В наше время автору исторического романа — пусть даже речь идет об альтернативной истории — приходится балансировать на узкой грани между политкорректностью просвещенной современности и откровенной безыскусностью прошедших эпох. Изображая аборигенов Нового Света, а также описывая жизнь рабов, я старалась подбирать по возможности более точные и реалистичные выражения, избегая при этом неприемлемой для меня терминологии (так, например, сложности были связаны с тем фактом, что название едва ли не каждого племени, будь то на востоке или юге, переводится как «народ»). Насколько мне удалось справиться с этой порой щекотливой и нелегкой задачей — судить вам.

Теория «что было бы, если бы» базируется на утверждении, что в мировой истории многие коренные перемены зачастую зависят от действий конкретной личности. Начиная с этого момента обретают существование два мира, в одном из которых события идут так, а в другом — иначе.

Точка расхождения в данном случае — мятеж герцога Монмутского во времена правления Карла II. Английское общество после смерти Карла было решительно настроено против реставрации власти католицизма. К несчастью, жена-португалка Катарина Браганца так и не смогла подарить Карлу II наследника, но у него было множество незаконных детей от многочисленных любовниц — и он даровал этим детям герцогские титулы и другие привилегии.

Ходили упорные слухи, будто Джеймс, герцог Монмутский, старший из внебрачных детей Карла, на самом деле был законным его сыном, поскольку Карл, находясь в изгнании, женился на госпоже Уотерс, матери герцога.

Монмут унаследовал отцовское обаяние и был убежденным протестантом. В реальном мире после смерти Карла Монмут возглавил восстание против своего дяди, короля Якова II (брата Карла II и его вероятного наследника, жесткого и надменного человека, решительно настроенного вернуть Англию в лоно католической церкви), потерпел поражение и был обезглавлен.

Но в параллельном мире Карл II перед смертью осознает, что Яков, унаследовав трон, ввергнет страну в хаос. Потому он в присутствии избранных членов королевского совета признает, что слухи соответствовали действительности, что он сочетался тайным браком с госпожой Люси Уотерс и, следовательно, герцог Монмутский и есть его законный наследник. Таким образом, после смерти Карла II герцог Монмутский был коронован под именем Карла III. Приверженцы Якова, именуемые в этой альтернативной истории якобитами, предпринимают слабые попытки возвести на престол своего претендента, чтобы в течение следующих столетий вернуть Англию в лоно католический церкви. Но хотя новый король Карл III и испытывает некоторые трудности в отношениях с твердолобыми лордами-католиками, события, происходящие после расхождения реальностей, весьма сходны в обоих мирах. После правления еще нескольких королей из династии Стюартов (Карла IV, Якова II и Карла V) мы попадаем в 1800-е годы и мир, похожий — и не похожий — на наш.

Во Франции бушует Революция. Поскольку в Америке революции не было (на английском троне нет слабой и непопулярной Ганноверской династии, и отношения с колониями не обострились до открытой войны) и у французов нет примера, которому они могли бы следовать, то Революция во Франции куда более жестока и отчасти похожа на русскую революцию в начале XX века. Наполеон становится военным диктатором и хозяином Европы и вслед за тем, истребив миропомазанную королевскую династию во Франции, возглавляет империю, которая обходится без помощи старинной магии, основанной на соглашении с Древним народом, жившим в Европе до появления современных наций. Как и в реальном мире, против Корсиканского Чудовища борется Англия, которая стала основой Тройственного Союза — Англии, Пруссии и России, — сражающегося с Наполеоном.

Эхо войны докатывается и до Нового Света. В этой реальности приобретение Луизианы Соединенными Штатами в 1805 году так и не состоялось. Французская Луизиана простирается от Аппалачей до Ред-ривер. Это обширная, почти неуправляемая территория, в которой полно роялистов и которая доставляет множество неприятностей и тревог французской администрации. К западу от Ред-ривер лежит территория, принадлежащая Испании, в частности Флорида (вице-королевство Новая Испания), которая включает в себя теперешние Атланту и Джорджию. Поскольку колонии Новой Англии — в иной реальности называемые Новым Альбионом — до сих пор находятся под властью Англии, то в 1807 году в колониях рабство запрещено законом, и местные лорды более заинтересованы в торговле с индейцами, а не в уничтожении их. Экономический конфликт между Луизианой, с ее рабовладельческими порядками, и свободным Новым Альбионом грозит перерасти в войну, и Наполеон, остро нуждающийся в деньгах для продолжения захватнических войн, посылает в Луизиану имперского губернатора, чтобы выжать из Нового Света все, что возможно. Этого губернатора зовут… маркиз де Сад.

Но и в английских колониях отнюдь не все так безоблачно. Вдохновленные новыми коммерческими возможностями, ободренные блокадой, установленной Наполеоном против Англии, многочисленные группировки, включая якобитов, просят Англию разрешить им основать свои государства в Новом Свете. Когда попытка не удается, они решают захватить земли силой. В сентябре 1806 умирает министр иностранных дел Карла III Джеймс Фокс, и в политической верхушке Англии образуется некий вакуум, который якобиты не просто надеются использовать, но и начинают тайные переговоры с Талейраном.[1] Хотя Испания сохраняет остатки независимости, ее король умирает, и менее чем через год она подпадет под власть Наполеона. Тогда император получит новые земли, что разожжет его непомерные аппетиты и приведет к тому, что лорд Уэлсли — который позже станет герцогом Веллингтоном — выступит против Франции на территории нейтральной Португалии в 1809 году.

Но пока долго откладываемое бракосочетание английского принца Джеймса и датской принцессы Стефании Юлианны крепко связывает Данию со Священным союзом, что, как многие надеются, скоро остановит Наполеона.

Сейчас 1807 год. Итак, наша история начинается…

Андрэ Нортон и Розмари Эдхилл

СТАРИННЫЙ ОСОБНЯК на Рю де ла Морт в течение нескольких столетий служил образцом изящного стиля, но вкусы менялись, на смену аристократии пришла буржуазия, и в конце концов он оказался брошен на произвол судьбы. Когда славный девяносто второй год вихрем унес и аристократию, и ее слуг, этот дом с полуразрушенными стенами и кривыми полами, оставленный на поживу сырости и гнили, снова кое-кому понадобился, поскольку кривые переулочки самого захудалого района Парижа были весьма притягательны для заговорщиков и мятежников. Но звезда Революции померкла в тени амбиций Первого консула империи, и дом снова забросили.

Впрочем, забросили не совсем, поскольку время от времени в нем кто-то да бывал, и именно это привлекло к нему внимание человека, которому как раз такой дом и был необходим даже во времена Свободы, Равенства и Братства всего человечества.

Как и многие в новом правительстве, он благоразумно и заблаговременно перебежал на другую сторону еще до того, как гром грянул. Он был и солдатом, и дипломатом, и государственным мужем, и аристократом, и философом, причем на последнем поприще его писания принесли ему в Дни Славы некоторое количество денег и помогли выбраться из тюрьмы.

Многих удивляло, что такой человек понадобился империи. Но поговаривали, что императору Наполеону, уже поправшему железной своей пятой и Бога, и человека, остается обратиться только к дьяволу.

К дьяволу и его слуге, Донасьену Альфонсу Франсуа, графу (именовавшему себя маркизом) де Саду.

Имперская Франция отвернулась и от haut magie,[2] обожествлявшей королей и свято чтившей договоры с Древним народом, которые обеспечивали нерушимую связь аристократии с землей. Императору осталось лишь прибегнуть к помощи темных сил, магистром которых стал маркиз, всю жизнь утолявший свою ненасытную жажду лицезрением чужих страданий. Граф продемонстрировал императору результаты своих трудов, император оказал ему покровительство, однако предусмотрительно не стал расспрашивать маркиза о методах, которыми тот пользовался.

Хотя человек, заставивший Папу Римского преклонить пред собой колена, по идее не должен был бояться демонов…

В свободное время, когда империи не требовались его услуги, маркиз — недавно ставший по милости своего господина герцогом Шарантонским — занимался своими изысканиями и предавался утехам. Годы даровали ему мудрость — в 67 лет бывший маркиз де Сад осознал преимущества скрытности. Он купил через агента старый дом на Рю де ла Морт, и если порой из дома по ночам и слышались вопли, то такие звуки в этом районе не были чем-то из ряда вон выходящим. А те, кто вместе с де Садом предавались утехам и оставались после этого в живых, по понятным причинам держали язык за зубами.

Но эта ночь — особенная.

В десять вечера он выехал из своей официальной резиденции в черной лаковой карете с гербом, обычно перевозившей его по делам империи. Но эта карета доставила его лишь до правого берега, где поджидала другая, куда более незаметная повозка. Под теплым апрельским дождем де Сад пересел в новый экипаж. Им правил доверенный слуга, Гризайль, которому — единственному — было позволено прислуживать маркизу в доме на Рю де ла Морт.

Через час обшарпанный, невзрачный, тряский экипаж доставил его к цели. Гризайль не стал останавливаться перед дверью, а проехал прямо к конюшне за домом. Герцог предпочитал входить в дом через черный ход, чтобы не привлекать к себе внимание на улице. Еще в экипаже он переоделся, сменив строгий черный костюм и блестящую шляпу с загнутыми полями на потертый и грязный фланелевый плащ с капюшоном и нелепую фетровую красно-коричневую шляпу, надвинув ее низко на лоб. Теперь его высокий сан выдавали лишь руки — белые и пухлые, как пара трупных пауков, усыпанные драгоценностями, как блестящими тельцами насекомых. Разительный контраст холеным рукам составляли ногти — грязные и неровно обгрызенные, словно пораженные неведомой болезнью.

Избежав любопытных глаз, герцог прошел через конюшню в дом. Путь ему освещал полуприкрытый заслонкой фонарь, который нес Гризайль. Де Сад шлепал по глубоким лужам в неухоженном саду. Повсюду сквозь груды мусора пробивались сорняки, а из темноты за идущими следили горящие глаза одичавших кошек. Гризайль, шедший впереди, отворил незапертую дверь кухни.

В нос ударил затхлый запах сырости и запустения. Пустую и темную кухню слегка освещал лишь огонь в огромной железной плите. Кухню очень давно не использовали по прямому назначению. На столе стояла большая корзина с едой, но она не предназначалась для ужина. В эту апрельскую ночь герцог будет работать натощак.

Гризайль зажег от углей лучину и затеплил свечи в канделябре, который потом подал хозяину. Де Сад швырнул шляпу и плащ на пол, молча взял канделябр и пошел в глубину дома.

Этажом выше было так же темно и холодно, как на кухне и в галерее, поскольку, хотя де Сад и пользовался славой вольнодумца, он не был сибаритом и его страсти не имели ничего общего с удовольствиями. Сейчас же он проследовал дальше, в более обитаемые помещения.

На четвертом этаже старого дома тянулась анфилада комнат. Если открыть все их двери, то получался длинный зал, пригодный для танцев или карточной игры. Некогда полы здесь были покрыты паркетом из редкого дерева, но годы небрежения почти уничтожили его красоту. Что не уничтожили протечки, пожары и грубые тяжелые башмаки, было надежно запечатано Искусством Магии.

Герцог вошел в первую из череды комнат и зажег свечи в настольных канделябрах. Здесь не ощущалось смены дня и ночи — окна были забраны тяжелыми занавесями, а стекла закрашены черным, чтобы мир не мог видеть творившееся тут. Несколько курильниц были расставлены в комнате, в камине горел слабый огонек — и так каждый день в течение девяти месяцев в году. Самому де Саду было наплевать на комфорт, но его драгоценные книги и манускрипты не должны были пострадать от сырости. Резная конторка, несколько запертых шкафов с редкими и любопытными книгами да пара прочных столов — вот и вся обстановка комнаты. На одном из столов красовался перегонный куб в окружении прочих диковинных приборов для дистилляции жидкостей, а еще всякие коробочки и бутылочки, каждая из которых была собственноручно помечена де Садом.

Едва ощутимый на кухне горьковатый запах здесь висел почти осязаемой пеленой — мерзкий, сродни запаху разложения, но только еще более резкий и словно обжигающий. Из дальней комнаты донесся хриплый стон — ветер? животное? человек? Де Сад, не обратив на странный звук никакого внимания, подошел к камину, подбросил совком углей и начал быстро, нетерпеливо раздеваться.

КРЫШИ ЛОНДОНСКИХ ДОМОВ сверкали, словно отполированные. Весна выдалась дождливой, кареты вязли в грязи, и поездка в Лондон к открытию Парламента — и светского сезона — стала более чем рискованным делом. Несмотря на эти неудобства, все городские дома и сдаваемые внаем особняки даже в самых отдаленных фешенебельных районах города были заполнены до отказа. Близились Мартовские Иды, ступени домов были заново побелены, а ручки дверей, начищенные к сезону, блестели ярче, чем когда-либо с тех пор, как кровавая Революция пятнадцать лет назад уничтожила аристократию Франции.

