Все началось с одного визита. Я пошел к своему старо­му другу и застал его сочиняющим какую-то книгу.

— Что это ты делаешь? — спросил я.

— Составляю «Словарь литераторов»,— ответил он. Я попросил его показать мне уже написанную часть, полистал ее и увидел, что там сплошные звезды от лите­ратуры: либо старые, испытанные таланты, либо моло­дые дарования, которые принесут новую славу нашему искусству. Большинство старых были еще живы. Я не имел чести учиться у них лично, но читал их произве­дения и сейчас был вдвойне счастлив побольше узнать об их жизни и творчестве. Внезапно мои глаза остано­вились на одном имени: Чжуан Чжун. Я не мог считать его своим закадычным другом, однако был знаком с ним и с интересом прочел следующее:

«Чжуан Чжун. Известный современный писатель. Родился 1 января 1930 года, настоящее имя — Фусян (Счастливчик), основной псевдоним — Чжуан Чжун (Торжественный, Важный). Отец его был банков­ским служащим, часто оставался безработным, и тогда у него было много временя для самообразования. Чжуан с детства увлекался литературой и любил про­сматривать китайские и иностранные книги на книжных лотках уездного города. Еще в средней школе он стал зачинателем и руководителем школьного литературного кружка «Весенняя вода», написал немало произведе­ний (роман «Любовь бамбука и сливы», сборник очер­ков «Просторы», поэтический сборник «Зимнее путе­шествие»), но из-за жестокого гоминьдановского гнета ни одно из них не вышло в свет.

Весной 1949 года, когда Пекин был освобожден революционерами от гоминьдановцев, Чжуан в первых рядах добровольцев вступил в армию, совершил с ней поход на юг и в боях обрел настоящий опыт и закалку. После освобождения страны Чжуан Чжун был демоби­лизован и около года познавал жизнь у грохочущих заводских станков и в бедствующей деревне. Тогда он снова начал творить, но теперь он писал все на основе настоящего знания жизни рабочих, крестьян и солдат. В феврале 1951 года он публикует очерк «Заря зани­мается на востоке». В следующем году вышел рассказ «Безмолвный источник». С тех пор Чжуан Чжун сочи­нил множество произведений — как индивидуально, так и в соавторстве. Лучшим является роман «Всегда впе­ред», написанный в новаторской форме киносценария. Это было первое в нашей стране масштабное произведе­ние, направленное против правого оппортунизма и в то же время отражающее руководящую роль партии, проникнутое подлинно боевым духом. Роман был заме­чен центральным руководством и сделал Чжуана довольно известным писателем.

Впоследствии Чжуан Чжун участвовал во многих творческих совещаниях на высшем уровне и написал рассказы «Гремят боевые барабаны», «Красный свет», «Пучина счастья», «Мертвая хватка», «Светлая голова», очерки «Голубое небо», «Высокая гора», «Я видел море», «Красный путь» и т. д. Некоторые были опубликованы, другие — нет. Еще он написал киносценарии «Разверну­тый план» и «Попутный ветер», но их никто не поста­вил.

В 1969 году, после IX съезда КПК, Чжуан Чжун за выдающиеся заслуги перед культурной революцией был принят в партию и направлен в группу культуры при Госсовете. Сейчас этот маститый писатель собирает и перерабатывает свои произведения, утерянные или не опубликованные во время господства «банды четырех». Он даже написал специальную пьесу «Борись, борись, борись!», направленную против диктатуры банды и проникнутую горячим политическим пафосом, глубокой жизненной философией, отмеченную прекрасным зна­нием действительности, живым и сочным языком, представляющую в конкретных образах всю специфику острой и сложной борьбы той эпохи...»

Я прочел эту статью единым духом и, наверное, прочел бы даже быстрее, если бы мне не помешал мой старый друг, сказавший, что эта статья написана самим Чжуан Чжуном. Узнав его неповторимый творческий почерк, я вздрогнул, и перед моими глазами, как в кино, промелькнула вся жизнь Чжуана. Я вновь и вновь всматривался в статью и видел в каждой строке все новые подтексты, все новые глубины. Я поражался скромности этого писателя, тому, как много существен­ного о себе он опустил. Но таких пропусков быть не должно! Все это — поистине драгоценный материал для истории литературы, и если он будет упущен, потеря окажется невосполнимой.

Мои мысли зашевелились, поднялись, готовые взле­теть, и я почувствовал, что не в силах их удержать. Ведь я вполне гожусь стать исследователем выдающегося писателя Чжуан Чжуна — подобно тому как за границей есть кандидаты и доктора наук, которые специализи­руются на творчестве одного крупного литератора.

Что же написать? Первым делом, конечно, приду­мать название книги, но оно как раз и не складывалось. Мучительно размышляя, я ходил по комнате, пил чай, курил, бесконечное число раз протирал очки, но вдохно­вение, казалось, покинуло меня. Простого заглавия не могу придумать, а еще взялся писать биографию знаме­нитого литератора! Я почти пал духом и тут вдруг сообразил: да я же, сидя на осле, ищу осла! В свое время вождь цзаофаней Би Юнгэ называл Чжуан Чжу­на «редким писателем» или «крупным писателем». Эти слова прилепились к Чжуану, так почему же не исполь­зовать их в заглавии книги о нем? Выходит: «История крупного писателя». Но это, к сожалению, не совсем точно. Ведь я располагаю только разрозненными фак­тами о Чжуан Чжуне, из них нельзя сложить подлин­ной истории. Лучше всего остановиться на названии «неофициальная история». Да, оно точнее других соот­ветствует тому, что я хочу написать.

Итак, заглавие книги родилось: «Неофициальная история крупного писателя». А то, что я сейчас сказал, прошу считать предисловием.

Однажды я имел счастье слышать доклад Чжуан Чжуна о его творческом опыте. Поскольку это был один из первых докладов, да еще столь блестящей героической личности, руководство придавало ему очень большое значение. Если я не ошибаюсь, Чжуан делил в нем свое прошлое по крайней мере на четыре этапа...

Но, сколько я ни роюсь в памяти, я не могу найти в жизни Чжуан Чжуна ни одного момента, который обычно характеризуют так: «В бурях классовой борьбы наш герой сверкнул, точно молния на темном небе». Правда, местом своего рождения он объявил Хунань, утверждая, что в этой провинции жили два поколения его семьи, но я никогда не слыхал, чтобы предки Чжуа­на имели хоть какое-нибудь касательство к подвигам хунаньских революционеров. Его отец владел меняльной лавкой, однако Чжуан уверял, будто происходит из стопроцентного бедняцкого или в крайнем случае се­редняцкого рода, хотя никто не мог доказать даже малей­шую его причастность к кровавым классовым битвам. Оказывается, в его прошлом много сомнительного. Я снова останавливаюсь в затруднении и вздыхаю...

Внезапно на темном небе действительно сверкнула молния, причем даже радужная. Это я вспомнил о «трех с минусом».

Читатели могут удивиться и спросить: почему именно «три» да еще «с минусом»? Когда я увидел эту цифру на воротах дома Чжуан Чжуна, я тоже очень удивился. Потом один из его соседей, шаловливый школьник, объяснил мне, что это означает «три с на­тяжкой». Не исключена возможность, что сам мальчишка все и написал. Правда, «три» на целую единицу мень­ше чем четыре этапа в биографии Чжуана, но о них тоже стоит поговорить, так как эта тройка обладает своим происхождением, эволюцией, значением и цен­ностью.

Она означает три трудности в жизни Чжуан Чжуна. Первая трудность связана с прошлым. Однажды, во время выступления в школе, его попросили рассказать какую-нибудь боевую историю: с выстрелами, смертями, погонями и прочими захватывающими моментами. Видя в Чжуане старого революционера, ребята с горящими глазами спрашивали: «Ведь вы много участвовали в боях?» Чжуан скромно улыбнулся и заговорил:

— Это было во время демократической револю­ции, когда пролетариат только начинал захватывать власть.— Он задумался, как бы вспоминая.— В то вре­мя ни южный, ни северный берег Янцзы еще не были освобождены, мы владели лишь половиной родных рек и гор! Но я не скрывался в гоминьдановских районах, не жалел об университете, в который едва не поступил, и не спрятался у себя дома, а смело пошел на юг вместе с Освободительной армией!

На этом Чжуан Чжун замолк. Ребята умоляли его продолжать, но он снова скромно улыбнулся:

— В следующий раз доскажу!

И, очень довольный, направился к выходу, окружен­ный плотной толпой ребят.

Товарищи из отдела кадров не раз говорили ему, чтобы при заполнении анкеты он датировал начало сво­ей трудовой деятельности февралем 1952 года, а не весной 1949-го. Сначала Чжуан Чжун пришел в ярость, долго спорил, а потом вдруг умолк. Почему же? Из-за старого земляка, с которым он участвовал в южном походе. Земляк рассказал, что при первом же артоб­стреле, когда осколком ранило их товарища и его кровь брызнула на лицо Чжуан Чжуна, он вообразил, что ранен сам, и попросился в госпиталь. Там ошибку сразу установили, приказали вернуться в часть, но он решил, что не имеет права рисковать собой и огорчать родите­лей, тихо дезертировал и больше года провел в мирной хунаньской деревеньке, работая в мастерской близлежа­щего города. Это и было его познание жизни «у грохо­чущих заводских станков и в бедствующей деревне».

В 1951 году он опубликовал свою первую статью (а вовсе не очерк или рассказ), втерся в доверие к литераторам, поступил в отдел культуры уезда, потом области, провинции и в итоге стал профессиональным писателем.

Говорят, что Чжуан Чжун не очень любил вспоми­нать о своем прошлом, а еще больше не любил выказы­вать уважение к прошлому других. В таких случаях он раздраженно бросал: «Если бы я родился на двадцать лет раньше, да в самом центре революции, я был бы красным дьяволенком!» Некоторые напоминали ему, что многие убежденные революционеры сами пробивались через линию фронта к революционным базам, но он стоял на своем: «Если бы в нашем доме жил командую­щий Красной Армии, я тоже попал бы в нее!» При этом голос его становился все более раздраженным, в груди полыхал справедливый огонь, глаза не предвещали ни­чего хорошего.

Вторая трудность, которая мучила его, касалась слу­жебного разряда. Вспоминая ее, он всегда мрачнел. Дело в том, что, когда Чжуан Чжун произносил свой знаменитый доклад о творческом опыте, он, согласно руководящим установкам, заклеймил описания любви в литературе, говорил, что любовь — это буржуазная за­раза, разложение, коварная попытка отнять власть у пролетариата. К величайшему сожалению, первый срыв писателя в его движении по служебной лестнице свя­зывают как раз с одной романтической историей. Мне не хотелось бы касаться ее — это могут объявить копанием в грязном белье, но ради истины придется изложить все как есть.

История эта зародилась в той самой школе, где вы­ступал Чжуан Чжун. Юные, искренние, горячие школь­ницы, только что освободившиеся от пут феодальной конфуцианской морали, не знали, что «мужчины и жен­щины должны остерегаться друг друга» или «общаться, но не приближаться». Слушая известного писателя, закаленного в революционных боях, они все пылали от возбуждения и радостно хихикали. Кто знал, что это приведет к несчастью! В тот день Чжуан возвращался домой слегка покачивающейся походкой, точно готовый взлететь. Две из школьниц, которых он видел, оказались такими красивыми, ясноглазыми и притягательными, что он не променял бы их даже на небесных фей. Он не мог забыть о них и полночи проворочался на постели, не в силах уснуть. Можно не сомневаться: его взгляд на женщин сильно поколебался. Наконец он встал, накинул на себя одежду и подошел к зеркалу: не сказать чтоб красавец, но, в общем, ничего. Нос прямой, лицо белое, длинное, зато благородное. Жаль, в уголках глаз уже появились морщины, напоминаю­щие рыбий хвост, но и они не портят общего впечатле­ния. Ничего не поделаешь, цветы опадают, а воды текут!

Что же делать с этими красотками? Он долго думал, потом взял два листа бумаги, проложил их копиркой и излил на них всю свою любовь. Письмо получилось красивым, как цветочная клумба. На каждом экземпля­ре он проставил имена своих избранниц, вложил письма в конверты и, не дожидаясь рассвета, бросил их в почтовый ящик. Теперь оставалось лишь ждать ра­достной весточки. И тут Чжуан похолодел: он вспо­мнил, что перепутал конверты! Это ужасно! Обхватив почтовый ящик, он плакал, бил себя в грудь, топал ногами, глубоко вздыхал... Когда появился почтальон, чтобы забрать из ящика корреспонденцию, Чжуан долго умолял его вернуть письма, даже собрался встать перед ним на колени и биться головой о землю, но суровый почтальон был беспощаден. Он заявил, что это противо­законно, и отказался что-либо сделать.

Через два дня после этого, когда Чжуана как раз должны были перевести из восемнадцатого служебного разряда в семнадцатый, отдел кадров получил возму­щенные письма от обеих школьниц. В результате его не повысили и к тому же заставили писать объясни­тельную записку. В ней Чжуану пришлось напирать на то, что благородный человек не может оставаться рав­нодушным к красоте и что вообще виноваты прежде всего девушки: «Они обе проявляли симпатию ко мне. Как же я мог не реагировать на это?» Затем он еще долго лил слезы, сокрушался, но семнадцатый разряд все-таки уплыл от него.

С тех пор стоило кому-нибудь упомянуть о служеб­ных разрядах, как Чжуан Чжуна просто невозможно было остановить. Он разражался длинной речью о допу­щенной к нему величайшей несправедливости, расска­зывал об одном человеке, который вместе с ним участ­вовал в южном походе, а сейчас уже имеет четырна­дцатый разряд и послан за границу в ранге первого секретаря посольства. Другой человек, как и он, освобо­ждал Ханьян, сразу получил шестнадцатый разряд и давно является уездным начальником. Третий имеет пятнадцатый разряд, хотя «в школе я был старше его на несколько классов!». И так далее, в таком же духе.

Третья трудность, мучившая Чжуан Чжуна, касалась его социального положения. Он обнаружил, что не­сколько человек в их провинции, занимавшихся лите­ратурным трудом, были членами Союза китайских писателей и имели великолепные удостоверения, обтя­нутые коричневой кожей с золотыми иероглифами. Чжуан не имел такого, а ведь он еще в школе был одним из организаторов литературного кружка и опу­бликовал первые очерки и рассказ накануне революции. Разве мог такой талантливый молодой человек оставать­ся безвестным? То, что Союз писателей еще не принял его в свои ряды, свидетельствовало лишь о недопусти­мом презрении Союза к простым людям, и терпеть это больше было нельзя. В момент наивысшего возмуще­ния Чжуан Чжун сам составил необходимую бумагу, подписался на ней за своего начальника и, когда заве­дующий канцелярией отлучился в туалет, пришлепнул к бумаге официальную печать. Это была рекомендация Чжуану в Союз писателей, а если возможно, то и в члены правления. В противном случае, говорилось в ней, Союзу будет трудно поддерживать международные свя­зи и это плохо отразится на авторитете китайской литературы в глазах мировой общественности.

К сожалению, Союз писателей оказался в высшей степени бюрократической организацией. Он долго не отвечал на письмо, а потом, приняв очередную партию литераторов, прислал Чжуан Чжуну отказ, причем на работу, да еще с приложением его письма. Начальник Чжуана в ярости заявил, что это не его подпись, и с тех пор несчастный Чжуан навсегда потерял надежду вступить в Союз. Вспоминая об этой эпопее, он каждый раз оскорбленно восклицал: «Подумаешь, Союз писате­лей! Как будто я не могу быть крупным писателем и без членства в Союзе!» Конечно, Союз китайских писателей совершил большую ошибку, не приняв его, но Чжуану от этого не стало легче.

Все названные мною трудности омрачали жизнь Чжуана. Как писал в своих стихах Ли Бо, «когда рассекаешь воду мечом, // вода продолжает течь.// Когда поднимаешь чару с вином,// вино не рассеет грусть»[1].

И судьба Чжуана подтверждает его правоту. Однажды он выпил лишнего и начал кричать на всю улицу: «Мать вашу... Я почти старый кадровый работник, почти служащий семнадцатого разряда, почти член Союза писателей, а вы...» Слюна дождем брызгала из его рта. Шатаясь, он брел к дому и непрестанно повторял одно и то же, а наутро, протрезвев, обна­ружил на своих воротах написанные углем «три с минусом», то есть «три с натяжкой».

Когда Чжуан разглядел эту цифру, он, глубоко оскорбленный, вернулся к себе в комнату, взял ручку и еще раз переписал некогда записанные им слова Ницше: «Я научу вас уважать сверхчеловека! Это море, кото­рое поглотит все исходящие от вас унижения».

От ветров и дождей оскорбительная формула на воро­тах скоро стерлась, но беспощадные людские языки продолжали работать. Наш крупный писатель постоян­но слышал за спиной все те же крайне нелестные для него слова. Особенно неприятным было то, что когда его представляли незнакомым лицам как писателя, эти люДи не выражали к нему ни малейшего почтения. Напротив, в их взглядах читались холодность и недо­умение, означавшие примерно следующее: «Писатель? А какие произведения он написал?» Они, казалось, не знали, что Чжуан был одним из организаторов школь­ного литературного кружка, еще до революции написал свои первые рассказ и очерк, а о его последующих, центральных произведениях тоже не имели понятия. Конечно, он мог только посмеяться над этими убогими людьми, их мнение совершенно его не интересовало, и все-таки обидно без конца слышать оскорбительные слова. Когда люди молчали, он по выражению их лиц чувствовал, что оскорбление только что прозвучало. Чжуан успокаивал себя изречением Ницше, но все же трудно существовать среди унижений. «Раз здесь меня не понимают, найдется место, где меня оценят»,— думал он, и будущие успехи дружно подмигивали ему, как бесчисленные звезды летней ночью. Решив снова «забить в гонги и барабаны», он перебрался в другую провинцию.

Даже ангел, спустившись на землю, должен первым делом напрячь свои мысли и мускулы, чтобы добиться удачи. Чжуан Чжун непрерывным потоком посылал свои рукописи в одно издательство за другим, но эти рукописи так же непрерывно возвращались. Почтальо­ны, вероятно, не понимали, какие важные вещи они пересылают, и часто отдавали их мальчишкам, играв­шим за воротами, а мальчишки стучали в дверь и на­распев кричали: «Дядя Чжуан! Снова ваш пакет!» Постепенно они начали просто орать: «Пакет!» Чжуан подозревал, что все это нарочно подстроено, однако прямых доказательств не имел. Свой гнев ему пришлось сосредоточить на издательствах, которые «не способны увидеть даже гору Тайшань». Самым обидным было то, что едва он успевал запечатать и отправить один пакет, как возвращался другой, а его нужно было вскрыть, снова запечатать, надписать адрес и послать в третье издательство.

За всеми этими занятиями ему на глаза однажды попалась фраза Ньютона: «Если я видел далеко, то лишь потому, что стоял на плечах гигантов». Она заставила Чжуан Чжуна призадуматься: «Ньютон имел в виду Коперника, Бруно, Кеплера, а мне на чьи плечи встать?» И в это время он услышал историю о том, как видный местный литератор Вэй Цзюе вначале тоже безуспешно рассылал свои рукописи по издательствам, где их просто засовывали в столы, а то и бросали в корзинки для бумаг. Но когда одно из его пылких сочи­нений увидел и опубликовал в своем журнале старый писатель, вошедший в литературу еще в период дви­жения «4 мая», другие произведения Вэй Цзюе сразу стали извлекать из письменных столов, наперебой печа­тать и признавать шедеврами. Узнав эту историю, Чжуан Чжун еще острее понял, что даже скакун, способный пробегать в день тысячу ли, может погибнуть в хомуте и безвестности, если не встретит своего Бо Лэ[2]. Так и настоящий герой должен найти покрови­теля, который поставит его на высокую должность, даст ему богатство и титулы, разовьет его талант.

«Но где же он, мой Бо Лэ? Где гиганты, на плечи которых я смогу встать?»

Чжуан почесал в затылке, прошелся по комнате и руг прыснул от смеха: «Ну и дурак же я! А Вэй Цзюе? Вот он, готовенький. Раз его обнаружил писатель, творивший еще в период движения «4 мая», значит, он вошел в литературу примерно в тридцатые годы. Почему бы теперь ему не обнаружить меня?» Порывшись в справочниках, он выяснил, что Вэй Цзюе был знаком не только с тем старым писателем, но даже переписывался с Лу Синем; эта переписка вошла в собрание писем Лу Синя, а подлинники выставлены под стеклом в музее. В общем, Вэй Цзюе — чуть ли не младший брат великого писателя! «Если я назову себя его учеником, то стану прямым продолжателем тради­ций «4 мая» в третьем поколении!» Размышляя об этом, Чжуан тут же дал себе слово беречь каждый штрих своей грядущей переписки с Вэй Цзюе, потому что это будут поистине бесценные для потомков документы революционной литературы.

Одно из многочисленных достоинств Чжуан Чжуна состояло в том, что он был человеком решительным и действовал немедля. В тот же вечер он уже сидел в кабинете Вэй Цзюе — правда, сидел на самом кра­ешке стула, робко и завистливо обозревая стеллажи у всех четырех стен, доверху уставленные книгами. Он не знал, что делать со своими руками, и бормотал с почти­тельной, заискивающей улыбкой:

— Учитель Вэй...

— Что вы, какой я вам учитель! — Вэй Цзюе протестующе вскинул свои худые руки, как бы делая фигуру «птица задирает хвост» из традиционной китай­ской гимнастики.— Зовите меня просто товарищем Вэем.

Чжуан горячо и в то же время сдержанно обрисовал причины, по которым он никак не может не называть Вэй Цзюе учителем. Он говорил очень долго и проник­новенно, вкладывая в каждое слово максимум убеди­тельности. Он не впадал в мещанское преклонение перед знаменитостью, в грубую и нахальную лесть, которая могла бы оттолкнуть от себя, а стремился просто подчеркнуть естественное уважение к старому, заслуженному литератору.

Пока Чжуан Чжун произносит свою вдохновенную речь, я воспользуюсь случаем и еще немного расскажу о Вэе, которого он выбрал в качестве жертвы. Вэй Цзюе обладал весьма оригинальным стилем: очень про­стым, на первый взгляд даже пресным, а в конечном итоге завораживающим и захватывающим. Он очень строго относился к словам, постоянно оттачивал их и доводил до полного блеска, подобно тому как истопник не успокаивается, пока на углях не перестанут плясать синие огоньки. Его произведения были настоящим слеп­ком человеческой жизни, поэтому доходили до самого сердца читателей. Но к собственному внешнему виду, к быту он относился равнодушно, одевался бедно, даже неряшливо. Эта бытовая небрежность и наивность, порою доходившая до глупости, еще больше оттеняла теплоту и гуманизм его произведений, хотя гуманизм, как с некоторого времени стало известно, заслу­живает самого сурового осуждения. По части гума­низма Вэй преуспел, сам ища себе горя, но об этом после.

Вернемся к тому вечеру, когда Чжуан Чжун букваль­но вывернулся наизнанку, демонстрируя честность и искренность. Вэй Цзюе, прищурив свои живые глаза на худом лице, обрамленном длинными бакенбардами, смо­трел на него с некоторым сомнением, так что в какой-то момент Чжуану стало не по себе. Но он все-таки не дрогнул и продолжал:

— Учитель Вэй, вы очень помогли мне уже в то время, когда я решил писать, но надеюсь, что вы вдохновите меня еще сильнее, научите мыслить обра­зами...

Эти слова неожиданно оказались ключом к сердцу Вэй Цзюе. Его прищуренные глаза вдруг широко рас­крылись и заблестели:

— Правильно! Вы правильно говорите! Взаимная творческая помощь — это самый лучший метод. Она приносит гораздо больше пользы, чем всякие доклады и статьи о технике письма...

Чжуан Чжун тут же привстал со своего краешка стула и отвесил глубокий поклон. Это была огромная победа, Вэй Цзюе признал его своим учеником. Такое событие нельзя оставлять втуне, его необходимо запе­чатлеть на фотографии, как воспоминание на всю жизнь! Чжуан повторил это дважды, трижды, но Вэй снова сощурился и молча улыбался, не давая своего согласия.

К счастью, во многих делах все зависит от персо­нальной активности. Победа часто строится на реши­тельном нажиме.

Однажды, когда Вэй Цзюе прогуливался по улице, он видел Чжуан Чжуна, который, весь сияя приветли­востью, попросил его зайти в ближайшую дверь. Вэй поднял голову и обнаружил, что перед ним фотоателье. Он терпеть не мог фотографироваться, но был челове­ком вежливым и не любил ставить других в неловкое положение. Решив больше не сопротивляться, он зашел в ателье, сел перед фотоаппаратом и пригласил Чжуана сесть на ту же скамью. Чжуан испуганно вытаращил глаза и процитировал трактат Хань Юя «О наставни­ке»[3] где ученик никак не смеет сесть рядом с учите­лем. Затем он подтащил старинное кресло, инкрусти­рованное нефритом, усадил Вэй Цзюе в него, а сам почтительно встал за ним, демонстрируя исключитель­ную скромность и серьезность. Вэй тоже получился очень серьезным, похожим на старого деревенского помещика, потому что ему было неловко сидеть в таком роскошном кресле.

Увеличив эту историческую фотографию «Учитель и ученик», Чжуан Чжун вставил ее в резную серебряную рамку и долго думал, куда ее повесить. На восточной стене комнаты висит портрет Мао Цзэдуна, рядом с ним нельзя. Если повесить на западную, то получается, что «ветер с востока одолевает ветер с запада», тоже нехорошо. На южную — плохая примета, на север­ную — старухи обычно вешают изображения святых. Ну и бог с ним, повешу на северную! Разве Вэй Цзюе для меня — не святой?

С тех пор каждый раз, когда Чжуан испытывал творческие муки, он бросал взгляд на портрет настав­ника — совсем как Лу Синь поступал с портретом своего японского учителя Фудзино. Но ему, в отличие от Лу Синя, подобные взгляды не прибавляли смелости, помогающей создавать беспощадные произведения о так называемых «благородных мужах». Чжуан Чжун жил в мире собственного воображения, а что это был за мир, я пока говорить не буду. Наберись терпения, читатель, и постепенно все узнаешь.

Время летело стрелой, дни и месяцы мелькали, словно ткацкие челноки, и за всеми нашими разговорами подошла весна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Что это была за весна! То оттепель, то заморозки, «расцвет природы», то снова «пасмурно и мрачно». Различные течения то возникали, то исчезали, с люд происходили всякие удивительные превращения, не именно в этой обстановке и выявлялись способност настоящих героев.

Чжуан Чжун снова сидел в кабинете Вэй Цзюе снова на краешке стула, потому что, хотя и был его учеником уже несколько лет, обладал достаточным умом, чтобы не задирать нос. Вместо этого он с пеной у рта излагал учителю сюжеты всех своих произведе­ний, а Вэй Цзюе послушно помогал его творческому процессу. Чжуан пока еще не воспарил в небе и именно поэтому уважал Вэя, как и прежде.

— Учитель Вэй...

Вэй Цзюе снова протестующе вздымал руки, точно в гимнастической фигуре «птица задирает хвост», но его преданный ученик давал понять, что он никогда не оши­бается в своих обращениях:

— Учитель Вэй! Председатель Мао в докладе на высшем государственном форуме выдвинул лозунг «Пусть расцветают все цветы, пусть соперничают все школы». Я думаю, что это должно привести к гранди­озному расцвету литературы и искусства...

Чжуан Чжун уже видел в печати немало произведе­ний, в которых развивались очень смелые взгляды и вскрывались жизненные противоречия. Каждый раз, ко­гда ему попадалась особенно удачная вещь, он вздыхал: «Этот автор далеко пойдет!» Второй вздох означал: «Как же я сам не догадался написать такое?», а третий вздох: «Я бы, конечно, написал, но время еще не при­спело». Вовсю навздыхавшись, он брался за перо, однако мысли двигались медленно, а дело еще медлен­нее. Тогда ему оставалось только одно: идти за советом к Вэй Цзюе.

Вэй, естественно, весь пылал от возбуждения и был готов говорить не переставая:

— Лозунг «Пусть расцветают все цветы, пусть соперничают все школы» в высшей степени соответ­ствует закономерностям развития литературы и искусства. Когда я задумываюсь над тем, что и как писать, то часто вспоминаю Лу Синя, который говорил, что главное — это позиция автора. Если автор — революционер то все им написанное, вне зависимости от мате­риала или объекта изображения, будет революционной литературой, потому что из фонтана всегда бьет вода, а из кровеносных сосудов — кровь.

Чжуан слушал, как Вэй Цзюе с горящими глазами говорит о Лу Сине, и уже прикидывал заголовок своей будущей статьи: «Революционер и революционная ли­тература». И подзаголовок: «О фонтане и кровеносных сосудах». А Вэй тем временем продолжал:

— Поэтому я и толкую, что, если писатель дышит одним воздухом с народом, поле его творчества не­обозримо. «В море вольготно рыбе играть, в небе воль­готно птице летать»,— говорили древние. Надо по­ощрять автора писать о том, что он хорошо знает; в изображаемом материале не должно быть никаких ограничений...

