Повестка была последней каплей. Неказистый прямоугольник из матового пластиката с тисненым текстом и заполненным на машинке пробелом для фамилии вошел в его жизнь как символ скорых и отнюдь не радостных перемен. Повестка была реальностью и реальностью угрожающей. Эрнсту Симмонсу предлагалось в течение трех суток явиться на призывной пункт для прохождения службы в Вооруженных Силах Стран Всеобщей Конвенции, имея при себе удостоверение личности и смену белья.

Вначале его охватил ужас. Животный, панический, парализующий волю и замораживающий сознание. Потом ужас схлынул и осталось ощущение безмерной усталости, тупая сосущая пустота под ложечкой. И отчаяние, какого Симмонс не испытывал ни разу в жизни, даже в самые трудные минуты, когда все валилось из рук и обессилевший мозг вхолостую ворошил факты. Даже когда Генеральная Дирекция Научных Исследовании установила в их отделе очередную партию автоматов и Спммонса вместе с сотней других сотрудников вышвырнули на улицу.

К счастью, автоматы себя не оправдали и вскоре Симмонс и его сослуживцы получили официальные извещения Дирекции, в которых им предлагалось «занять открывшиеся вакансии».

После этого в общем-то заурядного (пока и поскольку это не касается вашей собственности персоны) инцидента Симмонс с удвоенной энергией окунулся в работу, а после службы, наскоро перекусив в каком-нибудь кафе-автомате, спешил домой, чтобы допоздна корпеть над своим детищем в домашней лаборатории.

Изобретение, над которым он работал вот уже несколько лет, было предметом его тайной гордости, единственной, быть может, надеждой выбиться наконец в люди, стать одним из преуспевающих воротил большого бизнеса.

Впрочем, так высоко мечты Симмонса взлетали все реже и реже. Год изматывающего труда сделали свое дело: он устал, устал душой и телом и все чаще с тоскливым вожделением думал о том, теперь уже недалеком времени, когда он повыгоднее запродаст свое изобретение и сможет, хоть на время не заботясь о завтрашнем дне, окунуться наконец в ласковые волны блаженного безделья.

За стенами квартиры лихорадочно бился пульс XXIII века. С душераздирающим свистом и грохотом проносились тысячеместные воздушные лайнеры, подземка выплескивала на гигантские квадраты площадей пестрые людские потоки, звенели, щелкали, заливались на все голоса автоматы, изрыгая из неистощимых недр патентованные блага цивилизации: саморазогревающиеся завтраки, самозажигающиеся сигареты, самозамораживающиеся фруктовые желе, саморазжевывающиеся резинки, словом, все самое и самое…

Мир, в котором жил Симмонс, гарантировал потребителю решительно все: комфортабельные квартиры, массовые и индивидуальные увеселения, сверхскоростные транспортные средства, возможность в любую минуту связаться по видео с любым населенным пунктом Стран Всесбщей Конвенции. Единственным, что не гарантировалось, была работа, и, стало быть, средства к существованию. А без звонкой монеты (Симмонс уже испытал это га собственном опыте) все бесчисленные гарантии не стоили выеденного яйца. Впрочем, о натуральном курином яйце рядовой обыватель имел самые смутные нредпавления, как и о самой курице, знакомой ему лишь по стилизованному изображению на фирменной пластиковой коробке компании «Нейчрл эгз».

Именно такую яичницу Симмонс выдавливал из саморазогревающейся тубы на прозрачную разового пользования тарелку, когда мелодичный звонок известил его о поступлении почты. Симмонс достал из ящика конверт, вскрыл, и к его ногам выпала повестка.

…Сгущались сумерки за утрачивающими прозрачность оконными стеклами, и стены постепенно наливались голубоватым спокойным свечением.

Негромкий удар гонга вернул Симмонса к действительности. Над входом медленно гасло оранжевое световое табло. Симмонс отворил дверь.

Вертлявый неопределенного возраста субъект, белозубо улыбаясь, скользнул в комнату.

— Добрый вечер, мистер Симмонс!

Не отвечая на приветствие, Симмонс сделал выразительный жест в сторону открытой двери.

— Минутку, сэр! — Чего-чего, а бесцеремонности типу было не занимать. — Буквально два слова. Наша фирма…

Симмонс продолжал стоять на пороге. Из коридора едва заметно тянуло холодом. Дверь напротив со светящейся номерной табличкой чуть приоткрылась. Мяукающая мелодия скользнула над имитированным под паркет пластикатом. Женский голос возмущенно произнес какуюто фразу. Окончание ее утонуло в утробном мужском смешке. Дверь захлопнулась. Симмонс вздохнул и вернулся в комнату.

— Говорите, и покороче.

Только теперь он обратил внимание на предмет, который держал в руках незнакомец. «Лет триста назад эта вещь была в обиходе, — машинально отметил он про себя. — «Атташе», так, кажется, она называлась».

— Примите мои соболезнования, — гость скосил глаза на все еще валяющуюся на полу повестку. — Парни из Военного Ведомства начисто лишены юмора.

Симмонс покосился на циферблат часов.

— Понимаю. Так вот наша фирма… Впрочем, взгляните сами.

Он поставил «атташе» на край стола, щелкнул переключателем, и посредине коричневого прямоугольника засветился экран.

— Зря стараетесь.

— Возможно. И все-таки…

«Какая разница? — устало подумал Симмонс. — Мне он эту штуку все равно не навяжет. А спешить некуда».

С экрана на Симмонса глядела красивая молодая женщина. Вначале он не прислушивался к тому, что она говорит, но постепенно смысл ее слов стал доходить до сознания.

— …любая точка планеты, любая эпоха, любой общественный строй. Право выбора за клиентом.

Устали? Не повезло в любви? Увлеклись этнографией? Просто захотели встряхнуться? Фирма к вашим услугам. Успех гарантируется.

Вглядитесь в эти кадры. Перед вами хроника. Подлинная хроника стран и эпох.

Экран погас и тут же засветился снова. Гнали хронику. Судя по царапинам на эмульсии, гнали не впервые. Мелькали засветки. Временами изображение было не в фокусе. Чувствовалось, что снимал дилетант.

«Дешевка, — отметил про себя Симмонс. — Трюкачи и шарлатаны».

…По мощенной булыжником узенькой улочке средневекового города тянулся обоз. Одетые под итальянских крестьян статисты нахлестывали тощих лошаденок. Лохматая собака перебежала дорогу и остановилась на углу, обнюхивая грубые камни ограды. Проскакал всадннк в начищенных до блеска доспехах. Двое взъерошенных мальчишек сосредоточенно колотили третьего. Тот не сопротивлялся и даже не делал попытки удрать, лишь закрывался руками, размазывая по лицу розовые сопли.

Обоз свернул в боковую улицу, и стала видна просторная площадь перед собором. На фоне далеких облаков выделялись характерные очертания башни.

«Пиза, — догадался Симмонс. — Падающая башня».

Что-то заставило его вглядеться в изображение внимательнее. Ошибки быть не могло, башня высилась совершенно вертикально.

— С вашего позволения…

— Что? — вздрогнул Симмонс. Гость мял в пальцах сигарету. — Да, конечно.

…Из густых колючих зарослей вышел человек. Приземистый, неправдоподобно широкий в плечах, он стоял, озираясь по сторонам и словно принюхиваясь. В правой руке охотник сжимал зазубренный обломок камня.

Что-то затрещало в зарослях.

Человек обернулся, и в то же мгновение длинное пятнистое тело обрушилось на него откуда-то сверху. Несколько секунд ничего нельзя было разобрать. Изображение бешено скакало, теряя и вновь обретая четкость,

Затаив дыхание, Симмонс следил за схваткой. На мгновение он оторвался от экрана и взглянул на гостя. Тот невозмутимо дымил сигаретой.

…Зверь был, пожалуй, вдвое крупнее человека. Однако, когда Симмонс снова взглянул на экран, охотник уже сидел верхом на распростертом чудовище и обеими руками заталкивал ему в пасть обломок камня. Зверь отчаянно извивался, молотил воздух лапами, то и дело задевая человека. По груди и плечам ручейками струилась кровь, но исход поединка уже не вызывал сомнения. Человек победил.

Лапы зверя двигались все медленнее. По гигантскому телу пробежала конвульсия, и оно замерло. Человек поднялся. Шатаясь, сделал несколько шагов в сторону зарослей, вскинул над головой окровавленные руки и, застонав, рухнул в траву.

В то же мгновение из зарослей к убитому хищнику ыетнулись приземистые, полуголые фигуры. Симмонс различил среди них женщин и подростков. Не обращая внимания на неподвижного охотника, они набросились на добычу. Тускло блеснули каменные острия.

Зарябили засветки, мелькнула длинная полоса неэкспонированной пленки с потеками химикалий. Пошел новый сюжет.

…Среди оранжевой пустыни под неправдоподобно голубым небом высился на холме город из «Тысячи и одной ночи». Поблескивали купола минаретов и мечетей.

Город огибала широкая лента реки. С противоположной стороны, насколько хватало глаз, простиралась степь, гладкая, как площадка для гольфа. По степи, вздымая белесое облако пыли, двигался караван. Груженные пестрыми тюками верблюды шли цепочкой, вытянув шеи и устало переставляя ноги.

Внезапно из прибрежных зарослей вырвалось десятка два всадников на низкорослых лохматых лошаденках. Размахивая сверкающими на солнце кривыми клинками, всадники помчались наперерез каравану. Секунда-другая, — и облако пыли заволокло изображение. Метались неясные силуэты. Хромая, проковылял верблюд со сбившимся набок, распоротым тюком. Из клубов пыли вырвалась крохотная человеческая фигурка. Отчаянно размахивая руками, человек побежал к городу. Из ворот навстречу ему скакали всадники…

— Что вы на это скажете? — гость выключил аппарат и испытующе уставился на Симмонса.

Симмонс пожал плечами.

— Ничего.

— Так-таки ничего? — Гость нагнулся и подобрал с пола повестку. — А на это?

— Не вижу связи.

— Сейчас увидите, — пообещал гость, усаживаясь в кресло. — Здесь, — он похлопал ладонью по «атташе», — ваш единственный шанс.

— Вот как? — усмехнулся Симмонс.

— Да. Через пару минут вы в это уверуете.

— Если не вышвырну вас за дверь.

— Допустим. А через три, ну, скажем, четыре дня вас в наручниках доставят на призывной пункт. Я уже говорил, у них там насчет юмора слабовато.

Симмонс снова скосил глаза на циферблат часов.

— Ладно. — Гость поднялся. — Эту штуку я вам пока оставляю.

Он порылся в кармане и швырнул на стол проспект в глянцевой обложке.

— Прочтите на досуге. Решитесь, — отнесете сами. Адрес указан. А нет, — послезавтра заберу. И нечего пялиться на часы. Прощайте.

Первым побуждением Симмонса было запустить «атташе» вдогонку непрошеному гостю. Он уже шагнул было к столу, но передумал и устало плюхнулся в кресло.

«Нахлещусь, — решил он с каким-то тупым злорадством. — Девчонку приведу. Теперь все равно».

Алкоголь успокоения не принес. Зато девчонка подвернулась что надо — стройная синеглазая блондинка, знавшая, что от нее требуется.

Все знали, что от них требуется, кроме Симмонса. Так по крайней мере утверждала его жена, подавая в суд заявление о разводе.

— Все знают, чего хотят. Делают деньги, заботятся о семейном благе. Один ты не вылезаешь из своей идиотской лаборатории. Выбирай — она или я!

Объясняться было бесполезно. Симмонс понимал это и выбрал лабораторию.

С тех пор его редкие общения с представительницами прекрасного пола дальше постели не шли. Вот и эта, — Симмонс досадливо наморщил лоб, пытаясь вспомнить имя гостьи, — уйдет утром, чтобы навсегда кануть в небытие.

Он поднялся с постели, запахнул на груди фланелевую пижаму м сел в кресло.

— Послушай…

— Да? — с готовностью откликнулась блондинка.

— Как тебя зовут?

— Эльсинора. А что? — она живо повернулась к нему, широко раскрыв огромные чуть не с поллнца глаза.

— Эльсинора так Эльсинора.

— Потанцуем? — несмело предложила она. Теперь это была сама невинность, непорочная, робкая, не имеющая ни малейшего представления о коварстве вероломных мужчин.

Такие метаморфозы всегда загоняли его в тупик. Он зевнул и уткнулся носом в проспект.

Эти, судя по всему, тоже знали свое дело. Фирма величала себя не иначе как «Сафари во все времена» и предлагала тем, кто рискнет ей довериться, увлекательное путешествие «в любую эру, в любую часть света». Клиент, правда, за изрядную плату, мог позволить себе полюбоваться извержением Везувия, гибелью Атлантиды, восхождением Иисуса Христа на Голгофу. Он, ничем не рискуя (безопасность клиента — первая заповедь фирмы); мог искупаться в волнах силурийского моря, подсесть к костру вооруженных каменными топорами первобытных охотников, принять участие в Крестовом походе, присутствовать на похоронах Джорджа Вашингтона.

Подписав контракт с фирмой, клиент получал право отправиться на любое время в любую эпоху, континент, страну.

Далее следовало популярное описание технической стороны путешествия.

Симмонс дочитал проспект до конца, отложил в сторону и задумался. Скорее всего обычное шарлатанство. Известные штучки с корой головного мозга. Упрячут в кабину, как подопытную мышь, и продержат, пока не запросишься назад. Хотя…

Он закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. В инструкции есть любопытные детали. Чувствуется, что писал не дилетант. А что если они…

— Мне скучно.

Симмонс вздрогнул и открыл глаза. Блондинка глядела на него, капризно надув и без того пухлые губки.

— Потерпи! — проворчал он сквозь зубы, с трудом подавляя в себе вспыхнувшее желание. — Успеешь.

— Фи! — Эльсннора зарылась лицом в подушку.

— Противный… — приглушенно донеслось с постели. — Гадкий… Равнодушный…

— Помолчи! — прикрикнул Симмонс. — Ты мне мешаешь!

Блондинка умолкла.

Симмонс плеснул в стакан джина и сделал крохотный глоток. Мысль работала четко, без сбоев.

А что если им удалось решить то, над чем он бился все эти годы?

Ему вдруг стало нестерпимо холодно. Он залпом осушил стакан и налил снова. Дрожащими пальцами перелистал проспект. Ага, вот: «Браун, Чичестер, Каневски и K°». Фамилии ни о чем не говорили. Какая-то частная лавочка. Эти, пожалуй, могли и не регистрировать патент на изобретение. Тогда…

Что «тогда», страшно было себе представть. Эго означало крушение ссех надежд на будущее, крах планов, полное моральное и финансовое банкрогстьо. Какой идиот купит у него право на использование его изобретения, если нечто аналогичное давным-давно напропалую использует фирма «Сафари во все времена»!

Что он там лепетал, этот проныра от вечных скитальцев? В памяти всплыла нахально ухмыляющаяся физиономия агента, зазвучал его глуховатый голос: «Это ваш единственный шанс… Парни из Военного Ведомства начисто лишены юмора». Даже так. Не просто экзотические сафари, но и пособничество в дезертирстве. Это попахивает уголовщиной! Не так уж, видно, сладко живется бражке «Браун, Чичестер, Каневски и К». От хорошей жизни с законом в конфликт не вступают. Хотя, что им мешает вернуть дезертира обратно по первому же требованию властен? Деньги получены, сафари состоялось, а что будет с их бывшим клиентом по возвращении — никого не интересует. По-видимому, так оно и есть. Иначе правительство давно прихлопнуло бы эту лавчонку.

Какой там к дьяволу юмор! Служить в Вооруженных Силах Стран Всеобщей Конвенции все равно, что играть в лотерею, где на десятки тысяч билетов один выигрышный.

Каждый год где-нибудь на планете вспыхивает война. Небольшая, локальная. Зато с примененном всех видов наисовременнейшего смертоносного оружия. Так что шансов уцелеть практически нет.

Симмонс допил джин и с сожалением поглядел на пустую бутылку.

— Эльсинора!

— Да.

— Одевайся.

— Уже? — в голосе ее прозвучало разочарование.

— Сходишь за выпивкой.

Ни слова не говоря, она выбралась из постели, привела себя в порядок.

— Деньги, — он кивнул в направлении утопленного в стене платяного шкафа, — в боковом кармане пиджака.

— О-о! — донеслось до него минуту спустя. — Ваша фамилия не Морган, сэр?

— Бери выше! — усмехнулся Симмонс. — Моего пра величали Крезом.

Зачем ей знать, что он сегодня снял с банковского счета все свои сбережения? Пусть воображает, что ей заблагорассудится.

— Тут только крупные.

— Возьми кредитку. Сдачу оставишь себе.

— Благодарю, сэр. Ну а если я не вернусь?

— Дело твое. Передашь с кем-нибудь виски.

Она рассмеялась. Он — даже не улыбнулся.

— Я пошла?

— Да. И поторопись, пожалуйста.

Услышав, как щелкнул за ней замок входной двери, он уткнулся лицом в ладони и закрыл глаза.

Безвыходных положений нет. Даже в самых отчаянных ситуациях всегда есть хоть какой-то шанс. Должен быть и теперь. Главное, не терять голову. Если фирма действительно организует сафари во времени — его изобретению грош цена. Допустим. Удар, конечно, что и говорить, но в конце концов ему всего тридцать лет. Отчаиваться рано. Куда сложнее другое: повестка на призывной пункт. Шансов надуть Военное Ведомство — никаких. Дезертировать? Бессмысленно: отыщут в два счета. Да, тут, кажется, ничего не светит.

Симмонс взял со стола бутылку и опрокинул над стаканом. Тоненькая струйка скользнула из горлышка и тотчас иссякла. Продолжая держать бутылку над стаканом, он угрюмо наблюдал, как скатываются по стенкам прозрачные капли. Все медленнее, реже. Вот одна маленькая поползла почему-то наискосок. Еле-еле, вот-вот остановится. А рядом — капля покрупнее скользит вертикально вниз. Внезапно, словно притянутая магнитом, маленькая капля круто изменила направление, слилась с той, что побольше и уже совсем крупная капля стремительно скользнула в стакан.

Стоп! Симмонс резко опустил бутылку на стол. «Спокойно, — сказал он себе, — не суетись. Похоже, ты нащупал тропинку. Не потеряй же ее, черт тебя возьми! Думай. Думай. Думай… Если мощность твоего времятрона недостаточна для того, чтобы прорваться сквозь силовое поле, это вовсе не означает, что там, за барьером времени, ты не сможешь с его помощью передвигаться из страны в страну и из эпохи в эпоху. Уж это-то твой времятрон осилит. А стало быть…»

Симмонс саркастически усмехнулся, представив себе, как засуетятся молодчики из «Сафари», когда Военное Ведомство возьмет их за глотку. Пусть попляшут, голубчики! Пусть попробуют отыскать его там, куда они его отправили. Легче обнаружить иголку в пустыне Сахара, чем его, Симмонса, в хаосе эпох. Им-то ведь невдомек, что он может шнырять в прошлом взад и вперед, как мышь в стоге сена!

Он расхохотался, потирая ладони.

— Я смотрю, виски уже не требуется?

Симмонс вздрогнул от неожиданности и ошалело уставился на гостью, а она тем временем опустила на стол объемистый пластиковый пакет, в котором глухо звякнуло, убрала в шкаф плащ и шляпку. Потом уверенно, как в собственном доме, принесла из кухни посуду и принялась хозяйничать у стола.

— Ресторан уже закрыт. Пришлось довольствоваться автоматами. Надеюсь, вы меня не осуждаете, Эрнст Симмонс?

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — опомнился он наконец.

— Из повестки на призывной пункт, мистер Симмонс. Она у вас в боковом кармане пиджака, рядом с бумажником. Кстати, сдачу я положила туда же.

На этот раз она играла роль добропорядочной хозяйки дома и, надо сказать, играла безупречно.

Час спустя, усталые и разомлевшие после горячего душа, они, сидя за столом, с аппетитом уписывали импровизированный ужин, — ни дать, ни взять счастливая супружеская пара.

Опустошив свою тарелку, Симмонс налил в стаканы виски, разбавил тоником и через стол потянулся за сигаретами.

Он прикурил от ее миниатюрной электронной зажигалки и пустил к потолку синеватую струйку дыма. Сытный ужин, виски, красивая женщина — все это вместе взятое настраивало на благодушный лад.

— Послушай, золотко, — Симмонс легонько похлопал ее по округлому колену. — Почему бы тебе не отправиться со мной в путешествие?

«В самом деле, почему? — подумал он. — Если все пойдет, как задумано, мне будет там чертовски скучно одному».

— Далеко? — поинтересовалась Эльсинора.

— По крайней мере, надолго.

— Жаль. — Она, казалось, была искренне огорчена.

— Почему?

— Я вам скоро надоем, мистер Симмонс. Вы человек настроения, а я, увы, так привязчива.

В этой роли он ее еще не видел.

— К тому же, вы меня совсем не знаете, мистер Симмонс, — продолжала она, стыдливо потупившись.

— Перестань паясничать, — он затянулся сигаретой и раздавил окурок в тарелке. — Я говорю вполне серьезно.

— Вы хотели сказать, «не корчи из себя дурочку», мистер Симмонс. — Она встряхнула головой, и волосы взметнулись вокруг ее лица золотистым ореолом. В упор взглянула на собеседника. — А если серьезно, — голос прозвучал как-то по-новому, глубокий, печальный. — Ты ведь и в самом деле меня не знаешь, Эрнст.

— Расскажи о себе.

— Зачем?

— Просто так.

— Когда-нибудь расскажу. А пока… — Она помолчала, словно собираясь с мыслями. — Пока я тебе одно скажу, Эрнст. Не знаю, почему, но я за тобой готова идти хоть на край света.

— А если дальше? — усмехнулся Симмонс.

— Дальше тоже.

— Прикажете понимать это как согласие?

Она опять взглянула на него испытующе, недоверчив во, молча. И он вдруг с пронзительной ясностью понял, откуда пришло к нему решение позвать ее с собой: она так же одинока и беззащитна, как и он, так же бьется в поисках выхода, молча, одними глазами умоляет о помощи, сама толком не зная, кого. А все остальное в ней — всего лишь мимикрия, защитная реакция, маска, игра.

Словно читая его мысли, Эльсинора резко толкнула пальцами и, подражая жаргону обитателей трущоб, процедила сквозь зубы:

— Заметано!

…Лежа в темноте, Сяммонс курил сигарету за сигаретой, перелистывая в памяти страницы прожитой жизни. Эльсинора, казалось, дремала, но всякий раз, когда он прикуривал, отражение трепетного огонька зажигалки металось в ее широко открытых глазах. Неожиданно для самого себя Симмонс понял, что думает о женщине рядом с необъяснимой, неизвестно откуда взявшейся нежностью.

Они расстались в половине седьмого, когда заря уже начала высвечивать восточное окно, уговорившись ветретиться к обеду в ресторане «Наварра».

После ее ухода Симмонс еще некоторое время оставался в постели, тщетно стараясь вспомнить, где и при каких обстоятельствах встретил Эльсинору. Он помнил, как, выйдя из здания Первого Национального Банка, свернул в фешенебельный бар на Главной авеню. Помнил, что народу в этот час в баре было немного, а возле стойки он устроился в полном одиночестве. Как бармен с подбритыми в ниточку усиками подал ему двойную порцию неразведенного виски, но дальше все расплывалось в тумане. Пил он натощак, выпил, по-видимому, много к не мудрено, что его так развезло. Алкогольный дурман, словно ластик, стер из его памяти все события вплоть до того момента, когда он безуспешно пытался попасть ключом в замочную скважину собственной квартиры, но тогда Эльсинора была уже рядом, она-то, собственно, и помогла ему в конце концов отпереть дверь.

Часы просигналили восемь. Обычно в это время он уже мчался, сломя голову, чтобы, трижды пересев с поезда на поезд, без четверти девять выплеснуться с людским потоком из жерла подземки у небоскреба Генеральной Дирекции Научных Исследований. Сегодня ему некуда было торопиться.

Он не спеша побрился, принял душ, надел темный в полоску выходной костюм, тщательно подобрал галстук. В девять роскошно позавтракал в старомодном кафе «Ватерлоо». В половине десятого ступил на экскалатор метрополитена, с сожалением отметив про себя, что не может припомнить, когда в последний раз так приятно проводил время, и что, начиная с этой минуты, противиться ритму города будет чистейшим безумием. И, очертя голову, ринулся вниз по экскалатору, отчаянно работал локтями, втискиваясь в вагоны поездов, сжав зубы, продирался сквозь толпы людей на пересадочных станциях, и в четверть одиннадцатого, одергивая на ходу костюм, вошел в вестибюль Генеральной Дирекции.

Час спустя, закончив все формальности, Симмонс вышел из парадного, унося в нагрудном кармане послужной список, конверт с выходным пособием и тщетно стараясь отделаться от все еще звучавшего в ушах навязчивого голоса шефа, который изъявил желание лично пожать ему руку на прощание и пожелать «достойной службы в доблестных Вооруженных Силах». Те же пожелания, слово в слово, были отпечатаны типографским способом на фирменной открытке Генеральной Дирекции, вложенной в его послужной список.

Два часа он праздно слонялся по городу, стараясь выбирать начменее оживленные улицы, заглянул в рыжий от осенней листвы муниципальный парк, поглазел на черных лебедей, невозмутимо плавающих по загаженному пруду, скормил несколько центов игорному автомату, получив взамен жевательную резинку и пачку дешевых сигарет, которые тут же выкинул в урну, и, взглянув на часы, отправился на встречу с Эльсинорой.

Ресторан «Наварра» встретил их оглушительными синкопами джаза.

— Отдельный кабинет, — бросил Симмонс метрдотелю. — И никакой музыки. Разве что Брамс. У вас есть записи Брамса?

— У нас есть все, — многозначительно заверил метрдотель, стилизованный под кастильского гранда.

— Это будет стоить бешеных денег, — шепнула Эльсинора.

— Ну и что? — Симмонс похлопал себя по нагрудному карману. — Здесь выходное пособие за пять лет безупречной службы. И мне не терпится просадить его до последнего цента.

Выражение глаз его спутницы в эту минуту можно было истолковать по-разному.

В шестом часу вечера, слегка осоловелые от стары к марочных вин, изысканных кушаний и хорошей музыки, они добрались наконец до берлоги Симмонса, не сговариваясь, улеглись в постель и уже через несколько минут спали сном праведников.

Пробуждение было ужасным: какофония свиста и воющего грохота беспеременно ворвалась в сознание, хлестнула по нервам, смяла в комок волю и смолкла, выбросив перепуганного Симмонса на позванивающий иллюзорной тишиной берег.

Придя в себя, он обнаружил, что сидит на кровати, судорожно прижимая к груди Эльсинору.

— Что это было? — испуганно спросила она.

— Ничего особенного, — он ласково провел ладонью по ее голому дрожащему плечу, изо всех сил стараясь говорить спокойно. — Сверхсветовые бомбардировщики. Где-то началась война.

— А как же?.. — она не договорила, пытливо вглядываясь в его лицо. В расширенных зрачках ее бился ужас.

— О чем ты?

— Эта повестка… Тебя, наверное, уже ищут?..

— Обойдутся. — Он встал с кровати, узкобедрый, широкоплечий, в синих плавках. — У меня еще по крайней мере сутки форы.

Часы показывали половину третьего ночи. Симмонс прошел в ванную, принял ледяной душ, докрасна растерся старинным махровым полотенцем и, надев пижаму, вернулся в комнату. Эльсинора, по-видимому, успокоилась и с интересом разглядывала «атташе».

— Что это за штука, Эрнст?

— Сейчас узнаешь.

Он усадил ее в кресло, присел напротив так, что их колени сопрокасались.

— Выслушай меня внимательно и не перебивай. Вчерашний разговор не в счет. Считай, что его не было. И учти, — я тебя не уговариваю. Сама решай, как тебе поступить.

Он посвятил ее в свой план, показал времятрон — компактный аппарат, размером и формой напоминающий средней величины чемодан, — и попытался в общих чертах обрисовать их будущее, невероятнейшим образом переплетающееся с прошлым.

— Ну, а теперь хорошенько поразмысли, прежде чем сказать да или нет.

Симмонс встал, закурил. За окном занимался рассвет. Отсюда, с высоты восьмидесятого этажа, город напоминал огромный рождественский пирог, там и сям утыканный свечами небоскребов. Ночью выпал снежок, и это еще более усиливало сходство. «Идиллия», — усмехнулся Симмонс.

Не оборачиваясь, он услышал, как зашелестела перелистываемая страница. «Читает проспект», — машинально отметил Симмонс и задумался, глядя на открывающуюся внизу панораму.

Если пойдет, как задумано, через несколько часов все будет далеко позади. Симмонс поймал себя на мысли, что ему не жаль расставаться с городом. Это скопище домов, улиц, площадей, скверов всегда было для него чужим. Даже в детстве, когда там, где теперь построили огромное противоядерное убежище, стоял их дом — розовый двухэтажный коттедж с палисадником, окруженным чугунной оградой. Тогда мирок Эрнста ограничивался тенистым зеленым пригородом, где обитали люди среднего достатка. За чертой пригорода начинались сверкающие стеклом и сталью улицы с нескончаемым потоком автомобилей и пешеходов, слепящей, оглушающей рекламой магазинов, ресторанов, кинотеатров, игорных домов.

Улицы таили в себе угрозу. Он чувствовал это и инстинктивно старался избегать всего, что было связано с городом. Туда по утрам отправлялись на работу его родители и возвращались вечером обессиленные, словно выжатые, будто город, как гигантский спрут, высасывал из них за день жизненные соки, оставляя самую малость, чтобы они могли доползти домой, отдохнуть, набраться сил и утром снова принести ему очередную лепту.

Во время учебы в Техническом Колледже Симмонс узнал город ближе. Впервые увидел трущобы, разъедаемые тайными и явными пороками. Человеческая жизнь не стоила здесь ломаного гроша.

Позднее, делая первые шаги в мире бизнеса, он с ужасающей безысходностью понял, что и в респектабельных особняках на Нейшнл-стрит, и роскошных виллах Голд-Лейк-Виллидж процветают те же нравы, правит все тот же подлый закон джунглей. Здесь не было публичных домов, не грабили и не убивали открыто, зато стены комфортабельных вилл скрывали такой изощренный разврат, какой обитателям трущоб и не снился, а уж если здесь грабили кого, то разоряли дотла, до петли, до пули в лоб или таблетки стрихнина на сон грядущий, который оборачивался вечным покоем.

И над всем этим витала ханжеская мораль, опирающаяся на десять библейских заповедей.

Растерянный и одинокий, он, как утопающий за соломинку, ухватился за прописную, как ему тогда казалось, истину: «Хочешь выжить — делай монету». Поступил на службу в Генеральную Дирекцию Научных Исследований и не без содействия своего бывшего однокурсника женился на Кэтрин — дочери одного из членов правления ГДНИ, рыжеволосой неврастенической особе с крикливо накрашенными губами и развинченной походкой певички из кабаре.

В качестве свадебного подарка тесть преподнес молодоженам роскошную квартиру в центре города, виллу в Голд-Лейк-Виллидж и только начинавший тогда входить в моду «Кадиллак» с квантовым двигателем.

Отец Кэтрин — один из биржевых воротил, отчаявшись воспитать деловую хватку у своего зятя, в приливе благодушия и родственных чувств, вызвал Симмонса на откровенность и, когда узнал, что тот всерьез намерен заняться наукой, приобрел для него квартиру в западном секторе города и оборудовал отличную лабораторию.

Однако вскоре акулы покрупнее в клочья растерзали чадолюбивого тестя, и Кэтрин, убедившись, что ее супруг звезд (а тем более денег) с неба не хватает, подала на развод. Судя по всему, она вела далеко не затворнический образ жизни. Не раз, проезжая вечером мимо своего бывшего гнездышка, Симмонс видел в окнах силуэты извивающихся в эротических танцах.

Голос Эльсиноры вернул его к действительности.

— Не возражаешь, если я включу эту штуку?

— Да. То есть нет, — спохватился Симмонс и махнул рукой. — Включай, конечно.

Он снова отвернулся к окну. Город заволакивало сизой дымкой смога. С тех пор, как он остался один, минуло пять лет. И все эти годы он, не покладая рук, трудился над своим детищем. Из смутной догадки, казалось бы, неосуществимых предположений родился аппарат, позволяющий шагнуть за пределы существующей реальности.

Аппарат в двух вариантах: более мощный — величиной с чемодан и портативный — совсем крохотный, размерами и формой напоминающий обычные карманные часы-луковицу. Прибор позволял перемещаться во времени и в пространстве, правда, ограниченном силовым барьером, которым Страны Всеобщей Конвенции отгородились от коммунистического мира.

Изобретение не принесло ему ни денег, ни славы. В патентном бюро, куда он обратился, чтобы зарегистрировать его, отнеслись весьма скептически. Патент, правда, выдали, оговорившись, что практического значения для промышленности изобретение не имеет, и посоветовав, уже в частном порядке, обратиться в Военное Ведомство.

Симмонс в Военное Ведомство не пошел, но из патентного бюро туда, по-видимому, все-таки сообщили, и он, правда, чисто интуитивно, видел прямую связь между своим изобретением, и повесткой на призывной пункт. Больше того, он в этом уже почти не сомневался. И все же, несмотря ни на что, пять лет не были потрачены зря: времятрон теперь стал единственным шансом, единственной надеждой на спасение.

Он без сожаления покидал этот город, хищно раскинувший там, внизу, сеть улиц и переулков, город, ежедневно, ежечасно калечащий миллионы человеческих душ, злокачественную опухоль, нарыв на теле земли, выделяющий вместе с гноем мириады бактерий разврата, преступности, наркомании, которым одни предаются, не видя другого пути удовлетворить несбывшиеся желания, другие — напротив — от полного пресыщения самыми изощренными благами цивилизации.

Симмонс вздохнул и бросил окурок в утилизатор. Эльсинора по-прежнему сидела в кресле и, не мигая, смотрела на выключенный «атташе». Она не заметила, как Эрнст подошел к ней, и очнулась лишь тогда, когда он ласково коснулся ее затылка.

— Мне страшно, Эрнст, — сказала она, и в голосе ее прозвучало отчаяние. Он усмехнулся:

— Мне тоже. Но у меня нет выбора.

Она продолжала выжидающе смотреть на него снизу вверх, но он молчал, и она заговорила снова:

— Я пойду с тобой, Эрнст. Не знаю, что нас ждет там, но в одном можешь не сомневаться: в тягость я тебе не буду.

Симмонс внезапно почувствовал резь в глазах и поспешно отвернулся к окну.

— Ладно, — произнес он некоторое время спустя. — Будем считать, договорились. Оставляю тебе список и деньги. Постарайся управиться с покупками до четырех. Второй ключ в ванной комнате.

— Я видела.

Он сел к столу и, не спеша, набросал список. Сложил листок вдвое и накрыл пачкой кредиток. Потом надел плащ и взял шляпу.

— Мне пора. Позавтракаешь одна.

Она молча кивнула, не вставая с кресла.

На улице не по-осеннему теплый ветер слизывал с тротуаров остатки ночного снега. Грязные ручейки бежали по сточным канавам и исчезали за решетками канализационных люков. В насыщенном влагой воздухе носился запах мокрого асфальта, резины и дешевой косметики. Серая пелена скрывала верхушки небоскребов, и они казались опорами, на которых держится небо. Симмонс перешел улицу и спустился в подземку.

В толчее переполненного вагона кое-кто из пассажиров умудрялся просматривать газету. Через плечо низкорослого соседа Симмонс пробежал заголовки на первой полосе «Дженерал трибюн»: «Боевые действия в Индокитае», «Мятежники получат по заслугам», «Пит Снайдерс — гордость морской пехоты».

Значит, он не ошибся, война действительно началась.

Что ж, для него лично это могло означать только одно: надо спешить.

И он не стал терять времени зря. Без пяти двенадцать он уже оформил бумаги на продажу квартиры, лаборатории и остальной недвижимости. В половине первого предъявил чек на довольно внушительную сумму в одном из отделений Национального Банка. Не будь у него с собой повестки, вряд ли удалось бы провернуть все так быстро. Пластикатовый прямоугольник срабатывал без осечки.

— Какой разговор? — развел руками владелец конторы по купле-продаже недвижимости. — Вы — наш почетный клиент!

Симмонса обслужили вне очереди. То же самое повторилось в отделении банка. Управляющий лично проследил за тем, чтобы Симонсу оплатили чек, а прощаясь, крепко пожал ему руку и одарил дюжиной сигар в силиколовом ящичке.

«Нет худа без добра, — с усмешкой подумал Симмонс, выходя из здания банка. — Но каковы стервецы? Все заодно. Система…»

Ему вдруг стало не по себе при мысли о том, что он, Симмонс, волей-неволей противопоставляет себя этой системе, но он тотчас загнал эту мысль на самые задворки сознания, перехватил такси на одной из центральных улиц и, сверившись с проспектом, назвал адрес. Накрапывал мелкий моросящий дождь.

Как и следовало ожидать, «Сафари во все времена» явно не принадлежала к категории государственных. Неказистое пятиэтажное здание в южном секторе города могло сойти за все что угодно, только не за экскурсионное бюро, хотя это и утверждала крикливая вывеска на явно пристроенном позднее парадном.

В скудно освещенном вестибюле у стойки, облицованной под красное дерево, толстяк в модном до пят плаще и зеленой шляпе препирался со служащим фирмы, — судя по деформированным ушам и носу, — бывшим боксером. Боксер нехотя шевелил губами:

— При несоблюдении правил фирма не гарантирует безопасности.

— Хотел бы я знать, какого дьявола она гарантирует! — взвился толстяк. — Позапрошлый раз меня чуть не сожрал саблезубый тигр!

— Выбирайте эпоху, — служащий явно хотел сказать «выбирайте выражения». — Кто вас просил соваться к саблезубым?

— Допустим. — Толстяк побагровел. — Допустим, вы правы. А в прошлый раз?

Верзила зевнул, прикрывая пасть пятерней.

— А что было в прошлый?

— Меня высадили на рельсы перед экспрессом!

Крохотные глазки на мясистом лице сверкнули любопытством.

— Экспресс стоял?

— Черта с два! Несся на всех парах!

— Понятно. — Верзила почесал под мышкой. — Тебе повезло, приятель. Тут одного телепортировали прямо в сопло реактивного лайнера.

Толстяк застонал. Боксер опять зевнул и смачно сплюцул куда-то за стойку.

— Пришлось фирме раскошелиться на компенсацию.

— Хорошенькое дело! — возмутился толстяк. — Угробили человека!

— Что делать, — равнодушно пожал плечами служащий. — Бывают неполадки. Дело-то новое.

— Неполадки! — казалось, толстяка вот-вот хватит апоплексический удар. — Это ваша паршивая контора — сплошное дерьмо! Да, да! Дерьмо! И гоните обратно мои денежки!

— Полегче, приятель. Мы тут не терпим, когда задевают честь фирмы.

— Плевал я на вашу фирму!

— Ты вот что, — верзила поднялся и вышел из-за стойки. — Я тебя по-всякому урезонивал. А ты все свое да свое. Не согласен, — иди объясняйся с администрацией. А будешь безобразничать, — в два счета на улицу выкину!

«Дай толстяку вместо глаз спаренные пулеметы, — лежать боксеру изрешеченному вдоль и поперек», — подумал Симмонс. Однако толстяк был безоружен и благоразумно ретировался за дверь с табличкой «Администрация».

— Ходят зануды всякие. Душу выматывают! — проворчал верзила, забираясь обратно за стойку. — Сами не знают, чего хотят.

— И много таких? — полюбопытствовал Симмонс.

— Каких таких? — насторожился служащий.

— Хотящих?

— А! — верзила осклабился. — Хватает. А вам чего?

— Того же самого.

— Не усек.

— Сейчас усечешь. — Симмонс достал коробку дареных сигар и протянул одну чиновнику. Тот подозрительно повертел ее перед носом, зачем-то понюхал и вдруг заржал по-жеребячьи, оскалив желтые от никотина зубы.

— Настоящая! Небось кучу монет отвалили?

Он с уважением оглядел Симмонса. «Вот это клиент! — было написано на его холуйской роже. — Сразу видно, — при деньгах. Такой мельчить не станет».

Симмонс положил на стойку вторую сигару.

— Вот что, приятель, ты, я вижу, парень свойский. Общий язык найдем.

— Ну… — начал было отставной боксер, но Симмонс пресек попытку в зародыше.

— Найдем, не сомневайся. А теперь слушай. Эти умники, что — в самом деле в прошлое отправляют людей или так, на арапа?

— Н-не знаю, — выдавил из себя верзила, с вожделением разглядывая лежащую на стойке сигару. Симмонс положил рядом еще одну.

— Вроде бы, вправду.

Четвертая сигара немного развязала церберу язык.

Пятая сделала словоохотливым. После шестой стали закадычными друзьями.

— Отправляют, — доверительно зашептал верзила на ухо Симмонсу, перегнувшись через стойку и воровато озираясь. — Отправляют, душегубы. Думаешь, тот зря тут хныкал? У них там чего-то еще недоуле… недоури… фу, черт, язык сломаешь! Чегой-то не в порядке, в общем. То не туда зашлют, то не там высадят. Один тут на Амазонку-реку просился, вроде бы по каким-то зубастым рыбам специалист. Так что ты думаешь? В чем мать родила вернулся! Часа два слова сказать не мог, трясся. Оказывается, его к амазонкам закинули по ошибке. Это бабы такие. Без мужиков, вольным табором живут. Ну, и накинулись на беднягу. Еле ноги унес. Отдышаться только успел и сразу на развод с женой подал. «Не желаю, говорит, породу их подлую видеть! Зверье дикое и то в тыщу раз добрее!». Так-то.

А другой туда человек-человеком отправился, а обратно — горьким пропойцей. До сих пор от алкоголизма излечиться не может. А некоторые и вовсе не возвращаются. Отправили — и каюк!

— А как же фирма потом выкручивается?

— Да уж как придется. Если у покойного родственники настырные, — случается, компенсацию платят. А нет, — некролог в газете и все. Только обычно никто за пропавшими не приходит… Да, сэр. Абсолютно безопасно, сэр. Можете не сомневаться. Мы — фирма солидная.

Верзила выпрямился и одновременно сгреб со стойки сигары. В боковую дверь вошел невысокий щеголевагый мужчина в твидовой паре, при галстуке бабочкой. Посеребренные сединой волосы были подстрижены с вистов и старательно зачесаны к темени, где явно намечалась лысина. Ухоженные усики вздернулись, словно у кота, почуявшего мышь.

— О'Нейл!

— К вашим услугам, сэр! Обслуживаю клиента, сэр, Интересуются условиями.

— Прошу вас, — мужчина распахнул дверь и сделал приглашающий жест. Симмонс пересек вестибюль и поздоровался.

— Симмонс.

Мужчина продолжал придерживать дверную ручку. На указательном пальце поблескивал перстень с изображением трилистника.

— Очень приятно. Смит, технический директор фирмы.

Смит галантно наклонил голову, пропуская гостя, вошел сам и плотно притворил дверь.

Спустя некоторое время Симмонс в сопровождении Смита вышел из кабинета, попрощался за руку с техническим директором, еще более галантным и предупредительным, чем в начале их знакомства, по-свойски подмигнул О'Нейлу, который вскочил с такой поспешностью, что опрокинул табурет, и, насвистывая, зашагал по улице.

Рубикон остался позади. За время пребывания под гостеприимным кровом «Браун, Чичестер, Каневски и K°» Симмонс:

1) бегло осмотрел аппаратуру и убедился в том, что телепортация в прошлое — не блеф;

2) в качестве пробного путешествия побывал в Париже 25 апреля 1977 года и даже купил у цветочницы на Монмартре букетик фиалок, без сожаления расставшись с золотым обручальным кольцом, которое продолжал носить по привычке и которое было ему ни к чему, а франками он, естественно, не располагал. Ошарашенная его щедростью, парижанка пыталась на радостях всучить сумасшедшему иностранцу всю корзину, но он благоразумно отказался;

3) приобрел билет на имя м-ра Стоунхила с супругой, дающий им право «совершить путешествие в любую по их усмотрению эпоху прошлого и вернуться обратно по их собственному желанию». Ознакомился с краткой инструкцией, состоящей из граф «можно», «нельзя», «категорически воспрещается», и расписался за обоих.

Техника возвращения в свою эпоху оказалась предельно простой: стоило лишь нажать кнопку на специальном поясе, которым фирма снабжала клиента, и он мгновенно телепортировался в кабину, откуда начиналось его путешествие во времени. Бедолага, возвратившийся из путешествия в костюме Адама, вероятно, не успел опомниться, как похотливые амазонки сорвали с него одежду вместе с поясом. Ну, а каким образом он потом умудрился заполучить пояс обратно, по-видимому, так навсегда и останется его личной тайной.

Только изрядно намокнув, Симмонс пришел в себя и с удивлением обнаружил, что над городом вовсю грохочет гроза. Надо было где-то переждать ливень. Он огляделся по сторонам и, увидев на противоположной стороне залитую потоками дождя витрину цветочного магазина, торопливо перебежал улицу. В крохотном, освещенном люминесцентными лампами магазинчике стоял тепличный запах сырой земли, настоянный на ароматах цветов и листвы. Выбор был невелик: орхидеи, несколько разновидностей цветущего кактуса и еще какие-то причудливые цветы, названий которых Симмонс не знал. В углу возле кассы-автомата старик в белоснежном переднике беседовал о чем-то с древней старушкой, словно сошедшей со страниц диккенсовских романов. Кроме них в магазине никого не было. Симмонс снял шляпу и поздоровался. Старик приветливо улыбнулся в ответ, а старая леди удостоила снисходительным наклоном головы в духе времен королевы Виктории и вернулась к прерванному разговору.

— Вы можете мне сказать, куда катится этот мир, Джим?

— Не могу, мисс Аткинсон.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы в ноябре были грозы?

— Нет, мисс Аткинсон. Разумеется, нет.

Делая вид, что любуется орхидеями, Симмонс наблюдал за их разговором.

— А не кажется ли вам, Джим, что все эти новомодные штучки до добра не доведут?

Старик горестно вздохнул и развел руками:

— Да уж куда хуже, мисс Аткинсон.

В голосе мисс Аткинсон проклюнулись теплые нотки.

— Вы всегда были пай-мальчиком, Джим. Я-то вас вот такусеньким помню. В вас уже тогда чувствовалась хватка настоящего бизнесмена. Кстати, как ваша торговля, Джим?

Это она могла бы и не спрашивать: унылый вид магазинчика говорил сам за себя.

— Так себе, мисс Аткинсон. — Старик пожал плечами. — Теперь мало кто интересуется цветами. Не то что в прежние времена.

— О, да! — сморщенное, точно у мумии, личико мисс Аткинсон приняло мечтательное выражение. — Наше поколение умело ценить маленькие радости. Помню, в день моего рождения Гектор преподнес мне… Как вы думаете, Джим, что преподнес мне Гектор?

— Откуда же мне знать, мисс? — взмолился старик. — Кольцо с сапфиром?

— Нет, Джим.

— Бриллиантовые серьги?

— Нет.

— Колье, усыпанное алмазами?

— Да нет же! Он подарил мне крохотный букетик фиалок.

Старушенция возвела очи горе и застыла в благоговейном молчании. «Не знаю, где теперь ее Гектор, — подумал Симмонс, — но даже если и в лучшем из миров, бьюсь об заклад, — у него мурашки по спине забегали. А цветочник — молодец, сразу видно старую добрую гвардию».

Старик и в самом деле выглядел молодцом — розовощекий, в меру упитанный, с белым венчиком волос вокруг роскошной лысины. Ни дать ни взять, — Санта-Клаус, только без усов и бороды.

— Вы можете сказать, когда в последний раз видели фиалки, Джим? — продолжала неукротимая мисс Аткинсон.

— Сто лет назад, — грубовато ответил Санта-Клаус. — Их уже давно не существует, мисс. Их вытравили, мисс Аткинсон, как вредную сорную траву.

«А ведь я его, кажется, сглазил, — ухмыльнулся Симмонс. — Сдают нервишки. Впрочем, такая кого угодно доконает. Кремень-женщина».

— Что вы такое говорите, Джим! — ужаснулась мисс Аткинсон. — Пусть фиалок уже действительно не существует… — Она всхлипнула и поднесла к глазам крохотный носовой платочек. — Пусть их безжалостно истребили!.. — Казалось, она вот-вот разрыдается по-настоящему. — Но вы, Джим, вы не смеете так говорить! Вы так тонко чувствуете красоту… Вы…

Не договорив, она уронила лицо в ладони. Старик мигом слетал куда-то в подсобное помещение и вернулся со стаканом воды.

— Бога ради, простите меня, мисс Аткинсон. Кто же мог подумать, что это вас так взволнует? Выпейте воды, мисс Аткинсон.

Старушка царственным жестом приняла из его рук стакан, отпила маленький глоток и поставила стакан на прилавок.

— Боже мой! — она промокнула глаза платочком и засунула его в рукав вязаной кофты. — Я бы, кажется, отдала все на свете за то, чтобы хоть одним глазком взглянуть на крошечный букетик фиалок!..

— Увы! — старик беспомощно развел руками. — Об этом можно только мечтать, мисс Аткинсон…

Соблазн был велик, и Симмонс не устоял.

— Простите меня, мисс…

— Моя фамилия Аткинсон!

Старушка дернула головой и смерила его уничтожающим взглядом.

— …мисс Аткинсон. Меня зовут Симмонс. Эрнст Симмонс, с вашего позволения.

— И что вам угодно, мистер Симмонс? — ледяным тоном справилась мисс Аткинсон.

«Сейчас ты у меня ахнешь, ржавая кочерга! — весело подумал Симмонс. — Сейчас ты у меня запляшешь!»

— Ничего особенного. Просто я случайно оказался свидетелем вашего разговора.

— А не кажется ли вам, мистер Симмонс…

— Кажется, мисс. Но я подумал, что если вам, и в самом деле так хочется увидеть фиалки… — Он намеренно выждал несколько секунд, наблюдая за выражением их лиц. У старухи брови медленно поползли вверх; цветочник улыбался, явно предвкушая розыгрыш.

— …То почему бы мне не исполнить ваше желание?

Теперь мисс Аткинсон смотрела на него во все глаза. Старик за прилавком давился беззвучным хохотом.

— Вы хотите сказать…

Симмонс покачал головой.

— Нет, мисс. Я хочу показать.

Он опустил руку в боковой карман плаща и достал целлофановый пакетик.

— Вот они, мисс Аткинсон. Только что с цветочной клумбы.

Вынь он из кармана живую анаконду, эффект, наверное, не был бы таким ошеломляющим. Старая леди вся подалась вперед и буквально пожирала глазами букетик на его ладони, У старика отвалилась челюсть.

— Можно, я их потрогаю? — сдавленным шепотом попросила старуха.

— Сделайте одолжение! — Он протянул ей букетик.

Она взяла цветы трясущимися от волнения пальцами и поднесла к самым глазам.

— Боже мой!.. — произнесла она срывающимся голосом. — Боже мой, Джим… Ведь это настоящие фиалки, не правда ли?

— Еще бы! — рассмеялся Симмонс. — И не откуда-нибудь, а прямо с Монмартра. Вы помните оперетту Легара, мисс Аткинсон?

— А вы шутник, молодой человек! — Старик опомнился первым и, водрузив на нос старомодные очки в тяжелой оправе, принялся разглядывать фиалки. — Впрочем… Постойте… Невероятно! Это настоящие фиалки, мисс Аткинсон. На стебельке сохранились комочки чернозема. Чернозема, мисс Аткинсон! Вы только попытайтесь вспомнить, когда в последний раз видели настоящий жирный чернозем?!. Уже тысячу лет всюду применяется эта чертова гидропоника! Эти идиотские эрзацпочвы из промышленных отходов!

Он попытался снять с носа очки и едва не разгрохал их, уронив на прилавок. Продолжая бережно держать фиалки в сложенных лодочкой ладонях, старушка опустилась на табурет и тихо заплакала. У старика Джима ходуном ходили губы, лицо стало пунцовым.

От злорадного ликования не осталось и следа. «Что я наделал! — с ужасом подумал Симмонс. — Черт меня дернул ввязаться в эту историю! Да их обоих кондрашка хватит! Станут допытываться, откуда у меня цветы!»

— Где вы их взяли? — шепотом спросил цветовод.

«Начинается!»

— Умоляю вас, скажите, где вы их взяли? — Джим дрожал как в лихорадке.

— Ну хватит! — Симмонс постарался вложить в свой голос как можно больше жесткости. — Давайте сюда цветы!

Он выхватил букетик из-под носа мисс Аткинсон. Старушка дернулась следом и замерла, умоляюще протянув руки.

— Какое вам дело, где я их взял? — продолжал Симмонс. — Где я их взял, там больше их нет! Сегодня у моей жены день рождения. Могу я ей сделать подарок по своему вкусу? Могу или нет?!

— Можете… — глухо произнес продавец. — Богатые все могут.

В наступившей тишине стало слышно, как негромко, по-детски безутешно всхлипывает мисс Аткинсон.

— Джим… — бормотала она. — Вы единственный близкий мне человек… в этом городе… Я думала… я так надеялась… что вы вспомните… догадаетесь, что у меня… что вы поздравите меня… с днем рождения!..

Ни слова не говоря, старик вышел из-за прилавка и прижал к груди трясущуюся голову мисс Аткинсон. Симмонс для них перестал существовать. Он потоптался на месте. Потом развернул целлофан и разделил букетик на две равные части. Одну бережно обернул в целлофан и опустил в карман плаща. Другую положил на стеклянный прилавок и, не оглядываясь, вышел из магазина.

Проходя мимо витрины, Симмонс помедлил мгновенье и заглянул в магазин. По-прежнему прижимая к груди голову мисс Аткинсон, старый цветовод бережно поправлял выбившиеся из-под шляпки седые пряди волос.

Фиолетовый букетик сиротливо лежал на прилавке.

— Ну, кажется все. — Симмонс еще раз перебрал по памяти уложенные в чемодан вещи. — Как будто ничего не забыто.

— Какая прелесть! — Эльсинора держала букетик осторожно — большим и указательным пальцами, точно хрупкую драгоценность. — Страшно подумать, что им несколько сотен лет. Можно, я захвачу их с собой, Эрнст?

Симмонс усмехнулся.

— Там, куда мы отправляемся, их сколько угодно.

— В это невозможно поверить, — вздохнула Эльсинора.

— И тем не менее это так.

— Все равно я их ни за что здесь не оставлю! — заявила она, доставая из сумочки булавки. Плащ был перекинут через спинку стула. Эльсинора надела его, подошла к зеркалу и прикрепила фиалки к лацкану.

— Ну и как?

— Потрясающе! Ты — вторая женщина в городе, которая может позволить себе такую роскошь.

— Вот как? А кто же первая?

— Достопочтенная мисс Аткинсон.

— Вы ужасно ветреный человек, мистер Симмонс. И неисправимый юбочник.

— Возможно. Особенно если учесть, что ей наверняка перевалило за девяносто.

— Запомните раз и навсегда, мистер Симмонс, — кенщине ровно столько лет, сколько она хочет!

— Постараюсь запомнить, — буркнул Симмонс. — Кстати, имей в виду, на твое имя во Втором Национальном Банке лежит ни много, ни мало пять тысяч монет. Это на тот случай, если со мной… Ну, словом, если я не вернусь или не захочу вернуться… Не ахти сколько, но на какое-то время тебе хватит. А теперь нам пора, миссис Симмонс.

Она улыбнулась и взглянула на него.

— Вот уже сорок минут.

— Что вот уже сорок минут?

— Сорок минут, как я миссис Симмонс.

— Как в приключенческом романе, — проворчал он, берясь за ручку чемодана.

— Как в фантастическом романе, — поправила она, берясь за второй чемодан.

И оба подумали, как было бы здорово знать наперед, какой же будет концовка этого романа? Подумали, но вслух ничего не сказали.

По пути в южный сектор они проехали мимо Военного Ведомства. Огромное здание мрачной громадой высилось на фоне очищающегося от туч неба. Глазницы стрельчатых окон, казалось, источали угрозу. Симмонс в последний раз оглянулся на здание из автобуса и зябко передернул плечами: ему вдруг почему-то показалось, что за ним наблюдают. И в ту же минуту теплая ладонь Эльсиноры легла на его запястье.

Они вышли из автобуса неподалеку от фирмы «Сафари во все времена» и пошли пешком, хотя ноша их и была нелегкой. Шли молча, думая каждый по-своему об одном и том же.

— Погляди! — сказал Симмонс, когда до здания фирмы оставалось полквартала. Эльсинора остановилась и вопросительно взглянула на мужа.

— Добрый знак, — улыбнулся он. — Видишь вон то здание? Это и есть «Сафари во все времена».

Она недоумевающе пожала плечами.

— Присмотрись получше! — рассмеялся Симмонс. — Видишь?

Эльсинора запрокинула голову, и в глазах ее отразилось голубое небо, серый приземистый особняк фирмы и над ним, словно ворота в обетованную землю, переливающаяся всеми оттенками спектра гигантская арка радуги.

Высоко в небе прокатились громовые раскаты.

— Неужели опять будет гроза? — спросила Эльсинора. Но прежде чем Симмонс успел ответить, она сама поняла, что ошиблась: в напоенной, казалось бы, незыблемым покоем синеве вечернего неба высоко над сверкающей радугой скользнули зловещие тени с короткими, хищно скошенными назад крыльями.

— Пора, — сказал Симмонс и, как тогда в автобусе. зябко передернул плечами.

Позже, снова и снова пытаясь восстановить в памяти события последних дней своего пребывания в городе, Симмонс всякий раз поражался тому, как он — человек отнюдь не авантюрного склада характера, не отличающийся особой расторопностью и деловой хваткой, более того — привыкший к, казалось бы, раз и навсегда установленному распорядку: дом — служба — дом и болезненно реагирующий на самые незначительные от него отклонения, — смог выдержать дьявольскую тяжесть обрушившегося на него несчастья, сумасшедшее напряжение мысли, ищущей выхода из тупика, лихорадочную спешку сборов и приготовлений к отъезду, оформление всякого рода бумаг в различных инстанциях и тысячи других мелких, но неотложных дел, которые неизбежно возникают, когда человек трогается с насиженного места. В любое другое время ему потребовалось бы на это по меньшей мере десяток дней, а тут он уложился в неполные двое суток и при этом сохранил ясную голову, бодрость духа и даже юмор, которым в обычной ситуации не мог особенно прихвастнуть. Это было похоже на кинохронику, отснятую кинооператором-сумасбродом: невообразимое мелькание фактов и событий, калейдоскоп нелепых стоп-кадров и полное отсутствие какого-бы то ни было монтажного плана.

