— Фаянс за тряпьё! Фаянс за тряпьё! За старые шлёпанцы, за всякую рвань!

Так каждое утро выкрикивал старьёвщик — пан Шмуль Аксамит. Ходил он из одного двора в другой по всей Голубиной улице, а за плечами у него висел холщовый мешок для тряпья. Этот мешок обычно с самого раннего утра бывал в прескверном настроении. И ничего удивительного: ведь с утра он всегда пуст, а это всё одно, что голоден. А уж так повелось на свете, что голодный не может быть в хорошем настроении.

Итак, пустой серый мешок свисал с плеча своего хозяина и, весьма недовольный, ворчал:

— Тряпьё?.. Пускай и не мечтают! Не стану я больше таскать этот дрянной товар. Найду что-нибудь получше!

— Вот именно, вот именно! — затрещала в ответ корзина с фаянсовой посудой.

Она как раз с самого утра была в превосходнейшем настроении. И нечему удивляться: в ней полным-полно было красивого товару, и богатствами своими она очень гордилась.

— Не хватает ещё, чтобы эти красивенькие мисочки и сахарницу с голубками пришлось отдать за какое-то тряпьё! Ничего, не беспокойся, кум, у нашего хозяина неплохая голова на плечах, да и мы можем ему кое-что присоветовать…

Впрочем, неизвестно, так ли уж считался пан Аксамит с советами своих помощников. Стоило ему появиться где-нибудь во дворе, как по всему дому поднималась суматоха — правда, главным образом в подвалах и на чердаках: как видно, именно там больше всего и ценили красивый фаянс пана Аксамита.

Послушайте-ка, о чём толкует в своём подвале пани Марцинова:

— Зачем хранить в сундуке эту старую юбку? Её там окончательно съест моль… А между тем мне бы так пригодилась мисочка, разрисованная розами или анютиными глазками.

А пани Валентова с чердака рассуждала сама с собой:

— К чему залёживаться старым сапогам покойного мужа? Мне ведь просто необходима новая сахарница — вот та, с голубками. — И она спешила поскорее высунуться из окна: — Пан купец, я сейчас спущусь!

Скрипит подвальная лестница, гудит чердачная. Потом начинается торг. Повеселел холщовый мешок. А корзина тут же помрачнела: ей пришлось расстаться с такой красивой мисочкой и сахарницей!

И снова бродит по дворам пан Аксамит со своими помощниками — серым мешком и скрипучей корзиной.

И когда наконец спускаются сумерки, такие же серые, как разбухший мешок пана Аксамита, старьёвщик возвращается домой. Всё медленнее передвигает он ноги, всё ниже клонятся его плечи под тяжестью ноши.

А ведь в туго набитый мешок сквозь дырку протиснулось нечто… Что бы это могло быть? У него худые, усталые ноги, натруженные, усталые руки. Говорит это нечто хриплым голосом… Эге, да это что-то такое, что не ест, не пьёт, а на свете живёт и ходит, как тень, за каждым порядком потрудившимся человеком. Да ведь это же его усталость, его дневная забота, ноющая в утомлённых руках, в набрякших ногах — та самая забота, что трудится наравне с человеком и не раз помогает ему советом.

— Подвиньтесь-ка! Пора подвести итоги. Ну, как сегодня наши дела? — осведомляется Забота пана Аксамита, протискиваясь в мешок.

Мешку знакома эта гостья. И без того набитый битком, он растягивается ещё немного, чтобы впустить её; так он поступает каждый день. А кума Забота оглядывает собравшуюся в мешке компанию.

— Ну-ну, вы совсем недурно выглядите… Пожалуй, не жалко даже той мисочки в розочках, что отдали за вас, — проскрипела кума Забота, обратившись к шуршащему шёлковому платью.

— Шу-шу! — обиженно откликнулось платье. — Недурно? Да я побывало на десяти свадьбах! А на скольких балах! И все говорили, что я очень красивое!

— Э, что там свадьбы! Я вот в настоящем театре выступал! А как мне аплодировала публика! — мягким голосом отзывается бархатный плащ.

Только старые сапоги покойного пана Валента тихонько забились на самое дно мешка.

Однако кума Забота добралась и до них. Хотела уже было попрекнуть их чем-то, но, видно, передумала.

Наработались сапоги пана Валента за свою жизнь, ох, как наработались! Набегались вместе с хозяином по лесам строек. Носили известь и кирпич. Возводили дома и домишки. Насмотрелись на город с высоты. Стояли на узкой доске, пока их хозяин заглаживал лопаточкой известь, на третьем, на четвёртом, на пятом этаже, над пропастью каменного двора… Нет у них ни лоска, ни красивой внешности, одни латки. Да кто знает, может, им снова придётся идти в дело…

Слушая хвастливые речи шёлка и бархата, они только прошептали:

— Не всё то золото, что блестит.

— Нет уж, простите! — отозвалась опустевшая корзина, — Золото — совсем неплохая вещь! Позолоченные тарелки лучше всего расходятся. Уж я-то знаю толк в товаре…

— Ну, не ты одна помощница, я тоже что-нибудь да значу, — перебил её мешок и совсем готов был уже надуться, как вдруг вспомнил, что по вечерам он бывает в наилучшем настроении.

Да и к чему, собственно, мешку пререкаться с корзиной? Так уж у них заведено, что хоть и носят они разный товар, но цена им одна, иначе торговля была бы в убыток пану Аксамиту.

Кто знает, может, мешок стоил даже больше корзины — ведь в нём ещё сидела и кума Забота. А за кумой Заботой ходит следом её родная сестра — Выручка, когда тощая, когда жирная. А у Выручки тоже свои обязанности: они с сестрицей должны прокормить пана Аксамита, пани Аксамитову и шестерых маленьких Аксамитят.

Дожидаются отца маленькие Аксамитята, расплющив носы об оконное стекло: дожидаются и его Заботы и его Выручки. Должно быть, она не особенно жирная, эта Выручка старьёвщика пана Аксамита. В чугунке варится картошка, на столе приготовлена селёдка — одна-единствениая на всю семью. Будет ещё чёрствый хлеб и чай.

А тем временем в дверь уже кто-то стучится. Это бабуся Латковская с чердака. Является она этак каждый вечер, выбирает из мешка самое лучшее тряпьё и самые лучшие обноски. Остальное пойдёт на бумажную фабрику.

Бабусе Латковской уже плохо служат ноги. И у неё тоже есть своя Забота. Однако она выглядит иначе, чем та, которая сидит в мешке у пана Аксамита.

Пани Аксамитова выложила дымящуюся картошку на выщербленную салатницу. Хоть пан Аксамит и снабжает такое множество людей красивым, разрисованным розами и голубками фаянсом, однако — по пословице «сапожник ходит без сапог» — тот, кто продаёт фаянс, сам ест из выщербленной посуды. Маленькие Аксамитята густо облепили стол. А бабуся Латковская тем временем потихоньку взбиралась на свой чердак. Бабуся — шлёп-шлёп… А за ней — кума Забота. Покряхтывают обе. Приостанавливаются на каждой лестничной площадке. Бабуся Латковская несёт узелок, размышляет и подсчитывает про себя:

— Если это всё выстирать и отгладить, будет оно выглядеть, как новое, или не будет? А не разлезется ли по швам от стирки? Может, платье лучше отделать кружевами?

— Потише, потише, а то мне уже ноги отказывают! — прерывает эти размышления шлёпающая за бабусей Забота.

Добрались они наконец до бабусиной каморки. В клетке проснулась и захлопала крылышками канарейка. Зажгла бабуся лампу. Надела на нос очки в проволочной оправе, и тотчас же всё повеселело. Потому что в маленькой комнатушке бабуси Латковской всё было весёлое — и одеяло из цветных лоскутков, и бархатные собачки, и разноцветные тряпичные кошечки. Вытащила бабуся из узелка красное шёлковое платье, то самое, которое ещё в мешке хвасталось своей светской жизнью, а за ним и зелёный бархатный плащ, что выступал в настоящем театре. И до чего же они оба переливались красками!

Даже бабусина Забота повеселела, пристроилась на швейной машинке и давай советовать хозяйке:

— Анелька собирается на свадьбу. Купит она у нас это платье, купит! Нужно только тут немножко надставить, а там укоротить. Но прежде всего мы его выстираем и выгладим.

И неплохо она, должно быть, посоветовала, потому что на другое утро обе уже рядышком сидели за работой.

Потом кума Забота прыгала по исколотым иглой бабусиным пальцам, попискивала в мыльной пене, а в конце концов шипела под горячим утюгом. Зато платье получилось как новое. Сидит бабуся у окна и дожидается сестрицы Заботы — Выручки.

Пришла наконец Анелька, та, что собиралась на свадьбу, а за Анелькой появилась у бабушки Латковской и долгожданная Выручка.

