Часть двора позади домов аптекаря и начальника налогового управления. Аптекарь – старожил этих мест; его сосед приехал сюда откуда-то с юга не так давно.

Слева белеют стены довольно большого глинобитного амбара. Еще левее – колодец. Между амбаром и колодцем растет высокое дерево камелии, на котором среди темно-зеленых листьев алеют цветы.

Справа – живая изгородь из кустарника. За нею видно персиковое дерево с двумя-тремя распустившимися цветами. Фоном обязательно должна быть гряда гор с покрытыми снегом вершинами.

Дверь амбара закрыта. Сбоку стоят полозьями вверх огромные сани.

Ярко светит полуденное солнце.

У амбара двое мужчин убирают лопатами снег.

Перелетая через двор, комья снега с легким шлепком падают в ручей. Иногда откуда-то доносится колыбельная.

Первый мужчина (воткнув в снег лопату). Уф, поясница болит.

Второй мужчина. И у меня.

Первый мужчина. Покурим, что ли.

Второй мужчина. Погоди, скоро закончим.

Первый мужчина. Да нет, еще вон сколько осталось. Слушай, сохранить бы этот снег и летом продавать его, а?

Второй мужчина. Ну! Торговать вечером у храма – огромные деньги загребли бы!

Первый мужчина (смеется). Набить в соломенные мешки и у ворот храма Инари развернуть торговлю!

Второй мужчина (приостановив работу). «Снег! Снег! А кому снег!» Сбегаются детишки, сбегаются красавицы…

Первый мужчина. Во-во… Да ты же смазливой девице сразу уступишь в цене, горе-торгаш.

Второй мужчина. Ну что делать, ежели я такой добрый.

Первый мужчина. Добрый только для девиц.

Второй мужчина. А для кого еще стараться, как не для них?

Оба смеются. Затем, вспомнив, что надо заканчивать уборку, начинают разгребать снег.

Первый мужчина. Персики уже зацвели, а снег все еще твердый.

Второй мужчина. Да еще какой твердый…

Первый мужчина. А перед склепом снега совсем нет. Хоть солнце там и не бывает.

Второй мужчина. Действительно, снега нет.

Первый мужчина. За обрывом, глядишь, уже петрушка появилась.

Второй мужчина. Ну! Полным-полно. (С явным удовольствием.) А помнишь, как мы гурьбой ходили туда собирать петрушку?

Первый мужчина. Еще бы! Где сейчас все те девицы?

Второй мужчина. Где они?

Первый мужчина. С другими наши красавицы… как это ни печально…

Второй мужчина. И не говори… Разлетелись наши рыбоньки.

Первый мужчина. Сначала строили глазки, а потом – раз – как ласточки осенние: к тому дереву слетятся, на этом отдохнут…

Второй мужчина (с силой воткнув в снег лопату). А мужчине что остается? Тыкать палкой в синее небо: авось удастся подцепить!

Первый мужчина (всматриваясь вдаль). Глянь-ка.

Второй мужчина (смотрит в ту же сторону). А что?

Первый мужчина. Не хозяйский ли это сын там, среди глициний?

Второй мужчина. Эй, Фудзи-тян![1] Фудзи-тян, что ты там делаешь?

Первый мужчина. Да он читает.

Второй мужчина. И правда. Одни книги у парня на уме. Кем вырастет?

Первый мужчина. Кем вырастет, не знаю, но большим человеком станет – это точно.

Второй мужчина. Чуть что, наш господин: «Я, – говорит, – таким своего сына сделаю, что при одном его имени люди будут называть наш город, а называя город, вспоминать его имя».

Первый мужчина. Так оно и будет.

Второй мужчина. Он вроде ездил сдавать экзамены в гимназию. И что, сдал?

Первый мужчина. Не знаю, думаю, все в порядке. Хозяин страсть как беспокоился.

Второй мужчина. Да уж наверное. (Серьезно.) Кстати. Недавно встретил Дзинскэ, что в центре города живет. Слышал от него хорошую новость.

Первый мужчина. Да? Какую?

Второй мужчина (задумчиво покачал головой). Правда, не нашего ума это дело… Соседская девица – дочь налогового начальника – оказывается, вместе с нашим-то ездила. Первый мужчина. Да ну?! Зачем?

Второй мужчина. Эта девица ведь тоже бойкая. «Я, – говорит, – в женскую гимназию поступать поеду».

Первый мужчина (враждебно). И эта – туда же?!

Второй мужчина. Я когда услышал, что дочь этого черта

бородатого с молодым господином ездила – он тоже хорош! – такая досада меня взяла!

Первый мужчина. Это кто-нибудь видел?