Задумываясь над тем, что же помогло ему выстоять в этом головокружительном вихре, не пасть духом, не взвыть от ужаса и отчаяния, он вновь и вновь приходил к одному и тому же парадоксальному выводу: островком относительного благоразумия и спокойствия в ревущем океане страстей была для него в эти дни миниатюрная, с тонкой девичьей талией, неправдоподобно красивая женщина, чьи огромные синие глаза вселяли в его душу уверенность и покой, а золотистая, словно цветок одуванчика, головка доверчиво склонялась на его грудь, создавая зыбкое ощущение семейного благополучия. Симмонс не верил в провидение, но если хоть на миг допустить, что оно действительно существует, — то провидением этим была для него Эльсинора.

Как бы то ни было, теперь все это осталось далеко позади, отсеченное дверью из толстой хромированной стали, которую, впустив их в кабину вместе с влажно поблескивающими после недавнего дождя чемоданами, услужливо захлопнул технический директор Смит.

Ребята из «Сафари» на этот раз сработали четко. Вспыхнуло красное световое табло с надписью «Внимание!» Высокий звенящий звук, стремительно меняя тональность, перешел в басовитое органное гудение, наступило мгновенное небытие, и секунду спустя на ошеломленных молодоженов обрушилась лавина света, звуков, незнакомых запахов. Телепортация совершилась.

Они стояли, держась за руки, в огромном сверкающем стеклом и никелем зале, изумленно тараща глаза на толпы непривычно одетых людей, снующих взад и вперед по проходам между бесконечными рядами кресел, на допотопные реактивные лайнеры-недомерки за огромными стеклянными стенами.

— Где мы? — почему-то шепотом спросила Эльсинора.

— Париж. Аэропорт «Орли». Двадцать четвертое апреля 1977 года, — как по шпаргалке отчеканил Симмонс. Встряхнул головой и неизвестно для чего добавил: — Воскресенье.

На их появление никто толком не обратил внимания: шарахнулась, испуганно взвизгнув, залилась истошным лаем чья-то ухоженная болонка, да старик-чистильщик что-то возмущенно пробормотал по адресу нахальных иностранцев, имеющих обыкновение сваливаться как снег на голову.

Подошел носильщик в форменной фуражке, вопросительно перевел взгляд с чемоданов на их владельцев. Симмонс отрицательно покачал головой и сам оттащил чемоданы в сторонку, к креслам.

— Подожди меня здесь. — Он помог Эльсиноре снять плащ и усадил ее в кресло. — Я скоро вернусь.

Она молча кивнула.

— Я постараюсь как можно быстрее.

— Я подожду, — устало ответила она. — Иди, милый.

Симмонс побродил по этажам аэровокзала, прислушиваясь к разговорам пассажиров и беззвучно шевеля губами. Потом решительно направился к выходу. У здания аэровокзала он остановил свободное такси, сел на заднее сиденье и, решительно бросив шоферу: «В город!», развернул оставленную кем-то в машине газету.

Отгородившись от шофера шуршащим листом бумаги, Симмонс лихорадочно соображал, как ему быть дальше. Работая над времятроном и строя планы путешествий во времени, он, естественно, не мог предусмотреть всего, но уж что-что, а проблему первого контакта постарался продумать. Обложившись учебниками, он почерпнул из них основательные сведения по истории, экономике, культуре, этнографии интересующих его стран и веков, изучил французский, русский, тюркский языки. Но одно дело учить язык по словарям и фонетике, и совсем другое — применить эти знания в конкретной жизненной ситуации. В этом он с ужасом убедился в первые же минуты пребывания в аэропорту «Орли». Люди вокруг него, надо полагать, были французами и, естественно, изъяснялись не на санскрите. Однако Симмонс с трудом улавливал в их речи знакомые слова и выражения и, только потолкавшись некоторое время среди пассажиров, отважился, наконец, совершить вылазку в город.

Шофер не оборачиваясь спросил его о чем-то. «Спрашивает, куда ехать», — догадался Симмонс, но для полной уверенности переспросил:

— Простите?

— Куда вас везти, мсье?

— Монмартр.

Водитель кивнул и стал выруливать влево, выбираясь из потока автомобилей.

На Монмартре Симмонс велел таксисту остановиться возле ювелирного магазина и вышел, буркнув не допускающим возражений тоном:

— Подождите меня здесь.

Шофер выразительно мотнул головой в сторону знака, запрещающего стоянку, и сказал что-то, указывая рукой в направлении ближайшего переулка. Симмонс кивнул, хотя смысл сказанной шоферем фразы дошел до него не сразу.

В магазине, на его счастье, покупателей не оказалось.

— Доброе утро, мсье! — приветствовал Симмонса изза прилавка средних лет атлетически сложенный мужчина. — Чем могу быть полезен?

Симмонс привел в боевую готовность все свои познания во французском.

— Извините, я иностранец. Плохо владею языком.

— О, это не беда! — оживился француз. — Может быть, мсье говорит по-английски? Я немного понимаю.

У Симмонса отлегло от сердца. Этот язык был по крайней мере намного ближе к языку его столетия. И он сразу взял быка за рога.

— В общем, я хотел бы заложить часы.

— Мсье срочно понадобились деньги?

— Д-да… — ответил Симмонс, отстегивая браслет.

Ювелир тщательно оглядел часы и покачал головой.

— Это очень дорогая вещь, мсье. Платиновый корпус и браслет, штучная работа. Сколько вы хотите за них получить?

— Ну, скажем, полтораста франков. Наличными.

Ни слова не говоря, француз набросал расписку и выложил на прилавок деньги.

— Франки устроят, мсье?

— Вполне. Я приду за часами дня через два.

— О, мсье может не торопиться. До свидания. Приятного отдыха мсье. Как вам наши парижанки?

— Никак, — пожал плечами Симмонс и откланялся.

Заворачивая за угол, Симмонс увидел на противоположной стороне узенькой улочки знакомую цветочницу и едва удержался, чтобы не помахать ей рукой. Женщина пересекла улицу, держа в руках корзину с фиалками, и прошла мимо, скользнув по его лицу равнодушным взглядом.

Симмонс оторопело уставился ей вслед и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и расхохотался. Какой же он болван! Цветочница просто не могла его узнать. Их встреча состоялась 25 апреля в понедельник, а теперь было воскресенье 24 апреля. Так что она еще только завтра встретит полоумного иностранца, который подарит ей золотое обручальное кольцо за один-единственный букетик фиалок!

Продолжая смеяться, он отыскал свое такси и отправился обратно в аэропорт.

Эльсинора спала сном праведницы, оставив чемоданы на произвол судьбы. При одной мысли о том, что времятрон мог исчезнуть, у Симмонса подкосились колени.

— Мсье?

Симмонс вздрогнул и обернулся. Перед ним возвышался рослый ажан.

— Эти чемоданы ваши, мсье?

— Мои, — голос Симмонса предательски дрогнул.

— Тогда потрудитесь разбудить мадам, мсье. Пока она спит, я приглядываю за вещами.

Симмонс мягко похлопал Эльсинору по плечу. Она капризно поморщилась, приоткрыла заспанные глаза и тотчас испуганно вскочила с кресла.

— Тысяча извинений, мадам, — как можно мягче произнес полицейский, прикладывая два пальца к козырьку кепи. — Я только хотел выяснить, знаете ли вы этого господина?

— Чего ему нужно от нас, Эрнст?

— Все в порядке. Интересуется, знакомы ли мы.

Эльсинора кивнула ажану. Тот снова козырнул и удалился монументальной походкой.

Симмонс окликнул проходившего мимо носильщика. Тот поставил чемоданы на тележку, и они все вместе вышли из здания аэровокзала. Пока носильщик ходил за такси, Эльсинора с любопытством огляделась по сторонам. Сон освежил ее. Она неизвестно когда успела привести себя в порядок и выглядела просто великолепно, только в глазах по-прежнему стояло выражение тревоги И настороженности. Симмонс не удержался и потрепал ее по щеке.

— Что бы я тут без тебя делала, Эрнст?

— Хотел бы я знать, как ты попала бы сюда без меня?

— Ну, положим, не мы первые. Скоро сюда, наверное, хлынут тысячи желающих.

— Не думаю, — усмехнулся Симмонс.

— Почему?

— Да так. Не думаю и все.

Мимо, оживленно болтая о чем-то, прошли две молодые женщины. Эльсинора проводила их взглядом.

Ехать в отель Симмонс не решился, и после недолгих поисков они по совету шофера остановили свой выбор на меблированных комнатах в квартале Сен-Жермен.

Дом, в котором сдавались комнаты, принадлежал мадам Ляфарб — моложавой, подвижной старушке в белом чепце, тщательно отутюженном полотняном переднике поверх видавшего виды, но опрятного шерстяного платья. Двухэтажное здание из красного кирпича располагалось в тихом переулке и снаружи было почти полностью скрыто разросшимися деревьями палисадника. От калитки в старинной чугунной ограде к дому вела дорожка, выложенная брусчаткой.

Таксист представил их хозяйке, они быстро договорились о цене, и мадам Ляфарб повела их наверх — показывать комнаты.

За распахнутым окном шелестели листвой платаны. Зеленые зайчики скакали по обоям, по белым простыням, по лицу спящей Эльсиноры. Симмонс приподнялся на локте и отвел упавшую на губы прядь золотистых волос. Эльсинора заворочалась во сне, не открывая глаз, пошарила рукой, отыскала его плечо и, убедившись, что муж рядом, опять задышала глубоко и спокойно.

Симмонс улыбнулся и осторожно встал с кровати. Чемоданы стояли там, где они их вчера оставили — в платяном шкафу.

Симмонс открыл чемодан и достал из него бытовой синтезатор. С тех пор, как в XXII веке был найден простой и эффективный способ добычи золота из любых промышленных отходов, «благородный металл» практически обесценился. Из него стали изготавливать водопроводные и канализационные трубы, пластины для облицовки подводной части кораблей и крыш загородных домов, словом, все, для чего требовался металл с высокими антикоррозийными свойствами.

Синтезаторы для личного пользования продавались в любом хозяйственном магазине, и, отправляясь в путешествие по минувшим столетиям, Симмонс предусмотрительно прихватил с собой одну из последних моделей. Теперь она пришлась как нельзя более кстати.

Он достал из кармана пиджака соверен и покинул спальню, бесшумно прикрыв за собой дверь.

В туалетной комнате он снял с вешалки полотенце, расстелил на полу. В верхнюю прорезь синтезатора опустил золотую монету. Затем насыпал в бачок немного мусора из приготовленного с вечера кулька и нажал кнопку. Синтезатор- негромко зажужжал, и на полотенце высыпались четыре монеты-близнеца. Симмонс повторил операцию несколько раз, пока не кончился мусор в кульке. Ссыпал деньги в карман пижамы, убрал в чемодан синтезатор. Потом разделся и принял душ.

За окном в густой темно-зеленой листве звонко перекликались птицы.

В половине десятого хозяйка позвала жильцов к завтраку. Подавая на стол, благосклонно оглядела молодую пару. Красивы, судя по всему, богаты — вчера расплатились за неделю вперед, хотя она об этом вовсе не просила. Должно быть, им не скучно вдвоем, вон как щебечут. Эх, молодость, молодость!

Запивая рогалик приторно сладким кофе, Симмонс поинтересовался, как удобнее проехать на Монмартр. Хозяйка объяснила.

— Будете проходить мимо ювелирного магазинчика — передайте привет Жюльену.

— Непременно, мадам. Что-нибудь еще кроме привета?

— Пусть заглянет как-нибудь. Жюльен доводится мне двоюродным братом. Не повезло бедняге. Мальчишкой ушел в армию, а вернулся без глаза.

— Вот как? — насторожился Симмонс.

— С тех пор на глазу носит повязку, — сокрушенно вздохнула мадам Ляфарб. — Девушка у него была, совсем уж жениться надумали, а потом все вдруг разладилось. Она за коммивояжера замуж вышла, а он так и остался холостяком. Да вы пейте кофе, пока не остыл. Хотите я горячего добавлю?

— Спасибо. — Симмонс промокнул губы салфеткой и отодвинул чашку. — Скажите, мадам Ляфарб, а много ювелирных магазинов на Монмартре?

— Один-единственный, так что не ошибетесь. Там еще цветочница сшивается на углу.

— Что-то случилось? — спросила Эльсинора, когда, поблагодарив хозяйку за завтрак, они поднялись наверх.

— С чего ты взяла?

— На тебе лица нет.

— Тебе показалось.

Он пошарил в карманах, ища сигареты. Эльсинора достала из сумки пачку «Честерфилда» и дала прикурить от зажигалки.

— У тебя дрожат руки, Эрнст.

— Да?

Он рассеянно провел ладонью по лицу и присел на подоконник. Внизу шаркал метл й по тротуару невидимый за деревьями дворник.

— О чем ты думаешь?

Он еще некоторое время сосредоточенно смотрел в окно на зеленые купы деревьев, прежде чем вопрос дошел до его сознания.

— Так, ни о чем. Собирайся, Эльсинора, — он нервно рассмеялся. — Поедем любоваться Парижем.

Он закрыл окно, опустил жалюзи, проверил задвижки. Достал из чемодана бластер.

— Зачем это? — спросила она, поправляя прическу перед старинным трельяжем.

— Просто так, — хмыкнул Симмонс. — На всякий непредвиденный случай.

У нее опустились руки.

— Эрнст, милый. Может быть, ты мне все-таки объяснишь?..

— А чего тут объяснять? — он криво усмехнулся, запихивая бластер в карман плаща.

— Может быть, нам лучше остаться?

— С какой стати? — он захлопнул дверцу платяного шкафа, дважды повернул ключ в замке и опустил в карман. — Вы готовы? Париж ждет вас, сударыня!

— А это? — кивнула Эльсинора на пояса фирмы «Сафари во все времена», валявшиеся на ночном столике.

— Нам они сегодня не понадобятся.

Они доехали на фиакре до Елисейских полей. Полюбовались Эйфелевой башней, побродили по магазинам. Потом отправились на автобусе куда глаза глядят. Побывали в Нотр-Дам де Пари. Прошлись по набережной Сены вдоль столиков букинистов. Пообедали в первом попавшемся бистро, запивая жаркое терпким красным вином.

Без четверти три Симмонс помог Эльсиноре выйти из такси на Монмартре. По тротуарам торопились куда-то редкие прохожие.

— Это и есть Монмартр? — спросила Эльсинора. — Я представляла его себе другим.

— Все меняется, — невпопад ответил Симмонс и усмехнулся нелепой фразе. — Слушай меня внимательно. Что бы ты сейчас ни увидела, — не удивляйся. Упаси тебя бог хлопнуться в обморок. Я еще сам толком не знаю, что мы увидим, но это должно быть интересным. Который час?

— Без десяти три.

— Пойдем.

Они не спеша дошли до ближайшего перекрестка. На противоположной стороне узенькой улочки поблескивала вывеска ювелирного магазина. Чуть поодаль на тротуаре стояла женщина лет сорока пяти с корзиной фиалок.

— Покупайте фиалки, мсье! — донесся до них ее крикливый голос. Эльсинора стиснула руку Эрнста. Он мельком глянул на ее возбужденное лицо, но ничего не сказал. Вдруг оба вздрогнули. На тротуаре, позади стоящей к ним лицом цветочницы внезапно возникла мужская фигура. На мужчине был золотистый плащ и шляпа с опущенными спереди полями. Несколько секунд он ошалело озирался по сторонам. Затем достал носовой платок и, сдвинув шляпу на затылок, провел им по лбу. Когда он повернулся в их сторону, Эльсинора вскрикнула и зажала рот рукой: незнакомец был точной копией Симмонса.

— Молчи! — Симмонс обнял жену за плечи и прижал к себе, словно боялся, что она может упасть. Двойник сделал несколько шагов по тротуару, с интересом оглядываясь по сторонам, скользнул взглядом по вывеске ювелирного магазина и повернул обратно.

— Мсье, купите фиалки! — остановила его цветочница. — Уверяю вас, это лучшие фиалки Парижа! Поглядите только! — она протянула ему букетик.

Двойник сунул руку в карман, замер, растерянно улыбаясь, но тотчас опомнился и, сняв с пальца кольцо, протянул цветочнице. Та непонимающе уставилась на него и даже сделала шаг назад. Однако мужчина взял у нее обернутый в целлофан букетик, вложил кольцо ей в ладонь и загнул пальцы. Он уже заворачивал за угол, когда опомнившаяся цветочница бросилась за ним следом:

— Мсье! Синьор! Мистер! Подождите! Вот вам вся корзина!

Но мужчина быстро шагнул за угол, на глазах у четы Симмонсов просунул руку под брючный ремень и вдруг исчез, словно растаял в воздухе.

— Вот так, — медленно произнес Симмонс, круто повернувшись, и, увлекая за собой ничего не понимающую Эльсинору, решительно зашагал прочь.

— Эрнст…

— Потом, милая, а сейчас пойдем выпьем что-нибудь покрепче.

Они почти вбежали в первый попавшийся ресторанчик и сели за свободный стол в глубине зала, тяжело дыша, словно после долгой погони. Уютно мерцали разноцветные огоньки над стойкой бара. Матовый свет плафонов дрожал на старинной чеканке по меди. Звучала негромкая оркестровая музыка. Подошел официант, доставая на ходу блокнот из нагрудного кармана.

— Мадам? Мсье?

— Бутылку сухого «мартини». И легкую закуску. Все равно что.

Официант понимающе кивнул.

Эльсинора едва дождалась, когда он закончит сервировать стол и нальет в фужеры.

— Что все это значит, Эрнст?

Симмонс одним махом осушил фужер и тут же налил снова.

— Парадокс времени.

— Что?!

— Парадокс времени.

— Объясни мне, пожалуйста.

— Попробую. — Он отхлебнул из фужера. — Прошлый раз аппаратура, — там, в «Сафари» (она кивнула), — была настроена на три часа дня 25 апреля 1977 года.

— На сегодня?

— Да, на сегодня. Я это запомнил, потому что сам набирал цифры на диске.

— А мы заявились сюда вчера.

— Ты молодец. — Симмонс с облегчением взглянул на жену и сделал еще один глоток. — Сразу поняла, что к чему.

— Голова идет кругом!.. Значит, это действительно был ты, там, на углу?

— Да.

— Симмонс в двух ипостасях одновременно.

— Можно и так.

— Забавно. — Она зябко поежилась и поднесла фужер к губам. — Ну а если бы тебе вдруг вздумалось окликнуть его? Окликнуть самого себя? Что тогда?

— Не знаю. Думаю, что ничего бы из этой затеи не вышло.

— Почему?

— Говорю же — не знаю!

— Вы становитесь бестактным, мсье Симмонс.

— Прости. Но я действительно не знаю.

— Прощаю.

Эльсинора подняла фужер на уровень глаз. Рука явно дрожала.

— Ваше здоровье, мсье Симмонс!

— Твое здоровье, родная.

Они выпили и принялись за салат.

— Ты что-то не договариваешь, Эрнст, — сказала она немного погодя. Он перестал жевать и замер со стебельками спаржи в зубах.

— С чего ты взяла?

— Вижу. Чем тебя так напугала мадам Ляфарб?

Симмонс помолчал, вяло двигая челюстями. На музыкальном автомате сменилась пластинка: теперь симфонический оркестр исполнял «Лебедя» Сен-Санса, Эрнст взял бутылку, налил себе и Эльсиноре.

— Ладно. Так или иначе тебе это надо знать.

Он сделал большой глоток и отставил фужер.

— Я с самого начала заподозрил неладное. Подумай сама: если я могу с помощью «Сафарь» улизнуть из-под носа Военного Ведомства, кто мешает проделать то же самое тысячам других? А раз так, то разговорчики насчет односторонней связи не стоят выеденного яйца. Желающих увильнуть от службы в армии и прочих (он усмехнулся) сомнительных субъектов как пить дать вернут обратно и прямо из кабины швырнут за решетку. Фирма свои денежки получила, а правительству не надо затевать розыски: достаточно просмотреть список и нажать кнопку.

Эльсинора молча слушала каждое его слово.

— Даже если, вроде нас с тобой, снять пояс, — где гарантия, что они там перед отправкой не пометили своих клиентов какой-нибудь радиоактивной дрянью? Дата отправки известна, а обшарить планету при их технике штука несложная.

Он снова потянулся к фужеру. Официант припев заливную телятину и удалился, забрав лишнюю посуду.

— Ты сказал, «их технике», Эрнст?

Симмонс как-то странно взглянул на жену и пожал плечами.

— Наверное, оговорился. Давай выпьем.

— Давай.

Они чокнулись.

— Вот я и подумал: коли фирма… — он сделал ударение на этом слове и саркастически, скривил губы. — Спорю на что угодно — все эти брауны, чичестеры, каневски — сплошная липа! Просто правительство содержит под частной вывеской свое учреждение. Так вот, если они решили меня облапошить, так почему бы мне не натянуть им нос? Услуга за услугу! Вот я и взял с собой времятрон.

Оркестр заиграл «Чардаш» Монти. Народу прибавилось. Какие-то длинноволосые юнцы — со спины не понять, парни или девушки — пристроились на высоких табуретках у стойки бара.

— Ты в самом деле думаешь, что все обстоит именно так? — Эльсинора ковырялась вилкой в тарелке, передвигая с места на место дрожащие комочки желе.

— До сегодняшнего разговора с мадам Ляфарб это были только предположения.

— Ты когда-нибудь перестанешь говорить загадками?

— Перестану. — Симмонс машинально сдвинул манжету с запястья и досадливо поморщился. — Который час?

— Начало пятого.

Он допил свой мартини и, потянувшись через столик, потрепал ее по щеке.

— Я ненадолго. Вернусь и все тебе объясню.

Симмонс позвал официанта, заплатил по счету, заказал бутылку «Кабернэ» и решительным шагом направился к выходу.

Мужчина, читавший потрепанную книгу за прилавком ювелирного магазина, был тот же: зализанные виски, гладкий, словно полированный лоб, нос в красных прожилках и водянистые, ничего не выражающие глаза. Глаза, а не глаз. И, разумеется, никакой повязки.

Симмонс поздоровался и молча выложил на стойку деньги. Француз пересчитал монеты, вернул сдачу и, достав из сейфа часы, протянул их владельцу. Ощущая на себе его взгляд, Симмонс защелкнул браслет и только тогда поднял голову. Их взгляды встретились. У ювелира по-тигриному сузились зрачки.

«Ну, — сказали глаза Симмонса, — скажи что-нибудь, сволочь!» — «Что например?» — поинтересовались глаза ювелира. — «Ну хотя бы, куда вы дели беднягу Жюльена?» — «Ты лучше о себе побеспокойся». — «А я и беспокоюсь». — «Непохоже. Сидел бы себе дома. И тебе спокойнее, и нам хлопот меньше». — «А ты?» — «Что я?» — «Дома не сидишь?» — «Приходится. Работа такая». — «Сволочная работа!» — «Ну, ты, потише! А не то…» — «Что, а не то?» — «Живо успокоим!» — «Я вот сейчас вмажу в тебя, гад, из бластера!»

Правая рука Симмонса сама собой скользнула в карман плаща, и в то же мгновенье ювелир с кошачьей ловкостью нырнул под прилавок. Симмонс отпрянул назад и, не вынимая руки из кармана, спустил предохранитель. В магазине стояла тишина — ни звука, ни шороха. Беззвучно покачивался брелок ключа на дверце сейфа. Симмонс осторожно обошел прилавок и заглянул: никого. Какие-то пустые коробки, смятая газета. Ювелир словно в воду канул. Не сводя глаз с прилавка, Симмонс попятился к выходу, не оглядываясь, нащупал дверь левой рукой и ступил на тротуар.

— Я бы мог вызвать полицию… — прозвучало у него над самым ухом. Симмонс стремительно обернулся и чуть не разрядил бластер в стоящего перед ним ювелира. Тот и ухом не повел. Красный двухэтажный автобус зашипел тормозами и выпустил на тротуар целое стадо туристов.

— …но решил, что это ни к чему. Вы ведь не собираетесь меня ограбить, мсье?

— Где Жюльен? — хрипло выдавил из себя Симмонс.

— Жюльен? — поразился француз. — Вы знаете Жюльена? Откуда?

— Это неважно. Где он?

— Отдыхает на Ривьере. — Ювелир пожал плечами. — Может человек позволить себе отдохнуть хотя бы раз в году?

Опасения оборачивались фарсом. Тигр стремительно линял, превращаясь в добродушно-хитроватого домашнего кота.

— Ладно. — Симмонс взвел предохранитель и вынул руку из кармана. — Простите меня, мсье. Ошибся. С кем не случается.

— Это верно, — охотно согласился француз. — Двадцатый век, знаете ли. Нервы… Что-нибудь передать Жюльену?

— Пусть навестит кузину.

— Непременно передам, мсье.

— До свидания. — Симмонс протянул руку. — И ради бога простите меня за бестактность.

— Чего уж там, — миролюбиво промурлыкал ювелир, пожимая его руку. Ладонь у него была холодная и скользкая, как ледышка. И на указательном пальце поблескивал перстень.

На ужин мадам Ляфарб подала им утку с печеными яблоками.

— Какая прелесть! — захлопала в ладоши Эльсинора и, не удержавшись, чмокнула хозяйку в щеку. Старушка ужасно растрогалась и, сбегав в подвал, вернулась с полным графином яблочного сидра.

— Ты ее потрясла, — заметил Симмонс, наблюдая эту сценку из глубокого кожаного кресла, куда он забрался, чтобы выкурить сигарету перед ужином. — Старушенция прямо-таки рехнулась.

— Вот погоди, — возбужденно блестя глазами, пообещала Эльсинора. — Выучу французский…

— И прости-прощай мужская половина Парижа! — расхохотался Симмонс.

— И твой ювелир-сыщик!

— Видела бы ты, как он улепетывал под прилавок, бедняга!..

Не понимая ни слова, хозяйка умиленными глазами смотрела на молодую парочку. «Большие дети, — говорила себе мадам Ляфарб. — Не то, что мы, французы. Видать, они там у себя забот не знают!»

— Я уже было совсем его к стенке припер, — со смехом продолжал Симмонс, — перепугал до полусмерти. Пришлось извиняться. На прощанье даже ручки друг другу пожали.

Какая-то смутная догадка серебристой рыбешкой сверкнула в его сознании и скрылась, оставив щемящее чувство тревоги. Он досадливо поморщился. Рыбешка мелькнула снова и, описав стремительный пируэт, скрылась в сумрачных глубинах памяти.

— Чуть не забыла! — добродушное лицо мадам Ляфарб озарила благодарная улыбка. — Спасибо вам за Жюльена.

— Что? — не понял Симмонс.

— Жюльен, говорю, приходил сегодня.

— Жюльен?!.

— А что в этом удивительного? Вы передали мою просьбу, вот он и пришел меня навестить.

— Вы… — Симмонс поперхнулся сигаретным дымом. — Он сам вам это сказал?

— Нет. Но это же само собой разумеется. Разве не так?

— Так, мадам Ляфарб. Все так…

У Симмонса тоскливо защемило под ложечкой. Он уже не сомневался. Он с пронзительной отчетливостью вспомнил перстень на указательном пальце ювелира. Перстень с печаткой в форме трилистника. Точно такой же, как у технического директора Смита.

Конец ужина прошел в общем молчании. К сидру они так и не притронулись.

— Кто-нибудь поднимался в наши комнаты? — спросил Симмонс, вставая из-за стола. Мадам Ляфарб удивленно вскинула брови.

— Я прибиралась в спальне… Вы имеете в виду Жюльена? Нет, он даже в гостиную не входил. Мы поболтали в моей комнате, и он ушел. Правда, он показался мне немного встревоженным. Зато был при деньгах и даже подарил мне соверен.

Она вынула из кошелька золотую монету и, держа двумя пальцами, показала Симмонсу.

— Очень мило с его стороны, не правда ли, мсье Симмонс?

— Очень мило, — повторил Симмонс. Он мог поклясться, что не далее, как сегодня утром этот соверен был щепоткой мусора.

— Я был прав, — сказал он жене, убедившись, что чемоданы никто не открывал. — Пора уносить ноги. И чем быстрее мы это сделаем, тем лучше. Как видишь, те ребята не теряют времени даром.

Эльсинора взглянула на мужа, словно хотела что-то сказать, но промолчала.

— Пояса, — вдруг спохватился Симмонс. — Где наши пояса?!

— Мадам Ляфарб повесила в платяной шкаф.

Он распахнул дверцы шкафа и чертыхнулся.

— Нервы…

Эльсинора опять промолчала.

Симмонс запер входную дверь на два оборота, положил ключ на ночной столик. Потом вынес чемодан на середину комнаты, опустил шторы на окнах и зажег люстру. Щелкнули замки. Снммонс достал сложенный вчетверо коврик из толстого пенопласта, расстелил на полу и поставил на него чемодан. Черные изолированные провода по углам коврика заканчивались тройчатыми вилками. Симмонс поочередно включил их в розетки под панелью, смонтированной в крышке чемодана. Пробеж. плся взглядом по комнате, проверяя, не забыто ли что, заглянул в ванную, в платяной шкаф.

— Пояса, — напомнила Эльсинора.

— Теперь они нам ни к чему. — Он пристально посмотрел на жену, стараясь встретиться с ней взглядом, но она стояла к нему вполоборота, теребя застежку платья. Он подошел к ней и взял за руки.

— Эльсинора.

— Да, Эрнст, — откликнулась она, не поднимая глаз.

— Я понимаю, тебе трудно решиться. И вообще…

Симмонс помолчал, стараясь протолкнуть подкативший к горлу жесткий комок.

— Словом… Ты можешь вернуться, если хочешь. Надень пояс и нажми красную кнопку.

Она еще ниже наклонила голову.

— Мне страшно, Эрнст.

— Ты уже говорила. Мне — тоже, но это ровным счетом ничего не меняет. Мосты сожжены, Эльсинора. Не знаю, плохо это или хорошо, но они сожжены!

Он отпустил ее руки и нервно прошелся по комнате. Потом решительно распахнул дверцу шкафа и выволок второй чемодан.

— Решайся! — В одной руке он держал пояса, другой ткнул в направлении времятрона. — Карета подана, мадам Симмонс. Лакеи на запятках, кучер — на козлах. Кони кромсают землю копытами.

Он виновато кашлянул.

— Вы сделали свой выбор, мадам?

Эльсинора улыбнулась сквозь слезы и чмокнула его в щеку.

— Давно бы так, — пробурчал Симмонс. — Куда же в самом деле девать эти чертовы набедренники? Стоп! Кажется, придумал. Подожди-ка меня.

— Опять ждать? — возмутилась Эльсинора.

— Я мигом, — пообещал Симмонс, отпирая входную дверь. — Только бы мадам Ляфарб была дома!

Он вернулся через несколько минут, оживленно потирая ладони.

— Как себя чувствует мадам Ляфарб? — поинтересовалась Эльсинора.

— А пес ее знает, — ухмыльнулся он. — Слоняется, наверное, где-нибудь.

— А пояса?

— Я оставил их у нее в комнате вместе с запиской.

— И что же ты ей написал?

— Что мы срочно уезжаем и просим сохранить пояса до нашего возвращения.

— И, конечно же, передал от меня привет? — Эльсинора опять была на коне. Что же до Симмонса, то стремительные смены ее настроений, как всегда, напрочь вышибали его из седла. Впрочем, на этот раз он постарался остаться на высоте.

— Разумеется, передал. И даже приписал кое-что насчет дочерних чувств.

— Ну, это ты зря, — заключила Эльсинора. — Она мне в прабабки годится.

— Не уверен, что она разделит твое мнение.

— Тебе, конечно, виднее. Ты у нас крупный специалист по девяностолетним красавицам, — не удержалась она. Симмонс рассмеялся и, наклонившись над пультом, набрал комбинацию цифр.

Три секунды спустя о чете Симмонсов напоминала лишь початая пачка сигарет «Честерфилд», забытая на туалетном столике.

Избавление буквально свалилось Зигфриду Дюммелю на голову, когда он, стоя на крыльце собственной гостиницы, с угрюмой безнадежностью раздумывал о том, как от нее избавиться.

Наслушавшись россказней о хивинском Эльдорадо, он, обратив сдуру все свое состояние в звонкую монету, ринулся вместе с потоком купцов, предпринимателей и авантюристов туда, где, если верить слухам, деньги гребли лопатами и у обтянутых зеленым сукном столов наскоро сколоченных казино удачливые игроки за ночь становились миллионерами.

Был герр Дюммель ленив от природы, толст, простодушен, и буквально на второй день после приезда в Ново-Ургенч какой-то интендантишка, не дав опомниться, напоил его до умопомрачения смирновской водкой, которая здесь при сорокаградусной жаре валила с ног куда быстрее, чем в сумрачной прохладной Прибалтике, и за сумасшедшие деньги сплавил ему свою гостиницу, а точнее говоря, бывшее офицерское общежитие.

Восстав ото сна уже в роли владельца и единственного постояльца гостиницы, Зигфрид Дюммель долго не мог сообразить, что к чему, а когда, сообразив, кинулся разыскивать ловкача-интенданта, — того уже и след простыл.

Для тех, кто умел изворачиваться, край этот действительно был золотым Эльдорадо: как грибы после дождя вырастали и множились на глазах бессчетные акционерные общества, компании, торговые дома, банки, казино и питейные заведения. С утра до позднего вечера кипела страстями биржа. Духовой оркестр играл вальсы Штрауса в зале Офицерского собрания.

Взад и вперед сновали пролетки. Господа офицеры в белых кителях и фуражках катали кисейных барышень на лодках по каналу Шахабад, по берегам которого тянулись многочисленные действующие и строящиеся хлопкоочистительные цеха и заводы.

Словом, предприимчивому человеку было где приложить уменье и сметку. Но для этого нужен был капитал, а его-то у Зигфрида Дюммеля, увы, теперь уже не было.

Шел май 1878 года — года тигра по местному летоисчислению. Каждый толковал это по-своему. «Год тигра, — усмехались в бороды купцы, нагрянувшие со всех концов Российской империи, — обгладывай дочиста!». «Год тигра, — попыхивали сигарами заводчики-предприниматели, — выжимай все до последней капли!». «Год тигра, — шутили игроки за обтянутыми зеленым сукном столами, — не зевай, не то глотку перегрызут!»

Дехкане в лохматых папахах-чугурмах рассуждали иначе: «Год тигра, — быть беде», — боязливо перешептывались одни. «Год тигра — наш год!» — возражали другие. И добавляли многозначительно: «Тигр еще проснется!» От таких разговорчиков кое у кого холодные мурашки бегали по спине.

Только военные предпочитали отмалчиваться. Год Хивинского похода — 1873 — был годом курицы, однако свежи еще были в памяти бои у переправ через Амударью и под Хазараспом.

Дюммелю год тигра, судя по всему, ничего доброго не сулил. Поскорее бы сплавить кому-то проклятую гостниицу, да унести ноги подобру-поздорову!

За две недели, прошедшие после злополучной сделки, герр Дюммель заметно сдал: сизые щеки обвисли, в окаймленных бесцветными ресницами серых глазах появилось собачье-скорбное выражение и коротенькая глиняная трубка-носогрейка попыхивала далеко не так воинственно, как прежде, а скорее тоскливо.

Потомок рыцарей Ливонского ордена потерянно бродил по единственной улице Ново-Ургенча, заглядывал от нечего делать на биржу, в кабак, не ощущая вкуса, выпивал по привычке несколько кружек прокисшего пива, возвращался в гостиницу и, заперев дверь на ключ, хотя красть в ней было решительно нечего, с горя заваливался спать, изнывая от духоты, мух и москитов.

В этот день он, как обычно, проснулся в шестом часу, сполоснул лицо теплой водой из рукомойника, вытерся полотенцем не первой свежести, сменил рубаху и вышел на крыльцо, лениво позевывая и прикидывая, где ему убить оставшееся до ночи время.

Ничего путного на ум не шло, да и не могло прийти: знакомых — почти никого, казино Дюммель с некоторых пор обходил стороной, о публичном доме и думать не хотелось, — какие уж тут бабы, того и гляди по миру с протянутой рукой пойдешь! — а больше в Ново-Ургенче идти ему было попросту некуда.

— Хо-хо-о-о-о! — сладко зажмурившись, протяжно зевнул герр Дюммель, открыл глаза и остолбенел: прямо перед крыльцом на каком-то дурацком коврике стояли мужчина и женщина. Он — поджарый, широкоплечий, с резкими чертами лица и коротко остриженными черными волосами, она — вылитая курляндская баронесса, белолицая, золотоволосая. Позади незнакомцев медленно оседало белесое облачко пыли. Герр Дюммель мог поклясться всеми святыми, что еще минуту назад на улице не было ни души.

Мужчина наклонился к стоявшему у ног чемодану, отсоединил какие-то провода и захлопнул крышку.

«Кто бы это мог быть? — медленно шевеля мозга ми, соображал Дюммель. — Одеты, как иностранцы».

— Добрый вечер! — произнес он неуверенным, сиплым от удивления голосом. — Гутен абенд.

Мужчина бросил на Дюммеля насмешливый (как тому показалось) взгляд и тронул женщину за руку. Женщина вздрогнула, поспешно шагнула с коврика. Мужчина аккуратно стряхнул с него пыль, сунул под мышку и произнес, наконец, на плохом немецком (у Дюммеля от души отлегло) языке:

— Добрый вечер, сударь. Помогите, пожалуйста, внести чемодан.

«Вот это да! — Дюммель чуть не подпрыгнул от радости. — Постояльцы! Наконец-то!». Он с неожиданным для самого себя проворством сбежал с крыльца и схватился за ручку чемодана.

Оставив приезжих в зальце, середину которого занимал биллиард в сером полотняном чехле, а вдоль стен стояли кожаные кресла, герр Дюммель извинился и сбегал за Реей — жившей неподалеку одноглазой уральской казачкой лет сорока с хвостиком. Сунул ей сгоряча двугривенный и, дыша пивным перегаром, зашептал на ухо, хотя поблизости никого не было:

— Генеральские апартаменты убирать… Мигом! Чтобы все блестело! Иностранцы приехали!

— Бона че?! — изумилась казачка. — Чичас, батюшка, чичас-чичас…

«Апартаментами» именовались комнаты, в которых якобы останавливался когда-то проездом генерал Кауфман. Через час они были приведены в порядок, а пока Рея, косясь единственным глазом на необычных гостей, наводила в них чистоту, Дюммель развлекал приезжих разговорами: описал местное общество, не скупясь на едкие эпитеты, обрисовал картину делового мирка, прошелся по адресу интендантов от инфантерии, с горькой иронией упомянул о пресловутом «годе тигра».

В самый разгар его монолога женщина что-то сказала спутнику. Тот кивнул и положил ладонь ей на руку.

— Фрау чего-то изволят? — галантно осведомился герр Дюммель.

— Фрау спрашивает, не найдется ли у вас бутылки минеральной воды.

— Ми… — захлопал глазами хозяин. — Никак нет-с, минеральной не держим-с.

— Тогда просто воды из холодильника.

— Холодильника? — еще больше удивился хозяин. — Из ледника, вы хотели сказать? Это другое дело. Рэйя! — обернулся он к казачке, которая, закончив уборку, выжимала над ведром тряпку у порога. — Сбегай, голубчик, принеси куфшин холодной воды с этот, ну как его, лет, лет!

— Со льдом штоль?

— Й-а, со льдом. И пифа, пифа! На, фосьми деньги.

Как всегда, волнуясь, он начинал путать русские обороты с немецкими и говорить с диким акцентом.

Немного погодя гостям понадобилась ванная. Дюммель чуть не взвыл от отчаянья. К счастью, все уладилось и супруги Симмонс обошлись сколоченной из досок душевой кабиной во дворе, куда Дюммель, чертыхаясь и охая, натаскал из колодца сорок ведер воды.

Деловая часть разговора состоялась поздно вечером, когда после ужина при свечах фрау Симмонс ушла наконец в свою комнату, а мужчины закурили, удобно развалившись в широких кожаных креслах. Герр Дюммель курил неизменную носогрейку, господин Симмонс — странную папиросу с коротеньким коричневым мундштучком. «Европа», — вздохнул Зигфрид Дюммель.

— Послушайте, герр Дюммель, — спросил вдруг ни с того ни с сего приезжий. — Надеюсь, вы умеете держать язык за зубами?

«Вот оно! — пронеслось в голове немца. — Начинается! Чуяло мое сердце: что-то тут нечисто!». Однако вида не подал, ответил, важно кивнув:

— О да. На Зигфрида Дюммеля можно положиться.

— Я так и думал. И излишним любопытством вы тоже не страдаете?

— Зигфрид Дюммель уважает суверенитет.

— Похвально. Так вот, герр Дюммель, мне предстоят сегодня кое-какие деловые встречи. Не могли бы вы ссудить мне немного денег? Русских, разумеется. Иностранная валюта у меня есть. Завтра я обменяю в банке и верну вам долг.

Видя, что Дюммель колеблется, господин Симмонс достал из кармана два золотых соверена и положил на стол перед немцем:

— Хотите залог?

Герр Дюммель взял монету, поднес близко к свече, даже на зуб попробовал, настоящая ли. Осклабился.

— Дело есть дело, а, господин Симмонс? Сколько вам надо денег?

— Рублей двадцать. Золотом. А эти, — он кивнул на стол, — можете взять себе. В задаток.

Дюммель кивнул, сгреб со стола монета и отправился за деньгами. Возвратившись, выложил на скатерть двадцать золотых рублей, столбиком, как в казино. Подмигнул, ухмыляясь:

— Хотите попытать счастья?

— Там видно будет, — беззаботно ответил гость, ссыпая монеты в портмоне.

Час спустя, когда уже совсем стемнело, Дюммель из своей комнаты слышал, как он, весело насвистывая, прошел по коридору к выходу. «Обдерут, как липку, беднягу», — подумал немец. Но постоялец вернулся неожиданно скоро и потом долго плескался в душевой, фыркая и напевая вполголоса.

Утром Дюммеля ожидал сюрприз: улыбаясь, как ни в чем не бывало, Симмонс высыпал ему на ладонь двадцать золотых монет.

— Не понадобились, — лаконично объяснил он. — Распорядились бы насчет завтрака, герр Дюммель. И пусть заменят скатерть. Вчерашняя была вся в пятнах.

— Слушаюсь, — почему-то по-военному ответил Зигфрид и еще некоторое время глядел, разинув рот, вслед уходящему по коридору иностранцу. — Дела-а!!.

После завтрака Симмонс опять куда-то исчез и вернулся только к ужину, потный, запыленный, но довольно улыбающийся. Дюммелю пришлось таскать ведрами воду в бочку над душевой кабиной, а когда он попытался принять душ после супругов, оказалось, что воды в бочке почти нет.

— Послушайте, Дюммель, — неожиданно спросил Симмонс после ужина, когда они опять остались тет-а-тет за бутылкой мозеля. — Почему бы, собственно, вам не нанять прислугу? Жалко смотреть, как вы надрываетесь.

Герр Дюммель насупился и густо побагровел.

— Стесненные материальные обстоятельства… — сипло забормотал он.

— Полно вам прибедняться.

Симмонс поднялся из-за стола, сходил в свою комнату и положил перед владельцем гостиницы тяжелый сверток. В свертке что-то глухо звякнуло.

— Здесь пятьсот рублей, — буднично сообщил Симмонс. — Распоряжайтесь по своему усмотрению. Наймите прислугу. Постройте новую душевую. К этой не проберешься — целое озеро вокруг. Туалет оборудуйте, наконец. Кстати, почему бы вам не поступить ко мне на службу, герр Дюммель? Неплохое жалованье положу, а? Пятьдесят рубликов в месяц устроит?

— Золотом? — хрипло спросил отпрыск крестоносцев.

— Золотом, ассигнациями, монетой хивинской чеканки — чем вам заблагорассудится.

— Согласен, — поспешно кивнул немец.

— Ну вот и прекрасно. — Симмонс отечески похлопал его по плечу. — Все и устроилось. А то вы совсем приуныли, я смотрю. С сегодняшнего дня вы мой главный поверенный в делах. Или управляющий — как вам удобнее.

— Все равно, — прохрипел герр Дюммель.

— Мне тоже. Да вы пейте вино, Зигфрид. Хотите на брудершафт?

Было от чего закружиться непривычной к сумасшедшим симмонсовским зигзагам медлительной немецкой башке!

«Вот тебе и год тигра! — соображал он ночью, впервые за много дней нежась на свежей крахмальной простыне. — Я-то, положим, не тигр, зато герр Симмонс… Нет, за него надо обеими руками держаться. Этот своего не упустит и меня в обиду не даст!» Какую роль отводит он себе при тигре-Симмонсе, — Дюммель не уточнял. Задул свечу и повернулся лицом к стене.

На следующее утро, одетый по-дорожному, Симмонс заглянул в комнату Дюммеля. Оглядел обшарпанные стены, покрутил носом.

— Скверно живете, Зигфрид. Так и опуститься недолго. Проветривали бы что ли?

— Куда уж больше? — удивился немец. — И так день и ночь окно настежь.

— А вот это зря. Человек вы теперь денежный. Не дай бог воры заберутся.

До Дюммеля вдруг дошло, что Симмонс разговаривает с ним по-русски, причем вполне сносно. Открытие это так ошеломило немца, что минуты две он не мог произнести ни слова.

— Ну что вы на меня таращитесь? Обдерут за милую душу. Сами говорили — год тигра. Распорядитесь, пусть решетки на окна поставят. Сторожа заведите, а то и двух. Но я не за этим. Я уезжаю, Дюммель. По делу, разумеется. — Симмонс усмехнулся. — Денька на два. Мадам останется на ваше попечение. Чему вы улыбаетесь?

У Дюммеля и в мыслях не было улыбаться.

— Вы мне эти штучки забудьте!

— Либер готт! — вырвалось у немца.

— То-то же. Я вам не следить за ней поручаю. Она в этом не нуждается. Смотрите, чтобы подавали кушать вовремя, чтобы в душевой постоянно была вода, ну и прочее.

Дюммель с готовностью кивнул.

— Эх, Зигфрид, Зигфрид! — Симмонс присел на ручку кресла, залихватски сдвинул шляпу набок. — Вернусь, — такие дела с вами завернем, ахнете! Штопайте амуницию, барон. Сушите порох! А теперь — рысью в город. Сделайте покупки к завтраку. Меня не ждите, завтракайте одни. Да, кстати, есть у вас запасной ключ от входной двери? Давайте сюда.

Симмонс отсутствовал двое суток, на третьи, как ни в чем не бывало, вышел к завтраку в новенькой голубой в полоску пижаме. На фрау Симмонс всеми цветами радуги переливалось японское кимоно.

— Не скучали без меня?

Дюммель кинулся было докладывать, но Симмонс остановил его жестом.

— Потом, дорогой Зигфрид, попозже. Спешить некуда.

Настроен он был благодушно и после завтрака даже угостил Дюммеля папиросой (тот забыл трубку в своей комнате). Зигфрид долго вертел папиросу, не зная, каким концом сунуть в рот: с одной стороны табак, с другой, вроде бы, мундштук, только почему-то сплошной.

— Барон! — укоризненно покачал головой Симмонс. — Как можно? Приобщайтесь наконец к цивилизяции!

И, щелкнув перед самым его носом какой-то коробочкой, высек язычок пламени. Фрау наблюдала с улыбкой, но в разговор не вмешивалась.

— Чудная папироса какая-то! — пробормотал Дюммель, оправдываясь.

— Не папироса, а сигарета, — поправил Спммонс. — Хотя вам-то какая разница? Так с чего начнем, барон?

— Вы о чем?

— О деле, о чем же еще? Учтите, у нас с вами теперь денег куры не клюют. Есть какие-то соображения?

Соображений было множество, но Симмонс отверг их одно за другим.

— Создадим акционерное общество «Строительство и эксплуатация хлопкоочистительных заводов. Дюммель и компания».

— Это кто же такие? — угрюмо осведомился немец.

— Дюммель — это вы, а компания — я и моя супруга. Или такая компания вас уже не устраивает?

Зигфрид обалдело заморгал поросячьими ресницами.

— Вот вам мои документы, Зигфрид. А это, — он насмешливо подмигнул, — высочайшее разрешение и рекомендательные письма. Полистайте на досуге. Если чегото там не хватает, — ваш покорный слуга. Только намекните, из-под земли достану.

«Этот достанет! — с восхищением и каким-то мистическим трепетом думал Дюммель, удаляясь в свою комнату с бумагами под мышкой. — Нет, старина Зигфрид, если кому и повезло, то этот человек — ты!»

Ознакомившись с содержанием бумаг, он изумился еще больше: составленные по всей форме — одни в Санкт-Петербурге, другие в Ташкенте, — все они были датированы одним и тем же — позавчерашним днем. Даже с помощью воздушного шара Монгольфье Симмонс не мог за это время покрыть такое расстояние, да еще вернуться в Хивинское ханство. Чем дольше Дюммель ломал голову над этой загадкой, тем больше запутывался. Глаза лезли на лоб, и седые прядки давно не стриженных волос торчком становились вокруг широкой проплешины.

И вдруг Дюммеля осенило. «Фикция! И как он сразу не догадался? Обыкновенная фальшивка, другого и объяснения быть не может! Однако каков ловкач, а?»

Дюммель на мгновенье представил себе улыбающееся лицо Симмонса. «Вот это авантюрист! Здешние, — Дюммель презрительно фыркнул, — мелкота по сравнению с ним! Карманники!»

Он еще раз внимательно просмотрел бумаги и окончательно уверился, что имеет дело с авантюристом высочайшего класса. Документы — комар носа не подточит: гербовая бумага; печати, подписи — все настоящее. Одного не учел Симмонс: сунься сейчас с этими бумагами в любую контору, — тотчас заподозрят неладное.

«Старина Зигфрид не так уж прост! — подумал он со злорадным удовлетворением. — Старина Зигфрид сразу тебя раскусил, голубчик!»

Симмонс, к которому он сунулся после обеда, вначале досадливо морщился, слушая его, потом задумчиво почесал в затылке и вдруг весело расхохотался:

— А вы молодчина, Зигфрид! Ей-богу, молодчина! Пожалуй, недельку-другую следует обождать. Ну, а что бумаги в один и тот же день подписаны, так это же здорово! Пусть знают, какая у нас фирма солидная. Что вы на это скажете, барон?

Барон не возражал. Барона интересовало кое-что другое, но спрашивать язык не поворачивался. Симмонс словно прочел его мысли:

— Барон! Уж не думаете ли вы, что бумаги фиктивные?

Дюммель хмыкнул и пожал плечами.

— Барон! — укоризненно покачал головой Симмонс. — Право же, я был о вас лучшего мнения! Ну так зарубите себе на носу: с первой же почтой поступит официальное подтверждение. Что же касается банка, то они уже получили его по телеграфу. Не исключено, что завтра пришлют за вами рассыльного. Они в таких случаях не тянут — дело-то миллионами пахнет. Так что готовьте парадный мундир, господин поверенный.

Ни одному слову шефа не поверил Дюммель. И зря: утром следующего дня мальчишка-рассыльный вручил ему официальное приглашение посетить управляющего банком по делу, «представляющему обоюдный интерес». Ошарашенный немец только руками развел.

Не прошло и недели, как слух о новом акционерном обществе прокатился по всему Хивинскому ханству. О нем заговорили в правлениях банков, конторах, купеческом собрании, в казино, судачили в лавках и магазинах, поговаривали на заводах. Говорили с удивлением и завистью, со скептической улыбочкой, с опасением и злобой. Шепотом передавали, будто хивинский хан Мухаммадрахим назначил Дюммелю день аудиенции.

Ведолага-немец, над которым еще вчера потешались все, кому ни лень, на глазах становился фигурой, и было в этом что-то неожиданное, непонятное и потому пугающее.

Симмонс оставался в тени. Во всяком случле жжому не приходило в голову провести параллель между появлением в Ново-Ургенче четы иностранцем и головокружительным взлетом Зигфрида Дюммеля.

— Не пойму, на черта вам акционеры?

Симмонс прохаживался взад-вперед по свежепобеленному сыроватому кабинету Дюммеля, оборудованному в одной из комнат бывшей гостиницы. «Бывшей» потому, что старую вывеску вот уже несколько дней как выкинули на свалку, а вместо нее на оштукатуренном фасаде повесили другую, черную с золотом: «Дюммель и компания. Строительство и эксплуатация хлопкоочистительных заводов».

— Что у вас — денег мало? Или банк в кредитах отказывает?

— Акционерное общество без акционеров? — Дюммель надул толстые сизые от ежедневного бритья щеки. От Дюммеля пахло дорогим одеколоном. Дюммель выглядел весьма внушительно за огромным письменным столом темного дерева. Сдержанных расцветок текинский ковер на полу. Бюро и плоский, во всю стену книжный шкаф темного дерева, окрашенный в тот же цвет массивный несгораемый шкаф. «Есть вкус у стервеца!» — заключил Симмонс, оглядев кабинет.

— Нельзя без акционеров, говорите? Ну что же, воля ваша. Только не увлекайтесь, Зигфрид. Смотрите, с кем имеете дело.

— Можете на меня положиться, шеф.

— Вот как? «Шеф!» — Симмонс хмыкнул. — Что-то новенькое. Откуда у вас этот полицейский жаргон, хотел бы я знать?

Дюммель смущенно отвел взгляд.

— Я думал…

— Он думал! Вы только взгляните на него! Он думал, видите ли!

Симмонс был явно не в духе, и Дюммель счел за благо прикусить язык.

— О чем, позвольте полюбопытствовать? О каких мировых проблемах? Или о судьбе того интендантишки, что вас облапошил?

Дюммель сидел, низко опустив лицо, одна малиновая плешь поблескивала. Симмонс глянул на эту плешь и вдруг смешливо фыркнул. Гнев как рукой сняло. Заговорил уже проще, дружелюбнее:

— Вот что, Зигфрид. Учтите, я вас насквозь вижу. Так что бросьте темнить. Со мной не пройдет.

— Простите, сударь.

— То-то. А теперь к делу. Даю вам неделю сроку. Максимум две. Подыщите нужных людей. Какое у нас сегодня число?

— Двадцать первое мая.

— Пятого июня положите на этот стол проект строительства железной дороги.

— Чего-о? — привстал с места Дюммель.

— Вы что — оглохли? Узкоколейной железной дороги Ново-Ургенч — Чалыш.

— Но…

— Никаких «но». Заводы строить думаете?

— Так я…

— Думаете, спрашиваю?

— Думаю.

— Плохо думаете, Зигфрид. До каких пор я вам буду подсказывать? Строительные материалы, оборудование, всякая прочая канитель прибудет по Амударье. Так?

— Так.

— А от пристани? Пятнадцать верст, как ни говори.

— На арбах, на каюках по Шахабаду.

— Чушь. По железной дороге, любезнейший. Прямым сообщением до самого места назначения.

— К каждому заводу — железнодорожную ветку?

— Именно, дорогой барон. К каждому заводу. А когда закончите строительство, по этим же рельсам повезете обратно тюки с хлопком, семена, масло. Ну чего вы на меня уставились?

— Господин Симмонс, вы — гений. Позвольте засвидетельствовать.

— Бросьте. Могли бы и сами догадаться. А то «я думал, я думал…». Кстати, когда вам хан рандеву назначил?

— Десятого июня.

— Вот и отлично. Подсуньте ему проектец. Пусть раскошелится на строительство. У российского императора денег на это дело не выпросишь. Ну и последнее. Мы с мадам Симмонс уедем на несколько дней. Ключи от комнат забираем с собой. Вздумаете совать нос, — на себя пеняйте!

— Помилуйте, господин Симмонс!

— Бросьте, милейший. Я вас насквозь вижу. Хотите, скажу, чем вы завтра без меня заниматься будете?

— Боже упаси!

— Не хотите, не надо. А насчет комнат зарубите на носу: чтобы ни одна живая душа близко не подходила.

— Запомню, господин Симмонс. Далеко едете, осмелюсь спросить?

Симмонс обернулся от самой двери, недобро сверкнул глазами.

— А вот это уж совсем не ваше дело, Дюммель. Помните английскую пословицу: «Любопытство погубило кошку». Займитесь лучше делами.

Предупреждая Дюммеля о своих комнатах, Симмонс попал в самую точку. Зигфрид Дюммель буквально сгорал от желания хоть одним глазком заглянуть в запретную дверь. Не имея ни малейшего представления о том, что происходит за ее окрашенными белой масляной краской створками, он мог лишь строить догадки, и догадки эти были одна неправдоподобнее другой. Как это ни странно, виною всему были факты. А с фактами герр Дюммель привык считаться.

Начать хотя бы с того, что Симмонс сам руководил ремонтом четырех смежных комнат, облюбованных им под супружеские апартаменты. Велел забрать окна толстыми железными решетками, прорубить двери между комнатами, а те, что выходили в коридор, снять и заложить проемы кирпичом. Затем в доме две недели работали русские слесари с завода и ремонтных мастерских, — угрюмые, немногословные, вечно чем-то недовольные люди. Что они там делали, — одному богу известно. Дюммель однажды подслушал их разговор, да и то случайно.

— Золотая голова у человека, даром что барин. Нам бы на завод такого.

— Не говори, — откликнулся другой. — Самим бы нам все енто ни в жисть не смонтировать. И где он только раздобыл все? Сколько живу, а такого добротного материалу не видывал.

— Говорю — голова-человек!

После слесарей работала артель маляров-штукатуров. Потом за дело взялись плотники. Потом опять слесари с токарями.

По городу циркулировали самые невероятные слухи. Знакомые извели Дюммеля расспросами, но тот только плечами пожимал в ответ. Он и в самом деле не знал ничего: ни одной души, кроме рабочих, Симмонс близко не подпускал к своим апартаментам.

Прибиралась в комнатах Симмонсов все та же придурковатая Рея, возведенная в ранг горничной. Ходила она теперь опрятно одетая и благоухала, как парфюмерная лавка. Дюммель подкатился было к ней с расспросами, но та дико воззрилась на него единственным глазом и пригрозила «пожалиться барину». Пришлось отстать. А потом у Реи вдруг объявился второй глаз! Стеклянный, правда, но точь-в-точь, как настоящий.

— Барин подарил, — лаконично отвечала она на вопросы любопытствующих, и больше у нее ничего выудить не удавалось.

Как-то в полдень, когда в доме буквально нечем было дышать от духоты, а столбик термометра за окном показывал в тени сорок шесть градусов по Цельсию, Симмонс притащил в кабинет Дюммеля бутылку холодного, как лед, шампанского.

— Майи готт! — изумился немец. — Можно подумать, что вы его прямо из ледника принесли, герр Симмонс.

Тот усмехнулся, разливая шампанское в мгновенно запотевшие бокалы:

— Ешь виноград и не спрашивай, из чьего он сада. Так, кажется, говорят у вас на Востоке?