Примерила Анелька платье из красного шёлка и тут же купила. Выручка была не жирнее и не худее своей сестрицы — Выручки пана Аксамита. Но поскольку она уже здесь, то так она и останется в маленькой весёлой комнатке пани Латковской.

Купила бабуся целый литр керосину, чаю, сахару, взяла в лавочке солонины и крупы, а также целый пучок свёклы. Стоит сейчас эта свёкла на огне в котелке. Бабуся подбирает обрезки с полу. И красные шёлковые и ситцевые в цветочках. Потом вытаскивает из ящика стола лоскуток бархата, моточек чёрного шёлка и розовые тряпочки. Не то это труд для неё, не то забава!

Щёлкают блестящие ножницы. Там и сям мелькает острая игла. И вот из обрезков, из лоскутков получается трикотажное туловище, ручки, ножки… На розовом лице выскочил носик. Правда, чуть-чуть вздёрнутый. На голове выросли блестящие шёлковые косы. Лоскутки красного шёлка превратились в шёлковую юбочку.

А бабуся Латковская уже ищет что-то в своей жестяной коробке с пуговицами. Нашла две чёрные бусинки. Пришила одну — и тряпичная кукла тотчас же оглядела себя в стёклышках бабусиных очков. Пришила другую — кукла даже головой завертела, хотела что-то сказать, но пока у неё ещё не было рта. А как только бабуся вышила ей красный шёлковый ротик сердечком, она сразу же закричала:

— Ах, бабуся, какая же я красивая! Наведи только мне чем-нибудь румянец — не хочу я быть такой бледной!

Тем временем стала закипать на огне свёкла. Подпрыгивает, стучится в крышку котелка:

«Стук-стук, бах-бах, горячо как — страх!»

Посадила бабуся тряпичную куклу у горшка с цветущей геранью, а сама кинулась к котелку:

— Ой-ой, свеколочка моя! Пригорит ещё!

Задвинула бабуся заслонку в плите, помешала в котелке ложкой и снова призадумалась. Чем бы кукле этот самый румянец навести?

А кума Забота уж тут как тут:

— А может, свеколкой ей?

— Ай-яй, правда ведь! — обрадовалась бабуся. Зачерпнула поскорее блюдечком горячего свекольного соку, взяла лоскуток и ну наводить тряпичной кукле румянец, да такой, что рядом с ним сразу же поблёкла цветущая розовая герань! Может, это она от зависти — кто её знает…

Дело в том, что кукла и впрямь была очень красивая. Кума Забота и та улыбнулась ей — правда, только уголочком рта.

Сидит себе кукла около внезапно побледневшей герани и, попросту говоря, сохнет. А сама украдкой смотрится в оконное стекло, словно в зеркало. Тут пятнистый бархатный пёсик как залает:

— Гав-гав!.. Так нас с вами, моя панночка, стало быть, вместе понесут на продажу?

— Что такое? На какую продажу? Меня, такую красивую куклу, понесут куда-то там продавать?

— Мяу! — отозвалась тряпичная кошечка. — Не велика барыня! Будешь работать — маленьких детей забавлять…

Не успела кукла ничего возразить (а у неё безусловно нашлось бы сто и одно возражение), как вдруг ворвался ветер, и она — хлоп! — вылетела в окно.

— Бальбинка! Моя Бальбинка! — воскликнула бабуся и чуть не выронила из рук горшочек со свёклой.

Едва тряпичная Бальбися успела услышать своё только что наречённое имя, как в ушах у неё засвистел ветер и она козликом — скок! — с четвёртого этажа вниз. А там, внизу, стоял своей собственной персоной кудлатый Азор. А может, не Азор, а Букет? Но кто спрашивает пса-приблуду, пса-бродягу, пса-горемыку, как его зовут? Всюду его кличут одинаково, очень кратко, но зато выразительно: «Пшёлвон!»

И вот именно этот кудлатый дворняга обходил в тот день все дворы, все помойки Голубиной улицы. Рылся, искал… Вы спросите, что он искал? Да уж не ветра в поле: на что голодному псу ветер! Искал он костей, хлебных корочек и вообще чего придётся. Ведь в его собачьем роду хорошо знают пословицу: «Голод не тётка — пирожка не подсунет». Это нередко говаривала или, вернее, тявкала, ещё его прабабка.

Пшёлвон был занят своими поисками, как вдруг что-то внезапно свалилось ему на нос. Что-то красное, как грудинка из мясной лавки пана Печёнки.

Псу ещё ни разу не довелось досыта наглядеться на эту грудинку, так как именно пан Печёнка громче всех и притом очень грубым голосом кричал ему: «Пшёлвон!»

А тут вдруг прямо с неба свалилось что-то красное, шуршащее и повисло на его собачьем носу.

Пустился тут пёс со всех своих четырёх лап. Счастливый случай! Тут и раздумывать нечего! А на собачьем загривке подскакивают все его блохи, такие же голодные, как и их кормилец.

Несутся они улицей, по самой середине мостовой. Гоп-гоп! Кукла кричит:

— Каррраул! Спасите! Меня дракон похитил!

Никто, однако, не слышит тряпичного голоса панны Бальбиси. Мчатся они, мчатся; промчались мимо мясной лавки пана Печёнки. А там как раз панна Агнешка выбирала обрезки для трёх своих кошечек и четырёх собачек. Дело, понятно, ответственное. Пан Печёнка уже зевал вовсю, потому что покупательница около получаса занималась отбором лакомств. Как вдруг мимо дверей лавки промелькнуло красное пятно, четыре собачьих ноги и куцый хвост.

— Хватай, держи ворра! — грубым-прегрубым голосом заорал пан Печёнка и, как камень из пращи, вылетел на улицу.

А панна Агнешка, с великого перепуга, уронила целую четверть кило тщательно отобранных обрезков и бросилась за паном Печёнкой.

— Хватай! Держи! Воры! Бандиты! — завизжала она тоненьким, но, впрочем, довольно пронзительным голосом.

За панной Агнешкой выбежали все остальные. А в самом хвосте тащилась бабуся Латковская и тоже кричала:

— Бальбина! Моя Бальбина! Выпала из окна!

Какой же шум и переполох поднялся на Голубиной улице! На перекрёсток ринулась толпа в белых фартуках с паном Печенкой и панной Агнешкой во главе. Вокруг бабуси Латковской — тоже давка, все кричат хором, один не слышит другого:

— Разбилась насмерть? Ах, моя панночка! Ах, несчастная! От воров в окно выскочила? Ну где же это слыхано?! А ведь до чего спокойная была улица!

Так всё перемешалось у людей в головах. А пёс что было сил мчался со всех своих четырёх лап.

И на псе подпрыгивали все его чёрные блохи. А кукла Бальбися в собачьих зубах кричала что было духу в её тряпичной груди. Перед её глазами мелькали человеческие ноги, конские копыта, трамвайные колёса. Пёс-то ведь пути не выбирал, мчал себе куда глаза глядят, самой серединой дороги, и, видно, только его собачье счастье и хранило Пшёлвона от беды.

Вылетели они этак за городскую заставу — пёс, на псе все его блохи и Бальбися в собачьей пасти.

А тем временем на Голубиной улице снова появилась запыхавшаяся толпа с громче всех сопевшим паном Печёнкой и пронзительнее всех верещавшей панной Агнешкой во главе.

А там, посреди мостовой, давка вокруг бабуси Латковской всё сильнее. И все кричат ещё громче, так, что уже даже не слышно объяснений бабуси.

— Убилась! Убилась насмерть! Выскочила из окна от бандитов! Весь дом обобрали! Остались одни голые стены! Удрали на машине! Эскадрон полиции за ними гонится!

Возвращавшиеся присоединились к стоявшим посреди улицы, и все вместе подняли крик:

— Бандиты шестерых убили! Подожгли дом! Быстрее скорую помощь! Пожарную команду! Сгорит вся улица!

Вскоре прикатили сверкающие повозки пожарной команды — одна, вторая, третья… С бряцаньем, с гулом, с длинной лестницей. Пожарные кричат, расспрашивают: где? что? как? А никто толком ответить не может, каждый старается перекричать другого. Наконец пожарные протиснулись в самую гущу толпы, к бабусе Латковской. И тут только всё и объяснилось. Что за окошко, мол, выпала тряпичная, только что нарумяненная свекольным соком Бальбися. Что на ней было красное шёлковое платьице. Что пёс схватил её вместо грудинки. Что ни о пожаре, ни о бандитах, ни о раненых здесь не слыхали за всё время существования Голубиной улицы. Итак, пожарные, очень злые, уехали с громким колокольным звоном. Три кареты скорой помощи укатили с ещё большим грохотом. Вернулся в лавку пан Печёнка, вернулась туда же панна Агнешка и ещё полчаса выбирала обрезки для своих трёх кошечек и четырёх собачек. На ступеньках у входа осталась только бабуся Латковская и до самого вечера рассказывала всем зевакам о свекольном соке, о кудлатом псе, о напрасно вызванной пожарной команде и трёх каретах скорой помощи.