Двор, согласно обычаю, провел святки в Холирудском дворце. Но вместо того чтобы в течение зимы переезжать из одного большого дворца в другой, в этом году двор сразу же после Хогмэней[6] вернулся в Сент-Джеймсский дворец, поскольку надо было готовиться к королевской свадьбе.

Брачные свидетельства и сопутствующий договор были уже два года как готовы, поскольку такой брак — дело государственное, и свяжет он не только двух человек, но еще и две страны. Английский принц Джейми, наследник короля Генриха, женится на датской принцессе Стефании Юлианне, даровав этим Англии будущую королеву-протестантку и одновременно получив новую опору для Священного союза. Но хотя время не терпело, из соображений общественных, а затем политических свадьба все время отодвигалась.

Сначала королевское свадебное посольство — два корабля, принцесса, ее приданое и последняя версия брачного договора — таинственным образом исчезло между Копенгагеном и Роскильдой. Поиски принцессы заняли месяц. Умасливать ее брата, принца-регента, пришлось дольше, и к тому времени, когда принцесса Стефания благополучно добралась-таки до Англии, все послы и сановники, приглашенные на свадьбу, уже успели разъехаться по домам.

Хотя принц Фредерик желал избавить сестру от брачного альянса, девушка оказалась во власти короля Генриха, который не собирался вот так запросто отказываться от того, что было с немалыми трудами устроено. Потому Генрих мило улыбался, тянул время и молился о добрых вестях из Европы — поскольку пока Корсиканское Чудовище жирело на крови суверенных династий Европы, его северного соседа не радовала перспектива объявить себя врагом Наполеону.

Кроме того, Генриху приходилось убеждать свой собственный народ, не слишком склонный принимать под свое крыло чужеземных принцев. Если население не поддержит свадьбу, внутренние беспорядки сведут на нет все преимущества, которые Англия получит на международной арене.

Тайные переговоры мистера Фокса[7] стали причиной дальнейшей отсрочки свадьбы, поскольку Талейран заверял, что Франция увидит в этом браке еще один недружелюбный акт. Потому король Генрих обманывал общественное мнение ради безопасности до тех пор, пока переговоры окончательно не сорвались. Это заняло все лето следующего года, и король дал слово, что принцесса выйдет замуж в следующий Иванов день, поскольку усилия сохранить репутацию незамужней девушки оказались куда тяжелее, чем он себе представлял.

Наконец наследник согласился на помолвку. Принц Джейми, некогда ветреный противник семейных отношений, ныне сделался счастливым союзником принцессы Стефании, хотя отношения его с будущей невестой были скорее дружескими, чем романтическими. Датский королевский двор слыл одним из наиболее консервативных в Европе в смысле этикета, и принцессе разнообразные ограничения, похоже, изрядно надоели. Несмотря на все усилия короля Генриха и его придворных, принцесса стала предметом сплетен, и в каждом слухе о ее не всегда достойном поведении содержалось зерно истины.

Конечно, король Генрих был не прав, утверждая, что молва о принцессе полностью соответствует действительности.

— Слухи ходят такие, что, будь они истиной, вряд ли я получил бы письменные поручительства Альмака, — озабоченно заметил как-то король Генрих герцогу Уэссекскому.

— Но жене принца Джейми они вряд ли понадобятся, — лениво отозвался герцог. — И даже если патронессам она и в самом деле не по вкусу, то насчет «перелетных»[8] слухи не врут, ее радостно встречают повсюду, где она появляется.

Это было правдой. Именно приязнь толпы к принцессе усилила позиции короля Генриха при переговорах с Данией, поскольку принцесса завоевала сердца многих республиканцев. Ей очень нравились лондонцы, она обожала их развлечения, и люди платили ей той же монетой. Количество дурных стихов, посвященных ее сногсшибательному белокурому высочеству, было просто чудовищным, что в ответ порождало памфлеты и опровержения, пока не стало казаться, что весь Лондон погрузился в пучину стихотворства, что само по себе было куда более серьезной угрозой, как признался его милость герцог Уэссекский своему слуге, чем любая французская агрессия.

Но наконец все утряслось и была назначена дата бракосочетания. Посланцы из Дании, Испании, Пруссии, России и даже Китая заполонили столицу. Знать из английских колоний Нового Света и набобы Вест-Индской компании состязались в устройстве экзотических увеселений и для «перелетных», и для высшего света.

Наконец день настал.

— Сара, где ты? — нетерпеливо позвал герцог Уэссекский, расхаживая по коридору перед гардеробной жены.

Херриард-хаус в Ист-Энде, респектабельном районе Лондона, бурлил задолго до рассвета. Из-за столпотворения вокруг Вестминстерского аббатства супругам нужно было выехать из дома не позднее восьми утра, чтобы успеть на церемонию к часу. К тому же их светлости давали один из многочисленных обедов после свадебного, так что в доме, переполненном гостями и наемной прислугой, царил невообразимый хаос.

— Сара! — снова позвал Уэссекс, бесцеремонно распахнув дверь в комнату жены. — Где…

— Да здесь, конечно же. Где мне еще прикажешь быть? — ответила его супруга, почти заглушив гневный крик Нойли, камеристки ее светлости.

Уэссекс остановился, окинув взглядом мизансцену. Герцогиня сидела перед зеркалом, выпрямив спину и сверкая глазами. Ее легкие густые каштановые волосы в роскошном беспорядке рассыпались по плечам. Она смиренно терпела, пока парикмахерша занималась ее прической. Нойли разрывалась между своей госпожой, за туалетом которой надо было следить, и портнихой, которая делала последние стежки на серо-розовом мерцающем платье герцогини.

— Ты еще не одета? — воскликнул Уэссекс, хотя ответ был очевиден.

— Вам-то просто, милорд, надели форму — и готово! Мне бы такое счастье, — язвительно заметила Сара.

Его светлость Руперт Сен-Ив Дайер, герцог Уэссекский, майор, не раздумывая отказался бы от блестящей формы своего полка. Герцог был высок и строен, черноглаз, как его предки из рода Стюартов, и белокур, как его саксонские прародители. Уэссексы могли проследить свою родословную вплоть до веселого двора блистательной Реставрации, хотя первый герцог Уэссекский, чьей матерью была неуемная графиня Скатах, происходил из рода древнего и царственного. Все Дайеры были наделены каким-то холодным и безжалостным обаянием, и молодой герцог, с красотой острой, как сверкающий клинок, — многие из поклонников сравнивали его очарование с поцелуем гильотины — обладал им в избытке. Его светлость недавно женился, хотя у самого еще молоко на губах не обсохло, и говорили, что он по-прежнему связан какими-то интересами с конной гвардией, хотя что это за интересы, мало кто мог сказать. Много лет он числился в Одиннадцатом гусарском полку, а в прошлом году купил себе повышение в чине.

Но его служба была всего лишь прикрытием для тайной деятельности, и они с Сарой подумывали о том, что ему надо бы отказаться от военной карьеры. Правда, сейчас Уэссекс был рад, что пока сохранил свое звание. Голубой мундир с серебряными шнурками, алые лосины и сверкающие ботфорты с золотыми кисточками нравились ему куда больше придворного одеяния с герцогской короной и горностаевой мантией, предписанного обычаем для столь торжественных случаев.

Платье Сары представляло собой нечто пышное с фижмами, перьями, совершенно невообразимое с точки зрения нынешней моды, и в этом старинном одеянии, требуемом правилами жесткого придворного этикета, за которым строго следила супруга Генриха, выглядела она весьма странно.

— Наша карета, мадам, отъезжает через полчаса, невзирая на то, будете ли вы в ней или нет, — сказал Уэссекс с насмешливым поклоном.

— А принцесса так и так выйдет замуж, буду я на церемонии или нет, — рассудительно заметила Сара. — Для того чтобы нести ее шлейф, есть еще семь женщин. Ладно, выйди, Руперт. Ты пугаешь служанок, а быстрее все равно не получится.

Уэссекс, который всегда был предусмотрительным тактиком, молча вышел с глубоким поклоном.

В НЕДАВНО ВОЗДВИГНУТОМ Пале де л'Ом[12] хранились сокровища, награбленные Империей. Богатства Италии, древние реликвии Египта — драгоценности, картины, тысячелетние статуи наполняли императорский дворец. Как и многие другие здания Империи, пышно названный Пале де л'Ом был лишь построенным на скорую руку сооружением, соединяющим два старинных здания — Лувр и Тюильри.

Те, кто помнил ранние годы Революции и окрылявшие тогда людей прекрасные идеи равенства и свободы, сейчас предпочитали помалкивать. Помешанные на идеалах революционеры свергли одного распутного деспота лишь для того, чтобы через несколько лет вдруг оказаться под пятой другого. Нынешний владыка имперской Франции, в отличие от ее прежнего царственного повелителя, не успокоится до тех пор, пока не покорит весь мир и не переделает его по своему замыслу. Одной рукой предписывая драконовские условия мира своим жертвам, другой рукой он разрушал древние здания Парижа, чтобы перестроить город и превратить его в подобие древнего Рима, вечный памятник своей славы. Огромный новый дворец по проекту, разработанному Персье,[13] в один год не построишь, потому император до сих пор правил миром из дворца, где некогда царил его предшественник, и стиль их правления был весьма сходен.

Императорский двор был самым большим для своего времени и подавлял размахом церемоний. Когда проситель входил в тронный зал, огромный, голубой с золотом, то в дальнем конце его видел сидящую на троне, в окружении придворных, почти неразличимую фигуру, освещенную длинными золотыми солнечными лучами и увенчанную императорской короной из золотых лавровых листьев. Приближаясь по длинному алому ковру, расстеленному от входа до самого трона, проситель начинал все сильнее ощущать свою незначительность, в то время как фигура Наполеона становилась все больше и больше, возвышаясь над ним. Наконец проситель, чувствуя себя уже совершеннейшим ничтожеством, поднимал голову и видел перед собой белые мраморные ступени, ведущие к ало-золотому трону, на котором восседал Владыка Мира.

Илья Костюшко не чувствовал себя ничтожеством, глядя на тронный зал и отмечая, кто сегодня присутствует по долгу службы, а кто — нет.

Он уже несколько месяцев был участником этой великой драмы и успел привыкнуть к ее грандиозности.

Ему хотелось только точно так же привыкнуть к своей форме.

Наполеон постоянно менял свою церемониальную гвардию, но его любимая, ради пропаганды сформированная из полков разделенной Польши, Garde Polonaise[14] использовалась им очень часто. Создавая это подразделение, он взял за основу формы доспехи польских крылатых гусар, из которых в большинстве своем и были набраны его польские гвардейцы.[15] Их орлиные крылья теперь были позолочены и возвышались над головами солдат на целых шесть футов. Ментики, отороченные волчьим мехом, были заменены на подбитые алым шелком леопардовые шкуры, а спереди кивера гвардейцев украшали золотые драконьи морды, нарочитый символ их утраченного королевства.

Илья присоединился к «Белой Башне» именно потому, что обещания императора полякам оказались пустыми, лишь после поражения корсиканского тирана его родная Польша могла воскреснуть. Забавный парадокс — ради возможности тайно бороться против Наполеона ему приходилось вести себя так, как если бы он на самом деле встал на сторону императора. Вот почему он уже несколько месяцев служил в Garde Polonaise.

Скрываясь под личиной лояльного поляка, Костюшко видел все, что творилось при дворе, и понимал многое из того, что происходило за закрытыми дверями. Он записывал все, что удавалось узнать, но отправлять отчеты в Англию было опасно, потому он старался делать это как можно реже. Однако вскоре опять придется рискнуть, особенно если слухи не врут.

Илья незаметно попытался ослабить крепление парадных крыльев, изводящих его своим весом. Непрактичное украшение слетело бы ко всем чертям в первые секунды кавалерийской атаки, но вряд ли гвардии снова придется хотя бы раз побывать на поле битвы. Ну ладно, уж после дежурства он наконец снимет их — на самом деле ему хотелось освободиться не только от крыльев, причем не в одиночку, а в приятной компании.

— Донасьен Альфонс Франсуа де Сад, герцог де Шарантон! — провозгласил герольд.

Огромные золотые двери тронного зала с грохотом распахнулись, и сутулая фигура герцога-сатаниста медленно двинулась по алому ковру.

