Говоров вынырнул, громко фыркнул и потянулся к водонепроницаемому хронометру, лежащему на бортике бассейна. В часах можно было плавать, но Альберт не любил иметь при себе лишних вещей, будь то зонтик, портфель или даже часы, — особенно когда ты гребешь, не переставая. О здоровье Говоров заботился и считал утреннее посещение бассейна отличным способом избежать стрессов в течение дня. Пусть плавать по утрам получается и не каждый день — привычка полезная. Часы показывали двадцать минут восьмого. Говоров уже опаздывал — на девять у него был назначен прием. На одиннадцать — совещание в совете директоров. И прием обязательно нужно окончить до совещания…

— Приходите к нам еще, Альберт Игоревич, — приветливо улыбнулась девушка-тренер, поднимаясь с пластикового стула навстречу Говорову. — Мы рады вас видеть.

Почти каждый раз она говорила одно и то же — видимо, такая у персонала инструкция. Альберт ходил в бассейн уже три года, отказываться от плавания не собирался — и все равно его регулярно приглашали после каждой тренировки.

— Спасибо, Оля. Непременно. Всего хорошего.

Наскоро приняв душ, Говоров вытерся большим махровым полотенцем, оделся и быстрым шагом вышел из спорткомплекса. Водитель забрал из рук шефа спортивную сумку, положил ее в багажник — отвезет домой, когда появится свободное время.

— Быстрее, Толик, — приказал Альберт Игоревич.

«Мерседес» рванулся с места, влился в поток автомобилей, спешащих в центр. Говоров нервничал. Нельзя опаздывать на встречи. Никак нельзя. Не то чтобы посетители его не подождут — не такие уж важные птицы. Но к себе Альберт всегда был требователен.

К офису подъехали без десяти девять. Нормально. Документы посмотреть уже не удастся, но, по крайней мере, не опоздал.

На третий этаж Говоров поднимался без лифта. Лишнее упражнение при сидячей работе. После бассейна подъем последнее время давался не слишком легко. То есть, конечно, ничего сложного в преодолении четырех лестничных пролетов не было, но Альберт уже не взлетал по ним, как несколько лет назад, а шел без энтузиазма, только потому что надо.

Перед дверью в приемную кольнуло сердце. Говоров поморщился — нехорошо, совсем нехорошо. Даже пятидесяти нет, а сердце бьется не с прежним задором. И что делать? Тренировки не помогают, а выматывают, лекарства снимают плохие симптомы, но не способны вылечить организм полностью.

А посмотришь на сверстников, таких же богатых и деловых, — каждый живет по-своему. Андрей Баталов активно занимается спортом, держится, хоть и седой совсем. Слава Птицын о спорте и не помышляет, весит килограммов сто пятьдесят, переваливается с боку на бок — но веселый, только сопит все время, одышка. А Миша Фельдман — подтянутый, вечно молодой, хотя и спортом, кажется, не занимается, более того, любит выпить коньяку едва ли не каждый вечер. Кто из них прав?

— Здравствуйте, Альберт Игоревич. На прием записались пять человек, — сообщила Леночка.

В приемной сидели две старушки — точнее, старушка и пожилая женщина весьма интеллигентного вида. Альберт приветливо улыбнулся им, поздоровался.

— Чай подавать?

— Да-да, конечно, — ответил Говоров, хотя крепкий чай, а другого он не признавал, сейчас пить не следовало. — Пожалуйста, проходите, — обратился он к женщинам. — Вы вместе?

Оказалось, что нет.

Старушка жаловалась на соседей, которые топочут наверху. Вопрос был из разряда неприятных. Что депутат Говоров может предпринять против топота? Переселить соседей? Выделить старушке новое жилье? Или просто купить соседям ковры на пол и меховые тапочки? Но проблема старушки, скорее всего, иллюзорна, и соседи не так уж шумят. Если бы они слушали музыку, включая на полную мощность колонки, можно было бы пригласить участкового, наложить штраф. Но топот — понятие растяжимое, кому-то и кошки топочут.

Послушав о бедах старушки минут десять, Говоров пообещал ей послать своего помощника для увещевания соседей. Старушку такое решение не слишком удовлетворило, она хотела бы выселить соседей, желательно за Полярный круг, но Альберт твердо заявил, что его ждут другие посетители, и щедрой рукой пересыпал все конфеты из вазочки бабушке в сумку. Такое действие депутата слегка примирило старушку с окружающей действительностью. Конфеты были вкусные и дорогие.

Следующая женщина, помимо внимания депутата, получила чашку чая. Конфет Леночка принесла еще, о привычке шефа одаривать старушек сластями она была прекрасно осведомлена. Вопрос женщины оказался простым и приятным. Бывшая учительница просила заменить проводку в квартире за счет муниципалитета. Пробки на электросчетчике постоянно горели, свет отключался в самый неподходящий момент, да еще и холодильник недавно сломался — из-за перебоев с напряжением.

Говоров тут же позвонил подрядчику, обслуживающему дом, пригрозил судом за порчу холодильника и потребовал переделать проводку в три дня. Подрядчик — старый знакомый — артачиться не стал, пообещал сделать все если не сегодня, то завтра. Пожилая учительница ушла довольная.

Следующий посетитель Говорова насторожил. Мужчина лет тридцати, опрятно и даже дорого одетый, с длинными волосами, прямо-таки прожигал депутата испытующим взором. К себе он прижимал объемистый портфель, и ноша посетителя не понравилась Альберту больше всего. Охрана портфель не отобрала и даже не проверила — на депутатском приеме такие акции были запрещены самим Говоровым, — но теперь Альберт пожалел о своем распоряжении. Впрочем, скорее всего, в портфеле лежала какая-то ерунда. Но ерунда, по всей видимости, железная — посетитель удерживал свою ношу с заметным усилием.

— Спасибо, что согласились принять, Альберт Игоревич, — неприятным, блеющим голоском провозгласил посетитель. — Меня зовут Сергей. Фамилия — Краюшкин. Я изобретатель.

Альберт натянуто улыбнулся. Изобретатель — это, конечно, не сахар. Полчаса потерянного времени, да еще потом на улице подкарауливать станет. То, что он хорошо одет — не показатель. Один сумасшедший повадился ходить — так всегда был одет, словно только из английского клуба. А ведь совсем больной… Что касается изобретателя, есть надежда, что в портфеле у него ничего страшного. Хотя что с изобретателя возьмешь? Он может и кусок урана с собой таскать, и банку с нитроглицерином. Себя не жалко, других — тем более.

— Замечательно, — кисло заметил Говоров. — А где вы работаете?

— Я изобретаю и применяю свои изобретения на практике, — заявил Краюшкин.

— Ясно. В какой области?

— Можно сказать — в области медицины. По специальности я врач.

Врачи-изобретатели Говорову еще не попадались, и Альберт сразу насторожился. Если врет относительно специальности — значит, сумасшедший, нет — аферист. Первое гораздо вероятнее, но и второе, с учетом медицинской тематики, вполне возможно.

— И диплом есть? — мягко спросил Альберт.

Словно ожидая вопроса, посетитель извлек из кармана пиджака синие корочки. Депутат ознакомился с дипломом, который был выдан Сергею Краюшкину каких-то пять лет назад. Правда, купить диплом — не такая большая проблема, да и посетитель мог оказаться не Краюшкиным, хотя помощник непременно должен был проверить его паспорт.

— Я практикующий врач, — объявил Сергей. — Правда, работаю без лицензии, в области нетрадиционной медицины.

— Последних ваших слов я не слышал, — строго сказал Говоров. — Без лицензии работать закон запрещает.

— Напрасно вы так настороженно ко мне относитесь. Я не денег пришел просить. У меня к вам сугубо деловое предложение.

Альберт кивнул. Действительно, просить денег можно по-разному. Тривиально, без затей, либо предлагая какой-нибудь головокружительный проект или сногсшибательную услугу.

— Внимательно вас слушаю.

— Разрешите продемонстрировать вам экспериментальный прибор. Он у меня в портфеле.

— Хорошо, демонстрируйте.

Говоров с тоской наблюдал, как посетитель вынимает из портфеля металлические блоки, соединенные проводами, и расставляет их на полированном столике. Пока столик оставался без царапин, но металлические штуковины выглядели очень подозрительно и ненадежно.

— Мобильная установка предназначена для измерения visvitalis, — пояснял Краюшкин, щелкая тумблерами.

— Измерения чего?

— Жизненной силы, — перевел изобретатель. — Каждый человек имеет определенный запас visvitalis. Организм в состоянии излечить любую болезнь, любой дефект — в том случае, если visvitalis у него в избытке. А когда жизненная сила заканчивается, подкрадывается болезнь — долгая или скоротечная, в зависимости от особенностей организма, — и все. Пустой сосуд никому не нужен, полностью покинутое visvitalis тело умирает.

— Вы так считаете?

— Так и есть на самом деле, — уверенно тряхнув длинными волосами, заявил Краюшкин. — Правильность теории доказали эксперименты. Я проводил исследования, ставил опыты. Да что там — помог многим людям!

— В самом деле? И как же?

— Пополнив запасы их жизненной силы, конечно.

— Так вы и это можете?

— А иначе какой смысл констатировать наличие или отсутствие visvitalis? Врач должен не диагностировать, а помогать.

Альберт Игоревич вздохнул. Разговор получался отчасти интересный, но все же смурной. Сейчас изобретатель-шарлатан объявит, что жить Говорову осталось от силы пару лет, потребует несколько тысяч за то, что вольет в его ослабевший организм никому, кроме загадочного прибора, не видимую visvitalis и пойдет дальше — искать очередную жертву обмана.

— Разрешите, я произведу замеры? — спросил изобретатель.

— Может быть, не стоит? — уныло поинтересовался депутат.

— Я ведь не требую с вас денег. Все, что нужно, — это посидеть минуту в кресле, что вы и так делаете. Прибор откалиброван на мое присутствие, поэтому результаты я могу сообщить вам практически сразу.

— Хорошо, действуйте, — внутренне осуждая себя, согласился Говоров. — А у вас самого много жизненной силы?

— Вполне достаточно, — заявил изобретатель. — Лет на двадцать хватит.

— Двадцать лет — не так уж много. Отчего вы не хотите увеличить visvitalis себе? Или в себе, как будет правильнее?

— Не знаю, как правильнее, но мне пока хватает. Для увеличения visvitalis нужен донор, а я по разным причинам не могу его привлечь. В первую очередь потому, что услуги хорошего донора дорого стоят, а деньги нужны мне для продолжения исследований. Я хочу разрушить современную медицину — медицину шарлатанов и хапуг, — торжественно объявил Краюшкин.

Говоров опять затосковал, но решил с изобретателем не спорить. Пусть уж скажет что-нибудь да идет восвояси. Только о каком доноре он говорит? Что же, visvitalis нужно забирать у другого человека? Да кто же ее отдаст? Или можно просто отобрать? Тогда вообще нехорошо получается…

Прибор тихо пискнул, изобретатель склонился над стрелками, покачал головой и сообщил:

— Силы много, но выходит быстро. При таком развитии событий года на четыре хватит, потом станет хуже. Уже сейчас сердце начинает ныть и болеть, появляются проблемы с движением. Так?

— Нет, не так. Я регулярно занимаюсь спортом.

— А зря. Только силу тратите. Вам что, зачеты по физкультуре сдавать?

— То есть вы хотите сказать, что лучше сиднем сидеть? — удивился Говоров.

— В общем случае — нет. Занятия физкультурой укрепляют организм. Но если они идут через силу — никакой пользы. А бывает, что и вред. Вы слишком устаете на работе. Пополнению вашей visvitalis будет лучше способствовать рюмочка виски, а не утренняя пробежка. Любите виски?

На такой каверзный вопрос Говоров отвечать не стал да и вообще решил выставить изобретателя за дверь под благовидным предлогом в ближайшее время. От употребления спиртных напитков Альберт старался воздерживаться, хотя виски ему нравилось, особенно ирландское, но делиться своими предпочтениями с посторонним человеком депутат не собирался.

— Не люблю, когда мне предлагают заняться черной магией. Что еще за доноры? Ненаучно это, господин Краюшкин, — извините, имени-отчества вашего не знаю.

— Сергей Валентинович, — ничуть не смутился изобретатель. — Вы с Фельдманом знакомы?

Говоров вздрогнул. Откуда изобретатель мог знать, что он вспоминал о Фельдмане какой-то час назад? Или цветущий вид Фельдмана — дело рук Краюшкина?

— Вижу, знакомы. Михаил Юрьевич не побоялся пойти на эксперимент. Точнее — на серию экспериментов. Силы в него закачали — на троих хватит. И вот результат. Здоровье, бодрость, красота.

— Прямо-таки красота, — поморщился Говоров.

— Женщины считают, что он очень красив. Они чувствуют переполняющую его жизненную энергию.

Альберт вздохнул. Женщин он любил, но времени и, главное, сил на них уже не хватало. Да только верить обещаниям шарлатана было попросту глупо.

— А ведь недорого обойдется, — заговорщицки прошептал Краюшкин. — С донором сами договоритесь, а мне причитается каких-то пятьдесят тысяч долларов. По-моему, очень дешево для десяти-двадцати лишних лет жизни. Деньги ведь с собой в могилу не заберешь.

— Я не верю, — твердо заявил Говоров.

— Вам и не нужно верить. Я докажу. Оплата — только после омоложения.

— Омоложения?

— Именно. Вы почувствуете результаты практически сразу.

Говоров пристально вгляделся в неказистые металлические коробочки с индикаторами. Как ни странно, они внушали ему доверие. Шарлатан пришел бы с обычным ноутбуком. А тут — просто технологии каменного века. Или настоящая авторская разработка…

— И что — кровь переливать придется? Или предполагаются какие-то другие манипуляции?

— Отчего же кровь? — удивился Краюшкин.

— Ну, еще Гете сказал: «Кровь — сок особенного свойства», — пояснил начитанный Альберт Игоревич.

— Нет, переливать кровь негигиенично и совсем не эффективно. Visvitalis — материя тонкая, подверженная только электрическому воздействию.

— А что надо делать?

— Найти донора, который согласится продать вам свою жизнь, — спокойно, даже несколько равнодушно заявил Краюшкин. — Можно двух, а точнее, трех — если вы хотите провести эксперимент перед тем, как делать эфирное переливание самому.

— Да я ведь могу и у Фельдмана спросить, зачем опыты ставить?

— Он не признается, — уверенно заявил изобретатель. — Да и вообще, опасный человек. Едва меня не уходил после процедуры, но я счастливо избежал скорбной участи. Не советую задавать ему скользких вопросов, хотя вы, конечно, в моих советах не нуждаетесь.

Говоров подумал немного и понял, что Краюшкин прав. О таких вещах не болтают направо и налево — даже если они и происходят. Но до чего все странно…

— Какие требования предъявляются к донору? — без особого энтузиазма спросил Альберт.

— Чем моложе, тем лучше, но не ребенок. С детьми я не работаю — неэтично. Да и не получится… Надо, чтобы он действительно хотел отдать вам свою жизнь. Или хотя бы согласился. Лучший вариант — молодой суицидник. Или бедолага, который хочет обеспечить семью и не видит другого способа. Словом, тот, кому жизнь не дорога. Можно брать и человека постарше, но тогда ваша жизнь продлится, а вот омоложение не наступит. Проверяли уже.

— Хорошо, я подумаю, — сказал Говоров.

Изобретатель достал из кармана пиджака дорогой кожаный бумажник, в котором лежало несколько крупных купюр, вынул оттуда и протянул депутату отличного качества визитку.

— Обращайтесь.

Адрес на визитке оказался указан очень респектабельный. Насколько помнил Говоров, по этой улице в самом центре города располагался частный медицинский центр.

— Оплата по факту?

— Именно. Но советую поторопиться. И ваши дела не слишком блестящи, и цены растут. Я ведь сделал предложение не одному вам.

Краюшкин раскланялся и вышел, Говоров остался в глубокой задумчивости. Что это — происки конкурентов? Афера? Шутка? Но что-то подсказывало ему, что изобретатель вовсе не шарлатан. А перед глазами так и всплывала довольная физиономия Фельдмана, сидящего за столиком в ресторане сразу с двумя красавицами.

Следующий посетитель депутата был неопрятен и не слишком хорошо пах. Мужчина лет тридцати просил, чтобы ему помогли оформить паспорт — он только что вышел из мест лишения свободы, попал в какую-то темную историю, лишился жилья и документов и теперь не знал, как жить дальше. К депутату его надоумили обратиться собутыльники. Звали посетителя Василий Щербина. А может, и по-другому — как проверишь?

— Когда вам восстановят документы, где планируете работать? — спросил Говоров.

Ответа на этот простой вопрос проситель не дал. Похоже, так далеко в будущее он не заглядывал.

— Мне бы год протянуть, и ладно, — оскалив стальные зубы, протянул Щербина. — Туберкулез у меня, все равно подыхать.

— С предыдущим посетителем вы не знакомы? — подозрительно поинтересовался депутат.

— С интеллигентиком? Да откуда ж. У нас дорожки разные, — простодушно ответил Щербина.

— Ну да, конечно, — хмыкнул порядком уставший от посетителей Говоров. — А скажите, Василий, хотели бы вы год или два пожить, ни в чем не нуждаясь? На всем готовом, ни в чем себе не отказывая? А потом — будь что будет!

Щербина прищурился.

— Грохнуть, что ли, кого-то надо, начальник?

— Да нет. Все проще. Обследование нужно пройти, а после — здоровьем пожертвовать.

— Почку, что ли, продать? Да кому она нужна? Неважные у меня почки, гражданин депутат. Битые много раз.

— И все же? — продолжал настаивать Альберт.

Сам себе он был противен — и тем, что почти поверил в сказки Краюшкина, и тем, что, даже поверив в эти сказки, может предлагать такую сделку живому человеку. В жизни его случалось всякое — большой капитал чистыми руками не сделаешь. Но вот так, как вампиру, высосать чужую жизнь?!

— Да не вопрос, — цыкнул железным зубом Щербина. — Денег сколько дашь? Сто тысяч? А то и все двести?

— Двести тысяч… — задумчиво проговорил Говоров. — Да, пожалуй, и дам. Но только после положительного результата.

— Кинуть хочешь? — насторожился мужичок. — Мне, депутат, много не надо. Пойми — тысяча в день, это чтобы ни в чем себе не отказывать. Водки пару бутылок, закуски чтобы хватило, курева, ну и другое всякое. И комната в общежитии нужна — квартиру дорого снимать. Тысяч двадцать матери пошлю — пусть порадуется старушка напоследок. Вряд ли увижу ее больше, да и ни к чему. Поживу полгода — и кранты. Больше я на свободе не бывал, все равно легавые в оборот возьмут. А еще одну ходку мне не пережить, чую. Или сам загнусь, или убьют. Так что не жадничай. Для тебя ведь двести штук не деньги.

Альберт сообразил, что система ценностей его посетителя гораздо ниже, чем он мог себе представить, и каждый из них имел в виду разную валюту. Впрочем, так гораздо лучше. Дать больше всегда приятнее, чем торговаться.

Вынув из ящика стола пятитысячную купюру, депутат протянул ее Щербине.

— В баню сходи, помойся. Одежду новую купи. Вечером пойдем к доктору.

Глаза бывшего уголовника радостно вспыхнули. Чересчур радостно, поэтому Говоров нажал кнопку вызова секретаря.

— Леночка, позови Виталия. Он будет сопровождать моего гостя до вечера.

Секретарша удивленно приподняла брови, но тут же отправилась за охранником. Щербина криво усмехнулся и подмигнул.

— Да ты не бойся, начальник. Не сбегу. Теперь уж точно не сбегу, а так бы мог запить, да… Но твои шестерки не дадут.

Охраннику Говоров дал еще денег — пяти тысяч на приличную одежду не хватит, а таскаться по улицам с бродягой Альберту Игоревичу не хотелось.

Когда Щербина ушел, Альберт набрал номер Краюшкина.

— Сергей Валентинович, запишете на прием сегодня? Я приду не один.

— Своевременное и правильное решение, — пропыхтел изобретатель. — Жду.

Кабинет доктора Краюшкина действительно располагался в частном медицинском центре, на третьем этаже. На Щербину в китайском спортивном костюме вечерние посетители косились с подозрением. Впрочем, рядом ведь шел Говоров, а позади, чуть поотстав, — Виталий. Любой мог понять, что солидный человек привез на осмотр родственника из деревни. Какого-нибудь племянника или троюродного брата.

Изобретатель, сердечно раскланявшись с Говоровым, осмотрел выходца из мест не столь отдаленных с подозрением.

— Замерим, замерим силушку, — пробормотал он, указывая Щербине на стул посреди комнаты. — Здесь у меня аппаратура стационарная, надежная. Вы, позвольте узнать, какими недугами страдаете?

— Чего? — удивился Щербина.

— Болезни какие перенесли?

— Разные, — буркнул тот.

Видно было, что перспектива получения денег за обследование — депутат обещал двадцать тысяч при любых результатах — и последующего «куша» греет потенциальному прожигателю жизни душу. А ну, как окажется, что болезни не те? И плакали денежки, придется бродяжничать или опять садиться в тюрьму.

Краюшкин углубился в изучение показаний приборов. Наблюдая за стрелками, он посвистывал, пофыркивал и время от времени бормотал: так-так.

— Однако на двадцать пять лет жизненной силы имеется, как ни странно, — заявил он. — А внешне не скажешь. Тускловатый субъект.

Щербина недовольно поежился, но ругаться с эскулапом не стал. Понял, что решение Говорова будет зависеть от вердикта доктора, и решил стерпеть.

— А можно взять не двадцать, а, скажем, пять лет? — осторожно спросил Альберт.

— Теоретически можно, — задумчиво пробормотал Краюшкин. — Практически сложно, технология еще не отработана. Погрешность большая. То есть лучше сразу договориться на пятнадцать лет, а я буду забирать десять. Вы ведь не хотите обидеть человека?

— Нет, не хочу, — сказал Говоров.

— Значит, договаривайтесь.

— Да мы уже обо всем договорились, — заявил Щербина. — Депутат мне бабки платит, а вы за это со мной делаете, что нужно. Режете там или кровь берете. Меня одно волнует: попользоваться деньгами я успею?

— Конечно, — ответил изобретатель. — У вас для этого останется лет десять. Устраивает?

— Нет, мне столько не нужно, — твердо заявил Щербина. — Года вполне достаточно. Только вы мне потом таблетку какую-нибудь дайте, обезболивающую. Или укол сделайте, как собаке. Чтобы усыпить.

Краюшкин едва не упал со стула.

— Позвольте, любезный, да зачем же такие сложности? Альберт Игоревич, как я понял, согласился решить ваши проблемы. Ничего особенно страшного вас не ждет.

— Туберкулез у меня.

— Вылечитесь. Поверьте, современная медицина вполне в состоянии.

— Да не хочу я, — почти злобно бросил Щербина. — Надоело! Депутат мне денег обещал.

— Сколько? — поинтересовался Краюшкин.

Говоров посчитал, что вопрос эскулапа не слишком корректен. С другой стороны, ответственность за процедуру ложится на него, поэтому вполне понятна забота изобретателя о доноре. Но какой суммой можно оценить человеческую жизнь? Причем не всю, без остатка, а несколько лет?

— Мне хватит, — буркнул Василий.

— Я решил увеличить вознаграждение. Господин Щербина получит загородный домик и полмиллиона рублей. Его матери я переведу столько же.

Будущий донор крякнул.

— Ну, повезло моей старушке! Но она заслужила, добра от меня мало видела, в натуре. Да и для меня депутат что-то расщедрился. Не иначе, хотите меня раньше срока уходить? Или кинуть?

— Нет, — покачал головой Краюшкин. — Не беспокойтесь, все абсолютно безопасно и законно. Если хотите, я дам вам возможность пообщаться с другими донорами — студентами. Живут сейчас припеваючи, не испытывают совершенно никаких неудобств. А до того как мы им помогли, мыкались голодные по углам.

— Да ладно, просто бабки предъявите, — заявил Щербина. — И вперед.

— Деньги при вас? — поинтересовался Краюшкин.

— Нет, конечно, — ответил Говоров. — Я не думал, что можно вот так, сразу.

— Почему нет?

— А подготовка? Неужели все настолько просто?

— Совсем не просто, но вполне доступно. Если хотите, я покажу вам аппаратуру. Донору будет полезно подготовиться к процедуре заранее.

— Ну, пойдем, — с легким испугом в глазах заявил Щербина. — Может, оно мне и не надо?

