пенни успела решить, что а) у соседки явная истерика, которая сама по себе требует вмешательства;

б) километрах в 10 есть довольно приличное болото, и если никто там еще не видел крокодилов, то это никак не означает, что их там вовсе нет.

А потому Пенни взяла сотовый телефон и вызвала полицию. А сама двинулась к соседке. Через парадный вход — на случай, если пришлец бесчестный на самом деле крокодил. Пришла, соскребла соседку ложечкой со стенок, поставила чайник, сделала кофе, накачала соседку тамошним заменителем валерианки и вышла на задний двор. И действительно — лежит. Большое — метра полтора, темно—зеленое, с хвостом. Лежит на кафеле у самой воды, на солнышке греется. Прибрежный варан, или гоана, как их здесь называют. Увидел Пенни, открыл пасть. Пасть впечатляющая — ярко—синий язык и полный боекомплект зубов. Пенни вернулась на кухню, нашла пакетик чипсов и пошла удовлетворять животное. Но не успела — прибыли блюстители закона. То есть — пришел местный полицейский в сапогах и толстых перчатках, взял варана за хвост, перекинул через плечо и унес. К тому времени хозяйка дома пришла в себя и заявила, что у них в Португалии фауна такого себе не позволяет.

На что Пенни резонно ответила, что здесь ей не Португалия и нечего распугивать всех варанов в округе.

И поехала на работу.

На работе все с удовольствием выслушали эту историю и дружно решили, что Пенни, наверное, просто проспала.

Потому что даже самая последняя португалка не стала бы поднимать такой шум из—за обыкновенного варана. Тем более, что метр с кепкой — это совсем немного — взрослый варан тянет на все три.

Пару лет назад расквартированные в Квинсленде части австралийской армии были вынуждены перейти с трубы на флейту. Дело в том, что по устройству своей глотки местные кукобарры трубу копировать могут (и с удовольствием копируют), а флейту — нет. Решение было принято после того, как в течение нескольких недель в разных точках Квинсленда кукобарры трижды скомандовали построение (чем—то им пришлась эта команда).

Кукобарра — это такой отъевшийся австралийский зимородок (то есть выглядит как европейский — только раз в 10 больше). Ест змей. Если бросить кусок мяса, будет долго бить его о землю, убивая. Подражает практически всему — от автомобильных сирен до сигнала пешеходного перехода. Когда не подражает, гнусным образом хохочет. На свежего человека производит сильное впечатление.

«Раз однажды в магазине» — то бишь в мирном курортном городке Порт Дуглас — «Где игрушки на витрине» — то бишь на набережной, в пешеходной зоне где всякие кафушки под тентами — «Появился хулиган». — а вот тут и поправок не требуется.

Действия хулигана были самые что ни на есть хулиганские — он опрокидывал столики, ругался и вел себя безобразно. Кто—то позвонил в полицию. Пока она там ехала, пьяный обормот подошел к дереву и увидел, что с дерева свисает хвост. Он, естественно, дернул. На том конце не отозвались. Он дернул еще. Никакой реакции. Очень от этого расстроившись, товарищ стал колотить хвостом о дерево — и тут сигнал, видимо, прошел, потому что откуда—то вынырнула голова, а за ней еще несколько метров шеи — или тоже хвоста — в зависимости от точки зрения. В общем, хозяином хвоста оказался страшно недовольный питон метров так на пять — и соответствующей толщины. И стал он в полном соответствии с традицией обвивать оскорбителя кольцами и в них душить. И тут приехала полиция.

При виде сине—белой машины с сиреной, питон развернулся и выпустил хулигана. Полиция забрала и пьяницу, и питона, но пьяницу — насовсем, а питона час спустя привезла обратно и поместила на дерево.

Полиция объяснила, что к змею никаких претензии не имеет — границ необходимой самообороны он не превышал, при появлении законной власти, немедленно освободил задержанного, и вообще его действия полностью вписываются в понятие «citizen arrest».

Эту историю показывали в наших новостях чуть ли ни целиком — вся сцена с хвостом неизвестного происхождения была заснята камерой безопасности одного из кафе.

Как—то на работе прохожу мимо кабинки Кейт Джонстон и слышу странные сдавленные звуки. Кейт — очень милая хипповая дама лет шестидесяти — и вся контора знает, что у нее пошаливает сердце. Открываю дверь и вижу — сидит совершенно багровая Кейт и истерически булькает в телефон. Извиняюсь. Уползаю. Минут через пять Кейт заходит ко мне и рассказывает. Звонила ее подруга, которая работает в Олимпийской деревне в Хомбуше (это район такой, там в 2000 Олимпиада была, фантастика, поезда по расписанию ходили — как при Муссолини). А работает она там старшей по лягушкам. Дело в том, что в полукилометре от Олимпийского комплекса есть здоровенный котлован, где обитают какие—то исключительно редкие лягушки. И чтобы они не дай бог не пострадали, Олимпийский комитет приказал их всех радиофицировать и создать специальную службу наблюдения. Ну вот, а той ночью был аврал и переполох. Какая—то лягушка покинула родной котлован, пропрыгала из Хомбуша в Конкорд, сожрала там двух тараканов и вернулась домой. (Уж не знаю, как они вычислили тараканов — лягушка, конечно, радиофицирована, но тараканы—то вряд ли…) Так вот, мало что они всю ночь ее отслеживали (этих лягушек в мире всего несколько тысяч, из них 800 в этом котловане), так на них теперь валится комиссия — разбираться, чего эту тварь зеленую так потянуло на конкордских тараканов. Каких именно ей условий дома не досоздали, что она за восемь километров кормиться двинулась? Вот тут Кейт и потеряла самоконтроль. А подруга обиделась.

А средний таракан — 6–7 см в длину. Бывает до 10. И еще они летают.

Дополнение. В конце января у меня полетела новая плита. Две конфорки приказали долго жить. Звоню в страховку. Приезжает ремонтник, такой себе англичанин—англичанин — сразу видно, что только с родного острова — весь в розовых пятнах: под наше солнышко подставился. Смотрит он на плиту и говорит «Переключатели перегорели. Это наверняка тараканы. Их морить надо». И дальше следует лекция о том, как опасны тараканы рядом с электроникой, как их легко морить — и так далее. А сам товарищ все это время панель разбирает. А я уже понимаю, в чем дело, и жду. Вещает он, что они там у нас вообще расплодились — раз два переключателя… И тут панель снимается и видим мы с двух сторон поджаренного австралийского летучего таракана длиной так сантиметров в 7. Англичанин сказал нечто вроде «хххх», а я тактично промолчамши.

Несколько месяцев назад наша телестудия показывала программу про Леона Термена — был такой инженер и музыкант, создатель терменвокса (первого электронного инструмента), а также товарищ, налаживавший Сталину систему прослушивания в Кремле. (В интервью — ему было 93 года — говорил, что никаких угрызений совести по этому поводу не испытывал — аппаратуру они сделали хорошую, но чудовищно дорогую. С помощью его жучков вожди могли подслушивать разве что друг друга. «А против этого, — говорит Термен, — я ничего не имел».) Так вот, а за кадром там все время звучит этот его терменвокс. Ощущение достаточно тяжелое — в Голливуде этот инструмент использовали, чтобы озвучивать всяких пришельцев из космоса и прочих маньяков. В четверг Термен вышел в эфир, а в пятницу утром звонит нам на центральный терминал какой—то тип и просит кого—то из тех, кто делал передачу. Дежурный, ничтоже сумняшеся, переключает его на меня — субтитры—то мои. И я получаю волну горячей благодарности. Тип рассыпается в мелкий порошок, благодаря меня лично и всю контору в целом за несравненное удовольствие, которое мы ему доставили. «Видите ли, у меня три мастифа. Как только начался фильм, они уселись перед телевизором — и так и просидели все полтора часа, не отводя глаз от экрана, покачиваясь в такт и даже пытаясь подвывать. Я не знаю, что они там слышали, но они были счастливы. Спасибо вам огромное». И повесил трубку. Все это называется «художник нашел свою аудиторию».

Как—то раз наше налоговое бюро прислало мне счет. Смотрю я на него и горько рыдаю. Дело в том, что по причине переводческого моего заработка эти негодяйские личности систематически навешивают на меня provisional tax, каковой надо платить чуть ли не на полгода раньше всего прочего налога. Жалко страшно. Но я человек порядочный, раз выписали — надо платить. И в понедзялок, в перерыве, влекусь я на почту.

Прихожу. Предъявляю счет, достаю карточку.

Девочка за стойкой смотрит на меня

— Вы не сможете у нас это оплатить.

— Почему? Вот же карточка.

— У нас правило. Мы кредитные карточки не принимаем.

— Но это не кредитная карточка. Это дебитная карточка, на ней деньги лежат.

— Тогда мы тем более не можем ее взять.

— Почему?! — удивляюсь я.

— Потому, что если это ваши сбережения, то у вас там лимит. Вы не можете снять больше тысячи в день.

— То есть как это не могу? Это «виза». Нет у меня никакого лимита.

— Если это «виза», то мы не можем ее взять. Мы не принимаем кредит.

— Это дебитная «виза». У меня на ней деньги лежат. Много. И никакого лимита. Да вставьте вы ее в ваш аппарат — он вам то же самое скажет.

Засовывает. Я набираю код. Девочка жмет на какие—то кнопки, проверяет. Так и есть — нет лимита.

— Не может быть. — говорит девочка и зовет старшую.

Приходит старшая, выслушивает девочку, глядит на экран, говорит «Не может этого быть» — и идет звонить в банк.

Дозванивается. Я называю имя, фамилию и номер карточки и злобная банковская китаянка объясняет им, что да, то есть нет, нет никакого лимита.

Старшая уходит, продолжая недоуменно качать головой.

— Теперь, — говорю я, — я могу заплатить?

— Нет, конечно. — отвечает девочка.

— Но почему? — я взлетаю к потолку и некоторое время вишу там, бия крыльями.

— Потому что лимит.

— Какой лимит? Вам же ясным китайским языком сказали — нет у меня лимита!

— Не у вас. У нас. Мы не можем принимать к оплате наличными суммы более двух тысяч.

— Послушайте, это же не наличные. Это карточка. Видите, карточка. «Виза». Электронный перевод.

— Кредит мы не принимаем.

— Дебит.

— Это не имеет значения. У нас лимит. Мы принимаем только чеком или наличными. Ваша карточка — это определенно не чек. А наличными мы можем принять к оплате только две тысячи. А у вас больше.

Я дышу пламенем на кассовый аппарат и зову старшую.

Приходит старшая, без слов берет мою карточку, вставляет ее в карточкоедку и показывает мне, что третьего действительно не дано. Или оплата чеком — и тогда машина требует номер чека и всю прочую параферналию — или наличными — и тогда оно больше 2000 не принимает. Плюется. Из соображений безопасности.

Я смотрю на них троих вместе с аппаратом. И спрашиваю

— Простите, а почему вы мне этого сразу не сказали? Зачем вы меня полчаса здесь продержали? Зачем в банк звонили?

— Ну как же, — отвечает девочка, — должны же мы были выяснить, есть ли у вас на карточке лимит или нет.

В Сиднее осень, и моя тетка Эмилия вяжет. Она смотрит «Обыкновенное чудо», которое знает наизусть, и старательно считает петли.

В доме ее приятельницы живет попугай. Он как бы член семьи. И он заболел странной попугайной болезнью — начал лысеть. То есть терять перья. И за полгода облез совершенно. Если существует суп из попугаев, этот готов полностью — на нем нет ни перышка. Просто здоровенный голый попугай. А отопления в сиднейских домах нет. Желающие покупают электрообогреватели — хитеры. Попугаю купили хитер, но он мерзнет все равно. Он мерзнет, у него портится характер, а воспаление легких для птиц — смертельная болезнь.

Теперь моя тетка вяжет ему свитер.

Это уже второй. Первый она связала зеленый, а зеленое носить попугаям, оказывается, западло, поэтому голый идиот сразу же раздергал зеленый свитер по ниточке. Единственное, что у него сохранилось от прежней жизни — огромный и крепкий клюв. Вот этим клювом за две минуты он и ликвидировал зеленый свитер.

Новый свитер — розовый.

— Понимаешь, — грустно говорит тетка. — я не могу точно вывязать проймы. Он не дал измерить проймы, когда я его обмеряла. Он не хотел поднять крылья ни за что. Я боюсь, что сделала слишком большие проймы.

Осень. По ночам температура падает до плюс пятнадцати. Дождь. Попугай кутается в новый свитер. Он—таки немножко великоват и попугай прижимает крылья к бокам.

Вызывают меня как—то на госбиржу труда переводить. Товарищ, по специальности шеф—повар, работу ищет. Приехал в Австралию по вызову в большой русский ресторан, хозяин ему постоянное проживание выправил — и помер. А наследники ресторан продали. Так что надо трудоустраиваться. Ну а в госагентстве по трудоустройству народ дотошный — требуют всю биографию, начиная с первого «агу». И я все это перевожу. А товарищ объясняет, что последние годы был в Москве совладельцем бани.

— Подробнее. — говорит агентесса. — Что, как, сколько народу работало.

— Ну, во—первых у нас была парилка.

— То есть это была сауна?

— Да нет, я же говорю — баня.

— ?

— А еще у нас было два зала с тренажерами.

— То есть у вас был gym?

— Нет, у нас была баня.

— ??

— Потом был ресторан. Два повара, три помощника. Я — шеф—повар. Официанты, уборщики…

— То есть у вас был рекреационный центр?

— Да нет же, у нас была баня.

— ???

— А наверху были номера.

— Номера?

— Ну чтобы можно было с девушками прийти.

— Так у вас был бордель! — радостно кричит наконец все понявшая агентесса.

— Нет. У нас была баня.

Агентесса окончательно выпадает в осадок, а клиент, ничтоже сумняшеся, продолжает:

— Нет, мы девочек не поставляли. Они сами приезжали, а своих у нас не было. Это же страшные деньги. Мы и за ресторан—то платили бог знает сколько…

— Это бандитам? — спрашивает понятливая агентесса.

— Да. — кивает клиент, — в московскую мэрию.

— Простите, я про рэкет…

— А я про что! — радостно кричит клиент.

На этом агентесса встала и ушла, видимо, рассудок и жизнь были дороги ей.

На смену ей явилась другая, выслушавшая повара без всяких признаков недоумения и составившая ему прекрасное резюме. Впрочем, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что она из Аргентины.

У нас на работе появился новый оберподметайло — молодой человек по имени Доминик. Вообще—то его взяли помощником старшего по субтитрам — потому что старший по субтитрам Эндрю МаКормик зашивается и в одиночку исполнять свои обязанности не может. Но поскольку Эндрю МаКормик зашивается, то и обучать помощника он тоже не в состоянии — времени нет. Так что Доминик сидит пока в офисе — привыкает.

Сцена первая. У отца день рождения. Поэтому я покупаю ему подарок — длинный рыбацкий нож. Предыдущий плавает где—то в синем и далеком океане непосредственно в тунце.

Ну вот, покупаю ножик и приношу его на работу — показать старшему менеджеру отдела Гленну, который тоже завзятый рыбак. Захожу в контору с обновкой в руках — Гленна нет, на его месте сидит Доминик и разговаривает по телефону. При виде меня он нервно вскидывается, некоторое время моргает, а проморгавшись, быстро сворачивает разговор и вешает трубку. Еще некоторое время смотрит на меня, а потом все—таки спрашивает «Я могу вам чем—нибудь помочь?». «Да нет, — вполне искренне отвечаю я, — мне собственно Гленн нужен». И показываю ножик. «Е—его нет. Он вышел. Мне что—нибудь ему передать?» И моргает как землеройный автомат. «Спасибо, — отвечаю я, уже начиная понимать, в чем дело, — я лучше потом зайду. Это личное». Киваю ему и ухожу. Минут через десять ко мне в будку заходит Гленн, дает ножу добро и попутно замечает, что этот новенький Доминик как—то странно себя ведет — сказал, мол, что заходили тут с ножом, и интересовался, что вообще положено делать в подобных случаях — как будто ты рыбацкие принадлежности каждый день покупаешь…

А по телефону Доминик разговаривал с нашими системщиками — плакался на какой—то глюк —, а потом прервал жалобы пленного турка словами «Ой извините, тут русский с ножом».

Впрочем, шарахаться от меня в коридоре Доминик уже перестал.

Сцена вторая. Восемь вечера. За столиком в атриуме обедает ночная смена. Разговор за столом вполне пристойный и профессиональный. Речь идет об идиомах. В процессе разговора всплывает «близок локоть, да не укусишь». После буквального перевода редактор Белинда Грин (недавно вышедшая замуж и ставшая Белиндой Грин—Паркс) поднимает брови домиком и говорит — «Как не укусишь?». Откидывается на стуле, как—то поворачивает плечевой сустав, выгибает шею — и кусает себя за локоть. Мы восхищенно аплодируем. Мимо идет Доминик с коробкой кассет. Останавливается, смотрит на Белинду, верит своим глазам, тяжко вздыхает и уходит. Бедняга работает у нас уже три недели.

Сцена третья. Уже без Доминика. Звонит мне как—то милая дама Лилиан и просит зайти к ней. Вообще—то Лилиан переводчик с шведского, но в Швеции что—то бастует кинопромышленность и поэтому бедная скандинавская леди ваяет субтитры для глухих. В этот раз она клепала какую—то подборку мультиков на 12.30. Один из мультфильмов попался русский. То есть в документации значилось, что никакого текста в фильме нет, а есть одно мультяшное мычание, но показалось Лилиан, что слишком уж оно членораздельное. И решила она позвать меня проверить. Сажусь, слушаю, и понимаю, что наши просмотровики эту часть русского языка, конечно, опознать не могли. Ни как членораздельную речь, ни как что—нибудь еще. «Машка, — кричит старуха, — корова, твою…, вымя твое…, ё…, куда ж ты …» В общем, как говорит Михал Маньевич, «Мы ж на барже…»

Перевожу я все это Лилиан и смотрю как ее естественный мягкий нежно—розовый скандинавский цвет лица постепенно блекнет до столь же мягкого нежно—зеленого. Салатового, можно сказать. И не потому, что Лилиан текстов этих не слышала. Отнюдь. Дама у нас из «поколения цветов», так что я полагаю, что в лексике этой она ориентируется много свободнее меня. Просто ей пришло в голову, что бы было, не окажись она такой въедливой и добросовестной шведкой. Пошел бы себе этот мультик подборкой в 12.30, в самое что ни на есть детское время. И все. И плакал наш бюджет на следующие два года.

Как—то обвалились на Австралию несколько делегаций черноморских портовиков.

И естественно, не без австралийской таможни. Встречаю первую группу — Григорьев, Южный, Херсон — в аэропорту. Идем через таможню. Делегация, естественно, через зеленый коридор норовит — но не тут—то было. Все легавые аэропорта уже тут как тут и облаивают их багаж так, как будто вблизи есть дерево, на который несчастные чемоданы могли бы забраться. А тут уже и охотники набежали — все при оружии, все радостные — как же, явно большую партию наркотиков накрыли. Я старшего спрашиваю «Что у вас там?» «Да ничего, — говорит. — Подарки». Ну подарки… Открывает делегация под дулами пистолетов чемоданы, а там оно. Запаянное. В вакуумной упаковке. Как только легавые эти его учуяли… Копченое. В совершенно промышленных количествах. В общей сложности вышло килограмм восемь. Офицер таможни, уже понимая, что счастья сегодня не будет, спрашивает «Что это?». И я объясняю, что это особым образом приготовленный копченый свиной жир. «Чтооо? — таможенник перекашивается как изображение в отечественном телевизоре и я жду вопля «но это же запрещено к ввозу категорически», но нет, плохой из меня пророк — «Что? — повторяет он, — Но это же чистый холестерин…» И, глядя на нас с суеверным ужасом, дает отмашку пропустить и даже штраф не выписывает.

И все три дня в Австралии несчастные черноморцы спрашивали меня, нельзя ли как—то вернуть сало.

А вторая делегация — Мариуполь + Бердянск — провезла воблу. Когда несколько растерянный таможенник добыл из чьего—то чемодана здоровенный пакет с таранькой и спросил «Что это?», старший группы, не приходя в сознание, ответил «Черноморская рыба. Сувенир». Таможенник поинтересовался: «Настоящая?» — «Да что вы? Вы посмотрите на нее. Муляж конечно». — возмутился старший. «Да, действительно», — согласился чиновник и воблу пропустил. И в общем, я его понимаю — на еду это никак не было похоже.

Так что опытным путем было доказано, что разлучить жителя города Бердянска с его воблой сложнее, чем отобрать у украинца сало.

Еду с работы на метро. Сидит рядом дама средних лет в строгом деловом костюме светло—желтого цвета. Все очень хорошо, только на плече у нее зачем—то прилеплен довольно большой — сантиметров 25 на 6 — пластиковый бижутерий в виде ящерицы. Лежит на плече и свисает к воротнику, такой себе тусклый пластик. Странное украшение. Потом оно взяло и открыло желтый глаз. И выяснилось, что оно вполне подходит к деловому костюму.

Поволокли меня по грибы. Приехали мы в родное грибное место, а поперек шоссе сидит ехидна. Ехидна как ехидна — копна иголок, нос трубочкой. Нам жалко стало — задавят же. Взяли ее в рубашку — все равно руки искололи — и перетащили в лес, в сторону от дороги. Пошли за грибами. Возвращаемся с первой порцией — сидит. Посреди шоссе. Думаем — может, ей на другую сторону нужно было. Опять ее в рубашку. Перетащили. Пошли грибы собирать. Приходим с грибами — сидит. Так мы ее четыре раза таскали, пока она не поняла, что здесь ей не светит, и ушла. Мы потом решили, что ее фамилия — Каренина.

Рассказано Бренданом Дойлом:

Приехал к нему на Новый Год в гости приятель—француз. И второго января пошли они на пляж. Только собрались зайти в воду, как приятель резко повернул и двинулся в сторону помоста, на котором сидел одинокий, досиня загоревший спасатель. Брендан пошел следом и услышал следующую беседу:

Приятель (П): (указывая на здоровенный треугольный плавник в середине бухты) Простите, что это?

Спасатель (С): Молотоголовая акула. Ну, рыба—молот. (Пауза) Довольно большая.

П: А что она здесь делает?

С: Ну, это общественный пляж…

П: А почему люди купаются?

С: А она не голодная.

П: (в легкой истерике) А откуда вы знаете?!

С: А она здесь уже часа три болтается — и ничего.

(Пауза)

Несмотря на все объяснения, что молотоголовая акула больше по рыбе специализируется, француз купаться не пошел.

Давняя история в жанре хоррор, рассказанная знакомой на славистской конференции в Штатах. Знакомая преподает русский язык в таком себе «Центре по нераспространению ядерного оружия» в Монтерее. То есть это он так называется, а на самом деле там какое—то ЦРУшное ведомство, но русский все равно или тем более нужен. Но дело тут вовсе не в месте работы, а в том, что ее сыну приятель, уезжавший в колледж на другое побережье отдал на сохранение свет своих очей — два метра питона. А питон и сам по себе для 45–летней преподавательницы русского радость небольшая. Да его ж еще кормить надо — и угадайте чем? В общем, раз в неделю ходил ее сын в зоомагазин, покупал там мышь, приносил в кулечке домой и кормил змейса.

Но что—то показалось ему, что змей медленно растет — и вообще, что это за диета — мышь в неделю? Так что как—то раз расщедрился мальчик и купил питону двух мышек, каковых питон благополучно съел. А потом парень налил змею ванну и, как всегда после обеда, пустил его плавать.

И вдруг вылетает на кухню весь белый и отца зовет.

Прибежали в избу дети. Отец бегом в ванну и несчастная рассказчица за ним туда же.

Занеслась она в ванну и как занеслась так и вынеслась — бегом в другую — отдавать свежесъеденный обед.

Потому что вторая мышь оказалась явно лишней. То ли была она от природы активна и жизнеспособна, то ли просто питон не был рассчитан на поглощение двух грызунов одновременно, но вторая мышь пошла горлом и наполовину вылезла из пасти. А поскольку змей в тот момент плавал в ванне, то он благополучно потонул. И застала дама как раз тот момент, когда ее муж—пожарник доставал со дна ванной обмякшего питона с половинкой мыши, торчащей из пасти.

Дальнейшее она знает по рассказам сына. Решительный пожарник не растерялся, а спокойно вынул из пасти змея уже окончательно дохлую мышь (то ли задохлась в питоне, то ли тоже потонула) и спустил ее в унитаз. Потом, как смог, вытряс из питона воду и начал делать ему искусственное дыхание — рот в рот. К тому времени, как приехала ветеринарная скорая — Калифорния! — змей уже вяло дышал.

Ветеринар сделал питону укол, окончательно приведший того в себя, и с большим уважением посмотрел на отца семейства, когда узнал, как бедную жертву откачивали. Пожарник же только говорил, что ему сильно мешало отсутствие у клиента рук.