«Значит, правда», — с некоторым изумлением подумал Илья. Последние несколько недель при дворе ходили слухи, что император намерен назначить герцога Шарантонского губернатором Луизианы в далекой Америке. Лишь этим Илья мог объяснить присутствие герцога при дворе. Даже в атеистической имперской Франции репутация этого человека была более чем скандальной.

Илья мало знал о политической ситуации в Америке, но из слухов, ходивших при дворе, понял, что власть Наполеона над землями в Новом Свете была в лучшем случае номинальной. Луизиана, богатая колония, оказалась более лояльна к истребленному роду Капетингов, чем к имперской Франции, потому император всегда предпочитал концентрировать силы на удержании таких же мятежных — но куда более слабых — островов Карибского моря. Талейран долго подталкивал своего господина к тому, чтобы заключить соглашение с Луизианой, но представить себе что-нибудь менее дипломатичное, чем отправка туда де Шарантона, Илья мог с трудом.

Через несколько минут де Шарантон достиг подножия трона и преклонил колена. Адъютант протянул Наполеону — одетому в форму своей Армии, пурпурную мантию на горностаевом меху и увенчанному золотым венком из лавровых листьев — несколько витиевато украшенных свитков. Император развернул один из них и стал читать вслух своим гнусавым голосом с корсиканским акцентом:

— Я, Наполеон Первый, по праву завоевателя король Франции, Италии, Австрии, Египта, Африки и Нового Света, сим жалую губернаторский пост в провинции Луизиана в Новом Свете герцогу де Шарантону, дабы правил он там от имени имперской Франции, исполняя закон Франции и карая ее врагов от моего имени.

Тихий шепоток прошел по рядам придворных. Илья не сомневался: это назначение встревожило и озадачило всех.

«Хорошо, что мне нет дела до того, зачем Бони совершает такое безумие. Просто убедился, что эта новость из ряда важных, теперь попытаюсь передать ее в Англию».

В ПАЛЕ ДЕ Л'ОМ помимо помещений общедоступных были и частные, и тайные. В одной из таких комнат, не существующих для непосвященных, беседовали двое.

Шарль Морис де Талейран-Перигор — мясник с лицом ангела и манерами самого Сатаны — родился в семье французских аристократов более полувека назад, и возраст угнетал его так же, как любого нищего крестьянина. Революция избавила его от обязанностей священнослужителя и дала шанс отомстить родителям, лишившим сына наследства из-за его хромоты.

Талейран поддерживал Наполеона еще в бытность корсиканца Первым консулом, и власть свою он считал более реальной, чем власть церкви или государства. Если даже случится нечто невообразимое и Наполеон падет, то Талейран все равно уцелеет. Втайне от своего хозяина он вел переговоры с Англией и Россией. Руки у него были длинные, а амбиции — огромные, и он ничего не боялся.

Даже человека, сидевшего перед ним.

— Ну, как я и обещал, император назначил вас губернатором Луизианы. Ему важно только то, чтобы из Нового Света шло золото, которое даст Великой Армии возможность воевать и которым он оплатит верность своих агентов в Испании. Вы должны любым способом снабжать его этим золотом — вплоть до того, чтобы перехватывать испанские корабли, если сумеете это сделать, не навлекая неприятностей на Францию. С колонистами можете поступать как вам заблагорассудится — это народ грубый и неблагодарный, столь же французский, сколь и испанский. А теперь, де Шарантон… что вы скажете о своем обещании?

Человек, сидевший напротив Талейрана, был лет на пятнадцать старше его. Он родился в знатной провансальской семье и успел послужить и в армии, и на гражданском поприще, прежде чем стали известны его, так сказать… дурные наклонности. Король отсрочил исполнение его смертного приговора, а Революция и вовсе освободила маркиза де Сада из Бастилии. Когда народ отверг святую церковь, те силы, которые церковь сдерживала, вырвались на свободу и разгулялись на приволье. В атмосфере разнузданного гуманизма, процветавшего до того, как Первый консул начал восхождение к власти, все было допустимо и ничто не запрещалось. Когда Наполеон счел, что ему будет полезно заключить мир с Римом, де Шарантон уже сделался необходимым для сумасшедшего еретика, решившего стать хозяином всей Европы.

— Уверяю вас, мсье Талейран, Святой Грааль находится в Новом Свете, и я его найду. Тот, кто владеет Граалем, повелевает миром. Если император завладеет Граалем, все остальные святыни очень скоро будут в его руках, и он станет воистину непобедим.

— И, получив в руки средоточие такой силы, вы сразу же отдадите его императору? — насмешливо спросил Талейран.

— Меня не интересуют земные блага и сокровища, — мрачно ответил де Шарантон. Он был тщеславен столь же, сколь и горд, и не выносил насмешек.

Хорошо, что этот человек — сумасшедший, подумал Талейран, поскольку, если бы де Шарантон был в своем разуме, Талейран даже не смог бы сделать вид, что верит ему. Конечно, де Шарантон хочет прибрать Грааль к рукам. Если человек, заполучивший Грааль, не попытается его прикарманить, он — полный дурак.

Талейран должен был подтолкнуть де Шарантона к поиску сокровища, а также удостовериться в том, что оно в конце концов попадет к тому, кому надо. Убежденный атеист, Талейран был уверен, что Грааль — чистейший вымысел, но за этот миф человек способен убить другого и умереть сам, и именно этот миф должен даровать Франции окончательное превосходство.

И потому Талейран внедрил в окружение де Шарантона своего агента, человека, который должен был проникнуть в самые тайные замыслы имперского наместника и пересылать донесения Талейрану и де Шарантону, даже если задумает предать их обоих. Максимально надежного человека, которого Талейран не раздумывая продаст, когда перестанет в нем нуждаться.

— Тогда нам нет смысла спорить, — спокойно проговорил Талейран. — Император жаждет править этим миром, а вы достойны править другим. А я существую только для того, чтобы исполнять пожелания вас обоих. Ну а теперь, — он заговорил внезапно резко, — я пошлю с вами столько кораблей и войск, сколько Франция сможет сразу отправить в Луизиану. Вам следует управлять колонией, подавлять мятежи и добиваться прекращения сотрудничества с Англией. Надеюсь, аборигены найдут в вас сурового управителя.

Де Шарантон улыбнулся и потер руки. Сверкнули кольца на пальцах.

— Вмешиваться никто не будет? — поинтересовался он.

Талейран пожал плечами.

— Луизиана далеко, вести из-за океана доходят не сразу… если вообще доходят. Зачем императору думать о мятежной колонии, если доход поступает без перерыва? Дайте ему испанские суда с золотом, увеличьте налоги — и поступайте с тамошним народом как вам заблагорассудится.

ДОМ, уютно угнездившийся среди пологих дюн Уилтшира, с незапамятных времен назывался Мункойном. Он носил это имя еще за много лет до того, как король Карл Третий подарил его первой маркизе Роксбари — более века назад. Это было самое любимое место Сары во всем мире, хотя минуло всего два года с тех пор, как она впервые его увидела.

«Кто была ты — и кто я? Из твоего ли я рода, или мне не пристало занимать твое место… но кто ты была? Похожа ли я на тебя? Руперт не расскажет мне этого».

Сара одиноко стояла в Длинной Галерее, глядя на портреты предков — по крайней мере, некоторые из этих людей были ее предками. Портрет последней маркизы — Сары — висел в конце ряда. Прекрасное творение кисти Ромни![27] Сара приказала переместить полотна из зала в это уединенное место, как только восстановила свои воспоминания. Незнакомка в золоченой раме не была ею, но ведь сам прекрасный лик на портрете — лишь подобие женщины, принесшей в жертву свои имя и жизнь, чтобы Сара смогла занять ее место в этом мире, наполовину схожем с тем, в котором жила до сих пор.

Но почему это произошло? Ответа на этот вопрос найти не удавалось.

Сара тяжело вздохнула и поплотнее закуталась в кашемировую шаль. Стояло лето, июнь близился к концу, но, когда солнце склонялось к закату, в Длинной Галерее все еще было холодно.

Она пришла сюда растравить свой разум старыми загадками в надежде отвлечься от тяжелых мыслей, поскольку прошла уже неделя, а о муже не было ни слуху, ни духу.

Когда Уэссекс не появился наутро после бала, Сара решила, что лучше всего будет продолжать выполнять тот план, который они вместе обсудили. Она переедет в деревню, пусть сейчас и самый разгар светского сезона, и будет изо всех сил делать вид, что Уэссекс с ней. Он знает, что найдет ее в Мункойне, когда сможет.

Если сможет. А вдруг он уже лежит мертвый в каком-нибудь лондонском переулке? Неужели его настигло то, что сам Руперт называл «Игрой Теней»?

«Ах, не будь дурой, Сара Канингхэм! Он уехал на Стриже, и я могу поспорить на что угодно, что этот конь найдет дорогу домой, если что-то стрясется, даже если Руперта на нем не будет! Я снова напишу в Лондон и узнаю, не появился ли он».

Вместо того чтобы возвращаться в Мункойн, Саре надо было бы переехать в Дайер-хаус, главную резиденцию герцога. Но два имения граничили — это, между прочим, отчасти способствовало помолвке Уэссекса и Роксбери, устроенной их родителями много лет назад. В душе Сара считала, что Дайер-хаус слишком холодный и официальный. Она предпочитала Мункойн с длинными хаотичными коридорами, облицованными известняком, и причудливыми сфинксами на крыше.

«И это дом, в котором выросла та, другая Сара. Если я хочу узнать, какой она была, это можно сделать именно здесь».

Сара долго смотрела на безжизненное лицо женщины, которая могла бы быть ее сестрой-близнецом — да и была в каком-то смысле близнецом, хотя их родство простиралось через расстояния более далекие, чем годы. Но портрет не выдавал своих тайн, и Саре не стало легче. К тому же она ни на йоту не приблизилась к разгадке исчезновения мужа и не обрела спокойствие, чтобы пережить это.

ИЗ ДУВРА Уэссекс и Костюшко отправились каждый своим путем. Поляк повез лорда Ратледжа в Лондон, а Уэссекс отправился в свое загородное имение.

Ему следовало бы ехать прямиком в Лондон и получить заслуженную взбучку за свой безумный вояж. Тем, что ему все же удалось вернуться с Ратледжем и ценной информацией, он был обязан лишь своему невероятному везению, и Уэссекс понимал, что поездка к Саре — лишь временная отсрочка, от гнева Мисберна ему все равно не уйти. Хуже всего, что его просто могут отстранить от службы «Белой Башне». И он не знал, опечалит ли его это или обрадует.

Уэссекс понимал, что та опасная двойная жизнь, которую он сейчас ведет, не может длиться вечно. Но ему всегда казалось, что освободит его не отставка, а смерть. Шпионы умирают на посту. Отставной шпион, лишившийся покровительства своих хозяев, не проживет долго. Но, может, герцог сумеет уцелеть там, где не выжить простому смертному?

Над этим стоило подумать.

— Веселее, дружок, мы почти дома, — сказал он Стрижу.

Горделивые кирпичные башенки Дайер-хауса четко вырисовывались на фоне закатного солнца. Дом возвели во времена Карла Второго для самого первого герцога Уэссекса, и он стал олицетворением уюта и практичности, поскольку семейство Дайерсов славилось предусмотрительностью.

Сара должна была ждать его здесь. Пока он находился во Франции, а потом заметал следы и скрывался от собственных агентов, действующих по экстренному приказу, прошло несколько недель. Теплый июль был в разгаре, и Уэссекс размышлял о том, встретят ли его дома так же тепло, как встретила английская погода, или прием будет холоден, как его сомнения.

Но не произошло ни того ни другого.

— Ее светлость сегодня ужинают дома? — поинтересовался он у Миллза, старшего конюха, когда тот принял у него Стрижа и повел на конюшню.

— Нет, ее светлости тут нету, милорд. Она уж месяц как в Мункойн уехала. — Старому грубоватому конюху было неловко сообщать это своему хозяину.

— А, да, конечно, — быстро ответил Уэссекс. Значит, его жена предпочла кров своего старинного дома поместью мужа? Не стоит делать поспешных выводов о причинах такого поступка и не надо показывать слугам своего беспокойства. И ни к чему появляться перед супругой грязным с дороги. — Через час мне понадобится фаэтон с упряжкой.

ГОРОД ВЫГОРЕЛ в 1794 году, в период губернаторства барона де Каронделе, и был отстроен за счет дона Андреса Альмонастера. Испанский город, поднявшийся на пепелище французской фактории, мог похвастаться государственной школой, больницей, монастырем капуцинов и большим собором Людовика Святого, возвышавшимся над всем городом. Здание суда по-прежнему называлось Кабильдо, хотя испанское владычество над городом окончилось семь лет назад. Колония уже семь лет назад была уступлена Франции, но Наполеон еще не посылал сюда губернатора, так как у него хватало дел и дома.