Ну и наконец эти пугающие, прямо-таки уму непостижимые поездки Симмонса. Дюммель мог поклясться, что по крайней мере во время некоторых таких «поездок» шеф не выходил из дома. Дьявольщина какая-то! Однажды во время разговора в своем кабинете Зигфрид осторожно потянул воздух ноздрями: нет, несло от Симмонса обыкновенно — одеколоном, табаком, чуть-чуть винцом. Серой не пахло.

— Чего вы вынюхиваете, Зигфрид? — усмехнулся Симмонс.

Дюммель растерялся и стал зачем-то переставлять гроссбухи в стенном шкафу.

Была во всем этом какая-то жгучая тайна. Дюммель изо всех сил старался ее понять, не мог понять н напрочь утрачивал душевное равновесие.

К обеду Симмонсы не вышли. Дюммель поклевал принесенную из ресторана отбивную. Плеснул в стакан приторно теплого квасу из кувшина. Увидев шкандылявшую по улице Рею, крикнул в окно:

— Чего убирать не идешь?

— Ан не ведено! — огрызнулась бабенка, не останавливаясь. «Не нелено, не велено», — ворчливо передразкнл Дюммель и вдруг точно с цепи сорвался, заорал на принятого недавно лакея — долговязого рязанского парня с лошадиной челюстью: — Чего зубы скашшь, стервец?!

Тот шарахнулся, выронил с испугу грязную тарелку из рук. Хорошо хоть не разбилась.

Дюммель отхлебнул из стакана. Поморщился. Взял шляпу со стула.

— Спросят, — по делам пошел! — буркнул, уходя, корпевшим над конторскими книгами служащим. Те согласно закивали, как заведенные.

Послонявшись по пыльной раскаленной добела улице, барон нанял за двугривенный фаэтонщика и покатил на озеро купаться. Когда выехали за город, извозчик — загорелый до эфиопской черноты малый в домотканной холщовой рубахе, таких же портках и меховом несмотря на жару малахае, подхлестнул лошаденку и затянул что-то тоскливо-протяжное.

— Не вой! — строго сказал герр Дюммель.

— А? — обернулся тот.

— Малахай зачем напялил, спрашиваю?

— Жару жара режет, — непонятно ответил сарт. — Летом горячий чай пей, одевайся тепло — хорошо!

— Азият! — с чувством сказал Дюммель. Хотелпрезрительно, получилось наоборот: вроде бы восхищается. Расплачиваясь возле полосатой купальни, наказал:

— Вечерком, как солнце садиться начнет, обратно за мной приедешь.

— Деньги вперед давай — приеду, — озорно сверкнул раскосыми глазами малый.

— А это не видел? — Дюммель сложил пальцы кукишем, поднес к приплюснутому фаэтонщикову носу. — И так прискачешь как миленький.

Сарт сплюнул и стал разворачивать фаэтон. Немец заковылял по песку к досчатой раздевалке.

— Эй, баткя!

Дюммель оглянулся. Стоя в фаэтоне извозчик издали показывал ему дулю.

— Это себе возьми! У меня ба-алшой есть!

Герр Дюммель даже присел от такого неслыханного оскорбления.

— Я т-тебе!

Но фаэтонщика уже микиткой звали. Чертыхаясь по-русски и по-немецки, барон разделся и полез в теплую, как парное молоко, воду.

— Дурака нашел, — бормотал он, имея в виду Симмонса, и блаженно сощурил глазки. — Он отдыхать будет, а я — работай? Нет уж, отдыхать, так всем отдыхать,

Он вспомнил усердно склоненные над конторскими книгами белобрысые головы служащих и с удовлетворением произнес вслух:

— Пусть дураки пашут.

Откуда ему было знать, что тотчас после его ухода работнички захлопнули книги и отправились в кабак пить пиво.

Поздно вечером, добравшись наконец пешком (не приехал-таки паршивец-фаэтонщик) до своей конторы, герр Дюммель ткнул ногой дремавшего на крылечке сторожа, а когда тот вскочил, испуганно моргая спросонья, спросил, свирепо выпячивая челюсть:

— Спрашивали?

— Так точно, спрашивали.

— Кто?

— Из обчества Рязано-Уральской железной дороги.

— Опять спишь, сукин сын?

— Никак нет-с, ваше благородие. Бдю-с…

— Ну, Ванька, смотри у меня!

Сторож поспешно подобрал с крыльца старое одноствольное ружье, вытянулся, выпятив грудь, и гаркнул во всю глотку:

— Слушаюсь, ваше благородие!

— Тише ты, черт!

— Есть, тише! — еще громче заорал сторож. Дюммель махнул рукой и вошел в дом. В столовой, возле прикрытого салфеткой ужина белела какая-то бумажка. Дюммель засветил свечу в бронзовом подсвечнике.

Предприятие «Караванный путь Хива — Уральск «Общества Рязанско-Уральской железной дороги» предлагало свои услуги по перевозке грузов для строящихся хлопкозаводов.

— Опоздали, голубчики! — герр Дюммель скомкал записку, швырнул в темный угол комнаты. — Сами дорогу построим. Да еще вас, глядишь, по ветру пустим.

Он снял салфетку и, придвинув стул, принялся за ужин. Холодная курица застревала в глотке. «Могли бы догадаться, черти! — подумал немец. — До каких пор все надо подсказывать?» Сам того не замечая, он даже в мыслях старался подражать шефу.

Бутылка смирновской отыскалась в буфете на кухне. Дюммель налил полный стакан, выпил и закусил огурцом. Проклятый фаэтонщик не шел из головы, вертел, окаянный, смугло-чумазым кукишем, скалил зубы.

«Встречу на улице, все бока обломаю, — мрачно решил немец. — Попадись только!».

После второго стакана мягко закружилась голова, все вокруг стало простым и доступным, лишь где-то на задворках сознания маячил Симмонс — строгий, в щегольском сером костюме.

— Подумаешь, вундеркинд! — громко сказал repp Дюммель, и голос его задрожал от обиды. — За людей никого не считает. Я кто ему — ломовая лошадь? Зигфрид то, Зигфрид другое! А сам пальцем о палец не стукнет!

Он плеснул в стакан оставшуюся водку и, зажмурясь, опрокинул в рот. И тут его осенило: «Какой же он, Дюммель, дурак! Какой идиот! Да Симмонс просто-напросто ревнует его к своей супруге! Конечно, ревнует! Разве он ей… Разве она ему пара? Конечно, нет! Вот он, Дюммель, — совсем другое дело! Мужчина солидный, в теле. А что Симмонс? Стрекотун-кузнечик! Таких женщины не любят. И что она — такая красивая — в нем нашла?

Стоп-стоп-стоп!.. А почему она? Почему не он? Ну, конечно же! Это он воспользовался ее слабостью и… Ах, негодяй! Ах, пройдоха!..»

Кровь строптивых ливонских предков ударила Дюммелю в голову.

«Может быть, она и сейчас там, за дверью. Томится в одиночестве, тоскует, душой рвется к нему, Зигфриду Дюммелю!»

Дюммель вскочил, опрокинув стул. Дюммель спешил на зов дамы сердца.

— Я иду, Эльсинора! — хрипло прозвучало в ночной тишине. Зигфрид Дюммель ринулся к заветной двери…

Часа два спустя герр Дюммель с удивлением обнаружил, что лежит на полу в конце коридора, возле распахнутой настежь двери в покои Симмонса.

Лоб саднило. Проведя по нему рукой, Дюммель нащупал огромную шишку. С трудом, морщась от дикой головной боли, вспомнил, словно увидел со стороны: вот он, клокочущий справедливым негодованием, страшный в своей решимости, несется по коридору. Хватает ручку проклятой двери, изо всех сил рвет ее на себя! Дверь неожиданно легко распахивается и ударяет его по лбу…

Сопя и постанывая, Дюммель поднялся с полу, осторожно приблизился к двери. В проеме клубился кромешный мрак, но, когда он протянул руку, пальцы уперлись во что-то твердое. Стараясь действовать как можно спокойнее, Дюммель достал из кармана коробок и чиркнул спичкой. То, что он увидел в следующую секунду, мгновенно вышибло из его головы остатки хмеля: за распахнутыми створками двери в обманчивом, пляшущем свете горящей спички стоял, выпучив налитые кровью глаза и по-бычьи пригнув поросшую венчиком седых волос голову, урод, отдаленно напоминающий человека. И этим уродом был не кто иной, как он сам — Зигфрид Дюммель.

Немец дико вскрикнул и без чувств повалился на пол… Очнувшись вторично, он сходил в столовую за подсвечником и детально обследовал злополучную дверь. Хлопаться в обморок было, конечно же, вовсе незачем, зато без всякого сомнения было чему удивляться: в дверном проеме сверкала монолитная, без единой щелочки, отполированная до зеркального блеска металлическая стена! Зигфрид перекрестился трясущейся рукой и с величайшей осторожностью прикрыл створки двери.

В своей комнате он долго сидел на кровати в одном исподнем, прикладывая медный пятак к шишке на лбу. Одна за другой догорели и погасли свечи в бронзовом подсвечнике. Душная азиатская ночь по-хозяйски вочтла в комнату, и в распахнутое настежь окно хищными, зелеными глазами звезд заглянул год тигра.

Она была вся с иголочки — элегантная из алой водоотталкивающей ткани палатка, идеально простая в обращении: установи каркас из почти невесомых трубчатых стоек, подключи баллончик со сжиженным газом — и через пять минут двухкомнатный надувной домик с окнами из эластичного стеклопластика и дверью на пневмоприсосках к твоим услугам. Даже мебель в нем была надувная — упругий диван-тахта, пуфики-табуреты и круглый стол.

Домик стоял на безлюдном до самого горизонта лимонно-желтом пляже метрах в тридцати от высокого уступчатого чинка и на таком же расстоянии от прогретого солнцем бирюзового мелководья. Пляж уходил в море под таким минимальным уклоном, что можно было идти сотню метров по щиколотку в воде, а чтобы погрузиться по пояс, требовалось пройти добрые полкилометра.

Симмонс полюбовался домиком, который, несмотря на свою явную чужеродность, необъяснимо вписывался в этот первозданный пейзаж, швырнул на песок у самой воды клетчатый надувной матрасик и растянулся на нем, упираясь локтями в податливую упругую ткань.

Шел девятый час утра и, как всегда в это время, с моря начинал дуть ровный прохладный ветер, настолько медленный, что поверхность воды оставалась спокойной.

Глядя в подернутую голубоватой дымкой морскую даль, Симмонс задумался.

Было, по-видимому, чистейшим безумием с его стороны пускаться в странствия по эпохам и странам. Еще большим безумием было брать с собой Эльсинору. Он понял это в Париже, когда почувствовал за собой слежку.

Первым его побуждением было отправить Эльсинору обратно в XXIII столетие и с бластером в руке ринуться навстречу опасности. Он отнюдь не был человеком героического склада характера, и если его душевное состояние можно было назвать отвагой, то это была отвага отчаяния.

Разумеется, это тоже было безумием: прихлопнули бы его в два счета. Но прежде, чем они решились бы на крайнюю меру, он во всяком случае успел бы наломать дров. Симмонс предпочел скрыться.

Наверное, он сделал не лучший выбор, остановившись на Хивинском ханстве даже четыре года спустя после его присоединения к России и отмены рабства. Но тогда, в Париже, особенно раздумывать было некогда, и руководствовался он главным образом тем соображением, что преследователи, потеряв след, вряд ли сразу же бросятся искать его в этот суровый, переживающий переломный период своей истории уголок планеты. Рано или поздно они все равно нащупали бы его след, но тем важнее было выиграть время, и он, не колеблясь, настроил времятрон на самое пекло континентального среднеазиатского лета 1878 года.

Действительность оказалась еще суровее, чем он предполагал. Они с Эльсинорой буквально задыхались от невыносимого зноя, страдали от непривычной жесткой воды, грубой пищи, отсутствия какого бы то ни было комфорта.

Симмонс разрывался на части, стараясь успеть всюду. Устраивал дела в Ново-Ургенче, добывал в разных эпохах все, что хоть немного скрасило бы их существование и не вызывало особых подозрений у аборигенов. И всякий раз, возвращаясь к Эльсиноре, он терялся и робел под взглядом ее огромных глаз, полных мольбы, упрека и укоризны.

Скитания по столетиям не прошли для него бесследно. Он осунулся, одежда, которая еще недавно была ему в самый раз, болталась теперь на нем, как на вешалке. Он все чаще испытывал приступы беспричинного раздражения и такой страшной усталости, что буквально валился с ног.

В такие минуты ему хотелось махнуть на все рукой, капитулировать, вернуться к тому, с чего начинал, и неуютная квартира на Энтерпрайз-стрит казалась райской обителью. Он глотал лошадиные дозы снотворного и проваливался в гудящую темноту, а очнувшись, снова ловил на себе все тот же печальный, укоризненный взгляд небесно-синих глаз Эльсиноры.

Но какими бы мучительными ни были его метания по разновременным градам и весям, именно они натолкнули его на мысль, которая спасительным лучиком затеплилась однажды в окружающем его мраке отчаяния и безысходности.

Он усмехнулся и лег на бок, подставляя лицо лучам набирающего силу солнца. Наверное, всей мужской половине человечества свойственно это заблуждение: создавать себе идеальную женщину и наделять ее качествами, которые он хочет в ней видеть и которые, чаще всего, вовсе ей не присущи. Интересно, какие чувства она испытывала, глядя на его отчаянные усилия?

Симмонс покачал головой и закрыл глаза. Солнце проникало сквозь закрытые веки и казалось, будто он лежит на дне водоема, наполненного теплым алым туманом.

Накануне вечером, когда, протравив на всякий случай инсектицидом пространство вокруг палатки, он забрался в домик и лег рядом с ней на диван-тахту, Эльсинора ласково взлохматила ему волосы и улыбнулась каким-то своим мыслям.

— О чем ты думаешь? — спросил он, поудобнее устраиваясь на упруго прогибающемся ложе.

— Ты так старательно опрыскивал песок этой отравой, — рассмеялась она. — И все зря.

— Почему зря? — удивился Симмонс.

— Потому что силовое поле куда надежнее и проще.

–. Где его взять, это поле?

— А его не надо брать, оно уже есть.

Ни слова не говоря, он встал, попытался выйти из домика и не смог этого сделать, хотя дверь продолжала оставаться открытой: прозрачное силовое поле надежно оградило их жилище от окружающего мира, ни войти, ни выйти.

— Ну, ну. — Он толкнулся плечом в открытый дверной проем, провел ладонью по невидимой преграде и вернулся на тахту.

— А ты о чем думаешь? — спросила она, когда он лег на спину, заложив руки за голову.

— Смешон? — ответил он вопросом на вопрос. В голосе чувствовались обида и вызов.

— Не надо. — Она прижалась к нему щекой и затихла, маленькая, покорная, до боли желанная. — Чуть-чуть забавен еще куда ни шло. Всегда забавно наблюдать мужчину, когда он занят не своим делом.

— Н-да-а… — Симмонс высвободил руку и обнял ее за шею. — Скажи, только честно, за что ты меня любишь?

— Не знаю. — Она лежала, закрыв глаза, непривычно тихая, бесконечно счастливая. — Наверное, за то, что ш это ты: как раз тот мужчина, который мне нужен. Со всеми твоими достоинствами и недостатками.

— Весьма абстрактно, — усмехнулся он.

— Конкретнее у меня не получится. Да и ни к чему, наверное. Разве что ты будешь очень настаивать.

— Не буду, — заверил он. — Просто мне теперь кажется, что в твоем отношении ко мне есть что-то от чувств, которые питает естествоиспытатель к подопытному кролику.

— Чепуха! — возмутилась она. — Выкинь это из головы, слышишь?

— Слышу! — расхохотался он и, запрокинув ей голову, крепко поцеловал в губы.

Подкинув Дюммелю идею строительства узкоколейной железнодорожной ветки от Ново-Ургенча до пристани Чалыш и приступив к ее осуществлению, он одновременно приобрел десяток речных пароходов и вместе с ними — право на перевозку грузов по Амударье от Чарджоу до самых ее низовий. Разумеется, эта акция не осталась незамеченной в деловом мире Ново-Ургенча и предприятие «Караванный путь Хива — Уральск», монопольно осуществлявшее перевозки грузов гужевым транспортом через плато Устюрт, стало одного за другим терять своих клиентов.

В реальности 1899 года, куда он прибыл за деталями для паровозов, Симмонс стал невольным очевидцем ликвидации предприятия «Караванный путь», хотя во время прошлого своего появления здесь в 1900 году застал его вполне преуспевающим. Больше того, на глазах у Симмонса в 1899 году правление Рязанско-Уральской железной дороги отклонило проект строительства железнодорожной ветки Александров Гай-Чарджоу, хотя в 1901 году он сам присутствовал при прокладке первых пролетов магистрали и даже приобрел по дешевке несколько тысяч шпал, которые так и не успел вывезти.

Поразмыслив над увиденным, Симмонс пришел к выводу, что в реальностях происходит какая-то путаница, неразбериха и виновником этой неразберихи является не кто иной, как он сам, а точнее — производимые им действия. И тогда в его воспаленном мозгу впервые возникла идея, которая поглотила его затем целиком и полностью.

Суть ее была проста и сводилась к следующему: если даже такое незначительное событие, как прокладка узкоколейки длиной в пятнадцать верст в 1880 году привело к разорению в 1899 году преуспевающей транспортной компании и к исчезновению в 1901 году уже начатой строительством железной дороги, то почему бы с помощью куда более решительного вмешательства в события прошлого не попытаться изменить ход исторических событий и добиться коренных, социальных, если угодно, изменений в реальности, которая так решительно и безжалостно отторгла инженера Симмонса?

Чем больше носился он с этой идеей, тем заманчивее она ему казалась, тем радужнее вставали на горизонте миражи будущего. И Симмонс, засучив рукава, взялся за дело.

Уединившись в кабинете, Симмонс достал с полки толстенный фолиант. «Документы архивов хивинских ханов, — значилось на обложке. Издательство «Фаи». Симмонс полистал книгу и, отыскав нужное место, углубился в чтение.

«Он!

Средоточию вселенной — двору его величества падишаха, высокосановного, вознесенного до Луны, со свойствами Юпитера, с небесно-пышным двором, могущественного, как Дарий, победоносного, как Александр, с бесчисленным, как звезды, войском…»

Симмонс хмыкнул и покачал головой: по Гандимьянскому договору 1873 года хивинскому хану запрещалось иметь не только армию, но и личную охрану, функцию которой выполнял расквартированный в Хиве казачий полк. Впрочем, и задолго до Хивинского похода войска как такового у хана не было.

— Пребывают в спокойствии, — Симмонс потер подбородок. — Тишь да гладь, да божья благодать… Ладно, поглядим дальше.

Он перевернул еще несколько страниц.

«Он!

Высокой особе и высочайшему двору султана султанов нашего времени, хакана хаканов всех стран…».

— Вот как! — Симмонс прикурил, сделал пару затяжек и положил сигарету в пепельницу.

«…источника справедливости и правосудия, уничтожителя несправедливости и притеснения…».

— Как же! Держи карман шире!..

«…тени бога, то есть его величества хорезмшаха — да продлится его высочайшая власть да будут наши души и душа обоих миров жертвой за него, — ничтожные, тысячекрат немощные и сокрушенные…»

— Повторяются, сукины дети! Было уже это.

«…бесконечно нуждающиеся и несчастные со страхом и робостью…».

— Еще бы! Тут кто угодно сдрейфит!

«…всеподданнейше докладывают следующее. Хвала и благодарение Аллаху, наш народ, большие и малые, от семи лет до семидесяти — все заняты молитвами за вас. О боже, внемли их молитвам! Аминь!»

— Аминь! — пропел Симмонс насмешливо.

«О господин обоих миров! Во-вторых, докладываем, что его подданные говорят: если салгут, по его повелению, будет 15.000 тилля, то они будут довольны; таково было и повеление пребывающего в раю покойного государя…»

— Как бы не так! — усмехнулся Симмонс. — В аду мыкается старый греховодник, раскаленную сковородку языком лижет!

«…больше мы не в состоянии уплатить. Ваша воля повелевать. Если в чем ошиблись, то надеемся на прощение. Виноваты! Виноваты!»

— Ну что ж, — Симмонс взял из пепельницы сигарету, затянулся и погасил окурок. — Если отбросить в сторону восточный этикет, — остается ультиматум: 15 тысяч тилля и ни гроша сверх! Отчаянные ребята, ничего не скажешь! Интересно, что они еще отмочат? Придворная должность.

Следующим документом было донесение хивинскому хану от Хаким-Нияз-аталыка. В донесении говорились:

«Донесение господину высокосановному, высокостепенному царю нашей эпохи, тени бога, создающему спокойствие и безопасность, победносному, и споспешествуемому богом его величеству хореэмшаху, да сохранит его господь всевышний. О шах! О убежище мира! По всей округе царит спокойствие, цены дешевы, ваши подданные заняты молитвами за вас. Покорнейше доносим, что, прибыв к каракалпакам, мы собрали биев и сказали, что государь им повелел отдать пятьсот танапов замли. После этого южнее Чимбая хытаи и кипчаки указали землю к востоку от Кегейли, а кенегесы и мангыты — к западу. Мы сказали, что оба эти участка — заболоченные и непригодны для садов и усадеб, а к северу от Чимбая на один фарсах кое-где есть сухая земля, пригодная для садов и усадеб, дайте нам ту землю. Однако они не мог» ли отмерить и дать ее, и народ не отдает ее добровольно, и даже когда мы сказали, чтобы они из тех земель землю, пригодную для садов и усадеб, продали за полную цену, то они не смогли этого сделать. А еще холят среди каракалпаков слухи, будто лишенный всех полномочий бия колдаулы Айдос из Ак-Жагыса замышляет против вашего величества смуту и подговаривает каракалпаков не платить салгут и другие налоги и не давать нукеров. Я все сказал. Теперь воля ваша. Виноват! Виноват' Виноват! Написано 13 числа месяца асад 1242 года собаки».

— Тысяча двести сорок второй год… — Симмонс задумчиво поскреб подбородок. — Это какой же год по христианскому календарю?.. 1826-й? Да, 1826-й… Рядом в общем-то. Отношения у Хивы с Россией неважнецкие. Степняки недовольство ханом выказывают. Попахивает бунтом. Ну что ж, пожалуй, самое время вмешаться.

…Айдос-бий — пожилой седобородый мужчина — испуганно схватился за нож, когда из-за юрты вышел человек в странной одежде и шапке, какой в приаральских степях не видывали. Однако человек протянул вперед руки ладонями вверх и заговорил на довольно сносном хорезмском диалекте:

— Здравствуй, Айдос. Я пришел с миром.

— Стой, где стоишь! — взвизгнул бий. — Ты кто? Должностное лицо в Хивинском ханстве.

Вокруг юрты, насколько хватало глаз, простиралась ровная степь. Бродили, пощипывая чахлый янтак, верблюды. Стреноженная лошадь терлась боком о коновязь.

— Мое имя тебе ничего не скажет, Айдос. — Незнакомец усмехнулся. Был он худощав, высок ростом и както не по-здешнему легконог. На остроносом лице — ни волоска, если не считать бровей. Глаза смотрели открыто и смело. Хитрости в них не было.

— Откуда знаешь меня?

— Все от аллаха, Айдос-бий. И знание и незнание.

— Верно. Аллах дает человеку имя при рождении. Как тебя зовут?

— Эркин.[2]

— Еркин?.. — недоверчиво повторил бий и пошлепал губами, словно пробуя слово на вкус. — Ты не боишься его носить?

— Нет.

— Ты-храбрец. — Бий вернул клинок в ножны, указал рукой на юрту. — Заходи, Еркин. Кунак в юрте — счастье в юрте. Будем пить кумыс вместе.

Одни ковры и кошмы юрты Айдос-бия знали, о чем говорил чужак с их хозяином. К вечеру чужак исчез, словно растаял в золотистом степном мареве, а Айдос велел сыновьям Рзе и Торе седлать коней и сам ускакал с ними за горизонт, только белесое облачко пыли еще долго стояло над низкорослыми кустиками.

А потом покатилось по Приаралыо наперегонки с пылевыми смерчами огненное слово «свобода» и другое, издавна волновавшее сердца степняков, — «Россия». И бежали в страхе к Мухаммадрахимхану хивинскому сборщики налогов и податей, и несчетными кострами кочевий озарилась древняя степь, и под булатный звон закачались над ней протяжные, полузабытые песни о лучшей доле. И на суровом, обдуваемом с суши и моря, берегу Арала, куда денно и нощно тянулись несчетные караваны повстанцев, на глазах начали подниматься неприступные Гастионы крепостных стен. И опять большим человеком, отцом живущих на приаральских просторах каракалпаков стал хаким Айдос-бий, незадолго до того лишенный хивинским ханом всех привилегий и полномочий. Даже спесивые племенные вожди и те покорно склонили перед ним головы, притушив дг поры зловещий блеск раскосых диковатых глаз.

— Зачем они тебе? — возмущался Симмонс, появляясь время от времени в стане мятежников. — Они же тебя при первой неудаче в клочья разорвут. Ты им — нож поперек горла. Неужели не понимаешь?

— Понимаю, — усмехался Айдос, и отблески костров плясали в его загадочных колдаульских глазах. — Без них народ не поднять. Одного оттолкни — весь род на дыбы встанет, все племя отшатнется. У нас так.

— «У вас, у нас»! Тебе свое государство делать надо. Армию вооружить. С Россией договор заключить. Скот поделить поровну, степь.

— Чудно говоришь, Еркин, — качал головой Айдос. — Зачем степь делить? Вот она — и так вся наша. А скот аллах каждому даст, сколько надо. Ты тогда правильно сказал: подними степняков, собери вместе, объясни, что к чему, — поймут, за тобой тронутся. Видишь — собрал, поняли. Людей Мухаммадрахимхана прогнали. Налогов не платим. Каждый как хочет живет. У хана в Хиве поджилки трясутся, не знает, в какую нору шмыгнуть. А сунется с нукерами, — вон нас сколько! Конями затопчем.

«Затоптал один такой! — с тревогой и горечью думал Симмонс. Айдос и злил и восхищал одновременно. Непостижимым образом сочетались в нем дремучая мудрость и такое же дремучее невежество, непримиримость и благодушие, лихая удаль и панический страх перед волей всевышнего.

— Ладно, — буркнул Симмонс, поднимаясь с кошмы. — Делай, как знаешь. Гонцы от русских вернулись?

— Нет еще, — беззаботно отвечал Айдос-бий. — Вернутся, куда денутся? Садись, Еркин, есть будем, кумыс пить будем!

Ну как тут было не возмущаться?

Прежде чем покинуть лето 1827 года, Симмонс-Эркин еще раз предупредил Айдос-бия:

— Крепость-крепостью, она вам еще пригодится. Создавай войско, Айдос, пока не поздно.

— А это разве не войско? — искренне удивился бий и обвел рукой пылающие в ночи костры. — Каждый джигит — воин!

Оставалось. только махнуть рукой, и Симмонс, чертыхнувшись в сердцах, включил портативный времятрон.

Закрутившись с делами (идиот Дюммель совсем отбился от рук: то пил горькую, то вдруг становился чрезмерно галантен, следил за своей внешностью, за столом, строил Эльсиноре глазки, сутками не вылазил из публичного дома), Симмонс только через полгода разыскал Айдоса и сразу понял, что успел как нельзя кстати.

На пыльной, поросшей редким кустарником равнине выстроился внушительный отряд всадников в пестрых вощеных халатах. Сверкали на солнце кривые азиатские сабли, лес увенчанных бунчуками копий покачивался над головами конников, а метрах в двухстах нестройной пешей толпой стояли кочевники, размахивая кто чем мог: саблями, топорами, длинными самодельными ханжарами.[3]

— Все понятно, — взволнованно бормотал Симмонс, доставая бластер из кармана пиджака. Поднял предохранитель и перевел рычажок установки мощности на последнее деление: теперь одного выстрела было достаточно, чтобы смести в порошок средней величины город. — Допрыгался, стервец. Накликал беду на свою голову. Ну не сукин ли сын?

Он выбрал удобную позицию и встал в ажурной тени чахлого турангила в ожидании дальнейшего хода событий. Ждать пришлось недолго. Над строем всадников взвился чей-то пронзительный вопль. Повинуясь команде, нукеры вскинули сабли и с визгом и улюлюканием устремились на неприятеля. Степняки дрогнули и кинулись врассыпную.

— Пора, — сказал Симмонс, вытянул вперед руку с бластером, прицелился и нажал спусковую кнопку.

Стена голубого пламени поднялась перед атакующими. Взвились на дыбы, сбрасывая наездников, шарахнулись кони, понеслись, бешено визжа обратно в степь, подальше от проклятого места. А там, позади, подымалось к небу черно-белое облако пыли и гари и едко пахло опаленной землей.

Час спустя, беспрепятственно пройдя по опустевшей равнине к крепости, Симмонс разыскал Айдоса. Колдаулы сидел на северном валу, свесив ноги, и молча смотрел вдаль, туда, где над желтовато-белой равниной призывно синело море. Симмонс молча сел рядом, достал и закурил сигарету. Внизу, в кустиках высохшей травы, тонко посвистывал ветер.

— Я знал, что ты придешь.

Айдос говорил не оборачиваясь, по-прежнему глядя вдаль, только ноздри короткого носа нервно подрагивали.

— Куда делись всадники? — спросил Симмонс.

— Ушли. Ты был прав, Еркин. Бии увели своих людей.

— Что будешь делать?

Айдос помолчал.

— Уйду.

— Куда?

— Не знаю. Может быть, на Сыр, может, в Коканд.

Симмонс с интересом посмотрел на степняка. Это было что-то новое. Прежде Айдос никогда не заговаривал о Сырдарье.

— А что на Сыре?

— Русские крепости. Туда Мухаммадрахимхан не сунется.

— Понятно. Бежишь, значит.

Айдос-бий медленно повернул голову, смерил собеседника взглядом. Раскосые глаза сверкнули в лучах заходящего солнца. Только теперь Симмонс обратил внимание, как осунулось и постарело лицо каракалпака.

— Я вернусь, Еркин. Нас будет много. Русские дадут нам оружие. Может быть, и они придут с нами. Почему ты качаешь головой?

— Русские не придут.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Айдос помолчал.

— Пусть. Мы придем сами. Мы вернемся, и худо придется Мухаммадрахимхану! Ты не веришь, Еркин?

Симмонс усмехнулся и покачал головой,

— Я верю. Они не поверят. Люди не прощают поражений, Айдос. Тебя просто убьют.

Старик отвернулся и стал опять смотреть в сторожу моря. По морщинистой щеке скатилась мутная капля.

— Значит, на лбу так написано, — произнес он сдавленным шепотом. — Теперь мне все равно. Рзу убили возле Кунграда. Торе в Хиве замучили насмерть. Убьют, — значит мой черед настал.

Откуда-то издалека донеслись возбужденные голоса. Симмонс огляделся, прикрывая глаза от солнца. К крепости приближалась толпа кочевников. Впереди, размахивая руками и что-то крича, семенил безбородый толстяк в чалме и длиннополом халате.

— Они уже идут, Айдос. Идут по твою душу.

Мятежный хаким оглянулся и безразлично пожал плечами.

— Пусть.

Он вздохнул и поднялся на ноги.

— Я пойду. Прощай, Еркин.

— Погоди. — Симмонс усмехнулся и достал бластер. — Пойдем вместе.

«Чудом больше, чудом меньше, — подумал он со злорадством, передвигая регулятор мощности. — Зато может быть удастся спасти старика».

Они стояли рядом, плечом к плечу — Айдос-бий и Симмонс. А в пяти шагах — степняки, разгоряченные быстрой ходьбой, до черноты загорелые, широкоскулые, в толстых стеганых, до блеска залосненных халатах и чапанах из грубо обделанных шкур мехом вовнутрь. Остро пахло человеческим потом и кисло — взмокшей овчиной. Люди молчали, лишь хриплое дыхание сотен глоток сливалось в монотонный нестройный шум.

— Ну?!

Айдос шагнул вперед, распахнул на груди халат.

— Кто первый?!

Часто дыша, толпа придвинулась ближе.

— Проклятый! — визгливый голос безбородого толстяка взметнулся над толпой ударом плети. — Ты обманул нас! Ты подговорил восстать против освященной кораном власти хивинского хана! Только воля всемогущего предотвратила побоище!

Он выхватил из-за пазухи толстую книгу и высоко вскинул над головой:

— Ты!..

Все взгляды были устремлены на Айдоса. Симмонса зпбыли. Он поднял руку, прицелился из-за плеча колдаулы и нажал на спуск. Сверкнула молния.

Книга в руке толстяка вспыхнула и рассыпалась горячим прахом. Безбородый завопил, размахивая обожжепной рукой, и шарахнулся в толпу, повалив с ног несколько человек.

— А ну тихо!!

Толпа замерла, только визгливо всхлипывал толстяк, дуя на кисть руки. Симмонс вышел вперед и загородил собой Айдос-бия.

— Слушайте, вы!

Симмонс обвел взглядом толпу. «Ну и рожи! — подумал он с холодным бешенством. — Страх и ненависть, ненависть и страх. И ничего человеческого. Бедняга Айдос…».

— Воля всемогущего?!

Он шагнул к сидевшему на земле чалмоносцу. Тот, не вставая, поспешно пополз назад, суча по пыли ногами.

— Вот она, воля всемогущего! — голос Симмонса сорвался на крик. — Смотри! Смотрите все!

Он вскинул руку, нажал на спусковую кнопку и слегка повел кистью. Косая сизая молния метнулась из дула бластера над головами степняков и ударила в бастион крепости. Огромный кусок глиняной стены отделился от бастиона и рухнул с тяжким грохотом.

— Смотрите!

Верхняя часть крепости, словно отсеченная гигантским ножом, обрушилась вниз, сотрясая землю под ногами. Вопль ужаса вырвался из сотен глоток.

— Дэв кескен! Дэв срезал крепость!

Симмонс снова обвел глазами бледные, трясущиеся лица. Теперь они выражали панический ужас перед неведомым и покорность.

— Запомните! Нет бога кроме аллаха, и Айдос-бий — пророк его на земле! Всякого, кто вздумает его ослушаться, ждет кара всевышнего! А теперь разъезжайтесь по кочевьям и ждите фирмана. И всем передайте: слово Айдоса-бия свято!

Когда улеглась пыль, поднятая сотнями. ног, и исчез вдали последний степняк, Айдос снял лохматую шапку и вытер ею мокрую от пота голову. Движения его были размеренны и спокойны, руки не дрожали. «Ну и выдержка! — восхитился Симмонс. — Железный старик!»

— Доволен?

Не отвечая, бий провел ребром ладони через весь лоб от виска до виска, стряхнул пот и только тогда разлепил губы:

— Где ты был раньше, Еркин?

— Мало ли где! — опешил Симмонс. — Думаешь, у меня других дел нет?

Айдос-бий кивнул и надел шапку.

— Наверно, алла-тала[4] поручает тебе много работы.

— Алла-тала? — растерялся Симмонс, но тут же взял себя в руки. — Хватает дел. А что?

— Так.

Айдос взглянул на руку Симмонса, все еще сжимавшую бластер.

— Аллах дал тебе свой огонь, чтобы карать неверных?

— Д-да.

— Зачем же ты развалил крепость?

«Дикарь, — подумал Симмонс с тоскливой безнадежностью. — Ничего-то он не понял!»

— Так было нужно!

— Кому?

— Ему, кому же еще?

— А мне?

— Что тебе?

— Аллах даст мне свой огонь, чтобы я мог покарать неверных?

«Вот оно что! — сообразил Симмонс. — Не так-то он прост, этот степняк. Дай ему бластер, он камня на камне не оставит от ханства!»

— Нет, Айдос. Аллах сам карает, кого считает нужным. Иногда поручает это нам.

— Его пророкам?

— Да.

— Но я теперь тоже пророк. Ты сам это объявил. Или ты солгал?

Симмонс пожал плечами.

— Я хотел, чтобы они снова тебе поверили, пошли за тобой. Потому сотворил чудо.

— Они захотят еще чудес, Еркин.

— Они их получат! — Симмонс разозлился не на шутку. — И довольно об этом. Я сделал все, чтобы тебя спасти. Так будет каждый раз. Отправляйся к своему народу, Айдос. Продолжай борьбу.

Через три месяца, отчаявшись поднять на восстание сбитые с толку степные племена, Айдос с несколькими сотнями кибиток своего улуса колдаулы двинулся на Коканд. Близ Чирик-Рабата повстанцев настиг отряд ханских нукеров. Степняки отчаянно защищались. Тогда мингбаши передал Айдосу через лазутчика письмо, в котором Мухаммадрахимхан обещал ему прощенье и возврат всех привилегий. Так и осталось тайной, поверил мятежный хаким ханским посулам или попытался спасти ценой своей жизни остатки улуса: прочитав письмо, он переоделся во все чистое и сдался хивинцам. Старику отрубили голову, а оставшихся без предводителя степняков вырезали всех до единого.

Симмонс опоздал. Терялись в сумерках оплывшие очертания глинобитных стен Чирик-Рабата. В окутавшей землю синеватой морозной мгле что-то огнисто вспыхивало. Что — он различил не сразу, а когда разглядел, застонал от ужаса и отвращения и рванул бластер из кармана дубленки: у подножья заброшенного рабата нукеры добивали саблями раненых повстанцев.

Неимоверным усилием воли он заставил себя сдержаться, не полоснуть бластером по кровавой копошащейся мешанине живых, раненых и убитых. Дрожащими пальцами запихнул бластер в карман, включил времятрон и уже у себя в комнате долго не мог согреться, трясся, как в лихорадке, и стакан за стаканом глушил неразведенный виски.

Несколько следующих дней он провел в Ново-Ургенче, вконец загонял Зигфрида Дюммеля и вдруг с ужасом обнаружил, что ему доставляет чуть ли не наслаждение терзать немца, то и дело ставить в дурацкое положение, наблюдать его страх и замешательство. Проклятое сафари по столетиям явно влияло на психику.

Искоса поглядывая на Дюммеля, который сидел рядом с ним в фаэтоне, испуганно сложив на коленях огромные красные ручищи, Симмонс попытался представить, что думает о нем этот недалекий, неудачливый, но где-то по-своему неплохой человек, и ему стало не по себе. Закончив осмотр строящегося полотна узкоколейки, они на обратном пути заглянули к адвокату, узнать, что нового затевают против общества «Дюммель и Компания» транспортные конторы «Кавказ и Меркурий», «Компания Надежда», «Восточное общество» и другие. Адвокат — лысый еврей в золотых очках на пористом носу — почтительно засвидетельствовал, что ничего существенного конкурирующие фирмы не предпринимают.

— Дайте им понять, что в их же интересах не лезть в драку. Пусть имеют в виду: «Большая Ярославская», «Братья Мануйловы», «Братья Крафт», «Кнопп» — наши акционеры.

Симмонс небрежно обмахнул шляпой разгоряченное лицо, отпил воды из стакана, поморщился:

— Мигом всех клиентов растеряют, канальи.

— Зо, — кивнул Дюммель. — Именно так.

— Не извольте беспокоиться, господа! — заверил адвокат. — Все будет в полном ажуре.

На улице Симмонс отпустил фаэтон и панибратски хлопнул Дюммеля по плечу. Тот шарахнулся в сторону.

— Да что с вами, Зигфрид? — изумился Симмонс. — Пугаетесь, как старая дева! Уж и по плечу вас нельзя похлопать.

Немец продолжал опасливо таращить глаза.

— Право же, я вас не узнаю, старина. Знаете что? Давайте-ка мы с вами в ресторан закатимся, а? Посидим в отдельном кабинете, раздавим бутылочку. А там видно будет. Как вы по женской части?

Дюммель густо побагровел.

— Ну полно, я пошутил. А в ресторан пойдем непременно.

Хотелось отдохнуть, расслабиться. Поговорить с кем-нибудь просто так, по душам, ловя краем уха негромкую хорошую музыку.

Не получилось. В душном ресторане по крахмальным скатертям ползали жирные мухи, и официант с мышиными усиками подозрительно смахивал на соглядатая. Немец угрюмо пыхтел в рюмку, медленно наливался сизой венозной кровью. Скрипач на задрапированной бархатом эстраде уныло терзал скрипку, словно душу на смычок наматывал.

Потом ввалились какие-то иностранцы в сандалиях на босу ногу, одинаково белых шортах, распашонках и пробковых тропических шлемах, загоготали, затопали, устраиваясь в дальнем углу зала.

— Это еще кто такие?

— Бельгийцы, — хмуро сообщил Дюммель. — Инженеры. Железную дорогу через Устюрт проектируют.

— Ну-ну, — ухмыльнулся Симмонс. Чем суждено было закончиться этой затее, он знал доподлинно.

Официант подал десерт и откупорил бутылку шампанского.

— Зигфрид, — Симмонс предпринял еще одну попытку расшевелить немца. — Что вас тут держит? По совести?

Дюммель поперхнулся, но допил шампанское до конца. Поставил фужер на стол, аккуратно промокнул губы салфеткой.

— Честно говоря, не знаю. Сначала я не имел другого выхода. Потом появились вы. Дали работу…

Он умолк, разглядывая что-то на скатерти.

— Два года мы работаем вместе, Зигфрид. Теперь вы вполне состоятельный человек. Могли бы уехать в свою распрекрасную Прибалтику. И не уезжаете. Почему? Жадность? Непохоже. Нет ведь?

— Нет, — покачал головой остзеец.

— Тогда что? Воспылали любовью к шефу, ко мне то бишь?

— Нет. Не к вам.

Дюммель достал трубку, набил табаком, прикурил, разгоняя дым взмахами мясистой ладони. Симмонс молча ждал.

— Не к вам, — задумчиво повторил немец и посмотрел куда-то поверх Симмонса затуманившимися глазами.

— К кому же?

— К вашей супруге!

Это было так неожиданно, что Симмонс чуть не свалился со стула.

— Вот как?

Он рассмеялся коротким нервным смешком.

— Можете смеяться сколько угодно. Можете унижать меня, оскорблять, смешивать с грязью. Вы это умеете. Об одном попрошу: не делайте этого в присутствии фрау Симмонс. Пожалуйста.

«То-то он зарделся, когда я спросил насчет женского пола! — сообразил Симмонс. — Ишь, дон Кихот, да — какое там — Санчо Панса! Дюммель и Эльсинора! Невероятно! Хотя, как это: «Любовь зла, полюбишь и козла». Что он, Симмонс, сделал, чтобы скрасить ее существование? Квартира, комфорт? Чепуха! Ей нужен муж, любящий, нежный, внимательный. А до того, что он мечется, как угорелый, скитается по градам и весям, какое ей дело! Так что вполне может быть…»

Он по-новому взглянул на компаньона. «А что? Скинуть ему эдак килограммов тридцать — мужчина хоть куда. Лыс, правда, как арбуз, да еще, кажется, алкоголик, но это уже детали. Любовь зла…»

— Она-то хоть догадывается?

— Вряд ли. Не объясняться же мне в вашем присутствии! А когда вас нет, дверь замурована металлической стеной.

«И о силовом поле пронюхал, стервец, — с досадой подумал Симмонс. — Явно пытался заглянуть в мое отсутствие».

— А как насчет суверенитета, Зигфрид?

На мгновенье немец смешался.

— Но вы сами поручали мне опекать фрау Симмонс.

— Никто вам не поручал в нее влюбляться! — Симмонс чувствовал, что несет вздор, но уже не мог остановиться. — И нечего совать нос в чужие двери. Замечу еще раз — на себя пеняйте!

— Что будет? — бесстрашно поинтересовался немец.

— Что будет? Вернетесь к разбитому корыту. К тому, с чего начинали. Помните, небось?

— Шутить изволите! — ухмыльнулся Дюммель. — Прошлое не возвращается.

— Вы так думаете, барон?

Что-то в голосе шефа заставило немца насторожиться.

— Д-да…

— Ну что ж. — Симмонса душила ярость, но он старался казаться спокойным. — Милейший!

— Чего изволите-с? — подбежал официант.

— Счет.

— Сию минуту-с.

То и дело мусоля кончик карандаша, официант набросал на бумажке несколько цифр, подбил итог и положил счет перед Симмонсом. Тот, не глядя, кинул на скатерть ассигнацию.

— Благодарю покорно-с.

— Идемте, барон.

Они вышли на душную, словно парная баня, улицу.

— Куда прикажете? — поинтересовался Дюммель.

— В гостиницу, куда же еще? Туда, откуда вы начинали.

Немец снисходительно усмехнулся и, кивнув, зашагал по пыльному тротуару. «Посмотрим, как ты сейчас заулыбаешься», — со злорадным удовлетворением подумал Симмонс, вытягивая за цепочку портативный времятрон размером с карманные часы. Модель была рассчитана на одного человека, но на небольшие отрезки времени могла переносить и двоих.

Симмонс перевел диски шкалы времени на нужное деление, догнал Дюммеля и, продолжая держать времятрон в правой руке, левой обнял немца за плечи.

— Поехали, барон!

Дюммель изумленно вытаращил глаза, сделал попытку высвободиться, но было уже поздно: Симмонс включил времятрон.

На какую-то долю секунды померк свет и земля мягко ушла из-под ног, но тотчас вернулась. Дюммель протер глаза.

…Курица рылась в горячей пыли. Клонилось к закату солнце. Рея, почему-то в старом сарафане, шла по противоположной стороне улицы, щуря от света единственный глаз. «Чего это она? — с удивлением подумал Дюммель. — Дома, что ли, глаз забыла? Да и вырядилась в старье!»

— С прибытием, барон!

Симмонс взял его за руку и потянул с крыльца.

— Полюбуйтесь на свою недвижимость.

Немец оглянулся и обмер: перед ним было старо? обшарпанное здание офицерского общежития!

— Пойдем-пойдем, — торопил Симмонс, не давая опомниться. — Сейчас самое веселое увидите.

Он оттащил слабо упирающегося Дюммеля к нише ворот, притиснул к стене.

— Не вздумайте мне еще в обморок хлопнуться! — Симмонс глянул на часы. — Смотрите молча, понятно?

— П-понятно! — заплетающимся языком пробормотал Дюммель.

Дверь гостиницы скрипнула, медленно отворилась и на крыльцо, лениво позевывая, вышел с коротенькой трубочкой в руке… герр Дюммель.

Немец охнул и закрыл глаза руками.

— Смотрите, барон. — Голос Симмонса звучал резко, безжалостно. — Любуйтесь, голубчик, собственной персоной образца 1878 года!

— Ох-ха! — донеслось до слуха Дюммеля. — Проклятая страна… Проклятые порядки… Проклятая жара…

У Дюммеля подгибались колени. Он прислонился к стене, не в силах оторвать глаз от своего двойника. А тот, как ни в чем не бывало, продолжал топтаться на крыльце, прерывая ворчливое бормотание лишь для того, чтобы зевнуть или затянуться трубкой.

На двойнике была довольно чистая белая рубаха с закатанными рукавами, засаленные до блеска брюки и стоптанные башмаки.

— Налюбовались? — измывательски полюбопытствовал Симмонс. — Хотите, я вас друг другу представлю? Тото радости будет!

— Вы этого не сделаете! — взмолился немец, оседая на землю. — Пощадите, господин Симмонс.

— Оставить вас, что ли, тут на пару деньков? — вслух размышлял Симмонс.

— Умоляю вас!

— Чтобы впредь неповадно было…

— Герр Симмонс! — немец готов был разрыдаться.

— Ладно, так уж и быть. Вставайте, барон, или как вас там, нечего штаны марать!

…Секунду спустя они шли по оживленной несмотря на жару улице Ново-Ургенча по направлению к своей конторе. О том, что произошло, напоминали лишь дико вытаращенные глаза Дюммеля и перепачканные пылью брюки.

— Отряхните зад, Зигфрид. Да поосторожнее: как ни говори, — усмехнулся Симмонс. — Прах истории.

Неудача с Айдосом надолго выбила его из колеи. Приходилось признать, что вмешательство в реальность 1827 года не привело ни к чему. Удалось, правда, отсрочить на несколько месяцев подавление мятежа и гибель Айдоса, но ни на одной из последующих реальностей это не отразилось, если не считать появления легенды о дэве, который разрушил крепость. Однако и тут не обошлись без путаницы и название «Дэв-кесксн» закрепилось за совсем другой, античной крепостцой в юго-восточной части Хивинского ханства.

После долгих размышлений и колебаний Симмонс решил предпринять еще одну отчаянную попытку.

Утром, пересчитывая рабов, плешивый Саид сбился со счету. Сайд выругался и начал считать сначала. Одетые в рубище пленники вытянулись неровной цепочкой во дворе кулхоны,[5] дрожа от резкой утренней свежести и переминаясь с ноги на ногу. В серых рассветных сумерках землистые лица их казались одинаковыми, как у близнецов.

— Сайд, о-о, Сайд! — донесся от ворот недовольный голос нукера. — Целуешься с ними, что ли? Поторапливайся!

— Не мешай, — откликнулся Сайд. — И так счет не сходится.

— Вот будет потеха, если сбежал кто! — захохотал нукер. — Смотри, я вечером всех привел. Ты сам пересчитывал.

— Замолчи ты! — окрысился Сайд. Дошел, считая рабов, до самых ворот, пнул стоявшего последним огненно-рыжего мужика в тощие ягодицы (тот на свою беду нагнулся не вовремя) и озадаченно поскреб затылок.

— Что? — злорадно расхохотался нукер. — Опять не хватает?

— Если бы! — Саид явно не знал, что ему делать. — На одного больше.

— Голову морочишь?

— Два раза пересчитывал.

Не слушая его дальше, нукер распахнул ворота.

— Сапарнияз!

— Ха?

— Я тебе покажу «ха»! Кишлачный!

— Оу, ляббай, таксыр?[6]

— Веди скотов! Чего стоишь!

— Куда прикажете?

— На стройку, куда еще? Не на свадьбу же!

Гремя кандалами и кутаясь в лохмотья, рабы потянулись через ворота. Сайд для верности хлопал каждого по спине и считал вслух.

— Ну и настырный же вы народ, плешивые! — сплюнул нукер. — Никому от вас покоя нет!

Сайд ухом не повел, продолжая считать.

— Девяносто четыре, девяносто пять… Стой! Тебя как зовут?

— Эркин.

Высокий худощавый раб в живописных лохмотьях смотрел спокойно, без тени страха.

— Эркин? Персианин, что ли?

— Да, таксыр.

— Что-то я тебя раньше не видел.

— Наверное, не обращали внимания.

— А почему у тебя борода не растет?

Раб пожал плечами.

— На все воля аллаха.

— Ладно, иди… Стой! Куда кандалы подевал, собака?

— Потерял, таксыр.

— Потерял кандалы?! — поразился Сайд.

Раб кивнул. Будь у плешивого Сайда волосы на голове, они бы торчком поднялись от изумления.

— Как же ты их снял, скотина?

— Не знаю. Сами, наверное, свалились.

— Свалились, а ты и не заметил?

— Не заметил, таксыр.

С интересом наблюдавший за их разговором нукер опомнился и выскочил за ворота. Рабы во главе с важно вышагивающим охранником были уже в самом конце узенькой улочки.

— Сапарнияз! — завопил нукер. — Стой, дурья башка! Стой, кишлачный.

Сапарнияз оглянулся и растопырил руки, останавливая рабов.

— Стоишь — плохо. Идешь — тоже плохо. Сами не знают, чего хотят, — бормотал он.

Нукер тем временем вернулся к Сайду.

— Чего ты к нему прицепился? Видишь — вот-вот в штаны со страху навалит! Забыли замкнуть кандалы, вот и потерял. Что с дурака возьмешь? Проходи, ишачье отродье! Не задерживай!

Раб шагнул за ворота. Сайд дернулся, пытаясь остановить его, раздумал и махнул рукой.

— Ладно, вечером шкуру спущу. Никуда не денется. Девяносто… Постой, сколько я насчитал?

— Этот девяносто шестой будет, — подсказал нукер.

Два дня потребовалось Симмонсу, чтобы осмотреться и принять решение. Рабов в городе насчитывалось несколько тысяч. Это были персы, индусы, африканцы, даже немцы и французы, но большинство составляли русские военнопленные — остатки разгромленного Шергазыханом отряда Бековича-Черкасского. Русские жили в несколько лучших условиях, чем остальные: опасаясь мести белого царя, хан обещал им свободу, как только они закончат строительство медресе его имени.

Впрочем, выполнять свое обещание Шергазыхан не торопился. Купцы проходящих через Хиву караванов рассказывали, что «ак падша» беспрерывно занят войнами, отчего в стране урусов происходит великая смута и разорение, и мужики, спасаясь от ратной службы, бегут кто куда: в северные леса, на юг и даже к Аральскому морю. Царь Петр за то жестоко гневается на своих визирей, таскает их за бороды, а многим и вовсе поотрывал.

Поразмыслив над рассказами купцов, хан Шергазы решил с освобождением русских пленников повременить: пусть пока строят медресе, а там видно будет. И хотя о решении своем до поры до времени помалкивал, пленники сами стали кое о чем догадываться, и среди них, как хмель, начинало бродить недовольство.

Побывав в нескольких последующих реальностях, Симмонс наблюдал, как захлебнулась в крови попытка поднять восстание, как одному за другим срубили головы вожакам мятежных рабов. И теперь, подавая кирпичи и раствор кряжистому, русоволосому мужику Савелию по прозвищу Медведь, он испытывал странное чувство раздвоенности: перед глазами маячила залитая кровью плаха и палач с кривым мясницким ножом в руке, поднявший другой рукой на всеобщее обозрение отрезанную голову светловолосого русского раба.

— Савелий, — негромко окликнул Симмонс.

— Чево тебе?

— Разговор есть.

Савелий смерил его взглядом серых пристальных глаз. Ни слова не говоря, протянул руку за кирпичом. Симмонс подал. Некоторое время оба работали молча.

— Говори, — произнес наконец Савелий безразличным голосом.

— Разговор длинный.

— Куда спешить?

— Хорошо. Слушай. Я хочу вам помочь вернуться на родину.

— Ты?!

— Я.

Савелий коротко хохотнул.

— Давай раствор, помощничек. Время придет, без твоей помощи вернемся.

— Не вернетесь. Не получится у вас.

— Да тебе-то откуда знать?

— Знаю.

— Ладно болтать. Работай. Или кнута захотелось? А то вот Сайд плешивый идет. У него это быстро.

Сайд прошел мимо, покосился подозрительно, однако ничего не сказал.

— Вечером в кулхоне поговорим, хорошо? — прошептал Симмонс.

Савелий равнодушно пожал плечами.

— Вечером, так вечером.

Рядом по пыльной улочке плелись вереницей паломники к могиле Пахлавана-Махмуда, где чей-то тонкий голос гнусаво-нараспев тянул поминальную мотиву.

Вечером Симмонса ожидал неприятный сюрприз. Едва успели рабы похлебать жидкую мучную баланду, как появился Сайд и с грохотом бросил наземь тяжелые кандалы. Хивинец был настроен благодушно: днем ему удалось незаметно сбыть проезжему купцу раба за несколько монет и пару сапог.

— Надевай, — скомандовал плешивый, ковыряя ногтем в зубах. Пришлось подчиниться. Замкнув кандалы, Сайд для верности подергал их и удовлетворенно хмыкнул:

— Вот теперь ты похож на самого себя, кызылбаш![7] — и направился к воротам, похлопывая камчой по вышитым голенищам новеньких сафьяновых сапог.

Убедить Савелия не удалось. Молча выслушал до конца, зевнул и прилег на соломенную подстилку. Немного погодя пробормотал из тьмы:

— Тщета все это… Одно расстройство душевное… Сказки-байки.

— Ты снам веришь? — спросил Симмонс.

— Смотря каким. Вещим снам верю.

— Запомни, что тебе этой ночью будет сниться.

— Ладно, запомню.

Симмонс поднялся и вышел во двор, залитый призрачным лунным сиянием. Было тихо. Брехали где-то собаки. Сонными голосами перекликались нукеры ночного дозора. Трещали колотушками, отрабатывая свои медяки, уличные сторожа. Звезды мерцали над городом — недреманные стражи вселенной. Симмонс порылся в лохмотьях и достал серебряную луковицу.

…Савелий безмятежно похрапывал, время от времени чмокая губами и что-то бормоча во сне. Симмонс прилег рядом. Стараясь не тревожить спящего, осторожно обнял за плечи и нажал кнопку.

…На рассвете посреди двора кулхоны словно из-под земли выросли две человеческие фигуры: кряжистая, лохматая и высокая, худощавая.

— Что скажешь, Савелий?

В тишине было слышно, как ворочаются, погромыхивая цепями, сонные рабы.

— Страсти господни. — Голос говорившего был глух и растерян. — Отродясь такого не видывал… Неужто и впрямь убьют?

— Этому сну веришь?

— Сну? — косматый помолчал. — Да не спал я вовсе… Не спал…

Он круто повернулся и схватил худощавого за плечи.

— Ты кто есть? А? Человек или дух нечистый? Зачем душу смущаешь?

Перехватил цепь от кандалов, замахнулся:

— Изыди, анафема!

Высокий вздохнул, сунул руку за пазуху. Сухо щелкнуло что-то в тишине. И не стало высокого. Как в воду канул.

Над изломанной линией крыш неярко алело небо.

Не зажигая огня, Симмонс на ощупь отыскал стальную отвертку и попытался с ее помощью разомкнуть кандалы на запястьях и лодыжках. Руки удалось освободить, однако проржавевшие запоры на лодыжках не поддавались. Чертыхаясь шепотом, Симмонс сел на пол. Почти в то же мгновенье в комнате вспыхнул свет и чье-то испуганное восклицание заставило его оглянуться. С дивана, куда она, видимо, прилегла отдохнуть и уснула, на него испуганно смотрела Эльсинора. И потом; позднее, вновь и вновь вспоминая этот нелепый, дурацкий эпизод, Симмонс видел перед собой одни только ее огромные, с расширенными то ли от сна, то ли от испуга зрачками глаза. Глаза, выражение которых всегда оставалось для него тайной…

С утра моросил дождь, но потом небо прояснилось и, когда путники подъезжали к кочевью Тимурсултана, солнце палило вовсю. Купленные накануне у туркмен ахалтекинцы шли размашистой рысью и, хотя путь пройден был уже немалый, ничуть не казались утомленными. Облаченный в мундир русского офицера, немец выглядел внушительно. Военная форма, как ни странно, ему шла, и это почему-то раздражало Симмонса. К тому же немец вторые сутки подряд брюзжал, жалуясь на дурную пищу, соленую воду, жару, и смертельно надоел своими причитаниями.