После этой истории дама заявила, что ноги этого питона не будет в ее доме и сын, скрепя сердце, унес чешуйчатого друга к еще одному своему приятелю. «И, — заключила рассказчица, — что думает мать этого мальчика, мне совершенно безразлично».

Недавно наш отдел — не ставя себе такой цели — умудрился вогнать в жестокий штопор нового менеджера телестудии. Пошел, значит, г—н Найджел Милан обходить владения свои, заходит к нам и видит картину. В библиотеке на столе расстелена фотокопия карты Европы, а по ней ползают завотделом, оба старших редактора и мы с Брюсом Макинтайром, а также время от времени доносятся вопли вроде

«Ты куда остроготов подевал, они, что, отклеились?»

«Не держатся остроготы совсем».

«Почему вандалы еще в Испании, должны быть в Танжере».

«Стоп. Вы что с ума сошли? Какой Танжер? Опять название пропустили?»

А штука в том, что наш отдел покупок приобрел немецкую серию документальных фильмов про переселение народов — а там заставкой идет карта. Немцы же, вопреки всем легендам о немецкой дотошности, сильно с ней напартачили. А заметили, что карта не соответствует занимаемой должности, естественно мы и естественно уже при переводе. Потому что когда мы немецкий закадровый голос убрали и французские, венгерские, итальянские, румынские и русские специалисты зазвучали во всей красе, стало ясно, что шила в мешке не утаишь.

Когда археолог за кадром говорит, что кимвры пришли с севера Европы, а стрелка на карте идет откуда—то из Бретани, тут уже на невежество зрителя надеяться не приходится. Вот мы и собирали другой набор карт, чтобы наши монтажеры могли его потом на компьютере сваять и в нужных местах вклеивать. Но на постороннего зрителя подействовало неплохо.

Впрочем, когда менеджеру объяснили в чем дело, он утешился. Он уже был на должности, когда вышел скандал из—за того, что ведущий программы путешествий назвал Прагу столицей Польши.

Во время войны в Ираке американцы притащили с собой дельфинов, Басру разминировать. А местные дельфины — территориальные они, патриоты, однако — стали на американских обученных нападать. У нас, естественно — как же дельфины — немедленно последовал депутатский запрос:

«А мы к этому каким боком?»

И наш премьер на голубом глазу отвечает:

«Мы никаких млекопитающих, кроме людей, туда не посылали». Точка.

Выдали мне как—то на перевод получасовую мусоргскую пьесу под жизнерадостным названием «Песни и пляски смерти». Смотрю я на нее, слушаю, а потом прихожу к ребятам в офис и говорю, что этого без либретто я переводить не буду. Ну должны быть у человека какие—то принципы. Мало того, что они там вообще поют, так солист—то еще и какой—то сербословенец и его в кульминационные моменты от напряжения на родной диалект сносит. В общем, стою я стеной как Лютер под дубом. Ладно, говорят, будет тебе либретто, не плачь.

Дня через два смотрю — лежит на моей полочке что—то белое, пухлое. Папка. А в папке либретто. Читаю. И немедленно направляюсь в офис. Захожу, либретто к небесам воздеваю и спрашиваю, кого мне за это душить. Майкла, отвечают, Майкла Пентекоста. Искомый Майкл отлипает от компьютера, смотрит на меня «Так это ж либретто. Ты ж без него жить не можешь». «Не могу, — говорю, — совершенно. Ты мне лучше скажи, на каком оно языке». «Ну, на каком?» — спрашивает Майкл. «На немецком. С вкраплениями итальянского». Тишина. Майкл берет у меня либретто — «Действительно… А они мне сказали, что это то самое… Мусоргский». «Это, — меланхолически замечаю я, — и есть Мусоргский. Но на немецком». «То—то я смотрю шрифт какой—то не такой. Ладно, — говорит, — закажем еще. А ты вообще, харчами перебираешь. Русский, немецкий — индоевропейские языки, похожие, я, вот, даже путаю».

Как—то зимой сижу себе в будке, не шалю, никого не трогаю, даже примус не починяю. И вижу, что идет по коридору редактор Марк Стоич, наполовину англичанин, наполовину австриец, в полном японском церемониальном наряде — хаори, хакама, накидка, черная шапочка. Если учитывать, что Марк — метр девяносто шесть см. голубоглазого блондина, зрелище выходило впечатляющее.

— Марк, — спрашиваю, — что случилось?

— Да сегодня день рождения императора. Меня пригласили в японское консульство, праздновать. (Марк некогда работал в австралийском посольстве Токио атташе по культуре.) Начало в 5 вечера. Зайти домой переодеться я не успеваю…

Народ из будок повысовывался, смотрит. И думает «Мультикультурализм у нас или нет? Японцы празднуют, а мы чем хуже?» Взяли вина из холодильника, вылезли в атриум. Выпили, рявкнули «Банзай!». Выпили еще. А наверху по мостикам начальство ходит. И ухом не ведет. Потому что если внизу посреди дневной смены человек тридцать чокается и кричит «Банзай!», значит так и надо. Не надо было бы — не кричали бы. Тем более в компании и японец имеется. Правда какой—то уж очень большой…

У Марка Стоича прекрасный upper—class английский и он замечательный рассказчик. И потому ему предложили дополнительную работу — представлять кинофильмы. И на всеобщее несчастье первым ему попался какой—то полуисторический румынский фильм про Дракулу. Кино было штучное — категория Б — море кишок и кррови. И нежная душа Марка не вынесла. Поэтому перед просмотром, оттарабанив свою чушь, он с каменной физиономией заявил телезрителям, что компания «Трансильванские авиалинии» проводит конкурс и человек, правильно указавший число людей, посаженных на кол в процессе фильма, получит бесплатную путевку в Трансильванию по дракульим местам. Все это, естественно, в прямом эфире. Как только камера выключилась, завотделом Род Вебб бросился на Марка и попытался взять его за грудки (что было довольно сложно из—за разницы в росте) — «Что ж ты, гад, творишь?!»

— Успокойтесь. — сказал Марк. — Во—первых, нет никакой Трансильвании. Во—вторых, нет таких авиалиний. А в—третих, там в одной сцене половина турецкой армии на колу сидит. Так что мы, в случае чего можем передернуть и никто нас не уличит — турком больше, турком меньше…

В общем, на SBS пришло несколько мешков писем с подсчетами, а заставочная карьера Марка на том и закончилась.

У нас до последнего времени гостила приятельница из Америки. Недели две назад они в полночь подбирали меня с работы и Марк Стоич попросил его подвезти. Поскольку тоннель на восток был по обыкновению закрыт, мы поехали через центр города. Увидев очередной конный памятник, каковые стоят по центру во множестве, гостья Рита поинтересовалась, кто это.

— This is Edward VII, — сказал Марк, — son of queen Victoria, our greatest king if you measure them by the pound. He was famous for being fat. He was also famous for having many misstresses.

— Who wasn’t? — сказала Рита, вспоминая все, что ей доводилось слышать и читать об английских монархах.

— Queen Victoria. — невозмутимо ответил Марк.

В этом году я читаю в университете русскую историю. Занятия идут подряд — двухчасовая лекция — и сразу семинар. И на семинаре после лекции о превращении Московского княжества в Московское же царство (кстати, «царь» — это русифицированное «цезарь» и так довольно долго величали только монгольских ханов) студент—первокурсник спрашивает:

— Вот этот вельможа, который со страшным царем переписывался, он зачем это делал?

Страшный царь? Понятно, Иван Грозный.

— Что именно вы имеете в виду?

— Ну зачем он ему писал?

— Он вообще—то хотел получить ответ…

— Нет, я хочу спросить — зачем он ему писал? Почему он его не придушил сразу? Переписываться зачем?

Занавес.

Австралия… Зашел у нас вчера на работе за ужином разговор о том, что именно должен учудить государственный чиновник, чтобы быть уволенным за служебное несоответствие.

И рассказал Марк Стоич, что в 1972 году, когда Австралия открыла—таки дипломатические отношения с Китаем, некий чиновник, рассылавший официальные приглашения на День Австралии, направил приглашение не г—ну председателю сами—знаете—чего Китая — а соответствующему первому лицу Тайваня. А что? И те, и те китайцы, и то, и то республика, все народное — ну как их отличишь?

Так вот, несмотря на совершенно поднебесный скандал, объяснения были приняты и чиновник остался на месте. Потому что действительно сложно не перепутать…

Ох… Недавно в Канаде депутат парламента направил поздравление с днем независимости Индии совету вождей индейцев (!) Канады. Те ему ответили, что последний случай, когда перепутали Индию и Америку был сами знаете когда.[1]

У нас на студии практически одновременно установили Windows XP и решили внедрить экономический рационализм.

Вообще—то можно было ограничиться этой фразой.

Но уж больно хороши последствия вышли.

Итак.

1. По инициативе коммерческого менеджера Шона Брауна закрыта одна из передач, служившая лицом студии и уволены ее создатели.

2. Один из редакторов пишет по этому поводу Брауну возмущенное письмо и, не разобравшись с настройками новой почтовой программы, отправляет его всем 518 сотрудникам студии.

3. Шон Браун пишет, мягко говоря, не очень приятный ответ, жмет Reply — и тоже отправляет его всем сотрудникам студии.

4. Другой редактор, получив совершенно незаслуженно резкое письмо Брауна, направленное, как он считал, ему, саркастически поинтересовался, с каких это пор SBS стало Sean Brown Station. И тоже через Reply.

5. Назавтра эта переписка была опубликована в утренней газете.

6. Автора первого письма вызвали на ковер, естественно, не за письмо, а за лавину. Он возмущенно заявил, что последний раз видел инструкцию к почтовой программе 4 года назад и что если системщики так и будут закрывать от пользователей все, то это еще цветочки.

7. На ковер вызвали уже системщиков. Те заплакали и сказали, что они делают, что могут, но если ж от этих негодяев из производственных отделов не запирать все и еще немножко, они ж всю систему разнесут.

8. Вниз, в производственные отделы сошла другая лавина, то бишь высокая инспекция. Которая успела обойти четыре будки, в каковых обнаружила из лишнего оборудования последовательно а. Электронную палитру (Джордж, художник)

б. Мультипликационную студию (Доминик, рекламщик)

в. Систему для трехсторонних видеопереговоров (Деметрио, хозяин конторы по переводу)

Следующая будка была моей и на мне комиссия кончилась, потому что вид кипящего чайника, подключенного через USB—порт, привел руководство компании в полную негодность.

9. Приведенное в негодность руководство собирается вернуть передачу и уволенных обратно. Как повлиял на это чайник, неизвестно.

Приходит коллега Фелисити, переводчица с немецкого. С утра переводила в суде. Ее клиент обвинялся в том, что съел утконоса. Он его поймал на удочку — как он утверждал — случайно, и вместо того, чтобы отпустить, решил попробовать. Погорел он на клюве и шкурке, которые просто выбросил в мусорное ведро.

Получил товарищ какой—то гомерический штраф и месяц общественных работ — а не ешь кого попало — и уже после вынесения вердикта судья магистрата возьми и спроси:

— А как он вообще—то на вкус?

Фелисити этого уже переводить не должна была, но перевела, самой же интересно.

— Да как коала, только привкус рыбный. — ответил бывший подсудимый, опять становясь подозреваемым.

Я думаю, не нужно говорить, что коал в Австралии тоже есть запрещено.

Приезжаю как—то на работу, паркую машину и вижу, что сотрудница перегружает из одного багажника в другой (мужнин) ящики с вином. Поскольку австралийское вино — давняя и постоянная любовь моя, подхожу спросить, где это она затоварилась в таком количестве.

Подойдя, обнаруживаю, что вид у коллеги совершенно убитый и несколько потрепанный.

— Что случилось? — говорю.

— У меня, — вздыхает она, — могилу залило. Начисто. Там теперь сплошная жидкая грязь.

Так… Полутемный паркинг. Вокруг ни души… Ну бледновата дама, ну работать предпочитает в ночную смену, но чтобы до такой степени?

Выясняется: они с мужем по дешевке купили хорошее место на кладбище — видно, кто—то раздумал умирать в Австралии. Поставили там склеп, все обустроили. И поскольку пользоваться могилой по назначению они не собирались еще лет сорок, организовали там винный погреб. Потому что температура и влажность там самые что ни есть правильные. А потом прошел ливень…

Знакомая работает в компании, занимающейся грузовыми перевозками. Звонит. Издает вялое шипение. У них пропал эшелон с зерном. Восемь вагонов. Просто упал с карты. На перегоне Воллонгонг—Сидней—центральный. (Воллонгонг вообще—то это город—спутник Сиднея. Расстояние — 80 километров.) Пропал подчистую. Найти не могут. Объявили розыск по штату. Нету. Объявили по стране. Откликаются из Кэтрин — это Северная Территория — мол, стоят тут у нас два желтых вагона непонятного происхождения. Эти встрепенулись — а пошлите нам фотографии и номера… Смотрят номера. Эти два вагона три недели назад пропали по дороге из Мельбурна в Аделаиду. Как они оказались в Кэтрин — уму непостижимо — у Северной Территории и штата Виктория ширина железнодорожной колеи разная.

А зерна так и нет. Ладно, говорит она, найдем, когда будем искать что—то другое…

Ловлю в коридоре начальство и сообщаю, что «Сталинград» сдам не раньше следующей пятницы. «И на том спасибо, фельдмаршал». — меланхолически говорит начальство и уходит.

Проверяю студработы. Довольно грамотный заочник из Новой Англии пишет, что значения греческих слов менялись и, например, того же Пизистрата не сравнить с «классическим диктатором 19 века Саддамом Хуссейном». Ну я и интересуюсь у завкафедрой, что положено делать в этой ситуации, когда ошибка явная, но не по нашей линии. Она смотрит… «Саддам Хуссейн, 19 век… Откуда мальчик?» «Не знаю. Откуда—то из—под Армидейла». «Да, — качает она головой, — хочу в Армидейл. После чего собирает меня с пола. А потом мне пришлось ей минут 10 объяснять, в чем тут дело.

Старая история, недавно получившая продолжение.

Началось с того, что стоит посреди города Сиднея баптистская церковь. А буквально дверь в дверь с нею — публичный дом (они у нас легализованы). И приехал в Сидней из Америки новый пастор. И через какое—то время обнаружил это обстоятельство. Естественно, он повлекся в мэрию с требованием убрать безобразие. В мэрии на него посмотрели с крайним удивлением — у них все правильно: и лицензия есть, и рапорт от санинспектора, и пожарная безопасность у них в порядке — в отличие, кстати, от вас, и соседи не жалуются, и девочки все охвачены профсоюзом — какие претензии? Пастор проклял то место, на котором стоит мэрия, и убыл.

В воскресенье он произнес проповедь о крайнем неподобстве такого положения и призвал паству начать кампанию. Паства страшно удивилась и сказала «Если вы хотите бороться с тем, что проституция легализована, это нужно сначала подумать, как бы больше не навредить. Если вы хотите заняться непосредственно этими несчастными, чтобы убедить их в негодности их ремесла — мы вас всячески поддержим. А если вы просто хотите, чтобы этот бордель убрали с глаз долой, чтоб он вам глаза не колол — то ищите себе других прихожан». Пастор проклял место, на котором стояла паства, и уехал. А новый пастор был местный.

Так вот, пару месяцев назад они слились с какой—то другой общиной и открыли воскресную школу. И вопрос о соседстве опять оказался на повестке дня — дети все—таки. В общем, кончилось тем, что публичный дом подыскал себе новое помещение за несколько кварталов оттуда, а община помогла ему переехать.

Австралия прелестная страна. На границе между штатом Южная Австралия и Северной Территорией висит объявление «We have no speed limits but lots of wildlife». А напротив располагается огромный плакат уж и вовсе дадаистского содержания «Клинохвостые орлы взлетают медленно».

Моих родителей, путешествовавших вокруг Австралии на машине (нет таких пустынь и болот, где не пройдет «тойота—кэмри»), это сочетание несколько удивило. Ну взлетают и взлетают. Ладно, едут. И через пару километров видят, что посреди дороги лежит очередная жертва отсутствия ограничений скорости — большой серый кенгуру. А на нем — приемочная комиссия — три вороны, два коршуна и посредине, как председатель, внушительных размеров клинохвостый орел. Вороны вспорхнули тут же. Коршуны подождали первого гудка, и тоже взлетели. Орел распахнул бесконечные свои крылья и начал ими размахивать. Он машет, ойтец едет, орел машет — эффекта никакого, ойтец вжимает тормоз в пол, но тут орел очень тяжело и неуклюже снимается—таки с туши и взлетает, прошуршав перьями по ветровому стеклу. Размах крыльев — три метра.

В общем, авторы плаката были правы. Медленно они взлетают. С достоинством.

История про лифт. Неавстралийская. Приятельница устраивалась на работу в Колумбийский университет. Ее там гоняли от конторы к конторе и в результате она зашла не в тот лифт и поехала на совершенно ненужный ей 13 этаж. И лифт естественно застрял. Дама оглядывается. Кроме нее (светлая блондинка на 1.52 м.) в лифте шесть штук баскетбольного роста негров. Динамик хрипит что—то успокаивающее.

— Во дурдом—то. — говорит будущая преподавательница на своем родном языке.

И один из негров, сложившись едва не наполовину, вежливо кивнул

— Ах, как я вас понимаю.

«Если вы утопнете и ко дну прилипнете, полежите год—другой, а потом привыкнете». Я, вот, тоже привыкши и почти уже не реагирую на инсектициды «Death in the family», снотворные «Семь утра», похоронные конторы «Your funeral» и рестораны с каннибалльским названием «Tasty Gourmet». И каждый день спокойно, без истерики, прохожу мимо грустного капитана Кука у входа в пицце—хат. Хотя здесь по идее меня должен был бы потревожить хотя бы явный анахронизм — американцы вместе со своим фаст—фудом (картинка — гепард гонится за антилопой Томпсона, рекламная надпись — «быстрая и очень юркая пища») добрались сюда существенно позже. И без содрогания слушаю разговоры наших знакомых о том, что страусовые фермы уже не приносят тех дивидентов, что раньше, и что теперь надо вкладывать деньги в верблюдоводство. Во всяком случае страусы и верблюды идут сейчас два к шести… По—моему, эти два класса существ одинаково неприятны в общении, только страусы много вкуснее.

Слона завели в здание через гараж. Это мне стало известно уже потом. А так прихожу я в 8 утра на работу, а в атриуме — слон. Индийский. Причем, если по запаху судить — уже довольно давно.

Атриум у нас стильный, модерновый. Белые стены, белые угловатые колонны, поверху — легкие мостики, соединяющие верхние этажи, пол в крупную — метр на метр — серо—белую мраморную клетку. И две огромных мраморных головы на низких постаментах. Одну из них и обнюхивал слон. Серо—коричневый такой, с пучками волос в самых неожиданных местах. И очень все—таки большой. Это отдел рекламы какую—то новую заставку снимал.

По периметру бегал помреж и шептал «Слона не кормить». Никто и не порывался. Никто особо и не останавливался. Меня тронули за плечо. Оборачиваюсь — наш начальник отдела, Гильберт. Смотрит на меня внимательно.

— Что—то случилось? — говорит.

— Да ничего, — отвечаю я, — Слон вот.

— А, — облегченно вздыхает он, — слон… А я смотрю, ты уже пять минут тут стоишь, я думал, что—то серьезное. — и пошел к себе.

И действительно. Слон и слон. Вон, служба новостей во дворик потянулась, утренний кофе пить. Потому что атриум занят.

Ладно. Будем работать. Работы оказалось много, а когда через два часа образовался перерыв и можно стало выкатиться за чаем, оказалось, что слона уже нет. Говорят, он не хотел уходить и страшно трубил, когда его выдавливали в гараж. Но у нас хорошая звукоизоляция, так что мне не было слышно не только слона, но и коменданта здания, которого призвали ликвидировать последствия визита крупного млекопитающего в наш хирургический атриум.

В первый месяц пребывания в Австралии по эмигрантскому русско—сиднейскому телефону дошло до меня предложение поработать в воскресенье в каком—то статистическом бюро опросчиком — поехать на край света в какой—то клуб и (вместе с тремя такими же пострадавшими) задавать подвернувшимся посетителям вопросы. Но за деньги — и неплохие. Последнее меня убедило. Приезжаем. Клуб. Оказалось, что допросить нужно по возможности всех гостей. И стою я 9 часов у дверей этого заведения, щелкаю счетчиком на каждого входящего и, отщелкав, коршуном бросаюсь на него с вопросом, где он, проклятая тварь, припарковал свою машину. Всего мимо меня прошло где—то 1500 человек — 1000 из них в промежутке между 6 и 8 вечера. Нас было всего четверо и какое—то время мне казалось, что мы потонем. В общем, точно Маргарита — левая рука отваливается от постоянного щелканья счетчиком, все время повторяешь какие—то бессмысленные слова, лиц входящих уже не различаешь (а оные лица и их наряды были здорово по Булгакову — то есть, дамы не были совсем голыми, но тем, что на них надето, вполне можно было пренебречь) и все время сквозняк из постоянно открывающихся дверей.

И где—то часам к десяти вечера я обнаруживаю, что перестаю понимать английский. Мне приходилось про два—три раза переспрашивать мои жертвы, чтобы понять ответ. Я уж думаю — все, обезъязычемши, но тут, после какого—то совсем невнятного клиента подошел наш старший, Жан—Пьер, сочувственно покачал головой и сказал: «Мне здешняя обслуга только что объяснила, что в полдесятого закрывается единственный в округе бар и все его завсегдатаи идут допивать сюда». И только тут до меня дошло, что это не я в безумии, а респонденты лыка не вяжут.

Как—то раз в штаб австралийской армии звонит некая дама (тут это просто — телефон есть в справочнике) и говорит, что, поскольку ее муж умер, то его железяки ей больше не нужны, и не приедет ли кто—нибудь их забрать, потому что они занимают два очень полезных ангара. «Какие железяки?» — спрашивают ее. «А ваши, военные, я в этом ничего не понимаю». Ну, послали туда сержанта и грузовичок. Возвращается сержант с белыми глазами — там два ангара артиллерии. В основном, времен второй мировой войны, но все действующее, в прекрасном состоянии, со снарядами. Английское, американское, немецкое, японское. Покойник был коллекционер. Дама эта какой—то свой садовый столик подперла ящиком со снарядами, а они лежат уже 50 лет, практически разложились и ухнуть это все могло в любой момент. Там неделю саперы возились, вывозили это все. Австралия.

Начальник отдела мировых новостей, а с ним и все мы, очень не любит американцев. Он считает исключительной подлостью с их стороны то, что они не стали удерживать Сайгон.

Дело вот в чем. Новости на вьетнамском, которые мы транслируем, идут, естественно, из Ханоя и состоят из практически неразбавленной пропаганды. Ну и соответственно, та часть вьетнамской общины, которая сбежала в Австралию от коммунистов, регулярно протестует, устраивает демонстрации, пикетирует вход на студию. А вьетнамцев в Сиднее много — и все как один политически подкованы. Ну вот, а когда студия идет на уступки и отключает Ханой, происходит что? Правильно, меняется состав пикетов. На смену антикоммунистам приходят коммунисты, а галдеж остается. Так и качаемся.

Поэтому начальник отдела мировых новостей и не любит американцев. Вот Кореи две — и никаких проблем.

А где—то год назад коммунисты — как более шустрые — решили поднять давление. И подложили нам бомбу. Шумовую. Но очень ошиблись местом. Вместо того, чтобы пугать менеджмент, они затащили шумелку вниз, в кроличий садок производственных отделов. А там во—первых, звукоизоляция, а во—вторых, публика уж очень флегматичная. Ну рвануло… Ну сильно рвануло. Значит или снимают что—то, или что—то уронили, или кто—то дверь в студию звукозаписи опять закрыть забыл. У нас даже сигнализация не сработала — она тоже привычная. И о том, что нас, оказывается, взрывали, мы узнали от охраны, а охрана — от этих коммунистических мальчиков, которые позвонили и взяли на себя ответственность. Больше они не пробовали. Видимо, эффект не понравился.