Потому Испания по-прежнему управляла своей бывшей колонией, хотя все более вяло. Этим воспользовались пираты, выслав из Картахены флот, чтобы сделать город своим оплотом на Большой Земле и совершать оттуда набеги на богатые суда в заливе, так что через несколько месяцев Новый Орлеан стал рассадником преступности. Когда местные воротилы узнали о том, что Франция наконец присылает генерал-губернатора, они восприняли это как приказ забрать все, что плохо лежит. Им противостояла гражданская гвардия, набранная из местных французов, креолов[43] и свободных негров, и на улицах постоянно происходили кровавые стычки.

Герцог де Шарантон появился в городе в июле, сопровождаемый тремя тяжеловооруженными кораблями и несколькими сотнями пехотинцев под началом генерала Виктора. Чтобы отвлечь пиратов, Виктор дал указания адмиралу Жерому Бонапарту высадить свои войска на побережье Мобель. Пока войско Виктора продвигалось по суше, обходя город с севера, младший брат императора, адмирал флота де Шарантона, прекрасно проявил себя, выгнав пиратов из их логова в устье Миссисипи и очистив порт для прибытия нового губернатора.

Оказавшись в городе, де Шарантон расположился в просторных апартаментах Кабильдо, с презрением отвергнув дом на углу улицы Тулуз и набережной, который, из-за близости к судебной палате и тюрьме, всегда занимали испанские губернаторы. Традиционные позорные столбы были заменены помостами для костров и виселиц, и новый губернатор начал свое правление с очищения тюрем и массовых казней пленников, захваченных его армией. Тому, кто был сожжен живьем, еще посчастливилось.

Поначалу город с радостью принял нового правителя. Герцог происходил из знатной французской семьи, да и жесткие меры были единственным способом спасти город от беззакония и анархии, которые терзали его уже несколько долгих лет. А герцог де Шарантон сделал для города немало хорошего. Его солдаты патрулировали улицы денно и нощно, так что любая женщина, креолка или француженка, могла без опаски ходить по городу. Торговцы без страха открывали свои лавки, и порт снова ожил, как в былые времена. Товары, что гнили в портовых складах, были погружены на корабли и отправлены в Европу, склады освободились для новых товаров.

Но больше всего аборигенов порадовало то, что губернатор обложил чудовищными пошлинами товары янки. Много лет товары из западных поселений Нового Альбиона отправлялись по Огайо и Миссисипи для погрузки на большие трансатлантические корабли, а плоскодонки с командами подонков-кэнтоков просто заполонили прибрежные районы города, куда стало опасно забредать женщинам, мужчинам и даже животным. Сейчас кэнтоки поняли, что они потеряют большую часть прибыли за привилегию разгружаться в Новом Орлеане — а уж таможенники об этом позаботятся. Половина всех английских грузов — мехов, кож, сала, табака, индиго, льна, меди — отправлялась во Францию, в то время как французские и испанские суда покидали порт пустыми.

Шли дни, и, как толстый белый паук в золотой паутине, де Шарантон копил силы.

САРА СЛЕДОВАЛА за Праотцем Медведем по белым ракушкам. Она шла по лесу, в котором столько раз бродила ребенком, — или по такому же лесу. В ее мире эта тропа вела к поселению кри, ставшему ей в детстве вторым домом. Но почему Праотец Медведь ведет ее в так хорошо знакомое ей место?

Она припомнила слова посланца Древнего народа. Возможно, Праотец Медведь тоже ищет ее помощи в этом запутанном деле, так что цель путешествия может оказаться совсем в другом месте.

Однако вскоре тропа стала широкой и хорошо утоптанной, словно они приближались к деревне. Сара чувствовала запахи воды и дыма, ароматы готовящейся пищи. Оглядевшись по сторонам, она увидела, что Праотец Медведь исчез — совершенно непонятно, в какой момент.

Свет тоже изменился — настало робкое, бледное раннее утро.

«Я что, всю ночь шла?» — изумленно подумала Сара. Внезапно засомневавшись в гостеприимном приеме, она все же медленно двинулась вперед.

Едва завиднелись очертания крыш длинных домов, как деревенские собаки залаяли, учуяв чужака. Здесь явно обитало не менее сотни человек. За деревней тянулись сады и поля, были обустроены рыбные пруды и расставлены капканы. Колонисты подчас считали, что если земля не отмечена шрамами людского присутствия, то она просто ничейная, но местные жители думали иначе. Лес был вечно наполняющимся Граалем, и Народ не считал, что его надо переделывать по собственному разумению.

Понимая, что ее появление не осталось незамеченным, Сара быстро вышла на опушку. Народ говорил, что только охотники прячутся, а Сара пришла просить о помощи.

Когда она увидела деревню, на ее глаза внезапно навернулись слезы от ощущения вновь обретенного дома. Все было так, как она помнила, — три длинных дома, покрытые корой и шкурами, на растяжках сушились свежие шкуры, коптильня из зеленых сосновых ветвей источала аромат трав и пахучего дерева. До этого мгновения Сара не осознавала, насколько она привязана к дому — не к Америке, не к колониальному Балтимору, но к этой деревне.

Собаки рванулись к ней, и Сара протянула руки вперед в дружелюбном жесте. Вожак обнюхал ее пальцы и отпрыгнул в сторону, отчаянно лая. Наружу, привлеченные суматохой, высыпали люди. Сара увидела много знакомых лиц, мужских и женских, но были и новые обитатели — высокий мужчина с волосами песочного цвета, одетый по-европейски, и поразительной красоты женщина в длинном белом платье из оленьей кожи, раскрашенной и расшитой бусинами.

— Вахийя, — сказала женщина на наречии кри, но с незнакомым Саре акцентом. — Это ты, ради встречи с кем мы так долго шли?

— Я Сара Канингхэм, — удивленно ответила Сара по-английски.

— Тогда идем, нам с мужем много о чем надо с тобой поговорить.

Хотя эти двое были не из кри, Сара поняла, что хорошо знает их по рассказам, поскольку эти люди считались надеждой и кри, и их собственного племени криков. Александр Мак-Гилливрэй был сыном Лахлана Мак-Гилливрэя, который женился на девушке из клана Ветра. Теперь Александр, прозванный здесь Возлюбленным, правил всем народом криков как супруг Сахойи, Дочери Ветра. Американцы из мира Сары охотно торговали с Александром, которого называли королем, и обращались с людьми, которыми он правил, как с равными, совещались с ними и заключали обоюдовыгодные договоры.

Очевидно, Сахойю и Александра привело на восток важное дело, раз два племени заключили союз, хотя в прошлом не слишком часто контактировали. И супруги явно ждали появления Сары, поскольку добираться сюда из земель их племени нужно было несколько недель. Наверное, они тронулись в путь в то самое время, что и Сара, которая тогда еще и не подозревала, что будет разыскивать своих родичей.

Вскоре Сара уже сидела у костра совета в доме вождя. Александр Мак-Гилливрэй располагался по правую ее руку, Сахойя — по левую, а старейшины племени — перед ней. До того как начать говорить о любом деле, необходимо было выполнить все требования вежливости, и потому сначала состоялась церемониальная трапеза, включавшая в себя кукурузную кашу и оленину; запивали еду пивом из березовой коры. Хотя лицо Сары, как требовали приличия, оставалось бесстрастным, душа ее пела. Она дома. Дома!

Хотя это и не тот дом, в котором она провела детство. Деревня и люди были ей знакомы, но они не узнавали ее, как вскоре выяснилось.

— Приветствую тебя, брат, — обратилась Сара с обрядовыми словами к молодому воину, который протянул ей трубку в знак начала разговора. Встречающий Рассвет был ее приемным братом — они вместе выросли.

Но сидевший перед ней человек посмотрел на нее без всякого намека на узнавание. Сара, потрясенная до глубины души, безмолвно взяла трубку. Резкий табачный дым обжег ей рот, и она осторожно и медленно вдохнула его. Собственный брат не признал ее. Если ей нужно было какое-то доказательство того, что она далеко от земли, в которой родилась, то чего же больше? Она знала этих людей, но они ее не знали.

— Ты проделала долгий путь, чтобы добраться до нас, Сара Канингхэм, — сказала Дочь Ветра, когда наконец все формальности были соблюдены и церемонии окончены.

Сара повернулась и встретилась с ней взглядом. Сахойя была сахемом — шаманом криков, и Сара на мгновение задумалась — а какими силами владеет она в этом мире?

— Я не думала, что он окажется таким долгим, — наконец ответила Сара, стараясь не выдать разочарования. Она по-прежнему оставалась дочерью Народа, а среди Народа считалось верхом невоспитанности показывать свои чувства, вынуждая прочих волей-неволей разделять их.

Сахойя пристальнее вгляделась в гостью.

— Не поделишься ли ты с нами своей историей? С тех пор как Влюбленная Луна стала расти в небесах, духи начали говорить о тебе. Они сообщили мне, что ты идешь к нашим младшим братьям, людям кри. Духи сказали, что я должна помогать тебе ради всего живого в этой земле — не только Народа и англичан, но и наших старших братьев.

Кажется, Дочь Ветра посвящена в то же самое пророчество, которое Древние дали ей самой в Англии, догадалась Сара. Как жаль, что никто, видимо, и понятия не имеет, как ей совершить то, что от нее ждут!

— Я все расскажу тебе. Поведаю о том, чем прежде не делилась ни с одним мужчиной или женщиной. Многое в этой истории остается для меня тайной, и я смиренно молю тебя о помощи, — склонила голову Сара.

— Продолжай, — сказала Сахойя, и вождь кри согласно кивнул.

— В этом мире меня зовут Сара, герцогиня Уэссекская, хотя на самом деле я родилась в Балтиморе в мире, очень отличном от этого. В том мире Америка восстала против короля Георга, чтобы стать свободной и независимой нацией.

— Король Георг? — с сильным шотландским акцентом произнес Мак-Гилливрэй. — Что это за фрукт такой — король Георг?

Сара судорожно вспоминала обрывки английской истории, которые мать вбивала ей в голову во время уроков. Тогда ей казалось, что незачем ей тут, в Америке, засорять себе память историей страны, которой она никогда не увидит.

— Это немецкий король, который правит Англией потому, что английских королей уже не осталось. Из-за его безумия и тирании мои соотечественники восстали против него.

Мак-Гилливрэй в изумлении покачал головой.

— Англичане отвернулись от своего короля, как несчастные французишки? В это трудно поверить. Даже сассанахи[50] такого не заслуживают, — добавил он с легкой усмешкой.

Сара беспомощно развела руками.

— Это очень старая история, и я рассказываю ее лишь для того, чтобы показать, что есть другие миры и они близки, как страницы в книге. — Она сложила ладони вместе, чтобы показать, затем снова развела руки. — И вот я пришла из того мира в этот, и здесь со мной приключилось много странных вещей.

Сара рассказала о том, как мадам Алекто Кеннет и вдовствующая герцогиня Уэссекская наняли ее, чтобы она заменила в этом мире умирающего двойника, и как, несмотря на все их усилия, ее раскусили, и как она нашла в этом новом для нее мире свое собственное место. Она рассказала о своем муже, герцоге Уэссекском, и о том, как интриги одного амбициозного высокородного джентльмена связали ее с леди Мириэль Хайклер и Луи Французским.

— Дофин жив! — воскликнул Мак-Гилливрэй. — Неужели?

— Его много лет прятал в глуши близкий родственник, — объяснила Сара. — И англичане, и французы использовали бы его в своих целях, попади он в их руки, но Луи хотел лишь жить своей собственной жизнью и не опасаться каждую минуту смертельной угрозы.

— Да уж, я думаю, этот бедняга вряд ли после такого захочет сесть на трон, — сочувственно проговорил Мак-Гилливрэй.

— А английский герцог, твой муж, держал его в руках и отпустил? — спросила Сахойя. В голосе ее звучало недоверие. Люди Народа врядли упустили бы так просто столь завидную добычу.

— Уэссексы, — сухо заметила Сара, — давно уже поступают так, как считают нужным. И всем нам казалось, что принуждать Луи к чему-либо против его воли — дурное дело. Французы убили бы его, но у англичан он был бы узником.

Но сейчас она сама впервые засомневалась в этом. Луи хотел жить по своей воле — жениться на Мириэль и плюнуть на все короны и троны, но верно ли они поступали, помогая ему в этом? Стоит ли год свободы той ужасной судьбы, которая потом постигла его? А что с Мириэль? Неужели те злодеи, что похитили его, вернулись потом и схватили еще и его жену? Где она сейчас?