«В море вольготно рыбе играть, в небе вольготно птице летать» — пожалуй, это еще более привлекатель­ный заголовок! — думал Чжуан, размышляя о своем коронном сочинении, с помощью которого он выйдет из колыбели. Но он хорошо помнил и те пакеты, какие ему возвращали из издательств.— Эти редакторы ничего не понимают, напишу-ка я о них фельетон...»

Как всегда, сказано — сделано. Чжуан Чжун не лю­бил упускать решающего момента. Вэй Цзюе еще да­леко не выговорился, но его ученик почувствовал, что на сегодня творческих импульсов уже хватит, и, по­спешно распрощавшись, побежал домой. Там он тру­дился всю ночь до рассвета, из-под его пера выползали сплошные драконы и змеи.

Но когда его великий труд уже был близок к концу, он вдруг обнаружил в газете статью, фактически на­правленную против курса «Пусть расцветают все цве­ты», содержащую призывы «не перебарщивать», «не сво­дить личных счетов», «не увлекаться изображением любви» и так далее.

Если бы Чжуан Чжун не увидел этой статьи, все было бы в порядке, а так она его изрядно напугала: не успел председатель Мао выдвинуть лозунг, как кто-то уже поет ему отходную. Но вслед за испугом родился гнев: эта статья совершенно ошибочна, прежде всего потому, что она направлена против его, Чжуана, гени­ального произведения, с помощью которого он собирал­ся выйти из колыбели! Затем пришла еще одна мысль – пожалуй, неплохо, что такая статья появилась,— это великолепная цель, по которой нужно ударить. Правильно, напишу-ка я статью, направленную против этой статьи!

Едва он воплотил свой замысел и понес его на почту, как один осведомленный человек сообщил ему, что председатель Мао похвалил автора той статьи, сказал, что это хороший товарищ, преданный партии и государ­ству, что без таких хороших товарищей партия, госу­дарство и сам Китай могут погибнуть...

Тут уже южная дорога пошла по северной колее, все перепуталось. Если бы такое услышал человек трусоватый, то у него душа бы ушла в пятки и он на­всегда бы зарекся писать статьи. Но героизм Чжуан Чжуна состоял как раз в умении ловить момент и меняться вместе с ним. Найдя достойное применение для своего пакета, он тут же принял участие в собрании, на котором выступил со следующей горячей речью:

— Товарищ, написавший эту статью, не боится ни молний, ни громов. Он поднял руку на сильного врага. Только такой человек может называться настоящим пролетарием!

Глупый Вэй Цзюе стоял среди публики и, сощурив свои большие глаза, смотрел на него с явным недоуме­нием. По-видимому, он решил, что ему изменяет слух. А через несколько дней пришло официальное сообщение, из которого стало ясно, что до сих пор слова председателя Мао толковались неправильно. Оказывает­ся, председатель критиковал того товарища, обвиняя его в левацких тенденциях, и заявил, что он фактически выступает против курса «Пусть расцветают все цветы, пусть соперничают все школы».

— Я давно это говорил! — воскликнул Чжуан Чжун, с довольной улыбкой поглядев на Вэй Цзюе.— Вот учи­тель Вэй может подтвердить, что я сразу сказал: эта статья открыто направлена против курса «Пусть расцве­тают все цветы», выдвинутого председателем Мао! Разве не так?

Вэй Цзюе снова сощурил свои большие глаза и ничего не ответил, только загадочно ухмыльнулся.

Недаром Чжуан считал Вэя глупым. Человек написал столько превосходных произведений, а в жизни ничего не понимает, ему вечно самую суть подавай, не соображает, что иногда об этой сути лучше и не за­икаться. Так оправдывал себя Чжуан, чувствуя, какие мысли таятся за загадочной ухмылкой учителя.

Между тем все цветы продолжали расцветать, а все школы соперничать. Одни яростно обличали злоупо­требления бюрократов, другие нападали на мелочные философствования в культуре, третьи критиковали попытки чрезмерно расширить сферу борьбы и рассмат­ривать товарищей как врагов, четвертые требовали устранить недостатки нашей общественной системы. Во всем этом Чжуан, конечно, не мог отставать. «Расцве­тайте, расцветайте, расцветайте!» — кричал он, смело бросаясь вперед.

Однажды он даже написал дацзыбао такого содер­жания: «Почему товарищу, который давным-давно участвовал в революции, без всякой причины уменьшили революционный стаж на целых два года? Разве это не грубое вмешательство в биографию человека? По­чему самоотверженно трудившегося товарища на основании какого-то невинного письма понизили в служебном ранге? Разве это заслуженное наказание? Почему литератора, имеющего немалые творческие дости­жения, не пускают в Союз писателей и отделываются разными отговорками? Разве это не уничтожение кадров?»

В той провинции, где он теперь жил, мало кто знал его подноготную. Сам он, естественно, о ней не расска­зывал, но некоторые все же знали и спрашивали:

— Это что, снова «три с минусом» вылез?

— Да, «три с минусом»! — гордо отвечал Чжуан, услышав оскорбительные разговоры.— Но что означают эти «три с минусом»? Сплошную несправедливость! А нынешняя кампания нацелена как раз на то, чтобы восстановить справедливость...

При этом он так бранился и распалял себя, что иногда даже плакал.

Через некоторое время цветы перестали расцветать и началась борьба против правых элементов. Многим людям, шумевшим слишком громко и вскрывавшим общественные пороки, «надели шапку правых». Почувствовав, будто он идет по тонкому льду через огромную реку, Чжуан долго бродил с печальным лицом и вскло­коченными волосами, уголки его глаз покрылись таким количеством морщин, что стали еще больше напоминать рыбьи хвосты. Но если вы думаете, что наш крупный писатель сломился, то вы недооценили его стойкий характер. Чжуан обладал исключительной способностью момент подъема безудержно нестись вперед, а в момеи упадка — сразу поджимать хвост. На первом же собра­нии, посвященном критике правых элементов, он нача с гневом ругать правых, бить себя кулаком в грудь срывающимся голосом кричать:

— Я виноват! Мою вину невозможно измерить. Она велика, как небо! Если родная партия и героиче­ский народ помилуют меня, я готов выступить против всех правых на свете...

Он снова заплакал, и слушатели вспомнили, что мужчины не так легко исторгнуть слезы.

Едва избежав опасности, Чжуан помылся, постригся, нарядился в суконный френч и импортные — чеш­ские — ботинки и с невинным видом вновь предстал перед массами, говоря:

— Борьба против правых элементов — это великое дело. Если бы она не началась, в Китае могли бы по­вториться венгерские события!

А глупый Вэй Цзюе продолжал мертвой хваткой держаться за лозунг «Пусть расцветают все цветы, пусть соперничают все школы», твердил, что он полезен для развития литературы и науки, и все никак не мог понять, что его провозгласили для выявления «ядовитых трав». От него требовали раскаяния, но он не соглашал­ся и яростно спорил.

Чжуану не нравилась эта интеллигентщина. Только теперь он понял всю глубину древнего изречения: «Уче­ник не обязательно хуже учителя, а учитель не обяза­тельно мудрее ученика». Пытаясь передать свою муд­рость Вэй Цзюе, он терпеливо наставлял его:

— Не надо жалеть о прошлом — лучше думать о будущем. Я сейчас скажу вам одну важную вещь, и вы сразу все поймете!

Вэй Цзюе продолжал щуриться, как будто его глаза были не в силах выдержать всей яркости ума Чжуана. Тот приблизился к учителю и таинственным шепотом сказал:

— От всей души хочу вам посоветовать неизменно следовать указаниям председателя Мао! Даже если эти указания передают неправильно, даже если сами эти указания неправильны, следуйте им — и никогда не ошибетесь. Ручаюсь, что не ошибетесь, а если ошибетесь, тоже не беда!

Эти слова он произносил размеренно и проникновенно, сознавая глубочайший смысл каждого звука. Видя, что Вэй Цзюе смотрит на него с недоумением, он добавил:

— И как можно чаще громко декламируйте «Левый марш»[4]. Это навсегда избавит вас от поражений.

Если не слушаешь добрых людей, жди неприятностей. Вэй Цзюе не послушался своего ученика и опростово­лосился. Да не только опростоволосился, а крупно пострадал.

В общем-то, он заслуживал этого. Пламя борьбы против правых уже, можно сказать, обжигало ему бро­ви, а он все утверждал, что слова Лу Синя о допусти­мости изображения любого жизненного материала применимы и сегодня. Его критики обвиняли его в том, что он считает современную эпоху объектом для фелье­тонов, а он только посмеивался, не желая раскаиваться. Чжуан Чжун, помня, что он все-таки его учитель, пы­тался урезонить Вэй Цзюе, но тот упорствовал; у ста­рика в голове явно чего-то не хватало.

Из надежных источников Чжуан выяснил, что Вэя давно причислили бы к правым, если бы он не был за­блудшим одиночкой. Эта новость и испугала и обрадо­вала Чжуана. Испугала потому, что Вэй уже находился на краю пропасти, а обрадовала потому, что старика считали одиночкой, то есть не присоединяли Чжуана к нему. Но скоро могли и присоединить, так что особен­но радоваться было нельзя, да и проявлять неразборчи­вость в политических вопросах тоже. «Великий правед­ник уничтожает даже родных» — такова была добродетель древних, а сейчас самое главное — отмежеваться. Походы к учителю за советами пришлось прервать, фотография в серебряной рамке была без сожале снята со стены.

Так Чжуан Чжун неожиданно оказался в оппозиции к Вэй Цзюе. Но вскоре всех погнали на массовую выплавку стали, и они снова очутились вместе. Чжуан видел, как один старый друг Вэя советовал ему сдать в металлолом свою железную кровать, а тот раздраженно ответил: «Может, и кастрюли начнем переплавлять? Эта глупая затея приносит только ущерб народу!» Другой товарищ Вэя, учившийся экономике за границей, добавил: «Это не выплавка стали, а бессмысленн перевод сырья!»

Все эти разговоры очень напугали Чжуан Чжуна. «Мать моя родная,— подумал он,— что они болтают. Хоть это и правда, но ведь не всякую правду можно говорить!» Он искренне жалел, что стал свидетелем подобных разговоров, и не знал, что предпри­нять. Его чуткие нервы уже предчувствовали беду. В самом деле, скоро разнеслась весть о том, что на горе Лушань[5] зазвучали пулеметы и гаубицы; из­вестный своей прямотой и бескорыстием маршал Пэн Дэхуай был назван правым оппортунистом, а затем во всем Китае разгорелась ожесточенная классовая борьба.

«Если воду не трогать, она не забурлит; если чело­века не трогать, он не возбудится». Кипящие, волны политического моря ударили по нервам Чжуан Чжуна и привели его в состояние крайнего возбуждения. Он бродил по комнате и растерянно вздыхал: «Что же делать? Что делать?» Потом, все проанализировав, решил: раз уж такой человек, как Пэн Дэхуай, подвергся обстрелу, то другим людям и вовсе не прожить. Надо немедленно отмежеваться от правых оппортунистов, иначе тебя свяжут с ними одной веревкой. О левом и правом он к этому времени уже имел достаточное представление.

Дело не терпело отлагательств, поэтому на следую­щий же день после событий в Лушани он отправился к горкому партии и в его просторном холле наклеил громоподобную дацзыбао с таким заголовком: «Посмотрите на священный союз противников переплавки кастрюль!»

Глаза всех посетителей сразу устремились на Чжуана. Здесь были и удивленные, и почтительные, и испуганные, и испытующие взгляды, которые буквально сверлили его. Но в этом всеобщем внимании таилось и нечто очень приятное, словно поглаживание теплым утюгом. Самым же замечательным было то, что через ень после его дацзыбао власти официально объявили о начале борьбы против правого оппортунизма. Теперь все взгляды, устремленные на Чжуан Чжуна, казалось, говорили: «Ты обладаешь даром предвидения! Откуда ты заранее знал?» Некоторые прямо подходили к Чжуану и спрашивали его об этом, а он все больше раздувался от сознания своей невыразимой силы и чувствовал, что кожи на теле ему уже не хватает, становится даже трудновато дышать. Но он все-таки не забывал древней мудрости, что при получении щедрот нужно быть скромным, и ничего не отвечал, только молча улыбал­ся. Тем самым он выглядел таинственно, и некоторые уже говорили, что в Лушаньском пленуме участвовал его родственник. Чжуан Чжун вновь улыбался и ничего не отрицал.

Излишне пояснять, что Вэй Цзюе подвергся кри­тике вместе со своим другом-экономистом, выступав­шим против «большого скачка». В тот же вечер Чжуан Чжун снова сидел у него в кабинете, но теперь уже не на краешке стула, а на мягком диване. И все-таки он по-прежнему называл его учителем (поскольку рядом никого больше не было).

— Учитель Вэй, я надеюсь, вы понимаете меня. Или все еще нет? Одновременная борьба против пра­вого и левого уклонов — это неизбежный процесс. Вот я и решил: чем давать в руки других капитал, который может тебе навредить, лучше воспользоваться им самому и написать дацзыбао, чтобы заткнуть их поганые глотки, а заодно подчеркнуть, что вы меня ничему такому не учили...

Большие глаза Вэя снова превратились в щелки. Он сидел как деревянный, то ли слыша своего уче­ника, то ли нет. Но Чжуан чувствовал, что было грехом в такой момент не поучить немного этого упрямого старика, и продолжал:

— Сейчас в нашей жизни происходят глубокие изменения. Очень глубокие! Многие не понимают, что Китай — это славное, великое государство, умело ру­ководимое коммунистической партией. Разве можем мы ошибаться? Главный враг нашей социалистической революции — это буржуазия. Как же мы можем не бороться против правого и одновременно левого ук­лонов? Но я скажу вам откровенно одну вещь, ко­торую я понял в процессе борьбы: левый уклон — это яма с ватой, в ней тепло, мягко и приятно, а вот правый уклон — это выгребная яма, вонючая и страшная. Если в нее упадешь, никогда не отмо­ешься...

Чжуан Чжун сам был в восторге от своего глу­бокого обобщения, а восторг побуждает к творчеству. Так родилось его центральное произведение — киносце­нарий «Всегда вперед».

Конечно, эти события развивались менее быстро, чем ему хотелось. Многие люди не желали привет­ствовать новое, не понимали, что политика становит­ся центром жизни, и относились к героическим поступкам Чжуан Чжуна с прохладцей. Отослав ру­копись своего сценария, он целыми днями ждал те­леграммы с киностудии, которая пригласит его для обсуждения грядущей постановки, просматривал все газеты и журналы, касающиеся кино, и уже прики­дывал, кто будет режиссером его картины, кому луч­ше играть в ней... В день зарплаты сослуживцы, прослышавшие о сценарии, начали подзадоривать Чжуана:

— Эй, Чжуан Чжун, ты, говорят, снова запустил в небо спутник?

— Старина, пригласил бы вспрыснуть это дело! Хочется поздравить тебя...

Чжуану нравилась такая горячность. Он понимал, что если не откликнуться на нее, то люди будут обижены в лучших своих чувствах, поэтому пришлось раскошелиться и заказать ужин на десять с лишним персон в самом старинном ресторане города — «Вели­кий Китай». Во время ужина едоки чокались непре­рывно, так что поздравили его на славу.

Когда Чжуан, весь красный от выпитого вина, вернулся домой, к нему подбежал мальчишка с пер­вого этажа:

— Дяденька, вам пакет!

Чжуан Чжун похолодел от дурного предчувствия и почти наполовину протрезвел. Вскрыл пакет: так и есть, его сценарий, и даже приличного ответа не приложено, лишь несколько слов о том, что рукопись возвращается.

Ярости Чжуана не было предела. «Это ведь не только мое личное произведение,— взорвался он,— а доку­мент великого движения, нацеленного против правых! Они хотят задержать мое победоносное шествие? Не выйдет! Я всегда буду идти вперед!»

Он подал в суд и в конце концов дошел до од­ного из секретарей провинциального комитета партии, отвечающего за борьбу против правых. Этому секре­тарю часто приходилось участвовать в просмотрах, но каждый раз, когда фильм или спектакль кончался, он тут же вставал и шел к выходу. Постановщики бежали за ним следом, спрашивали его мнение, а он всегда ссылался на свою занятость и предпочитал помалкивать. Однако тут он изменил своему правилу и на титульном листе сценария начертал: «Автор ак­тивно поддерживает движение против правых. Его горячность похвальна, а политическое чутье выше вся­ких похвал!»

Вооружившись этой резолюцией, как драгоценным мечом, Чжуан Чжун снова ринулся в бой. Правда, поставить фильм ему все же не удалось, но зато он переделал свой сценарий в «кинороман» и опубликовал в одном новоиспеченном журнале. Это достижение было расценено как успех целой провинции и постав­лено в один ряд с такими «спутниками», как уро­жай в триста центнеров риса с одного му[6] или по­двиг старух, которые за одну ночь в самодельной домне выплавили тысячу тонн чугуна. Влиятельный провин­циальный критик, расхваливая этот кинороман, опуб­ликовал в газете целый подвал под названием «Звон­кая пощечина зараженным старческой болезнью правизны». К Чжуан Чжуну зачастили корреспонден­ты, он выступил по радио и вообще сбился с ног от дел.

Раньше, здороваясь с людьми, Чжуан протягивал им руку или даже две, если хотел выказать особое расположение. Теперь он решил, что иногда достаточ­но и двух-трех пальцев. Чжуан Чжун превратился в крупного писателя.

Я подсчитал, что с того мгновения, когда Чжуан Чжун обнаружил исключительное политическое чутье, до момента, когда он достиг небывалой в истории славы, прошло ровно шесть лет три месяца и семна­дцать дней. Если рассказывать все случившееся за это время, то выйдет слишком длинно; если не рас­сказывать ничего, то получится слишком коротко, по­этому я выберу золотую середину, необходимую для того, чтобы подготовить читателя к новому этапу в жизни нашего героя.

Но тут нужно осветить еще одну важную сторо­ну проблемы. Если не осветить ее сейчас, то она, чего доброго, может снова стать запретной, как было в образцовых революционных пьесах, открывших новую эру в развитии пролетарского искусства[7].

Покровители этих пьес ни за что бы не позволи­ли рисовать любовные похождения крупного писате­ля Чжуан Чжуна и усмотрели бы в таких попытках не только поношение героя, но и преступное стрем­ление использовать литературу для прославления бур­жуазной пошлости. Сам Чжуан наверняка тоже не согласился бы на такое описание. И все же я счи­таю, что не коснуться хотя бы свадьбы героя, кото­рую он столь блестяще организовал, означало бы упустить прекрасный случай для обрисовки его раз­носторонней натуры. Именно поэтому я и беру на себя смелость воткнуть иголку в щель.

Читатель, вероятно, помнит, что одна из главных труд­ностей в жизни Чжуан Чжуна возникла после того, как он послал любовные письма сразу двум девуш­кам, да еще перепутал их имена. Эта история, мож­но сказать, стала фольклорной и долго мешала ему найти себе невесту. По работе у Чжуана все было в порядке, он уже выпустил свое центральное произведение, политически совершенно безукоризненное, а вот личная жизнь пока не удалась. Как говорится в стихах:

Весной тысяча девятьсот шестьдесят шестого года Чжуан Чжун, уже неоднократно избегавший разных переделок, все-таки влип. Он крутился и так и сяк, беседовал со всеми понимающими людьми, с какими только мог, но на сей раз события были слишком масштабными, и даже он, поклонник «Левого марша», немного сплоховал. До сих пор он считал, что аб­солютная левизна гарантирует безопасность, однако в последнее время самые уважаемые работники и самые заслуженные люди утром не знали, что их ждет ве­чером. На сей раз мощь урагана была так велика, что все, кроме судей, попали в подсудимые. Чжуан Чжун очень волновался, ибо знал, что череп у него отнюдь не железный, что его прошлое не безгрешно, и если его захотят в чем-нибудь обвинить, это будет сделать легче, чем шевельнуть рукой. Как же быть? Как быть?

Пока он терзался своими опасениями и сомнени­ями, его вызвали к исполняющему обязанности пер­вого секретаря провинциального комитета. Это было сделано по инициативе того самого секретаря, кото­рый похвалил его сценарий «Всегда вперед», но Чжуана все равно прошиб холодный пот. Он обмяк от страха, в сердце у него точно били барабаны. Когда он предстал перед исполняющим обязанности первого секретаря, он, как ни силился, не увидел на его лице решительно никакого выражения: ни холодности, ни теплоты, ни радушия, ни равнодушия, ни гнева, ни радости. Уже по этому признаку Чжуан понял, что положение очень серьезно. И хотя исполняющий обязанности указал ему на стул, писатель не решался сесть даже на краешек стула.

Исполняющий обязанности коротко, не вдаваясь в подробности, обрисовал обстановку, из которой яв­ствовало, что от Чжуан Чжуна ждут помощи в ре­шении вопроса с Вэй Цзюе. Писатель тихо поддаки­вал, а в его мозгу вихрем проносились мысли о том, что решение, видимо, фактически уже принято, что Вэя хотят превратить в Дэн То[12] их провинции. «Это прекрасный случай! Если я помогу им, то миную сию заставу, а если нет, то меня сварят с Вэем в одном котле... Тут шутить нельзя, это вопрос жизни и смерти!» Он сразу согласился и дрожащим голосом акцентировал лишь два момента: то, что он был ко­гда-то учеником Вэй Цзюе, но давно отошел от него из-за политических разногласий, и то, что он клянет­ся перед партией раскрыть без малейшей утайки все, что ему известно о Вэе.

Поклявшись перед партией, он получил разрешение идти домой, а там разыскал фотографию, на которой он был изображен вместе с Вэй Цзюе, и немедленно сжег ее. Когда огонь охватил фотографию, Чжуан подумал, что стоило бы сохранить для истории хотя бы центр ее, но тут же отбросил от себя эту мысль: «Сейчас глав­ное — выжить, а о будущем заботиться не время!» Успешно выдержав борьбу с собственной мягкотелостью, он продолжал жечь фотографию вместе с рамкой, и скоро дым повалил даже на лестницу. В дверь квартиры застучали, он поспешно бросил обгорелые остатки в уборную, но унитаз, как назло, засорился.

В дверь продолжали стучать, затем послышался крик, и тут только Чжуан обессиленно и в то же время облегченно сел: он узнал голос своей жены.

— Ты что делаешь? — воскликнула она, входя.— Превратил комнату в какую-то кочегарку!

Писатель сообразил, что его прямодушная жена может стать главным препятствием для сохранения его секретов, что с ней нужно что-то делать. Он даже придумал некоторые методы, но сейчас мы о них говорить не будем.

Больше всего Чжуана волновало, как вывести на чистую воду Вэй Цзюе. Целую ночь он ворочался на кровати, словно блин на горячей сковороде, а едва рассвело, накинул одежду и помчался в ясеневую рощу парка Освобождения. Он знал, что каждое утро, невзирая на ветер или снег, Вэй делает там зарядку. Сейчас он тоже был на месте и молча, сосредоточенно совершал плавные движения традиционной гимнастики.

Чжуан Чжун пришел к нему с тайным заданием, но это была «революционная тайна», которую в выс­ших интересах, из тактических соображений выдавать было нельзя, поэтому он обратился к Вэй Цзюе очень приветливо:

— Почтеннейший! (Он помнил, что вокруг никого нет.) В последние дни обстановка очень напряженная, многое даже не понять...— Без таких слов ему было трудно заставить учителя разговориться.

Вэй Цзюе никогда не прерывал своей гимнастики, но на этот раз, против обыкновения, остановился и сказал с гневом:

— Да, непонятного действительно много! Например, осуждают У Ханя, известного историка, труды кото­рого хвалил сам председатель Мао. Порочат Дэн То, нашего крупнейшего партийного журналиста, талантли­вого и образованнейшего человека!

Этот старик действительно был очень глуп, раз в такое время лез на рожон. Но для выведывания порочащей информации лучшего объекта не сыскать.

— Почтенный Вэй! Вы читали недавние «Тезисы»? В них последние семнадцать лет объявлены периодом господства черной линии...

— Это более чем странно!

— А помните, мы с вами обсуждали проблему изобра­жаемого материала? Сейчас ее тоже критикуют, назы­вают надуманной...

— По этому поводу я всегда буду защищать мне­ние Лу Синя, который говорил, что из кровеносных сосудов может бить только кровь...

Вэй Цзюе снова начал развивать взгляды на ли­тературу, совершенно не соответствующие нынешней обстановке. Казалось, он был готов отрезать собствен­ную голову и сам преподнести ее своим врагам. Чжуан подумал, что сказанного уже вполне достаточно, чтобы выполнить поручение провинциального комитета. Если слушать дальше, то даже воды в Хуанхэ не хватит, чтобы отмыться.

Донос пришелся как нельзя кстати. Если бы Чжуан Чжун опоздал, его и самого бы замели. А теперь провинциальное начальство имело возможность устро­ить шумный митинг с осуждением врагов и притащить на него Вэй Цзюе. Предположение Чжуана полностью оправдывалось: из Вэя решили сделать местного Дэн То, главного проводника черной линии в литературе.

Когда двое верзил вытащили на сцену Вэй Цзюе, весь зал замер в испуге, слышались только вздохи и шумное дыхание. Чжуан Чжун давно подготовился к вивисекции, но и он не мог сдержать сердцебиения: не ожидал, что все будет так страшно. Хорошо еще, что он сжег эту проклятую фотографию! А вдруг люди все-таки дознаются, как униженно он просил Вэй Цзюе быть его учителем, решат, что он и сейчас его приспешник? Еще он раскаивался, что сегодня утром, вызывая Вэя на откровенность, наговорил ему немало лишних слов: что «обстановка очень напряжен­ная», что «многое даже не понять» и так далее. Ну и глупец ты, Чжуан Чжун! А еще называешься извест­ным писателем! Надо же было так разболтаться... Теперь тебя спасет только голова Вэй Цзюе!

Читатель уже знает, что неоспоримым достоинст­вом нашего героя была быстрота. Волнение, страх, раскаяние — все это промелькнуло в его мозгу за одно мгновение, а в следующий миг он уже выступил вперед и громко крикнул:

— Дайте мне слово!

Зал снова замер; даже упавшую иголку, наверное, было бы слышно. Чжуан Чжун одним прыжком взле­тел на сцену и сжал кулаки. Его лицо было иска­жено гримасой гнева. Он еще не сказал ни слова, но все видели, как трудно ему сдержать волнение. Указывая пальцем на учителя, он резко спросил:

— Черный бандит Вэй Цзюе, ты помнишь, какой яд ты изливал сегодня в ясеневой роще? Говори!

Вэй Цзюе недоуменно заморгал. А Чжуан продол­жал, не опуская своего указующего перста:

Если веником не поработать, пыль сама не выметется! Раз ты не хочешь признаваться, я разо­блачу тебя.— Он повернулся к тысячной толпе.— Вы знаете, как давно критикуют у нас вредную пьесу У Ханя «Отставка Хай Жуя» и не менее вредный сборник Дэн То «Вечерние беседы в Яньшани». Так вот, сегодня утром Вэй Цзюе расхваливал этих боль­ших ядовитых змей, воспевал их, называл их талан­тами, крупными специалистами. Особенно возмутитель­но, что он объявлял непонятной и даже ненужной великую пролетарскую культурную революцию, которая определяет судьбу и перспективы нашей партии и государства. Что это значит, товарищи?! Это значит, что он не понял своих прошлых ошибок и, видимо, никогда не поймет...

— Товарищ Чжуан Чжун, надо отвечать за свои слова! — заговорил Вэй Цзюе, еще надеясь, что это просто недоразумение, и готовясь все терпеливо объ­яснить.

— Заткнись, я тебе не товарищ! — с удвоенной яростью оборвал его Чжуан.— Если уж ты такого события не понял, значит, до смерти ничего не поймешь!

Кто-то из начальников крикнул: «Долой бандита!» Воспользовавшись этим, Чжуан рассказал, как преступ­но Вэй Цзюе относится к материалу, который долж­но отражать искусство:

— Он до сих пор считает, что художник свобо­ден в выборе объекта для изображения! Но факти­чески это либерализация литературы и искусства, фак­тически это взращивание ядовитых трав и всевозмож­ных демонов, фактически это превращение литературы и искусства в орудие реставрации капитализма...

Его бесконечные «фактически» все ближе подтал­кивали Вэй Цзюе к самому краю пропасти, но зато демонстрировали незаурядный полемический и охотни­чий талант Чжуан Чжуна.

Ниспровержение учителя было важной победой. Оно помогло Чжуану миновать первую заставу, одна­ко не давало оснований для успокоения, потому что культурная революция становилась все более свирепой и выходила за обычные рамки. Кое-что из богатого опыта, приобретенного Чжуаном за предыдущие годы, оставалось эффективным, а кое-что уже не действовало. Например, предпочтение левого уклона правому и при­вычка первым бросаться в бой по-прежнему помогали, а двух-трех усилий, которых прежде было достаточно, чтобы пройти очередную заставу, теперь явно не хва­тало. Все определялось центральным руководством и группой по проведению культурной революции: они захватывали в свои сети и карали даже самых за­служенных людей. Озверевшие главари хунвэйбинов и цзаофаней при помощи одной дацзыбао или даже одного окрика могли расправиться с любым партийным или административным работником. А о литераторах и говорить нечего — их растоптать было так же легко, как соевый творог.