Несколько лет назад сумчастый доллар упал и упал так основательно, что многие американские компании начали полностью или частично перебираться к нам. В том числе сделала это и компания «ХХ век Фокс», купившая здоровенный кусок земли в центре восточного района и выселившая по этому поводу куда—то на кулички местную выставку достижений сельского хозяйства. И открыли они там свою кинофабрику и при ней выставку уже собственных достижений. Ну и, как водится, кафе, магазинчики…

В один прекрасный день заходит мой приятель в их аудиоотсек — и чудится ему что—то знакомое. Помотал головой, перебрал в уме всю отечественную поп—пакость — так и есть — «Ласковый май». Смотритель секции подошел, посмотрел, понял, что приятель мой музыку эту опознал — ну, и спрашивает по английски с сильным акцентом «Вы эту песню знаете, да? Замечательная музыка. Мне очень нравится и посетителям тоже. У меня все время покупают. Быстро кончается». «А вы русский?» — интересуется мой приятель, хотя понимает, что спрашивает, в общем, впустую — кто ж еще будет без перерыва крутить «Ласковый май»? «Да нет, я из Ирана. Но у нас очень любят русскую музыку. Мне, вот, из дома обещали еще прислать…» Вот так. А то говорят, Голливуд, Голливуд…

Все счастливые страны счастливы одинаково. То есть в Австралии тоже были свои стройки века. БАМ — трансконтинентальную железку Сидней—Дарвин — запустили в этом году. А Днепрогэс, как и положено Днепрогэсу был раньше. Сразу после войны. Строительство каскада электростанций в Снежных горах.

И — по поводу юбилея этого мероприятия — снимает SBS многосерийную документальную передачу «как это было». По поводу чего меня как—то посреди рабочего дня в очередной раз хватают и волокут. Волокут довольно далеко, километров за сто, под самые Синие (Синие, а не Снежные) горы. Режиссерше—японке нужно проинтервьюировать очередного ветерана — а он оказался русским.

Приезжаем. Участок из рассказа Саймака. Называется «необъятный двор». Фруктовые деревья с белеными стволами, теряющиеся в дымке огородные площади. Теплицы. Посреди всего этого ходят цесарки и павлины. Вернее, когда ходят, а когда и бегают, потому что их гоняют совершенно буржуазного вида и патологического размера гуси. Паниковский умер бы на месте.

Хозяин всего этого рая — товарищ лет 60, крепкий как пресловутый боровик. Обхаживал режиссершу, крутил для нее «солнце» на турнике… По английски говорит грамотно, свободно, почти без акцента — и я совершенно не понимаю, зачем тут я. А потом начинается интервью — и все становится ясно.

Хозяин говорит — мол, белорус, был в партизанах, случайно прихватили в городе и отправили в Германию на работу, возвращаться не стал, приехал в Австралию в 46, в 19 лет, сразу же пошел искать работу, попал на строительство, был назначен руководителем группы подрывников…

Режиссерша: А Вы что—то кончали, или были подмастерьем?

Хозяин: Да что я кончал? Я и школу—то не кончил, война началась. Я диплом строительный уже здесь получал.

Режиссерша: (в легком недоумении) А почему вас тогда взяли в подрывники? Да еще руководителем? Ведь это тонкая работа, требующая умения и опыта.

Хозяин: Ну понимаете, я ж с под Брянска, а главный инженер участка у нас был с под Варшавы.

Немая сцена.

И дальше уже я сорок минут объясняю съемочной группе, почему главный инженер из Варшавы автоматически решил, что у паренька из—под Брянска, ушедшего в лес в конце 41, несомненно есть соответствующий опыт и умение, если речь идет о подрывных работах.

Потом они просят уже его рассказать все это по—английски. И получают уже полуторачасовую лекцию о радостях рельсовой войны и о том, каким удовольствием было в 46 взрывать неохраняемые и не возражающие объекты.

По дороге обратно, спрашиваю японку все ли ей теперь понятно.

— Да, — говорит она. — у меня дед точно так же о войне в джунглях рассказывал.

Приходили граждане из телефонной компании, предлагали новый интернет—пакет. Мы взяли на пробу. Один из них — пакистанец — был обладателем редкого имени Саид. Я открываю рот, чтобы представиться в ответ, и тут он прерывает меня быстрым «I know. Strelyali». Видимо, мы не первые жители СССР, попавшиеся на его жизненном пути.

«А ведь с виду такие приличные люди». — сказала некая дама обоим ипостасям Антрекота, узнав, что мы играем в стратегические игры.

Да, был грех. Состояли членами местной Спартанской ассоциации и регулярно резались в солдатиков (в буквальном смысле слова) на выходных. А раз в два—три месяца ездили на военную базу — там был центр переподготовки и мы играли с штабистами за вероятного противника. Довольно часто выигрывали, поскольку закон нам был не писан и с ресурсами мы дальше чем на кампанию не загадывали. А играть там мы любили — на базе были совершенно роскошные тактические симуляторы. И как—то раз один такой симулятор засбоил и танковое звено развернулось и просто ушло с карты. Вообще—то в боевой и даже в учебной обстановке еще и не такое бывает — однажды во время учений вот такое звено увязло на солончаке, потому что командир принял за ориентир одиноко стоящего кенгуру — но тут штабные товарищи возмутились. Так что системщики пошли искать пропавшие танки, а мы вывалились во двор, где и принялись курить и, естественно, трындеть разнообразные байки. Доходит очередь до меня, я со вкусом излагаю историю, имевшую быть на аэродроме в Капустином Яру… и тут ко мне сквозь толпу продвигается незнакомый рыжий майор (естественно, с надписью «Патрик» на нем) и как—то нехорошо спрашивает:

— Это какой Капустин Яр?

— Как какой, ну Капустин Яр, в России.

— Вы знаете людей, которые работали в Капустином Яру?

— Да…

— Вы вообще знаете, что такое Капустин Яр?

— Да, конечно.

— Стоп. — он мотает головой, — Вы откуда?

— Из Спартанской ассоциации. А вообще из СССР.

— А как вы здесь….

— Пригласили. Вы же и пригласили. Я здесь уже второй год играю.

— А может вы и Северск–2 знаете?

— Ну не сказать, что знаю. Знаю, что есть. Отец там бывал. Впрочем, он почти везде бывал.

— А кто у вас отец?

— Поэт.

На этом майора закоротило. Спас его от безумия начальник программы, который вломился между нами и приказал несчастному отставить ловиться на геймерские розыгрыши. А нам, соответственно, отставить морочить голову замначальника службы безопасности базы, а то он тут сейчас всех разгонит. Есть, сказали мы. Потому что не объяснять же про культурные мероприятия у военнослужащих и странные вещи, к которым обязывало литераторов членство в Союзе Писателей.

Так это дело тогда и обошлось. А потом ахнуло 11 сентября, уровень контроля подняли — и нас на базу пускать перестали.

Кстати, об 11 сентября. Мне тут на работе историю поведали.

Была некая фирма, занималась ценными бумагами и всякими биржевыми делами. Располагалась в этих самых башнях — по оффису в каждой. В каждом оффисе — куча компьютеров. Информация, в высшей степени ценная, лежит, естественно, на серверах. И её надо бэкапить. Так они умную схему придумали: установили между башнями лазерный канал, 100Mbps. Полный mirroring серверов и взаимный бэкап. Схема вполне надёжная — случись в одном здании пожар, сгори оффис со всеми потрохами — все данные сохранены.

Каково же было их удивление, когда.

Еду домой. В трех кварталах от работы меня останавливает полиция и просит подышать в трубочку. Дышу. Все в нормально. Полицейский смотрит на меня и прости пройти к их машине для краткого медосмотра. Однако, думаю я, нарушений за мной никаких, да они бы сказали, если б были. Что, на нашей Херберт сегодня клуб любителей марихуаны собирается что ли? Иду. И действительно. Берут кровь, измеряют давление… Потом полицейский смотрит на меня:

— Простите. Но вы явно не в состоянии вести машину. У вас температура 37.4, давление 80/40 и пульс…

— Офицер, простите, это моя нормальная температура, нормальное давление и нормальный пульс. Вот справка от врача. — справка, полученная для еще осенней поездки переводчиком на конференцию в Дарвин (они там сильно гонконгского гриппа боялись), так с тех пор и лежала у меня в кошельке. Никогда не надо выбрасывать бумажки.

Изучили справку, покивали, проводили до машины.

— Ну, если все в порядке, тогда скажите, — говорит полицейский, — почему вы по совершенно темной улице ехали с одними габаритными огнями.

По рассеянности, — думаю я, но удержаться не могу.

И говорю

— Я неплохо вижу в темноте, офицер Дональдсон. — И убываю достаточно медленно, чтобы успеть засечь легкую задумчивость на каменной полицейской физиономии. Надеюсь, он теперь будет смотреть «Х—файлы» с совершенно иным чувством.

Был у нас сосед по даче, работавший в ящике. Ящик был настолько глубоким, что для того чтобы просто узнать специальность нашего соседа, уже нужен был допуск. И вот как—то приходит он с работы совершенно серый. Что—то там произошло. Недели две он так ходил, а потом явился к нам на веранду, давясь хохотом. И рассказал. Сделали они тренажер для Звездного городка. И убыл оный тренажер в разобранном виде на двух грузовиках. В одном тренажер, во втором — станина. И через несколько дней начинается истерика. Грузовик с тренажером мирно прибыл, а грузовик со станиной — пропал. Нет его. Ищут пожарные, ищет милиция… Нету. Причем — понятно было бы, если бы тренажер украли. А станина эта — ну кому она может быть нужна? Но отечественное ГБ тем и ценно, что отечество наше знает хорошо. Нашли они станину. В каком—то приуральском колхозе, в сарае. Водитель грузовика там на три недели подрядился картошку возить.

А вы говорите — инопланетяне…

Олимпиада. Обозревают ее естественно со всех сторон.

В студию одной из таких передач приходит запрос — а почему, мол, Австралия ничего не взяла по европейскому гандболу. Несколько обалдевший ведущий отвечает, что Австралия, кажется, в этом виде спорта вообще не выступает. К концу передачи звонок из какого—то рудничного городка в Западной Австралии. Мол, они уже сформировали команду по европейскому гандболу и теперь просят прислать им правила.

Сегодня довелось наблюдать еще один выстрел в войне финдиректора с профсоюзом. Пробегает по почте с утречка сообщение «Всем сотрудникам». Что, мол, кто первым увидит финдиректора Шона Брауна, пусть скажет ему, что он вчера после очередного совещания, видно, с устатку во втором конференц—зале жизненно важный предмет забыл. Так он там и лежит. И следующий — от нашего завотделом, что его дело — сторона, но сотрудники, посетившие второй конференцзал раньше Брауна, могут увидеть кое—что любопытное. Ну, такое замечание — это почти приказ. «Я в канаву не хочу, но приходится — лечу». © Встаю. Взбираюсь на второй этаж. У дверей стоят трое. Смотрят внутрь. Подхожу, сглатываю. На столе справа, одинокая и забытая лежит голова Шона Брауна. Очень хорошего качества. Телестудия же, свои мастерские.

А потом пришел Шон Браун, взял ее подмышку и унес. По словам его секретарши, он поставил ее в книжный шкаф за стекло. С заявлением:

— Не видать теперь профсоюзу моей головы.

Развлекаются…

Империя наносит ответный удар. С русским акцентом. Только что позвонил коллега, выбив меня из сети, и сообщил, что ребята Брауна вывесили в атриуме огромный красно—белый транспарант:

«Trade—unions are a school of Communism!»

Будни SBS или Возвращение джедая. Сегодня все сотрудники производственных отделов вышли на работу, с ног до головы оклеенные цветным лейкопластырем. Ленточки лейкопластыря красуются на стенах, две мраморные головы в атриуме обработаны как после хорошей воскресной драки. На вопросы любопытствующих «Зачем столько пластыря?» производственники гордо отвечают

— To protect ourselves from cuts.[3]

Что самое интересное, об «акции протеста» каким—то колдовским образом пронюхали конкуренты с 7, 9 и 10 каналов и набежали нас снимать. Видели б вы, с какой скоростью брауновские секретарши убирали субботний транспарант…

Некие граждане бывшего отечества немедленно по приезде в Австралию отдали дочку 7 лет в дорогую, хорошую частную школу. Через некоторое время они стали замечать, что слова, которые она носит из школы домой, сильно отличаются как от того, что они сами учили в школе в качестве английского, так и от того, что вещают по австралийскому телевизору. Родители испугались, что ребенка нехорошие дети учат какому—то сленгу, и кинулись в школу. И только тут обнаружили, что по рассеянности и, вероятно, незнанию того самого английского, зачислили детку в класс с усиленным изучением иностранных языков — а именно французского. Слова она приносила не те…

Вести с полей. Опять с русским акцентом.

Сегодня после очередного совещания приходит ко мне ведущий ночного шоу и говорит — сделай нам заставку кириллицей «Этой ночью в Сибири».

Я недоуменно мотаю головой

— Я сделаю, а почему в Сибири?

— Да понимаешь, — говорит, — то место, где мы на самом деле сейчас находимся, цензура не пропустит — мы ж до полуночи, а не после, а Сибирь — ближайший аналог.

Так и пошли они в эфир «In Siberia tonight».

(Приношу извинения сибирякам:))

Моя тетка Эмилия живет в неблагополучном районе. В один прекрасный день у нее взломали машину и украли с сидения пачку сигарет. На следующую ночь у нее опять взломали машину. И положили на сидение пачку сигарет.

Оказалось, что в ночь первого взлома бензоколонка на углу была закрыта.

Прихожу сегодня в банк, закрывать ссуду.

Предъявляю карточку, номер счета. Нету меня. Достаю права. Ищем по фамилии. Нету. Просто по алфавиту в списке клиентов. Нету.

Дама поднимает на меня безумные глаза:

— А вы уверены, что вы у нас есть?

— Да. Я вам уже пять лет деньги плачу.

— А вы уверены, что вы это вы?

Я от такого берклианского вопроса застываю столбом, и тут в разговор вступает соседка дамы:

— Что ты в самом деле, — говорит она, — перед тобой же права водительские лежат. Значит, есть человек.

К счастью, в этот момент явилось начальство и мне не пришлось объяснять этим светочам философии, отчего у меня такое выражение лица.

Пояснение — оказалось, что они, поскольку ссуда—то закрыта, меня уже вычеркнули. А что документы мне не выданы — забыли.

Оххх, хорошо.

Работали два наших (в обоих смыслах — австралийцев сугубо советского происхождения) инженера—строителя на проекте в Индии. И летят они домой. Два часа до Дели, ночевка в Дели и дальше через Куала—Лумпур в Австралию. До столицы добирались они на каком—то небесном тихоходе, который сильно уступал ЯКу–40 и в комфортабельности, и в надежности и едва не рассыпался на ходу. Единственным его достоинством был неограниченный запас спиртного на борту. Так что в Дели пара прилетела уже в желеобразном состоянии. А в Дели — жара, а в Дели — полицейский на полицейском. На внутренних рейсах досмотр такой, будто лично бин Ладена ждут пролетом. Ладно, грузятся еле—еле в автобус отеля. Едут. По краям дороги посты, патрули, солдаты какие—то с миноискателями. В общем, нехорошо. И на самом подъезде к городу они видят, как между двумя столбами натягивают огромный транспарант — «Ласкаво просимо до Iндii».

Нокаут. Либо горячка родимая, либо, пока они в своей глуши плотину строили, ненька Украина Индию завоевала и сменила там алфавит. Сбылась мечта. Дошли до Ганга. Но скорее все—таки белочка.

И уже в отеле они с облегчением узнали, что нет, это просто украинский глава сегодня приезжает с дружеским визитом.

Старая история.

Итак, 16 ноября 1996 года в 23:48 по московскому времени с космодрома Байконур был произведен запуск межпланетной станции «Марс–96», созданной в НПО имени Лавочкина. До Марса аппарат не долетел, застрял на высокой околоземной орбите, а потом начал падать.

18 ноября премьер—министр Австралии Джон Ховард заявил на пресс—конференции, что Президент США Билл Клинтон предупредил его по телефону об угрожающей Австралии опасности — потерявший управление русский космический аппарат Земля—Марс должен упасть на землю в восточных районах Австралии. На борту падающего космического аппарата находятся четыре канистры с плутонием.

Премьер—министр сказал, что принимаются все необходимые меры для предотвращения возможной катастрофы. Среди прочего он с улыбкой заметил, что жители одного из небольших городов на востоке Австралии по случаю ожидающейся катастрофы получают в местных барах пиво бесплатно.

Затем встревоженным австралийцам сообщили, что потерявший управление русский космический аппарат приводнился в восточной части… Тихого океана, немного не долетев до Южной Америки.

В одном из читательских писем по этому поводу ехидно спросили, если президент Клинтон промахивается на три четверти Тихого океана, как же он собирается играть в гольф во время своего визита в Австралию?

Правда, никому в точности не известно, что именно сообщил Билл Джону.

Дотошные австралийские журналисты сразу после космического переполоха связались с американскими специалистами из космического управления и все выяснили. Да, по их расчетам падающий аппарат должен был войти в верхние слои атмосферы именно над восточной Австралией. Предсказывать же точное место падения аппарата, летящего как метеорит, не зная угла вхождения в атмосферу и скорости этого вхождения, никто из специалистов и не брался. Как никто не брался предсказать, не сгорит ли он в атмосфере, какая часть его долетит до земной поверхности. Специалисты заметили при этом, что предосторожность — хорошее свойство, но реальная опасность «катастрофы» была в этом случае близка к нулю.

Как язвительно откомментировала ситуацию лидер демократической партии Австралии сенатор Кернот — когда политики говорят о политике, избиратели не верят им ни на грош, но почему—то безоговорочно доверяют их суждениям в других сферах.

Кстати, в этот же день русская пресса сообщила, что Марс–96 упал на Землю в воскресенье утром (в полдень по сиднейскому времени) — за двадцать часов до того, как Клинтон предупредил Ховарда об этой опасности. А то, что наблюдали американские специалисты, было четвертой ступенью ракеты Протон и никаких контейнеров с плутонием, естественно, не содержало. О чем австралийские военные, первым делом позвонившие в Москву, были прекрасно осведомлены — но не опровергать же им премьера в прямом эфире?

Так что пиво и варили, и бесплатно раздавали по недоразумению. Но масштаб недоразумения был и впрямь космическим.

Собаки, говорите?

Еще в Одессе прихожу я как—то к матери на работу. Красивое такое здание на Пастера, проектный институт. Крыльцо, оставшееся от прошлой жизни. Подхожу. И тут тяжелая дубовая дверь открывается и на крыльцо ступает… козочка. Белая с рыжим, юная, прелестная, копытца стопочкой — по всему видать, МНС. Так очень деликатно выходит, с легким цоканьем начинает спускаться. За ней — вторая. За той — третья. И такие все вежливо—уверенные… Ну а уж вслед за ними выкатывается, продолжая на ходу извиняться, пожилая дама, видимо, хозяйка.

Наверное, кто—то оставил дверь открытой, они и зашли.

Но первые секунд 30 ощущение было по Стругацким — «это не козел, это наш сотрудник».

В некоей стране А жили преступники, занимавшиеся, в числе прочего, отмыванием денег. И вот, в результате сложной операции, некая — довольно большая — сумма должна была, наконец, оказаться на счету C некоего В в тихой заводи страны А.

Но путь денежных сумм был длительным и извилистым. В общем, когда все деньги, наконец, собрались на нужном счету, выяснилось, что человек, на имя которого открыли счет, столкнулся с проблемами в личной жизни и срочно вылетел в, скажем, Хабаровск. Где и пребывал в нетях с отключенным по случаю личной жизни телефоном. Хозяева суммы, не отыскав самого счетовладельца, все же — при помощи родных, друзей и справочников триангулировали его девушку и позвонили, как они считали, ей, а оказалось — ее матери. Дама до этого звонка и знать не знала о том, что ее дочь собирается выйти замуж за жителя страны А, а потому включилась в поиски с исключительной энергией.

Товарища нашли. Выяснилось, что номера счета он не помнит, что номер записан где—то у него на столе, дома. А ключ от квартиры — у сестры. А сестра — в стране Р в городе П. А утка — в зайце.

Добрались до сестры. Нашли оказию из П. Встретили в аэропорту. Рванули на квартиру. Перерыли все, периодически названивая в, скажем, Хабаровск — «Это оно? Не оно…» Нашли. Проверили через сеть.

И утром пошли в банк, где их и арестовала совершенно счастливая полиция страны А, которая битых две недели наблюдала за этим телефонным безумием и страшно переживала — а вдруг не найдут они этот номер счета…

Посреди города Сиднея, после дня рождения один из приятелей именинника, москвич, вызвался подбросить до дому даму—одесситку. И говорит:

— Только я не знаю этой части города, вы мне расскажите, как проехать.

— А вы с Одессы?

— Нет я из Москвы.

— Ну тогда как же я вам объясню? — с искренней озабоченностью ответила дама.

Вернулись из отпуска наши здешние приятели. Были они в Квинсленде, где—то в джунглях. Другие приятели навестили их и рассказывают:

— Ну, она мне говорит, что там всюду висят таблички «Берегись, казуары!». Я сразу удивилась — я—то думала, что в Австралии хищники, крупнее динго, не водятся. Так ей и сказала. А она: «А разве они хищники». «Ну, конечно, хищники». — отвечаю я. «А эму?» «Причем тут эму, это же совершенно другие животные». «Ой, а мы там так спокойно гуляли…» Представляешь, она не знала, что казуары — хищники.

Я слушаю все это в некотором обалдении и только через минуты три понимаю, что в бедной русскоязычной голове смешались ягуары, кугуары и казуары, которые, естественно, страусы, а потому злобны, тупы, агрессивны и очень опасны для окружающих, но есть этих окружающих не едят. Что и было объяснено пострадавшей, как только ко мне вернулся дар речи. Но бедная путешественница так и осталась в заблуждении и до сих пор считает, что ее в Квинсленде только чудом не зажрали хичные казуары. Стаи жареных акул.

Другие приятели недавно вернулись из Европы. И я сижу у них, пью чай и слушаю, как хозяйка дома описывает это все очередной позвонившей подруге. И рассказывает она, что летят, значит, они во Франкфурт из Гонконга над пустыней Гоби и тут у самолета оказывает мотор — а поскольку самолет у них большой, люфтганзовский, то садиться на ремонт им пришлось аж в Пекине.

— Как? — восклицает удивленно собеседница, — Неужели во всей этой Африке ближе не нашлось нормальной посадочной полосы?

— Какая Африка?! — возмущается хозяйка. — Это же Европа!

Некоторое время на обоих концах провода царит недоуменное молчание, потом стороны начинают разбираться и выясняют, что реципиентша где—то внутри себя перепутала Гоби с Сахарой, а хозяйка дома Европу с Азией.

Сегодня у меня выходной. По этому поводу у нас чинили телефон. В восемь утра (чтоб их, гадов работящих) приехали три фургона и выстроились напротив нашей калитки. Из каждого фургона торжественно вышло по рабочему. Меня немедленно разбудили, поскольку, как выяснилось, сотрудники Телекома говорят исключительно на сумчатом варианте английского и потому сами себя не всегда понимают. Сначала эти телефонисты ползали по помещениям, пытаясь понять, как в доме флотской постройки начала века прокладывать кабель, чтобы не обрушить что—нибудь важное. Потом пили кофе. Потом прокопали траншею от забора до надлежащей стенки, уложили в траншею пластиковую трубу и протянули сквозь нее кабель. (Пластиковая труба — это специально от кротов, вомбатов и прочих поссумов, потому что металлическую они съедят — или покалечат. И кабель съедят — очень они это дело любят. А воздушную проводку приходится особым составом покрывать — от какаду.) Потом они двинулись в дом и начали монтировать внутреннюю проводку. При попытке провести кабель на кухню уперлись в кафель и некоторое время пытались его сверлить, пока не поняли, что валить стенку совсем — это не решение. Пошли другим путем — через потолок. Потом они принялись сверлить внешнюю стену, чтобы два участка железной дороги все же встретились (а дом, повторяю, флотской постройки — в три кирпича). Потом у них сломалось сверло и они ушли в ближайшее кафе завтракать. Вернулись поетые и вспомнили, что сверло—таки поломано, а запасного нет. Позвонили и вызвали сверло. Приехал еще один фургон со сверлом и машин перед нашим домом стало четыре. Начали высовываться несколько удивленные соседи. Но в этот момент пункт А уже слился с пунктом Б и у нас зазвонил телефон. И заняла вся эта бодяга с траншеей, трубой, сверлом и завтраком угадайте сколько? Правильно, полтора часа.