— Да, да, дорогие мои, такова сплетня: что утром воробышком вылетит, то к вечеру волом возвратится, — сказала под конец бабуся и пошлёпала к себе на чердак, чтобы наконец спокойно съесть свою свеколку с солониной.

А бабусина Забота, весёлая, как никогда в жизни, уже не шлёпала за ней, а перескакивала через три ступеньки и кричала:

— И на работу похоже, но ног не ломит и в плечах не покалывает! Мели себе языком, а какие чудесные истории из этого получаются! Хорошая вещь — сплетни!

— А заработала бы ты этак на такую вкусную свеколку с солониной? — ответила бабуся очень недовольно.

Может, ей жаль было потерянного на улице времени?

Запыхавшийся пёс летел вдоль городских изгородей. Потом он понемногу убавил шаг и стал собираться со своими собачьими мыслями. Вскоре и страх его прошёл. Наконец Пшёлвон совсем остановился. Выпустил Бальбисю из зубастой пасти. Потянул носом раз, другой. Вытаращил глаза и, хоть был он пёс, однако уставился на свою добычу, как баран на новые ворота. Вывалил красный язык и пыхтит, никак отдышаться не может.

— Уфф! Да что это! Ни лиса, ни колбаса. (Псы ведь вечно путают человеческие пословицы.) Красное-то оно красное, но грудинкой и не пахнет. По всей видимости, это человек, потому что с косами, каких постеснялся бы самый завалящий пёс. Платьице с оборочками… И совсем не глупые (хотя куда им до моих!) глаза… — уже вслух рассуждает пёс-приблуда, пёс-бродяга, пёс-горемыка, который не отзывается ни на кличку «Азор», ни на кличку «Букет».

— Нет уж, это вы позвольте! — обиделась Бальбися, потому что и её страх к тому времени рассеялся. — Вы только, пожалуйста, не сравнивайте свои выпученные глазищи с моими глазками-бусинками. Вежливость прежде всего!

Потом она расправила тряпичными ручками складки шёлковой красной юбочки, посмотрелась в лужу (что это была бы за окраина без лужи посреди улицы!), пригладила чёрные шёлковые косы и, улыбнувшись своему отражению, довольная собой, снова обратилась к вежливенько присевшему рядом псу:

— Ну что ж, совсем неплохо! После такого путешествия можно было бы выглядеть значительно хуже. Не каждому удалось бы промчаться через весь город в зубастой собачьей пасти и потом быть таким свеженьким. Сразу чувствуется рука бабуси Латковской.

— Так панночка от бабуси Латковской? Как же, знаю, знаю! Все собаки её знают: очень благорасположенная к нашему собачьему роду особа. Хоть корочкой хлеба, но обязательно угостит. Такое уж у этой почтенной особы мягкое сердце.

И тут пёс так расчувствовался, что даже вздохнул от всей своей собачьей души. Задрал голову кверху и завыл так, как по ночам все его братья воют на луну. И вдруг наверху, на заборе, рядом с сушившимся там молочным бидоном, появился кот. Огромный серый котище.

— Мрау… мрау!.. — промяукал он грозно. — Что вы здесь делаете, у моего забора? Ах вы, бродяги! Ах, бездельники! Хотите познакомиться с моими когтями?

Тряпичная Бальбися даже побледнела под своим свекольным румянцем. Пёс прекратил вой, шерсть у него на загривке стала дыбом.

— Ррр… Гав… Что ты сказал, крысолов? Что ты сказал об этой красивой панночке?

И одним махом подскочил до самой верхушки забора. Молочный бидон, задребезжав, слетел вниз и шлёпнулся вместе с котом в самую середину лужи. Кот фыркнул, потому что, как все коты, не признавал никакого купанья, кроме умыванья собственной слюной. Он выгнул спину дугой и — бац, бац! — лапой пса по морде. Завязалась драка, да такая, что только пыль стояла столбом. А из этого столба доносились собачье ворчанье, кошачье мяуканье, шум и гам. Наконец, задрав хвост трубой, кот понёсся в поле. А вслед за ним, щёлкая своими сверкающими острыми зубами, мчался пёс.

Кукла сидела, прижав тряпичные ручки к сильно бьющемуся тряпичному сердечку.

— Ах, какое ужасное приключение! Ну до чего же он отважный, этот пёс! До чего благородный! Ах, хотя бы он поскорее вернулся! С ним — хоть на край света! С таким защитником не пропадёшь!

Но пёс не возвращался. Помчался он за котом, и кто их знает, куда они делись. Тем временем начали сгущаться сумерки. Налетел ветер с поля, подёрнул рябью поверхность лужи. Растрепал куклины косы. Засвистел, зашелестел:

— Фью… фью!.. Что это панночка такая одинокая? Отнес бы я вас домой, но, боюсь, не справлюсь. Да и времени нет. Столько ещё работы на огороде и в лесу: листья с деревьев стряхнуть, воду замутить.

И помчался ветер по своим делам. А Бальбися осталась одна-одинёшенька. Хотела было поплакать, да как тут заплачешь, когда румянец у тебя свекольный? Свернулась она клубочком и заснула.

Из-за забора вылез светлый толстощёкий месяц. Посмотрелся в лужу, и бидон засверкал так, как будто он был из кованого серебра. Потом месяц заглянул в бисерные глаза спящей Бальбиси. И Бальбисе приснился чудесный серебряный дворец с круглыми серебряными стенами и серебряной башней. Пожалуй даже, у него было сходство с бидоном в луже. У серебряной лестницы стояла серебряная карета. А в карету был запряжён кудлатый защитник Бальбиси. Собрались они в дальний путь по белу свету.

— С тобой не пропадёшь, — шепнула сквозь сон Бальбися.

Разбудили её первые, ещё косые лучи солнца. Протёрла она заспанные глазки-бусинки. Зевнула во весь свой вышитый сердечком рот:

— Ааа… Итак, это второй день моей жизни. Какие же ещё ждут меня приключения?

Ждала она недолго. Так уж везло Бальбисе на приключения, хотя начинался только второй день её жизни.

Проходил в это время околицей мальчик Вицек. Шёл себе и свистел то дроздом, то иволгой, куковал кукушкой. Сдвинул шапку на затылок, оглядывается по сторонам. Мать послала его в город с откормленной гусыней в кошёлке. Гусыня эта была обещана одной пани к именинам. Мать целые шесть недель откармливала её клёцками. Очень разжирела серая гусыня. Нетрудно ей это было, потому что жила она за городом и питалась жирными клёцками, а известно — ничто так не содействует поправке, как клёцки и свежий воздух. Сидит себе гусыня в корзине, вытянув шею, и гогочет. Гусыня, одно слово гусыня. «Ума у гуся не купишь» — говорит пословица. Гогочет она весело и не чует, какие беды ждут её в будущем. Не знает, что начинят ее яблоками, зажарят в горячей печи. И будет потом на именинах похрустывать на зубах у гостей её подрумяненная, пахучая шкурка.

Шагает себе Вицек посреди дороги; то соловьем защёлкает, то на тучи поглядит, а сам размышляет о том, что ему мать рассказала. А уже весь их пригород знает и про пожарную команду, и про скорую помощь, и про великий переполох на Голубиной улице. Мать велела Вицеку расспросить обо всём поподробней: какая-то кукла, мол, выпала из окна какой-то бабуси Латковской, какой-то пёс схватил ту куклу, и из-за этого поднялся страшный шум и не менее страшная суматоха. Кукла была в красной юбочке, в точности такой же красной, как грудинка в мясной лавке. И вот это-то, должно быть, и послужило причиной всех бед.

Поглядывает Вицек на тучи. Летит как раз по небу одна такая перистая; посмотришь на неё — не то это лев, не то воз. Шагает Вицек, задравши голову, и вдруг — хлоп! — в лужу. А тут бидон как звякнет жестяным голосом:

— Бряк! Что у тебя глаз нет, Вицек? Но, впрочем, не будем ссориться, каждый может заглядеться на небо. Кто-то, говорят, из-за этого даже в реку свалился. Лучше повесь-ка меня обратно на колышек, потому что хозяйка очень разволнуется, если не найдёт меня на месте.

Вицек был мальчик услужливый. Почему бы не повесить? Пристроил он бидон, как тому хотелось, и только собрался было двинуться дальше, как под забором заметил Бальбисю.

— А панночка что здесь делает? Тоже, может быть, свалилась с забора? — спросил Вицек и даже слегка приподнял шапку.

Бальбися сразу же поняла, что имеет дело с воспитанным человеком, но ответила довольно решительно:

— С забора я не свалилась, я не кот, чтобы по заборам лазить! И к тому же я могла бы порвать своё красное платьице.

Вицек, задумавшись, рассуждает вслух сам с собою:

— Сейчас… сейчас… Кукла есть. Красное платьице имеется. А где же пёс?

