В сборник «Дождь» включены наиболее известные произведения прогрессивных китайских писателей 20 – 30-х годов ХХ века, когда в стране происходил бурный процесс становления новой литературы.
v 1.0 – OCR Busya
Солнце садилось, окрашивая разорванные облака в розовый цвет. В комнате сгущались сумерки.
Праведник Ши взглянул на золотые часы, которые вынул из кармана, и монотонным голосом, словно читал молитву, произнес:
– Шесть…
Покосившись в сторону Дяо Цзы-дуна, он снова перевел взгляд на часы и стал медленно шевелить губами, отсчитывая, сколько минут показывает минутная стрелка.
– Ого! Уже шесть сорок пять. Мне пора.
С треском захлопнув крышку часов, он снова отправил их в карман.
Дяо Цзы-дун вздохнул и робко заметил:
– Поужинали бы? Сегодня как раз курицу зарезали.
– Что ж! – Праведник как-то уныло поглядел на Дяо Цзы-дуна, подперев большим пальцем резко выступающую скулу, а остальными пальцами перебирая бороду. – Можно и поесть. Ты кормишь вкуснее, чем даже моя Чжан Лю.
Дяо Цзы-дун успокоился и, обхватив руками колени, заискивающе улыбаясь, поглядел на праведника. Не он ли настоял на том, чтобы ужин приготовили пораньше? Почтенный праведник поужинает и отправится к этой женщине. Нет, Дяо Цзы-дун не задержит праведника. Дяо Цзы-дун заглянул в строгое лицо гостя и вдруг, сорвавшись с места, кинулся к двери:
– Старина Лю! Старина Лю! Давай скорее курицу и вино подогрей!
– Сам знаю, – глухо отозвался из кухни Лю.
Дяо Цзы-дун чувствовал себя умиротворенным, как человек, напившийся в знойный день холодной ключевой воды. Обычно на его приказы слуга Лю не обращал внимания. Но сегодня проявил несвойственное ему усердие, и Дяо Цзы-дун не мог не отметить этого про себя.
Во время обеда он был убежден, что с этим паршивцем Пи-эром и его компанией ему никогда не справиться. Однако с приходом праведника Ши они сразу преобразились. Как-никак Ши был настоятелем Эрланшаня.
Очень довольный, словно он совершил важное дело, гость вернулся к тростниковому стулу, с которого было встал, сложил на животе руки и стал шевелить пальцами. Дяо Цзы-дун украдкой следил за ним и наконец решил воспользоваться благоприятным моментом, чтобы вызвать благосклонность настоятеля. Сердце его трепетало.
– Не желает ли учитель еще чаю?
Его руки, гладившие чашку, стоявшую перед гостем, готовы были тотчас же угодливо схватить коробок со спичками, зажечь одну и поднести к сигарете, торчавшей изо рта праведника.
С улицы доносилось карканье ворон. Они словно жаловались друг другу на свою судьбу: стоило закаркать одной, как ее крик подхватывали другие, и тогда казалось, будто что-то сыплется на черепичную крышу. Дяо Цзы-дун бросал тревожно-вопросительные взгляды на потолок, потом на учителя: не находит ли он в этом карканье что-либо предосудительное?
Но праведник Ши был поглощен курением: то и дело ярко вспыхивал огонек сигареты, которую раскуривал праведник, и бороду его окутывал голубой дымок.
Убедившись, что Ши очень торопится к тетушке Лю и хочет скорее поесть, Дяо Цзы-дун снова вздохнул: праведник Ши доверяет одному Ли И-цину. И не удивительно, что этот пройдоха назначен главным распорядителем храма. Со временем его сделают управляющим, а Дяо Цзы-дун так и останется ни с чем.
Он вытащил спичку, зажег керосиновую лампу и в нетерпении крикнул:
– Как дела, старина Лю, курица уже готова? Тогда грей вино и подавай на стол.
На этот раз ответа не последовало. Бормоча ругательства, Дяо Цзы-дун обиженно покосился в сторону учителя и подумал: «Вот добьюсь своего – тогда рассчитаюсь с этим Лю!»
Дяо Цзы-дун ведал нехитрым имуществом храма Ба-гуатянь. В доме у него только и было что две винтовки, да и то у одной ствол заржавел. Верных помощников Дяо Цзы-дун не имел. Случись что, взбунтуются…
И он подумал с горечью: «Деревенские сейчас не те, что в прошлые годы!»