Были как—то в опасном здешнем районе с непроизносимым названием Кабраматта в гостях у китайцев. Думали, что это семейное торжество, а оно оказалось культурным хэппенингом. Были китайские поэты (парочка очень интересных — а остальные тоже, возможно, интересные, но они только с материка и ни по русски, ни по английски ни слова не понимают). Результатом всего этого было то, что во всех четырех местных китайских газетах появились наши фотографии в сильно желтом окружении — двое из гостей оказались журналистами. Тетка Эмилия посоветовала нам подать на газеты в суд за диффамацию — просто так, на всякий случай — поскольку совершенно непонятно, что они про нас там написали. Иероглифы, иегроглифы — русские фамилии латиницей — еще иероглифы — опять фамилии — и что все это значит мы так и не узнаем. Не судьба. Там, на этой китайской вакханалии, было, на самом деле, очень интересно. Хозяева — он — китаец, переводчик с русского, всю еду готовил сам, она — полурусская—полукитаянка из Харбина, трое взрослых детей — все под потолок, все говорят по русски и по английски и не знают китайского. Жена очень интересно рассказывала, как они уезжали из Китая во время культурной революции. Тогда же всех русских объявили шпионами и преследовали по—всякому. Ей и ее семейству удалось добыть через Женеву еще те, довоенные «нансеновские» паспорта и уехать из Китая. В Женеве им предложили на выбор Канаду и Австралию, и они поехали в Австралию, решив, что в Канаде все—таки холодно. И говорит мне эта Вера на своем шипо—свистящем русском языке «Я все время думаю — очень плохо нам там было. Я учительницей работала — меня мои же ученики по дороге в школу несколько раз камнями забрасывали. Хунвейбины. Так я из—за этого теперь здесь живу — дом, дети, работа, весь мир объездила — и потом, Австралия — это же так красиво… А те, кто бросал в меня камнями — они же там так и остались». И улыбается.

Макадамия, он же австралийский орех, он же киндаль. Вещь чрезвычайно вкусная (хотя и жирная) и полезная (обладает небольшим противораковым эффектом).

В Австралии его употребляют всюду — кладут в салаты, в соусы, в печенье, варят супы, делают губную помаду. А в Гимпи, штат Квинсленд, пошли дальше — и построили электростанцию, которая работает на макадамиевой скорупе. Электростанция чувствует себя прекрасно и каждый час потребляет 1680 тонн скорлупы и производит из нее 1.5 мегаватт электроэнергии. А еще она парниковых газов испускает на 9500 тонн меньше, чем стандартная станция той же мощности — так что зеленые совершенно счастливы и хотят еще. В принципе можно — от недостатка скорлупы Австралия начнет страдать не скоро.

Хрумп.

Пару дней назад возвращаюсь из Сити на автобусе. Автобус полон и я со своим рюкзаком стою практически рядом с водителем. Как только кто—то сзади сдвигается и образуется какое—то пространство, водитель просит меня отойти. Мне, как раз, не очень удобно, но куда денешься — зона безопасности… Отхожу. И тут понимаю, что к безопасности эта просьба отношения не имела. Потому что водитель со вздохом удовлетворения разворачивает и кладет на руль газету. Sydney Morning Herald печатают в старинном формате и полный разворот в водительской кабинке просто не помещается.

Доехали мы, впрочем, благополучно. Хотя у меня все же есть подозрение, что кое—какие виражи и прыжки имели отношение не столько к ситуации на дороге, сколько, скажем, к международному положению. Или ценам на жилье.

45 градусов в тени. Ветер из пустыни. Старая станция метро. Кондиционеры не справляются. Однако температура на станции терпимая, даже какой—то прохладный ветерок имеется. И по всей платформе какой—то легкий звон с подвыванием. В обоих торцах стоят какие—то странные сооружения — кажется, источники ветерка. Иду к ближайшему. На довольно мощной треноге закреплена здоровенная жестяная ванна, доверху заполненная кубиками льда. А прямо за ней — на 2/3 возвышаясь над краем ванны — стоит промышленный вентилятор. И гонит воздух. Ванна слегка вибрирует. Открылась дверь дежурки, вышел мрачный индус с ведром — и досыпал в ванну льда.

Вот так попадают в аварии. Ползу я по проспекту им. Австралийско—новозеландского корпуса, а справа у меня, с водительской стороны то есть, всякие празднично—цветочные флаги в разделительную воткнуты. Рождество на носу. И поскольку мы практически стоим, то замечаю я, что на флагах этих что—то написано. Вдоль. Пытаюсь прочесть ближайший. Получается это очень легко. Потому что буквы большие, белые и, главное, знакомые.

«С НОВЫМ ГОДОМ, ДОРОГИЕ ТОВАРИЩИ!» На великом русском языке.

И только когда мне сзади забибикали, до меня дошло, что впереди пусто и я стою.

(По отчетам пострадавших)

У нас в Рязани грибы с глазами — их едять, а они глядять…

Залив Тюленья Скала. Километров 300 от Сиднея. С одной стороны бухты в воду входить не стоит. Даже в ластах. Потому что дно устлано скатами—хвостоколами. Ступишь, а оно взрывается. И хвостоколет.

А вот если зайти с другой стороны, то потом можно подплыть и сквозь маску посмотреть вниз. И увидеть мечту майора Пронина — светло—желтое песчаное дно, усеянное внимательно следящими за тобой и твоей тенью глазами.

А клинохвостые орлы действительно взлетают медленно. Правда нам попался маленький — на два метра всего. Но зато он пустым улетать отказался наотрез и ту тушку, которой кормился, попросту уволок с собой. Начисто игнорируя, заметим, огромный знак «It's illegal to consume a roadkill».

Мы даже пытались представить себе, какая инстанция могла бы заняться этим нарушением…

Мюнхаузен посрамлен и, горько плача, удаляется в сторону моря. Сегодня приятельнице продали билет на метро с датой «December 37, 2004». А вы говорите миллениум баг…

Сегодня наше начальство объявило о нововведении. Отпуска будут накапливаться только два года. На третий — нужно брать. Сотрудники также поставлены в известность, что они должны выбрать за год половину срока, отведенного на отпуск по болезни. На вопрос, обязаны ли они это время проболеть, менеджер ответил «А это как хотите».

Пари держу, что не подействует.

Страна трудоголиков — большие отпуска, ленивый южный образ жизни, вино в обеденный перерыв, а работают сумчатые по статистике больше всех в западном мире. Как это получается, никто не понимает.

Я точно знаю, что в Аду есть специальное место, отведенное для тех, кто дарит детям на день рождения трубы и барабаны. А вот какова посмертная судьба тех, кто дарит им на новый год больших воздушных змеев и коробку радиоуправляемых фейерверков? Особенно, если подарок попадается на глаза родителям и приятелям родителей?

К трем утра нового года мы решили, что сборный коробчатый змей и фейерверки — идеальная комбинация. Можно закрепить фейерверки на змее и запустить. И радиоуправлять. Потом мы пожалели, что такая светлая идея пришла нам в голову поздно — новый год уже наступил. Потом мы вспомнили, что наступил—то он не везде — а значит никто не мешает нам отметить его по российскому времени. Московское нам не подходило, потому что в 8 утра уже светло и весь эффект от фейерверка пропадает. Но, решили мы, Россия велика, и если начать в 4 утра, в какой—нибудь Омск—Томск—Челябинск попадешь обязательно. Урал и Сибирь — это наше все, сказали мы и полезли на крышу, собирать змея. Все соображения о том, что со змеем надо бегать, были отметены. И действительно, на крыше обнаружился довольно сильный ветер.

Следует отметить, что крыша плоской не была. Никак. Нормальная двускатная, не крутая, но все—таки. Поэтому то обстоятельство, что ни одна деталь и ни один сборщик ее в процессе сборки не покинули, я отношу исключительно за счет флуктуаций всемирного тяготения по случаю нового года.

Собрали. Запустили без груза. Змей взлетел. Покачался в воздухе. При попытке управлять им, клюнул вправо и въехал в елку во дворе у соседей. Где и застрял. Соседи тоже праздновали новый год, но закончили существенно раньше нас, а потому ни падение Икара, ни наши меры по освобождению их не разбудили. Соседский кот наблюдал за нами с интересом, но предпринимать ничего не стал.

Прочли инструкцию. Запустили снова. Летает. Хорошо. Команды, кажется, понимает. Тоже хорошо. Прицепили две трубочки с фейерверком. Взлетел. При попытке управлять им, клюнул вправо, обогнул елку и впилился в гирлянду над соседским крыльцом. Тут у соседей несколько оживились, и мы пошли извиняться. Благодушное венгерское семейство извинения приняло и вывалилось смотреть, что у нас дальше получится.

Запустили с трубочками. Летает. Слушается. Рванули первую. Вышло громко, а в небе, много выше змея, вспыхнул сине желтый цветок. Змей дернулся, но ничего, повели его чуть чуть и только решили рвануть вторую, как… змей клюнул вправо, обогнул елку — опять поразил несчастное соседское крыльцо — и тут сработал второй фейерверк.

Когда мы спустились вниз, оценить масштаб повреждений (крыльцо было цело, змей! был цел, а вот гирлянда не пережила), у соседских ворот остановилась пожарная машина. Все, поняли мы. Штраф навсегда.

Но флуктуации в ту ночь распространялись не только на всемирное тяготение. Выяснилось, что пожарные за нами наблюдают уже с полчаса — и им пришла в голову идея. У них же лестница. Выдвижная. Длинная. Что если привязать змея к ней? Поднять его в воздух, выдвинуть лестницу на полную длину — и потом уже стрелять?

Закрепили четыре штуки, запустили. Выдвинули. Летит. Весь припуск выбрал. Пальнули. Здорово. Спустили вниз, закрепили шесть. Еще пальнули. Шести змей не перенес и «с грохотом взорвался над Приречьем». На том пожарные и уехали.

А соседям мы купили новую гирлянду. И змея пришлось покупать нового, конечно.

Жил—был некто Блай. Офицер королевского флота. Известный в основном тем, что командовал кораблем под названием «Баунти» и довел команду до того, что она уплыла из под него вместе с судном и колонизовала Питкэрн. (И теперь именем судна называются эти стружки в шоколаде — так что от дурного характера Блая пострадали, считай, поколения.)

Некоторое время спустя Блай получил новое, уже сухопутное назначение — губернатором Нового Южного Уэльса. Надо сказать, что губернатор он был вполне дельный. Вернее, был бы дельный, если бы сидел в подземелье и отдавал все распоряжения письменно. Потому что при личном общении блаевское сочетание самодурства и мстительности с крайней дотошностью наживало ему врагов с такой скоростью, что достаточно быстро население штата просто кончилось. В общем, на этот раз из—под Блая уплыла колония. Его старшие офицеры подняли мятеж, заперли Блая в губернаторской резиденции и как—то жили без него (видимо, хорошо), а потом сдались пришедшему по расписанию флоту. И перед короной встала жестокая дилемма. С одной стороны, мятеж имел место и оставлять его безнаказанным — невозможно. С другой — все же знают Блая и понимают, что общение с ним даже Его Величество сподвигло бы на мятеж в течение суток. Поэтому суд принял соломоново решение. Мятежников признали виновными и приговорили… к высылке в Австралию.

Вчера в кабинку заходит завотделом и спрашивает:

— А что будет, если скрестить дикобраза и кобру?

Я (в легком безумии)

— Гилберт, а в чем дело?

— Начальник службы новостей написал мне, что новая административная амальгама сильно напоминает ему русскую загадку о том, что будет, если скрестить дикобраза и кобру. Вернее, результат тот же самый. Так что там будет?

— Вообще—то в оригинале там скрещивают ужа и ежа. И получается полтора метра колючей проволоки. А если дикобраза и кобру, то проволоки выйдет метра три, и колючки будут длинные и ядовитые. Вероятно.

— Ядовитые… — задумчиво говорит Гилберт и уходит.

Полчаса спустя заходит старший редактор.

— К тебе Гилберт заходил?

— Да.

— Ты не знаешь…

— Что будет, если скрестить дикобраза и кобру?

— Нет, зачем ему три метра колючей проволоки.

Занавес.

Как—то раз в обеденный перерыв заходят две головы Антрекота в местный супермаркет рядом с колледжем. А там очередная рекламная акция. Стойка — а с нее предлагают на пробу еду в плошках. Судя по запаху, а также по наличию палочек и форме оных, китайскую. Два голодных преподавателя Java устремляются к стойке, вокруг которой — как удачно — ни души, распатронивают упаковки с палочками и быстро подхватывают по плошке. А там на рисе — по большому глазу. Карему. Видимо, вареному. И как прикажете это палочками есть? Оно ж обтекаемое. И скользкое. Были бы палочки японские, можно было бы проткнуть… но они китайские. Тупые.

А китайцы как справляются? Наверное, как—то справляются — китайцы же. Но мы—то не китайцы…

Два программиста зависают. Перезапустив цикл, одновременно приходят к решению — «надо попросить ложку». Поворачиваются к стойке — и только тут видят камеру.

Оказалось — это телерозыгрыш. Но нам сразу сказали, что в передачу мы не попадем. Нам, как выяснилось, при виде глаза, положено было кричать и шарахаться, а не решать инженерные проблемы.

А глаза нам съесть так и не дали. Они пластмассовые, и вообще реквизит.

В доисторические времена мы жили в городе Одессе и к началу мая перебирались на дачу. Дачей называлось недоразумение из известняка: две комнаты, закрытая и открытая веранды — и сад. Ночевало там порой до полусотни гостей. Тесно почему—то не было.

Под верандой обитало семейство ушастых ежей, а на кухне — некоторое (неизвестное) количество полевок, очень любопытных и доброжелательных. Но разговор не о них, а о тетушке Эмилии.

Тетушка Эмилия двигалась по кометной орбите. Она приезжала к нам, начинала наводить у нас порядок, страшно возмущалась, встречая организованное сопротивление всех обитателей дачи от хозяев до полевок, обижалась и убывала, чтобы уже где—то за Плутоном простить нас и начать обратное движение.

Итак, в один прекрасный вечер Эмилия приехала и начала было уборку — но была поймана и увлечена на ночное купание, а потом отправлена спать. Утром отец встал и пошел варить кофе. Сварил. Попробовал. Гадость страшная.

«Молоко скисло». подумал он. Достал из резервного холодильника бутылку, вскипятил. Сварил еще кофе. Гадость страшная.

«Понятно, — подумал он, — опять в Молдавии что—то в речку спустили». Вывод был совершенно естественный — Одесса берет воду из Днестра, так что об авариях на молдавских химзаводах в городе узнают быстро.

Вылил воду из чайника, включил фильтр, нацедил свежей, попробовал. Вскипятил. Сделал кофе.

Гадость страшная.

Удивился. Проверил все ингредиенты. И с некоторым недоумением обнаружил в сахарнице соль.

Оказывается, тетушка Эмилия вечером помыла и солонку, и сахарницу, но поскольку отличать их друг от друга могли только постоянные обитатели (включая полевок), она их, естественно, перепутала.

Узнав о происшедшем, Эмилия обиделась и уехала. А в 11 утра на дачу прибыла моя подруга Ира. Которую, естественно, нужно было покормить. И пока мы резали бутерброды и заваривали ей чай, ей рассказали об утреннем конфузе. Берет она свой чай, пробует. Гадость страшная. Потому что посмеяться все посмеялись, а пересыпать соль и сахар на место никто и не подумал.

Прошла неделя. Тетушка Эмилия добралась до орбиты Плутона, простила нас и вернулась. И начала помогать матери закатывать овощи на зиму. А в 11 утра приехала Ира. Нарезали бутербродов, налили чаю. … Гадость страшная. Мы в сахарницу — а там сахар. А в солонке, соответственно, соль. Вода в порядке. Методом исключения добрались до заварочного чайника. Заварка соленая.

Оказывается мать вскипятила кипятильником литровую банку воды и засыпала туда соли — под огурцы. Пробегавшая мимо Эмилия увидела бесхозный кипяток — и тут же заварила из него чай.

Естественно, услышав наш громовой хохот, она обиделась, естественно уехала, естественно простила, а потом наступила осень и тетушка Эмилия уехала в Австралию.

А через год уехали мы. И ранним утром, еще не отойдя после 24–часового перелета, мой отец повлекся на кухню — варить кофе. Сварил, попробовал. Гадость страшная.

В сахарнице сахар, в солонке соль — а вот в молочнике была сметана. Вечером лопнул пакет и ее больше некуда было перелить…

Как дома, решили мы. И стало так.

А Ира тоже уехала, не в Австралию, в Питер. И как—то раз ей за собственным столом рассказали байку о возвратной тетке, голодной гостье и вечно соленом чае. Она пыталась объяснить, что это она пила этот чай — но ей, конечно, никто не поверил.

Сегодня утром выезжаю из дома в 7.30 утра на работу. Дорога на удивление чистая. Ни одной пробки. Ветер, правда, 40 узлов, но не 60 же. Приезжаю вовремя. Паркинг почти пуст, любимое место свободно. Хорошо. Странности начинаются внутри. В атриуме, как в животе у крокодила — темно, и сыро, и уныло. И никого, даже Бармалея.

Обычно в 8 народ весьма бодро кишит — уходит ночная смена, заступает утренняя, итальянцы кофе варят… Нету. Беру программу, включаю систему, а пока все греется, иду заварить чаю. В кухне сталкиваюсь с Жоржем, переводчиком с французского. Он тоже в недоумении.

8.30. Приходит Лилиан — переводчик со шведского и норвежского «А что так пусто?…»

9.00. Оба китайца — «А почему никого?»

9.30. Прибыл Ник, редактор. «Слушайте, мы тут, кажется, одни».

10.00 В коридоре появляется Ахмед, переводчик с фарси:

«Эй, что вы здесь все делаете? Сегодня ж пасхальная пятница, выходной».

Все: «ЧТОООО?»

То—то никого нет…

«Ну Пасха. Праздник христианский. Ну я мусульманин и у меня срочная работа, а вы что здесь делаете?»

«Забыли». — говорит Жорж.

«Как забыли? Вы что, в Бога не верите».

Мы переглядываемся… видимо вокруг сплошь атеисты.

«В Бога, — наставительно сказал Ахмед, — надо верить. Во—первых, он есть, а во—вторых, праздник не пропустишь».

Мы опять переглянулись и разошлись по кабинкам, работать. Раз уж пришли.

А в 15.00 явилась охрана и погнала нас праздновать…

Как—то нас залили соседи сверху. Дело в том, что в славном городе Одессе вода на верхние этажи обычно не доставала. Вот и в нашем доме было также — холодная вода заходила в гости изредка. В отличие от горячей, почему—то. Поэтому «холодный» кран часто оставляли открытым — а вдруг пойдет? А в тот вечер по телевизору шла первая (вообще первая) серия бессмертного сериала «Богатые тоже плачут». И весь город нельзя было оторвать от экрана. Водозабор сократился, напор возрос — пошла, да что там, хлестнула вода. А ни нас, ни соседей сверху не было дома. В общем, в результате у нас в ванной упал потолок. Совсем. Мексиканские страсти проняли. Ванная получилась двухэтажная. Ну мусор убрали, а ремонтировать все это… не очень известно, когда.

Несчастные заливатели ходили умываться то к нам, то через площадку. А еще у них был кот. Черный, длинношерстный. Довольно большой. И как—то стираю я в ванной (машины нет, она была, но столкновения с соседским унитазом не пережила) и вдруг слышу сверху безумный мяв. Распрямляюсь — к счастью — и прямо передо мной в ванну плюхается кот. Он как—то умудрился открыть дверь. Вода — повсюду. Очки — летят, кот орет… Как мы его выпутывали из белья — отдельная песня. Потом мы его вытирали и пытались сушить феном.

А потом пришли хозяева. Они вернулись домой — кота нет, дверь в ванную открыта… Сдали мы им его.

Ну, в конце концов, потолок починили, все стало хорошо — только кот в ванную до самого нашего отъезда заходить отказывался и на лестнице от меня шарахался. Впечатлительный оказался.

Есть у меня знакомая, скажем, Марта. Очень милая дама, но вот беда, любит красивые места. И полна энергии. Поэтому, когда мы куда—нибудь едем, она всех загоняет вхлам — еще на ту гору, и на ту — а оттуда должен быть прекрасный вид… Все уже с ног валятся, а она свежа и полна энтузиазма. Так что народ как правило залегает на пикник, а с ней отправляют меня, потому что одну Марту отпускать как—то боязно — во первых, увидит еще что интересное, пойдет дальше и забудет вернуться; а во—вторых, возраст не тот. Ну и ползем мы с ней по склону на какую—то потрясающую обзорную площадку (то есть, я ползу, а она порхает) и она со мной разговаривает. Разговор несколько односторонний, потому что я берегу дыхание.

— Я, — говорит Марта, — всегда нравилась пожилым мужчинам.

Я тем более молчу, поскольку не очень могу себе представить, что такое пожилой мужчина с точки зрения Марты.

— И вот, еду я в Канберру поездом. А напротив оказывается очень милый пожилой человек, еврей. И мы так приятно разговариваем. А потом он берет меня за руку и очень так кокетливо говорит «А я знаю, откуда у вас это».

На руке у Марты широкий коричневый шрам длиной сантиметров так в шесть. Повстречалась в океане с португальским корабликом.

— «Я, — говорит, — знаю, что это у вас. Это у вас номер, правда?» Старый идиот. — фыркает Марта. — Номер! Это надо же подумать, номер! Сколько мне по его мнению лет! Бог знает кто теперь ездит поездом. — и так она продолжает возмущаться до самой вершины. Осмотрев действительно впечатляющий, вполне марсианский пейзаж, мы начинаем двигаться вниз, к еде. А Марта все никак не может забыть своего оскорбителя.

— Номер! Да как он только мог подумать такое! Номер! Да где он видел румына, способного считать до десяти…

Так что есть у меня некоторое предубеждение против третьего рейха и его сателлитов. Есть.

Баллада про румын, от человека, пережившего оккупацию. Вернее, три.[4]

Вначале их деревню заняли итальянцы, и все было хорошо. Потом итальянцев передислоцировали, и пришли немцы. Тут хорошо уже не было. Но когда и немцев передислоцировали, комендант собрал все население и сказал речь:

— Уходийт лес! К партизанен! Румын идет!

И когда румын пришел, то люди очень пожалели, что не послушались немца. Утащили все, включая половики и глиняные горшки. Двери — и те с петель снимали и забирали.

Как—то раз нашим летом, то бишь европейской зимой, поехали родители в очередное путешествие по Австралии. Новый год они должны были встречать под Мельбурном, на ферме у приятелей — и решили перед этим заехать в сам Мельбурн — погулять. Начали искать гостиницу. Искали, как и положено в техногенное наше время, по интернету. И вдруг смотрят — в центре города, мотель, 3 звездочки, все удобства и вполне подходящая цена. Даже пониже, чем следовало бы. «Тараканы, наверное»., сказал ойтец и отправил им по интернету же заказ. Погуляли они по городу, приезжают ночевать — и тут понимают, почему такие цены. Мотель оказался, как бы это выразиться, совмещенным санузлом. То есть по основной своей функции это публичный дом, но поскольку остаются свободные комнаты, то он еще прирабатывает как гостиница. А 10 вечера, а чужой город, а устали. Пошли они, вздыхая, унутрь, посмотрели номер — все очень хорошо, чисто, уютно, кондиционер, телевизор, ванная. И звукоизоляция полная. Остались. Еще утром позавтракали там.

И теперь утверждают, что могут с гордостью говорить, что провели ночь в борделе.

Однажды в студеную зимнюю пору мы шли по Парижу — был сильный мороз. Мороз, как раз, был не сильный. По московским меркам, так и вовсе никакой — жалкие -3. Но, в сочетании с парижской влажностью и ветром, результат выходил вполне. Было нас двое и, в виду предыдущих контактов с парижской погодой, наша совместная температура равна 78. И нужно было срочно что—нибудь съесть.

Картинка — Латинский квартал. Деревянный под старину ресторан, где подают фондю. На стене — чудовищных размеров голова лося — видимо, зеленые в это заведение не ходят. Приятельница хочет попробовать фондю — такое блюдо из расплавленного сыра с вином и специями, куда нужно погружать всякую разность — и мы заказываем фондю. Одно — потому что жаропонижающие и антибиотики сильно влияют на аппетит.

Приходит официант, выслушивает заказ и на ломаном английском заявляет, что мы не можем заказать одно фондю, потому что нас двое.

Я объясняю — мы хотим одно. На двоих. Мы делиться будем.

— Но вас же двое, вам будет мало.

— Нам будет достаточно. Мы хотим одно.

Официант уходит.

Появляется мэтр. И говорит:

— Простите, наш служащий, видимо, из—за плохого знания английского не так понял. Он мне сказал, что вы хотите заказать одно фондю.

— Правильно.

— Но вы не можете заказать одно фондю, потому что вас двое.

— Да, — говорю я, — двое. Но мы хотим одно. И побыстрее, если можно, у нас поезд.

— Нет, отвечает мэтр — вас двое и фондю должно быть двойное.

— Почему? — спрашиваю я.

— Потому что порции изначально рассчитаны на двоих.

— А если бы заказчик был один?

— Мы не смогли бы подать ему фондю. Это значит разбивать порцию, а повар на это никогда не пойдет. Но вас же двое, — чуть не плача говорит он.

Я прихожу в отчаяние и заказываю порцию на двоих. Приносят фондю. В этом количестве сыра можно утопить и ворону, и лисицу, и Крылова с Лафонтеном… Так что через сорок минут мы уходим, оставив на тарелке три четверти фондю на двоих и сфотографировавшись с лосем в качестве компенсации за моральный ущерб.

