Все началось из-за моей лени. Пока я очухался, да продрал глаза, да оплатил счет в гостинице, междугородный автобус был битком набит. Теперь надо целый час ждать следующего рейса. Я сдал чемодан в камеру хранения и решил пройтись по городу. Ты знаешь эту автобусную станцию: в Детройте на Вашингтонском бульваре около Мичиган-авеню напротив гостиницы «Люкс-Кадиллак». Мичиган-авеню. Она так похожа на Мэйн-стрит в Лос-Анджелесе или, пожалуй, на нынешнюю, запущенную и грязную, Шестьдесят третью улицу в Чикаго, куда я собирался уехать. Дешевые киношки, многочисленные ломбарды и бары, один-два недорогих универсама, ресторанчики, где за сорок центов подадут гамбургер, хлеб, масло и чашку кофе. До войны такая трапеза стоила всего двадцать пять центов.

Мне нравятся ломбарды. Люблю фотоаппараты, люблю инструменты, люблю разглядывать витрины, набитые всякой всячиной — от электробритв до наборов гаечных ключей и вставных челюстей. И вот, имея в запасе час свободного времени, я двинулся пешком вверх по Мичиган-авеню до Шестой улицы, затем перешел на другую сторону и повернул обратно. В этой части города порядочно китайцев и мексиканцев. Китайцы держат маленькие ресторанчики, а мексиканцы любят южную кухню.

Между Четвертой и Пятой улицами я остановился у магазина, переделанного в кинотеатр: витрины закрашены черной краской, самодельные афиши на испанском языке зазывно провозглашают: «Впервые в Детройте.. массовые батальные сцены… только одна неделя… десять центов». Несколько наклеенных на витрины, глянцевито блестевших, но мятых и испещренных белесыми точками фотографий — неудачно увеличенные кинокадры — запечатлели закованных в броню всадников и панораму какой-то грандиозной битвы. И все это за десять центов.

Как раз мне по карману.

Вероятно, мне повезло, что моим любимым предметом в школе была история: так или иначе, не хитрый расчет, а счастливая случайность побудила меня уплатить десять центов за место на шатком складном стуле, для устойчивости привинченном к полу кинозала. Кроме меня, единственными посетителями были шесть или семь любителей мексиканской кухни, насквозь пропахшие чесноком. Я занял место поближе к выходу. Дветри стосвечовые лампы без абажуров, свисавшие с голого потолка, давали достаточно света, чтобы осмотреть кинозал. Прямо передо мной находился экран, сделанный из выкрашенного белой краской картона, а когда, оглянувшись через плечо, я увидел старый обшарпанный шестнадцатимиллиметровый проектор, то подумал, что явно переплатил, выложив десять центов. Однако до следующего автобуса еще добрых сорок минут.

Все курили. Я тоже достал сигарету. Унылый мексиканец, которому я отдал десять центов, запер дверь и, окинув меня долгим, пытливым взглядом, выключил свет. Поскольку деньги были уже уплачены, я тоже пристально посмотрел на мексиканца. Через минуту застрекотал старенький кинопроектор. Начался фильм необычно: ни названия картины, ни фамилий продюсера и режиссера, ни «шапки» — сразу крупным планом бородатый мужчина с титром «Кортес». Затем размалеванный и украшенный перьями индеец и титр «Гватемотцин, преемник Монтесумы»; заснятый с птичьего полета превосходно выполненный макет крепости с надписью «Город Мехико. 1521 год». Старинные, заряжавшиеся с дула пушки в разгаре пальбы, высокие крепостные стены — при прямом попадании от них брызгами разлетаются каменные осколки; сраженные тощие индейцы корчатся в агонии; мгла, кровь. Меня поразило качество съемки: ни царапин, ни неудачно склеенных обрывков, ни расплывчатости, типичных для старых кинолент, отсутствовали и привычные эпизоды с позирующим перед объективом красавчиком героем. Да красавчика героя вовсе и не было. Тебе не доводилось видеть шедшие у нас французские или русские фильмы? Они сняты без особых финансовых затрат и без участия прославленных кинозвезд, но нельзя не восхищаться их реализмом и глубиной. Таким же, если не лучшим, был и тот фильм.

Лишь к концу киноленты, завершившейся панорамой мрачных руин и опустошений, я кое-что прикинул в уме.

Наем нескольких тысяч статистов для массовок и изготовление декораций для съемочной площадки размером с большой городской парк — дело далеко не дешевое и центами тут не отделаешься. Стоимость макета даже одной крепостной стены высотой метров девять достаточно велика, чтобы вызвать возмущение бухгалтера, а стен в фильме хватало с избытком. Все это плохо вязалось с неумелым монтажом и отсутствием звука, словно снимали его в незапамятные времена немого кинематографа. Цветная пленка, однако, говорила о другом. Картина смахивала на хорошо снятый, но скверно смонтированный документальный ролик.

Зрители потянулись к выходу, я двинулся за ними и, подойдя к унылому мексиканцу, который перематывал ленту, поинтересовался, где он достал эту копию.

— Газеты в последнее время ничего не сообщали о новых исторических боевиках, а этот, похоже, снят совсем недавно.

Мексиканец согласился, что фильм новый, и добавил, что снял его сам. Я вежливо кивнул, но он заметил, что я не поверил, и выпрямился во весь рост.

— Не верите, да?

Я ответил, что, конечно, верю, к тому же мне надо успеть на автобус.

— Тогда, будьте добры, скажите почему? Почему именно?

Я снова заладил про автобус.

— Нет, правда, я был бы очень признателен, если бы вы сказали, чем фильм плох.

— Да ничем, — возразил я.

Он ждал, что я скажу дальше.

— Ну, во-первых, такие фильмы не снимают на шестнадцатимиллиметровую пленку. У вас уменьшенная копия с тридцатипятимиллиметрового оригинала.

Затем я перечислил еще несколько признаков, отличающих любительские фильмы от снятых на голливудских студиях.

Когда я закончил, мексиканец с минуту молча курил.

— Понятно. — Он снял с проектора бобину с пленкой и сунул ее в коробку. — У меня тут есть пиво.

Я ответил, что пивка попить неплохо, но вот автобус… ну, разве только один стаканчик. Мексиканец сходил за картонный экран и притащил оттуда здоровенную бутыль и бумажные стаканчики. Буркнув: «Кинотеатр не работает», он запер входную дверь и откупорил бутыль привинченной к стене открывалкой — прежде здесь, видимо, помещался то ли продуктовый магазин, то ли ресторан. Стульев было сколько угодно. Мы сдвинули парочку и уселись поудобнее, как два приятеля. Пиво оказалось тепловатым.

— Вы кое-что смыслите в производстве фильмов, — задумчиво произнес мексиканец.

Я принял это за вопрос и рассмеялся:

— Не очень-то много. Ваше здоровье.

Мы выпили.

— Когда-то шоферил на грузовике для одной из кинопрокатных компаний.

Это его заинтересовало.

— Вы не здешний?

— И да, и нет. Скорее да. Уехал отсюда из-за болезни, гайморит замучил, а вернулся из-за родственников, хотя никого больше не осталось: на прошлой неделе схоронил отца.

Он сказал, что это очень прискорбно. Я отшутился, заметив, что, мол, отец в конце концов избавился от гайморита. Мексиканец снова наполнил стаканы, и мы потолковали о климате Детройта. Наконец мексиканец, как бы размышляя вслух, сказал:

— А не вас ли я видел вчера вечером неподалеку отсюда? Часов около восьми? — С этими словами он встал и пошел за новой бутылкой. Я бросил ему вслед:

— Мне больше не надо!

Он тем не менее вернулся с бутылью. Я взглянул на часы.

— Ладно, по последней.

— Так это были вы?

— Что — я? — Я подставил стаканчик.

— Вы не были здесь неподалеку?..

Я отер пену с усов.

— Вчера вечером? К сожалению, не был, а то успел бы на автобус. Нет, вчера в восемь вечера я сидел в баре «Мотор» и ушел оттуда далеко за полночь.

Он задумчиво пожевал губу.

— Бар «Мотор», на этой же улице?

Я кивнул.

— Бар «Мотор». Так-так…

Я посмотрел на него.

— А вы не хотите… да что я, наверняка хотите.

Не успел я сообразить, что мексиканец имеет в виду, а он уже снова исчез за экраном и выкатил оттуда большую радиолу, держа под мышкой очередную бутыль пива.

Я посмотрел на свет прежнюю бутылку: она была наполовину полна. Взглянул на часы. Мексиканец подкатил радиолу к стене и откинул крышку.

— Будьте добры, поверните выключатель. Он на стене позади вас.

Я обернулся и, не вставая со стула, дотянулся до выключателя. Свет погас. От неожиданности я стал шарить рукой по стене. Затем вдруг снова стало светло, я с облегчением повернул голову. Но лампочки не горели — свет был дневной: я увидел улицу!

Надо сказать, что все это происходило, пока я, расплескивая пиво, старался не упасть с шаткого стула, но не удержался — в этот момент улица ожила, — я упал, — день сменился вечером, и я увидел себя у дверей гостиницы «Люкс-Кадиллак», а потом в баре «Мотор», с пивом, и я точно знал, что не сплю и это мне не пригрезилось.

В панике я вскочил на ноги и, опрокидывая стулья и пивные бутылки, лихорадочно зашарил по стене, ломая ногти в поисках выключателя. Пока я его искал — и все это время видел, как сам же стучу кулаком по стойке, подзывая бармена, — состояние мое было близко к обморочному.

Надо же! Ни с того ни с сего средь бела дня угодил в какой-то кошмар! Наконец я нащупал выключатель.

Мексиканец глядел на меня с необычайно странным выражением лица, как будто наладил мышеловку, а поймал лягушку. А я? Думаю, видик у меня был такой, словно я нос к носу столкнулся с самим сатаной. Может, так оно и было. Пол был залит пивом, я еле дотащился до ближайшего стула и рухнул на него.

— Что, — с трудом выдавил я, — что это такое?

Крышка радиолы захлопнулась.

— Простите я совсем упустил из виду… Я тоже прошел через это состояние, тогда, в первый раз.

Пальцы у меня тряслись, и, чтобы достать сигарету, я сорвал всю верхушку пачки.

— Я спросил: что это такое?

Мексиканец сел.

— Это вы в баре «Мотор» вчера в восемь вечера.

На моем лице, очевидно, было написано недоумение, а он подал мне чистый бумажный стакан, и я машинально позволил его наполнить.

— Послушайте… — начал я.

— По-моему, у вас шок. Я-то уже позабыл, как чувствовал себя в первый раз… Мне теперь все равно. Завтра иду в радиокомпанию «Филипс».

Мне было непонятно, о чем он толкует, и я ему так и сказал.

— Я потерпел фиаско. Полнейший банкрот, ни цента за душой. Пускай все идет прахом. Соглашусь взять наличными и буду жить на гонорар.

И он начал рассказ, сперва медленно, потом все быстрее, возбужденно расхаживая по комнате. По-моему, он измучился от одиночества, от того, что некому излить душу.

Его звали Мигель Хосе Сапата Лавиада. Я представился: Левко, Эд Левко. Он родился в семье сезонных сельскохозяйственных рабочих, эмигрировавших из Мексики в двадцатых годах. У родителей хватило ума не упрекать старшего сына, когда он решил распрощаться с каторжным трудом на свекловичных плантациях Мичигана, чтобы воспользоваться стипендией, предложенной Национальной администрацией молодежи, и получить образование в колледже. Когда срок бесплатного обучения истек, Майк подрабатывал в гаражах, водил грузовики, служил продавцом в магазинах и торговал вразнос — лишь бы кое-как хватило на жизнь и на образование. Призыв в армию оборвал занятия в колледже и сделал его техником по радиолокации. На военной службе у него возникла одна идея, скорее даже интуитивная догадка, и после демобилизации он решил взяться за нее всерьез. Найти работу в те годы было просто, и не составляло особого труда скопить достаточно денег, чтобы арендовать автофургон и набить его радиоэлектронной аппаратурой, купленной на распродаже подержанного военного имущества. Год назад Лавиада завершил свои исследования — отощавший, полуголодный и издерганный, но счастливый тем, что сумел воплотить теоретическую идею в жизнь и собрать оригинальной конструкции аппарат.

Этот аппарат он поместил в корпус от радиолы — ради удобства, а также в целях маскировки. Взять патент на свое изобретение он по причинам, которые в дальнейшем станут понятны, не рискнул. Я внимательно осмотрел «радиолу». Там, где раньше был диск для грампластинок и панель радиоприемника, виднелось множество верньерных шкал и циферблатов. Самая крупная шкала имела цифры от 1 до 24, еще несколько были пронумерованы от 1 до 60, примерно с десяток — от 1 до 25, а на двух-трех шкалах вообще не было цифровых обозначений. Больше всего аппарат напоминал шикарный тестер для радиоаппаратуры или моторов — такие можно увидеть на ультрасовременных станциях автосервиса. Установленная на месте динамика толстая фанерная пластина скрывала внутренность аппарата. Вполне безобидное укрытие для…

Великолепная штука — мечты. Наверное, каждый из нас в свое время предавался мечтам о богатстве, славе, путешествиях и парил на крыльях фантазии. Но сидеть на стуле, потягивая тепловатое пиво, и сознавать, что вековая мечта уже не мечта, а действительность, чувствовать себя всемогущим, как божество, знать, что, повернув несколько рычажков, можно увидеть и наблюдать всех и вся, где угодно, все, что когда-либо случалось, — при мысли об этом мне до сих пор время от времени становится не по себе.

Я знаю только, что в этом радиоэлектронном устройстве уйма проводов, меди, ртути и всяких несложных компонентов, но как и что в нем происходит, а уж тем более почему — для меня непостижимо. Свет имеет массу и энергию, масса света постоянно теряет часть самой себя и может быть вновь преобразована то ли в электромагнитное, то ли в какое-то другое поле. Майк Лавиада говорит, что эффект, который он случайно обнаружил и использовал в своем приборе, сам по себе не нов. Еще до войны такие ученые, как Комптон, Майкельсон и Пфейфер, неоднократно наблюдали этот феномен, однако проигнорировали его, сочтя бесполезным побочным эффектом лабораторных экспериментов. К тому же впоследствии все силы были брошены на исследования в области ядерной физики.

Когда я оправился от потрясения, а Майк приготовился еще раз продемонстрировать мне свой аппарат, стоило, наверно, посмотреть на меня со стороны. Майк уверяет, будто я поминутно вскакивал, бегал взад-вперед по залу, то натыкаясь на стулья, то отпихивая их ногой, и все время что-то торопливо бормотал, выкрикивая отдельные слова и бессвязные фразы, не успевая языком за мыслями. Наконец до меня дошло, что Майк надо мной смеется. Я не понял, что здесь смешного, огрызнулся.

Он тоже начал злиться:

— Я-то знаю, что изобрел. Не такой я дурак, как вы, по-видимому, думаете. Вот, полюбуйтесь. — Он снова подошел к радиоле. — Выключите свет.

Я послушался и опять увидел себя в баре «Мотор».

На сей раз, однако, чувствовал я себя гораздо лучше и увереннее.

— Теперь смотрите!

Бар медленно выплыл из кадра. Перед нами улица, минуем два квартала вот и здание мэрии. Вверх по ступенькам в зал заседаний. Зал пуст, потом начинается очередное заседание, потом депутаты уходят на перерыв, и опять в зале ни души. Не кино, не слайд, а срез самой настоящей жизни размером около двенадцати квадратных футов. Если приблизить изображение, то поле зрения сужалось, если отдалить, глубинный план был виден столь же четко, как и передний. Изображение или, если хотите, образы людей и предметов были не менее реальны, не менее жизненны, чем если бы вы смотрели на них в распахнутое окно. Все было реально, объемно, ограничено в пространстве лишь задником интерьера либо горизонтом при «натурных» съемках. Вращая рычажки и регуляторы настройки, Майк что-то объяснял, но я был настолько увлечен зрелищем, что не прислушивался.