Говоров поморщился. За тот неполный день, что он был знаком с потенциальным донором, Щербина успел ему порядком надоесть. Или раздражение вызывали не повадки и высказывания уголовника, а неосознанное чувство вины, которое испытывал сам Альберт Игоревич? Вроде бы ничего особенного Щербина не говорил. Только смотрел иногда многозначительно, и жесты его были еще красноречивее слов. А по поведению казалось, что Говорова он одновременно презирает и боится, хочет обмануть, но не знает как.

Изобретатель привел посетителей в небольшую комнату с множеством аппаратуры и двумя кожаными креслами. Но в первую очередь в глаза бросались не кресла и не аппаратура, а стены комнаты. Они были обшиты красными медными листами.

— Помещение нужно экранировать, — объяснил Краюшкин. — Медь для этой цели весьма подходит. Лучше бы серебро, но на серебро пока денег нет. Да и доноры норовили бы кусочек от стены отколупнуть.

По лицу Щербины было заметно, что он был бы не прочь разжиться и медью, но сдерживается из страха быть пойманным.

Рядом с одним из кресел находился большой медный колпак с какой-то сложной начинкой. Поверх колпака также было закреплено несколько блоков разного размера и формы. За эстетикой изобретатель явно не гнался — выглядел колпак кустарно, без претензий на технологичность.

Перед другим креслом стояло вогнутое зеркало, а на подлокотниках располагались крепления вроде кандалов.

— Не нравится мне это, — кивнул на кресло Щербина.

— А это не для вас, — ответил Краюшкин. — Ваше кресло со шлемом. И в процессе передачи vis vitalis вы будете испытывать только приятные ощущения. Жить — хорошо. Тратить жизненные силы — приятно. А вот рождаться заново — больно, поэтому господину Говорову придется испытать довольно много неприятных эмоций и напрячь всю свою волю. Но с этим, я полагаю, проблем не возникнет.

— Не возникнет, — согласился Альберт.

— Так, а со мной что будет? — поинтересовался Щербина. — И сейчас, и потом?

— Вас облучат, — объявил Краюшкин. — Хотел бы я сказать, что процедура безопасна для здоровья, но это не совсем так, точнее, совсем не так. Ваша жизненная сила будет приходить в упадок, и вы должны четко это осознавать и не противиться. Иначе возможны накладки. Но гарантирую вам, что непосредственно после процедуры серьезные заболевания прогрессировать не будут, более того, симптомы имеющихся на время пропадут. Несколько понизится жизненный тонус. И вы постареете — буквально в течение нескольких дней. Но оставшуюся жизнь будете жить так, как договоритесь с реципиентом. То есть с Альбертом Игоревичем.

— Помимо разового вознаграждения, я буду выплачивать донору пенсию. Скажем, в размере средней зарплаты по стране, — вздохнув, сообщил Говоров.

— А ты меня не грохнешь, чтобы деньги не тратить? — насторожился Щербина. — С деньгами-то я лег на дно, и все дела. А тут — домик, мама… Сети плетешь?

— Я не бандит, господин Щербина, — устало ответил депутат.

— Когда деньги на кону, и порядочные себя по-разному ведут, — скривился будущий донор. — Ну да ладно, разберемся. Завтра бабки приготовишь, депутат? Я готов жертвовать здоровьем.

— Деньги будут, — кивнул Альберт.

— Помните: вы должны реально желать помочь, — повторил для Щербины изобретатель. — Все движения vis vitalis контролируются приборами.

— Да не лечи. Понял. Не тупой.

— В таком случае, до встречи. А с Альбертом Игоревичем я хочу еще перекинуться парой слов.

— Подожди меня в машине. Поедем ужинать, — приказал Говоров.

Когда донор ушел, Краюшкин по-родственному взял Альберта Игоревича под руку и повел из лаборатории к себе в кабинет. Там он достал из шкафчика квадратную бутылку виски, два фужера, налил себе и Говорову.

Полагая, что речь пойдет о деньгах, Говоров молчал, предоставляя инициативу изобретателю, смаковал двенадцатилетнее виски. Но Краюшкин заговорил не о вознаграждении, а о своей теории.

— Понимаете ли, Альберт Игоревич, на самом деле атрибуты человека современного общества — богатство, власть, интеллект — иллюзорны. Яснее всего это может осознать больной индивидуум. И деньги есть, и положение в обществе, и ум — но случись что-то со здоровьем, человек стремительно глупеет, деньги ему уже не нужны, почет и уважение окружающих — тем более. Но и здоровье всего лишь производная. Напрасно материалисты утверждают, что бытие определяет сознание. Более тонкие структуры руководят материальными объектами. Одна из эфирных материй — vis vitalis. Наверное, она не самая мощная, более того, наиболее приземленная. Куда мощнее силы, отвечающие за интеллект, за любовь. Но работать с ними я еще не научился — только слежу с благоговением. A vis vitalis уже могу перекачивать, распределять между людьми. С их помощью, и только с их помощью. Жизненная сила своенравна, ее не отнять насильно.

Краюшкин вынул из ящика стола плитку шоколада — можно было подумать, что какой-то скромный посетитель отблагодарил ею сельского врача-терапевта, — разломил и протянул Говорову несколько кусочков.

— Вот взять хотя бы Фельдмана, — продолжил изобретатель. — Пошел на риск, потому что терять ему было совершенно нечего. Оставалось меньше года. Собирал студентов для участия в опытах по всему городу. Каждому отлично платил. Раздал половину состояния или даже больше. А забирали мы у них крохи: месяц, два, максимум — год. Остались ли эти студенты в проигрыше? Честно говоря, не знаю. Мне кажется, в детстве и юности vis vitalis еще имеет способность увеличиваться. Но даже если и нет — зачем студентам пять лет жизни в нищете, когда четыре года можно прожить в достатке? Нужен ли этот нищий год?

— Студенческая жизнь — самая счастливая, — тихо сказал Говоров. — Я в это время тоже был далеко не богат, а вспоминаю жизнь в общежитии с удовольствием.

— Верно. Только мы отняли у студентов год старости, а не студенческой поры. А молодые их годы сделали гораздо счастливее. Понимаете?

— Пожалуй, понимаю. Так, может, и мне лучше к студентам обратиться?

— Не стоит. Очень дорого. К тому же таким образом мои эксперименты рано или поздно привлекут слишком много внимания. Официальная медицина и ее приспешники сделают все, чтобы остановить их, а меня упрятать в тюрьму или в сумасшедший дом. Пока я не могу тягаться с ними на равных.

— Поэтому вы и предлагаете свои услуги сильным мира сего? — догадался Альберт. — Деньги для вас не главное, нужна поддержка?

— Деньги тоже нужны, — заявил Краюшкин. — Власть без денег и деньги без власти мало значат. Так что бродяга надежнее.

— Мне показалось, вам его жаль?

— Мне? — изобретатель презрительно сморщился. — Почему вы так решили?

— Вы настойчиво выспрашивали, как я собираюсь его вознаградить, понимает ли он, на что идет.

— Не нужно проецировать на меня свои комплексы, — наставительно произнес Краюшкин, расправляя примявшийся воротник белого халата. — Я беспокоился о корректности эксперимента. Vis vitalis — материя тонкая, клещами ее из человека не вытянешь. Точнее, вытянуть-то можно, а направить туда, куда требуется, не получится. Жалкие обрывки никому не нужны и способны только навредить. Нам полезна лишь чистая, незамутненная сила.

— Понятно, — выдавил Говоров. Ему стало грустно. К тому, что все продается и покупается, он привык. Но жизнь? Сама жизнь? И неважно, покупателем он выступает или продавцом.

— А о бродяге не беспокойтесь. Вы платите ему больше чем достаточно. Впервые в жизни он совершит что-то полезное для своих близких и для общества. Ваша жизнь гораздо ценнее, чем его. Согласны?

— Не знаю.

— Да вы шутите, что ли? — возмутился Краюшкин. — Отставить такое настроение! Как врач вам говорю!

— Я себя вампиром чувствую…

Изобретатель оживился.

— А вот вампиры — тема крайне интересная. Полагаю, феномен и образ вампира появились не на пустом месте. Видимо, кто-то мог работать с vis vitalis на первобытном уровне, забирая ее у слабых и нежизнеспособных. Сильные всегда жили за счет слабых. Естественный отбор. Лестница совершенствования видов. А я построю еще одну ступеньку на лестнице восхождения человечества к сверхвозможностям. И мое имя будет выбито на ней золотыми буквами — если у меня получится сломать хребет современной медицины и заручиться поддержкой по-настоящему сильных. Лучших представителей вида!

Глаза Краюшкина сверкали сумасшедшим блеском, а редкие волосы на голове, казалось, встали дыбом. Говорову в который раз за вечер стало не по себе. Но какие перспективы открывались…

В полутемном зале скромного ресторанчика «Бочка», куда Говоров любил приезжать инкогнито, было, как всегда, уютно. Правда, бордовые скатерти навевали сегодня какие-то зловещие ассоциации, как и алые отблески пламени искусственного камина. Щербина в своем спортивном костюме в атмосферу ресторана никак не вписывался — лихие девяностые давно прошли. Но его это мало смущало. Он заказал самые дорогие блюда, причем в количестве, явно достаточном для того, чтобы накормить троих, а напитки пробовал по очереди — то коньяк, то виски, то водку. Альберт его прекрасно понимал: зачем экономить деньги «эксплуататора» или даже случайного делового партнера? Бери от жизни все, пока она не закончилась.

— Сидел-то за что? — спросил депутат после того, как Щербина опрокинул третью рюмку. Сам он едва притрагивался к стакану с виски.

— Да ни за что, — с неприязнью ответил Щербина.

— И все же? Мы не в суде, а я не следователь.

— Такие вопросы в приличном обществе не задают, — процедил донор. — Ну а если тебе очень интересно мою жизнь знать: киоск бомбанули коммерческий, хозяина подрезали — нечего было на рожон лезть. А что, жить ведь всем хочется, а, депутат? Вот и нам с дружками хотелось. Саня на малолетку пошел, а мы с Вованом — на взрослую зону. Следующая ходка вообще смешная была — у фраера мобилу отобрал. Я и не думал, что за такое сажают. А на меня еще несколько грабежей повесили и упекли на пять лет. Ну и последняя ходка — за магазин. Не везет мне с магазинами. А ведь что магазин? Кого ты обидел, если кассу в магазине подломил, кроме богатея, что этот магазин держит и как сыр в масле катается? Нет в жизни справедливости, депутат. Так и запиши.

— А работал где? Специальность есть?

Похоже, Щербина хотел сплюнуть на пол, но в последний момент, перехватив взгляд крепкого охранника у входа, передумал.

— После школы меня забрали, сразу. Даже училище закончить не дали. Справедливо это, депутат? Может, я бы и трудился слесарем, упирался бы рогом — да не судьба.

Опрокинув рюмку водки — коньяк и виски ему не понравились, — Щербина впился зубами в запеченную, предварительно вымоченную в пиве свиную ножку. Жуя, он постоянно посматривал по сторонам. То ли боялся, что еду отберут, то ли, напротив, смотрел, чем можно поживиться у посетителей «Бочки».

Наблюдая за уголовником, Говоров размышлял. Действительно, что хорошего сделал в своей жизни этот тип? Ничего. Горе принес он своей матери, зло и беспокойство — людям, которых грабил, ничего хорошего — самому себе. Он был никчемным человеком, ничтожеством. С ним было трудно родителям, от него страдали учителя, он наверняка притеснял товарищей, которые были слабее его… И все же… Альберт вдруг представил смешного черноволосого малыша в простой деревянной кроватке, который заливисто хохотал и тянул руки к просто одетой, преждевременно увядшей, усталой матери. Тогда он был для нее лучшим, а она для него — всем. Но потом все изменилось. Когда-то что-то пошло не так. Где-то кому-то не хватило сил. Матери, отцу, ему. Или мир оказался слишком жестоким. А теперь… Что теперь?

Щербина никогда не станет таким, как был в детстве. Он вновь будет грабить, а может быть, убьет кого-то. Значит, гуманнее будет убить его прежде. Забрать его жизнь, его возможности. Превратить те злые дела, которые он мог совершить, в добрые поступки, которые непременно совершит сам Говоров.

А старость? Что хорошего принесут самому Щербине десять лет безрадостной старости? Болезни, одиночество, нищета. То ли дело — добротный садовый домик в экологически чистом районе, надежная пенсия, счет в банке. К такому стремится каждый человек, но далеко не каждый получает… И пусть пенсия наступит несколько раньше, чем предполагалось — это только к обоюдной выгоде. Хорошо будет каждому — и Говорову, и Щербине. Депутат получит возможность работать. Бывший уголовник, который ничего не умеет, — отдыхать. Правда, непонятно, от чего отдыхать, ну да ладно…

Вообще говоря, для общества было бы куда полезнее, если бы Щербина просто исчез. Растворился без остатка. Хорошим людям не пришлось бы кормить дармоеда. Размышляя об этом, Говоров не столько жалел своих денег, сколько представлял, как будут обслуживать наглого бездельника в магазинах, как он станет шататься по улицам, все тем же цепким взглядом присматриваться к имуществу соседей… Ведь людям всегда мало, и чем больше они имеют, тем большего им хочется. Как знать, какие наклонности получат развитие у Щербины, когда ему не придется задумываться о хлебе насущном. Альберт Игоревич почему-то был уверен, что явно не добрые и хорошие. Голубей кормить бывший уголовник не станет, картины рисовать — вряд ли. Ну да за этим несложно будет проследить — даже если Щербина сбежит с деньгами и не захочет получать свою персональную пенсию. Найти человека — не проблема.

— А ты, депутат, как первый миллион заработал? — осоловевшими глазами уставившись на Говорова, вдруг проговорил Щербина. — Много людей грохнул? Или все от папы на тарелочке досталось?

— На блюдечке, — машинально поправил Альберт. — Нет, не досталось, папа у меня был простой рабочий. Да и сам я в молодости немало кирпичей перетаскал… Работал, учился, в банк устроился. Где-то повезло, где-то пришлось много работать. Свою компанию я сам создал. Практически с нуля.

— И с законом никогда проблем не было? — хмыкнул Щербина.

— Почему не было? Всякое случалось. Но людей я не резал и не убивал.

— Хороший, стало быть, — презрительно бросил Щербина. — Белый и пушистый. Видал я таких на зоне и не только видал…

— Ладно, засиделись мы, — твердо сказал Говоров, поднимаясь и делая знак официанту. — Ночевать будешь у меня, в комнате для охраны. Или хочешь домой?

— Нет у меня дома, — фыркнул Щербина. — А дружки не заплачут, если я к ужину не явлюсь.

— Вот и отлично. Едем.

Пьяного Щербину водителю пришлось тащить в «мерседес» на себе.

Утро выдалось хмурым, Щербине было плохо после вчерашних возлияний, и он явно трусил. Говоров тоже был мрачен, но настроен решительно. Полмиллиона рублей лежали в дешевом дипломате из кожзаменителя — помощник решил сэкономить на «кошельке». Впрочем, с дорогим дипломатом Щербина смотрелся бы подозрительно. Куда больше ему подошел бы обычный холщовый мешок. Или, на худой конец, крепкая парусиновая хозяйственная сумка из супермаркета.

— Давай деньги, я на вокзале в камеру хранения положу, — предложил Щербина.

— Зачем?

— Ты меня грохнешь, а денег не дашь. Вы, богатые, жадные все.

— И что мне помешает поймать тебя около этой камеры? Или взломать ее — за полмиллиона, полагаю, специалиста найти нетрудно. Не бойся, не обману.

Щербина огорчился еще сильнее, но спорить не стал. Да и правда, что спорить? После короткого разговора настроение окончательно испортилось и у Альберта.

В лаборатории Краюшкина царил яркий теплый свет и вкусно пахло.

— Нужно непременно подкрепить силы перед процедурой, — заявил доктор.

Щербине он подал чашку с ароматным дымящимся напитком. Говорову — хрустальный стакан с мутной жидкостью. Альберт отхлебнул и чуть не сплюнул: питье было холодным, горьким и совсем невкусным.

— Пейте, пейте, — приказал изобретатель. — Так надо.

— Отравишь еще, — пробурчал Щербина. Однако категоричности в его тоне не было, скорее — покорность. Еще несколько глотков, и по лицу донора расплылась блаженная улыбка.

— Не спать! — приказал ему Краюшкин. — Помните: вы должны помогать мне и помогать Альберту Игоревичу. Вы готовы сделать это?

— Да за полмиллиона я готов и менту помочь, — почти добродушно сообщил Щербина.

— Положите деньги на видное место, — приказал доктор.

Говоров пристроил чемоданчик прямо на полу и открыл его.

— Отлично. А теперь — по креслам.

Из подсобного помещения, смежного с лабораторией, будто по мановению волшебной палочки появились два огромных ассистента Краюшкина. Говоров вздрогнул, а Щербина идиотски захохотал. Похоже, в его питье изобретатель щедро подмешал каких-то расслабляющих препаратов.

Говорова полностью раздели и пристегнули к креслу ремнями, закрепили на теле несколько присосок и игл. Процедура оказалась не очень приятной и даже болезненной, а Краюшкин еще и «ободрил»:

— Все это мелочи. Скоро будет по-настоящему больно.

С Щербины сняли только рубашку, обнажив бледное, хилое тело, на голову водрузили шлем.

— Щекотно, — объявил он.

— Электричество, — пояснил изобретатель. — Ничего, вам неприятных ощущений опасаться не стоит.

Ассистенты скрылись в подсобке, Краюшкин спрятался за медным, с мелкими дырочками экраном. Щелкнул тумблер. Загудели приборы.

— Думайте о хорошем. Отдавайте силу. Принимайте силу, — объявил изобретатель. — Приборы фиксируют движение.

Тело Говорова пронзила боль. Болели мышцы — их словно выкручивало. Давило сердце. Крайне неприятные ощущения появились в области желудка. На голову словно надели раскаленный стальной обруч, который неуклонно сжимался.

— Так и концы отдать недолго, — выдавил Альберт.

— Терпи, депутат, — хохотнул Щербина. — Или денежек жаль?

Затея казалась Говорову все глупее. Он по-настоящему разозлился, и зло свое обратил на борьбу с болью, на то, чтобы действительно что-то получить от наглого уголовника. Ведь он и в самом деле имел на это право!

Сразу стало легче. Боль не ослабла, но стала направленной и терпимой. Энергия хлестала в Говорова, и он понял, что процесс ее поглощения действительно должен быть болезненным. Загорелась, как от ожога, кожа на лице, потом на руках, а спустя минуту горело все тело.

— Хорошо, хорошо, — подавал голос из-за своего экрана Краюшкин. — Еще минут пять — и достаточно.

Щербина вновь начал хохотать, как-то странно повизгивая. Говоров испытал к донору приступ отвращения, который внезапно сменился симпатией, и, преодолевая боль, депутат засмеялся. Он и в самом деле стал сильнее! Сердце сдавило железной рукой и отпустило. Оно больше не ныло, а стучало уверенно, гулко, разгоняя по жилам молодую, горячую кровь.

Гул приборов стих, Краюшкин подбежал к креслу, протянул Говорову зеркало. Тот взглянул на себя и не сдержал восхищенного вздоха. Лицо было красным, словно после бани, но помолодело лет на пять.

— Работает? — с довольной усмешкой поинтересовался изобретатель.

— Да, — Говоров кивнул. — Эффект не будет временным?

— Почему же не будет? Будет. Только время действия данного эффекта — десять лет. Потом нужно повторить, — с торжественными нотками в голосе объявил Краюшкин. — Поздравляю, Альберт Игоревич.

— Поздравляю, депутат, — с ехидством в голосе сказал Щербина. Не похоже было, что он постарел — разве что глаза выглядели усталыми да уголки губ опустились. — А теперь давай мои деньги, я поехал.

— Тебе завтра паспорт сделают, я распорядился, — сказал Говоров.

— Может, заберу через годик, — усмехнулся донор. — Ты мне еще и пенсию обещал, и домик. Не раздумаешь — приеду. А пока бывай.

— Ладно. Деньги твои. Не бойся, отнимать не стану.

Щербина накинул рубашку, застегивать пуговицы не стал, ощерился напоследок, подхватил дипломат с деньгами и был таков.

— Я свои деньги хотел бы получить несколько позже, но сразу после того, как вы почувствуете результаты, — тон Краюшкина стал деловым. — Скажем, через неделю. Или через две. Вас устроит?

— Вполне, — кивнул Говоров.

Если выяснится, что изобретатель его обманул, всегда можно найти меры воздействия. В конце концов, Краюшкин должен понимать — если он будет вести себя недобросовестно, его просто грохнут.

Собственные мысли слегка удивили депутата — в последнее время он крайне редко обдумывал возможности разобраться «по понятиям», предпочитая действовать более или менее законными способами.

Вернувшись домой, Говоров зачем-то напился. Откупорил подаренную приятелем бутылку двадцатипятилетнего виски и выпил его едва ли не из горла. После виски хорошее настроение сменилось состоянием эйфории. Боль в помолодевшей коже притупилась, и мышцы ныли уже не так сильно.

Вечером Альберт собирался попариться, но не стал, а включил телевизор, что с ним бывало крайне редко, и посмотрел несколько передач подряд на каком-то странном, доселе неизвестном канале. На следующее утро опоздал на работу — спешить было некуда, впереди ожидала вечность. А если и не вечность, то доставшиеся практически даром десять лет.

Приезжать на работу вовремя Говоров перестал. Депутатский прием на ближайший месяц отменил. Хорошего — понемногу. Даже депутат имеет право на отдых.

Самочувствие Альберта было просто прекрасным. Он ощущал, что может без труда пробежать десять километров, без остановки подняться на тридцать пятый этаж офисного центра, где располагалась его приемная, выгрузить вагон сахара. Но не бежал, не поднимался и, понятное дело, не разгружал. Вместо этого он предавался сомнительным удовольствиям, в том числе весьма странным. Скажем, Альберт полюбил играть со своими охранниками в домино, хотя прежде не признавал иных связанных с играми развлечений, кроме преферанса. Но расписывать «пулю» с охранниками депутату и в голову не могло прийти.

На исходе второй недели наступившей молодости прямо домой к Говорову приехал помощник Вячеслав. Депутат тут же пригласил его в гостиную, налил рюмочку, проследил, чтобы помощник выпил.

— Хорошо? — поинтересовался он.

— С утра — не слишком-то.

— Демократичный я стал последнее время, — похлопывая по плечу Славу и криво усмехаясь, проговорил Альберт. — Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой. Так?

— Так, — не смел спорить Вячеслав.

— А ты рюмочкой брезгуешь.

— Я не брезгую. Дел много.

— А, дел, — погрустнел Говоров. — Что там случилось?

— Доктор ваш приходил. Денег просил. Говорил, что мы ему должны.

— Если и правда должны — отдадим, — не стал спорить Альберт. — Но чуть позже. Долг платежом красен, однако в свое время. Поспешишь — людей насмешишь. Так?

— Так.

— А ты возмущаешься. Навел справки насчет того посетителя, про которого я тебе говорил?

— Да. Как сквозь землю провалился. Дружки, с которыми он жил, ничего о нем не слышали.

— Поехали, проведаем их, — предложил Говоров. — Тебе не сказали, ну а мне, может, расскажут. Звать-то их как?

— Дмитрий и Олег.

— Точно. Дима и Олег. Наверняка мои избиратели. Нужно посетить, — заявил Говоров, чувствуя непреодолимое желание увидеть товарищей Щербины.

По дороге в трущобный район Говоров купил три литра водки и несколько пятилитровых жестяных банок пива.

— Порадуем избирателей, — прокомментировал он свои действия.

Дальнейшее помощник вспоминал, как непрекращающийся многочасовой кошмар. Депутат и два заросших, скверно пахнущих оборванца пили весь день. Вячеславу несколько раз пришлось бегать за рыбой и разной другой закуской. Поскольку его тоже заставляли пить, блуждание среди вросших в землю домов в поисках магазина было долгим и страшным — из выбитых окон на человека в когда-то приличном, а теперь в масляных пятнах светлом костюме смотрели с жадным любопытством. В конце концов Вячеслава остановили, отобрали деньги и колбасу, и пришлось возвращаться к собутыльникам ни с чем. Говоров долго хохотал над злоключениями помощника.

Встать в девять утра Говорову стоило больших усилий. Но он заставил себя, героически оттолкнул предложенную какой-то девушкой — кажется, Машей, он точно не помнил — бутылку холодного пива и попросил ее сварить кофе. Девушка оказалась послушной и даже сама от пива отказалась. Проблему с кофе она решила просто — дала задание домработнице, благо, та уже пришла.