А формула «повар на это никогда на пойдет» прочно вошла в наш лексикон.

У нас другое вошло в лексикон. Как—то давно назад пытались пообедать в какой—то едальне на Украине. Подчеркиваю — это было давно, национальные мотивы исключаются. Так вот, чего не спросим — того нету. А на: «В меню же есть», официант невозмутимо отвечал: — Було, зъилы…

так что я это «було, зъилы» тож взяла на вооружение.

8 часов вечера. SBS. Прибегает девочка из службы новостей. Надо срочно сделать субтитры для передачи о Дафуре.

— Позвольте, а они, что, по—русски говорят? — далеко, однако, тянутся щупальца университета имени Лумумбы…

— Нет. Не говорят. Они на zaghawa говорят.

— А я тогда тут причем?

— Ну у нас есть переводчик. И монтажные листы есть почти ко всему. Нужно только с ним сесть и субтитры сделать. И быстро.

— Ну давайте…

Приходит переводчик. Сафи. Очень симпатичный молодой африканец. Открывает рыбка рот… и выясняется, что по—английски он говорит с трудом. Звоню. Прибегает продюсерша. И говорит:

— Ну понимаешь, мы считали, что он по арабски говорит. И он так считал. Мы его хотели к Иосифу посадить. Но Иосиф его не понимает.

— Как не понимает?

— Не понимает. У них какой—то разный арабский. Но нам—то на завтра надо…

Ладно… Медленно, в три приема, через арабо—английский словарь делаем. Текста, естественно оказывается примерно втрое больше, чем по монтажным листам, но это будни. Ничего иного от службы новостей никто и не ждет.

Последний кусок. Секунд 20. Говорят очень активно. Субтитра — всего три. Прошу текст слово в слово. Переводчик выдает один и тот же текст, как машина. Ну, бывает.

Полночь. Приходит режиссер. Показываем. Все хорошо. В хвосте он вскидывается

— Что, опять не тот кусок?

— Почему не тот?

— Ну был кусок, когда они у костра о женщинах говорят. А в субтитрах нету.

— Но это тот самый! — взвивается продюсерша. — Мы же время замеряли. Сафи, это тот кусок?

— Хгэхм… тот.

— А где?!

И тут я вижу, как краснеет негр. Зрелище потрясающее. Был он в естественном состоянии черен как Чомбе в безлунную ночь, а стал серо—синим. Как осьминог.

— Да… — говорит, — они же там… — говорит, — а здесь же женщины, — говорит, — и смотреть будут женщины… наверное. Как же можно?

У нас наступил некоторый столбняк.

— Понимаете, эти люди там, на пленке, они совсем плохие люди, они скот угоняют…

— Убивают, — понимающе говорит режиссер.

— Да нет, — отмахивается Сафи, — убивают все. А эти скот крадут, еду отбирают, с женщинами… вот. У нас и слов—то таких нет, они арабские слова говорят. Или французские. Ну как я это могу вслух сказать? Ну кто я такой буду?

— Переводчик. — говорит режиссер, наливаясь темной кровью. И к продюсерше, — Где вы его такого достали?

— В Африке. — пожимает плечами продюсерша. — Где ж еще?

Минут через пять мне удалось а) выдворить их обоих б) уговорить Сафи пересказать мне содержание беседы.

Подозреваю, что зрители были крайне поражены куртуазностью дафурских герильеро, но, кто может — пусть сделает лучше.

Австралийская природа — это счастье мое! Сегодня нас вытащила на пикник родня, которой мы с удовольствием не видели бы никогда. И именно ту поляну, которую родственники облюбовали для пикника, избрали для устроения личной жизни две замечательных двухметровых черных краснобрюхих змеи. Прелесть этих товарищей заключается в том, что их бронепоезд стоит на запасном пути. Они отличаются исключительным для змей добродушием — если к ним не приставать. А вообще—то их яд для человека смертелен… А попробуйте освободить поляну от увлеченно предающихся личной жизни змей, не приставая к ним при этом…

В общем, поле боя осталось за змеями, пикник пошел прахом, а мы получили море удовольствия.

Они такие красивые…

А я не о змеях, я о французах, что жалко, потому что змей я люблю, а французов — нет.

А за что не люблю?

Сегодня опять дают на просмотр фильм. Документальный. Французский. О советской музыке. С английскими субтитрами, которые, естественно, нужно проверить. Потому что были прецеденты. Неплохой, в общем, фильм, потому что автор в основном молчит, а разговаривает Рождественский — а его всегда интересно послушать. И субтитры тоже ничего. Со всякими мелочами, но терпимо. Но на 15 минуте врезают хронику. Выступает Шостакович на каком—то собрании. И несет своим нечеловеческим голосом все, что положено в таких случаях нести. «Мы, советские композиторы…» Субтитр есть. И следующий есть. А на третьей фразе субтитры исчезают и вместо них на экране появляется надпись «Blah, blah, blah…».[6] И висит еще две минуты до конца речи.

И как мне после этого любить французов?

Жил—был (и до какого—то времени благополучно) Джон Брогден, лидер Либеральной партии штата Новый Южный Уэльс (партия в оппозиции). И все у него было хорошо, пока сиднейская гостиничная ассоциация не пригласила его на один из своих приемов. Там он в течении часа с небольшим выпил шесть кружек пива и дальше события развивались по Лецу (Лец, как известно, утверждал, что алкоголь и антисемитизм в одном объеме жить не могут — как только алкоголь идет внутрь, антисемитизм лезет наружу.). У Брогдена, надо сказать, букет был поразнообразней. Сначала он ущипнул за круп ближайшую даму. Дама оказалась журналисткой и Брогден ретировался. Потом он предложил следующей даме провести с ним ночь. Дама тоже оказалась журналисткой и Брогден опять отступил. В раздражении он начал крыть окружающих и неокружающих — и в конце—концов обозвал жену своего политического противника — лидера лейбористов и текущего премьера штата Боба Карра — «невестой по каталогу» (mail—order bride). Дело в том что белый как забор Тома Сойера и сухой как вобла Карр женат на очень милой китаянке из Индонезии. (Мы эту пару регулярно наблюдаем — они живут по соседству и по вечерам бегают трусцой на нашем пляже.)

Вот тут гварахнул гром. Ужаслый бармаглот прилетел и посмотрел на Брогдена своею азиатской рожей. Два дня Брогден отрицал, что горшок вообще был. На третий — начал извиняться. Карры извинений не приняли, Боб с тихим шипением заявил, что извиняться тут нечего, потому что никакой сопливый расист и не мог оскорбить его жену, до которой ему и как человеку, и как профессионалу до конца дней своих не дорасти, но вот на месте либеральной партии штата он поискал бы себе другого лидера — ну, если, конечно, они не разделяют взглядов этого.

Брогден начал объяснять, что уйдет, ежели партия прикажет. Партии, естественно, отдавать такой приказ не хотелось…

И тут вылез vox populi.

Мнение сумчатого населения:

А) пить не умеет (чтобы человека с шести кружек пива так развезло? Карр, впрочем, тоже не умеет, зануда. Но он же и не пьет.)

Б) трус (что ж ты от девушки отваливаешь, узнав, что она журналистка? Или не приставай, или не отваливай. Вон, Китинг даже английскую королеву за круп хватал — так он таки бабник, а не непонятно что.)

В) мелкий склочник (если тебе Карр не нравится, с ним и ругайся, а жену не трожь).

Г) держать удар не умеет (что ж ты за спины прячешься?).

Вывод — народу такие политики не нужны.

И вчера Брогден подал в отставку.

Едут приятели по Новой Зеландии. Подъезжают к городку под названием Шевиот. А было им известно из надежного источника, что за Шевиотом есть колония котиков. Которую следует посмотреть. Потому что красиво. И котики. И начинают они в Шевиоте спрашивать, где эта колония.

А ответа нет.

— Котики?

— Котики, fur seals.

— Колония?

— Колония.

Молчание.

К следующему.

— Нам бы котиков, колонию…

— А вы куда едете?

— (Радостно) Туда…

— И вам котиков?

— Котиков.

— Ну я не знаю…

Заколдовано. Никто, ничего, как будто речь не о морских млекопитающих, а о расположении ставки Михаила Романова. Ну ладно, поехали.

Едут. Дорога вдоль моря, красивая. Остановились посмотреть. Видят, в воде, метрах в 50 кто—то резвится. Котик. Постояли, посмотрели в бинокль. На дороге появляется еще одна машина. Тормозит. Оттуда выбирается пара, едва не бегом к ним.

— Что тут у вас? — мол, что такого интересного углядели.

— Да котик…

— А… (с омерзением), котик. — повернулись, ушли, уехали.

— Слушай, а тебе не кажется, что они тут против котиков несколько предубеждены?

Едут дальше. Пляж. Камни. И на камнях — несколько пыльных мешков. Шевелящихся. Ну этих уже рассмотрели подробно, сфотографировали. Еще пляж. Камни. Мешки. Стало понятно, почему в городке никто не мог ответить на вопрос, где колония. Да везде.

Едут дальше. Нету. Нету. Нету.

— Слушай, давай вернемся, полпленки осталось.

— Ну давай, только другой дорогой.

И естественно заблудились. И начали выбираться. Выехали на какую—то площадку. Там парковка. И надпись «колония котиков». И верно. Машин на парковке — две. А на всей остальной территории — до самой кромки воды, на километра два в длину и метров триста вглубь — запаркованы котики.

Еще бы местные жители не были предубеждены. Машину поставить негде…

Что характерно, дамы по колонии ходили спокойно. А на мужчин самцы довольно активно вскидывались. Видимо, считали свои гаремы привлекательными для млекопитающих любого вида.

Анекдот об австралийце в Лондоне:

Немедленно по приезде оззи едва не угодил под автобус. Водитель, видя явного иностранца, орет:

— Did you come here to die?

— No, yes to die. (Yesterday.)

Первым законом, который принял австралийский парламент после получения независимости, был закон об эмиграции. Так называемый «Закон о белой Австралии». Существо его, думаю, понятно.

Но на всякую старуху есть свой студент. После того, как пал Сингапур, союзники сделали своей базой Австралию. И начали перебрасывать сюда войска. В том числе, естественно, и американские цветные части (в то время — только вспомогательные). Австралийский премьер Джон Кёртин стенал и стучал кулаком по столу, требуя, чтобы американцы уважали австралийские законы, но американская сторона резонно заметила, что японцы—то эти законы точно уважать не будут — и куда более перманентно. Так что Кёртин, в конце концов, сдался.

Поскольку Америка в то время была страной расистской по лысину орла, черные части, естественно, квартировались отдельно и даже клубы им Красный Крест пооткрывал свои. И к полному обалдению американцев обоих цветов, туда немедленно повалил сумчатый народ. Джаз потому что. Настоящий потому что. Негры обнаружили, что их обслуживают в ресторанах. Что им продают в магазинах. Что с ними с удовольствием танцуют белые девушки, а окружающие белые мужчины ничего не имеют против — ну, если конечно не метили туда же сами.

Начались драки между белыми австралийцами и американской военной полицией — из—за негров.

Типичная картинка — заходят черные солдаты в увольнительной в бар, где—нибудь в Южном Брисбене или Таунсвилле. Им, естественно, наливают. Они сидят себе. Приходит военная полиция и начинает их выдворять. Если в зале только гражданские, может выйти по—разному. Если есть австралийские солдаты — будет драка. Если кто—то из негров с девушкой — драка будет в любом случае.

Негритянскую бейсбольную команду в том же Брисбене пригласили играть с городской. Американский комендант пробил крышу. Городские власти не поняли, в чем дело. Матч состоялся.

С местными жителями пытались объясняться — мол, ну если бы к вам зашел местный черный, абориген, вы бы ему стали наливать пива…

Стандартный ответ: «Если он в форме? Да конечно. И первую кружку за счет заведения».

Вот тут до американского командования начало доходить. Австралийцы были не менее предвзяты и предубеждены, чем белые американцы. Только у них граница не там проходила. Говорит на твоем языке, выбрал жить в твоей культуре, пошел добровольцем воевать на твоей стороне — значит свой. Может, и не первого сорта свой, может, дочку за него и не станешь выдавать — но и соседу, если он вдруг выдаст, ничего дурного не скажешь — его дело.

У американцев беда, им colour line размывают — а австралийское правительство на все жалобы отвечает «Мы вас, ребята, предупреждали. Теперь как хотите, мы наших граждан переделывать не собираемся, да и не можем».

В общем, так и продолжалась эта свистопляска до конца войны. Что в Австралии, что на островах. Причем, австралийцы в упор не понимали, из—за чего сыр—бор — как можно не числить в своих тех, кого позвал с собой воевать? А аргумент о белой расе на них не действовал — они—то принадлежность по поведению считали.

Причем, ведь расистской страной была Австралия. И аборигены гражданами не были — чтобы гражданином стать, абориген должен был из общины выйти и клятву в том дать (и поручителя найти, не забудем). Но, вот, не сошлись диаметром.

А вот это не баллада. Это даже не факт, это хуже чем факт — так оно и есть на самом деле. Австралийское Библейское общество перевело Библию на язык SMS. Чтобы передать Библию по телефону, потребуется около 30000 сообщений. Задача проекта — принести Библию в каждый сотовый. Потому что cool.

А выглядит она в переводе примерно так.

Сидим как—то с переводчицей с индонезийского, переводим фильм о всяком индонезийском сепаратизме. Снимал американец, который прожил там несколько лет и плотно с этими сепаратистами общался. И к нам загоняют стайку студентов—лингвистов. Посмотреть, как работаем. Студенты как студенты, щебечут. Мы им объяснили, как работаем, потом показали, что успели сделать. На 15 минуте фильма студентов начинает перекашивать. В чем дело? А дело не в индонезийском правительстве — с ним все ясно. И не в сепаратистах — с ними тоже все ясно. Дело в журналисте — как смел этот … … … показывать, кто принимал его в джунглях, снимать их лица, называть имена. Даже если он не сочувствует сепаратистам (а он им как раз сочувствовал) — дело—то он имел в основном с простыми людьми, которым некуда деваться. Их же опознать легче легкого, что ж он делает? Пришлось успокоить их и сказать, что журналист действительно болван исключительный, а вот людям этим, увы, ничего не грозит — волна печально знаменитого цунами прошла именно по той части побережья. Из принимавших его никого не осталось в живых — а то б мы этот фильм и не показывали.

Студенты успокоились и дальше интересовались только техническими вопросами.

Это называется первая реакция.

Коллега Марк Стоич, отредактировав польский фильм (из—за предновогодних отпусков редактора систематически занимаются не своим делом), явился ко мне и заявил, что отлично понимает претензии поляков к России. И что Россия просто обязана, нет, это ее священный долг не только перед Польшей и справедливостью, но и перед всем человечеством, немедленно вернуть полякам все те гласные, которые Россия отобрала у них при третьем разделе Польши.

Этот текст в разных вариантах[7] гулял по стране со времен знаменитого кадрового перемещения. Иоффе рассказывал, что написан он был как пародия на Маяковского. И я его каждый раз вспоминаю, вставляя в патрон очередной «стосвечовый «осрам»». Потому что Фрунзе нет, Маяковского нет, автора пародии (Несмелова, то есть Поспелова) нет, Троцкого нет и советской власти нет, а «осрам» есть.

И чай Высоцкого — тоже.

На пирсе — рыбаки. Один из них тащит что—то серьезное. Вытаскивает — довольно крупного осьминога. Пытается вынуть крючок. Но это у него не получается никак — осьминог ведет себя как последний спрут, оплетает все щупальцами и яростно сопротивляется. В конце концов, рыбак топает оплетенной ногой и рявкает по—русски:

— Кретин! Отдай крючок, я ж тебя с ним выпустить не могу!

Осьминог опадает — и выпускает крючок. Рыбак подхватывает крючок, спихивает осьминога с пирса, поворачивается к соседу — явному китайцу — и все еще по—русски говорит:

— Понял?

Полночь, городская трасса, где можно 70. Столько и едем. Пустота, тишина. Только впереди справа маячит европейский кабриолет, и я на него осторожно поглядываю, потому что владельцы таких машин на дороге частенько представляют опасность для окружающих. И правильно поглядываю, потому что серебристый товарищ вдруг, не повернув головы кочан и не показав поворот, смещается в мою полосу. Торможу. Не встречаемся. Он так покачался—покачался — и обратно в свою уехал, тоже ничего не показав. И так раза три. Потом на перекрестке мы разошлись — мне налево, ему прямо. Хорошо.

А на следующем светофоре слышу — сзади несется кто—то. Он. Догоняет. Становится в соседний ряд, тормозит. И только мы трогаемся на зеленый, как водитель — здоровенный седой тип — приподнимается на сидении и рявкает во весь голос:

— Ну, блин, извини, блин!

По—русски.

И усвистывает вперед.

Вот тут меня от встречи с разделительным поребриком спасло только чудо.

В Австралии — осень. Апрель. На севере — дожди. Чудесный город Кэтрин, отраду шпиона — залило по окна. Там чрезвычайное положение и туда согнали все, включая полицию. Потому что в числе разлившихся речек — Восточная, Западная и Средняя Аллигаторьи. Аллигаторов там нет и никогда не было, а вот крокодилов — очень много. Разных. В ущелье Кэтрин, в основном, водятся пресноводные — ярко—зеленые, узкие, шустрые. Игрушечные такие. Рыбоядные, в основном, и не особенно опасные для человека. Но, когда дожди, туда приплывают соленоводные. И начинают пресноводных есть. И те бегут. То есть, плывут. А хищники движутся за кормовой базой. А вода — везде… В общем, полиция этот круговорот крокодилов как—то пытается регулировать, но очень уж площади большие. Осень.

А у нас солнечно — и влажность 28 вместо обычных 75. Пересохло все. Диван жидкость для обработки кожи всасывает со всхлюпом. Вся вода там — на севере.

А город Кэтрин называется радостью шпиона, потому что на подъезде вы обнаруживаете огромный щит «Вы подъезжаете к авиабазе Кэтрин, самой большой в Австралии. У нас столько—то полос, здесь базируется столько—то таких—то самолетов, база обслуживает такие—то зоны…» В общем, знай снимай и отсылай Алексу. Мы подозреваем, что на самом деле там базируются летающие тарелки. Впрочем, их, вероятно, тоже залило и они прикованы к земле до окончания сезона дождей.

Сижу я, не шалю, никого не трогаю, перевожу документальный фильм… о политических анекдотах соцлагеря. На английский. Граждане, поверьте мне, честное слово, лучше таскать ямы, копать дрова и рубить воду, чем переводить отечественные шутки для аудитории, которая мало что обладает чувством юмора со смещенным центром тяжести, но и представления не имеет о свойствах советского строя.

Но это преамбула. А амбула наступила, когда пришел звонок. Тут товарищ посмотрел рекламный ролик этого фильма и у него возникли недоумения. Выходной. В отделе рекламы никого нет. В отделе связи с общественностью никого нет — какая общественность по субботам? Какой—то добрый человек, здоровья ему, вспомнил, что переводчики—то работают… Значит можно переключить на них. И я посреди очередного затыка получаю на шею вежливого австралийца, который хочет выяснить, что, собственно, такое «социалистический ад».

Сначала он мной был принят за очередную жертву пропаганды, но нет. Речь шла об анекдоте. Он не понимал, что тут смешного. И ПОЧЕМУ это предполагается, что при социализме ничего не работает. Вот, в Исландии социализм, в Скандинавских странах, даже у нас немножко — и ничего. Во Вьетнаме социализм — и они не жалуются. Почему же в социалистическом аду не кипит, не булькает и не горит? Почему?

И я в припадке раздражения говорю ему:

— Потому что это — государственное учреждение.

— А—а, — радостно кричит он в трубку. — Так бы сразу и сказали. А то «социализм», «социализм».

И был таков. А негодяи в приемной оказывается слушали все это по громкой связи.

У коллеги N. — горбатый нос, чуть желтоватая кожа, узкие глаза. Коллега N. родом из Латинской Америки, по происхождению он — грек, испанец и мяо. Коллега N., помимо всего прочего — хозяин переводческой фирмы, небольшой, но известной высоким качеством работы. Это у него комиссия обнаружила в кабинке оборудование для телеконференций. А еще его компания обслуживает конференции настоящие. И вот как—то пришли к нему люди с безупречным английским, на котором говорят только уроженцы колоний, и сказали: «Мы слышали, что ваши переводчики будут работать на совещании по СПИДу в Зимбабве. Мы хотим убить Мугабе. Вы нам поможете?» И N. ответил «Конечно да».

Ну, не сложилось у них. На той стороне кого—то арестовали, информацию вынули, вышел небольшой шум, коллегу N. несколько раз вызывали в контрразведку — где объясняли, что думать нужно, с кем связываешься, а то, вон какое хорошее дело загубили… аккуратнее надо.

На вопрос, почему он согласился, коллега N. отвечал так

— Он меня раздражал. Я в семь часов пью чай. А в это время идут новости. Включаешь — а там опять Мугабе какую—то мерзость учинил. И невозможно уже пить чай — все удовольствие испорчено. В общем, он мне мешал.

Нашим генетикам только дай. Начали они с термоустойчивого помидора. Несчастное пасленовое получило в геном добавку из генома арктической камбалы и теперь растет на открытом пространстве. И очень вкусный помидор получился, ну кожица все же потолще, чем у украинского степного, да и краснозем не чернозем — но все—таки не пластик.

Теперь они добрались до пшеницы. Последняя разработка держит -25 по Цельсию. Будет —30. Интересно, кого они на нее присадили? Может, она к зиме обрастает бурым мехом и впадает в спячку?

А вот с кораллами пока нехорошо. Вернее, с людьми. Разработали наши товарищи универсальную защиту от ультрафиолета на базе аналогичной защиты у кораллов. Для Австралии — дело важное. Одна беда, средство на кожную кислотность реагирует. Так что кожа мнэээ, окрашивается. В разные цвета. В зависимости от состояния данного участка. Так что в коммерческую продажу оно пока не пошло. Дорабатывают. Я в них верю…

Перевожу в страховой компании. Некая дама пришла выяснить, почему у нее поднялась стоимость страховки третьих лиц (есть такой обязательный формат — речь идет о посторонних пострадавших).

Ей объясняют — у нее была авария.

Ну и что?

Авария эта значит, что риск для третьих лиц повышается.

Как?

Ну вы попали в аварию по своей вине. Нарушили правила движения. Опасность вы представляете.

Дама не понимает.

Второй круг. Третий. Вызвали менеджера. Четвертый.

Менеджер уверился, что я не так перевожу. Звонит в агентство. Требует другого переводчика. Я с интересом жду. Быстро приезжает коллега. Я жду.

Еще один круг. Дама не понимает.

Ну авария у вас. По вашей вине. Риск, что вы кого—то задавите, выше.

Не понимает.

Менеджер приносит извинения мне и агентству и выражает желание повеситься.

Я автоматически перевожу.

Следующие пять минут дама объясняет менеджеру, что самоубийство — смертный грех.

Приезжает человек из главконторы. Смотрит на нас четверых и говорит:

— Я сейчас добуду ее данные, выведу на экран и пошагово покажу, как это считается.

Вывел. Посмотрел. Сказал «упс».

Авария, да. По ее вине — технически. Ее стукнули на стоянке, виновный неизвестен. Никакого повышенного риска, естественно нет. Сбой системы.

А—а, — говорит дама, — понятно. Так вы пересчитаете?

Мы… э… пересчитаем.

Замечательно.

И уходит, свежая и спокойная как тюлень в бухте Байрона.

Все имена и фамилии изменены, кроме Муравьева и Кистяковского, которые сами виноваты. Ну и еще одной.

Дело было в августе 1983 года. Дату можно установить точно, ибо именно в 1983 умудрился дважды официально отбыть в мир иной и сделаться героем анекдота старый большевик Арвид Янович Пельше. Вот его некролог и красовался на той газетной странице, которой были бережно обернуты добытые соседкой «Хранители». Даны они были на два дня. Времени — море. Но оторваться невозможно. Поэтому диспозиция такова. Одесса, август. Дачный кооператив над самым морем. Кооператив носил гордое название «Право на труд» — была такая манера заклинать советскую власть ее собственными священными словами — и представлял собой небольшое лоскутное одеяло участков и участочков с домами—курятниками. Окружал одеяло высокий — под два метра — каменный забор, окрашенный в такой омерзительно—розовый цвет, что на это сооружение некогда обратил внимание проезжавший мимо Фидель Кастро (что едва не принесло обитателям невиданные беды).

Полночь. Жара спала. Все пришли с ночного купания — в августе вода фосфоресцирует и ты плывешь, как в радуге… Пришли. Родители с приятелем, Иваном, сидят на веранде, пьют чай. Ждут еще жену Ивана, Сашу, но она, видно, задержалась в городе. А я у себя за обе щеки «Хранителей» угрызаю. И ничего вокруг себя, естественно, не регистрирую.