Второй мужчина. Дзинскэ своими глазами видел, как они в поезд садились. (Ехидно.) Когда эти двое выставились из одного окна, вот была картинка!

Первый мужчина. Ну, паршивка!

Второй мужчина. Ах ты, черт бородатый!

Первый мужчина (вздохнул). Никак не могу поверить, что они вместе ездили.

Второй мужчина. И я не могу…

В это время слева, со стороны ограды, слышатся голоса: женщины что-то кричат мужчинам.

Бабы из дома этого бородатого черта чего-то кричат нам.

Первый мужчина (вызывающе, оскалившись). Ну, чего орете? Не слышно!

Голос первой женщины. Не смейте кидать снег к изгороди!

Первый мужчина. Почему? (Второму.) Кричит, что нельзя кидать снег к изгороди.

Второй мужчина. А кто кидал туда снег? Если у вас есть глаза, где вы видите там снег?

Голос первой женщины. Вот люди! Поглядите, да ведь вы же завалили снегом всю изгородь!

Голос второй женщины. Слепые они.

Первый мужчина. Что болтаешь? «Слепые»… Ишь, свалились на нашу голову. И вообще… Раз у черта бородатого кормятся, – сами, значит, черти.

Второй мужчина. Обмазали свои физиономии белилами, – тьфу! – как будто с того света явились.

Голос первой женщины. Ой, ну что это за люди?! С вами, деревенщиной, лучше и не говорить – всю как есть заплюют. В общем, как хотите, но только снег не сваливайте у нашей изгороди.

Второй мужчина. У вашей изгороди?! Там усадьба господина директора школы. Говорите, да не заговаривайтесь. Ясно!?

Появляются две женщины.

Вторая женщина. Какая разница? Пока мы ее арендуем – она наша.

Первый мужчина (переходя в наступление). И потом, что значит «заплюют»? И вы, и ваш бородач, и девица его – все вы едите, потому что вас кормит «деревенщина». Вот так! Тоже мне – столичные жители. Ни с Новым годом поздравить, ни поздороваться как следует не умеют. Откуда только такие берутся…

Второй мужчина. А эта, их девица – тоже нахалка. Ей самое место – в каком-нибудь захудалом чайном домишке.

Первая женщина (второй.) Слушай! Что они болтают о молодой хозяйке?! Я ни слова не понимаю.

Вторая женщина. Пусть треплются. Обо всем расскажем господину.

Первый мужчина. Да что такое ваш господин? Кто его боится, черта бородатого?!

Второй мужчина. Вы все там воры!

Первая женщина. Воры? Что мы украли? Когда? Ну-ка, скажи.

Второй мужчина. И скажем. Вы не просто воры, вы – бессовестные воры.

Первая женщина. Ну, где и что украл наш хозяин?

Второй мужчина. Уж если ваш хозяин не вор, то кто же вор? Яблоки в саду у директора школы кто крал? Кто упаковывал их в ящики и отправлял по почте? Ну? Что? Что?

Первая женщина. Нет слов… Кто крал яблоки в саду директора школы… А ты что, сторожил сад? Откуда у тебя такие сведения?

Второй мужчина. Не сторожил, но знаю, кто крал. Из деревенских никто до таких фокусов не додумается: отправить по почте краденые яблоки.

Вторая женщина (язвительно). Вот что я вам скажу: среди яблок, которые мы отправляли по почте, нет и не могло быть ни одного краденого.

Первая женщина. За каждое сполна заплачено. А если сомневаетесь – спросите у директора школы. Если уж на то пошло, то, скорее, ваш хозяин – вор.

Первый мужчина. Наш хозяин? Вор?! Что и где он украл? Первая женщина. Раму – вот что. Наш господин, чтобы укрыть деревья, поставил рамы, а ваш хозяин одну украл. Что, не так?

Вторая женщина. Вор он, наглый вор!

Первый мужчина. Ах, вор?! А кто в наш колодец охры насыпал? Беру, ем рис – а он красный, наливаю чаю – тоже красный. Это все ваш бородатый убивец!

Первая женщина (направляясь к мужчинам). Что? Наш хозяин бросил охру в ваш колодец?! Ладно. А в прошлом году во время праздника Бон, кто нагромоздил у нас в прихожей каменных божков? Мы-то знаем, чьи это проделки.

Второй мужчина. Вот вы как?! Ну тогда… Мы знаем, кто с саней хозяина отодрал железки и продал их кузнецу. Вторая женщина. Вы говорите, наш хозяин убийца, а вот ваш и в самом деле убийца. Продает людям лекарства, от которых пользы ни на грош, зато сам большие деньги загребает.