— Ты веселый, — заметила Маша. — Я и не ожидала.

— Почему не ожидала? — удивился Альберт.

— А я с тобой два месяца назад в ночном клубе разговаривала. Не помнишь? Ты был не то что скучный — просто нудный. Нес какую-то пургу.

— Да? Бывает, — сказал Говоров. Ему стало стыдно — не за то, что он был нудным тогда. За то, что он слишком веселый сейчас.

— Что так рано поднялся? Дела?

— Встреча. Ты меня подожди здесь. Пойдем куда-нибудь завтракать. Или обедать. А сейчас мне надо перетереть… То есть поговорить с одним типом… То есть человеком.

Краюшкин ожидал Говорова в гостиной вместе с Вячеславом. Альберт отпустил помощника, вперил в изобретателя тяжелый взгляд.

— Ты меня где-то кинул, эскулап.

— В каком смысле? — заволновался Краюшкин. — Вы стали моложе. Стали сильнее. Разве мы не об этом договаривались?

— Я стал дегенератом. Запойным пьяницей. Размазней. Мне постоянно хочется выпить, расслабиться — хотя напрягаться я совершенно перестал. Дела в компании идут через пень-колоду. Почему?

— Мне откуда знать, Альберт Игоревич? — заюлил изобретатель. — Заставьте себя работать. Сорвались на радостях — с кем не бывает. Потеряли несколько дней. Зато сколько лет у вас впереди!

— Тупые какие-то годы. Нерадостные. Ты скажи: я мог от этого Щербины чем-то заразиться?

— Нет, конечно. Ведь физический контакт отсутствовал.

— А морально?

— Морально? — Краюшкин тяжело вздохнул. — Понимаете ли, Альберт Игоревич, vis vitalis, эфирное вещество, доминирует над любой материальной субстанцией. Может быть, жизненная сила господина Щербины несколько отличается от вашей. Но это не значит, что вы не можете ее использовать…

— Так вот оно что! Этот подонок заразил меня своей ленью, слабоволием, разгильдяйством! А ты этому способствовал!

— Я сделал только то, что вам обещал. С тем донором, которого вы нашли.

— Никаких денег ты не получишь, Краюшкин, — нахмурившись, сообщил Говоров. — Как же мне выпутаться, как избавиться от этой заразы?

— Можно попробовать найти здорового донора. Бодрого, — предложил изобретатель.

— Да бодрый-то разве согласится свою жизнь отдать? Разве только какой-то нищий студент, и совсем немного… Но окучивать студентов у меня уже нет сил. Ты погубил меня, гад. Настоящий гад! Змий-искуситель!

— Сам ты гад! — вдруг обиделся и разгорячился Краюшкин. — И не надо мне твоих денег. Кинуть меня хочешь? Да я сам тебя кину!

Говорову послышались в интонациях изобретателя знакомые противные нотки. Таким противным кажется свой голос, когда первый раз слышишь его записанным на магнитофон. Выходит, и Краюшкину досталось что-то от Щербины? А что же, вполне разумно отдавать клиентам не всю vis vitalis, а только половину или три четверти. Забирать излишки, или остатки, себе. Даром. Работать над уничтожением современной медицины эскулапу новой волны будет теперь гораздо труднее. Чужая жизненная сила оказалась слишком разнородной, стремления — разнообразными. Сможет ли изобретатель продолжить начатое? Вряд ли. Значит, и для пациентов его надежды нет.

Говоров схватил первое, что попалось под руку — тяжелую хрустальную вазу. Но изобретатель оказался готов к такому повороту событий — упал на четвереньки и бросился к выходу, как шустрый пес, которого хозяин застал за неподобающим занятием. Несколько тяжелых осколков хрусталя упали на Краюшкина, когда ваза врезалась в стену над его головой, но вряд ли причинили какой-то вред — во всяком случае, скорости доктор не замедлил.

Краюшкину все-таки удалось «отбить» свои пятьдесят тысяч и даже немного больше. По его наводке Фельдман выкупил бизнес Говорова практически за бесценок и поделился прибылью с изобретателем, который объяснил, какие подходы нужно искать к расслабившемуся от воздействия чужой эфирной энергии депутату.

Впрочем, деньги не радовали — работать над приборами по перераспределению vis vitalis изобретателю никак не хотелось. Он и так совершил слишком многое и имел право отдохнуть. Очень хорошо отдохнуть. А времени впереди было достаточно. Сто лет или даже Двести. Жизненной силой Краюшкин запасся в избытке.

Вот только Фельдман постоянно беспокоился, хотел чего-то, пытался заставить всех вокруг работать… Но и эта проблема снялась сама собой. Вскоре после удачной сделки по поглощению чужого бизнеса мультимиллионер свернул шею, катаясь на горных лыжах. И ведь не мальчик, а рисковал, рисковал, рисковал, словно бы опасностей не существовало. Прыгал с парашютом, катался на серфе по огромным волнам в Тихом океане, взбирался на гималайские скалы без страховки… Думал, что с ним никогда ничего не случится, что сил хватит на троих. Доигрался. Студенты в качестве доноров тоже оказались не лучшим материалом. Их vis vitalis делала человека излишне суетным, пробуждала ненужные стремления. А от бурной деятельности, как правило, слишком много проблем, опасностей, неурядиц. Не лучше ли жить спокойно, размеренно, не стремясь везде успеть, все захватить?

Сам Краюшкин в перерывах между созерцательностью подумывал над тем, чтобы окончательно забросить медицину и основать новую философскую школу. Даже главный постулат сформулировал: «Не возжелай жизни ближнего твоего».

Лед треснул, стоило мне сойти с валуна. Я отскочил на безопасное расстояние, а льдина ушла под воду. С ботинок капало, от страха меня прошиб озноб. Я опустился на камень и сидел, пока пульс не упал ниже сотни. Солнце еще воспламеняло облака на горизонте, когда на небо поднялась луна. Издалека донесся победный крик утки.

«Ты здесь уже четыре года, старик. Пора бы дать этим уткам нормальное имя».

И тюленям. И множеству других инопланетных животных и растений, которых моя лень продолжала приравнивать к земным аналогам.

Раздался второй, затем третий крик. Во время весеннего гона мужские особи каждую ночь дерутся за поддержание своего статуса. Я посмотрел на часы. До ночи, к счастью, оставалось еще два часа — вполне достаточно, чтобы прогуляться пешком к кораблю. В бой с ревом вступила еще одна утка.

Единственное, что делало этих инопланетных созданий похожими на уток — их клювы и перепончатые лапы. Летать они не умели, а их плотные крылья заканчивались множеством когтей. На этом континенте они занимали нишу высшего хищника, вроде полярного медведя. Впрочем, полярный медведь рядом с уткой показался бы просто котенком. В свое время я пытался компенсировать разницу в возрасте и положении и называл этих существ ursus duckus[7], желая показать своим магистрам, что у меня есть чувство юмора.

Я все еще вспоминаю юные лица этой тройки студентов, бежавших по тропе, фыркая и покрикивая друг на друга, пытаясь выиграть забег до нашего корабля. Проигравший должен был приготовить ужин.

Хотя и отстал я всего-то на несколько минут, к тому моменту, когда вышел из ущелья, от них остались только разбросанные куски и несколько конечностей. Утка приседала на своих абсурдно длинных ногах и клонилась к булыжнику, собираясь уснуть после неожиданного пира. Ее блестящие глаза до сих пор являются мне в кошмарах, но она, видимо, была уже слишком сыта для десерта.

— Конечно, — пробормотал я себе под нос, с горечью слушая одинокий человеческий голос, — наша ДНК наверняка оказалась ядом для этой твари.

Я соскользнул с камня с другой стороны и мягко ступил на лед. Лед выдержал. Я прошел, а вернее, даже прошаркал мимо трещин и продолжил свой путь домой.

У профессора ксенобиологии, работающего в поле, есть одно преимущество — можно растянуться на посадочном катере, греться в скудных лучах весеннего солнца, наблюдать за местными жителями и утверждать, что занимаешься исследованиями.

Пончики обожали, когда на них смотрят. При росте всего в полтора метра и среднем весе в девяносто килограммов они, местные жители, защищались от окружающей среды воздушными полостями, располагавшимися между кожей и внешним слоем жира. Каждое движение заставляло их безволосую серую плоть колыхаться, словно желе метровой ширины. Их выпирающим головам не хватало ушей и глаз, но эти функции выполняла «маска Зорро» — черная, бугристая ткань, состоящая из чувствительных клеток.

Домом эти инопланетные кочевники называли свой лагерь. Также слово «дом» могло означать их континент — или чью-то палатку. Мне нравился их язык, поразительно сложный с учетом того, что состоял он всего из 1006 слов.

Кочующие пончики собирались в группы, по численности своей не превышающие расширенный клан, то есть тридцать восемь особей. Слишком много.

Прошлой зимой двенадцать из них умерли бы от голода, если бы я не вмешался. Я полетел к морю и обстрелял океан из импульсной пушки со своего катера. Рыбы, которую я затем собрал с поверхности, хватило на то, чтобы избавить их от гибели.

Если бы мои магистры пережили свой первый год полевых исследований, я не осмелился бы так нарушать правила. Моя карьера повисла бы на волоске по возвращении в Деймосский университет.

Хотя, возможно, я все равно сделал бы это — и к черту последствия. Надеюсь, что сделал бы. Профессиональная этика — это одно, но я все-таки родился и вырос марсианином. Мы гордимся тем, что марсиане — настоящие люди. А настоящие люди никогда не позволят своим питомцам умереть с голоду.

— К черту правила, — пробормотал я.

— Снова разговариваешь сам с собой, мохнатый? — спросил Старейшина Плавать.

Буквально он сказал только «снова разговариваешь, мохнатый».

Остальная часть предложения состояла из движений его четырехпалой руки.

Слово «старейшина» означало его положение как лидера клана. Настоящих дедов называли просто «родителями» — так же, как матерей, отцов и бабушек. А вот почему они всегда использовали глаголы в качестве имен, я так и не выяснил.

— Наверное, у меня снежное бешенство.

— Это происходит зимой, а не весной.

— Мохнатые — не пончики. Мы можем сходить с ума, когда захотим.

— Присоединишься к нашей охоте? Мы выходим завтра утром, с Бросать, Спать и детьми. — Он указал на кучку детишек, швырявших друг в друга экскрементами.

— Не маловаты ли они для охоты?

Я напрягся. Иногда пончики применяли детоубийство как один из способов ограничения своей популяции.

Старейшина поднял узкие плечи, показывая тем самым, что понял ход моих мыслей. Затем его большие пальцы хлопнули по мясистым ладоням — так пончики смеялись.

— Этим летом на фестивале старейшиной станет Бегать. Он с братьями заберет детей.

В результате из уравнения исчезнет дюжина ртов — вполне достаточно для того, чтобы клан Плавать пережил следующую зиму без потерь. Бегать был их лучшим охотником, хорошим кормильцем.

— Он останется Ходоком? — спросил я. — Или поведет их к океану? Бегать как-то провел целое лето с Морскими кланами, не так ли?

— Бегать сделает то, что сделает.

Только тогда я понял всю глупость своего вопроса. Клан не разделится до фестиваля, посвященного началу лета. А Морские пончики уже отплыли бы на север несколько месяцев назад, в своих костяных каноэ.

Я мысленно сделал себе заметку — спросить Бегать о его планах на будущее. Кланы Ходоков редко становились Морскими кланами, слишком многое приходилось им изучать. Бегать, впрочем, завел много друзей — это помогло бы переходу его клана.

Переквалификации его клана можно будет посвятить отдельную главу, прекрасную главу.

Меня поражало, как лодки, сделанные из костей и шкур, могут продержаться в океане достаточно долго, чтобы доставить путешественников на архипелаг богатых зеленью островов, находящихся в девятистах километрах от континента. Морские кланы сажали там несколько зерновых культур и пировали, охотясь за мириадами птиц, гнездившихся на островах. В конце лета они возвращались на континент, следуя сезонному изменению течений, вместе с тюленями. Там, во время осеннего фестиваля, они объединялись с Ходоками. На фестивале они торговали привезенной с островов древесиной, клубнями и засоленной птицей.

Ходоки после летнего фестиваля удалялись на сотни километров в глубь замерзшего континента в поисках других товаров — опалов, золотых самородков и железных метеоритов, питаясь тем временем мхом и жуками.

Третья ветвь пончиков населяла Пальцы — четыре полуострова на том же континенте. Пещерные пончики жили в туннелях, вырытых ими в толстых слоях древней пемзы. Там они добывали уголь и обрабатывали металл, снабжая своих кочевых собратьев инструментами и драгоценностями.

Об этом уникальном разделении труда можно будет написать целые тома, когда я вернусь в Деймосский университет. Я вздрогнул, подумав о том, что последний том, посвященный культуре пончиков, будет, вероятно, начинаться с панегирика и упоминания об их исчезновении. Их вымирание — всего лишь вопрос времени.

— На кого вы будете охотиться, Старейшина?

— На таа, — ответил он.

Так называли грызунов размером с собаку. Поскольку они обладали шестью ногами, то не походили ни на одно из знакомых мне животных, и я называл их местным именем. В вяленом виде их мясо имело недурной вкус.

— Я присоединюсь к вам, Старейшина.

Он попытался улыбнуться, подражая мне, но ему не хватало лицевых мышц. Настал мой черед понять его мысли. С моим пистолетом и биноклем охота будет удачной. Именно то, что нужно для клана после долгой голодной зимы.

У шлюза, ведущего в катер, меня ждала беременная. Ей приснился плохой сон, и она хотела потереть мою макушку на удачу.

— Я не верю в удачу, — проворчал я.

Удача, однако, была краеугольным камнем всей местной культуры. Если лопался ремень, на котором тащили салазки, если в небе появлялось облако необычной формы, если кто-нибудь ломал ногу — старики тут же собирались в кучку и начинали обсуждать причины невезения.

— Хорошее питание важнее удачи, — сказал я, просовывая руку в холодильник, находившийся в шлюзе, и доставая рыбу, завернутую в водоросли.

Она не поблагодарила меня за еду — это сулило бы ей невезение. К счастью, она не предложила и секс — традиционную благодарность за оказанную услугу.

Я попытался представить, как буду описывать половую жизнь пончиков. Обычно все они были мужчинами, но в середине зимы некоторые из них внезапно становились женщинами, и начинались оргии, длившиеся месяцами. Затем, за несколько месяцев до летнего фестиваля, женщины рожали и снова превращались в мужчин.

Предсказать, кто именно сменит пол, было практически невозможно — никакой закономерности в этом не просматривалось. Прежде чем Тамара Кил стала утиным ужином, моим студентам удалось найти необычные молекулы феромонов, но эти молекулы составляли лишь частичку биологического процесса.

Половая жизнь пончиков станет гвоздем моих первых статей, когда я вернусь в Деймосский университет. Такая «клубничка» сразу привлечет внимание к моим лекциям.

Жаль только, что это — самая скучная сторона их жизни.

Дюжина пончиков двигалась цепью, метрах в трех друг от друга. Каждый из них нес пару метательных дубин, с огромным трудом выточенных из утиных ребер.

Я осмотрел широкую равнину в бинокль. Под некоторыми камнями все еще лежал снег. На солнечных местах гнездился фиолетовый мох. Грызуны, на которых мы собирались охотиться, были травоядными и после долгой спячки обожали лакомиться весенним мхом.

По долине пробежал таа. Дети принялись метать дубинки, но промахнулись. Я выхватил пистолет и выстрелил, подражая стрелкам из старых вестернов, словно мне снова было пятнадцать. Таа упал.

— Неплохо для ста пяти…

Стоило похвастаться своим возрастом, как рука тут же начала дрожать. Она напомнила о том, что мне, несмотря на омоложение, уже не пятнадцать, и эта экспедиция станет для меня последней.

Несколько мелких таа прыгнули, собираясь укрыться за холмами. Спать вонзил острый конец своей дубинки в затылок одного из них, я подстрелил второго.

Шум вспугнул еще пятерых, но я их упустил. На пути грызунов оказалась парочка детей — те не промахнулись. Когда дети засмеялись, размахивая своими трофеями, я почувствовал себя еще старше.

— Что это? — спросил Старейшина. Сказал он только «это», предложение дополнили его руки.

Я поднял бинокль. Два пончика тащили сани и неслись так, словно за ними черти гнались. Я пробежал взглядом по их следам, ожидая увидеть голодную утку. Ничего. Я несколько раз выстрелил в вечную мерзлоту, привлекая их внимание. Беглецы повернулись к нам.

— Они напуганы, — заметил Старейшина, принимая властную позу.

Я сменил обойму, хотя оставалось еще восемь пуль, и пожалел, что не взял винтовку. Девять миллиметров — не лучший калибр против стаи злых уток.

Сани наткнулись на камень. Костяные полозья спружинили, затем раскололись. Сани перевернулись и закрутились, сметая пончиков, словно кегли. Одного из них придавило.

Мы рванулись к месту крушения. Убедившись, что уток поблизости нет, я осмотрел разбившиеся сани. Незнакомцы упаковали все свое имущество — гарпуны, копья и метательные дубины, палатку из тюленьих шкур, несколько мотков веревки из сыромятной кожи, зимние шапки и одеяла, две чаши из тюленьих черепов, каменную лампу с гравировкой, заменявшую им печь. Во время крушения лопнуло несколько тюленьих пузырей, в которых хранилось масло — теперь оно разбрызгалось во все стороны.

Экономичность их образа жизни потрясала. Я, отправляясь в этот мир, взял с собой девяносто тонн провизии и снаряжения, а пончик мог отправиться на Марс с шестьюдесятью килограммами, не забыв при этом ничего нужного.

С поясов беглецов свисали железные ножи — очевидно, нам попались богатые пончики.

— Каб, — с трудом выдохнул разбившийся пончик.

Второй пострадавший, пытавшийся вылезти из ремней, простонал:

— Каб.

Мне никогда раньше не доводилось слышать это слово. Но страх, исходящий от пончиков, почувствовал бы и слепой. Старейшина Плавать заглотил воздух, словно утопающий.

Я положил руку на пистолет и медленно обернулся, осматривая торф. Мест, где могло спрятаться достаточно крупное существо, было не так уж много.

— Что бы их ни преследовало, похоже, они от него убежали.

— От каба нельзя убежать, — прошептал Старейшина.

Спать склонился над разбившимся беглецом и посмотрел на Старейшину, сжавшего правую руку в кулак. Спать вытащил нож незнакомца и зарезал беднягу. К сожалению, это и было вершиной здешней медицины.

Старейшина выкрикнул приказ. Бросать поспешил к лагерю вместе с шестеркой самых младших детей. Спать собрал старших и перевернул сани. Незнакомец погрузил своего спутника сверху на их имущество. Затем пятеро подняли сани и потащили их на руках.

Я удивился, как быстро они смогли бежать с таким весом. «Быть может, — подумал я, — мне стоит называть их атлетами».

Старейшина смотрел на юг, метательные дубинки в его руках дрожали.

— Что такое каб?

— Один из Безымянных, — ответил он.

У пончиков была богатая мифология, но мне еще только предстояло расколоть этот орешек. Истории о богах передавались из уст в уста, из поколения в поколение. Всех своих богов они обобщенно называли Безымянными. Если назвать их иначе, боги могли явиться на зов, а их бесконечные капризы слишком часто приводили к неудачам.

Мифы открыли мне путь в их общество — ведь боги постоянно посещали местных, сопровождаемые сверхъестественными явлениями. Так что, когда мы приземлились рядом с лагерем пончиков, нас приняли за кучку Безымянных.

— Подожди, ты же только что назвал его имя. Как он может быть Безымянным?

— Подниматься сказал, что каб убил весь его клан.

— Кабы плохие?

— Такое мог спросить только мохнатый.

— Может, проверим их лагерь? Посмотрим, не осталось ли других выживших?

Необычное богатство беглецов вдруг вызвало у меня подозрение.

— А не могли ли они ограбить свой клан? Может, они солгали про каба, чтобы скрыть свое преступление?

Старейшина Плавать хрюкнул:

— Солгать про каба? — Он покачал головой. — Только мохнатый… — Он тронул мои волосы, свисающие из-под шапки. — Но кто-то и правда может нуждаться в нашей помощи.

— Где находится их лагерь?

— Возле озера. Два-три дня. -

Здорово, вот только здесь сотни этих озер. У пончиков был один весьма раздражающий обычай — они не использовали географических названий. Они могли пройти тысячу километров через снежную бурю и отклониться от цели всего на сантиметр, но рассказ о том, как попасть туда, занял бы целую вечность.

— Если покажешь дорогу, мы слетаем туда и обратно еще до темноты. К тому же, если этот каб — что-то вроде злого божества, мне потребуется винтовка. Есть у меня одна приносящая удачу молитва, для которой необходимы бронебойные патроны.

— Чем быстрее мы туда доберемся, тем лучше.

Пришельцы жили в ста километрах от нашего дома, в зимнем лагере. Палатки укрывали сверху куски льда, защищающие от бурь и холода. Озеро оказалось большим — наверняка они обосновались здесь, предчувствуя хороший улов. К тому же в двадцати километрах отсюда начинался океан.

Я приземлился в центре поселения. Надев варежки, я щелкнул предохранителем и прижал винтовку к себе. Каменистую почву между четырьмя холмами покрывало замерзшее озеро крови.

Старейшина указал на сушилку. Дерево, не обычная кость. Беглецы не были единственными богатыми членами клана — такие сушилки встречались редко. Впрочем, внимание Старейшины привлекло не это. У сушилки лежал ломоть мяса — жирный, серый с одной стороны. Не похоже на плоть ярко-зеленых тюленей.

— Кто-то здорово ободрал этих пончиков. Каннибалы?

— Не понимаю, — прошептал Старейшина. — Кабы убивают. Они нас не едят.

— Может, это сделали другие пончики? — В их мифологии хватало историй о каннибализме, вызванном зимним голодом.

— He весной. Что за напасть послали нам Безымянные?

Старейшина бормотал над куском мяса, а я ходил кругами. В семь палаток мог уместиться клан численностью в двадцать пять — тридцать пончиков, минус двое беглецов. Может быть, эти двое вернулись с охоты и увидели бойню? Я заглянул в одну из палаток. На полу, покрытом шкурами, лежало сломанное копье. Брызги крови отмечали то место, где кто-то расстался с жизнью. В носу защекотало от знакомого запаха.

Где их транспорт? Я нашел следы и пошел по ним. Прямо за поселением начинались колеи тринадцати саней. И еще там обнаружились следы ботинок.

— Пончики не носят ботинок, — я сглотнул. — Так же, как боги и демоны.

Следы вели на северо-восток, к океану.

— Значит, конец света все-таки начался.

Теров IV — уникальное явление среди тысяч обитаемых планет нашей Галактики. Обычно верхнюю ступень эволюционной лестницы занимает доминирующий вид, сумевший победить все остальные и подняться на вершину пищевой цепочки. На Терове из-за особенностей географии таких видов было два.

В северном полушарии, на континенте размером с Азию эволюционировали жившие на деревьях существа, похожие на орангутангов. Они создали цивилизацию, аналогичную по уровню технического развития земному девятнадцатому веку. А по своему политическому устройству раздражительные ракены так и не ушли дальше городов-государств. Сотня Спарт — их национальным спортом до сих пор оставалась война. К счастью для пончиков, ракены обладали тяжелой костью и малым количеством жира и потому не умели плавать. Они тонули, как камни, и это не вдохновляло их на путешествия через океан, двенадцать тысяч километров которого отделяло ракенов от южного континента.

Изучением ракенов занимались три отдельные университетские команды, и все члены экспедиции были убиты. Некоторых пытали, желая получить информацию о новых технологиях. В результате обе Торговые Комиссии запретили дальнейшие исследования в этом направлении.

Катастрофа назревала уже давно: рано или поздно ракены двинули бы морем на юг. Их любовь к войнам в сочетании с технологиями означала для культуры пончиков смерть.

«Но зачем, черт возьми, они зажарили пончиков?» — спрашивал я сам себя.

Ракены славились тем, что калечили пленников, но я никогда не слышал, чтобы они съедали своих врагов.

Вернувшись в лагерь, я продолжил расследование. Оказалось, что они не оставили ни крошки еды, если не считать того, что отрезали от несчастного пончика.

Старейшина так и не двинулся с места.

Я положил руку ему на плечо.