Вдруг снаружи — безумный женский крик. Так кричат не просто от страха, а вот когда уже все. Что—то членораздельное, а что — не разобрать. И тут же шум, грохот, крики — поглуше и поближе… Встаю. Выхожу на веранду. Стол перевернут, никого нет. «Кто в эту книгу заглянуть дерзнет, того крылатый ужас унесет». Хм. А вокруг гвалт, бегает кто—то по дальним дорожкам… Иду на кухню, беру нож, беру фонарик и отправляюсь выяснять, что нас посетило.

На соседнем участке стоит, уперев руки в боки, ответственный член правления Екатерина В., шестидесяти лет, и кричит так, что корабли останавливаются на траверзе Николаева, приняв ее за противотуманную сирену. Вокруг бегает ее дочь Женечка и тоже что—то кричит, но ее не слышно. «Открывает рыбка рот…»

Я понимаю, что ничего тут не узнаю, и проскакиваю мимо, в проход на большую аллею. Спотыкаюсь. Падаю. Мое счастье. Потому что по аллее, воздев топор аки древний викинг, несется еще один сосед — Марк, в роскошном кимоно своей жены — и более ни в чем. Выскочи я на него с моим фонариком, тут бы и смерть моя пришла. А так викинг долетел до ворот и принялся взламывать большой амбарный замок на цепи… И встретил достойного соперника в лице председателя кооператива, грудью вставшего на защиту общественного имущества. А крик. А сирена чья—то ревет. Противоугонная. А люди. А собаки.

Понемногу начинает проясняться.

Итак. В пять минут первого Иван решил, что пойдет он домой. В кооператив «Советская конституция». Отец вызвался его проводить. Идут они, и слышат этот жуткий женский крик. Конечно, они решили, что кричит Саша, все же добравшаяся до нас и прямо у наших ворот попавшая в какую—то беду. Они кинулись обратно, Иван упал и подвернул ногу. Этот же крик услышали на участке В. А у них дочка Женечки, Маша, пошла гулять со своим двоюродным братом, Борей. И решили они, что кричит она. И Олег, муж Женечки и отец Маши, кинулся спасать дочь — перемахнув тот самый забор. И упал на машину еще одного соседа, Лени, оставленную снаружи. Противоугонная сирена взвыла, Олег — тоже. Женечка, привыкшая во всяких сложных ситуациях звать моего отца, закричала — и этот именной вопль услышала уже моя мать, допивавшая чай на веранде. И кинулась спасать мужа, перевернув при этом стол. Еще не викинг Марк, услышал шум, подумал «Хорошо, что моя Люся, для разнообразия, дома». Заглянул на всякий случай в спальню дочери… ну и схватил два первых попавшихся предмета и тоже ринулся на спасение. Решительный и очень близорукий сотрудник ящика Весин обнаружил отсутствие любимого пуделя, выдернул кол из забора и… но очки он при этом надеть забыл. Леня М. мирно проспал часть первую, но проснулся на рев родной машины и…

В общем, у всего кооператива кого—то не оказалось на месте. Как спасатели не перебили друг друга — непонятно.

12.30 Замолкли предметы, отыскались люди и животные. Все всех пересчитали — уф. Не хватает только викинговой Люси. И тут кто—то вспоминает, что собиралась она на дискотеку в соседний кооператив имени 50-летия Революции. И вся эта толпа — с топорами, кольями, цепями и отсутствующими стратегическими предметами туалета, ринулась в имени 50-летия в тот старый гараж. По—моему, часть публики после этого визита начисто потеряла вкус к металлу — все виделись им перекошенные лица, белые одежды (на ком было) и орудия насилия. Марк перекинул дочь через плечо и унес.

12.45 Кооператив засыпает. В полвторого приезжает Саша — она добралась домой поздно, решила не идти к нам, но в час соседка, вернувшаяся с позднего киносеанса, сказала, что в «Праве» вышло какое—то смертоубийство — бегали, кричали. Ну она и примчалась спасать мужа — и перебудила всех.

А в 2.30 приехала вызванная председателем в 12.10 милиция.

Кстати, милиция довольно быстро выяснила, что произошло. Мимо дачи проезжало такси. На повороте дверь открылась, пассажирка едва не вылетела — и закричала. Водитель втянул ее внутрь — и они уехали.

А у нас…

А строчка, на которой меня оторвали от «Хранителей» звучала так «Веселенькая у нас будет ночка».

Есть старая формула: там, где начинается авиация, кончается порядок. Кажется, единственной формой жизни в Австралии является авиация. Она же является единственным родом войск.

Итак, в городе Багдаде пять дней назад погиб первый австралийский солдат — десантник Джейк Ковко, 25 лет. Погиб при обстоятельствах, не лезущих ни в какие ворота. Официальная версия утверждает, что он случайно прострелил себе голову при чистке оружия. Что выглядит особенно хорошо в свете двух обстоятельств:

а) согласно уставу, на территории базы все личное оружие должно быть разряжено (и за этим, вообще—то, следят).

б) покойный был снайпером.

Но это — вступление. Тело, естественно, должны были отправить домой. В Мельбурн. И вот, собирается семья — родители, вдова, дети — встречать. А тело… не то. Вместо Джейка Ковко в Мельбурн привезли какого—то совершенно неизвестного покойника из боснийского контингента. Как? А так. Перепутали. Как перепутали? Ну, умудрились как—то. Как умудрились — это вообще первый и единственный австралийский покойник за всю кампанию… Ну, так. Труп хранился в кувейтском морге. Получили одну штуку, выдали одну штуку. А какую — не посмотрели. А в родах войск и формах они не разбираются. И что гроб деревянный, а не алюминиевый — не заметили. И вообще доставкой занимается частная компания и она не обязана…

Что сказала семья, я пропущу. Что сказала семья, когда премьер—министр предложил им свой личный самолет для доставки уже нужного трупа, я тоже пропущу.

И что сказал премьер—министр, пропущу — это когда выяснилось, что нужный труп раньше утра субботы достать никак нельзя. Потому что в Кувейте — выходной. Морг — не работает. И никакие тела — нужные там, ненужные, в неположенное время не выдаются. Ни на каком уровне. А брать штурмом морг в дружественной стране… можно, но нет же гарантий, что там опять ничего не перепутают.

В общем, добрались все—таки до морга, нашли покойника (оказавшегося даже не на месте неизвестного боснийца), довезли. И сегодня утром семья все же получила его обратно.

Вышла бы забавная история — вот только если про семью забыть…

Выяснилось, что проще перевести программу с пушту, чем объяснить, что не знаешь языка.

Дано: есть срочная программа для службы новостей. Есть английский дословный перевод всего произнесенного — но он в разрозненных листках и установить, что относится к чему — невозможно.

Переводчик с пушту едет, но будет только к середине дня. А нужно, чтобы было готово к вечеру.

А кто у нас Афганистан завоевывал? Звонят мне. Домой. Приезжай — срочная программа. На каком языке — естественно, не говорят. Приезжаю, выясняю.

Объясняю, что ни пушту, ни фарси, ни дари не владею.

«Да мы знаем, но мы думали…»

«Не владею».

«Ну хоть посмотри…»

В общем, в два прибегает переводчица с пушту. Мы садимся смотреть сделанное.

«Вы знаете язык?» — спрашивает она.

«Нет».

«А как вы разобрались?»

«По Аллахам. Перевод—то дословный. Так что считаю, сколько Аллахов в каждом блоке, смотрю расположение, потом сверяюсь с переводом — где такое же».

Править, впрочем, все равно пришлось довольно много.

На какое—то время легла сеть. В библиотеке — ремонт. Звоню коллеге Марку Стоичу и спрашиваю:

— Ты случайно не знаешь, как по английски «питьевой спирт»?

— Что?

— Спирт, питьевой.

— А это что?

Объясняю.

— А чем оно от водки отличается?

Объясняю.

— А что, в русском для этого специальное выражение есть?

— Да.

— Следовало ожидать. Нет, нет у нас такого выражения. И, — в голосе крайнее омерзение, — быть не может. Не может. Тебе померещилось.

Вернулась сеть. Звоню Стоичу.

— Может быть. И есть. Называется potable ethanol.

— А—ааааа. Ну это не у нас. Это у шотландцев.

— Почему у шотландцев?

— Потому что это у них все, что удастся поймать, идет в горшок (pot), даже спирт. — пауза, — Хотя… Хотя это объяснит, почему кое—какие английские блюда есть невозможно.

— Кое—какие?

Пауза.

— В общем, все.

Тут недавно была история с пушту. Вчера мне эту даму еще раз подсадили. Дали кассету, говорят — три минуты. Проверяю — и вправду три, странно… Ну, сделали мы их — и тут прибегает репортер и говорит «Тут еще пленочка секунд на 20, там часть вы уже перевели». 20 секунд оказались 5.5 минутами. С мааленьким уже переведенным кусочком — и вправду секунд на 20. Дошли до него. Ну я смотрю, слушаю и говорю:

«Это мы уже переводили».

Прокручиваю.

«А этого мы не переводили».

И начинаю стучать «Что делается в Таран—Куте, неизвестно».

Переводчица взлетает и пробивает крышу с воплем:

«Да что ж вы мне голову морочите, вы знаете пушту!»

И объяснить ей, что эти слова в программе повторяются пятый раз, мне не удалось.

Теперь она считает, что это — заговор.

Я — тоже.

Сегодня мне дали на перевод киргизский фильм. Без переводчика и с неразмеченными монтажными листами.

Считаю слова «сын», «волк» и «конь».

Несколько дней назад отправляю посылку в Россию. Сегодня звонят, вызывают на почту. У меня выходной, отчего не пойти… иду.

Мне говорят:

«Простите, но ваш груз задержали на таможне».

«Какой груз?»

«Посылку такую—то».

«На какой таможне?»

«На нашей».

«Почему?»

«Груз имеет коммерческую ценность, а декларации нет».

«Какую ценность?»

«Ну у вас там информационные носители».

«Но это подарок».

«И прекрасно. Пишите следующее…»

И заполняю я таможенную декларацию, в которой записано, что раньше содержимое коммерческую стоимость имело, а теперь не имеет, а потому предназначается в подарок.

Причинно—следственная цепочка меня несколько обескуражила — но не буду же я спорить с таможней…

Интересно, что скажет об этом российская сторона.

Утром гуляем гостей по берегу. На дальней стороне пляжа, уже в скалах, слышен громовой лай. Подходим. На плоской скале лежит большой и пыльный меховой мешок. Коричневый. Полукругом на песке метрах эдак в десяти от него стоит компания из шести собак и его облаивает. Мешок отлаивается в ответ. Зубы у него очень впечатляющие. Котик.

Вытаскиваю телефон, звоню в наш полицейский участок (он в двух кварталах). Говорю

— У вас тут котик лежит.

— Ну, лежит.

— А вы не проверяли, что он делает в неположенном месте, может, ему плохо?

— Ему хорошо.

— Вы уверены?

— Очень хорошо.

— А почему вы так решили?

— А он у нас час назад ведро рыбы сожрал. И каждой рыбиной жонглировал.

— А, — говорю, — спасибо.

— Не за что, — говорят. — Только вы его лучше не кормите, а то ему и вправду плохо станет.

Пришлось пообещать, что не буду. Тем более, что котик был занят.

Нельзя в Австралии шутить.

Как известно, Австралия славна, в частности тем, что поставляет верблюдов в арабские страны. Ну, вот завезли англичане таких замечательных верблюдов — по пустыням местным передвигаться, а они возьми да размножься и процвети — к вящему умалению аравийских пород.

Когда мне об этом стало известно, то первым моим соображением было: «следующей статьей эскпорта в Аравию должен стать песок».

Так вот, это не шутки. Это суровая действительность. Вплоть до того момента, когда остров Фрэйзер (названный в честь первой угодившей на него жертвы кораблекрушения) зачислили в Национальные Парки, там добывали… песок. Радужный песок удивительно чистых тонов — слепящий белый, ярко—желтый, оранжевый, пурпурный… И одним из потребителей были — да, да. Саудовская Аравия и Эмираты.

Ничего на этом свете нельзя придумать.

Предыстория такая — нам всем подводникам, под воду по долгу службы лезущим, надо каждый год проходить курс DAN Oxygen Provider и обновлять знания по CPR and First Aid. Там учат (напоминают) как давать кислород человеку, пострадавшему в результате diving accident. Так вот в прошлом году мужик рассказал такую историю.

Представьте себе небольшой австралийский городок, где соседи друг друга прекрасно знают годами. Вот женщина заметила, что она не видела своих соседей весь вечер. На другой день она решила зайти к ним, постучала в дверь, та не заперта, зашла в дом, зовет хозяев — никто не отвечает. Дверь на задний двор открыта, она выходит на двор и замечает соседку в дверном проеме сарайчика. Хозяйка делает CPR, то есть искусственное дыхание и непрямой массаж сердца своему мужу. Соседка бежит в дом, вызывает скорую помощь, те приезжают и забирают мужа и жену в госпиталь. И жена проводит в госпитале заметно больше времени, чем муж. Оказалось, что мужу стало плохо с сердцем в сарайчике с инструментами, жена побежала его спасать, фактически дышала за него и массировала его сердце около суток. Без перерыва. Она не решалась отойти позвать на помощь. Вот и вся история о настоящей любви.

Водим по колледжу делегацию с той стороны шарика. Попутно делегация интересуется, как мы соотносимся с государством и чего оно от нас хочет. Мы начинаем объяснять. Заодно объясняем про государство.

По факту — парламентская демократия, по закону… наверное, лучше не нужно, этого вам никто не объяснит, все давно запутались. Да, в общем конфедерация. Глава государства, да, королева. Нет, мы не часть империи, просто она у нас с англичанами общая. Королева, а не империя. Да, так удобнее. Нет, нету. Нет, нету. Нет, и свободы слова нету. То есть, по факту есть, а в законе нету.

— Как это есть, а в законе нету?

— Ну есть, но нигде не прописано.

— А как это может быть, чтобы было — и нигде не прописано. Это непорядок.

— Ну как, непорядок. Что, лучше было бы, если бы прописано было, а в наличии не было?

— А вот это, — наставительно сказал высокий гость, — естественно. Так бывает. А у вас все как—то… как у антиподов.

— А мы кто? — хором спросили мы.

И тут уже отвечать было нечего.

У деловой группы из РФ между двумя встречами заезд в зверинец. Переводчику, естественно, положено пребывать с, хотя местная сумчатая фауна известна своей общей молчаливостью. Зверинец хороший, большой, просторный. Животным там удобно. В вольере у клинохвостого орла в качестве насеста стоит телеграфный столб.

И стою я себе на дорожке и вижу, как на лужайке служитель выгуливает оливкового питона. Замечательный питон, светло—зеленый, метра на три — это много, оливковые растут примерно до четырех. Ну как не подойти поздороваться?

Иду, здороваюсь. Организм оценил меня — и пополз. На меня. И по мне.

Стою, ползет.

Служитель говорит:

— Слушай, у меня хвост кончается.

— У меня, вообще—то, я кончаюсь.

Потому что я уже по самые уши в питоне, а его голова качается где—то под левым локтем.

А группа уже сбежалась и всю эту радость фотографирует. И все бы хорошо, только одного товарища мой вид вдохновил — и он решил, что тоже так хочет. Подошел — и цоп.

А питон—то понимает только одно, что его силой с «дерева» ташшшат. И естественно что? Правильно, начинает цепляться. То бишь, вцепляться, в меня. Изо всех своих питоньих сил.

Ну тут служитель очнулся, отцепил деятеля от питона, питон сам сполз с меня…

Все хорошо. Кроме немножко ребер и, естественно, костюма.

Но это бы еще полбеды. А вот на следующем совещании, поймав недоуменный взгляд контрагентов, обращенный на мой пиджак всмятку, сердобольные клиенты тут же пояснили:

— Не беспокойтесь, это была гигантская анаконда.

И мне пришлось это переводить.

Коллега Марк Стоич утверждает, что ось зла существует. И существование это дано нам в ощущениях. Непосредственных и, увы, неистребимых. Ось зла от Марка тянется от сиднейской дорожной службы до лондонского метро. Поскольку именно в этих точках концентрируется, по его мнению, максимум возможного злобестолкового кабака. С ним особенно не спорит. Любой, кто оказывался на другой — и совершенно ненужной ему — стороне Сиднея из—за цепочки объездов, порожденной очередным строительством, подтвердит первую часть тезиса, любой, кто застревал в лондонском метро посреди нигде по причине потери сигнала, подтвердит вторую. И вообще, все знают, что геймановский Neverwhere — реалистический роман.

Но все же, так уж и ось?

— А как же Россия? — спрашивает Кристина Умеда—Леер, на отца которой российские дороги произвели почти летальное впечатление сначала в незабвенном 41, а потом в не менее незабвенном 93.

— А Россия, — важно отвечает Марк, — попала в зону интерференции.

Другу подарили энциклопедию оружия. Там, в числе прочего — пистолеты—пулеметы австралийского производства. Магазин в эти агрегаты вставляется сверху. Почему? Ну антиподы же.

Если вы меня спросите, как из этой штуки целиться, отвечу — хорошо. Все прицельные приспособления смещены влево.

* * *

В начале 20 века (хотели еще раньше, да война помешала) решили в городе Сиднее навести мост через Порт Джексон.

Планировали с запасом. Как раз тогда заложили сиднейскую подземку, и мост рассчитали на шесть полос и два пути. За образец взяли мост Врата Ада в Нью—Йорке. Рассчитали конструкцию, придумали подземные якоря… а городские власти смотрят на эту горбатую железяку, которая стоит буквально ни на чем (якоря—то в землю утоплены) и понимают, что живое существо на нее по доброй воле не пойдет. Страшно. Она ж от косого взгляда сама в себя сложится.

Нет, говорят, этим никто пользоваться не будет и мы такой проект не примем. Потому что оно у вас рухнет.

Ладно, сказал главный инженер. И прикроил к проекту гигантские бетонно—каменные пилоны. Четыре штуки.

О, сказали городские власти. Раньше бы так. Теперь все в порядке.

О, сказали приглашенные граждане — вещь. Добротная, надежная. Сразу видно.

Слоны, черепаха.

Так и построили мост. И никого не смутило то, что «опоры» моста соединяются разве что с полотном этого моста — и ничего совершенно не поддерживают.

Впрочем, пилоны зря не пропали — когда под мостом прокопали тоннель, воздуходувы провели именно через пилоны моста — что зря пейзаж портить?

Но к тому времени сиднейцы уже к технологиям привыкли, нервами покрепчали — и по мосту Анзак, который вообще, считай, висит на веревочках, только шшурх — как будто так и надо.

* * *

В зоопарке служители вчетвером тащат за хвост большого рыжего кенгуру. Тащат быстро, бегом, с предупреждающими криками. Кенгуру болтается и протестует, но сопротивления не оказывает.

Дотащили до выгородки, где посетители с сумчатой живностью общаются, перекантовали через воротца, опустили. Кенгуру сказал что—то непечатное, встряхнулся и поскакал работать кенгуру.

Оказывается, так их и переносят. За хвост. Кенгуру теряет ориентацию и становится транспортабелен.

* * *

Недавно напомнили.

Рассказывает коллега Фелисити.

Под рождество звонит ей приятельница. Работает она в полиции. И говорит, так и так, начальник уходит в отпуск — и притащил он в контору клетку с шиншиллой и всеми шиншильими причиндалами. С просьбой кормить и поить. И вот она теперь думает, это как понимать?

— Да что ж тут понимать? — удивляется Фелисити. Вы ж работаете круглые сутки, всегда кто—то есть. — Поить и кормить, естественно.

— Но это же МЫШЬ!

Тут у Фелисити включается, как она сама выражается, внутренний софист, и она говорит:

— Какая мышь? У вас, что, там интернета нет? Ты посмотри, какие шубы из шиншиллы шьют и сколько эти шубы стоят. Ты когда—нибудь слышала, чтобы кто—то мышей носил?

Пауза.

— Гулливер носил.

Пауза. Щелканье.

— Чтооо?

Пауза. Видимо, происходит попытка совместить цену с зарплатой.

— Ты права, это не мышь. Тогда ладно.

Вот как важен в жизни грызуна статус.

Заканчиваю программу. Иду за следующей. Беру. Запускаю файл. Прихожу в офис.

— Ребята… Посмотрите, тут звука нет.

— Не может быть. — говорит дежурный менеджер Дженни. — Какой номер файла?

— Вот.

Находит, запускает. Звука нет.

— Однако. Это, наверное, при закачке что—то не сработало. Ладно, я его вечером закачаю снова, а пока вот еще одна русская программа.

Беру. Запускаю файл. Смотрю. Прихожу в офис.

— Ребята, это вообще не русский.

— Как, не русский, не может быть… — говорят оба дежурных менеджера хором.

— Да сами посмотрите.

— Какой номер файла?

Смотрят.

— Да, — говорят, — действительно. А что это?

— По—моему, армянский.

— А ты не знаешь армянского?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— А, — голосом крыловской лисы, — если мы монтажные листы найдем?

(Вспоминаю предыдущий опыт.)

— Нет.

— С киргизского — да, с казахского — да, с якутского — да, а с армянского — нет?

— Ну переводчика с якутского в Австралии не найти, климат не тот, а переводчики с армянского есть.

— Ну ладно… У нас больше готовых программ нет. Возьми вот, тут файл с субтитрами для глухонемых, посмотри, что распознавалка там наработала.

Беру. Запускаю файл. Сверяю первые 15 минут. Иду в офис.

— Ребята…

По большевикам прошло рыданье.

— …там текстовой файл на 16 минуте кончается.

— Как кончается, не может быть!

— Э…

— Номер файла.

Смотрят.

— Ладно, вот тебе еще одна распознавалка. Будем искать хвост этого файла.

Беру. Запускаю видеофайл. Ищу текстовой. Иду в офис.

— Ре…

— ЧТО.

— Текстового файла вообще нет.

— Не… номер файла.

Смотрят.

— Знаешь что, к вечеру твоя программа загрузится — а ты иди домой, наверное. Тебе до конца смены всего ничего.

— Спасибо, — говорю.

— Да не за что.

Фрэнсис Гринуэй, чертежник и строитель, как и многие из знаменитых австралийцев, прибыл на свою новую родину в хорошо упакованном виде.

На старой родине он успел отметиться так, что заработал себе смертный приговор, который потом заменили 14 годами каторги.

Принесло его в Сидней вовремя — губернатор Маквори как раз запускал свои строительные проекты и ему очень нужны были люди. А Гринуэй оказался прекрасным архитектором.

После того, как он построил сиднейский маяк, его каторжный срок изволил как бы испариться, и Гринуэй уже как свободный человек успел понастроить целый ряд замечательных зданий в колониальном и тюдоровском стиле, проесть печенку двум администрациям и наградить город несколькими курьезами. Например, сиднейская консерватория располагается в спроектированных им конюшнях губернаторского дворца. Дело в том, что Гринуэй несколько увлекся и, когда здание было закончено, стало ясно, что держать в нем лошадей… это некоторый перебор. Тем более, что в Лондоне посмотрели на проект самого дворца — и зарубили его к русалочьей бабушке, потому что не были уверены, что в колонии найдется нужное количество земли, и были точно уверены, что в колонии нет таких денег.

Но в 1837 пришла к нему разрушительница собраний, в 1901 Австралия стала независимой… завелась у нее и своя валюта. А на купюрах, соответственно, разнообразные местные знаменитости и культурные герои.

Вот так вот выглядела бумажная купюра в 10 долларов.

И пусть кто—нибудь скажет, что у австралийцев нет чувства юмора. В какой еще стране вы найдете на деньгах изображение человека, приговоренного к виселице за подделку?

* * *

Мелочи:

кустодиевская купчиха, кровь даже не с молоком, а со сливками. Все на месте — блеск в глазах, румянец, стать, платье и даже шаль. На коленях — кошка. И не какой—нибудь облегченный вариант, а, кажется, норвежская лесная. Во всяком случае, на коленях в свернутом состоянии она умещается не вполне.

И все это несется по забитой людьми и машинами улице делового центра на скутере для инвалидов, проскальзывая в щели, лихо объезжая заторы и предупреждая зазевавшихся жизнерадостным «Pardon!» Кошка спит.

Прихожу сдавать кровь. По помещению лаборатории мечется, видимо, медсестра, что—то раскладывая, переключая, разливая и сортируя.

— Мне бы…

— Да. Сейчас. Стойте, где стоите. Не мешайте.

Стою. Она опять что—то переключает и укладывает. В процессе защелкивает на моей руке браслет и опять пробегает куда—то мимо. По дороге обратно прихватывает пробирку с трубочкой. На конце трубочки, оказывается, игла. Я это обнаруживаю, когда ее втыкают в меня. Пробирка все всасывает со всхлипом. За это время медсестра успевает рассортировать десяток других пробирок. Выдергивает мою, вынимает иголку. Заклеивает меня, надписывает пробирку.