— Пёс? — отзывается кукла. — А может, кавалеру встретился где-нибудь по дороге такой кудлатый пёсик? Я как раз его и дожидаюсь. Хочу, чтобы он меня обратно отнёс.

— А где панночка живёт? — спрашивает Вицек.

— Не знаю адреса, я ведь не через дверь, а через окно вылетела на улицу. Знаю только, что моя хозяйка — старая бабушка. Всё у неё сделано из разноцветных лоскутков — латочек. И, видно, поэтому её зовут… Сейчас… Как же её зовут?

— Может, бабуся Латковская? — подсказывает Вицек.

— Ой, верно, именно так! А откуда кавалеру это известно?

— Хо-хо, моя панночка! Да ты, видно, и не знаешь, какую кашу заварила. Из-за тебя на улице страшный переполох был. Приехала пожарная команда и три кареты скорой помощи.

— Ой-ой-ой! — испугалась Бальбися.

— Да-да! Ты уже на весь город прославилась! Да что город! О тебе даже у нас в пригороде слыхали. В городе тебя наверняка разыскивают и, может, даже сердятся на тебя!

— Ой-ой, несчастная я! Да чем я тут виновата?

— Так-то оно так… Ну да что там! Не оставаться же тебе тут. Садись в мою коляску, подвезу.

Сказав это, Вицек усадил Бальбинку в кошёлку с гусыней. Та сначала надулась. Прошипела, что она откормленная и что им тесно будет вдвоём. Но Бальбинка быстрехонько сдружилась с Вицеком и удивительно попросту с ним разговаривала. О том о сём… Пришлось Вицеку рассказать ей, как и что у них здесь, за городом. Потому что хотя Бальбися и была всего-навсего тряпичной куклой, а мальчишки в куклы не играют, но она ведь прославилась на весь город и весь пригород.

Гусыня кое-как успокоилась. Даже пододвинулась немножко в тесной кошёлке и прислушивалась к разговору, разинув клюв. А Вицек показывал Бальбинке, как мычит корова, как хрюкает свинья, как блеет баран. Но вот что петух поёт именно так, как показывает Вицек, — в это Бальбинка никак не могла поверить.

— «Ку-ка-ре-ку! Бабка на току, дедка на суку! Сук обломился, дедка свалился», — пел Вицек.

— Ку-ка-ре-куу! Почему это вдруг «бабка на току»? — отозвался вдруг настоящий петух, когда они проходили мимо какого-то курятника.

Только тогда Бальбися наконец поверила, что петухи поют именно так.

А что тут началось, когда Вицек сказал, что у петуха есть шпоры и гребешок!

— Гребешок, говоришь? — допытывалась Бальбися. — А гладенько он им причёсывается?

Много ещё интересного узнала она, путешествуя в кошёлке. Недаром есть присказка: «Странствуя — учишься». Вскоре они вышли на мощеную дорогу. Бальбися увидела большой с каменными домами город, крытые железом крыши, высокие фабричные трубы и ещё более высокие башни костёлов.

Хотя тряпичная панночка Бальбися род свой вела от городского тряпья, хотя родилась она на чердаке на Голубиной улице, города она совершенно не знала. Да и можно ли познакомиться с городом, путешествуя в этакой спешке, вверх ногами и к тому же в собачьей пасти?

Бальбися, точь-в-точь как гусыня, вытягивала шею из кошёлки. Обе они вертели головами во все стороны и от любопытства таращили глаза.

Гусыня, будучи менее воспитанной особой, шипела и гоготала. Вицек маршировал себе напрямик, посвистывая уже потише — сквозь зубы. Пани, заказавшая гуся на именины, жила довольно далеко. Однако о трамвае и мечтать не приходилось: с гусыней их не пустил бы ни один кондуктор; оставалось только любоваться красными звенящими трамваями с тротуара.

— Ай-яй-яй! — удивлялась Бальбинка. — Значит, люди на таких вот колесиках разъезжают от дома к дому?

— Тшшш! — прошипела гусыня. — Это потому, что у них крыльев нету. Мне такая коробка на колесиках не нужна.

— Иметь крылья и летать — нехитрая штука, — отозвался Вицек. — Не иметь крыльев и подниматься над тучами — вот это да! Что скажешь, а?

— А кто на такое способен? Дело-то ведь нелёгкое! — за метила Бальбинка.

А тут, точно ей в ответ, над головами у них что-то заворчало, и высоко в небе пролетела большая металлическая птица.

— Вот видишь, это самолет. В нём сидят люди. Поняла, серая гуска? Без крыльев за плечами они всё-таки несутся так, что даже твоим родичам — диким гусям — за ними не угнаться. Потому что крылья — это ещё не всё. Важно, чтобы голова была на плечах, а в голове мозги!

— Тшшш! — не то удивлённо, не то недоверчиво зашипела гусыня.

Наконец они добрались до Кривой улицы. Надо сказать, что именно там у пани, которая дожидалась гусыни, был собственный домик и гладильное заведение.

Над её лестницей висела железная вывеска работы самого пана Чудика, прекрасного художника. Все вывески на Кривой улице — дело его рук. Вот и на этой вывеске была нарисована гладильная доска. И до чего же чудесно! Оставалось только удивляться, как это бельё само не слезает с людей и не бежит в гладильню. Разве что из жалости к своим владельцам, беспокоясь, как бы они не простудились.

Надо сказать, что Вицек увлекался не только свистом, но и живописью. Остановился он перед вывеской и любуется.

— Смотри-ка! — говорит он удивляясь. — Тут тебе и ящик с камнями, и колесо с зубчиками, и ручка. Хорошо нарисовано! Вот бы мне так уметь!

А Бальбисе вдруг почему-то взгрустнулось.

— Вицусь, — отзывается она из кошёлки, — говоришь: в городе на меня сердятся? Наверно, и пани гладильщица тоже? Спрячь-ка лучше меня за пазуху, а то, может, и до неё дошли слухи о переполохе на Голубиной улице! И потом, даже как-то не пристало такому большому мальчику носиться с куклой. К чему нам пересуды и насмешки?

Вицусь с трудом отвёл глаза от разрисованной вывески и глянул на Бальбисю. Подумал, подумал… Слова куклы, как видно, убедили его. Он вытащил её из корзины и сунул за пазуху.

Бальбисе стало тепло. Приложила она свой глазок-бусинку к петельке Вицековой рубашки и поглядывает из этого окошечка на белый свет.

Вицек нажал ручку двери. Звякнул звонок, и они вошли в гладильню. Пани гладильщица тут же опустила рукоятку своей машины и даже руками всплеснула от радости:

— Ну, наконец-то! А я-то уж думала, что мама твоя забыла о моём заказе. Со стыда бы я тогда сгорела на собственных именинах! Не могу же я подать на стол свинину с капустой, когда всем известно, что должен быть гусь с яблоками!

Гусыня как гусыня. Ума, как известно, у неё не купишь. Вот и сейчас она ничего не поняла. Встопорщилась вся от важности, вообразив, что никакие именины без неё не получатся. Кто знает, этакая, пожалуй, и на столе будет пыжиться, гордясь тем, что гости расхваливают её сочное жирное мясо.

Пани гладильщица вытащила гусыню из кошёлки и вдруг говорит:

— Вицусь, а не окажешь ли ты мне услугу? У меня страшно мало времени, никак не управлюсь, а я пообещала отнести бельё пану Чудику — художнику, знаешь? Может, ты отнёс бы? Я кошёлку твою хорошенько застелю бумагой.

Вицек, как мы уже знаем, был мальчиком вежливым и тотчас согласился. К тому же теперь у него был случай познакомиться лично с паном Чудиком, весьма прославленным художником.

Взял он корзину с бельём и собрался было уйти, но тут пани гладильщица взглянула на него и спрашивает:

— Вицусь, а что это у тебя за пазухой? Голубь?

Вицек смутился и говорит:

— Да нет…

— А что же это?

— А пани не будет смеяться?

— Зачем же мне смеяться?

— Потому что это кукла. Я нашёл её под забором. Хочу отнести Марцисе.

Бальбинка просто оцепенела от страха. Что теперь будет? А вдруг пани гладильщица узнает её и велит отнести бабусе Латковской? А у Бальбинки, хоть и жаль ей бабусю, всё меньше и меньше охоты к ней возвращаться. Однако и остаться совсем безучастной к старушке она не могла. Ведь, как-никак, именно бабусе, а не кому другому она обязана жизнью. Нужно бы отблагодарить бабусю Латковскую, но как?

Ведь это бабуся сшила её своими собственными, исколотыми иголкой пальцами, разрисовала её своей собственной свеколкой…

И всё это — после тяжёлых дневных трудов.

Однако пани гладильщица ни о чём больше не спросила. Вернулась к своему гладильному станку, и тяжёлый ящик с камнями снова заходил взад и вперёд.

Итак, Бальбинка с Вицеком удачно выбрались из гладильни. Без гусыни, правда, но зато с бельём в кошёлке. И притом не с чьим-нибудь, а с бельём самого пана Чудика!