Первый мужчина. А ваш бородатый берет взятки. И потом выкупает девок из публичных домов.

Второй мужчина. Ха! Да и жена у него небось из таких девок.

Первая женщина. Как вам не стыдно! Хозяин взял себе жену из очень порядочной семьи, она дочь судьи.

Вторая женщина. Вот именно. И вообще на нее молиться нужно, только вы недостойны этого. Не в такой дыре нашей госпоже надо было бы жить…

Первый мужчина. Ха-ха-ха! Это уже интересно. Так зачем же она здесь живет и ест наш деревенский рис?… Коли не любит деревню, пусть убирается отсюда…

Первая женщина. Вас, бестолковых, не переговоришь, только день зря проходит. Вот погодите, вернется хозяин – все, все ему расскажем.

Вторая женщина (пошептав что-то на ухо первой). Вы торгуете снадобьями, которые не имеют лицензий. Стоит нашему господину только заикнуться – и конец вашей лавочке. А? Каково?

Первая женщина. Нет аптеки – и вас на мусорную свалку.

Первый мужчина. Что?! А вашему бородатому черту недавно трактирщик всучил щенка, да еще в придачу деньгами взятку дал.

Первая женщина. Ну все. Хватит. Болтайте что хотите. Слушать мы больше не намерены.

Вторая женщина. С дураками говорить – только время изводить.

Первая женщина. Хоть вы и у аптекаря служите, нет такого лекарства, чтоб излечило от дури.

Женщины торопливо уходят.

Первый мужчина (негодующе провожает их глазами). Ну, как тебе это нравится?

Второй мужчина (поднимая с земли камешек). Ну-ка, бабы, подождите! (Бросает камень вслед, после чего напряженно, как солдат, выстреливший из пушки, смотрит в сторону удалившихся женщин.)

Тишину внезапно разрывает звон разбитого стекла. Испугавшись более, чем следовало бы в такой ситуации, мужчины бросают лопаты и убегают.

Пауза.

Перепрыгнув через ручей, на авансцену выходит Фудзиноскэ. Он выглядит старше своих двенадцати лет. У него бледное нервное лицо рано повзрослевшего, умного подростка. Очень напоминает юных героев европейских сказок. Во всяком случае, в его облике нет той сентиментальности, которая свойственна травести в традиционном японском театре. Пройдя мимо амбара, Фудзиноскэ остановился под камелией.

Справа из-за живой изгороди тихо выходит бродячий Торговец лекарств а ми – старик с тяжелым синего цвета узлом за плечами. У него вид усталого путника. В смиренном взгляде угадывается проницательность умудренного жизнью человека.

Торговец. День добрый. Не знаете, где здесь аптека «Маруфудзи»?

Фудзиноскэ (несколько удивившись). «Маруфудзи»? Это наша аптека.

Торговец (обрадованно). Молодой господин – член семьи Маруфудзи?

Фудзиноскэ. Да. А у вас к нам какое-нибудь дело?

Торговец (указывая налево). Это, значит, дом господина Маруфудзи?

Фудзиноскэ. Да. А вы, дедушка, откуда?

Торговец. Эхе-хе… С севера иду.

Фудзиноскэ. Торгуете лекарствами?

Торговец. Именно так. Бальзам, пилюли «дараский», «уру-юсу»…

Фудзиноскэ. «Дараский»? Вы сами изготовляете?

Торговец. Да… Эхе-хе… Но после того, как появилось много подделок и шарлатаны пустили слух, что именно они изготовляют настоящее лекарство, ох-ох… дела пошли плохо…

Фудзиноскэ (проявляя живой интерес). Интересно, а «дараский», что мы продаем, – вашего производства?

Торговец. Никаких сомнений, юный господин. Уже сорок лет, как ваша аптека закупает это лекарство у меня, подделок у вас быть не может.

Фудзиноскэ. И все равно иногда попадается как будто не то.

Торговец. Очень может быть. Но это только по виду, само лекарство то же самое. Пилюли, молодой господин, бывают трех сортов: по двадцать сэн, по десять и по пять сэн. (Вытаскивает из-за пазухи бледно-голубое полотенчико и достает из него три небольших мешочка.)

Фудзиноскэ с интересом следит за стариком.

Взгляните, молодой господин, это пилюли моего изготовления. Как вы знаете, они, когда берешь их в рот, разламываются с хрустом. Так вот в подделки, чтобы они хрустели на зубах, добавляют песок или другие вредные вещества. Эхе-хе… Вы знаете, господин, нам дарован родовой герб, и мы ставим печать на все свои лекарства. Печать – это чрезвычайно важно.

Фудзиноскэ (проявляя странный интерес, подходит ближе). А какой у вас герб?