— Нам нужно возвращаться домой. Вели нашему… своему клану двигаться в глубь материка, подальше от моря. Эти скоты приходят с воды.

Следы не вели в сторону его клана, но ракены могли выслать разведчиков.

— Нет, подожди, есть идея получше. — Я склонился к лицу Старейшины, надеясь расшевелить его. — Мы погрузим весь клан в мой катер. Проклятые ракены сюда уже не вернутся. Я…

— Ракены? Ты знаешь, кто это сделал? Знаешь этих… этих монстров?

— Виновники злодеяния не Безымянные. Не кабы. Те, кто это сделал, просто убийцы. Здесь клан будет в безопасности. Тут должна отлично ловиться рыба. Клан может пожить в этом месте, пока я разберусь с ракенами.

— Мы не сможем жить здесь. Это место проклято.

Именно поэтому культура пончиков развивалась так медленно. Люди давно уже ограбили бы лагерь. Но пончики, несмотря на то, что этот клан был в десять раз богаче их клана, сочли все вещи проклятыми, и даже сто лет спустя скарб ракенов останется нетронутым.

На то, чтобы перебазировать весь клан с его пожитками на северный берег озера, потребовалось три ходки. К тому же мой матрас и вся припасенная рыба были украдены.

Даже оказавшись в десяти километрах от места убийства, пончики все равно боялись подхватить неудачу от кровавой бойни на другой стороне озера.

Я кружил над побережьем, надеясь найти флот ракенов с помощью радара. Пусто. Удалился на тысячу километров в обе стороны — пусто. Когда настала ночь, я включил инфракрасные камеры и тепловизоры. Пусто. Облетел весь континент на шести махах — пусто. Как они ухитрились спрятать целый флот?

И тут до меня наконец дошло. Не было никакого флота. Один из кораблей попал в шторм, и его пронесло через полмира. Неподготовленные, без припасов, умирающие от голода… Это объясняло каннибализм. Они сушили мясо, собираясь возвращаться назад.

В конце концов я нашел маленькое рыбацкое судно, едва ли пятнадцати метров в длину, в одном из узких заливов. И как такой крошечный корабль смог проделать столь далекий путь по этому опасному морю? Впрочем, проплывали же сотни километров каноэ из костей и шкур.

Ракены вытащили свой корабль на галечный пляж. Корпус был закованным в медь, по бокам свисали затянутые сетями кронштейны, похожие на крылья. Руль поднимался, позволяя высаживаться на побережье. Умно.

Я порывался взорвать их судно, но потом разум все-таки возобладал. Осмотрев корабль, я смогу понять, сколько их было. А значит, узнаю, скольких мне нужно убить. Уничтожив судно преждевременно, я только рассею каннибалов по округе, и они будут наводить ужас на пончиков до самой зимы.

Ракены славились своей свирепостью, но они все равно не шли ни в какое сравнение с зимой этой безымянной земли. Зимой они не продержатся и месяца.

Я приземлился у корабля, перед выходом надел скафандр. Кевларовое волокно, предназначенное для защиты от маленьких метеоров во время выходов в космос, остановит и пули. Из шлюза я вышел с винтовкой в руке.

Между мной и кораблем встали с полдюжины пришельцев. Их певучие голоса звучали уверенно и явно предлагали мне сдаться. Их однозарядные ружья заряжались с дула, невероятно длинного: руки ракенов тянулись от плеч до самых ступней.

Я выпустил обойму с десяти метров. Двое успели послать заряды до того, как я их подстрелил. Первая пуля скользнула по шлему — ничего страшного. Вторая попала в живот. Хотя сквозь скафандр она не прошла, такого удара я еще никогда не испытывал.

Меня стошнило прямо в шлем, и это оказалось еще хуже удара.

Прежде чем снять шлем, я сменил обойму. А затем передо мной раскололся базальт — осколки камня царапнули щеку и ухо, после того как пуля прошла мимо. Снайпер скрылся за бортом корабля, перезаряжаясь. Я выстрелил прямо в корабль, и ракен закричал, как испорченная сигнализация: бронебойные патроны оказались непривычны для него так же, как вяленое мясо местных жителей — для меня. Снайпер держался за свое круглое лицо, пытаясь остановить кровь, а я вытащил пистолет. Пришлось выстрелить дважды, прежде чем я попал.

Затем я вернулся в катер, чтобы отчистить свой шлем. Нейтрализатор кислотности успокоил мой бурлящий кишечник, синяк разросся до размеров тарелки. Я снова перезарядил оружие, выжидая. Судя по тому, что я читал о ракенах, они не из терпеливых. Они побегут. К тому же знал я и этот арктический ад. Время играло мне на руку.

Час спустя я забрался на рыбацкий корабль. Уцелевшие сбежали, кому-то даже хватило времени забрать оружие у стрелков. Я нашел капитанскую каюту размером с кладовку, а также помещение, в котором висело девятнадцать гамаков. Они, наверное, чувствовали себя, как в тесной, убогой тюрьме, пока плыли сюда все эти месяцы.

За вычетом тех семерых, что я убил, оставалось всего тринадцать.

Их след отмечали сушеная рыба и вяленое мясо пончиков, а также мешочки с порохом и плащи. У края оврага, начинавшегося от пляжа, тесным рядом стояло десять саней. Ракены растеряли множество вещей, пытаясь погрузить на сани только самое необходимое.

Два следа вели на юг, один — на запад. Во время своих поисков я видел поселение пончиков километрах в двадцати к западу отсюда. Убийцы легко найдут себе жертв.

Вернувшись в катер, я поднялся вверх. Сенсоры быстро среагировали на тепло: от страха с беглецов лил пот.

Я снизился, нашел подходящее место и приземлился. Ракены выбежали из темноты прямо на меня. Один голос пропел что-то — вероятно, спрашивая, что за колдовство породило красный огонек у него на груди. Пять выстрелов, четыре трупа — спасибо моему лазерному прицелу.

Осталось девять.

Я снова поднялся в воздух. На поиск оставшихся двух саней потребовалось несколько часов. Самих ракенов я не нашел, только сани. И мертвую утку с отверстиями от пуль. И еще одну мертвую утку — пальцы ракена застряли у нее между зубов. Затем я пристрелил раненую тварь, которая ревела от боли неподалеку.

Сезон гона. Утки обожают сражаться в лунном свете за клюв своей возлюбленной.

Даже самый тупой пончик знал: весной нельзя путешествовать по ночам.

На месте высадки ракенов я работал несколько дней. Похоронил останки пончиков под пирамидой из камней (похоронил не все, а лишь большую часть мяса — примерно килограмм я упаковал и спрятал в морозилку для последующих генетических исследований). Затем я убрал с саней все украшения и отполировал сани так, словно они только что сошли с конвейера.

Я подумывал передать ружья ракенов клану. Пещерные пончики, возможно, смогут изготовить порох, но их навыков обработки металла не хватит, чтобы создать новые ружья. Тогда зачем они им? Пончики скорее перебьют друг друга, чем станут охотиться на уток. Ружья я выбросил в море.

Возвращаясь к клану, я представил, как утки убивают всех пришельцев. Хищник ex machina[8].

Под благовидным предлогом я отвел Плавать и Бегать к кораблю ракенов, надеясь на то, что амбиции нового лидера клана перевесят суеверия пончиков.

— Насколько это удачно? — спросил я, когда мы наткнулись на сани.

Бегать пожал плечами, ничуть не заинтересовавшись. Тем не менее он подошел к ним с видом парня, покупающего свою первую подержанную машину.

— Они из проклятого лагеря у озера? — спросил Плавать.

— А стали бы Безымянные красть сани? Они ездят на огне, а не на санях, — ответил я.

— Ты назвал их ракенами.

— Возможно, я ошибался. Смотри, ни в одних нет упряжи, и я знаю почему. Потому что сюда их перенесли Безымянные. Должно быть, они оставили их здесь для того, чтобы нашел какой-нибудь удачливый пончик.

Убогое объяснение, но ничего лучшего мне в голову не пришло.

Бегать осмотрел полозья.

— Хорошая работа.

— Дары от Безымянных. Они здорово пригодятся, когда клан разделится.

— Только мохнатый может такое сказать, — ответил Плавать.

— Старейшина, на них нет ни упряжи, ни резьбы. Может, Безымянные и правда оставили их здесь для нас. И они принесут удачу нашему клану, — сказал Бегать.

— Что это? — Плавать указал на море.

Я чуть не закричал.

Прилив унес рыбацкое судно. Волна вспенилась, подняла корабль и обрушила его на зазубренные скалы в сотне метров от берега.

Вот и конец моему плану — я собирался научить Бегать управлять кораблем. При такой грузоподъемности с далеких островов можно было бы привезти тонны дерева и еды, вместо тех жалких пятидесяти килограммов, которые помещались в каноэ. Эта лодка могла бы изменить их мир.

— Это большое каноэ.

— Чушь, столько дерева нет в целом мире, — безапелляционно заявил Старейшина.

— Посмотрим, что там, — я указал на кучу вещей, сваленных в начале ущелья.

В эту кучу я заранее сложил все неиспользованные веревки, корзину с ножами и топорами, ящик с инструментами и бочонок гвоздей. Я готов был поспорить, что вес металла заставит их взять сани, вне зависимости от соображений удачи. Десять килограммов гвоздей и тридцать килограммов инструментов равнялись годовому запасу железа, производимого из метеоритов, собранных кланами Ходоков. Одни только топоры и ножи сделают их богатейшим кланом на континенте.

— Большая удача, — согласились пончики.

— Безымянные и впрямь благосклонны к нам, — добавил Старейшина. Сказав это, он тем не менее бросил на меня сердитый взгляд.

После летнего фестиваля я стал свидетелем разделения клана. Плавать увел свои сани на юго-восток, в то время как Бегать пошел на юго-запад. Ирония судьбы: столь неожиданно найденное ими богатство привлекло десять пончиков из менее удачливых кланов. В итоге мои старые друзья так и не избавились от проблемы перенаселенности.

Присоединение чужаков к их кланам могло вызвать у Плавать и Бегать головокружение от успеха, и следующей зимой им грозил голод. Впрочем, если новые пончики окажутся хорошими добытчиками…

Следуя своему расписанию на последний год пребывания на этой планете, я отправился на восточное побережье Пальцев и поселился возле системы туннелей, где жили три Пещерных клана. Меня, как всегда, приняли со свойственной пончикам доброжелательностью.

Я ожидал, что их оседлый образ жизни приведет к большому социальному неравенству, однако я не заметил никакой разницы, за исключением того, что женщины здесь оставались женщинами круглый год. Большую часть жизни кланы тратили на охоту и собирательство, подобно их сородичам. Производство инструментов и драгоценностей, как и добыча угля, было для них скорее хобби, чем индустрией. Хотя они торговали намного больше других кланов, но все равно зависели от моря.

Я должен был заняться систематизацией гигабайтов моих заметок и интервью. Но летнее солнце пробудило во мне снежное бешенство.

По крайней мере, так сказали мне пончики.

Воспользовавшись фактом своего безумия, я отправился на север. Целый день я летал над морем и топил своей импульсной пушкой каждый корабль ракенов вместе со спасательными шлюпками. Ночью я атаковал доки приморских городов-государств, чтобы уничтожить еще больше кораблей. Пожар, разгоревшийся в одном из доков, уничтожил потом целый город. Я летал три дня, убеждая себя в том, что смогу дать пончикам еще несколько лет мира. После уничтожения двухсотого корабля я перестал считать.

Эта вспышка психоза не вошла ни в мои отчеты, ни в книгу.

Вернувшись на полуостров, я потратил оставшуюся часть года на изучение инопланетян, как и подобает профессору ксенобиологии.

У пончиков есть слова, означающие «завтра», «на следующей неделе», «в следующем году». Но у них нет слова «будущее».

И это, боюсь, неспроста.

Иногда известность приходит совершенно случайно, к тому же к совершенно случайным людям. Именно это довелось испытать на себе Джимми Джону (Джей-Джею) Линку.

Его родной город Бугалоу, штат Луизиана, был когда-то одним из самых скромных и неприметных поселений, таким тихим, что, когда на перекрестке Главной-стрит и Длинной-авеню появился первый светофор, шестилетний Джей-Джей мог целыми днями сидеть на бордюре тротуара, наблюдая, как меняются цвета. Но затем понастроили выезды на федеральную скоростную трассу номер двенадцать — и тут же на Главной и Длинной улицах появились придорожные кафешки для дальнобойщиков, и сутки напролет слышались скрежет огромных грузовиков, щелчки переключения передач, взрык моторов и шипение пневмотормозов. Прошло еще несколько лет, и пострадавшие от урагана беженцы из болотистых южных районов зароились в округе Сент-Женевьев, притащив с собой казино, шлюх, мошенников, метамфетаминовые лаборатории, приюты для избиваемых женщин, неизбежные фаст-фудовские забегаловки и неизменную сеть супермаркетов «Уол-Март».

Урбанистическая культура добралась до Бугалоу и так или иначе затронула каждого. Папаша Джей-Джея заполучил контракт с руководством ФАЧС (Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям) и выгодно подвел газ в свой трейлерный парк «Хомут», обеспечив дешевым жильем бездомных. Мамаша Джей-Джея сбежала с шофером-дальнобойщиком транспортной компании «Атлант», нанеся этим чрезвычайно тяжелую травму сыну, который уже тогда был чудаковатым оригиналом, но после ее побега стал еще более странным. Джей-Джей бросил колледж и начал зависать в новом казино «Прибрежное», где с крайним удивлением обнаружил, что способен видеть лицо карты, глядя на ее рубашку. Он обштопал нескольких джентльменов постарше и побогаче, вбухал все выигранное в покупку здоровенного сияющего автодома «Виннебаго», который поставил в отцовском «Хомуте», и навострил было лыжи из родных мест, мечтая повидать мир.

Тем временем сливки городского общества Бугалоу образовали модную тусовку под названием «Фортуна», и в 2008 году в Лунди-Гра, или Жирный Понедельник, устроили в холле Национального банка «Дельта» первый городской бал-маскарад. Состоятельные мужчины с красными лицами и большими руками взяли напрокат фраки в новом магазине под названием «Дорогой и модный», а их жены купили эффектные цветастые платья в «Дамском счастье». Управляющий банком Т. Кристиан Рэпп был королем бала, а его новоприобретенная по Интернету жена Марша (смахивавшая на Долли Партон в ее лучшие времена) — королевой. Группа «Байу Стомперз» обеспечивала праздник афроамериканской танцевальной музыкой всю ночь, до самых первых часов Марди-Гра, Жирного Вторника, когда наиболее стойкие гуляки с утомленными стонами сдавались и направлялись в Новый Орлеан.

А в Пепельную среду, в первый день Великого поста, когда еще не стихла головная боль с грандиозного похмелья, уже начала распространяться новость о ранее невиданном в Бугалоу преступлении. Джей-Джей как раз одевался для визита в казино, и тут в «Виннебаго» ворвался его папаша и сообщил, что двенадцатилетняя дочка Рэппа Сара похищена и за нее требуют выкуп.

— Да ты не волнуйся, Большой Расс с этим справится, — уверил он сына.

Отец имел в виду шерифа, Рассела Чу, китайца-американца весом в сто двадцать килограммов с зализанными назад белыми волосами, чьи обширные формы, с трудом втиснутые в форму полицейского, воплощали закон и порядок в округе Сент-Женевьев.

Шериф Чу занимался охотой на оленей и в сезон, и вне сезона, а его жена превращала их в андуиль-франсез, фирменную луизианскую колбасу, которую он предпочитал кисло-сладким деликатесам своей исторической родины. В оставшееся время шериф Чу присматривал за растущим городом и контролировал урбанистический кризис. И хотя каждый год криминальная статистика неудержимо подскакивала, народ снова и снова выбирал его, рассуждая примерно так: «Вы только подумайте, как бы обстояли дела, если бы у нас не было Большого Расса!». Когда местные средства массовой информации (а именно, еженедельник «Бюллетень Бугалоу») вконец утомляли его статистикой убийств, он ворчал: «Я всего лишь старый узкоглазый деревенский парень, стараюсь как могу». Люди его за это обожали. Какие бы прегрешения ни висели на шерифе Чу, как, например, полнейшая некомпетентность и безудержная продажность, он НЕ БЫЛ политкорректным.

Но сейчас народ ожидал, что шериф распутает похищение Сары, сделает это быстро, а если возможно, то пришьет похитителя, дабы никакой хитрозадый адвокат из Нового Орлеана или Батон-Руж уж точно не отмазал отморозка-неудачника от заслуженной кары. В первый раз за свой долгий полномочный срок пребывания в должности шериф Чу должен был представить результаты по серьезному правонарушению. Ждали долго, целую неделю, но видимых достижений все не было, и родители Сары, объявив о награде от себя лично за любую помощь в расследовании, бомбардировали его требованиями действовать.

На той же неделе у Джей-Джея случилась личная беда, которая впервые дала ему вкусить известности. В письме редактору «Бюллетеня» он выразил недовольство, что казино «Прибрежное» лишило его права посещения по обвинению в том, что он считает карты, хотя на самом деле он всего-навсего обладает экстрасенсорными способностями — так разве это справедливо? Редактор был родственником — троюродным братом мужа племянницы отца Джей-Джея, — и по этой причине письмо появилось на третьей странице издания под заголовком «Экстрасенс из Бугалоу под запретом». Большой Расс это заметил. И потянулся к телефону.

Было 10 часов утра. Джей-Джей валялся на койке в «Виннебаго» и утешал себя за провал в казино в своей привычной манере. Тихо ругаясь, он обтер прозрачную пленку «Алоэ-вера крема, густого и нежного» с правой руки, шлепнул по кнопке громкой связи на блеющем телефонном аппарате и услышал безошибочно узнаваемый сиплый голос:

— Это ты, Джей-Джей?

— Да, сэр, — ответил он.

Джей-Джей отучился три семестра в Университете Южной Луизианы в Сорренто, который в устах выпускников неизменно сокращался из Луизианского универа до Лузера. На этом его образование закончилось. Хотя юноша был не глуп. Он знал, кто командует в Сент-Женевьев, и добавил еще более угодливо:

— Чем могу быть полезен, сэр?

— Иди сюда, ко мне, — проворчал шериф. — Может, сгодишься в помощники. Тут нарисовалась, так сказать, эль проблемос, как говорят латиносы.

Поскольку дело Рэппа всю неделю оставалось в городе основной темой пересудов, Джей-Джей смог освежить в памяти эту историю, пока собирался и одевался. Каждый день после полудня шофер на огромном джипе забирал Сару прямо от дверей академии Сент-Мэри и отвозил в балетную школу или на занятия по верховой езде. В Пепельную среду автомобиль семьи Рэпп появился, девочка пошпрехала о чем-то по-французски с водилой — тусклая фигура в фуражке с большущим козырьком, — затем любезно села в машину. Вот и все. Больше ее никто не видел. Шофер, черный почтенный старик по имени Вильям Вуд, который работал на мистера Рэппа приблизительно с начала времен, был найден в обширном гараже банкира между «кадиллаком» и «БМВ» с сотрясением, но без единого клочка памяти о том, кто его так мощно приложил. Садовник по имени Альферд (именно так!) Финч исчез, вследствие чего был объявлен предполагаемым похитителем.

Впоследствии «Бюллетень» сообщил, что мистер Рэпп заплатил изрядный выкуп телеграфным переводом на анонимный счет в банке на Каймановых островах, откуда они испарились в киберпространство. Но купленная им таким образом информация о местонахождении дочери оказалась враньем чистой воды. Сару так и не нашли, и ФБР, к тому времени уже подключившееся к делу, предполагало, что банкира поставят на дополнительные деньги. Или что Сара уже мертва. Или и то, и другое.

Короче говоря, положение дел представляло собой нечто большее, чем «эль проблемос»: близилась настоящая катастрофа. Недоумевая, чем он мог бы помочь в этой ситуации, Джей-Джей поспешал к суровому строению красного кирпича, где с фасада размещалось полицейское управление, а в задней части здания — тюрьма. Он вошел в богато обставленный кабинет шерифа с широким письменным столом, который украшали флажки, бронзовые фигурки и дорогие письменные принадлежности, фотографии Чу с мертвыми животными и живыми аристократами, а также портрет, подписанный бывшим губернатором штата Эдвином Эдвардсом, сделанный еще до его ареста. У Джей-Джея душа в пятки ушла, когда шериф заявил, что его таинственная волшебная сила была последней надеждой найти Сару Рэпп живой.

— У тебя есть дар, Джей-Джей, и пришло время пустить его на важные дела, вместо того чтобы валять дурака, — сказал Большой Расс (чья жизнь была полностью посвящена дуракавалянию).

— Сэр, я ничего такого раньше никогда не делал, — запротестовал Джей-Джей. Но шериф прервал его, как отрезал:

— Лады, думаю, сейчас самое время начать. — И припечатал молодого человека взглядом василиска.

Он выделил Джей-Джею маленький кабинетик, заполненный изрядно подержанной металлической мебелью зеленого цвета. Напротив, в коридоре, он посадил на складном стуле своего заместителя по имени Вейд Гармиш, который не сделал головокружительной карьеры в подразделении СС «Мертвая голова» только потому, что родился слишком поздно и не в той стране. Гармиш получил приказ не выпускать Джей-Джея, пока тот не придумает что-нибудь дельное.

С трудом пытаясь сохранить равновесие на сломанном вращающемся стуле, который пару раз сбросил своего нового хозяина, прежде чем тот к нему приноровился, почти целый час Джей-Джей размышлял, как, ради всего святого, он сможет приняться за поиски Сары. Да, он был способен разглядеть короля червей сквозь рубашку с велосипедной тематикой на игральной карте, но совершенно не представлял себе, каким образом определить местонахождение пропавшей двенадцатилетней девочки. К счастью, он провел большую часть жизни перед телевизором, на канале Sci Fi, загрузившем его разум сборной солянкой из космических кораблей, инопланетян, привидений, зомби, вампиров и вервольфов, в которую затесался некий медиум, умевший находить людей, поглаживая одежку, обувку и прочие вещи, пропитанные аурой пропавших.

«Хм-м», — подумал Джей-Джей. Он осторожно встал и опасливо открыл дверь. Заместитель Гармиш поднял глаза от журнала «Пентхаус» и одарил его взглядом, каким рыба-молот удостаивает человеческую ногу.

— Мне нужна какая-нибудь вещь Сары, — сказал ему Джей-Джей. — Что-нибудь из одежды, например.

— Дрочить, что ль, с этим будешь? — ухмыльнулся Гармиш; подобные выражения у него считались остроумными.

— Возможно, — ответил Джей-Джей. — И мне надо поговорить с шерифом. Наверное, он предоставит мне нужное.

Вейд Гармиш зарычал — письменно это выглядело бы примерно так: гр-р-р-р, — но поднялся и, шатаясь, потащился прочь, грохоча по покрытому линолеумом фанерному полу ножищами сорок пятого размера, которые он частенько использовал для работы с подозреваемыми. Целый час Джей-Джей полулежал на столе в офисе, пролистывая «Пентхаус» и жалея, что у него нет с собой «Алоэ-вера». Потом дверь с грохотом распахнулась.

— Матушка Сары считает тебя сумасбродным дубиной, — заявил Гармиш, швырнув на пол звонко шлепнувшуюся картонную коробку. (Он имел в виду, конечно, ее мачеху, ибо родная мать почила в бозе.)

Заместитель схватил свой журнал и вывалился в коридор. Джей-Джей медленно и аккуратно просмотрел содержимое коробки, нежно перебирая кучку милых и трогательных детских нарядов, не менее умилительных от того, что маленькие платьица и всякая всячина были задорого куплены в Хьюстоне и Новом Орлеане в эксклюзивных магазинах для модных детей и подростков. Каждая вещь была тщательно вычищена, ни одна из них не источала ни малейшей вибрации. Вдруг на самом дне коробки он увидел плюшевого мишку — удивительно старого и потрепанного. Может, это любимая игрушка, без которой Сара не может заснуть? Он дотронулся до мишки — ух ты! Его словно током ударило.

Джей-Джей удержал равновесие на своенравном стуле и обеими руками прижал игрушку к груди. Он никогда не испытывал столь сильной и глубокой тоски. Где бы Сара ни находилась, она была жива, но ужасно напугана, возможно, в темноте — да-да, он с уверенностью ощутил, что она в темноте, — ей страшно, ей как никогда нужен ее спасительный медвежонок. Время от времени ужас сменялся гневом, когда девочка думала об Альферде В. Финче. Сукин сын, когда-то он пропалывал розы на клумбах и, втираясь в доверие, часто дарил ей цветы. «Они почти такие же красивые, как и ты, дорогуша», — вспоминала она его слова. Вспоминала с ненавистью. А эта маленькая леди, почувствовал Джей-Джей, прекрасно умела ненавидеть.