Вдруг Бальбинка отозвалась из-за пазухи Вицека:

— Вицусь, гложут моё тряпичное сердце сомнения.

— Какие? — спрашивает Вицусь.

— Мы сейчас уже в городе… Нужно бы вернуться к бабусе Латковской, но мне так хочется посмотреть на вашу деревню и на петуха, что причёсывается своим собственным гребешком. А ещё боюсь я, вдруг люди будут на меня сердиться…

— Ну, как знаешь… Только о петухе я тебе уже рассказал. Впрочем, ты собственными глазами увидишь, что это совсем не так, как ты себе вообразила. А насчёт бабуси Латковской я и сам подумал… Раз я тебя забираю, нужно бы её чем-нибудь отблагодарить.

— Знаешь что, Вицусь! — вдруг ласково-преласково говорит Бальбинка. — А что, этот пан красиво рисует?

— Красиво ли, спрашиваешь? Да у него на вывеске такие колбасы, что слюнку проглотишь!

— Какие там колбасы! Вот если бы он меня нарисовал на вывеске у двери бабуси Латковской… У неё тогда отбою не было бы от заказов. Что, может, не так?

— Оно, конечно, не помешало бы, потому что, как ты сама говоришь, у бабуси плохи дела. А ты ведь жизнью ей обязана… Может, тогда она не будет на нас в обиде, — согласился Вицек после некоторого раздумья.

Тут они замолчали оба, соображая, как бы сделать так, чтобы все остались довольны. Вицек рад был бы не отдавать Бальбинку, а отнести её Марцисе. Бальбинка же и людского гнева боится и с Вицеком расставаться ей неохота.

Идёт Вицек Кривой улицей и рассматривает вывески. А Бальбинка выглядывает из петельки Вицековой рубашки. Немногое удаётся ей разглядеть, а главное, нельзя больше смотреться в витрины.

А вот наконец и самая красивая из всех вывесок на Кривой улице. Буквы с такими выкрутасами, что их трудно разобрать, хотя Вицек, грех жаловаться, хорошо знаком с нелёгким искусством чтения. Стоит Вицек перед этой вывеской, вертит головой во все стороны да прикидывает в уме:

«Если это не «О», тогда, стало быть, это бублик? Значит, мы попали к пекарю. А вот это не то «С», не то не «С»… Может, это подкова? Тогда мы, как видно, попали к кузнецу… Но тут же нарисована и кисть. Так и есть! Это, наверно, художник», — решил наконец Вицек и по ступенькам поднялся на крыльцо.

Отыскать дорогу дальше не составило никакого труда, так как здесь на каждом шагу были нарисованы стрелки.

Итак, руководствуясь этими стрелками, Вицек с Бальбисей поднялся на самый верх. Возле последней стрелки, нарисованной уже у самой двери, он остановился и постучал.

— Пан Зелёнка, открывай единым духом: заказчик идёт! — крикнул кто-то за дверью.

Загремел ключ в замке, дверь, пискнув, открылась. За ней собственной персоной стоял пан Зелёнка, подмастерье пана Чудика, в испачканном красками халате, с растрёпанной причёской.

— Моё почте… — начал было он и вдруг осекся: на высоте его собственной растрёпанной шевелюры, там, где полагалось бы находиться голове ожидаемого заказчика, ничего не было.

Пан Зелёнка устремил взор пониже, и тут его острый взгляд художника обнаружил Вицека с корзинкой.

— Э-э-э, — смущённо протянул пан Зелёнка, — к кому, кавалер?

— Добрый день! — произнёс Вицек, тоже немного смущённый. — Я к пану Чудику, тому самому, что разрисовал эти прекрасные вывески на Кривой улице.

— Да-да! А в особенности ту, что над гладильным заведением, — поддакнула из-за пазухи Вицека Бальбинка.

— Прошу вас… Пан мастер, это к вам, — сказал пан Зелёнка, впуская Вицека-заказчика в комнату.

Эге, да это и не комната, а просторная мастерская. Наверху в потолке — большое окно. К покатым (потому что это всё-таки чердак) стенам прислонены ещё не высохшие вывески и картины.

Вицек, которому даже на тучки случалось заглядываться, так и застыл посреди мастерской с широко разинутым ртом. У стены, хоть и на полотне, но точь-в-точь как живой, готовился к прыжку огромный тигр. К Вицеку голос вернулся только тогда, когда он внизу, под тигром, прочитал:

Это была последняя, уже законченная вывеска работы пана Чудика.

Вицек повернулся ко второму пану, с ещё более буйной и ещё более растрёпанной шевелюрой и красивенько шаркнул ногой. При этом он поклонился так низко, что Бальбися чуть не выпала у него из-за пазухи. Однако она успела высунуть свою головку с курносым носиком и принялась наспех разглядывать мастерскую.

— Гм… Ну что скажете, кавалер? — спросил второй художник, то-есть сам пан Чудик собственной персоной.

Необходимо пояснить, что пан мастер был сегодня не в особенно хорошем настроении. Сидел он с самого утра на своём складном стульчике и держал палитру с самыми унылыми красками. А перед ним стояла начатая вывеска погребальной конторы. В это время он как раз вырисовывал серебряных ангелочков на чёрном фоне. Всё на этой вывеске должно было быть чёрным. А если не чёрным, то, по крайней мере, серебряным. Что же тут удивительного, если пану мастеру взгрустнулось, после того как он несколько часов подряд вглядывался в такие скучные краски!

Не успел Вицек ответить на вопрос пана Чудика, как вдруг эта унылая железина качнулась и уже вот-вот должна была измазать пана мастера серебром и скучнейшей чёрной краской. Вывеска была большая и тяжёлая. Нечего сказать, хорошо выглядел бы пан Чудик в этакой чёрно-серебряной рамке! Однако, отшвырнув свою кошёлку, Вицек тут же кинулся к пану Чудику и успел удержать вывеску, только что пальцы вымазал.

— О мальчик! Вы почти что спасли мне жизнь! — воскликнул пан Чудик, поднимаясь с полу при помощи пана Зелёнки. Дело в том, что складной его стульчик тоже опрокинулся. — С самого утра душа у меня не лежит к этой работе. А тут ещё я мог сделаться калекой, да притом калекой, выкрашенным в чёрный цвет. Ни дать ни взять катафалк первого класса. Ты-то не очень ушибся?

— Э, ничего страшного, пан художник, — говорит Вицек. — Главное, чтобы с вами ничего не случилось. Потому что вы… так красиво рисуете, как никто! — выпалил вдруг он, краснея, и начал платочком перевязывать руку. А на платочке сквозь чёрную краску проступило красное пятнышко крови.

— Постой, постой! — закричали пан Чудик с паном Зелёнкой. — Прежде всего нужно промыть тебе руку.

Занялись художники перевязкой. Так как йоду не было, они, чтобы не загрязнить рану, промыли её спиртом. А потом завязали руку Вииска чистой тряпочкой.

— Так, так… С чем же ты пришёл, мальчик?.. А, вижу, вижу — с бельём, — говорит пан Чудик. Пододвигает стул Вицеку, присматривается к мальчику и продолжает: — Откуда же ты? Сын гладильщицы? Что-то я тебя как будто не помню… Так что ты говоришь о моей работе? Ты знаешь меня?

— Да нет, я из пригорода. Знаю пана только по его прекрасным вывескам на Кривой улице. Нигде не видал ничего красивее, даже в самом центре города. Вот я и обрадовался очень, когда пани гладильщица, та, которой я приносил гуся от мамы, велела мне снести вам бельё.

От похвал Вицека у пана Чудика всё больше и больше розовело настроение.

Ничего странного в этом нет — каждому приятно услышать доброе слово, в особенности, если он с утра смотрит на чёрную краску.

И вот пан Чудик спустя минуту сказал:

— Гм, раз ты так любишь моё искусство, надо бы тебе подарить что-нибудь на память. Тем более — ты спас меня от неприятного приключения.

Бальбинка как будто только этого и ждала. Недолго раздумывая — гоп из-за пазухи Вицека на колени к пану Чудику! Пан Чудик даже привскочил, а потом рассмеялся. Взял Бальбинку в руки и воскликнул:

— Пан Зелёнка, посмотри-ка что за личико! Даже на душе веселее стало. А может, нарисовать её? Какое красное у неё платьице, какие весёлые глазки-бусинки, а носик какой курносый!..

— Ой, да-да, пожалуйста! — закричали разом Вицек и Бальбинка. — Мы не решались сами попросить вас об этом…

— А откуда ты её взял? — спрашивает пан Чудик.

Вицек лишь на минуту замялся, а потом смело выпалил:

— Расскажу вам чистую правду. Только вы не выдадите моего секрета?

— Не выдам, говори, — успокоил его пан Чудик.

И Вицек рассказал всё: и о пригороде, и о Марцисе, и о том, что кукла боится людского гнева.