Чжуан Чжун чувствовал, что хунвэйбины и цзаофани внимательно следят за ним. Даже на улицах он слышал перешептывания за своей спиной и пони­мал, что его судьба очень непрочна, что вечером она может оказаться совсем другой, нежели утром. Но влачить столь жалкое существование, сидеть со свя­занными руками и ждать смерти было отнюдь не в его характере. «Только в бушующем море проявля­ются способности героя», и мы увидим, как ловко он использовал всевозможные противоречия, чтобы выявить свою героическую сущность.

В разгар бунта, который многим казался абсолютно ненужным и ошибочным, мудрый Чжуан Чжун сде­лал для себя открытие: бунт — дело правое, он бла­готворен и упоителен, он сметает все наносное, и ничто не может ему противостоять. Раньше даже выступление против секретаря партячейки квалифици­ровалось как антипартийная деятельность, а теперь острие копья направлялось на самые большие верхи! Ни крупный чиновник, ни командующий, ни извест­ный специалист, ни герой труда, ни министр ничего не могут со мной сделать, если я не буду выходить из опре­деленных рамок. А если даже и выйду, тоже не беда: покаюсь в своих ошибках и отмоюсь, да еще контрудар нанесу. Ваша песенка спета, а моя только начинается. Смелый генерал может и императором стать!

Итак, Чжуан Чжун поднялся на бунт. В то время говорили, что заместитель главнокомандующего Линь Бяо является первым среди четырех ближайших спо­движников Мао Цзэдуна, а Чжуан скромно числил себя пятым. У него было для этого все: и красный флаг, и личная печатка, так что он представлял собой как бы командира отдельного соединения, состоящего из одного человека. Тот, кто видел его тогда, мог считать себя счастливым. Одетый в зеленую военную форму, с красной повязкой на рукаве, с личной печат­кой у пояса и красным флагом в руках, он важно шество­вал по улицам среди моря людей. Он был подлинным символом борьбы против разложения и зла, командую­щим и бойцом одновременно, своего рода новым небес­ным генералом. Никто, кроме Чжуан Чжуна, не мог бы играть эту роль так смело и величественно.

Уважаемые читатели, не надо смеяться над Чжуан Чжуном, воображавшим себя отдельным соединением! В пер­вом же решительном бою, направленном против феода­лов, капиталистов и ревизионистов, он выступил единым фронтом с крупнейшим цзаофанем провинции — Би Юнгэ, который возглавлял отряд защиты идей Мао Цзэдуна. Накануне этого боя обе армии совещались, в результате чего было достигнуто соглашение, и Би Юнгэ стал командующим операцией, а Чжуан Чжун — начальником генерального штаба.

Во всяком деле важно ухватить самое главное, понять его суть. Из одной нашумевшей передовой статьи Чжуан Чжун уловил иероглиф «хэн» («поперек») и вспомнил, что он применяется в таких словах, как «хэнму» («гневный взгляд»), «хэнлю» («неудержимый»), «хэнсин» («бесчинствовать»), «хэнцай» («богатство, на­житое бесчестным путем»), «хэнхо» («несчастье») — короче говоря, во всех случаях, когда речь идет о дисгармонии, несправедливости и жестокости. Это означало, что на нынешнем этапе революции не оши­бешься, если будешь все крушить и ломать. Сию ге­ниальную практику начальник генерального штаба ре­шил перенести в дом Вэй Цзюе.

Когда Чжуан Чжун снова появился в доме сво­его бывшего учителя, на его лице уже не было никакого за­искивающего выражения, столь неуместного для цзаофаня; он не был заражен ядовитой теорией челове­ческой сущности, расслабляющей жалостью или мел­кобуржуазным гуманизмом. В общем, в нем отсут­ствовало все, что могло бы бросить тень на револю­ционную твердость, но зато в изобилии присутство­вали героическое сознание того, что «революция — это не игрушки», бешеная ненависть к врагу и абсолют­ное бесстрашие. Только в один-единственный миг, когда цзаофани загоняли Вэй Цзюе и его домашних в самую дальнюю комнату, на этом безупречно рево­люционном лице мелькнуло какое-то другое выраже­ние (что это было? удовлетворение? раскаяние? ехидная усмешка? Этого мы, наверное, никогда не узнаем), но тут же лицо снова перекосилось, послышался треск захлопываемой двери и истошный крик: «Запереть их!» Разложившиеся Вэй Цзюе и его домашние так и не поняли, что же с ними будут делать.

А цзаофани тем временем, как быки в фарфоро­вую лавку, ворвались в кабинет Вэй Цзюе и начали там все крушить. Книги со стеллажей были сброшены и моментально превращены в груду макулатуры. По­бедоносные бойцы громко кричали:

— Сколько денег он ухнул на эти книженции!

— Что, этот старик — капиталист, владелец книж­ного магазина?

— Да эту рвань за всю жизнь не прочитаешь!

— И не надо читать: одна отрава!

Чжуан Чжун перебросился несколькими словами со своим командиром Би Юнгэ, и тот заорал, пере­крывая все остальные голоса:

— Слушайте, сейчас будет говорить наш начальник штаба Чжуан! Он объяснит, что за яд содержится в этих книгах, и определит меру преступления...

Писатель важно, как полководец на трибуну, под­нялся на тот самый стул, на краешке которого много раз сидел, придал своему лицу еще более зверское выражение и, отчаянно жестикулируя, начал:

— Вот это — двадцать четыре династийные истории, в которых увековечены биографии императоров, кня­зей, генералов и министров. Разве найдешь здесь хоть одну книгу пролетарского писателя? Вот это — грече­ские мифы, в них рассказывается о богине мести, но кому она собирается мстить в социалистическом пролетарском государстве? Там — «Божественная коме­дня». Ее автор Данте происходил из старой аристо­кратической семьи. Еще дальше — Толстой, проповед­ник непротивления злу, дедушка ревизионизма... О кни­гах последних семнадцати лет и говорить не стоит; кроме нескольких хороших (он хотел назвать свою «Всегда вперед», но из скромности не решился), все это — ядовитые травы! Вон там — фальшивое воспева­ние социалистического пути, здесь — книга о Лю Шаоци, сами понимаете, какая она! Эта книжка о зе­мельной реформе очень плохая, герой в ней умирает. Вот ту книжку состряпала одна писательница, которую разоблачили еще в пятьдесят седьмом году, а этот него­дяй не выбросил ее сочинений, бандитская душа!..

Чжуан Чжун несколькими ударами, как бог Эрлан[13], расправился со всеми книгами. Иногда он брал кни­гу в руки и оценивал ее, словно старьевщик, но ла­вочники обычно говорят слащаво, с улыбкой, а Чжуан являл собой образец самой острой и беспощадной критики. Цзаофани невольно залюбовались им.

— Здорово Чжуан работает!

— Да он просто специалист по уничтожению ядо­витых трав!

— Все книги одинаковые, а как он их точно и метко кроет! — говорили они. Но лучше всех сказал Би Юнгэ. Предводитель цзаофаней чувствовал, что должен дать самую верную оценку, долго думал, ка­кую бы похвалу выбрать, и тут вспомнил, что на его заводе иногда говорили о редких металлах или редких элементах. Это были явно дорогие штуки, поэтому он изрек:

— Эй, ни хрена вы не понимаете. Наш Чжуан — редкий писатель для всего Китая!

После его слов сразу воцарилась мертвая тишина, потому что никто не смел, да и не мог произнести более высокую похвалу, чем главарь. Би Юнгэ остал­ся этим очень доволен.

Чжуан Чжун был доволен еще больше. Сам пред­водитель цзаофаней назвал его редким писателем, да и рядовые цзаофани смотрели на него с почте­нием и завистью! Купаясь в лучах славы, он с удво­енной энергией набросился на книжную кучу и не оставил в покое ни одного писателя — ни китайского, ни иностранного, ни древнего, ни современно­го — все они подверглись его праведному гневу. Он даже подумал, что быть специалистом по уничтоже­нию ядовитых трав гораздо проще, чем выращивать ароматные цветы, то есть творить самому. Так, может быть, в этой сфере и проявить свои способности?

Когда Би Юнгэ приказал остальным выволочь на улицу этот феодальный, буржуазный и ревизионистский хлам, у Чжуана мелькнула еще одна мысль: устроить из книг Вэя выставку, которая стала бы вторым эта­пом грандиозной борьбы. Но он тут же сообразил, что это не годится, поскольку его могли бы обвинить в пропаганде ядовитых трав!

И все-таки для дальнейшего подъема красного зна­мени нужны были какие-то акции. Что же делать? Писатель пошарил глазами по кабинету Вэй Цзюе и вдруг увидел большую этажерку из темно-красного сандала. Блестяще, будем критиковать ее! Ведь она вместилище феодального, буржуазного и ревизионист­ского хлама. Но сделать это следовало с максималь­ным размахом, поэтому он доверительно наклонился к Би Юнгэ:

— Главнокомандующий, у меня есть идея насчет следующего этапа борьбы...

Он указал на этажерку и подробно изложил все детали своего плана. Еще не дождавшись конца его длинной речи, Би Юнгэ хлопнул себя по ляжкам:

— Прекрасная идея! Как сказано, так и сделаем. Сегодня же вечером соберем массовый митинг на Народ­ной площади!

Автору этих строк не довелось самому увидеть сей многотысячный митинг по критике этажерки, а такое незабываемое зрелище нужно наблюдать собст­венными глазами. Но, по свидетельству очевидцев, едва повсюду были расклеены объявления, как город забурлил. Никто не мог понять: при чем тут этажер­ка? Некоторые вульгарные люди предполагали, что она взята из дворца последнего маньчжурского импе­ратора Пу И, другие утверждали, что она принадлежала его учителю Чжэн Сяосюю, третьи — что она переде­лана из туалетного столика вдовствующей императ­рицы Цыси, изготовлена из редкого дерева и инкрус­тирована драгоценностями. Короче говоря, еще до начала митинга Народная площадь буквально ломилась от народа.

Этажерка был торжественно, поставлена на возвы­шение, Би Юнгэ облапил микрофон и своим трубным голосом произнес:

— Сегодня мы начинаем народную войну против феодального, буржуазного и ревизионистского хлама! Олицетворение этого вредоносного хлама сейчас стоит перед вами. Оно кажется большим и крепким, но на самом деле это бумажный тигр. Каждый из нас может сокрушить его одним пальцем!

Затем на сцену вышел заслуженный боец против разложения и зла, красный писатель Чжуан Чжун. Его обличительная речь была построена в форме оли­цетворения, велась от лица самой этажерки и назы­валась: «Я — вместилище порока». Говорят, что он соединил названия всех ядовитых книг, стоявших на этой этажерке, в большое стихотворение, и готовился произнести их одно за другим, но едва он выкрикнул самые первые слова: «Я — вместилище порока!» — как кто-то из начальников гаркнул: «Долой!», толпа нап­ряглась, зашевелилась, и ринулась вперед. Би Юнгэ и Чжуан Чжун орали, пытаясь остановить ее, но все было напрасно. Кулаки масс, как капли дождя, за­барабанили по этажерке и заодно по тому, кто ее олицетворял. Через несколько минут все было конче­но, от этажерки остались только щепки, которые к тому же были унесены массами как боевые трофеи. Несравненный боец с разложением и злом лежал на земле, раскинув руки и ноги. Би Юнгэ пнул его, думая, что он мертв, но писатель со стоном поднялся. Физиономия у него вся распухла и посинела, на го­лове красовалась шишка величиной с куриное яйцо, однако боевой дух отнюдь не покинул его, и он тут же сделал два заявления: 1) его побили хорошие, достойные люди, побили по чистому недоразумению, 2) из этого эпизода можно извлечь глубокий воспи­тательный смысл, связанный с классовой борьбой, увидеть, до какой степени дошла ненависть револю­ционных масс к феодальному, буржуазному и ревизио­нистскому хламу.

Оба описанных этапа борьбы закончились блестящей победой, всколыхнувшей весь город. Чжуан Чжун на­ходился, на вершине блаженства. Но даже небо ино­гда не может предугадать движение ветра и облаков: неожиданно этого закаленного бойца изловили.

Однажды вечером Народная площадь снова была пол­на народа, и Би Юнгэ, облапив микрофон, зычным голосом говорил:

— Сейчас перед вами предстанет жалкий шут, собака, которая посмела лаять на небо и злобно нападать на нашего самого-самого-самого-самого лю­бимого вождя, великого полководца и учителя, слав­ного кормчего — председателя Мао. В своей злобе эта собака дошла до полного бешенства, терпеть ее больше нельзя. Скажите, что делать с этой собакой?

— Вытащить ее сюда и показать народу!

— Вытащить и бросить на землю, да еще насту­пить ей на голову, чтоб никогда не поднялась!

Первую фразу произнесли все, а вторую — слева от сцены. Эта фраза привлекла общее внимание, лю­ди вытягивали головы, чтобы разглядеть, кто ее выкрик­нул, и увидели Чжуан Чжуна. Одни, указывая на него, говорили: «Это он, он!» Другие уточняли: «Это знаменитый Чжуан Чжун. Помните, как он называл себя вместилищем порока?» Писатель, довольный, усмехался. Внезапно раздался вопль:

— Это он выступил против революции и предсе­дателя Мао!

Несколько здоровенных детин, стоявших возле сце­ны, решительно направились к Чжуану. Писатель по­думал: «Наверное, контрреволюционер спрятался за моей спиной. Как же я не заметил этого типа? Пло­хо дело, мне изменяет наблюдательность!» И он, под­няв кулаки, изо всех сил возопил:

— Схватить его!

В ту же минуту его схватили и бросили на зем­лю. Он хотел извернуться, закричать, что ни в чем не виноват, но чья-то тяжелая нога встала ему на шею и выдавила из него весь воздух. Затем писателя подняли, повесили на шею огромную доску с его именем, перечеркнутым крест-накрест, заставили со­гнуться до земли и так, на четвереньках, всего обделав­шегося, втащили на сцену. Он снова хотел закричать, что не виноват, однако Би Юнгэ, руководивший ми­тингом, опередил его. Подняв над головой небольшую газету, он загрохотал:

Этот мерзавец выпустил газетку «Борьба с раз­ложением и злом», напечатав физиономию Лю Шаоци прямо на голове председателя Мао!

Я не виноват, ничего этого не было! — в холодном поту завопил Чжуан Чжун, перемешивая слова со слезами. Но едва он выкрикнул это, как стоявшие за ним детины так крутанули доску с его именем, что проволока, на которой она висела, сдавила ему горло, и он снова задохнулся. Правда, уши у него еще работали, и он слышал, как со сцены его громко называли членом контрреволюционного «Клуба Петефи», втершимся в ряды цзаофаней; говорили, что еще в пятьдесят седьмом году, когда правые выступили против партии, он тоже бешено нападал на партию... Чжуан Чжун, согнутый в три погибели, истекая потом, жалобно скулил: «Зачем так говорить? Вспомните лучше, как мы вместе громили черное гнездо Вэй Цзюе, крити­ковали этажерку, вспомните о моих больших заслугах, а то сейчас свой своего не узнает, море вторгается во дворец морского царя-дракона! Это страшная не­справедливость, я настоящий левый, участвовал во многих движениях, всегда был активен, всегда впереди...»

Полночи его обличали, а потом поволокли, как скотину на убой, и заперли в коровник. По дороге писатель снова кричал, что он не виноват, тогда один из цзаофаней сунул ему под нос газету «Борьба с разложением и злом», которую редактировал Чжуан:

— Ты еще отпираешься?! Смотри сам, доказатель­ства железные!

Чжуан вгляделся: действительно, карикатура на Лю Шаоци, когда газету сложили, отпечаталась на портрете председателя Мао.

— Помилуйте! — взмолился писатель.— Это же слу­чайность, чистая случайность!

— Ах ты сука! Продолжаешь отпираться? Лучше честно признайся в скоих черных замыслах, а иначе никто тебя не помилует! — выругался цзаофань и, заперев дверь коровника, ушел.

Чжуан поморгал в полутьме глазами, пошмыгал носом, запах отнюдь не обрадовал его. Он не знал, что газета была только поводом для его ареста, а настоящая причина состояла в том, что во время совместных выступлений с цзаофанями он вообразил себя слишком независимым и проболтался об этом. Би Юнгэ велел приструнить его, для цзаофаней не было ничего проще, вот так все и получилось. Но писатель чувствовал себя крайне униженным: «Я же боролся с черной линией, а меня ни за что ни про что сунули в коровник, это...» Слезы потоком хлынули из его глаз, и он продолжал уже вслух:

— Я вовсе не выступал против председателя Мао, я беспредельно предан ему, ни одного «танца верно­сти» не пропустил и еще готов танцевать! На про­шлой демонстрации я танцевал от вокзала до самой пристани, ни секундочки не отдохнул, даже туфлю потерял, а меня обвиняют...

Он стучал себя кулаком в грудь, топал ногами, кричал и плакал, так что «коровы» в конце концов проснулись, начали переглядываться заспанными глаза­ми и поняли, что у них появился новый товарищ.

— Чжуан, ты бы отдохнул лучше! — раздался в ушах писателя знакомый голос. Чжуан подпрыгнул от испуга, сразу поняв, что это Вэй Цзюе — тот самый черный бандит, с которым он боролся. Вглядевшись внимательнее, он увидел чуть ли не всех «быков и змей» местной литературы: черного поэта тридцатых годов Цзян Фэна, выпускника яньаньской лусиневской академии Гао Цайшэна, автора антипартийного романа «Звезды» Лю Хуа, создателя ядовитых пьес Шэнь Цзюня, прозаика Янь Миня, которого в пятьдесят седь­мом году причислили к правым за рассказ, направлен­ный против бюрократизма... Наш крупный писатель дернулся, как будто его ударило током, ему стало еще горше, чем тогда, когда его прорабатывали. «Какой стыд! Меня, левого, поместили в компанию этих ядови­тых гадов, а я не знал и плакал перед ними!»

Он решительно унял слезы. В его душе осталась только бдительность, бдительность и еще раз бдитель­ность. Широко раскрытыми глазами он наблюдал за каждым движением и взглядом этих черных бандитов, прислушивался к их перешептываниям, сонному бреду, мольбам о прощении, которые им полагалось повторять. Он все старался запоминать, потому что в этом черном гнезде классовая борьба была особенно напряженной, о ней не следовало забывать ни на минуту, и тогда, может быть, наступит момент для реабилитации.

Такой момент настал уже на следующий день после водворения писателя в коровник. Но тут я должен извиниться перед читателями и предупредить, что изо­бражение этого героического акта требует не совсем приличных слов и, возможно, не всем придется по нраву.

В тот день главарь цзаофаней Би Юнгэ явился в коровник с инспекцией. Все «быки и змеи» с испи­санными досками на шеях были выведены на улицу и построены в ряд. Би Юнгэ, округлив глаза, важно подошел к ним, а сопровождавший его охранник-цзаофань громко крикнул:

— Эй вы, навострите свои собачьи уши, главно­командующий Би сейчас будет поучать вас!

Би Юнгэ гордо распрямил плечи, еще больше округ­лил свои маленькие глазки и зыркнул ими по сторонам. Писателю стало совсем обидно. Сколько раз они в про­цессе совместной борьбы сидели рядом, а сейчас Чжуан превратился в какого-то жалкого пленника и вынужден униженно стоять перед Би. Да, в этом «благородном муже» не сыщешь ни благородства, ни чувства долга! Чжуану хотелось многое сказать, но он понимал, что сейчас это невозможно; оставалось лишь верить, что когда-нибудь удастся поговорить с Би и тот вспомнит старую дружбу.

Между тем Би Юнгэ вовсе и не смотрел на него, он лишь похохатывал:

— Писатели-бумагомаратели. Ха-ха-ха! Художники от слова «худо». Га-га-га! Вы над нами семнадцать лет властвовали... Признаете это? А?

Угодливые смешки и гневное фырканье слились в один звук, а потом все сразу стихло, слышалось только шумное дыхание простуженных узников. И в этот мо­мент кто-то из «коров» вдруг громко пустил ветры, как будто в знак протеста. Протест был таким неожидан­ным, смелым, дерзким, что даже видавший виды Би Юнгэ остолбенел. Он молчал, наверное, секунд десять, прежде чем очнулся и загремел:

— Кто это?! Какая собака посмела лаять на небо и отвечать на мои слова подобным образом? Кто это? Три шага вперед!

Никто не шелохнулся, но все стояли напряженно, чувствуя, что порох может вот-вот взорваться. Чжуан Чжун тоже стоял, вытаращив глаза, и соображал, кто же это мог быть. Внезапно кто-то тихо добавил:

— Просто орудийный залп!

Чжуан Чжун скосил глаза и увидел, что это правый новеллист Янь Минь, который в свое время призывал вторгаться в жизнь. Чжуан поглядел на него, и тот пре­зрительно усмехнулся в ответ, как будто говоря: «Ну что, знаменитый левак, попал с нами в один переплет?» «Нет уж,— гневно подумал Чжуан,— я ни за что не останусь с вами вместе»,— и выкрикнул:

— Разрешите доложить!

Би Юнгэ бросил на писателя удивленный взгляд, но разрешил. Чжуан вдохновенно начал:

— Необходимо до конца расследовать, кто пустил ядовитые газы, потому что это новое проявление клас­совой борьбы, заслуживающее самого серьезного вни­мания. Почему они были выпущены не раньше и не позже, как в тот момент, когда главнокомандующий Би заговорил с нами о семнадцатилетнем господстве черной линии в литературе? И потом, этот громкий звук: он явно направлен против пролетарского дела! Это самый бесстыдный протест, самое злобное наступление!

— Это все, что ты хотел доложить? — нетерпеливо спросил Би Юнгэ, давая понять, что такими способно­стями к анализу он и сам обладает.

— Нет, у меня есть нечто более важное,— быстро ответил Чжуан, боясь, что сейчас его лишат права голоса.— Янь Минь только что сказал: «Просто орудий­ный залп!» Что это значит?! Это настолько серьезно, что я даже не могу выразить. Пусть он сам объяснит.

Би Юнгэ кое-что понял, но тоже не мог выразить, насколько это серьезно. Хотя в предыдущий день он и наказал Чжуан Чжуна из тактических соображений, теперь ему была на руку его поддержка. Он приказал всем провинившимся убраться в коровник, а последую­щие несколько дней посвятил критике Янь Миня — за газы и за «орудийный залп». В процессе этой борьбы Чжуан Чжун снова проявил свои способности забегать вперед. Но вернуться в ряды цзаофаней ему все же не удалось, что очень печалило его. Он поклялся, что любой ценой вырвется из коровника.

К счастью, небо не забывает бедных людей, и такой случай вскоре представился. Когда на следующее утро революционные массы, как обычно, танцевали танец верности, «быков и змей» вытащили из коровника, поставили со склоненными головами лицом к востоку и велели громко каяться в своих страшных преступле­ниях. Поскольку все заключенные каялись одновремен­но, разобрать их слова могли только рядом стоящие, а остальные слышали сплошное жужжание. Но наш остроглазый и остроухий писатель, не забывая каяться сам, одновременно всячески присматривался к тем, кто стоял впереди (присматриваться ко всем окружающим он не мог, ибо ему не позволяли поворачиваться), и в один прекрасный момент увидел, как правый новел­лист Янь Минь, рассказывая о своих преступлениях перед заместителем командующего Линь Бяо, закаш­лялся, а потом с силой отхаркнул мокроту.

Чжуан Чжуна точно громом поразило. «Что это значит?! — воскликнул он про себя.— Это же непри­крытое выражение ненависти к заместителю командую­щего? Большее вредительство трудно себе предста­вить!» Он тут же возопил, что у него есть исключитель­но важное сообщение, и, едва общее покаяние окончи­лось, доложил, как Янь Минь, совершая неслыханную политическую диверсию, плевал на заместителя коман­дующего Линь Бяо.

Понятно, что Янь Миню пришлось плохо. Ему при­помнили и газы, и «орудийный залп», и давний призыв вторгаться в жизнь, а Чжуан Чжун стал героем дня. Его даже выпустили из коровника и перевели в конюш­ню. Правда, перед цзаофанями он по-прежнему должен был стоять по струнке, но «быков и змей» мог теперь вовсю поучать и ругать. Во время танца верности ему уже нужно было не каяться, а просто надзирать за «быками и змеями». Тут он проявил высокое классовое чутье и специфический боевой дух. 

Как говорится, «удары грома потрясают вселенную, восточный ветер разгоняет остатки туч». Старый бюро­кратический аппарат, правивший семнадцать лет, начи­ная с 1949 года, был полностью сломан. Воцарилась новая, революционная власть хунвэйбинов и цзаофаней. Горы пели, моря смеялись, гремели боевые барабаны, реяли красные знамена. В эти радостные дни все, кто не делал революцию, то есть работники старого аппа­рата, вместе с их женами, детьми и прочими домочадца­ми, захватив свой скарб, отправились в «школы седьмо­го мая». Создание этой великой армии было продикто­вано необходимостью продолжать революцию в усло­виях диктатуры пролетариата, организовать красные опорные базы, осуществить грандиозный план председа­теля Мао по воспитанию кадров.

Би Юнгэ, только что назначенный заместителем председателя ревкома провинции, закатав рукава своей зеленой армейской формы и потрясая кулаками, выступал перед многотысячной толпой, сидевшей на затертых до блеска камнях Народной площади.

Чжуан Чжун, проведя три дня в коровнике и пять месяцев в конюшне, был назначен на высокий пост «быковода» — надзирателя за «быками и змеями». Сей­час он сидел в первом ряду и, навострив уши, почти­тельно слушал. Перед митингом он подошел к Би Юнгэ с докладом о настроениях местных деятелей культуры, и новоявленный чиновник, уперев руки в бока, заорал: «Всех этих мерзких черепах отправить в первую оче­редь, пусть они там все подохнут!» Вспоминая об этом, сообразительный Чжуан Чжун одновременно ду­мал и о будущем. Ему в голову пришла прекрасная идея, представлявшая собой крупное юридическое новшество.

На следующий день прохожие, сгрудившись у дома Чжуана, изумленно читали следующее объявление, написанное большими черными иероглифами на белой бумаге: «Чжуан Чжун объявляет о своем добровольном домашнем заточении». И не думайте, что это была шут­ка. Писатель вынашивал свою декларацию целую ночь, так что мы должны отнестись к ней с полной серьез­ностью. Он действительно запер себя дома и отказался куда-либо выходить. Любопытные заглядывали в окна, чтобы понять, в чем дело, и видели его сидящим с печальным выражением лица, в полном одиночестве. Когда его спрашивали о причинах, он только махал рукой и говорил: «Я хочу, чтобы революция вызрела в самой глубине моей души, иначе я не смогу стать насто­ящим революционером и не буду достоин присоединить­ся к великой «армии седьмого мая»...» И становился еще сосредоточеннее и печальнее.

Так он сидел несколько дней и, похоже, даже отка­зался от пищи. Соседи, особенно старики, уже начали волноваться: не погубит ли он себя, не умертвит ли свою плоть?

Читатели могут спросить: а куда делась его красивая жена? Дело в том, что вскоре после начала великой пролетарской культурной революции писатель, боясь, что его деревенская половина не обладает достаточ­ной бдительностью и умением хранить тайны, на всякий случай отослал ее назад к родителям. Поэтому сейчас он и сидел дома наедине со своей тенью, зани­маясь революционным самосозерцанием.

После трех дней его добровольного затворничества главари литературных цзаофаней передали ему приказ поторопиться и собирать веши, потому что на завтра уже назначен всеобщий поход в деревню. При этом известии писатель опечалился еще больше, чем тогда, когда был забракован его сценарий «Всегда вперед». Но, поскольку он все же был автором этого сценария, ему хотелось двигаться только вперед. Наутро он сам нарушил свое заточение и вышел на улицу. Все вокруг было запружено народом. Писатель остановился на перекрестке, не зная, куда идти, и вдруг увидел вдали серо-голубую легковую машину. Он мигом перебежал улицу, перемахнул через подстриженный газон и очу­тился перед самым носом машины, которая собиралась заворачивать. Шофер нажал на тормоза, яростно за-сигналил, хотел как следует выругать его, но Чжуан уже сунул голову в заднее окно машины:

— Начальник, у меня есть для вас очень важное сообщение!

Он прекрасно знал, что в этой машине ездит Би Юнгэ. Сначала тот хотел рассердиться, недовольный, что его задержали, однако приветливая и вместе с тем скромная улыбка Чжуан Чжуна, его почтительная поза смягчили начальника, заставили его сменить гнев на милость. В свое время он, что называется, схватил писателя за косичку и даже посадил в коровник, но Чжуан вел себя примерно и в коровнике и в конюшне. Вот почему сейчас, увидев его улыбающуюся физионо­мию, Би Юнгэ не рассердился, а великодушно спросил:

— Ну что тебе, старина?