Я с криком ухватился за стул и зажмурил глаза — ты бы тоже так поступил, если бы глянул вниз и вдруг увидел, что от стремительно приближающейся поверхности земли тебя не отделяет ничто, кроме дыма и облаков.

Лишь в самом конце своего длительного пике я рискнул приоткрыть глаза и вновь увидал перед собой улицу.

— Можно вверх в любую точку атмосферы вплоть до слоя Хевисайда, можно вниз в глубь любой шахты, в любое место, в любое время, — донесся до меня голос Майка.

Изображение потускнело, расплылось, и вместо улицы возникла долина, поросшая редким сосняком.

— Отыскать захороненный клад? Запросто. И выкопать его. Только чем?

Деревья исчезли, он захлопнул крышку радиолы и сел на стул. Я включил свет.

— Как сколотить состояние, если нет начального ,капитала?

Я промолчал.

— Я дал в газету объявление с предложением отыскивать утерянные вещи. Первым моим клиентом оказался полицейский, который потребовал у меня лицензию на право заниматься частным сыском. Я понаблюдал всех крупных биржевых воротил страны, нагляделся, как они в своих конторах продают и покупают акции и планируют очередные биржевые операции. Что, по-вашему, будет, если я попытаюсь продать информацию о состоянии рынка? Я своими глазами видел, как на бирже искусственно взвинчивают и сбивают курс акций, а мне с трудом удавалось наскрести денег на газетенку, которая меня обо всем этом потом осведомляла. Я следил, как перуанские индейцы закапывают в землю сокровища — выкуп за плененного вождя. Но у меня нет денег на билет до Перу и не на что купить снаряжение, чтобы выкопать этот клад.

Он встал и принес еще две бутылки пива. К этому времени в голове у меня забродили кое-какие идейки.

— Я наблюдал, как писцы переписывают книги, впоследствии сгоревшие в Александрии. Кто поверит мне, кто купит копию, даже если я ее изготовлю? За кого меня примут, если я нагряну в Национальную библиотеку и заявлю, что хранящиеся у них исторические труды нуждаются в переработке? А сколько людей будут рваться затянуть петлю на моей шее, узнай они, что я видел, как они воровали, убивали или даже просто принимали ванну? В какой сумасшедший дом меня упрячут, если я предъявлю фотографию Джорджа Вашингтона, или Юлия Цезаря, или Иисуса Христа?

Я согласился: вероятно, он прав, но…

— Отчего, по-вашему, я прозябаю здесь, в этой дыре? Вы видели, какой фильм я показывал за десять центов? Десять центов — вот мой предел, потому что у меня не было денег купить кинопленку и сделать фильм так, как, я знаю, следовало бы. — От волнения у него заплетался язык. — Я это делаю, потому что у меня нет денег на самое необходимое для того, чтобы достать деньги, которые будут необходимы… — Он в сердцах наподдал ногой стул, и тот отлетел к противоположной стене. Стало ясно: появись я на день позже, компании «Филипс» крупно бы повезло. Да и для меня, может быть, все сложилось бы лучше.

Между прочим, хоть мне всегда твердили, что толку из меня никогда не выйдет, никто еще не упрекал меня в нежелании зашибить лишний доллар. Особенно если доллар сам плывет в руки. Я увидел перед собой богатство, шальные деньги, самые шальные и самые скорые в мире.

С минуту я так отчетливо ощущал себя на куче золота, что у меня дыхание сперло и голова пошла кругом.

— Майк, — сказал я, — давай-ка допьем пиво и сходим куда-нибудь, где можно выпить еще, а заодно и перекусить. Нам есть о чем потолковать.

Так мы и поступили.

Пиво превосходно развязывает язык, к тому же что-что, а уж ловко провести беседу я всегда умел, и, когда мы вышли из бара, у меня составилось вполне ясное представление о том, что у Майка на душе. А к тому времени, как устроились на ночлег за картонным экраном, мы уже стали компаньонами. Помнится, мы не скрепляли свой союз рукопожатием, но он остается в силе и по сей день.

Майк для меня — лучше всех, и, верится мне, я для него тоже. Встретились мы шесть лет назад, и всего лишь за год я навострился огибать углы там, где раньше лез напролом.

Через неделю после нашей первой встречи я с толстым портфелем в руках отправился автобусом в фешенебельный район Детройта — Гросс-Пойнт. Два дня спустя я вернулся оттуда на такси — с пустым портфелем, зато с полными карманами денег. Операция была несложной.

— Мистер Джонс (или Смит, или Браун), я из фотостудии «Аристократ. Личные и интимные портреты». Мы решили, что вам может понравиться вот эта фотография — на ней вы и… О нет, это всего-навсего пробный оттиск, негатив у нас в досье… Ну, если вы действительно заинтересованы, я опять загляну послезавтра с нашим досье… Я уверен, вы захотите приобрести нашу продукцию, мистер Джонс. Благодарю вас, мистер Джонс…

Нечистоплотно? Безусловно. Шантаж всегда нечистоплотен. Но будь у меня жена, семья и хорошая репутация, я бы довольствовался домашним ростбифом и думать забыл о ресторанной курочке под пикантным соусом, да к тому же с весьма сильным душком. Майку это претило куда больше, чем мне. Пришлось долго убеждать его, доказывая, что-де цель оправдывает средства и как бы там ни было, а этим людям ничего не стоит раскошелиться.

К тому же, если кто поднимет скандал, отдадим негативы бесплатно. Некоторые из снимков были весьма нескромными.

Итак, у нас появился капитал, небольшой, но для начала достаточный. Прежде чем сделать следующий шаг, нужно было кое-что серьезно обдумать. Многие зарабатывают на жизнь, убеждая миллионы покупателей, что, к примеру, мыло «Стико» — лучшее в мире. Наша задача была гораздо сложнее: во-первых, мы должны выпускать продукцию, пользующуюся спросом и прибыльную; во-вторых, мы должны убедить миллионы и миллионы людей, что наш «товар» не подделка и гарантирует полную достоверность. Как известно, любое суждение если на все лады достаточно долго и достаточно громко повторять его — для многих, а то и для большинства превращается в непогрешимую истину. Значит, необходимо придать рекламе международный размах. В расчете на скептиков, которые не доверяют даже самой изощренной рекламе, мы предусмотрели иную тактику. А поскольку другой возможности у нас явно не будет, надо было с первого же раза без промаха попасть в цель. Без аппарата Майка наш замысел был бы невыполним и все усилия тщетны.

Много воды пополам с потом утекло, прежде чем мы выработали — как считали тогда и считаем до сих пор — единственно реальный план. Мы изыскали единственно возможный путь воздействовать на умы человечества, не встречая отпора, — через сферу развлекательного искусства.

В обстановке строжайшей секретности, лишь продумав все до мелочей, мы приступили к делу.

Сперва мы, вернее, Майк, так как я на месяц уехал в Рочестер, подыскали и сняли подходящее здание, где раньше помещался какой-то банк. Мы распорядились замуровать окна, оборудовать на первом этаже шикарную контору с пуленепробиваемыми стеклами (моя идея!), установить кондиционеры и переносной бар; по желанию Майка сделали дополнительную электропроводку и наняли блондинку-секретаршу, которая полагала, что работает в «Экспериментальной лаборатории М. и Э.». Вернувшись из Рочестера, я взял на себя руководство строителями и электриками, а Майк предавался безделью в номере гостиницы «Люкс-Кадиллак», любуясь из окна своим бывшим кинотеатром. Если верить новейшим слухам, там теперь торговали снадобьями из змеиного яда. Когда «студия», как мы ее прозвали, была готова, Майк перебрался туда, а блондинка приступила к своим будничным обязанностям, сводившимся к чтению любовных романов да отваживанию торговцев и коммивояжеров. Сам я отправился в Голливуд.

С неделю я копался там в картотеке Отдела подбора киноактеров, пока выискал то, что нужно. Однако пришлось еще месяц убить на завязывание нужных знакомств, закулисные переговоры и даже взятки, чтобы получить напрокат хорошую камеру для цветной съемки. Свалив эту гору с плеч, я вернулся в Детройт; одновременно из Рочестера на грузовике прибыла киноаппаратура, цветная пленка и фотокассеты. Итак, все было готово.

Отмечали мы тот день торжественно. Поплотнее задернули шторы и откупорили одну из заранее припасенных бутылок шампанского. На нашу блондинку-секретаршу, служебные обязанности которой пока что заключались в приемке бандеролей, ящиков и коробок, это явно произвело впечатление. Бокалами для вина мы не обзавелись, но это нас не смущало. Однако мы были слишком взвинчены и осушили всего одну бутылку, а остальные отдали блондинке и отпустили ее домой. Когда она ушла — как мне показалось, разочарованная, что так славно начатая вечеринка слишком рано кончилась, мы заперли входную дверь, перешли в студию, закрылись на ключ и приступили к делу.

Как я уже упоминал, окна у нас в студии были замурованы. Выкрашенные тускло-черной краской стены и высокий потолок придавали ей строгий, но отнюдь не мрачный вид. Посреди студии стояла кинокамера, заряженная цветной пленкой. Аппарат Майка был сдвинут в сторону, готовый проецировать изображение на торцовую стену.

Не совсем на стену, конечно, ведь воспроизводимые прибором объемные изображения возникают в воздухе, как бы в точке, где скрещиваются лучи двух прожекторов. Майк откинул крышку, и в слабом свете контрольных приборов я увидел его силуэт.

— Ну что? — выжидающе спросил Майк.

Мое самочувствие в тот миг было отменным, чему немало способствовал туго набитый бумажник.

— Командуй парадом, Майк, — отозвался я.

Щелкнул переключатель. И вот перед нами возник юноша — он умер двадцать пять веков назад, но казался таким живым, что его хотелось потрогать. Александр. Александр Македонский.

Я позволю себе подробно рассказать о первой нашей кинокартине. Думаю, мне никогда не забыть тех первых полутора лет. Вначале мы как бы прожили вместе с великим полководцем всю его жизнь, от начала и до конца.

Пропускали, конечно, всякие мелочи, проскакивая порою несколько дней, недель и даже лет. Случалось, мы теряли его или обнаруживали, что он переместился в пространстве. Тогда нам, как артиллеристам, берущим цель в вилку, приходилось то возвращаться назад, то прыгать во времени вперед, пока он не отыщется вновь. Опубликованные жизнеописания помогали нам лишь изредка: поразительно, до чего искажена его биография. Я часто задумываюсь над тем, отчего знаменитости обрастают легендами.

Ведь их жизнь сама по себе не уступит выдумке ни увлекательностью, ни мерзостью. Но, к сожалению, мы были вынуждены придерживаться общепринятой исторической версии. В противном случае каждый профессористорик от души похихикал бы над нами. Такой риск был не для нас, особенно на первых порах.

Составив себе общее представление о том, что происходило и где именно, мы, ориентируясь на свои записи, возвращались к тем периодам и событиям жизни Александра Македонского, которые казались нам наиболее киногеничными, и некоторое время работали над ними. В конечном итоге мы довольно четко уяснили, что следует зафиксировать на пленке, а тогда уж сели и написали режиссерский сценарий фильма, пометив в нем, для каких кадров позднее придется пригласить дублеров-профессионалов. Майк использовал свой аппарат как проектор, я же, установив кинокамеру на определенный фокус, вел съемку так, как если бы сидел в кино и снимал идущий на экране фильм. Отсняв ролик, мы тут же отсылали его для проявления в Рочестер, а не в Голливуд, хоть там это обошлось бы дешевле. Зато в Рочестере настолько привыкли к идиотским любительским фильмам, что навряд ли просматривают их. Когда проявленный ролик возвращался, мы сами прокручивали его, проверяя качество съемки, точность цвета, правильность отбора эпизодов и прочее.

К примеру, надо было отобразить пресловутые ссоры между Александром и его отцом Филиппом Македонским. Большинство сцен мы решили доснять позже, с помощью дублеров. А вот его мать Олимпиаду с ее любимицами — ручными змеями — отсняли без дублирования, используя ракурсы и планы, позволявшие обойтись без прямых диалогов. История о том, как Александр обуздал неукротимого коня Буцефала, была придумана одним из биографов, но приобрела слишком громкую славу, чтобы выбросить ее. На самом деле укротителем был молодой скиф, работавший в царских конюшнях, а кадры с крупным планом Александра мы подмонтировали. Роксана, как и прочие персиянки, взятые в полон Александром, была лицом достаточно реальным. К счастью, большинство этих пленниц были пышнотелы и выглядели довольно соблазнительно. Филипп Македонский, полководец Парменион и остальные персонажи носили густые бороды, что облегчало необходимое дублирование и озвучивание. Ты не представляешь, до чего трудно было бриться в те времена, а то бы понял, почему бороды и усы были в почете.

Самые большие хлопоты принесли нам павильонные съемки. Горящие фитили в сальных плошках, будь их хоть за сотню, светят слишком тускло даже для высокочувствительной пленки. Мы преодолели эту сложность, снимая каждый кадр с секундной выдержкой. Это обеспечило поразительную контрастность и объемность изображения. Мы не были ограничены временем, и ничто не мешало нам подбирать самые выигрышные сцены и ракурсы. Лучшие актеры мира, дорогостоящие кинотрюки, повторные дубли под руководством самых требовательных режиссеров не могли бы с нами потягаться.

В нашем распоряжении была яркая жизнь, откуда мы могли черпать эпизоды по своему усмотрению.

Наконец мы отсняли около восьмидесяти процентов того, что впоследствии вошло в фильм. На скорую руку смонтировали ленту и, воочию узрев результаты своих трудов, онемели от восторга. Фильм получился еще более увлекательным, более зрелищным, чем мы смели надеяться. Даже некоторая нестройность сюжета и отсутствие звука не мешали нам сознавать, что потрудились мы на славу. Мы сделали все, что могли, а худшее было еще где-то впереди. Поэтому мы заказали ящик шампанского и сообщили нашей блондинке-секретарше, что есть повод для праздника. Она хихикнула:

— Чем вы там все-таки занимаетесь? Каждый заходящий к нам коммивояжер интересуется.

Я откупорил первую бутылку.

— Скажите, что не знаете.

— Так я им и говорю. Они считают, что я глупа как пробка.

Мы дружно захохотали.

— Если мы собираемся устраивать такие праздники чаще, глубокомысленно произнес Майк, — не мешало бы завести парочку-другую роскошных бокалов с тоненькими ножками.

Блондинке это понравилось.

— Мы могли бы хранить их в нижнем ящике моего стола. — Она сморщила точеный носик. — Эта шипучка… Знаете, я никогда раньше не пила шампанского, только раз на свадьбе, и то всего один бокал.

— Налей-ка ей еще, — предложил Майк. — Да и у меня стакан пуст.

Я налил.

— А что случилось с теми бутылками, которые вы в прошлый раз унесли? — полюбопытствовал Майк.

Стыдливый румянец и смешок.

— Отец хотел их открыть, но я сказала, что вы велели приберечь их до особого случая.

К этому времени я уже сидел, закинув ноги на ее письменный стол.

— Тогда этот случай как раз теперь и наступил. Налить вам еще, мисс… кстати, как вас зовут? Не люблю официальности в нерабочее время.

Она даже растерялась.

— Но ведь вы и мистер Лавиада каждую неделю выписываете чек на мое имя! Руфь меня зовут.