Чудик сам уже слыхал о переполохе на Голубиной улице.

— Ну, вот и оставь её у себя. А поскольку это такая прославившаяся на весь город особа, я её нарисую. А что бы вы хотели написать внизу?

— Да хотя бы то, что бабуся Латковская мастерит точно таких же кукол и проживает на четвёртом этаже. Если бы у неё была такая вывеска, может, и дела её пошли бы лучше.

— Ладно. Должны же мои глаза отдохнуть от этой черноты! Пан Зелёнка, дай-ка мне какой-нибудь лист жести. Сделаем вывеску, да такую, какой ещё и Кривая улица не видывала!

И пан Чудик посадил перед собой Бальбинку, выдавил самые красивые краски, так что палитра его зацвела, как майский луг. И раз-раз кисточкой по жести!

Вот появились на картине курносый носик, глазки-бусинки, очень красное платье. А румянец на щеках получился даже ярче свекольного. Только с чёрными косами пан Чудик никак не мог примириться — до того надоела ему с утра эта чёрная краска! Косы он нарисовал рыжие, как беличий хвост. И кто знает, не стала ли Бальбинка от этого ещё красивее!

А когда пан Чудик зелено-красными буквами выписал к тому же и фамилию бабуси Латковской, восторгам не было конца.

Даже пан Зелёнка оставил свою вывеску с сапогами — заказ мастера Дратовки — и покачал головой от удивления. Это было наипрекраснейшее произведение пана Чудика.

— Ну что ж, секрет так секрет. Сами вы отнести это всё равно не сможете. А нам завтра придётся доставить новую вывеску пану Печёнке, вот мы заодно прихватим и эту, — сказал под конец пан Чудик. — Ну что, не болит твоя раненая рука, Вицек?

— Ни капельки! — кричит обрадованный Вицек, красиво кланяется пану мастеру, кладёт в кошёлку Бальбинку — поскольку её похвалил такой великий художник, ему уже не совестно с нею расхаживать — и покидает мастерскую.

— Заглядывай же ко мне, Вицек! Вижу, по нраву пришлось тебе моё искусство, — сказал пан мастер и уже совсем весёлый вернулся к своим серебряным ангелам на чёрном фоне.

С лестницы художника Вицек слетел как на крыльях. И так свистел при этом дроздом, что соседи даже начали выглядывать из-за дверей и спрашивать:

— Кто это там так радуется? В лотерее выиграл, что ли?

Однако Вицек был уже внизу, поэтому не мог им ничего ответить, а сам размахивал кошёлкой с Бальбинкой так, что у куклы закружилась голова.

— Вот так удача! Познакомился с самим паном Чудиком! Почти что спас ему жизнь! Могу приходить к нему! Да ещё несу Марцисе прославившуюся на весь город куклу! И бабуся Латковская не будет поминать меня лихом!

Только сейчас Вицек заметил, что уже близится вечер. Он живо прибавил шагу. Домики становились всё ниже. Вскоре Вицек добрался до городской околицы. Бальбинка от этого размахивания кошёлкой попросту задремала. Разбудил её резкий толчок.

— Ой! — воскликнула она. — Мои бока!

Смотрит и не верит своим глазкам-бусинкам. Лежит она на песке посреди дороги. По обе стороны — снова заборы… Неужели же ей всё это только приснилось?

— Вицусь! Вицусь! — кричит огорчённая тряпичная Бальбися.

Но издали долетает только свист Вицека. Значит, это был не сон… Что же произошло?

Так сладко спалось ей в кошёлке… Может, только чересчур её укачивали… А приснился Бальбинке петух с гребешком, корова с рогами и эта ещё незнакомая ей Марцися. Во сне у Марциси был такой же курносый носик и даже такие же рыжие косы, как у Бальбинки на портрете.

А Вицек уже далеко и на радостях даже не заглядывает в кошёлку. Ничего он не знает о своей потере. Идёт, насвистывает, размышляет о художниках. Хотелось бы и ему после окончания школы сделаться художником… А может, пан Чудик и взял бы его в обучение?

Быстро пролетела дорога, и вот Вицек видит уже дым над крышей своего дома. На пороге стоит мама, заслонившись рукой от солнца.

«Это, наверно, она меня высматривает. Но ничего… — думает Вицек. — Я, правда, немного замешкался в городе… А что там поделывает Марцися?»

Дело в том, что Марцися, сестра Вицека, уже около недели в кроватке. И это — немножко по вине Вицека.

А дело было так:

Отправились Марцися с Вицеком к бабушке. Путь-то недалёкий, но нужно было перейти по мосткам через ручеёк.

— А ну, Марцися, кто скорее? Я на этом берегу буду считать до трёх, а ты на своём считай до трёх. И до двух не сосчитаешь, как я уже буду возле тебя!

Мирцися взяла разгон, взбежала на мостки… И нужно же было случиться, что утром прошёл дождик! Мостки были скользкие, и Марцися вместо другого берега — хлоп! — в ручей. Ручей, правда, мелкий, но зато с каменистым дном. Однако все кончилось только испугом да разбитой коленкой.

Пришлось возвратиться домой и сушить одежду. А ночью у Марциси начался жар. Мама заварила ей сушёной малины. Помогло немножко, но Марцися всё ещё лежит. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Вицеку захотелось принести ей куклу. Будь даже Бальбинка и не такой красивой, всё равно для Марциси это большая радость.

— Где же это ты так засиделся, Вицек?! — воскликнула мама. — Я уж тут беспокоиться начала. Хоть ты и не первый раз в городе, но всё-таки… — Это она добавила уже с улыбкой.

— Ах, мама, я вам столько всего понарассказываю, что вы даже и сердиться на меня не будете! — говорит Вицек, входя за мамой в дом. — Марцися! — кричит он ещё с порога. — Угадай, что я тебе принёс!

— Пряник?.. Нет?.. Конфеты?.. Тоже нет? — отгадывает Марцися. — Ты лучше сам скажи, потому что я не отгадаю.

— Да уж ладно, скажу. Нет, не скажу, а покажу, — говорит Вицек и лезет рукой в кошёлку за Бальбисей. Засовывает руку по самый локоть, а в кошёлке пусто.

— Ой, обманщик какой! — хнычет Марцися, и ротик её выгибается подковкой.

— Вицек, зачем больного ребёнка дразнишь! Вечно у тебя не ко времени шалости в голове! — говорит мама. Она готова была всерьёз рассердиться на Вицека, но взглянула ему в глаза и раздумала. Давно не видела она своего сына таким расстроенным. — Чего ты? Потерял что-нибудь? — спрашивает.

— Ах, мама… — начинает Вицек, а сам чуть не плачет.

Мама знает, что слёзы для Вицека — дело необычное. Парнишка он уже большой и всегда весёлый.

И вот начинает Вицек свой рассказ. Марцися слушает его с раскрытым ртом и каждую минуту переспрашивает:

— Вицусь, это вправду так было? Он так сказал?

Наконец Марцися уснула. Жар у неё спал. И во сне она даже улыбалась.

А мама сказала:

— Были там у вас или не были эти разговоры с куклой, не знаю… Но что верно, то верно: по-коровьему, по-собачьи, по-кошачьи ты понимаешь. Да и знакомство с паном Чудиком — кто знает, не пригодится ли оно тебе. Дед мой ведь тоже был художником. Очень хорошая специальность! Тоску разгоняет, людей веселит… Ты, видно, в прадедушку своего удался.

Улёгся Вицек в постель, и хоть глаза у него и слипаются, но он всё еще раздумывает о Бальбисе:

«Где же это я её потерял? Что-то она теперь поделывает, сиротка? Если бы даже мне вернуться сейчас в город, ничего всё равно не увижу — стемнело уже. А может, кто-нибудь её подобрал?»

Вицеку становится всё грустнее… Глаза его сами закрываются, он засыпает.

И слышит Вицек какую-то музыку — точно шарманка играет.

А вокруг толпится много-много девочек с рыжими косичками. Посреди них Бальбинка танцует — ну просто как живая, так и шелестит её красная шёлковая юбочка. Захлопала кукла своими тряпичными ручками и кричит:

«Мы ещё встретимся! Не горюй, Вицек!»

Потом стало совсем темно, и Вицек заснул крепким сном.

А наша Бальбинка?

Долго ещё кричала она после ухода Вицека. Под конец совсем охрипла. Очень сильно стучало её тряпичное сердечко и от страха и от тоски по Вицеку. Сильнее даже, чем в тот раз, когда её первый друг — кудлатый пёс — погнался за котом.

И вот лежит она посреди дороги одна-одинёшенька, затерянная в большом чужом мире. Лежит на перекрёстке дорог… Серые заборы здесь, серые заборы там. Скрипят обомшелые колья, зарозовевшие под заходящим солнышком:

«Скрип-скрип, Бальбися… Мир — широкий… Войдёшь здесь, выйдешь там. Ступай же в этот широкий мир. Выбирай какую хочешь дорогу… Мы тебя проведём».