Сара тряхнула головой, отгоняя гнетущие мысли.

— Сейчас все в прошлом. Луи женился на Мириэль Хайклер, девушке из благородной католической семьи, и скрылся вместе с ней. Но, похоже, преследователи добрались до них даже в Новом Свете, поскольку три месяца назад Луи пропал в Балтиморе. Мириэль написала мне письмо с просьбой о помощи, но ко времени моего приезда исчезла и она. Я искала ее, но никто ничего о них не знает. — Сара изо всех сил пыталась не выдать своей беспомощности. — Я понимаю, что люди легко… исчезают, но я должна сделать все, чтобы их отыскать.

— А что же ваш герцог, ваша светлость? — спросил Мак-Гилливрэй. — Сдается мне, что человек его положения, достаточно близкий к королю Генри, мог бы многое сделать, чтобы все пошло как по маслу.

— Я оставила ему записку, потому что он отлучился по делам, когда пришло письмо от Мириэль, — уклончиво объяснила Сара. — Я надеюсь, что он последует за мной быстро, как сможет.

— А зачем ты пришла к нам? — спросила Сахойя. — И почему ты говоришь на языке наших братьев так, словно родилась среди них?

— Я и родилась среди них, — чуть резковато ответила Сара. — Я выросла в этой деревне, пусть и не в этом мире. Дом моего отца, Алисдайра Канингхэма, стоял вон на том холме. Он всегда был большим другом Народа. — Да, ее отец был другом и защитником туземцев. Город быстро разрастался, и, насколько Сара помнила, в городском совете все время говорили о том, что надо вытеснить местные племена на запад, чтобы забрать их земли под пашню.

Здесь она не видела признаков такого разрастания, и здешний Балтимор оказался меньше — хотя намного величественнее — того города, который она видела всего несколько лет назад. Казалось, британцы не разделяли аппетитов своих американских сородичей в том, чтобы засевать все, что только видишь.

«Но так будет».

Холодная дрожь предчувствия охватила ее. Этот мир развивается своим путем. Но рано или поздно британцы захотят превратить Новый Альбион в огромную сельскохозяйственную плантацию. Тогда и здесь, как и там, туземцев вытеснят с тех земель, которые они не захотели отдавать европейцам.

Может ли она остановить это? Может ли это вообще кто-нибудь остановить? Наверное, как раз об этом и просили ее Древние, но разве по силам такое одному человеку?

— Что с тобой? Ты словно призраков увидела, — сурово промолвила Сахойя.

— Я боюсь того, что может случиться… и боюсь за своих друзей. Ты поможешь мне отыскать их?

— Я поклялась, что не стану связывать будущее своего народа с судьбами бледнолицых. Мы сражались в войнах французов против англичан, и многие Ийи Истчи погибли. В конце концов англичане победили и сочли нас своими врагами. Я не позволю этому повториться, даже если Древние попросят меня помочь тебе.

Это было непростое решение, но принятое той, которая имела право говорить от всего народа. Сара кивнула, признавая справедливость этих слов.

— Я не стала бы просить тебя подвергать опасности твой народ, поскольку он и мой тоже, — сказала герцогиня. — Я не могу взывать к узам родства в этом мире, — неохотно призналась она, — но я по-прежнему прошу тебя помочь моим друзьям, поскольку больше обратиться мне не к кому, а в этих раздорах они не виноваты.

Сахойя долго смотрела на Сару своими темными бесстрастными глазами и наконец кивнула.

— Теперь отдохни и поспи. Я подумаю. Саре пришлось удовлетвориться этим.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ВЕЧЕР в восемь часов его светлость изволили явиться в губернаторский дворец. День был полон больших и малых разочарований.

В первую очередь Уэссексу понадобилось средство передвижения более быстрое, чем обычная карета. Герцог не смог взять с собой в долгое морское путешествие любимого Стрижа, поэтому пришлось обратиться в местную конюшню и нанять одну из лошадей, чтобы нанести визит мистеру Белфорду с целью купить его гунтера. Гунтер по кличке Фертер оказался здоровенным гнедым жеребцом с упрямым и непокорным нравом, но это было очень хорошо сложенное животное, чья развитая грудная клетка и мощные ноги говорили о значительной выносливости. Уэссекс купил его сразу же, заплатив чуть больше настоящей цены, и отправился на нем назад в конюшни, ведя наемную лошадь в поводу.

Сев в седло, герцог отправился в порт, чтобы довести до конца дело по разборке обломков «Грезы». Расследование так и не установило причины пожара, что вовсе не удивило Руперта. Он также сумел выяснить, что Сара — или, по крайней мере, женщина, выдававшая себя за герцогиню Уэссекскую, — прибыла в Балтимор около месяца назад на почтовом судне из Бостона, в сопровождении высокого темноволосого джентльмена. Джентльмен отплыл на голландском корабле в испанскую Флориду, а леди отправилась в город и не вернулась.

Был уже почти полдень, и Уэссекс отправился пообедать в ближайшую таверну с таинственным названием «Ружье и подвал». Ему еще не успели подать заказ, когда за его стол без всякого приглашения сел какой-то моряк.

Уэссекс насторожился, опасаясь очередного столкновения с агентом «Белой Башни». У моряка была грубая, чуть ли не пиратская рожа, светло-карие глаза и глубокий шрам на подбородке.

— Меня зовут Пендрей. А корабль мой — «Тысячелетний сокол». В порту говорят, что вы ищете герцогиню Уэссекскую.

ЕСЛИ НЕ СЧИТАТЬ короткого перехода до реки Огайо, весь путь до Луизианы они проделали при помощи замечательного изобретения Роберта Фултона, причем так быстро, как и обещал Илья Костюшко. Тайным это плаванье можно было назвать только при наличии буйной фантазии, поскольку и Огайо, и Миссисипи были весьма оживленными реками даже в эти времена французского эмбарго, и «Короля Генриха» провожали оживленным свистом и донимали глупыми вопросами со всех встречных плоскодонок. К счастью, корабль был вооружен пушками, щетинившимися вдоль бортов, а его невероятная скорость позволила им уйти от нескольких банд речных пиратов.

Хотя все восемь членов экипажа были наняты «Белой Башней», сами они были уверены, что работают на некую непонятную организацию под названием «Королевское общество развития научных идей» или «Клуб путешественников». В любом случае они обращались с Уэссексом как с обычным человеком. В другой ситуации Уэссекс воспользовался бы такой беспечностью для побега, но сейчас он честно признавал правоту Костюшко. Сары в Балтиморе нет, а то немногое, что он знал, оставляло Уэссексу ровно столько же шансов найти ее в Балтиморе, сколько и в любом другом месте.

По крайней мере, пока его не принуждали к убийству герцога де Шарантона. Он не стал снова делиться с Костюшко своими сомнениями насчет политических убийств, но размышлял об этом очень много. Убийство человека — в особенности известного, хорошо охраняемого сатаниста вроде де Шарантона (которого, по мнению Костюшко, следовало бы давным-давно прирезать) — требовало тщательной подготовки и деликатного подхода, а не одной только королевской крови в жилах. В представлении Уэссекса выполнение подобного поручения не подразумевало торжественного прибытия на весьма заметном, невероятно уникальном и чрезвычайно шумном речном судне с паровым двигателем.

Слухи о странной речной диковине бежали впереди них, и когда они достигли верхней дельты, то уже успели привыкнуть к тому, что «Короля Генриха» провожают взглядами любопытные зрители. Местные жители толпились на прибрежных насыпях, дававших плантациям слабую защиту от постоянных разливов старушки Миссисипи. Вокруг возвышались поросшие мхом дубы, а за деревьями просматривалась заболоченная местность, обиталище призраков, где рептилии вырастали больше человека, а также таились другие, не столь естественные создания, готовые схватить зазевавшегося.

— Надеюсь, вы не думаете, что войдете в порт незаметно? — как-то раз спросил своего напарника Уэссекс. Вряд ли можно полагать, что де Шарантон, как и люди, живущие по берегам реки, уже не извещен о приближении парового судна и не поджидает его с интересом. Они были сейчас всего в нескольких днях пути от города.

— О, «Король Генрих» причалит к берегу и исчезнет прежде, чем мы достигнем города, — беззаботно промолвил Костюшко. — Капитан и команда разберут корабль на части за полдня.

— Если он раньше не взорвется, — напомнил ему Уэссекс. Паровой двигатель был штукой опасной. Котел мог взорваться в любую минуту с начала их путешествия.

— Ну да, исчезнет так или иначе, — с улыбкой согласился Костюшко. — От места нашей последней стоянки всего несколько часов ходу до одного дома на плантации, хозяин которой если и не пламенный сторонник Свободной Акадии, то уж точно не сторонник имперской Франции.

— А что это за чертовщина такая, — раздраженно поинтересовался Уэссекс, — Свободная Акадия?

— Давненько не заглядывал ты в инструкции, — пожурил его напарник. — Фронт освобождения Свободной Акадии — организация, которая призвана избавить Луизиану от имперского правления. Они хотят, чтобы ими управлял парламент с премьер-министром, но не король. Сыновья Солнца, с другой Стороны, мечтают о короле и не желают парламента, хотя и те и другие против Наполеона. Партия Свободных Креолов хочет вернуть Луизиану под власть Испании и выгнать и французов, и акадийцев, о чем и помыслить нелепо, поскольку Испания подписала договор с Наполеоном и ее трон теперь у него под задницей. Франко-Альбионский Альянс желает видеть Луизиану частью Нового Альбиона, сохранив ее автономию, и я уверяю тебя, что понятия не имею, как они будут управлять этим союзом льда и огня. Уэссекс поднял бровь, но ничего не сказал.

— Имеются и другие партии. Например, мсье Лафитт полагает, что управлять заливом должен именно он. Он хочет создать там этакое анархо-пиратское королевство. А мистер Бэрр думает, что они с мистером Джексоном поделят управление между собой. Его величество, конечно же, насчет последнего имеет противоположное мнение, но что до прочего, — Костюшко красноречиво пожал плечами, выражая полнейшее равнодушие, — я думаю, что если дойдет до революции, то наплевать, какая она будет.

— Лучше никакой революции, чем какая попало, — мрачно ответил Уэссекс — Революция — кровавая штука. За нее платят тысячами жизней.

— Ты хотел бы, чтобы залив контролировала Франция? — напрямик спросил Костюшко.

— Долго этот контроль не продержится, если де Шарантон будет продолжать в том же духе, даже если Англия ничего не будет предпринимать, — рассудительно проговорил Уэссекс. — Так что я не понимаю, почему нам надо вмешиваться.

— Потому, что французы — нация рабов, а англичане — нет, — ответил Костюшко. — И в конце концов подобная ситуация разрешится войной, если только никто этого не предотвратит. И если — как это не раз случалось в прошлом — де Шарантон призовет могучие потусторонние силы себе на помощь, вдруг он сможет удержать Луизиану в повиновении, невзирая на все обоснованные ожидания?

— Потому, — терпеливо сказал Уэссекс, — что де Шарантон на короткой ноге с самим дьяволом. Он объединит все партии Луизианы против себя, если этого уже не произошло.

— А если истинный король Франции у него в руках? — спокойно спросил Костюшко.

Уэссекс снова задумался — а, собственно, как много знает Костюшко о том деле, что привело его в Новый Свет, — об исчезновении Луи и Мириэль? Выяснить это возможности не было, и потому герцог отвернулся и стал молча смотреть на реку.

ЕСЛИ БЫ НЕ ТРЕВОГА, которая доводила его почти до безумия, Луи мог бы считать свою жизнь вполне приятной.

Лето он провел личным пленником Жана Лафитта, прозванного Ужасом Залива. Большая Земля — или, как ее часто называли, Баратария — находилась в шестидесяти милях от Нового Орлеана и располагалась на островах Большая Земля и Большой Остров. Ни один лоцман, не знавший местных вод, не мог бы провести судно по проливу к пиратскому городу. Здесь уже почти целую сотню лет находилась постоянная база контрабандистов и пиратов. Некогда тут укрывался сам Черная Борода.

До того как здешние места прибрал к рукам Лафитт, в Баратарии, гнезде подонков и всякой мрази, царил полный беспредел. Под железной пятой Лафитта тут появился относительный порядок.

«Наверное, я должен быть благодарен ему», — мрачно раздумывал Луи. Его положение было куда лучше, чем пребывание в трюме «Удачи».