Смотрит на меня изумленно.

— А почему вы здесь стоите?

— Уже не стою. — говорю. — Спасибо большое.

Выхожу, закрываю дверь.

И уже от лифта слышу отчаянное.

— Подождите! Я забыла!

Оборачиваюсь.

— Пожалуйста. — говорит она. И улыбается.

* * *

О жителях острова Мер в Торресовом проливе говорят, что они все поголовно балуются черной магией. Сами мерцы в черную магию не верят. Верить — это если может быть, а может не быть. А черная магия — вот она, все равно что сигарету прикурить, любой умеет. И ничего страшного. Нужно только смотреть, с кем ешь, о чем говоришь — соблюдать технику безопасности.

Местный протестантский священник объясняет — это все глупости. Сглаз, там, порча, мелкое несчастье навести — это все ерунда. Было, говорит, настоящее могущество, но теперь никто не умеет, потому что этому перестали учить. Несколько поколений назад перестали, когда «свет пришел». Дядя его ему рассказывал, как прадед отказывался «Нет, с собой унесу».

«И, — говорит священник, — я полжизни думал, что дураки были наши предки, ведь могущество — это то, что у черных людей есть, а у белых не бывает. Единственное оружие выбросили. А сейчас знаю — они правы были, спасибо им большое. Посмотрите, — говорит, — всюду вокруг черные люди друг друга убивают. Из—за глупостей всяких убивают и даже просто смеха ради. Ни за что изводят друг друга совсем. У нас меньше, но тоже есть. И это только оружием. А вы представьте себе, что бы они с могуществом сделали, при этом—то подходе. Подумать страшно. А с Иисусом ничего такого не бывает. Если ты у него неправильную вещь попросишь, он не ответит — и все. И никакой беды. Поэтому у нас сейчас христиан очень много. Я знаю, что многие белые люди вообще никому не молятся — ну так они свою магию когда еще закопали. Им можно, наверное. А здесь страшно».

Итак. Жил—был в бывшей советской республике, а ныне независимом государстве N гражданин. И пришла этому гражданину пора менять паспорт. Пришел он в соответствующее учреждение, открыли там его паспорт — и увидели там вклейку: податель сего является постоянным жителем Австралии. Было дело в Грибоедове, уехала туда после распада Союза часть семьи, они и оформили ему этот статус, на всякий случай. В те времена это было несложно, тем более, что в независимом государстве N довольно основательно постреливали. Посмотрели в учреждении на эту вклейку и говорят

— Так вы гражданин Австралии?

— Нет, я постоянный житель.

— Но вы же статус очень давно получили…

— Да.

— И до сих пор не гражданин?

— Нет.

— Почему?

— Да, я, как бы, и не собирался. Я здесь живу…

— Не может быть. Нам нужны доказательства.

— Какие?!

— Пусть они пришлют справку, что вы им не гражданин.

И пошел он, солнцем палимый, домой, звонить родне — так, мол, и так, нужна справка.

Родня сомкнутым строем двинулась в сиднейское отделение министерства иностранных и прочих дел. Нужна справка.

— Что гражданин? — понятливо кивают за стойкой.

— Нет. Что не гражданин. Что постоянный житель.

— А что случилось? У него неприятности? Он под судом? Нужна защита?

— Да нет, справка нужна. Что не гражданин.

— Зачем?

— Он паспорт меняет.

— Ну так почему бы ему его просто так не поменять?

— Он не может. Нужна справка.

— … Позвольте, а где он живет? В какой стране?

— N.

— Ааааааааа. Вы бы так сразу и сказали. Вы продиктуйте, какая вам справка нужна, мы сделаем.

И правда, сделали.

На следующий день звонок.

— Не берут. Нет печати.

Родня бежит в министерство.

— Не берут, печати нет.

— К—как, а это что?

— Она маленькая, им не нравится.

— Им, это кому?

— N.

— Аааааааа. Вот у нас есть печать «вход—выход», большая. Давайте мы ее поставим.

Поставили.

Ночью звонок. Не берут. Говорят, подписи не знают. Говорят, в Сиднее знают только одну подпись, такого—то такого—то чиновника в русском консульстве. Пусть он подпишет, что там все в порядке.

Берут отгул. Идут в консульство. Ищут. Находят.

— Да почему я должен это подписывать?

— Понимаете, в N…

— Ааааааа…

Подействовало. Приняли паспорт. Но поскольку в старом документе была вклейка о постоянном жительстве, то новый паспорт, если верить пострадавшему, оказался не внутренним, а международным. Но это уже, право, такие мелочи.

Вечер. Лето. Кенсингтонский парк. Питера Пэна нет. Есть белки — большие, пушистые и чрезвычайно настойчивые. Они съели у нас все, включая сыр. Темнеет, идем к выходу.

— Смотри, какой красивый флюгер. Это же ушастая сова.

Ветер, скрип. Флюгер поворачивается.

— Действительно красиво. А это точно флюгер?

— Да конечно же, ты посмотри, если бы это был не флюгер…

Ветер, скрип. Флюгер остается на месте.

— Ты знаешь, это кажется…

Флюгер поворачивает голову. Глаз он при этом не открывает.

Из зала суда.

Адвокат — судье:

— With all due respect, your honour, as you can clearly see for yourself, my client is an idiot. — Пауза. — And so is the policeman.

Пауза.

Судья.

— I can see your point. The case is dismissed.

(Примечание переводчика — адвокат был прав. Судья тоже.)

Москва. Сбербанк. Рабочее время. В сбербанк шумною толпою является семейство моих приятелей. В нормальном агрегатном состоянии они живут в Австралии, но периодически кристаллизуются в Москве. И в этот раз они вспомнили о том, что на имя младшего сына было некогда положено 40 долларов. А ему уже 14, следовательно, он может эти деньги снять. Ура. Пусть снимет и купит себе что—нибудь.

Подходят к стойке, предъявляют документы.

— Нет, — говорит им девушка, — не дадим.

— Почему?

— Потому что только с совершеннолетия.

— Простите, но вот тут написано, что, по наступлении совершеннолетия, он может снять эти деньги самостоятельно. А с 14 лет — с родителями. Ну вот они мы, родители. И наши документы.

— Это раньше было можно, а теперь нельзя.

— Но мы не такое соглашение заключали.

— Так вы и в другой стране родились. До совершеннолетия только через органы опеки.

— Простите, а на каком основании?

— У нас инструкция.

— А посмотреть ее можно?

— Нельзя. Она для внутреннего пользования.

— То есть вы не выдаете сыну его деньги на основании документа, который не желаете показать?

Девушка куда—то звонит.

— Привет! Мы же не можем показывать инструкции? Спасибо. Ну вот, не можем.

— Позвольте, но вот у нас соглашение…

— Какое соглашение? Вы тут сами уехали, а теперь очерняете страну, в которой родились!

На этой фразе семейство хватил некоторый удар. Придя в себя, глава оного все же поинтересовался, какую часть страны и как именно он очернил, пытаясь помочь сыну получить его деньги.

Девушка некоторое время думала, а потом сказала.

— Извините, вырвалось.

На чем они и ушли. В задумчивости.

Едем мы по дороге, ведущей вдоль Великого Австралийского Выкуса. Да, так и называется — Great Australian Bite — тот самый полукруг, который неизвестный лангольер отъел у Австралии снизу. Устали до такой степени, что местные красоты уже не так радуют. А по дороге — плакаты, предупреждающе, что порядочному водителю надлежит внимательно следить, не появилась ли где «скорая помощь», и если появилась, то немедля уступать дорогу, желательно всю. Ну куда уступать — пустая трасса совершенно. От машины до машины — как от того уездного городка до следующего государства. Но мы уже знаем, зря предупреждать не будут. Если пишут, что клинохвостые орлы взлетают медленно, значит есть орлы, и взлетают они медленно. Если пишут, «следите и уступайте» — значит, такая тут скорая, что за ней глаз да глаз. Так что, мы следим. Не спим. Смотрим. Направо. Налево. Вперед. Назад. А нужно было — вверх. «Скорая» в этих краях на самолетиках летает. А садится, в случае чего, на шоссе. Ничего, разошлись.

Из зала суда.

Разбирается какое—то дело. Ответчица, пожилая полная дама, представляющая себя сама, бодро препирается с представителем обвинения по каким—то техническим вопросам. Пять минут, десять…

Судья, миниатюрное существо явно эльфийского происхождения и неопределенного возраста и пола, вклиниваясь:

— Извините, что прерываю вас, но не может ли ответчица объяснить, почему она здесь находится?

Ответчица:

— Э, честно говоря… не могу, Ваша Честь.

Судья:

— А обвинение?

Обвинение лихорадочно роется в бумагах и в конце концов заявляет, что предмета дела у себя не находит, но он точно должен где—то быть.

Судья:

— (Тихо) Ну, как обычно. ВОН ОТСЮДА! ВСЕ!

Поправляет прическу и переходит к следующему делу.

В 1783 Сюзанна Холмс предстала перед судом по обвинению в краже со взломом. Согласно протоколу, она проникла в дом Джэбез Тэйлор и украла пару льняных простынь стоимостью в 10 шиллингов, одно льняное нижнее платье стоимостью в 5 шиллингов, одну льняную рубашку стоимостью в 2 шиллинга, четыре ярда ирландского льна стоимостью в 6 шиллингов, три льняных носовых платка стоимостью в 3 шиллинга, один шелковый носовой платок стоимостью в 2 шиллинга, три муслиновых шейных платка стоимостью в 19 пенсов, два черных шелковых плаща стоимостью в 10 шиллингов, две серебряных столовых ложки стоимостью в 12 шиллингов и две серебряных чайных ложки стоимостью в 2 шиллинга. По закону, за кражу со взломом полагалась смертная казнь. Этот вердикт судья и вынес. По окончании сессии суда, судья отправил в Лондон список приговоренных, для которых он хотел бы получить королевское помилование. В списке значилось 22 человека, включая Сюзанну Холмс. Смертный приговор был заменен ссылкой в колонии на 14 лет.

Генри Кэйблу было 17. Вместе с отцом и другом отца он участвовал в краже со взломом. В списке на помилование отец с напарником не значились. Самому Генри приговор заменили высылкой в колонии на семь лет.

Оба до отправки были переведены в Норвичскую тюрьму.

Одна беда — за десять лет до того, в декабре 1773, одна веселая компания устроила в городе Бостоне вечеринку с чаем, а в сентябре 83 Британия признала Соединенные Штаты. Куда, спрашивается, высылать?

А пока решается куда, оба сидят. А нравы в Норвиче относительно свободные. В общем, в 86 Сюзанна Холмс обнаружила, что ждет ребенка. И они с отцом — тем самым Генри Кэйблом — обратились по начальству с прошением о желании вступить в брак. В прошении было отказано.

А тем временем, в Плимуте собирают транспорты в новую колонию. В Австралию. И Сюзанну Холмс — с ребенком на руках — распределяют туда. И капитан обнаруживает, что параграф списка взял и прибыл в двойном экземпляре. И отказывается взять ребенка, потому что ребенок в списке не значится. И происходит это в такой форме, что присутствующий при сцене надзиратель Джон Симпсон прибирает ребенка и заявляет, что он этого так не оставит и хоть до госсекретаря, хоть до короля, хоть до Бога дойдет, а безобразию предел положит.

700 миль до Лондона. С грудным ребенком. Ни к какому госсекретарю Симпсона не пускают. Он занимает позицию на лестнице и отказывается уходить. В конце концов, ловит госсекретаря, лорда Сиднея, и объясняет ему ситуацию. Госсекретарь, к его чести, решает, что обстоятельства дела вполне оправдывают ту манеру, в которой его обеспокоили — и десять дней спустя ребенок грузится на борт вместе с отцом.

История эта попадает в газеты — вся, от серебряных ложек до госсекретаря — и несколько дам из общества организуют подписку, чтобы собрать молодой семье денег на первое время. Собирают 20 фунтов. Но ссыльные не имеют имущества, да и держать его им негде. Поэтому на собранные деньги благотворители покупают много полезных вещей и передают их на хранение пастору колонии с тем, чтобы он их отдал по приезде.

В январе 1788 флот прибывает в Ботани Бей. В феврале Генри и Сюзанна вступают в брак. А первого июля 1788 Генри и Сюзанна Кэйбл подают в суд на некоего Дункана Синклера, капитана «Александра», по обвинению в разграблении их имущества. Потому что все собранное, ну почти все, за исключением книг, испарилось. Причем, испарилось в совершенно известном направлении. Синклер не скрывал того, что сделал. Он считал, что он неуязвим. По английским законам того времени приговоренные к смерти, даже если приговор заменяли, считались «мертвыми для закона». Они не имели права выступать в качестве свидетелей, владеть имуществом, заключать контракты. Поэтому, грабить их можно было совершенно безнаказанно. В теории.

А на практике зря Синклер хвастался. Губернатор Артур Филипп, во—первых, держался совершенно определенного и совершенно нецензурного мнения о рабстве, и известие о том, что один из его офицеров решил ввести рабство в его колонии, его никак не обрадовало. А во—вторых, таких «мертвецов» у Филиппа было полколонии. И если их всех из сферы действия закона исключить, на предприятии можно ставить крест тут же.

Губернатор не стал вмешиваться прямо в первое судебное дело колонии. Он просто дал Кэйблу совет.

И когда Синклер на суде заявил о том, что у Кэйблов, как у каторжников, нет прав на имущество — Кэйбл потребовал от Синклера оснований. И судья Дэвид Коллинз его поддержал. Синклеру было приказано представить суду юридически приемлемые доказательства того, что Кэйблы — каторжники. Ну да, они находятся в Австралии. Ну да, они приплыли с флотом. Но усы, лапы и хвост к делу не подошьешь. В личных документах в графе «занятие» стоит, естественное дело, прочерк. А до прочерка стояло «новые переселенцы». И все. Уголовные дела? Решение суда? Все в Англии, а до Англии восемь месяцев пути. Свидетельства очевидцев? Каких? Самого ответчика — не считается. А больше свидетелей нет.

Так что пришлось Синклеру по решению суда заплатить Кэйблам 15 фунтов стерлингов за присвоенное имущество (минус книги). Два каторжника выиграли дело у капитана королевского флота. Прецедент был создан.

А Генри Кэйбл на эти деньги вкупился в строительство первого местного океанского судна. И преуспел. Но еще больше он преуспел в другом занятии. В 1794 году он стал начальником городской полиции Сиднея.

Сказать, что Кубер—Пиди — это дыра, значит смертельно оскорбить Белую королеву. Потому что это та самая дыра, в сравнении с которой все прочие выемки — Пик Коммунизма.

Располагается этот городок посреди нигде — между Аделаидой и Элис Спрингс. До ближайшего государства хоть три года скачи, хоть пять, хоть семь, все равно лошадь помрет в первую неделю, а ты сам, вероятно, раньше. Потому что вокруг — пустыня. Ближайший источник воды — в полусотне километров. Ближайший нормальный — в сотне.

Температура воздуха летом располагается за отметкой 40 — в тени. Зимой уходит в минус. Местная пыль многочисленна, разумна и злонамеренна. Она взлетает от любого движения вся и затем висит в воздухе. Если на дороге встречаются две машины, останавливаться и пережидать приходится обеим — видимость нулевая. Дышать этим не стоит и пробовать. Посреди города стоит холмик, собранный когда—то из местной пыли. На него теперь можно взбираться, пыль слежалась.

В гольф — а в Австралии нет мест, где не играют в гольф — в Кубер—Пиди играют ночью, светящимися мячиками. И таскают с собой приспособление, призванное изображать дерево. Потому что единственное дерево в городе сварено из разнообразного металла (и, надо сказать, несмотря на это, уже немножко выветрилось).

«Безумного Макса» снимали в Кубер—Пиди. Ретушь не требовалась.

В безветренную минуту городок выглядит вот так:

Вы меня спросите, а где городок? Отвечаю. Вот это он и есть.

Дело в том, что в 1915 в Кубер—Пиди нашли опалы. А где есть подземная полезность, там будут жить люди, даже если жить там совсем нельзя. Но удержаться в поселке могли немногие. А в 1917 протянули трансконтинентальную железную дорогу. А в 18 кончилась первая мировая и десятки тысяч вернулись с фронта. Транспорт и люди. Люди, повидавшие всякое. Посмотрели они на местный климат и на местный воздух — и сделали практические выводы. На поверхности жить, понятное дело, нельзя. Но под землей—то можно. А окапываться там, где по тебе не стреляют — это ж одно удовольствие. И основной формой жилья в Кубер—Пиди стал dugout. Блиндаж. Вход — на уровне земли. С дверью и почтовым ящиком, как положено. А жилые помещения вырублены в местном песчанике — очень удобно: хочешь жилплощадь увеличить, берешь инструмент или нанимаешь проходчиков… так и камешки всякие находили, бывало. Попросит жена погреб, а по ходу дела и опалы обнаружатся. А под многоквартирные и старые выработки занимали. А вот это — местная православная церковь.

Так и живут. В чистых, уютных благоустроенных норах — зря Толкиен клеветал на песчаник, все там в порядке и с «сесть» и со «съесть», и если вы видите в склоне холма круглую зеленую дверь с медной ручкой посредине, то, скорее всего, с той стороны двери — австралийский шахтер.

Трехчасовая программа об африканских алмазах. Совсем немного русского, в основном африкаанс и разнообразные местные языки и наречия. Третий день сижу, размечаю эти наречия по монтажным листам. Работа долгая и муторная, потому что внутриязыковых привязок почти никаких. И в какой—то момент ловлю себя на том, что я… их понимаю. Как минимум 50 % сказанного. Да что там, если прислушаться, так все 80 %. Вот оно, сатори. А так же дар языков, сходящий в Пятидесятницу. Приехали. Погрузились, называется, в языковую среду.

И слушаю я их минуты эдак две, а потом меня посещает второе сатори. Ну конечно я их понимаю. Это ж Сьерра Леоне. Они ж на креольском говорят. А основа—то у языка английская…

Не лепо ли ны бяшет, братие, начяти старыми словесы троудных повестий о кампании мензисовой, Мензиса австралийского, начяти же ся тои песни не по былинам сего времене, а по замыщлению маккартиеву.

Или что—то около того. Потому как сам Мензис компартию запрещать не собирался и довольно долго против этой меры выступал. Но ядерная программа есть ядерная программа — а американцы секретами со страной, по которой вольно ходят не только кенгуру, но и коммунисты, делиться не хотели. И вообще, война на носу. Два—три года — и начнется. 49 год, Китай уже покраснел по самый Тайвань, по всей Юго—Восточной Азии волна идет, скоро до Австралии доберется, а у нас красные на подъеме, волна стачек прошла — а в Квинсленде в войну и вовсе ужас смертный случился — коммуниста в парламент избрали. Первый случай на территории Британской Империи и ее же Содружества.

Итак, правящая партия, либералы, принимают решение во имя безопасности страны коммунистов в Австралии извести. А как? Компартию похоронить просто — запретить и имущество конфисковать. И всех, кто с ней связан, тоже запретить и конфисковать. И всех, кто рядом стоял. А всех, кто после запрета партийную работу делать будет — на пять лет в тюрьму. А что такое партийная работа? Ну как же — все, что способствует делу коммунизма. А всех, кто взгляды разделяет — увольнять и гонять. О. А заодно и сами взгляды запретить. Какие? А коммунистические. А кто у нас коммунист? А коммунист есть «лицо, которое поддерживает или пропагандирует цели, стратегию, доктрины, принципы или МО коммунизма, в том виде, в котором они были сформулированы Марксом и Лениным». [подстрочник мой] А что под это определение попадает строем все профсоюзное движение и целый ряд церковных организаций, вплоть до ЦАи РКЦ включительно — это так случайно получилось.

А как этих злокозненных товарищей выявлять? Если сам признается, понятно. А если не признается? Ну есть же такое замечательное средство — донос называется. Если кого объявят коммунистом, то этого объявленного нужно тут же отовсюду исключить (и частично повсюду заключить) — а уж потом разбираться. Если выяснится, что нет, не коммунист, то возвращать на место.

И вот такой вот проект идет в парламент. Где у либералов большинство. Лейбористы хватаются за головы. С одной стороны, проект в этом виде пропускать нельзя. Во—первых, просто нельзя. Потому как, как выразился Бен Чифли «он открывает двери лжецам, лжесвидетелям и сутенерам, дает им право выдвигать обвинения и губить репутации людей — и делать это тайно, не предоставляя никаких обоснований и доказательств». [подстрочник мой] А во—вторых, их же по этому закону и съедят следом за коммунистами — к гадалке не ходи. (И вправду не ходи, когда проект во второй раз запускали, Мензис просто вслух зачитал 50 имен «тайных красных в руководстве профсоюзов» — правда на следующий день ему пришлось извиниться и взять заявление назад.) А с другой — в стране—то паника. Люди на политическую карту мира смотрят, и ничего хорошего на ней не видят. И голосовать против — значит подставляться. А у лейбористов вообще—то раскол. И как раз по рабочему вопросу. В общем, они начинают предлагать поправки. Поправки проваливаются. Законопроект идет в сенат — а в сенате большинство у лейбористов. Нет, говорит сенат, мы это вотировать не будем, переделывайте.

Никто ничего не переделывает, проект запускают вторично — а это уже сентябрь 1950, в Корее уже вовсю воюют. И тут лейбористы в парламенте и в сенате делают полный поворот кругом — и вотируют проект как есть. Без единой поправки. Со свистом. Мензис, готовившийся к позиционным боям, ахнуть не успевает. Принято. Есть.

Есть—то оно есть, только немедленно по принятии закона, второй человек у лейбористов, Эватт, подал в Верховный Суд прошение блокировать новый закон как неконституционный. И Верховный Суд тут же принял дело к рассмотрению — видных коммунистов даже арестовать не успели.

Верховный Суд думал четыре месяца, а в марте 51 разразился выводами. Шестью голосами из семи решение было признано неконституционным. Потому как на дворе мирное время. А нет у государства такого права — во время мира объявлять преступным образ мысли. Вот если бы закон конкретные действия запрещал, тогда да. А так — нет.

Полное поражение. Причем, даже про происки не покричишь особенно: четверо из шести судей — назначенцы самого Мензиса.

А поправки уже вносить поздно — закон был принят и больше в нем уже ничего исправлять нельзя.

Обошли лейбористы правительство на повороте.

Остается последнее окошко. Референдум. И правительство начинает бешеную пропагандистскую кампанию, чтобы тот же самый закон по референдуму протащить.

Ладно — говорят лейбористы с коммунистами, — вы через средства массовой информации, а мы с улицы зайдем. Люди другим людям верят больше, чем любым газетам и радио. Мытьем, катаньем — а этого Бельзена с концлагерями за мнения у нас не будет, потому что здесь вам не Германия. И не Америка. И не думайте даже.

Посреди кампании к ним присоединяются «Молодые либералы» — решив, что закон ограничивает свободу слова.

Для победы нужно было, чтобы большинство штатов и большинство населения проголосовало за.

По всем опросам закон должен был пройти. Но кто ж проводил эти опросы…

22 сентября 51 подсчитали голоса. Штаты разделились трое на трое. Пат. А в общем голосовании 2,317,927 голоса за и 2,370,009 голоса против. И пролетел референдум на этих 52 тысячах безвозвратно и навсегда.

Все. Вопрос закрыт. Дяде Сэму объясняют, что для того, чтобы выполнить его требования, нужно отменить все законы страны. И о защите демократии тогда уже говорить не придется. Ладно, говорит дядя, делать нечего…

Еду из колледжа, против обыкновения, в пять вечера. Электричкой. Напротив меня сидит человек лет этак на пять меня постарше и примерно в четыре раза пообъемистее. Разговариваем о погоде. Кабинетного такого формата гражданин, только вот деловой костюм на нем периодически топорщится и шевелится — в разных местах. И в конце концов, возникает из—за отворота воротника благородных очертаний крысиная голова. Слегка наклоняюсь вперед — познакомиться. Крыс исчезает в недрах хозяина. Хозяин поясняет, что любимец у него застенчивый и с чужими осторожен. Смотрю на него, совмещая речь, костюм и крыса, которого он явно таскает на работу не в первый раз. Спрашиваю

— Простите, а вы программист?

Сосед взрывается.

— Программист! Всегда программист! Пять минут поговорили и тут же программист! Как будто других профессий на земле нет! Я не программист. Я — системный администратор!

В магазине.

Продавщица по уши в чадре. Покупатель в черном лапсердаке и шляпе. В тележке — огромный набор кошерных товаров. Загрузив все в пакеты и выдав чек, продавщица радостно выдает:

— Счастливого вам Рождества!

Покупатель: Спасибо, милая леди, и вам того же!