Когда помещик из «Подлинной истории Акью» на­зывал главного героя «стариной», тот, пожалуй, не радо­вался так, как Чжуан. Останавливая машину, писатель лишь хотел обратиться с петицией, но о чем будет эта петиция, еще не успел подумать. К счастью, он был человеком сметливым и тут же заговорил отшлифован­ными фразами:

— Начальник! Я с безграничным уважением и лю­бовью отношусь к образцовым революционным пьесам, которые самой кровью своего сердца создает для нас центральное руководство. Я глубоко и всесторонне изучаю их и нижайше прошу вас дать мне возмож­ность внести посильный вклад в прославление этих образцовых пьес...

— Что ж, я поддерживаю твой революционный по­рыв. Образцовые пьесы — это проявление подлинных чувств пролетариата, выражение его любви к централь­ному руководству, воплощение...— одним духом выпа­лил Би Юнгэ.

— А как же поход в деревню? — поспешно, но очень к месту вставил Чжуан Чжун.

— Какая там деревня! Ты должен сочинить об этих пьесах хвалебную статью для журнала «Хунци». Это прославит нашу красную власть, наш пролетариат, всю нашу провинцию.

— Тогда напишите мне, пожалуйста, соответствую­щую записку,— подхватил Чжуан Чжун, протягивая Би Юнгэ авторучку с уже снятым колпачком и листок, вырванный из записной книжки.

Заместитель председателя ревкома взял ручку и мигом начертал следующее:

«Начальнику оркоддела Вану Сигодня я встретил знаминитого и реткого песателя нашей провинции Чжуан Чжуна. Он хочит напесатъ статью о риволюционных обрасцовых пьесах. Это дело очинь харошее и полезное для нашего цинтрального руководства. Паэтаму в диревню ему ехать ни нужно...»

Уважаемые читатели! Я хочу предупредить вас, что ошибкам в этой записке не нужно придавать большого значения, потому что она стала подлинным маяком для нашего писателя, путеводной звездой, которая вывела его к свету. С тех пор Чжуан Чжун действительно стал редким писателем. Через несколько лет он далеко затмил своей славой Би Юнгэ и иногда даже с благодарностью вспоминал его. Но это уже последующие события, о которых мы пока говорить не будем.

Вернемся к тому дню, когда многие, с женами и детьми, везя на повозках или неся на носилках больных и беременных, двинулись в «школы седьмого мая». Повозки скрипели, лошади ржали, а редкий писатель, оставленный в городе представителем красной власти, радостно провожал уходящих. Увидев Вэй Цзюе, он снисходительно похлопал его по плечу и сказал:

— Старина, революционные массы совершенно правильно ниспровергли нас, потом совершенно пра­вильно освободили нас, и вообще все совершенно пра­вильно! Я тоже было собрал свои пожитки, стремясь участвовать в этом историческом походе, но меня оставили писать статью о революционных образцовых пьесах! Отказаться от такого почетного поручения было бы просто немыслимо, поэтому вы идите первыми, а я вас догоню. До скорого свидания!

Вэй Цзюе, казалось, вовсе не печалился, что его фактически не освободили, а сослали в деревню; не обижался он и на Чжуан Чжуна за предательство. Он лишь простодушно улыбнулся и продолжал тащить свои кое-как связанные вещи. Чжуан снова подивился его глупости: и такие бесчувственные люди еще могут что-то писать?

Домой он вернулся в приподнятом настроении, как будто его посадили на край облака. Он даже хотел сложить по этому поводу стихи, но ничего не получа­лось; с трудом вспомнил строки Хань Юя, немного подходящие к случаю:

Почти забыв о сне и пище и просидев целых полмесяца, Чжуан Чжун в конце концов написал длинный панеги­рик о революционных образцовых пьесах. На сей раз ему даже не пришлось подавать петиции, заместитель председателя ревкома Би Юнгэ сам почтительно взял эту статью обеими руками, сказав, что завтра он едет в Пекин и лично передаст ее в группу культуры Госсо­вета для последующего ознакомления центрального руководства. Хотя главарь провинциальных цзаофаней отличался большой заносчивостью и грубостью, такая статья была ему очень нужна, потому что ее публикация действительно прибавила бы славы провинции. Он го­ворил об этом без устали.

Конечно, Чжуан Чжун считался известным писате­лем, и одна статья не играла для него особой роли, но эта была его первым произведением, созданным в разгар великой пролетарской культурной революции, первым критическим выступлением об образцовых пьесах и всей новой литературе, первым его обращением в верхи и даже в самый штаб революционного проле­тариата. Поэтому Чжуан Чжун и радовался и беспо­коился, нервы его были напряжены до предела. Каждая фраза статьи отпечаталась в его мозгу, словно отлитая в свинцовые литеры. Вкрадчивый внутренний голос го­ворил ему: «Как хорошо, что ты написал такую важную статью, восславил храм подлинного искусства и заклей­мил литературные трупы!» Но другой, гневный, голос возражал: «А достаточно ли решительно ты рассчитался с теми ядовитыми гадами, которые семнадцать лет тер­зали нашу литературу и выступали против поднятого в ней красного знамени?» Эти два голоса то засовыва­ли его в раскаленную добела домну, то вытаскивали на землю, скованную льдом и снегом, обдуваемую суровы­ми северными ветрами. Подобной пытки не мог выдер­жать даже такой герой, как Чжуан Чжун, поэтому в конце концов он дико устал и захотел спать.

И тут вдруг кто-то за окном позвал его. Сначала писатель не мог подняться, потом все-таки встал, по­дошел к окну, но никого не обнаружил. Он снова улегся — снова крик, и снова никого нет. Вместо этого он увидел в темноте ворота уездного города и надврат-ную башню, возвышающуюся словно черный великан. Откуда здесь его родной город? Уж не попал ли он в преисподнюю? Чжуан вошел в знакомые ворота, там было черным-черно и ни одного звука, как будто все люди исчезли. В этой гнетущей тишине внезапно раз­дался страшный стон, какой мог издать только умира­ющий человек. Чжуан Чжун бросился вперед, добежал до своего родного дома и рядом с ним увидел полураз­валившуюся хижину, где жили его соседи. Он вспомнил, что среди них была одна сумасшедшая старуха, которая вечно ходила с распущенными волосами, желтым худым лицом и гневно округлившимися глазами. Завидев кого-нибудь, она разевала рот, вытягивала свои тонкие грязные руки и норовила ударить или укусить. Муж был вынужден посадить ее на толстую железную цепь, но Чжуан каждый раз, когда проходил мимо, все равно дрожал от страха и покрывался холодным потом, как будто сумасшедшая могла напасть на него и съесть.

Теперь Чжуан Чжун понял, что старуха умерла, заглянул в хижину и при колеблющемся свете масля­ной лампы увидел ее труп, лежащий на полу, по-преж­нему с распущенными волосами. Ужас, знакомый еще с детства, подкатил к его сердцу, волосы встали дыбом, руки и ноги похолодели. И вдруг умершая начала мед­ленно подниматься, тянуться к нему... Чжуан не мог ни крикнуть, ни шевельнуться: казалось, его связали тон­кой проволокой, он хотел освободиться от нее, но еще больше запутывался. Давным-давно ему рассказывали, что после смерти люди превращаются в духов. Так, может быть, это вовсе не труп старухи, а ее дух, чудодейственным образом связавший его? Он совсем обезумел от страха, громко крикнул и проснулся. Оказывается, это был только сон! Но сердце бешено колотилось, на лбу выступил холодный пот, вокруг тела действительно обвивалась проволока. Чжуан Чжун сно­ва вздрогнул: откуда она? Что все это значит?! И тут он сообразил, что на эту проволоку он вешал свою одежду. Она, видимо, свалилась, а Чжуан, когда ворочался во сне, накрутил ее на себя. Тем не менее он продолжал сомневаться и еще несколько дней провел в страхе.

Как же истолковать этот сон? Немало помучившись, Чжуан Чжун наконец вспомнил то, что когда-то гово­рили ему старики: страшный сон нужно толковать на­оборот, это счастливое предзнаменование. Но в течение нескольких дней никаких приятных вестей не прихо­дило. Однажды писатель встретил на улице Би Юнгэ и был поражен тем, что тот только хмыкнул ему в ответ. Чжуан знал, что каждое движение этого челове­ка точнехонько отражает политическую конъюнктуру; выходит, ничего хорошего ждать не приходится. Он уже собирался под благовидным предлогом улизнуть в деревню, чтобы «закалиться» там у тестя с тещей, как вдруг услышал, что его статья опубликована в пекин­ской газете, да еще с его собственной подписью, набранной крупными иероглифами! Наш герой был та окрылен этим, что то плакал от радости, то потир руки, то громко смеялся. Он сразу понял колоссальн значение своей публикации, потому что с начала куль­турной революции печатали только рабочих, крестьян и солдат, а это была первая статья профессионального литератора. Можно не сомневаться, что ее одобрил сам пролетарский штаб! Чжуан Чжун чувствовал себя слов­но человек, ставший лауреатом дворцовых экзаменов в старом Китае: вокруг бьют в гонги, к воротам несутся три конника, впереди скачет гонец с неслыханной вестью...

Итак, Чжуан буквально не успевал переварить все безграничное содержание, заключенное в дошедшем до него радостном известии. Заместитель председателя ревкома провинции Би Юнгэ лично пожаловал к нему с визитом, источая столько улыбок, что их можно было черпать горстями. Он принес с собой телеграмму, в которой говорилось: «Вам поручается немедленно послать писателя Чжуан Чжуна в столицу для доклада. Заместитель заведующего группой культуры Госсовета Вэй Тао».

Би Юнгэ дружески похлопал Чжуана по плечу и добавил:

— Я ведь давно говорил, что ты у нас редкий писатель. Разве не так?

Чжуан Чжуну не понравилось это панибратское по­хлопывание, но он только сдержанно улыбнулся:

— Видишь ли, старина, я всего лишь красное зер­нышко, которое центральное руководство бросило в нашу провинцию!

Би Юнгэ взглянул на него с опасливым уважением и замолк. А писателю все больше казалось, что он произнес сущую правду.

Через два дня после этого Чжуан с телеграммой в ру­ках почтительно стоял перед домом заместителя за­ведующего группой культуры Госсовета Вэй Тао. Он уже несколько раз сказал привратнику, что товарищ Вэй лично вызвал его по телеграфу, что на работе он его из-за воскресенья не застал, совал привратни­ку телеграмму, но тот даже глазом не моргнул и ничего не ответил — кроме того, что пускать не ве­лено. Чжуан Чжун вспомнил строку Хань Юя: «Триж­ды приходил к воротам, однако стражник не пустил». Как видно, эти привратники с древности были низ­кими людьми! Впрочем, благородный муж должен уметь терпеть любые невзгоды, так что подожду.

Но стоять пришлось долго. И ноги и поясница Давно ныли, поэтому Чжуан присел на корточки и, недовольный, подумал: «Здорово обюрократился этот Вэй!» Он вспомнил, как впервые встретился с ним, и еще больше помрачнел. Это было несколько лет назад, когда Чжуан опубликовал свое первое произве­дение и уже мог считаться более или менее извест­ным писателем, а Вэй Тао состоял на второстепен­ных ролях в концертной бригаде, играя всяких маль­чишек, разносчиков и прочее. Чжуан Чжун даже не был уверен, что хоть раз разговаривал с ним — толь­ко трепал его за вихры. Потом Вэй Тао каким-то образом попал в Пекин, стал обучаться искусству столичной музыкальной драмы, а когда Чжуан снова обратил внимание на его имя, он был уже главным артистом в образцовых революционных пьесах, на всех стенах висели цветные афиши с его изображе­нием, а в газетах печатались его статьи, гневно об­личающие господство контрреволюционной и ревизиони­стской линии в искусстве последних семнадцати лет. Вскоре его имя начали упоминать рядом с именами вож­дей; в речах этих вождей то и дело мелькали его реп­лики; как важная персона, он стал рассуждать о задачах театрального фронта; его выступления рассы­лались на места как руководящие документы. Совер­шенно ясно, что он стал доверенным помощником центрального руководства, одним из лидеров движения за образцовые революционные пьесы, но это вовсе не значит, что он может забывать прошлое и застав­лять меня, крупного писателя, сидеть на корточках возле его ворот!

Внезапно во дворе раздался автомобильный гудок, ворота распахнулись, из них выехала черная легковая машина марки «Красное знамя». Чжуан Чжун поспеш­но выпрямился. Поравнявшись с ним, машина оста­новилась, и кто-то поманил его внутрь. Писатель по­думал, что это вовсе йе его, оглянулся — не стоит ли кто-нибудь за ним, но никого не было. Тогда он подбежал к машине и увидел человека с черны­ми блестящими волосами, пышными, как у Пушкина, бакенбардами и живыми глазами, который улыбался ему. Чжуан не мог понять, где он раньше встречал­ся с этим человеком, а тот нетерпеливо позвал:

— Эй, Чжуан, ну иди же, садись скорей!

Тут только Чжуан Чжун очнулся и сообразил, что это Вэй Тао. Он никак не думал, что за про­шедшие несколько лет Вэй мог так измениться, стать таким благообразным. Писатель бросился к нему, на­чал обеими руками пожимать ему руку, спрашивать о здоровье и уже совсем хотел сесть с ним рядом, когда шофер открыл переднюю дверцу и сказал: «Сюда!» Дело в том, что на заднем сиденье, кроме Вэй Тао, сидела какая-то соблазнительная красотка. Чжуан Чжун подумал, что это жена Вэя, но тот почему-то не представил ее. В результате писатель сел рядом с шофером, всю дорогу почтительно отвечал на вопросы Вэй Тао и даже не смел ни повернуть головы, ни спросить, куда они направляются.

Чжуан впервые ехал в «Красном знамени» и на­шел это очень приятным. Прохожие смотрели на них как на нечто таинственное, а он, когда вышел из машины, точно так же взглянул на все вокруг себя. Перед ними был какой-то бывший княжеский двор с расписными беседками, террасами и башнями, со скалами и камнями причудливой формы, с пышными диковинными деревьями. Пока он стоял в изумлении, к нему подошел Вэй Тао.

— Публикация твоей статьи была замечена высшим руководством! Оно просило меня рекомендовать людей для создания новых образцовых пьес, а я назвал твое имя и предложил вызвать тебя в Пекин...

Чжуан Чжун жалел, что не может немедленно промыть уши, чтобы не пропустить ни одного слова. Стремясь передать свое неописуемое волнение, он рас­сыпался в самых горячих и искренних благодарностях, хотел добавить еще что-нибудь очень скромное, кра­сивое, достойное настоящего писателя, долго пыхтел, но так ничего и не придумал. Пока он чесал в за­тылке и прочих местах, Вэй Тао добавил:

— Помни, старина, что наша жизнь, наша плоть, наши души — словом, все наше неразрывно связано с пролетарским штабом, с высшим руководством.

Писатель закивал, словно цыпленок, клюющий зер­но, и вскинул руку как для клятвы:

— Ваше наставление для меня священно! Пусть меня разрежут на куски и раздробят мои кости, пусть мне размозжат голову и вырвут печень, если я не готов отдать свою жизнь, свою плоть и всего себя высшему руководству. Я в любую минуту встану на защиту его и пролетарского штаба!

После всей этой церемонии они вошли в неболь­шой кинозал, уставленный мягкими креслами, и стали один за другим смотреть старые фильмы, которые и пугали и опьяняли Чжуан Чжуна. А для Вэй Тао это было совсем не в новинку. Положив ноги на спинку переднего кресла, он не столько глядел на экран, сколько болтал и смеялся со своей спутницей.

Через три дня после этого Чжуан Чжун под не­посредственным руководством Вэй Тао начал писать новую образцовую пьесу «Логово тигров и пучина драконов». Материалом для нее должны были стать четыре пьесы и фильмы, которые почти двадцать лет пользовались большой популярностью, но в период великой культурной революции подверглись суровому осуждению. А основная задача переделки состояла в создании высоких, совершенных образов пролетар­ских героев, которые были бы лишены каких-либо недостатков и озаряли путь зрителям и читателям. Второстепенные персонажи по своему общественному положению не могли подниматься выше главных героев, потому что иначе получался чрезмерный демократизм, да и неясно становилось, кто кого главнее. В образ­цовой пьесе следовало всячески оттенять выдающиеся качества героев, заострять конфликты, беспощадно бичевать врагов, добиваться живого диалога, разносто­ронней характеристики главных персонажей. Посколь­ку Чжуан обладал не только богатейшим жизненным опытом, но и самым красочным стилем, я не буду пытаться соперничать с ним, описывая весь процесс творчества, скажу лишь, что, когда пьеса была закон­чена, Чжуан Чжун хотел из скромности назвать ее переделкой, но Вэй Тао вдруг дико вспылил:

— Какая еще переделка?! Пьесы и фильмы, на ко­торых мы основывались,— это сорняки, ядовитые тра­вы, порождения контрреволюции и ревизионизма! Мы лишь использовали их материал, но коренным образом переработали его и создали совершенно новое произве­дение. Если мы назовем это переделкой, это принизит величайшую роль образцовых революционных пьес!

Чжуан Чжун аж вспотел от страха. Он долго говорил, каялся в своих ошибках, униженно просил простить его и даже сочинил письменное покаяние, в котором заявлял, что это не его личный вопрос, а проблема отношения человека к новому революцион­ному искусству. Милостиво выслушав его покаяние, Вэй Тао сообщил, что Чжуана ждет аудиенция у выс­шего руководства. Писатель остолбенел. 

После аудиенции создатель «Логова тигров и пучины драконов» без устали любовался большой цветной фо­тографией в золоченой рамке, где были изображены только два человека: знаменитая, всесильная, вознес­шаяся на самое небо Цзян Цин (ее-то чаще всего и называли центральным руководством) и он, Чжуан Чжун. Сначала с ними был еще третий — высокий иностранный гость, пришедший в этот день, но Чжуан попросил фотографа отрезать его. Любое искусство нуждается в акцентировке главной темы, и искусство фотографии не является исключением. В результате этой операции улыбающийся Чжуан Чжун (правда, его улыбка выглядела несколько жалкой) Оттенял са­му центральную руководительницу, а это было вели­чайшей славой!

В тот день, когда Вэй Тао сказал ему о пред­стоящей аудиенции, писатель не знал, как она для него обернется: ведь только что из чрезмерной лич­ной скромности он недооценил новое революционное искусство. Вместе с группой других литераторов, ко­торые тоже создавали образцовые пьесы, он вошел в роскошную приемную, и Вэй Тао подвел его к верховной руководительнице. Цзян Цин представила Чжуана иностранному гостю. Тут нашему герою по­казалось, что он взмывает ввысь, точно огромный гриф с распростертыми крыльями. Он невольно вспо­мнил, как фотографировался вместе с Вэй Цзюе, желая стать его учеником, и посмеялся над своей тогдаш­ней глупостью: «Эх, Чжуан Чжун, Чжуан Чжун! Ка­ким узким был в то время твой кругозор, какими недалекими были стремления! Подлизался к старому писателю и вообразил, что уже обрел почву под но­гами, встал на плечи великана! Как это смешно, как непохоже на то, что происходит сейчас!» Каждый раз, когда он смотрел на свою фотографию, на ко­торой он был вместе с Цзян Цин, он думал, что вот это уже драгоценный революционный документ. Достойный войти в исторические анналы.

Вернувшись с аудиенции, он немедленно схватил ручку и написал верховной руководительнице такое письмо:

«...Едва я увидел вас, как меня охватила безгра­ничная, поистине исключительная радость. К сожале­нию, при иностранном госте я не мог выражать свои неудержимые чувства к вам, мне приходилось посто­янно спускать себя с небес на землю, и я даже не посмел произнести ни слова благодарности...»

Несмотря на глубокую ночь, Чжуан Чжун сел на велосипед и собственноручно отвез это письмо в резиденцию верховной руководительницы. Сердце его громко стучало, потому что он не знал, чего теперь ему ждать: приятных вестей или гнева, вызван­ного каким-нибудь неловким словом.

Через несколько дней Вэй Тао позвонил вечером Чжуану и сказал, что его ждет новая аудиенция, при­чем немедленно. Вскоре Вэй заехал за ним на ма­шине. Он был очень аккуратно одет и так серьезен, что писатель не решился ни о чем расспрашивать, но в сердце его, как говорится, «прыгали птички и резвились утки», он с трудом унял свое радостное возбуждение. Сидя на мягком сиденье, он видел, что машина въезжает во двор, затененный красивыми де­ревьями, приближается к роскошному особняку, окру­женному соснами и кипарисами. Возбуждение снова вспыхнуло в нем, да так, что он даже не запомнил других деталей. Но вся последующая встреча запечат­лелась в его мозгу с мельчайшими подробностями, в знакомой ему драматической форме:

Руководительница (гневно округлив глаза). Вэй Тао!

Тот, вздрогнув, встает перед ней по струнке.

(Тихо, но зловеще.) Ну-ка, подойди сюда!

Вэй Тао (не понимая, в чем дело, робко при­ближается, держа в руках узелок из красного шелка). Это форменная одежда и кепка, сшитая для вас.

Руководительница (берет узелок, но тут же отшвыривает его в сторону). Кому это нужно! Скажи луч­ше, чем ты занимаешься целыми днями? Вместо того чтобы усердно писать и репетировать, ты занят черт знает чем!

Вэй Тао (испуганно). Я? Никак нет.

Чжуан Чжун (про себя). Может быть, она узнала о его шашнях с этой девицей?

Руководительница. Ты еще смеешь врать?! На том вечере, где я присутствовала, ты даже не изволил подойти ко мне. И спел перед иностранным гостем со­вершенно не подходящую песню.

Вэй Тао (облегченно). Ах, вот вы о чем! Эту песню заранее выбрал сам премьер-министр.

Руководительница (взрываясь). Замолчи, наглец! Ты еще смеешь сталкивать меня с премьером? Это уже чересчур! (Мстительно.) Ничего, ему немного жить осталось, скоро пойдет на свидание с Марксом, а тот его не примет, придется к господу богу идти! (Снова кричит на Вэя.) Немедленно покайся в своем нахальстве!

Чжуан Чжун (про себя, изумленно). Кого же это она ругала? Неужели премьер-министра Чжоу Эньлая?

Вэй Тао сокрушенно роняет голову и начинает утирать слезы. Из внутренней комнаты выходит какой-то чиновник в очках.

Очкастый. Вы должны понимать, что верховная руководительница очень заботится о вас, предъявляет к вам повышенные требования, поэтому вы и можете успешно творить. А сейчас выполни ее приказ и покайся!

Вэй Тао (дрожащим голосом). Я совершил серь­езнейшую ошибку. Искупить ее невозможно, но я все-таки умоляю простить меня...

Руководительница (зажимая уши). Ладно, хватит, подашь мне свое покаяние в письменном виде! А сейчас я буду тебя наказывать.

Вэй Тао меняется в лице. Руководительница снова готова вспылить. Тогда Вэй принимает покорный вид и ложится спиной на ковер, лапки кверху.

(Понемногу успокаивается.) А теперь перевернись на живот и ползи ко мне!

Вэй Тао подчиняется.

(Тыча указательным пальцем в лоб Вэя.) Да, видно, напрасно я тебя воспитывала! У тебя в голове нет ни одной идеи Мао Цзэдуна, никакого понятия об организованности и дисциплине. Любой кому не лень может водить тебя за нос. (Чем дальше говорит, тем больше распаляется.) А как же партия: что она для тебя, не существует?!

Вэй Тао (разыгрывает очаровательного простач­ка). Благодетельница наша, не сердитесь. С сегодняшнего дня я непременно исправлюсь и никогда не забуду вашей материнской заботы, вашего умелого воспитания!

Все садятся в кресла. Один Чжуан Чжун от греха подальше заби­вается в уголок и садится на краешек дивана.

Руководительница (внезапно вспоминая). Вэй Тао, ты мне еще не сказал, как там у вас с режиссером?

Вэй Тао. Все очень хорошо. Это очень опытный режиссер.

Руководительница. Нечего покрывать его! У него лицо подозрительное, сразу видно, что нехо­роший человек.

Чжуан Чжун украдкой ощупывает собственное лицо.

А как зовут того старика, который занимается про­блемами кино?

Вэй Тао. Ло Тяньчэн.

Руководительница. Ло Тяньчэн? Мне это имя знакомо, за ним, кажется, какой-то хвост. Если не веришь, проверь: ручаюсь, что есть хвост.

Вэй Тао не знает, как лучше ответить.

Очкастый. Раз руководительница говорит, значит, хвост наверняка есть. А иначе зачем она велела бы тебе проверять?

Вэй Тао. Да, мы обязательно все проверим, так что «вода спадет и камни обнажатся»!

Руководительница. И еще этот, как его... Ну, когда я его вижу, я еще всегда сержусь. Похоже, что он ненавидит меня...

Чжуан Чжун начинает срочно улыбаться.

А этого ты зачем сюда приволок?!

Чжуан Чжун в страхе замирает.

Напишешь мне еще одно покаяние и больше никогда не смей приволакивать таких типов!

Чжуан Чжун в отчаянии вдруг встает и вытягивает руки по швам. (Закипая.) Ты откуда взялся?

Чжуан Чжун хочет ответить, но не может, только дробно стучит зубами.

Вэй Тао. Это автор «Пучины драконов и логова тигров» Чжуан Чжун.

Руководительница. Какой еще автор?! Вы что, не знаете, сколько крови сердца я потратила на эту пьесу?

Чжуан Чжун. Да-да, уважаемая руководитель­ница, без вашей крови сердца мы не смогли бы написать ни одного иероглифа. Только благодаря вашим заботам...

Вэй Тао. Вы всех нас воспитали, всех вывели в люди. Без вас не было бы у нас ни жизни, ни крови, ни мяса, ни души, ни...

Руководительница (Чжуан Чжуну). Принеси мне экземпляр этой пьесы, пусть он у меня хранится, ведь я тоже как-никак ее автор?! И еще одно задание тебе: поезди с труппой образцовых революционных пьес, изучи отношение народных масс к этим пьесам... Особое внимание обрати на те провинции, где идет самая ожесточенная борьба. Потом напиши пьесу о современном Сун Цзяне!

Очкастый. Слышишь? Верховная руководитель­ница ставит перед вами задачу, обладающую исклю­чительным тактическим, историческим и практическим значением. Вы должны как можно глубже понять ее и немедленно действовать!

Руководительница (лениво потягиваясь). Ладно, я слишком устала от разговоров. Кто сыграет со мной в пинг-понг? (Идет в комнату, оборудованную для настольного тенниса. Все следуют за ней, но играть никто не решается.)

Чжуан Чжун (преодолевая нервное возбужде­ние, мужественно берет ракетку). Разрешите мне? (Дает подачу.)

Руководительница (не сумев принять ша­рик, приходит в ярость). Ты подал слишком неожи­данно!

Чжуан Чжун, весь вспотев, дает совсем легкую подачу. Руководи­тельница принимает ее, Чжуан Чжун возвращает шарик ей.

(Снова пропустив шарик, взрывается.) Ты что делаешь? Где у тебя совесть?!

Чжуан Чжун (дрожа и заикаясь). Я, я... 

Если кто-нибудь думает, что такие гастроли — это обычное выступление перед толпой, то он злонамеренно искажает сущность образцовых революционных пьес или по крайней мере жестоко заблуждается. Гастроли с театральной труппой, да еще предпринятые по личному указанию центрального руководства,— это важнейшее событие, каждая деталь которого достойна занесения в анналы революционного китайского театра.

К сожалению, многие несознательные или нечуткие люди не понимают этого. Так случилось в первом же месте, где должна была выступать труппа,— в городе Аньшане, знаменитом на всю страну своей промышлен­ностью. Городские власти были заранее оповещены о прибытии труппы. За несколько часов до этого прибы­тия Чжуан Чжун, как посланец центрального руковод­ства, председатель постоянного комитета по созданию образцовых революционных пьес и автор «Логова тигров и пучины драконов», поучал своих спутников и прини­мал от них всевозможные знаки внимания, вплоть до роскошных угощений. Но когда поезд прибыл в Ань-шань, никакой толпы встречающих почему-то не ока­залось. Все пассажиры уже разошлись, и на перроне остались только два человека, назвавшиеся представите­лями городского ревкома. Они просто посадили труппу в машины и повезли. Ни заранее подготовленной церемонии встречи, ни людей, стоящих по обе стороны дороги, ни аршинных лозунгов со словами горячего приветствия не было.

Чжуан Чжун гневно отметил про себя, что в городе не висело даже объявлений о прибытии труппы. Напро­тив, всюду были расклеены афиши о том, что вечером на стадионе состоится соревнование между баскетбольными командами «Усмирители драконов» и «Ловцы тигров». Чжуану это очень не понравилось: «Мы играем пьесу о тиграх и драконах, а здесь собрались ловить и усмирять их! Что все это значит? Это же открытый выпад против нас!» За ужином ему подали только пель­мени, и это переполнило чашу его терпения. Не доев несколько пельменей, он вызвал ответственного за прием труппы и выразил ему решительный протест, заявив, что это организованный и заранее спланирован­ный саботаж, принижение образцовых революционных пьес и вообще серьезное политическое дело. Ответствен­ный за прием пытался объяснить ему, что «Усмирители драконов» — это команда ирригационных строителей, а «Ловцы тигров» — команда шахтеров с Горы тигра, что названиям этим уже более десяти лет, но Чжуан Чжуна его объяснение совершенно не удовлетворило, так как-оно свидетельствовало о том, что после великой культурной революции в городе даже не сменили старых названий и не желают доводить революцию до конца. Разве при таком холодном приеме труппа может играть образцовые пьесы с должным энтузиазмом?