Он ел на китайском фарфоре и пил из хрустальных бокалов, спал на шелковом и льняном белье. К его услугам были библиотека и музыкальная комната огромного поместья Шанделер, а когда «Гордость Баратарии» стояла в порту, он часто имел удовольствие играть в шахматы с самим хозяином поместья. Лафитт был игроком умелым и безжалостным, и после его жестких уроков Луи приобрел немалое мастерство.

Но такая беспечная и приятная жизнь продлится только до тех пор, пока Лафитт не найдет на пленника покупателя, — ведь Луи стоит дороже всех сундуков, набитых награбленным добром, или тайком вывезенных с Сахарных островов африканцев — контрабандная торговля живым товаром составляла немалую долю деятельности Лафитта.

Луи считал, что ему очень повезло, раз Лафитт не наметил в качестве предполагаемых покупателей Англию или Францию, поскольку в таком случае истинный король уже был бы выдан одной из сторон, и ему грозило бы провести всю жизнь — короткую или долгую — под замком. Император Наполеон казнил бы его. Король Генрих использовал бы его как кнут для подстегивания Священного союза. В любом случае это было бы ничуть не лучше, чем та жизнь, от которой он сбежал из Франции, — вечный страх, постоянная необходимость скрываться.

Однако — и чем ближе было это время, тем менее философски Луи относился к подобной перспективе, — мысль о том, что его выдадут кровавому безумцу де Шарантону, была даже менее привлекательна, чем казнь по полному обряду[67] под милостивым покровительством имперской Франции. В Баратарии народ был обо всем прекрасно осведомлен, и Лафитт не видел причины скрывать от своего пленника, во что превратился Новый Орлеан. Так что Луи прекрасно знал, что де Шарантон страстно жаждет заполучить его, а Лафитт готов его выдать — или просто хочет, чтобы де Шарантон в это поверил. Последние несколько месяцев по этому поводу шли весьма деликатные переговоры между пиратским королем и имперским губернатором, хотя Лафитт не торопился доводить их до завершения. Лафитт хотел большего, чем мимолетная и неверная признательность имперского губернатора. Лафитт желал править Луизианой вместо де Шарантона, и де Шарантон это знал. Только полная недоступность Большой Земли защищала его до сих пор.

Луи угрюмо смотрел в окно библиотеки. За проливом, отделявшим Большую Землю от материка, возвышалась кипарисовая роща. Мох свисал с ветвей, и деревья напоминали молчаливых друидов. Какая-то белая птица выпорхнула из зарослей. Косые лучи послеполуденного осеннего солнца окрашивали все вокруг в медовые оттенки.

За окном было все, о чем Луи некогда мечтал, — тайна и романтика Нового Света, изящество и культура королевской Франции — лучшее смешалось здесь и ожидало его.

С таким же успехом он мог пожелать себе луну. Лафитт позволил Луи свободно ходить по всему поместью не потому, что доверял ему… а потому, что короля очень хорошо стерегли. Он встал и пошел к застекленной створчатой двери. Взялся за ручку.

— Нет, — послышался от камина голос Роби.

Датчанин был одет так же, как и тогда, на борту «Гордости Баратарии», вплоть до голубого шелкового пистолетного чехла. Единственное отличие состояло в том, что молескиновые штаны и полотняная рубаха на сей раз были чистыми, а не пропитанными солью и маслом, а длинная светлая коса перевязана яркой алой лентой.

— И что? Ты меня застрелишь? — спросил Луи не оборачиваясь. Как нелепо бояться мальчишки, который на столько лет его моложе! Но датчанин был безжалостен.

— Нет, — устало ответил Роби. — У меня есть нож, француз. Я просто пришпилю твою руку к дверям.

— Капитану Лафитту не понравится, если я перемажу кровью его драгоценную резьбу, — ответил Луи, стараясь казаться беспечным. Парнишка пугал его прежде всего тем, что, казалось, не боялся ничего на свете.

— Не впервой, — бесстрастно ответил молодой пират. — Отскребем да еще раз лаком покроем.

Потерпев поражение — даже в этой маленькой битве за последнее слово, — Луи обернулся.

Роби стоял, прислонившись к камину из розового мрамора, на котором были вырезаны нимфы и Тритон. Бог весть откуда привез эту роскошь Лафитт. Роби чуть прикрыл блекло-голубые глаза, лицо его было угрюмым — за все недели, проведенные здесь, Луи ни разу не видел на его лице улыбки. Парню не нравилось торчать здесь, вдалеке от «Гордости Баратарии», и винил он в этом Луи. От этого он стал весьма суровым тюремщиком.

— Не хочешь пройтись? — наконец спросил Луи. Ему позволялось также бродить не только по дому, но и по поместью. Ни один человек в здравом уме не осмелился бы выйти в Баратарию без отряда охраны, и вряд ли эта попытка стоила бы свеч. В Баратарии его просто убил бы любой первый встречный, не зная, кто он такой.

— Не сегодня, — ответил Роби. — «Гордость» вернулась нынче утром, и у хозяина будут гости.

«Хозяин» — так называли Лафитта его преступные подданные.

— Какие гости? — спросил Луи.

Роби только пожал плечами. Парня мало что интересовало, как уже успел понять Луи. Ни чтение, ни музыка, ни, конечно, ответы на вопросы Луи.

Но сейчас Луи больше нечего было делать, кроме как задавать ему вопросы.

— Капитан Лафитт пригласит их к обеду? Роби пожал плечами.

— Он будет обедать дома? То же самое.

— Ты знаешь, что у тебя волосы загорелись? Роби мрачно фыркнул.

— Ты меня достал, француз. Боюсь, с тобой что-нибудь случится. Слишком уж беспечным стал.

— Вот ты меня от этого и приставлен беречь, — раздраженно отозвался Луи. Библиотека уже надоела ему, и он вышел из комнаты.

Роби тут же двинулся за ним. Он бесшумно ступал по кипарисовому паркету босыми ногами. Луи даже не надо было оборачиваться, чтобы знать, что Роби следует за ним. Тот всегда был рядом, словно тень. Луи бесцельно слонялся по комнатам, не переставая изумляться тому, что здесь вся обстановка, вся утварь от свечей до крынок — пиратская добыча. Лафитт мог хвастаться каперскими лицензиями от кого угодно — от испанской Картахены до цыганской королевы, — но был он все же обыкновенным пиратом.

Но пиратом очень удачливым.

Это, напомнил себе Луи, все потому, что он не только умен, но и безжалостен. И раз ты хочешь убежать от него и снова увидеть Мириэль, ты тоже должен вести себя умно, если уж не можешь быть безжалостным.

ПЕРЕГОВОРЫ В ШАНДЕЛЕРЕ продолжались еще пару часов, но теперь совещались только Лафитт и капитаны пиратов. Илья и Луи были предоставлены самим себе — хотя и под присмотром Роби.

— И все же вы сделали из меня короля, — сказал Луи. Он очень старался говорить непринужденно, но не мог скрыть язвительной горечи. Пусть Лафитт выдает все это за великое событие, но вся его лесть не могла скрыть того факта, что Луи по-прежнему остается в золотых цепях, от которых так старался всю жизнь избавиться.

— Мне жаль, но ведь дело того стоит, — отозвался Илья. — Весь этот месяц только и заставляю людей делать то, чего они не хотят. Но другого пути не вижу. А вы? Вы — тот, кто может объединить все фракции. Вы — истинный король.

— Король должен уметь быть королем. Он… он должен знать свою страну и ее народ. Я же в этом совершеннейший профан, — подчеркнул Луи. Действительно, он не ведал другой жизни, кроме как быть пешкой в чужих руках или скрываться — не самые лучшие занятия для будущего короля.

— Не думаю, что это имеет хоть какое-то значение для такого человека, как Лафитт, — рассеянно ответил Костюшко. — Важно другое — вы способны убить человека?

Луи ошеломленно уставился на поляка. За его спиной насмешливо фыркнул Роби.

— Вы… вы хотите, чтобы я убил Лафитта? Костюшко быстро замотал головой.

— Нет, что вы. Понимаете, кто-то должен убить имперского губернатора, а тот человек, который был послан для этого, не сумел выполнить поручение. Очень неудобно спрашивать, но не могли бы это сделать вы? Де Шарантон — колдун, так что…

— Так что убить его безнаказанно сможет лишь кардинал или аристократ, — закончил Луи. — Понятно. В общем-то, я же собирался принять духовный сан, так что, полагаю…

— Человека шлепнуть нетрудно, — презрительно усмехнулся Роби. — Половина мужчин и две трети женщин в Баратарии сделают это за десять долларов и бутылку рома, и им даже наплевать будет, если они сами при этом лягут в могилу.

— Если бы дело было только в убийстве… — вздохнул Костюшко. — Но тут замешана магия, в том числе черная, сила которой не исчезает вместе с его носителем. Она наносит удар по убийце или его пособникам, но, увы, и на этом дело не кончается. Она… ладно, она начинает жить сама по себе.

— Злой дух! — прошептал Роби, и впервые Луи увидел в его глазах неподдельный страх. Моряки были известны своей суеверностью и боялись всемирной войны духов куда больше, чем их сухопутные собратья.

— Да, если вам угодно. Это больше похоже на потустороннее начало, нечто вроде искусственно созданного демона. И если он родился в душе де Шарантона, я не хотел бы выпускать его на свободу, даже если между нами проляжет океан. Так что избавителем нас от Шарантона должен быть не просто человек, а больше чем человек — тот, в чьих жилах течет королевская кровь.

Луи сглотнул. Ему не раз приходилось помогать при обрядах экзорцизма, когда он жил в доме своего дяди, так что он понимал — Костюшко прав. Но хотя всю жизнь его преследовали, словно дичь, ему самому ни разу не приходилось убивать. И он не был уверен, что сможет.

Наверное, на его лице отразились эти смятенные мысли, потому что Роби с отвращением отвернулся от него.

— А вы? Вы же сами могли бы это сделать. Или опять улизнете? — подозрительно посмотрел на Костюшко Роби.

— Мы в Польше избираем короля. Наши отношения с духами земли придают королевской власти… несколько не те свойства, что на Западе, так что вряд ли я смогу убить его как подобает, — сказал Костюшко без тени смущения. — А ставки, как мне кажется, слишком высоки, чтобы вот так экспериментировать.

— Я сделаю то, о чем вы меня просите, — словно через силу проговорил Луи, — если смогу.

Он вспомнил — не в первый раз — о Мириэль и подумал: а вдруг Костюшко что-нибудь знает о ней? Неизвестность терзала его постоянной, тупой болью, но он не хотел выдавать этих страданий ни перед Роби, ни перед другими пиратами. Он подождет с вопросом до тех пор, пока они не окажутся наедине.

Когда небо начало светлеть, пришел слуга и пригласил всех к завтраку. Они проследовали за ним в столовую. Буфет был уставлен роскошными серебряными, начищенными до блеска блюдами — очень знакомыми Луи. Он не понял, для чего весь этот парад — они же всего втроем будут завтракать.

— Последний ужин приговоренного? — предположил Костюшко, показывая на стол.

— Думаю, надо поесть, пока есть возможность, — ответил Луи.

А Роби уже наложил себе еды в тарелку, не дожидаясь остальных.

ЛУИ С НЕТЕРПЕНИЕМ ожидал возвращения Лафитта и Костюшко, однако его охранника снедало еще большее нетерпение. Роби просто не мог усидеть на месте. Весь долгий день до самого вечера он ходил туда-сюда, садился лишь для того, чтобы сразу же снова вскочить, переставлял с места на место всякие мелочи в библиотеке и гостиной, пока у Луи не кончилось терпение.

— Ты когда-нибудь прекратишь или нет? — сказал он наконец, пересек комнату, вырвал из рук Роби пресс-папье и снова со стуком опустил его на стол.

Роби злобно уставился на него широко раскрытыми бледно-голубыми глазами.

— О да, ваше величество. Как скажете, ваше величество. Еще чего-нибудь желаете, ваше величество?

— Заткнись. Я не король, — устало ответил Луи.

— Ну, вы же родились королем, — сказал Роби так, словно обвинял Луи в каком-то преступлении.

— Я родился принцем и видел, как все, кого я любил, были истреблены канальями еще до того, как мне исполнилось девять лет. Если этого достаточно, чтобы стать королем, тогда я король, но пока я не заметил, чтобы была хоть какая-то разница. И в конце концов, я тут под стражей. Ты мой тюремщик.

— Вы в плену у Жана, а не у меня. Я бы вас акулам скормил сразу. От вас одни хлопоты. Вы заставили его… заставили мечтать о слишком многом.

Значит, Роби бесится от страха за своего хозяина.

— Все мечтают, — негромко сказал Луи. — С ним будет все в порядке. Костюшко — хороший человек.