К тому же Альферд действовал не один. Кое-чего Джей-Джей до сих пор не знал. Как только садовник отвез Сару достаточно далеко от школы, они остановились, и в джип забрался грузный неуклюжий человек в бандитской шапке-маске. От него пахло сухим вином и табаком, он накинулся на девочку, завернул ее в грязное одеяло, свалил на пол и поставил на нее ноги. Там она лежала очень долго, возможно, несколько часов. Плотная тряпица была удушающе жаркой и пыльной — Джей-Джей даже несколько раз чихнул, столь яркими были воспоминания, — и в результате Сара обмочилась. Она переживала такой конфуз и столь невероятную злость, что если бы обладала способностями к телекинезу, оба ее похитителя испарились бы бесследно, как они того в полной мере и заслуживали.

Наконец Альферд остановил джип в какой-то пустынной глуши, развернул девочку и дал попить холодного чаю, пока его сообщник стоял на стреме. Она бросила несколько внимательных взглядов на мужика в маске, достаточных, чтобы запомнить: он невелик ростом и широк, и его сандалии «Найк» тоже небольшие и широкие, будто бы в них помещались ноги очень большой утки. Затем — видимо, в чай был подмешан какой-то наркотик — Сара впала в глубокий сон и спустя неизвестно сколько времени проснулась, обнаружив, что лежит в темноте на твердых, деревянных досках. Ощупав пространство вокруг себя, она нашла пластиковую бутылку с водой и ломоть хлеба. Она подумала, что находится в ящике комода, потому что над головой сверху нащупала крышку. В ящике было жарко и трудно дышать, а свежий воздух тонкой струйкой втягивался внутрь через гибкий садовый шланг. Время от времени девочка то спала, то теряла сознание, у нее невыносимо болела голова, и она начала бояться, что медленно умрет от удушья.

Джей-Джей тоже этого боялся. В чужой голове он гостил не первый раз. С тех пор как ему исполнилось года четыре или пять, время от времени его внезапно и непредсказуемо одолевали странные ощущения. Но пребывать в тесной темнице с Сарой было на несколько порядков… иначе. Во-первых, она сильно мучилась и страдала, а во-вторых, ее жизнь зависела от него. К тому же он не мог сказать, где она находится, потому что она и сама этого не знала.

В расстройстве Джей-Джей потерял душевное и физическое равновесие, и стул снова скинул его на пол. Он кое-как поднялся, не выпуская мишку из рук, и стал, спотыкаясь, бродить по комнате, врезаясь в стены и наскакивая на старую зеленую мебель, растерянный и полностью дезориентированный в пространстве.

А потом он кое-что заметил. Интенсивность страданий Сары была не абсолютно одинаковой во всех точках кабинета. Около северной стены ощущения были чуть-чуть сильнее, около южной — чуть слабее. Как в детской игре «Горячо-холодно».

Ага!

Он вышел из кабинета. Вейд Гармиш на посту отсутствовал — наверное, он в туалете, потому что «Пентхаус» тоже исчез. Джей-Джей прошел вниз по коридору, нашел входную дверь и принялся сновать по парковке среди больших блестящих полицейских автомобилей. Ощущения колебались более заметно. Теперь сомнений не оставалось — мишка служил приемником Сариных эмоций, компасом, указывающим ее местонахождение.

Джей-Джей бросился обратно в здание и вломился в большой кабинет, где шериф Чу беседовал с полудюжиной неприглядных, изрядно потертых личностей, совокупно составляющих полицейскую комиссию, то есть правление округа Сент-Женевьев. Но Джей-Джею было все равно. Прижимая мишку к груди, он выпалил, задыхаясь:

— Мне нужен водитель. Думаю, что могу привести вас к Саре Рэпп.

Он никогда не видел, чтобы стодвадцатикилограммовый человек двигался так быстро.

Продолжение этой истории вскоре стало известно за пределами Сент-Женевьев и даже еще дальше. Шериф вытащил заместителя Гармиша из сортира и приказал ему заводить колымагу. Втроем они впрыгнули в авто и сорвались с места, при этом Джей-Джей по-прежнему крепко прижимал мягкую игрушку к груди. Гармиш попытался ввернуть какую-то насмешливую ремарку и тут же получил ответ Чу:

— Заткни свою поганую пасть и рули.

Они блуждали в путанице узких щебеночно-асфальтовых улочек, пересекающих округ Сент-Женевьев во всех мыслимых направлениях, а Джей-Джей непрерывно бубнил: «Тут налево. Здесь направо». Наконец взорам спасателей предстала свалка в засохшем русле, и они в недоумении остановились на берегу. Узкие глаза шерифа быстро осматривали землю, пока зоркий взгляд охотника не отметил почти невидимый след, тянувшийся по грязи вокруг свалки, отпечатки шин джипа.

Тут же Джей-Джей вылетел, Гармиш выпрыгнул, а Чу выкатился из полицейской машины, и они пошли по следам в самый отдаленный и заброшенный уголок кустарникового леса в Новом Свете. Они пробили себе дорогу через чащи колючих вьющихся растений и нашли кусок садового шланга, торчащий из квадрата потревоженной и осевшей почвы, отмечающий могилу Сары. Срочно вызванный шерифом экскаватор вытащил из-под земли маленькую девочку, лежащую в импровизированном гробу — прочном упаковочном ящике, — все еще живую, хотя жизнь едва теплилась в ней.

Дальнейшее продолжение истории разворачивалось, пока Сара, прижимая медвежонка к сердцу, проходила курс реабилитации в больнице в Батон-Руж. След джипа вел к асфальтовому шоссе LA1313, где и исчезал. Разослали ориентировку на транспортное средство, и уже пошли сообщения о том, что его видели на пути от Нома до Патагонии. Больше ничего эта линия поисков не дала. Но вдруг случайный рыболов, праздно плывущий на лодке в окрестностях озера Бокаж — одного из полузаросших водоемов, забытых беспокойной Миссисипи при очередной смене русла в плейстоценовую эпоху, — заметил необычную активность в стайке горбыля. Он подобрался поближе и обнаружил этих рыб с говорящим названием суетящимися внутри и вокруг затопленного джипа, где они доедали останки Альферда В. Финча.

Неделю спустя окружной судмедэксперт доложил, что труп утратил глаза и волосы, но зато (видимо, в качестве компенсации) приобрел 9-миллиметровую пулю, застрявшую в размягченных останках мозга. Фраза «стиль экзекуции» не сходила с уст говорящих телевизионных голов, как и следующий за этим банальный вопрос: кто этот смертоносный сообщник Альферда?

Дело не было закончено, и Вейд Гармиш поделился своими мыслями об этом «висяке» с Джей-Джеем во время задушевной беседы в полицейском управлении. Как, интересно знать, спросил помощник шерифа, Джей-Джей узнал, где искать Сару? Очевидно, он и был тем самым сообщником. Тогда зачем он привел шерифа к девчонкиной могиле? Чтобы забрать и премиальные, и выкуп. Джей-Джей напряженно следил, куда же приведут эти размышления, и заметил в табачного цвета глазах Гармиша вспышку (возможно ли такое?) восхищения.

Положив тяжелую руку на плечо юноше, Вейд сказал:

— Джей, малыш, в тебе больше дерьма, чем в страдающей запором свинье. Но хочу тебе сказать, сынок, ты неглуп. Когда в следующий раз соберешься провернуть непыльную работенку, ты возьмешь в дело меня, ясно? Но никаких пуль в голову, ясно? Я тебе не Альфи Финч и не собираюсь кануть на дно.

Джей-Джей уходил из управления с мыслью: «Вот он, изъян фан-клубов — никогда не знаешь, кто туда может вступить».

Как-то утром, спустя пару недель после этого события, он сидел дома, развалившись на койке в запертом «Виннебаго», с «Алоэ-вера» и чистым полотенцем под рукой, когда папаша открыл дверь ключом, который Джей-Джей неблагоразумно выдал ему, чтобы тот заходил в любое время. Отец даже бровью не повел, заметив, чем занимается сынок, а сказал:

— Джей-Джей, немедленно кончай свои треклятые занятия, натяни хоть какие-нибудь штаны и шагай в мою контору. С тобой хочет поговорить ФБР.

Джей-Джей был подавлен вторжением, и не только потому, что пришлось в спешке заканчивать свои дела. Он намеревался в этот самый день сняться с якоря и отбыть, чтобы и страну посмотреть, и избежать опасных последствий свежеприобретенной славы.

Теперь он понял: все, чего он действительно хотел от жизни, было уединение, чтобы он мог делать то, что он — хм — делал, без свидетелей. Но с тех самых пор, как он нашел Сару, люди просто не оставляли его в покое. Рассказ шерифа Чу об экстрасенсе из маленького городка, который помог ему спасти похищенного ребенка, были неопровержимым доказательством для СМИ. Новоорлеанская «Таймс-Пикаюн» и батон-ружская «Адвокат» высоко отзывались о Джей-Джее. Блоггеры обсуждали экстрасенсов в Сети. Отец Сары, нарочито не пожав ему руки, выразил «полнейшую и всестороннейшую» благодарность вкупе с чеком на пять тысяч долларов на церемонии в кабинете шерифа Чу, пока молодой афрооператор держал их в прицеле огромной камеры, снимая сцену для Четвертого новостного канала. Мачеха Сары одарила его малиновым поцелуем, а сама Сара, серьезная юная леди с бледным лицом, четким пробором в каштановых волосах и огромными глазами Мадонны, торжественно взяла его за напрасно протянутую мистеру Рэппу руку обеими своими ладошками и произнесла невозмутимо и чисто, на правильном английском, без малейшего намека на местный акцент:

— Я очень благодарна вам за спасение моей жизни, мистер Джей-Джей.

Позже, когда убрали камеру, она по секрету добавила:

— Вы точно такой, каким я вас себе представляла, когда была в том ужасном ящике. Я чувствовала вас рядом и знала, что вы меня спасете.

Он нашел эту фантазию весьма трогательной.

Вознаграждение давало ему возможность уехать. Джей-Джей рассчитывал, что сможет время от времени останавливаться в индейских казино, аккуратно восполнять свои финансовые ресурсы, выигрывая понемногу, а то ведь могут и опять запретить посещение (или вообще скальпировать). План был вроде неплох, но теперь это чертово ФБР привязалось. Глубоко вздохнув, он вымыл руки, обрел приличный вид и появился, как было приказано, в конторе трейлерного парка.

Федеральный агент был именно таким строгим и бесцветным, как от него и ожидалось, но немного пониже ростом. Случись ему оказаться у перекрестка, когда туда подъезжает пожарная машина, ему бы точно засунули брандспойты в оба уха. Столь неприметным он был с точки зрения Джей-Джея. Эта уполномоченная шишка предъявила свое удостоверение и представилась агентом Хикки.

— Вы Джеймс Джон Линк? — осведомился он, пронзая юношу взглядом маленьких круглых карих глаз, которые благодаря усердным тренировкам в академии ФБР излучали почти абсолютную бесстрастность, словно пара сильно потертых одноцентовых монет.

— Нет, сэр. По паспорту я Джимми Джон. Но люди чаще всего зовут меня Джей-Джей.

Агент Хикки нахмурился. Он не ожидал, чтобы кто-то именовался Джимми Джоном по паспорту.

— В газетах сообщают, что вы оказали ценную помощь шерифу Чу в обнаружении и спасении жизни Сары Луэллен Рэпп. Это верно?

— Ну… да.

— Я имел довольно продолжительную беседу с мисс Рэпп, и ее описание сообщника Финча — мы называем его Подозреваемый Альфа — с вашими приметами не совпадает.

Взгляд Хикки скользнул по худощавой и угловатой фигуре и длинным, узким ступням Джей-Джея. Агент нахмурился:

— Мне бы хотелось услышать, как это вы так точно определили, где искать жертву?

Джей-Джей почувствовал: стальные челюсти западни начинают захлопываться, потому что, как и в казино, он слишком много знал. Чуть дрожащим голосом парень начал выкладывать правду агенту Хикки, который, конечно же, не поверил ни единому слову.

— Должен вам сказать, мистер Линк… — (вроде бы слишком официально, но в любом случае лучше, чем Джимми Джон), — вы только что выдали мне величайшую кучу полнейшего вздора, каковой я не получал с тех пор, как присутствовал на заседании Сената Соединенных Штатов. Вам бы следовало подумать о чем-нибудь более убедительном, чтобы разумный человек мог вам поверить, или же принять к сведению факт своей личной заинтересованности в похищении Сары Рэпп.

— Полагаю, вы пытаетесь меня запугать?

— Да, — сказал Хикки, явно уверенный, что это ему удалась, и был абсолютно прав.

Тогда Джей-Джей, не подумавши, выпалил:

— А если я помогу вам найти Подозреваемого Альфа, вы снимете меня с крючка?

— Я не уполномочен совершать какие-либо сделки, мистер Линк. Тем не менее ваше сотрудничество с властями вполне может быть рассмотрено положительно Государственной прокуратурой США в Новом Орлеане. Как конкретно, — ах, с каким обожанием этот человек произнес слово «конкретно»! — вы предлагаете помочь нам?

— Дайте мне вещь, принадлежащую Подозреваемому Альфа, что-нибудь такое, к чему он хоть как-то привязан, и я приведу вас к нему.

Хикки пристально посмотрел на него, как медик-исследователь внимательно изучает заразный вирус, а затем с суровой улыбкой извлек из правого кармана пиджака маленькую перевязанную коробочку и положил ее на стол.

— Внутри помещен некий объект, мистер Линк. Поскольку у вас имеются сверхъестественные способности, вам не требуется моя подсказка для определения, что это такое.

Чувствуя себя шулером, пойманным на блефе с четверкой червей, Джей-Джей неохотно прикоснулся к коробочке, и — ух ты! — по кончикам пальцев забегали едва уловимые сигналы. Но ведь он не мог этого делать еще неделю назад! Зато сейчас он знал — не просто думал, но знал, — что «некий объект» был… твердым… холодным… круглым… дырявым… гладким.

— Это кольцо, — сказал он, и не надо было обладать экстрасенсорными возможностями, чтобы уловить реакцию Хикки. — Не обручальное, слишком большое… Может, клубное? Боже мой, это же Лузерское кольцо, одна из тех штуковин, которые они раздают спортсменам за выигранный сезон!

Хикки кашлянул:

— Это весьма примечательный трюк, — признал он.

Джей-Джей не обратил на него внимания. Владелец кольца был обеспокоен. Знал, что потерял вещицу, но не представлял, в каком месте. Конечно же, не… в раскопанной яме? Джей-Джей почувствовал прилив страха.

— И где же оно было? — полувопросительно пробурчал он. — Закопано в грязи на дне ямы? Вы, наверное, притащились на место преступления с металлодетектором, так и нашли его?

В этот раз Хикки просто вытаращился на Джей-Джея во все глаза. Обращаясь в основном к самому себе, Джей-Джей продолжал вытягивать сведения из щекочущихся wi-fi сигналов, которые лишь он один мог выловить из безмолвного металла. Его манерная, растянутая речь от волнения стала более торопливой.

— Он, ага… ага-ага, снял его, когда они затаскивали коробку в яму. Положил кольцо в карман рубашки. Наверное, наклонился (он этого не помнит, но полагает, что так оно и было), оно выпало, и они опустили на него ящик. Потом они поехали за Сарой, и во всей этой суматохе он забыл про кольцо, пока не ухлопал Альферда. Наконец вспомнил и заглянул в карман, но там было пусто. Теперь он шевелит своими тупыми извилинами с левой нарезкой, пытаясь за это кольцо зацепиться, и по этой вот причине я чувствую и вытягиваю эти сведения.

Хикки задумчиво уставился в пространство маленькими круглыми глазами, такими же пустыми, как две старые пуговицы, которыми плюшевый мишка глазел на мир. Потом внезапно сдался.

— Так вы можете отвести меня к нему? — прошептал он. — Должен вам сказать, мистер Линк, Бюро пребывает в затруднительном положении в связи с данным делом. Нет никаких зацепок, кроме этого кольца, но и оно никуда не ведет. Мистер Рэпп — выдающийся деятель и солидный инвестор республиканцев, и нас постоянно тычут в спину губернатор, два конгрессмена и один чрезвычайно неприятный и опасный сенатор.

Джей-Джей наконец просек причину всего этого глупого фарса и самоуверенно произнес:

— Ладно, сэр, полагаю, можно попробовать…

В агентском «форде» цвета легкого загара Хикки забрал у Джей-Джея коробочку, перочинным ножиком срезал завязки, открыл ее и достал кольцо — массивный кусок позолоченного олова и синяя стекляшка, окруженная гордыми словами «Чемпоины ЛУ 2005». (Джей-Джей решил, что ошибка в слове осталась незамеченной, потому что по сравнению с обычными людьми спортсмены практически неграмотны, да и тренер от них недалеко ушел.)

— Надень его, — сказал Хикки. — Конечно, это между нами, но если ты его потеряешь, я тебя пристрелю. Так, в какую сторону едем?

— Тудыть, — Джей-Джей, изображая неуклюжего деревенщину, указал вниз по Длинной-авеню к выезду на федеральную скоростную трассу 1-12.

Пока они ехали, Хикки вводил его в курс дела, накачивая сведениями по основной улике:

— Такие кольца попали к шестнадцати ребятам баскетбольной команды в 2005-м, после того как они выиграли чемпионат какой-то там дрянной мелкотравчатой лиги.

Джей-Джей кивнул:

— В лиге «Цветущего хлопка». В тот год наши парни побили «Хеттисбургских технарей» со счетом 107:106. Я видел по телеку. На поле устроили большую драку, и двенадцать человек получили по заряду электрошокера. Великолепная была игра.

— Похоже на то, — сухо сказал Хикки. — Ладно, мы проследили пятнадцать спортсменов, включая парочку отбывающих в тюряге за наркоту. А когда отправились за шестнадцатым, узнали, что на него свалилось дерево во время урагана Катрина. Его мать утверждает, что кольца на теле не было, значит, какой-то мародер снял его с трупа. Так что тут тоже тупик.

В его голосе слышалась горькая досада.

Федеральная скоростная трасса состояла из двух бетонных полос, разделяемых жалкими кучками чахлых деревьев; по ней текла шальная и капризная транспортная река: на восток — во Флориду, и на запад — в Калифорнию. Джей-Джей указал восточное направление, и Хикки с высокомерной легкостью бывалого гонщика ловко втиснул «форд» в промежуток между двумя рычащими двухприцепными тягачами. Мелькали повороты на Хаммонд, Пончатулу, Мэдисонвилль, Ковингтон, Мандевилл, впереди маячил величественный Слиделл. Они проносились мимо торговых центров, нескончаемые «Best Buy» и «Petco», бесконечные окраины районов «только для белых», надежно отделенные двадцатью пятью милями озера Понтчартрейн от черно-смуглого Нового Орлеана на юге.

— Следующий поворот, — скомандовал Джей-Джей, радуясь возможности отдавать приказы фэбээровцу.

Здесь весь транспорт сбивался в кучу и закупоривал дорогу, бывшую до недавнего времени (когда Джей-Джей был подростком) проселочной. Позади тонкого заслона из хилых деревьев виднелись коммунальные жилые комплексы с названиями типа «Лесистый пейзаж» или «Булонский лес», в каждом из которых типовые дома пугали своей одинаковостью. Джей-Джей опустил стекло и втянул щедрый аромат свежеиспеченного хлеба из заведения «Сдоба». Кольцо жужжало, как пойманный шмель.

На обочине появились знаки, которые направляли к казино «Прибрежному» заблудших и, самое главное, желающих таковыми стать. Для Джей-Джея эти места были родными и знакомыми, и он приказал Хикки свернуть на прямую как стрела четырехполосную асфальтированную дорогу, которая прорезала болотистую местность до самого края озера, где у причала стояло на якоре насквозь фальшивое речное судно. Хикки вырулил на вместительную парковку, полупустую даже после полудня, и наемный полицейский указал ему свободное место.

Внутри речного судна все блестело и сверкало от «одноруких бандитов» и автоматов видеопокера с жадными монетоприемниками, куда пенсионеры раз за разом по доллару запихивали свои социальные выплаты. С потолка подмигивали разноцветные звездочки, а стены были украшены аляповатыми изображениями разнообразных Ретов Батлеров в белых костюмах, с должным профессионализмом прокладывающих игрой путь к счастью и успеху, и восхищенно глядящих на них красавиц Скарлетт в пышных кринолинах. Неоновые знаки вели жаждущих в бар «Бурбон-стрит», а голодных — к буфету с дарами моря под названием «Есть крабы». В центре зала казино пластмассовый дуб зарастал пластмассовым мхом.

Джей-Джей огляделся вокруг и вздохнул. Он чувствовал себя изгнанником Адамом, с тоской оглядывающимся на райские кущи. И словно в ответ на его мысли, к нему придвинулся широкоплечий человек. Короткие рукава рубашки открывали поросшие черным мехом руки, к шее была привязана бабочка, к уху прилеплена пуговка микрофона, а из кармана на груди торчала неизвестного назначения электронная коробочка размером с ладонь. Он взял Джей-Джея за локоть.

— Вон, — коротко приказал он.

— Взгляни на это, — подоспел на помощь фэбээровец, — ловко извлекая из кармана кожаные «корочки» со своими крутыми полномочными причиндалами.

Качок глянул вниз и отпустил Джей-Джея.

— Этот человек сюда не играть пришел, — уверил его Хикки таким тихим голосом, что даже ближайшие игроки, которые, возможно и скорее всего, были туговаты на ухо, не смогли бы его расслышать. — Он помогает нам в расследовании дела, включающего похищение и убийство. Полагаю, вы не захотите нести ответственность за сопротивление ФБР.

— Вам лучше поговорить с боссом, — сказал здоровяк, слегка качнув головой влево. Они с Хикки проследовали к двери, со всех сторон просматриваемой камерами охраны; она бесшумно открылась, они зашли внутрь, и дверь за ними тут же закрылась.

А Джей-Джей пошел по залу, ведомый пульсацией кольца. В это время дня ритм жизни казино был замедленным, но никак не мертвым; колесо рулетки лежало недвижно, но на трех столах по полям зеленого сукна резвыми терьерами скакали кости. За пластмассовым дубом в игре был и стол для «Блэк Джека». Табличка на груди у дилера гласила «Фил», а единственным игроком был полный мужик с двумя пятерками и двойкой на руках.

— Еще, — сказал толстяк, и Джей-Джей, увидевший, что ему сейчас придет, едва не застонал вслух.

Дилер кинул мужику десятку, и тот проиграл с суммой в двадцать два. Он соскользнул со стула, прохрюкал: «Теперь ты садись за эту чертову игру» — и поковылял по направлению к бару.

Фил перестал складывать фишки в лоток и замер, уставившись на кольцо, которое тут же откликнулось на эмоции хозяина, укусив Джей-Джея за палец, как вредная мошка. Юноша сел на теплое виниловое сиденье, и они с Филом внимательно посмотрели друг на друга.

— Я видел тебя по телеку, — сказал дилер. У него было вялое гнусавое произношение уроженца Среднего Запада. — Ты тот парень, что нашел ребенка.

Он был широким и низкорослым. От него несло сухим шампанским. Его пальцы покрывали пятна от никотина. Джей-Джей не мог видеть его ступни позади полукруглого стола, но чувствовал абсолютную уверенность, что они похожи на утиные лапы. Итак, это тот самый парень, который похоронил живьем маленькую девочку! Джей-Джей обычно никого не мучил, вообще не одобрял пыток, но для Фила решил сделать исключение.

— Вижу, тебе нравится мое кольцо, — начал он разговор. — Выглядит так себе, не правда ли? Но оно ужасно дорогое.

— Да? И сколько же, по-твоему, оно стоит?

— Около десяти штук.

Фил выпучил глаза. Возможно, это был первый случай, когда он находился не с привычной для себя стороны шантажа и вымогательства. Джей-Джей начал получать удовольствие от своей роли.

— Но я и мысли не допускаю, что ты хочешь его заполучить, — продолжал он.

Фил, пытаясь говорить обычным голосом, заметил:

— У меня было кольцо, похожее на это. Когда я его потерял, люди заметили. Никто не смотрит на лицо дилера, все смотрят на его руки. И спрашивают: «А где твое большое кольцо, Фил?».