Торговец. Это герб знатного рода Коноэ – изображение пиона внутри круга. Мы оттискиваем его на золотой фольге.

Фудзиноскэ смотрит на герб с таким вниманием, что кажется, у него от напряжения кружится голова.

(Морщинистыми руками сворачивает полотенце.) Ваш дом всегда стоял тут? По-моему, что-то изменилось.

Фудзиноскэ (как будто очнувшись). А? Наш дом? Всегда… Правда, его перестраивали. А что, дедушка, вы уже бывали у нас?

Торговец. Лет двенадцать-тринадцать назад, эх-эх, частенько приходил сюда. Н-да… Все здесь совсем иначе. Вот того дома тогда не существовало. (Показывает направо, на дом начальника налогового управления.) Вокруг был луг, видны были даже поезда там вдали.

Фудзиноскэ. У-у, это еще, наверное, до моего рождения.

Торговец (рассматривая лицо Фудзиноскэ). Да-да… У господина Маруфудзи был в то время один ребенок, только мне казалось – девочка. (Еще раз пристально посмотрел на Фудзиноскэ.) Значит, то была не девочка? Вы ведь сын господина Маруфудзи?

Фудзиноскэ. Да. Но дедушка, наверное, запомнил не меня, а мою сестрицу.

Торговец. Ну конечно-конечно. Эхе-хе-хе… Старый стал, памяти нет. Да-да, конечно, то была ваша сестрица. Сколько ей сейчас?

Фудзиноскэ (печально). Сестра умерла.

Торговец (не особенно удивившись, однако с повышенным вниманием). Эхе-хе… Умерла, значит, сестрица… А когда?

Фудзиноскэ. Четыре года назад.

Торговец. Четыре года назад… Отец, должно быть, очень горевал. И юный господин, надо думать, до сих пор печалится по ней.

Фудзиноскэ. Печалюсь. Но почему-то мне кажется, сестрица где-то в другом месте живет.

Торговец (улыбаясь). В другом месте? Да, может, и в самом деле… Живет где-то ваша сестрица. Очень может быть. (Меняя тему разговора.) А господин Маруфудзи дома?

Фудзиноскэ. Дома. У вас к нему дело?

Торговец. Эхе-хе. Я долго торговал на Хоккайдо, весь остров исходил, давно вашего отца не видел, захотелось поговорить с ним немного.

Фудзиноскэ. А мне, дедушка, кажется, что я вас когда-то встречал.

Торговец (идя влево). Да? Лучше войти в дом с парадного. (Перед амбаром приостановился.) Гм, странное дело: вот отсюда мне все вдруг вспомнилось… За амбаром должен быть пруд, а рядом, помнится, маленький храм в честь Инари…

Фудзиноскэ (провожая глазами торговца). Ой-ой, не туда, там черный вход в трактир.

Торговец со смиренным видом уходит налево. Слышен только его голос: «Снега-то, снега еще сколько!»

Дедушка, вам надо направо! (Стоит перед дверью амбара и смотрит в ту сторону, куда ушел старец.)

Под звуки колыбельной тихо опускается занавес

Обстановка почти та же, только двери амбара раскрыты настежь, чуть по-другому цветет камелия, весь снег убран. Над изгородью – персиковое дерево все в цветах, впрочем, не слишком ярких. Утреннее солнце освещает заднюю часть двора.

На ступеньках амбара сидит Фудзиноскэ, справа от него стоит четырнадцатилетняя Кимико. Волосы заплетены в косу; у нее тонкое лицо, красивые глаза. Но по сравнению с Фудзиноскэ она более «земная».

Кимико (разговаривает с Фудзиноскэ, как старшая сестра с младшим братом). Я еще не знаю своих отметок. А ты?

Фудзиноскэ. И я пока не знаю. Да наверняка провалился…

Кимико. Не может быть! Вот я точно не сдала. По географии такие трудные вопросы были. Фудзи-тян, вот ты знаешь, где находится город Веллингтон?

Фудзиноскэ. Веллингтон?

Кимико. Вот где Манила, например, я знаю, ну а…

Фудзиноскэ. Манила – порт на Филиппинских островах, там выращивают табак… А Веллингтон? Где он, в самом деле?

Кимико. И я никак не могла вспомнить. Досадно мне стало, ну так досадно, чуть не заплакала.

Фудзиноскэ. А ведь я что-то слышал про Веллингтон… А сколько вопросов было по географии?

Кимико. Надо было ответить хотя бы на три из пяти. Я на три ответила, а про Веллингтон ничего не смогла написать. Из-за этого, наверное, сильно снизят отметку.

Фудзиноскэ. Выбрала бы другой вопрос.