— Хороший англичанин. Или если не англичанин, так работает на Англию. Как думаешь, чьи корабли мы потрошим в заливе? Английский король повесит Жана, если схватит его! — яростно выкрикнул Роби.

— Но он его не схватит, Роби. Ты слышал, что сказал Костюшко. Лафитт будет первым министром Луизианы и верным союзником Англии. И он будет мне нужен. Несомненно, он куда лучше, чем я, знает, как управлять страной.

— Жан Лафитт — великий человек! Вы ему не нужны!

— Прямо уж! — огрызнулся Луи, окончательно выведенный из себя. — Я здесь король, и я имею право покрывать его темное прошлое, чтобы он выглядел человеком респектабельным. То же самое может сделать раскрашенная статуя, но я нужен ему для успеха, будь уверен.

Оба готовы были уже вцепиться друг другу в глотку, но тут как раз появился Лафитт.

— Спокойно, mes enfants![74] — весело сказал он. — Роби, малыш, ты не держишь себя в руках. Слишком давно никого не убивал? Ничего, скоро придется драться — причем убивать мы будем во имя справедливости, конечно же, — добавил он, быстро оглядываясь на своих спутников.

Луи посмотрел на двоих пришедших с Лафиттом. Одним из них, как он с облегчением увидел, был Костюшко. Вторым — герцог Уэссекский. Поначалу Луи обрадовался было, что ему не придется убивать де Шарантона, поскольку это наверняка сделает Уэссекс. Затем он подумал, что Уэссекс, скорее всего, получил письмо Мириэль, поскольку его супруга и герцогиня были близкими подругами и Мириэль могла после исчезновения Луи обратиться к леди Уэссекс за помощью.

— Ваша светлость, мне нужно поговорить с вами, — сказал Луи, подходя к герцогу.

— Простите, Луи, я не знаю, где она, — тихо ответил Уэссекс.

Говорят, что если все сказать сразу, то будет не так тяжело, но все равно слышать эти слова было крайне больно. Луи потупил голову и постарался взять себя в руки.

— Женщина? — Хотя Лафитт вроде и был занят разговором с Роби, но ухо держал востро.

— Моя жена, капитан, — ровным тоном ответил Луи. — Она была со мной в Балтиморе, когда меня похитили, и я не знаю, что с ней.

Лафитт посмотрел на Уэссекса.

— После того как леди Мириэль поняла, что вы исчезли, она послала леди Уэссекс письмо с просьбой о помощи. Конечно же, ее светлость приехала быстро, как смогла. Но к тому времени, когда я добрался сюда вслед за ней, обеих уже след простыл.

— Сара тоже пропала? — ошеломленно произнес Луи. Он не мог себе представить, чтобы кто-то мог вот так легко справиться с блистательной леди Уэссекс. Лицо герцога Уэссекского было бесстрастным, хотя глаза горели жестокой решительностью.

— Нам очень помогло бы, если бы мы знали, как вы попали сюда, — сказал Костюшко.

Луи пожал плечами.

— Капитан Лафитт был столь любезен, что освободил меня от некоего джентльмена, общество которого стало мне надоедать. Некто капитан Франклин с корабля «Торговая удача». Больше о нем ничего не знаю. Думаю, меня в Балтиморе чем-то напоили, и я проснулся уже тогда, когда «Удачу» брали на абордаж.

Уэссекс посмотрел на Лафитта. Пиратский король очень быстро понял, о чем хочет спросить его герцог.

— По мне, день был обычный. Корабль шел под голландским флагом, но — eh been — если мы не воюем сейчас с Голландией, то уж когда-нибудь точно будем воевать, так что осторожный человек постарается обезопасить себя, когда подвернется возможность. Покойный капитан Франклин сказал, что действует по указанию де Шарантона, но, возможно, он просто хотел произвести на меня впечатление. — Хотя Лафитт говорил вполне серьезно, в глазах его плясали искорки самодовольства.

— Значит, агенты де Шарантона похитили Луи из Балтимора, но его жену не тронули. Леди Мириэль и ее светлость исчезли из Балтимора позже, порознь или вместе, — сказал Костюшко, подводя итог.

— Вероятно, надо спросить об этом де Шарантона, — произнес Уэссекс как бы между прочим, но Луи внутренне содрогнулся. Герцог и пират — слишком опасные люди. Люди, которые способны убивать.

— А у вас наверняка будет возможность задать ему этот вопрос, — заметил Лафитт, — но прежде вы просто обязаны воспользоваться скромным гостеприимством моего Шанделера. Мы вас обоих превратим во французов, так что вы спокойно сможете ходить по улицам Нового Орлеана. И для уверенности я пошлю малыша Роби в город за свежими новостями. Видишь, мой дорогой? — добавил он, обращаясь к Роби. — Никакое заточение не длится вечно.

— Ну, наконец-то я свободен, — выдохнул Роби. — Отправлюсь вечерком. Не затевайте ничего веселого без меня! — Юный пират почти выбежал из комнаты. Светлая коса подпрыгнула у него за спиной.

— О времена, о нравы! — возопил Костюшко.

— Он молод, — снисходительно улыбнулся Лафитт. — И он не любит большие дома. Даже мой. У него с ними связаны дурные воспоминания. Однако идемте. Мы ныне товарищи в великом приключении, и нам многое надо обсудить прежде, чем занавес последнего акта поднимется.

ГЕРЦОГ ДЕ ШАРАНТОН пробежал пальцами с длинными, черными от запекшейся крови ногтями по замысловатому гороскопу, лежавшему у него на столе. На составление его он потратил целый месяц и работал над ним только в те ночи, когда луна находилась между Домами Зодиака, не принадлежа ни к одному из них. Он чертил знаки кровью некрещеных младенцев и был полностью уверен в том, что сулил ему гороскоп.

Ночь жертвоприношения наступала сегодня. Прольется кровь, вопли обреченных поднимутся к небу, и среди криков и потоков крови свершится ритуал, который явит Грааль и передаст его в руки де Шарантона. Это он обещал своему Хозяину, и время для выполнения обещанного истекало.

Грааль в обмен на жизнь. Грааль в обмен на освобождение от адских мучений, на силу и власть вечную. Он призовет к себе Чашу, пролив королевскую кровь, и осквернит ее кровью невинных.

Смертью их он обеспечит себе то, что много лет назад обещал ему Хозяин.

Он намеревался поначалу принести в жертву Луи Французского, поскольку кровь юного короля была самой сильной. Лафитт помешал ему, но у де Шарантона были запасные ходы. К одному из столбов был прикован Жером Бонапарт, брат императора, а у соседнего столба стоял архиепископ Нового Орлеана — кардинал. И еще Шарль Корде, хозяин в своей земле и представитель власти Франции. Сила Старого и Нового Света, Святой Церкви — конечно, этого будет достаточно, чтобы заменить кровь Луи. Разве не так?

Если пролить достаточно крови, то все сработает. А де Шарантон был готов принести в жертву весь город. Как только будут зажжены дрова под тремя кострами, сразу же вспыхнут запальные шнуры по всему городу. Начнутся взрывы, пожар пожрет весь город и всех, кто будет в нем, и Новый Орлеан превратится в огромное всесожжение ради вящей славы Хозяина.

Он подошел к окну и выглянул наружу. Площадь была окружена баррикадами, чтобы толпа, которую согнали сюда солдаты, не разбежалась. Все станут свидетелями жертвоприношения — вся аристократия, все, кто выступал против де Шарантона. Сила крови больше, чем их пустое благочестие, и их развращенность лишь придаст силы тому, что он собирается здесь совершить.

Кровь…

Из окна де Шарантону был виден окруженный стенами загон, в котором находились молодые женщины-рабыни, собранные из всех домов города. Он хотел использовать для жертвоприношения девственниц из аристократических семей, поскольку происхождение и воспитание были для этого очень важны, но осторожность подсказывала, чтобы он начал с чего-нибудь попроще. Люди, конечно, будут протестовать против того, что у них отнимают собственность, но стерпят это под соусом новых французских налогов.

Но смерть негритянок — только начало. Площадь зальют реки красной крови, станет жарко от Силы, которую освободит кровопролитие, и вот тогда настанет время для всесожжения, и в дыму ароматных курений ему явится его награда. От этой мысли де Шарантон ощутил теплый прилив удовольствия. Столько крови. Столько ужаса — юные девушки будут видеть смерть своих подруг и знать, что вскоре настанет и их очередь. Конечно, Владыке Отчаяния будет приятна такая жертва.

Он отвернулся от окна и посмотрел в зеркало. Как и подобает аристократу, герцог был одет соответственно случаю в официальное облачение из черного бархата, с обшлагами и лацканами, расшитыми золотом и рубинами. Поверх он надел распашную накидку без рукавов из красного шелка, на которой волосами девственниц были вышиты каббалистические знаки. Магия манила его, и массовое жертвоприношение было столь же мило его сердцу, как и сердцу его Хозяина.

Отвернувшись от зеркала, де Шарантон сверился со стоявшими в углу часами и еще раз посмотрел на гороскоп.

Час пробил.

Пора начинать.

КОРОЛЬ ЛУИЗИАНЫ был официально коронован в день Рождества.

Два месяца, минувшие после смерти де Шарантона, были полны дел. Адмирал Жером Бонапарт отплыл из порта Нового Орлеана 14 ноября, увозя с собой для императора, своего брата, Декларацию Независимости Луизианы. В отличие от большинства вестников, приносящих недобрые вести, Жером Бонапарт был совершенно уверен в том, что останется в живых.

Были отправлены послы к лорду-наместнику Нового Альбиона и королю Англии, поскольку Луизиана намеревалась установить добрососедские отношения с братскими странами. Не прошло и двух недель после принятия Луи своего нового трона — он должен был стать главой конституционного государства, хотя Конституция еще и не была написана, — и в порт снова потянулись корабли, поскольку стало известно о снятии драконовских пошлин, установленных в последние несколько месяцев.

Другие проблемы оказалось не так легко уладить. Хотя торговля рабами была тотчас же запрещена, как и положения Черного Кодекса, но до полного освобождения рабов пройдет еще много долгих месяцев, поскольку более половины жителей Луизианы были собственностью другой половины, и без их труда вся Луизиана обречена была на голод. Они еще должны научиться быть свободными. Крупным землевладельцам было приказано позаботиться о воспитании бывших рабов как людей независимых и подготовить их к тому, что теперь их труд будет не подневольным, а оплачиваемым, как любой товар.

Но это было делом политиков и государственных мужей, и Уэссекс подумал, что новые руководители Луизианы несомненно сумеют что-нибудь придумать. Его и так никогда не интересовала каждодневная работа правительства, а теперь и подавно. Последние два месяца герцог и герцогиня Уэссекские жили в наемном доме на Бастионной улице вместе с Этелингом (который приплыл на новой яхте герцога через несколько дней после того, как до Балтимора дошли известия о революции в Новом Орлеане). Здесь часто бывали гостями Костюшко и, как ни странно, молодой пират Роби, приятель Лафитта. Сейчас он уже совершенно выздоровел и горько сетовал на то, что дни приключений миновали навсегда.

Выдалась странно приятная передышка. Уэссекс намеревался вернуться в Англию, когда начнется период весенней навигации, но прошение его о выходе из рядов «Белой Башни» намного опередило его появление на родине. Он еще не знал, что сулит ему будущее, но понимал, что уже не сможет больше разрываться между верностью стране и «Белой Башне». Он — герцог Уэссекский, человек короля, и он больше не сможет участвовать в Игре Теней.

* Исторический факт.

* Высокая магия (фр.). — Прим. перев.

* В сей чаше кровь моя (лат.). — Прим. перев.

** Это плоть моя (лат.).

*** Козел вверху, Козел внизу!

* Шотландский Новый год.

* Чарлз Джеймс Фокс в феврале 1806 года попытался завязать переговоры с Талейраном, но во что бы они ни могли вылиться, все закончилось со смертью Фокса в следующем месяце. Талейран имел дурную славу из-за обычая вести тайные переговоры о мире с различными членами Священного союза.

* Перелетные, или «партия перелетных», — словечко того времени, поскольку только землевладельцы имели право голоса, в то время как «партия перелетных» — рабочие и горожане — по большей части не имела голоса в политике.

* White — белый (англ.). — Прим. перев.

* Или Новый Орлеан после 1805 года.

* Это является фактом для обеих исторических реальностей. Билль Уилберфорса стал законом в марте 1807 года. Одним из наименее ожидаемых его результатов оказалось то, что каперы стали контрабандой доставлять в Новый Орлеан рабов с Гаити и островов Карибского моря. Приятно ли вам это узнать?

* Palais de l'Homme — «дворец Человека». — Прим. перев.