— Руфь, Руфь, — произнес я, смакуя пузырящееся шампанское. Получалось неплохо.

Она кивнула.

— А вас — Эдуард, а мистера Лавиаду — Мигуелл, правда? — И Руфь одарила его улыбкой.

— Мигель, — уточнил он, улыбнувшись в ответ. — Исконное испанское имя. Сокращенно Майк.

— Передайте мне новую бутылку, — сказал я, — и вместо Эдуарда называйте меня Эд. — Бутылка перешла ко мне в руки.

К тому времени, как откупоривали четвертую, мы уже стали закадычными друзьями. Оказалось, ей двадцать четыре года, она не замужем, свободна, одинока и обожает шампанское.

— Но, — капризно протянула она, — мне все равно хочется узнать, чем вы так заняты в студии целыми днями и вечерами. Вы иногда даже ночью работаете, знаю, сама видела вашу машину у подъезда.

Подумав минутку, Майк не совсем уверенно сказал: — Знаете, мы фотографируем. — Он подмигнул одним глазом. — Можем и вас сфотографировать, если как следует попросите.

— Мы фотографируем модели, — вмешался я.

— Не может быть.

— Правда. Модели различных вещей, людей и все такое. Маленькие модели. Уменьшенные копии. А фотографируем так, чтобы они на снимках выглядели словно настоящие.

По-моему, она была немножко разочарована.

— Теперь, когда я узнала, у меня как-то полегчало на душе. А то расписываюсь на всяких там накладных и счетах из Рочестера, а за что они понятия не имею. Должно быть, за пленку и тому подобное.

— Совершенно верно. За пленку и тому подобное.

— А то я все беспокоилась… Нет. Две еще остались, вон там, на столе, за вентилятором.

Всего лишь две. Способная девушка. Я спросил, не хочет ли она пойти в отпуск. Об отпуске она пока еще не задумывалась. Я сказал, что пора бы подумать.

— Мы послезавтра уезжаем в Лос-Анджелес, в Голливуд.

— Послезавтра? Как же так…

Я поспешил успокоить ее:

— Жалованье вы будете получать, как и раньше. Сейчас трудно сказать, надолго ли мы уедем, а вам нет смысла сидеть тут сложа руки.

— Давай-ка сюда бутылку, — перебил Майк. Я протянул ему бутылку и продолжил: — Каждую неделю будете получать чек, или, если хотите, мы заплатим вам вперед, так что…

Шампанское уже ударило мне в голову, да и моим компаньонам тоже. Майк что-то тихо напевал себе под нос, счастливый, как подгулявший морячок. Блондинка Руфь почему-то двоилась у меня в левом глазу. Я знал, как она себя чувствует: мне самому было трудновато смотреть туда, где она непринужденно полулежала во вращающемся кресле. Голубоглазая, высокая, вьющиеся волосы.

Гм-м. Все работа да работа, никаких развлечений… Она протянула мне последнюю бутылку и, легонько икнув украдкой, сказала: — Сохраню на память все пробки… хотя нет. Отец станет спрашивать, в своем ли я уме — распиваю вино с начальством.

Я заметил, что сердить отца не годится. Майк заявил, что незачем забивать себе голову дурацкими идеями, когда его осенила удачная. Мы заинтересовались. Что лучше скрасит жизнь, чем удачная идея?

Майк был дьявольски красноречив:

— Едем в Лос-Анджелес.

Мы торжественно кивнули.

— Едем в Лос-Анджелес работать.

Снова кивки.

— Едем на работу в Лос-Анджелес. Кто станет печатать нам деловые письма вместо хорошенькой блондинки?

Нет там симпатичной блондинки, чтобы печатать письма и пить с нами шампанское. Тяжелый случай.

— Все равно придется кого-то нанять, чтобы печатала письма. А может, она окажется не блондинкой? В Голливуде нет блондинок. Тем более хорошеньких. Поэтому…

Меня озарила догадка, и я докончил за Майка:

— Поэтому берем с собой блондинку, пусть печатает письма!

Вот это идея! Бутылкой меньше, и ее гениальность была бы не столь очевидной. Руфь взыграла, как только что открытая бутылка шампанского, а мы с Майком заулыбались во весь рот.

— Но я не могу! Не могу я просто так взять и уехать послезавтра!..

Майк был великолепен:

— Кто сказал «послезавтра»? Отставить! Уезжаем немедленно.

— Немедленно! — ужаснулась она. — Прямо вот так?

— Немедленно. Прямо вот так, — твердо заявил я.

— Но ведь…

— Никаких «но». Немедленно. С ходу.

— Нечего надеть…

— Купить наряды можно где угодно. Лучше всего в Лос-Анджелесе.

— А прическа…

Майк высказался в том смысле, что в Голливуде и укладку сделают.

Я хлопнул ладонью по столу. Стол не пошатнулся.

— Звоните в аэропорт. Три билета.

Она позвонила в аэропорт. Ее нетрудно было взять на испуг.

В аэропорту ответили, что можно любым рейсом вылететь в Чикаго и сделать там пересадку на Лос-Анджелес.

Майк стал выяснять, почему Руфь теряет время на телефонные переговоры, когда мы могли бы уже быть в пути.

Ложимся поперек дороги прогрессу, да еще сыплем ему наждачную пыль в коробку передач. Всего одна минута — на то, чтобы надеть шляпку.

— Папочке своему позвоните из аэропорта.

Возражения Руфи были легко отметены красочным описанием того, как лихо мы будем развлекаться в Голливуде. Нацепив на дверь табличку «Ушли на обед. Вернемся в декабре», мы махнули в аэропорт и прибыли туда, когда началась посадка на четырехчасовой рейс. Времени позвонить папочке уже не осталось. Я бросил машину на автостоянке, попросив сторожа присматривать за ней до моего возвращения, и мы едва успели подняться по трапу в самолет. Трап отогнали, моторы взревели, самолет взмыл вверх, причем Руфь покрепче ухватилась рукой за шляпку, опасаясь несуществующего ветра.

В Чикаго до пересадки на другой рейс у нас образовалось двухчасовое «окно». Спиртными напитками в аэропорту не торговали, но услужливый таксист подбросил нас в ближайший бар, откуда Руфь позвонила отцу. Мы на всякий случай отошли подальше от телефонной будки: по словам Руфи, папочка примется упрекать ее во всех смертных грехах. Шампанского в баре не было, но бармен обслужил нас по высшему разряду, как и пристало клиентам с такими запросами. Водитель проследил за тем, чтобы мы вовремя успели на самолет.

В Лос-Анджелесе, протрезвев и стыдясь самих себя, мы остановились в отеле «Коммодор». Наутро Руфь отправилась закупать себе и нам летний гардероб. Мы сообщили ей свои размеры, снабдили ее деньгами в количестве, вполне достаточном, чтобы одолеть похмелье, и сели на телефон.

После завтрака мы долго торчали у себя в номере, пока дежурный администратор не сообщил, что нас хочет видеть некий мистер Ли Джонсон.

Ли Джонсон был энергичный деловой человек, бизнесмен высокого полета. Долговязый, приятной внешности, он изъяснялся отрывистыми фразами. Мы представились как начинающие продюсеры. Глаза у Джонсона тотчас блеснули: еще бы, как раз по его части.

— Но мы не совсем такие профаны, как вы думаете, — поспешил уточнить я. — У нас уже есть кинокартина, готовая процентов на восемьдесят.

Джонсон спросил, что же требуется от него.

— У нас отснято и проявлено несколько тысяч футов киноматериала. Нет смысла спрашивать, где и когда мы его снимали. Фильм пока немой. Необходимо его озвучить и в ряд эпизодов вмонтировать диалоги.

Джонсон кивнул:

— Нет проблем. В каком состоянии черновой материал?

— В идеальном. Сейчас он находится в сейфе отеля. В сюжетной линии есть пробелы. Нужны актеры обоего пола. Все они должны будут сыграть в своих дублях за наличные, без последующих отчислений со сборов.

Джонсон приподнял брови:

— Это почему же? Здесь, в Голливуде, отчисления со сборов — масло на хлебе нашем насущном.

— По ряду причин. Этот фильм снимали — неважно где — с условием, что никто не будет упомянут в «шапке».

— Если сумеете залучить талантливых актеров в промежутке между съемками фильмов, ваше счастье. Но если снятый вами фильм стоит того, чтобы с ним повозиться, мои ребята захотят получить аванс в счет сборов с проката. И по-моему, они правы.

Я согласился, что резон в этом есть. Специальная группа необходима, и я готов хорошо заплатить. Особенно за то, чтобы держали язык за зубами, пока фильм не будет полностью смонтирован и готов к выходу на экран.

А может, даже и после этого.

— Прежде чем продолжать обсуждение, — Джонсон встал и взял в руки шляпу, — давайте-ка просмотрим эту ленту. Не уверен, сможем ли мы…

Я знал, что было у него на уме: дилетанты, самоделка… Вдруг порнография?

Мы забрали коробки с лентой из сейфа и поехали на кинофабрику на бульваре Сансет. Верх у машины был опущен, и Майк громогласно выразил надежду, что Руфь догадается купить спортивные рубашки — в них не так жарко.

— Жена? — небрежно бросил Джонсон.

— Секретарша, — равнодушно, в тон ему, ответил Майк. — Вчера прилетели поздно вечером, и сейчас она покупает всем нам летний гардероб.

Наш престиж в глазах Джонсона явно возрос.

Из кинофабрики — длинного низкого здания со служебными кабинетами по фасаду, цехами и техническими лабораториями на задворках — вышел служитель и принял у нас чемодан с роликами. Джонсон провел нас через боковую дверь и кого-то окликнул — имени мы не разобрали. Неизвестный оказался киномехаником: он забрал коробки с пленкой и скрылся в кинобудке. С минуту мы посидели в мягких креслах, но вот механик звонком возвестил, что все готово. Джонсон посмотрел на нас, мы кивнули. Он нажал выключатель, вделанный в подлокотник кресла, и верхний свет потух. Сеанс начался.

Фильм шел час десять минут. Мы неотрывно следили за Джонсоном, как коты за мышиной норой. Когда на экране появилась надпись «Конец», Джонсон нажал на кнопку, чтобы включили свет, и повернулся к нам.

— Откуда у вас эта лента?

— Ну как, найдем общий язык? — улыбнулся Майк.

— Общий язык?! — с жаром выпалил Джонсон. — Еще бы! Получится грандиознейший фильм, каких еще свет не видал!

Из будки вышел киномеханик.

— Слушайте, вот это фильм так фильм! Откуда он взялся?

Майк покосился на меня. Я предупредил:

— Только никому ни слова.

Джонсон посмотрел на киномеханика, тот пожал плечами:

— Моя хата с краю.

Я подсунул им крючок с наживкой:

— Этот фильм снимался не в Соединенных Штатах. А где именно — значения не имеет.

Джонсон тут же клюнул, разом проглотив и крючок, и леску, и грузило:

— В Европе! Ну конечно. Гм… Германия. Нет, Франция. Россия, возможно Эйнштейн, или Эйзенштейн, как его там зовут…

Я мотнул головой:

— Неважно. Всех ведущих актеров либо нет в живых, либо они уже не снимаются, но вот наследники… вы же понимаете…

Джонсон понимал.

— Совершенно верно. Рисковать нет смысла. А где остальной материал?

— Кто знает? Нам и так повезло, что столько сумели сохранить. Удастся сделать фильм?

— Безусловно. — Он на минуту задумался. — Пригласите сюда Бернстейна. А еще лучше Кесслера, и Маррса заодно.

Механик ушел. Через несколько минут в зал вошли трое мужчин: крупный, плотного сложения Кесслер, за ним молодой, нервно куривший Маррс и Бернстейн, звукорежиссер. Нас представили друг другу, и Джонсон спросил, не возражаем ли мы против вторичного просмотра.

— Нет. Нам этот фильм нравится еще больше, чем вам.

Тут мы, пожалуй, дали маху, поскольку, едва фильм закончился, как Кесслер, Маррс и Бернстейн буквально засыпали нас изумленными вопросами. Мы им ответили так же, как и Джонсону. Но нам было приятно, что они с таким интересом отнеслись к картине, о чем мы им и сказали.

— Любопытно, кто оператор? — Кесслер хмыкнул. — Лучшая работа, клянусь дьяволом, с времен «Бен Гура»[1]. Оператор что надо.

Я повернулся к нему.

— На этот вопрос я как раз могу ответить. Снимали те самые парни, с которыми вы сейчас беседуете. Спасибо на добром слове.

Все четверо вытаращили глаза.

— Это правда, — подтвердил Майк.

— Надо же! Вот это да! — не удержался Маррс.

Они смотрели на нас с явным уважением. Это приятно щекотало наше самолюбие.

Затянувшееся неловкое молчание нарушил Джонсон:

— Что там у нас дальше по программе?

Мы приступили к обсуждению практических деталей.

Майк, как обычно, сидел прикрыв глаза, внимательно вслушиваясь в разговор и предоставляя мне возможность говорить за двоих.

— Фильм надо полностью озвучить.

— С удовольствием, — отозвался Бернстейн.

— По меньшей мере десятка полтора, если не больше, актеров, внешне похожих на ведущих персонажей, которых мы вам показали.

Джонсон уверенно заметил:

— Это несложно. В архиве Отдела подбора киноактеров есть фотографии всех актеров со времен возникновения Голливуда.

— Знаю. Мы проверяли. Но по причинам, которые я уже излагал мистеру Джонсону, актерам придется работать за наличные и забыть о последующих отчислениях.

— Пари держу, что эту работенку поручат мне, — простонал Маррс.

— Угадал, — отрубил Джонсон и обратился ко мне: — Что еще?

— Пожалуй, только планы проката фильма, которых у нас пока нет. Надо будет прикинуть.

Джонсону мои слова явно пришлись по вкусу.

— Проще простого. Один взгляд на рекламный киноролик — и компания «Юнайтед Артистс» на самого Шекспира плюнет.

— А как с недостающими эпизодами? — вмешался Маррс. — Имеете на примете сценариста?

— Что-то вроде режиссерского сценария у нас есть или будет примерно через неделю. Хотите пройтись по нему вместе с нами?

Он с готовностью согласился.

— Каким временем мы располагаем? — вступил в разговор Кесслер. Работа предстоит большая. Когда желательно ее завершить? — В обиход уже вошло сплоченное «мы».

— Вчера, — отрезал Джонсон, вставая. — Есть у вас идеи насчет музыкального сопровождения? Нет? Попробуем договориться с Вернером Янссеном и его ребятами. Бернстейн, с этой минуты вы лично отвечаете за эту картину. Кесслер, соберите свою команду и просмотрите фильм. Маррс, перетряхните в архиве досье актеров вместе с мистером Левко и мистером Лавиадой, когда им будет удобно. Держите с ними связь в отеле «Коммодор». А сейчас я попросил бы вас зайти ко мне в кабинет — обсудим финансовые условия.

Все прошло как по маслу.

Я вовсе не хочу сказать, что работать было легко. Ничего подобного. Несколько месяцев подряд мы трудились в поте лица. Чего стоило разыскать единственного актера, действительно похожего на Александра Македонского.

Это был молодой армянин, потерявший всякую надежду получить хоть какую-нибудь роль и уехавший на родину в Санти. Актерские пробы, репетиции, перебранки с костюмерами, декораторами и бутафорами, оборудовавшими съемочную площадку и делавшими декорации. В общем, хлопот у нас было по горло. Даже Руфь, задобрившая отца ласковыми письмами, честно отрабатывала свое жалованье. Мы поочередно диктовали ей различные варианты, пока наконец не подготовили сценарий, который удовлетворил и Майка, и меня самого, и юного Маррса, который был настоящим докой по части диалогов.