Кимико. «Другой»… Другие и того хуже: сколько чего производят, да какая у какой страны территория… Откуда мне знать это?

Фудзиноскэ. Ну а мне все станет известно завтра. Ох, скорей бы наступило завтра!

Кимико. Как я тебе завидую!.. Узнаешь и сразу, наверное, уедешь в город.

Фудзиноскэ. Придется… Да нет, наверняка я провалился. А вот ты, Кимико-сан, сдала экзамены успешно.

Кимико. Что ты, что ты! Я точно не прошла… Хотелось бы мне увидеть, как ты в форме с золотыми пуговицами будешь гулять по городу.

Фудзиноскэ (покраснев). Не надену я эту форму.

Кимико. Так нельзя, учителя ругать будут. Наденешь фуражку с новенькой блестящей кокардой и будешь ходить такой важный…

Фудзиноскэ. Не будет этого.

Кимико. Будет, будет! А нашу школу совсем забудешь.

Фудзиноскэ. Все, что ты говоришь, произойдет, только не со мной, а с тобой, Кимико-сан.

Кимико. Я? Забуду? Ни за что! Знаешь, Фудзи-тян, если бы тебе пришлось остаться тут, а мне ехать – я бы не поехала.

Фудзиноскэ. Все это враки. Наденешь красную парадную юбку, будешь гулять по улице, а встретишь меня – и сделаешь вид, будто не знаешь. А что, не так? Гляди, покраснела.

Кимико (протестуя). Нет! Там у тебя появятся другие, хорошие… А меня сразу забудешь.

Фудзиноскэ. Что значит «другие, хорошие»?

Кимико. Ну, хорошие… которые тебе нравятся.

Фудзиноскэ (сконфузившись). Никто мне так уж… не нравится.

Кимико. Да? А на станции, помнишь? Стояла такая, с прической «маргаретт», – кто она?

Фудзиноскэ (серьезно). А, это дядина дочь. Да ну, такая…

Кимико. А как ее зовут?

Фудзиноскэ. Цуюко.

Кимико. Цуюко-сан… Красивое имя.

Фудзиноскэ. Только и хорошего, что имя.

Кимико. Но ведь она тебе нравится?

Фудзиноскэ. Терпеть не могу.

Кимико. Но кто-нибудь же тебе нравится?

Фудзиноскэ. М-мм… Никто мне не нравится.

Кимико. Да?… Ты, Фудзи-тян, значит, весь белый свет не любишь?

Фудзиноскэ. Ну… не совсем так…

Кимико. Значит, все-таки есть такие, кто нравится, и такие, кто не нравится?

Фудзиноскэ. В общем-то да, но… знаешь…

Кимико (с детской непосредственностью). Кто же тебе нравится больше всех?

Фудзиноскэ. Господин директор школы!

Кимико. Да нет, я не о том спрашиваю, не из мужчин…

Фудзиноскэ (не без издевки). Ну, тогда моя мама.

Кимико. Ты хитрец, Фудзи-тян. Оттого ты так и говоришь,

что тебе многие нравятся. Не хочешь – не говори. Только я всем расскажу, какой ты…

Фудзиноскэ. Ну ладно… А может, лучше не надо? Хорошо, так и быть…

Кимико. Скажи, скажи. Цуюко?

Фудзиноскэ. Нет.

Кимико. Дочь директора школы Мино?

Фудзиноскэ. Нет.

Кимико. О-Минэ из винной лавки?

Фудзиноскэ. Нет.

Кимико (после некоторого раздумья). А, поняла! Кажется, угадала. Значит, так: идти прямо, там перед склепом школа, а сбоку дом по… Ну, она?

Фудзиноскэ (с улыбкой). Кто?

Кимико. По… по… по… Ну, понял?

Фудзиноскэ. «По-по-по»… Не знаю, кто это По-по.

Кимико. Почтальонова дочь Кинуко. Ведь так? Ну конечно, она!

Фудзиноскэ. Эту Кинуко я просто ненавижу.

Кимико. Да? Тогда кто же?

Фудзиноскэ. Ну ладно… Ладно, скажу… Только мне как-то неловко.

Кимико. Да чего неловко? Говори, не стесняйся.

Фудзиноскэ (указывая пальцем на Кимико). Та, кто мне нравится, вот здесь.

Кимико (сразу покраснев). Ой!.. Неправда! Неправда, неправда! Ты обманываешь!

Фудзиноскэ. Не обманываю.

Кимико. Ну, тогда шутишь. Шутишь, и все.

Фудзиноскэ. Нет. Я не шучу. А что, Кимико-сан, если это правда, ты обидишься?