— Послушайте, гофмаршал, — не выдержал наконец Симмонс, — служите вы у меня или нет?

— Служу, — поспешно заверил Дюммель.

— А тогда извольте заткнуться и делайте, что вам говорят! От вас, собственно, ничего и не требуется, кроме вашего присутствия.

Немец насупился и до самого кочевья не проронил больше ни слова.

Молчал, хмуро озираясь по сторонам, и Савелий, облаченный в дехканскую одежду из домотканного серого полотна и сыромятные, с загнутыми кверху острыми носками сапоги. Вытянуть его из Хивы было непросто, Симмонсу пришлось пустить в дело парализатор, и только после этого удалось переместиться вместе с Савелием в реальность 1727 года.

В туркменском ауле Бадыркент, в доме чудом ускользнувшего от расправы проводника отряда Бековича-Черкасского купца Ходжи-Нефеса он мучительно долго втолковывал непокорному мужику, что от него требуется.

Присутствовавший при разговоре туркмен оказался куда понятливее.

— Дурак ты, Савел, — веско сказал он, когда охрипший от бесплодных разговоров Симмонс уже почти отчаялся. — Дело тебе предлагают. Получится — в Россию вернетесь. А так все равно рабами Шергазыхана подохнете. Невольники в Хиве долго не живут. Чего же тут думать?

Ходжа-Нефес был человеком образованным, неплохо говорил по-русски, бывал в Астрахани, Москве, Петербурге и даже был удостоен приема у Его Императорского Величества Петра Первого. Во всем ханстве не нашлось бы, наверное, более горячего сторонника сближения с Россией. И то, чего не смог добиться Симмонс, удалось Ходже-Нефесу: Савелий согласился ехать к Тимурсултану.

Проводником добровольно вызвался ехать Ходжа-Нефес.

— У нас здесь так, — объяснил он свое решение, — или друг, или враг смертельный. Середины не бывает. Пока Шергазыхан жив, мне покоя не знать.

Юрта хана каракалпаков почти не выделялась среди юрт его сородичей: разве что размером побольше, да покрыта не темными кошмами, как другие, а белыми. На шесте, видный издалека, покачивался на легком ветру волосяной бунчук.

С хриплым лаем кинулись навстречу огромные волкодавы с подрезанными ушами и хвостами. Еле отбились плетками и то, не подоспей каракалпаки вовремя, — быть спутникам искусанными. Дюммель с перепугу даже ноги задрал на шею лошади, чудом удержался в седле. Подчиняясь свирепым окрикам хозяев, псы отбежали, все еще скаля клыки, но уже весело вертя коротенькими обрубками хвостов. Возле белой юрты Тимурсултана всадники спешились.

Был хан каракалпаков молод, широкоплеч, вспыльчив, чужд придворного этикета, хотя жил некоторое время при бухарском эмире, и скор на расправу. Одевался, как простой степняк, однако стояли за его спиной все родовые объединения арыса конграт, а курган Тимурсултана мог при необходимости вместить несколько тысяч человек и был, пожалуй, самым укрепленным и неприступным в Приаралье.

То и дело сменявшиеся на хивинском престоле ханы не раз пытались взять его штурмом, но терпели неудачи.

Сын некогда правившего Хивой Мусахана Тимурсултан был для них реальной угрозой, тем более, что не раз заявлял о своих правах на престол и даже ходил походом на Хиву, однако захватить город не смог. Последнюю попытку избавиться от настырного конкурента совсем недавно предпринял Шергазыхан: его послы во главе с Кулымбаем должны были, чего бы это ни стоило, убить Тимурсултана. Однако последний сразу же заподозрил неладное, велел схватить послов и отрубить им головы.

И теперь, разглядывая из глубины юрты стоявших возле коновязи незваных гостей, он старался определить, кто они такие, зачем пожаловали и как с ними обойтись.

Трое не внушали доверия. Тот, белоголовый, судя по одежде, — простолюдин. Нарядился дехканином, но и дураку ясно — не азиат. Второй по крайней мере одет по-европейски, хотя нахлобучь на него чугурму — сойдет за туркмена. Лицо узкое, решительное, глаза смелые. От такого чего угодно ждать можно. Тот, что в мундире, пожалуй, и в самом деле русский офицер, недаром и Ходжа-Нефес с ними. Туркмена Тимурсултан знал. Этому с Шергазыханом под одним небом не жить: тех, кто с русскими заодно, Шергазы не милует. Особенно теперь, после разгрома отряда князя Черкасского.

Тимурсултан провел ладонями по лицу, словно паутину смахнул. Одно ясно: Шергазыхан их подослать не мог. А коли так…

— Агабий! — властно произнес Тимурсултан. — Зови гостей в юрту. Вели барана зарезать, да пожирнее.

Поздно ночью, когда осоловелые от обильной еды и выпитого кумыса гости улеглись спать, Тимурсултан вызвал из юрты Ходжа-Нефеса. В высоких зарослях заунывно посвистывал ветер. Всхрапывали в темноте лошади.

— Им не верю. Тебе верю, туркмен, — сказал Тимурсултан. — Говори, зачем приехали.

— Зря не веришь. — Нефес кинул под язык щепотку насвая. Продолжал, чуть пришептывая: — Тот, светловолосый, — раб Шергазыхана. Пришел с князем Бековичем-Черкасским. Хан обещал отпустить русских пленников-обманул, сделал рабами. Теперь у них одна дорога — убить Шергазы. Тогда, может быть, домой вернутся.

— А те двое?

— Один — офицер, другой — чиновник белого царя.

— Чего хотят?

— Помочь своим освободиться от рабства.

— Откуда пришли?

— С Каспия. Там у них крепости.

— Знаю.

— Если новый хан пожелает принять русское подданство, через пару недель русские войска вступят в Хиву. С таким союзником хану никто не страшен. Поговори с полковником, он подтвердит.

— Чиновник зачем приехал?

— Деловой человек. Будет на месте скупать хлопок, люцерну, коконы.

Неподалеку залаял-завыл волкодав, всполошил собак всего кочевья.

— Думаешь, убьют Шергазыхана?

— Убить-то могут. Сами из Хивы не выберутся. Разве что ты поможешь.

— Ты бы помог?

— Видишь — помогаю.

— А мне?

— Что тебе?

— Поможешь, если ханом в Хиве стану? Ты с русскими дружишь. Пусть примут в подданство.

— Помогу.

— Смотри, Ходжа-Нефес, с огнем играешь!

— Не пугай. Знаю, на что иду.

— Завладею престолом, — главным визирем будешь. Мое слово — крепкое.

— Мое — тоже.

Помолчали. Каждый думал о своем.

— Иди спать, Ходжа-Нефес.

— А ты?

— С ишаном посоветуюсь.

— Не надо.

— Почему?

— Все они заодно с ханом.

— Мой — нет.

— Ну, смотри сам. Не верю я им.

— Моему — верь. Прощай, Ходжа. Завтра поговорим.

— Прощай, Тимурсултан.

Вернувшись в юрту, туркмен ощупью, не зажигая огня, улегся на свое место. Немного погодя легонько похлопал Симмонса по плечу, прошептал еле слышно:

— Спите, таксыр?[8]

— Нет.

— Слышали?

— Слышал.

Наутро в переговорах принял участие еще один человек: изможденный, с реденькой седой бороденкой и усами старик в огромной чалме. Симмонс тотчас мысленно окрестил его божьим одуванчиком. Участия в разговоре одуванчик не принимал, сидел молча, покачивая головой и перебирая продолговатые величиной с виноградину каждая янтарные четки.

Тимурсултан согласился помочь рабам, но, когда заговорили о сроках, уперся на своем:

— Теперь воевать нельзя — год овцы. Вот следующий будет год обезьяны, тогда можно.

Покосился на хан-ишана. Старик, не поднимая глаз, кивнул.

Попытка форсировать события не увенчалась успехом. Удалось лишь заинтриговать Тимурсултана и заручиться его поддержкой. Ходжа-Нефес отправился к себе в Бадыркент. Савелий был возвращен в свою реальность, в ночную полную спящих рабов кулхону. Утром, узрев его новое облаченье, плешивый Сайд изумленно вытаращил глаза, но отобрать одежду не посмел. Симмонс с Дюммелем возвратились в Ново-Ургенч и, распив бутылку рейнвейна, отправились спать, чтобы успеть утром к церемонии открытия узкоколейной железнодорожной ветки.

Играл военный оркестр. Полковой священник размахивал кадилом. «Отцы города» произносили цветистые речи. Дюммель превзошел самого себя, всюду совался, командовал, сказал маловразумительную, зато пылкую речь и даже разбил бутылку шампанского о переднее колесо локомотива, но под конец упился до положения риз и укатил куда-то на фаэтоне, распевая во все горло немецкие песни фривольного содержания.

Потом избранное общество совершило прогулку в открытых вагонах до пристани Чалыш, где на берегу Амударьи в специально возведенной беседке сверкали белизной крахмальные скатерти банкетных столов.

Торжество удалось на славу. Не умолкая играл оркестр, звучали здравицы в честь царствующей фамилии, официанты сбились с ног, подавая гостям все новые и новые смены блюд. Чуть поодаль, выставленный на всеобщее обозрение, висел десятипудовый сом-гигант и хлопотали возле огромных котлов повара-хорезмийцы.

Эльсинора в белом открытом платье сидела рядом с Симмонсом и впервые с тех пор, как они прибыли в Хорезм, он видел ее улыбающейся. Когда начались танцы, первым галантно пригласил Эльсинору на тур вальса полковник Трубачев, а Симмонс присоединился к компании промышленников и финансистов за карточным столом. Наблюдая за женой, он радовался происшедшей в ней перемене: она была оживлена, весело смеялась и самозабвенно, хотя и неумело, отплясывала мазурки, чардаши, падэспани, польки.

Потом он потерял ее из виду, но сначала не придал этому значения. Лишь через час почувствовал смутное беспокойство и, извинившись, поднялся из-за стола.

Среди веселившихся Эльсиноры не было. Томимый недобрыми предчувствиями, он пошел вдоль берега и вскоре действительно увидел ее над невысоким обрывом в компании какого-то субъекта в котелке и партикулярном костюме с тросточкой. Помахивая тростью, котелок чтото говорил Эльсиноре, та рассеянно кивала, глядя куда-то вниз.

«Однако, — раздраженно сказал себе Симмонс, — недурно для начала. Можно сказать, первый выход в свет и вот на тебе! Я не я буду, если не швырну его в реку!»

Незнакомец оглянулся. Круглое невыразительное лицо, бесцветные глаза, коротенькие усы щеточкой: ни дать ни взять — филер сыскного отделения.

— Добрый вечер, мистер Симмонс, — раскланялся филер, приподняв котелок. — Примите искренние поздравления.

Симмонс буркнул что-то невразумительное.

— Мадам захотелось прогуляться, — объяснил субъект. — Я составил ей компанию. Засим позвольте откланяться.

Он водрузил котелок на голову и быстро зашагал, выбрасывая вперед трость.

— Что это за тип? — осведомился Симмонс. Эльсинора, словно не слыша, продолжала смотреть вниз. Проследив за ее взглядом, Симмонс увидел сидящего на борту лодки пожилого каючника. То и дело опуская ноги в воду, он широким кривым ножом срезал с подошвы толстую, как копыто, растрескавшуюся мозоль.

— Люси! — резко окликнул Симмонс.

Она вздрогнула и подняла на него глаза.

— Что случилось?

Ему пришлось дважды повторить вопрос.

— М-ничего.

— Что это за тип?

— Кто?

— Тот, в котелке!

— Н-не знаю. Я его впервые вижу.

Симмонс с трудом подавил в себе желание отвесить жене полновесную пощечину. Взял ее за руку, произнес негромко, но твердо, не допускающим возражений тоном:

— Домой!

Возле беседки навстречу метнулся проспавшийся Дюммель.

— Фаэтон! — коротко приказал Симмонс.

— Пароход готов для круиза-с… Извольте…

— Я сказал фаэтон, идиот!

— Сей момент!

Отпихнув в сторону возницу, Симмонс сам взялся за вожжи. Версты две он нещадно гнал коня, и тот, испуганно всхрапывая, шел размашистым галопом. Когда растаяли позади огоньки пристани, Симмонс бросил поводья и повернулся к спутнице. Лошадь пошла шагом.

— Почему ты молчишь?

Она пожала плечами.

— Я был с тобой груб. Прости.

Она промолчала.

— Ну хорошо, я не стану допытываться, кто этот субъект и откуда ты его знаешь. Но так не может продолжаться, пойми!

— А разве можно что-то изменить?

— Да, черт возьми! Можно! Нужно изменить!

— Ты уверен?

— Я ни в чем не уверен. Но я делаю все, что могу.

— Ты хочешь вернуться?

— Туда, откуда мы прибыли, — нет!

— Тогда куда? Объясни.

— Ладно.

Он помолчал, собираясь с мыслями, глядя на проплывающие мимо темные силуэты тутовых деревьев.

— Я хочу изменить ту реальность.

— Вот как?

— Да, вот так.

— Думаешь, тебе это удастся?

— Надеюсь.

— Каким же образом?

— Это долго объяснять, Эльсинора.

— Говори. Я попытаюсь понять.

— Ну, хорошо. Представь себе на минуту, что эволюция человечества — это река.

— Представила.

— Не перебивай. Она образуется из родников, ручьев, малых речушек. Делится на протоки. Меняет русло.

— Ты хочешь построить плотину?

— Нет. Остановить эволюцию нельзя. Повлиять на нее — другое дело.

— И тогда…

— И тогда вместо плесов будет мелководье. Вместо илистых заводей — бурливые перекаты, вместо зарастающих ряской затонов — голубые озера проточной воды. Представь себе, что Александр так и остался пасти коз в своей нищей Македонии. Бонапарт не родился на свет. Шикльгрубер ударился в коммерцию. Джордж Вашингтон стал править Соломоновыми островами. Альберт Эйнштейн не открыл теорию относительности.

— Это трудно представать. И что это за странный ряд?

— Согласен.

— С кого же ты начнешь? С Архимеда? Или с Нерона?

— Напрасно смеешься. Сегодня мы пустили узкоколейку длиной каких-то полтора десятка верст…

— …и твое имя благодарные потомки золотом впишут в анналы истории!

— Никуда они его не впишут. Уже в двадцатом веке от дороги ни одной шпалы не останется.

— Зато?

— Зато строительство железной дороги через Устюрт, которое должно начаться в 1890 году, будет отсрочено на 80 лет.

— Ого!

— Не надо иронизировать. Лучше послушай дальше. В 1727 году здесь, в Хиве, должно было вспыхнуть восстание рабов.

— И ты его предотвратил.

— Нет. Но начнется оно в 1728 году, и я сделаю все, чтобы рабы победили.

— Ты сошел с ума! Какое тебе дело до чужой истории?

— История не может быть чужой, Эльсинора. Все. что происходит на земле, так или иначе касается всех нас.

— Допустим. Предположим даже, твои рабы победят, Ты-то чего добьешься?

— Во-первых, рабы вовсе не мои, а хивинского хана.

— Какая разница?

— Никакой. Если мятежники победят, они захватят власть.

— И посадят на престол нового хана по имени Эрнст. Хотела бы я услышать, как они будут произносить это имя.

— Вовсе не обязательно, — неуверенно возразил Симмонс. — Не так уж и далеко до Парижской Коммуны. Каких-то полтораста лет, даже меньше.

Эльсинора покачала головой.

— Ты наивный ребенок, Эрнст. Там были совсем другне условия. И все-таки даже полтораста лет спустя Парижская Коммуна просуществовала всего семьдесят два дня. И кончилась белым террором.

Она замолчала. Молчал и Симмонс, машинально подергивая поводья. И только уже въезжая в Ново-Ургенч, упрямо мотнул головой:

— Может быть, ты и права. Ну и пусть. Я все равно такую бучу заварю — чертям тошно станет! Хоть что-нибудь, да изменится.

— Эрнст!

— Да?

— Кто такая Люси?

— Люси? — удивился он.

— Ты назвал меня этим именем. Там, на пристани. Наверное, ты оговорился?

— А ведь верно! — он озадаченно потер переносицу.

— Не притворяйся, Эрнст. Мне решительно все равно, кто эта женщина.

— Какая к дьяволу женщина?! — взвился он. — Нет у меня знакомых с таким именем! И никогда не было!

Она продолжала испытующе глядеть на него.

— Ты что — не веришь мне, да? Ревнуешь?

— Верю. — Второе она предпочла пропустить мимо ушей. — Можешь называть меня Люси, если тебе так хочется. Ничего не имею против. Кстати, как это имя звучит полностью?

— Не подловишь! — улыбнулся он и погрозил пальцем. — Для меня оно звучит Эльсинора.

Два дня отношения между супругами оставались натянутыми, на третий состоялось примирение. Покончив свои дела на хлопкозаводе, Симмонс заехал за ней на фаэтоне. Они вместе отправились в Офицерское собрание на банкет в честь высокого гостя, прибывшего в Ново-Ургенч из Ташкента.

Дам на банкете было немного, и наибольшим успехом пользовалась, конечно же, Эльсинора. Офицеры наперебой приглашали ее танцевать и даже приезжее начальство, несмотря на тучное брюшко и солидный возраст, соблаговолило сплясать с нею мазурку.

Возвратились они в начале двенадцатого возбужденные от выпитого шампанского, усталые, но довольные. Всю дорогу домой Эльсинора пыталась говорить с мужем по-русски, и он от души смеялся над ее произношением и нерусской манерой строить фразы. Она притворно обижалась, но тотчас снова начинала болтать, и ее веселый смех звонко рассыпался по пустынной, озаренной лунным сиянием улице.

Возле их апартаментов Симмонс выключил силовое поле, отпер ключом дверь.

Первое, что его насторожило, был свет. Люстра в форме причудливо изогнутой морской раковины матово светилась под потолком, хотя он хорошо помнил, что, уходя, выключил ее. В комнате остро пахло дезодорантом. Симмонс вопросительно взглянул на супругу. Та недоуменно развела руками и улыбнулась.

— Ты чувствуешь запах? — резко спросил он.

— Да. — Она все еще улыбалась.

— Откуда он?

— Откуда же мне знать? — пожала она плечами.

— Значит, не знаешь? — От хорошего настроения не осталось и следа.

— Конечно. — В ее глазах заплясали тревожные огоньки. — Ведь мы ушли вместе.

— Допустим. — Возразить было нечего, он понимал это, но демон ревности бушевал в нем уже вовсю. — Допустим.

Он шагнул в подсобную комнату, где хранился баллой с дезодорантом. Баллон был на месте.

— Так… — Он пробежал по комнате налитыми кровью глазами, сам не зная, что ищет. Внезапно взгляд его остановился на стерилизаторе. Боковая панель бака была откинута, и на ней вперемешку лежали аккуратно выстиранный мужской халат из полосатого атласа, штаны и рубаха из плотной домотканной бязи, платье и нижнее белье Эльсиноры.

Не помня себя от ярости, Симмонс схватил одежду и швырнул в лицо Эльсиноре.

— Откуда это взялось, ты тоже, конечно, не знаешь?

Невыносимо было видеть, как она, опустившись на колени, растерянно перебирала еще не успевшие просохнуть вещи, потом подняла испуганное лицо и умоляющим жестом протянула к нему руки.

— Я ничегошеньки не понимаю, Эрнст. Поверь.

— Оставь! — крикнул он. — Довольно лжи! Уж лучше молчи!

Трясущимися пальцами он достал сигарету, закурил и сел в кресло возле стола. Проклятый немец был прав: прошлое не возвращается. А все, что связано с Эльсинорой, теперь уже далеко в прошлом. Симмонс загасил недокуренную сигарету и выдвинул ящичек стола. На зеленом бархате покоились как две капли воды похожие друг на друга времятроны-луковицы. Симмонс положил один из них на ладонь, установил диск на деление, соответствующее 1727 году. Эльсинора была где-то позади, где-то совсем рядом, он слышал ее прерывистое дыхание, но она для него уже не существовала.

Симмонс глубоко вздохнул и включил времятрон.

В нарушение правил шариата Шергазыхан ворвался во двор строящейся мечети верхом на коне. Поджарый худой иноходец приплясывал на тонких ногах, приседал, прядал ушами. Был полдень, и рабы, разместившись кучками в тени недостроенных стен, утоляли голод кусками зачерствелых лепешек. Поодаль хлебали что-то из одного таваха[9] нукеры. Появление хана застало их врасплох. Бросив еду, они кинулись разбирать оружие.

— Ленивые свиньи! — заревел Шергазыхан, бросая на них всхрапывающего коня. — Бездельники!

Засвистела плеть. Нукеры прикрывали головы руками, прятали лица, но разбегаться не смели.

— Ну, братцы, будет, кажется, дело! — негромко сказал Савелий и поднялся с земли. — Беритесь за работу, черт с ним, с обедом.

Рабы принялись за дело, украдкой наблюдая за продолжающим бушевать ханом. Больше всех досталось плешивому Сайду. Он в конце концов упал ничком, вобрав голову в плечи и поджав ноги. Конские копыта вздымали пыль у самого его уха.

— Где десятник? Мастер где? — неистовствовал Шергазыхан. — Заковать в кандалы! В зиндан!

— Чего это он? — недоумевал Савелий. — Аль с цепи сорвался?

Откуда было ему знать, что буквально час назад хану вручили письмо эмира бухарского, в котором тот приглашал Щергазыхана на торжественное открытие мечети и медресе, заложенных год назад, и выражал удивление медленными темпами строительства медресе Шер. газыхана, начатого на три года раньше. И уже явной издевкой было предложение прислать на помощь бухарских мастеров, «если в священной Хиве перевелись свои строители».

Двое дюжих нукеров из охраны Шергазыхана приволокли под руки полумертвого от страха мастера. Старик рухнул на колени и, уронив чалму, пополз на четвереньках, пытаясь прижать к губам развевающуюся полу парчового ханского халата. Ему почти удалось прикоснуться к ней губами, когда хан изо всех сил пнул его сапогом. Старик опрокинулся навзничь, хватаясь руками за окровавленное лицо.

— Собака! — свистящим шепотом процедил сквозь зубы Шергазы. — Сын и внук бездомных собак! Так-то ты выполняешь ханский фирман?

— Пощады! — прохрипел мастер.

— Почему строительство тянется три года? Почему строят кое-как? Почему рабы еле шевелятся, как сонные мухи? Отвечай, дохлятина!

У старика отчаянно прыгала окровавленная бороденка. Захлебываясь и глотая слова, он зачастил, не сводя с хана расширенных ужасом глаз:

— Ваш слуга… старался, как мог… Они — не рабы… Вы сами говорили — не наказывать, отпустить, когда закончат стройку…

— Не рабы? — взревел Шергазыхан. — Не наказывать?! Безмозглый осел! Вонючая падаль — вот они кто! Смотри!

Он рванул поводья так, что жеребец снова взвился на дыбы, опять свистнула плеть. Обезумев от боли, животное понеслось вдоль стены, сшибая подвернувшихся под ноги рабов. Яростно скаля зубы, Шергазыхан наотмашь хлестал по головам, лицам, спинам мечущихся по двору невольников.

— Что делает, вражина! — скрипнул зубами Савелий. Он словно окаменел с кирпичом в правой руке и пригоршней раствора в левой. Осадив коня, хан замахнулся. Савелий вскинул над головой левую руку, пытаясь защититься от удара. Дважды просвистела плеть, рассекая рубаху и оставляя кровавые рубцы на плечах Савелия, лишь на третий ему удалось перехватить плеть и выдернуть из руки истязателя. Шергазыхан выхватил из ножен саблю, но взмахнуть ею не успел: Савелий изо всех сил ударил его в висок кирпичом…

Это было похоже на страшный сон: выпустив из руки саблю, Шергазыхан медленно заваливался на круп коня. Савелий с перекошенным яростью лицом падал, растопырив руки, со стены, нукеры ханской охраны ринулись к месту происшествия с занесенными над головой саблями — и все это замерло, словно на стоп-кадре какого-то чудовищного фильма, поставленного режиссером-параноиком. Еще минуту назад можно было предотвратить трагедию, разогнать буйнопомешанных актеров, осадить ассистентов-маньяков, скомандовать идиотам-операторам прервать съемку. Но минута эта истекла, непоправимое свершилось — и восстание рабов, теперь уже покойного, хивинского хана Шергазы стало ужасающей явью. Неподготовленное, лишенное поддержки извне, оно было обречено: еще секунда-другая и во дворе недостроенного медресе начнется резня, и в потоках человеческой крови захлебнется мечта тысяч рабов о возвращении на родину, рассыплется в прах продуманный, казалось бы, во всех деталях план Симмонса…

Механически, не отдавая себе отчета, Симмонс выхватил бластер и ударил лучом по набегающей ханской охране. Смерч сизого пламени взорвался во дворе медресе.

Драматические события последующих дней сохранились в его памяти вереницей разрозненных, не связанных друг с другом эпизодов.

…Толпы оборванцев тщетно пытаются взломать ворота ханского арсенала. Симмонс, Савелий и еще десятки рабов, вооруженных саблями, пиками и секирами, оттесняют толпу. Рабы выстраиваются в два ряда перед воротами, выставив вперед пики. Симмонс, действуя бластером как резаком, срывает запор, и Савелий начинает распоряжаться раздачей оружия.

…Яростно завывающая толпа мятежников и городской бедноты штурмует дворец хана. Со стен на них сыплются стрелы, хлопают редкие выстрелы. Под напором тысяч людей рушатся массивные карагачевые ворота и толпа устремляется во внутренний двор. Падают под ударами стражники, мечутся слуги, с женской половины дворца раздаются истошные вопли и визг. Громадный рыжий раб-перс тащит за волосы через двор дебелую женщину в разодранном атласном платье. Вырывают друг у друга начищенное до золотого блеска медное блюдо рабыэфиопы. Старик-слуга в немом отчаяньи взирает, как рабы крушат хрупкую фарфоровую посуду. Какие-то темные личности, воровато озираясь, волокут к воротам скатанные в рулоны ширазские ковры.

…Распахнутые настежь ворота едва вмещают разноликий поток беженцев: зажиточные горожане, торговцы из мелочных лавок, ремесленники в домотканных полотняных рубахах и портках с широкой мотней, каландары, дервиши, старики, женщины, дети. В ручных тележках и за плечами — немудрящий домашний скарб. Вслед беженцам несется улюлюкание, свист, хохот, летят комья глины. Над городом поднимаются подсвеченные пламенем столбы дыма.

…За разбитыми вдребезги окнами летней резиденции хана металась ночь, озаренная тревожными отблесками пожарищ. Огоньки свечей поблескивали, отражаясь в разноцветных изразцах. На низеньком столе резного красного дерева были разбросаны листы бумаги, забытые при поспешном бегстве, медная чернильница и калям. Симмонс в одежде простолюдина и Савелий во все той же разодранной ханской плетью и запачканной кровью рубахе стояли у разбитого вдребезги окна. В ханском саду перекликались у костров мятежные рабы.

— Глупо, — Симмонс заложил руки за спину, пошевелил большими пальцами. — Глупо. По-дурацки!..

— Чегой-то?

— Обо всем ведь договорились: о сроках, о поддержке… И вот на тебе!

— Видел же — не получилось. Хан сам на рожон попер. Значит, судьба.

— «Судьба!» Ну вот что теперь прикажешь делать?

Савелий глянул на него исподлобья, в глубоких темных глазницах колюче блеснули зрачки.

— А ты что уже не с нами?

— С вами, — поспешно заверил Симмонс. — Потому и спрашиваю.

— Чудно спрашиваешь. — Савелий тяжело опустился на низкий подоконник. — Придут вожаки, помаракуем. Глядишь, порешим, как быть.

— Маракуйте, — вздохнул Симмонс. — А я к Тимур-султану отправляюсь. Одни вы тут долго не продержигесь. Попробую уговорить аральца. Задали вы мне задачу.

— Ты бы хоть совет какой дал!

— Совет, говоришь? — Симмонс машинально пошарил рукой по бедру, отыскивая карман несуществующих брюк. Досадливо поморщился. — А на что вам советы? Все равно по-своему делаете!

— Ну, будет, будет! — примирительно пробурчал Савелий. — В городе держаться, али самим на Каспий идеи?

Симмонс задумчиво потер переносицу. Присел на подоконник.

— Не пробиться вам к Каспию. Перережут, как баранов. Да и через Каракумы сами не пройдете без проводников. Город оборонять надо.

Он яростно хлопнул себя по колену.

— Все могу понять, но вот зачем было бедноту грабить? Ремесленников, кустарей? Лавок купеческих, байских домов мало? Дворца ханского? Ну объясни ты мне, зачем весь город против себя восстанавливать? Нищие и те разбежались! Да черт с ними, с нищими! Беднота городская, ремесленники, мардикары1все от вас отшатнулись, понимаешь? А ведь вернутся. С топорамп, с вилами на вас пойдут. Не так, скажешь?

— Так, — мрачно кивнул Савелий.

— Чалмоносцев поразгоняли — туда им и дорога! Так нет же — давай мечети грабить. Вера мусульманская не по душе, видишь ли. Взяли и надругались. Поди-ка, поищи теперь союзников. Все ханство против вас, до последнего голодранца! Как теперь прикажешь с Тимур-султаном разговаривать? Ты вспомни, как он за своего ишана цепляется! Попробуй, подступись.

— А ты попробуй все ж таки.

— Попробую. — Симмонс прошелся по комнате, присел к столику. — Ты вот что, Савелий, садись-ка пиши, что делать будешь. Иди, чего стоишь?

Савелий сконфуженно поскреб затылок.

— Насчет грамоты… Того… Не обучен я…

— А, черт! Ладно, запоминай, коли так. Во-первых — оборона. Заприте все ворота, выставьте караулы. Все Поденщики. съестное — в один склад и под охрану. Возле колодцев — день и ночь стража пусть стоит. Кашеваров назначьте. Посчитайте, сколько вас человек, и съестное — по норме. Понятно?

— Куда понятнее.

— Людей на отряды разделите. Сотников назначьте, десятников. Порядок надо установить железный. А не то — крышка всем!

— Ну это еще бабка надвое…

— Какая там к дьяволу бабка?! Соображать надо, а не на бабку надеяться. Бабка! Пока я Тимур-султана разыщу, пока уговорю, пока он воинство свое соберет, пока к Хиве доберется, — сколько времени надо?

— Ну, неделя уйдет.

— «Неделя!» Месяц не хочешь?

— Месяц не выстоим.

— В том-то и дело. А выстоять надо. Нельзя иначе, понимаешь, Савелий?

— Понимать-то понимаю…

— И на том спасибо. Ну, пора мне.

Снаружи послышались голоса, шарканье босых ног, звон оружия. Симмонс усмехнулся, кивнул.

— Генералы твои идут голозадые. Ты с ними того, построже. Дисциплина в военном деле — главное. Будь здоров, Савелий.

— До скорого.

— А это уж как получится.

Уговорить Тимур-султана удалось неожиданно быстро. Хан-ишан, как выяснилось, незадолго до появления Симмонса отдал богу душу, подавившись сазаньей костью. У старейшин родов и племен загорелись глаза при известии о смерти Шергазыхана и захвате Хивы рабами. Тимурсултан, не медля, погнал глашатаев во все концы Приаралья, а сам с двумя тысячами всадников двинулся вверх по Амударье.

Раздобыв одежду купца средней руки, Симмонс прицепил к поясу саблю в серебряных ножнах — подарок аральского хана.

— Хорош, — одобрил Тимурсултан. — Усов и бороды не хватает, а так — вылитый совдагар.[10] В Хиву собрался?

— В Хиву.

— Коня возьми и охрану.

— Обойдусь, — отмахнулся Симмонс.

— Ограбят, — предостерег Тимур-султан. — Да еще убьют. Время теперь, сам знаешь, какое.

— Не убьют, — скажу, что я хана аральского друг. Кто в Приаралье Тимурсултана не знает?

— Меня знают, — ухмыльнулся хан. — Тебя не знают.

— Вот и хорошо, что не знают.

— Тебе виднее.

С времятроном что-то случилось, и Симмонс, рассчитывавший попасть в ханский дворец, материализовался в зарослях джугары за городом, неподалеку от главных ворот.

— Этого еще не хватало, — бормотал он, раздвигая руками присыпанные пылью плоские, шуршащие листья. — Так и внутри стены очутишься, чего доброго. Неужели аккумулятор садится?

Он вышел из зарослей и остановился как вкопанный: городские ворота были раскрыты настежь.

— Ну, Савелий! — яростно забормотал Симмонс. — Ну, стратег! Охрану и ту не поставил!..

Однако охрана была. Из ворот, ковыряя пальцем в широко распахнутой пасти, вышел с секирой под мышкой… плешивый Сайд. Первым побуждением Симмонса было юркнуть обратно в джугару, но было уже поздно: Сайд вздрогнул, со стуком захлопнул пасть и обеими руками перехватил секиру. Нельзя было терять ни секунды.

— Где мой конь? — накинулся на стражника Симмонс. — Куда коня девал, признавайся?!

У Сайда опять отвалилась челюсть.

— К-коня?.. К-какого к-коня?..

— Я тебе покажу, какого коня, аламан![11] — еще громче заорал Симмонс. — Я тебе только что подержать его дал! На минутку по нужде отлучился и — на тебе! Где конь? Где мой конь, вор?!

— П-провалиться мне сквозь землю, таксыр, не видел я никакой лошади, — взмолился Сайд.

— Поговори мне! — Симмонс схватился за эфес сабли.

Сайд испуганно попятился, загораживаясь секирой. Симмонс шагнул следом, тщетно пытаясь выдернуть саблю из ножен: клинок заело.

— А ну, показывай, где ты его спрятал, проклятье твоему отцу!

— О, аллах! — засуетился Сайд, вбегая под своды ворот. — Смотрите сами… Тут и мышь негде спрятать…

— Ну погоди мне! — продолжал бушевать Симмонс. — Я этого так не оставлю. До самого Шергазыхана дойду! Разбой среди бела дня!

— Нету Шергазыхана! — приободрился охранник.

— Что ты болтаешь? Как нет?

— А вот так и нет. — Стражник наглел на глазах. — Рабы прикончили. Своими глазами видел.

Сабля наконец поддалась, со звоном и скрежетом выскользнула из ножен.

— И ты с бунтовщиками заодно! — во весь голос заорал Симмонс, замахиваясь клинком. — Убью вероотступника!

Бросив секиру, Сайд юркнул в дверь, ведущую на винтовую лестницу.

— Бешеные, что ли? — приглушенно донеслось сквозь хриплое дыхание и топот. — Откуда только на мою голову взялись?

Симмонс с трудом втиснул саблю обратно в ножны, подошел к двери, крикнул, сложив ладони рупором:

— Спускайся, не трону!

— Врете.

— Не трону. Вспомнил — не тебе я коня оставлял. Тот нукер рыжий был.

— Правда?

— Правда, выходи.

Опасливо озираясь, Сайд выглянул из двери. Снммонс протянул ему секиру.

— Держи. Зря я погорячился.

— Сразу бы так, — Сайд осторожно взял секиру. Приосанился. — А то — «где конь, где конь»? Откуда я знаю, где ваш конь?

— Ладно, остынь. — Симмонс вынул из-за пазухи монету. — Держи.

Стражник недоверчиво повертел монету, попробовал на зуб. Хмыкнул удовлетворенно.

— Расскажи все толком. Кто Шергазыхана убил?

— Сказал же, — рабы.

— А потом?

— Э, таксыр! Тут такое было! Город весь захватили проклятые. Нукеров перебили — тьму. Все мусульмане из города поудирали. Даже каландары кто куда смылись!

— И что?

— Что, что! Целую неделю Хиву грабили. А тем временем инаки[12] войско собрали. Ну и пошла тамаша![13] Кого на виселицу, кому голову с плеч. Десятка два, наверное, в живых осталось. В минарете сидят. Вторую неделю. Что пьют-едят — один аллах знает.

— В каком минарете?

— Да в том, что у пятничной мечети. А вы-то сами кто будете? Откуда?

— Из Бухары.

— Купец, что ли?

— Вроде того.

— Может, от самого эмира? Инаки-то наши, говорят, гонцов в Бухару посылали за подмогой. Да вот — сами управились. А про коня забудьте, таксыр. Время, видите какое: смутное время. Бродят по дорогам всякие. Постойте! Вы в Хиве раньше бывали? Вроде я вас видел где-то.

— Бывал-бывал, — Симмонс одернул халат и заторопился. — Ну, пойду. Пора. А если коня моего увидишь, — не плошай. Я за наградой не постою.

— Да как же я его узнаю? — изумился Сайд.

— Гнедой в яблоках. Седло серебром отделано.

— Если коня найду, вас где искать?

— В караван-сарае, где же еще? Цел караван-сарай-то?

— Цел-цел, — поспешно заверил плешивый и сунул монету за поясной платок. — Да хранит вас аллах, таксыр.

— И тебя, — Симмонс уже заворачивал за угол. — Прощай, Сайд!

Стражник вздрогнул. Быстро достал золотой и придирчиво обследовал со всех сторон. Монета, как монета. Десять лошадей можно купить.

— О, аллах, — растерянно покачал головой стражник. — Вразуми раба твоего…

Он мог бы поклясться на коране, что еще совсем недавно видел зтого человека в кулхоне среди русских рабов.

Пустынные улицы Хивы производили удручающее впечатление. Легкие каркасные застройки кварталов городской бедноты выгорели дотла. Кирпичные строения состоятельных горожан сохранились куда лучше, но, заглянув за глухую, без окон стену одного из них, Симмонс убедился, что мятежники и пожар и здесь потрудились на совесть. Дорогу то и дело преграждали грудч битого кирпича, обгорелые балки, опрокинутые арбы. Трупы, по-видимому, успели убрать, однако тошнотворный запах разложения, казалось, пропитал весь город. И лишь выйдя на непривычно изменившуюся площадь возле пятничной мечети, Симмонс понял, в чем дело: целый лес виселиц, унизанных кошмарными гирляндами человеческих тел, вырос вокруг мечети. Над виселицами с клекотом кружились стервятники.

По контрасту с безлюдными улицами площадь казалась оживленной: не обращая внимания на смрад, сновали вооруженные до зубов конные и пешие нукеры, оборванные, перепачканные глиной строители копошились возле ханского дворца, заделывая проломы в стане. Плотники устанавливали новые ворота у входа в арсенал. От группы конных нукеров отделился всадник в вощеном, отсвечивающем на солнце халате и ленивым галопом поскакал навстречу. В двух шагах резко осадил коня, подняв белесое облако пыли.

— Кто такой?!

На загорелом скуластом лице недобро поблескивали маленькие раскосые глазки.

— Купец из Бухары. Караван-сарай ищу. Что тут у вас случилось, ради аллаха?

— Не твоего ума дело! Где караван?

— Караван! — сокрушенно повторил Симмонс. — Нет каравана. Разграбили возле самой Хивы. Еле ноги унес. Оттого и спрашиваю, что здесь происходит. Не хочешь, не отвечай. К самому хану пойду!

— «К самому хану!» — передразнил нукер. — Смотри не опоздай. Он ждет тебя не дождется на кладбище!

— Как?!

— А так. Убили Шергазыхана. Там, — всадник мотнул головой в сторону дворца, — инаки третий день нового хана выбирают. Ступай, может, тебя ханом выберут! Скажи, десятник Нарбай послал. — Он хохотнул. — Нашел время торговать, дурень.

Нукер повернул коня и рысцой затрусил обратно. С вершины минарета хлопнул одиночный выстрел. Наездник нелепо взмахнул руками и завалился набок. Лошадь испуганно заржала, понесла, вскидывая задом. Зацепившееся за стремя тело нукера волочилось по земле.

— Тангры[14] всемогущ! — произнес рядом чей-то дребезжащий голос. — Да настигнет кара всех богохульников! О-омин!

Симмонс оглянулся. Рядом, неизвестно откуда взявшийся, злобно поблескивал воспаленными гноящимися глазками старик в грязноватой чалме и сером до пят халате.

— Слыханное ли дело? — продолжал чалмоносец. — Выбирают хана, не советуясь с нами, ревнителями ислама! Не-ет, аллах не допустит святотатства! Пойдем, раб божий, я укажу тебе караван-сарай. Я слышал, тебя ограбили аламаны? Мужайся, сын мой. Аллах дает, аллах берет. Все в его воле. Молись, совершай богоугодные деяния, и он воздаст сторицей. У тебя в самом деле ничего не осталось?

— Увы! — развел руками Симмонс, следуя за чалмоносцем. Тот недоверчиво стрельнул в него красными, как у кролика, глазками.

— Все равно пожертвуй на медресе святого Шергазы, — голос старика был тороплив и настойчив. — Покойный погиб от руки неверного. Так пусть же…

— Я понял, домулло, — Симмонс достал золотую монету и опустил в морщинистую давно немытую ладонь старца. — Прочтите дуо,[15] отец.

Старик зыркнул взглядом по монете, спрятал за пазуху и молитвенно раскрыл перед собой ладони. «У этого глаз наметанный, — отметил Симмонс. — На зуб пробовать не стал. Это тебе не плешивый Сайд».

Духовник кончил бормотать молитву, торопливо провел ладонями от висков к подбородку и, буркнув «прощай, сын мой», поспешно зашагал обратно.

— Постойте, домулло! — окликнул его Симмонс. — Вы же хотели показать мне караван-сарай?

— Ступай прямо, раб божий. — Старик даже не обернулся. — Там подскажут!

— Ну и ну! — восхитился Симмонс. — Профессионал, ничего не скажешь. Вот это школа!

Продолжая ухмыляться, завернул в первый попавшийся двор и, убедившись, что он покинут хозяевами, присел на застланную циновками супачу.[16] Вымогатель в нестиранной чалме тотчас канул в небытие. Симмонс уперся локтями в колени и обхватил голову ладонями. Усилием воли отогнал подступившую к горлу тошноту. «Думать, — приказал он себе, — отбросить все второстепенное, несущественное. Сосредоточиться на главном. Думать… Думать»…

…Савелий не выполнил его указаний, а может быть, просто не сумел выполнить, рабы не подчинились, кто он для них, такой же раб, пленник, как и все, восстание подавлено, те в минарете долго не продержатся, насколько часов, в лучшем случае несколько дней. Тимурсултан не успеет, к тому времени, когда он подойдет к Хиве, инаки посадят на трон нового хана, а уж он-то о своей безопасности позаботится, восставшим крышка…

По выложенному зеленоватым квадратным кирпичом дворику проложили наискось дорожку головастые черно-красные муравьи. Симмонс машинально подвинул ногой обломок кирпича, перегородил дорожку. Муравьи засуетились, бестолково засновали в разные стороны…

… А что если вернуться недели на три назад, попробовать самому возглавить восстание, навести порядок, организовать оборону, нет глупость, как Эльсинора сказала, посадят на престол нового хана по имени Эрнст, и покойный десятник Нарбай сказал, ступай, может, тебя ханом сделают, будто сговорились, а может быть, есть в этом какая-то логика, какая к дьяволу логика, повернуть историю вспять, это тебе не муравьиная дорожка, поставил поперек кирпич, и нарушилась система, черта с два, вот опять побежали как прежде и не в обход, а прямо через преграду, и потом сколько людей перебили, одних повешенных рабов вон сотни, что они, все снова воскреснут, что ли, ерунда все это, чушь дикая, у истории нет обратно хода, тогда что есть, вилка, обходный вариант?..

— Ничего нет, — сам того не замечая, забормотал он вслух. — Никаких обходных вариантов, никаких вилок. И нечего переоценивать свои силы. Самое многое, на что ты способен, — это вызвать небольшие отклонения в ту или иную сторону. А конечный результат все равно тот же. Как от брошенного в реку камешка: всплеск, круги — и опять все по-старому.

Симмонс в сердцах пихнул ногой злополучный обломок кирпича. «Нравится тебе это или нет, но ты снова потерпел фиаско, старина, — сказал он себе. — И глупо затевать третью попытку. Остается одно: возвратиться к Эльсиноре».

Он опустил руку за пазуху и замер, пораженный: времятрон исчез.

Сайд еще раз глянул на монету и решительно отмел наваждение:

— Показалось. Мало ли кто на кого похож?

Вскинул на плечо секиру и зашагал взад-вперед по мраморным плитам. Стук подкованных сапог гулко отдавался под сводами куполов: десять шагов туда, десять обратно. И вдруг замер. Сайд нагнулся и подобрал завалившуюся в щель между плитами диковинную вещицу. Живи Сайд в двадцатом или хотя бы в девятнадцатом веке, он бы принял ее за карманные часы. Но Сайд жил в Хиве в начале восемнадцатого и поэтому лишь изумленно всхрапнул, разглядывая незнакомый предмет. Кружочки, с какими-то знаками, насечками. Головка сверху. Грязным, обломанным ногтем Сайд подцепил одну из насечек. Кружок плавно повернулся вокруг оси.

— Ха! — обрадованно выдохнул стражник. — Крутится! А ну теперь?

Он тронул большим пальцем выступ. Выступ мягко спружинил. Сайд нажал посильнее. Раздался негромкий щелчок…

Амат-юзбаши неслышно подкрался к охраннику а уже занес было лапу, чтобы трахнуть его по дурной башке за нерадивость, как вдруг что-то сухо, негромко треснуло и Сайд исчез. Амат-юзбаши испуганно отпрянул, роняя с головы мохнатую чугурму. На том месте, где только что сутулился над собственной ладонью плешивый Сайд, одиноко и дико торчала секира. Вытаращив глаза, Амат словно завороженный наблюдал, как она медленно клонится в его стооону. Не в силах пошевелить пальцем, он зажмурил глаза, секира больно трахнула его плашмя по бритой башке. Юзбаши взвизгнул и повалился навзничь.

Первым его ощущением был панический ужас, промчался по извилинам мозга бешено завывающим вихрем, кружа и расшвыривая клочья здравого смысла. Замер, словно канул в густеющие сумерки безысходности, и в мертвой тишине с каким-то злобным торжеством загремел угрожающе размеренный набат колоколов беспросветного отчаянья. Реальность, еще минуту назад подвластная его воле, казалось, мягко привстала на могучих лапах и хищно оскалилась.

Усилием воли Симмонс подавил рвущийся из глотки крик. «Спокойно, — прошептал он, — возьми себя в руки. Думай. Думай. Нет безвыходных положений. Главное, не поддавайся панике».

…Несколько минут спустя он уже быстро шагал по улице, шаря взглядом по пыльной, заваленной обломками мостовой, хотя и был почти уверен, что обронил времятрон не здесь, а где-то возле ворот, при разговоре с плешивым Саидом.

Ворота были по-прежнему распахнуты настежь, и ол еще издали увидел распростертое на мраморных плитах неподвижное тело.

— Этого еще не хватало! — пробормотал Симмонс, ускоряя шаг. — Сайд! Эй, Сайд! Фу ты черт, да это не он.

Он склонился над юзбаши и бесцеремонно рванул его за бороду. Амат застонал, открыл глаза и сел, держась за голову руками.

— Где Сайд? — спросил Симмонс, не давая опомниться.

— Проклятый плешивый! — плаксиво заскулил сотник. — Попадись он только мне, сын осла, с живого шкуру сдеру!

— Где Сайд? — нетерпеливо повторил Симмонс.

— А я откуда знаю? — Амат поднялся, охая и испуганно озираясь. — Стоял вот здесь, что-то перед носом вертел. А потом — хырст! — и пропал. Как в землю провалился. Шайтан его утащил, что ли? Тащил бы с секирой вместе. А то прямо на голову мне уронил, скотина!

У Симмонса подогнулись колени. Он повернулся спиной к продолжавшему причитать Амату и, машинально переставляя ноги и не замечая ничего вокруг, побрел обратно в город.

Очнувшись поздно ночью в мрачной, озаренной боязливым огоньком чирака худжре караван-сарая, он о трудом восстановил в памяти отрывочные, бессвязные эпизоды второй половины дня.

…Он стоит, прислонившись спиной к стене какой-то мазанки, а мимо ленивым галопом скачет отряд нукеров. Глухо ударяют в пыльную моетовую конские копыта. Покачиваются пики с насаженными на них головами мятежных рабов. Перепачканные запекшейся кровью лица облепили зеленые трупные мухи. Приступ тошнэты сгибает Снммонса пополам. Он отворачивается в сторону и закрывает глаза. В уши рвется хохот нукеров.

— Смотрите, йигиты, как вон тот в халате кланяется!

— Полную мотню напустил небось!

— Стыдливый, смотри-ка! Морду воротит!

— Ткни пикой в зад, сразу выпрямится!

Мучительное желание выхватить бластер и полосануть по хохочущим рожам, жгучие спазмы в желудке и горле, мучительное ощущение бессилия и обреченности…

…Хауз, окруженный невысокими городскими постройками. В зеркальной поверхности водоема отражаются кроны прибрежных талов и карагачей, поблескивающие майоликой купола и минареты мечетей. Девочка лет шести в латаном-перелатаном платьице и перехваченных у щиколоток штанишках, встав на колени, лакает воду, ритмично быстрыми движениями подбрасывая ее ладошкой ко рту. Чуть поодаль два огромных волкодава с обрубленными ушами и хвостами рыча волокут иэ хауза обезглавленный человеческий труп.

— Не пей! — кричит Симмонс девочке. — Не смей пить, слышишь?

Девчушка поднимает голову, испуганно глядит на Симмонса, и по ее лицу скатываются крупные капли не то слез, не то зеленоватой стоячей воды…

Медленно, со скрипом и скрежетом отворяется обитая железными гвоздями дверь в стене минарета. Выпуклые шляпки гвоздей, словно всосавшиеся в массивные карагачевые доски грибы, образуют замысловатый узор: дуги, полуокружия, спирали. На площади перед минаретом нестройной толпой сгрудились нукеры. Молчат, дышат хрипло, с присвистом, как во сне. В звенящей полуденной тишине слышно только карканье ворон да исступленно визгливый клекот коршунов.

Из темноты дверного проема показывается чья-то рука с обрывком грязно-белой материи.

— Аман…[17] — голос звучит негромко, отрешенно, словно говорящему все равно, услышат его или нет. — Аман… Аман…

— Выходи по одному! — бешено кричит юзбаши, будто сорвавшись с цепи. — По одному, собаки!

Возбуждение сотника передается нукерам. Они хватаются за оружие, размахивают над головами кривыми саблями, секирами, копьями. Яростные вопли оглашают площадь. С виселиц, лениво взмахивая крыльями, поднимаются стаи стервятников.

С каким-то непонятным равнодушием Симмонс наблюдает за выходящими из минарета. Рабы еле держатся на ногах от истощения. Это уже не люди, а какие-то кошмарные пародии на людей, словно сошедшие с гравюр Дорэ. На изможденных лицах застыло одинаковое выражение безразличия и тупой покорности.

Глядя на них, затихают даже озверевшие было нукеры. Зрелище действительно страшное. Вот один на выдержал: подогнулись колени, и человек с глухим стуком упал на четвереньки. Остальные идут мимо. Равнодушно, будто не замечая. Неужели бросят?

Симмонс машинально делает несколько шагоа вперед и наклоняется над беднягой. Протягивает руку, чтобы помочь. Раб поднимает голову, и его запавшие глаза вдруг вспыхивают злобным блеском.

— Ты?! — Раб медленно, с нечеловеческими усилиями поднимается на ноги. Глаза его горят, словно угли, жгут, проникают в самую душу. — Ты!..

Он пытается что-то сказать, но гнев душит его, не дает произнести ни слова. Собрав последние силы, раб плюет в лицо Симмонсу и, едва удержавшись на ногах, качаясь, точно пьяный, уходит вслед за товарищами.

Злорадно хохочут нукеры. Симмонс, не сводя глаз с удаляющегося раба, беззвучно шевелит губами, повтэряя одно и то же слово: «Савелий… Савелий… Савелий…»

…Рабов увели, подгоняя отстающих пинками и ударами копий. Пыльный смерч прошелся по опустелой площади, вскидывая и кружа мусор, какое-то тряпье. Закачались, ударяясь друг о друга, тела на виселицах. Багрово-красный диск солнца клонился к горизонту, отчеркнутый изломанной линией зубцов и плоских крыш. Где-то неподалеку залаяла-завыла собака, десятки других откликнулись ей, и над разоренным городом разразилась ужасающая какофония диких стонов, хрипа я визга.

Трепетный огонек чирака мигнул и погас. Симмонс продолжал неподвижно сидеть в темноте и такой же непроглядный мрак, как в худжре, царил в его смятенной душе. Теперь он даже не пытался искать выход из своего отчаянного положения: не то, чтобы смирился — нет, но всем его существом все больше и больше овладевало состояние тупого, парализующего волю безразличия.

Шумно вздыхали, смачно пережевывая жвачку, чудом уцелевшие верблюды во дворе караван-сарая, с тоскливым подвыванием лаяли псы в опустевших элатах1 изувеченного города. Постепенно глаза привыкли к темноте, и справа обозначился стрельчатый свод двери: над Хивой вставала луна.

Смыкались от усталости веки. Симмонс привалился спиной к стене, вытянул ноги на жесткой камышовой Квартал. циновке и незаметно для себя задремал. Пробуждение было ужасным. Он ощутил, как чьи-то липкие холодные пальцы стиснули горло, захрипел, тщетно силясь оторвать их от шеи, повалился на бок, извиваясь в мучительных конвульсиях и… проснулся в холодном поту.

Луна светила в дверной проем, отбрасывая на застланный циновками пол остроконечное серебристое пятно. В караван-сарае царила неправдоподобно глубокая тишина. Где-то очень далеко истерически хохотали и выли шакалы, но их вопли, вселяющие ужас вблизи, казались на расстоянии чем-то будничным и обыденным, не нарушали, а как бы оттеняли тишину лунной ночи.

Тревога не проходила. Бешено колотилось сердце. Симмонс стиснул зубы, провел по лицу ладонью и замер. Послышался шорох. Напрягаясь всем телом, Симмонс беззвучно встал с циновки и, затаив дыхание, приблизился к двери. Почудилось? Шорох повторился, ближе, явственнее. Кто-то, стараясь не шуметь, осторожно пробирался по галерее, на которую выходили двери худжр второго яруса.

Стремительная стая мыслей прочертила сознание. Симмонс прижался к стене возле самого дверного проема, чувствуя, как желудок сам собой поджимается под грудную клетку и тяжелеют, наливаясь кровью, кисти опущенных рук.

«Кто это может быть? — лихорадочно стучало в мозгу. — Постоялец караван-сарая? Но тогда почему он идет крадучись? Боится? Кого? Ясно кого, — время смутное. Всякий может оказаться аламаном. Да и караван-сарай не охраняется. Ну, а если»… — Симмонса бросило в жар. С непонятно откуда пришедшей уверенностью он вдруг понял: тот, крадущийся вдоль стены, ищет именно его, Симмонса. Пальцы скользнули вдоль бедра, легли на рукоять бластера.

Крадущиеся шаги шелестели совсем рядом.

«Ну держись, — со злорадной решимостью подумал Симоне. — Испепелю как миленького. В порошок. В прах летучий». Поднял руку с бластером на уровень пояса, нащупал пальцем спусковую кнопку. Не отдавая себе отчета, мысленно произнес: «раз, два…»

— Эрнст! — раскатом грома ударил по нервам еле слышный шепот. — Где ты, Эрнст? Не стреляй…

Бластер с глухим стуком упал на циновку. Окруженная ореолом лунного сияния, в дверях стояла Эльсинора.

…Он ощупью отыскал губами ее губы, дрожащие, соленые от слез, и замер в нелепой, неудобной позе: она лежала на диване, а он скрючился рядом, стоя на коленях, ощущая ладонями шелковистое тепло ее волос.

— Ты… — Он искал и не находил единственно возможные в эти мгновенья слова. — Ты…

Она молча плакала. В комнате стояла кромешная тьма, но он отчетливо представлял себе, как струятся по ее щекам ручейки слез, исступленно ловил их губами, стараясь не прикасаться к ее коже щетиной заросших щек и подбородка.

— Как ты нашла меня?

— Не знаю. — Она глубоко вздохнула. — Нашла и все.

— Но ведь ты… — Он покачал головой. — Ты даже не знала, в каком я столетии.

— Я не знаю, — повторила она. — Не спрашивай меня ни о чем. И зажги наконец свет.

Симмонс поднялся с колен, щелкнул выключателем, под потолком вспыхнула матовая люстра в виде морской раковины. Все здесь было таким же, как до его последней одиссеи: ковры, пластик, хромированное железо, хрусталь. Спокойные пастельные тона. Холодильник, утопленный в стенную панель. Стилизованные под резьбу по слоновой кости решетки кондиционеров. Две просторные красного дерева кровати под балдахином, диван, вращающееся зеркало с хитроумной системой подсветок, позволяющей видеть себя со всех сторон, я шкафчиком для парфюмерии. Письменный стол из мореного дуба. Симбиоз гостиной, спальни и кабинета, хаотическое смешение стилей разных эпох и народов.

Эльсинора приподнялась и села на диване, уронив в ладони лицо. Возле ее ног на ковре тускло поблескивала луковица времятрона, того самого, который вынес их из кровавой реальности Хивы 1728 года. Симмонс поднялся с колен.

— Люси, — позвал он, стараясь вложить в это короткое слово всю нежность, на которую только был способен.

— Да, — глухо отозвалась она, не поднимая головы.

«Я люблю тебя, Люси, слышишь? Жена моя, счастье мое, жизнь моя! Ты для меня — все. Если бы не ты…» — Симмонс облизнул пересохшие, воспаленные губы.

— Ты знала о втором времятроне?

Она кивнула, все так же не поднимая головы.

— Откуда?

— Ты сам научил меня, как с ним обращаться.

Симмонс лихорадочно рылся в памяти, стараясь вспомнить.

— Когда? Напомни.

Она медленно опустила руки, взглянула на него снизу вверх, маленькая, бесконечно усталая женщина с заплаканным постаревшим лицом.

— Чего ты от меня хочешь? — Голос звучал отрешенно и глухо. — Я сделала больше, чем могла. Я устала, Эрнст. Не спрашивай меня ни о чем.

— Хорошо… Не буду…

Он молчал, машинально разглядывая свои грязные с обломанными ногтями руки, лоснящиеся рукава халата.

— Раздевайся!

— Что?! — Она даже привстала от неожиданности. Симмонс горько усмехнулся.

— Снимай одежду. Все — в стерилизатор. И ступай мыться.

Он толкнул дверь в соседнее помещение, а когда намного погодя вернулся оттуда в одних плавках и с баллоном дезодоранта, Эльсиноры в комнате уже не было. Он покачал головой и подобрал оставленную ею одежду. За дверью в ванную комнату глухо зашумела вода.

Симмонс сложил одежду в никелированный бак стерилизатора, залил раствором и включил ток. Потом обработал дезодорантом сначала диван, а затем всю комнату, зажмурившись и не дыша, побрызгал на себя и, чихая и кашляя, нырнул в подсобку, где, издавая басовитое гудение, вибрировал стерилизатор.