Джей-Джей кивнул:

— Я думаю, если бы они только знали, где нашли эту вещицу, они сумели бы сложить два и два. Возможно, лучше ты все-таки подумаешь о том, чтобы купить его?

— У меня нет десяти штук.

— Думаю, есть. С такой-то работенкой ты мог бы настричь эту сумму меньше чем за неделю.

— Только если бы захотел оказаться в ящике с крабами. Наш повар устроил такой специально, кладет туда крабов после линьки, чтобы они отъелись. Обычно кормит их курами с душком, но крабы не слишком привередливы в еде. Они сожрут все, в том числе и меня.

— Да ладно, — усомнился Джей-Джей и доверительно понизил голос. — Я знаю, что ты вытряс эти денежки из старика Р…

Вдруг он замер с открытым ртом. Ахнул от изумления. Он уловил промелькнувшую вспышку в голове Фила.

— Черт возьми! Так это она их забрала! Иди и скажи Марше Рэпп, что тебе нужна ссуда.

Фил заметно испугался.

— Господи, — прошептал он. — Значит, ты действительно можешь делать то, о чем трепали по телеку. Слушай, у меня нет ни единого шанса выудить их у нее. Она заплатила мне две штуки и одну дала Альферду, итого — три. И большую часть я уже потратил. Ее муж получил всю эту огромную кучу деньжищ, и она, возможно, прямо сейчас едет на встречу с ним.

— Рэпп сам похитил свою дочь?

Теперь Фил выглядел разочарованно:

— А я-то думал, ты и впрямь экстрасенс! Тупица, не он, а ее муж. Он живет в Грунже, в Хорватии, откуда и она родом. Это городишко, где все только и делают, что разводят козлов да мошенничают по Интернету. У него целый букет веб-сайтов, предлагающих взять замуж готовых на все красоток третьего мира, и он их пристраивает выгодно для себя. Девица выходит замуж за парня, высчитывает, как получше выдоить его сбережения, находит местные таланты для грязной работы, а ее муж по фамилии Сливович ведает передачей денег, в результате никто, ни ФБР, вообще никто не может проследить, куда они деваются. Он компьютерный гений. — Возьми карту, — добавил Фил, запуская одну через стол. — Пока мы разговариваем, лучше выглядеть при деле.

— Еще одну, — сказал Джей-Джей, даже не взглянув на лежащую рубашкой вверх семерку. — Ты что, так близко знал ее, что она тебе обо всем рассказала? Давай еще одну.

— Это было уже после того, как я стал с ней спать. Мы встретились тут, за этим столом, и я сразу понял, что в ней слишком много женщины для такого мелкочленистого старикана, как Рэпп. Ну, ты знаешь, как некоторые бабы любят потрепаться в койке.

На самом деле Джей-Джей этого не знал. Зато он знал карты — и спереди, и сзади.

— Давай еще, — снова потребовал он, и у него оказались семерка, шестерка, тройка и двойка. — И еще одну.

— Уверен?

— Да.

Фил выдал ему еще одну двойку.

— Сукин ты сын, — в голосе дилера явно слышалось уважение. — Five Card Charlie, пять карт без перебора. Если бы мы не притворялись, ты бы выиграл.

— И так почти всегда, — сказал Джей-Джей. — Поэтому они меня забанили. Слушай, Фил, мне не выплатят ни гроша за то, что я тебя сдам. Но с тех пор, как я не могу больше играть, мне нужны деньги. Так что тебе придется помозговать, как их добыть, каждый чертов пенни, или ты в глубоком дерьмовиче, сынок.

«Это заставит ублюдка попсиховать», — подумал он и соскользнул со стула. Хикки по-прежнему обретался среди пропащих, поэтому Джей-Джей вышел из зала побродить и остановился на палубе, где мог наблюдать за выходом на случай, если Фил попытается сбежать. Полицейский на парковке дремал в теньке большого внедорожника, сидя на складном стуле. «Может, пойти разбудить его», — как раз подумал Джей-Джей, когда около уха раздался мягкий голос.

— Пойдем-ка, — сказал Фил, — прогуляемся по палубе на другую сторону. А когда мы придем туда, ты отдашь мне кольцо.

Не надо было обладать экстрасенсорными способностями Джей-Джея, чтобы определить природу твердого предмета, уткнувшегося в ребра.

— Ты не можешь застрелить меня здесь, снаружи, на публике, — запротестовал он, двигаясь к правому борту «Прибрежного». — Кто-нибудь услышит.

— Настоящий игрок ничего не услышит, даже если я буду отстреливать парней по обеим сторонам от него, — заявил Фил. — Они такие. Да и персонал… они все следят за игроками и друг за другом. Теперь давай мне чертово кольцо. Сейчас у меня перерыв, и целый день я с тобой тут торчать не намерен.

Джей-Джей повертел кольцо, делая вид, что оно плотно сидит на пальце. Он пытался забраться в мысли Фила, выведать, действительно ли дилер убьет его прямо здесь и сейчас, перед Богом и людьми. Выловил он лишь пару устрашающих слов: ящик с крабами.

Он огляделся в поисках подмоги. Тщетно. Озеро, тускло мерцая, простиралось вдаль, к свинцовому горизонту. Ну почему он не подождал Хикки?! Ну почему не предугадал заранее, что Фил убьет его, потому как ему нечего терять?! Ну почему он не ударился в бега сразу, как только представился случай?! Крепко зажмурившись, Джей-Джей стянул кольцо и приготовился бросить его за борт, на мелководье, где ФБР сможет снова найти его. Он знал: за это Фил его тут же застрелит, но юношу и без того не покидала твердая уверенность, что его смерть, так сказать, выпала на картах судьбы при любом раскладе.

Вдруг он услышал глухой звук, типа «вумп!». Дилер пошатнулся, согнулся и плавно опустился на палубу возле него. Пистолет стукнул подоскам. Джей-Джей глубоко-преглубоко вдохнул. Наконец-то Хикки! Федеральное бюро расследований! Разведка США! Расслабившись, он быстро повернулся.

Перед ним стояла Сара Рэпп рядом с пожилым черным мужчиной — туповатое выражение лица, синяя шоферская форма, шоферская же фуражка на белых, словно ватных, волосах, — который держал в руках монтировку и глазел на человека, распростертого на палубе.

— Посмотрим, как тебе понравится сотрясение, паразит! — сказал Вильям Вуд.

Передав Фила и кольцо агенту Хикки, Джей-Джей и его спасители в огромном новом джипе Рэппа поехали обратно в Бугалоу, в офис шерифа Чу, чтобы сделать официальное заявление. Сара предупредила, что там они увидят уже наверняка арестованную двоемужницу Маршу.

— Откуда ты узнала, что она в деле? — спросил Джей-Джей. — И вообще, как ты меня нашла?

— Так же, как и вы меня, — ответила Сара. — Мне Марша никогда не нравилась. Знаете, как девочки обычно бывают настроены против мачех, особенно против мачех с большими буферами. А когда я лежала в ящике и думала, вдруг сообразила, что именно она стоит за всем этим. Я всегда была немножко ясновидящей, не как вы, конечно, но там, в темноте оно вдруг стало реально проявляться, потому что это была моя единственная связь с внешним миром. Сегодня я обнаружила в гардеробной Маршу, она паковала чемоданы, и я уже точно знала: она собирается сбежать. Тогда я заперла ее там, позвонила шерифу и попросила его прийти арестовать ее.

— И он сделал то, что ты сказала?

— Он всегда делает то, что говорят Рэппы, — с высокомерной уверенностью ответила Сара. — Марша кричала и барабанила в дверь гардеробной, и тогда я наврала: сказала, что выпущу ее, если она расскажет мне, кто был тот человек с утиными ногами. Она раскололась, что это дилер «Блэк Джека» из «Прибрежного» казино. Вдруг у меня возникло такое ощущение, что вы направляетесь прямо в ужасную опасность, которая исходит от этого человека, и тогда я оставила орущую Маршу в гардеробной, позвала Вильяма, и мы поехали, не дожидаясь полиции. Знаете, мистер Джей-Джей, когда вы спасли мне жизнь, я в вас влюбилась.

— Да?

— Это самое замечательное переживание в моей жизни, во всяком случае, до сих пор ничего подобного еще не было. Скажите, сколько вам лет?

Он смущенно взглянул на сидящую перед ним лолиту. Ее темные, сияющие глаза пристально и требовательно взирали на него, и за этим взглядом с легкостью просматривалась стальная воля. Он пробормотал:

— Двадцать четыре.

— Мы не сможем пожениться прямо сейчас, — задумчиво рассудила она. — Но через шесть лет мне будет восемнадцать, а вам, хм, тридцать. Да, реальная старость. Ну ничего, мне нравятся пожилые. Вот тогда поженимся, и у нас будет куча детей.

— Детей? — квакнул Джей-Джей.

— Это наш долг перед генофондом, — проинформировала его Сара. — Неплохая мысль, да? На канале Sci Fi об этом говорили. Я имею в виду, сколько на свете людей с таким даром, как у нас? Думаю, будет ужасно интересно вывести сверхрасу, не правда ли?

— Ну…

— Конечно, папе это не понравится, — задумчиво продолжала она. — Он бы хотел выдать меня за какого-нибудь скучного старого адвоката, или врача, или еще кого. Но если он будет доставать, я просто напомню ему, как он женился на Марше из Интернета за ее здоровенные сиськи и чуть не позволил ей убить меня. Это точно заставит его замолчать.

Она торжественно взяла руку Джей-Джея своими двумя и крепко держала ее.

— Я могу выйти замуж и в шестнадцать с разрешения папы, но мне кажется, не следует торопить события, верно? Я еще буду очень легкомысленной из-за всех этих гормонов, а вы уже достаточно зрелый мужчина, и вам это не понравится. Во всяком случае, мне бы хотелось перед замужеством поднабраться некоторого сексуального опыта, и думаю, что мальчики моего возраста будут в самый раз, чтобы освоиться с этим делом. Девственность — это так глупо, как вам кажется? Я имею в виду, когда повзрослеешь.

Даже оглушенный шоком, Джей-Джей услышал с водительского места фырканье Вильяма. Очевидно, Сарины командирские манеры были ему давным-давно знакомы. Остаток пути ехали в тишине, а крепкие, сильные молодые руки держали безвольную ладошку Джей-Джея.

В офисе шерифа их ждал непредсказуемый финал. Шериф Рассел Чу, пристально глядя враждебным взором гигантского взбешенного пекинеса, сообщил им, что Марша сбежала.

— Я послал эту ж-ж… простите, мисс Рэпп, эту задницу… Я послал Вейда Гармиша взять ее. Как я мог предположить, что вместо этого она подговорит его сбежать вместе с ней?!

— Интерпол выследит их, — пообещал Хикки, врываясь в офис. Его пленник, удерживаемый несколькими более массивными фэбээровцами, был в надежных тисках закона, готовый предстать и перед местным, и перед федеральным судами, стоило негодяю только очнуться от удара, которым наградил его Вильям.

— Вы, федералы, можете иметь право первой ночи с похитителями и вымогателями, — прорычал Большой Расс. — А с Вейдом я разберусь сам. В Китае когда-то применяли одну штучку, и я хочу испытать ее на нем. Что-то вроде утопления, только очень и очень медленного, а потому гораздо более эффективного.

Когда они вышли, на парковке, среди полицейских автомобилей, Сара сказала Джей-Джею «оревуар». Вильям завел джип и сидел за рулем, ожидая юную хозяйку.

— Пока до свидания, Джей-Джей, — сказала она, в первый раз пропустив слово «мистер», скромно клюнула его в щеку и перешла на «ты». — Мне пора в балетную школу. Сегодня я предположительно встану на пуанты, а это трудно, но ужасно волнительно. Просто помни о наших планах на будущее и в этот промежуток времени не растрачивай себя на других женщин. Я этого ни капельки не потерплю.

Когда они уехали, Джей-Джей долго, очень долго смотрел вслед. Ждать шесть лет, пока подрастет эта мелкая командирша, и только для того, чтобы провести остаток жизни, порождая и воспитывая паранормальных детишек? Мало-помалу избавляясь от оцепенения, он пошел, все быстрее и быстрее, к трейлерному парку «Хомут». Потом побежал.

Две недели спустя Джей-Джей сидел в пропыленном «Виннебаго» в кемпинге среди других вагончиков и прицепов в пригороде Флагстафа, Аризона, и писал Саре письмо. Он переживал, что уехал, не попрощавшись, и вовсе не хотел, чтобы она горевала о нем.

«Дорогая Сара», — написал он, зачеркнул и вывел: «Уважаемая мисс Рэпп», снова зачеркнул, взял другой лист бумаги и написал:

Он дошел до въезда в кемпинг и бросил письмо в почтовый ящик. Был прекрасный вечер, огромная одинокая луна поднималась в флуоресцентное небо. Джей-Джей помедлил, ощущая неопределенное романтическое ощущение и легкую утрату. Как только он где-нибудь осядет, обязательно позвонит отцу и попросит высылать на его постоянный адрес «Бюллетень». Он будет следить за жизнью Сары на страничке светского общества и вернется в Бугалоу, когда она благополучно выйдет замуж. Путешествие оказалось познавательным, но юноша пришел к заключению, что он по сути своей человек домашний.

Разработав план, он почувствовал себя хорошо. Завтра он посетит индейское казино, чтобы восполнить денежный ресурс, а сегодня… да, сегодня у него свидание с Верой. Улыбаясь, он повернулся и направился обратно в «Виннебаго».

Три дня спустя Сара прочитала записку Джей-Джея, пока Вильям вез ее в конюшни, где ждала ее любимая кобыла Императрица.

— Он так думает! — только и проговорила она, перед тем как смять письмо в комок и выкинуть в окно.

Вильям знал, что означает подобный тон, но ничего не сказал — вел машину в молчании, неотрывно следя за дорогой.

Они появились из пробирок. Бледные, будто призраки. С голубовато-белыми, как лед, глазами. Сначала они пришли из Кореи.

Я пытаюсь мысленно представить лицо Дэвида, но не могу. Мне сказали, что это временное явление — разновидность шока, который иногда наступает, когда увидишь подобную смерть. И хотя изо всех сил пытаюсь восстановить в памяти лицо Дэвида, я вижу лишь его светлыеглаза.

Сестра сидит рядом на заднем сиденье лимузина. Она сжимает мою руку:

— Уже почти все.

Впереди, у ограды из кованых железных прутьев, толпа протестующих начинает волноваться, увидев приближение нашей процессии. Они стоят в снегу по обе стороны кладбищенских ворот, мужчины и женщины в шляпах и перчатках, на лицах выражение справедливого негодования, в руках плакаты, которые я отказываюсь читать.

Сестра опять сжимает мою руку. Я не видела ее почти четыре года. Но сегодня она помогла мне выбрать черное платье, чулки и туфли. Помогла одеть сына, которому еще не исполнилось трех лет, и он не терпит галстуки. Сейчас он спит на сиденье напротив нас, еще не понимая, что и кого он потерял.

— Ты выдержишь? — спрашивает сестра.

— Не знаю. Наверное, нет.

Лимузин замедляет ход, сворачивая на территорию кладбища, и толпа бросается к нему, выкрикивая ругательства. Люди плотно обступают машину.

— Вас сюда никто не звал! — кричит кто-то, и к стеклу прижимается лицо старика с безумными глазами. — Свершится воля Божья! — вопит он. — Ибо расплата за грех есть смерть.

Лимузин раскачивается под напором толпы, и водитель прибавляет ход, пока мы проезжаем мимо них, направляясь вверх по склону к другим машинам.

— Да что с ними такое? — шепчет сестра. — Как они могут вести себя подобным образом в такой день?

«Ты удивишься, — думаю я. — Может быть, это твои соседи. А может быть, мои». Но я смотрю в окно и ничего не говорю. Я начинаю привыкать к тому, что молчу.

Она приехала ко мне домой сегодня, чуть позже шести утра. Я открыла дверь и увидела ее, такую замерзшую. Мы так и стояли молча — никто из нас не знал, что сказать после столь долгой разлуки.

— Я узнала об этом из новостей, — сказала она наконец. — И прилетела первым же самолетом. Мне так жаль, Мэнди.

В тот момент я хотела ей ответить — слова распирали меня изнутри, я была как пузырь, готовый лопнуть, — и я открыла рот, чтобы завопить на нее, но то, что из него вырвалось, принадлежало уже другой женщине; я жалко всхлипнула, и сестра шагнула ко мне, обняла, и у меня после стольких лет снова появилась сестра.

Лимузин притормозил возле вершины холма, подтянулись и другие машины нашей процессии. По сторонам дороги теснились надгробия. Я увидела впереди зеленую палатку. От ветра ее полотняные бока раздувались и втягивались, словно дышал какой-то великан. Перед ней прямыми рядами выстроились две дюжины серых раскладных стульев.

Лимузин остановился.

— Разбудим мальчика? — спросила сестра.

— Не знаю.

— Хочешь, я его понесу?

— А ты сможешь?

Она взглянула на ребенка:

— Ему ведь три года?

— Еще не исполнилось.

— Он крупный для своего возраста. Или мне так показалось? Я мало общаюсь с детьми.

— Врачи говорят, что он большой.

Сестра подалась вперед и коснулась его молочно-белой щеки.

— А он красивый, — сказала она. Я постаралась не заметить удивления в ее голосе. Люди никогда не осознают, каким тоном говорят, а интонация выдает их предположения и ожидания. Но меня давно уже перестало задевать то, что люди подсознательно выдают. Сейчас меня оскорбляют лишь намерения. — Он действительно очень красивый, — повторила она.

— Он сын своего отца.

Из машин перед нами стали выходить люди. Священник уже шагал к могиле.

— Пора, — сказала сестра. Она открыла дверцу, и мы вышли в холод.

Сначала они пришли из Кореи. Но это, конечно же, неправильно. Историю надо рассказывать по порядку. Точнее будет заметить, что все началось в Британии. В конце концов, именно Хардинг опубликовал ту первую статью, именно Хардинг потряс мир тем заявлением. И именно портреты Хардинга религиозные фанатики сжигали на лужайках перед церквями.

И лишь позднее корейцы открыли миру, что достигли той же цели на два года раньше. И еще позже, намного позже, мир осознал масштаб того, что они сделали.

Когда Народная партия угробила Ен Бэ, корейские лаборатории опустели, и внезапно обнаружились тысячи светловолосых или рыжих малышей-сирот, бледных, как призраки, голодающих на корейских улицах, когда вокруг рушилось общество. Последовавшие войны и смены режима уничтожили большую часть научных данных, но сами дети — те из них, кто выжил, — остались бесспорным фактом. И в том, кто они такие, ошибиться было невозможно.

Никто так и не раскрыл истинную причину, почему Ен Бэ вообще запустил этот проект. Возможно, корейцы хотели вывести суперсолдат. А возможно, причина была самой древней: потому что они могли это сделать.

Зато точно известно, что в 2001 году дискредитированный биолог Хван Ву-Сук, специалист по стволовым клеткам, впервые в мире клонировал собаку, афганца. В 2006 году он сообщил, что трижды пытался клонировать мамонта, но безуспешно. Западные лаборатории лишь говорили об этом, а корейцы взяли и попробовали.

В 2011 году корейцы наконец-то добились успеха, и у слонихи, ставшей суррогатной матерью, родился мамонтенок. По стопам корейцев пошли другие лаборатории. На свет возродились другие виды. Бледная пляжная мышь[9]. Пиренейский каменный козел. И более древние животные. Лучшим ученым США пришлось покинуть страну, чтобы продолжать работу. Американские законы, запрещающие вести исследования со стволовыми клетками, не остановили продвижение науки — они лишь прекратили эти исследования в США. И вместо Америки патенты на соответствующие процедуры получили Великобритания, Китай и Индия. Был побежден рак, большинство форм слепоты, рассеянный склероз, болезнь Паркинсона. Когда Конгресс наконец-то легализовал медицинские процедуры, но не те направления исследований, которые привели к их разработке, лицемерность такой позиции стала настолько очевидна, что даже самые лояльные американские цитогенетики покинули страну.

Хардинг оказался в этой последней волне, уехав из Штатов, чтобы основать лабораторию в Великобритании. В 2013 году он стал первым, кто вернул к жизни тасманийского сумчатого волка. Зимой 2015 года кто-то принес ему неполный череп из музейной экспозиции. Череп был долихоцефальным — длинным, низким, большим. Кость тяжелая, свод черепа огромный. Это был череп, найденный в 1857 году в карьере, в долине реки Неандер.

Когда мы с сестрой выбираемся из лимузина, снег под ногами скрипит. Дует ледяной ветер, мои ноги в тонких чулках сразу немеют. Самый подходящий день для его похорон — Дэвид всегда легко переносил холод.

Сестра кивает на открытую дверь лимузина:

— Ты точно хочешь взять с собой мальчика? Я могу остаться с ним в машине.

— Он должен все увидеть.

— Он не поймет.

— Не поймет, зато потом сумеет вспомнить, что был здесь. Возможно, это важнее всего.

— Он слишком мал, чтобы запомнить.

— Он вспомнит все. — Я наклоняюсь к затененной глубине салона и бужу мальчика. Его глаза раскрываются голубыми огоньками. — Пойдем, Шон, пора вставать.

Он трет глазенки крепкими кулачками и не отвечает. Мой сын — мальчик тихий и спокойный. На улице я натягиваю шапочку ему на уши. Мальчик идет между мной и сестрой, держа нас за руки.

На вершине холма нас встречают доктор Майклс и другие преподаватели из Стэнфорда. Они выражают соболезнования, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не зарыдать. Майклс выглядит как после бессонной ночи. Я представляю ему сестру, они пожимают друг другу руки.

— Вы никогда не говорили, что у вас есть сестра, — замечает он.

Я лишь киваю. Майклс смотрит на мальчика и дергает его за шапочку.

— Хочешь ко мне на руки? — спрашивает он.

— Да, — голос у Шона тихий и хрипловатый после сна. Нормальный голос для мальчика его возраста. Майклс поднимает ребенка, и голубые глаза Шона снова закрываются.

Мы молча стоим на морозе. Провожающие собираются вокруг могилы.

— Мне до сих пор не верится, — говорил Майклс. Он чуть покачивается, машинально укачивая мальчика. Так поступает лишь мужчина, познавший отцовство, хотя его дети уже выросли.

— У меня такое чувство, что я теперь совсем другой человек, — говорю я. — Только я еще не научилась быть другой.

Сестра крепко сжимает мою руку, и на этот раз я не выдерживаю. На морозе слезы обжигают щеки.

Священник прокашливается — он готов начать. Шум, который доносится со стороны протестующих, становится громче, то нарастая, то стихая — но на таком расстоянии я, к счастью, не могу разобрать слов.

Когда мир узнал о корейских детишках, он начал активно действовать. Гуманитарные группы хлынули в раздираемые войной районы, деньги перешли из рук в руки, и многие дети были усыновлены в других странах, создав новую всемирную диаспору. Все они были широкие в кости, с мускулистыми конечностями, обычно чуть ниже среднего роста, хотя из этого правила имелись и поразительные исключения.

Все они выглядели как члены одной семьи. В конце концов, детей было намного больше, чем ископаемых образцов, из которых извлекли их ДНК. Дубликаты были неизбежны.

Судя по скудным данным, оставшимся от корейских ученых, источников ДНК у них имелось чуть более шестидесяти. У некоторых даже были названия. «Старик из Ла-Шапелье-о-Сентс», «Шанидар-4» и «Виндиджа». Был красивый и симметричный образец «Ла-Феррасье». И даже «Амад I». Огромный «Амад I», ростом 180 сантиметров и объемом черепа 1740 кубических сантиметров — крупнейший из когда-либо найденных неандертальцев.

Техника и приемы, отточенные на собаках и мамонтах, легко сработали и применительно к роду Homo. Экстракция генетического материала, затем наработка нужного его количества методом ПЦР[10]. Потом искусственное оплодотворение платных суррогатных матерей. Процент успешных родов был высок, единственным осложнением стали частые кесаревы сечения. И один из фактов, который пришлось усвоить популярной культуре — у неандертальцев головы крупнее.

Проводились тестирования. Детей изучали, отслеживали, оценивали. У всех отсутствовало нормальное доминантное выражение в локусе MC1R — все были бледнокожие, рыжие или блондины. Все голубоглазые. Все с отрицательным резус-фактором.

В шесть лет я впервые увидела ту фотографию. Это была обложка журнала «Тайм» — теперь это знаменитая обложка. Я слышала про тех детей, но никогда их не видела — этих ребят, почти моих ровесников, из страны, которая называется Корея. Детишек, которых иногда называли призраками.