Кимико. Нет, не обижусь, но… Но как-то не верится, что ты говоришь правду.

Фудзиноскэ. Слушай, давай я подарю тебе что-нибудь. Что хочешь? Книгу. Или лучше часы, которые купил мне отец.

Кимико (положив руку на плечо Фудзиноскэ). Ничего я не хочу. Фудзи-тян, я тебе в самом деле нравлюсь?

Фудзиноскэ (глядя Кимико в глаза). Да. Больше всех. А что, этого нельзя говорить?

Кимико. Нет, почему же… Фудзи-тян, а сказать тебе, кто мне нравится? Больше всех мне нравится… этот человек. (Указательным пальцем касается его носа.) Ну? Понял?

Фудзиноскэ (смеется). Вот это как раз неправда.

Кимико. Тогда и ты сказал неправду.

Фудзиноскэ. Нет, я правду сказал, а Кимико, кажется, обманывает.

Кимико. Если я обманываю, то и ты обманываешь.

Фудзиноскэ. Я же говорю тебе, что не лгу.

Кимико. И я сказала правду. Мы оба сказали чистую правду. Разве не так?

Фудзиноскэ. Так. Я давно уже люблю тебя.

Кимико. И я… и я… (Хочет взять Фудзиноскэ за руку.)

Фидзиноскэ (быстро отодвигается). Слышишь? Кто-то зовет тебя.

Кимико (огорченно). Кто? Я не слышу.

Оба смотрят в сторону дома Кимико.

Через некоторое время за изгородью появляется служанка.

Служанка. Кимико-сан!

Кимико (живо). Что?

Служанка (бросив презрительный взгляд на Фудзиноскэ).

Вас госпожа зовет.

Кимико. Зачем? Я нужна?

Служанка. Наверно. Во всяком случае, госпожа велела сказать, чтобы вы сейчас же шли домой. И потом… Ваш батюшка будет очень недоволен, если узнает, что вы бываете тут.

Кимико. Почему?

Служанка. «Почему», «почему»… Да потому, что это дом аптекаря.

Кимико. Ну и что?

Служанка. Но ведь… Вам не велят встречаться ни с кем из этого дома.

Кимико. Знаю. Но Фудзиноскэ – мой друг по школе.

Служанка. Так-то оно так, но все нее…

Кимико. Тебе не кажется, что ты болтаешь лишнее?

Служанка. Нет, я ничего такого не говорила.

Кимико. Я занята. Я отдыхаю.

Служанка. Что же мне сказать госпоже?

Кимико (раздраженно). Передай, что я скоро вернусь.

Служанка. Барышня, вы только обязательно вернитесь до прихода господина.

Кимико. Ну хорошо.

Служанка уходит, с нескрываемой ненавистью поглядев на Фудзиноскэ. Он и Кимико некоторое время, огорченные, стоят молча.

Кимико. Фудзи-тян, ты рассердился?

Фудзиноскэ. Почему?

Кимико. Служанка наговорила таких глупостей… Определенно ты рассердился,

Фудзиноскэ. Нет, ничего. Я ведь хорошо знаю, какая между нашими домами вражда.

Кимико. Да… Иногда ты тоже, наверное, ненавидишь меня?

Фудзиноскэ (горячо). Да нет! Нет! Я вообще ни к кому так не отношусь. Я просто не могу ненавидеть.

Кимико. И я ни к кому из ваших ни разу не испытывала ненависти. Как ты думаешь, почему старшие постоянно ругаются? Почему?

Фудзиноскэ. Вот именно. И главное – по пустякам. Вот вчера, например, наши мужики сцепились с вашими служанками, стекла побили.

Кимико. Ага. Меня в это время дома не было. Возвращаюсь – шум стоит! Хорошо, что как раз тогда зашел директор школы, а то такое было бы – страшно подумать!

Фудзиноскэ. Это уж точно… А что думает директор школы по этому поводу?

Кимико (как взрослая). Говорит, звезда плохая.

Фудзиноскэ. «Звезда»? Какая звезда?

Кимико. Я сама толком не поняла… Какая-то звезда, а может, расположение звезд. В общем, по звездам получается, что мой отец и твой отец должны убить друг друга… Не знаю, можно ли в это верить? (Задумавшись.) Покойная бабушка тоже часто говорила про звезды… А ты веришь в звезды?

Фудзиноскэ. Как сказать?… Не верю, конечно, но… Прежде всего, я никогда не задумывался об этом. И потом, много странного на белом свете. Ну а звезды… Вот в китайских книгах написано, что звезды – это души людей.