Праведник Ши торопливо выпустил струю дыма:
– Чего бояться этих мерзавцев! Они не посмеют нам навредить.
Дяо Цзы-дун в волнении глотнул слюну и посмотрел на учителя.
Никому нет дела до Дяо Цзы-дуна. А ведь здесь положение куда хуже, чем на заливных землях. Одних винтовок у них больше ста. А доходы какие! Там он за эти три года наверняка ссыпал бы в свои закрома не меньше пятисот даней зерна. Так надо же было, чтобы учитель отправил его в этот злосчастный Багуатянь.
В это время громко каркнула ворона, и Дяо Цзы-дун вздрогнул.
Когда наконец вино и еда были поданы, Дяо робко обратился к праведнику, озабоченно глядя на него: он беспокоится о судьбе праведника, как почтительный сын печется о матери.
– Ах! – вздохнул Дяо, покачав головой. – Больше всего я боюсь, как бы Сюй Хун-фа и негодник Пи-эр с его компанией не подняли смуту…
Праведник, который обсасывал в это время намокшие в супе усы, спокойно посмотрел на Дяо Цзы-дуна:
– Трусишь?
– Я не за себя боюсь. – Щеки Дяо Цзы-дуна нервно задергались, и было непонятно, улыбается он или хмурится. – За вас, учитель… Сейчас ведь не то, что раньше. Учитель должен быть осторожнее!
Рюмка с полпути вернулась на стол. Ноздри праведника затрепетали от смеха, на скулах забегали желваки.
– За меня боишься? Ха-ха-ха! Скорее земля и небо поменяются местами, чем я испугаюсь их.
Праведник отставил рюмку и пошарил у пояса: ни днем, ни ночью не расставался он с браунингом, хотя эта игрушка, по правде говоря, была ему ни к чему: прихожане знали настоятеля храма Эрланшань, и даже самый дурной человек не решился бы его тронуть.
– Но нынче засуха, – понизив голос, сказал Дяо Цзы-дун. – Так что лучше не расторгать договора с этим паршивцем Пи-эром и ого бандой. Если мы прижмем их, чего доброго…
Праведник Ши как раз и пожаловал в Багуатянь, чтобы навести порядок. Но дело, оказывается, принимало серьезный оборот. Сюй Хун-фа, Пи-эр и другие арендаторы требовали расторжения договора и возвращения залоговых денег.[1] И праведник как ни храбрился, а не на шутку струхнул.
– Сволочи! Они хотят получить обратно залог! Но раскошеливаться не так уж приятно, если учесть, что все залоговые деньги отданы в долг под проценты. А расторгнем договор, кто согласится сейчас обрабатывать землю?
И праведник тотчас отправился в Багуатянь, чтобы наставить на путь истинный паршивца Пи-эра и всех его подпевал.
Когда крестьяне пришли к праведнику, он сидел, развалившись в глубоком кресле, закинув нога на ногу, поглаживая бороду.
Крестьяне были раздражены, но все же поклонились праведнику.
– Вы собираетесь расторгнуть договор? – спросил праведник Ши и, изобразив благородный гнев, заявил, что каждому надлежит разуметь закон. – Вы что, порядка не знаете? Так помните: только хозяин имеет право расторгнуть арендный договор. У арендатора этого права нет. Так повелось испокон веков.
Крестьяне переглянулись, переминаясь с ноги на ногу, точно в мороз, кто-то пробормотал:
– Как же нам быть? Не уродила нынешний год земля… Опять…
– Яви милость, отец наш, яви милость! Мы с голоду мрем, долги замучили. Верни нам наши деньги!
– Не выйдет! Я не намерен возвращать вам деньги. – Нижняя челюсть праведника ходуном заходила, точно у него заныли сразу все зубы. – Со мной разговор короткий: хотите – работайте, не желаете – катитесь на все четыре стороны! Но в будущем году я с вас должок взыщу.
Крестьяне в упор смотрели на него запавшими глазами, словно выжидали момента, чтобы броситься, – так кошка высматривает мышь. Праведник нащупал в кармане браунинг…
Так закончилась его первая беседа с Пи-эром и Сюй Хун-фа.