Отдышавшись, Симмонс присел на табурет и задумался. Гудение смолкло. С легким щелчком откинулась панель с выстиранным и продезинфицированным бельем. В наступившей тишине тонко по-комариному зудели аккумуляторы.

«Постарайся рассуждать спокойно, — приказал себе Симмонс. — Без паники и эмоций. Паника? Причем здесь паника?»

Он провел ладонью по лицу, стараясь сосредоточиться, и вдруг поймал себя на мысли о том, что он, Симмонс, по сути дела не знает своей жены. Она красива, обаятельна, умеет владеть собой, обладает редкостным даром перевоплощаться.

Но все это — внешняя сторона, фасад, а что за ним? Со все возрастающим удивлением он обнаружил, что никогда прежде не задумывался над этим всерьез. Эльсинора была рядом — жена и спутница его сумасшедших одиссей — и этого было достаточно. Первую день сомнения заронил в его душу Дюммель, вернее, не сам Дюммель, а его признание в любви к Эльсиноре. И даже не само признание (оно скорее удивило, чем взволновало Симмонса), а то, что он попытался представить себе ее реакцию и вдруг понял, что не в состоянии этого сделать. Потом была эта дикая сцена с чужой одеждой в стерилизаторе, сцена, которая оставила после себя гложущую боль и недоумение.

А теперь это ее появление в разоренной мятежными рабами и залитой кровью Хиве 1728 года, в тот самый момент, когда, казалось бы, для Симмонса уже все было кончено и не оставалось ничего другого, как окончить счеты с жизнью.

Конечно, Эльсинора спасла его от неминуемой смерти и уже за одно это следовало бы закрыть глаза на все странности, связанные с ее необъяснимым появлением. Но Симмонс мог поклясться, что никогда не показывал ей, как пользоваться времятроном. Больше тоги: она никогда даже не интересовалась ни самим аппаратом, ни принципом его действия. Лишь однажды он видел, как она рассматривала серебристую луковицу, боязливо держа ее перед собой на ладони.

Аппарат был прост в обращении, но чтобы пользоваться им, нужны были хотя бы элементарные навыки. А их-то у Эльсиноры и не могло быть.

— Какое сегодня число? — спросил он, когда она вышла из ванной, запахивая халат, розовощекая, помолодевшая.

Вопрос застал ее врасплох.

— Н-не знаю, — она захлопала ресницами и наморщила лоб. — Тебя не было целую вечность. Хотя погоди… Когда я решилась наконец отправиться на поиски, часы показывали четверть третьего ночи.

— Число, месяц?

— Сентябрь, конечно, какой же еще? — У нее недоуменно поползли вверх брови. — Двадцать второе сентября.

Он взглянул на круглый циферблат настенных часов. Прибор был из XXII столетия, добротный, с электронной начинкой, показывающий часы, минуты, секунды, числа, дни недели, месяцы и годы.

Проследив за его взглядом, Эльсинора оглянулась и тоже посмотрела на циферблат.

— Ничего не понимаю. Девятнадцатое сентября?

— Да. Это называется петля во времени.

— Ничего не понимаю, — растерянно повторила она. — Мы что, никуда еще не отправлялись?

— Еще нет. Отправимся через три дня. Вначале я, а следом за мной и ты. — Он усмехнулся. — На поиски сбежавшего супруга.

— Но тогда где же мы? Те, из девятнадцатого сентября?

Он снова взглянул на нее.

— А ты вспомни, где мы были девятнадцатого.

Эльсинора наморщила лоб.

— Вспомнила! На банкете в офицерском собрании.

— Правильно. И вернулись в двенадцатом часу.

— А сейчас, — она посмотрела на циферблат и вздрогнула. — Без семи минут одиннадцать!

— Стало быть, вот-вот сюда нагрянут миссис Симмонс с супругом — законные хозяева этой квартиры.

— И застанут нас здесь?! — в голосе ее зазвучал неподдельный ужас. — Что будет, Эрнст? Что будет?! Придумай что-нибудь! Ты все можешь, милый!

— «Ми-лый…» — повторил он задумчиво и печально. Саркастическая улыбка на мгновенье покривила губы. — «Ми-лый…» Ну что ж, спасибо и на этом. — Он подобрал с пола времятрон. Перевел один из дисков на сотую долю деления. Коснулся большим пальцем выступа в верхней части луковицы. Поднял на Эльсинору глубоко запавшие, тоскливые глаза. — Подойди ко мне, любовь моя… Встань рядом.

Она прильнула к нему, горячая, еще не остывшая после купания, до головокружения желанная. Он обнял ее, зарылся лицом в ее влажные, пахнущие свежестью волосы и включил времятрон.

Мигнула и снова засветилась теплым матовым светом люстра. Беззвучно, как на экране немого кинематографа, сдвинулось, отступив от стола, кресло. Ворсистая накидка, которой была застлана кровать, повисла на спинке стула. Скользнул и откинулся угол атласного одеяла, обнажив белоснежную простыню. На полированной плоскости стола материализовалась пачка сигарет. А они по-прежнему стояли обнявшись посреди комнаты, ничего не видя и не замечая. Первой опомнилась Эльсинора.

— Ну что же ты? — голос ее тревожно вздрагивал. — Ведь они с минуту на минуту могут войти!

Он отрицательно качнул головой и поднял лицо.

— Не войдут.

Эльсинора взглянула на него снизу вверх. Их глаза встретились.

— Ты уверен?

— Да.

Она прикоснулась пальцами к его щеке.

— Как ты оброс, милый. И похудел…

Он слушал ее и не слышал. Он, не отрываясь смотрел в ее глаза, ощущая, как все глубже и глубже погружается в их нежную, властно влекущую глубину. И вдруг рывком вскинул ее на руки и шагнул к кровати.

— Я идиот, Люси, — признался он, улыбаясь блаженной, действительно идиотской улыбкой. — Был идиотом и всегда им останусь. Я должен был давно обо всем догадаться, а не закатывать сцены ревности.

— О чем ты? — насторожилась она.

— О той дурацкой сцене с одеждой, в стерилизаторе.

Она приподнялась на локте и заглянула ему в лицо. Глаза у нее были теперь зеленоватые, загадочные, черт разберет, что в них пряталось.

— А я ведь так и не знаю, откуда она взялась.

— Знаешь, — усмехнулся Симмонс. — Нельзя не узнать платье, которое сама же сняла, отправляясь в ванную.

— Ты хочешь сказать… — Она замерла, напряженно думая о чем-то, и вдруг вихрем сорвалась с постели и закружилась по комнате в сумасшедшем импровизированном танце. Симмонс с улыбкой наблюдал за ней, не поднимаясь с кровати.

— Эрнст! — звенел в комнате ее голос. — Я счастлива, Эрнст! Я самая счастливая женщина на земле! Слышишь, любимый?

— Слышу.

Он потянулся было за сигаретой, но раздумал, схватил ее за руку и усадил рядом с собой.

— Объясни мне одно…

— Опять?

— Последнее. Если хочешь, чтобы и я стал самым счастливым мужчиной на свете.

— А если не смогу?

— Сможешь, — уверенно сказал он. — Уж что-что, а это ты сможешь.

— Это очень важно для тебя?

— Очень.

— Тогда я постараюсь.

— Ты сказала, что я научил тебя пользоваться времятроном. — Симмонс помолчал, собираясь с духом. — Такого не было, Люси. Я не оставил живого места в своей памяти, перетряс все до последней клеточки. Такого не было.

— Нет, было! — Она задорно тряхнула головой, так что волосы взметнулись золотистым облаком.

— Когда? — тихо спросил он, чувствуя, как стремительно холодеет где-то под сердцем.

— В тот злосчастный вечер после банкета. Ты был неправ, несправедлив, груб. Ты был просто несносеч. Наверное, я должна была смертельно на тебя обидеться. Я и в самом деле обиделась, но каким-то внутренним зрением видела, что беснуешься ты оттого, что не можешь ничего понять. Я тоже ничего не понимала, и эго сводило меня с ума.

Мы оба испытывали одно и то же, но ты бушевал, а я… Я молча незаметно наблюдала за тобой, зная, что в таком состоянии ты можешь совершить что угодно.

Ты крикнул мне в лицо что-то обидное, закурил и с размаху сел в кресло. С минуту сидел неподвижно, потом нервно загасил сигарету и рванул на себя ящик стола. Я почувствовала, что сейчас совершится что-то ужасное, что-то непоправимое, встала и подошла к твоему креслу. Ты взял из ящика времятрон, настроил его и нажал на кнопку. Тогда я взяла второй времятрон и настроила его точно так же, как это сделал ты. Вот и все.

— Идиот! — хлопнул себя по лбу Симмонс. — Как же я сам не догадался? Я ведь чувствовал, что ты стоишь у меня за спиной, даже дыхание твое слышал! Идиот, конченый идиот!

Он привлек ее к себе и, перебирая ее мягкие шелковистые волосы, гладя по плечам, испытывал неизъяснимую легкость и блаженное ощущение покоя.

Симмонс был счастлив. Никогда прежде не испытывал он такого душевного подъема, такого могучего прилива энергии, такой неутолимой жажды деятельности. Тревоги отодвинулись куда-то на задний план, скепсис как рукой сняло. Он будто родился заново, уверовал в незыблемость окружающей его реальности, развил такую деятельность, словно хотел утвердиться в нея всерьез и навсегда.

Дом, в котором они жили с Эльсинорой, был перестроен заново, вокруг него, словно по мановению волшебной палочки, разросся огромный парк с экзотическими деревьями и кустарниками, тенистыми аллеями, гротами и беседками. В причудливо извивающихся арычках неумолчно журчала вода, невиданные рыбы плескались в прудах, осененных плакучими ивами. Замаскированные в кустах, кронах деревьев динамики наполняли парк пеньем птиц, которых никогда прежде в Хорезме не слышали.

По зеленой лужайке перед домом, по усыпанным золотистым песком дорожкам величественно разгуливала павлины, время от времени неуклюже взлетая на деревья и перекликаясь противными, резко контрастирующими с их сказочным опереньем голосами. Над фонтаном у белоколонного парадного подъезда переливалась фантастическим соцветьем красок радуга, в которой целыми днями роилась привлеченная прохладой пестрая птичья мелкота.

Дюммель с ног сбился, едва успевая выплачивать жалованье бесчисленным каменщикам, штукатурам, плотникам, инженерам, архитекторам, садовникам, чеканщикам, резчикам по дереву и ганчу, и еще бог знает каким специалистам, неизвестно откуда появлявшимся и бесследно, исчезавшим, сделав свое дело и получив, что причитается в звонкой валюте.

— Майн готт! — недоуменно разводил руками барон, все больше убеждаясь в том, что имеет дело с сумасшедшим. — К чему такие излишества? Это небезопасно, наконец. Надо быть форменным болваном, чтобы не заинтересоваться, откуда у вас такие несметные богатства.

— Пусть ломают голову! — беспечно усмехался Симмонс.

— Надо быть круглым идиотом, чтобы не попытаться урвать свою долю в этой вакханалии расходов!

— А вы на что? — улыбался шеф. — Уж у кого-кого, а у вас копейки не выманишь сверх положенного.

— Яволь, пусть так, — полыценно кивал немец. — Абер…

— Никаких «абер», Зигфрид, дружище! — хохотал Симмонс. — Делайте свое дело и ни о чем больше не тревожьтесь. А боитесь воров, — усильте охрану. Хоть целый гарнизон наймите, за чем остановка?

— Ну и ну! — немец качал головой и закатывал глаза в притворном ужасе. — Вы непостижимы, герр Симмонс. То мудры, как Мефисто, то наивны, как мальчишка.

Не обходилось и без казусов. Однажды щеголеватый неопределенного возраста субъект предъявил Дюммелю счет на такую астрономическую сумму, что у тевтона дух перехватило. И хотя на счете стояла виза «к оплате» с закозыристой симмонсовской подписью, барон все же счел нужным кое-что уяснить для себя.

— Надеюсь, мсье не откажет в любезности, — барон, изо всех сил старался быть галантным и даже французское словечко ввернул, хотя вовсе не был уверен, что получатель — француз, — показать работу?

— Показать работу? — искренне удивился получатель на скверном немецком. — Разумеется, мсье.

«Ювелиришка какой-нибудь, не иначе», — решил про себя Дюммель, выжидающе глядя на своего визави.

— Ну-ну.

— Что «ну-ну»? — оторопел визави.

— Выкладывайте работу.

— Как «выкладывайте»? Куда?

— А вот хотя бы сюда, на стол.

— Однако. — Удивленное выражение сошло с остренького лирика получателя. Усики презрительно вздернулись. — Это невозможно. Я — дизайнер.

— Ну и что? — хамовато спросил немец.

— Как «ну и что»? — растерялся получатель. — Вы хоть представляете себе, что такое дизайнер?

— Не представляю. — Лицо Дюммеля стало приобретать багровый оттенок. — И не желаю представлять. Извольте предъявить работу. Я должен видеть, за что плачу деньги.

— Да, но здесь — резолюция мсье Симмонса… — начал было дизайнер.

— Плевать мне на резолюцию! — взвился барон и трахнул по столу кулачищем. — Можете выложить на стол свою работу или нет?!

— Нет! — Дизайнер смерил Дюммеля презрительным взглядом. — И не смейте повышать голос, вы, мизерабль!

Что означало слово «мизерабль», Дюммель не знал, но на всякий случай в долгу не остался и обозвал дизайнера шарлатаном. Тот вспылил, ушел, хлопнув дверью. Затем последовало объяснение с Симмонсом, которое в иные времена непременно вылилось бы в нахлобучку, но теперь шеф был в прекрасном настроении и лишь мягко пожурил барона и велел немедленно выплатить злосчастному дизайнеру, которого, как выяснилось, мадам Эльсинора специально пригласила из Парижа, причитающуюся сумму.

В тот же вечер Дюммель отыскал француза в ресторане и, выложив на стол монеты, развернул ведомость.

— Прошу расписаться в получении, мсье динозавр.

Француз вытаращил глаза, но тут же взял себя в руки и решительным жестом отодвинул деньги.

— Не пойдет.

— Это почему же? — осведомился немец.

— Не та валюта. — Француз отхлебнул из рюмки, аппетитно почмокал. — Мне нужны наполеондоры. Пятьсот наполеондоров и ни сантимом меньше.

Ни слова не говоря, Дюммель сгреб деньги обратно в портфель и, не прощаясь, покинул зал ресторана.

Эльсинора, которой он, возвратившись домой, поведал о своих злоключениях с проклятым «динозавром», весело расхохоталась.

— Вы неподражаемы, герр Дюммель! Вы просто прелестны в своем невежестве! «Динозавр» — это же надо было придумать.

— Где я ему наполеондоры искать буду? — сокрушался барон.

— Вы хоть видели наполеондоры когда-нибудь?

— Откуда?

— Хотите полюбоваться?

— Мадам, конечно, шутит.

— Вовсе нет. Сейчас поищу в своей коллекции.

— Стоит ли беспокоиться, мадам?

— А почему бы и нет? Будете по крайней мере знать, как он выглядит.

«Век бы его не видеть», — подумал барон, но деликатно промолчал. Эльсинора скрылась за дверью, а Дюммель отпер сейф и в сердцах швырнул в него портфель.

— Вы опять не в духе, Зигфрид?

Дюммель вздрогнул и оглянулся. В дверях стоял улыбающийся Симмонс.

«Тебя только не хватало!» — Барон мысленно чертыхнулся.

— Рассчитались с дизайнером?

Немец отрицательно мотнул головой.

— Не нашли?

— Нашел. — Дюммель тяжко вздохнул и запер сейф.

— И что же?

— Не взял, жулик. Ему, видишь ли, наполеондоры подавай. А откуда у меня наполеондоры?

— М-да. — Симмонс прошелся по комнате. Сел в кресло. — Пожалуй, действительно проблема. Что же вы намерены делать, Зигфрид?

— Не знаю, — угрюмо буркнул немец. — Ума не приложу.

— А я знаю! — Эльсинора стремительно вошла в комнату. — И ты здесь, Эрнст?

— И я здесь, — улыбнулся Симмонс.

— Я принесла герру Дюммелю наполеондор, — сообщила она радостно.

— Думаешь, это его выручит? Вам ведь нужно ик гораздо больше, а, Зигфрид?

— Еще четыреста девяносто девять таких монет, если этот динозавр не врет.

— Динозавр? — хохотнул Симмонс. — Дизайнер, вы хотите сказать.

— Какая разница? — уныло проворчал немец, paзглядывая протянутую Эльсинорой монету. — Золотых от этого не прибавится.

— Что верно, то верно. — Симмонс благодушно попыхивал сигаретой. — Хотя, как знать? Возможно, как раз этот золотой вас и спасет, Дюммель. Что ты на это скажешь, Люси?

— Скажу, что друзей надо выручать.

— Золотые слова… — Симмонс затянулся и пустил к потолку длинную струю дыма. — Как по-вашему, друг вы нам или не друг, Зигфрид?

— Я? — оскорбился барон. — Вам?

— Ну, разумеется, вы нам.

— И вы еще в этом сомневаетесь?

— Я нет. А вот Люси…

— Мадам Эльсинора! — взмолился немец.

— Эрнст шутит, герр Дюммель.

— Ну полно, полно, барон. Экой вы, право! Уже и спросить ни о чем нельзя.

Симмонс загасил сигарету и поднялся.

— По правде говоря, этот ваш динозавр-дизайнер и мне порядком надоел. Но уговор есть уговор. Так что вам придется поработать, Дюммель.

— С огромным удовольствием, шеф.

— Даже так? — Симмонс усмехнулся. — Ну что ж, тогда отправляйтесь и принесите два ведра мусора.

— Два ведра чего? — оторопел немец.

— Мусора, — невозмутимо повторил шеф. — Щебенка, глина, известь — все равно, лишь бы поувесистее.

— Вы смеетесь надо мной, шеф.

— Вовсе нет. Вам ведь нужны золотые?

— Нужны, — вздохнул барон.

— Тогда не теряйте времени.

— Хорошо, шеф. — Дюммель все еще колебался. У самых дверей он оглянулся. — Вы не шутите, герр Симмонс?

— Ничуть, Зигфрид.

— Тогда я пошел?

— С богом, барон.

Дюммель вышел, прикрыв за собой дверь.

— По-моему, ты переигрываешь, Эрнст, — улыбнулась Эльсинора.

— Возможно.

Симмонс наклонился, поцеловал ее в щеку. Она ласково провела рукой по его волосам. Он перехватил ее ладонь и поднес к губам.

— Хочется хоть на минуту почувствовать себя богом. Могу я себе это позволить?

— Конечно, можешь. — Она рассмеялась. — Как прикажете к вам обращаться в такие минуты?

— На ты. Бог — единственная персона, к которой англичане обращаются на ты.

— Даже теперь? — усомнилась она.

— Когда теперь?

— Ну тебя! В XXIII веке, разумеется.

— Не знаю, — откровенно признался он. — Ни разу не бывал в церкви. Как-то не до того было.

— А ведь церкви там все еще есть.

— Есть. И верующие есть. Секты, общины…

Они умолкли, занятые каждый своими мыслями. В дверь негромко постучали.

— Войдите, — откликнулся Симмонс. Дверь отворилась, и в комнату вошел Дюммель с двумя ведрами строительного мусора.

— А, вот и вы, Зигфрид! — оживился Симмонс. Взял из рук сконфуженного барона ведра, прикинул, взвешивая. — Пожалуй, достаточно. А теперь не сочтите за труд прогуляться с мадам по парку полчасика. Не возражаете? И боже вас упаси пытаться ее обольщать!

Дюммель досадливо поморщился и вздохнул.

— Знаю я вас, старого греховодника! — не унимался Симмонс, выпроваживая немца из комнаты. — Вам только в рот палец положи.

— …живо выплюнете! — докончила за него Эльсинора и, отстранив мужа, взяла барона под руку. — Ведите меня, рыцарь. И не обращайте внимания на этого брюзгу. Ой!

Симмонс невозмутимо почесал переносицу.

— Одерни! — Эльсинора звонко расхохоталась. — Никто любить не будет.

— Это как раз то, чего я добиваюсь, — усмехнулся Симмонс. И захлопнул за ними дверь.

Минут сорок спустя Симмонс отыскал их в беседке возле пруда. Эльсинора бросала лебедям кусочки хлеба. Дюммель с угрюмой сосредоточенностью наблюдал за птицами.

— Идиллия! — усмехнулся Симмонс и со стуком поставил перед Дюммелем ведерко, прикрытое полотенцем. — Получайте ваши сокровища, барон. Утрите нос динозавру.

Дрожащими пальцами барон сдернул полотенце и ахнул: ведро было доверху наполнено новенькими наполеондорами.

Акционерное общество «Дюммель и K°» процветало. Складские помещения ломились от хлопка, льна, каракульских смушек, семян люцерны, конопли, кунжута. Хлопкоочистительные заводы едва успевали перерабатывать хлопок-сырец, узкоколейка работала с полной нагрузкой, зафрахтованные Дюммелем пароходы с тяжело нагруженными баржами курсировали между Чалышем и Чарджусм по предельно уплотненному графику, и вес же на пристани и отгрузочных площадках поднимались с каждым днем все выше пирамиды из прессованного волокна.

Пришлось обратиться к каючникам, но те до самого конца навигации были наняты другими промышленниками и, слушая заманчивые посулы агентов «Дюммеля и Компании», лишь прискорбно чмокали и разводили руками.

Симмонс выходил из себя и закатывал Дюммелю разгон за разгоном. Еще двумя годами раньше тот бы, наверное, с ума сошел от всего, что ему ежедневно приходилось выслушивать, но теперь сохранял завидное хладнокровие и присутствие духа.

— Ума не приложу, чего вы кипятитесь? — невозмутимо пожимал он плечами после очередного симмонсовского нагоняя. — Дела идут лучше некуда. Деньги лопатой загребаем. Конкуренты на ладан дышат. Чего еще нужно?

За последнее время немец разительно изменился. От облапошенного, вконец потерявшего голову растяпыбарона не осталось и следа: почувствовав твердую почву под ногами, Дюммель как-то уж очень быстро обрел душевное равновесие, все больше и больше ощущал себя хозяином положения. Даже встряска, которую устроил ему Симмонс, перебросив в 1878 год и пригрозив оставить там «у разбитого корыта», мало что изменила.

Дюммель буквально на глазах становился фигурой в деловом мире. С ним стали считаться, его побаивались, перед ним заискивали и лебезили. Изменился он и внешне: стал как-то более собран, подтянут и элегантен, насколько может быть элегантным боров средней упитанности. И — вот уж воистину неисповедимы свойства души человеческой! — после всего, что сделал для него Симмонс, вытащив буквально из грязи да в князи, — боготворить бы барону-неудачнику своего шефа-спасителя, ан нет! Бурлила строптивая тевтонская кровь, шибала в голову. Какими только оскорбительными эпитетами ни награждал Дюммель своего патрона (мысленно, разумеется). Однако в присутствии шефа робел, хотя старался не подавать виду.

«Вот тебе и презренный металл! — размышлял между тем ничего не подозревающий Симмонс, не без удивления разглядывая сидящего перед ним Дюммеля. — Скорее уж облагораживающий, чем презренный. С тех пор, как собственный счет в банке открыл, не узнать барона. Приосанился, франтить стал, даже, пожалуй, помолодел, стервец. Собственным мнением обзавелся. Ну, погоди, немчура паршивая!»

— Что еще нужно, изволите спрашивать? — Симмонс легонько похлопывал ладонью по гладкой поверхности стола. — Это вы всерьез, или как?

Немец пробормотал что-то невразумительное.

— Вы, кажется, в самом деле полагаете, что горы тут без меня своротили? Хреново работаете, Дюммель! Хреновее некуда!

— Стараюсь, — барон угрюмо пожал плечами.

— Хреново стараетесь! Я вам, кажется, русским языком объяснял: ни одного конкурента не оставлять! Всех по ветру! Пусть сам хан хивинский под вашу дудочку пляшет. Прибрать к рукам весь оазис! От Шарлаука до Аральского моря один хозяин — «Дюммель и K°»! Вы что, не поняли меня тогда?

— Понял, — хмуро буркнул Дюммель.

— Так в чем дело? Нищих каючников не можете уговорить? Да скупите все каюки к чертовой матери. Предложите такие деньги, чтобы у них глаза на лоб повылазили! У вас что — денег мало?

— Целесообразно ли, — усомнился Дюммель. — Такие расходы…

— Тогда сожгите! — Симмонс хлопнул ладонью по столу, бешено сверкая глазами. — Наймите людей. Пусть подожгут все каюки до единого. Мы и только мы должны держать в своих руках торговлю, транспорт, промышленность, строительство, все виды предпринимательской деятельности. Без нашего ведома не будет продан ни один тюк хлопка, не будет сформован ни один кирпич, не упадет в борозду ни одно зернышко конопли, не заработает ни одна «джин-машина», не снимется с якоря ни один пароход. Безраздельная монополия. Диктат, если угодно. Это вам, надеюсь, понятно?

— О йа! — Немец обалдело хлопал белесыми ресницами. — Вы сумасшедший, герр Симмонс. Вы одержчмы маниакальной идеей!

«Где он, шельмец, слов-то таких успел нахвататься? — поразился Симмонс. — Дурак дураком, а смотри-ка! И ведь осмелел, каналья. Это ж надо — шефа в глаза сумасбродом назвать!»

Но барон уже понял свою оплошность.

— Bсe великие люди были маньяками, repp Симмонс, — спохватился он, придавая своей физиономии крайнюю степень восхищения. — Вы величайший из смертных, с которыми я когда-либо встречался!

— А вам что — и бессмертных доводилось встречать? — не удержался Симмонс. Барон вытаращил глаза в полнейшем замешательстве.

— Ну полно, полно вам! — Симмонс сделал вид, что смягчился. — Так ведь вас, чего доброго, еще и удар хватит. Апоплексический.

— Апоп… — икнул немец. — Aпап…

— Вот тебе и «апап»! Успокойтесь, говорят вам! Ишь, разыкался. Шнапсу хлебните, что ли. Где вы тут спиртное прячете?

Фужер коньяка немного успокоил расходившиеся нервы Дюммеля. Симмонс чуть пригубил из своего бокала и отставил в сторону.

— Очухались, барон? Ну так вот, зарубите себе на носу: с сегодняшнего дня вы не просто предприниматель, не просто глава (Симмонс усмехнулся) акционерного общества. На вас, милейший, возлагается историческая миссия (у немца опять испуганно округлились глаза). Да перестанете вы наконец таращиться или нет? Что за манеры? Коньяк фужерами хлещете.

— Вы же сами налили! — оторопел Дюммель.

— Мало ли что налил, — ухмыльнулся шеф. — Так вот, насчет миссии. Вы, голубчик, собственными руками станете делать историю.

— Историю?! — Казалось, Дюммель вот-вот вывалится из кресла.

— Историю, — невозмутимо подтвердил Симмонс. — Историю, историю! Вы хоть представляете себе, что это такое?

Барон ошалело мотнул головой.

— Я так и думал, — удовлетворенно кивнул Симмонс. — Постараюсь объяснить как можно популярнее.

— Поп… — поперхнулся немец.

— Только чур не икать. Хлопните еще фужер, так уж и быть, разрешаю (Дюммель опять помотал головой). Ну, как хотите. Требуется от вас в общем не так много: выставить из ханства конкурентов, взять все в свои руки. — Симмонс для вящей убедительности сжал пальцы в кулак, показывая, как это следует делать. — И пунктуально выполнять все мои указания. Просто, не правда ли, барон? Проще некуда. Договорились?

— Я подумаю, — неожиданно выпалил немец.

— Что-о-о? — Симмонс даже привстал от удивления, но тут же взял себя в руки. — По году тигра соскучились, ваше сиятельство? Хотите, обратно отправлю?

Сунул руку в карман, достал матово отсвечивающую луковицу. Шагнул к главе акционерного общества.

— Едем, барон?

— Я уже подумал, — поспешно закивал Дюммель… — Я согласен, шеф. Будем делать историю.

— Так-то оно лучше.

Час спустя, оба изрядно навеселе, они уже в обществе Эльсиноры как ни в чем не бывало коротали время за поздним ужином. Время приближалось к одиннадцати. За распахнутыми настежь окнами, остервенело зудя, бились о противомоскитную сетку комары.

Дюммель, импозантный, в аккуратно выглаженном вечернем костюме, встал с фужером шампанского в руке. Слегка покачнулся.

— Предлагаю тост за очаровательнейшую из представительниц прекрасного пола!

— Ишь, сердцеед! — не удержался Симмонс. Эльсинора незаметно толкнула его коленом. Он взглянул на нее смеющимися глазами и кивнул. — Продолжайте, Зигфрид, старина. Считайте, что меня здесь нет.

— Мадам! — в голосе Дюммеля рокотали литавры. — Мы стоим на пороге великих событий, мадам. Я уверен, мадам, мы все трое войдем в историю.

— Полегче, барон, — усмехнулся Симмонс. — В историю ведь и вляпаться недолго.

Поздно ночью по набережной канала Шахабад вдоль причалов, у которых покачивались груженные кипами хлопка каюки, крадучись, пробирались трое в темных халатах и низко надвинутых на лица чугурмах. Там и сям у самой воды тлели угли догоравших костров. Возле них храпели, закутаьшись в тряпье, каючники. Ктото невидимый в темноте сонно тренькал на дутаре, безуспешно пытаясь нащупать ускользающую мелодию,

Трое, воровато озираясь, дошли до конца пристани. В прибрежных зарослях тальника, держа в поводу коней, их ждал четвертый. Пятый, толстый, коротконогий. стоял чуть поодаль.

— Сколько? — голос коновода звучал приглушенно в хрипло.

— Сорок три.

— Фьюить-фьиу!

— Тише ты! — шикнул на коновода коротконогий. — Соловей нашелся! Подите сюда все.

Он наклонился и пошарил в кустах. Звякнуло стекло.

— Водка, что ли? — вполголоса предположил один из пришедших.

— Я тебе покажу водка, пропойца! — шепотом пригрозил толстяк. — Держите.

Он дал каждому по увесистому свертку.

— Тут в каждом десять бутылок. По бутылке на каюк, понятно? Переведи.

Коновод перевел. Трое согласно качнули лохматыми чугурмами.

— А теперь на лошадей и — что есть духу по берегу. Покидаете бутылки — и кто куда, врассыпную. Утром в конторе увидимся. Понятно?

Чугурмы снова дружно качнулись.

Спустя минуту-другую бешеный конский топот взорвал тишину. Зазвенело, разлетаясь вдребезги, стекло, и смерч сизого пламени взметнулся в небо. Второй, третий, четвертый… Всадники вихрем неслись вдоль причалов, и огненные столбы вставали по их следам.

Не трогаясь с места, толстяк методично считал вспышки, досчитал до двадцати четырех, сбился, плюнул и стал просто наблюдать за происходящим. По обрюзгшему, гладко выбритому лицу скакали алые всполохи.

Пламя охватило каюки, перекинулось на досчатые причалы.

Трещали, лолаясь, рассыпая фонтаны искр, кипы хлопка. Вдоль всего берега высоко в небо поднялась сплошная стена огня. На ее фоне метались черные силуэты людей. С каждой минутой становилось все жарче и жарче. Ночь, на глазах превращаясь в день, опаляла лицо нестерпимым зноем. Где-то запоздало ударил пожарный колокол.

Коротконогий удовлетворенно хмыкнул, пригнулся и с неожиданным проворством юркнул в заросли.

На следующее утро в Ново-Ургенче только и разговоров было, что о ночном пожаре. Слухи один невероятнее другого роились, как комары над рисовым полем. Вину за поджог валили то на непокорных туркмен-йомудов, то, на кара-кипчаков, то на беглых каторжан, неведомо как очутившихся на территории ханства. Промышленники ходили как в воду опущенные: сорок с лишним груженных прессованным волокном каюков сгорели дотла. А тут еще поступили сообщения из Кипчака, Шарлаука и Дарган-Ата, что той же ночью вспыхнули готовые к отправке баржи и каюки с хлопком, пшеницей и рисом. Кое-что, правда, удалось спасти, но о том, чтобы сбыть попорченный огнем и водой товар, не могло быть и речи.

— Лихо поработали, Дюммель! — похвалил Симмонс. — Признаюсь, не ожидал такой прыти. Ей-богу, из вас бы неплохой Стенька Разин получился. Или Робин Гуд. Петля по вас плачет.

У немца густо побагровели отвислые щеки.

— Ну что вы зарделись? Привыкайте к комплимено там, барон, не век же мне на вас собак вешать.

Глава акционерного общества одарил патрона испепеляющим взглядом. Тот ухмыльнулся.

— Право, Зигфрид, я вас иногда даже побаиваюсь, Есть что-то в вас инквизиторское. А ну как во вкус войдете? Так ведь вы и меня с Эльсинорой в один прекрасный день подожжете, а?

— Оставьте неуместные шутки, герр Симмонс! — вспылил немец.

— Ну, полно, полно! — Симмонс похлопал барона по упругому брюшку. — Уж и пошутить нельзя. Мы с вами цивилизованные люди, должны понимать юмор. Сядьте, дорогуша. Потолкуем, что дальше делать. С поджигателями, кстати, рассчитались?

Дюммель угрюмо кивнул.

— Что-то вас угнетает, барон. Открылись бы, а? Как на духу. И вообще мой вам добрый совет: не держать от меня секретов. Боком выйдет. Так что выкладывай все без лишней скромности.

— Не учли… — Немец вздохнул.

— Чего же это? — полюбопытствовал шеф.

— Мнение общества.

— Вот как? Да телитесь вы, Дюммель. Что мне — каждое слово из вас клещами вытягивать?

Немец пожевал губами, собираясь с духом.

— Вы умный человек, шеф…

— Благодарю. Поближе к делу нельзя?

— … а допустили оплошность. — Дюммель сделал многозначительную паузу. В поросячьих глазках засветилось злорадство.

— Любопытно. Какую же?

— Нельзя было поджигать каюки всех конкурентен сразу.

— Что же вы меня раньше не надоумили? Составили бы график: сегодня Петров погорелец, завтра — Юсупи, послезавтра — Тер-Григорян.

— Напрасно смеетесь. Люди не дураки. Поймут, что к чему, когда обнаружится, что единственный, кто не пострадал — это наше акционерное общество.

— Браво, браво! — похлопал в ладоши Симмонс. — Только кто вам сказал, что «Дюммель и Компания» не пострадали?

— А разве не так? — насторожился барон.

— Пострадали, — скорбно вздохнул патрон. — Мы с вами, голубчик, потеряли «Диану».

— «Диану»? — ахнул немец. — Лучший наш пароход!

— Увы! — страдальчески покивал Симмонс. — С пятью баржами отборной пшеницы.

— Вы шутите, repp Симмонс! — взмолился барон.

— Какие уж тут шутки. Сгорели дотла.

Дюммель ошалело выпучил глаза, откинулся на спинку кресла. Шеф наблюдал за ним с нескрываемым любопытством.

— Не получится из вас деловой человек, Дюммель. Хватка не та. Мелко плаваете, барон. Беру свои комплименты обратно. Никакой вы не Робин Гуд. И Стенька Разин из вас не выйдет. У тех размах был, удаль молодецкая. А вам только бы медяки считать. Вот в Гобсеки вы, пожалуй, подошли бы. Из-за какой-то паршивой лохани этакую истерику закатить! К тому же она ведь застрахована, эта ваша посудина?

— Вы… — Дюммель задохнулся. — Страшный вы человек, герр Симмонс!

— Так уж и страшный, — Симмонс взял со стола бутылку французского коньяка, поглядел на свет. Одобрчтельно хмыкнул. — Умеют фильтровать, шельмецы! О чем, бишь, мы толковали? А, да! Так вот, зарубите себе на носу, Дюммель: хотите преуспевать в делах, — не скупитесь, рискуйте! «Без копейки рупь не рупь!», «Береженого бог бережет», — все эти заповеди для мелких лавочников. Настоящий делец обязан рисковать. С умом, разумеется. Масштабно. Ваши тевтонские предки это еще когда поняли. На всю Русь замахнулись разом. А уж они, уверяю вас, сами мелочью не довольствовались. Это вам не татаро-монголом быть голу!

— Оставьте моих предков в покое! — взвился барон.

— Эк вас за живое задело! — Симмонс смерил его откровенно любопытствующим взглядом, словно увидел впервые.

— А ведь вы, батенька, до мозга костей реваншист. Неужто это еще от тевтонов повелось?.. Послушайте, барон, а что если нам с вами на Ледовое побоище махнуть? Подсобим малость крестоносцам. Глядишь, для ваших земляков-современников что-то к лучшему переменится. Дойчланд юбер аллее! А? Как вы на это смотрите?

— Гениально! — Дюммель просиял. — Дойчланд юбер аллее! Это вы сами придумали, шеф?

— Где уж мне, — отмахнулся Симмонс. — Ваш потомок Адольф Шикльгрубер. В двадцатом веке. Мировую войну, сукин сын, затеял под этим девизом.

— Да? — загорелся Дюммель. — И мы победили?

Симмонс отрицательно качнул головой.

— Нет, Зигфрид. Полное фиаско. Германию разгромили, а Гитлер, то бишь Адольф Шикльгрубер, отравился крысиным ядом.

На немца страшно было смотреть: вытаращенные, налитые кровью глаза, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит, в уголках трясущихся губ проступила пена. Он рухнул лицом в ладони и глухо зарычал.

— Бедная Германия! — прорвалось сквозь зубовный скрежет. — Несчастная Германия!

Внезапно барон рывком вскинул голову. Яростно сверкнули глаза.

— Пусть так! — громовые раскаты голоса оглушительно гремели в комнате. — Йа! Пусть поражение! Все равно Дойчланд юбер аллее! Придет и наш звездный час!

Симмонс зябко передернул плечами.

— А теперь к делу. Наставлений я вам больше делать не намерен. По крайней мере пока. Общее направление, надеюсь, вы себе усвоили. А дальше шевелите мозгами сами. У меня своих дел невпроворот..

Он встал и прошелся по кабинету, ощущая на себе затравленный взгляд Дюммеля. «Черт меня дернул про Ледовое побоищо ляпнуть, — с досадой подумал Симмонс. — Не отстанет ведь теперь, немчура проклятый».

— Герр Симмонс! — Дюммель стоял рядом с креслом, вытянув руки по швам. «Началось!» Симмонс резко оглянулся.

— Ну, что еще?

— В ваших руках судьба великой немецкой нации, герр Симмонс.

— Ну это вы бросьте! Нашли фюрера!

— Само провидение…

— Бросьте, вам говорят! — жестко оборвал Симмонс. Немец замолк, но продолжал есть шефа глазами. — Знаю, куда вы гнете. Так вот: не родился еще на свет человек, который заставил бы меня сделать что-то против моей воли.

— Но я…

— Молчать! — рявкнул Симмонс. — И не смейте ставить меня в один ряд с вашим плюгавым ефрейтором!

— К-к-каким ефрейтором? — оторопел Дюммель.

— Прекрасно знаете, каким! — забылся Симмонс. — С Гитлером! Великая нация, видишь ли! Стадо безмозглых баранов, с которым психопат Шикльгрубер развязал мировую войну!

— В-вы несп-п-праведливы, герр…

— Молчать, вам говорят! Тоже мне, Зигфрид-завоеватель!

«Все в одну кучу! — Симмонс мысленно усмехнулся. — Представляю, какой у него сейчас ералаш в башке. Осталось еще по самолюбию пройтись и, пожалуй, хватит».

— Вы, барон, в бухгалтерские книги почаще заглядывайте. Отрезвляет, знаете ли. А еще лучше принесите-ка их сюда.

— Все? — вытаращил глаза немец.

— За последние полгода. И ступайте гулять. Поостыньте да поразмыслите на досуге, пока я тут вас ревизовать буду.

Симмонс знал, что наносит Дюммелю смертельную обиду: в чем угодно можно было обвинить пунктуального немца, только не в отсутствии скрупулезности, и уж что-что, а бухгалтерский учет был в идеальном порядке. Но знал он и другое: из головы барона надо во что бы то ни стало выбить мысль о Ледовом побоище, пока она не переросла в навязчивую идею.

«Извош» Джума сгорбился на передке фаэтона, машинально подергивая поводья. Лошаденка, лениво покачивая головой, плелась по улице, безразличная ко всему и вся. День выдался хуже некуда: с утра Джума торчал возле базара, но желающих нанять фаэтон было немного, да и те, окинув взглядом старую с облупившейся краской и продавленными рессорами колымагу с убогой клячей в оглоблях, решительно проходили мимо: пешком скорее доберешься, чем на такой развалине. Наконец в воротах базара показался тучный офицер с обвислыми бурыми усами и бордовым носом в помятом неопрятном мундире и, сжимая в руке вяленого, леща, огляделся по сторонам. Джума живо сорвался с места, приглашающим жестом указал на фаэтон.

— Ассалому-алейкум, таксыр! Куда едем?

— В штаб, — буркнул офицер, забираясь в фаэтон, но когда проезжали мимо шапкинского питейного заведения, раздумал, ткнул Джуму в спину лещом. — Останови, малайка. Подождешь меня тут.

— Хоп, таксыр.

Ждать пришлось долго. Наконец офицер вышел из кабака без фуражки, в распахнутом мундире и, пошатываясь, побрел мимо.

— Таксыр! — взмолился Джума. Офицер окинул его взглядом мутных глаз, не узнавая. Рыгнул.

— Чего тебе, киргизское мурло?

— Дальше чатай едем?

— Куда дальше?

— Куда надо.

— Некуда мне ехать. Приехал. — Офицер покачнулся, мотнул головой. Предложил неожиданно: — Хочешь, озолочу?

«Шайтан их разберет, этих русских, — с тревогой подумал Джума, — то за медяк удушить готовы, то — «озолочу». А вдруг и правда расщедрится? С пьяными — чего не бывает?».

Решил испытать судьбу.

— Хочу!

Офицер выгреб из кармана пригоршню монет, кивнул фаэтонщику:

— Держи.

Предвкушая удачу, Джума подал сложенные в лодочку ладони. Офицер коротко размахнулся и ударил его в лицо. Брызнула кровь из разбитого носа, покатился по земле малахай.

— Еще? — злорадно ухмыльнулся офицер. Джума молча подобрал малахай и, не оглядываясь, побрел к фаэтону.

— Стыдно, ваше благородие! — прозвучал за спиной чей-то возмущенный голос. — За что человека обидели?

— «Человека!» — заржал офицер. — Нашел человека! Иди похристосуйся!

Зажимая ладонью кровоточащий нос, Джума подошел к фаэтону и стал отвязывать поводья.

— Постой, малый!

Фаэтонщик оглянулся. Доставая на ходу платок из кармана просторной куртки, к нему шел русский парень лет двадцати-двадцати пяти. «Тронет, головой ударю! — с решимостью отчаянья подумал Джума. — Будь что будет!» — Он снял малахай и набычился, глядя на приближающегося налитыми кровью глазами. Тот понял его состояние, улыбнулся обезоруживающе:

— Не бойся.

Голос звучал виновато и ласково. Джума почувствовал, что вот-вот заплачет, хлюпнул носом и взобрался в фаэтон.

— Постой, куда же ты? — окликнул его русский, но Джума упрямо мотнул головой и хлестнул лошадь вожжами. Та, всхрапнув, присела на круп, рванула с места размашистой рысью.

— Лови-держи-догоняй! — от души веселился офицер. — Ату его! Ату-ту!

На окраине Ново-Ургенча Джума остановил лошадь возле неширокого канала Киргиз-яб, привязал поводья к стволу старой корявой яблони и огляделся. Неподалеку за решетчатой оградой белело высокое здание под зеленой железной крышей. На воротах поблескивала черная с золотом прямоугольная доска. За воротами радужно переливался цветник с фонтаном посредине. Вокруг кудрявились молоденькие фруктовые деревья.

Фонтан был в диковинку, но Джуме было не до него. Убедившись, что вокруг никого нет, он снял запачканную кровью рубаху, сполоснул ее в канале, повесил сушиться на сук яблони и вошел в воду. Вода была теплая, коричневая от ила, но, окунувшись несколько раз, фаэтонщик почувствовал себя бодрее. Выжал в кустах портки, натянул на влажное тело и завязал ишкыр.[18]

«Хоть бы пару ездоков аллах послал, — подумал он, выбираясь из зарослей. — Вернусь ни с чем, Жаббарбий шкуру спустит». Жаббарбий был владельцем фаэтонхоны. Джума представил себе его разъяренную рожу и невольно прибавил шагу. Почти бегом выскочил из кустов и замер, ошеломленный: возле фаэтона стояла пэри.

Она ничуть не была похожа на пэри из сказок, которые он знал с детства. И все-таки это была пэри, потому что только пэри могла стоять так у всех на виду без паранджи, только у пэри могли быть такие прекрасные золотые волосы, такое ослепительно красивое белоснежное лицо, такие огромные, синие, как небо, глаза. На пэри было воздушное розовое платье, красные туфельки на высоких каблуках. Пэри держала в руке розовый зонтик. Пэри улыбалась.

Джума оробело попятился и вдруг почувствовал жгучий стыд за то, что стоит перед ней без рубахи, в мокрых, облепивших ноги штанах.

— Подойди сюда, — позвала пэри, и голос ее зазвенел, как серебряный колокольчик. Джума напрягся всем телом, не смея шевельнуться. Пэри говорила по-узбекски, как-то чудно выговаривая слова.

— Иди-иди, — пэри поманила его рукой. — Не надо бояться.

«Золотое колечко у пэри во рту,

Завладей им, — и станет рабою твоей», — вспомнил Джума слова из песни, которую, отчаянно гнусавя, пел на базаре слепой нищий сказитель. Легко сказать, завладей! Подойти и то боязно. Мулла говорил, — пэри молодых йигитов заманивают, а потом в животных превращают. Джума решился и, зажмурив глаза, шагнул вперед. Ощупью отыскал рубаху, стал торопливо натягивать. Рядом зазвенели, засмеялись колокольчики.

— Ну успокойся, успокойся. Рубашку задом наперед надел, бедняга.

На фаэтонщика пахнуло чем-то сладким, дурманящим. «Вот и началось», — подумал он, чувствуя, как кружится голова и ноги словно врастают в землю. Страха не было, только покорность и повиновение. Джума открыл глаза и, отвернувшись, переодел рубаху.

— Отвези меня в город, — сказала пэри.

Фаэтонщик кивнул, так же не глядя.

— Да посмотри ты на меня наконец, — пэри засмеялась. — Ты всегда такой робкий?

Джума пересилил себя и поднял голову. Глаза у пэри были удивительные: от их влекущей голубой бездонности мешались мысли и сердце подскакивало к самому горлу.

— Где же ты так расшибся, мальчик?

Джума продолжал молча смотреть на пэри, не в силах отвести глаз.

— Подожди меня здесь, я сейчас вернусь.

Он завороженно смотрел, как она легко и стремительно идет мимо цветника к дому, как развевается тдол ее легкого розового платья, как кружатся над кирпичной дорожкой вспугнутые ею бабочки. Бесшумно отворилась и захлопнулась высокая входная дверь за белоснежными колоннами.

Джума вздохнул, достал из фаэтона облезлый малахай, нахлобучил на голову. «Вот и все, — тупо подумал он. — Кончился сон. Надо ехать». Отвязал поводья, взобрался в фаэтон.

— Я же сказала, подожди!

Оказывается, колокольчики могут звенеть и сердито. Джума оглянулся: она уже выходила из ворот и в руках у нее поблескивала небольшая металлическая шкачулка.

— Нагнись.

Он послушно наклонился к ней и опять зажмурид глава. Что-то холодное коснулось его носа, резкий освежающий запах защекотал ноздри, потом кольнуло в щеку. Джума вздрогнул и открыл глаза.

— Вот и все. — Пэри провела по его лицу комочком смоченной чем-то ваты и закрыла шкатулку. Джума осторожно втянул носом воздух: дышалось легко и свободно. Тронул пальцами, нос не болел.

— Рея, — позвала пэри.

— Иду! — из-за дома показалась опрятно одетая миловидная женщина.

— Отнеси аптечку на место. Скажешь Симмонсу, что я поехала в город. Пусть не беспокоится.

— Дык чаво ж беспокоицца? Не в лес чай.

Этого даже пэри не поняла. Пожала плечами и, обернувшись к Джуме, спросила коротко:

— Едем?

Тот молча кивнул и полез на передок. Теперь фаэтонщик уже нисколько не сомневался в том, что ему неслыханно повезло: он встретил пэри-волшебницу.

На закате к зданию акционерного общества «Дюммель и K°» подкатил сверкающий лаком экипаж, запряженный парой орловских рысаков. Кучер, одетый и постриженный в кружок «а ля русский Ваня», лихо осадил жеребцов возле ворот и, спрыгнув на землю, помог сойти даме.

— Лопни мои глаза, если это не ваши штучки, Дюммель, старый плут! — расхохотался Симмонс, глядя на подъезжавших из окна кабинета. — Грехи замаливаете, а?

Барон подошел к окну и озадаченно поскреб в затылке.

— Полно скромничать, — Симмонс искоса глянул на немца. — Монет пятьсот отвалили небось? Рысаки-то породистые, да и коляска хоть куда.

— Я… — начал было барон и вдруг насторожился. — Мне надо отлучиться, шеф.

— Куда вы, Зигфрид? — удивился тот.

— Выясню кое-что, — буркнул немец, торопливо направляясь к выходу.

— К ужину не опоздайте! — крикнул вдогонку Симмонс.

На улице Дюммель дважды обошел вокруг экипажа и, остановившись возле кучера, принялся внимательно его разглядывать.

— Вы знакомы, герр Дюммель? — поинтересовалась уже с крыльца Эльсинора. Немец вздрогнул и попытался изобразить на лице галантную улыбку.

— Не извольте беспокоиться, мадам. Возможно, я где-то видел, но это не имеет значения.

Услышав голос Дюммеля, Джума метнул в него быстрый испуганный взгляд и на всякий случай попятился за лошадей.

— Любопытно, — хохотнул Симмонс из кабинета. Эльсинора подошла к окну, тронула супруга за руку.

— Эрнст.

— Да? — откликнулся он, не поворачивая головы.

— Я купила этот экипаж.

— Ты?! — поразился Симмонс. — На кой черт он тебе нужен?

— Сама не знаю. Купила и все. Наверное, стало жалко этого мальчишку. Ты не сердишься на меня?

— С какой стати? А я, признаться, решил, что это проделка Дюммеля.

— Думаешь, он способен на такие жесты?

— Это-то меня и поразило.

— Эрнст.

— Да, Люси?

— Можно, я возьму этого мальчика к себе в кучера?

— Почему бы и нет? Хоть в грумы.

— Тебе бы только позубоскалить…

— Смотри-смотри! — расхохотался Симмонс. Зрелище и в самом деле было забавное: пыхтя и отдуваясь, Дюммель неуклюже скакал вокруг экипажа, пытаясь схватить мальчишку-кучера.

— Стой! Стой, тебе говорят! Нихт зо шнель! — барон как всегда в минуты сильного волнения путал русские и немецкие слова.

— Ты только взгляни, как он чешет! — вслух восхитился Симмонс. — Это в его-то годы! Ай да барон! Откуда только прыть взялась! Шире шаг, Дюммель! Еще немного и вы его сцапаете.

Немец свирепо повел взглядом в их сторону и прибавил скорости.

— Ну, что я говорил? Прирожденный спринтер. Рысак прусских кровей!

— По-моему, тебе пора вмешаться, Эрнст, — сказала Эльсинора.

— Ни за что! Когда еще такое увидишь?

— Тогда я вмешаюсь сама.

— Умоляю тебя! Мальчишку ему все равно не поймать, а променад только на пользу, — сгонит фунт-другой сала.

Казалось, Дюммель вот-вот схватит кучера, но тот ужом скользнул между колес и оказался по другую сторону экипажа. Барон полез следом и застрял, тяжело дыша и всхрапывая. Мальчишка вскочил на козлы, хлестнул по лошадям, и экипаж тяжело, словно через ухаб, перевалил через Дюммеля, въехал во двор.

— Какого компаньона потеряли! — весело сокрушался Симмонс. — Готовь некролог, Люси. Гражданская панихида, похороны по первому разряду. Сам венок понесу перед гробом.

— Как ты можешь, Эрнст! — упрекнула Эльсинора, но не удержалась и прыснула.

Барон между тем, кряхтя, встал на четвереньки, с третьей попытки принял вертикальное положение и, держась за поясницу и изрыгая проклятия, заковылял к дому.

— Пропал твой кучеренок! Слопает его теперь Дюммель!

— Ну это мы еще посмотрим! — воинственно встрепенулась Эльсинора. — Герр Дюммель!

— Что? — плаксиво откликнулся барон, тщетно пытавшийся взойти на крыльцо.

— Как это прикажете понимать?

— Что? — всхлипнул немец.

— Ваше поведение, что же еще? — вмешался Симмонс, высунувшись из окна. — Связался черт с младенцем! Не стыдно? Глава акционерного общества гоняется с кулаками за арбакешем! Да вас уже за одно это разжаловать следует!

— Но вы же ничего не знаете! — взмолился Дюммель, бессильно опускаясь на ступеньку. — Этот негодяй оскорбил меня!

— Когда он только успел? — поразился Симмонс.

— В прошлом году. Я его с тех пор разыскиваю.

— Ай-яй-яй, барон! А я-то понять не мог, чем вы_заняты, почему все дела забросили. Сатисфакции, стало быть, жаждете. Уж не на дуэль ли вы этого сопляка хотите вызвать?

— Какая дуэль?! — застонал немец. — Морду набить хочу!

— А вот это уже ни в какие ворота, барон. Вы подумали, что про вас в деловых кругах говорить начнуг? Да про вас — полбеды, что про акционерное общество скажут? Хулиганы, мордобоем занимаются! Право, Дюмель, я был о вас лучшего мнения.

Не слезая с коляски, Джума с опаской прислушивался к разговору. Он не понимал ни слова, но по тому, как улыбалась пэри, чувствовал, что чаша весов склоняется в его сторону.

— Что же делать? — окончательно сник немец.

— Для таких случаев существует туземная администрация.

— Верно! — спохватился барон и даже попытался встать, но тут же со стоном плюхнулся обратно. — Завтра же миршаба[19] вызову.

— Ну уж нет! — решительно запротестовала Эльсинора. — С сегодняшнего дня этот мальчик служит у меня кучером. Джума!

— Ляббай![20] — встрепенулся новоиспеченный кучер.

— Помоги встать господину Дюммелю.

— Хоп болади![21]

Но барон отпихнул подбежавшего было Джуму, кое-как поднялся сам и, бормоча под нос, пошел к двери.

— Что вы там бубните, барон? — окликнул его Симмонс. Немец пропустил вопрос мимо ушей.

— Попомните мои слова, — игнорируя шефа, обратился он к Эльсиноре. — Филантропия до добра не доводит. Вам она тоже выйдет боком.

— Типун вам на язык, Дюммель! — рассмеялся Симмонс, но немец уже захлопнул за собой дверь. — Пророк нашелся!

Худакь-буа вонзил лопату в землю и, не спеша, развязал бельбог — широкий поясной платок, в который за неимением карманов были завернуты два куска черствой лепешки. Расстелил платок на поросшем травой берегу арыка и, приложив к бровям заскорузлую, в буграх мозолей ладонь, поглядел на дорогу. Пустынная, она просматривалась до самого кишлака Кыркъяб, утопавшего в лучах знойного полуденного солнца. В прозрачном золотистом мареве мерно колыхались плоские крыши глинобитных домиков, кроны вековых карагачей, ярко отсвечивал облицованный голубыми изразцами купол мечети.

— Не торопится Якыт, — вздохнул Худакь-буа. — Видать, что-то ее задержало.

Он опустился на траву, вытянув ревматически хрустнувшие ноги, обмакнул лепешку в мутную, кофейного цвета воду арыка и стал медленно жевать беззубыми челюстями. Укоренившаяся с годами привычка думать вслух оставляла его лишь когда рот был занят едой, или под языком покоилась очередная порция жгучего ядовитого насвая.[22]

«Совсем из ума выжила старуха, — размышлял он, вяло перекатывая во рту неподатливо жесткий кусок. — Вроде бы и лет немного, сорока еще нет, а уже память теряет. И то сказать: семерых детей похоронила. Один Джума и выжил. Любая женщина голову потеряет. Якыт еще молодчина — и по дому управляется, и коровенку содержит, и к сыну в Ургенч нет-нет да выберется. А от Кыркъяба до Ургенча три таша[23] идти, не меньше, Да еще не с пустыми руками: загара[24] напечет, гекберекь.[25] Балует парня. Не сладко Джуме живется. Жаббарбий — зверь лютый, даром, что из нашего кишлака родом. Еле упросил я его Джуму на службу принять. Взять-то взял, зато три шкуры дерет с бедняги. Едва на хлеб себе зарабатывает парень. Уйти бы, да некуда».

Лепешка наконец поддалась. Старик разжевал ее деснами, проглотил. Окунул в воду второй кусок. От него в разные стороны прыснули мелкие рыбешки.

— Кишь! — запоздало цыкнул на них Худакь-буа. Ишь, обрадовались, божьи созданья!

Поколебавшись, отломил кусочек хлеба и, размельчив, бросил в воду. Мутная поверхность забурлила крохотными водоворотами: сотни рыбешек тотчас вступили в сраженье за хлебные крошки. Старик некоторое время наблюдал за ними, потом вздохнул и покачал головой:

— Ну чем не люди? Так и норовят друг у друга кусок изо рта вырвать!

— С кем ты разговариваешь, ата?

Старик вздрогнул и с неожиданным проворством вскочил на ноги.

— Я пир им![26]

Перед ним, весело улыбаясь, стоял Джума.

— Как ты меня испугал, сынок. Думал, сердце лопнет от страха.

Только теперь Худакь-буа обратил внимание на то, как одет его сын. На Джуме красовалась нарядная чустская тюбетейка, под новеньким шелковым халатом была надета белоснежная батистовая рубашка, просторные темно-синие шаровары ниспадали на голенища начищенных до блеска хромовых сапог.

Мысли одна невероятнее другой метались в его голове, бросали то в жар, то в холод. Что могло произойти с сыном? Откуда у него эта дорогая одежда? Одни сапогв — целое состояние. Это у нищего-то фаэтошцика?..

— Сынок, — почему-то шепотом позвал Худакь-буа.

— Да, ата?

— Что с тобой стряслось?

— Со мной? — удивился Джума. — Ничего, а что?

— У тебя такая одежда… — Старый дехканин с трудом подбирал слова. — У Жаббарбия и то такой нет.