О чем могут говорить в Австралии под новый год?

В январе 1788 английская эскадра под командованием сэра Артура Филлипа, так называемый «первый флот», добралась до берегов Австралии. Сначала они высадились в бухте Ботани — а потом решили перебраться в более удобную гавань — устье реки Парраматты. Устроились было в бухточке у самого входа в залив — и тут видят чужие паруса. Спрашивается — край света, пустой океан, чтобы кого—нибудь встретить, месяц нужно плыть — и тут французы. А гавани поблизости всего две. Филлип и приказал от греха сняться с якорей и перебраться вглубь залива. Вот поэтому центр современного Сиднея находится там, где находится, а сам город стоит не вдоль залива, как это обычно бывает, а поперек — строиться начали с узкого места.

Встали. Выгрузились. Высадили пассажиров — то есть каторжан. Высадили женщин. И тут началась такая пьянка и гулянка, что даже «жуткая» гроза (а на самом деле, как они впоследствии с омерзением выяснили, вполне обычный сиднейский дождик), убившая 6 овец, 2 ягнят и свинью, не охладила чувств и общего веселья не прекратила.

Но веселье весельем — а будущее будущим. Пока народ гулял, группа наиболее предприимчивых каторжников тихо снялась и отправилась пешком обратно в Ботани Бэй, где как раз ошвартовались французы (Филлип любезно отправил им лоцмана). Расчет был — упросить иностранцев, которым английские законы не указ, забрать их с собой обратно в Европу. Не может быть, чтобы в таком дальнем рейсе те не испытывали потребности в людях. Потребность и вправду была — до того французская экспедиция заходила на Самоа, встретилась там с местным населением и понесла потери. Однако, французский командующий рассудил, что последние люди, которые нужны ему в дальнем изматывающем рейсе — это иностранные каторжники. И отказал.

И пошли они, солнцем палимы, обратно. Надо сказать, за побег ничего им не было.

А экспедицию, к которой они хотели присоединиться, потом искали сорок лет, а точно место ее гибели было установлено только два года назад, в 2005, когда на Ваникоро нашли секстант работы Мерсье, находившийся на борту «Буссоли».

И, наверное, тогда господа каторжники считали большим несчастьем то, что им не позволили уйти с Лаперузом.

Когда во вторую мировую австралийцы и новозеландцы выдвинулись на Новую Гвинею и на острова, они столкнулись с неприятной проблемой. Местность… пересеченная. Влажность — 100 %. Погода гнусна и переменчива даже по австралийским меркам. Соответственно, кабели связи можно проложить не везде и они быстро портятся. Рации ломаются. Естественных помех — как грибов после дождя. А есть ведь еще и помехи противоестественные — потому что противник не дремлет: проводную связь режет, беспроводную глушит — или использует как наводку. Приятного мало.

И вот приходит к начальству капитан Берт Корниш и говорит, так и так — я знаю, как эту проблему решить. Просто, быстро и относительно дешево. И преимуществ масса.

Начальство выслушивает идею и говорит «Ты Берти, с ума сошел — чтобы мы в век электричества такой допотопной техникой пользовались».

«Она не допотопная, — ответствует Корниш, — а сразу послепотопная. И какая разница, сколько ей лет, если это то, что нам нужно».

Несколько месяцев зудел — и убедил. Создали при отделе связи подразделение голубиной почты.

Голубятники пожертвовали фронту 13 тысяч птиц. Но, увы, австралийские голуби оказались непривычны к новогвинейскому климату, начинали немедленно линять — и вообще приходили в физическое состояние, несовместимое с военной службой. Пришлось разводить нужных голубей на месте.

Развели.

И скоро стало ясно — без голубей никуда. Птица — не радиоволна, заглушить не получится. Подстрелить — сложно. Дешифровать в полете — невозможно. Бамбуковая клетка, вода и зерно даже в новогвинейском климате не портятся. Вес невелик — меньше чем у рации. А характер сообщений не ограничен — хоть текст, хоть карту. Запер противник огнем, связи нет — поднимаешь голубя. Натолкнулся на что—то интересное, не хочешь, чтобы засекли — поднимаешь голубя. Угодил в шторм, терпишь бедствие — поднимаешь голубя. Транспорты снабжения без голубей просто отказывались в море выходить. И не зря. Известно несколько случаев, когда суда спасали только потому, что голубь добирался до базы.

Служба оказалась настолько успешной и эффективной, что когда потребовалось обеспечить «тихую» связь для дня Д — даже вопроса не возникло о том, как это делать. Как—как, методом праотца Ноя.

^{AWM 075922. Новая Гвинея, 1944. Связист выдает голубей пехотному патрулю.}

1900 год. Англо—бурская война. Австралийцы относятся к война едва не серьезней, чем англичане. А в сиднейской бухте застрял «Медик», корабль компании «Белая звезда». И если незанятый матрос опаснее незакрепленной пушки, то незанятый офицер опаснее незакрепленной батареи. Четвертому помощнику Чарльзу Лайтоллеру стало скучно. Повторяю, скучно. Сидней он посмотрел. Гавань облазил. С акулами познакомился. На борту все в порядке. А посреди гавани торчит как зуб крепость Форт Денисон — а в крепости довольно большие старинные орудия, с моря видно. И тут кто—то из мичманов говорит — вот бы пальнуть из такого. Все. Судьба форта была решена. Разъяснили план форта и параметры пушек. Понемножку насобирали нужное количество пороха. Добыли запал и сколько—то хлопковой массы. А потом кому—то из заговорщиков пришла в голову светлая идея поднять над фортом «бурский» флаг — уж не знаю, чей именно. Так что сшили и флаг.

И однажды ночью позаимствовали лодку и добрались до форта. Зарядили пушку (заряжали, естественно, с дула, и заряжающий — Лайтоллер — должен был выполнять эту работу, вися вниз головой с обратной стороны стены, чего не сделаешь из любви к искусству.)

Подняли флаг. Зажгли шнур. И тут выяснилось, что лодку — и без того хлипкую — волной от проходящего судна шарахнуло о берег. В борту дыра, в лодке полно воды. А шнур горит. Что—то как—то вычерпали. Лайтоллер заткнул дыру рубашкой. Мичмана гребли как сумасшедшие — знакомиться с местными акулами слишком близко им очень не хотелось. Тишина.

Добрались до берега, привели себя в порядок. Тишина. Бегом к своему кораблю в соседнюю бухточку. Тишина. Ясно. Зря гребли, погас фитиль. Могли не торопиться. Три с чем—то утра. БАААААБАХ.

Утром в городе вместо ожидаемых шума и крика вялое «Интересно, а что это было?» «Да то ли розыгрыш, то ли у нас кто—то бурам сочувствует». «Буры? Форт Денисон? Ну посидят и обратно отдадут — кому он нужен…»

Зато власти оказались на высоте. Сначала они попытались эту историю скрыть. Вот интересно, как это вообще можно было сделать, если выстрел слышало полгорода, на берегу кое у кого и стекла повылетали, а флаг наблюдали все, кто случился утром на берегу по обе стороны залива? Но попытались. Не получилось. Тогда флот начал валить на армию — мол, это ваше хозяйство, мы не виноваты, что у вас тут в военное время посреди гавани действующие пушки без присмотра стоят; а армия на флот — мол, это наши бесхозные пушки, это ваши бесхозные пушки и нечего. Кто—то пытался убедить парламент, что пушка могла выстрелить сама (вероятно, предварительно сплавав на берег и отоварившись порохом).[9]

Потом к делу подключились газеты, несколько обиженные тем, что им попытались скормить такую некачественную утку.

В общем, скандал получился до конца стоянки. Авторов так и не нашли.

И все бы хорошо, да кто—то из своих же догадался, в чем было дело — и пароходскому начальству доложил. И по прибытии домой, вызывают Лайтоллера на ковер. Ну что тут думать, сам виноват. Написал заявление об уходе и пошел на ковер. Начальство высказало ему, что оно думает о такого рода шуточках в военное время, а затем — объективности ради — предложило рассказать, как это выглядело с его стороны. Заявление написано и вручено, терять нечего. Лайтоллер рассказал. Про форт, про порох, про идею с флагом, про запал, поспешное бегство, отмахивание от акул и войну армии с флотом. Начальство фыркнуло, фыркнуло еще раз, расхохоталось, порвало заявление и грозным голосом скомандовало «Марш на борт».. Но от греха перевело Лайтоллера на атлантические линии. Потому он и оказался потом вторым помощником на «Титанике».[10]

В 1796 на том островке посреди сиднейской гавани, где впоследствии так удачно поставили форт, был повешен некий Фрэнсис Морган. Несмотря на звонкую фамилию, преступником он был незадачливым — убил кого—то в Ирландии из—за часов, был пойман с этими часами, угодил на каторгу в Австралию и уже там повторил номер с тем же результатом. Высылать его было совершенно некуда, карта кончилась, дальше уже только пингвины. Пришлось разбираться на месте. Убийство с целью ограбления, выводы ясны, а на островке уже довольно давно виселица простаивает. Поставили ее там, правда, больше в качестве пугала огородного — дословно, поскольку остров использовали именно в качестве огорода, а виселица была призвана объяснить всю опасность попыток этот огород обнести. Но она есть. И висельник есть. Начали совмещать. И, естественно, перед казнью подсудимому предоставляется последнее слово. Выходит Фрэнсис Морган, оглядывается и заявляет, что о таких низменных и неприятных предметах как убийство и его последствия говорить нет смысла, но вот что он хотел бы особо отметить, это что «здесь у вас довольно—таки красивая гавань».

И, надо сказать, он был совершенно прав. Но гости страны еще лет 50 не могли понять, почему восхищение красотами сиднейской гавани заставляет население хмыкать, а вопрос, с какой точки ее лучше обозревать, вызывает неприличный хохот.

Перекресток. Ливень. С двух сторон к пешеходному переходу из дождя выплывают дама в строгом сером деловом костюме и с огромным ярко—желтым зонтиком и паренек в оранжевых шортах и желтой гавайке — с очень корпоративного вида серым зонтом (даже ручка, кажется, деревянная). Сталкиваются. Смотрят друг на друга. Ни говоря ни слова, обмениваются зонтиками и расходятся — уже в полной гармонии с собой и мирозданием.

Приносят израильский фильм. Говорят — слушай, тут 6–7 субтитров русского, только что обнаружили, нужно срочно. Слышно плохо, русских монтажных листов нет, только английские — но уж сделай как—нибудь. Главное, чтобы сегодня.

Ну ладно. Беру. Слышимость и правда чудовищная. Какие—то третьестепенные персонажи через улицу перекрикиваются. И с жутким акцентом.

Час я со всем этим бьюсь, по английским листам восстанавливаю, сохраняю — и иду в контору, объяснять, что оно сделано, но что за качество я не ручаюсь.

— О, — радостно кричат мне, едва завидев, — не нужно эту программу делать. Мы тут с производителями связались, они сказали, что это и не русский вовсе, а чешский.

— Поздно, — говорю я голосом лорда Байрона посреди Миссолонги. — Переведено.

Из криминальных новостей: «Двое грабителей получили больше чем ожидали, захватив ночной клуб в Сиднее, Австралия, где за дверями в зале проходило собрание 50 заезжих байкеров. Ворвавшись внутрь и угрожая ножами, грабители потребовали всем лечь на пол и достать деньги. Повара и сотрудники ресторана бросились убегать через кухню. Услышав, что их ресторан грабят, байкеры ох@@ели. 50 человек вскочили с мест и ломанулись стадом через двери зала, хватая по пути в руки стулья. Увидев эту толпу, уже о@@ели грабители. Бросив все, они попытались скрыться, один спрыгнул с 3–го этажа. Оба были пойманы приехавшей полицией».[11]

Сушечная, она же сушатница. Человек отсчитывает деньги у кассы.

— Вот, ну где же, ну как его, ага, — переходит он на английский, — three fifty.

— Thankyou. — отвечает японка за кассой.

— Аригато. — радостно сообщает клиент.

И получает в ответ не менее радостное слитное

— Tipa niezachto.

У приятелей приятелей — собака. Всем хорошая собака, овчарка келпи. Одна беда, в старости наладилась она все время с собой разговаривать, как оно, вообще—то, в старости часто бывает. Но поскольку она — собака, то и разговаривает она соответственно. Лает. А поскольку глуховата, то лает громко, чтобы себя хорошо слышать. Хозяева были этим несколько расстроены и обратились к врачу. Врач объяснил им про старость и про слух — а от себя добавил, что есть теперь в Штатах такие ошейники, противолаятельные. Специальные. На вибрацию и звук реагируют. Один вариант слегка собаку током бьет, а второй, более гуманный, цитронеллой собаке в физиономию ее собачью прыскает — а животным это не нравится, ну и отучаются они.

Ток — это чересчур, сказали хозяева, а вот цитронелла — это в самый раз. Заказали в Штатах ошейник. С большими приключениями купили и привезли. Ура.

Собрали. Проверили. Надели. Проверили. Работает. Залаяла — пшикнуло. Залаяла — пшикнуло. Залаяла… залаяла… залаяла… В общем, неизвестно, как оно с американскими собаками, а австралийской овчарке цитронелла страшно понравилась, а келпи, они сообразительные, их по этому критерию отбирают, несообразительная овчарка в Австралии никого не упасет и не построит… в общем, связь между лаем и запахом она установила мгновенно.

В доме воцарился совершенный собачий гвалт. Впрочем, хозяева быстро поняли, что происходит что—то не то — и ошейник сняли. Но собака еще долго на пробу подлаивала погромче — а вдруг запах вернется.

Квинсленд. Маленькая придорожная забегаловка. Место общественного пользования. На стенах — плакаты.

Плакат первый: «МОЙ — БОЛЬШЕ ТВОЕГО»

К сведению читающих, эти водители меряются не физиологическими параметрами и не размерами грузовиков… а объемами накоплений. Это реклама пенсионного фонда.

По дороге из Сиднея в Москву случилось заночевать в Сеуле — рейсы сдвинулись. Поселили меня в гостиницу — большую, хорошую. Выдали номер — большой, хороший. Сказали, что в номере — беспроводная связь. Пытаюсь настроить. Ничего. Еще раз — ничего. А работать же надо… Звоню вниз. Не работает, говорю. Сейчас, отвечают, пришлем.

Жду системщика. Открывается дверь, входят журавлиным клином пять лиц разного пола в костюмах разного пола. Здороваются коротким кваканьем и начинают разбирать на молекулы меня, мой кпк, номер и всю окружающую среду. Разобрав, и не обнаружив помехи, зависают. Отвисают, звонят вниз. Радостно квакают и строем сообщают мне, что все в порядке, просто при регистрации мою сложную фамилию слегка переврали, потеряли букву. Это, говорят, не сбой системы, а человеческая ошибка. И клином улетают в теплые края. Вероятно, пытаются быть японцами.

Как—то вечером идем мы себе компанией из клуба обратно на работу и трындим. Трындим, естественно, по английски, потому что на втором языке межнационального общения разговаривает только половина присутствующих, и естественно громко, потому что из клуба. А навстречу нам движется в клуб по сложной траектории какой—то совершенно пьяный «красношеий» — то бишь житель глубинки в особо крупных размерах. И, естественно, тормозит, пытаясь понять, как проложить между нами маршрут. Озирает тухлым взглядом наш… действительно впечатляющий в смысле пестроты этнический состав — и рявкает на всю улицу, мол, совсем пропал Сидней, не город, а черт знает что такое… куда ни сунешься, везде эти чертовы… — и мы уже хором ждем слова «вог», обозначающего всяких «понаехавших», — а гражданин тычет пальцем в Кита Макленнона и завершает тираду громовым «чертовы помми!». — то бишь англичане — те, которые с островов.

И гордо сворачивает на мостовую.

Знаете ли Вы, как врач—индус назовет медбрата, который не проверил, сработала ли местная анестезия? Поясню: о том, что она не сработала, врач узнал в процессе изъятия из пациента цилиндрического куска ткани 3 на 5 мм. Узнал по поведению пациента.

Ответ. По—всякому назовет. Но вот на хорошем хиндусском слове Bakland! (с ударением на второе а) пациента пришлось обездвиживать (по причине хохота). Доктор потом смущенно объяснял, что оно значит «идиот». Пациент до сих пор пребывает в сомнении. Хотя ассистент определенно баклан.

Открывается дверь.

Заходит коллега, милая дама Пенни. С вопросом:

— А вот когда делаешь субтитры для глухих, а говорящий экает и мекает — то эканья и меканья вставлять надо?

— Если время есть, надо.

— Прекрасно, а…

Открывается дверь.

Заходит коллега, милая дама Клодия. С вопросом:

— Я вот в задумчивости. Если в видеомагнитофон попал хомяк, что делать? Жать на «извлечь» или нет?

— А это в каком фильме? — любопытствует Пенни.

— Да почем я знаю, какой это был фильм, его все равно хомяком заело… Может, его разобрать?..

— Хомяка?

— Фильм?

— Магнитофон.

— Да, — говорю, — и лучше у мастера. Вот тут телефон, у них контора неподалеку и опыт есть, они пару лет назад хорька из видеомагнитофона же вынимали, частично.

Дамы кивают, уходят — и еще полчаса жужжат в коридоре о том, как хорек мог попасть в видеомагнитофон хотя бы частично. Как, как. Заполз.

Тетушка Эмилия пьет у нас чай и смотрит телевизор. В телевизоре стреляют.

— Совершенно невозможно. — говорит она, — как ни включишь, все какое—то безобразие. То беглый огонь не пойми кого по не пойми кому, то пицца рекламная сама к человеку в машину лезет — представляете себе состояние чехлов после этого —, то Дэвид Аттенборо со своей китовой порнографией. Я бы на месте китов — и вообще всех — уже в суд на него подавала за потерю удовольствия от жизни. Только соберешься спариться — так тебе мало что кинокамерой лезут в самое оно, так еще и комментируют…

Поздно вечером в субботу звонит коллега, переводчица с арабского.

И сходу спрашивает: «Что делать, если пойманная мышь не влезает в мышеловку?»

Я (совершенно обалдев от постановки вопроса): А что в мышеловке?

Она: Задняя часть. Вся передняя торчит наружу.

Я: А каких размеров мышеловка?

Она: 5 на 8… сантиметров.

Я: Это не мышь!

Она: Как не мышь? Она же серая, с хвостом, глазки—бусинки, морда острая… ну точь—в—точь мышь.

Я: С хвостом?

Она: Да!

Я: Хвост голый или пушистый?

Она: Пушистый…

Я: Далия, это не мышь, это поссум, выпусти его немедленно. И впредь если пойманное в мышеловку не помещается — выпускай.

Она — повторила алгоритм и повесила трубку.

Жили—были в Синих горах три девушки из племени Катумба — Миини, Вимла и Гуннеду. И были они прекрасны собой, добры, во всех делах умелы — и одного только не могли решить люди: кто из сестер лучше. А отец их был могущественным колдуном. А еще говорят, что около их долины обитало страшное чудовище, Баньип — хотя так эту историю рассказывают не все.

Слава о трех красавицах прошла по всем Синим горам — и по обе стороны гор. А надо сказать, что в соседнем племени, с которым Катумба насмерть враждовали, было три брата—охотника — красивых, смелых и добычливых. И как—то увидели они сестер — а те заметили их. И вскоре три брата пришли ночью и украли девушек. И говорят, что Миини, Вимла и Гуннеду не подняли при том никакого шума и шли за похитителями очень быстро. Поутру их отсутствие заметили, племя бросилось в погоню. Догнали похитителей уже почти на земле соседей и браться позвали на помощь своих. Начался бой — а девушки оказались в самом горячем месте и вот тогда… но другие говорят, что тогда как раз ничего еще не произошло, а вот когда из земли полез разбуженный всем этим безобразием Баньип, тут отец девушек и выбрал самое сильное заклинание и бросил им в дочерей, превращая их в камень, чтобы чудовище не могло причинить им вреда. В любом случае, дрались там еще долго — то ли с похитителями, то ли с чудовищем, то ли все на всех. А когда дым осел, то оказалось, что отца нет. Одни рассказывают, что погиб в бою, другие — что был съеден чудовищем, третьи — что, уводя Баньипа от людей, отец девушек превратился в лирохвоста, а потом не смог вернуться обратно в человеческий облик. Но так или иначе — а заклинания того больше никто не знал и девушки так и остались стоять на обрыве каменными: прекрасные, коричнево—рыжие Миини, Вимла и Гуннеду. И стоят до сих пор.

И кто и как бы ни рассказывал эту историю, мораль у нее всегда одна: делаешь что—нибудь — обязательно кому—нибудь расскажи. Даже если очень торопишься. А то потом никто знать не будет, как это сделанное разделывать.

Перевожу материалы к передаче об осетино—абхазских делах. Сделано. Сдано. Дергает меня редактор.

— Слушай, у нас в словаре «Цхинвали», а у тебя «Цхинвал», что бы это значило?

— Понимаешь, это осетин говорит. «Цхинвали» — это грузинская форма, «Цхинвал» — русская. Он, конечно, пользуется второй. Если ему написать «Цхинвали», то, во—первых, это будет ошибкой, а во—вторых, с вероятностью получится скандал.

— Ааааа.

Через пять минут.

— Слушай, у нас в словаре «Сухуми», а у тебя «Сухум». Даже при советской власти было «Сухуми». И это точно не осетин, это вообще другая республика, я по карте смотрел.

— Да. Это не осетин. Это абхаз. «Сухуми» — это грузинская форма… Если ему ее приписать, будет скандал.

Редактор — во весь голос:

— НЕНАВИЖУ СЕПАРАТИЗМ!

Заказали из магазина софу — с доставкой и сборкой. В назначенный день привозят. Она не открывается. Не собирается и не раскладывается. Ну, покачали привезшие головами, увезли обратно. Привезли новую. Не открывается, не собирается и не раскладывается. Покачали головами, на следующий день привезли третью, уже в собранном виде — там у себя на складе собрали. Она открылась. При раскрытии в ней обнаружилась кошка. Большая, пушистая, трехцветная. Очень недовольная тем, что ее разбудили. Но кошку они поймали и увезли, сказав, что она складская и, увы, не входит в комплект.

В пятницу у нас было почти настоящее партсобрание. Собрали всех, кого смогли снять с занятий, чтобы «обсудить» с нами цели и ценности нашего бессмертного колледжа. Обучать оным ценностям на должна была почему—то шведка. Шесть футов валькирии, и столько же футов акцента. Вернее даже не акцента, просто она человек добросовестный и каждую букву выговаривает отдельно и очень тщательно.

Начала она с того, что выдала нам анкету со списком ценностей и попросила каждого подчеркнуть пять ключевых — для каждого в отдельности, естественно. Мы подчеркнули поодиночке, сдали. Инструкторша смотрит и спрашивает: «А почему у всего отдела программирования четыре ценности из пяти совпадают: правда, справедливость/честность, творчество и сострадание/милосердие, а пятым ни у одного не идет демократия? Вы в нее не верите?»

Мы переглядываемся и Назира, завсекцией программирования для сети, говорит:

«Понимаете, еще Адам Смит считал, что для демократии нужен определенный общий уровень образования и благосостояния, а без него ничего не получится, поэтому…»

«Понятно, спасибо». — ответила инструкторша и закрыла тему.

В общем, с партсобраниями как с новым годом — как встретишь, так и проведешь.

Так что закончилось оно усталым вопросом:

— Ну а что же вы собираетесь здесь делать?

— Преподавать, — хором ответили мы, и ушли преподавать, предварительно оторвав от инструкторши Назиру, которая все порывалась объяснить ей, что демократия — это не универсальная ценность, а социальное устройство, и, да, мультикультурализм — это тоже не универсальная ценность, а способ не очень друг другу мешать в смешанном обществе… и…

Мы очень надеемся, что нас туда больше не позовут. И у нас есть для этого основания.

Автор истории — TimTaler.

Автор истории — Кот Муций.

В виду имеются естественно job cuts — сокращение штатов.

Автор истории — nava.

Автор истории — nava.

«И прочая чушь».

Автор истории — Mithrillian.

А форту этому не повезло еще и во вторую мировую — единственное «боевое ранение» он получил от своих же. Американский крейсер «Чикаго «палил по японской подводной лодке — а угодил по форту. Японцы тоже, впрочем, показали чудеса меткости, умудрившись вместо цели поразить пустой берег и пловучее общежитие.

Последний раз Лайтоллер попал в историю в 1940, когда пришел на своей яхте «Бродяга» под Дюнкерк, чтобы эвакуировать кого можно. Яхта, на которую в теории влезало человек 20, уволокла 130. Когда спасенные узнали, что капитан — с «Титаника», то несколько человек наладились прыгать за борт. Впрочем, им быстро объяснили, что они пользуются неправильной логикой — и что человек, который от айсберга ушел, и от немцев уйдет. И как в Ла Манш глядели.

Автор истории — Mithrillian.