Вспоминая о ней, Дяо Цзы-дун отхлебнул вина и провел рукой по глазам. Сквозь огромную тень учителя на стене ему померещились ненавистные лица, сморщенные, как южный финик; лицо Сюй Хун-фа, рядом физиономия паршивца Пи-эра, фиолетово-красная, а на макушке распухшие шрамы, цветом похожие на хурму.
«Да, эти наделают дел…»
Кто-то катил по ухабистой дороге ручные тележки, они скрипели, и казалось, что это плачет душа умершего.
Праведник Ши поглядел в глаза Дяо Цзы-дуну, потом перевел взгляд на его левую руку, которая благоговейно протягивала ему куриную грудку.
– А ты и вправду трусоват!
«Деревенские нынче не такие смирные, как раньше», – хотел возразить Дяо, но побоялся вызвать неудовольствие учителя. Для храбрости он одним духом осушил рюмку и протянул чайничек с вином праведнику.
Издалека донесся неясный гул. Прислушавшись, можно было различить топот множества ног, шум голосов. Слышались удары гонга.
– Слышите?
Дяо Цзы-дун от страха сгорбился. Праведник насторожился, на минуту перестал жевать, но тут же снова принялся за трапезу, и его покрытые щетиной щеки затряслись.
– Верь в провидение!
Дяо Цзы-дун ловко выудил палочками кусочек солонины из чашки и, немного успокоившись, подумал: «Наверно, ветер».
Может быть, это листья шелестят на деревьях, а в поле, шурша, носится по ветру солома. В прошлый раз, когда встречали бога дождя Лун-вана, то и дело слышались взрывы хлопушек и тоже торжественно били в гонг.
Скулы праведника слегка покраснели: возбуждение его росло. Он закурил и, видимо, готовясь к долгой беседе, заерзал в кресле, устраиваясь поудобнее, и наконец уселся, закинув ногу на ногу.
– Боишься, что они заставят нас пойти на это… Ошибаешься.
Дяо Цзы-дун, притворившись, будто с нетерпением ждет, когда учитель продолжит свою речь, склонив голову, краем уха прислушивался к доносящемуся издалека шуму, который напоминал клокотание кипящей воды, и мучился недобрым предчувствием. Но тут на кухне что-то бросили в котел, раздалось громкое шипение, и этот звук заглушил все остальные.
Учитель выпускал струи голубого дыма.
– Время трудное, что и говорить! – сказал он, остановив отсутствующий взгляд на Дяо Цзы-дуне. – Но мы не должны давать им послабления. Я не страшусь, о нет! Эти негодяи… Я вижу их насквозь и, не хвалясь, скажу: я знаю, что делать…
Он уронил сигарету, она покатилась по столу, попала в пролитый суп и погасла.
– Спичку!.. Все они безмозглые олухи! – Праведник взял сигарету, потянулся было к Дяо Цзы-дуну прикурить, но вдруг что-то вспомнил. – Они не посмеют бунтовать!
Догорев, спичка обожгла Дяо Цзы-дуну пальцы, он бросил ее и зажег другую.
– Мне-то что! Я за учителя боюсь…
– За меня? Хе-хе-хе! – рассмеялся дробным смехом праведник, не вынимая изо рта сигареты. Он был совершенно спокоен: эти негодяи почтительно кланялись, проходя мимо ворот храма, а настоятелю оказывали положенные почести – они трепетали перед Бодисатвой.
Дяо Цзы-дун отхлебнул вина и поддакнул:
– Угу!
Крестьяне прекрасно понимают, что судьба каждого предначертана свыше, так что бояться их нечего.
В феврале и марте посевы риса погибли от засухи, и крестьяне рассчитывали получить зерно из житниц храма Пун Юэ. Пользуясь моментом, праведник Ши и Ли И-пин составили бумагу и на другой день принялись ее повсюду распространять. Тот, кто умел писать, переписывал бумагу и передавал другому, кто не умел – рассказывал, о чем в пей говорилось. Так стало всем известно, что святой Дун Юз прислал указ, в котором говорилось следующее: людские сердца зачерствели, и Небо ниспошлет на поля засуху. Только смиренные избегнут горькой участи. А кто не вынесет тяжких мук и вздумает бунтовать, немедленно погибнет…
– Все справедливо… – говорили сельчане. – Слишком злы сердца у людей.