Кимико (печально). Не знаю, может, это и так… Мы вот, как приехали сюда, ведь жили дружно со всеми соседями. И отец твой заходил к нам, с моим отцом сакэ пил. И ты ведь часто приходил к нам, правда? Тогда, что ли, звезды были благоприятны, а потом постепенно стали меняться к худшему?

Фудзиноскэ. Я думаю, не сами звезды стали плохими, а дело в их расположении. Но, знаешь, не хочется думать об этом. Вот буду дальше учиться, много читать… В книгах обо всем написано.

Кимико. Да… Ты, Фудзи-тян, станешь ученым человеком. И совсем забудешь меня.

Фудзиноскэ. Нет. Не забуду. Никогда не забуду.

Кимико. Правда? Все равно, если будешь без конца читать книги, я стану тебе не нужна.

Фудзиноскэ. Ну что ты, наоборот, будем вместе читать, и это укрепит нашу дружбу. Знаешь, как я мечтаю об этом! С этой мечтой хочу дальше учиться.

Кимико (очень «по-женски»). Бабушка наша о дружных людях говорила: две неразлучные звезды… (Приблизилась к Фудзиноскэ и взяла его за руки.) Какая у тебя гладкая рука… А у меня по сравнению с твоими руки очень большие. Отчего они у тебя такие холодные? Дай потру, погрею. Ой! Тук, тук, тук – будто у тебя там часы тикают…

Фудзиноскэ подавляет вздох. Вообще он похож сейчас на деревянного Будду.

После маленькой паузы между амбаром и колодцем тихо появляется Торговец. На нем легкое кимоно, видимо, с чужого плеча, руки держит по-стариковски за спиной.

Торговец. Прошу прощения за беспокойство. Вы здесь, сынок? А я со вчерашнего вечера так и остался тут, докучаю вам. Эхе-хе… И батюшка ваш изволил обрадоваться нашей встрече, до утра вдвоем пили, беседовали. А у вас в комнате, сынок, всю ночь свет горел – все читали, да?

Фудзиноскэ (подошел к старику). Читал. Значит, вы, дедушка, у нас ночевали? Долго еще гостить будете?

Торговец. Собирался сегодня идти дальше, да отец ваш говорит, чтобы непременно пробыл тут еще пару деньков. Да я и сам подумал: ведь стар уже, вряд ли еще когда-нибудь доведется сюда попасть. Так что побеспокою вас еще два-три дня.

Фудзиноскэ (радостно). Это прекрасно! А сколько вам лет, дедушка?

Торговец. Мне уже, эхе… год скоро будет.[2]

Фудзиноскэ. «Год»… Это значит – шестьдесят первый?

Торговец. Бери больше, сынок, – семьдесят первый.

Фудзиноскэ (изумленно). Да ну?! Я бы ни за что не дал вам больше шестидесяти.

Торговец. Премного благодарен. Такие, как я, те, что жизнь больше в дороге проводят, забывают о возрасте, душой молодыми остаются. Вот так-то. (Взглянув на Кимико.) А это чья барышня будет?

Фудзиноскэ (тоже посмотрел на Кимико). Она из того дома. Ее отец – начальник налогового управления.

Торговец (как будто наконец вспомнил что-то). Неужели? Так-так… Эхе-хе… А когда ваша семья переехала сюда? Не помнишь?

Кимико (несколько испуганно). Мы приехали сюда пять лет назад.

Торговец. Пять лет назад… Так… А родом откуда?

Кимико. Отец из префектуры Сайтама. Но я там не жила никогда. Мы часто переезжали с места на место.

Торговец. Так-так… Переезжали, значит… Служивым людям… эх-эх… часто приходится менять одно место на другое, а как иначе? Иначе продвижения не будет… Хорошая барышня. (Пристально смотрит на Кимико.) Сколько лет?

Кимико. Четырнадцать.

Торговец. Четырнадцать… (Обращается к Фудзиноскэ.) Если бы ваша сестрица, сынок, была жива – сколько бы ей стукнуло?

Фудзиноскэ. Тоже четырнадцать.

Торговец. Так… Четырнадцать… славная была девочка. Иногда плакала, видя меня. Эхе-хе… Никак не могу поверить, что ее нет. А вы, сынок, счастливый, у вас есть хороший друг. Будьте всегда дружными. (Медленно идет влево.)

Фудзиноскэ и Кимико провожают глазами старика.

Торговец (внезапно останавливается). Странное дело! Когда прохожу мимо амбара, мне все слышится детский плач.

Фудзиноскэ (с любопытством). Что? Что вы сказали, дедушка?

Торговец (повернув голову к Фудзиноскэ). Ничего, ничего… Не обращайте внимания. Мало ли что может послышаться старым ушам. Вчера показалось мне, что дитя плачет. Вот и сегодня опять… Наверное, вспомнилось, как матушка ваша тут ребеночка успокаивала.