В результате Чжуан Чжун принял смелое решение: вместо трех запланированных спектаклей дать один и немедленно ехать дальше, наказав строптивый город Аньшань. Когда он позвонил об этом Вэй Тао, тот горячо одобрил решение Чжуана, заявив, что это насто­ящий революционный поступок, направленный на защи­ту образцовых пьес и центрального руководства, кото­рый, бесспорно, сыграет большую роль.

Вэй Тао недаром был доверенным человеком верхов­ной руководительницы, все получилось именно так, как он предсказывал. Когда труппа под водительством Чжуан Чжуна добралась до пограничного города Мук­дена, обстановка там была уже совсем другой. Едва поезд подошел к вокзалу, как писатель увидел людей, размахивающих красными флагами и пестрыми лента­ми, громко кричащих: «Приветствуем передовую труппу, приехавшую в наш город с образцовыми революцион­ными пьесами!» Чжуан Чжуна и его спутников встреча­ли как президентов или премьер-министров. Единствен­ное отличие состояло в том, что высокие иностранные гости после краткого обмена речами проходят перед по­четным караулом, а Чжуана сразу вывели на улицу, пред­ставлявшую собой сплошной живой коридор, где каждо­му гостю вручили по букету искусственных цветов. Про­пагандистская бригада хунвэйбинов, тоже с бумажными букетами в руках, плясала перед ними танец верности. Во многих местах этот танец уже отошел в прошлое, а здесь его танцевали — Чжуан Чжун сразу понял, что это высшая честь и вообще факт, который должен быть отмечен. Короче говоря, он и сам пустился в пляс.

Читатели, наверное, помнят, что, когда Чжуан Чжу­на арестовывали и он кричал о своей невиновности, одним из главных его аргументов было то, что он ни ра­зу не пропустил танца верности. И хотя танцевал он не очень красиво, в основном для собственного удоволь­ствия, но зато от души. Примеру руководителя, естественно, последовали и члены труппы. Вся эта верноподданническая армада двинулась вперед через узкий коридор из людей.

Сначала Чжуан Чжун думал, что протанцует минут пять, как бывало раньше, но оказалось, что улица тя­нется на несколько километров. Впереди плясали школьники и хунвэйбины, позади — народные ополчен­цы, так что деваться было некуда, приходилось танце­вать без остановки. Вдруг перед глазами замелькали какие-то животные: свиньи, куры, утки...— все это гром­ко хрюкало, кудахтало, крякало... Изумленный Чжуан Чжун поднял голову и увидел большую надпись: «По­всюду поют иволги и танцуют ласточки, все спешат на Большую социалистическую ярмарку». Это и озадачило и обрадовало Чжуан Чжуна, поскольку Большая социалистическая ярмарка явно была устроена в честь их труппы. Актеры тоже поняли это и принялись танцевать еще усерднее.

К сожалению, ярмарка тянулась целый километр, а когда она кончилась, началась «Выставка идущих по капиталистическому пути», с которыми вели борьбу революционные массы. Молодые и крепкие хунвэйбины продолжали плясать как ни в чем не бывало. Чжуан Чжуну тоже было неудобно отставать, но никакого удовольствия от пляски он уже не получал и напоминал не столько танцующего лебедя, сколько мокрую курицу. Когда они наконец добрались до гостиницы, где им предстояло остановиться, писатель мигом плюхнулся в постель, хотя прекрасно понимал, что предварительно стоило бы сказать несколько слов народу.

Он устал так, что не мог раскрыть рта, да еще был вынужден слушать возмущенные возгласы членов труппы. В голове свербила только одна мысль: может быть, это классовые враги или недоброжелатели решили высосать из нас все силы? Но эту мысль он постаралс забыть и вечером, во время великолепного банкета, устроенного по случаю их прибытия, с большим воодушевлени­ем сказал:

— Хоть ваш город и находится на далекой границе, но верность руководящим указаниям здесь глубоко проникла в людские сердца. На нас неизгладимое впечатление произвело также изобилие, царившее на Большой социалистической ярмарке. Как вы сами пи­шете, тут «повсюду поют иволги и танцуют ласточки». Мы гордимся вашими жителями, столь верными рево­люции, и готовы поставить для них любое число спектаклей!

Чжуан Чжун был уверен, что его пламенная речь возымеет свое действие, но на следующий день, когда занавес открылся, увидел на площади перед сценой лишь редкие кучки людей. Площадь была оцеплена народными ополченцами, чтобы и эти немногие зрители не разбежались. Расспросив ближайших зрителей, Чжу­ан узнал причину такой холодности: вчера, во время встречи труппы, на Большой социалистической ярмар­ке было растоптано тридцать свиней; их хозяева — крестьяне — бросились им на помощь и сами были растоптаны...

Услышав такое, Чжуан Чжун похолодел и, чтобы не нарываться на дальнейшие неприятности, быстренько покинул труппу под тем предлогом, что ему нужно выполнить другие поручения центрального руководства: обследовать провинции, в которых идет наиболее ожесточенная классовая борьба, и продолжить создание образцовых революционных пьес. 

28 июля. В три часа дня я с личным рекомендательным письмом верховной руководительницы прибыл в город И. На сей раз меня встречали совсем не так, как с теат­ральной труппой, потому что считали в полном смысле особым посланцем. Когда я сошел с поезда, на перроне меня уже ждали первый секретарь провинциального комитета, заведующий отделом пропаганды, заведую­щий сектором культуры и другие. Поместили в лучшей городской гостинице «Солнечная весна», в трехкомнат­ном люксе. Вечером мне нанес визит секретарь провин­циального комитета, только что восстановленный в сво­ей должности. Я объяснил ему, что меня послало сюда само центральное руководство, что цель моего приезда не только творческая, но и политическая, что я провожу лишь некоторую подготовительную работу по заданию верховной руководительницы, которая затем будет лич­но утверждать каждую запятую.

Этот секретарь ведет себя очень вежливо, держится с достоинством, на слова скуп, поддакивает редко — сразу видно, что каппутист. Я специально смотрел, как он будет играть. Он еще не знает, что я за чело­век, не понимает моей силы.

29 июля. С утра ко мне пришли руководители провинциальных цзаофаней. «Родные или нет, а линия одна» — как верны эти слова! Едва поздоровавшись, они со мной заговорили откровенно, рассказали многое из жизни своей провинции, в том числе подтвердили, что вчера вечером ко мне действительно приходил каппу­тист. В начале великой культурной революции он был свергнут, но несколько месяцев назад восстановлен Дэн Сяопином под предлогом урегулирования отношений с местными властями. Он против цзаофаней и возрожда­ет старые порядки. «Урегулирование», «урегулирование»! Фактически это всего лишь прикрытие, другое название для реставрации капитализма. Я решил написать статью под заглавием: «Урегулирование — это реставрация».

Разговор по душам с братьями цзаофанями дал мне очень много; фигура современного Сун Цзяна уже начи­нает вырисовываться. Тем же вечером я дал Вэй Тао телеграмму с просьбой доложить об этом центральному руководству.

31 июля. Вечером был банкет. Я уже три дня как приехал, а они только сегодня догадались угостить меня — это просто возмутительно! Когда прибывает гость издалека, его или приглашают поесть, или сами приносят ему еду, чтобы, как говорится, «смыть пыль». А я уже, черт побери, весь пылью зарос, разве ее за один раз смоешь? К тому же я услышал, как в коридоре за дверью кто-то произнес: «Этот Чжуан — большой про­лаза, говорите при нем осторожнее!» Я тихонько выгля­нул и узнал заведующего отделом пропаганды. «Ну, думаю, теперь ты у меня попляшешь!»

Когда секретарь провинциального комитета ввел меня в банкетный зал, я увидел круглый стол, покрытый белой скатертью и уставленный всемозможными винами и закусками. Соблазнительные запахи били прямо в нос, у меня потекли слюнки, но за столом уже сидело множество народа. Секретарь провинциального комите­та сказал, что он решил пригласить нескольких человек, имеющих отношение к культуре и политике. Обнаружив среди них заведующего отделом пропаганды, который за глаза порочил меня, я рассердился, вышел и выразил секретарю протест следующего содержания:

— Небывалая в истории великая пролетарская куль­турная революция уничтожила все старое, призвала нас к простоте и скромности, а вы тут под предлогом приема гостей упиваетесь вином и объедаетесь мясом. Кого вы в конце концов пригласили на пир: меня или себя?

За вашим столом сидит человек, который унижает центральное руководство, клевещет персонально на меня,— это принципиальный политический вопрос, и я отказываюсь пировать с таким человеком.

Конечно, как меня и предупреждали накануне цзаофани, секретарь прикинулся милейшим и очень осторожным человеком, отвел меня в отдельный каби­нет и усадил за стол одного. В результате мне подали плохой чай и грубую еду, которую есть было ничуть ни приятнее, чем жевать воск. Я понял, что в своем контр революционном наступлении они дошли до предела и, гневно стукнув кулаком по столу, вскричал: «Какого черта вы издеваетесь надо мной? Это касается не толь­ко меня лично, а всей культурной революции, авангар­дом которой являются образцовые революционные пьесы!» Мой взрыв возымел действие — секретарь испуганно признал, что произошла ошибка, в которой виноваты его подчиненные, умолял меня не сердиться, потому что иначе они себе этого не простят. На столе тут же появились самые лучшие вина и закуски, я убедился, что секретарь искренен, и милостиво изви­нил его.

Ночью у меня болел живот.

2 августа. Сегодня вечером меня повели в театр на пьесу местного драматурга о том, как Красная армия во время Великого похода проходит через город и вдохнов­ляет жителей на борьбу. После просмотра заведующий сектором культуры пригласил меня за кулисы, чтобы поговорить с актерами, но я отказался, так как заподо­зрил, что это новая ловушка: я буду пожимать руки артистам, нас станут фотографировать, а потом они скажут, что личный посланец центрального руководства одобрил их спектакль! А откуда я знаю, что они за птицы, что у них за душой, с какими каппутистами они связаны?! Я считаю своей крупной победой то, что раскрыл этот заговор.

5 августа. Не забравшись в логово тигра, не до­станешь тигрят. Я приехал в город Г., где каппутисты пре­следуют цзаофаней наглее всего. Разумеется, с местными цзаофанями я поговорил. Поселили меня в городской гостинице, в отдельном номере. Ночью я вдруг услышал за окном какое-то шуршанье, решил, что меня хотят убить, и в страхе закричал. Люди сбежались, начали светить за окном фонариками, но никого не обнаружили. Стали уверять, будто мне это приснилось. Конечно, я не поверил их лживым речам, усилил свою бдительность и всю ночь пролежал с вытаращенными глазами.

Наутро я потребовал от горкома выставить у моего окна часового, иначе за все последствия они будут нести полную ответственность и не смогут сказать, что я их не предупреждал.

5 августа. Я вернулся в город И., так как узнал, что сюда приезжает в командировку мой младший брат. Мы много лет не виделись и очень хотели поговорить по душам. Я поехал его встречать на машине, но она на полдороге сломалась. Шофер преспокойно заявил, что он не может ничего сделать. Глядя на его непочтитель­ную физиономию, я пришел к выводу, что он специаль­но подослан каппутистами, чтобы навредить мне.

Пришлось пешком вернуться в гостиницу, позвонить секретарю провинциального комитета и выразить протест — только благодаря этому я получил новую машину. Когда мы уезжали из столицы, Вэй Тао сказал, что новая пьеса, которую мне поручило центральное руководство, должна изображать непримиримые конфликты, что она требует серьезной психологической подготовки, и теперь я вижу, что Вэй Тао был прав.

Младший брат долго говорил мне... 

«Младший брат долго говорил мне...» — при этих словах авторучка замерла в руке Чжуана; более того, он обнаружил, что рука его дрожит. Странно, никогда еще с ним такого не бывало!

Он вспоминал, что, когда он встретил брата и отвез его в свой роскошный трехкомнатный номер, сам он, развалившись на диване и не давая брату раскрыть рта, начал во всех подробностях рассказывать ему о своих блестящих успехах и нынешней инспекционной поездке. Но чем больше он воодушевлялся, тем более растерян­ным становилось лицо его наивного брата; казалось, что-то мучило его. Наконец брат сумел вставить слово и спросил:

— Ты что, ничего не слыхал?

— А что я должен был слыхать? — недовольно переспросил Чжуан Чжун, уже и так немного раздра­женный недостатком политического чутья и узостью кругозора у брата.

Глаза брата испуганно округлились:

— Где же у тебя уши? Эти разговоры уже до неба дошли...

Чжуану пришлось прервать рассказ о своей славной миссии. Еще больше рассердившись оттого, что брат напускает на себя невесть какой вид, он буркнул:

— Какая разница — до неба дошли разговоры или до земли! Главное, о чем они?

Брат нервно сглотнул слюну:

— Да ты и впрямь оглох. Говорят, что твоя вер­ховная руководительница совершила какую-то крупную ошибку.

Чжуан Чжун вскочил с заскрипевшего дивана, глаза его вылезли, как металлические гонги:

— Ты, ты что мелешь?! Это контрреволюция!

Но брат почему-то не испугался, а терпеливо продолжал:

— Ничего я не мелю. Люди говорят, что председа­тель Мао выступил и назвал собственную супругу вместе с тремя ее приближенными «бандой четырех». Ты разве не заметил, что твоя верховная руководитель­ница в последнее время нигде не появляется?

Брат говорил все громче. Чжуан Чжун, не удер­жавшись, подскочил к нему, зажал его рот рукой и огляделся по сторонам: не подслушивает ли кто-нибудь? Потом проверил стены, поднял телефонную трубку — гудок показался ему не совсем обычным. Тогда он сделал знак брату следовать за ним, они выбрались во двор гостиницы и пошли по тропинке среди кустов. Тут только Чжуан сдавленным, но стро­гим голосом спросил:

— Ты правду говоришь?

— Ну зачем я стал бы тебе врать! Даже старухи в переулках говорят, что она предательница, губящая страну и народ...

— Это злобная кЛевета на центральное руковод­ство! — отпарировал писатель, но тут же поинтересовал­ся:— А что еще говорят?

— Много чего! Например, называют ее современной императрицей, сравнивают с Люй Хоу и У Цзэтянь[14].

— Это страшная клевета!— откликнулся Чжуан Чжун.— А еще что?

— Еще говорят, что на заседании Политбюро против нее выступил Дэн Сяопин...

Чжуан охнул. Потом снова заторопил брата:

— А еще, еще что?

— Все говорят, что эти люди, объявившие себя «профессиональными революционерами», добром не кон­чат. Если не веришь, подождем, посмотрим. Как известно, у зайца хвост длинным не бывает!

Писатель застонал. Брат, шедший рядом с ним, решил, что ему плохо, обернулся и увидел, что тот тупо стоит на дорожке и таращит глаза на кусты, освещенные луной.

— Братец, что с тобой?!

— Видишь там в кустах тень? Я сразу заметил что-то необычное...— Не дожидаясь ответа, Чжуан с воплем: «Кто там?!» — ринулся вперед, долго рыскал по кустам, но так ничего и не нашел. Облегченно вздох­нув, братья еще немного побродили по тропинке, потом младший сказал:

— Послушай, я советую тебе уехать из Пекина и бросить образцовые пьесы. Кляузное это дело, на нем очень легко попасться!

Чжуан Чжун не отликнулся и по-прежнему шел молча. В его воспаленном мозгу бушевал настоящий вихрь. Странно, но в этом вихре снова появилась сума­сшедшая старуха из его детства; волосы ее были распу­щены, на сухом желтом лице гневно горели круглые гла­за. Разинув рот, она устремилась на Чжуана, но тот в страхе зажмурился и вскрикнул, а когда открыл глаза, вновь увидел причудливые очертания кустов под лунным светом. Вихрь в его мозгу продолжал бушевать, рождая одну за другой все более страшные картины с такой скоростью, что я не берусь описать. Наконец писатель взял себя в руки и очень строго сказал брату:

— Все, что ты слышал, это контрреволюционные бредни. Насколько я знаю, верховная руководительница предана своему супругу, верна его революционной линии, его идеям. Не надо прислушиваться ко всяким бабьим сплетням, позволять контрреволюции запугивать себя. Ладно, что сказано, то сказано; нас слышали, надеюсь, только небо и земля, а больше об этом никому не говори. Понял?

Чжуан Чжун был старше своего брата на десять лет. Тому уже исполнилось по крайней мере тридцать пять, но Чжуан продолжал считать его непонятливым маль­чишкой, который должен молча выслушивать его прика­зы и наставления.

Когда братья расстались и писатель вернулся в гос­тиницу, ему казалось, что все бросают на него какие-то странные, острые взгляды. Они кололи ему кожу, про­никали в тело, душу. Чувствуя дикую усталость, он по­нял, что ему придется прекратить свою, историческую инспекционную поездку, и быстро вернулся в Пекин, даже не успев попрощаться с секретарем парткома и председателем ревкома провинции.

В своей столичной квартире он нашел письмо от же­ны, с которой так давно расстался. Хотя его жена была прелестна, как статуэтка или небесная фея, Чжуан Чжун все-таки считал ее «яшмой из простой семьи, недостойной быть представленной во дворец». Он часто думал: что делать, если его пригласят с супругой на какой-нибудь государственный прием, или пошлют за границу, или еще того серьезнее, вызовут к верховной руководительнице и та заговорит с его неотесанной половиной?! Откровенно говоря, он раскаивался в своей женитьбе. Если бы он по-прежнему был холостым, вер­ховная руководительница могла бы и не поинтере­соваться его личной жизнью, а теперь, когда он уже несколько лет жил в Пекине и жена изредка наезжала к нему, ему приходилось каждый раз селить ее отдель­но. Вот из этого отдельного жилища она и написала му­жу. Чжуан Чжун поспешно распечатал ее письмо и про­чел следующее:

«...Я слышала, что верховная руководительница подверглась очень серьезной критике, что она вообще скоро слетит и Вэй Тао вместе с ней. А некоторые гово­рят и о тебе... Когда я это услышала, у меня даже серд­це застучало, ночью спать не могла. Хотела у людей расспросить, а они все меня избегают, держатся как можно дальше. Мама из деревни тоже пишет, что в бригаде ее камнями грозятся побить, спрашивают, не по­пался ли еще твой зятек. Я очень беспокоюсь, не мо­жешь ли ты в самом деле попасться...»

Чжуан уронил из рук письмо, и в его мозгу снова забушевал вихрь. Ему показалось, будто на голову наде­ли железный обруч, который затягивается все туже и туже. Наконец он с усилием поднял голову и увидел на стене фотографию, где он, улыбающийся, был снят вместе с Цзян Цин. Эту драгоценную фотографию он всюду возил с собой, но теперь его собственная улыбка вдруг превратилась в страдальческую гримасу, а рот верховной руководительницы стал походить на разину­тую пасть. Неужели это снова сумасшедшая старуха из его детства? Он растерянно замигал глазами, и виде­ние исчезло. Чжуан Чжун тотчас сорвал фотографию со стены. Куда бы ее спрятать? Он долго крутился по комнате, даже вспотел от волнения, и тут раздался стук в дверь. Писатель замер с фотографией в руке, горячий пот мигом стал холодным. В дверь опять застучали, еще настойчивее, но известно, что в волнении рождается му­дрость. Чжуан бросился в уборную, закинул фотографию на сливной бачок и открыл наконец входную дверь. Ока­залось, что его вызывает междугородная.

Междугородный телефон находился в конце коридо­ра. Взяв трубку, Чжуан Чжун услышал голос Вэй Тао:

— Ну как твоя обещанная пьеса? Имей в виду, пу­тей к отступлению тут нет, ее необходимо выложить точно в срок, этого требуют интересы классовой борьбы не только в Китае, но и за его пределами...

— Не беспокойтесь,— проникновенно ответил пи­сатель,— я вовсе не собираюсь отступать и клянусь, что выполню свою задачу!

Закончив разговор, Чжуан вернулся в номер, сел в парусиновый шезлонг и невольно усмехнулся: фотогра­фия спрятана в самом подходящем месте, Вэй Тао успокоен клятвой. Все люди, сделавшие что-нибудь удачное, радуются своему успеху, но Чжуан Чжун не походил на них. Он улыбался не столько от удовлетво­рения, сколько от дальновидности: как раз в это время он замыслил новый грандиозный план. 

«Уши даны, чтобы слышать, а глаза — чтобы видеть. Только слыша правду и неправду, видя опасное и безопасное, человек может существовать спокойно»,— говорил Хань Юй в трактате «О соперничестве санов­ников», уподобляя государство человеческому телу. Обнаружив этот отрывок, Чжуан Чжун сделал из него глубокие выводы и несколько успокоился. Он решил, что в ответственный момент слух, зрение, осязание и обоняние должны быть особенно острыми, тогда можно найти выход из любой, даже самой невероятной и фантастической ситуации. Но в какую именно сторону нужно сейчас навострить глаза и уши, чтобы «существо­вать спокойно»? Размышляя об этом, он вдруг услышал потрясающую новость: Вэй Цзюе назначен на какой-то важный пост в Госсовете. Чжуан Чжун верил своим ушам, однако в данном случае все требовалось трижды уточнить; только удостоверившись, что люди собствен­ными глазами видели, как Вэй Цзюе приехал в Пекин и заступил на должность, Чжуан убедился, что слухи небезосновательны и очень многозначительны. Если связать их с тем, что он узнал от своего брата и жены, то в ближайшее время просто небо и земля должны перевернуться!

Вы подумайте: старый писатель, низвергнутый, по­добно Дэн То, три года проведший в коровнике, а затем столько же лет в деревне, лишь в прошлом году был с трудом освобожден. В новых литературных организа­циях, где нельзя было делать то, что ты хочешь, он не мог найти себе применения и работал канцеляристом в конторе по сбору утильсырья. И вдруг этот старый ма­разматик, что называется, «верный прежней династии», одним прыжком махнул на высокую должность, да еще связанную с идеологией. Это дело нешуточное! Не далее как в прошлом году вовсю шла критика тех, кто «возве­личивает опальных», а сейчас идет самое настоящее возвеличивание опального. Неужели брат был прав, ко­гда говорил, что сторонники Цзян Цин терпят крах? Тут нельзя ждать у моря погоды, надо все разузнать. Но у кого? Самые точные сведения можно получить непо­средственно у Вэй Цзюе. Правильно! Немедленно решив действовать, писатель отправился к Вэй Цзюе, то бишь к учителю Вэю.

Читатели, естественно, могут вспомнить, что Чжуан критиковал, обличал Вэй Цзюе, даже смешивал его с грязью. Как же у него хватило совести пойти к этому человеку, едва он вновь поднялся? Вопрос законный. Чжуан Чжун тоже задумывался над ним. Направившись к гостинице, где жил его бывший учитель, он колебался, ворошил прошлое, понимая, что снова завоевать доверие Вэя будет нелегко. Он боялся, что старик может просто не пустить его на порог. Что же тогда делать? Но пи­сатель тут же решил, что Вэй Цзюе не поступит так: «Ведь я участвовал в беспримерной пролетарской культурной революции по призыву самого великого вождя — пред­седателя Мао! Кто тогда не критиковал, не обличал, боясь, что его заподозрят в неприятии культурной рево­люции? Нет сомнения, что я действовал из лучших по­буждений, а если где-то и перегнул, то это такие пустя­ки, о которых и говорить не стоит!» Чжуан Чжун, как мы знаем, обладал неисчислимыми достоинствами, и одним из них было умение вести идеологическую рабо­ту. Очистив свою идеологию, он зашагал гораздо тверже, вошел в лифт и через минуту уже стоял перед номером Вэй Цзюе.

Он постучал в дверь не громко и не тихо, а так, что­бы даже в самом стуке сквозили вежливость, глубокое уважение. Дверь приоткрылась, и он увидел явно поста­ревшее лицо учителя. То ли не разглядев посетителя против света, то ли не узнав его после долгой разлуки, Вэй Цзюе щурил свои глаза и несколько секунд молчал. А Чжуан Чжун весь светился искренностью и теплотой, как будто между ними никогда ничего не происходило.

— Учитель Вэй! — нежно произнес он.

Тут только Вэй Цзюе очнулся и воскликнул:

— А, старина Чжуан!

Писатель вгляделся в его лицо и, не обнаружив ниче­го подозрительного, бросился вперед, схватил обеими руками его руку и долго тряс ее, как будто встретил лю­бимого родственника, с которым давно не виделся.

— Учитель, я так часто вспоминал о вас! Как ваше здоровье? Не мучает ли вас что-нибудь? Как поживает ваша супруга?

Он тараторил без умолку и одновременно продвигал­ся в комнату. С дивана встал какой-то седой старик, ко­торый попрощался с Вэй Цзюе. Тот хотел задержать его, но старик сказал:

— Подробнее поговорим потом. Я еще зайду.

Тут Чжуан Чжуна осенило, что это один влиятель­ный теоретик. В начале культурной революции его сбро­сили, множество раз критиковали, но он так и не поже­лал раскаяться. Много лет о нем не было ни слуху ни духу, все думали, что он давно умер, и вдруг на тебе! Откуда он взялся, уж не из могилы ли вылез? Меня он сторонится — недаром сказал: «Подробнее поговорим потом». Это означает что у них какие-то секретные де­ла, но какие? Выглядит величественно, спокойно, совсем как в былые годы!

Воспользовавшись тем, что Вэй Цзюе пошел прово­жать гостя, Чжуан Чжун внимательно осмотрел комна­ту. Если бы он не сделал этого, все было бы тихо, а так одна деталь его просто испугала: на письменном столе Вэй Цзюе лежали почти сплошь книги первых семна­дцати лет республики, которые центральное руководство заклеймило как ядовитые травы. Зачем они тут? Уж не собираются ли их реабилитировать, вызывать вонючие души? Разве мало еще навредила черная линия в ли­тературе?! Но раз Вэй Цзюе, едва приехав в Пекин, раскладывает свой гнилой товар, это означает, что у него есть основания не бояться. То ли он опьянен своим высоким назначением, то ли что-то знает, то ли по-прежнему умудряется спать в грохочущем бара­бане!

Когда Вэй Цзюе вернулся в комнату, Чжуан Чжун мигом снова принял исключительно приветливый и скромный вид — совсем как в тот раз, когда пришел напрашиваться к Вэю в ученики. Он опять сел на крае­шек стула и, расплывшись в улыбке, стал ждать настав­лений, а может быть, и упреков учителя. На самом деле он очень волновался: вдруг старик выгонит его, но Вэй Цзюе ничего не сказал и спокойно подал ему чашку чая. Чжуан почтительно принял ее, истолковав это как но­вую свою победу.

— Ну, как дела? — с тем же спокойствием спросил Вэй Цзюе.— Я приехал сюда совсем недавно, новостей не знаю. Что происходит на свете?

Чжуан Чжун почувствовал, что снова поднимается в собственных глазах. За последние несколько минут он одержал целых три победы: этот наивный старик еще спрашивает его о новостях! Он хотел было выложить ему свое главное кредо — во всех крупных и мелких де­лах прислушиваться к центральному руководству, но слухи, которые дошли до него от младшего брата и же­ны, заставляли усилить бдительность, поэтому он с предельным чистосердечием произнес:

— Я тоже только что вернулся из провинции, так что новостей не имею. А вы ничего не слышали?

— Может быть, ты уже знаешь... Председатель Мао сказал, что у нас не хватает стихов, прозы, очерков, критических статей...

Вэй Цзюе говорил медленно, а Чжуан тем временем лихорадочно вспоминал, что Вэй Тао вчера рисовал ему литературную ситуацию совсем по-другому: что она прекрасна, становится все лучше и лучше, даже приводил в доказательство многочисленные цифры. Неужели он не знает, что председатель Мао критико­вал наших литераторов? Или специально скрывает это? Если уж люди, находящиеся в центральном руко­водстве, так себя ведут, выходит, зловещие слухи правдивы? А если так, то настало время для нового выбора!

В мгновение ока Чжуан Чжун сориентировался и на­чал жаловаться учителю на свою печальную жизнь. Его голос звучал так проникновенно, что даже иногда дро­жал, в глазах блестели слезы. Он говорил, что в шесть­десят шестом году, когда секретарь провинциального ко­митета спровоцировал его на выступление, взрывчатка под Вэй Цзюе была уже подложена, а его, Чжуан Чжу­на, просто заставили сыграть роль запального шнура, что это было, по существу, реакционным буржуазным приемом. Наконец он дошел до своих столичных зло­ключений, до того, как ему поручили написать новую образцовую пьесу. Ему, разумеется, больно это делать, он мучается от укоров совести, но не знает, что пред­принять, как отступить. Он даже поругал себя за недо­статочную образованность, за то, что плохо изучал сочи­нения председателя Мао.