– Надобно возжечь перед святым Дун Юз курительные свечи.
Свечей в храме было такое великое множество, что аромат благовоний стоял до самого дня рождения святого Дун Юз. И если раньте ругательства у людей не сходили с языка, то теперь они все сносили молча, без единого бранного слова. Ведь предки могли разгневаться: «Опять бунтуете! Святой Дун Юз прислал указ: быть засухе. Во время цзинчжэ[2] прогремит гром, от большого зала храма Дун Юз отколется каменная плита, и в ней вы увидите небесную книгу с этим указом. Трепещите!»
Нa, праведник Ши знал свое дело!
Всячески ублажая учителя, Дяо Цзы-дун положил в чашку праведника куриный пупок и, как бы извиняясь за свою трусость, прошептал:
– Одного только я страшусь, как бы они… Впрочем, яти негодяи Пи-эр и Стой Хун-фа боятся Бодисатвы, еще как боятся!
Праведник снова вытащил часы, взглянул на них и, не слушая Дяо, сделал несколько затяжек. Потом он заявил Дяо Цзы-дуну, что все крестьяне – бродяги и копошатся в грязи, как свиньи. Язык ему не повиновался, он молол всякий вздор. На усах застыли капельки жира, и он то и дело брызгал слюной в чашку.
Дяо Цзы-дун понимал, что у учителя на уме. Но, уверенный в своих силах, считал, что и сам мог бы справиться с любым делом. Односельчане еще назовут его мудрецом! Они живут в нужде и недолюбливают его, но не могут же они винить его во всех своих несчастьях.
– Сам подумай… – сказал праведник. – Взять хотя бы господина Янь Ба… так он и откроет свои амбары… да он им… Мы поступим иначе. В нынешнем году все высохло… Лун Ван согласился послать на землю дождь, но Верховный владыка Юй Хуан не захотел…
Праведник расхохотался, обнажив коричневые, как кофейные зерна, зубы.
Дяо Цзы-дун тоже рассмеялся.
– Эти негодяи еще будут благодарить учителя, – угодливо заметил он. – Кто молился святому Дун Юэ о ниспослании дождя? Праведник Ши, владыка алтаря. Кто совершил обряд гадания, когда взывали к милости Лун вана? Опять же праведник Ши.
…Трижды совершали обряд. Все преклоняли колени. Старухи плакали.
«Благо! Благо! Бодисатва наконец сжалится над нами!»
«Разве я не говорил, что Небо не встанет человеку поперек пути?»
«Не надобно только зло чинить Небу, и Бодисатва всегда защитит и поможет. Три раза гадали, амитаба[3]…Сердца станут мягче, Небо смилуется, и дива в том нет, что святой Дун Юэ указ прислал! Пожалел он нас».
Люди ждали дождя. Каждое утро, на рассвете, они устремляли свой взор к небу. Но там не видно было ни облачка; оранжевое, как яичный желток, солнце всплывало над восточным краем равнины.
Прошло три дня, четыре, пять, семь, полмесяца.
Все терпеливо ждали, но…
– Где же дождь? Неужели молитвы не услышаны?
Целых двадцать пять дней ждали, а солнце все так же нещадно палило. Листья на деревьях пожухли. Поля горели. Сердца людей сжимались от боли.
Среди крестьян началось брожение. Тогда праведник Ши снова призвал всех в храм вознести молитву Юй Хуану о ниспослании дождя. А несколько дней назад пустил новый слух: будто во сне к нему явился святой Дэн Тянь и рассказал, что Лун Ван предстал перед небесным престолом с просьбой ниспослать дождь, но Юй Хуан не внял его просьбе: слишком злы сердца людей, может быть, со временем подобреют. А пока каждый должен покорно переносить свою участь, иначе его гром поразит.
– Опять в храме будут молиться о дожде, – говорили в народе, – ведь праведнику Ши во сне явился святой Дэн Тянь.
Так и заставляли людей жить в страхе, мучиться сознанием несуществующей вины, угождать Бодисатве и праведнику Ши, чтобы очистить свою совесть и вздохнуть спокойно.