— А-а… — Джума рассеянно оглядел себя и пожал плечами. — Одежда как одежда.

— Подумай, что ты говоришь, сынок! — встревожился Худакь-буа. — Откуда она у тебя?

— Купил.

— Где? На какие деньги?

Некоторое время Джума недоуменно смотрел на отца и вдруг хлопнул себя по лбу и расхохотался.

— Как же я сразу не сообразил?.. Ты же ничего не знаешь!

— Откуда у тебя столько денег, Джума? — строго спросил старик.

— Успокойся, ата, — Джума взял отца за руку. — Я тебе все расскажу. А сейчас давай поедем домой.

— Поедем? — поразился Худакь-буа. — На чем?

— На нашем фаэтоне. Вон он стоит на дороге.

У придорожного тополя действительно виднелся щегольской фаэтон. Конь гнедой масти, то и дело встряхивая головой, щипал траву.

Не веря своим глазам, Худакь-буа подошел к экипажу, недоверчиво провел ладонью по конской гриве.

— Садись, ата! — Джума похлопал по сиденью.

— Скажи, Джума, — спросил старик, когда они уже подъезжали к кишлаку. — Ты нашел клад?

— Еще какой! — Джума улыбнулся и легонько подхлестнул иноходца. — Я судьбу свою встретил.

Час от часу не легче! Старик чуть не вывалился из фаэтона.

— Встретил судьбу?

— Да, ата.

— Как поживает твой грум?

— По-моему, нормально. А что?

Они стояли на вершине невысокой горы, глядя вниз на гигантскую излучину реки, стремительно катившей мутные воды на север, к Аральскому морю. Противоположный берег едва угадывался в голубоватой дымке расплывчатыми очертаниями Султанваисдага. Там, дальше на восток начиналась пустыня Кызылкум — раскаленные солнцем барханы, белесые пустоши солончаков, похожие на лунный пейзаж, мертвые горные кряжи. Оттуда, с востока, дул горячий ветер, и даже необъятная гладь Амударьи не смягчала его обжигающего дыхания.

— Слишком много времени ты уделяешь ему последнее время. Пожалуй, даже больше, чем мне. Разве не так?

— Так. — Она встряхнула головой, отбросила с глаз золотистую прядь. — Ты как всегда прав. Мне доставляет удовольствие лепить из него человека.

— Лепить? — усмехнулся Симмонс.

— Ну, назови это как-нибудь по-другому. Кстати, знаешь, чем он сейчас занят? Изучает двойную итальянскую бухгалтерию.

— Даже так?

Она кивнула, продолжая смотреть куда-то вдаль.

— На кой черт она ему?

— Не скажи! Скоро у него будет свое дело.

— Дело? — Симмонс присвистнул. — Какое, если не секрет?

— Фаэтонхона. Я решила помочь ему стать на ноги.

— А этот, как его? Жаббарбий?

— Пойдет работать к Джуме.

— Ты уверена?

— А что ему останется? Пятница его на корню купит.

— Какая еще пятница?

— Не какая, а какой. Джума. Я правильно перевела это слово?

— Правильнее некуда. Только учти, Жаббарбий его в два счета сожрет, твоего Пятницу. Это тебе не Робинзон Крузо.

— Поживем, увидим, — пожала плечами Эльсинора.

Симмонс испытующе посмотрел на нее, но промолчал.

— Интересная это штука быть богом, — продолжала она.

— Кем-кем? — переспросил Симмонс.

— Богом.

— Так уж и богом, — усомнился он.

Увлеченная своими мыслями, она его не услышала.

— Всего несколько дней назад Джума был обыкновенным фаэтонщиком. Представления не имел о грамоте. Пальцы на руке не мог сосчитать. А теперь…

— …изучает итальянскую бухгалтерию, — ехидно подсказал Симмонс.

— …прочел сотни книг…

— …обзавелся собственным мировоззрением.

— Не смейся, Эрнст. Он действительно стал другим человеком.

— И все за какую-то неделю.

— Напрасно иронизируешь. Я перенесла его в будущее, наняла репетиторов, определила в школу для умственно отсталых. Можешь смеяться сколько тебе угодно, но спустя три месяца ему там уже нечего было делать, и я перевела его в экономический колледж.

— Ты рисковала, Люси. Парень запросто мог свихнуться.

— Он не свихнулся, Эрнст. Знаешь, что ему помогло?

— Что?

— Он поверил в легенду. В легенду о пэри, которая приносит счастье.

— Пэри, конечно же, ты? — усмехнулся Симмонс.

— Да. И это, если хочешь, ответ на твой вопрос о том, почему я уделяю ему столько внимания. Он так самоотверженно зерит в свою легенду, так отчаянно за нее ухватился, что я просто не могу поступить иначе.

— И ты действительно веришь, что он будет счастлив?

Эльсинора обернулась к мужу, взяла его за руку.

— Он уже счастлив, Эрнст. У него есть собственный фаэтон с лошадью, он одет-обут, хорошо зарабатывает, видел и знает гораздо больше, чем любой из его соплеменников…

— Стоп! — Симмонс мягко похлопал ее по запястью. — Как раз последнее-то его и погубит. Соплеменники, как ты выразилась, не простят ему этого. Они его сожгут на костре, живьем зароют в землю, забросают камнями. А потом, спустя годы, возможно, причислят к лику святых. Так уж устроено человечество.

— Ты говоришь страшные вещи, Эрнст.

— Это не я, Люси. Это история. Вспомни Иисуса Христа, Джордано Бруно. Джума, конечно, не Иисус, но разница только в масштабах. И Джуме от этого, поверь, не легче.

— Не пугай меня, Эрнст. Давай лучше не говорить об этом. — Она помолчала, сосредоточенно глядя куда-то вдаль. — Зачем мы сюда приехали? Не просто же так, подышать свежим воздухом?

— Нет, конечно. Надо определить место для каменного карьера.

— Ты задумал построить город?

Симмонс сделал вид, будто не понял иронии.

— Здесь…

— Послушай, Эрнст, объясни мне, пожалуйста, одну вещь.

— С удовольствием, Люси.

— Зачем тебе вся эта предпринимательская возня? Ради денег? Но их на твоем синтезаторе можно начеканить столько, что хоть дороги мости.

— Это ты здорово придумала! — расхохотался Симмонс. — Дороги из чистого золота!

— Тогда зачем?

— Понимаешь, Люси, богатый человек всегда в центре внимания. Когда источник его доходов известен, — это еще полбеды: завидуют, но мирятся. А вот когда он богат неизвестно за счет чего, — это вызывает подозрения. Я уже не говорю о том, что синтезировать можно только монеты, но не купюры.

— Почему?

— На купюрах есть номера.

— А, ну да.

— Во-вторых, надо же хоть чем-то объяснить цель нашего тут пребывания.

— А в-третьих?

— В-третьих… — он прикусил нижнюю губу и задумался. — В третьих, без моего вмешательства события развивались бы тут своим чередом.

— Хочешь проверить на практике теоретическое положение о роли личности в истории? — Эльсинора саркастически усмехнулась, но он пропустил шпильку мимо ушей.

— Теория меня не волнует. А вот практика… — Он озорно сощурился и прищелкнул пальцами. — Там я был бессилен, зато тут такое наворочаю, черт ногу сломит!

— Зачем?

— А пес его знает! Хочу и все тут. Интуиция. Ну вот подумай сама: Хивинское ханство, забытый богом и людьми медвежий угол, и вдруг — Аппиевы дороги! Шоссе! Автострады! Без автомобилей, правда, но магистрали на все сто! Представляешь, как историки взвоют лет эдак через двести? Каких только гипотез не выдумают, каких только теорий не сочинят! А всю эту кашу заварим мы с тобой. Сегодня. Вот здесь.

— Почему именно здесь?

— Ближе ничего подходящего нет.

— Ты советовался со специалистами?

— Зачем? — улыбнулся Симмонс. — Я сделал проще: заглянул на столетие вперед.

— И что же?..

— Вон там, — он указал рукой в ложбину, где у костра расположился казачий конвой, — через сто лет будет построен гравийно-щебеночный комбинат. А уж они-то наверняка все рассчитали и учли.

— И ты все еще не хочешь признать себя богом? — рассмеялась Эльсинора.

— Бог всемогущ, — скромно потупился он. — А мои возможности, увы, ограничены. Пойдем?

Она кивнула. Некоторое время они молча спускались по крутому каменистому склону. Потом началась пологая осыпь и под ногами зашуршали камешки.

— Готовый щебень, — буркнул Симмонс. Она промолчала. Стремительно разбегались в разные стороны серые длиннохвостые ящерицы. До ложбины, где жгли костер казаки, оставалось не больше километра, когда Эльсинора опустилась на огромный валун и виновато взглянула на Симмонса.

— Не могу больше. Устала.

— Давай отдохнем, — предложил он и присел рядом. — Спешить некуда.

Ветер изменил направление и дул теперь вдоль ложбины, донося до них дразнящий запах жарящегося мяса: один из конвойных подстрелил в пути дикого кабана и теперь казаки явно не теряли времени даром.

— Из головы не идут твои слова, — вздохнула Эльсинора. — И зачем только ты мне все это сказал?

Симмонс нагнулся, набрал пригоршню мелких камешков, высыпал на гладкую поверхность валуна рядом с собой. Они почти не отличались один от другого, серые, неприметные, примерно одинакового размера и формы. Симмонс взял один камешек и кинул в куст йилгына, покрытый малиновыми метелками соцветий. Камень упал, не долетев.

— Понимаешь, — Симмонс взял второй камешек. прикинул на глазок расстояние, бросил. — Мы с тобой — случайные люди в этой реальности. Персоны нон грата, если угодно.

— Можно подумать, где-то мы желанные гости, — вздохнула Эльсинора.

— Верно. — Симмонс метнул еще один камешек. — Мы скитальцы. И именно поэтому не имеем права на привязанность.

Четвертый камень полетел в сторону куста и опять мимо.

— Я и сейчас не уверен, что поступил правильно, взяв тебя с собой. Что касается меня, то тут не было выбора. А ты…

— Я сама этого пожелала, — напомнила она.

— Ты пожелала сама, — задумчиво повторил он.

Некоторое время оба молчали. Казаки у костра затянули песню.

— Что же ты не продолжаешь? — спросила Эльсинора.

— Собственно, я уже почти все сказал.

— Ты не сказал главного.

— Да? — он обернулся и посмотрел ей в глаза. Она, не моргнув, выдержала взгляд.

— Да! Ты не сказал, почему я не имею права на привязанность. Потому, что я твоя жена?

Симмонс вздохнул и отвел глаза.

— Нет, Люси. — У него дрогнул голос, и он поспешно закашлялся. — С этим ты можешь не считаться.

— Тогда я тебя не понимаю, Эрнст.

— Сейчас поймешь. — Симмонс собрал оставшиеся камешки и стал машинально пересыпать их из ладони в ладонь. — Люди, на которых так или иначе распространяются наши симпатии, перестают быть самими собой.

— Не говори загадками!

Казалось, Симмонс ее не слышит.

— …Мы отрицательно влияем на них, — продолжал он, сосредоточенно наблюдая за сплющимися камешками. — Почувствовав, что могут достичь большего, чем те, кто их окружает, они утрачивают чувство меры…

— А попроще нельзя? — раздраженно перебила его Эльсинора, но он опять не услышал.

— …теряют осторожность, поступают вопреки здравому смыслу. И это их в конце концов губит. Пытаясь сделать добро, мы творим зло. Отсюда раздвоенность нашего с тобой положения. Казалось бы, мы можем сделать для людей очень многое и в то же время мы не можем себе это позволить. Вот и все, что я хотел сказать.

— Ты считаешь, я принесу ему несчастье?

— Ты уже принесла ему несчастье, Люси. Просто он не понимает этого…

— Вздор! — перебила его Эльсинора. — Джума счастлив!

— Пусть будет по-твоему. — Симмонс поднялся с валуна и швырнул в куст всю пригоршню камешков. — Пойдем?

— Погоди. — Эльсинора тоже встала и отряхнула платье. — В том, что ты говоришь, есть большая доля правды. Но ведь могут быть исключения?

— К сожалению, нет. — Симмонс достал сигарету. — Наше вмешательство неизбежно приводит к тому, что человек опережает свое время. Он начинает по-иному воспринимать окружающее, мыслить другими категориями. И, как бы он ни был осмотрителен, это отражается на его поведении. Он выпадает из обоймы, становится белой вороной. Вначале ему завидуют, потом начинают бояться. В конце концов его возненавидят. Это неизбежно.

— Ты пессимист, Эрнст.

— Нет. Просто реально смотрю на вещи.

— Что же мне делать с Пятницей?

— Ничего. Оставь все как есть. Может быть, и обойдется. Он ведь убежден, что все это сказка?

— Да.

— Остановите здесь, пожалуйста, — по-английски сказала Эльсинора.

Джума оглянулся на хозяйку и потянул вожжи.

— Мне надо купить открытки.

— Понимаю, мадам. Пойти принести? — Он соскочил на землю.

— О нет, я сама.

— Да, мадам.

Джума помог хозяйке сойти и откатил экипаж в сторонку под чахлые акации. Эльсинора взбежала по ступеням и скрылась в здании почтамта.

Припекало. Джума достал из нагрудного кармана тщательно отутюженный носовой платок, провел им по лицу и огляделся. По тротуару и мостовой сновали прохожие. Под соседним деревом возле ограды стоял парень лет двадцати — двадцати пяти в подпоясанной витым шелковым шнурком полотняной рубахе навыпуск и заправленных в сапоги черных в полоску брюках. Ч руках у парня было распечатанное письмо. По-видимому, он читал его, когда экипаж подъехал к почтамту, ч теперь с интересом разглядывал Джуму. Тот скользнул по парню равнодушным взглядом и отвернулся, но что-то заставило его взглянуть еще раз. Теперь он узнал парня: это был тот самый мастеровой, который вступился за Джуму, когда пьяный офицер ударил его по лицу.

— Малый! — окликнул Джуму мастеровой. — Ты меня не узнаешь?

— Узнаю, таксыр.

— Какой я тебе таксыр? — Парень сунул конверт з карман и подошел к Джуме. — Михаилом меня зовут. Михаил Степанович Строганов. Машинистом у Дюммеля на заводе работаю. А тебя как звать?

— Джума.

Они обменялись рукопожатиями.

— Что же ты удрал тогда?

Джума улыбнулся и развел руками. Строганов смерил его оценивающим взглядом, хмыкнул то ли восхищенно, то ли осуждающе.

— Под Ваньку-кучера нарядился? — парень слегка картавил.

— Да вот, — незаметно для себя Джума перешел на русский. — Хозяйке так захотелось.

— А тебе? — жестко спросил Строганов.

— Мне все равно.

— Ну-ну. — Машинист испытующе смотрел Джуме в глаза. — Однако изменился ты, парень.

— Из-за одежды?

— Не только. — Строганов помолчал. — У кого служишь-то?

— У Симмонсов.

— Вот как?

— Супругу его вожу.

— Понятно. — Он опять помолчал. — Послушай, а что за птица твой Симмонс?

— Почему мой? — возразил Джума.

— А черт его знает! — улыбнулся Строганов. — С языка сорвалось. Болтают про него всякое, вот и спросил.

— Человек как человек. — Джума пожал плечами. — Деньги лопатой гребет.

— Ну, это всем известно.

— Обходительный. Работников не обижает.

— Обходительный, говоришь? — недоверчиво переспросил машинист. — Тебя-то он, факт, не обижает.

— Меня? Да я его видел раза три за все время. Мое дело — лошади да карета.

— По-русски говорить тоже на конюшне научился? — усмехнулся Строганов. — Месяц назад еле лопотал, а теперь вон как чешешь!

— Мой кучер вам чем-то не угодил? — поинтересовалась незаметно подошедшая Эльсинора.

— Добрый день, сударыня, — поклонился Строганов. — С чего вы взяли?

— У вас такой агрессивный вид… — Эльсинора улыбнулась одними губами, глаза оставались холодными, как льдинки. — Вы, кажется, интересуетесь моим супругом? На какой предмет, если не тайна?

— Вас это не касается! — раздраженно буркнул машинист.

— Заблуждаетесь, Михаил Степанович. Как-никак я ему жена. И вообще вы могли бы быть повежливее, не находите?

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — удивился Строганов.

— Я еще и не то знаю! — Она рассмеялась и подбросила кверху стопку почтовых открыток. Получилось, как у заправского фокусника: открытки, дугообразной лентой скользнув в воздухе, перекочевали с ладони на ладонь. — Хотите, я вам погадаю? На открытках?

— Хочу! — вызывающе сверкнул глазами машинист.

— Не пожалеете? — поинтересовалась Эльсинора. — Я вам такого расскажу, что вы и сами о себе не знаете. Ну и как?

— Не пожалею! — упрямо мотнул головой Строганов.

— Тогда пожалуйте в карету, — усмехнулась она. — На улице только цыганки гадают.

Внимательно наблюдавший за их разговором Джума распахнул дверцу. Строганов заколебался было, но Эльсинора решительно взяла его под руку, и ему ничего не оставалось, как покориться. Хлопнула дверца. Джума покачал головой и взобрался на передок. Карета тронулась.

Когда четверть часа спустя она остановилась у здания акционерного общества «Дюммель и K°», Строганов вышел первым и подал руку спутнице. Вид у него был слегка растерянный, но по-прежнему воинственный.

— Однако вы твердый орешек! — Эльсинора выпорхнула из кареты. — Ну что ж, идемте, я вас представлю супругу, раз уж вам так хочется. Боюсь только, что его нет дома.

Симмонса и в самом деле не было. Эльсинора велела подать чай в беседку и пригласила гостя прогуляться по парку. Особенного впечатления парк на него не произвел, и когда они возвратились в беседку, где уже был накрыт стол на две персоны и уютно попыхивал самовар, она с удивлением обнаружила, что безразличие Строганова, как ни странно, ее задевает.

«Можно подумать, что ему доводилось видеть что-то лучше!» — подумала она с раздражением и стала разливать чай по хрупким фарфоровым чашкам.

— Нравится? — Она имела в виду чай. Гость окинул взглядом парк и равнодушно кивнул.

— Здорово, конечно, что и говорить. Но я бы предпочел встретиться с вашим супругом.

— У вас к нему дело?

— Нет, пожалуй. Так, несколько. вопросов.

— А я бы не могла на них ответить?

— Вы?.. — Строганов с сомнением посмотрел на хозяйку. — Может, и смогли бы.

— Спрашивайте, — предложила она. — Постараюсь удовлетворить ваше любопытство.

— Тогда сначала вопросы к вам. — Михаил Степанович наклонил голову, пристально глядя на льняную в мелких узорах скатерть. — По дороге сюда вы всю мою прошлую жизнь по полочкам разложила. Охранка, небось, материален подкинула? Или уже на заводе досье заведено?

— Не угадали. — Эльсинора налила в чашку из заварного чайника. Поставила под кран самовара. — До сегодняшнего дня я о вас и слыхом не слыхивала.

— Тогда откуда такая осведомленность?

Она долила в чашку кипяток, завернула кран.

— Не обижайтесь, Михаил Степанович, но я вам не смогу это объяснить. Поверьте на слово: никто за вами не следит.

— Вы уверены? — насторожился гость. — А зачем надо за мной следить?

— А я и не говорю, что надо, — спокойно возразила она. — Пейте чай. Вареньем угощайтесь.

— Вы от меня что-то скрываете, — Строганов продолжал исподлобья напряженно разглядывать хозяйку.

— Ошибаетесь. — Она встряхнула волосами и улыбнулась. — Просто есть вещи, которые вам знать ни к чему. Так о чем вы хотели спросить Симмонса?

Строганов вздохнул и отвел взгляд. Теперь он смотрел в сторону дома, зеркально отсвечивающего на солнце стеклами окон.

— Я хочу выяснить, что он за человек.

— Вам это так необходимо? — Она отхлебнула из чашечки. — Что вас, собственно, интересует?

— Понимаете, — Строганов почесал переносицу. — С тех пор, как хлопкозавод перешел к Дюммелю, многое у нас изменилось к лучшему. Построили общежитие для рабочих, финскую баню, даже столовую открыли. И платят у нас чуть не вдвое больше, чем у других.

— Почему это вас смущает?

— Потому что Дюммель — коммерсант и на рабочих ему наплевать. Он это и не скрывает. А значит, нововведения идут не от него. Так от кого же?

— Вы считаете, что они исходят от моего супруга?

— Да. Я ошибаюсь?

— Думаю, нет. — Эльсинора положила варенье в розетку, подвинула гостю. — Угощайтесь, малиновое.

— Спасибо.

— Я, правда, не вмешиваюсь в дела Симмонса, но филантропия — это не в его духе. Так что вы, вероятно, правы.

— Филантропия, говорите? — Гость набрал полную ложечку варенья, опустил в чашку, принялся помешивать. — Извините, не верю. На этой филантропии Симмонс себе кучу врагов нажил. Лучшие рабочие где? У Дюммеля. Лучший инженерно-технический персонал? У него же. Ни одного дня завод не простаивает, а у других — по три, по четыре месяца в году на ремонте. Кому дехкане лучший сырец везут? Дюммелю. Он, правда, качество требует, зато никакого обвеса, никаких скидок и оплата втрое выше. Как тут заводчикам да коммерсантам-предпринимателям не взвыть? Вот они на Симмонса зубы и точат.

— Почему же на Симмонса?

— Да потому что ясно: немец — всего лишь ширма. Кстати, знаете, как дехкане Симмонса между собой называют?

— Как?

— Симон-ата. Это вам говорит что-нибудь?

Эльсинора недоуменно пожала плечами.

— Здесь так святых-покровителей принято называть. Палван-ата, Дарган-ата, Исмамут-ата. — Строганов усмехнулся. — В Ак-мечети у немцев-меннонитов староста есть, он же и пастор Отто. Влиятельный старикан. Так его хивинцы Ата-немис кличут. Отец-немец. Вы меня не слушаете?

— Слушаю. — Хозяйка вздохнула. — Так чего же вы все-таки хотите? Предупредить Симмонса об опасности?

— Это он и без меня знает.

— Тогда чего же?

Гость промолчал, задумчиво помешивая ложечкой остывший чай.

— Я уже говорил, хочу понять, что он за человек.

— Вы думаете, это так просто? — усмехнулась хозяйка. — По-моему, он сам этого толком не знает.

— Со стороны виднее.

— Возможно. Что касается его филантропии или благотворительности, если этот термин вас больше устраивает, то считайте, что это его каприз, прихоть, причуда. Как говорится, каждый по-своему с ума сходит. Помешался человек на добром отношении к своим работникам — и весь секрет. И ради бога, не ищите здесь никакой социальной подоплеки. Симмонс стоит вне политики. Просто он — человек настроения. Приходилось вам с такими встречаться?

— Доводилось. — Строганов недоверчиво покосился на собеседницу. — Скажите, поджог каюков это тоже его рук дело?

— Н-не знаю, — растерялась Эльсинора. — Вряд ли. По-моему он и сам на этом пострадал.

— Не хотите отвечать, не надо. — Строганов достал из брючного кармана часы-луковицу, взглянул на циферблат. — Мне пора, сударыня. Пора заступать на смену.

— Обиделись?

— Да нет. В общем, этого я и ожидал. А супругу вашему передайте: в борьбе с конкурентами он, конечно, любые средства вправе использовать. Вот только оставлять тысячи людей без куска хлеба — это уже иг по-человечески. Я о каючниках говорю. Для них каюки — единственное средство существования. Хороша прихоть, ничего не скажешь, — на голодную смерть людей обрекать! Так и передайте. А засим позвольте откланяться. Прощайте, сударыня. — Он кивнул головой и решительно поднялся из-за стола.

Симмонс, которому Эльсинора в тот же вечер передала содержание своего разговора со Строгановым, озабоченно поскреб затылок и велел разыскать Дюммеля.

— Зачем он тебе? — поинтересовалась Эльсинора.

— Хочу навести справки.

— Строганов производит впечатление вполне порядочного человека.

— Тогда какое ему дело до истории с каючниками?

— Может быть, как раз потому, что он порядочный человек?

— Не знаю, не знаю.

— Тысячи каючников остались без куска хлеба. Такое нельзя наблюдать равнодушно.

— Ну, положим, не тысячи. Если уж быть точным, сгорел семьдесят один каюк. Без куска хлеба, как ты изволила выразиться, осталось человек двести-триста.

— По-твоему, это мало?

— Ну что ты заладила одно и то же! «Много, мало…» Если уж ча то пошло, один голодный — это уже много. А знаешь, сколько их в Хивинском ханстве? Согни тысяч! Что ты предлагаешь, взять их на свое иждивение?

— Во-первых, не кричи.

— Прости.

— А во-вторых, если не в твоих силах облегчить участь всех неимущих, то по крайней мере ни к чему добавлять к ним сотни новых.

— Тут ты, пожалуй, права, — согласился Симмонс. — Я сгоряча сморозил глупость, а Дюммель и рад стараться.

— Ты прекрасно знаешь, что Дюммель тут ни при чем, — резко возразила она. — Ты приказал, он выполнил.

— Тоже верно. Сдаюсь. Завтра же велю заложить верфь. Флотилию каюков понастроим. Хоть все ханство на каюки сажай. Великая речная держава! — Симмонс хохотнул. — Не пойдут ведь, собаки. Им, видите ли, на конях скакать по душе. Ну да ладно. Меня сейчас куда больше этот твой новый знакомый интересует. С кулинарной фамилией.

— Причем тут кулинария? — удивилась Эльсинора.

— Притом. Кушанье есть такое. Бефстроганов. Слышала?

— Первый раз слышу.

— Ну так услышишь, — пообещал он. — Сегодня же велю приготовить на ужин.

В открытую дверь кабинета без стука вошел Дюммель.

— Вот и вы, барон! Добро пожаловать! Рад видеть вас в добром здравии. Чему обязан, голубчик?

— Вызывали? — барон был явно не в духе.

— Что? А, ну да, конечно! Скажите, Зигфрид, бефстроганов на ужин не очень обременительно для желудка?

— Думаю, нет, — буркнул Дюммель.

— Тогда распорядитесь, чтобы на ужин подали бефстроганов. И сами нам компанию составьте. Если хотите, конечно. Кстати, вам знакома фамилия Строганов?

— Знакома, — насторожился немец. — А что?

— Экий вы, право! Уж и спросить нельзя? Просто интересуюсь. Из праздного любопытства.

— Машинистом у нас на заводе работает. Специалист отличный.

— И все?

— А что еще?

— Ну, мало ли что! Образование, национальность, возраст, откуда родом, как сюда попал.

— По этапу.

— Вот как? И за что же? Уголовник небось?

— Нет, — качнул головой немец. — По политической.

— Та-а-ак, — Симмонс прищурился. — Это уже говорит кое о чем. Ну, а на заводе как держится?

— Пока ни в чем не замечен. Живет замкнуто. С людьми общается только по работе. Не пьет.

— Вот это плохо. К пьющему легче ключ подобрать. Женат?

— Холост.

— Та-а-ак. Дело, говорите, знает?

— Знает, — вздохнул барон. — В этом ему не откажешь.

— Ну что ж, и на том спасибо. Так вы распорядитесь насчет ужина. Не успеют чего доброго. А я пока пойду душ приму, жарко что-то.

Подождав, пока затихнут в коридоре шаги Симмонса, Дюммель заговорщически понизил голос:

— Я не хотел говорить при шефе, мадам, но этот негодяй опоздал на работу…

— Симмонс? — притворно удивилась Эльсинора.

— Боже упаси, мадам! — ужаснулся немец. — Строганов!

— И что же?

— Я в это время был на заводе, ну и — порядок есть порядок — устроил ему взбучку. И знаете, чем он объяснил свое опоздание?

— Чем же? — полюбопытствовала хозяйка.

— Тем, что был у вас в гостях и вы его задержали!

— Все правильно, Зигфрид.

— Как?! — вытаращил глаза немец.

— Вот так! Строганов действительно был здесь, я действительно его задержала. И вы совершенно спокойно могли выяснить это при Симмонсе. Между нами, как вам известно, секретов не водится. У вас все?

— Да, мадам. Хотя нет. Один-единственный вопрос, мадам, если позволите.

— Спрашивайте, барон.

— Как готовится бефстроганов?

— Представления не имею. А вы что — тоже не знаете?

— Увы! — сокрушенно развел руками Дюммель.

— Ну, тут я вам плохая помощница. Если не ошибаюсь, «беф» по-французски — бык. А за остальным обратитесь к Строганову.

— К какому еще Строганову?

— К вашему машинисту, разумеется. Может быть, он знает. Ну полно, полно. Я пошутила, барон. Полистайте поваренную книгу. А еще лучше пусть это сделает повар.

Дюммелю приходилось круто: Симмонс сдержал-таки свое обещание — перестал вмешиваться в дела акционерного общества, взвалив практически все заботы на широченные дюммелевы плечи.

Поначалу барон даже обрадовался: регулярные нахлобучки шефа портили настроение, надолго вышибали из колеи. Но Зигфриду, видно, на роду было начертано быть неудачником: стоило шефу отойти от дел — и на «Дюммеля и K°» одна за другой посыпались беды. Акция с поджогом каюков неожиданно обернулась против ее инициаторов. Теперь что ни день баржи и каюки, независимо от их принадлежности, загорались на всем протяжении водного пути от Ново-Ургенча до Чарджуя, но, поскольку подавляющее их большинство принадлежало обществу «Дюммель и K°», то и убытки, естественно, терпело в основном оно.

Меры по усилению охраны ощутимых результатов не давали, поджигателей задержать не удавалось, зато перепуганные насмерть каючники не только наотрез отказывались иметь дело с Дюммелем, но вдобавок подали прошения-жалобы в военную администрацию и на имя самого хана хивинского Мухаммадрахима Второго.

Действия этих голоштанников явно кто-то направлял, но кто именно — так и оставалось невыясненным.

«Пришла беда — отворяй ворота», — гласит пословица; пока Дюммель ценою немалых расходов улаживал дела с командованием и хивинским ханом, неподалеку от пристани Чалыш сошел с рельсов железнодорожный состав, и прибывший с казачьим разъездом для выяснения причин катастрофы барон собственными глазами убедился в том, что крушение произошло не случайно: на участке длиною примерно пятьдесят метров полотно было разрушено, насыпь срыта, а рельсы и шпалы неизвестно куда исчезли.

— Туркмены озорничают, не иначе, — глубокомысленно изрек один из казаков, разглядывая многочисленные следы конских копыт на влажном песчаном грунте. — Они и рельсы со шпалами уволокли.

— На черта они им понадобились? — не выдержав, ругнулся Дюммель.

— А просто так, из озорства. — Казак огляделся, мотнул бородой в сторону зеркально отсвечивающего речного плеса. — Видать, в Амударью покидали, ваше благородие.

«Их благородие» чертыхнулся еще раз и приказал начать ремонтные работы. А несколько дней спустя караульные задержали ночью в симмонсовском парке неизвестного с коробком спичек и десятилитровым бидоном, под самое горлышко наполненным керосином.

Это уже было кое-что, и разбуженный среди ночи Дюммель тотчас приступил к допросу. Однако поджигатель — здоровенный бритоголовый детина в стеганом ватном халате на голое тело и драных холщовых поргках нес явную околесицу, а когда вконец выведенный из себя барон влепил ему затрещину, поднял такой крик, что переполошил весь дом. Явился, заспанный, злой как сатана, Симмонс в пижаме, учинил Дюммелю очередной разгон и велел запереть задержанного в подвале до утреннего разбирательства. А утром выяснилось, что ночной гость не кто иной, как дурачок с городского базара, который даже имени своего не знает и охотно откликается на любую кличку.

Дурачка отпустили на все четыре стороны, а Дюммель с Симмонсом, запершись в кабинете, два часа обсуждали создавшееся положение.

— Черт вас разберет, что вы за человек, Зигфрид, — выговаривал Симмонс без особого, впрочем, раздражения. — Что вам ни поручи, с треском провалите.

Барону ничего не оставалось, как молчать, понуро опустив голову.

— Ладно, — смягчился Симмонс. — Что думаете дальше делать?

— Обеспечить безопасность перевозок. Вдоль всей узкоколейки пикеты, казачьи разъезды…

— Ну-ну, — по тону трудно было определить, одобряет Симмонс или наоборот — осуждает.

— От услуг каючников надо отказаться полностью, — неуверенно продолжал барон.

— Ну, положим, это-то они уже сами сделали, — усмехнулся Симмонс. — Да еще челобитную на нас подали. Давайте дальше, Зигфрид.

— Увеличить число барж на Амударье. С каждым речным караваном — взвод охраны.

— Эдак вам, батенька, всего Ново-Ургенчского гарнизона не хватит. Ну, а еще что?

— Еще… — Дюммель растерянно развел руками. — Надо охрану дома усилить. Отменить приемы, ограничить посещения. Они теперь ни перед чем не остановятся.

— Кто «они»? — жестко спросил Симмонс.

— Ну… — Дюммель замялся. — Те, кто этого негодяя подослали.

— Вы знаете, кто это сделал? — в голосе шефа звенел металл.

— Пока нет. — На немца жалко было смотреть.

— Ну так вот, — Симмонс щелкнул зажигалкой, прикурил. — Прежде всего установите, чьи это фокусы. В лепешку расшибитесь, а выясните, ясно? Это во-первых. А во-вторых, распорядок в доме останется прежним: приемы были и будут. Я вам больше скажу: через неделю, то-бишь в следующее воскресенье, закатим бал. На пятьсот персон. С фейерверками, танцами, лотереей… Одним словом — бал! Пусть ни одна сволочь не воображает, что Симмонса можно запугать. Понятно?

— Понятно, шеф. Но…

— Никаких «но»! Посоветуйтесь с мадам и действуйте.

— Слушаюсь, шеф.

Симмонс ушел, хлопнув дверью. Дюммель тяжело плюхнулся в кресло и достал из ящика стола коробку с сигарами.

«Сдает шеф, — ни с того ни с сего подумал он, срезая перочинным ножом кончик сигары. — Нервишки шалят. Не знает, на ком зло сорвать».

Он долго раскуривал сыроватую сигару, потом откинулся на спинку кресла и, закрыв глаза, выпустил к потолку длинную струю дыма.

— «Никаких «но»! Никаких «но»! — теперь, когда Симмонса не было рядом, барон мог позволить себе роскошь передразнить шефа. — «Посоветуйтесь с мадам!» — не открывая глаз, Дюммель скрипнул зубами. — Побежал, как же! Мальчишку нашли!»

— О чем это вы, герр Дюммель? — прозвучал над самым ухом забывшегося барона мелодичный голос Эльсиноры. Львиный рык и тот, наверное, не произвел бы на барона большего впечатления: немец вскочил, как ужаленный, ошалело вытаращив глаза.

Эдьсинора стояла посредине комнаты, с любвпытством наблюдая за главой акционерного общества.

— Лишнего выпили? — осведомилась она.

— Боже упаси!.. То есть, я хотел сказать да, мадам! Простите великодушно…

«Эрнст, пожалуй, прав, — подумала она, продолжая разглядывать Дюммеля. — Ни капельки самолюбия. А ведь когда-то личность была. Не ахти какая, а все-тм ки… И с чисто женской непоследовательностью: — Бедняга Джума. Что его ждет?»

— Герр Симмонс намерен в воскресенье устроить бал, — неуверенно сообщил немец. — Велел посоветоваться с вами, мадам.

— Бал, — машинально повторила она. — Бал, вы сказали? Это, пожалуй, неплохо придумано: хоть какое-то развлечение. Заготовьте пригласительные билеты человек на сто.

— Приказано на пятьсот персон, — выпалил барон.

— Ну что ж, на пятьсот, так на пятьсот. Распорядитесь о покупках, наймите прислугу. Впрочем, не мне вас учить, герр Дюммель.

— Так точно, — обрадованно рявкнул тот. — Все будет сделано, мадам. Можете быть спокойны.

«Чему он радуется? — удивленно подумала Эльсинора. — А, да не все ли равно!» — И, махнув рукой, заговорила о другом.

После памятного возвращения из залитой кровью восставших рабов Хивы Симмонс долгое время не прикасался к времятрону. При одном взгляде на блестящую луковицу холодело в груди и начинали мерещиться черные провалы пустынных улиц, озаренные отблесками пожаров, зловещее карканье ворон, крадущиеся шаги, окровавленное лицо Савелия… Перехватывало дыхание от смрадного запаха разлагающихся трупов и чадящих руин. Спазмы перехватывали горло, и Симмонс спешил на воздух, в сад, искал забвения в работе — все равно какой, в разговорах с людьми — безразлично, с кем и о чем.

Никогда прежде он не был так ласков с Эльсинорой, так предупредительно вежлив и учтив в общении с Дюммелем. И если она понимала, откуда идет эта нежность и не удивлялась, то барон терялся в догадках и, обляваясь холодным потом, не спал по ночам, ожидая подвоха.

Но шло время, и душевное равновесие постепенно возвращалось к Симмонсу. Он стал целыми днями просиживать в своем кабинете, обложившись книгами, курил сигарету за сигаретой, делал какие-то записи в тетради в красном клеенчатом переплете. Эльсинора наблюдала за ним с нарастающим беспокойством и до поры до времени ни о чем не спрашивала. Однако вечно так продолжаться не могло, они оба прекрасно понимали это, и однажды, возвращаясь с вечерней прогулки по саду, Симмонс, как обычно остановившись возле двери в кабинет, придержал Эльсинору за руку.

— Посиди со мной, Люси. Ты никуда не спешишь?

— Нет.

Они вошли в комнату, заставленную вдоль стен книжными стеллажами. Симмонс опустился в кресло.

Эльсинора продолжала стоять, машинально разглядывая разбросанные по столу книги. Полистала одну. Взяла другую. «Никита Муравьев, — значилось на обложке. — Путешествие в Хиву и Бухару. 1882 год». На столе лежали темно-синяя «История Хорезма», изданная в 1980 году; «История Каракалпакской АССР», анонимная рукопись «Границы мира», датированная десятым веком, том сочинений академика Бартольда, фолиант «Древний Хорезм» академика Толстова.

Внимание Эльсиноры привлекла лежавшая отдельно раскрытая книга. «В Хиве кроме сорока бедных семейств никто не жил, — прочла Эльсинора. — Пятничная молитва совершалась в присутствии трех-четырех человек. Внутри города стал цвести тамариск, а в разрушающихся домах поселились дикие звери». «Мунис, — значилось на титульном листе. — 1760 год».

Эльсинора отложила книгу в сторону и глубоко вздохнула.

— Опять?

Он посмотрел на нее виновато и растерянно. Кивнул.

— Да, Люси. Хочу попытаться еще раз. Последний.

— Ну что ж. — Она взяла сигарету, затянулась одинединственный раз, положила в пепельницу. — Поступай, как считаешь нужным. Но учти: еще на одну вылазку в ту эпоху у меня просто не хватит сил.

— Откуда же ты знаешь, куда я собираюсь? — спросил Симмонс.

— Книги, — она кивнула на стол. — История. Или я ошибаюсь?

— Ты ошибаешься, — поспешно заверил он. — Я хочу побывать в будущем. Двадцатый век. Первая четверть.

— А обо мне ты подумал?

— Прости, Люси. — Он виновато покивал головой. — Ты ведь знаешь, ради чего я все это делаю.

— Это бесполезно, Эрнст. Неужели ты еще не убедился?

— И все-таки я попытаюсь, — упрямо сказал он. — В последний раз.

— Ну что ж… — Она помолчала. — С богом, как говаривали в старину. Но в случае чего на меня не рассчитывай.

Слухи один невероятнее другого ползли по Киркъябу.

— Слышали? Джума-то, Джума… Босяк, сын голоштанника Худакь-буа… На побегушках у Жаббарбия пробавлялся… Воистину неисповедима воля аллаха! Разбогател голодранец Джума, да еще как разбогател! Деньгам счету не знает! — выходил из себя торгаш. Дехканин в чугурме и драном чапане задумчиво поскреб заросший подбородок:

— Не иначе, как аламаном заделался. Ограбил кого-то, а может, убил.

— Или клад отыскал, — вмешался один из мардикаров. — Вокруг Куня-Ургенча до сих пор клады в пустыне находят. После каждой бури, говорят, йомуды на конях по пескам рыскают.

— А я слышал, будто он на пэри женился. Выманил у нее колечко изо рта, вот и женился.

— Сказки все это! Джума к сумасшедшему русскому служить пошел. Все боялись, а он пошел. Вот и пользуется. Сумасшедший-то — богач.

— Что ни говори, а привалило бедняге счастье, — вздохнул дехканин по имени Амин. — Вон какой дворец строить надумал. На каменном фундаменте, из жженого кирпича. Со стеклянными окнами.

— Ты-то откуда знаешь? — усомнился торгаш.

— Знаю, раз говорю. Я с ним вчера из Ургенча в его фаэтоне ехал.

— Ври больше!

— Вон у Эльтузара спроси, он видел.

— Амин правду говорит, — кивнул пожилой дехканин.

— Слышал?

— Да откуда у тебя деньги на фаэтонах разъезжать?

— Видели дурака? Ты что, только проснулся? Какие деньги? Фаэтон-то у Джумы свой.

— Как свой?

— А вот так. И фаэтон новенький, и ерга[27] — двулетка, и парчовый халат, и сапоги шевровые.

— И фуражка на голове! — съехидничал торговец.

— Фуражку не видел, а чустская тюбетейка есть.

— Ври, да не завирайся!

— Не слушай ты его, Амин! Рассказывай, что тебе Джума сказал.

— Я в Ургенче на базаре был. Продал мешок проса, купил детишкам кое-что, поел в рыбожарке и пешком обратно отправился. Иду по дороге, задумался и тут меня какой-то яшуллы[28] обогнал на фаэтоне. Я еще лошадь заприметил, уж больно хорош ерга. Такому под седлом ходить, а не в упряжке. Только подумал, а яшуллы коня остановил и мне рукой машет. У меня душа в пятки ушла: от яшуллы добра не жди. «Амин! — кричит, — иди, садись, подвезу!» Я присмотрелся и глазам не верю: Джума, не Джума?

«Джума-ага, вы это, или не вы? — спрашиваю. — «Я, — говорит. И смеется. — С каких пор ты меня на вы величать стал? Забыл, как коз вместе пасли?»

— Так и спросил?

— Так и спросил. «Помню, — отвечаю, — как не помнить? Только вас не узнать, богатым, видно, будете». — «Почему буду? — смеется. — Я уже богатый. Коня вот купил, фаэтон. Хочу отцу дом построить». — «Давно пора, — говорю. — Старый-то совсем обветшал. Того и гляди завалится, еще придавит кого-нибудь». — «Не придавит, — говорит Джума, — Я такой дом отгрохаю, триста лет простоит. Из жженого кирпича. Да ты лезь в фаэтон, чего стоишь? Поехали».

Влезть-то я влез, а сесть не решаюсь: сиденья новеньким красным бархатом обиты. А Джума смеется: «Садись, не испачкаешься. А замараешь, — не беда, обновлю обивку». Деваться некуда, сел. Едем. Смотрю я на Джуму и не по себе становится: тот и не тот Джума. Лицо белое, руки такие, будто сроду кетмень не держали. А главное — глаза: большущие стали, задумчивые какие-то, печальные. И постарел вроде. А ведь всего месяц прошел, как виделись. Собрался с духом, спрашиваю:

«Ты не заболел, Джума?» — «Нет, — отвечает. — С чего ты взял?» — «Вид у тебя не такой какой-то». — «Не обращай внимания, — говорит. — Устал я, дел много всяких». Ну, я кивнул и молчу, а сам голову ломаю: какие такие дела могут быть у фаэтонщика? И откуда у него деньги, чтобы фаэтон с лошадью купить? А Джума еще масла в огонь подлил. «Дом под железной крышей построю, — говорит. — Полы деревянные, потолки. Окна во всю стену стеклянные. Русские мастера строить будут. На прошлой неделе двери и ставни Абдулле Джину в Хиве заказали, из карагачевых плах режет.

— Абдулле Джину? Так ведь он самому Мухаммадрахимхану двери делает! — ахнул торговец.

— Вот и я не поверил. А Джума знай себе посмеивается: «То ли еще будет! Захочу, дорогу до самого дома камнем вымощу!»

— Дорогу? Камнем?

— Ну да.

— Аллаха бы побоялся!

— А что ему аллах, когда денег девать некуда!

— Тише вы насчет аллаха. Вон мулла Ибад идет, он вам такого аллаха задаст!

— А ты только увидел? Он тут давно ошивается.

— Что же ты молчал, ишак?

— Думал, ты видишь.

— Вот что, земляки, давайте-ка по-хорошему разойдемся, пока не поздно.

— Правильно говорит Амин.

— Верно.

— Айда по домам.

— Гляди, гляди, мулла тоже прочь захромал…

— Подслушивал, сын греха.

— Конечно, подслушивал, собака. Жди теперь беды. Все беку Нураддину доложит. Они с ним друзья.

Кучка быстро редела.

— Дружила собака с палкой! — издали крикнул Амин.

Мулла Ибадулла, уже поравнявшийся с воротами, обернулся, злобно прищурив изъеденные трахомой глаза, погрозил суковатым посохом.

Из увитой плющом беседки Эльсинора наблюдала, как Дюммель распекает прислугу. Выволочки Симмонса пошли барону явно на пользу: если прежде он бывал несдержан в гневе, орал, топал ногами и даже гонялся за провинившимися с кулаками, как это было при встрече с Джумой, то теперь олицетворял собой саму выдержку и олимпийское спокойствие.

Официанты и прочая челядь выстроились вдоль расставленных на аллее банкетных столов, и Дюммель, заложив руки за спину, прохаживался перед шеренгой и, не повышая голоса, монотонно отчитывал их за нерадивость и прочие смертные грехи. Отчитывал скорее для порядка и профилактики, чем по необходимости. Привыкшая к буйному нраву Дюммеля, челядь изумленно таращила глаза и перешептывалась.

— Разговорчики! — негромко, но тем весомее одернул слуг барон. — Предупреждаю: фарфор штучной работы, ему цены нет. Хрусталь — богемский, по специальному заказу изготовлен. Столовое серебро — фамильное. Хоть одна вещь пропадет, — на себя пеняйте. Шкуру спущу, понятно?

— Понятно, ваше сиятельство! Как не понять! — нестройно загалдели официанты.

— То-то же! — самодовольно ухмыльнулся барон. — Ну, этикету не мне вас учить.

— Так точно, ваше сиятельство! — поспешно заверили слуги.

— Тогда начинайте. Да, и еще вот что: узнаю, ктото до конца бала рюмку выпил, — башку снесу. Закончится бал, приборы со столов уберете, тогда хоть до утра пьянствуйте — все ваше!

— Благодарствуем, ваше сиятельство! — рявкнули слуги по-армейски.

— «Сиятельство!» — ухмыльнулся Дюммель. — Пошли вон, канальи! За дело, за дело!

Прислуга бросилась исполнять свои обязанности, а барон, окинув взглядом столы, направился в глубину парка, где стучали молотки и хрипло перекликались рабочие.

— Герр Дюммель! — окликнула Эльсинора. Барон вскинулся, как испуганная лошадь, и завертел головой. — Я здесь, repp Дюммель.

Он наконец отыскал ее и торопливо засеменил к беседке, переваливаясь с боку на бок.

— Да, мадам. Я к вашим услугам, мадам. Простите, что не сразу увидел вас, мадам.

— Вы не знаете, где Симмонс?

— Никак нет, мадам. Последний раз шеф имел со мной беседу в понедельник.

— А сегодня воскресенье. Вам это не кажется странным?

— Воскресенье как воскресенье, мадам. Ничего экстраординарного.

— Я не о том, барон. Сегодня бал, а Эрнста нет.

— Не извольте беспокоиться, мадам. — Дюммель даже каблуками щелкнул от усердия. — Шеф всегда пунктуален, мадам. Появится как раз вовремя.

— Дай-то бог, — вздохнула Эльсинора. — У вас все готово к балу?

— Все, мадам. Столы начинают накрывать. Иллюминация и фейерверк готовы. Полковый оркестр прибудет к вечеру. — Дюммель замялся. — Правда, шеф не говорил об оркестре, но я сам распорядился. Ведь мсье Симмонс мог и забыть, мадам. Все разве упомнишь?

— Вы поступили мудро, герр Дюммель, — заверила Эльсинора. — А список приглашенных? Вы мне его не показывали.

— Сию минуту, мадам! — Дюммель поспешно достал из бокового кармана стопку листов бумаги, протянул Эльсиноре. — Здесь все пятьсот персон.

— Так, так… — Она положила список на колени. — Полковник Облысевич с супругой… Кто это, барон?

— Новый начальник штаба, мадам. Вчера изволили вступить в должность. Дока, говорят, эрудит, большой знаток и ценитель музыки, литературы, живописи…

— Майор Фогель, штабс-капитан Хорошихин, капитан Колмогоров, управляющий Русско-туземным банком Крафт с супругой и дочерью.

— Дочка на выданье, — пояснил Дюммель. — Красавица писаная.

— Так уж и красавица! Управляющий Аграрно-промышленным банком Иванов с супругой, доверенный представитель товарищества «Кавказ и Меркурий» Тер-Григорян. Это тот, с усиками?

— Он самый.

— Вычеркните. Слащав и глаза наглые.

— Никак невозможно, — заволновался Дюммель. — Приглашения уже разосланы.

— Так заберите обратно. И вот что еще: пригласите на бал Строганова.

— Кого-о? — оторопел немец.

— Михаила Степановича Строганова. Теперь, надеюсь, понятно?

— Слушаюсь, мадам. Как прикажете. Только…

— Что «только»?

— Что шеф скажет?

— А это уж предоставьте мне, герр Дюммель!

— Будет исполнено, мадам, — поспешно заверил Дюммель и испуганно заморгал: он мог поклясться чем угодно, что секунду назад видел тигрицу. Полосатая хищница сидела на задних лапах, держа в передних лавах злосчастный список и злобно оскалив клыкастую пасть. Видение было мгновенным, но таким отчетливым и страшным, что у Дюммеля подогнулись колени и похолодело в груди.

— Ну что вы на меня уставились, барон? — спросила Эльсинора голосом Симмонса. Дюммель зажмурился и встряхнул головой. Осторожно открыл один глаз, затем второй. Наваждение прошло. Эльсинора — обычная, в белом шелковом платье сидела перед ним, протягивая список и улыбаясь, как ни в чем не бывало.

— Вам. дурно, герр Дюммель? Держите список. Мой вам совет: не злоупотребляйте спиртным. Особенно на сон грядущий.

— Да, мадам, — убито откликнулся Дюммель. — Я Так и сделаю. Разрешите идти, мадам?

— Идите!

Барон вздрогнул — это был опять голос Симмонса.

— Идите, голубчик! — елейным голоском промурлыкала Эльсинора. — У вас столько дел, а вы строите глазки даме. Скажите, барон, это правда, что вы ужасно влюбчивы?

Дюммель, вконец сбитый с толку, кивнул на всякий случай, сделал зачем-то книксен и, покачиваясь из стороны в сторону, поплелся прочь.

Базарчик опустел. Убрались восвояси со своим мелочным товаром чайковчи. Разъехались дехкане, оставив под присмотром сторожа горы терпко пахнущих дынь, арбузов и тыкв. Сартараш запер на висячий винтовой замок свою парикмахерскую. Ветер взвил пыль посредине площади, закрутил в смерч, прошелся по базару, вздымая к небу клочья соломы, джугаровые листья, какие-то тряпки. А когда пыль рассеялась, через базарную площадь проехал на своем щегольском фаэтончике предмет стольких слухов и разговоров — таинственно разбогатевший извозчик Джума.

Сторож проводил задумчивым взглядом притороченный сзади к фаэтону новенький расписной сундук, поскреб пятерней изъеденную паршой плешь и покачал головой. Мелкий торговец. Парикмахер.

— Отец! — Джума лихо осадил иноходца и выпрыгнул из фаэтона. — Принимайте подарки, где вы там?

Из осевшей глинобитной кибитушки вышел, щурясь отяркого солнечного света, Худакь-буа в холщовых афганских штанах, полотняной рубахе навыпуск и лакированных каушах на босу ногу. На обритой до сизого мерцания голове поблескивала вышитая бухарская тюбетейка.

— Это ты, сынок? — голос прозвучал надтреснуто и как-то испуганно.

— Чего это ты? — удивился Джума. — Иди помоги сундук снять.

Старик нехотя подошел к фаэтону, взялся за ручки сундука, и они вдвоем, покряхтывая от тяжести, понесли его к дому. Возле самых дверей Худакь-буа отпустил ручку и выпрямился, хватаясь за сердце.

— Фуф! Не могу больше. Что там у тебя, чугун, что ли?

— Нет. — Джума поднатужился и перевалил сундук через порог. — Книги.

— Кни-ги? — покачнулся старик. — Какие книги?

— Разные, — беспечно ответил сын, роясь в карманах. — Куда я ключ подевал?

— Ты что же — читать научился?

— Научился, ата, научился. — Джума нашел наконец ключ, отпер сундук. — А мать где?

— Позади дома, тандыр[29] топит.

— Нашла время.

Джума откинул крышку, достал стеганый зимний халат, роскошный лисий малахай. Протянул отцу,

— Это тебе, ата.

Ни слова не говоря, старик принял подарки, продолжая как-то странно смотреть на сына. У того удивленно вскинулись брови.

— Что ты на меня смотришь?

— Так…

— Не хитри, ата. Говори все.

— И скажу, — решился Худакь-буа. — Только ты мне сначала ответь, откуда у тебя столько денег? На прошлой неделе гостинцы привез, теперь опять, фаэтон, лошадь…

— …дом в Ургенче.

— До-ом? — вытаращил глаза Худакь-буа. — В Ургенче?

— Ну да. Надо же мне жить где-то!

— Сынок… — Худакь-буа отложил в сторону подарки, взял сына за руку, заговорил изменившимся умоляюшим голосом: — Скажи мне все, сынок. Начистоту. Не нравится мне это. Ой, не нравится!..

— Спрашивай, отец, — вздохнул Джума. — Постараюсь ответить.

— Откуда у тебя деньги?

— Я их заработал, ата.

— За какие-то двадцать дней?

— Д-да.

— Ты обманываешь меня, Джума.

— Нет, ата. Я говорю правду. Деньги заработаны честно.

— Не верю, — покачал головой старик.

— Как знаешь. — Джума пожал плечами.

— Ты стал другим. — Худакь-буа осторожно провел ладонью по щеке сына. — Тебя словно подменили, сынок.

— Я все тот же, ата.

— Нет, сынок… — Старик задумчиво покачал головой. — У тебя чужие глаза. Улыбаешься не так, как улыбался раньше. Говоришь, как совсем другой человек. Я перестал тебя понимать…

— Не надо тревожиться, ата. — Джума обнял отца, ласково похлопал по спине. — Все пройдет. Это от книг. Я много читал последнее время. Многое понял.

— Мулла Ибад тоже книги читает,

— У него другие книги, ата, — усмехнулся Джума. — Те, что у меня, ему не по зубам.

Старик вздрогнул и попятился.

— Значит, правда?

— Что правда?

— Люди болтают, будто ты с нечистой силой путаешься. На пэри женился.

— Люди всегда болтают, ата. Не надо их слушать. Ни на ком я не женился. А пэри… Пэри действительно встретил. Только у нее есть муж.

— Дэв? — в глазах старика метнулся страх.

— Нет. — Джума вздохнул. — Он человек. Очень богатый человек. И очень умный.

— Он мусульманин?

Джума усмехнулся.

— Наверное, нет. Он приезжий. Откуда-то издалека.

— Значит, кяфир. И ты у него работаешь?

— Да, ата. Только не у него, а у его жены.

— Так не бывает!

— У кяфиров бывает, — улыбнулся сын. — Не смотри на меня так, ата. Многие мусульмане работают с русскими. А русские ведь тоже кяфиры. Даже Мадримхан[30] принимает у себя русских…

— Замолчи! — не на шутку испугался Худакь-буа. — В зиндан захотел?

— Молчу, — усмехнулся Джума. — Успокойся, ата.

— «Успокойся!» — передразнил Худакь-буа. — Думаешь, я что-нибудь понял?

— Когда-нибудь поймешь, — заверил сын. — Я и сам еще многого не понимаю. Когда дом строить начнем?

— «Когда, когда», — Худакь-буа высморкался d вытер пальцы о подол рубахи. — В кишлаке только и разговоров, что об этом проклятом доме. Голова кругом идет. Может, не надо, а, балам?[31]

— Надо, ата.

— Ну, тогда сам решай. Как скажешь, так и будет.

— На следующей неделе. Согласен?

— Если так, то на субботу дыннак-той[32] назначим.

— Можно и на субботу. Скажешь, что надо, я привезу.

Джума склонился над сундуком, достал парчовое платье. Расправил, держа на вытянутых руках.

— Нравится?

— Для Гюль небось? — осведомился отец.

— Для Гюль. Как она тут?

— Живет. — Старик недовольно дернул плечом. — Чего ей сделается? Прислуживает у бека Нураддина.

— Недолго ей осталось прислуживать. Построим дом, свадьбу сыграем.

— Ну-ну, — буркнул Худакь-буа. Сын вскинул на него смеющиеся глаза, улыбнулся.

— Не угодишь тебе, ата. Сами же помолвку устроили… Заставили нас за ухо друг друга куснуть. Лепешку поломали…

— Э-э, балам!.. Когда это было! По твоему нынешнему положению другую невесту надо искать.

— Ну, это ты зря. Гюль хорошая девушка.

— Я разве что говорю? — смутился старик. — Конечно, хорошая.

Симмонс пропадал где-то почти всю неделю и объявился только в воскресенье. Эльсинора сидела перед зеркалом в спальне, когда он внезапно возник посреди комнаты — усталый, осунувшийся, небритый, с горячечно блестящими глазами. Костюм был измят и перепачкан в пыли. Черные штиблеты казались серыми.

— Ты?! — Эльсинора вздрогнула и обернулась. — Где ты был?

— Не спрашивай. — Он шумно выдохнул и направился к двери в ванную.

— А бал?

— Бал, — машинально повторил он. — Бал? Когда?

— Как «когда»? Сегодня, здесь у нас, вечером.

— А, ч-черт! — Симмонс болезненно поморщился и взглянул на часы. — Совсем вылетело из головы. Ладно, до вечера отосплюсь.

И он вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

Симмонс разделся, побросал одежду в стерилизатор и пустил воду в ванну. Вода была мутноватая: то ли барахлил отстойник, то ли фильтры засорились. Симмонс махнул рукой, забрался в ванну, расслабился и закрыл глаза.