Фудзиноскэ (еще более заинтересованно). А что, мама перед амбаром нянчилась с сестрицей?

Торговец. Эхе-хе… Вот тут она расстелет, бывало, циновку, возьмет девочку на колени и кормит ее грудью… Вот, вот опять будто ребенок плачет… Эхе-хе… Ну, да это дело стариковское, не надо удивляться… Будьте здоровы, молодые люди. (Уходит.)

Кимико. Что это за странный дед?

Фудзиноскэ. Он снабжает нас лекарствами. Приходил сюда, когда меня еще на этом свете не было; говорит, хорошо помнит мою старшую сестрицу.

Кимико. Да, когда Цунэ-сан была совсем маленькой. И все-таки странно то, что он говорил… Детский плач слышал все время… Может, старик не в своем уме? Определенно он сумасшедший.

Фудзиноскэ. Честно говоря, и мне так кажется. Что за детские голоса? Странно! Слушай, может, его лиса околдовала?

Кимико (заглядывает в амбар). Дед говорил, плач доносится из амбара, но я ничего не слышу.

Фудзиноскэ. И я ничего не слышу.

Кимико. Как там темно… А помнишь, мы заходили туда и еще мышонка поймали, маленького такого…

Фудзиноскэ (снял обувь, поднялся по ступенькам, продолжая смотреть в глубь амбара). Ага, помню.

Кимико. А помнишь, из шкафчика Цунэ-сан мы достали какую-то книгу и твоя мать нас ругала. И Цунэ-сан плакала, и мы ревели. Помнишь?

Фудзиноскэ. Первый раз мать так сильно ругалась. Никак понять не могу, что то была за книга?

Кимико. В самом деле, что за книга? Наверное, детям просто нельзя было ее смотреть.

Фудзиноскэ. Может, то были рецепты лекарств. Я в этих книгах ничего не понимаю. (Не может подавить любопытства.) Я все-таки зайду, посмотрю. (Открывает вторую дверь, из металлической сетки.)

В амбаре темно. Окно напротив двери – багровое от заходящего солнца.

Кимико. Ой, солнце светит прямо в окно! Как будто в храм входишь, да? А запах какой чудесный!

Фудзиноскэ. Это камфора. И еще мускусом пахнет.

Кимико. Ой, а что это с потолка свисает? Как бахрома.

Фудзиноскэ. Это опиумный мак.

Кимико. Мак? Для чего?

Фудзиноскэ. Не знаю. Стой, Кимико, не шевелись!

Кимико (смотрит туда же, куда и Фудзиноскэ). Что?!

Фудзиноскэ. Стой тихо!

Кимико. Что там?

Фудзиноскэ. Там, над тем огромным чаном с соляным раствором – воробышек… крылышками хлопает… Сейчас поймаю его. Ой, он чирикает.

Кимико. Лучше не надо, а то упадешь в чан. И вообще, никакого воробья там нет. Фудзи-тян, перестань!

Фудзиноскэ (заходит в глубь амбара). Здесь их много. Сейчас… сейчас поймаю воробышка…

Кимико (следует за ним, как лунатик). Перестань. Ну перестань!

Обоих не видно.

Сцена пуста. Опадают цветы камелии – это происходит почти незаметно, без драматической аффектации. Голос Кимико: «А, а, а!! Фудзи-тян! На помощь! Фудзи-тян!.. Упал! Фудзиноскэ упал в чан!» На мгновение она появляется в дверях амбара, потом опять убегает внутрь. В это время внезапно раздается грохот – словно рассыпалась груда каких-то предметов. Затем слышно, как упало что-то мягкое и тяжелое. Голос Кимико: «А!А!А!..»

Для того чтобы показать, как небрежно и равнодушно устроен мир, сцена на несколько минут должна оставаться пустой.

Заходящее солнце освещает две пары гэта, никого нет.

Очень тихо.

1913

Фудзи-тян. – Полное имя мальчика Фудзиноскэ в повседневной речи сокращено; «тян» – приставка, имеющая ласкательный оттенок. К именам детей чаще всего добавляют не взрослое» «сан», а уменьшительное, ласкательное «тян».

В Японии с древних времен летосчисление, заимствованное из Китая, строится по так называемому шестидесятилетнему циклу. Когда человеку исполняется шестьдесят лет, считается, что он как бы завершил один жизненный цикл и начал новый (по случаю шестидесятилетия принято, например, дарить «новорожденному» маленькие кимоно, аналоги наших «распашонок»). Таким образом, дети без труда соображают, что торговцу скоро исполнится шестьдесят один год.