Постепенно все затихло…
– И вот опять… – возмущается праведник. – Расторгнуть договор! Я им покажу… Думают заставить нас открыть амбары, поди как просто! Я себе не враг! Отдать мои земли? Да я им…
Дяо Цзы-дун хмыкнул, ощутив некоторую неловкость: храмовые земли учитель называл своими.
Лицо у учителя стало красным, как свежая говядина. Он вливал в себя рюмку за рюмкой и, хотя язык его заплетался, распалялся все сильнее: такое возбуждение обычно переходило в ярость.
– Я хозяин своему зерну! Захочу – отправлю его в Дахэба! Как пожелаю! А ты очумел, что ли? Боишься, они тронут меня? Ты хоть и трус, но я послал тебя в Ба-гуатянь, потому что доверяю тебе… ты – свой человек, свой…
«Свой человек» тоже покраснел, сердце его полыхало жаром, но он овладел собой и глянул на гостя. Глаза у него были мутные, в красных жилках, как после бессонной ночи. Дяо Цзы-дуну вдруг показалось, что праведник одержим дурной страстью, с такой нежностью смотрел он на своего подопечного.
Дяо Цзы-дун больше не слышал шума, доносившегося снаружи: в его ушах звучали лишь слова учителя, который продолжал бубнить, как заведенный: то обвинял ученика в трусости, то успокаивал его, то, заикаясь, требовал к себе внимания и при этом поминутно отрыгивал.
– Со мной… со мной… Ого! Я знаю, что делать… – Кулак с грохотом опустился на стол. Все, что стояло там: рюмки, чашки, – все запрыгало. – Я… мы… мы… Ай-а! Ты все еще боишься?
По лицу Дяо Цзы-дуна разлилась медовая улыбка. Он закивал головой:
– Видно, лишку хватил, вот и боюсь.
– Ладно, ха-ха-ха!
Теперь душа гостя пребывала в полном покое. Он разжал кулак и вытащил из кармана свои золотые часы. Но тут знаки на циферблате будто ожили и пустились в пляс, образовав сплошной черный круг. Ши поднес часы к глазам, но ничего не увидел. Стрелки прыгали, и ему показалось, что их семь или восемь.
В наступившей тишине слух Дяо Цзы-дуна снова уловил нарастающий гул.
– Ну что ж, поужинали и ладно! – Праведник Ши обсосал усы и причмокнул. – Мне пора к Чжан Лю. Хе-хе-хе, баба, что надо!.. В Дахэба продадим зерно. Все в порядке… Куплю ей набор колец. Нет, хватит и одного… Ли И-цин говорит, что у тебя тоже…
Он громко захохотал, и его вырвало прямо на стол.
Хозяин и гость будто сквозь сон слышали шум и грохот, окружавшие их со всех сторон; казалось, дом погрузился в котел с кипящей водой.
А праведник, покачиваясь, продолжал болтать. Он и сам не понимал, что говорит, да и Дяо Цзы-дун не пытался его понять. Оба пили без передышки, ставя рюмки куда попало, стол был весь залит вином.
– Я! Я знаю, что делать… Это… это… Ты… Ли… Ты и Ли…
Вдруг дом задрожал, и в распахнувшуюся дверь толпой ворвались люди. Это они, негодяи Пи-эр и Сюй Хун-фа!
– Что? Как они посмели?…
Служители Будды, красные, как маринованные крабы, не могли взять в толк, что надо здесь этим людям. Может быть, они громко стучали и Лю, ворча, впустил их в передний двор? Значит, Лю спелся с ними, раз согласился впустить. Но стука не было слышно. Выходит, они перелезли через стену.
Лампа бросала апельсиновые блики на темно-коричневые лица крестьян. Зрачки их глаз, глубоко запрятанные, походили на дула винтовок.
Дяо Цзы-дун съежился в комок. В голове молнией сверкнула мысль: «Попались! Теперь они нас угробят! Похоронят меня за счет храма, закопают у Семи сосен и поставят надгробие с высеченными на нем узорчатыми иероглифами, как на фонариках: «Здесь покоится благочестивый Дяо Цзы-дун».
Хмель как рукой сняло, но людей Дяо Цзы-дун все же различал с трудом. Ему померещилось, что Пи-эр не то о пяти, не то о шести головах, а у Сюй Хун-фа он насчитал восемь подбородков. Все качалось у него перед глазами, как в лодке.