Я имею в виду другое: расположить к себе видавших виды профессионалов, которые присутствовали при взлетах и закатах десятков кинокартин, от приключенческих супербоевиков до всякого барахла, оказалось для нас делом легким и благодарным. То, что мы сумели сделать, действительно произвело на них впечатление. Кесслер огорчился, когда мы отказались участвовать в съемках недостающих эпизодов фильма. Мы хлопали глазами, ссылались на занятость и выражали полную уверенность в том, что он сумеет сделать это не хуже. Он превзошел себя, да и нас тоже. Не знаю, что бы мы делали, попроси он у нас какого-нибудь практического совета. Оглядываясь назад, я прихожу к мысли, что ребятам, с которыми мы познакомились и сотрудничали, изрядно надоело иметь дело с набившими оскомину второразрядными кинокартинами и они обрадовались встрече с людьми, понимающими разницу между глицериновыми слезами и подлинным искусством и не скупящимися уплатить пару лишних долларов. Думаю, они отнесли нас к категории ловких дельцов с туго набитой мошной.

Наконец хлопоты остались позади. Все собрались в просмотровом зале мы с Майком, Маррс и Джонсон, Кесслер и Бернстейн, а также остальные члены съемочной группы, которые делили с нами эту поистине титаническую работу, и увидели на экране плод своих усилий.

Фильм вышел потрясающий. Каждый поработал на славу.

Когда на экране появился Александр, это действительно был Александр Великий. (Молодой армянин получил заслуженную премию.) Вся ослепительная гамма красок, вся роскошь, великолепие и блеск на экране, казалось, обжигали душу. Даже мы с Майком, видевшие все это в действительности, сидели на краешках кресел, впившись глазами в экран.

Подлинный реализм и размах батальных сцен — вот что, на мой взгляд, обеспечило успех фильма. Кровавый бой, конечно, увлекательное зрелище, когда знаешь, что все это выдумка, что мертвые вот-вот воскреснут и пойдут обедать. Но когда такой военный обозреватель, как Билл Моулдин, посмотрев фильм, выступает с восторженной статьей о том, как схожи тяготы и удел пехоты во все эпохи и времена, — будьте уверены: Моулдин знает, что такое война. Как, впрочем, и пехотинцы из разных стран мира, которые в своих письмах сравнивали битву Александра Македонского при Арбеле с боями на плацдарме у Анцио и в Аргонне. Измученный, далеко не безразличный к своей судьбе крестьянин, который устало бредет, отмеривая милю за милей по пыльным равнинам, и кончает свой путь смердящим, голым, израненным трупом средь роя жирных мух, — чем отличается он от другого крестьянина, который вместо сарисы[2] держит в руках винтовку? Это мы старались подчеркнуть особо, и преуспели.

Когда в зале вспыхнул свет, мы уже знали: фильму обеспечен грандиозный успех. Важные, как стайка пингвинов, гордо выпятив грудь, участники просмотра торжественно пожали друг другу руки. Большинство направилось к выходу, а мы уединились в кабинете Джонсона.

Разлив по стаканам виски, Джонсон сразу перешел к делу:

— Как с прокатом?

Я поинтересовался его мнением.

— Слово за вами, — пожал он плечами. — Не знаю, известно вам или нет, но уже разнесся слух, что у вас есть неплохой фильм.

Я рассказал ему, что нам в отель звонили несколько человек, и назвал их имена.

— Понятно, почему я завел этот разговор? Я знаю этих молодчиков. Пошлите их подальше, если не хотите, чтобы вас обобрали до нитки. И раз уж мы заговорили о деньгах: вы нам задолжали кругленькую сумму. Полагаю, у вас есть чем расплатиться?

— Есть.

— Так я и думал. В противном случае я первый раздел бы вас догола. — Он улыбнулся, но всем нам было ясно, что он именно так бы и поступил. — Ол-райт, этот вопрос отпал. Поговорим о прокате. Здесь в городе есть две-три фирмы, которые захотят приобрести фильм. Мои ребята немедля поговорят с кем нужно. Нет смысла и дальше играть в молчанку. Уверен, у них хватит ума не болтать о том, что вы не желаете предавать огласке. За этим я прослежу. Но в данный момент вы, как говорится, на коне. У вас есть наличный капитал, вы — владельцы фильма, который, по моим оценкам, должен принести баснословную прибыль, и вам нет никакой нужды соглашаться на первое же предложение. В подобной игре это очень важно.

— А вы сами не согласитесь заняться этим делом?

— Я бы не прочь. У меня есть на примете одна компания, которой позарез нужен художественный фильм, а ее владельцы не знают, что мне это известно. Они заплатят, и заплатят хорошо. А что я буду с этого иметь?

— Это, — сказал я, — мы обсудим позже. И думается, я знаю, что у вас на уме. Нас устроят обычные для подобных контрактов условия, и нам безразлично, выпотрошите вы тех, с кем будете иметь дело, или нет. Чего душа не знает, о том не страдает.

Именно это он и хотел услышать. В Голливуде, как в джунглях, каждый готов вцепиться другому в глотку.

— Хорошо. Кесслер, приготовьтесь печатать копии.

— Всегда готов.

— Маррс, запускайте рекламу… — И, повернувшись к нам, он закончил: — Какие у вас пожелания на этот счет?

Этот вопрос мы с Майком обговорили между собой заранее.

— Как вы считаете лучше, так и делайте, — не спеша сказал я. — Бог с ней, со славой: мы ее не ищем, но избегать тоже не будем. Для прессы мы два провинциальных простака, которым подфартило. Спускайте на тормозах любые вопросы о том, где снимали кинокартину, но осторожно, чтобы это не бросалось в глаза. Придется туго, когда будете говорить о несуществующих актерах, но вы должны как-то выкрутиться.

Маррс застонал, а Джонсон ухмыльнулся:

— Он выкрутится.

— Мы будем рады, если за техническое исполнение фильма вам поставят наивысшую оценку, потому что вы блестяще справились с этой задачей.

Кесслер вполне заслуженно воспринял это как личный комплимент.

— Прежде чем перейти к другим вопросам, мы хотели бы сообщить, что часть материала была отснята непосредственно в Детройте.

Услышав это, все привстали со стульев.

— Мы с Майком открыли новый метод операторской работы с использованием кинотрюков и комбинированных съемок.

Кесслер хотел что-то сказать и уже приоткрыл было рот, но передумал.

— Мы не намерены раскрывать, как это делалось и где именно комбинированная съемка, но вы должны признать, что обнаружить разницу между комбинированными и натурными съемками невозможно.

Они усиленно закивали:

— Совершенно невозможно. Столько лет в кинематографе, все проходит через наши руки… Какие же эпизоды…

— Этого я вам не скажу. Наш метод не запатентован и не будет патентоваться как можно дольше.

Никто не обиделся. У профессионалов взгляд наметанный. Если уж они не улавливали разницы, то, значит, комбинированные съемки были виртуозны. Им было понятно, почему мы хотим сохранить в тайне столь совершенный метод.

— Мы можем дать твердую гарантию, что позднее вас ожидает новая работа.

Их интерес был очевиден.

— Не будем предсказывать, когда именно, или договариваться о чем-то конкретном, но у нас в колоде еще найдутся один-два козырных туза. Нам понравилось сотрудничать с вами, и мы хотим, чтобы впредь было так же. А теперь просим извинить: у нас свидание с блондинкой.

Джонсон не ошибся: за право проката торг шел как на аукционе. Мы, точнее, Джонсон, заключили весьма выгодный контракт с компанией «Юнайтед Амьюзмент» и сетью принадлежащих ей кинотеатров. Разбойник Джонсон получил обусловленный процент прибыли от нас и, видимо, сорвал еще более жирный куш с «Юнайтед». Кесслер и другие сотрудники Джонсона подняли в специальных журналах жуткую шумиху, хвастаясь своей причастностью к созданию фильма, завоевавшего Оскара. И не только Оскара, но и все другие призы и премии, какие когдалибо присуждались кинокартинам. Даже европейцы пришли от него в восторг. Они ведь обожают реализм. И, посмотрев фильм, поняли, что перед ними настоящее искусство.

Впрочем, это поняли и все остальные.

Наш успех вскружил Руфи голову. Она сразу же захотела обзавестись секретарем. Ей и правда нужен был помощник, чтобы отбиваться от всяких придурков, которые нам проходу не давали. Мы разрешили ей нанять помощницу. Она подыскала хорошую машинистку лет пятидесяти. Руфь — девушка интересная и себе на уме.

Когда ее отец стал усиленно намекать, что мечтает взглянуть на Тихий океан, мы увеличили ей жалованье с условием, что папаша останется подальше от нас. Мы и втроем весело проводили время.

Премьера фильма состоялась одновременно в Нью-Йорке и Голливуде. Мы отправились на премьеру вместе с Руфью, в смокингах, важные, как лорды. Прекрасное это чувство — сидя ранним утром на полу, читать рецензии, от которых приятно кружится голова. Еще лучше знать, что денег у тебя куры не клюют. Джонсон и его люди полностью разделяли наше ликованье. Думаю, вначале кошелек у него был не слишком тугой, и теперь все мы с наслаждением купались в лучах славы.

А слава была поистине лучезарная. Каждый из нас стал знаменитостью, о нас писали и говорили даже больше, чем мы смели надеяться. Кто-то пустил-таки слух, что мы изобрели новый аппарат для комбинированных съемок, и все крупные кинокомпании охотились за этим, как они полагали, чрезвычайно удобным и экономичным изобретением. Киностудии, которые даже и не помышляли снимать полнометражный костюмно-исторический фильм, глядя на то, какие сборы делает «Александр Македонский», тотчас же включили такие фильмы в свои творческие планы. Как сообщил Джонсон, в наш адрес поступило несколько весьма заманчивых предложений, но мы с притворно кислыми минами объявили, что завтра улетаем в Детройт, и просили его на время подменить нас. Помоему, он не поверил, что мы действительно покидаем Голливуд, но мы не шутили. И уехали на следующий же день.

В Детройте мы сразу взялись за работу, воодушевленные сознанием, что избрали правильный путь. Руфь с утра до вечера отражала натиск бесчисленных визитеров. Мы не принимали ни журналистов, ни бизнесменов — никого.

Времени не было. Мы занимались фотографией. Отсылали проявлять в Рочестер негатив за негативом. Оттиски возвращались к нам, а негативы оставались на хранении в Рочестере. Из Нью-Йорка мы пригласили представителя одного из крупнейших издательств страны и заключили с ним контракт.

Если заинтересуешься, то в вашей центральной библиотеке найдутся выпущенные нами книги. Сотни больших тяжелых томов, на каждой странице четкий оттиск с негатива размером 20 X 25 см. Собрание таких томов было направлено во все главные библиотеки и университеты мира. Мы с Майком получили огромное удовольствие, разрешив кое-какие проблемы, над разгадкой которых ученые бились долгие годы. Например, в посвященный Римской империи том вошел целый ряд иллюстраций, изображающих внутреннее устройство не только трирем, но и боевой пентеры. (Разумеется, это отнюдь не убедило ни профессуру, ни яхтсменов-любителей.) Мы опубликовали серию панорамных фотоснимков Рима (сделанных с интервалом в столетие), показав, как менялся город на протяжении тысячи лет. Виды с птичьего полета — Равенна и Лондиниум, Пальмира и Помпеи, Эборакум (ныне Йорк) и Византий. Да, незабываемые были дни! Мы посвятили по тому Греции, Риму, Персии, Криту, Египту и Византии. Опубликовали фотографии Парфенона и Фаросского маяка, портреты Ганнибала, Цезаря и Верцингеторига; фотографии стен Вавилона, строительства пирамид и дворца ассирийского царя Саргона, воспроизвели страницы утерянных исторических записок Тита Ливия и пьес Еврипида. И многое другое.

Несмотря на баснословную цену, второе издание этих книг поразительно большим тиражом разошлось среди частных лиц. Будь цена поменьше, интерес к истории стал бы еще более модным увлечением.

Ажиотаж почти улегся, когда итальянские археологи, раскапывая еще не исследованный район Помпеи, погребенных под слоем вулканического пепла, наткнулись на небольшой храм как раз в том месте, где он был изображен на опубликованной нами фотографии. Археологам выделили дополнительные средства, и они обнаружили развалины прочих зданий, чье местонахождение в точности повторяло план города, запечатленный на нашем фотоснимке. Эти руины были скрыты от человеческого взора без малого две тысячи лет. Все тут же завопили, что мы нечаянно сделали ошеломляющее открытие. Глава одной из калифорнийских сект всерьез заподозрил, что мы — перевоплощение двух римских гладиаторов по имени Джо.

Чтобы обрести мир и покой, мы с Майком перебрались со всем скарбом в нашу студию. Подвал старого банка, предназначенный для хранения ценностей, по нашей просьбе был оставлен нетронутым, и на время отлучек мы запирали там свою аппаратуру. Если Руфь не успевала просмотреть почту, мы выбрасывали все, не читая. Мало-помалу здание стало здорово смахивать на неплохую, но дешевую столовку. Мы наняли дюжих частных детективов, чтобы оградить себя от наиболее назойливых посетителей, и установили систему защитной сигнализации. Мы были заняты очередной работой: снимали новый полнометражный художественный фильм.

По-прежнему придерживаясь исторической тематики, мы на сей раз попытались сделать то, что сделал англичанин Гиббон в своей «Истории упадка и разрушения Римской империи». И по-моему, нам это удалось. За четыре часа нельзя, конечно, полностью охватить два тысячелетия, но можно — как поступили мы — показать распад великой цивилизации и то, каким он был болезненно-мучительным. Нас здорово раскритиковали за то, что мы-де почти совершенно пренебрегли Иисусом Христом и христианством, но раскритиковали несправедливо и незаслуженно. Мало кто знал тогда и знает сейчас, что в качестве пробного шара мы включили в картину несколько эпизодов о самом Христе и связанных с ним событиях. Эти эпизоды пришлось вырезать. Как известно, в Цензурную комиссию входят и католики, и протестанты. Так вот они (то есть комиссия) буквально взвились от возмущения. Мы не очень возражали, когда они заявили, что наша «трактовка по всем христианским нормам» богохульна, неприлична, предвзята и неточна. «Ведь Он, — вопили и причитали цензоры, — даже внешне не похож на себя», и были правы: Христос не был похож ни на одно изображение, какое они могли видеть. Тогда-то мы и решили, что нет ни малейшего смысла задевать чьи-либо религиозные верования. Поэтому в наших фильмах не найдешь противоречий с общепринятыми историческими, социологическими и религиозными концепциями традиционно признанных авторитетов. Кстати, наша киноэпопея о Риме отнюдь не случайно настолько мало расходится с историей (как она изложена в учебниках), что лишь несколько особенно ретивых специалистов отважились привлечь наше внимание к якобы обнаруженным ими неточностям. Мы пока не были готовы приступить к широкой ревизии истории, потому что не могли открыть свой источник информации.

После просмотра нашего фильма о Риме Джонсон в душе стал перед нами навытяжку и взял под козырек.

Его люди сразу же принялись за дело, а работу мы организовали так же, как в первый раз. Однако Кесслер с решительным видом отозвал меня в сторону: — Эд, я намерен любой ценой выяснить, откуда у вас эти киноматериалы.

Я ответил, что когда-нибудь он это узнает.

— А я имею в виду не когда-нибудь, а сегодня, сейчас. Байкой насчет Европы можно отделаться один раз, но не два. Меня не проведешь, да и других тоже. Ну так что?

Я сказал, что должен посоветоваться с компаньоном.