На его счастье, яд гуманизма слишком глубоко про­ник в душу Вэй Цзюе. Он был чересчур доверчив и ско­рее всего помиловал бы даже своего заклятого врага, если бы этот враг сделал вид, что одумался. Выслу­шав Чжуана, он искренне посоветовал ему не держать нос по ветру, а отстаивать правду. Раз ему противно писать эту новую образцовую пьесу, значит, можно не писать!

Чжуан в самых пылких выражениях поблагодарил за заботу, а втайне подумал: «Эх, старик, старик! Ты, я вижу, действительно неисправим. Никакой в тебе бди­тельности». И тут же спросил, глядя прямо ему в рот:

— А что, в центральном руководстве произошли какие-нибудь перемены?

Глаза Вэй Цзюе задорно блеснули, голос помолодел:

— Что именно произошло, я не берусь сказать, но борьба идет неслыханная!

Что это за «неслыханная борьба», вокруг чего она идет? Чжуан Чжун негодовал, что не может выдрать объяснение прямо из глотки старика, но тот больше ни­чего не говорил. Тогда Чжуан сдвинул брови, напустил на себя печальный вид и глубоко вздохнул:

— Ну и чем же все это закончится?

— Я уверен, что все будет хорошо!— быстро отве­тил Вэй Цзюе.

«Все будет хорошо». Что же это значит?— мучитель­но соображал Чжуан.— Этот старый мерзавец явно что-то подразумевает, у него, что называется, «звук не толь­ко на струнах». Может быть, он имеет в виду, что все должно круто повернуться? С тем крупным теоретиком, который только что был здесь, они наверняка об этом и шушукались!» Чжуан попробовал расспросить Вэя по­дробнее, применил всякие обходные маневры, но так ни­чего и не разузнал. Пришлось сменить тему разговора, а на другие темы беседовать было неинтересно, поэтому он предпочел распрощаться. Оказывается, этот старик ино­гда все же умеет хранить тайны; видно, на сей раз тайна велика!

Когда Чжуан вернулся домой, уже стемнело. Не за­жигая лампы, он сел в кресло, и вдруг оно преврати­лось в утлую лодку, плывущую в бескрайнем море. Налетела свирепая волна, лодка перевернулась, из моря высунулась огромная волосатая рука, которая ухватила писателя и потащила на черные холодные рифы. Страшная акула, разинув кроваво-красную пасть, ри­нулась на него, он дико закричал и... открыл глаза. Оказывается, он заснул в кресле. Одежда на нем почти промокла от пота. Стараясь сдержать дрожь, писатель вынул из шкафа бутылку водки, отхлебнул один глоток, затем другой и уже почти успокоился, как вдруг раздал­ся стук в дверь. Бутылка выпала из рук Чжуана, и драгоценная влага с бульканьем полилась на пол... 

В ту ночь, когда в дверь Чжуана неожиданно постуча­ли, он страшно перепугался. Открыв, он увидел двух незнакомых молодых людей, один из которых реши­тельно произнес:

— Верховная руководительница приказала нам не­медленно доставить вас к ней!

Писатель хотел собраться, но те, не говоря ни слова, посадили его в машину и вихрем помчались. Он жалел, что не успел даже переодеться и вынужден предстать перед верховной руководительницей в совсем не подходящем виде. Машина ехала совершенно не в том направлении, как прежде, и вскоре они оказались за городом. Чжуан испуганно спросил своих спутников, из какой они организации, куда его везут, но те строго ответили, что это тайна: приедете и узнаете. На даль­нейшие расспросы они и вовсе не отвечали. «Неужели они хотят тайно расстрелять меня?» — всполошился писатель. Волосы встали дыбом, душа едва не покину­ла тело, и он весь обмяк, словно слепленный из глины. Но в мозгу еще оставался ясный уголок, в котором, точно драконы, метались страшные мысли. Он решил, что кто-то подслушал его разговор с братом или Вэй Цзюе, а может, даже сфотографировал и доложил обо всем Цзян Цин. Перед его глазами тотчас возникло гневное лицо верховной руководительницы, в ушах раз­далось ее яростное рычание...

По старым книгам Чжуан помнил, что человека, ко­торого везут в тюрьму, иногда освобождают друзья или сообщники, а кто сейчас освободит его? Он долго думал над этим и пришел к выводу, что может надеяться только на собственных конвоиров. Собрав всю свою хитрость, он вдруг попросил остановить машину, так как ему нужно помочиться. Но конвоиры помнили толь­ко о том, что должны доставить Чжуан Чжуна по назначению, и не вняли его мольбам. Бдительность у этих людей явно была на высоте, так что писателю пришлось утихнуть. Но его испуганный вид вызвал у них подозрение. Они подумали, что если упустят плен­ника, то им придется плохо, поэтому один подмигнул другому, тот сразу пересел, и Чжуан оказался зажатым между ними, да так, что даже не мог шевельнуться. Не пытаясь больше разговаривать, он глубоко вздохнул и в отчаянии подумал: «Пропал я! Кончена моя жизнь...»

Солнце поднялось уже высоко, когда машина на­конец остановилась. Чжуан Чжун смотрел во все глаза, но никак не мог понять, что это за место. Вокруг высились горы, а под одной из них, в глубокой выем­ке, было устроено что-то вроде лошадиного загона, стояли ясли с зерном и несколько прекрасных, лосня­щихся боевых коней. «Зачем меня привезли сюда? — изумился Чжуан.— Ведь в коровнике и конюшне я уже насиделся. Может быть, меня ссылают для надзора за складом фуража, как наставника Линя?[15]» Пока он бормотал это про себя, несколько мужчин в военной форме, но без знаков различия окликнули его:

— Ну, иди скорей сюда! Чего мнешься, как барыш­ня перед мостиком?!

Чжуан Чжун не понял, кого именно зовут; его кон­воиры тоже, казалось, были удивлены. Тогда один из военных — большеглазый, толстобровый — подошел к машине и открыл дверцу:

— Тебя вызывала верховная руководительница? Чжуан и его конвоиры разом закивали.

— Тогда чего ждешь? Вылезай скорей, она сейчас придет...

Писатель вместе с конвоирами вылез из машины, и к каждому из них подвели за уздечку коня. Чжуан ниче­го не мог понять. Через две минуты он уже превратил­ся в конюха, которому вслед за другими полагалось водить лошадей по площадке перед загоном. «За что такое наказание? — думал он с тоской.— Неужели это сама Цзян Цин изобрела, почему?»

Тут вдруг кто-то подал команду, и все, точно по волшебству, остановились. Чжуана с его конем грубо затолкали под навес, так что он даже глаз не смел поднять.

— А, Чжуан Чжун! Я как раз искала тебя! — по­слышался голос Цзян Цин.

Писатель робко поднял глаза и увидел верховную руководительницу, похожую на женщину-рыцаря: в ро­зовой накидке и сапогах со шпорами. Он даже вспо­тел от изумления и не знал, куда девать руки.

— А ты молодец! — промолвила руководительница.

Писатель снова украдкой взглянул на нее: она улы­балась, но одобрительно или зловеще — понять было нельзя. Из жара его бросило в холод, так что он затрясся, словно сито.

— Я уже все знаю...— продолжала руководитель­ница.

У Чжуан Чжуна ослабели ноги. Еще минута, и он бухнулся бы на колени.

— Гастроли образцовых пьес провел хорошо, инспекцию тоже. Еще до твоего возвращения на тебя поступила жалоба.

Зрачки писателя расширились от ужаса, он ничего не видел перед собой и наверняка свалился бы, если б не держался за уздечку.

— ...от секретаря парткома провинции, которую ты инспектировал. Из жалобы этого каппутиста, напрасно возвращенного на свою должность, стало ясно, что ты занимал твердую позицию и высоко держал красное знамя.

Чжуан Чжун как в тумане ощутил, что верховная руководительница, словно богиня любви Афродита, под­ходит к нему, своей прекрасной ручкой, свободной от хлыста, берет его под руку и начинает медленно прогуливаться с ним, говоря:

— Этот Вэй Тао и его черепахи не умеют работать, только портят все. У них не пьесы получаются, а черт знает что!

Писатель оглянулся. Вэй Тао и другие любимчики верховной руководительницы робко следовали за ними, а он идет впереди, рядом с самой Цзян Цин! Он не мог понять, во сне это или наяву.

— А теперь давай прокатимся вместе! Верховная руководительница приглашала его сесть на коня. Чжуан Чжун съежился и даже попятился:

— Разрешите доложить, уважаемая руководитель­ница, но я не умею ездить верхом...

— Как это не умеешь? А еще называешься бойцом!

— Я действительно никогда не ездил...

— Не ездил, так поездишь!

— Немедленно садись, пока руководительница не рассердилась! — злорадно подхватил Вэй Тао, тыча его кулаками в поясницу и даже легонько пиная ногами.

Эти тычкй и пинки сыграли для писателя роль до­пинга, вернее, боевого горна. Он бодро выпрямился, подошел к высокому серому коню, несколько раз по­пробовал запрыгнуть на него, но не сумел — то ли от усталости, то ли от чрезмерного возбуждения. Тем вре­менем к Цзян Цин подвели красивого пегого скакуна. Несколько человек, поддерживая Чжуан Чжуна под зад, наконец взгромоздили его на коня. Усевшись в седле и оглядевшись, он вдруг почувствовал себя ужасно вы­соким, приблизившимся к горам и даже к самому небу; все страхи этой ночи разом исчезли. Вообще-то говоря, такую минуту следовало запечатлеть в стихах, но писать в седле, особенно при умении Чжуана ездить верхом, было неудобно,— оставалось только сочинять стихи устно. Едва он успел сложить строки:

Вокруг высились причудливые горы, громоздились бес­численные скалы, а писатель все думал о превратностях судьбы, которые каждый раз позволяют ему продемон­стрировать свои редкие способности. Еще совсем недав­но ему казалось, что он попался, навлек на себя не­вообразимые неприятности, но печаль неожиданно обернулась радостью, и вот он в полном смысле слова опять сидит на коне, а Вэй Тао и остальные бегут за ним! Он вспомнил, как ночью его везли сюда, чуть ли не связанного, и невольно усмехнулся. Ну что ж, это тоже хорошо, это дополнительный опыт, который поможет ему в дальнейшем достоверно изобразить героя своей новой пьесы, его очистительные страдания, его мужество, его умение смотреть прямо в лицо смерти.

Когда они вернулись с конной прогулки, Вэй Тао отвел его в гостиницу, и тут только Чжуан сообразил, что верховная руководительница собирала здесь избран­ных людей на какое-то совещание. Чему оно было по­священо, пока оставалось неясным. Перед уходом Вэй Тао сказал:

— Ладно, ты посиди здесь, мы еще увидимся!

Тон у него был довольно раздраженный, но пи­сатель не слишком огорчился. В конце концов Вэй — гла­ва группы по делам культуры, а ему пришлось бежать вслед за лошадьми и глотать пыль, так что его настрое­ние можно понять.

От нечего делать Чжуан Чжун развернул свежую газету, и в глаза сразу же бросился крупный заголо­вок, из которого явствовало, что вчера верховная руко­водительница произнесла важную речь. Здесь же была опубликована фотография Цзян Цин, участвовавшей в физическом труде. Ее голову стягивала узкая косынка, совсем как у героев пьесы «Брат и сестра поднимают целину». Этот снимок полностью противоречил тому, что Чжуан слышал от брата, жены и Вэй Цзюе. Но тут в голову пришла одна мысль, от которой у него кровь застыла в жилах, ему почудилось, будто со своего высокого коня он летит в пропасть. Толкнул дверь — заперта. Писатель еще больше перепугался, все волоски на его теле встали дыбом, словно колючки. Он начал барабанить в дверь, но никто не отклик­нулся.

Чжуан в крайнем волнении сделал несколько кругов по комнате. Он вновь и вновь обдумывал только что произнесенные слова Вэй Тао, на сей раз они показа­лись ему явно ироническими. «Ладно». Что «ладно»? Что я изменил верховной руководительнице?! «Посиди здесь» — это уж и вовсе не требует объяснений. «Мы еще увидимся». То есть мы еще с тобой посчитаемся?! Выходит, скоро его отдадут под суд? Но почему? Не­ужели они подслушали мои разговоры с братом и Вэй Цзюе, перехватили письмо жены или, еще того хуже, подсмотрели, как я фотографию Цзян Цин бросил на сливной бачок унитаза?! Одного этого поступка доста­точно, чтобы обвинить меня в контрреволюции, да еще в бешеной контрреволюции! Мне будут кричать: «Ты заставил верховную руководительницу целый день ню­хать вонь туалета — это неслыханно! Вырвать его чер­ное сердце!»

Тут же его мысли приняли другое направление. «Нет, это невозможно, руководительница сегодня так хвалила меня, взяла под руку, посадила на красивого коня... Но нет ничего коварнее сердца женщины: снача­ла она даст тебе сладких фиников, а через минуту зарежет...» Его внутренний монолог превращался то в суровый допрос со стороны Вэй Тао, то в грозное рычание Цзян Цин. Он чувствовал, что не может боль­ше ждать, что должен проявить какую-то инициативу и вырваться отсюда, опять забарабанил в дверь, но отве­том по-прежнему было молчание. Наконец прибежал коридорный и крикнул:

— Ключ висит у вас возле двери!

Чжуан немного успокоился, но решил, что его спе­циально дурачили. Осторожно, как дикий зверь из клет­ки, он вышел из комнаты и отправился на поиски Вэй Тао. Найдя, отвел его в сторону:

— Начальник отдела Вэй (к этому времени группу культуры уже превратили в отдел, но было неудобно напоминать Вэю, что он только заместитель, а не на­чальник), у меня есть одно очень важное дело, о кото­ром я прошу вас доложить верховной руководитель­нице!

Вэй Тао вскинул на него удивленный взгляд:

— Какое дело?

Сердце Чжуана колотилось, как у пойманного зайца.

— Я... я...— Он не знал, с чего начать, чтобы не слишком замарать себя.— Разрешите мне еще поду­мать!

Так ничего и не сказав, он вернулся к себе, но через несколько минут, запыхавшийся, снова подбежал к Вэй Тао:

— У меня есть чрезвычайно важное дело, точнее — разоблачение...

— Разоблачение? Кого же? Говори скорее!

Его нетерпеливый тон ясно свидетельствовал о том, что он все уже знает, иначе не стал бы вести себя как командир сразу после того, как бежал за конем Чжуана.

— Я скажу, с удовольствием скажу! — затараторил писатель.

Он решил первым делом выдать Вэй Цзюе, потому что, если этого не сделать, его, Чжуана, заподозрят в тайном заговоре, и тогда все пропало. А своевременный донос может даже вину превратить в заслугу, поэтому он, напустив на себя благородное негодование, начал:

— Вчера Вэй Цзюе затащил меня к себе и нагово­рил множество непотребных слов, свидетельствующих о его полном разложении. Он принижал нашу современ­ную литературу, авангардом которой являются образ­цовые революционные пьесы, клеветал на председателя Мао, утверждая, будто он недоволен малочисленностью наших стихов, романов и очерков, провоцировал меня отстаивать какую-то правду. Но все это было только предисловием. Главное же состояло в том, что он сове­товал мне не писать новую пьесу, если она не пишется. Что это означает? Что он пытался затащить меня в свою компанию, сделать певцом реставрации капита­лизма и реабилитации «обиженных». Но «о подлости Сыма Чжао знают даже прохожие»[16], его намерения предельно ясны! В заключение он посулил, что «все будет хорошо». На их черном языке это означает, что в один прекрасный день все перевернется и они смогут безнаказанно проповедовать ревизионизм и возрождать капитализм. Когда я услышал это, у меня чуть легкие не разорвались, и я с трудом стерпел, чтобы...

Поскольку Вэй Тао продолжал спрашивать, Чжуану пришлось высыпать на него, как бобы из бамбукового короба, и про тайный разговор Вэй Цзюе с седовласым теоретиком, и про книги, лежавшие на столе. Сказав все это, он немного раскаялся в своей щедрости, потому что начальник может не поверить в его искренность и за­подозрить, что он тоже защитник черной линии. Но Вэй Тао выглядел очень довольным, поэтому Чжуан успоко­ился, как будто выпил лучшего лекарства. Впрочем, это лекарство действовало совсем недолго, через некоторое время он снова заволновался и подумал: «А вдруг верховная руководительница спросит: почему ты все-таки оказался у Вэй Цзюе? О чем конкретно ты с ним говорил? Почему ему пришло в голову, что тебе трудно писать новую пьесу? Не укрыл ли ты чего-нибудь от нас?!»

Опасения Чжуана были далеко не напрасными. Обозванный утром черепахой, да еще вынужденный трусить за лошадьми, Вэй Тао весь кипел от злости и, видя, что один из его обидчиков находится в смяте­нии, решил, что тот наверняка что-то скрывает. Он сразу доложил обо всем верховной руководительнице, а она относилась к доносам с большим вниманием и велела расследовать все до конца. Вэй Тао поспешно вернулся к Чжуан Чжуну.

— Верховная руководительница сказала,— важно произнес он,— что это явный контрреволюционный заговор, который нельзя оставлять без последствий. Еще она сказала, что ты наверняка знаешь и другие веши, так что выкладывай их по собственной инициати­ве — так будет гораздо лучше!

Чжуан скорчил плаксивую гримасу, с мольбой при­жал руки к груди и заверещал:

— Нет-нет, я больше ничего не знаю, даже ниточку не посмел бы утаить. Я отлично помню все наставления верховной руководительницы и не верю никаким слухам о ней...

— О каких слухах ты говоришь? Рассказывай! — заулыбался Вэй Тао, точно определив его слабое место.

Писатель снова начал оправдываться и говорить, что он вовсе не слышал никаких слухов, а просто не верит в них. Вэй Тао изменился в лице:

— Ах, вот ты какой! Ну-ка, говори все, что знаешь, иначе тебя заподозрят в двуличии к верховной ру­ководительнице!

Чжуан Чжун оторопел. После долгого молчания он вдруг признался в страшном преступлении, о котором никогда и никому не говорил. Однажды в своей квартире он накрыл книги газетой с портретом Мао Цзэдуна, на газете скопилась пыль, он начал стирать ее, а тряпка оказалась влажной, и портрет испачкался. Он испугался, что его обвинят в оскорблении великого председателя, и сжег газету, но потом понял, что это еще более страшный грех. Тогда он перед другим портретом председателя, висевшим на стене, совершил сто два­дцать поклонов со словами: «Я виноват, я прошу проще­ния у вас, председатель Мао, у народа...»

— Ладно, хватит, расскажи лучше, какие слухи ты имел в виду! — оборвал его Вэй Тао, почему-то не заинтересовавшийся кошмарной историей с портретом председателя. Чжуан снова решил, что тот все уже знает и запираться нельзя. Дрожащим голосом он пове­дал о своей встрече с братом, о письме жены, которые намекали на что-то, но он сам не понял, на что. Вэй Тао почувствовал, что перед ним такой фрукт, на который надо поднажать, иначе сока не выдавишь, и с непрони­цаемым, как железо, лицом произнес:

— Еще раз говорю тебе, что лучше признаться по соб­ственной инициативе и не предавать заботу, которую проявляла к тебе верховная руководительница!

С этими словами он вышел. Чжуан Чжун хотел побежать за ним, но от страха не мог даже ше­вельнуться.

Вечером Цзян Цин ужинала вместе с приглашенными работниками литературы и искусства. Писатель немного опоздал и вошел в столовую, когда верховная руководи­тельница уже держала речь. Все сидели затаив дыхание, даже щебета птиц не было слышно. А Цзян Цин говорила:

— ...Про меня распускают слухи, будто я насовсем уехала в деревню, будто я покончила с собой. Но эти мерзавцы не увидят моего самоубийства, хотя смерти я не боюсь! Они не могут жить, не ругая меня, а я не могу жить, не ругая их. Я еще с ними столкнусь, я еще с ними посчитаюсь!.. — Тут Цзян Цин заметила Чжуана, который на цыпочках искал свободное место, и воскликнула: — Чжуан Чжун, говорят, ты слышал обо мне множество разных пакостей? Расскажи нам о них!

Писатель смутился, помедлил несколько секунд, и вдруг внутри его будто открыли заслонку:

— Я чрезвычайно благодарен вам за воспитание и заботу, но я провинился перед вами и перед партией. Я совершил множество ошибок, даже преступлений, моя вина огромна, как небо, я весь погряз в ней. Слу­шая всевозможные инсинуации, я не дал им решитель­ного отпора, а продолжал слушать дальше, так что мне нет оправдания...

— Говори же, что именно ты слышал! — нетерпеливо перебила его Цзян Цин.

— Я скажу, обязательно скажу,— закивал Чжуан Чжун.— Вас сравнивали с историческими личностями, да, с историческими личностями...

— С какими еще историческими личностями? На­верное, эти скоты сравнивали меня с Люй Хоу и У Цзэтянь? Откровенно говоря, мне далеко до этих императриц. А еще что болтали?

— Еще, еще болтали, что... В общем, мы ни в коем случае не должны верить этим слухам! Если мы пове­рим в них, то народ потерпит страшный урон, страшный урон...

Чжуан Чжун был готов вывернуться наизнанку, но ему еще следовало подумать, прежде чем преподнести слова брата и жены в такой форме, чтобы она устроила верховную руководительницу. Поэтому речь его стано­вилась все более пустой, и Цзян Цин в конце концов обозлилась:

— Ладно, хватит! Изложишь мне все в письменном виде!

Дальше пошли площадные ругательства. Чжуан Чжун понял, что совершил новую ошибку и, чтобы исправить ее, потребуются самые решительные дей­ствия. Странно сказать, но в его голове, точно налитой свинцом, вдруг образовался какой-то просвет. Он почувствовал, что сейчас сможет продемонстрировать свой ум и преданность, и с воодушевлением воскликнул:

— Энгельс в своей речи на могиле Маркса сказал, что у того было много врагов, но ни одного личного. Сейчас обстановка до удивления похожая: все нападки на нашу дорогую руководительницу — это проявления острой классовой борьбы!

Его сравнение произвело наилучший эффект: все слушатели были поражены, а Цзян Цин даже улыбну­лась, разом сняв камень с души Чжуана. Сияя от радости, овеянный славой, он вернулся в Пекин в пер­сональном поезде верховной руководительницы. Писа­тель был просто опьянен тем, как в самый критический момент, находясь между жизнью и смертью, он сумел использовать свой спасительный язык, чтобы снова вознестись на небо. Но когда он прозносил свой очеред­ной внутренний монолог, в купе появился Вэй Тао и сурово объявил:

— Вчера вечером ты привел слова Энгельса совер­шенно некстати. Верховная руководительница требует от тебя подробных объяснений: что именно ты подра­зумевал? Разве ты не видел, что за столом сидит корреспондент агентства Синьхуа и все записывает? Своим сравнением верховной руководительницы с Марксом ты оказал ей медвежью услугу, а если об этом сравнении станет известно другим, будет еще хуже. Ты должен немедленно исправить свою ошибку и гаранти­ровать, что твои сравнения больше никуда не распростра­нятся! Кроме того, Энгельс говорил о мертвом Марксе, а ты сказал, что сейчас обстановка удивительно похо­жая. Уж не желаешь ли ты смерти верховной руко­водительнице?!

— О, я сам достоин смерти, я снова совершил страшное преступление! — взвизгнул писатель, обхваты­вая руками готовую расколоться голову.— На моем счету слишком много преступлений, но я искуплю их, обязательно искуплю, я буду молить верховную ру­ководительницу о прощении, я достоин смерти, тысячу раз достоин!..

Всю оставшуюся дорогу Чжуан Чжун каялся в своих грехах, да и в Пекине никак не мог найти себе покоя. Он вспомнил, что в начале культурной революции думал о «небесных сетях», которые захватывают даже самых заслуженных людей, и сердце его тревожно забилось. Ведь Цзян Цин как раз и держит в руках эту небесную сеть!.. Стоило ей сказать слово, и слетел крупный военачальник; другое слово — упрятали в тюрьму члена Политбюро; третье слово — сослали заместителя премьера... А сейчас я стал пленником этой страшной женщины! Быть рядом с ней — все равно что водиться с тигром. Одного ее звука достаточно, чтобы погубить меня. О, небо! С воплем он повалился на кровать.

Пришел Вэй Тао. Кто-то сказал ему, что Чжуан целыми днями кается, уж не рехнулся ли он? Вэй холодно усмехнулся:

— Пусть себе кается. Сейчас для этого самое подходящее время.— С непроницаемым, как железо, лицом он приблизился к кровати Чжуан Чжуна. — Скажи честно, выступал ли ты против верховной руко­водительницы? Говори! Если скажешь, она отнесется к тебе как прежде, снова будет доверять тебе. Не бойся, юлить бесполезно. Ну, выступал ты против верховной руководительницы?

Перед глазами Чжуан Чжуна словно вспыхнул огонь. В сверкающих языках пламени встала сумасшедшая старуха из детства — с распущенными волосами, жел­тым сморщенным лицом. Она тянула свои грязные худые руки прямо к нему, желая вырвать его сердце, проглотить его печень. Внезапно на фоне старухи появилась Цзян Цин, теперь уже нельзя было разли­чить, кто из них кто. Писатель старался отогнать от себя этих призраков, но они не исчезали. Тогда он вскочил и с диким криком «Привидения!» бросился к закрытому окну, начал стучать в него кулаками, стекло разбилось, кровь залила ему все руки, а он про­должал кричать.

Чжуан Чжуна отвезли в больницу.

Врачи спорили, чем болен Чжуан Чжун. Одни говорили, что у него психическое расстройство, выражающееся в неумении объективно оценивать события и в стремле­нии постоянно винить себя. Этот комплекс вины за­ставлял его все время каяться в разных преступлениях. Другие возражали, говоря, что он настоящий пролетар­ский революционер, пламенный защитник центрального руководства, который из-за своей высокой нервной чувствительности безжалостно отметает все действия реакционеров и обличает не только собственного брата и жену, но даже самого себя... Это была дискуссия между естественными и общественными науками, а кто здесь был прав, я со своим уровнем знаний не берусь судить и могу лишь честно описывать поступки нашего героя.

После того как Чжуан Чжуна доставили в больницу, он проспал двое суток подряд, потому что врачи дали ему успокоительного, стремясь заставить его воз­бужденный мозг немного отдохнуть. Сначала он чувст­вовал себя так, будто карабкался по горам и преодо­левал речные потоки, а вволю выспавшись, ощутил в голове удивительную легкость и ясность. Очень скоро ему начало казаться, что он уже поправился и вновь способен вершить великие дела. Но тут — почему это вдруг случилось, я опять же не берусь судить — ему пришла мысль, стегнувшая по его сердечным ранам, точно железным прутом. Все, что произошло с ним несколько дней назад, снова нахлынуло на него, и он сразу стал серьезным, грустным, печальным. Упреки верховной руководительницы, суровые расспросы Вэй Тао, еще не признанные ошибки — все слилось в нечто черное и мрачное, и он никак не мог избавиться от это­го дьявольского наваждения. Говоря об этом, я испыты­ваю стыд, потому что меня, чего доброго, заподозрят в преступном желании «писать правду» или в стремле­нии выпячивать отрицательные стороны действитель­ности, которые низводят нашего необыкновенного героя до уровня «среднего человека». Но тут уж я ничего не могу поделать и готов принять все эти обвинения, мне от них никуда не деться.

В тот же день Чжуан Чжун настоял на выписке из больницы и, вернувшись домой, снял со сливного бачка в уборной фотографию, на которой он изображен вместе с Цзян Цин. Хотя фотография была под стек­лом, он стер с нее пыль не влажной, а сухой тряпкой, чтобы, не дай бог, не повторилась история с портретом председателя Мао. Затем он снова повесил фотографию на стену, отступил на несколько шагов и стал почти­тельно рассматривать. Цзян Цин по-прежнему выгляде­ла величественной, а он — очень скромным, наглядно демонстрируя свою преданность верховной руководи­тельнице. Созерцание этой исторической фотографии вселяло в душу удивительное спокойствие и вместе с тем гордость. Писатель чувствовал, что обладает по­истине незаурядным даром предвидения: в нужную ми­нуту убрал фотографию, но народу к нему ходит мало, так что никто ее не обнаружил. Самое же мудрое, что он не порвал ее и не спустил обрывки в унитаз, как сделал с фотографией Вэй Цзюе. Иначе что бы он ответил верховной руководительнице, если бы она спро­сила об их совместном портрете? Подумать и то страш­но! К Вэй Цзюе он, конечно, зря снова ходил, это едва не погубило его, но недаром говорится, что счастье несет с собой беду, а в беде таится счастье. Именно последнее с ним и произошло, исключительно благодаря его активности. Он нанес умелый контрудар, донес на Вэя и добился полного успеха! Все это наполняло его сердце законной гордостью.