Праведник Ши огромным усилием сдерживал подступавшую икоту. На усах так и застыли капли жира, которые он не успел стереть. Лицо распухло. Его била дрожь, сердце бешено колотилось. Учитель и ученик не помнили, о чем только что вели разговор. В желудке они ощущали непомерную тяжесть. Мысли путались, голова разламывалась на части.
Праведник имел власть над людьми, но тем не менее нащупал браунинг: что-то недоброе появилось в лицах крестьян.
Один из крестьян заговорил, как обычно, робко, только в голосе его звучали какие-то новью нотки:
– Мы… мы… Праведный Ши, открой амбары на дамбе… мы…
Даже не разобрав как следует слов, праведник тотчас же уловил их смысл. Рука его крепче сжала браунинг, на щеке заходили желваки:
– Открыть амбары?
Пи-эр кивнул, и на макушке его стали видны фиолетовые шрамы.
– Праведный Ши, мы истинную правду говорим… нынче год… очень уж тяжел. Не хочешь вернуть залоговые деньги – открой амбары. Есть нечего… одеться не во что… Только и остается, что помереть, если ты…
Вены праведника, казалось, вот-вот лопнут:
– Бунтовать?!
Бац! Кулак с грохотом опустился на стол, в лампе запрыгал фитиль. Опрокинулась чашка, и по столу разлился жирный суп. Зазвенели рюмки. Палочки для еды полетели на пол.
Праведник Ши оттолкнул стул, точно расчищая место для поединка. Дяо Цзы-дун поглядывал то на дверь, то под стол. Бежать никуда! Ио он сразу сообразил, как действовать: ведь у него есть винтовка. Правда, она заперта в чулане. И старина Лю куда-то запропал. Надо позвать его – пусть принесет винтовку! Нeт, не выйдет. Попробуй он раскрыть рот – этот негодник Пи-эр живо заткнет его здоровенным кулаком.
Между тем Пи-эр выжидательно смотрел на праведника.
– Зачем злобствуешь? – раздался чей-то грубоватый голос. – Ведь мы с миром пришли, л ты зло затаил.
– Вот-вот! Мы только просим открыть амбары. Откроешь – ладно, а не откроешь…
– Как жить дальше? Коли не откроешь…
– Не хочешь, так верни залоговые деньги!
– Просим тебя, праведный Ши, напиши записку, мы отнесем ее к дамбе, и твои люди откроют амбары.
Настоятель заскрежетал зубами:
– Амбары мои! Мои! Эй, вы! Вы!
Резче обозначились па лицах морщины; налились кровью глаза: того и гляди, крестьяне оросятся па праведника и разорвут его на части.
Не смея глядеть людям в глаза, Дяо Цзы-дун зашептал трясущимися губами:
– Учитель, учитель, позвольте им… разрешите…
– Свинья! – Праведник в бешенстве залепил ему оплеуху.
Глаза его едва не вылезли из орбит. Послушаться Дяо Цзы-дуна? Ни за что! Кто станет ему после этого повиноваться? Он и не подозревал, что эти негодяи так смелы.
Как переменился мир! Раньше хоть Бодисатвы боялись, а сейчас и Бодисатву ни во что не ставят, и он, праведник, со своим браунингом для них ничто.
– Просим тебя, напиши, пусть откроют амбары!
От оплеухи Дяо Цзы-дун отлетел к стене, ударился затылком и, хлопая глазами, смотрел на праведника. Левая щека его стала лиловой. В ушах стоял ужасный шум, в глазах рябило от множества жестикулирующих рук. Перед ним поплыло пепельно-серое лицо учителя, его рог, как во время конвульсий, то открывался, то закрывался, и непонятно было: говорит учитель или только шевелит губами.
Неожиданно он повернулся к Дяо Цзы-дуну:
– Неси кисть и тушь!
– Что?! – Дяо Цзы-дун вздрогнул и снова ударился затылком о стену. Однако тотчас же бросился выполнять приказание, а в голове неотступно вертелось: «Только бы их отсюда спровадить, только бы спровадить…»
Сразу наступила тишина. На улице залаяли собаки – одна, другая, третья, – будто в деревне появился чужак.