«Эльсинора права, — устало подумал он. — Все это ни к чему…»

Вероятно, он задремал и поэтому не удивился когда сразу, без перехода вдруг увидел себя среди низкорослых колючих зарослей джигильдака, ощутил опаляющее сквозь одежду огнистое дыхание близкой пустыни услышал визгливое «чил-л-л-л-лили» парящих в раскаленном небе коршунов, сливающееся со звоном тишины в ушах. Потом где-то неподалеку фыркнула лошадь, другая ответила ей коротким утробным ржанием, звякнула уздечка, и он понял, что успел вовремя и отряд еще не снялся с привала.

Теперь предстояло, пожалуй, самое трудное: увидеться с командиром отряда и отговорить его от встречи с Джунаидханом. Прикинув в уме несколько вариантов, Симмонс остановился на самом простом: не таясь, пошел по взрыхленной копытами песчаной дороге туда, где расположились на отдых красноармейцы.

— Стой, кто идет? — прозвучал из придорожных кустов повелительный окрик. Симмонс остановился и, достав из кармана клетчатый носовой платок, помахал им над головой.

— Кто такой?

— Друг, — как можно спокойнее ответил Симмонс.

— «Друг!» — фыркнули в кустах. — Оружие есть?

— Нет оружия.

— Покажь.

— Что «покажь?» — оторопел Симмонс. — Я же сказал: нет оружия.

— Мало что сказал, — невидимый в кустах дозорный кашлянул. — Сказать чево хошь можно. А ты докажь.

— Разговорчики в дозоре, — вмешался чей-то властный голос, и на дорогу вышел человек лет двадцати с небольшим в галифе, гимнастерке, перечеркнутой портупеей, и фуражке. Матово блеснули голенища мягких кавалерийских сапог. Взгляд серых глаз из-под козырька фуражки был строг и недружелюбен.

— Кто вы такой?

— Друг, я уже говорил.

— Фамилия?

— Это имеет какое-то значение?

— Зубы заговаривает, гад. Дозвольте, я его шлепну товарищ командир. Как шпиена и контру!

— Отставить разговоры! Фамилия?

— Симмонс.

— Говорю же, шпиен! — возликовал дозорный.

— Да замолчишь ты наконец или нет?! — рявкнул командир. — Англичанин?

Симмонс пожал плечами.

— Что вам нужно?

— Мне нужны вы.

— Я? — Командир сдвинул фуражку на затылок. — Ну-ну. И зачем?

— Нам необходимо поговорить. — Симмонс вытер лицо платком, скомкал и сунул в карман. — Это в ваших интересах, поверьте. Можете обыскать. Оружия у меня нет.

— Сидорчук!

— Я здесь, товарищ командир!

— Если что — стреляй!

— Есть стрелять!

Командир подошел вплотную, похлопал Симмонса по карманам. Нащупал времятрон.

— Что это?

— Часы. — Симмонс достал времятрон, положил на ладонь. — Карманные часы.

Командир повертел времятрон, возвратил владельцу.

— Сидорчук!

— Я!

— За дорогой наблюдай в оба.

— Есть наблюдать в оба, товарищ командир.

Командир еще раз смерил Симмонса испытующим взглядом.

— Ну что ж, говорить, так говорить. Идемте.

Минут десять спустя они сидели на поваленном дереве возле догоравшего костра в окружении красноармейцев, занятых, казалось бы, каждый своим делом, но внимательно наблюдавших за каждым движением Симмонса. Он то и дело ловил на себе их враждебные, настороженные взгляды.

Подавляя щемящее чувство тревоги, Симмонс старался говорить спокойно, тщательно обдумывал и взвешивал каждое слово, но чем дальше, тем больше убеждался в безнадежности своей затеи. Выражение лица командира не предвещало ничего хорошего: он явно не верил ни одному слову Симмонса и все больше утверждался в мысли, что Симмонс — агент английской разведки. Иначе зачем ему пытаться сорвать переговоры с Джунаидханом? Это теперь-то, когда перемирие нужно Народной Республике как воздух!

— Вы мне не верите… — Симмонс вздохнул и достал из кармана времятрон. — И совершенно напрасно не верите. Переговоры ничего не дадут. Погибнет весь отряд. И вы тоже. Зачем?

— Оракул! — процедил командир сквозь зубы. На скуластом лице резко обозначились желваки. — Пророк!

— Пророк! — кивнул Симмонс. — Хотите, докажу?

— Валяйте. — Командир усмехнулся и глянул по сторонам. Все было спокойно. — Валяйте, что же вы? Доказывайте.

— Пересядьте ко мне поближе,

— Пересел.

— Еще ближе.

— Ну, еще.

Симмонс обхватил командира за плечи и включил времятрон.

…Мемориальная доска из серого мрамора была вмонтирована в невысокий четырехгранный обелиск с жестяной пятиконечной звездой на вершине. У подножия обелиска лежали венки, много венков, перевитых алыми лентами.

Командир зажмурился и встряхнул головой.

— Что это? Где мы?

— В Хиве. — Симмонс помолчал. — Через год после гибели вашего отряда.

— Как вы сказали? — насторожился командир.

— Читайте. — Симмонс указал на мемориальную доску. — Я вас предупреждал.

Командир шагнул к обелиску, нагнулся, вглядываясь в надпись. Прошло несколько томительных секунд, показавшихся Симмонсу вечностью. Командир выпрямился. Не оборачиваясь, наощупь отыскал кобуру.

— Успокойтесь. — Симмонс на всякий случай отступил на шаг. — И не ищите маузер. Он остался там, в лагере.

Медленно, как-то всем корпусом сразу, командир повернулся к Симмонсу. На искаженном гримасой ярости лице слепо белели глаза.

— Успокойтесь, — повторил Симмонс, отступая еще на шаг и торопливо нащупывая в кармане времятрон. — Выслушайте меня, наконец, черт бы вас побрал!

Нечеловеческим усилием воли командир взял себя в руки, провел ладонью по лицу, стирая обильно проступивший пот, вдохнул и резко выдохнул. Глаза обрели осмысленное выражение.

— Понимаю ваше состояние, — продолжал Симмонс. — Такее трудно осмыслить… Ну, скажем, так: без соответствующей подготовки. Представляю, какой у вас сейчас хаос в голове. Ну так слушайте. Я — из далекого будущего. Турист, паломник, скиталец — выбирайте любое. Путешествую по эпохам.

— Зачем? — глухо спросил командир.

— Что «зачем»? — не понял Симмонс.

— Путешествуете зачем?

— А просто так. Нравится, вот и путешествую. Зачем цыгане кочуют с места на место? Не знаете? И они не знают. Со мной то же самое. Понятно?

Командир медленно кивнул.

— Не верите, по глазам вижу. А зря. Я ведь вам это на практике подтвердил. На год вперед перенес. — Симмонс мотнул головой в сторону обелиска. — Показал, что вас ждет, если меня не послушаетесь. Теперь решайте.

— Зачем это вам? — Командир закашлялся.

— Да что вы заладили, зачем да зачем? Спасти вас хочу. Симпатичны вы мне. Понятно?

Командир отрицательно качнул головой.

— С чего бы? Вы меня не знаете…

— Ошибаетесь, знаю. Строганов Владимир Михайлович. Родились в Воронеже в 1900 году. Я, батенька, и отца вашего знал, Михаила Степановича. Хотите опишу, как он выглядел? Широкоплечий, статный. Ростом повыше вас. Густые каштановые волосы, усы щеточкой. Слегка картавил…

— Довольно. — Строганов снял фуражку и провел рукой по остриженной под нулевку голове. — Чего вы хотите?

— Самую малость, — оживился Симмонс. — Хочу, чтобы вы вернулись в Хиву, не встретившись с Джунаидханом. Где у вас рандеву назначено? В Иланлы? Хотите, я вам в Тахте стычку с бандой Шаммы-кяля устрою? Вот вам и повод. Договорились? Э, батенька, да вы меня не слушаете! О чем задумались, если не секрет?

— Что обо мне в отряде сейчас говорят? — с горечью произнес Строганов. — Удрал неизвестно куда, дезертировал…

— Об этом можете не беспокоиться. Там еще и тридцати секунд не прошло. Никто ахнуть не успел. Ну так как, возвращаемся?

— Да!

— …Надо же, померещилось! — Красноармеец Малов ошалело встряхнул головой и улыбнулся. — А я уж чуть было тревогу не поднял: только что тут сидели, и вдруг нет никого, один маузер валяется…

Командир молча подобрал маузер с земли и вложил в кобуру. Привычным движением разгладил складки гимнастерки под ремнем. Повернулся к Симмонсу.

— Вот что, гражданин, или господин, как вас там… За цирк спасибо. Лихо это у вас получается. А теперь сматывайтесь отсюда, пока я вас не расстрелял.

— Да вы что? — ахнул Симмонс. — Не поверили?

— Не имеет значения. У меня есть приказ, и я его выполню. Понятно? Любой ценой. Это мой революционный долг. Прощайте. Считаю до трех.

И он рывком опустил руку на кобуру.

Ванна наполнилась почти до краев, и хотя вода была горячая, Симмонс вдруг ощутил озноб. Осторожно, чтобы не плеснуть на пол, он приподнялся, сел и до отказа завернул кран с холодной водой. Из ванны повалил пар. Симмонс чертыхнулся и перекрыл горячую воду.

Там, в тугаях на краю Каракумов, замешкайся он, Симмонс, на минуту, сероглазый командир отряда застрелил бы его, не раздумывая. Симмонс скорее почувствовал, чем понял это, и медлить не стал. И только теперь, когда инцидент был уже позади, ощутил страх.

Пугал не только сам факт, что он, Симмонс, мог погибнуть, — пугающим было ощущение собственного бессилия понять непостижимую логику, а вернее, — полную нелогичность поведения Строганова.

Знать, что его ждет, иметь возможность остаться в живых — и сознательно выбрать смерть? Этого Симмонс не мог понять никоим образом.

Что это? Фатализм? Вера в слепой рок? Или сероглазый упрямец просто-напросто не поверил Симмонсу, принял его за ловкого трюкача? Решил, что его запугивают?

Симмонс горько усмехнулся: уж если кто кого и напугал, то не он Строганова, а Строганов его, Симмонса.

Ну, а если говорить всерьез, то ему стало действительно не по себе, когда двое суток спустя он ночью тайком проник в крытый загон для скота, где под охраной томились в ожидании своей участи разоруженные красноармейцы, и, предложив Строганову свою помощь, услышал в ответ:

— Пошел ты знаешь куда?!

Теперь, задним числом, сопоставляя факты, он обнаружил нечто общее в поведении Айдос-бия, Савелия и Строганова. Нечто, не поддающееся пониманию, ломающее все его представления о здравом смысле и элементарной логике.

Трое этих, казалось бы, совершенно разных и абсолютно непохожих друг на друга людей, обладали способностью сохранять в критических ситуациях поразительное присутствие духа и неистовое стремление до конца идти выбранным путем даже тогда, когда этот путь вел их к верной гибели.

Вероятно, они заблуждались, но было в их заблуждениях что-то грандиозно величественное и неотвратимое, как смена дня и ночи или времени года.

И теперь, жмурясь от мыльных хлопьев и остервенело обдирая себя мочалкой, Симмонс с раздражением ловил себя на том, что восхищается этой их способностью и в душе им завидует, ибо сам он этой способностью не обладал.

Все еще жмурясь, Симмонс наощупь отыскал рукоятку и включил душ. Упругие холодные струи воды успокаивающе защекотали кожу. Симмонс сполоснул лицо и открыл глаза.

«Ну и вид! — с досадой подумал он, разглядывая в зеркале, вмонтированном в стену, свою заросшую щетиной физиономию. — Бродяга бродягой».

Он взял с полочки бритвенный прибор и провел лезвием от виска к подбородку. Неширокая полоска гладкой матовой кожи казалась инородной, не имеющей никакого отношения к его лицу.

«Бродяга, — он покачал головой. — Точнее не скажешь. Звездный скиталец. А почему звездный? Просто скиталец тебя не устраивает?»

Он добрился, еще раз окатил себя холодной водой, вылез из ванны и открыл сток. В трубе заклокотало, захрипело. Симмонс поморщился: ванная, конечно же, была далека от совершенства. Он перевез ее частями из XX века. Забираться дальше не рискнул. С прошлым было покончено, так он по крайней мере думал тогда, и появляться в близких к его реальности столетиях без особой нужды не стоило. «Не хочу оглядываться», — отшутился он, когда Эльсинора однажды пожурила его за ванную комнату. — «Почему?» — поинтересовалась она. — «Потому что не оглядывается тот, кто устремлен к звезде. Знаешь, кто это сказал?» — «Нет», — она пожала плечами. — Леонардо да Винчи». — «И к какой же звезде ты устремлен, если не секрет?» — «К звезде пленительного счастья!» — буркнул он и поспешил переменить тему.

Сейчас, вспомнив этот разговор, он мысленно усмехнулся: вот и ответ на вопрос, почему скиталец-звездный. А вообще, какое все это имеет значение? Симмонс вздохнул и достал из стерилизатора чистую одежду.

Эльсиноры не было. Симмонс торкнулся в спальню — заперта. Дверь в коридор тоже не открывалась.

«Может, и к лучшему, — подумал Симмонс и достал времятрон. — Чертов бал! Добывай теперь техника, возвращайся на неделю назад, ищи нужные записи».

Он повозился с настройкой и надавил на пусковую кнопку. Несколько минут в комнате было пусто. Мерно тикали часы на стене. Еле слышно попискивала люминесцентная лампа под потолком.

Внезапно посредине комнаты материализовался Симмонс и рядом с ним длинноволосый субъект в сабо, зауженных до неприличия джинсах и рубашке с погончиками. Субъект держал в руках щегольский чемоданчик и испуганно озирался по сторонам.

— Успокойся, Петя! — Симмонс похлопал субъекга по спине, подтолкнул к креслу. — Садись. Может, выпьешь с дорожки?

— А что у вас имеется? — поинтересовался Петя.

— Все имеется, — заверил Симмонс. — «Столичная», «Наполеон», «Белый аист», шотландский виски, джин с тоником.

— «Столичной», пожалуй, — поколебавшись решил Петя. — Граммов полтораста.

— Сейчас организуем. — Симмонс вышел в соседнюю комнату и вернулся с бутылкой водки, стаканами и лимоном на блюдечке. Налил гостю доверху, себе — чуть-чуть. Чокнулись, выпили, закусили лимоном.

— Это, значит, где мы теперь находимся? — спросил Петя, смачно обгладывая лимонную корочку.

— В девятнадцатом веке, — буднично пояснил Симмонс. — В Хивинском ханстве.

— А это где такое? — без особого энтузиазма поинтересовался гость.

— В Средней Азии. Но это неважно. Давай к делу.

— Давайте, — кивнул Петя.

— Верди у тебя с собой?

Петя кивнул.

— Что именно?

— По вашему списку, — гость презрительно хмыкнул. — «Аида», «Риголетто», «Дон Карлос».

Он достал из кармана смятую бумаженцию, расправил и продолжал уже по тексту:

— «Травиата», «Сила судьбы», «Трубадур», «Бал маскарад», «Фальстаф», «Отелло». Тридцать кассет. Ну и работенку вы мне задали! Чего только я от меломанов не наслушался! Обхохотались, хмыри! Опять же бабки немалые потрачены.

— Смеется тот, кто смеется последним, — напомнил Симмонс. — А насчет бабок договорились: сколько пожелаешь, в любой валюте.

— Это вы серьезно? — насторожился гость.

— Серьезнее некуда. У меня этого добра куры не клюют. Пойдем в дискотеку, аппаратуру посмотришь.

Симмонс отпер ключом дверь и, пропустив гостя в коридор, вышел следом.

В дискотеке Петя ошалело вытаращился на стационарный «Грюндиг».

— Ну и как? — спросил Симмонс. — Годится?

— Зверь-машина! — восхитился гость. — Последняя модель небось? Я таких не видал.

— Ты еще многого не видал, — заверил Симмонс. — Все впереди. Смотри сюда. Здесь, — он распахнул дверцу навесного шкафа, — «Сони».

Гость озадаченно присвистнул.

— А здесь, — Симмонс открыл шкаф на противоположной стене, — «Телефункен».

— Ну и ну!

— Восхищаться потом будешь. Смотри и слушай. Вот выход. А это переключатели. Зарядишь все три магнитофона. И чтобы никаких пауз, понял?

Гость кивнул.

— Вот и отлично. А теперь запомни: без меня тебе отсюда не выбраться. Так что если вздумаешь стибрить что-то и удрать, — кранты тебе, Петя. Навсегда в девятнадцатом веке останешься. На берегах Амударьи-матушки, в ханстве Хивинском. Усек?

— Усек, — горестно вздохнул Петя. — Как не усечь.

— Теперь айда в сад. С Дюммелем познакомлю. Он тут у нас главный распорядитель. Со всеми вопросами будешь к нему обращаться. Зигфридом зовут, запомнишь?

— Чего тут не запомнить? Зигфрид, зиг-хайль!

— А вот последнее боже упаси при нем брякнуть: голову откусит. Он, брат, у нас на гитлеризме помешан.

— Веселенькое дело! — Гость озадаченно поскреб затылок. — А если я не нарочно?

— Все равно откусит, — заверил Симмонс. — Держи ключ от двери. Пойдем.

Они сидели друг против друга на бархатных стеганых курпачах[33] — бек Ханков Нураддин, дородный, оплывший мужчина лет сорока со щекастым лицом, густо заросшим курчавящейся черной бородой, крупным пористым носом и глазами навыкате, и маленький тщедушный старичок в огромной чалме-мулла ханкинский пятничной мечети Ибадулла, которого за глаза непочтительно величали Ибад-чолаком за хромоту, особенно приметную, когда он торопливо семенил по улице, опаздывая на молитву.

В противоположность властолюбивому, вспыльчивому, но глуповатому беку мулла был себе на уме, хитер, подобострастен и льстив, предпочитая слушать, поддакивать собеседнику и поменьше говорить сам. Впрочем, на этот раз разговор начал он.

— Перс богатеет — женится, туркмен богатеет — ковры покупает, сарт богатеет — хоромы строит, — писклявым голосом изрек мулла, теребя козлиную бородку. — Новость слышали?

— Что за новость? — Бек лениво перебирал толстыми пальцами виноградины янтарных четок.

— Голодранец Джума строиться задумал.

— Дом строит? — недоверчиво хмыкнул бек. — Что-то не помню, когда он за разрешением приходил.

— Строит, — мотнул чалмой мулла. — Без вашего ведома, без нашего благословения.

— Вот как? Хм… — Четки замерли и снова заструились между пальцами.

— Воистину так, — хихикнул мулла.

Слуга внес в комнату дастархан, расписной чайник с тремя пиалами. Не поднимая глаз, расстелил скатерть на ковре перед хозяином и гостем, трижды наполнил пиалу чаем, слил обратно в чайник. Потом налил в две пиалы и, не разгибаясь, по-прежнему глядя в пол, попятился к выходу.

— Пусть к плову приступают, — остановил его бек.

— Будет сделано, — слуга замер в ожидании дальнейших распоряжений.

— Все! — не поворачивая головы, буркнул хозяин. Слуга беззвучно исчез за дверью. — Хо-ош, молла Ибадулла… Значит, ни с кем не советуясь, не спрашивая разрешения, не освятив землю, этот нечестивец начал строить себе дом?

— Начал! — Мулла сокрушенно вздохнул и отхлебнул из пиалы. — Мудро изволили подметить, — нечестивец. Аллаха не боится, не то что нас с вами.

— Хм!..

— Односельчан на дыннак-той и то не пригласил.

— Э-э-эй, халои-и-ик! — донеслось с улицы. — Не говорите, что не слышали. Джумабай Худайберген на дыннак-той приглашает.

— Слышали?! — взвизгнул мулла Ибадулла. — Каков богоотступник, а? Без нашего ведома! На той!

Бек густо побагровел и хлопнул в ладоши.

— Джума Худакь той затевает? — рыкнул он навстречу вбежавшему слуге так, что тот испуганно присел и заморгал ресницами.

— Да, яшуллы.

— Когда?

— Сегодня вечером, яшуллы.

— Пусть нукербаши придет.

— Хоп болады. К Джуме пусть придет?

— Сюда, дурак! Сейчас!

Слугу словно ветром сдуло. Бек самодовольно ухмыльнулся и смерил собеседника презрительным взглядом.

— Как вам это нравится? Джумабай Худайберген нашелся! Джума Худакь был и будет!

— Конечно, бек, конечно! — закивал мулла. — Совсем обнаглел, сын греха! Сам на беду нарывается.

— Свое получит! — злобно пообещал бек. — Мои нукеры ему такой той устроят, — всю жизнь помнить будет!

— Давно пора, — поддакнул мулла. — Вашими руками, бек, аллах покарает вероотступника! Да будет так. О-омин!

Служанка, девочка лет тринадцати в просторном ситцевом платье и потертом бархатном камзоле, внесла блюдо с йимуртабереками.[34] Склонилась в низком поклоне, не решаясь подойти к сидящим. Зазвенели вплетенные в десятки тоненьких косичек серебряные монеты.

— Ставь сюда и убирайся! — рявкнул бек.

Девочка торопливо поставила блюдо на дастархан и вышла, притворив за собою дверь.

— Хорошая у вас прислуга, — одобрительно сказал мулла. И поднял руки, готовясь прочесть молитву.

— Плохих не держу, — самодовольно осклабился бек. — Читайте молитву, таксыр. Йимуртабереки надо горячими есть.

После произнесенного фальцетом и басом «о-омин» оба провели ладонями по лицам сверху вниз и приступили к трапезе.

Некоторое время ели молча, наконец бек не выдержал, хлопнул в ладоши.

— То самое принеси! — приказал он вбежавшей служанке. Она исчезла за дверью и тотчас возвратилась с узкогорлым серебряным кувшином.

— Давай сюда! — бек выхватил у нee кувшин и кивком отослал прочь.

— Что это, бегим? — поинтересовался мулла Ибадулла.

— Мусаллас, — буркнул бек. — Да простит меня аллах.

— И меня тоже, — хихикнул сотрапезник, моргая слезящимися глазами.

— Ие?! — удивился Нураддин. — А как же шариат?

— Шариату ничего не сделается, — заверил мулла. — Наливайте.

— Ай да слуга аллаха! — хохотнул бек, наполняя пиалы.

— Аллах простит. — Ибадулла залился мелким писклявым смешком. — Что для черной кости грех, то для нас благо.

— Хитер! — одобрительно покачал головой бек Нураддин. — Самого аллаха оседлать норовишь?

— Не богохульствуйте, бек, — скромно потупился мулла. — Аллах велик и всемогущ.

Бек хмыкнул и осушил пиалу. Мулла последовал его примеру.

Нукербаши Юсуф, мужчина лет сорока пяти, грузный и неповоротливый, как верблюд, подоспел к плову.

Бек и мулла были уже изрядно навеселе и поначалу не обратили на него внимания. Залихватски сдвинув чалму набекрень, мулла Ибадулла что-то ожесточенно доказывал хозяину дома, а тот, лениво развалясь на курпаче, поглаживал курчавую бороду и изредка отвечал короткими репликами.

«Ишь, разговорился Ибад-чолак, — удивленно подумал нукербаши. — То слова от него не услышишь, а тут…»

— Врешь ты все, Ибад, — подзадоривал бек. — Никогда твой отец муллой не был, а уж шейхом и подавно. Служкой при могиле хазрат[35] Палван-пира был, это верно. Двор мел, приношения от верующих принимал. А муллой — ни-ни.

— Был! — горячился Ибадулла. — Видит аллах, был!

— Аллаха не трогай! — ухмыльнулся бек. — При чем тут аллах, если ты врун?

— Я — врун?! — взвизгнул мулла.

Нукербаши переступил с ноги на ногу и громко кашлянул.

— Чего надо? — свирепо воззрился на него Ибадулла.

— Позвали, вот и пришел.

— Садись, — мотнул головой Нураддин в сторону блюда с нетронутым пловом. — Руки сполоснул? На нас не смотри, мы сыты. — Он обернулся к мулле. — Ну что еще скажешь, шейхзаде?[36]

— Ничего, — буркнул мулла, демонстративно опрокидывая пиалу вверх дном.

— Пнуть, что ли? — вслух лениво подумал бек.

Мулла возмущенно сверкнул глазками, на всякий случай отодвинулся от толстых, как бревна, бековых ног и молитвенно сложил перед лицом ладони. Пробормотал на арабском суру из корана. Потом скороговоркой на хорезмском диалекте:

— Да не уйдет изобилие из этого дома, да сопутствуют его хозяину успех и удача. Илая о-омин!

— Омин! — откликнулись бек и нукербаши. Мулла торопливо поднялся и, не прощаясь, засеменил к выходу.

— Обиделся, что ли? — удивленно произнес нукербаши, глядя ему вслед.

— Кто его знает? — пожал плечами бек. — Может, брюхо схватило. Ешь, не обращай внимания.

В третий раз приглашать не пришлось: орудуя пятерней, как лопатой, Юсуф живо расправился с пловом, выпил подряд три пиалы вина, смачно рыгнул и блаженно закатил глаза.

— Силен! — Нураддин, сам не дурак пожрать, восхищенно поцокал языком. — Хочешь еще?

— Хватит, пожалуй, — неуверенно ответил нукербаши и похлопал себя по брюху, словно пробуя. — Лопну.

— Не лопнешь! — весело заверил бек. — Ляган йимуртабереков, а?

У Юсупа алчно-сверкнули глаза.

— Ну как, будешь? — не унимался хозяин.

— А, — чему быть, тому быть! — махнул рукой нукербаши. — От йимуртабереков никто не умер!

— Вот это мужской разговор! — восхитился бек. — Эй, кто там?

Служанка бесшумно скользнула в комнату.

— Подойди ближе! — приказал бек. — Гостя видишь?

Девочка кивнула.

— Посмотри хорошенько.

Служанка повернулась к нукербашн, по-прежнему не поднимая глаз.

— Знаешь, кто это?

Она опять молча кивнула.

— Чего молчишь? Язык проглотила?

— Нет, — прошептала девочка.

— Как тебя зовут-то?

— Гюль.

— Громче, не слышу!

— Гюль.

— То-то. Иимуртабереки остались?

— Остались, наверное.

— Неси сюда. Все неси. Гость не наелся.

Служанка поклонилась и вышла.

— Хороша? — Бек подмигнул и осклабился. — Цветок, а?

Нукербаши Юсуп опасливо покосился на бека. Шайтан поймет, что у него на уме.

— Хочешь понюхать? — продолжал Нураддин.

— Вы о чем, хозяин? — насторожился нукербаши.

— «О чем!» — фыркнул хозяин. — Не прикидывайся цыпленком, петух!

Юсуф ошалело потряс головой и прерывисто вздохнул.

— Вот это другое дело! — удовлетворенно кивнул бек. — А теперь слушай меня. Джуму Худакя знаешь?

— Фаэтонщик, что ли?

— Он самый.

— Знаю.

— Так вот он дом строить надумал.

— Слышал. Дыннак-той сегодня.

— Правильно. Только никакого дыннак-тоя не будет,

— Не будет? — переспросил нукербаши.

— Не будет. Прикажи нукерам разогнать босяков.

— От вашего имени?

— Не от своего же. — Бек хохотнул. — А пока твои головорезы голытьбу будут разгонять, с девчонкой побалуйся. Дарю ее тебе. Хочешь — в жены возьми, хочешь — в наложницы. Понял?

— Понял, бегим, — повеселел нукербаши. — Чего тут не понять?

— Тогда не теряй времени.

Бек плеснул в пиалу остатки вина, залпом осушил.

— Чего ждешь?

— А Иимуртабереки?

— Иимуртабереки? А, да… — Нураддин хлопнул в ладоши. — Гюль!

— Ляббай, яшуллы? — послышалось из-за приоткрытой двери.

— Я тебя за чем посылал?

— Не осталось, яшуллы. Снова лепить начали.

— Войди.

Девочка вошла.

— Отправляйся с Юсуфом. Жена у него захворала. По дому поможешь. И вообще… Что?

— Как скажете, яшуллы, — еле слышно ответила служанка.

— Ступай. Во дворе подожди.

Нукербаши проводил ее взглядом и плотоядно облизнулся.

— Доволен? — ухмыльнулся бек. — Я такой. Захочу, осчастливлю. Смотри сюда!

— Ляббай, таксыр! — вздрогнул гость.

— Нукерам скажи, — плетей не жалеть. Никого на жалеть. А Джуме — больше всех. Пусть знает, как без моего разрешения дом строить.

— А что люди скажут? — заколебался нукербаши. — Той все-таки, торжество.

— «Торжество!»… Богохульство, а не торжество! Делай, как говорю. Другим неповадно будет!

Весь Кыркъяб собрался на подворье старого Худакьбуа. Мужчины чинно потягивали зеленый чай из тонких китайских пиал, сидя на курпачах, брошенных поверх войлочных киизов.[37] На дастарханах высились груды румяных свежеиспеченных лепешек, яблок, винограда, персиков вперемежку с парвардсй, наватом,[38] дорогими русскими конфетами в ярких бумажных обертках.

Во всех соседних дворах томился в тандырах тандыркебаб — тонкие ломти запеченного бараньего мяса. В огромных котлах клокотала янтарная шурпа, и десятка полтора добровольных помощников сноровисто орудовали ножами, готовя морковь и лук для плова.

Посреди двора был врыт невысокий столб, на него горизонтально земле насажено огромное колесо от хорезмской арбы. Двое дюжих йигитов попеременно вращали колесо, так что восседавшая на нем Пашшо-халфа[39] — знаменитая на все ханство певица, — не вставая с места, поворачивалась лицом к слушателям, где бы они ни сидели. Была Пашшо-халфа безобразно толста, пешком передвигалась с огромным трудом, и когда ее приглашали на той, будь то соседний кишлак или отдаленное бекство, отправлялась в дорогу на специально по ее заказу изготовленной низенькой арбе, в которую впрягали двух лошадей сразу. В детстве Пашшо-халфа переболела оспой, ослепла на один глаз, и на лицо ее, изрытое глубокими щербинами, невозможно было смотреть без содрогания.

Зато голос у нее был редкой силы и красоты, и, когда она, виртуозно аккомпанируя себе на сазе, исполняла дастан «Гер-оглы» или «Кырк кыз», слушать ее съезжались за десятки, а то и сотни километров.

Выросшая в нищете, она с годами разбогатела, была неимоверно скупа и ломила за свои выступления баснословную плату, отчаянно торгуясь за каждый медяк. И теперь собравшиеся на дыннак-той гости шепотом называли суммы одна невероятнее другой, которые, не торгуясь, уплатил якобы Пашшо-халфе сын Худакь-буа, внезапно и загадочно разбогатевший Джума.

Уже разнесли гостям оранжевую, круто перченую наваристую щурпу в лаваб-кясах,[40] уже смачно захрустел на зубах тандыр-кебаб, уже поплыли по двору упоительные ароматы близкого плова и большая любительница поесть Пашшо-халфа, свесив с колеса отекшие бочкообразные ноги, пристроила на коленях бадью с шурпой, как вдруг пронзительный крик отчаянья и боли ворвался в веселый многоголосый гомон.

— Вай-дод, кызгинам! — вопила женщина в соседнем дворе. — Горе мне, доченька!

Все смолкли как по команде. Первой опомнилась старая Якыт.

— Что ж вы стоите, женщины? Там с кем-то плохо! — И она первой побежала на улицу. За нею кинулись остальные женщины.

Смолкшие было гости заговорили все разом, стали подниматься с мест.

— Да успокойтесь же вы! — напрасно старался остановить их Худакь-буа. — Вы что, женщин не знаете? Изза пустяка могут переполох устроить. Оставайтесь на местах, кушайте на здоровье. Еще плов не подали, подарки не розданы, куда же вы?

Но его никто не слушал. Торжество было безнадежно испорчено. «Хоть бы Джума здесь был! — тоскливо подумал старик. — Обещал ведь, что на той приедет! Где ты, сынок?»

Словно в ответ на его отчаянную мольбу, в воротах показался Джума. По толпе гостей прокатился ропот, похожий на стон. Лицо Джумы было обезображено судорогой гнева и отчаяния. Неся на вытянутых руках тело Гюль, он прошел сквозь расступившуюся толпу к центру двора, туда, где на колесе арбы, безучастная к происходящему, доедала похлебку Пашшо-халфа.

— Что это? Что это? — закудахтала толстуха.

Не обращая на нее внимания, Джума ступил на колесо, повернулся так, чтобы все его видели.

— Смотрите, люди! — крикнул он срывающимся голосом. — Вот что сделал с моей невестой Юсуф-нукербаши!

Платье на девушке было изорвано в клочья. На обнаженном теле зияли десятки ножевых ран. Скрюченные пальцы безжизненно повисшей руки, казалось, пытались удержать что-то ускользающее, уходящее навсегда.

Во дворе царило глубокое молчание, лишь за воротами, не решаясь войти, приглушенно причитали женщины.

— Слушайте, люди! — хрипло произнес Джума. — Все слушайте. Я подъезжал к мосту, когда нукеры Юсуфа сбросили ее в Газават и ускакали по дороге в Ханки. Я вынес ее на берег. Гюль была еще жива, узнала меня. Если бы вы видели ее глаза… — Он глухо закашлялся. — «Кто? — спросил я. — Кто это сделал?» — «Нукербаши Юсуф, — она едва шевелила губами. — Бек велел мне поехать с ним, помочь его больной жене… По дороге, в тугае, Юсуф приказал нукерам остановиться, потащил меня в кусты… Их было пятеро… Юсуф приказал убить меня, а сам вскочил на коня и уехал…»

Джума наклонил голову, пытаясь плечом отереть бегущие по щекам слезы. Подслеповатая толстуха-халфа у его ног только теперь сообразила, что к чему, и запричитала звонким тоскующим голосом:

— О-о-й, убили! Такую молоду-у-ую! Такую краса-аавицу-у-у! О аллах, лучше бы я стала твоею жертвой!..

На нее зашикали, она умолкла, всхлипывая и сотрясаясь всем своим студенистым торсом.

— Что мне делать, люди? — глухим, прерывающимся голосом спросил Джума. — Как пережить горе, позор, унижение? Как жить дальше?

Люди безмолвствовали. Даже женщины возле ворот перестали причитать, потрясенные словами Джумы.

Внезапно словно бешеный смерч ворвался во двор: грохот копыт, дикое ржанье, яростные крики, свист плетей — все смешалось в дьявольской какофонии звуков.

— Ур-р-р! Бей! — орали нукеры, нанося удары направо и налево. Кони вставали на дыбы, круша копытами посуду, опрокидывая блюда с кушаньями. Люди в панике заметались по двору, падали под ударами, вскакивали, тщетно ища укрытия.

Юсуф допьяна напоил нукеров, и теперь, бешено врашая налитыми кровью глазами и изрыгая площадную брань, они крушили все подряд, не щадили ни старого, ни малого.

Упал, подмятый копытами обезумевшего коня Худакь-буа. Упал и не поднялся. С разможженным черепом ткнулась в курпачу старая Якыт. Джума, не выпуская из рук тела любимой, пытался пробиться к воротам. Его хлестали плетьми, осыпали ударами, стараясь сбить с ног, швырнуть под копыта. Обливаясь кровью, он выбежал со двора, занес Гюль в ее дом. Двое конных нукеров погнались было за ним, но, побоявшись опоздать к дележу добычи, возвратились во двор.

От дома Худакь-буа в разные стороны, хромая, спотыкаясь, падая, с воплями и стонами разбегались кыркъябцы. Нукеры никого не преследовали. Спешившись в опустевшем дворе, они выволокли из дома все, что в нем было, свалили в общую кучу ковры, утварь, одежду, уцелевшую посуду и начали дележ. Потом распихали по хурджунам награбленное и, расстелив на колесе от арбы дастархан, притащили три бадьи плова из так и оставшегося нетронутым казана. Чавкая, сопя и рыгая, принялись жрать, загребая пригоршнями жирный рис и куски мяса.

— Хорош плов, ничего не скажешь! — довольно хмыкнул десятник.

— Знали, для кого варят! — хохотнул один из нукеров. — Объеденье, а не плов!

— Миленькие! — донесся из-под колеса чей-то жалобный голос. — Дайте и мне попробовать!

Колесо тяжко колыхнулось. Нукеры испуганно отпрянули от дастархана, схватились за клычи.[41]

— Кто там? — спросил десятник дрогнувшим голосом. — Выходи!

— Не могу! — послышалось из-под колеса. — Помогите, миленькие.

Десятник робко приблизился, отогнул дастархан и опасливо заглянул под колесо. Несколько мгновений вглядывался, настороженно всхрапывая, выпрямился и, злобно выругавшись, пнул изо всей силы.

— Дод-вай! — взвыл кто-то под колесом.

— Старая сука! — ругнулся десятник. — Уф-ф!.. Думал, — сердце лопнет от страха.

Нукеры стояли в стороне, все еще не решаясь подойти.

— Идите, не бойтесь! — махнул рукой десятник. — Пашшо-халфа туда забралась, дура. А теперь вылезти не может.

Нукеры с хохотом вернулись к дастархану, и пиршество возобновилось. Халфа продолжала причитать, но на нее не обращали внимания. Лишь изредка кто-нибудь поддавал ее ногой, и тогда толстуха взвизгивала и начинала вопить по-настоящему.

Насытившись, нукеры разобрали коней; навьючив хурджуны, стали выезжать со двора.

— Куда же вы, миленькие? — взмолилась Пашшохалфа. — А я?

— Сейчас и ты свое получишь! — злорадно пообещал десятник и приказал нукерам обложить колесо хворостом.

— Ну что же вы! — торопила халфа. — Приподнимите колесо, а уж вылезу я сама как-нибудь.

— Сейчас-сейчас, — захохотал десятник и поджег хворост.

Они еще некоторое время наблюдали, как разгорается хворост и вопит обезумевшая от страха Пашшо-халфа, потом вскочили в седла и с улюлюканьем и свистом помчались по кишлаку.

Еще не успела осесть пыль, поднятая копытами их коней, как Пашшо-халфа нечеловеческим усилием опрокинула тяжеленное колесо и, разбросав пылающий хворост, выбралась из костра — косматая, перепачканная копотью в тлеющем платье.

Страшная в гневе, она вскинула толстые руки с растопыренными пальцами и заорала так, что, наверное, в Ургенче было слышно:

— Будьте вы прокляты, аламаны! И детям и внукам вашим проклятье! Пусть сгорят ваши дома! Пусть порча изведет весь ваш род до седьмого колена!

Между тем огонь перекинулся на сухие стебли джугары, сваленные на крыше дома. К небу взметнулся закрученный столб пламени, густо повалил дым. С грохотом обрушилась кровля.

— Я худаим! — испуганно шарахнулась Пашшо-халфа и трусцой, по-утиному переваливаясь с боку на бок, засеменила прочь со двора.

Бал удался на славу. Такого не могли припомнить и старожилы, прибывшие в Хивинское ханство еще в 1873 году с отрядом генерала Кауфмана и основавшие здесь, в Ново-Ургенче, поселение русских предпринимателей. Начиная с 1874 года балы здесь проводились регулярно в здании Офицерского собрания, в домах и загородных резиденциях местных нуворишей. Но бал в парке Симмонса летом 1880 года не шел с ними ни в какое сравнение. Симмонс перещеголял всех и вся. Столы ломились от экзотических яств и крепких спиртных напитков. В аллеях, уединенных беседках и над просторной, увитой виноградными лозами площадкой для танцев светились десятки разноцветных китайских фонариков, беспрерывно играла музыка: бальные танцы сменялись русскими народными песнями, тягучие восточные мелодии — стре О боже! мительными, зажигательными ритмами испанских плясок.

Дамы щеголяли в декольтированных бальных платьях, офицеры — в белоснежных парадных мундирах, поблескивающих золотом эполет и аксельбантов, штатские — в строгих черных вечерних костюмах.

Молодежь вовсю веселилась на площадке для танцев, где по углам высились покрытые крахмальными скатертями стойки с шампанским и прохладительными напитками. Любители азартных игр коротали время за рулеткой и ломберными столиками, а цвет общества продолжал оставаться за банкетным столом, где текла беседа, звенели фужеры и произносились витиеватые тосты.

Во главе стола, на месте хозяев сидели Эльсинора и Симмонс. Он не выспался и был не в духе, хотя и не подавал виду. Выпил подряд несколько рюмок коньяку, но настроение не улучшилось, а стало еще паскуднее.

«На кой черт надо было все это затевать? — с досадой думал Симмонс, глядя на самодовольные физиономии гостей. — По крайней мере отоспался бы как следует».

Из головы не шел разговор, состоявшийся перед самым балом. Направляясь в парк, чтобы посмотреть, все ли готово к приему гостей, он столкнулся в коридоре с высоким широкоплечим парнем, в котором с первого же взгляда угадывался мастеровой.

«Кто-нибудь из дюммелевской команды», — решил про себя Симмонс и прошел мимо.

— Господин Симмонс, если не ошибаюсь? — окликнул ею незнакомец.

— С кем имею честь? — холодно поинтересовался Симмонс.

— Строганов Михаил Степанович. — Незнакомец протянул Симмонсу пригласительный билет. — Разве супруга вас не предупредила?

— Не имеет значения. — Симмонс сам не мог понять, чего он злится. — Чем могу быть полезен?

Гость колебался.

— Ну что же вы? Я тороплюсь.

— Понимаете, какое дело… В общем-то я не на бал пришел. Мне с вами поговорить нужно.

— Сегодня не получится.

— Жаль. Разговор всего минут на пять.

— Ну, если на пять минут, — Симмонс толкнул дверь в свой кабинет. — Входите. По поводу инцидента с каючниками могу вас успокоить: уже отдано распоряжение о строительстве мастерских на канале Газават возле тугая Юмалак. Сто каюков будут готовы к началу сезона.

— Думаете, это решает проблему? — Строганов чуть заметно картавил, и это почему-то раздражало Симмонса.

— А проблемы-то никакой нет. Погорельцы получат новые каюки безвозмездно. Единственное условие: три сезона отработать на наше акционерное общество. Разумеется, за соответствующую плату. Кроме того, мы выдали одежду и сапоги. Не из соображений филантропии, на обратном пути из Чарджуя каюки приходится тянуть бечевой, а в сапогах топать по берегу, согласитесь, сподручнее. У вас все?

— С каючниками — да.

— А с чем нет?

Они стояли друг против друга посреди темноватого кабинета. Жалюзи на окнах были опущены, и в комнату пробивались лишь узенькие полоски света.

Сесть Симмонс не предложил специально, чтобы не затягивать разговор.

— С заводом.

— Что вам не нравится на заводе? — резко спросил Симмоне.

— Все нравится. Работать у вас — одно удовольствие.

— Иронизируете?

— И в мыслях не держу.

— Тогда в чем дело?

— В вас.

— Во мне?!

— Да. Можете вы мне сказать, во имя чего все это делается?

«Ишь чего захотел! — мысленно усмехнулся Симмонс. — Вынь да положь. Как бы не так!»

— Могу. Во имя прибылей.

— А другие предприниматели, по-вашему, о прибылях не пекутся? Да они по четырнадцать часов в сутки заставляют людей вкалывать. А платят копейки. Не то, что вы.

— Что делают другие предприниматели, меня не касается. А мы (Симмонс специально акцентировал это «мы») считаем, что наиболее продуктивен девятичасовой рабочий день, что для работы необходимо создать все необходимые условия. Ну и платить соответственно.

— Вы — это кто? — спросил Строганов.

— Правление акционерного общества.

— И как долго это будет продолжаться?

«Хитер, — отметил про себя Симмонс. — Все наперед видит».

— По крайней мере, до тех пор, пока я состою членом правления.

— Это не ответ, — покачал головой гость.

— Другого ответа я вам дать не могу.

— Что верно, то верно, — согласился Строганов. — А жаль. Я, признаться, надеялся найти с вами общий язык.

«Напрасно надеялся, — подумал Симмонс. — С тобой свяжись, неприятностей не оберешься. И так тут на меня коситься начинают. Да если бы только коситься!.. Нет, в политику лезть — увольте. В других столетиях — пожалуйста. А там, где живу, — ни-ни!»

— Догадываюсь, что вы имеете в виду, — сказал он вслух. — К сожалению, должен вас огорчить. Политика — не мое амплуа.

— Че-пу-ха! — отчеканил Строганов. — То, что вы делаете на нашем заводе, — это уже политика. И вы это прекрасно понимаете. Впрочем, бог вам судья. Не хотите иметь с нами дела, — не надо. Когда-нибудь вы об этом пожалеете. Поклон супруге, спасибо ей за приглашение.

Он положил пригласительный билет на стол и, не прощаясь, вышел из кабинета.

Симмонс еще некоторое время перебирал в памяти детали разговора, потом махнул рукой и отправился в парк. Однако неприятный осадок не проходил, и теперь, сидя за столом, он никак не мог от него отделаться. Симмонс встряхнул головой и огляделся.

Дюммель, уже изрядно навеселе, переходил с места на место, встревал в чужие разговоры, допытывался, как нравится господам бал, без разбору лез чокаться на брудершафт.

— Алкоголик чертов! — процедил Симмонс сквозь зубы.

— Ты что-то сказал? — обернулась к нему Эльсинора.

Она была ослепительно красива в розовом бальном платье. Широкий вырез открывал покатые плечи, нежный рисунок ключиц и начало ложбинки между округлостями грудей. Золотистые волосы разметались по плечам, обрамляя удлиненное, расширяющееся к вискам лицо с огромными чуть раскосыми глазами, точеный нос с трепетными крылышками ноздрей над капризным абрисом темно-вишневых губ. «А ведь она нисколько не изменилась за те два года, что мы живем здесь, — с удивлением подумал он, вглядываясь в ее лицо. — Пожалуй, помолодела даже».

— Ты что-то хочешь сказать? — Она улыбнулась и наклонила к нему голову, так что волосы защекотали щеку.

— Н-нет. — Он с трудом подавил в себе желание отстраниться: было в ее улыбке что-то неискреннее, наигранное, фальшивое.

— Тебе нездоровится?

Он пожал плечами.

— Сам не пойму. Наверное, оттого, что не выспался.

— Давай выпьем?

— Давай, — кивнул он, взял со стола бутылку с шампанским и наполнил фужеры.

— По-русски, — усмехнулась она. — В Европе наливают чуть-чуть, на донышко.

— Пить так пить, — сказал он и вдруг ощутил волну теплой щемящей нежности и с удивлением понял, что волна эта исходит от Эльсиноры.

— Я люблю тебя, Люси, — произнес он еле слышно и покосился на соседей, но те, занятые своими разговорами, не обращали на них никакого внимания.

— Я тоже.

Теперь она уже не улыбалась, внимательно глядя на него широко раскрытыми и без того огромными глазами.

— С тобой что-то происходит, Эрнст. Но об этом потом. А сейчас выпьем. Только до дна.

— До дна так до дна.

Они чокнулись и осушили фужеры. Он взял из вазы персик, очистил от кожуры и протянул Эльсиноре.

— А ты? — спросила она.

— Я не хочу.

По ту сторону стола упитанный жизнерадостный сангвиник штабс-капитан Хорошихин доказывал своему визави управляющему Русско-азиатским банком Крафту:

— Что бы там в Европе ни трубили, а хивинский поход явился для туземцев благодеянием.

И хотя Крафт и не думал возражать, продолжал с еще большим жаром, загибая палец за пальцем:

— Рабство отменили — раз! Порядок навели — два! Деспотизм хана ограничили — три! Промышленность и торговлю развиваем — четыре!

Незагнутым остался мизинец. «Самая малость, — подумал Симмонс и усмехнулся. — Валяйте, штабс-капитан, дальше, что же вы?»

— Разве я не прав, господин полковник? — неожиданно обернулся штабс-капитан к Облысевичу. Тот поднес было ко рту рюмку с коньяком, поперхнулся и промокнул губы салфеткой.

— Безусловно правы, штабс-капитан. Никто этого и не оспаривает.

— Как не оспаривают? — опешил Хорошихин. — А я слышал…

На противоположном конце стола окончательно захмелевший Дюммель встал и громогласно откашлялся. За столом продолжали разговаривать как ни в чем не бывало. Дюммель достал из кармана клетчатый носовой платок, поднес к носу и затрубил так, что задребезжала посуда на столе. Все вздрогнули и уставились на барона.

— М-минутытыточку внимания! — выпалил он заплетающимся языком. — Пып-предлагаю тост за оазисы.

— Ты только послушай, что он плетет, Люси! — прошептал Симмонс. — Пойду остановлю.

— Подожди, — она опустила ладонь на его запястье и поднялась. — У меня это лучше получится.

Между тем Дюммель водрузил на нос роговые очки и выволок из кармана книжицу в матерчатом с золотым тиснением переплете.

— Чего вытаращились? Не хотите за оазисы? Зря. Книжки читать надобно, господа. Вот эту, например. Облагораживает, знаете ли.

«А ведь ровнее заговорил, стервец, — удивился Симмонс. — Очки, что ли, его протрезвили».

— Читаю, — продолжал барон, почти не запинаясь. — «Словарь Дубровского. Полный толковый словарь всех общеупотребительных иностранных слов, вошедших в русский язык. С указанием корней. Настольная, справочная книга для всех и каждого при чтении книг, журналов и газет». Ну как? Стоящая книга, я вас спрашиваю? Торопитесь приобрести. Издатель-книгопродавец Алексей Дмитриевич Ступин. Москва, Никитская улица, дом Заиконоспасского монастыря. Контора пересылку принимает за свой счет и высылает немедленно по требованию Г. г. иногородних.

Заглавное и строчное «г» Дюммель попытался как смог выделить голосом. Прозвучало это приблизительно так: «г!!! г!». На этом экзерсисе и настигла его наконец Эльсинора.

— Герр Дюммель! — Она легонько похлопала его по плечу. Барон расплылся в улыбке. — Вы, конечно же, не откажете мне в любезности продолжить ваш прелестный тост, герр Дюммель?

— Разумеется, мадам! Разумеется, — заторопился барон, неуклюже опускаясь на стул.

Эльсинора взяла у него из рук книгу, полистала, отыскивая нужную страницу. Прочла, улыбнулась.

— Очень мило. Ну что ж, господа, если верить Дубровскому, то оаз или оазис это плодородное место среди песчаных степей, зеленец. Чудесное слово, не правда ли? Зе-ле-нец…

Она захлопнула книжицу и опустила ее на стол.

— Но я думаю, герр Дюммель имел в виду оазис в более широком смысле. Разве не так, барон?

— Йа, — кивнул немец. — Именно так.

— Тогда налейте мне шампанского, пожалуйста.

Дюммель поспешно наполнил фужер и протянул Эльсиноре. Она подняла фужер на уровень глаз и продолжала, задумчиво глядя на бегущие вверх пузырьки.

— Итак, господа, тост за оазисы. Ведь если вдуматься, у каждого есть свой индивидуальный озаис. Для одних это рыбная ловля, для других — вышивание на пяльцах, для третьих — альбом с марками, для четвертых — игра на скрипке, спиритуализм, рулетка, хатха-йога и так до бесконечности. Оазис — это человек, задумавшийся в толпе. Пароход в открытом море. Отдельная каюта. Земля — оазис в Солнечной системе. Солнечная система — оазис в Галактике. Галактика — оазис во Вселенной. По отношению к чему-то еще — оазис наша Вселенная. Есть и у господина Дюммеля свой оазис. Выдался свободный часок, — запрется в своей комнате, хлопнет стакан шнапса, скинет башмаки, завалится на диван, задерет ноги повыше. Лежит пальцами пошевеливает. Чем не оазис? Не обижайтесь, герр барон. Я — любя.

Она наклонилась и чмокнула Дюммеля в лоб. Тот вытаращил глаза, икнул и густо побагровел.

— Словом, оазис — понятие относительное. Проще говоря, химера, голубая мечта. Стремишься к нему всю жизнь, а по-настоящему так никогда и не обретешь. Вы не согласны, герр Дюммель? Что поделаешь, не о вас одном речь. — Эльсинора вздохнула. — И все-таки, господа, выпьем за наши оазисы. Пусть призрачные, надуманные, нереальные. Человеку необходим оазис… Человек должен стремиться к чему-то. Плохо, когда оазиса у человека нет…

«О чем это она? — с тревогой подумал Симмонс. — Куда гнет?» За столом дружно зааплодировали:

— Браво, браво, мадам Эльсинора!

— Прекрасный тост!

— Стоя, господа! За такой тост только стоя!

— Ваше здоровье, мадам!

«Пронесло, — облегченно вздохнул Симмонс. — И все-таки какая муха ее укусила? Этакая космическая скорбь».

— За здоровье вашей супруги, господин Симмонс, — потянулся к нему бокалом полковник Облысевич, моложавый с залысинами мужчина лет сорока-сорока пяти. — Прелестная у вас супруга и умница, сразу видно.

«Тебе что за дeлo? — подумал Симмонс с неожиданным ожесточением. — Завидуешь, сукин сын. Сам-то на хавронье женат!» Белесая мадам Облысевич действительно походила чем-то на упитанную, отмытую до блеска свнныо. Не спасали ни косметика, ни дорогое бальное платье.

Они чокнулись и выпили.

— Не судите строго своего компаньона, — продолжал полковник. — Ему, бедняге, наверняка пришлось изрядно попотеть. Шутка ли — такой бал!

Симмонс поморщился, однако промолчал и даже согласно кивнул.

— Такого я нигде не видывал, — признался полковник. — Ни в Париже, ни в Вене, ни даже в Риме. А уж кто-кто, а итальянцы знают толк в этих делах.

— Вы впервые в наших краях? — спросил Симмонс просто так, чтобы переменить тему.

— Увы, нет! — развел руками полковник. — Участвовал в экспедиции 1873 года с их превосходительством генералом Кауфманом. И вот теперь волею судьбы или рока опять здесь.

«Проштрафился, шаркун, — злорадно подумал Симмонс. — Вот и упекли в Тмутаракань».

«Арагонскую охоту» сменил задумчивый вальс Штрауса. Разговоры за столом смолкли. Задремавший Дюммель громко всхрапнул, взбрыкнулся и обвел сидевших ошалелыми глазами. Супруга Облысевича аппетитно уписывала жареного цыпленка.

«А где Эльсинора?» — запоздало спохватился Симмонс, оглядываясь по сторонам.

— Я здесь, — негромко прозвучал над ухом ее голос. Она ласково провела ладонью по его щеке и опустилась на стул рядом.

Облысевнч слушал вальс, закрыв глаза и чуть заметно покачивая головой. Грубоватые черты его лица смягчились, оно стало как-то добрее, проще. Музыка смолкла. Полковник глубоко вздохнул и открыл глаза.

— Прекрасное исполнение, — сказал он, встретившись взглядом с Симмонсом. — Кстати, где вы прячете оркестрантов, если не секрет?

— Секрет фирмы, — усмехнулся Симмонс. — Тайна, сокрытая мраком.

Полковник расхохотался, обнажив ровные чуть желтоватые зубы.

— Не хотите говорить, не надо. Капитан!

— Здесь, господин полковник! — лихо откликнулся Колмогоров.

— Передайте от моего имени благодарность капельмейстеру полкового оркестра.

— Слушаюсь, господин полковник! За что, осмелюсь спросить?

— За отличную сыгровку.

— Будет исполнено, господин полковник.

Симмонс с Эльсинорой переглянулись, едва сдерживая улыбки.

— Скажите, полковник, вы любите музыку Верди? — спросила Эльсинора. Что-то в ее голосе заставило Симмонса насторожиться. Она, разумеется, знала о дискотеке и часто ею пользовалась, но идея с кассетами опер Верди была его идеей, и он никому ни словом о ней не обмолвился. Хотел преподнести сюрприз.

— Верди? Вы еще спрашиваете, сударыня! Как же можно не боготворить этого чародея?

— И хотели бы его послушать?

«Хотел бы я знать, как ты это сделаешь?» — Симмонс пристально наблюдал за супругой. Длинноволосому Пете-радиотехнику было строго-настрого приказано держать язык за зубами. Перед началом бала он собственноручно запер патлатого в дискотеке. Единственный ключ от двери лежал в кармане Симмонса. Он незаметно опустил руку: ключ был на месте.

— Теперь?

— Зачем же откладывать?

«Однако! — поразился Симмонс. — Неужели Петя всетаки проболтался? Когда же он успел? Если так, то все ясно: сейчас она пойдет и скажет ему через дверь, какую кассету поставить».

— Ну, знаете ли, сударыня! — всплеснул руками полковник. — То, что вы нам преподнесли сегодня, это, конечно, волшебная сказка…

— Вы еще недостаточно знаете Симмонсов, господин полковник.

— Вы хотите сказать, что пригласили в Ново-Ургенч оркестр Венской оперы? — съехидничал Облысевич. — А заодно и всю оперную труппу?

— А почему бы и нет? — улыбнулась Эльсинора. — Симмонсы все могут.

Это уже переходило всякие границы. Надо было чтото решать, решать быстро. Необходимо было остановить Эльсинору, свести все к шутке, к розыгрышу. Но как это сделать, не уронив ее достоинства, не обидев гостей? Симмонс почувствовал, как лоб покрывается испариной, достал платок, машинально провел по лицу…

— Успокойся, Эрнст.

Он взглянул на нее дикими глазами: она улыбалась как ни в чем не бывало! Подняла руку. Он, словно завороженный, уставился на ее раскрытую ладонь.

Эльсинора звонко, словно кастаньетами, щелкнула пальцами.

— Смотрите, господа!

Там, куда она указывала, над черными купами деревьев мирно мерцали звезды в темно-фиолетовом небе. Но вот небо приобрело светлый оттенок, заклубилось молочно-белым туманом и из него, отчетливее с каждой секундой, стали проступать очертания театральной сцены, складки занавеса, озаренная приглушенным светом яма оркестра, темный силуэт дирижера…

Дирижер взмахнул палочкой, и зазвучала увертюра.

— «Аида»! — ахнул Облысевич шепотом.

— «Аида», — как ни в чем не бывало подтвердила Эльсинора. — Нравится исполнение?

— Но ведь это же… — полковник задохнулся.

— Венская опера, — снисходительно усмехнулась она. — Вы сами высказали желание.

— Да, но…

— Никаких «но», полковник. Я вас предупреждала: Симмонсы могут все. Не правда ли, дорогой? — обернулась она к мужу. Симмонс, пораженный не меньше Облысевича, сидел с разинутым от удивления ртом, напрасно пытаясь осмыслить происходящее.

«Что это? — металось в его сознании. — Массовый гипноз? Галлюцинации? Чепуха! Галлюцинации индивидуальны, а здесь…» Он зажмурился и решительно встряхнул головой, отгоняя наваждение. Но наваждение не проходило: оркестр продолжал играть, на сцене вовсю шла опера.