Тем временем Вэй Тао, получив указания от верхов­ной руководительницы, созвал экстренное совещание, чтобы организовать массовое производство сочинений, изображающих борьбу с каппутистами. Он заявил при­сутствующим, что само их творчество будет неприми­римой борьбой, великой революцией, а всякая револю­ция, естественно, сталкивается с серьезными препят­ствиями, поэтому творцы должны стоять неколебимо, как могучие сосны на горных вершинах. После его слов воцарилось тягостное молчание: никто не решался пред­ложить свои услуги и уподобить себя могучим соснам. Взгляд Вэй Тао скользнул по Чжуан Чжуну, и тот понял, что момент испытания пришел: если он не станет могучей сосной, то кто же станет? Выступив, он предло­жил свою кандидатуру и добавил, что центральное ру­ководство уже поручало ему изобразить современного Сун Цзяна, но из-за болезни он не смог выполнить это славное поручение. А сейчас, когда идет смертель­ная схватка между пролетариатом и буржуазией, ни один человек не имеет права оставаться в стороне. Праздный наблюдатель не может считаться пролетар­ским литератором... Он говорил так красиво и логично, что никто ему, естественно, не возразил. В заключе­ние он даже огласил название своей новой пьесы — «Решительный бой». Вэй Тао при всех похвалил его и уподобил могучей сосне.

Похвала начальника еще больше окрылила Чжуан Чжуна. Он так сиял, так радовался, что не мог скрыть свою радость, она читалась на его лице. Единственное, что омрачало его существование,— холодность со сто­роны известных драматургов. Некоторые смотрели на него очень сурово и не здоровались с ним. Писатель злился на них и считал, что такое отношение к важней­шей политической задаче — не просто пассивность, а своего рода пассивный протест! Он снова забеспокоился, решив, что если эти люди смеют так обходиться с при­казами центрального руководства, то у них, видимо, есть для этого какие-то основания. Но какие?

В его душе словно повисло пятнадцать бадей: семь на одной стороне, а восемь на другой. Когда он уходил с совещания, Вэй Тао дружески похлопал его по плечу и сказал:

— Старина, нашему коллективу по созданию образ­цовых пьес тоже нужен образец. Ты вполне способен быть им!

— Благодарю вас,— ответил Чжуан, подавляя свое беспокойство,— я готов бороться, даже если мне это будет дорого стоить.

Вэй Тао удовлетворенно усмехнулся.

Домой Чжуан Чжун ехал в автобусе и заметил, что пассажиры почему-то смотрят на площадь Небесного спокойствия, все окошки собой закрыли. Что случилось? С трудом найдя щель, писатель увидел, что перед па­мятником народным героям лежат венки, а вокруг собра­лось множество народа. Он вспомнил, что сегодня день поминовения усопших, но недавно всех известили, что в связи с борьбой против старых обычаев в этот день запрещается класть венки. Почему же их снова кладут? Как бы в ответ на свой вопрос он услышал голоса двух невидимых ему пассажиров:

— Интересно, раньше позволяли, а запретили как раз в годовщину смерти премьера!

— Наверное, потому, что в этот день особенно ясно видно, что китайский народ сделан не из глины, а из плоти и крови!

Еще конфуцианцы говорили, что беседы на улицах и в переулках достойны того, чтобы их записывать. Но этот диалог потряс нашего героя совсем по другой причине. Он лихорадочно думал: «Что все это значит? Уж не устраивается ли какой-нибудь бунт?» Слова го­воривших удивительно совпадали с поведением драма­тургов на совещании, это наверняка одна шайка! Не мудрено, что драматурги сидели тихо, как на рыбалке, у них были свои замыслы! Он впервые понял, почему коллеги относятся к нему так холодно, не здоровают­ся и не разговаривают с ним. Ладно, у него найдется на них управа!

Дома ему пришло в голову, что если ветер действи­тельно задул в другую сторону, то писать пьесу о борьбе с каппутистами очень опасно. «Могучая сосна» может превратиться в позорную кличку, до смерти не от­моешься!

И тут по свежим следам позвонил Вэй Тао; вероят­но, его тоже что-то беспокоило:

— Имей в виду, что перед тобой поставлена очень важная задача, скорее бросайся в бой! Как только замы­сел пьесы возникнет, сразу позвони мне...

— Не тревожьтесь, я немедленно сажусь за работу и буду ценить каждую секунду. Я понимаю, что человек должен уметь бороться! — ответил Чжуан.

Положив телефонную трубку, писатель вытащил пачку бумаги, торжественно написал на первом листе «Решительный бой» и предался творческим размышле­ниям. Он думал о том, что служение пролетариату — дело хорошее, но его обязательно нужно согреть чувством, и к тому же поэтическим чувством, придать прозведению лирическую окраску, иначе не получится настоящей пьесы. Он решил начать с пейзажа. Но с какого именно? Долгие размышления ни к чему не привели. Писатель полистал первую попавшуюся книжку и вычитал такую фразу:

«Небо, словно рыбьей чешуей, покрылось белыми облачками, а под тяжелым покровом темнела густая зелень».

Это оказался рассказ Лу Синя «Гора Бучжоу». Ав­тор сначала включил его в сборник «Клич», но при переиздании сборника почему-то изъял этот рассказ, так что из него вполне можно было кое-что позаимство­вать[17]. Правильно, вот этими фразами и откроем пьесу!

Они звучат обобщенно и в то же время достаточно жи­во. Особенно ценны слова «густая зелень», потому что центральное руководство призывает взращивать моло­дую поросль, а я уже не столько молодая поросль, сколько густая. Хотя нет, не годится, ни в коем случае не годится! Ведь здесь густая зелень темнеет, да еще тяжелым покровом, а темнота сейчас известно что зна­чит. К тому же облака белые, это опять-таки не пой­дет. В стране, где царит диктатура пролетариата, облака должны быть только красными!

Писатель застыл в тяжких раздумьях. У него уже голова трещала, а он так и не мог сочинить другого варианта. Перед глазами стояли только венки на площа­ди Небесного спокойствия; бесчисленные венки слива­лись в огромное пестрое море, а он как будто плыл на лодке по этому морю... Чжуан Чжун протер глаза: на бумаге по-прежнему были лишь два иероглифа: «Ре­шительный бой». Так он промаялся до самого рас­света.

Через день Вэй Тао пришел в группу образцовых пьес и объявил, что на площади Небесного спокойствия вредители пытались спровоцировать крупные беспоряд­ки, поэтому мобилизованы все оперативные отряды и резервы. Членам группы запрещается выходить на улицу, входная дверь запирается. Чжуан Чжуну он добавил:

— Ты тоже в это дело не лезь, а знай пиши свою пьесу. Чем скорее напишешь, тем лучше.

— Беспорядки, учиненные вредителями, только вдохновляют меня на еще более активное творчество во имя революции! — мгновенно отреагировал пи­сатель.— Вы не беспокойтесь, я сейчас вырабатываю план пьесы, уже есть сдвиги...

В действительности на бумаге красовались все те же два иероглифа — «Решительный бой», а перед глазами по-прежнему стояли только бесчисленные венки. Чжу­ан негодовал, что в таких условиях его даже не пускают за дверь и тем самым мешают творить.

Еще через день события на площади Небесного спокойствия были прямо объявлены контрреволюцион­ными. Чжуан испугался, как бы не дознались, что в этот день он ехал через площадь и глазел на венки, но после здравого размышления камень свалился с его плеч. Писатель вспомнил, что в автобусе он знакомых не встретил и, стало быть, вышел из этого сурового испы­тания чистым, как нефрит без изъяна. Его снова охва­тило чувство гордости. Он понял, что его отчужден­ность от коллег — это одиночество подлинного героя, а тоска, которая его иногда обуревает, свидетельствует лишь о чуткости к козням каппутистов. Без ложной скромности можно сказать, что в сегодняшнем Китае не наберется и нескольких людей, способ­ных сравниться с Чжуан Чжуном. Они редки, точно утренние звезды, словно перо феникса или рог едино­рога.

При слове «редки» Чжуан вспомнил о Би Юнгэ, который прозвал его редким писателем, и усмехнулся: «Этот человек хоть и груб, но все-таки недаром цзаофань. Неглупый малый и слова употребляет метко!» Он с удвоенной энергией взялся за работу и продемонстри­ровал талант, который позволяет писать, «даже пока запрягают коня»[18].

Не подумайте, что я зря расхваливаю Чжуан Чжу­на,— он действительно расцвел в эти дни. Его творче­ская мысль забурлила. Социальный фон? Пожалуйста: небывалая в истории великая пролетарская культурная революция, смертельная борьба пролетариата с буржуа­зией, особенно с теми капиталистами, которые пробра­лись в партию. Главная тема пьесы? Милости просим: война с каппутистами. Горький говорил, что тема вырастает из жизненного опыта автора; сама жизнь подсказывает писателю те или иные мысли. Но все это давно устарело. Наши темы определяются центральным руководством, от них не отмахнешься, как от вшей на лысой голове. Главный герой? Безусловно, молодой цзаофань, который под звуки фанфар прошел через все бури и невзгоды. Это новая сила, за ней стоит большое будущее. Ее представитель Ван Хунвэнь уже замещает самого председателя Мао! Кто выступает про­тив него, выступает против великой культурной рево­люции.

Герой пьесы не уступит в силе тигру или медведю: высокий, громкоголосый, с большими и ясными глазами, прямыми, как меч, бровями. Противник у него тоже бу­дет достойным, хотя мы не дадим ему особой воз­можности высказываться: старый негодяй, участвовав­ший в демократическом этапе революции, а сейчас каппутист не ниже провинциального уровня, иначе он не сможет стать достаточным объектом для борьбы. При­думав это, Чжуан Чжун вспомнил, как в свое время с пеной у рта доказывал, будто примкнул к революции еще до образования народной республики. До чего он был тогда смешон! Разве мог он предполагать, что впоследствии станет полноправным писателем социали­стической эпохи, единственно достойным певцом нового строя?

Сочинить сюжет еще проще. Согласно творческому принципу «трех выпячиваний», главный герой не всегда обязан находиться на сцене, но, если уж появился, должен озарять всех своим блеском. Нужно нарисовать и близкое и далекое его окружение. Когда он впервые покажется, вместе с ним, конечно, будут цзаофани, которые схватят каппутиста. Каппутист, разумеется, не захочет по собственной воле уйти с авансцены истории; если его не ударить, он не упадет. Так подни­мется первая политическая волна, выражающаяся в захвате власти цзаофанями. Но каппутист еще существует, его черные замыслы не умерли; с помощью другого каппутиста, пробравшегося в главное партийное руководство, он снова взметает пыль и переходит в контрнаступление. Он хочет возродить все старое, реставрировать капитализм, однако цзаофани свергают его. В момент наивысшего напряжения на холме появ­ляется главный герой и замирает, словно скала среди бурного потока. Он овладевает всем действием пьесы. За одной политической волной следует другая, третья, в этих волнах плывут второстепенные герои, которые оттеняют мужество и мудрость главного, символизируя непримиримую ненависть к каппутистам и глубокую классовую любовь к своим боевым друзьям — цзаофаням. Герои в последний раз вырывают власть из рук каппутистов, под бравурные звуки музыки провозгла­шается победа, и на этом пьеса заканчивается. Впрочем, нет, не совсем. Под занавес говорится, что борьба еще не закончена, что она обязательно повторится через семь или восемь лет.

Главный герой будет называться Ли Хунгуаном, то есть Красным светом, каппутист — Сю Сяном, то есть Радостью ревизионистов. Каких же второстепен­ных персонажей выбрать? Ага! Цзаофаней станет поддерживать старый честный рабочий по фамилии Гэн (Искренний), а каппутистов — старый гоминьдановец по фамилии Дяо (Коварный)...

Наш крупный писатель так погрузился в творческий процесс, что ему показалось, будто в глубинах его души вспыхнула алая заря и будто он летит среди нее в персональном самолете, пронизывая облака, обо­зревая горы и моря, и, наконец, прибывает за границу. Там его встречают тысячные толпы народа со свежи­ми цветами в руках, он идет по мягкому красному ковру, входит в огромный зал, где стоит трибуна, и выступает перед писателями всего мира. Тема его речи: «От «Интернационала» к образцовым пьесам». Он одет в великолепный черный костюм, поражает слушателей своим благородным обликом и ораторским мастерст­вом, зал взрывается бурей аплодисментов, вокруг су­етятся репортеры кино, телевидения, фотокорреспон­денты, стремясь запечатлеть драгоценные мгновения. Слушатели окружают его плотной толпой, просят автографы, в нос ему бьет запах роскошных духов. Одной особенно красивой женщине он хочет написать на память стихотворение, но не может ничего приду­мать. Рядом с ним растет гора подарков: холодиль­ники, пылесосы, цветные телевизоры, фотоаппараты, радиокомбайны, стиральные машины, электропроигры­ватели... У него рябит в глазах, но он старается не пока­зывать этого. Наконец к нему подкатывает изящная легковая машина новейшей модели. Он мучительно ду­мает, как ему увезти всю гору подарков, растерянно моргает — и все исчезает. Перед ним лежит только стопка бумаги. Он снова растерянно моргает и взды­хает.

Говорят, писатели обладают богатыми ассоциатив­ными способностями. Во всяком случае, наш писатель обладал ими в высшей мере. Немного подумав, он вдруг хлопнул ладонью по столу и вскричал, чрезвы­чайно довольный:

— Правильно, отсюда и начнется развертывание конфликта пьесы! Каппутисты стремятся провести четыре модернизации, чтобы разложить цзаофаней счастливой жизнью, но цзаофани гневно отвергают все соблазны...

Он снова взялся за перо и подумал, что писать надо как можно лучше. Ведь его прошлую пьесу — «Логово тигров и пучина драконов» — потребовала сама верховная руководительница, а это произведение, чего доброго, поместят в музей революции. На вся­кий случай нужно писать не только пьесу, но и днев­ник, отражающий процесс творчества, чтобы не созда­вать лишних хлопот будущим исследователям.

Вскоре в центральном отделе культуры была организована читка только что завершенной пьесы Чжуан Чжуна «Решительный бой». Автор читал ее с большим чувством, изображая героев чуть ли не в лицах. Первым похвалил пьесу Вэй Тао, за ним поспешно выступили еще несколько человек, но это отнюдь не вскружило голову писателю, и он выслушал все похвалы с серьезным лицом. Вэй сказал, что его пьеса подобна снаряду, выпу скаемому в самое сердце капиталистов, пробравшихся в партию. Писатель напустил на себя еще более серьезный вид, ибо помнил о пользе скромности, и ответил:

— Я сознаю, что в моей пьесе еще много недостатков. Надеюсь, товарищ Вэй Тао и другие не откажут мне в дальнейших наставлениях...

Как раз в это время по радио передали сообщением о смерти Мао Цзэдуна. Среди горького плача особенно выделились — и громкостью и печалью — рыдания Чжуан Чжуна.

Затем принесли экстренные выпуски газет. Все сгрудились вокруг них, читая правительственный некролог, и тут рыдания Чжуана вдруг прекратились. Оказывается, в списке членов траурного комитета, занимавшем целых десять строк, он не обнаружил своего имени. Посмотрел список опять — действительно нет! Здесь были и певцы, и танцоры, и писатели, и ученые, помогавшие верховной руководительнице читать, а его, Чжуан Чжуна, не было. Он чуть не лопнул от разочарования и гнева. Неужели все эти люди больше, чем он, преданы центральному руководству? Что означает его отсутствие в списке? И тут он похолодел, сообразив: вероятно, Цзян Цин все еще подозревает его, думает, что он недаром слушал про нее всякие пакости. И исправить это можно только с помощью чрезвычайных мер!

Ни секунды не медля, писатель вернулся к себе до­мой, взял перо и сочинил покаянное послание:

«Глубокоуважаемая верховная руководительница!

В эти скорбные дни, когда весь многомиллионный Китай сотрясается от рыданий, я тоже лью слезы и с тяжелым сердцем прошу прощения у председателя Мао, у Вас, у всего нашего народа.

В прошлом году, в горах, я уже признавался Вам в своих преступлениях и сейчас хочу продолжить это, с такой же правдивостью и искренностью:

Я совершил непростительный поступок в отно­шении председателя Мао. Однажды я проходил по площади Небесного спокойствия и увидел, что его порт­рет висит на том же уровне, что и портреты других руководителей. Неужели эти руководители могут сравняться с нашим великим вождем?! И я спокойно смотрел на его принижение, не начал борьбу, не доложил Вам!

На моей книжной полке лежит иллюстрирован­ный журнал с фотографией Линь Бяо, изучающего про­изведения Мао Цзэдуна. После разоблачения Линь Бяо я сразу перечеркнул его портрет крест-накрест — это было сделано правильно. Но несколько дней назад я обнаружил, что одна из палок креста перечеркнула Ваше имя. Это страшное преступление, о котором я тоже не посмел доложить Вам.

Контрреволюционную клевету на Вас я слышал не только от своего брата и жены, но и от любовницы. Она называла Вас оборотнем, старой тигрицей, а я не разоблачил ее, боясь, что таким образом вскроются наши противозаконные отношения. Кроме того, я писал ей любовные стишки, очень пошлые и грязные.

За мной еще очень много грехов, и я буду продол­жать каяться Вам в них.

Преступник Чжуан Чжун.

10 октября 1976 г.».

Он послал несколько таких покаянных писем, но ответа не получил. Это его очень взволновало. Ему казалось, что предельная искренность, самокритичность способны тронуть кого угодно, однако его расчеты не оправдались. Наверное, одними чистосердечными при­знаниями не вернуть доверия верховной руководи­тельницы, самое главное — уловить новые тенденции в классовой борьбе после смерти Мао Цзэдуна! Осознав это, писатель тут же вышел во двор, затем на улицу, долго бродил с вытаращенными глазами, все высматри­вая и вынюхивая, но ничего не добился. Вечером он снова сел за стол, развернул газету — и чуть не ударил себя по лбу за глупость. Вот же она, новая тенденция, как это я ее раньше не заметил! И он написал еще одно письмо:

«Глубокоуважаемая верховная руководительница!

Я с безграничной скорбью прочел траурные теле­граммы, пришедшие из всех провинций, городов и ав­тономных районов. В некоторых телеграммах не толь­ко высказывается глубокое соболезнование Вам, наша дорогая руководительница, но и выражается надежда на то, что Вы преодолеете свое страшное горе и про­должите дело великого вождя, доведете до конца ре­волюцию, которая не останавливается даже в услови­ях диктатуры пролетариата. Но другие провинции, го­рода и автономные районы в своих телеграммах не упоминают Вас, как будто Вас и нет. Я считаю, что это свидетельствует об определенной позиции не только по отношению к Вам, но и по отношению к покойно­му вождю, по отношению к великой пролетарской культурной революции, по отношению к образцовым революционным пьесам, которые являются авангар­дом новой литературы. Это проблема борьбы правды с неправдой, проблема выбора пути, проблема бдительности, потому что тот, кто усыпил в себе бдительность, не может быть настоящим революцио­нером.

Хотя я всего лишь рядовой член партии, совер­шивший немало ошибок, мне горько видеть вышеука­занную несправедливость, поэтому и побеспокоил Вас письмом.

Чжуан Чжун.

16 октября 1976 г.».

После отправки этого письма минуло два дня, а ответа по-прежнему не было. Беспокойство писателя перешло в панику, ему казалось, что надвигается ка­кая-то крупная опасность. В мозгу всплывали разные страшные картины: сверкающие наручники, звенящие кандалы, железные решетки на окнах, виселицы на площадях, лобное место, где расстреляли Акью, зева­ки, глазеющие на казнь... Теперь он уже был убежден, что верховная руководительница утратила к нему до­верие, а может быть, даже выдвинула против него по­литическое обвинение.

Этой ночью ни одному из соседей Чжуан Чжуна не удалось поспать спокойно. Сначала раздался стук в дверь комнаты, где жил молодой сотрудник группы образцовых пьес.

— Эй, малыш, скажи, я по-прежнему автор пьесы «Логово тигра и пучина драконов»?

Да,— удивленно отвечал юноша, протирая за­спанные глаза.— А как же иначе!

— Мое имя не сняли?

— Нет,— еще больше удивился тот.

— Ну и хорошо!

Чжуан отошел от двери, но вскоре начал стучать в соседнюю — там жила певица, муж которой куда-то уехал.

— Послушай, Вэнь, я все еще член постоянного ревкома группы образцовых пьес?

Певица никак не могла оправиться от страха, вы­званного резким стуком, но ответила дрожащим го­лосом:

— Я... я... не слышала, чтобы вас выводили оттуда. А что случилось?

— Ну, раз не объявляли о выводе, и то хорошо! Ты в случае чего подтверди это!

Женщина послушно кивнула и, по-прежнему дрожа, закрыла дверь. А Чжуан Чжун уже стучался к старому привратнику.

— Отец, я по-прежнему гражданин Китайской На­родной Республики?

Старик оторопел:

— Ты чего, выпил лишку?

— Я выпил? Страна переживает такое время, а ты подозреваешь меня в пьянстве? Да ты просто хочешь погубить меня, подвести под контрреволюцию!

— Может, тебе во сне чего привиделось?

Нет, я сплю хорошо. Ты мне о другом скажи: я гражданин или...

— Гражданин, гражданин, редкостный гражда­нин! — нетерпеливо ответил старик и захлопнул дверь перед его носом.

Об этих ночных визитах, разумеется, стало мигом известно Вэй Тао, и он засомневался: то ли у Чжуана снова психическое расстройство, то ли он хитрит? Вэй любил опережать события и решил дать писателю возможность покаяться. Соберем небольшое собрание и пощупаем его, заставим немного попотеть, посмотрим, что он нам скажет. Но Вэй Тао еще не успел осущест­вить свой план, когда ему позвонила верховная руко­водительница:

— Завтра будет траурный митинг, так. пусть Чжуан Чжун стоит на трибуне!

Самое удивительное, что, получив эту весть, Чжуан сразу расстался со всеми своими странностями. Он уже больше ни в чем не сомневался и прикинул, что стоять на трибуне митинга несколько менее почетно, чем быть членом траурного комитета, но все же доста­точно, чтобы возвышаться над миллионами, а это со­всем неплохо. На следующий день он в черной унифор­ме, с белым траурным цветком в петлице скорбно и сосредоточенно поднимался на заветную трибуну...

В Пекине проще всего встретить знакомого на цент­ральной улице Ванфуцзин — Княжеский двор. Однаж­ды, когда писатель шел по этой улице, он в дверях книжного магазина «Новый Китай» столкнулся с Вэй Цзюе. Это была первая их встреча с тех пор, как Чжуан Чжун сам столь успешно наведался к старику. Чжуан знал, что за прошедшее время отдел, в котором работал Вэй Цзюе, прослыл черным гнездом реабили­тации правых, а Вэй благодаря своему заботливому ученику был обвинен в попытках разложения группы образцовых революционных пьес. На гребне борьбы против реабилитации правых в газетах появилось не­мало статей, обличающих Вэй Цзюе, правда, без ука­зания его имени. Короче говоря, Чжуан никак не был психологически подготовлен к встрече с ним. Под пси­хологической подготовкой я понимаю слова, которые позволили бы ему обратиться к Вэю с учетом новей­шей обстановки и в то же время без утраты своих вы­соких принципов. Не успев придумать таких слов, он просто спросил:

— Как поживаешь, Вэй?

К удивлению Чжуан Чжуна, его бывший учитель вовсе не выглядел пришибленным или печальным, а со­хранял вполне бодрый вид. Седые усы на его длинном смуглом лице топорщились даже воинственно. Испы­тующе глядя на Чжуана, он ответил вопросом на во­прос:

— А как ты поживаешь?

В его тоне явно звучала насмешка над одним из крупнейших писателей современного Китая. Чжуан Чжун немного рассердился, но потом вспомнил, что уже не раз доносил на старика. Может быть, он нако­нец решил отомстить? Если так, то ему еще мало до­сталось, надо отдать его в руки Вэй Тао, который покажет ему, почем фунт лиха. Угрожать бесполезно, он все равно ничего не поймет, а вот ответить на его провокационный вопрос нужно. И Чжуан начал тер­пеливо рассказывать учителю о своей новой пьесе «Решительный бой», о ее большом значении и ценности.

Но этого старого бумагомараку, закосневшего в правизне, казалось, совершенно не тронуло то, что скоро должно увидеть свет такое эпохальное произведение. Он лишь прищурился, точно сморщился, и воскликнул:

— Как, ты все еще пишешь о том же самом? Чжуан Чжун чуть не взорвался:

— А о чем я должен писать?!

— Ты ничего не слыхал? — посерьезнел Вэй Цзюе. Изумленно вытаращив глаза, Чжуан ждал, что он скажет дальше, но Вэй словно проглотил уже приго­товленные слова и добавил только:

— Я советую тебе все как следует разузнать!

Он с достоинством удалился, а Чжуан Чжун смот­рел на его крепкую фигуру и сокрушенно вздыхал: «Правильно говорят, что легче сдвинуть гору, чем из­менить природные склонности. До чего консервативен этот старик! Если я донесу, что он выступает против пьесы о борьбе с буржуазией внутри партии, ему снова придется плохо... Впрочем, погоди, погоди. Что озна­чает его совет обо всем как следует разузнать? Про­шло уже больше месяца после смерти председателя Мао, а новостей никаких нет. Может быть, действи­тельно что-то случилось?»

Чжуан пошел домой, расспрашивая по дороге всех знакомых, не слышали ли они чего-нибудь. Люди отри­цательно качали головами, а он ясно видел, что они шеп­чутся друг с другом. Уж не повторились ли какие-нибудь из прошлых событий? Теперь он с гордостью мог сказать, что у него богатейший опыт борьбы и в любой, даже самой серьезной обстановке он не утратит верной позиции.

Когда Чжуан Чжун вернулся домой, уже стемнело. Он вдруг вспомнил, что нужно узнать, прочитала ли Цзян Цин его пьесу и когда будет поставлено его тво­рение. Позвонил к Вэй Тао — его не оказалось дома, а где он, ему не пожелали ответить. Странно! Повесив трубку, Чжуан начал бродить по комнате, хотел кое-что исправить в пьесе, но в душе его словно скакали обезь­яны и лошади. «Ладно, когда Цзян Цин прочтет, тогда все сразу и исправлю!» Он попробовал почитать книгу, но иероглифы расползались перед глазами, точно мура­вьи. В конце концов его взгляд остановился на фото­графии, где он запечатлен с поднятым кулаком, да­ющим клятву всегда придерживаться верного курса. Эту фотографию как еще один бесценный исторический документ он выпросил у корреспондента, который сни­мал на собрании.

«Бам, бам, бам!» — раздалось у него над головой. Наверху была комната для приезжих, но сейчас она пустовала.

«Бам, бам, бам!» — повторилось снова.

— Кто там? — громко крикнул он. Никто не от­ветил. Странно! Чжуан склонил голову и прислушался. Ему чудилось, что кто-то бьет посуду, двигает мебель,— не иначе как там вор! Писатель бесстрашно ринулся наверх. В коридоре было темно, но в конце его ма­ячила чья-то тень.

— Кто это? — испуганно вскрикнул писатель.

— Я,— ответил женский голос.

Чжуан дрожащей рукой нащупал выключатель и на­жал на него. Перед ним стояла та самая красотка, кото­рую он увидел в машине Вэй Тао, когда впервые приехал в столицу. С тех пор встречал ее рядом с Вэем еще много раз. Но почему она пришла сюда? От женщины исходил тонкий аромат духов. Пока Чжуан терялся в догадках, что с ней делать, она спросила:

— Д где ваш начальник отдела?

Дверь комнаты для приезжих отворилась, и в кори­дор выглянул Вэй Тао.

— Сюда,— замахал он рукой,— заходите скорее! Он самолично выключил свет в коридоре и проводил гостей к себе. В комнате не было ни души. Чжуану стало ясно, кого он принял за вора.

— Зачем ты забрался в эту мышиную нору и за­ставил меня столько времени искать тебя? — недоволь­но пробурчала женщина. Назвав имя одного критика, находившегося в чести у центрального руководства, она сказала, что тот приглашает Вэй Тао завтра отведать «полощущейся баранины»[19] и просил ее известить его об этом.

Вэй изменился в лице.

— Не надо сейчас никаких встреч! Скажи, что я не могу.

Женщине это явно не понравилось.

— Так нельзя! Люди уже обо всем договорились. Это неудобно.

Вэй Тао подумал немного, потом сказал с напря­жением:

— Действительно, не могу, но завтра еще обмозгуем, ладно?

Женщине пришлось согласиться, однако недоволь­ство ее не прошло.

— А зачем все-таки ты забрался сюда?

— Дело в том, что меня скоро посылают за границу, я должен подготовиться к поездке, а дома слишком шумно и посетителей много. Вот я и спрятался здесь. Смотрите не говорите никому!

Он выразительно поглядел на женщину, на Чжуан Чжуна. Писатель кивнул, но подумал, что и заграница, и подготовка к ней — наверняка вранье. А женщина продолжала:

— Смотри, как бы человек, который приглашает тебя на баранину, сам не явился к тебе!

— Ни в коем случае! — поспешно вскричал Вэй Тао.— Ты уж поговори с ним за меня. А то стоит прийти сюда еще двум-трем, и это место уже не со­хранить в тайне.