На той обложке бледнокожий и рыжий мальчик-неандерталец стоял вместе с приемными родителями, задумчиво рассматривая устаревшую витрину в антропологическом музее. Восковый неандерталец из музея держал дубину. У него был нос, как у обитателя тропиков, темные волосы, оливковая кожа и темно-карие глаза. До появления «детей Хардинга» специалисты музея полагали, что знают, как выглядели наши первобытные предки. И решили, что они наверняка смуглые.

И неважно, что неандертальцы в десять раз дольше находились в бедной светом Европе, чем типичные предки шведов.

Рыжий мальчик на обложке был явно смущен.

Когда мой отец вошел на кухню и увидел эту обложку, он с отвращением покачал головой.

— Мерзость какая, — процедил он.

Я всмотрелась в выпуклое лицо мальчика. Я никогда еще не видела таких лиц.

— Кто он?

— Тупиковая ветвь. Дети будут сплошным убытком до конца своей жизни. Если честно, то это несправедливо по отношению к ним.

Первое из многих предсказаний насчет этих детей, которое мне довелось услышать…

Шли годы, дети росли, словно сорняки — и, как это было во всех популяциях, первое поколение, начавшее употреблять западную пищу, выросло на несколько дюймов выше своих предков. Хотя они и блистали в спорте, приемным родителям сообщили, что дети, скорее всего, будут отставать в школе. Они ведь первобытные, в конце концов.

Предсказание оказалось таким же точным, как и музейные витрины.

Когда я поднимаю глаза, руки священника уже воздеты к холодному белому небу.

— Благословен будь, Отец наш Небесный, да восславится имя твое во веки веков.

Изо рта священника при чтении вырывается пар. Этот отрывок я слышала и на похоронах, и на свадебных церемониях, он, как и сегодняшний мороз, подходит к ситуации.

— Да восславят Тебя небеса и творения Твои во веки веков.

Провожающие покачиваются от великанского дыхания палатки.

Я родилась в семье католиков, но все взрослые годы не видела пользы от публичной религии. До сегодняшнего дня, когда эта польза открылась столь ясно: неожиданное утешение — стать частью чего-то большего, чем ты сам. Утешение, что ты хоронишь своих мертвых не один.

Религия предоставляет тебе человека в черном, который что-то говорит над могилой любимого. Это ее первая обязанность. Если она этого не делает, это не религия.

— Ты сотворил Адама и дал ему в жены Еву, дабы она любила его и была опорой ему, и от этих двоих произошли все люди.

И все произнесли:

— Аминь, аминь.

В день, когда я узнала, что беременна, Дэвид стоял у окна, обхватив мои плечи огромными бледными руками. Он коснулся моего живота. За окном над озером к нам приближалась гроза.

— Я надеюсь, ребенок будет похож на тебя, — проговорил он своим странным глуховатым голосом.

— А я — нет.

— Лучше, если ребенок будет похож на тебя. Это облегчит ему жизнь.

— Ему?

— Я думаю, будет мальчик.

— И это все, чего ты ему желаешь? Легкой жизни?

— Разве не об этом мечтают все родители?

— Нет, — ответила я и коснулась живота. Положила свою ладонь поверх его огромной кисти. — Я надеюсь, наш сын вырастет хорошим человеком.

Я познакомилась с Дэвидом в Стэнфорде, когда он вошел в аудиторию, опоздав на пять минут.

Руки у него были толщиной с ногу обычного человека. А ноги — туловище. Его тело напоминало ствол дуба, выросшего на солнце. Одну из мощных призрачно-бледных рук покрывала рукавом татуировка, исчезающая под рубашкой. В ухе висела серьга, голова бритая. Густая рыжая козлиная бородка уравновешивала огромную шишку крючковатого носа и придавала объем маленькому подбородку. Из-под густых бровей смотрели большие и внимательные голубые глаза.

Вряд ли его можно было назвать красивым, потому что я не могла решить, так ли это. Но я не могла отвести от него глаз. Просто сидела и пялилась. На него все девушки пялились.

В те годы им было труднее попасть в программу высшего образования. Существовали квоты, и им, подобно азиатам, для зачисления требовалось набрать большой проходной балл.

В свое время немало спорили о том, что написать рядом с квадратиком для указания расы на их анкетах. За предыдущее десятилетие слово «неандерталец» превратилось в эпитет. И стало еще одним словом на букву «н», которое в приличном обществе не употребляется.

Я бывала на собраниях борцов за права клонов. Я слышала выступавших.

— Французы ведь не называют себя кроманьонцами, разве не так? — гремело из динамиков.

И поэтому слово возле квадратика менялось каждые несколько лет — по мере того, как анкеты для поступления в колледж стремились нанести на карту меняющуюся топографию политической корректности. Каждые несколько лет у этой группы появлялось новое название — и еще через несколько лет снова тонуло под грузом наваленных на него предрассудков.

Сперва их называли неандертальцами, потом архаиками, потом клонами, потом — что совсем нелепо — просто корейцами, потому что в этой стране родились они все, кроме одного. Через некоторое время после того, как слово «неандерталец» стало эпитетом, внутри их группы возникло движение, хотя и немногочисленное, по возвращению этого названия — чтобы использовать его внутри группы как признак силы.

Но со временем группа стала известна по названию, которое время от времени использовалось с самого начала. Названию, в котором заключалась скрытая суть их правды. Среди своих, а потом и во всем мире они стали называться «призраки». Все прочие определения отпали, а это окончательно закрепилось.

В 2033 году первый призрак подписал контракт с НФЛ. Он говорил на трех языках. К 2035 году в линии нападения каждой команды лиги имелось по призраку — им пришлось так поступить, чтобы сохранить конкурентоспособность. На Олимпиаде 2036 года призраки взяли золото в борьбе и силовом троеборье, причем почти в каждой из весовых категорий, где они участвовали. Кое-кто из них завоевал золотые медали в нескольких видах спорта.

Начался шумный протест со стороны других спортсменов, потерявших всякую надежду на состязание. Подавались петиции, чтобы призракам запретили участвовать в соревнованиях. Им предложили организовать собственные Олимпийские игры, отличающиеся от существующих. Юристы призраков осторожно и тактично указали на то, что из 400 рекордов в спринте на 100 метров 386 были установлены спортсменами, как минимум, с частичным африканским субсахарским происхождением, но никто не предлагал им устраивать свои Олимпийские игры.

Конечно же, группам расистов наподобие ку-клукс-клана и неонацистов эта идея понравилась, и они стали ее активно пропагандировать. Неграм тоже надо соревноваться с неграми — на своих Олимпиадах. После этого вся проблема дегенерировала в хаос.

Девочкой я помогала дедушке обрезать ветви его яблонь в Индиане. Как он мне объяснил, вся хитрость здесь в том, чтобы определить, какие ветки будут плодоносить, а какие — нет. И если хорошенько приглядеться к дереву, начинаешь понимать, по каким признакам это можно узнать. Все остальные ветки можно обрезать — они бесполезны.

От своей этнической идентичности можно избавиться путем аналогичной осторожной ампутации. Надо лишь посмотреть на лицо своего ребенка, и уже нет нужды гадать, на чьей ты стороне. Ты знаешь.

Я прочла в книге по социологии, что когда кто-то из привилегированного большинства женится или выходит замуж за представителя меньшинства, он приобретает социальный статус той самой группы меньшинства. И я вспомнила, что Вселенная напоминала мне серии концентрических окружностей, и ты видишь одни и те же формы и процессы, куда бы ты ни взглянул. Атомы — маленькие солнечные системы, шоссе — артерии страны, улицы — ее капилляры. И социальная система человечества подчиняется менделевской генетике, с ее доминантами и рецессивами. Этническая принадлежность меньшинства есть доминантный ген, когда она часть гетерозиготной пары.

В чикагском Музее естественной истории имени Филда много костей неандертальцев.

Их кости отличаются от наших. Причем не только их большие черепа или короткие, мощные конечности. Буквально каждая кость в их теле прочнее, толще, массивнее. Любой позвонок, любая фаланга пальца, любая косточка запястья толще, чем наши. И я иногда гадала, разглядывая эти кости: зачем им понадобились такие скелеты? Все эти кости, мышцы и мозг очень дороги, с точки зрения обмена веществ. Они должны чем-то окупаться, оправдываться. Но какая жизнь вызывает потребность в костях, напоминающих куски арматуры? При какой жизни может понадобиться грудина толщиной в полдюйма?

В эпоху плейстоцена ледники пробили себе путь на юг через Европу, изолировав популяции животных стеной льда. Они или адаптировались к суровым условиям, или вымерли. Со временем стадные животные стали массивными, более термически эффективными, и так началась эпоха плейстоценовой мегафауны. Хищникам тоже пришлось приспосабливаться. Саблезубый тигр, пещерный медведь. Они стали мощными, чтобы валить более крупную добычу. А то, что происходило с животными, происходило и с видом Homo, экспериментом природы, неандертальцем — абсолютным хищником тех регионов.

Три дня назад, в тот день, когда погиб Дэвид, я проснулась в пустой постели. И обнаружила его возле окна в гостиной. Обнаженный, он смотрел на зимнее небо, а его львиное лицо окутывала тень.

Стоя сзади, я видела треугольник его мощной спины на фоне серого неба. Я знала, что тревожить его сейчас нельзя. Он стал силуэтом на фоне неба и в тот миг стал и чем-то большим, и чем-то меньшим, нежели человек — вроде специально выведенной породы людей, приспособленной к жизни в условиях высокой силы тяжести. Одним из тех, кто выдержит нагрузки, способные раздавить обычного человека.

Он обернулся и посмотрел на меня.

— Сегодня будет метель, — сказал он.

В день, когда погиб Дэвид, я проснулась в пустой постели. И теперь я гадаю почему.

Возможно, он что-то заподозрил. Но что подняло его в такую рань? Может, приближение того бурана, о котором он говорил?

Знай он, сколь велик риск, мы бы не поехали на собрание — в этом я уверена, потому что он был осторожным человеком. Но я до сих пор гадаю, почему что-то внутри него не заставило приложить ухо к рельсам, ощутить, как дрожит земля, как несется к нам товарняк.

В то утро мы позавтракали. Поехали к няне и оставили у нее сына. Дэвид поцеловал его в щеку и взъерошил ему волосы. Не было ни прощального взгляда, ни ощущения, что они видятся в последний раз. Дэвид поцеловал мальчика, взлохматил его, и мы вышли. Мэри помахала нам на прощание.

До холла мы ехали молча. Поставили машину на переполненной стоянке, игнорируя толпу протестующих на противоположной стороне улицы.

Мы пожали руки другим гостям и прошли к своему столику. Предполагалось, что это будет скромный обед, цивилизованное мероприятие для денежных людей в дорогих костюмах. Дэвид был вторым выступающим.

Когда он поднялся на подиум, выражение его лица изменилось. В этот момент на какую-то секунду он взглянул на собравшихся, и его глаза стали печальными.

Дэвид прикрыл глаза, вновь открыл их и заговорил. Начал он медленно. Он говорил о потоке истории и симметрии природы. О высокомерии невежества и, понизив голос, о страхе.

— А из страха вырастает ненависть, — сказал он, обведя взглядом собравшихся. — Они ненавидят нас, потому что мы другие, — продолжил он, впервые за все время повысив голос. — Так происходило всегда, когда бы вы ни заглянули в историю. И мы всегда должны противостоять этому. Мы никогда не должны уступать насилию. Но у нас есть право бояться, друзья мои. Мы должны быть бдительны, или мы потеряем все, что обрели для наших детей и для детей наших детей.

Я уже слышала эту речь или ее части. Дэвид редко пользовался заметками, предпочитая говорить «из головы», собирая риторическую конструкцию, одновременно деликатную и мудрую. Он говорил еще минут десять и перешел к заключению:

— Они предлагали ограничить наше участие в спортивных состязаниях. Они устранили нас от получения большинства стипендий. Они ограничили нашу учебу в юридических и медицинских школах и участие в программах высшего образования. Это мягкие кандалы, в которые они нас заковали, и мы не можем молча сидеть и позволять подобное.

Толпа взорвалась аплодисментами. Дэвид поднял руки, призывая всех успокоиться, и вернулся на свое место. На подиум выходили и другие ораторы, но никто из них не отличался красноречием Дэвида. Или его силой.

Когда на место вернулся последний оратор, подали обед, и мы принялись за еду. Через час, когда тарелки опустели, мы снова пожали друг другу руки и начали расходиться по машинам. Собрание закончилось.

Мы с Дэвидом не торопились, болтали со старыми друзьями, но через какое-то время и мы оказались в вестибюле. Снаружи, на стоянке, происходили какие-то бурные события. Толпа протестующих выросла. Кто-то упомянул о разбитых машинах. Когда мы выходили на улицу, Том наклонился к уху Дэвида и что-то прошептал.

Все началось с метания яиц. Том повернулся, по его широкой груди стекал яичный белок. Ярости в его глазах хватило, чтобы меня напугать. Дэвид бросился вперед, схватил его за руку. На лицах кое-кого из толпы появилось удивление, потому что даже они не ожидали, что кто-то начнет швырять в нас, чем попало. Я тоже увидела группу молодых людей, сбившихся в кучку возле угла здания с яйцами в руках и с открытыми ртами — и время словно остановилось, потому что события могли повернуть как угодно, — и с неба вдруг упало яйцо, которое оказалось не яйцом, а камнем, и угодило в лицо Саре Митчелл (кровь на ее белой коже была шокирующе красной), и события прорвало, а время метнулось в обратную сторону, и все стало происходить слишком быстро, все одновременно, а не по очереди, как положено событиям. Внезапно пальцы Дэвида клещами стиснули мою руку, приподняв и увлекая обратно к зданию, а я пыталась удержаться на ногах. Кто-то завопил.

— Все назад, внутрь! — крикнул Дэвид. И тут завопила другая женщина, но уже иначе, предупреждающе — и тогда я услышала рев, какого мне никогда не доводилось слышать, а затем новые вопли, теперь уже мужские. Кто-то выскочил из толпы и бросился на Дэвида, тот уклонился настолько быстро, что меня швырнуло в сторону, зато кулак прошел в целом футе от его головы.

— Нет! — заорал Дэвид на того идиота. — Мы этого не хотим.

Тогда придурок снова замахнулся, и на этот раз Дэвид поймал его кулак своей огромной ручищей и рывком приблизил мужчину к себе.

— Мы так не делаем, — прошипел он и швырнул его в толпу.

Дэвид опять схватил Тома за руку, пытаясь направить его обратно к зданию:

— Не будь идиотом, не позволяй себя провоцировать.

Том зарычал, но все же дал себя увести. Кто-то плюнул ему в лицо, и я увидела его мертвые глаза — на него плюнули, но в ответ он ничего не сделал. А Дэвид все тащил нас к безопасности здания, отмахиваясь от проклятий людей, которым мог двумя пальцами свернуть шею. И не отвечал им до самого конца, когда путь ему преградил худой и лысеющий сорокалетний мужчина, поднял пистолет и в упор выстрелил в грудь.

Грохот был оглушительный.

…и та старая печаль исчезла. Сменившись раскаленной добела яростью и изумлением в широко раскрытых голубых глазах.

Люди пытались разбежаться, но им помешало давление толпы. Дэвид так и стоял, зажатый в толпе, глядя на свою грудь. Мужчина выстрелил еще трижды, прежде чем Дэвид упал.

— Пепел к пеплу, прах к праху. Прими брата нашего Дэвида в свои теплые объятия.

Священник опустил руки и закрыл Библию. Широкий гроб опустили в могилу. Дело сделано.

Доктор Майклс держал мальчика, пока сестра помогала мне сесть в лимузин.

Вечером того дня, когда был убит Дэвид, после госпиталя и вопросов полиции я поехала к няне забрать сына. Мэри обняла меня, и мы долго плакали в фойе.

— Что я скажу своему двухлетнему сыну? — спросила я. — Как я ему это объясню?

Мы прошли к передней комнате, и я остановилась в дверях. Я смотрела на сына так, как будто видела его впервые. Он крепкий, как и его отец, но кости у него длиннее. Одаренный ребенок, который уже знает буквы и может прочитать некоторые слова.

И это был наш секрет: даже не исполнилось три года, а он уже учится читать. И есть еще тысячи таких же, как он — новое поколение, лучшие из двух племен.

Возможно, ошибкой Дэвида было то, что он не понял — идет война. На любой войне есть лишь определенные люди, которые сражаются — и гораздо меньше тех, кто понимает, из-за чего реально идет сражение. Эта война не отличается от прочих.

Шестьдесят тысяч лет назад в мире обитали два вида людей. Были люди льда, и были люди солнца.

Когда климат стал теплее, ледяные поля отступили. Широкую африканскую пустыню отвоевали дожди, и люди солнца двинулись на север.

Мир тогда менялся. Европейская мегафауна исчезала. Хрупкое равновесие хищник-жертва нарушилось, и самый опасный в мире хищник обнаружил, что его источник жизни испаряется в теплый воздух. Без больших стад пищи стало меньше. Крупные хищники уступили место более стройным моделям, которым для выживания требовалось меньше калорий.

Люди солнца не были сильнее, умнее или лучше людей льда. Каин не убивал своего брата Авеля. Люди снега вымерли не потому, что были недостаточно хороши. Причина была в тех костях, мускулах и мозгах. Они вымерли, потому что платить за них приходилось слишком дорого.

Но сейчас проблемы другие. Сейчас мир снова изменился. В нем опять два вида людей. Но в эту новую эпоху победу одержит не более экономичная версия человека.

Дверь лимузина захлопывается. Машина трогается. По мере того как мы подъезжаем к воротам кладбища, выкрики становятся громче. Митингующие увидели, что мы приближаемся.

В полиции сказали, что убийство Дэвида было «преступлением в состоянии аффекта». Другие сказали, что он стал «неплановой целью». Не знаю, что из этого верно. Правда умерла вместе с убийцей, когда Том разнес ему череп одним ударом кулака.

Когда мы проезжаем ворота кладбища, выкрики становятся громче. В окно ударяет снежок.

— Остановите машину! — кричу я.

Я распахиваю дверцу. Вылезаю и направляюсь к удивленному мужчине. Тот стоит, в руке у него уже готов новый комок. Я даже не знаю, что сделаю, когда подойду к нему. Я привыкла игнорировать их. Привыкла молчать в ответ.

Я даю ему пощечину. Изо всех сил.

Поначалу он настолько потрясен, что не реагирует. Я бью его снова.

На этот раз он пятится, решив, что с него хватит. Люди начинают орать на меня, и я возвращаюсь к машине. Я усаживаюсь, и водитель отъезжает.

Сын смотрит на меня, но в его глазах не страх, как я ожидала, а гнев. Гнев на толпу. Мой огромный талантливый сын… эти люди даже не представляют, что они делают. Они понятия не имеют, какую бурю на себя накликают.

Когда мы проезжаем мимо последних митингующих, я вижу высоко поднятый плакат. Они снова вопят, обнаружив, на кого могут выплеснуть ярость. На плакате только одно слово: «Сдохните!».

«Не в этот раз, — мысленно отвечаю я. — Теперь ваша очередь».

— Они не кажутся очень опасными, — заметила Сяо Лин Юнь, обращаясь к надзирательнице. Непонятно, чего от нее хочет командование «Феникса». Но Лин Юнь совершенно ничего не имела против любого повода немного отдохнуть от сочинения пьесы для двух флейт и цимбал, которая не давала ей покоя последние две недели.

В одностороннее окно наблюдения за общей камерой Сяо Лин Юнь рассматривала пятерых подростков, которые, скрестив ноги, сидели полукругом на полу. Перед ними лежали табличка и две кисти. Чернил не было, кисти не предназначались для каллиграфии. Девочка с короткими темными волосами вытянула руку и быстрыми движениями изобразила два символа. На табличке появилась карта, и все пятеро стали внимательно изучать ее.

— Тем не менее они предприняли попытку убить генерала «Феникса», — сказала надзирательница. — То, что мы захватили их в плен, это чистое везение.

Надзирательница начертала что-то в своей личной табличке, и здесь тоже появилась карта. На ней она обрисовала небольшую часть. Масштаб увеличился, и нужная область заполнила все пространство экрана.

— Кружочки обозначают планеры, — пояснила она, — а треугольники — драконов.

Лин Юнь взглянула на поле боя:

— Кто побеждает?

По велению надзирательницы табличка повторила последний ход. Эскадрилья драконов потеснила подразделение планеров. Один дракон побелел — значит, умер — и, растворившись, исчез с карты. Надзирательница улыбнулась:

— Террористы начинают совершать промашки.

Лин Юнь подумала, что генералу «Феникса» потребовались услуги музыканта для восстановления порядка в капризных и беспокойных Мирах Праха. Она не являлась лучшей кандидатурой для подобной цели, но не была и худшей: магистр музыки — да, но без философской склонности к истинной мудрости. Возможно, ее выбрали, учитывая высокое положение ее дяди, занимающего должность управляющего транспортом и поставками. Она была достаточно практичной, чтобы не обижаться на такие вещи.

— Вот уж не думала, что узникам предлагают какие-то развлечения, — несколько нерешительно заметила Лин Юнь. На самом деле она очень удивилась, что их тотчас же не казнили.

— Это не развлечение, — с упреком ответила надзирательница. — Каждый гражданин имеет право на образование.

Ну, конечно. Государственная установка провозглашает, что Миры Праха уже принадлежат империи, несмотря на реальное положение дел.

— Включая и классическое искусство, я полагаю, — сказала она. — Но я не художник, я музыкант.

Они предложат ей обучать музыке убийц? Если так, то зачем?

— Музыка — королева искусств, не правда ли? — сказала надзирательница.

Вот уж не ожидала, что придется беседовать о философии музыки с солдатом.

— Согласно традиции, — осторожно кивнула Лин Юнь. Она продвигалась по служебной лестнице, сочиняя произведения, которые никогда слишком далеко не отклонялись от традиционных устоев.

Самый важный урок музыки ей преподал не наставник, а один из слуг в доме ее родителей. Тот, чье имя Лин Юнь напрочь забыла, любил напевать, помешивая суп или нарезая хлеб. Его способности к пению не были выдающимися: голос дрожал в высоком диапазоне, а гласные звуки плавали, когда он не обращал на них внимания. (Она не говорила ему об этом. Она вообще с ним не разговаривала. Ее родители были бы недовольны.) Но у этого человека было двое маленьких детей, которые помогали ему в работе, и они тоже распевали песенки, громко и ужасно фальшиво.

Наблюдая за слугой и его детьми, Лин Юнь постигла главное: ценность музыки зависит не от возможности влиять на перемещение пяти элементов, но от способности затрагивать душу. Она хотела писать музыку, которую любой мог бы напевать для себя, которая нравилась бы каждому. Это мнение противоречило тем высоким идеалам, стремление к которым прививал ей наставник. Естественно, собственные рассуждения Лин Юнь держала при себе.

Надзирательница еще раз потыкала кистью в табличку. В ответ посредине экрана возник образ механического дракона. Он был белого цвета, с зубчатыми красными метками на суставчатых крыльях.

— Это один из захваченных драконов? — спросила Лин Юнь.

— К сожалению, нет, — ответила надзирательница. — Мы лишь мельком увидели, как два террориста спустились на них, но драконы исчезли, словно по волшебству. Мы хотим знать, где и как их прячут.

Лин Юнь вгляделась в дракона. Кто бы ни изобразил его, это явно был ненастоящий художник: недоставало свободной беглости линий. Но пропорции были выдержаны точно и аккуратно. Она могла видеть, где крылья соединяются с телом, сочленения, обеспечивающие движение, а если присмотреться повнимательнее, то даже некоторые элементы управления возле сиденья пилота.

— Кто это нарисовал?

Надзирательница качнула головой в сторону окна:

— Темноволосая девочка. Ее зовут У Вэнь Чжи.

Имя мужское, но в Мирах Праха, видимо, все не так. Лин Юнь ощутила всплеск недозволенного одобрения. Пытаясь подавить в себе мятежный дух, она сказала:

— Вэнь Чжи нарисовала вам картинку, а вы ожидаете, что изображение раскроет вам все тайны Миров Праха. Конечно, девочка — признанный террорист и не может ничего не знать… Или она пошла на это под мучительными пытками?

— Нет, это лишь часть игры, в которую они играют с генералом, — пояснила надзирательница.

— Не вижу связи, — сказала она.