* Шарль Персье (1764–1838), французский архитектор, один из создателей стиля ампир. — Прим. перев.

* Польская гвардия. — Прим. перев.

** К тому времени крылатые гусары уже более ста лет как перестали существовать. — Прим. перев.

* Безумный Мерлин (фр.). — Прим. перев.

** Боу-стрит — улица, на которой находится главный уголовный суд Лондона. — Прим. перев.

* Имеется в виду высылка в английские каторжные колонии, такие, как в Австралии.

* Да, лакей, бегущий впереди кареты с фонарем, — это скорее восемнадцатый век, чем девятнадцатый. Но и сам барон тоже персонаж восемнадцатого века.

* Курительный прибор, сходный с кальяном. — Прим. перев.

* Подробности о жизни семьи лорда Уорлтока, о его заговорах можно прочитать в книге Розмари Эдхилл «Мимолетный каприз».

* Город в Южной Калифорнии. — Прим. перев.

* Эндимиона Чайлдуолла, маркиза Ратледжа в разговоре, конечно же, называют лорд Ратледж или Ратледж. Ну не прелесть ли эти английские титулы?

* Avril — апрель (фр.). — Прим. перев.

* Франсуа Видок, основатель французской Бригады Безопасности в 1812 году. Джон Ле Карре — английский автор популярных шпионских романов. — Прим. перев.

* У авторов невероятно глубокие познания в области польских имен и фамилий. — Прим. перев.

* Ромни, Джордж (1734–1802), английский портретист, писавший также картины на историческую тему. — Прим. перев.

* Шинуазри — китайский стиль, распространенный в Европе в конце XVIII века. — Прим. перев.

* То есть от 16 до 22 °C при высокой влажности.

* Так называли католицизм со времен Тюдоров.

* В этом мире подвластные Испании территории простирались от Рио-Гранде до Тихого океана и на юг до Мексики. С севера они граничили с Орегоном, который тянулся от северной Калифорнии нашего мира до берегов Аляски и на восток до Айдахо. В 1807 году Орегон был спорной территорией, на которую претендовали Англия, Россия, Франция и Испания.

* Ридикюль или ретикуль — предшественница нынешней дамской сумочки. Она изготавливалась из круглого куска ткани, по краям которой продергивался шнурок. Когда его затягивали, получался маленький мешочек. Внутри делался кармашек, который использовался в качестве муфты, но в Балтиморе в апреле слишком тепло, чтобы носить муфту.

** Точно так же называется корабль Хана Соло в «Звездных войнах». — Прим. перев.

* Это диалект гэльского. Последний человек, который разговаривал на этом языке, умер в конце XIX века.

** Доброе утро! Как поживаете?

*** Хорошо.

**** Милая дамочка.

* В Новом Альбионе графство Вирджиния охватывает большинство здешних штатов, а именно Вирджинию, Западную Вирджинию, Огайо, Индиану, Иллинойс, Висконсин и Миннесоту.

* Праздник урожая, 1 августа.

* В нашем мире известна авантюристка XVIII века, называвшая себя принцессой Карабу. — Прим. перев.

* Это не те патроны для винтовки, которые мы знаем, а бумажные пакеты с порохом и пулей. Сам пакет служит пыжом. Для того чтобы зарядить винтовку, нужно открыть пакет, засыпать порох в ствол, засунуть туда пыж с пулей — свинцовым шариком, размером с детский мраморный шарик. Заряд проталкивается внутрь шомполом, затем поджигается искрой от кремневого затвора.

* Сражение при Куллодене 16 апреля 1746 года положило конец попыткам Стюартов вернуть себе английский престол. Семь тысяч шотландцев встретились с девятитысячной английской армией под предводительством герцога Кумберлендского и были расстреляны пушками, оставив на поле битвы более тысячи убитых и раненых, которых потом перерезали королевские драгуны. После битвы началось методичное «очищение» — истребление сражавшихся на стороне Стюартов шотландских кланов, что вызвало массовую эмиграцию шотландцев в Америку. — Прим. перев.

* Термин «креол» в истории Нового Орлеана имел много разных значений. Для удобства, хотя это исторически неправильно, я использую его для названия поселенцев испанского происхождения.

* 6 декабря 1788 года.

** Предание о инквизиторе-капуцине и его адских лабиринтах можно найти во «Французском квартале» Герберта Эсбери. Как сказала бы Энн Рассел, «я не выдумываю, вы же знаете».

* Дельфина Лалори, урожденная Маккарти, — реальное лицо, вокруг которого разгорелся один из самых больших скандалов Нового Орлеана. В 1834 году было обнаружено, что она виновна в систематических убийствах и пытках нескольких десятков своих рабов. Она едва избежала расправы толпы (белой), требовавшей ее крови, и после этого она исчезает со страниц истории, возможно, скрывшись в Европе. Дом на Ройял-стрит, сохранившийся до нынешнего дня, по слухам, до сих пор посещают призраки замученных там детей.

* Милый дядя (фр.).

* Альбионец (фр.).

* Майданы, обитавшие в долине рек Миссисипи и Огайо, судя по свидетельствам, были голубоглазыми и светловолосыми и строили каменные дома. Остались лишь отрывочные свидетельства об этом племени, поскольку во время эпидемии оспы в 1843 году оно полностью вымерло и исчезло с исторической арены. Исчез и их островной город. Кто они были? Случайно попавшие в Америку викинги? Тамплиеры? Теперь уже никто и никогда этого не узнает…

* Сассанах (гэльск.) — англичанин. — Прим. перев.

* Изобретение Чарлза Бэбиджа, работу над которым британское правительство спонсировало вплоть до смерти изобретателя, осталось, увы, до сих пор нереализованным.

* Охотничья лошадь. — Прим. перев.

* Бруммель, Джордж Брайан (1778–1840) — английский денди. Приятель принца-регента (будущего Георга Четвертого). Ввел в моду простые темные сюртуки, длинные брюки и сложные галстуки. — Прим. перев.

* 1774 год.

** 1802 год.

* Землетрясение в Новом Мадриде, имевшее место 16 декабря 1811 года в 2 часа 30 минут пополудни, было первым в череде трех ужасающих землетрясений силой более 8 баллов по шкале Рихтера, что потрясли район разлома близ Нового Мадрида менее чем в течение трех месяцев. От Ново-Мадридского землетрясения зазвенели колокола даже в Бостоне, Миссисипи повернула вспять, был затронут район от Канзаса до Западной Вирджинии, от Мичигана до Луизианы. 23 января и 13 февраля толчки такой же силы сотрясли уже и так пострадавшие районы. Хотя описываемое в романе землетрясение и не зарегистрировано исторически, оно вполне могло быть. Интересно, что вождь шауни Текумсе, судя по рассказам, предсказал за несколько лет землетрясение в Новом Мадриде, причем с точностью до дня.

* Самый ранний тип спичек, позже названных шведскими, чтобы отличить их от так называемых «самозажигающихся» (аналогичных обычным современным спичкам).

* В военном стиле (фр.). — Прим. перев.

* Этот стиль был увековечен в песенке «Янки-дудль». Так одевались те, кому были тесны рамки моды. Слишком широкие отвороты сюртуков, слишком высоко повязанные шейные платки и, конечно же, шляпы с перьями!

* Code Noir, или Черный Кодекс, был издан Верховным советом Нового Орлеана в 1724 году для регулирования поведения чернокожих в Луизиане. Он позволяет давать рабам вольную, но предусмотренные им наказания — самые жестокие в Новом Свете.

* По крайней мере, так утверждает Гесиод. Мом, сын Нюкты, богини ночи, был богом насмешки и презрения, но еще и покровителем поэтов и писателей. Он был единственным богом, навсегда изгнанным с Олимпа.

* Не так ли? (фр.)

* Прекрасная Луизиана (фр.).

* Одним из положений Черного Кодекса было требование, чтобы цветные женщины, особенно содержанки, постоянно носили головные покрывала, сначала предназначенные для того, чтобы сделать «женщин-змей» менее привлекательными. Это привело к созданию сложных ярких головных уборов, которые стали носить все женщины-негритянки, свободные и рабыни.

* Свободные цветные женщины, матери вторых семей некоторых наиболее уважаемых представителей аристократии Нового Орлеана были известны как «женщины-змеи» — так их называли озлобленные жены их любовников. Некоторые говорили, что так их называли потому, что они возводили свой род к Мелюзине, фее со змеиным хвостом, родоначальнице анжуйских королей.

** Тыква, в высушенном виде используется для хранения круп или в качестве чаши или погремушки.

* Повешение — человека душили петлей не до смерти; потрошение — внутренности выпускались через разрез под пупком и сжигались на глазах у жертвы; четвертование — жертву привязывали за руки и ноги к хвостам четырех лошадей, которых подгоняли плетьми. (Обычно от этого кости выходили из суставов, так что четвертование производилось при помощи топора или пилы.) Последняя казнь по полному обряду за измену имела место 9 апреля 1747 года, но это наказание не было отменено в Англии вплоть до 1821 года.

* Польша была разделена между Россией, Пруссией и Австрией в 1795 году и перестала, таким образом, существовать как самостоятельное государство. Большинство поляков сражались на стороне Наполеона в тщетной надежде на то, что он выполнит свое обещание и восстановит независимость их страны. Конечно же, Наполеон никогда не намеревался всерьез исполнить это обещание.

* Меритократия — общественная система, при которой высшие должности занимают наиболее талантливые люди. — Прим. перев.

* Анни Крисмас — вымышленный персонаж, хотя образ этот вдохновлен реальным человеком. Любопытно, что она появляется в сказках как чернокожих, так и белых. В одних это женщина-лодочница, которая способна перепить, опередить в работе и одолеть любого мужчину на реке. Черное ее воплощение куда более сказочный персонаж — у нее двенадцать чернокожих сыновей, рожденных вместе, а хоронят ее в черном гробу, который везет черная лошадь на черном катафалке, и черная баржа уносит ее в море. В этой книге я объединила в образе Анни Крисмас двух персонажей.

* Поскольку ни одна книга о Новом Орлеане не может обойтись без упоминания о еде, я должна заметить, что рецептов джамбалайи (кузины испанской пазльи) существует ровно столько же, сколько жителей в Новом Орлеане. Хорошую подборку можно найти на сайте http://www.gnmbopages.com/food/jambalaya.html. Приятного аппетита!

Илья, несомненно, ссылается на Марди-Гра, или Карнавал, или «прощание с плотью», — праздник необузданного сибаритства (и масок), отмечающий начало сорока дней великопостного воздержания у католиков.

* Казеннозарядная винтовка Фарленда, изобретенная англичанином Джеймсом Фарлендом, использовалась во время восстания в Колониях (или в Войне за независимость, это зависит от того, по какую сторону Атлантики вы живете). Она была более точной и удобной, чем винтовка Бэйкера, которая была стандартным (для ее времени) заряжающимся с дула ружьем. Перезаряжать ее можно было как лежа, так и из другого положения. Если бы ее изобретатель не скончался в 1776 году, винтовки 95 Стрелкового полка были бы наверняка фарлендовскими, а не бэйкеровскими.

* Дети мои (фр.).

* Это чистая правда. Начиная с 1813 года Лафитт поставлял в Новый Орлеан товары, полученные как путем контрабанды, так и пиратством, и обрел в городе большую власть в смысле коммерции.

* Бедный мой малыш (фр.).

В XVIII и XIX вв. обедали в середине дня.

* Чтобы подвести килевую шлюпку против течения к берегу, нужно было привязать линь к дереву и подтянуть лодку вручную.

На борту всегда держали бочонок виски для подкрепления сил команды. Виски повсюду называли «нонгела» по названию марки — «Старый Мононгахельский виски».

Иногда пушки заряжали мелкой железной стружкой и короткими цепями. В результате во все стороны разлеталась смертоносная шрапнель, страшная при попадании.

* Доллар в данном случае — испанская монета, которая имела свободное хождение в Новом Свете наряду с другими монетами вплоть до середины XIX века.

* Брат Жана Лафитта — иногда считается, что сводный, — был его основным бизнес-агентом в городе. Он жил в роскошном доме на углу улиц Бурбон и Филиппа Святого. Кузница, служившая пунктом распространения контрабандных товаров, располагалась дальше по той же улице.

* Чужеземные короли, о которых здесь думает Уэссекс, — это норманны, вторгнувшиеся в Англию в 1066 году.

* Джеффри, граф Хайклер, хотел выдать свою племянницу замуж за принца Джейми, чтобы оказывать влияние на короля, а потом и уничтожить власть протестантизма в Англии.

* Благочестие, Справедливость, Свобода (фр.).