А Бальбися им на это:

— Мир широкий… Дальние передо мной пути… Но нет у меня крепких ног. Нет у меня сильных рук… Одна не справлюсь.

Да и как пускаться в дальний путь Бальбисе на её тряпичных ножках?!

Солнце всё ниже. Небо позеленело. Выступила на небе золотая звёздочка. Лежит Бальбинка на дороге. Не плачет больше, только смотрит своими глазками-бусинками на звёздочку. Где-то за заборами, в общипанной козами траве, застрекотал кузнечик, а потом запиликал на крылышках-скрипочках. Тихонько, но пронзительно:

Вдруг, заглушая песенку кузнечика, издалека долетели человеческие голоса. Присела Бальбися на дороге и прислушивается. Вроде слышит она чей-то голос, но какой-то очень уж хриплый:

— Дедка… сыру… ру… ру…

А другой голос, немного надтреснутый:

— Обожди, обожди, где же на дороге взять тебе сыру? Сыр на кусте не растет. С неба не свалится.

— «Дороге… ге… ге…» — передразнивает первый голос.

— Тише ты, тише! Чего орёшь? Ночь не даёшь послушать. Мало ли шуму днём? — говорит второй голос. — А ночь свой язык имеет. Сверчками разговаривает, листьями шелестит. А в лесу так и сычом гукнет и совиными крыльями захлопает.

А первый голос опять за своё:

— Домой… ой… ой…

— А мир наш широкий — разве не дом? Разве нет золотых звёзд на потолке? Подожди же, подожди! Может, нас кто и на сегодняшнюю ночь приютит… До Валента уже недалеко.

— Валента-та-та…

Всё ближе и ближе голоса… А потом култых-култых… Бредёт по дороге дед с деревянной ногой. Бредёт помаленечку. Тащит что-то на плечах. Ящик не ящик… А наверху сидит птица и цепочкой на ноге позвякивает.

Узнали, видно, старика заборные колышки. Застучали, заскрипели:

«Скрип-стук… Дедка Онуфрий… Идалека ли вы? Давненько вас тут не было…»

А дедкина деревянная нога отстукивает:

«Култых-култых… Откуда же? Известно: из мира идём».

Дедка Онуфрий опирается на костыль и вслушивается в ночь. Такое уж у него ухо, чуткое на всякую музыку. На плечах он тащит играющий ящик — шарманку. А на ящике этом сидит попугай. Зелёная говорящая заморская птица Анастазия. Назвали её так в честь покойной жены деда, пани Анастазии Грайдолковой. Путешествует попугаиха с дедкой и с шарманкой от деревни к деревне, от местечка к местечку.

— Мир — не мешок. Как тут пропасть человеку? Добрых людей хватает, — говорит дедка.

Да у него и вправду всюду друзья и знакомые. Своего дома нет: вечно он в дороге. Спит иной раз под клетчатой периной в чулане, а то и в сарае на соломе. А если ночь тёплая, случается, что и в стогу сена. А уж зимой возвращается в город. Только город этот должен быть обязательно большой. Бродит тогда дедка по дворам и играет. Анастазия вытаскивает «счастье» и сюрпризы в конвертах: колечко с голубым камешком для панны Агнешки, напёрсток для панны Петронели. Не больно дорогие это вещицы, большого дохода, понятно, дедка от своей музыки не имеет. Выручка его не толще и не худее Выручки бабуси Латковской или пана Аксамита. Но его Забота такая же назойливая — всё сидит да посиживает на его усталой спине, на натруженной ноге (потому что на ту, деревянную, очень налегать нельзя). А по вечерам Забота вскарабкивается на шарманку и заводит с Анастазией разговоры.

Так вот, дедка этот шагал околицей на ночлег к куму Валенту, и вдруг деревянная нога его наткнулась на что-то мягкое. Дедка приостановился и пошарил костылём. Наклониться он не мог — мешала шарманка. Снял он её, поставил посреди дороги, и она тотчас же откликнулась всем своим музыкальным нутром. Анастазия немедленно встопорщила перья, готовясь к выступлению. Так уж она была приучена.

А дедка между тем и не думает крутить ручку шарманки, а поднимает с дороги Бальбинку. Осматривает её со всех сторон.

— Фью-фью, что же это за балеринка такая? Очень подошла бы нашему музыкальному заведению. Ничего себе панночка, ничего себе! А что, не взять ли мне тебя с собой? А? Зачем тебе валяться здесь, на дороге? Много ты не съешь, не выпьешь — проживём как-нибудь, — сказал дедка Грайдолек и посадил Бальбисю на шарманку, рядом с птицей.

Потом перебросил ремень через плечо, поднял шарманку, и двинулись они в путь уже вчетвером: бродячий шарманщик, играющий ящик, говорящая попугаиха и тряпичная балерина.

Вышли в поле. На меже подле жнивья раскинулась дикая груша.

— Ого, до Валента, видать, уже совсем недалеко! — говорит дедка Грайдолек и веселее постукивает своей деревянной ногой.

А Бальбися сидит на шарманке и поглядывает на птицу — не смеет даже отозваться: у птицы клюв, как крючок, и загнутые когти. Вертит Анастазия головой то в одну, то в другую сторону, то одним, то другим глазком на Бальбинку посматривает. И вдруг цап ее клювом за красную юбочку, потом за чёрную косичку! Хочет — не хочет Бальбинка, а надо обороняться тряпичными ручками. Однако у попугаихи, как видно, дурных намерений нет. Это птица воспитанная, куда до неё серой гусыне! Она вежливо отодвигается на своё место и закрывает глаза.

— Анастазия-ия-ия, — заводит она через минуту, потому что такой уж у попугаев характер: ни секундочки не могут посидеть молча.

Бальбися сообразила, что это птица с ней знакомится. Не захотела и она показаться дикаркой и говорит:

— А я — Бальбинка. Не станешь меня клевать — заживём в согласии. Бальбинка — запомни! Тряпичная Баль-би-на.

А попугаиха сразу же:

— Бальбина-на-на.

— Что это ты? Никак, мою сестру Бальбину припомнила? Порядком мы уже с ней не виделись. Вот попадём в город, нужно будет обязательно к ней наведаться. Стой-ка… Где же это она живёт? На Щегловой? Нет, на Вороньей!.. Э, тоже нет… По какой же птице названа эта улица? — рассуждает дедка Онуфрий.

А Бальбинка шепчет Анастазии:

— Ой, а не бабуся ли это Латковская с Голубиной?

А попугаиха за ней:

— Голубиной-ой-ой…

— А чтоб тебе! Конечно, Латковская, по покойному мужу Латковскому с Голубиной, в девичестве Грайдолкова… Надо же! Забыл, где сестра родная живёт! Как-то там ей глаза и ноги служат? Высоко ведь живёт, и целый день за иглой. Трудная у нас обоих старость! — вздыхает Онуфрий.

Во мгле мигнул огонёк: это в окне какой-то хатёнки. Запахло дымом из трубы.

— Ну, пожалуй, мы уже на месте, — сказал дедка Грайдолек.

За забором залаяла собака. Скрипнули где-то двери, и перед домом появился сгорбленный хозяин.

— Кто это там по ночам толчётся?.. Филют, ко мне!

— Кум Валент, живы? — кричит Онуфрий.

— А, это вы, кум? А как же, жив, ещё и вас переживу! — смеётся Валент. — Заходите же в избу.

— Валент-ент-ент… — скрипит Анастазия.

— «Анастазия… ия-ия-ия…» — передразнивает её Валент. — И ты, как я вижу, в полном здравии.

Вошли в низенькую хатку. Такую низенькую, что даже Онуфрий должен был пригнуться на пороге. Небогато в ней было, но в печи трещал весёлый огонёк, а из котелка вкусно пахло.

— Каша? — спрашивает Онуфрий и ставит шарманку в угол. — А у меня с собой кусок жареной свинины, кружок колбаски и буханочка хлеба. Прокормимся как-нибудь, правда?

В избе стояли две лежанки, покрытые попонами. У потолка сушились пучки всякого зелья. Дедка Валент, кум Онуфрия, ходил по ярмаркам и продавал целебную травку от всякой хвори — ромашку, тмин, мяту. Знал он толк и в болезнях скотины и птицы. Как только заболеют где куры или корова начнёт давать горькое молоко, люди тут же — к Валенту. Одни ему яичек принесут, другие — сала. А те — крупы или муки. Так и живёт себе Валент в своей хатёнке. А хатёнка — дряхлая-предряхлая. Совсем в землю осела. Одно только окошко в ней, да и то до половины бумагой заклеено. Однако Валент славится своим гостеприимством, потому-то и стоит у него вторая лежанка в углу.