Обсудив назревающий конфликт, мы с Майком решили созвать совещание.

— Кесслер говорит, что у него возникли трудности. Полагаю, всем вам известно, о чем идет речь.

Все были в курсе дела.

— Кстати, Кесслер прав, — заметил Джонсон. — Нас не проведешь. Откуда у вас эти материалы?

Я обернулся к Майку:

— Хочешь ответить?

Он мотнул головой:

— У тебя лучше получается.

— Ну хорошо.

Кесслер чуть подался вперед, Маррс закурил очередную сигарету.

— Мы не врали и не преувеличивали, утверждая, что снимали фильм сами. Все кадры до единого сняты здесь, в Соединенных Штатах, за последние несколько месяцев. Как это делалось — не говоря уж о том, почему и где, мы в данный момент раскрыть не можем.

Кесслер возмущенно фыркнул.

— Разрешите мне закончить. Мы все отлично знаем, что делаем большие деньги, причем в хорошем темпе. И впереди ждут новые, не менее выгодные дела. У нас задуманы еще пять кинофильмов. Три из них мы намерены сделать совместно с вами, как и предыдущие. Два последних фильма объяснят вам и причины всей этой детской игры в молчанку, как выразился Кесслер, и еще другой мотив, который мы пока держим в тайне. Эти два фильма покажут вам как наши мотивы, так и наши методы: то и другое одинаково важно. Ну как, удовлетворены? Можно продолжать сотрудничать на такой основе?

Кесслер не был удовлетворен:

— Для меня все это — пустые слова. Мы что, стадо баранов?

Джонсон прежде всего подумал о своем банковском счете:

— Еще пять фильмов. Два, а может, четыре года.

Маррс был настроен скептически:

— Кого вы думаете столько времени водить за нос? Где ваша студия? Где ваши актеры? Где вы снимаете натуру? Где достаете костюмы, бутафорию и статистов? В одном-единственном кадре у вас участвуют сорок тысяч человек, и таких кадров немало. Возможно, вы сумеете заткнуть рот мне, но кто ответит на вопросы, которые уже задают такие кинокомпании, как «Метро», «Фокс», «Парамаунт» и «РКО»? Там не дураки сидят, они свое дело знают. Как, по-вашему, я должен организовывать фильму рекламу, если сам ни черта не знаю?

Джонсон велел Маррсу на время заткнуться и не мешать ему думать. Нам с Майком было очень не по себе.

Но что мы могли сделать: сказать правду и кончить свои дни в смирительных рубашках?

— Маррс, — наконец произнес Джонсон, — может, попробуем такой ход? У этих ребят есть, мол, договоренность с Советским правительством, и фильмы они снимают, скажем, где-то в Сибири. Туда так просто не доберешься. Чем заняты русские, никто никогда понятия не имеет…

— Ерунда, — решительно отверг Маррс. — Один намек, что фильмы сняты в России, — и нас всех причислят к красным. Прибыли уменьшатся наполовину.

— Ладно, не в России. — Джонсон уже завелся. — В одной из небольших стран на границе с Сибирью, или с Арменией, или еще где-нибудь в таком роде. И русские вообще не имеют отношения к этим фильмам. На самом деле фильмы сняты немцами и австрийцами, которые оказались в русской зоне оккупации, а после войны переехали в какое-то другое место. Военная истерия теперь улеглась, и люди признают, что у немцев хорошее чувство истории. Сыграем на сочувствии к беженцам, которые вывезли из-под носа у гестапо свою плохонькую аппаратуру и в тяжелых климатических условиях делают сейчас блестящие кинокартины. Вот вам и ответ!

— А если русские заявят, что мы рехнулись и что в их зоне никогда не было таких перемещенных немцев? — усомнился Маррс.

— Кто читает опровержения на последней странице?с ходу парировал Джонсон. — Кто поверит русским на слово? Кого это волнует? Возможно, некоторые даже подумают, что мы говорим правду, и начнут шарить по своим задворкам в поисках того, чего и в помине нет! У вас нет возражений? — обратился он ко мне и Майку.

Мы с Майком переглянулись.

— У нас нет.

— А как остальные? Кесслер? Бернстейн?

Все согласились продолжать сотрудничать, пока мы не дадим иной команды, но сделали это неохотно и были далеко не в восторге.

Мы выразили горячую благодарность:

— Вы не пожалеете.

У Кесслера на этот счет были серьезные сомнения, но Джонсон ловко выпроводил всех из кабинета — не грех и поработать. Еще один барьер не то взят, не то обойден.

«Рим» был выпущен в прокат в намеченный срок и вызвал столь же благожелательные отклики. «Благожелательные», пожалуй, неподходящее слово для рецензий, после которых очереди в билетные кассы растянулись на несколько кварталов. Маррс хорошо поработал над рекламой. Даже газеты, принадлежащие тресту, который впоследствии с такой злобой обрушился на нас, были заворожены магическим красноречием Маррса и выступили с пространными редакционными статьями, призывая читателей посмотреть «Рим».

В третьей нашей картине — «Пламя над Францией» — мы исправили некоторые ошибочные представления о Великой французской революции и наступили кое-кому на мозоль. К счастью, хотя это отнюдь не входило в наши расчеты, в Париже у власти оказалось либеральное правительство, которое полностью поддержало нас, предоставив необходимые материалы. По нашей просьбе оно опубликовало неизвестные до тех пор документы, удачно затерявшиеся в архивах Национальной библиотеки. Не помню, кто был тогда очередным претендентом на французский трон. После искусной подначки одного из вездесущих рекламных агентов Маррса претендент вчинил нам судебный иск на полную сумму сборов от фильма, требуя компенсации за клевету на Бурбонов. Адвокат, которого для нас отыскал Джонсон, заманил бедолагу в зал суда и там разнес в пух и прах. Самюэлс — так звали адвоката — и Маррс получили солидное вознаграждение, а претендент несолоно хлебавши перебрался в Гондурас.

В разгар этих событий тон газетных комментариев стал потихоньку меняться. До сих пор на нас смотрели как на гибрид Шекспира с Барнумом[3]. Но поскольку на свет божий начали выплывать давно забытые факты, двое-трое весьма известных консерваторов угрюмо забубнили себе под нос, что не стоит, мол, ворошить прошлое и что мы, скорей всего, просто назойливые пакостники. Лишь немалые средства, выделенные нами на рекламу, удерживали их от более злобных выпадов.

На этом я пока прерву повествование и уделю несколько строк нашей личной жизни. Я почти ничего не говорил о Майке, главным образом потому, что он сам просит об этом. Он предоставляет мне вести все переговоры и рисковать, тогда как сам уютно посиживает в мягком кресле. Я надрываюсь, кричу и спорю, а он сидит себе с невозмутимым видом и помалкивает. Ведь от него слова не дождешься и уж тем более никогда не подумаешь, что под этой вежливой невозмутимостью таится блестящий ум — острый и разящий как кинжал — и тонкое чувство юмора. Да, конечно, скрывать не буду, случалось, мы кутили, порою шумно, но обычно бывали слишком заняты, слишком увлечены делом, чтобы попусту тратить время. Руфь, пока работала с нами, была хорошим компаньоном и для танцев, и для пирушек. Молодая, красивая, она как будто бы любила наше общество. Я даже подумывал, что мое отношение к ней способно перерасти в нечто более серьезное. Однако мы оба — точнее, мы трое — вовремя обнаружили, что на многое смотрим совершенно по-разному. Поэтому мы не испытали особого разочарования, когда она заключила контракт с кинокомпанией «Метро». Контракт сулил ей все, о чем она мечтала: славу, богатство, счастье и внимание лично к ней, на что она, безусловно, вправе была рассчитывать.

Она снимается во второсортных кинокартинах и плохоньких сериалах, и материально ей живется лучше, чем она когда-либо могла надеяться. Что у нее на душе — не знаю. Мы уже давненько не получали от нее писем, и, по-моему, ей предстоит очередной развод. Может, так оно и должно быть.

Но хватит о Руфи. Я и так уж забежал вперед. Надо сказать, что с самого начала мы с Майком неодинаково понимали конечную цель нашей деятельности. Майк был фанатичным поборником усовершенствования мира и хотел добиться этого, навсегда избавив человечество от войн. «Война, любил повторять он, — и только война, виновата, что человечество растратило большую часть своей истории на то, чтобы попросту выжить. Теперь, с появлением атомного оружия, человечество несет в себе зерна самоуничтожения. Поэтому помоги мне, Эд, внести свою лепту в предотвращение войны, иначе я не вижу в жизни никакого смысла. И я от своего намерения не отступлю!» Он действительно хотел положить конец войнам. И сказал мне об этом в первый же день нашего знакомства. Тогда я воспринял эту идею вполне однозначно — фантастическая мечта полуголодного энтузиаста. В его изобретении я видел только лишь путь к роскоши и личному счастью и верил, что вскоре он посмотрит на мир моими глазами. Но я заблуждался.

Нельзя жить и работать бок о бок с хорошим человеком, не восхищаясь теми качествами, которые делают его достойным любви и уважения. И еще одно: печалиться о недугах мира гораздо легче, когда у тебя самого все в порядке. Гораздо легче проявлять сознательность и поступать по совести, когда тебе это по карману. Взглянув вокруг через розовые очки благополучия, я уже наполовину выиграл битву с самим собой. А после того как я осознал, до чего прекрасным мог бы стать мир, моя внутренняя борьба закончилась. Насколько помню, перелом во мне произошел во время работы над фильмом «Пламя над Францией». Но дело не в датах. Дело в другом: с тех пор мы с Майком стали неразлучными друзьями и соратниками. И разногласия у нас случались только по одному поводу: когда лучше сделать перерыв и перехватить сандвич. Большую часть нашего скудного досуга мы проводили вдвоем: запирались на ночь в студии, подкатывали поближе переносной бар, откупоривали бутылку пива и, устроившись поудобнее, отдыхали. Иногда после одной-двух бутылок мы включали аппарат и отправлялись в путешествие.

Где мы только не побывали и чего только не видели.

То целый вечер следили за пройдохой поэтом Франсуа Вийоном, то бродили по городу с Гаруном аль-Рашидом (уж если кому и стоило родиться на несколько веков позже, так именно этому беспечному калифу). Порой — в дурном настроении или вконец приуныв — наблюдали за ходом Тридцатилетней войны, а когда хотели подурачиться, заглядывали в Радио-Сити в уборные к актрисам.

У Майка неизменный и острый интерес вызывала гибель Атлантиды вероятно, он боялся, что люди, вновь открыв тайну ядерной энергии, повторят эту катастрофу. Когда же я впадаю в дремоту, он наверняка переносится к началу начал, к возникновению нашей нынешней Вселенной.

Если как следует поразмыслить, то, пожалуй, даже к лучшему, что ни один из нас не женился. Конечно, у нас есть надежды на будущее, но сейчас мы оба устали от людей, устали от алчных физиономий и жадных рук. Стоит ли удивляться, что в обществе, где ценятся в первую очередь богатство, власть и сила, даже та порядочность, что сохранилась, рождена страхом перед действительностью или тревогой за завтрашний день. Мы видели в мире столько подспудных, темных делишек — можете назвать это подглядыванием, если хотите, — что отучили себя принимать за чистую монету внешние проявления сердечности и доброты. Всего лишь раз мы с Майком заглянули в частную жизнь человека, которого знали, любили и уважали. Этого было достаточно. С того дня мы взяли себе за правило принимать людей такими, как они есть.

Следующие две кинокартины — «Свободу американцам!» о Войне за независимость и «Братья и пушки» о Гражданской войне в США 1861-1865 годов — вышли на экран почти одновременно. И грянул гром! Каждый третий политикан, целое сонмище так называемых просветителей и все казенные патриоты выступили в поход за нашими скальпами. Все отделения таких ультрапатриотических организаций, как Дочери Американской Революции, Сыны ветеранов Союза и Дочери Конфедерации, очертя голову дружно ринулись в бой. Юг неистовствовал. В южных штатах оба фильма были сразу же запрещены: второй — потому что был правдив, первый — потому что цензура — болезнь заразная. И оставались под запретом до тех пор, пока не спохватились профессиональные политики. Запрет сняли, и когорта последователей Линча и других приверженцев веревки и петли, указывая на оба фильма как на гнусный пример умонастроений и убеждений отдельных американцев, обрадовалась возможности влезть на бочку и бить в барабаны шовинизма и расовой ненависти.

Новая Англия испытывала соблазн хранить беспристрастное достоинство, но не выдержала нажима. К северу от Нью-Йорка демонстрация обеих кинокартин была прекращена. В штате Нью-Йорк представители сельскохозяйственных округов единодушно проголосовали за запрет, и он был введен по всему штату. Специальные поезда возили зрителей в штат Делавэр: тамошние власти еще не удосужились принять соответствующий законодательный акт. Судебные иски о клевете множились как грибы после дождя, и, хотя экстренные выпуски газет подымали сенсационную шумиху вокруг каждого процесса, лишь немногие знали, что мы не проиграли ни одного возбужденного против нас иска. Правда, нам почти в каждом случае приходилось апеллировать в высшие судебные инстанции, а подчас даже просить о переносе слушания дела в другой судебный округ — на что нам редко давали согласие, — но едва мы представали перед судьей, как извлеченные из архивов документы оправдывали нас без ущерба для наших карманов и престижа.

Удар, нанесенный нами по национальной спеси, был весьма и весьма чувствителен. Мы показали, что отнюдь не все великие американцы были озарены нимбом святости и не все английские офицеры были заносчивыми задирами, хотя ангелами их тоже не назовешь. Доступ обоим фильмам в Британскую империю был закрыт, а Лондон сделал ряд гневных представлений государственному департаменту. Трудно себе представить, но конгрессмены от южных штатов и Новой Англии поддержали попытки некоего иностранного посла ограничить свободу слова, причем в определенных кругах этот парадоксальный инцидент был встречен бурными аплодисментами. Обозреватель X. Л. Менкен, потирая руки от восторга, время от времени старательно подливал масла в огонь, а газеты путались в трех соснах — в анти-иностранной, ура-патриотической и квазилогической критике. В Детройте у входа в нашу студию куклуксклановцы сожгли чахлый фанерный крест, а объединение ирландских иммигрантов «Дружные сыновья св. Патрика», Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения и Объединение профсоюзов Западного побережья приняли резолюции в нашу поддержку. Наиболее злобные, полные нецензурной брани анонимные письма, указав имена и адреса кое-кого из возможных отправителей, мы передали нашим адвокатам, а также в Управление почтовой службы. Южнее Иллинойса никто из писавших к ответственности привлечен не был.

Джонсон и его ребята гребли деньги лопатой. Джонсон вложил свой куш в международную кинопрокатную организацию и быстренько заставил Маррса нанять всех до одного лучших специалистов по печати и рекламе как на Востоке, так и на Западе Штатов. Ну и работенку они провернули! Буквально за считанные дни сложились две вполне определенные школы мышления, и в почтовые ящики хлынули потоки писем. Одна школа считала, что не наше дело ворошить старое грязное белье, что такие вещи лучше забыть и простить, что ничего дурного в помине не было, а если и было, то все равно мы — лгуны. Другая школа аргументировала скорее в нашу пользу. Сперва медленно и осторожно, затем все уверенней и шире стала распространяться следующая точка зрения: такие события действительно происходили и могут произойти вновь, а может быть, происходят даже и сейчас; происходили они потому, что искаженная правда слишком долго воздействовала на отношения между народами и расами. Нас порадовало, когда многие начали соглашаться, что важно уметь забывать прошлое, но гораздо важнее понять и оценить его без мелочных придирок. Именно эту идею мы и стремились довести до общественного сознания.