В принципе ничего невозможного в этом не было: в его, симмоносовской реальности объемные изображения с помощью голограмм были обычным делом. Но чтобы вот так, без специальной аппаратуры, не вставая с места… Да и вообще, с каких это пор Эльсинора интересуется голограммами?

Симмонс смотрел на жену и видел ее в каком-то новом, доселе незнакомом свете. Она, правда, всегда оставалась для него в какой-то мере загадкой, но именно лишь в какой-то, незначительной мере, а теперь эта незначительная часть ее «я» разрослась до таких фантастических размеров, что у него кружилась голова и перехватывало дыхание. Страха не было, было безмерное, жгучее удивление, к которому примешивалось чувство восхищения и гордости и еще чего-то такого, чему он отчаянно и тщетно пытался найти определение.

— Люси, — начал он негромко.

— Нам совершенно необходимо поговорить, — докончила она за него и улыбнулась. — Ты это хотел сказать?

— Да, — растерянно согласился он.

— А что если попозже? Ну, скажем, после бала?

— Не смейся надо мной, Люси.

— С чего ты взял?

— Это дураку ясно.

— На то он и дурак! — рассмеялась она. — Дуракам всегда все ясно.

Она наклонилась к мужу и поцеловала в щеку. Мимолетное прикосновение губ взметнуло в нем такой ймерч эмоций, что он закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Знобящий холодок и ласковое, всепроникающее тепло, саднящая, боль и ощущение глубокого покоя, умиротворения и радости заполнили все его существо, всколыхнули волну неизъяснимой нежности.

Никем не замеченные, они выбрались из-за стола и медленно зашагали по аллее, освещенной гирляндами разноцветных китайских фонариков. Отголоски оперных партий доносились и сюда, приглушенные расстоянием, но достаточно четкие. Внезапно над аллеей что-то громко щелкнуло и в то же мгновенье в сад ворвалась оглушительная какофония звуков.

«Петька старается, — с досадой подумал Симмонс. — Не дождался моего сигнала, решил рискнуть, прохвост. Остановить…» Додумать он не успел: какофония оборвалась так же внезапно, как началась.

Симмонс покосился на Эльсинору, и она, почувствовав его взгляд, улыбнулась, не поворачивая головы. На какое-то мгновенье ему стало не по себе: казалось, она читала его мысли, предупреждала желания. Но неприятное ощущение «было мимолетным и скоро прошло. «Чепуха, — подумал он с удивившим его самого спокойствием. — Этого не может быть. Ну, а если даже и так, то что в этом страшного? На то она и жена». Мысль была явно сумасбродная, но почему-то не казалась абсурдной. По крайней мере в эту минуту.

Он обнял Эльсинору за талию, она доверчиво и нежно прильнула к нему и они молча пошли дальше по безлюдной, причудливо освещенной аллее. Сомнения, тревоги, гнетущее беспокойство — все отодвинулось куда-то далеко-далеко, перестало существовать. Симмонсу было легко и спокойно. Ни о чем не хотелось думать, ни о чем не хотелось говорить…

Все так же молча они дошли до ограды и остановились возле калитки. В темном зеркале искусственного озерца покачивались отражения звезд. Над деревьями противоположного берега медленно занималось красноватое зарево: всходила луна. Было пустынно и тихо. Негромко звенели цикады. Умолкли. И в тишине, где-то совсем рядом прозвучал глухой, прерывистый стон.

— Кто здесь? — резко окликнул Симмонс.

Чья-то взлохмаченная тень скользнула вдоль ограды, покачнувшись, остановилась по ту сторону у калитки.

— Джума? — ахнула Эльсинора. — Что с тобой, мальчик?

Джума был без шапки, истерзанная одежда свисала клочьями. Он тяжело, со всхлипом вздохнул и ухватился руками за прутья калитки.

— Беда, ханум. — Голос срывался на хрип и свистящий шепот. — Гюль убили… Отца убили… Мать затоптали насмерть… Сожгли дом…

— Кто? — отрывисто спросил Симмонс.

— Нукеры. — Джума всхлипнул. — Бек Нураддин приказал. Будь они все прокляты!

— Успокойся. — Эльсинора шагнула к калитке, опустила ладони на вцепившиеся в прутья пальцы Джумы. — Расскажи все по порядку.

— Оставь его, Люси. Что он может рассказать сейчас? — Симмонс щелкнул задвижкой и распахнул калитку. — Войди.

Джума машинально повиновался.

— Ступай во флигель. Умойся, смени одежду, жди нас там.

— Гюль… — застонал Джума.

— Я сказал, ступай! — повысил голос Симмонс. Джума опустил голову, провел ладонью по лицу, качнулся вперед.

— Не туда! — остановил его Симмонс. — Вдоль ограды иди!

— Эрнст!..

— Помолчи, Люси.

Он подождал, пока затихнут удаляющиеся шаги Джумы, и повернулся к супруге.

— Я тебя предупреждал, Люси. Помнишь?

— Помню. — Голос ее был глух и бесцветен. — Ты оказался прав. Что же теперь делать?

— Что делать? — Симмонс задумался. — Что делать… Что делать…

Эльсинора не сводила с него выжидающего взгляда.

— Я, кажется, придумал… Предоставь это мне.

— Я должна, знать все.

— Ты и будешь знать. Только не вмешивайся и не мешай.

— Но…

— Давай без «но». — Он бережно взял в ладони ее лицо, притянул к себе, поцеловал ласково, едва прикасаясь губами. — Положись на меня, Люси. Все будет, как надо. Договорились?

Она кивнула.

— А теперь пойдем к гостям.

Никто из сидевших за столом не обратил внимания на их отсутствие. Опера подходила к концу, и все взгляды были прикованы к сцене.

Один Дюммель мирно похрапывал, уронив на стол голову. Усадив Эльсинору, Симмонс подошел к барону и похлопал по плечу. С таким же успехом можно было стучать по стволу дерева позади немца. Лишь после четвертой попытки Дюммель наконец разлепил опухшие глаза и непонимающе воззрился на Симмонса. Тот кивком отозвал его в сторону.

— Я, кажется, задремал, шеф…

— Вы проспали всю оперу, Зигфрид.

— Оперу? — вытаращился герр Дюммель.

— Оперу, оперу, — кивнул шеф. — Но это несущественно. Вам не кажется, что пора начинать фейерверк?

— Как прикажете, герр Симмонс.

— Смотрите сюда, барон.

Дюммель торопливо завертел головой.

— Не туда смотрите, — Симмонс указал рукой в сторону плавно колышущейся над деревьями сцены. — Как только все это исчезнет, начинайте огненную потеху. Вы меня поняли?

— Так точно, шеф. Будет сделано.

— С богом, Зигфрид! — Симмонс похлопал барона по спине и направился к своему месту за столом.

Отзвучали последние аккорды «Аиды». Медленно опустился занавес и одновременно затуманилось, стало расплываться и таять изображение. Мгновенье — и на том месте, где только что была сцена, снова замерцали звезды.

Несколько секунд в парке царила тишина. Где-то далеко-далеко закричал петух. Ему сонно откликнулся другой и в ту же минуту над парком взлетели, раскрываясь огненными цветами, сотни разноцветных ракет.

Стало светло, как днем. Ожили, шумно задвигались за столом гости. Захлопали пробки шампанского, зазвенел хрусталь.

Облысевич повернулся к чете Симмонсов и громко захлопал в ладоши.

— Браво!

— Брависсимо!

— Восхитительно! — зааплодировали гости.

— Вы действительно великий маг, господин Симмонс! — восхищенно воскликнул Облысевич. — Мне говорили о фонографе Эдисона, мне даже довелось слушать фонограмму, сделанную Кро, но то, что сегодня продемонстрировали нам вы, — клянусь, выше человеческого понимания! Кто вы, господин Симмонс?

— Скромный предприниматель и ваш покорный слуга, — усмехнулся Симмонс, искоса наблюдая за супругой. Та улыбалась как ни в чем не бывало, кивая в ответ на благодарные восклицания гостей.

— Ну, а все-таки, господин Симмонс, — не унимался полковник. — Откройте ваш секрет!

«Дорого бы я дал, чтобы самому в этом разобраться», — подумал Симмонс.

В небе над парком продолжали плясать разноцветные сполохи. Пиротехники превзошли все ожидания: по фиолетово-синим волнам плыли, покачиваясь, ослепительно белые лебеди, гигантский корвет под всеми парусами салютовал из орудий, сменяли друг друга лица в причудливых маскарадных масках, развевались гривы стремительно несущихся куда-то огненных коней, возникали и рушились зубчатые башни призрачных замков.

Побросав все дела, высыпала из помещений прислуга, запрокинув головы, застыли с разинутыми ртами официанты, в Ново-Ургенче и кишлаках на много верст; окрест заходились испуганным визгливым лаем собаки, женщины в просторных гейнаках[42] таращились, прикрывая лица от греха широкими рукавами, дехкане суеверно плевали за вороты домотканых рубах, каючники возносили торопливые молитвы святой Анбар-оне,[43] мастеровые хлопкоочистительных и маслобойных заводов, угрюмо хмурясь, цедили сквозь зубы: «развлекаются, гады!». Лишь безучастный ко всему Джума, обхватив ладонями распухшее от побоев лицо, монотонно раскачивался из стороны в сторону, сидя на лавке во флигеле для прислуги, да патлатый Петька-радиотехник, чертыхаясь на чем свет стоит, вертел настройку ни с того ни с сего вышедшей из строя аппаратуры.

В эту ночь родились и пошли гулять по хорезмской земле новые легенды об огненных дэвах, а палмины[44] на базарах от Даргана до Муйнака предсказывали скорый киемат,[45] уговаривая мусульман не скупиться на подаяния перед теперь уже недалеким Страшным судом.

Гости разъехались, когда на востоке уже вовсю полыхала заря. Устало помахав рукой вслед выезжавшей из ворот последней коляске, Симмонс обернулся к Эльсиноре.

— Отправляемся спать? — Он зевнул и зябко передернул плечами.

— А Джума?

— Черт бы его побрал! Совсем из головы выскочило. Хорошо, что напомнила. Пойдем.

Они прошли мимо подсвеченного снизу фонтана, обогнули дом и через парк направились к флигелю. У столов протрезвевший Дюммель ругался с официантами, валившимися с ног от усталости.

— Отправьте их спать, Зигфрид! — посоветовал Симмонс. — Они вам всю посуду побьют спросонья.

— Как бы не так, — возразил барон. — Эти свиньи не разойдутся, пока не вылакают все, что осталось. Пошевеливайтесь, канальи! Серебро, хрусталь, фарфор уберите, тогда хоть до вечера пьянствуйте!

Джума сидел на лавке, откинувшись к стене и закрыв глаза. Обезображенное кровоподтеками, залепленное пластырями лицо его было ужасно.

— Бедняга, — горестно вздохнула Эльсинора.

— Да, досталось парню, — согласился Симмонс. — Джума!

Фаэтонщик открыл глаза и глубоко вздохнул.

— Ты ел что-нибудь? — Эльсинора присела рядой.

— Нет, — качнул головой Джума. — Не хочу.

— За что они тебя так? — спросил Симмонс.

— Не знаю. Может быть, из-за Гюль.

— А ее за что?

Эльсинора укоризненно взглянула на мужа. Тот кивнул и мягко похлопал ее по плечу.

— Больно? — участливо спросила Эльсинора, касаясь пальцами пластыря на щеке фаэтонщика. Тот покачал головой.

— Не там… — Он круговым движением провел ладонью по груди. — Здесь все болит…

— Хватит, — вмешался Симмонс. Невыносимо было смотреть, как мучается этот крепкий, здоровый парень. — Возьми себя в руки. Будь мужчиной. Слушай меня внимательно.

Джума продолжал безучастно смотреть прямо перед собой.

— Ты меня слышишь?

Джума медленно кивнул.

— Что будешь делать?

— Не знаю.

— В общем так… — Симмонс прошелся по комнате, встал у окна, заложил руки за спину. — Хочешь отомстить?

— Да! — рванулся с места фаэтонщик.

— Эрнст! — не выдержала Эльсинора.

— Помолчи, Люси. У нас мужской разговор.

— Да! Хочу! — Джума метнулся к Симмонсу, рухнул на колени, схватил за руку. — Резать! Жечь! Пусть в собственной крови захлебнутся!

— Джума! — крикнула Эльсинора. — Опомнись! Что ты говоришь! Прекрати это, Эрнст!

— Бека Нураддина! — хрипел фаэтонщик. — Нукербаши Юсуфа! Собак-нукеров!

— Успокойся! — Симмонс рывком поставил фаэтонщика на ноги. — Успокойся и слушай.

— Что ты задумал? — ужаснулась Эльсинора.

— И ты слушай. Понадобится твоя помощь.

— Ни за что!

— Ты выслушай сначала.

— Не хочу слушать!

— Да заткнитесь вы оба, черт бы вас побрал! — рявкнул Симмонс. — Один крови жаждет, другая в непротивленчество ударилась! Дадите до конца договорить или нет?!

— Говори. — Эльсинора надулась и села на скамью, демонстративно скрестив на груди руки. — Говори, я слушаю.

— Хочешь стать беком у себя в Ханках? — Симмонс в упор, не мигая, смотрел Джуме в глаза.

— Я?! — оторопел тот.

— Ты! — для вящей убедительности Симмонс ткнуя. его в грудь пальцем. — Ты, ты.

— А Нураддина куда?

— «Куда!» — хмыкнул Симмонс. — В зиндан. На кол, В Газават с камнем на шее! Как решишь, так и будет. На то ты и бек. Ну так что? Согласен?

— Согласен! — решительно кивнул Джума. — Когда?

— Не терпится? — усмехнулся Симмонс. — Да хоть сегодня. А, Эльсинора?

Прежде чем ответить, она с минуту пристально смотрела мужу в глаза. «Ты все продумал, Эрнст?» — спросил ее взгляд. — «Да, — ответили его глаза. — Из всех вариантов этот, пожалуй, наилучший». — «Пожалуй? Значит, ты не уверен?» — «Мы могли бы устроить дворцовый переворот и посадить его на хивинский престол. Но это потянет за собой кучу осложнений». — «Каких?» — «Представляешь, сколько он наломает дров, прежде чем его скинут?» — «Ты уверен, что его скинут? — «Конечно. Он просто не готов к этой роли». — «А к роли бека?» — «Вполне. И потом он сам этого хочет». — «Ты в этом уверен?» — «Абсолютно. Это как раз то, что ему надо. Сведет счеты с обидчиками. Нагонит такого страху на всю округу, что только держись. И будет править». — «Еще один набоб-тиран». — «С легендарным прошлым, мое солнышко. С плахи да в шахи. Разве я не прав?» — «Возможно, прав. Только уж очень это все по-азиатски». — «А где мы с тобой, по-твоему, находимся?»

Симмонс улыбнулся.

— Так что ты скажешь, Люси?

— Раз Джума этого хочет…

— Хочу, госпожа. Сделайте это для меня, умоляю!

— Не надо умолять, мой мальчик. Ты будешь беком. А теперь ступай и как следует выспись.

— Иду, госпожа. — Джума кивком попрощался с Симмонсом, поцеловал руку Эльсиноре и вышел из комнаты.

— Дела-а, — ухмыльнулся Симмонс.

— Что-нибудь не так? — спросила она.

— Все так. — Он покачал головой. — Не завидую я его врагам, Люси. Ох и задаст же он им перца! Вендетта по-ханкински. Но это уже его заботы.

— Пойдем спать? — спросила Эльсинора.

— Ты иди. А мне тут надо еще кое с кем рассчитаться.

— Рассчитаться? — встревожилась она.

— Совсем не то, что ты думаешь, — рассмеялся оа и чмокнул ее в щеку. — Расплачусь с радиотехником, отправлю его домой и приду. Покойной ночи.

— Уже утро.

— И то верно. — Симмонс распахнул окно, и в комнату хлынула бодрящая свежесть пронизанного лучами солнца и щебетом птиц летнего утра.

Петя-радиотехник сидел, пригорюнившись, на табурете возле пульта, глядя на откупоренную, но непочатую бутылку «Столичной». На вошедшего Симмонса глянул виновато, вздохнул, но с места не встал.

— Скучаешь? — поинтересовался Симмонс.

— Горюю, — сокрушенно покачал головой Петя. — Такого сраму со мной отродясь не бывало.

— Это ты о чем? — Симмонс подошел к окну, поднял шпингалет и распахнул створки.

Парк просматривался отсюда как на ладони. Шаркали метлами, сгребая мусор, садовники. На главной аллее, собрав на один стол остатки ночного пиршества, вовсю кутили официанты. «А ведь он тут всю ночь взаперти просидел», — подумал Симмонс, искоса наблюдая за радиотехником. — Голоден?

— Еще спрашиваете! Аппаратура исправная, напряжение в норме. Сто раз все перепроверил. И работала нормально, а потом вдруг раз — и отключилась. Я уж и так и эдак пробовал. На полную мощность включил. Все равно молчит.

— А ну попробуй еще раз, — предложил Симмонс. — Что у тебя на «Грюндиге»?

— Шаляпин. Ария Мефистофеля.

— Включай.

Петя в сердцах крутнул тумблер.

— На земле-е-э-э весь род людской!.. — рванулся по парку нечеловеческой силы бас. Опрокидывая стулья, врассыпную шарахнулись официанты. Прыснули в кусты садовники. Выскочил откуда-то заспанный, в одном исподнем, Дюммель, заметался по аллее, то затыкая уши, то угрожающе размахивая кулаками.

Петя опомнился и выключил звук.

— А говоришь, не работает, — мягко пожурил Симмонс.

— Не работала! С места не сойти, если вру!

— Ладно, не горюй, — успокоил его Симмонс. — Есть хочешь?

— Какая там еда! Думал, подработаю, а вот на тебе. Не оправдал.

— Оправдал, успокойся. Все сполна получишь.

— Правда? — обрадовался Петя.

— Правда. Валюту выбрал?

— Валюту? — патлатый забрался всей пятерней в заросший затылок, остервенело поскреб. — А вы что посоветуете?

— Чудак ты человек, — улыбнулся Симмонс. — Тебе тратить, ты и выбирай.

— Ну тогда чеки.

— Это еще что за чеки? — удивился Симмонс.

— Не знаете? — еще большеудивился Петя. — Ну те, по которым в «Березке» отоваривают.

— Вот уж чего нет, того нет. Не обессудь.

— Нет и не надо, — вроде бы даже обрадовался патлатый. — Заметут еще с ними, начнут допытываться, где взял, да у кого. Знаете что? Подарите мне лучше вот эту зверюгу, а? — Он похлопал ладонью по корпусу «Грюндига». — Можете?

— Могу, — кивнул Симмонс,

— Ну вот мы и квиты.

Петя сноровисто отключил «Грюндиг», вложил в футляр, щелкнул застежками.

— Поехали? — Он явно боялся, что Симмонс передумает.

— Как знаешь. Поехали так поехали.

В коридоре он попросил радиотехника подождать, сходил в кабинет за времятроном, захватил по дороге бутылку «Наполеона» из бара.

— Держи, разопьешь у себя там.

— Спасибо.

— Куда тебя доставить?

— А прямо домой нельзя? — нахально поинтересовался Петя.

— Нельзя.

— Почему? — юнец наглел с каждой минутой.

— Потому что нельзя! — жестко отрезал Смммонс. — Огнинск устраивает?

— Далеко! — взмолился техник.

— Наро-Фоминск?

— Солнцево можно? Мне оттуда рукой подать до дома.

— Можно, — согласился Симмонс и стал настраивать времятрон. — Какое время лучше? Утро, день, вечер?

— Вечерком сподручнее.

— Иди, встань рядом.

Секунду спустя в коридоре никого не было.

В Хиву на прием к Мухаммадрахимхану они отправились вдвоем с Эльсинорой. Отправились палегкз. Симмонс хотел было захватить с собой синтезатор, но супруга его отговорила.

— Нет так нет. — Симмонсу и самому не улыбалось таскаться с чемоданом. Он взял времятрон, сверил настройку и они перенеслись в Хиву на неделю назад.

В доме Соура Юсупа — доверенного лица «Дюммеля и K°» в Хиве — намечалось, по-видимому, какое-то торжество. Гостей было еще немного, они сидели на курпачах в тарс-айване[46] перед живописно разбросанными по дастархану испеченными на траве исфанд[47] лепешками, блюдами со сладостями и фруктами, слушая Пашшо-халфу, которая, вперевалочку прохаживаясь по кругу, пела, аккомпанируя себе на сазе.

Увидев входящих в ворота Симмонса и Эльсинору, Соур Юсуп сорвался с места и, угодливо кланяясь, повел в мехманхану с окнами на тарс-айван. Окна были огромные — от пола до потолка, застекленные, но по летнему времени открыты настежь. Пока Симмонс разговаривал с хозяином, Эльсинора окинула взглядом комнату, сплошь застланную и завешанную коврами я, подойдя к окну, с нескрываемым любопытством стала наблюдать на халфой. Зрелище было действительно незаурядное: вздрагивая могучими формами, певица приплясывала, то и дело закатывая единственный глаз и изображая подобие сладострастной улыбки на изрытом оспой лице.

Было во всем этом — в пении, ужимках и гримасах — одновременно что-то отталкивающее и притягательное, что-то гипнотизирующее, заведомо порочное и влекущее, как сама жизнь.

— Как тебе это нравится? — спросил подошедший Симмонс. — Мило, не правда ли? Шансонетка-соловей!

«Шансонетка» кончила петь и произнесла какую-то фразу совсем другим — низким хрипловатым голосом. Один из гостей встал с места и подал ей пиалу чая. Она осушила пиалу, вытерла губы ладонью и снова взялась за саз.

Эльсинора зябко поежилась и отвела глаза.

— Нам не пора идти, Эрнст?

— Грех уходить из дома, ничего не отведав, — сохраняя на лице серьезное выражение, ответил Симмонс. — Хозяин обидится. К тому же он пошел во дворец с запиской, в которой я прошу хана об аудиенции.

— Это так просто? — удивилась она.

— Для Симмонсов — да.

— Ты уверен?

— Когда и в чем можно быть уверенным до конца? — ответил он вопросом на вопрос. — Подожди, увидим.

— «Поживем, увидим», — ты хочешь сказать?

— Ну, поживем. Не придирайтесь, мадам. Извольте омыть руки перед трапезой. Прибор для умывания подан.

В дверях в самом деле маячил человек с тазиком а кувшином в руках.

Едва они успели поесть, как появился запыхавшийся Соур Юсуп и сообщил, что хан Мухаммадрахим ждет их к себе немедля.

До дворца Таш Хаули было рукой подать, но возле ворот их ждала карета. Через несколько минут они вышли из нее у распахнутых настежь резных карагачевых ворот, где их ожидал кушбеги[48] Ислам Ходжа — импозантный с окладистой бородой мужчина средних лет в каракулевой папахе и ярком халате, перехваченном по талии широким поясным платком.

Он вежливо поздоровался с ними на довольно чистом русском языке и, мягко ступая обутыми в ичиги ногами, повел по крытым запутанным переходам в куцрынышхану — место для официальных аудиенций. Двор, через который они прошли, был пуст, хотя в расположенных в два яруса комнат явно чувствовалось чье-то присутствие. Зал с троном у противоположной от входа стены тоже был пуст, но почти одновременно с их приходом отворилась боковая дверь и вошел осанистый, широкоплечий, чуть грузноватый человек в опоясанном шелковым платком халате из темно-вишневого бархата поверх вышитой по вороту белоснежнойбатистовой рубахи и в коричневой каракулевой папахе. Взгляд выразительных, чуть навыкате глаз на обрамленном густой, аккуратно подстриженной бородой лице был снисходителен и чуть ироничен.

Симмонс встречался с Мухаммадрахимханом лично впервые, но много слышал о нем от Дюммеля, который был о хане весьма высокого мнения, и теперь глядя на умное, властное лицо правителя, понял, что в восторт женных характеристиках, на которые не скупился барон, содержалась немалая доля истины: хан и на самом деле производил внушительное впечатление.

Ислам Ходжа представил гостей правителю, они обменялись приветствиями, и хан, подчеркнуто игнорируя трон, пригласил супругов сесть на стоявшие вдоль стен обтянутые бархатом стулья. «Демократ», — усмехнулся про себя Симмонс.

Беседа была короткой и носила чисто светский характер. Затем Мухаммадрахимхан через Ислама Ходжу предложил гостям совершить совместную прогулку в Чодру — одну из своих загородных резиденций.

Симмонс вопросительно взглянул на супругу, та кивнула, соглашаясь, и они вчетвером пошли через дворы и крытые переходы. Посреди одного из дворов виднелось высокое в рост человека, круглое, словно гигангский пень, возвышение, выложенное из жженого кирпича.

— Лобное место? — тронула супруга за руку Эльсинора. Тот молча пожал плечами.

— Как вы сказали? — переспросил кушбеги.

— Здесь, по-видимому, казнят преступников? — спросил Симмонс.

— Нет. — Ислам Ходжа улыбнулся. — В Холодное время года здесь устанавливается юрта для его величества. В комнатах, как ни топи, бывает прохладно. А в юрте тепло держится лучше.

— Оригинально, — рассмеялась Эльсинора. — И экономно…

— …и ближе к предкам, — с ехидцей досказал Симмонс.

Шедший впереди Мухаммадрахимхан, не оборачиваясь, произнес какую-то фразу.

— Что он говорит? — поинтересовался Симмонс, хотя отлично понял смысл фразы: хана задело упоминание об экономии и близости к предкам и он в довольно резкой форме дал понять, что экономить ему незачем, что же до предков — то они у него ничем не хуже, чем у гостей.

«А ведь переводчик-то ему и не нужен вовсе! — мысленно усмехнулся Симмонс. — Русский не хуже своего кушбеги понимает. Интересно, как этот бедолага переведет? Реплика-то не из вежливых!»

Однако Ислам Ходжа, с заминкой, правда, но вышел из положения:

— Его величество отдают должное проницательности вашей супруги, господин Симмонс.

«Вот тебе и дикий Восток! — восхитился Симмонс. — Уж что-что, а свое дело кушбеги знает, в грязь лицом не ударил».

Судя по довольной усмешке, примерно то же подумал Мухаммадрахим-хан. Они подошли к воротам, которые охраняли два звероподобных нукера с шашками у пояса и секирами в руках. При виде хана, они угодливо изогнулись в поклоне и кинулись распахивать ворота.

За воротами на мощенной каменными плитами, стиснутой глухими кирпичной кладки стенами улочке приплясывали оседланные кони, позвякивала отделанная золотом и серебром сбруя. Чуть поодаль стояла карета, в которой приехали Симмонсы.

Мухаммадрахимхан кивком указал им на карету. Двое слуг подвели ему жеребца, один поддержал стремя, и хан с неожиданной легкостью вскинул в седло свое грузное тело. В то же мгновенье оглушительно затрубили карнаи, залились одновременно десятки сурнаев, грянули дойры, и кавалькада тронулась под мелодию «хан гяльды» — своеобразного выходного марша хивинских правителей. Вокруг загарцевали на конях нукеры дворцовой охраны.

Усаживаясь в карету, Симмонс заметил, как первая группа нукеров тронулась с места и возглавила прэцессию. Вторая группа горячила коней позади кареты. Только теперь Симмонс увидел музыкантов: продолжая изо всех сил дуть в свои инструменты, они торопливо выбегали из боковой двери дворца и усаживались на лошадей.

— Вот уж никогда не думала, что когда-нибудь Суду участвовать в таком шествии! — звонко расхохоталась Эльсинора, расправляя подол пышного белого платья.

Кортеж прокатился по улицам Хивы, под куполообразными сводами Ата-дарвазы, где еще совсем недавно оживленно торговали рабами, мимо ремесленных рядов в сторону Хазарасп-дарвазы. Застигнутые врасплох горожане падали ниц и оставались лежать до тех пор, Пока кортеж не проехал мимо. Того, кто осмеливался поднять голову, нукеры хлестали плетьми.

Возле Хазараси-дарвазы музыканты отстали, а кортеж проследовал дальше по пыльной обрамленной тутовыми деревцами дороге.

В Чодре гостей разместили на верхней площадке четырехэтажной глинобитной башни, каждый ярус которой представлял собою айван, обращенный открытой стороной в определенную сторону света. С этажа на этаж вели крутые, почти вертикальные деревянные лестницы без перил. С непривычки подниматься по ним было довольно затруднительно, хотя слуги сновали по ним вверх и вниз с поистине обезьяньей ловкостью, тем более удивительной, что руки у них были заняты дастарханами, умывальными принадлежностями, блюдами с виноградом, фруктами, всевозможными лакомствами.

От нечего делать супруги отправились прогуляться по саду. Он был великолепно ухожен — огромный фруктовый сад, где урюк и абрикос уживались рядом с айвой и вишней, слива соседствовала с молодыми деревцами граната, а вдоль уходящего вдаль глиняного дувала чередовались огромные деревья японского тутовника и аннап-джиды. Мутная, тепловатая на ощупь вода, еле слышно журча, струилась по арычкам, в густо разросшейся под деревьями, люцерне жужжали пчелы, пряно пахло инжиром, виноградными листьями и каким-то неведомым разнотравьем.

Единственная аллея, увитая виноградными лозами и посыпанная лимонно-желтым песком, вела от ворот к башне и хозяйственным пристройкам. Здесь под гюджумами, окружавшими небольшой хауз, прохаживались на привязах великолепные бойцовские бараны. Характерные горбоносые головы с круто закрученными рогами придавали им свирепый воинственный вид, а массивные, тяжелые курдюки дополняли картину, создавая впечатление грозной таранящей силы и мощи, что в общем вполне соответствовало действительности: разъяренный бойцовский баран мог с разбега ударом головы разнести в щепки толстенные дубовые ворота.

В дальнем конце аллеи скрипнула калитка и показался стройный худощавый юноша в легком летнем халате и традиционной папахе из серебристого каракуля. Он шел по аллее непринужденной танцующей походкой, помахивая небольшим узелком, напевая какой-то веселый мотив и прищелкивая в такт пальцами правой, свободной руки.

Симмонс всмотрелся в незнакомца и тронул Эльсинору за руку.

— Обрати внимание на этого человека, Люси.

У юноши были не по-азиатски светлые глаза на удлиненном, расширяющемся к вискам лице, аккуратно подбритые щегольские усики и курчавящаяся чуть рыжеватая бородка.

— Кто это? — негромко спросила Эльсинора.

— Менестрель.

— Кто-о?

— Ну, вагант, если хочешь.

— Перестань дурачиться!

— А я и не дурачусь! На хорезмский манер, конечно, но все-таки менестрель. И место в истории литературы ему обеспечено. Хочешь знать, как его зовут?

— Артюр Рембо!

— Не угадала, — рассмеялся Симмонс. — Хотя они современники. И даже в чем-то близки по духу.

— Тоже коммунар?

— Напрасно ехидничаешь. Он, возможно, и не слышал о Парижской Коммуне, но будь он там — наверняка пошел бы на баррикады.

— Ты сказал «возможно»?

— Я не оговорился. Парень достаточно хорошо образован и даже понимает по-русски.

— Вот как? — Эльсинора с интересом взглянула на юношу. Он был уже рядом и тоже с любопытством разглядывал их. — И как же его зовут?

— Меня зовут Аваз Отар-оглы, — ответил юноша за Симмонса. — Вы это хотели знать?

— Да, — кивнула Эльсинора, стараясь скрыть смущение. — А в узелке у вас, надо полагать, письменные принадлежности? Или, может быть, бомба для тирана?

— Ни то, ни другое, — рассмеялся Аваз. — Бритвенные принадлежности.

— Даже так? — удивилась она. — Забавно.

— Ничего забавного. Мой отец — цирюльник хивинского хана. Но сегодня отец приболел и мне пришлось его заменить.

— И хан, не моргнув глазом, подставит вам свою шею?

— Уже подставил, — усмехнулся юный брадобрей. — Откуда ему знать, что у меня в голове? А стригу и брею я не хуже отца. Увидите его величество, — убедитесь сами.

Симмонс, не вмешиваясь, молча наблюдал за их разговором. В одно из своих посещений Хивы первой четверти XX века он уже видел Аваза, и знал, какая страшная участь его ожидает. И теперь, глядя на его юное лицо, испытывал странное ощущение раздвоенности: рядом с веселым жизнерадостным юношей мерещился заросший клочьями неопрятной седой бороды изможденный старик с фанатично горящими глазами в рубище, которое было когда-то бязевыми штанами и рубахой, босой, прикованный цепями к огромному нарвану[49] на белом от январского снега загородном кладбище.

«Судьба… Рок… — подумал Симмонс с нарастающие ожесточением. — Какого черта! Ведь в конце концов это всего лишь слова! И все, наверное, можно изменить. Несправедливо, чтобы человек прошел через весь этот ад физических и духовных мук, униженный и оскорблений только за то, что по молодости лет писал бунтарские стихи!»

— Аваз, — негромко позвал он.

— Да, таксыр? — удивленно оглянулся юноша.

— Ты давно сочиняешь стихи?

— С тех пор, как себя помню, а что?..

— Скажи, что тебе дороже — стихи или… работа?

Он хотел сказать: или жизнь.

— Странный вопрос. — Юноша пожал плечами. — Ремесло это мой хлеб. А стихи… — Он задумался. — Стихи дают мне радость. Иногда они причиняют боль. Но это — хорошая боль. Она очищает душу. А почему вы спрашиваете?

— Ты хочешь узнать свое будущее? — спросил Симмонс, не ответив на вопрос.

— Конечно, — не задумываясь, ответил юноша. — А вы что — пал мин?

— Это неважно. Я могу показать тебе, что тебя ожидает. Но при одном условии.

— Говорите, я слушаю.

Теперь роль безмолвного наблюдателя перешла к Эльсиноре.

— Ты сделаешь для себя вывод и будешь жить так, чтобы ничего плохого с тобой не случилось.

— Ну разумеется! — рассмеялся Аваз. — Иначе зачем заглядывать в будущее?

«Он убежден, что я его разыгрываю, — подумал Симмонс. — Бедняга…» Он обернулся к Эльсиноре.

— Ты отправишься с нами, Люси?

Она молча кивнула.

— Подойди ближе, Аваз. Не пугайся, что бы ты ни увидел. Помни, это — будущее. И ты можешь его изменить.

— Хорошо, — улыбнулся юноша и шагнул к Симмонсам.

Тоскливое, затянутое пеленой серых облаков небо низко нависло над кладбищем. Дул резкий, пронизывающий ветер, сек лица мелкой снежной крупой. По заледенелой дороге от кладбища к видневшейся в отдалении крепостной стене торопливо возвращалась разномастная толпа: дервиши и каландары в остроконечных меховых шапках, драных постунах, с кубышками на груди и посохами в руках, дородный мулла в чалме и стеганом ватном халате, несколько закутанных до самых бровей женщин, калеки, безучастные ко всему худолицые ремесленники, купец в меховой шубе и малахае с малиновой от мороза рожей.

С холма над дорогой было слышно, как они перебрасываются между собой скупыми репликами:

— Надо же, и холод его не берет!..

— Джинни,[50] одно слово…

— А все равно жалко. Цепи руки-ноги изъели…

— А глаза-то, глаза!.. Так и горят!

— Говорю же, джинни…

— Поделом бунтовщику! Ишь чего выдумал: на хана замахиваться!

— Тебя бы самого так, кабан красномордый!

— Но-но! Ты потише там!..

Толпа поспешно, словно уходя от погони, прошла мимо.

— О ком они говорят? — хрипло спросил Аваз.

— Сейчас увидишь, — ответил Симмонс. — Пойдем.

Они спустились с холма и зашагали по заросшему турангилом и камышом кладбищу. Здесь было тише. Ветер качал верхушки деревьев и монотонный посвист его нагонял тоску. В центре кладбища, у старого, полуразвалившегося мазара возвышался огромный нарван. Могучая густая крона его имела правильную шарообразную форму, нижние ветви почти касались земли.

Симмонсу почему-то вспомнилось бытовавшее в Хорезме поверье о том, что несколько раз на протяжении многовековой жизни нарвана ветви его опускаются до земли, и тогда в роду того, кто его посадил, кто-нибудь умирает.

«Чушь какая-то!» — подумал он и поежился от холода. Они зашли с наветренной стороны и остановились в нескольких шагах от дерева. Теперь мазар, да и большая часть кладбища были скрыты его гигантской кроной. Дерево росло на возвышении, и ветер здесь гуляя вовсю. «Надо поторапливаться, — решил про себя Симмон и опять зябко поежился. — Так и пневмонию подцепить недолго».

— Смотри, Аваз, — негромко произнес он и протянул руку. В широком просвете между ветвями, во весь рост, прижавшись спиной к стволу дерева, стоял человек. Ледяной ветер трепал клочья длинной седой бороды и лохмотья одежды, сквозь которые проглядывало тощее серое с желтизной тело.

Человек стоял, раскинув руки и низко опустив голову.

— Кто это? — почти неслышно ахнула Эльсинора.

Аваз несколько мгновений вглядывался в человека под деревом, беззвучно шевеля побелевшими губами, к вдруг сорвался с места, обнял старика, припал лицом к его груди.

— Ата! — звонкий рыдающий голос проникал в самую душу. — Что они сделали с тобой, ата?!

Старик медленно поднял голову. Блуждающий взгляд воспаленных глаз скользнул по незнакомцам, остановился на Авазе. Зазвенели цепи, которыми были прикованы к дереву руки и ноги несчастного.

— Ата? — глухо повторил старик. Качнул головой. — У меня нет детей. У меня никого нет. Были стихи, песни… Асфандияр сжег. Глупец! Как будто песню можно сжечь или повесить… Их все равно поют!

Он рванулся, загремел цепями, то ли закричал, то ли запел хриплым, дребезжащим голосом:

Симмонс взглянул на Эльсинору. Она плакала, дрожа всем телом в своем тоненьком летнем платьице. «Черт меня дернул затеять все это! — подумал он с досадой и запоздалым раскаянием. — Знал ведь, что здесь холодно!»

— Хо-ой, молла Аваз! — послышался рядом чей-то гнусавый насмешливый голос. Симмонс стремительно обернулся: неизвестно откуда взявшийся пожилой священнослужитель в чалме и стеганом халате злорадно улыбался, опираясь на длинный, до блеска отполированный ладонями посох и не сводя глаз со старика. Юный Аваз его явно не интересовал. — Хой, молла Аваз! Опять людей баламутишь! Не боишься аллаха, мусульман постыдился бы, богохульник! Отступник! Покайся! Пади в ноги их величеству Асфандияр Богадурхану! Моли о помиловании, гордец!

На старика страшно было смотреть. Скованный целями, он весь напрягся, величественно вскинул голову, неистово сверкнул глазами. Пораженный внезапной переменой, Аваз отступил на несколько шагов, не сводя глаз с прикованного к дереву безумца.

— Пошел прочь! — загремел яростный голос старика. — Прочь, раб! Прочь, дерьмо!

— Я — дерьмо?! — возмутился священнослужитель. — Я — шейх святого мазара Иморат-бобо — дерьмо?!

— Проклятье подлому роду твоему до седьмого Колена! — неистовствовал старик, гремя цепями.

— Замолчи! — взвизгнул шейх и, вскинув над головой посох, ринулся на обидчика.

Аваз стремительно шагнул вперед, схватил шейха за ворот халата и рванул на себя.

Шейх крутнулся вокруг своей оси и рухнул на четвереньки. Покатилась, разматываясь на ходу, чалма. Шейх схватился руками за плешивую голову и, взвыв дурным голосом, бросился теперь уже на юношу. Аваз отвесил ему звонкую оплеуху, но тот вцепился в его халат и, падая, увлек за собой.

Со стороны мазара послышались чьи-то встревоженные голоса. Нельзя было терять ни минуты. Симмонс взял Эльсинору за руку, шагнул к дерущимся и, обхватив их свободной рукой, кивнул жене:

— Включай времятрон, Люси!

Появление их не осталось незамеченным: шарахнулись, всхрапнув, бараны возле хауза. Один — коричневый, казахской породы — сорвался с привязи и неуклюжими скачками помчался вокруг водоема.

Удалявшийся по аллее. Ислам Ходжа оглянулся и в изумлении сдвинул на затылок папаху.

— Откуда вы взялись? Клянусь аллахом, только что вас тут не было. Говори, Аваз!

Юноша оттолкнул от себя продолжавшего цепляться шейха, тот шлепнулся на зад и оторопело завертел плешивой башкой:

— Где я?

— А это еще кто? — строго поинтересовался кушбеги. — Как ты сюда попал, вор?

— Где я? — продолжая таращиться, плаксиво повторил шейх.

— Позвольте я вам все объясню, кушбеги, — шагнул вперед Симмонс.

— Кушбеги? — продолжая сидеть, дурашливо хохотнул шейх и икнул. — Ислам Ходжа? Не может быть. Того давно земля поглотила. В фаэтоне возле самого дома зарезали, ночью. Своими глазами видел, как хоронили.

— Что бормочет эта свинья? — угрожающе ощетинился кушбеги.

— Не обращайте внимания. — Симмонс взял Ислама Ходжу под руку. — Так вот, я с супругой прогуливался по саду и случайно встретил здесь этого молодого человека.

— Он — сын ханского брадобрея, — кушбеги все еще метал в шейха злобные взгляды.

— Знаю, — кивнул Симмонс. — Мы уже успели познакомиться. Обаятельный юноша и начитан, должен сказать.

— Еще бы! — Кушбеги поправил папаху на голове. — Он и поэт превосходный.

— Это делает ему честь, — кивнул Симмонс. — Но послушайте, что было дальше. На этом вот самом месте выскакивает вдруг, — Симмонс огляделся по сторонам, — вон из-за того виноградника этот придурок и набрасывается на мою супругу.

— Он?! — усы у Ходжи Ислама встали торчком, как у разъяренного тигра. — На вашу супругу?!

Между тем шейх уже оправился от первого потрясения, встал с земли и с явным интересом прислушивался к разговору, кивая головой и саркастически посмеиваясь. Сзади к нему подошел сорвавшийся с привязи баран, принюхался, задрав голову, фыркнул и начал пятиться.

— Аваз, конечно же, схватил негодяя, — продолжал Симмонс, — завязалась потасовка, и тут подоспели вы, кушбеги. Не обращайте внимания на его болтовню, он явно помешанный. Вы только взгляните, как он одет! Разве нормальный человек станет ходить летом в ватных штанах и стеганом халате?

Баран продолжал пятиться, уставившись в одну точку, и точка эта находилась ниже поясницы ничего не подозревавшего шейха.

— Ты, вонючая скотина, посмел оскорбить гостей его величества!! — зарычал кушбеги, надвигаясь на шейха.

Надо отдать шейху должное — любой спасовал бы перед таким натиском. Шейх не спасовал. Шейх вытянул вперед руку, сложил пальцы в кукиш и завертел им перед носом остолбеневшего от такой неслыханной наглости кушбеги.

— А вот это видел? Самозванец! «Его величество, его величество!» Да я, если хочешь знать, каждую неделю с Асфандияр Богадурханом вижусь. С глазу на глаз, не то, что другие. Да мы с ним…

— Что он мелет? — Ислам Ходжа все еще не мог опомниться от изумления. — Вы слышите, что он болтает? Асфандияр — хан? Асфандияр — тура,[52] ишачья твоя башка! И мой зять!

— Хи-хи! — шейх злорадно прищурился, и, продолжая вертеть дулей, погрозил Исламу Ходже указательным пальцем левой руки. — Хочешь мне голову заморочить? Не выйдет. Пойди на Сарайбазаре дурака поищи. Асфандиярхан правит в Хиве с тех пор, как Мухаммадрахимхан Второй Феруз, царствие ему небесное, покинул этот мир. Любой девана[53] тебе его мавзолей укажет.

— Да тебя за такие разговоры!.. — задохнулся Ислам Ходжа и, круто повернувшись, хлопнул в ладоши. — Эй, стража!!

Баран между тем, продолжая пятиться, ткнулся курдюком в ствол карагача, замер на мгновенье и, стремительно набирая скорость, рванулся вперед, выставив перед собой крутые рога.

Таранящий удар пришелся точно в цель: взбрыкнув руками и ногами, шейх птицей взвился в воздух и оседлал шею стоявшего перед ним кушбеги. Тот повалился на спину, а шейх со всего размаху плашмя грохнулся наземь, пропахал по инерции метра два и неподвижно распластался на дорожке аллеи.

Все это произошло в считанные секунды. Симмонс успел лишь заметить краешком глаза коричневую молнию, которая ударила шейха в зад и, как по волшебству, превратилась в барана. Баран торжествующе мемекнул и, как ни в чем не бывало, трусцой отправился к своим сородичам под карагачи.

— Вот это номер! — покачал головой Симмонс и расхохотался. Залилась звонким смехом Эльсинора. Аваз хохотал, зажав рот ладонью, однако быстро опомнился и, оценив обстановку, счел за благо поскорее унести ноги: быть свидетелем конфуза кушбеги ничего хорошего не предвещало. Юноша подобрал узелок с бритвенными принадлежностями, кивнул продолжавшим корчиться от смеха Эльсиноре и Симмонсу и скрылся за углом башни.

Первым пришел в себя Ислам Ходжа. Медленно, озираясь по сторонам, встал с земли, поднял и нахлобучил папаху.

— Как он у меня на шее оказался, негодяй? — удивленно, вполголоса произнес кушбеги. — Крылья у него выросли, что ли?

Он подошел к шейху и, без особого, впрочем, ожесточения, вяло пнул того в бок.

— Дод! — пронзительно заверещал шейх. Из-за башни, запоздало бренча оружием, выбежали двое нукеров.

— Уберите эту падаль! — величественно распорядился кушбеги. — Надавайте по шее и выбросьте за ворота!

Нукеры с рычанием набросились на шейха, подхватили под руки.

— Не трогайте, да не покинет вас счастье! — продолжал орать шейх. Не обращая внимания на вопли, нукеры поволокли шейха прочь. Ислам Ходжа подождал, пока они не скрылись из виду, и обернулся к гостям. Теперь его лицо выражало вежливую учтивость и чувство собственного достоинства. «Силен, — весело подумал Симмонс. — Такой с коня свалится, а в седле усидит!»

— Его величество хан Сайд Богадур Мухаммадрахим Второй, — раздельно выговаривая каждый слог, отчеканил кушбеги, — просит своих гостей оставаться в отведенных для них покоях. К трапезе я вас приглашу сам.

Ислам Ходжа отвесил легкий поклон и величественно удалился.

— Тебе не кажется, что наш визит несколько загянулся? — спросила Эльсинора, когда они умылись и привели себя в порядок.

— Ты решала, ехать сюда или не ехать, — напомнил Симмонс. — Разве не так?

— Так, — кивнула она. — Но, во-первых, я и представления не имела, где эта самая Чодра, а, во-вторых, откуда я могла знать, что тебе взбредет в голову блажь отправиться с Авазом на его Голгофу, и, в-третьих, насколько я поняла, особого желания говорить о делах в Таш Хаули у его величества Мухаммадрахимхана не было. Мне даже показалось, что каким-то образом он догадывается о цели нашего визита.

— Ну это уже из области фантастики! Ты забываешь, что мы вернулись на неделю назад. У твоего Джумы пока все в порядке. А ханкинскому беку и в голову не приходило с ним расправиться.

— Не скажи, — возразила она. — Эти местные князьки, конечно же, самодуры и самоуправы, но что касается Джумы, то тут бек вряд ли сам решился бы на расправу.

— Ты думаешь, расправа санкционировалась свыше?

— Да, — ответила она. — Я так думаю. Больше того, я почти уверена.

— Может быть, ты и права, — покачал головой Симмонс. — Одно дело прикончить какого-то бедолагу-арбакеша или спалить дом дехканина за неуплату налога, совсем другое — расправиться с человеком, который внезапно и необъяснимо набрал силу.

— И пользуется расположением людей еще более необъяснимых и влиятельных. Ты недооцениваешь хана, Эрнст. Возможно, охранки как таковой у него и нет, но в том, что глаза и уши есть всюду, можешь не сомневаться. Ему, конечно же, докладывают и о нас, и о тех, с кем мы имеем дело.

— Ты права, — повторил он. — И что из этого следует?

— А то, что выколотить у хана фирман о назначении Джумы ханкинским беком будет труднее, чем тебе кажется.

— Казалось, — поправил Симмонс. — Теперь уже не кажется.

— Тем лучше. И что ты намерен делать?

— Купить фирман. Предложить его величеству столько золота, что у него глаза на лоб полезут. Но у тебя, по-моему, какие-то свои планы? Не зря же ты отговаривала меня брать с собой синтезатор.

— Я просто подумала, что хан поверит тебе и на слово.

— Кто его знает? — Симмонс почесал переносицу. — С наличными чувствуешь себя как-то увереннее. Посмотрим.

На лестнице показался Ислам Ходжа и в изысканных выражениях сообщил, что его величество приглашает гостей вниз. Симмонс заверил, что они не заставят себя ждать. Кушбеги кивнул и скрылся.

— Тебе, наверное, лучше говорить с ханом тет-а-тет, — сказала Эльсинора. — Если этот тип будет увиваться рядом, я возьму его на себя.

Симмонс усмехнулся и покачал головой.

— Ты что-то имеешь против?

— Нет.

— Тогда в чем дело?

— В лексиконе. Есть в нем что-то от преступного мира.

— Дорогой мой! — рассмеялась она. — То, для чего мы с тобой сюда приехали, в любом обществе квалифицируется как преступление. Так что бог с ним, с лексиконом.

Уговорить хана, вопреки опасениям, оказалось нетрудно. Стоило Симмонсу предложить венценосцу два мешка золотых монет, согласие было получено, а еще час спустя фирман о назначении Джумабая Худайбергена правителем Ханкинского бекства, скрепленный подписями и печатью, был торжественно вручен супругам. Обговорив детали и формальности и условившись о сроке вступления в должность новоиспеченного бека, Симмонсы простились с ханом и кушбеги и под охраной трех нукеров отправились в Хиву.

Карета, упруго покачиваясь на рессорах, катилась по пыльной дороге. Садилось солнце. Небо за окном кареты приобретало оранжево-золотистый оттенок. Путники, издали завидев карету и нукеров, спешили свернуть с дороги и переждать где-нибудь в стороне, а если это не удавалось, — падали ниц и оставались в этом положении, пока карета проезжала мимо.

Лишь один всадник, ехавший в ту же, что и они, сторону, оглянулся и продолжал свой путь.

— Скажите на милость, какой храбрец! — удивилась Эльсинора, когда они уже почти поравнялись с ним.

— Этот-то храбрец мне и нужен, — пробормотал Симмонс, высунулся из кареты и окликнул всадника:

— Аваз!

— Да, таксыр? — Юноша подхлестнул свою лошаденку, и она затрусила вровень с каретой. Лицо Аваза было задумчиво и спокойно.

— Пересядь к нам, — предложил Симмонс. Аваз кивнул. Карета остановилась. Юноша передал поводья своей лошади одному из нукеров, открыл дверцу и сел напротив супругов. Карета тронулась. Солнце опустилось за горизонт. Вполнеба полыхал закат, и в его желтоватых призрачных отсветах лицо юноши казалось выточенным из янтаря.

— Я уже решил, что мы тебя не нагоним, — сказал Симмонс.

— Нукеры бросили шейха посреди дороги. Я помог ему дотащиться до ближайшего дома. Он совсем плох.

— Ты уверен, что поступил правильно, оказав ему помощь?

— Человеку надо помогать в беде.

— Даже если этот человек враг?

— Шейх просто глуп. Его злоба — от невежества.

Эльсинора смотрела на Аваза с нескрываемой жалостью.

— Может быть, ты и прав, Аваз. — Симмонс похлопал себя по карманам, но сигарет не было. Он сплюнул за окно и отер губы платком. — Что ты намерен делать, мой мальчик? Теперь, когда ты все знаешь?

Прежде чем ответить, юноша долго смотрел в окно. Быстро темнело. Проплывали изуродованные стрижкой тутовые деревца вдоль дороги. Где-то далеко-далеко сверкнул огонек.

— Там… Под деревом на кладбище… Был я? — спросил Аваз не оборачиваясь. «Он даже не сомневается в подлинности того, что видел!» — удивленно подумал Симмонс.

— Да, Аваз. Это был ты.

— Сначала я решил, что это отец… Только потом… Скажите, — Аваз обернулся и пристально вгляделся в Симмонса, потом в Эльсинору. — Я так и умру там, на кладбище?

— Нет, мой мальчик, — Симмонс покачал головой. Он и в самом деле испытывал к этому юнцу что-то похожее на родительские чувства. — Больного, разбитого параличом, тебя принесут домой. Ты проживешь еще несколько лет и умрешь в нищете и одиночестве. Подумай, Аваз. Еще не поздно. Ты еще можешь все изменить.

Юноша сидел сгорбившись, глядя на свои колени. Когда он снова заговорил, голос его был еле слышен.

— Я… — Он медленно повел глазами куда-то в сторону окна. — Тот, умирающий… Отрекусь от своих стихов, да?..

Симмонсу страшно хотелось сказать «да», но он вздохнул и отогнал искушение:

— Нет, Аваз. Ты до конца останешься верен себе. До самого последнего вздоха.

Аваз Отар-оглы некоторое время продолжал сидеть молча, осмысливая услышанное. Потом выпрямился. Медленно набрал полную грудь воздуха. В полусумраке кареты огнем полыхнули его глаза. И было в них что-то безумное, что-то сатанинское, как у того старика на кладбище Иморат-бобо.

— Значит, все правильно! — Голос юноши снова обрел силу и звонкость. — Значит, ничего не надо менять!!

Копыта коней гулко застучали под сводами ворот Хазараси-дарбаза. Мелькнул фонарь в руках стражника.

— Вы великий палмин, — Аваз наклонился к Симмонсу, отыскал в темноте его руку. Крепко пожал. — Спасибо вам за то, что вы не скрыли от меня правду. Теперь у меня чет больше колебаний. Я знаю, как мне жить дальше. Прощайте!

Он распахнул дверцу, соскочил на ходу.

— Прощайте, ханум, — донеслось из темноты. — Вы самая красивая женщина из тех, кого мне довелось видеть. Будьте счастливы! Будьте счастливы оба!

В доме Соура Юсупа несмотря на поздний час продолжалось гуляние, но супруги, сославшись на усталость, уединились в отведенной для них комнате.

На следующий день хозяин долго не решался потревожить сон гостей, а когда, уже ближе к полудню, постучался в дверь, она оказалась незапертой и в комнате никого не было.

Соур Юсуп забил тревогу, перевернул вверх дном весь. дом, опросил всех домочадцев и в панике помчался в Ново-Ургенч сообщить Дюммелю об исчезновении Симмонсов. По дороге он с ужасом думал о том, какая кара ожидает его за то, что он не уберег хозяев, и приготовился к самому худшему.

Не доезжая до Кармана фаэтон, на котором он ехал, поравнялся с крытой арбой, направлявшейся в Ново-Ургенч под охраной десятка казаков из приданного хану для охраны казачьего полка. Арбакеш был Соуру Юсупу знаком и из разговора с ним Соур узнал, что тог послан к Симмонсу за каким-то очень важным грузом. Доверенный «Дюммель и K°» отчетливо представил себе, какой поднимется переполох, когда арбакеш с казаками явится к Симмонсу, окончательно пал духом и, отдав себя на волю провидения, пристроился к арбе и до самого Ново-Ургенча шепотом молился аллаху, хотя в душе не очень-то надеялся на его помощь.

Каково же было его удивление, когда первый, кого он увидел, подъезжая к дому Симмонсов, был его хозяин, разгуливающий возле фонтана в полотняном костюме и соломенной шляпе-канотье. Не веря своим глазам, Соур Юсуп выскочил из фаэтона, подбежал к хозяину и склонился в поклоне. Тот поздоровался с ним за руку. Рука была как рука, вполне материальная, холеная, с ухоженными ногтями и пахла дорогим одеколоном. Соур Юсуп даже к лицу ее прижал от избытка чувств, мысленно возблагодарил всевышнего и дал обет построить в благодарность возле своего дома минарет, каких в Хиве еще не бывало.

Но не зря говорят, что дорога в преисподнюю вымощена благими намерениями; со временем религиозный экстаз поостыл, и скуповатый Соур Юсуп, правда, построил минарет, но высотою всего каких-нибудь четыре метра, и несколько лет спустя вымахавший рядом карагач скрыл минарет-заморыш от досужих глаз под своей могучей кроной.

Джума проснулся от дикой головной боли. Ломило поясницу, ныли руки и ноги, голова буквально раскалывалась на части. Не открывая глаз, он мысленно восстановил все, что произошло за вчерашний день, и застонал сквозь стиснутые зубы.

Вспомнился разговор с Симмонсом и Эльсинорой, их обещания сделать его беком. Какой там бек! Он провел ладонями по лицу и глубоко вздохнул. Сегодня будут хоронить Гюль, а он здесь. Надо ехать в Ханки. Даже если его там убьют нукеры, все равно надо ехать. Проводит ее на кладбище, а там будь что будет.

Он открыл глаза и поднялся с курпачи. В окно ярко светило солнце. Джума потянулся, разминая затекшие члены, и замер: рядом с его изголовьем на кошме были аккуратно сложены вощеный полосатый халат, батистовая рубаха, суконные брюки, алый поясной платок и мохнатая каракулевая папаха. Поверх одежды лежала кривая сабля на перевязи. Возле двери тускло отсвечивали голенища новеньких яловых сапог.

«Что это? — пронеслось в его голове. — Откуда? Зачем? Неужели то, о чем они говорила ему вчера, — правда? Ведь это одежда бека. И сабля…»

Он зажмурился и снова открыл глаза. Все осталось, как есть, и одежда, и сапоги, и сабля в. поблескивающих начищенной медью ножнах. Значит, правда? Значит он, Джума, действительно станет ханкинским беком?! Ну, держись, Нураддин!

Голова мгновенно прошла. Джума торопливо сполоснул лицо и переоделся. Он застегивал перевязь, когда в дверь без стука вошел Симмонс.

— Готов? Молодец! Поторапливайся, там тебя уже ждут.

— Кто… ждет?.. — выдохнул Джума.

— Как кто? Нукеры, чиновник из ханской канцелярии. Поезжай принимать дела, бек. Желаю успеха!

И тут Джума сплоховал. Ему бы держаться с достоинством, чинно поблагодарить, а он повалился на колени, схватил руку хозяина, зарыдал глухо, словно залаял.

— Встань, — резко приказал Симмонс и отобрал руку. — Тоже мне, бек! Будь мужчиной, черт бы тебя побрал!

— Буду! — Джума скрипнул зубами, вскочил на ноги. — Клянусь, буду!

— Ну вот и прекрасно! — Симмонс пристально вгляделся в раскрасневшееся лицо бывшего фаэтонщика. Поджал губы. — А теперь пойдем, я тебя твоей свите представлю.