Несколько десятков пар глаз впились в руку праведника, который, закусив губу, кистью выводил иероглифы… Пусть отправляются с этим листком на заливные поля и требуют у охраны[4] открыть амбары… Писал праведник одно, а на уме у него было совсем другое. Теперь он знал, как справиться с этими негодяями. Безмозглые боровы!
«Есть два способа утихомирить народ, – часто поучал он своих учеников. – Первый – это одурачить его, как одурачивают разбушевавшихся свиней; стоит позвать их: «дю-дю-дю», – как они сразу угомонятся, совсем не обязательно кормить их рисом. А не удалось одурачить, тогда надо прибегнуть к оружию – это способ более жестокий. Словом, поцеремониться немного, а потом пусть испытают на своей шкуре закон сторожевых постов».
Чтобы спровадить людей, Ши пошел на уступки, а вдогонку им пошлет стражу для расправы. Завтра нескольких арестуют, и силы крестьян будут подорваны.
Рука праведника дрожала, пока он писал, и он едва не выронил кисть.
Крестьяне, однако, и не думали расходиться.
– Возьми, брат Гао-сань, записку и беги на дамбу. Как уладится все, дай знать, мы здесь подождем.
Тот, кого назвали Гао-санем, схватил записку.
– Ждите от меня вестей. Если до рассвета не дождетесь, знайте…
Тело праведника обмякло, перестало ему подчиняться. Зубы стучали. Вдруг он выхватил браунинг и с такой силой нажал на спусковой крючок, что заныл палец.
Раздался выстрел.
Кто-то пронзительно вскрикнул. Толпа разом подалась назад.
– Монах Ши, ты стрелял?
Его назвали «монах Ши» и к имени не добавили почтительное «праведный».
Это вывело из оцепенения Сюй Хун-фа, Пи-эра и всех остальных: праведный Ши – всего-навсего монах, самый обыкновенный человек! Все пережитое разом нахлынуло на людей. Чаша терпения переполнилась…
– Эй, Ши! Так вот ты, оказывается, какой!.. Ты… ты!
– Он и сегодня думал одурачить нас, он хотел…
– Держите его!
Кто-то вырвался из толпы и с яростью вцепился в праведника.
«Стрелять», – мелькнуло в его голове, но было поздно.
– Смотрите, как бы не сбежал монах Дяо!
– Убить эту сволочь! Это ты звал Бодисатву, ты, поганое отродье! Ты! Ты! Ты!
Вырваться монахи не могли: их крепко держали за руки и за ноги, осыпая ударами, разбивая в кровь лица.
Кто бы мог поверить, что крестьяне с таким остервенением бьют монахов, да еще приговаривают:
– Не жить вам, до смерти забьем!
У дверей двое поддерживали раненого. Пуля попала ему в грудь. Кровь из раны капля за каплей медленно стекала на пол. Несчастный корчился в судорогах, лицо его покрылось мертвенной бледностью.
– Надо вынести его на воздух!
– Воды! Скорей воды!
Праведник и его ученик никак не могли вырваться, несмотря на отчаянные попытки.
– Хватит! Довольно! А-а!! – беснуясь, кричали они.
– Бодисатва, ай-а! Разгневали Бодисатву! Бодисатва поразит вас громом! Мы сейчас же… мы…
– Теперь нам все едино, все едино!
– Монах поганый! Паршивец!
– А ну, смелей! Убьем их и двинемся к дамбе, чтобы открыть амбары!
В доме все было опрокинуто вверх дном, пол дрожал от топота ног.
– Бей!
– Отомстим за Гао-саня! Отомстим!
Стол с треском разлетелся на куски. На пол попадали чашки и рюмки.
В доме стало темно.
Дяо Цзы-дун стонал, но его никто не слышал. Праведник бился в судорогах.
– Ну, кончать надо! Хватит с ними возиться!
– К дамбе! К дамбе!
Спустя несколько минут по деревне разнеслись частые удары гонга: дон-дон-дон-дон…
Эти звуки разорвали черную ночь и заставили содрогнуться землю.
Залоговые деньги арендатор вручал землевладельцу при заключении арендного договора.
Цзинчжэ – один из двадцати четырех сезонов сельскохозяйственного года, начинается 5–6 марта.
Амитаба (амитофо) – восклицание буддистов, соответствует русскому «слава богу», «о господи».
У каждой дамбы выставлялась вооруженная охрана.