Введенный в некоторых штатах запрет на демонстрацию наших фильмов лишь незначительно отразился на общей сумме выручки от проката, что несколько оправдало нас в глазах Джонсона. Он мрачно предсказывал потерю половины доходов в масштабе всей страны, поскольку «нельзя безнаказанно открыть в кинофильме правду. Если в зале свыше трехсот зрителей, то сухим из воды не выйдешь». — «И даже со сцены театра нельзя?» — «А разве, кроме кино, люди еще куда-нибудь ходят?»

Пока все шло так, как мы рассчитывали. Мы приобрели большую известность и славу — и добрую, и дурную, — чем любой из наших современников. В основном все объяснялось тем, что наши дела представляли интерес для средств массовой информации. Кое-что, естественно, относилось к числу сенсаций-однодневок, до которых так падки жаждущие новостей газеты. Мы всячески остерегались наживать себе врагов в тех кругах, какие могут дать сдачи. Помните старую поговорку о том, что человека узнают по его врагам? Нашим могучим оружием стала реклама — «паблисити». Вот как мы его заострили.

Я позвонил Джонсону в Голливуд. Он обрадовался, услышав мой голос:

— Давненько не виделись. Какие новости, Эд?

— Мне нужны люди, умеющие читать по губам. И нужны они, как ты любишь говорить, вчера.

— Читают по губам? Ты что, рехнулся? Зачем они тебе?

— Неважно зачем. Нужны, и все. Можешь подыскать?

— Понятия не имею! Зачем они тебе?

— Я спрашиваю: можешь ты найти таких?

— По-моему, ты совсем заработался, — неуверенно сказал он.

— Ну знаешь…

— Погоди, я же не сказал, что не могу. Не кипятись. Когда они тебе нужны и в каком количестве?

— Лучше запиши. Готов? Мне нужны специалисты, умеющие читать по губам на следующих языках: английском, французском, немецком, русском, китайском, японском, греческом, голландском, испанском.

— Эд Левко!!! Ты что, совсем спятил?!

Пожалуй, в чем-то он был прав: сказанное мною звучало диковато.

— Возможно. Но эти языки крайне необходимы. Если попадутся люди, умеющие читать по губам на любых других языках, не выпускай их. Они тоже могут пригодиться. — Я живо представил себе, как Джонсон сидит у телефона, печально качая головой: помешался, не иначе; должно быть, жара доконала Левко… бедный старина Эд. — Ты все записал?

— Да, записал. Если это розыгрыш…

— Никакого розыгрыша. Я совершенно серьезно.

— Откуда, по-твоему, я достану таких специалистов? — разозлился он. — Из шляпы, что ли, вытащу, как фокусник?

— Это твоя забота. Для начала я бы предложил заглянуть в местную школу глухонемых.

Он промолчал.

— Слушай, пойми ты, наконец, это не розыгрыш, а самое настоящее деловое поручение. Мне без разницы, что ты будешь делать, куда пoйдешь, сколько заплатишь. Я хочу одного: чтобы к нашему приезду эти специалисты были в Голливуде или хотя бы находились в пути.

— Когда вас ждать?

Я ответил, что точно не знаю.

— Вероятно, через день-другой. Надо завершить кое-какие дела.

Джонсон замысловато выругался, сетуя на несправедливость судьбы.

— Советую придумать убедительные доводы, когда появишься…

Я повесил трубку.

Майк ждал меня в студии.

— Переговорил с Джонсоном?

Я пересказал ему разговор, и он рассмеялся:

— А ведь действительно звучит дико. Но если такие специалисты существуют и любят деньги, то он их раздобудет. В изобретательности и предприимчивости равных Джонсону не было и нет.

— Я рад, что все идет к концу. — Я швырнул шляпу в угол. — Ты-то со своими делами управился?

— Все уладил и готов двинуться в путь. Пленки и документы отосланы, агентство по недвижимости готово арендовать у нас дом. С секретаршами полностью рассчитался и выдал премиальные.

Я достал из бара бутылку пива. Майк уже держал свою в руках.

— Как поступим с конторской перепиской и досье? И что будем делать с этим вот баром?

— Переписка и досье передаются в банк на хранение. Бар? О нем я не подумал.

Пиво было холодное.

— Пусть его упакуют и перешлют Джонсону.

Мы оба заулыбались.

— Джонсону так Джонсону. Ему пригодится.

Я кивнул на «радиолу»:

— А что с ней?

— Полетит с нами на самолете как срочный груз. — Он пристально посмотрел на меня. — Что с тобой: нервишки шалят?

— Нет. Поджилки трясутся. Один черт.

— У меня тоже. Наши чемоданы я отправил сегодня утром.

— Что, ни одной чистой рубашки не осталось?

— Ни одной. Как тогда…

— …в первую поездку с Руфью, — докончил я. — С небольшой, пожалуй, разницей.

— Разница большая, — задумчиво произнес Майк.

Я откупорил новую бутылку.

— Тебе здесь что-нибудь еще нужно, что-нибудь еще надо сделать?

Я ответил отрицательно.

— О'кей. Тогда давай закругляться. Все необходимое сложим в машину, по пути в аэропорт заскочим в бар «Курвиль».

Я не понял:

— Так пиво же еще осталось…

— Но нет шампанского.

Тут до меня дошло.

— О'кей. Я временами туго соображаю. Ладно, поехали.

Мы отнесли аппарат в машину, погрузили туда же свой бар, оставили ключи от студии в бакалейном магазине на углу (передадут куда надо) и двинули в аэропорт, заскочив по дороге в «Курвиль». Руфь была в Калифорнии, но шампанское у Джо нашлось. В аэропорт мы прибыли поздно вечером.

В Лос-Анджелесе нас встретил Маррс.

— Что происходит? Джонсон мечется как угорелый, с ног сбился.

— Он назвал причину?

— Да чушь какая-то. Здесь ждет парочка репортеров. Хотите им что-нибудь сказать?

— Не сейчас. Поехали отсюда.

Джонсон встретил нас холодно.

— Так я жду объяснений. Где вы рассчитываете найти специалиста, разбирающего по губам китайскую речь? Или русскую?

Мы все уселись в кресла.

— Что у тебя есть на сегодняшний день?

— Помимо головной боли? — Джонсон протянул мне краткий список.

Я пробежал его глазами.

— За сколько времени можно доставить их сюда?

— Доставить их сюда? — взорвался Джонсон. — Я вам что, мальчик на побегушках?

— Практически — да. Хватит валять дурака. Так сколько времени потребуется?

Маррс хихикнул при виде Джонсоновой мины.

— Что ты скалишься, идиот?

Маррс не выдержал и расхохотался от всей души, я тоже.

— Ну смейтесь, смейтесь. Мне лично не до смеха. Когда я позвонил в местную школу глухонемых, там бросили трубку. Сочли меня досужим остряком. Ладно, опустим детали. В этом списке три женщины и один мужчина. Они владеют английским, французским, испанским и немецким. Двое из этой четверки работают на Восточном побережье, я им телеграфировал и жду ответа. Один живет в Помоне, а еще один работает в Аризонской школе глухонемых. Вот все, что мне удалось сделать.

Мы обдумали его сообщение.

— Садитесь на телефон, обзвоните все штаты, а если потребуется, свяжитесь с заграницей.

Джонсон пнул ногой стол.

— А что вы будете делать с ними, если мне посчастливится их найти?

— Потом узнаете. Сажайте их в самолет и везите сюда. Когда они прибудут, поговорим начистоту. Мне понадобится небольшой кинозал — не ваш, а другой, и хороший судебный стенографист.

Джонсон призвал небо в свидетели своей нелегкой доли.

— Мы будем в «Коммодоре». А вы, Маррс, держите пока репортеров подальше. В свое время мы им подбросим материальчик. — И мы откланялись.

Джонсону так и не удалось найти англоязычного специалиста, который умел бы читать с губ по-гречески.

Эксперта по русскому языку он откопал где-то в Пенсильвании, специалистка по фламандскому и голландскому языкам прибыла из Нидерландов, из Лейдена, а в самую последнюю минуту он наткнулся на кореянку, которая работала в Сиэтле наблюдателем по поручению китайского правительства. Пять женщин и двое мужчин. Мы заключили с ними надежные контракты, составленные Самюэлсом, который вел теперь все наши юридические дела. Прежде чем специалисты поставили под контрактами свои подписи, я произнес небольшую речь:

— Эти контракты, как вы могли убедиться, будут регламентировать вашу личную жизнь и работу в течение целого года. В них включен особый пункт, согласно которому вы по нашему желанию вправе продлить контракт еще на год. Так что давайте внесем ясность. Жильем мы вас обеспечим, все остальное вы будете получать от наших поставщиков. Любая попытка общаться с кем-либо без нашего ведома приведет к расторжению контракта. Понятно? Хорошо. Работа у вас будет несложная, но чрезвычайно ответственная. По всей видимости, вы завершите ее через три месяца, но в любое время будьте готовы выехать в любое место по нашему усмотрению, разумеется за наш счет. Мистер Соренсон, поскольку вы отвечаете за стенограмму, вам должно быть ясно, что все сказанное в равной степени относится и к вам. Соренсон кивнул.

— Ваши рекомендательные письма, ваше профессиональное мастерство и предыдущая трудовая деятельность прошли тщательную проверку, но вы и впредь останетесь под постоянным надзором. Вы должны будете лично заверить и нотариально засвидетельствовать каждую страницу, возможно даже каждую строчку, сделанных вами протокольных записей, в чем вам поможет мистер Соренсон. Вопросы есть?

Вопросов не было. Каждый получал баснословное жалованье и всячески подчеркивал ревностную готовность добросовестно выполнять свои обязанности. Все подписали контракт.

Предприимчивый Джонсон купил небольшой пансионат, и, положив в карман кругленькую сумму, некое частное детективное агентство согласилось взять на себя приготовление пищи, уборку помещений и необходимый транспорт.

От самих специалистов мы потребовали, чтобы они не обсуждали друг с другом свою работу, особенно в присутствии домашней прислуги, и они пунктуально следовали этим указаниям.

Примерно через месяц мы созвали совещание в кинозале у Джонсона. С собой у нас был один-единственный ролик с пленкой.

— А ролик зачем?

— Он-то и объяснит вам причину всей нашей скрытности. Киномеханика звать не надо. Фильм прокручу я сам, посмотрим, что вы о нем скажете.

Все недовольно поморщились.

— Ох и надоела мне эта детская игра в кошки-мышки, — фыркнул Кесслер.

По пути в кинобудку я услышал голос Майка:

— Не более, чем мне.

Из будки мне было видно только изображение на экране, и все. Я показал фильм, перемотал пленку и вернулся обратно в зал.

— И последнее, — сказал я. — Прежде чем мы приступим к обсуждению, прочтите вот этот документ. Он представляет собой заверенную и нотариально засвидетельствованную запись того, что было прочитано по губам персонажей, которых вы только что видели на экране. Кстати говоря, это не «персонажи» в литературном смысле слова, а вполне реальные люди. Вам только что был показан документальный фильм. Запись расскажет, о чем они говорили. Прочтите ее. В багажнике машины у нас с Майком лежит одна штуковина, и мы хотим ее вам показать. Мы вернемся, когда вы закончите чтение.

Майк помог мне перенести аппарат из машины в зал.

Мы вошли в дверь в тот миг, когда Кесслер с размаху швырнул запись подальше от себя. Листы запорхали в воздухе, а разъяренный Кесслер с воплем «что здесь происходит?» вскочил на ноги.

Не обращая на него внимания и игнорируя возбужденные вопросы остальных присутствующих, мы подключили аппарат к ближайшей розетке.

Майк взглянул на меня:

— Есть какие-нибудь пожелания?

Я мотнул головой и предложил Джонсону замолчать хотя бы на минуту. Майк откинул крышку и, помедлив, взялся за ручку настройки. Я толкнул Джонсона в кресло и выключил свет. В комнате стало темно. Джонсон взглянул мне через плечо и замер с открытым ртом. Было слышно, как Бернстейн от изумления тихо выругался.

Я обернулся посмотреть, что же показывает Майк.

Зрелище было впечатляющее. Он начал с крыши кинофабрики Джонсона, а затем стал стремительно подниматься в небо. Все выше, выше, выше, пока Лос-Анджелес не превратился в маленькое пятнышко на гигантском шаре.

На горизонте виднелись Скалистые горы. Джонсон больно схватил меня за руку и заорал:

— Что это? Что? Прекратите!

Майк выключил аппарат.

Можете представить себе, что было дальше. Все отказывались верить своим глазам. Не верили и терпеливым объяснениям Майка. Ему пришлось еще дважды включать аппарат и, в частности, показать юные годы Кесслера.

Затем наступила реакция.

Маррс не переставая курил. Бернстейн нервно вертел авторучку. Джонсон метался по залу как тигр в клетке, что-то бормоча себе под нос, а дюжий Кесслер мрачно глядел на аппарат и не говорил ни слова. Наконец Джонсон остановился и потряс кулаком под носом у Майка.

— Парень! Ты отдаешь себе отчет в том, что у тебя в руках? Зачем тратить время и ходить вокруг да около? Разве тебе не понятно, что ты изобрел рычаг, которым можно перевернуть мир? Да знай я раньше…

Майк призвал на помощь меня:

— Эд, растолкуй этому дикарю.

Я растолковал. Не помню точно, что я говорил, да это и не важно. Но я рассказал, как мы начинали, как распланировали первые свои шаги и что собираемся предпринять дальше. В заключение я изложил им задачу фильма, который был показан несколько минут назад.

Джонсон отпрянул от меня как от змеи:

— Это вам так просто с рук не сойдет! Вас повесят — если еще раньше не линчуют!

— По-вашему, мы этого не знаем? Думаете, мы не готовы пойти на риск?

Джонсон рванул свои редеющие волосы. В разговор вмешался Маррс:

— Дайте мне с ним поговорить. — Он подошел и в упор посмотрел на нас. — Честное слово? Без дураков? Вы намерены сделать фильм вроде этого и подставить себя под удар? Намерены передать этот… эту штуковину людям всего мира?

— Именно так, — кивнул я.

— И пустить на ветер все, что вы нажили? — Маррс был совершенно серьезен, я тоже. Он повернулся к остальным. — Эд не шутит! Они действительно намерены так поступить!

— Не пройдет! — заметил Бернстейн.

Началась перепалка. Я пытался убедить их, что мы избрали единственно возможный путь.

— Разве вам безразлично, в каком мире жить? Или вам вовсе жить надоело?

— А долго ли нам суждено жить, — ворчливо возразил Джонсон, — если мы сделаем фильм вроде этого? Вы с ума сошли! А я — нет. И я не собираюсь совать голову в петлю.

— Как вы думаете, почему мы так настойчиво обговаривали вопрос о рекламе, об ответственности за режиссуру и производство? Вы же будете делать только то, что обусловлено контрактом. Мы отнюдь не хотим выкручивать вам руки, но вы же сколотили состояние, каждый из вас, работая с нами. А теперь, когда становится жарко, вы решили дать задний ход!

Маррс сдался:

— Может, вы правы, может, нет. Может, вы сошли с ума, может, я. Но я всегда себе говорил: в жизни все надо разок испытать. Берни, а как ты?

Бернстейн высказался весьма резко:

— Вы видели, что творилось во время второй мировой войны. Возможно, это выход. А там не знаю. Не знаю… но мне будет противно думать, что я ничего не пытался предпринять. Считайте, что я — за!

— Кесслер?

Тот повернул голову:

— Детский вопрос! Разве можно жить вечно? Но кто захочет упустить такой шанс?