— Ай-яй-яй, чуть не забыл!.. Посмотри-ка, кум, что я нашёл за городом, — говорит дедка и усаживает Бальбисю на столе. — Ловкая балеринка, правда? Как бы нам её танцевать выучить? Вот было бы представленье — всем на удивленье!

— А ну-ка, подожди, кум. Подумаю минутку, как бы такую штуку смастерить, — говорит Валент.

Отыскал он в углу моток дратвы и деревяшку. Шарманку придвинули к столу. Бальбися, правда, побаивалась немного этого обучения, но уж очень хотелось ей узнать, как это танцуют. Известно, любопытство иногда даже страх побеждает.

Мастерили старики, мастерили, вертели Бальбисю во все стороны… Привязали её к колышку, и сразу же стала она ровнёхонько, как солдат на посту. Один конец колышка приладили к шарманке, а к ручкам и ножкам Бальбиси привязали ниточки и мудрёно этак соединили с ручкой шарманки.

— Ну, готово, — говорит Валент. — Начинай, кум!

Онуфрий завертел ручку. В шарманке что-то дрогнуло, скрипнуло, а потом, как стеклянные бусинки, звеня, посыпались звуки. Чуть-чуть хрипя, шарманка заиграла красивый вальс. Бальбися никогда раньше не слыхала музыки. Что-то её подхватило. Замахала она ручками, затопала ножками и пустилась в пляс. Ах, что это был за вальс!

пела шарманка.

А Бальбинка — ручками, а Бальбинка — ножками:

И дедка Онуфрий с дедкой Валентом притопывают:

А потом всё быстрее, всё быстрее… Только ручки Бальбиси мелькают да шелестит юбочка. Шарманка заиграла польку, потом оберек, потом мазур.[1] Мчится быстрый мазур:

Запела вся хатёнка дедки Валента. Выскочили из-за печки кочерга с метлой. Наклонились кривые стены. Заскрипели балки закопчённого потолка. Высунулась лавка из-под печки. А Бальбинка машет ручками, притопывает ножками, шелестит юбочкой.

Вот так и стала Бальбися балеринкой на играющем ящике дедки Грайдолека. После ночлега они снова двинулись в путь. Очень приятно пригревало весеннее солнце. Идут, идут они межами, идут узкими полевыми тропинками. Кривые вербы стоят у дороги… На заборах поют петухи с красными гребешками.

Но Бальбинка уже не удивляется, почему это они не причёсываются собственными гребнями. Познакомилась она немножко с белым светом. В полдень с выгона возвращаются рогатые коровы, поблеивают бородатые козы. А Бальбисе хоть бы что. Стоит на шарманке и любуется сверху на белый свет. Смеются её глазки-бусинки. Анастазия покрикивает, дедка подпевает и пристукивает деревянной ногой. Когда дедка по дороге посреди деревни снимает шарманку и начинает вертеть ручку, Бальбинка пускается в пляс. А вокруг собирается вся деревня. Впереди всех, тесным кружком, — измазанные ребятишки. Потом хозяйки: кто с шумовкой, кто с поварёшкой. Как стояли у печек, так и прибежали. А некоторые со скалками и охапками мокрого белья — прямо с речки.

А тут то один, то другой хозяин выбежит с серпом из широко раскрытых ворот сарая, прямо с гумна. И вся деревня пускается в пляс за Бальбисей. Погикивают, припевают, притопывают хозяйки с шумовками, хозяйки с поварёшками, хозяева с серпами. Попискивают измазанные босые ребятишки. А потом сыплются медяки в шапку дедки Грайдолека. Одна хозяйка сунет в сумку кусок солонины, другая — краюху свежего, пахучего хлеба, третья — творогу в тряпочке или пару яиц.

Ходят они, бродят широкими дорогами. Присядут под тополем. Дедка считает медяки, закусывает хлебом и солониной из мешка, сыплет Анастазии крошки сыру. Повеселел дедка Грайдолек. Поправилась зелёная попугаиха. Сумка неё тяжелеет, а мешочек с медяками толстеет всё больше и больше.

— Помощника бы нам, — говорит как-то раз дедка, сидя под тополем.

И вдруг смотрит — бежит по дороге кудлатый барбос. Задрал хвост и мчится себе, уткнувшись носом в землю. Замахала Бальбися тряпичными ручками:

— Караул! Да это же мой кудлатый барбос! Иди сюда, Пшёлвон!

Пёс приостановился, наставил уши, потянул носом.

— Почуял небось мою свининку жареную! — смеётся дедка. — Иди-ка сюда! На, на! — зовёт дед и протягивает Пшёлвону свинину.

Пёс-бродяга, пёс-приблуда, пёс-горемыка не приучен к доброму слову. Никто никогда ещё не подзывал его, никто не угощал вкусной, пахучей свининой. Стоит он и смотрит на деда, но не хватает у него смелости подойти поближе. Повиливает он приветливо хвостом, но подойти всё-таки не решается. А дедка чмокает, приманивает, помахивает свининой:

— Ну, иди же, глупый, иди сюда!.. На! — и суёт ему угощение.

Пёс подкрадывается, но несмело этак, бочком.

И вдруг как глянет на прислонённую к тополю шарманку! Мелькнуло что-то знакомое, что-то красное. Мигают ему глаза-бусинки. Припомнился Пшёлвону вдруг грубый голос мясника, пана Печёнки. Совсем не похож на мясника этот дедка. Ну просто ни капельки! Но пёс всё-таки предусмотрительно отступил шага на три.

А у дедки уже не стало терпения, и швырнул он свинину псу под ноги, прямо на пыльную дорогу. Этим-то вот он сразу и покорил пса-приблуду.

Схватил Пшёлвон свинину и, по собачьему своему обычаю, понёсся с ней в кусты. Потом облизал морду красным языком и снова подходит к деду. Уже посмелее, уже поближе. Дедка бросил ему ещё кусок хлеба. Пёс съел и хлеб тут же, посреди дороги, даже пренебрёг собачьим обычаем и не скрылся в кусты.

И вот, когда дедка двинулся в путь, пёс-бродяга побрёл за ним. И зашагали они этак дорогой под вербами, а когда наступил вечер, пёс уже выступал рядом с дедкой, возле самой его деревянной ноги.

Вот так-то и приручал дедка пса, день за днём — то лаской, то уговорами. А там начал обучать его разным фокусам. Через неделю Пшёлвон уже умел служить на задних лапах с дедкиной шапкой в зубах.

А в шапку всё чаще сыпались медяки. И с Бальбинкой пёс сдружился. Может, это и её заслуга, что пёс привязался к дедке? А может, той свининки, что бросил дед на дорогу.

На третий день совместного путешествия снова глянул пёс на верх шарманки. Обнюхал Бальбисю. А кукла потрепала его тряпичной ручкой.

— Не узнаёшь меня? — спрашивает Бальбися. — А с кем же это ты мчался посреди Голубиной улицы?

— Ах, так это ты, значит? Сразу же я почуял знакомый запах, — протявкал пёс и облизал Бальбисю мокрым красным языком.

Тут Анастазия распушила свои зелёные перья и придвинулась к самому краю шарманки. Может, и захотелось ей, по привычке, ущипнуть для первого знакомства пса за ухо, но она быстро передумала. Оно, наверно, и к лучшему: пёс ведь не привык, чтобы его хватали за уши. Неизвестно ещё, как бы он к этому отнёсся.

И так уж между ними повелось: Анастазия не обращалась к псу, разве что с помощью Бальбиси. Бальбися же самостоятельно с дедкой не разговаривала, потому что дедка хотя и имел чуткое ухо к музыке, но всё же почему-то не мог расслышать её тряпичного голоска. Когда она хотела ему что-нибудь сказать, прибегала к услугам Анастазии. А та горланила, как в тот раз — про Голубиную улицу. И хорошо было им вместе — нельзя пожаловаться. Даже худые, запавшие бока пса округлились.

А осень всё чаще моросила дождичком, дула холодным, пронизывающим ветром. Стреляло у деда Грайдолека в колене — над самой деревянной ногой. Анастазия, которая была, как-никак, деликатной заморской птицей, начала хрипеть и терять перья. Одному псу не мешал ни дождь, ни осенний ветер. Бальбися боялась только за свой свекольный румянец и за красное платьице.

Решил наконец дедка Грайдолек вернуться со своими помощниками в город. Долго раздумывал он, какой бы выбрать город для зимовки. И наконец порешил, что лучше всего, если это будет родной город. Город, где живёт его родная сестра Бальбина, урождённая Грайдолкова, по мужу Латковская, вдова покойного Латковского.

Начались сборы. Дедка всё чаще пересчитывал медяки. Сумка была тяжёлая, как никогда.

— Хо-хо, дорогие мои, кто знает, может, и отдохнём мы в городе. Хватит и на тёплый угол и на еду, — сказал он однажды и стал собираться в обратный путь.

Теперь они не всю дорогу шли пешком. Иной раз, если было по пути, их подвозила телега.

Полька, оберек, мазур — польские национальные танцы.