Интересно, почему первоочередной задачей генерала стала игра? Вэйци[11] не является частью официального образования, и в табличке нет игр, которыми Лин Юнь баловалась, будучи студенткой.

Надзирательница улыбнулась, словно уловив ее мысли:

— Она воплощает переживания и ощущения. Когда игра подводит итоги битвы, она соотносит результаты с эмблемой пилота, чтобы определить ее силу и потери. Возьмем к примеру дракона Вэнь Чжи. Прежде всего, его дизайн явно намекает на специализацию в ближнем бою, в противовес дракону Мескеталиота, — она ненадолго переключила изображение на другое, — у которого на плечах находятся симметрично установленные самострелы. — Она вернулась к белому дракону Вэнь Чжи. — Как бы то ни было, обратите внимание на строгую сдержанность линий. Пилот всегда пребывает в состоянии боевой готовности, и это постоянно понуждает его быть в изнуряющем напряжении. Этим можно воспользоваться.

— У генерала тоже есть своя эмблема в игре, я полагаю, — сказала Лин Юнь.

— Конечно, — ответила надзирательница, но не спешила показать ее музыкантше. — Позвольте мне рассказать о наших пятерых террористах. У Вэнь Чжи родом из Первой колонии, — названиями двух основных колоний империи служили их номера. — Вэнь Чжи уже три раза пыталась убить себя. Она плохо спит по ночам, но отказывается от медитаций и лекарственных средств.

«Я бы тоже отказалась», — подумала Лин Юнь.

— Молодого человека с длинной косой зовут Ко. Он жил в нескольких Мирах Праха и говорит на многих языках, но по акценту можно предположить, что его родиной была Арани. Любопытно, что именно Ко предупредил нас о третьей попытке суицида Вэнь Чжи. И Вэнь Чжи это не понравилось.

Рядом с Ко сидит парень со шрамом, это Мескеталиот из Стрейкен Окх. Мы подозреваем, что он работал в отделе разведки Стрейкена, перед тем как завербоваться в Драконий корпус.

Девушка со светлыми волосами — Перетта, хотя остальные зовут ее Перьяс. Мы так и не выяснили почему, и они смотрят на нас, как на умалишенных, когда мы об этом спрашиваем, а сама девица откликается на любое из этих имен. Лингвисты говорят, что Перьяс — мужской вариант ее имени, но врачи подтверждают ее женскую сущность. Она из Кириса. Не обманись ее приятными манерами. Она та самая, что разрушила Шан Юань.

Лин Юнь от удивления даже приоткрыла рот, но через некоторое время смогла спросить:

— Она?

Шан Юань, город с населением в несколько миллионов человек, был полностью уничтожен во время ежегодного Фестиваля фонариков, которым и был знаменит.

— Я думала, что штормовой удар был природным катаклизмом…

Надзирательница смерила Лин Юнь особо циничным взглядом:

— Природные явления не сметают каждое здание в городе и не вызывают взрыв каждого фонарика. Это была элементная атака.

— Наверное, это секретная информация.

— Технически — да, но многие сами догадались.

— У нее было много помощников?

Губы надзирательницы скривились:

— Мир Праха Кирис не взял на себя ответственности за нападение. Насколько мы сумели выяснить, Перетта всё сделала сама.

— Ладно, — сказала Лин Юнь. Она шагнула к одностороннему окну и внимательно посмотрела на Перетту-Перьяса, пытаясь разглядеть черты убийственной жестокости в открытом, улыбчивом выражении нежного лица девочки. — А кто пятый, забившийся вон туда, в угол?

— Это Ли Чэн Го из Второй колонии, — ответила надзирательница. — В первый же день он убил двух наших стражников. Естественно, по пути сюда все они внесли свой вклад в копилку смерти, но первенство, безусловно, держит Перетта.

— Это ужасно, — сказала Лин Юнь, но подумала: «Должно быть, Миры Праха в совершенном отчаянии, если отправляют на смерть детей».

Генерал «Феникса» два года назад послал убийц к лидеру Миров Праха; видимо, это их контрудар.

— Итак, — продолжила она, — по одному террористу из каждого Мира Праха: Первая и Вторая колонии, Арани, Стрейкен Окх и Кирис. Последние три мира были основаны народами, впоследствии порабощенными империей.

— Верно. — Надзирательница повертела кисть в руке. — Генерал «Феникса» желает, чтобы вы открыли тайну террористов.

«О нет!» — подумала Лин Юнь. За все почетные награды, которыми императрица щедро одарила главнокомандующего «Феникса», его прозвали Неистовым генералом. Он начал карьеру пилотом планера, а ведь каждому известно, что пилоты безрассудны и сумасбродны. Чрезмерное влечение к огню и дереву выводит их разум из равновесия.

С другой стороны, Лин Юнь всю жизнь склоняла голову — пусть иногда и с некоторой досадой — перед вышестоящими персонами, а этот человек добился неоспоримых достижений и высокого общественного положения. Это достойно уважения.

— Я не солдат, — сказала Лин Юнь, — и не следователь. Чего вы ожидаете от меня?

Надзирательница улыбнулась:

— У каждого террориста в игре есть своя эмблема, свой символический образ.

Лин Юнь вдруг вспомнила, как в детстве нарисовала автопортрет. Это произошло, к ее смущению, прямо в прихожей дома ее родителей: кривоватый круг лица, малюсенькие глазки и точечка носа, плотная копна волос и широко разведенные ручки…

— Почему они согласились играть? — спросила она.

— Потому что альтернативой была смерть. Но у них есть и какая-то своя скрытая цель, а время, возможно, уходит. Вам следует изучить ход игры — мы обеспечим вас полной аналитической информацией, поскольку вряд ли вы хороший тактик — и изображения драконов. Ваша задача — сочинение сюиты из пяти частей, по одной для каждого дракона, а значит, для каждого пилота.

— Пилота?

— Они считают себя пилотами, хотя мы полностью уверены, что только Перетта и Мескеталиот обучались этому навыку. Возможно, их тайна заключается лишь в обнаружении нарушителей блокады и замысле уничтожить их, — несколько неуверенно сказала надзирательница.

— Каждому дракону своя часть сюиты… Вы думаете, что если соответствующие пилотам символические образы положить на музыку, гармонизировать с высшим искусством, то можно узнать тайну террористов и способ одержать над ними победу?

— Именно так.

— Я сделаю все, что в моих силах, — сказала Сяо Лин Юнь.

— Уверена, что сделаешь, — кивнула надзирательница.

В гостинице каждому из нас дали по большому номеру. Учитель посоветовал немного отдохнуть, упорядочить впечатления, почитать что-нибудь, а потом прогуляться вместе по городу. И ни в коем случае не думать о завтрашней игре, дать мозгу «отоспаться».

Но я сразу же сел перед проектором, как и намеревался, и включил логи моего будущего противника. Я уже просматривал их перед выездом, но все никак не мог понять, что меня смущало. Он играл словно по какому-то заранее прописанному плану. Будто знал, что соперник сделает так-то. И всегда готовил противовес. Всегда уверенно, будто сама судьба вела его от победы к победе. А в интервью спокойно улыбался, пожимал плечами и говорил: «Так было!».

Интересно, как он это делает?

Я не успел серьезно над этим поразмыслить, как прибежали Шурри и Петр, ужасно возбужденные и вдобавок запыхавшиеся. Оно понятно, им заняться нечем, вот и развлекаются, как хотят, пока я тут пытаюсь придумать, как же мне победить. Выигрывать-то надо, не зря же мы сюда приехали.

Они заговорили наперебой:

— Он живет…

— Живет на этаж…

— На этаж ниже!

— Ниже нас прямо!

— Прямо под…

— Нами!

Я спросил: «Кто живет?». Оказалось, тот самый соперник. У нас двенадцатый этаж, а у них одиннадцатый. Я решил, что это неплохой знак. Уже сейчас я нахожусь выше противника, ха. То ли еще будет на игре.

А потом Петр предложил навестить его. «Интересно же посмотреть, какой он вживую», — подмигнул он мне и переглянулся с Шурри. Все ясно, заранее договорились и теперь меня будут подбивать на разведку. Хотя я бы и сам пошел, чего скрывать. Но надо же было проявить серьезность. Все-таки участник финала. Поэтому я поломался немного для вида, а потом согласился — только не надо, чтобы учитель об этом знал. И Марта тоже.

Мы спустились на этаж ниже и пошли к номеру, который был расположен так же, как мой. Стучать не стали, а сразу зашли внутрь, договорившись, что если там не он — извинимся и уйдем.

Но это был он.

Сидел и что-то смотрел на проекторе. Я с удивлением узнал один из моих матчей. Значит, он тоже просматривает игры соперников. Наверняка именно в эти моменты и придумывает свою стратегию.

Он сидел спиной, потому не понял, кто именно вошел, а просто сказал: «Крис, закрой дверь». Мы закрыли дверь, решив пока не говорить, что это никакой не Крис. А он знай себе продолжает: «Крис, посмотри. У этого парня никакой системы. Такое ощущение, что он просто поступает наудачу или как ему хочется. Надеется на «если бы». Интересно, как он дошел до финала с таким отношением?».

Тут я обиделся — была у меня система, как без нее, — не сдержался и сказал:

— Так же, как и победит в этом самом финале.

Парень резко обернулся.

— Чего надо? — спросил он.

— Да ничего, просто посмотреть на тебя пришли.

— И что, насмотрелся? — он обращался только ко мне.

Видимо, ребят это задело. Петр дернул меня за рукав, а Шурри бросил:

— Да что на такого смотреть? Пошли отсюда.

— А зачем приходили тогда? Как-то нелогично. Хотя ты и играешь так же.

Ага, это уже настоящий камень в мой огород. Что бы такого обидного придумать?

— А ты словно робот! Шаг влево, шаг вправо равняется побегу!

— Чего-о?

— Того-о!

Он вскочил с кресла, я шагнул к нему, сжав кулаки. Игра игрой, но хорошая драка еще никому не мешала. И только мы собрались решить проблему, как настоящие взрослые парни, вошла какая-то дама.

— Что здесь происходит?

— Ничего. Мы просто делимся тактикой, — ответил выскочка.

— Понятно, Артур. А тактикой всегда делятся с таким воинственным выражением лица?

Он промолчал, а я сказал, что мы уже, собственно, уходим. Она очень внимательно посмотрела на нас, эта женщина, но ничего не сказала.

— До встречи на поле, — сказал Артур.

— До встречи, — ответил я.

А потом мы наткнулись на Марту. Поднимались по лестнице, а она тут как тут.

— А что это вы тут делаете? — спрашивает.

Ну, лучшее оружие — нападение, поэтому я тоже поинтересовался:

— А ты?

— Меня девочки из другой команды пригласили поболтать.

— Секреты выведать? — спросил Петр.

Марта почему-то покраснела.

— Нет. Просто.

— Смотри, не вздумай предавать Марка.

— Дурак! — Марта презрительно на него посмотрела и, высоко подняв подбородок, прошла мимо. Да так быстро прошла, что я догнал ее уже на пороге комнаты. Надо же было все-таки послушать, что у Артура в команде говорят и кто за него в поддержке играет. Ведь дуться друг на друга потом можно будет сколько угодно. Послезавтра, например. Или всю оставшуюся жизнь.

Пожалуй, едва ли не самое живучее, что есть в любом народе, — это его мифы. Давным-давно нет ни одного древнего грека, а мы продолжаем следить за подвигами Геракла. Разрушена цивилизация майя, а спустя пятьсот лет умы лихорадит, оттого что их календарь обрывается на 2012 годе по европейскому летосчислению. Словно это изощренная индейская месть сквозь века за погубленную бледнолицыми культуру (впрочем, скандалист Мел Гибсон своим «Апокалиптио» постарался доказать, что те лишь довершили дело самораспада),

Рубеж тысячелетий продолжает будоражить настроения обывателей, и кинематограф отражает их в зеркале экрана в виде всевозможных фильмов-катастроф и постапокалиптических картин. Отдельный вопрос, на который до сих пор нет ответа, чего же больше в таких фильмах: массовой психотерапии, позволяющей аккуратно «сбросить пар» тревог, или нагнетания массовой истерии. Сперва конец света назначили на 1999 год, настолько «привлекательной» оказалась дата. Затем принялись стращать народ «проблемой-2000». Потом реанимировали уничтоженную в начале 90-х сеть Скайнет, которая таки обеспечила еще не одно пришествие киборга Т-800. Но уже и 1999-й, и 2000-й, и даже 2003-й позади, Уже и киноастероиды в количестве нескольких штук едва не столкнулись с Землей. И вот на счастье пугателей подходит 2012 год. Не прячьте ваши денежки, иначе быть беде… Может сложиться впечатление, что настойчивое муссирование «роковой» даты кто-то сознательно использует, дабы отвлечь зрителей, слушателей и читателей от менее очевидной и эффектной, но более серьезной опасности. Действительно, что там какой-то финансовый кризис по сравнению со вспышкой солнечной активности!

Очередной масштабный фильм-катастрофа Роланда Эммериха под названием «2012» был проанонсирован заранее. Однако детали сюжета особенно не разглашались. Было понятно, что в сценарии планете уготован пространный «абзац», но как именно погибнет мир и как именно спасутся герои, — а выжить они должны были бы по определению, — оставалось неясным. Ходили слухи, что дело даже коснется иных измерений. Однако новые «Звездные врата» Эммерих решил не открывать и ограничился геологией. Режиссер признался, что давно хотел снять фильм о всемирном потопе, а дата оказалась только удобным сюжетным поводом. К тому же последний фильм маэстро отсылает к его ранней, студенческой работе «Ноев ковчег: Бегство во Вселенную», снятой еще на родине, в Германии. Тем не менее вышел стопроцентный фильм от «американского» Эммериха. Все, что мы ожидаем от картин такого рода и к чему уже привыкли, мы увидим и здесь. Земля будет в прямом смысле уходить из-под ног героев, в последний момент успевающих запрыгнуть в очередное средство спасения, посреди всеобщего хаоса найдется место шуткам и прибауткам, а кое-кто из персонажей ухитрится в ходе борьбы за выживание даже закрутить роман. Режиссер в интервью сказал, что не хотел бы сравнений с его собственным фильмом «Послезавтра». На деле же в сюжете соединились именно «Послезавтра» и спилберговская «Война миров». От первого — линия ученого, борющегося со стихией за человеческие жизни, от второго — линия «простого американского парня», который, разумеется, в разводе и пытается среди апокалипсиса и паники спасти свою бывшую семью. Научная логика, как всегда, принесена в жертву действию: как четвертый ледниковый период в «Послезавтра» наступил за пару дней, так и потоп случается даже быстрее своего библейского предшественника.

Однако есть по меньшей мере три момента, которые выделяют «2012» из других катастроф в целом и творчества Эммериха в частности.

Во-первых, это зрелищная сторона. Собственно, именно она, а не спекулятивная цифра в названии, заставляет публику штурмовать билетные кассы. Со времен «Дня независимости» режиссер по мелочам не разменивался и насылал на Америку, а вслед за ней и на весь мир все новые и новые напасти. Атаки пришельцев, нападение гигантского ящера-мутанта, упомянутый четвертый ледниковый и теперь, наконец, глобальные сдвиги земной коры. После того, что устроил с планетой Эммерих в «2012», его последователи должны по меньшей мере взорвать Солнечную систему. Зритель в деталях успевает рассмотреть, как десятки и сотни машин, словно разноцветные драже, сыплются с автострад в тектонические разломы, гигантские цунами опрокидывают корабли, а городские кварталы складываются, как плашки домино. В каждой сцене действий разрушений больше, чем в целом «Послезавтра», который упрекали за то, что все тамошние спецэффекты показали еще в рекламном ролике.

Во-вторых, это мелодраматическая часть. Эммерих, конечно, не избежал присущего жанру излишнего пафоса и надрывной игры на семейных ценностях. Однако проявил чувство такта, которое выгодно отличает его фильм от той же «Войны миров» Спилберга, и сходство фабулы это лишь подчеркивает. Он не поет оду личному спасению «маленького человека». Его герои в общей неразберихе выживают, как могут, но спасутся по стечению обстоятельств только те, кто заботится не только о ближнем, но и о дальнем. Причем основные персонажи — интеллектуалы, будь то признанный темнокожий ученый или неудачливый белый писатель. Режиссер, как во всех своих последних фильмах, не прибегает к услугам раскрученных кинозвезд, а приглашает характерных актеров. Именно благодаря характеру персонажа в проект удалось привлечь Джона Кьюсака, прочно олицетворяющего амплуа типичного американца с «ай-кью» выше среднего. Любопытно, что Кьюсак третий раз подряд исполняет роль писателя в фантастическом фильме, после «1408» и «Марсианского дитя». Небезынтересно и то, что в его линии мы видим новый, доселе не встречавшийся вид политической корректности: творчество почти что графомана (роман тиражом в 500 экземпляров даже в отечественной фантастике книгой не считается) уравнивается с произведениями, например, Леонардо да Винчи.

Кроме того, Эммерих избегает всеобщей идеализации, как было в «Столкновении с бездной» или «Армагеддоне». Правительство вовсе не состоит из мудрых отцов нации. В критический момент «у руля» оказывается хитроумный, изворотливый политик, совершенно лишенный принципов и морали. И без того этически спорное дело спасения немногих в специальных «ковчегах» делается отнюдь не чистыми руками. Наконец, далеко не все центральные персонажи способны в ответственный момент проявить героизм. Перед нами обычные люди в необычных обстоятельствах.

В-третьих, это уникальная концентрация русских персонажей. Тут и президент Макаренко с брежневскими бровями, и олигарх, копирующий стереотипного итальянского мафиози, и бравый летчик, и непременная блондинка. Причем акценты уравновешены. Так, за очередной подлой выходкой олигарха почти сразу же следует гуманный жест русского президента. На фоне участившихся в голливудском кино антироссийских выпадов такой ход можно даже посчитать глотком свежего воздуха.

Роланд Эммерих пока больше не намерен снимать фильмы-катастрофы. Он собирается поставить драму о Шекспире, а потом заняться экранизацией цикла романов Азимова об «Основании». Планы режиссера явно простираются дальше 2012 года. И то хорошо.

Продолжаем рассказ о современной фантастической анимации в разных странах мира, начатый в прошлом номере. Цель — попытаться отыскать драгоценный камень воображения, который может остаться не замеченным нами из-за того, что обычно мы обращаем внимание только на мультпродукцию США и Японии. Первая часть обзора завершилась на фильмах, сделанных в Центральной Европе. Самое время переместиться на север, в Скандинавию.

Предлагаем вашему вниманию традиционный обзор российских фантастических кинопремьер ближайшего полугодия. Даты премьер предварительные и могут быть перенесены.

Этот роман-буриме замыслил и осуществил в 1927 году тогдашний редактор журнала «Огонек» Михаил Кольцов. Уникален этот проект уже тем, что далеко не каждое буриме оказывается завершенным произведением, а это получилось. Во-вторых, редактор популярного издания собрал поистине звездный состав. Вот он в алфавитном порядке: Александр Аросев, Исаак Бабель, Феоктист Березовский, Сергей Буданцев, Александр Грин, Ефим Зозуля, А. Зорич, Михаил Зощенко, Вера Инбер, Вениамин Каверин, Борис Лавренев, Леонид Леонов, Юрий Либединский, Владимир Лидин, Николай Ляшко, Георгий Никифоров, Лев Никулин, Алексей Новиков-Прибой, Н. Огнев, Алексей Свирский, Михаил Слонимский, Алексей Толстой, Константин Федин, Александр Яковлев, ну, и сам Михаил Кольцов. 25 писателей — 25 глав романа. Конечно, кто-то из вышеперечисленных авторов был вскоре репрессирован и забыт. Кто-то написал свои главные произведения позже, как Леонов и Каверин. Кто-то известен широкой общественности лишь отдельными произведениям, как Лавренев со своим прекрасно экранизированным «Сорок первым» или Инбер с ее рассказами для детей. Но и количество писателей, чьи имена на слуху и спустя 80 лет, составляют в этом списке изрядную долю.

В качестве «затравки» было предложено начало, написанное Александром Грином. Он собирался создать роман «Мотылек», но отложил работу. Завязка проста, но таинственна: в городе один за другим происходит череда страшных пожаров, каким-то таинственным образом все они связаны с желто-синими бабочками, которые вроде бы порождают пламя… Кольцов перенес действие из абстрактно-гриновской страны в Советскую Россию, в провинциальный южный город Златогорск и запустил буриме. Гриновское начало было откровенно фантастическим и, как ни пытались различные авторы увести действие куда-то в сторону, в бытописательство или пролетарский пафос, роман до самого финала таким и оставался — криминально-фантастическим.

Конечно, противоборство было сильным — каждый писатель тянул что-то свое, близкое. Свирский увлекся описанием криминальных элементов. Либединский препоручил все активное действие прогрессивно настроенным пролетариям. Инбер ввела еврейскую семью и энергичного пионера. Известный маринист Новиков-Прибой организовал морской порт и красочно спалил в нем танкер с нефтью. Фельетонист, известный под псевдонимом А. Зорич, натужно острил…

Наиболее интересно анализировать внутреннее «противоборство» двух самых ярких, если не сказать гениальных авторов, природа гения которых прямо противоположна — Грина и Бабеля. Как будто специально все, что у Грина покрыто флером романтизма, изысканности и фантастической загадки, у Бабеля предельно приземлено и нарочито опошлено. У Грина в городе появляется загадочный иностранец, он возводит необычный дом, заселяет его странными людьми… У Бабеля он оказывается замученным жизнью в Советской России старым евреем-эмигрантом, который по глупости нанял на бирже невостребованных обществом работников из бывших, один из которых выстроил ему нелепейшее здание, а другие взялись вести дела так, что его теперь «здесь черти хватают».

Однако Алексей Толстой, писавший XVII главу, поддержал собрата-фантаста. Он вернулся к теме бабочек, важной в начале и забытой в середине. Он ввел молодую женщину-ученого, двадцатилетнего профессора, раскрывшего тайну «огнеопасных» мотыльков. Эта глава — чистая НФ! Но наивная, как все НФ-книги тех времен. Оказывается, у бабочек в пыльце присутствует неизвестный доселе элемент таблицы Менделеева, который при полете «разлагает азот воздуха» и «выделяет атомы водорода», что и дает вспышку. Присутствуют понятия «жизненная сила», «эманация», однако за ними вполне угадывается идея радиоактивности. Чем не провидение! Зощенко, писавший XIX главу, тему «огнеопасных» насекомых продолжил, но по-своему, с народным юмором — у него бабочка «летит и вращается и искру из себя выпущает», потому что «при ней вроде, как бы сказать, зажигалка такая пристроена… вот искра и выпущается». Автор, писавший под псевдонимом Н. Огнев, в XXI главе вновь подпустил научной фантастики — он определил атомный вес неизвестного элемента и поместил его в один ряд с радием, торием и ураном…

Так роман, начавшийся как фантастическая сказка, преодолел ухабы бытописательства и к финалу приобрел уверенные черты научно-фантастического боевика. Аросев в XXIII главе, которая так и называется «Марсианин», намекнул на инопланетное происхождение таинственного иностранца из странного дома: «Есть… ученые, которые говорят, что среди людей, происшедших… дарвинским способом, есть люди, происхождение которых на земле иное». Теперь Струк не просто чужак-иностранец, он вообще иной! «…Двуногий, двурукий, двуглазый. Но вот глаза у него очень большие и цвета стали. А голова его тоже непомерно огромна и без волос, как полированный шар. Рост марсианина — аршин с небольшим». Фантастические мотивы теперь уже оставались до самого конца. Ефим Зозуля в XXIV (предпоследней) главе ввел гениального изобретателя, благодаря огнетушителям которого пожары в Златогорске были полностью прекращены, а число персонажей фантастическим способом уменьшилось — для этого тоже был изобретен специальный прибор… Однако Михаилу Кольцову нужно было другое. Он завершал роман и по мере сил сводил все линии (хотя кое-какие хвосты все-таки остались), а в конечном итоге вывел произведение совсем на другой уровень. Были пожары? Конечно, их придумали писатели! Как и весь город Златогорск. Но выдумывая, они неожиданно попали в самую суть — Советская Россия в кольце врагов, кругом вредители, всюду шпионы… А ведь период повальной шпиономании еще не начался. Тоже своего рода прозрение. Роман кончается словами: «Большие пожары» позади, великие пожары — впереди!». Что было впереди, мы все знаем… Еще одно прозрение.

Вот так 25 писателей сообща, но не сговариваясь, из сказки Грина сделали прогноз на двадцать лет вперед.