Джонсон развел руками:

— Будем надеяться, что нас всех посадят в одну камеру. Ладно, давайте все дружно сходить с ума.

На том и порешили.

Мы энергично взялись за работу, воодушевленные общей надеждой и взаимопониманием. За четыре месяца чтецы по губам справились со своей задачей. Нет смысла подробно описывать здесь, как они воспринимали тот взрывоопасный материал, который ежедневно диктовали Соренсону. Для их же собственного блага мы хранили от них в тайне конечную цель и, когда работа была закончена, переправили их через границу в Мексику на небольшое ранчо, арендованное Джонсоном. В свое время они нам еще понадобятся.

Сотрудники, печатавшие копии фильма, работали сверхурочно, а Маррс вообще вкалывал как одержимый. Пресса и радио без умолку кричали о том, что во всех крупнейших городах мира одновременно состоится премьера нашего нового фильма. Последнего из задуманных. Многие строили вслух догадки насчет слова «задуманных». Мы подогревали всеобщее любопытство, отказываясь заранее сообщать чтолибо о содержании картины, а Джонсон сумел разжечь в своих людях такой пылкий энтузиазм, что из них можно было выудить разве что предположения. Выход фильма на экран мы приурочили к воскресному дню. В понедельник грянула буря.

Интересно, сколько копий этого фильма уцелело доныне. Интересно, много ли их избежало конфискации и сожжения. Мы рассказали там о двух мировых войнах, вскрыли их неприглядную подоплеку, о которой до сих пор можно было прочесть лишь в немногих книгах, упрятанных в темные подсобки библиотек. Мы показали и поименно назвали поджигателей войны, прожженных циников, которые подписывали договоры, улыбались и лгали; шовинистов, которые использовали пропагандистскую шумиху и прикрывали национальным флагом отвратительные зверства, в то время как для миллионов людей жизнь оборачивалась смертью. Подлецы внутри страны и за рубежом, затаившиеся, двуличные, также попали в фильм. Специалисты по чтению с губ отлично справились со своей задачей высказывания исторических персонажей в фильме были не догадками, не умозаключениями, выстроенными на основе отдельных фактов и отрывочных документальных сведений о той зловещей эпохе: их подлинные слова разоблачали предательство, загримированное под патриотизм.

В других странах демонстрация фильма длилась всего один день. Как правило, в отместку за наложенный запрет взбешенная толпа разносила кинотеатры. (Маррс, кстати говоря, потратил сотни тысяч на подкуп чиновников, чтобы добиться разрешения на показ фильма без предварительной цензуры.) Там, где фильм запретили или уничтожили, на улицах и в кафе мгновенно появились письменные аннотации его содержания. Тайком изготовленные копии проносили мимо таможенников, а те нарочито смотрели в другую сторону. Одна королевская фамилия сбежала в Швейцарию.

У нас в Штатах фильм не сходил с экранов целых две недели, пока правительство, подстрекаемое к действию неистовством прессы и радио, не пошло на беспрецедентный шаг, запретив повсеместно его демонстрацию в целях «содействия общему благополучию, обеспечения спокойствия внутри страны и сохранения отношений с другими государствами». Ропот недовольства — и даже бунт — гулом прокатился по штатам Среднего Запада и перекинулся на другие районы страны, пока власти не осознали необходимость что-то предпринять, и предпринять быстро, чтобы предотвратить падение правительств чуть ли не по всему миру.

Мы отсиживались в Мексике на ранчо, которое Джонсон снял для чтецов по губам. Джонсон мерил шагами комнату, нервно попыхивая сигарой, и мы, сгрудившись у радиоприемника, слушали чрезвычайное выступление самого министра юстиции.

— …помимо этого, сегодня правительству Мексиканских Соединенных Штатов было направлено следующее послание. Я цитирую: «Правительство Соединенных Штатов Америки требует немедленного ареста и выдачи следующих лиц: Эдуарда Джозефа Левко…

Первым в списке шел я. А все мой язык. Даже рыба не попала бы на крючок, держи она рот закрытым.

— …Мигеля Хосе Сапаты Лавиады…

Майк закинул ногу на ногу.

— …Эдуарда Ли Джонсона…

Этот швырнул сигару на пол и опустился в кресло.

— …Роберта Честера Маррса…

Маррс закурил новую сигарету. Его лицо судорожно дергалось.

— …Бенджамина Лайонела Бернстейна…

Бернстейн криво ухмыльнулся и закрыл глаза.

— …Карла Вильгельма Кесслера.

Глухое ворчание.

— Правительство Соединенных Штатов Америки разыскивает означенных лиц, чтобы предать их суду по обвинению в преступном сговоре, подстрекательстве к бунту и по подозрению в измене…» Выключив радио, я повернулся к остальным:

— Ну, что скажете?

Бернстейн открыл глаза.

— Местная полиция, вероятно, уже в пути. Пожалуй, есть смысл самим вернуться в США и держать ответ.

Границу мы пересекли в Хуаресе. Агенты ФБР уже нас поджидали.

Все газеты и радиокомпании мира, даже новое и далеко не совершенное телевидение освещали этот судебный процесс. Нам не разрешили ни с кем видеться, кроме адвоката. Самюэлс прилетел с Западного побережья и потратил неделю, пока пробился к нам сквозь плотное кольцо охраны. На всякий случай он предостерег нас от разговоров с репортерами.

— Вы газет не читали? Тем лучше… Как же вы ухитрились влипнуть в такую историю? Следовало быть осмотрительнее.

Я рассказал.

Он был потрясен:

— Вы что, с ума все посходили?

Убедить его было нелегко. Лишь наши общие усилия и согласованные рассказы заставили его поверить в существование аппарата. (Он беседовал с каждым отдельно, так как нас изолировали друг от друга.) Когда я снова увидел его, он был не способен рассуждать логично.

— Разве на этом можно построить защиту?

Я мотнул головой.

— Нет. Мы знаем, что если посмотреть с одной стороны, то мы виноваты практически во всем, что только есть на белом свете. Если же посмотреть с другой стороны…

Он встал.

— Дружище, тебе не адвокат нужен, а доктор. Я сейчас пойду. Надо все как следует обмозговать, прежде чем браться за дело.

— Присядь. Как тебе такой ход? — И я изложил свой замысел.

— Я думаю… Не знаю, что и думать. Просто не знаю. Поговорим позже. Сейчас мне нужно глотнуть свежего воздуха. — И он ушел.

Как и большинство судебных процессов, наш процесс начался с обычного обливания подсудимых грязью.

(Людям, которых мы шантажировали в самом начале, деньги были давно возвращены, и у них хватило ума держать язык за зубами. К тому же им намекнули, что кое-какие негативы, возможно, где-то еще завалялись. Сокрытие улик? Конечно.) Мы сидели на скамье подсудимых и с величайшим интересом слушали душещипательную историю о своих злодеяниях.

Мы со злым умыслом непоправимо оклеветали великих и бескорыстных людей, которые всю свою сознательную жизнь преданно служили общему благу; мы без нужды поставили под угрозу традиционные дружественные отношения, ложно истолковав легендарные события; насмеялись над мужеством и самопожертвованием тех, кто, защищая Отечество, пал смертью храбрых на поле брани, и нарушили душевный покой всего человечества. Каждое новое обвинение, каждый ядовитый укол вызывал одобрительный гул в заполненном именитой публикой зале. Вопреки здравому смыслу процесс проходил не в обычном помещении суда, а во Дворце правосудия. Зал был до отказа набит влиятельными магнатами, высшими военными чинами, напыщенными посланниками различных стран мира; только конгрессмены от наиболее крупных штатов или располагавшие внушительным числом голосов получили возможность втиснуться в дополнительно установленные кресла. Так что, когда слово было предоставлено защите, Самюэлс предстал перед враждебно настроенной аудиторией. Накануне мы провели с ним целый вечер под охраной полиции в номере гостиницы, куда нас поселили на время процесса: оттачивали, насколько возможно, намеченный план защиты. Самюэлс наделен тем нагловатым чувством юмора, которое обыкновенно присуще исключительно самоуверенным людям. И я убежден, что он испытывал наслаждение, стоя перед всеми этими важными персонами, украшенными медалями и двойными подбородками, и зная, какую бомбу он им уготовил. Боец из него получился отменный. Он начал так:

— Мы верим, что можем доказать свою невиновность только одним способом. Верим, что допустим только один способ защиты. Мы добровольно, без предвзятости, отказались от своего неотъемлемого права предстать перед судом присяжных. И будем говорить прямо и откровенно, по существу. Посмотрев фильм, о котором идет речь, вы, возможно, обратили внимание на так называемое разительное сходство исполнителей с поименно названными действующими лицами. Возможно, вы обратили внимание на жизненную достоверность образов, на реалистичность фильма. К этому обстоятельству я еще вернусь. Первый же свидетель, я думаю, продемонстрирует вам наш метод опровержения выдвинутых против нас обвинений. — Он пригласил первого свидетеля.

— Будьте добры, назовите ваше имя.

— Мерседес Мария Гомес.

— Погромче, пожалуйста.

— Мерседес Мария Гомес.

— Ваша профессия!

— До марта я работала преподавателем в Аризонской школе глухонемых. Затем подала заявление об уходе и уволилась. В настоящее время я работаю по контракту у мистера Левко.

— Благодарю вас. Если мистер Левко находится в зале, то не можете ли вы указать нам его? Спасибо. Теперь не расскажете ли вы суду о характере вашей работы в школе глухонемых?

— Я учу детей, которые родились глухими, говорить. А также читать по губам.

— А сами вы читаете по губам, мисс Гомес?

-- Я полностью потеряла слух, когда мне было пятнадцать лет.

— Преподаете только по-английски?

— По-английски и по-испански. У нас было много детей мексиканского происхождения.

Самюэлс попросил суд назначить переводчика с испанским языком. Какой-то военный атташе, сидевший в глубине зала, тотчас предложил свои услуги. Присутствовавший здесь же посол удостоверил его личность.

— Будьте добры, сэр, возьмите вот эту книгу и отойдите в дальний конец зала. — Затем Самюэлс обратился к суду: — Если представители обвинения пожелают взглянуть на книгу, они убедятся, что это Библия на испанском языке.

Государственные обвинители такого желания не изъявили.

— Господин офицер, будьте добры, откройте любую страницу наугад и читайте вслух.

Атташе открыл Библию и начал читать. В мертвой тишине судьи напрягали слух, чтобы расслышать его голос. Но на таком расстоянии в этом огромном зале ничего не было слышно.

Самюэлс:

— Мисс Гомес, возьмите, пожалуйста, бинокль и повторите суду, что именно читает тот офицер в другом конце зала.

Она взяла бинокль и навела его на атташе, который прекратил чтение и внимательно следил за происходящим.

— Я готова.

Самюэлс:

— Будьте добры, сэр, читайте дальше.

Атташе начал читать, а мисс Гомес повторяла за ним вслух по-испански, громко, быстро и без всякого труда, какую-то главу из Библии (я-то испанским не владею).

Офицер читал еще одну или две минуты.

Самюэлс:

— Благодарю вас, сэр. И вам большое спасибо, мисс Гомес. Извините меня, сэр, но поскольку известны случаи, когда люди заучивают Библию наизусть, то не найдется ли у вас при себе какого-нибудь текста, написанного от руки, например письма? Ведь его мисс Гомес не могла видеть.

У офицера нашлось при себе письмо.

— Не прочтете ли вы его вслух, сэр? Попрошу вас, мисс Гомес…

Она повторила вслух и это. Затем атташе подошел к судьям, и секретарь суда огласил слова мисс Гомес.

— Это то, что я читал вслух, — повторил атташе.

Самюэлс уступил место представителям обвинения.

Те устроили несколько дополнительных проверок, которые вновь подтвердили, что мисс Гомес одинаково хорошо читает по губам и переводит как с испанского, так и с английского.

По указанию Самюэлса остальные чтецы по губам, быстро сменяя друг друга, представали перед судом в качестве свидетелей защиты. Они быстро доказали, что по своим лингвистическим способностям и мастерству не уступают мисс Гомес. Русский специалист из Эмбриджа великодушно предложил перевести на свой ломаный английский любой другой славянский язык, чем вызвал улыбки представителей прессы. Все это выглядело убедительно, однако заинтригованные судьи не понимали цели подобной демонстрации. Раскрасневшийся Самюэлс, довольный и самоуверенный, повернулся лицом к суду.

— Благодаря снисходительности и терпению суда и вопреки усилиям достопочтенных обвинителей мы доказали изумительную точность чтения по губам вообще и полнейшую добросовестность данных специалистов в частности.

Один из судей рассеянно кивнул в знак согласия.

— Таким образом, наша защита будет основана на этой посылке и еще на одной, которую мы до настоящего момента считали необходимым держать в тайне, — фильм, о котором идет речь, не был и, безусловно, не является художественным изложением событий сомнительной достоверности. В каждом эпизоде, в каждом кадре этого фильма играют не искусные профессиональные актеры, а участвуют подлинные исторические лица, заснятые на кинопленку. Каждый фут, каждый дюйм этой ленты представляет собой не результат умелого студийного монтажа, а подборку подлинных кинокадров, документальную кинохронику — если так можно выразиться, — отредактированную и смонтированную в виде связного повествования!

Сквозь шквал изумленных голосов донесся выкрик одного из представителей обвинения:

— Это возмутительно! Ни одна кинохроника…

Самюэлс, не обращая внимания на возражения обвинителей и суматоху, пригласил меня для дачи показаний.

Помимо ответов на обычные предварительные вопросы, мне разрешили рассказывать обо всем своими словами. Настроенные поначалу враждебно, судьи постепенно заинтересовались моим рассказом и повторные протесты обвинения отклоняли как несостоятельные. Я почувствовал, что двое судей если и не открыто симпатизируют нам, то настроены дружелюбно. Помнится, я рассказал о нашей прошлой деятельности и закончил примерно так:

— Почему мы задумали и провели такую комбинацию? Ни мистер Лавиада, ни я не могли уничтожить изобретение, так как это неизбежно сказалось бы отрицательно на проведении необходимых для человечества исследований. Мы не хотели и не хотим обогащаться сами или способствовать обогащению какого-то узкого круга лиц, тайно используя свое открытие и оберегая его секрет, даже если бы сохранение тайны было возможным. Что касается единственной альтернативы, — тут я обратился непосредственно к судье Бронсону, известному юристу-либералу, — то после второй мировой войны все исследования и практические работы в области атомной энергии находятся якобы под контролем гражданской комиссии, а фактически под покровительством и контролем армии и военно-морского флота. Эти контроль и покровительство, как охотно подтвердит любой компетентный физик, оказались не чем иным, как дымовой завесой, призванной скрывать узколобые реакционные взгляды и концепции, ужасающее невежество и массу просчетов. Ныне наша страна, как и любое другое государство, которое безрассудно доверяется косной военщине, отстала на многие годы в области мирного использования ядерной энергии. Мы были и остаемся твердо убеждены в том, что даже малейший намек на потенциальные возможности и масштабы изобретения мистера Лавиады привел бы в нынешних обстоятельствах к немедленной конфискации патента, каким бы надежным он ни был. Мистер Лавиада никогда не подавал и не подаст патентной заявки. Мы оба считаем, что такое изобретение должно стать достоянием не отдельного лица, не группы или корпорации и даже не одной страны, а всего мира и всего человечества. Мы знаем и горим желанием доказать, что внутренняя и внешняя политика не только Соединенных Штатов Америки, но и многих других стран мира находится под влиянием, а подчас и контролем узких, замкнутых группировок, манипулирующих политическими доктринами и человеческими жизнями в угоду собственным интересам.

В зале суда царила угрюмая тишина, наэлектризованная ненавистью и недоверием.

— Секретные договоры, например, и злобная, лживая пропаганда слишком долго вершат судьбами и разжигают в людях ненависть к себе подобным; слишком долго почтенные жулики скрытно смердят на незаслуженно занимаемых ими высоких постах. Наше изобретение сделает невозможным предательство и ложь. Обязательно сделает — чтобы облик и судьбу мира не опалила смертоносным огнем атомная война. Все наши фильмы были созданы во имя той конечной цели. Поначалу мы искали богатства и известности, но лишь для того, чтобы открыть международной общественности непреложную правду. И мы сделали все возможное. Отныне пусть суд возьмет на себя бремя, которое несли мы. Мы не виновны ни в государственной измене, ни в обмане; единственная наша вина — глубокий и искренний гуманизм. Мистер Лавиада поручил мне сообщить суду и всему миру, что до сих пор не мог передать свое изобретение человечеству и обратить его на благо общества.

Судебная коллегия молча взирала на меня. Иностранные представители ерзали на краешках стульев, ожидая, что суд без долгих слов тут же приговорит нас к расстрелу; военные кипели от гнева, а репортеры наперегонки со временем лихорадочно строчили карандашами. От напряжения у меня пересохло в горле. Речь, которую мы с Самюэлсом накануне отрепетировали, была горькой и неудобоваримой пилюлей. Что же дальше?

Самюэлс плавно поднялся из-за стола.

— С позволения суда мистер Левко сделал несколько поразительных заявлений. Поразительных, но, безусловно, искренних и, несомненно, либо доказуемых, либо недоказуемых. Так представим же доказательства!

Он направился к двери комнаты, отведенной нам для консультаций. Пока сотни глаз неотступно следили за ним, я потихоньку отошел от свидетельского места и стал ждать.

Самюэлс вкатил в зал «радиолу», Майк тотчас поднялся.

Казалось, воздух в зале сгустился от шепота, сквозившего разочарованием. Самюэлс подкатил аппарат прямо к столу судебной коллегии.

Телевизионщики нацелили длиннорылые камеры, Самюэлс невозмутимо повернулся к судьям.

— Мистер Лавиада и мистер Левко продемонстрируют вам… Я полагаю, со стороны обвинения возражений не будет? — Он явно вызывал их на бой.

Один из обвинителей был уже на ногах. Он неуверенно раскрыл рот, но передумал и опустился на стул. Головы тут же склонились одна к другой обвинение совещалось.

Самюэлс одним глазом следил за судьями, другим — за аудиторией.

— С позволения суда нужно свободное пространство. Если судебный пристав поможет… Благодарю вас, сэр.

Длинные столы были с резким скрипом отодвинуты в сторону. Все глаза впились в Самюэлса. Две долгие секунды он стоял молча, затем повернулся и пошел к своему столу.

— Мистер Левко! — Он отвесил мне официальный поклон и сел.

Теперь весь зал сверлил глазами меня и Майка; тот подошел к аппарату и молча ждал. Я откашлялся и обернулся лицом к судебной коллегии, словно не замечая установленных на свидетельском месте микрофонов.

— Судья Бронсон.

Он внимательно посмотрел сначала на меня, потом на Майка.

— Да, мистер Левко?

— Ваши справедливость и непредвзятость общеизвестны.

Уголки его рта опустились, он нахмурился.

— Не согласитесь ли вы помочь нам доказать, что всякие обманы и трюки тут исключены?

Бронсон обдумал мою просьбу и медленно кивнул в знак согласия. Обвинители заявили протест, который был отклонен.

— Назовите, пожалуйста, поточнее какое-нибудь место, где вы находились в какое-то определенное время. Любое место, где, как вы совершенно уверены и можете под присягой подтвердить, не было ни скрытых кинокамер, ни наблюдений.

Судья задумался. Шли секунды, минуты, напряжение звенело струной, я затаил дыхание. Наконец он произнес: — Тысяча девятьсот восемнадцатый год, одиннадцатое ноября.

Майк пошептал мне на ухо. Я спросил:

— Не укажете ли время суток более определенно?

Судья Бронсон взглянул на Майка.

— Ровно одиннадцать утра. Час, когда было подписано перемирие. — Он умолк, затем продолжил:

— Ниагарский водопад. Ниагарский водопад, штат Нью-Йорк.

В тишине защелкали рычажки аппарата, опять послышался шепот Майка. Я сказал:

— Надо выключить свет.

Судебный пристав встал.

— Смотрите, пожалуйста, на стену, левее, вон туда.

Мне кажется, если судья Кассел немного отодвинет назад кресло… Мы готовы.

Бронсон посмотрел на меня и перевел взгляд на левую стену зала: — Я тоже.

Верхний свет погас, до меня долетело ворчание телеоператоров. Я тронул Майка за плечо.

— Выдай им, Майк!

Все мы в душе актеры, и Майк не исключение. Внезапно из ниоткуда вниз в бездну хлынул отливающий ледяным блеском сокрушительный поток. Ниагарский водопад.

По-моему, я уже упоминал, что никак не могу побороть в себе боязнь высоты. Это вообще мало кому удается.

И когда изображение стремительно понеслось вниз, я услыхал судорожный вздох зала. Вниз, все дальше и дальше, и вот наконец остановилось на краю безмолвного водопада, фантастичного, сверхъестественного в своем холодном, окаменевшем величии. Майк, как я понял, настроил аппарат ровно на одиннадцать часов. Затем возник американский берег Ниагары. Медленный наезд. Несколько туристов застыли в чуточку смешных позах. Снег на земле, снежинки в воздухе. Время замерло, остановилось, и как бы в ответ стали тише биться сердца.

Бронсон отрывисто бросил:

— Стоп!

Парочка. Молодые люди. Длинная юбка, высокий, наглухо застегнутый воротник мундира, длиннополая шинель. Двое стоят обнявшись. Зашуршал рукав Майка — фигуры ожили. Девушка плачет, солдат улыбается.

Девушка отвернулась, юноша притянул ее к себе почти насильно. Другая молодая парочка бросается к ним, и все кружатся в стремительном танце.

Резкий голос Бронсона:

— Довольно!

Изображение тускнеет и расплывается.

Вашингтон. Белый дом. Президент. Чей-то кашель звучит словно небольшой взрыв. Президент смотрит на экран телевизора. Затем вдруг резко, как от толчка, выпрямляется. Голос Майка. Он впервые выступает на процессе.

— Перед вами президент Соединенных Штатов. Он смотрит по телевидению репортаж о процессе, который ведется из этого зала. Он слышит то, что я говорю, и сейчас увидит на экране, как я, используя свой аппарат, покажу ему, что он делал несколько секунд назад.

Президент услышал эти знаменательные слова. Не поворачивая головы, он машинально окинул взглядом комнату, вновь посмотрел на экран — и как раз увидел себя и то, что он делал несколько секунд назад. Медленно, точно против воли, рука его потянулась выключить телевизор.

— Мистер президент, не выключайте телевизор. — Голос Майка был резок, почти груб. — Вы должны выслушать нас, прежде всего именно вы. Вы должны понять!.. Этого мы не хотели. Но у нас не осталось другого выхода, кроме как обратиться к вам и к измученному тревогой миру.

Президент казался каменной статуей.

— Вы не можете не понимать, что в вашей власти сделать невозможной тайную подготовку войны, порождаемой алчностью и крадущей у людей и молодость, и старость, и все, чем они дорожат. — Голос Майка смягчился, стал просительным. — Это все, что нам хотелось бы сказать. Это все, чего мы хотим. Это все, чего может пожелать каждый человек, всегда и всюду.

Президент с непроницаемым лицом растаял в темноте.

— Включите, пожалуйста, свет.

И почти сразу же суд объявил перерыв в заседаниях.

С тех пор прошло уже больше месяца.

Аппарат Майка у нас отобрали, а к нам самим приставили часовых. Может, даже лучше, что нас сторожат.

Мы слыхали, что толпы оголтелых линчевателей были разогнаны всего-навсего в двух-трех кварталах отсюда. На прошлой неделе под нашими окнами бесновался какой-то седовласый фанатик. Мы не могли разобрать все его вопли, но отдельные ругательства ветер к нам донес:

— Дьяволы! Антихристы! Осквернители Библии! Надругались и опорочили всех и вся!

По-моему, кое-кто с радостью развел бы костер прямо здесь, в городе, чтобы швырнуть нас в огонь и ввергнуть обратно в геенну огненную. Иногда я задумываюсь над тем, что предпримут различные религиозные группы теперь, когда можно воочию увидеть правду. Кто умеет читать по губам на латинском, коптском или арамейском языках? И является ли механическое чудо чудом?

Это все меняет. Нас куда-то перевезли. Куда именно, не знаю, только климат здесь теплее, и, судя по отсутствию штатских, мы находимся на какой-то военной базе. Теперь ясно, что нас ждет. И заметки, которые я начал вести, чтобы скоротать время, Джо, превратились теперь в необходимое предисловие к тому, что я хочу попросить тебя сделать. Дочитай — и действуй без промедления! Мы не сможем переслать тебе эти записи сразу, так что пока я продолжу, как начал, чтобы убить время. Вот, например, сообщения, вырезанные из газет:

«Таблоид»:

«Таймc»:

«Ле Матэн»:

«Ники-Ники»:

«Ла Пренса»:

«Детройт Джорнал»:

«Оссерваторе Романо»:

«Джексон Стар-Клэрион»:

Пресса вопила почти в один голос. Влиятельный политический обозреватель Пеглер брызгал слюной; другой видный комментатор — Уинчелл ерничал. Из газет мы узнавали лишь о внешней стороне положения.

Но военная охрана состоит из солдат, номера в гостинице убирают горничные, обед приносят официанты, а где тонко, там и… Мы узнавали правду от тех, кто своим трудом зарабатывает на жизнь.

На улицах и в помещениях проходят митинги и собрания, две крупнейшие организации ветеранов сместили своих руководителей, губернаторы семи штатов были вынуждены оставить свои посты, трое сенаторов и около двух десятков конгрессменов подали в отставку по причине «слабого здоровья», общая обстановка крайне накалена. То же самое происходит и в Европе. Азия бурлит, а в Южной Америке готовые взлететь транспортные самолеты дежурят в аэропортах. Ходят упорные слухи, что на рассмотрение внесен проект поправки к конституции, в котором предлагается запретить использование любого подобного аппарата отдельными лицами при сохранении за федеральным правительством права изготовлять такие приборы и передавать их в аренду исполнительным органам власти и состоятельным корпорациям. Поговаривают и о том, что по всей стране формируются автокараваны для похода в Вашингтон, чтобы потребовать от Верховного суда решения по поводу правдивости выдвинутых нами обвинений; как подозревают многие, все средства массовой информации поставлены под прямой контроль федерального правительства и Пентагона; телефонные и телеграфные провода буквально гудят от петиций и требований, адресованных конгрессу, но телеграммы и звонки редко доходят по назначению.

Однажды утром горничная сказала:

— Отель, можно сказать, закрылся. Весь этаж блокирован, у каждой двери — военные полицейские, прочих постояльцев быстро выселяют. Да целого здания не хватит, чтобы вместить все письма и телеграммы, поступающие на ваше имя, и людей, которые хотят встретиться с вами. Только ни черта у них не выйдет, — мрачно добавила она, — наше заведение кишит солдатней.

Майк покосился на меня, и я, кашлянув, чтобы прочистить горло, спросил:

— А вы-то что обо всем этом думаете?

Она ловко взбила и перевернула подушку.

— Я видела вашу последнюю картину, прежде чем ее запретили. И все другие ваши фильмы. А в свободные дни слушала репортажи о вашем процессе. Я слыхала, как вы их отбрили. Я вот до сих пор не замужем, потому что мой жених не вернулся из Бирмы… Спросите-ка его, что он думает. — Она кивнула на молодого солдата, который должен был следить, чтобы она не разговаривала с нами. — Спросите его, хочет ли он, чтобы какая-нибудь шайка прохвостов заставила его стрелять в другого такого же бедолагу. Послушайте, что он скажет, а потом спросите меня, хочу ли я получить себе на голову атомную бомбу из-за того, что каким-то богатеям мало тех денег, что у них есть, и они хотят загрести еще.

Она внезапно повернулась и вышла, солдат ушел вместе с ней. Мы с Майком выпили по бутылке пива и легли спать. На следующей неделе газеты вышли с громадными заголовками:

Нас действительно освободили по настоянию судьи Бронсона и президента. Но я уверен, ни президент, ни Бронсон не знают, что нас тут же арестовали снова. Сказали, что будут держать «под охранным арестом», пока достаточное число штатов не ратифицирует конституционную поправку. Положение у нас как у «человека без родины»[4], который тоже находился под «охранным арестом». И похоже, на волю мы выйдем тем же путем.

Газет нам не дают, радиоприемник отобрали, ни писать, ни получать письма не разрешают. И ни слова объяснения. Хотя и без объяснений ясно: нас никогда, ни за что отсюда не выпустят и дураками они были бы, если бы выпустили. Думают, раз мы не можем ни с кем общаться и не в состоянии построить другой аппарат, значит, мы не опасны. Что ж, другого аппарата нам не сделать. Но вступить с кем-то в контакт?

Ну сам посуди: солдат становится солдатом, потому что готов служить своей стране. Солдат не хочет идти на смерть, когда нет войны. Да и на войне смерть — caмое последнее дело. А теперь войны стали не нужны, ведь есть наш аппарат. Как же быть — готовить войну тайком, в темноте? Попробуй-ка составить план или заговор в кромешной тьме, а ведь это единственный способ скрыть их от нашего аппарата. Попробуй подготовить и вести войну без письменных приказов и документов. То-то. Далее…

Аппарат Майка в руках Пентагона. И сам Майк тоже.

Если не ошибаюсь, это именуется военной необходимостью. Чепуха! Каждому мало-мальски разумному человеку ясно, что присвоить такой аппарат, скрыть его — значит провоцировать весь мир к нападению в целях самозащиты. Если бы каждая страна или каждый человек владели таким аппаратом, то все были бы в равной степени защищены от внезапной агрессии. Но если только одно государство, только один человек присвоили себе право видеть и знать все, то другие не захотят оставаться слепыми. Может, мы вообще все сделали не так.

Бог свидетель, как много мы об этом размышляли. Бог свидетель — мы искренне старались спасти человечество от западни, которую оно само себе уготовило.

Времени осталось в обрез. Один из солдат-охранников переправит тебе эту рукопись — надеюсь, вовремя.

Когда-то мы дали тебе ключ, думая, что нам никогда не придется просить тебя им воспользоваться. Но, к сожалению, наши надежды не оправдались. Это ключ к сейфу в Детройтском сберегательном банке. В сейфе ты найдешь письма. Брось их в почтовые ящики, но не все сразу и не в одном районе. Письма разлетятся по свету, к людям, которых мы хорошо знаем и за которыми часто наблюдали: умные, честные, они способны претворить в жизнь план, изложенный в письмах.

Но ты должен спешить! В один прекрасный день ктонибудь примется выяснять, нет ли у нас в запасе еще нескольких аппаратов. Конечно, у нас их нет. Не такие мы дураки. Но если аппарат достаточно долго пробудет в руках какого-нибудь смышленого лейтенантика и тот решит шаг за шагом проверить, чем мы занимались все эти годы, то непременно обнаружит сейф с планами и письмами, приготовленными для рассылки. Понимаешь теперь, отчего надо спешить?

Как бы не оказалось, что мы, стараясь сделать войну невозможной, сами же подтолкнули мир к военному конфликту. При одной мысли о всех накопленных за минувшие годы ядерных зарядах.

Джо, ты должен спешить!