Он буквально умолил ее отправиться по его пору­чению. Красотка, обворожительно улыбнувшись, упорхнула, и тут только Чжуан Чжун сообразил, что при­шел не вовремя. Он смущенно поднялся, собираясь от­кланяться, но Вэй Тао взял его за руку и удержал.

— Посиди еще немного! — сказал он. Вслед за этим между ними состоялся такой диалог:

Вэй. Ты что-нибудь слышал за последние два дня?

Чжуан. Нет, ничего.

Вэй (разочарованно). У тебя же много родствен­ников и знакомых. Неужели никто из них тебе ничего не сказал?

Чжуан. Я не капиталист какой-нибудь, чтобы де­лать все по родству или знакомству. Я делю людей только по политическим признакам.

Вэй. Ты действительно ничего не слыхал?

Чжуан. Я опираюсь лишь на решения централь­ного руководства, а всякие сплетни на улицах никогда не слушаю. Вы ведь знаете, по этой части я уже на­учен горьким опытом.

Вэй (глубоко опечаленный). Это плохо. Выходит, мы с тобой как глухие: ничего не слышим, ничего не знаем. В дальнейшем надо вести себя поактивнее!

Чжуан (вдруг вспоминает). Да, разрешите доло­жить, старик Вэй Цзюе мне сегодня сказал одну фразу...

Вэй (взволнованно). Какую фразу?

Чжуан. Он посоветовал как следует разузнать.

Вэй. Что разузнать?

Чжуан. Этого он не сказал.

Вэй (не выдержав). Ладно, я сам тебе скажу. Это даже моя жена слышала...

Чжуан (поспешно). Что она слышала?

Вэй. Что Политбюро приняло решение арестовать четырех наших руководителей.

Чжуан (оторопев, после долгого молчания). Это, это правда?

Вэй. Я не верю в это. Не верю, что центральное руководство под угрозой. Я только сейчас это понял.

Чжуан. Но ведь ты можешь позвонить самой верховной руководительнице!

Вэй. Я уже звонил, но не могу найти ее. (Пе­чально.) Если это правда, то тебе еще ничего, а я че­ловек конченый...

Чжуан не может ничего сказать, потому что в голове у него свер­кают молнии, переворачиваются реки и моря.

(Мрачно.) Если меня возьмут, помни, что у меня есть жена, дети, родители. Пожалуйста, позаботься о них! Заранее благодарю тебя!

Чжуан (растерян, но все же сохраняет бдитель­ность). Ах, вот ты о чем! Ничего, если твоя семья встретится с трудностями, о ней позаботится руковод­ство. Ты должен верить партии, верить массам, а о себе особенно не беспокоиться. Главное сейчас для тебя — откровенность...

Вэй (недоволен его реакцией). Ты что мелешь? Если меня действительно схватят, ты тоже не убе­жишь!

Чжуан. Я? Я тут ни при чем. Я только писал и не имел никаких политических связей с этими че­тырьмя.

Вэй. Ты еще смеешь нахальничать? Да ты писал тайные письма, доносы, продал брата, жену, даже лю­бовницу. Всуе цитировал Энгельса, чтобы...

Чжуан. Ладно, ладно, я только пошутил, а ты уж сразу всерьез принял. (Придвигаясь к Вэю.) Со­ветую ничего не бояться, потому что ничего страшного и нет! Мы только помогали ей писать образцовые революционные пьесы, а кто выступает против них, выступает против великой культурной революции. Помяните мое слово, начальник, наступит день, когда...

Вэй. Да, наступит, и тогда я им покажу! Эх, не получится, наверное. Им очень легко схватить нас, у нас даже оружия нет.

Чжуан (озираясь по сторонам). Этого я не слы­шал, начальник, ничего не слышал. А вы должны под­готовиться.

Вэй (сокрушенно садится). Чего тут готовиться? Такие люди, как мы... В общем, пусть все будет как будет. Вполне возможно, что эти бабы уже проболта­лись и за нами сейчас придут!

В комнате звонит телефон. Вэй Тао и Чжуан Чжун испуганно смотрят на него, друг на друга, но никто не решается взять трубку. Телефон продолжает звонить. Вэй просит Чжуана взять трубку, а тот отказывается. Телефон звонит как бешеный. Вэй Тао не выдерживает и подходит.

Алло! (Облегченно.) А, это ты, мой друг! Как ты меня напугал! Что, что? Хорошие новости? Говори помед­леннее! Итак, на заседании Политбюро присутствовали все четыре центральных руководителя и вид у них хороший? Отлично! Они сумели из обороны перейти в наступление и одержали победу? Прекрасно, пре­красно! (Нажимает на рычаг и набирает другой но­мер.) Алло! Узнаешь, кто это? Догадайся, догадайся! Так вот, я могу до срока тебе сказать, что на баранину мы пойдем. До завтра!

Вэй Тао кладет трубку и выходит из комнаты. Чжуан Чжун бе­жит вслед за ним.

Чжуан. Начальник, а как насчет завтрашней баранины? Я тоже...

Вэй Тао пристально смотрит на него, но ничего не отвечает.

Как говорится в стихах:

По всей стране проходили демонстрации, приветст­вующие свержение преступной «банды четырех». Кри­ки людей гремели, как рев морского прибоя, как эхо в горах, доходящее до самого неба. Но если бы чи­татель в тот день был среди демонстрантов, он непре­менно услышал бы особенно резкий крик, доносивший­ся из колонны деятелей литературы и искусства. Этот крик начинался в тот самый момент, когда стихали другие лозунги, и привлекал всеобщее внимание. Ав­тором его был, конечно, Чжуан Чжун. Люди — в осо­бенности те, кто знал его,— смотрели на него с не­доумением, а Чжуан, кипя от праведного гнева, кричал:

— Эти негодяи натворили слишком много зла! Надо содрать с них кожу, вытянуть из них жилы, разру­бить их на мелкие кусочки! Только так они смогут от­ветить за все свои преступления...

— Ого! — насмешливо воскликнул один парень.— Смотрите, как разбушевался наш редкий писатель, как сильно в нем чувство классовой ненависти!

Но не успел он промолвить это, как Чжуан Чжун, яростно округлив глаза, заорал:

— Хватайте ее!

Все опешили, никто не понимал, кого нужно хва­тать. Тогда Чжуан бросился в толпу и, указывая на красивую женщину, повторил:

— Хватайте ее! Это любовница Вэй Тао! И она еще посмела прийти сюда!

С его точки зрения она была по крайней мере шпи­онкой. Он кинулся к ней, но один из солдат, охраняв­ших порядок, остановил его. Чжуан Чжун недовольно пробурчал:

— Мы не можем проявлять мягкотелость! Надо уничтожить все это отродье...

— Чем разоряться тут, лучше бы на себя в зер­кало посмотрел! — оборвал его кто-то. А один высо­кий старик добавил:

— Глядите, как быстро он действует, как мгновен­но поворачивается. Всегда-то он прав, вечно в выиг­рыше! Это же блестящий образец, у которого нужно учиться...

Писатель немного опечалился, так как усмотрел в этих словах насмешку. Впрочем, среди сотен и ты­сяч всегда найдутся отсталые люди, которые не могут жить без злословия. Успокоив себя таким рассужде­нием, он презрительно взглянул на старика, гордо вы­прямился и продолжал свои вопли, звучавшие гораздо громче, чем крики остальных.

Через несколько дней власти прислали специаль­ную комиссию, которая должна была инспектировать деятельность группы образцовых пьес. У Чжуан Чжуна при этой вести похолодели руки и ноги, но потом он подумал, что ничего страшного тут нет. Ведь он тво­рил под жесточайшим гнетом преступной «банды че­тырех», а известно, что если все гнездо переворачи­вается, то целого яйца не найдешь. Что я — святой или гадатель, чтобы предвидеть, что шестого октября тысяча девятьсот семьдесят шестого года эта банда будет изловлена? Но как бы там ни было, а есть опасность, что его начнут прорабатывать на собра­ниях, что осуществится видение, которое так напугало его в день, когда он лакомился бараниной. Как же отвести беду, как миновать ее? Он снова подумал о своем добрейшем учителе Вэй Цзюе, который на­верняка связан с этой комиссией. Правда, наш писатель слегка провинился перед ним, но продемонстри­рует всю мыслимую скромность и придет просить прощения, что называется, с вязанкой терновника на плечах[20]. Конечно, он не может в полном смысле слова взвалить терновник на свои обнаженные плечи, однако начнет прямо с извинений и, возможно, добьется успеха.

Все разузнав, Чжуан выяснил, что Вэй Цзюе дей­ствительно является одним из руководителей комиссии. Это делало поход к нему с вязанкой терновника еще более насущным.

Вэй Цзюе жил на прежнем месте. По дороге Чжуан Чжун предавался всяким несбыточным мечтам. Эх, если бы время можно было пустить вспять и он шел бы к учителю в первый или во второй раз, если бы не было этого проклятого шестьдесят шестого года, как хорошо бы они прожили вместе с Вэем! Он до того растрогался, что чуть не всплакнул, но, увы, время вспять не пустишь. О прошлом жалеть нечего, а бу­дущее надо предвидеть! Однако еще важнее позабо­титься о настоящем, поэтому он постучал в дверь и вошел.

Крупный писатель никак не ожидал, что на сей раз при виде Вэй Цзюе он не сможет вымолвить ни слова. У него не получалось ни улыбки, ни серьезного вы­ражения лица. Он даже подумал, что его хватил пара­лич, потрогал себя за физиономию — вроде бы в поряд­ке, не перекошена. Лишь через некоторое время он немного успокоился и с присущей ему предельной искренностью начал каяться в своих грехах. Не ожидал он и того, что Вэй Цзюе, против обыкновения, раз­разится в ответ целой речью:

— Сейчас идет настоящее очищение, когда белое заступает место черного, правда заступает место лжи, люди заступают место оборотней, подлинная красота заступает место уродства...

Чжуан Чжун испуганно подумал, что этот старик называет настоящим очищением отказ от небывалой в истории, великой пролетарской культурной революции, но послушно поддакнул своему непримиримому врагу:

— Да, да, это небывалое, небывалое...— Он все-таки не решился произнести слово «очищение».

— Мы слишком искренни, слишком наивны, и это помогло тем негодяям. Они решили, что наш народ — глупый ребенок, который будет игрушкой в их руках, и чуть не завели великую китайскую нацию в пропасть...

Чжуан отметил про себя, что его учитель по-прежне­му употребляет всякие устаревшие понятия, но вслух горячо подхватил:

— Да-да, эта «банда четырех» едва не привела наш Китай к гибели!

— Не только «банда четырех», но и те, кто помогал ей. Если бы не было всяких злодеев, хулиганов, полити­ческих проституток, бесстыжих литераторов, которые превозносили ее, она не смогла бы так долго бесчин­ствовать!

Писатель с тревогой подумал: «Этот старый черт умеет пользоваться моментом! Интересно, какой титул он придумал для меня?» Но вслух сказал:

— Вы совершенно правы! Это настоящие коршуны. Я сам немало натерпелся от этих хищников и их прихвостней, достаточно вспомнить Вэй Тао...

Только теперь Вэй Цзюе взглянул прямо на него. Его всегда прищуренные глаза вдруг округлились и по­лыхнули огнем, пронизавшим писателя насквозь.

— Чжуан Чжун, хватит быть оборотнем! Довольно лицемерить, обманывать себя и других, постоянно при­спосабливаться. Люди ведь не дураки.

Вэй Цзюе говорил запальчиво, но достаточно веско и убедительно. Если бы я сказал, что его слова совер­шенно не задели Чжуана, то я был бы слишком не­справедлив к своему герою, считал бы его просто мерт­вым. Но уши Чжуан Чжуна обладали специфическим фильтром, задерживавшим все опасное. В результате они пропустили только такую мысль: «Даже если я совершил ошибку, это не страшно». Потом они провели дополнительную очистку и оставили лишь три послед­них слова: «Это не страшно». В душе писателя мигом вспыхнула надежда, и он произнес длинную речь, смысл которой состоял в том, что он хоть и находился в лагере узурпатора Цао Цао[21], но его сердце было с династи­ей Хань. Он даже сочинил историю, в которой забирал­ся чуть ли не в логово тигра, чтобы защитить своего любимого учителя, и если бы он не противостоял Вэй Тао и остальным бандитам, они могли бы дойти черт знает до чего.

— В самый опасный момент я повел с ними нерав­ный бой, притворившись больным! — воскликнул Чжу­ан, ударив себя в грудь, но, видя, что эти слова не производят на Вэй Цзюе впечатления, постарался сме­нить тон, перейдя на своего рода заклинания.— От ва­ших справедливых упреков способны прослезиться даже травы и деревья, даже камни! Я больше никогда не буду лицемерить и не позволю похоронить свое сердце. Я во что бы то ни стало должен стать настоящим человеком, критиковать себя, произвести в себе внутреннюю револю­цию. Я хочу обагрить свой штык кровью этих подонков. Вы можете быть спокойны, учитель: перед вами боец, герой, мы еще увидимся на поле боя!

И Чжуан Чжун отправился обагрять свой штык.

В процессе обличения «банды четырех» Чжуан Чжун добился немалых успехов. Он вновь показал себя чрез­вычайно плодовитым писателем, слова из него лились потоком. С одинаковым мастерством он то набрасывал общую картину бесчинств «четверки», то останавливался на отдельных эпизодах, то рисовал красочные детали, то вспоминал утерянные факты. В каждом его обличе­нии содержался глубокий анализ, элементы обобщения и прозрения. Вот пример его стиля:

«...Эта старая ведьма с помощью своего верного прихвостня Вэй Тао всячески подкупала меня и при­общала к своим злодеяниям.

Она заставляла меня участвовать в создании новых образцовых пьес, что фактически означало — красть чужие произведения, наращивать ее политический ка­питал, тем самым помогая ей узурпировать власть в партии и государстве. Когда я воспротивился преступ­ным действиям и не захотел подписывать пьесы своим именем, она и Вэй Тао облыжно обвинили меня в принижении образцовых революционных пьес. (При­мечание: то, что я не сопротивлялся до конца, являет­ся выражением мелкобуржуазного соглашательства.)

Я собственными глазами видел, как старая ведьма обращалась со своим верным клевретом Вэй Тао. Она грозила подвесить его за волосы, заставляла его валять­ся у нее в ногах — от всего этого меня чуть не тошни­ло. Особенно отвратительным было то, что она без ма­лейших оснований подозревала людей, которые были ей почему-либо несимпатичны, и подвергала их всевоз­можным унижениям и гонениям. У меня и сейчас воло­сы встают дыбом, когда я вспоминаю, как она заставила меня играть с собой в пинг-понг, а не сумев принять мою подачу, сразу же обвинила меня во «внезапном нападе­нии», в «бессовестности» и еще бог знает в чем. (При­мечание: то, что я согласился играть с ней в пинг-понг, полностью изобличает мою мерзкую душу, мое приспособленчество перед старой ведьмой.)

Одержимая гнусными замыслами, старая ведьма по­слала меня в провинцию с показом образцовых пьес да еще заставила собирать там материал для новой ядовитой пьесы, которая должна была помочь ведьме в борьбе с так называемыми капитулянтами. Я слышал, как революционные массы проклинали старую ведьму, грозили ей местью, и это означало, что сердце народа подавить нельзя. (Примечание: то, что я не отказался от этой поездки, а, напротив, принял ее как вели­чайшую честь, показывает, что я не способен плыть против течения. Но в Мукдене я, преодолевая всевоз­можные трудности, несколько километров танцевал танец верности — это свидетельствует о моей без­граничной преданности великому вождю.)

Вместе со своим верным подручным Вэй Тао старая ведьма заставила меня собирать о себе порочащие слу­хи, которые она называла контрреволюционными, и до­кладывать ей да еще при этом каяться. Эту жестокую пытку они проводили с улыбкой. (Примечание: то, что я подчинялся давлению и не вел с ними борьбу, пока­зывает, что у меня ещё не высок уровень боевой и классовой сознательности.)»

Когда Чжуан Чжун прочел эти обличения на одном из собраний, кто-то, не выдержав, заметил:

— Нечего языком попусту болтать!

— Поскорее сбрасывай свою маску, оборотень! — добавил другой.

Выступавшие буквально забросали Чжуана вопроса­ми и сомнениями, но логичнее всех говорил Вэй Цзюе, специально пришедший на это собрание:

— Я советую тебе быть правдивее. Поменьше пугать людей всякими громкими словами и побольше излагать факты. Как было, так и говори, чтобы картина ясно вырисовывалась...

— Нет, почтенный Вэй, так не годится! — постарал­ся извернуться Чжуан Чжун.— Я не могу под лозунгом объективного изложения фактов позволять этим банди­там скрыться. Революция — это не дружеская пирушка и не вышивание, а беспощадное действие по свержению одного класса другим. Я хочу покончить со всяким мелкобуржуазным соглашательством и не успокоюсь, пока не обагрю свой штык кровью!

Слова по-прежнему лились из него потоком. Он то бешено ругал старую ведьму и Вэй Тао, то бил себя кулаком в грудь и каялся: смотрите, дескать, какой я плохой. В результате комиссия по делу Чжуан Чжуна пришла к выводу, что у него своеобразная «сердечная болезнь». Его сердце похоже на крутящуюся жемчужину, закованную в броню, которую не разбить даже тяжелым молотом. Поскольку сердцеведение — не легкое искусство, нужно лечить писателя терпеливо и осторожно, как человека, у которого болезнь зашла очень далеко.

Когда Чжуан услышал об этом диагнозе, он тотчас примчался к Вэй Цзюе и возопил:

— Старина Вэй, то есть почтенный Вэй! Пожалуйста, посоветуйте им не смотреть на меня так. Ведь я же ваш ученик, которого вы выпестовали! Если я оши­бался, ну так что ж: поражение — это мать успеха; не помучишься — не научишься; возвратившийся блуд­ный сын дороже золота... Как бы там ни было, а в груди у меня бьется горячее, живое сердце. Если не верите, я покажу его вам!

С этими словами он рванул на груди рубашку, как будто собираясь вырвать и свое сердце, но Вэй Цзюе поспешно удержал его. Тогда Чжуан продолжал, еще более проникновенно:

— Если вы считаете, что я недостаточно последова­телен, то я буду последовательным; если я недостаточ­но глубок, то я буду глубоким. Как вы скажете, так я и сделаю. Раз я ваш ученик, то воспитывайте меня, вразумляйте, а заодно скажите им, чтобы убрали от меня свои драгоценные руки...

Не удержи его снова Вэй Цзюе, писатель встал бы перед ним на колени. Но изменился ли он хоть не­много в дальнейшем? Стал ли последовательнее и глуб­же? Появилась ли хоть одна трещина в броне, покры­вавшей его сердце? Перестала ли крутиться эта «жемчу­жина»? Обо всем этом я не решаюсь судить, так как не беседовал с членами комиссии. Могу рассказать лишь о Ли Мэн — жене героя, которая долгое время жила с ним врозь. Слыша о нем разные тревожные вещи, она очень беспокоилась, поехала к мужу, но он опять поселил ее отдельно, а сам продолжал писать свои докладные записки. Несчастная женщина однажды не выдержала, пришла к нему и прямо в дверях рас­плакалась. К этому времени Чжуан писал уже несколь­ко суток без передышки. Он устремил на нее мутные налитые кровью глаза, заметил, как она изменилась, произнес, успокаивая:

— Не волнуйся, я должен излить свой гнев, тогда и поговорим. Если я пройду эту заставу, я снова буду прежним Чжуан Чжуном. А пока прошу тебя терпеливо сидеть и ждать вестей от меня!

И хотя он не сказал ничего особенно утешитель­ного, бедная женщина улыбнулась сквозь слезы. С са­мого момента замужества она так и не поняла до конца, о какого редкого писателя, за какого героя она вышла.

Когда писатель с огромным значком на груди покидал заседание, ему пришлось выслушать немало нелестных слов, и он чувствовал себя так, будто ему надавали пощечин. Переполненный гневом, он вернулся домой, сел в кресло и глубоко вздохнул: в его разгоряченном мозгу рисовались многочисленные опасности, стоящие перед страной; они касались отнюдь не только литера­туры или искусства, но и идеологии, которую якобы нужно «освобождать», политики, которая должна, мол, быть более гибкой, экономики, будто бы нуждающейся в оживлении. И все-таки литература издавна была аванпостом, на нее в первую очередь совершаются покушения,— значит, отсюда должен начаться и контр­удар. Чжуан Чжун чувствовал себя на подъеме, как перед решающей схваткой. Кто, кроме него, может сейчас заняться пропалыванием литературных сорня­ков? Если не сделать это немедленно, будет уже поздно!

«Я начну против них карательный поход, и мой голос возмущения разнесется по всему миру!» — поду­мал он и тут же решил написать памфлет, который разбудит его спящих современников. Как же памфлет назвать? Одно готовое название всплыло в памяти — «Почему это?», но его он уже использовал в пятьдесят седьмом году, так что лучше придумать что-нибудь новенькое. После мучительных размышлений писатель остановился на заглавии «Куда вы идете?», долго ело­зил рукою по столу, водил пером вдоль и поперек и наконец излил на бумаге все свои недовольства.

Подписать памфлет он сначала хотел как обычно, чтобы миллионы читателей вновь содрогнулись, увидев в газе­те его имя, набранное крупными иероглифами, а теле­графные агентства всего мира включили текст в свои сообщения, но затем решил зря не рисковать: ведь крохотное нетерпение иногда приводит к краху великий замысел. «Поскольку я первым ударил в набат, предо­стерегая соотечественников, подпишу-ка я свой пам­флет псевдонимом Чжун Чжуан (Удар в колокол)! Этот псевдоним интересен еще и тем, что похож на мой основной. То есть читатели могут догадаться, что это я, и в то же время не иметь прямых доказательств!»

Отослав рукопись, Чжуан Чжун целую ночь не спал от возбуждения. Наутро, слушая по радио последние известия, он вдруг сообразил, что этот памфлет могут не только напечатать в газете в качестве передовицы, да еще с лестным примечанием от редактора, но и пере­дать по радио. Перед его глазами, как в приятном сне, поплыли радужные картины. Вот редактор газеты в своем примечании или подзаголовке пишет: «Наконец прозвучал пролетарский колокол!» Вся страна взбудора­жена, люди бегают и спрашивают друг друга: «Кто этот Чжун Чжуан?» Им отвечают: «Это, вероятно, псевдоним какого-то крупного писателя, потому что новичок не смог бы написать такой блестящий памфлет!» — «Да это наверняка автор образцовой пьесы «Логово тигров и пучина драконов»!» — «И не только ее. Раньше он написал великолепный кинороман «Всегда вперед», разоблачающий правых!» И вот Чжуан Чжун гордо проходит сквозь толпу, сколачивает из нее тысячную армию и со словами театральной арии «В руке держу стальную плеть, хочу тебя сразить» срубает все ядови­тые сорняки вроде Вэй Цзюе и Янь Миня. Впрочем, судьба Вэй Цзюе зависит от его поведения. Если он затрепещет и, как верный раб, признает свою вину, его можно использовать для переписки моих черновиков, потому что почерк у него хороший...

Лихорадочно слушая радио и просматривая прессу, Чжуан Чжун в один прекрасный день обнаружил в жур­нале памфлет под названием «В какую сторону вы идете?». Сердце писателя екнуло: он решил, что редакция газеты передала его памфлет в журнал, где слегка переделали название. Но памфлет был подписан совсем по-другому — Цзянь Цзи (Стрела и трезубец), да и написан явно другим автором, хотя и близким Чжуан Чжуну по взглядам. Сначала писателю показалось, буд­то он встретил боевого товарища или человека, способ­ного понять его талант, но вскоре он пришел к выводу, что чужой памфлет написан не так остро, да и не так живо. Особенно же огорчительным было то, что у него перехватили инициативу. Проклятая газета, проклятый редактор — из-за них, из-за их неповоротливости гиб­нет такое прекрасное дело!

Чжуан Чжун носился по комнате, стучал кулаком по столу, чесался от ярости — словом, вел себя так, будто в последний момент ему не присудили Нобелев­скую премию. Но если уж допущена одна ошибка, нель­зя допускать второй: надо принимать решительные ме­ры. Писатель начал трезвонить по телефону, подбивать знакомых наводить для него справки, сам побежал в редакцию газеты и в конце концов получил такой ответ: рукописей к нам приходит очень много, редакто­ры не успевают просматривать их, вот и вашу еще не успели, так что подождите. Чжуан был готов перейти на брань, но сдержался, так как надежда на публикацию еще не была потеряна, а в подобных случаях превыше всего терпение и спокойствие. Он рассуждал так: если журнал опубликовал памфлет гораздо менее сильный, чем его, чжуан-чжуновский, значит, такие произведения сейчас нужны. Его же творение, напечатанное в газете, получит несравненно более широкий отклик среди чита­телей! Эти мысли утешили его, и он стал терпеливо ждать своего триумфа.

По дороге из редакции он встретил Вэй Цзюе. Тот долго смотрел на него, прищурившись, потом вдруг сказал:

— Чжуан, ты должен изменить свою позицию!

Эта фраза полоснула по нервам Чжуан Чжуна. Раньше он еще мог покорно выслушивать ее, но сейчас, когда он написал памфлет, который, словно колокол, должен разбудить весь мир, поучения со стороны Вэй Цзюе — этого старого подрубателя знамени, этого сея­теля ядовитых трав — были крайне неуместны. «Наста­ло время, когда мы, левые, можем нанести контрудар по вас, правым, а ты еще имеешь нахальство щуриться на меня!» — подумал писатель. Он вскипел от ярости, подпрыгнул чуть ли не на метр и заорал:

— Не я должен изменить свою позицию, а ты! Это ты вместе с целой шайкой публикуешь какие-то бредо­вые статейки, выращиваешь всякие ядовитые травы и терзаешь меня без причины! Вы прекрасно знаете, сколько у меня читателей, как они сочувствуют мне, заботятся обо мне...

После этого взрыва Чжуан все проанализировал и пришел к выводу, что его взрыв был правилен и умес­тен, а иначе каждый будет продолжать измываться над ним. Известно, что благородного мужа легче убить, чем унизить; стало быть, и он, Чжуан Чжун, должен вести себя тверже. Теперь оставалось выяснить, когда опубликуют его памфлет. Но в процессе этого выясне­ния писатель неожиданно увидел в газетах критические отклики на памфлет его заочного напарника Цзянь Цзи. Еще неожиданнее было то, что планировавшееся засе­дание писателей состоялось, на нем обсуждались раз­ные спорные произведения, но все они, в том числе и статьи Вэй Цзюе, были одобрены, а не объявлены ядовитыми сорняками. На заседании совершенно ясно говорилось о необходимости продолжать курс «Пусть расцветают все цветы, пусть соперничают все школы», о недопустимости размахивания дубинкой и приклеива­ния ярлыков. Чжуан был глубоко разочарован: даже потеряв сто тысяч золотых, он не горевал бы так.

Повергнутый в безграничную скорбь, он подумал, что, вероятно, снова ошибся в своих расчетах, жестоко ошибся. Ведь он полагал, что Центральный Комитет сменил курс, что третий пленум считается теперь слиш­ком правым и что настало время для контратаки слева, а на самом деле все продолжают говорить об освобож­дении идеологии, об очищении от яда левачества, о борьбе против современных суеверий... Выходит, пам­флет, публикации которого он никак не дождется, может стать всеобщей мишенью?! У него уже голова начала пухнуть и гудеть от всей этой круговерти.

Наконец писатель сообразил, что его новый, очень прозрачный псевдоним может быть легко раскрыт. К старым грехам прибавятся новые, и тогда ему не то что ногу поставить — даже шило воткнуть будет некуда. Эх, Чжуан, Чжуан, что же ты совершаешь то умные, то глупые поступки, не можешь извлечь пользу из своего собственного блестящего опыта! Он обхватил голову руками, долго вздыхал и вдруг просветлел: да, Чжуан Чжун, ты и в самом деле неописуемо глуп, не пони­маешь, что человек должен уметь и растягиваться и сжи­маться, должен пролезать в любую щель, а не вешаться при первой же трудности! Ведь памфлет еще не опубли­кован, значит, надо незамедлительно забрать его, и то­гда сам черт не узнает, кто такой Чжун Чжуан. Да, ни черт, ни человек. Это ли не счастье? Он чувствовал, что каждая минута промедления будет непростительной ошибкой, и сразу начал действовать.

Выцарапывал он свою рукопись даже с большим усер­дием, чем проталкивал ее, ибо знал, что теперь от этого зависит сама его жизнь. Ему казалось, будто он висит на тонкой веревке над страшной пропастью, а внизу несется бешеный поток. Стоит кому-нибудь перерезать веревку, то есть издать памфлет, и Чжуан полетит в бездну, а если рукопись удастся забрать, он выкараб­кается на вполне безопасное место. Чтобы вновь орга­низовать всех своих друзей и знакомых, писатель буквально избегался, даже похудел, непрестанно звонил по телефону, причем звонить из дома не решался: приходилось бегать на почту, где были закрытые кабин­ки. И вот однажды утром, когда он в очередной раз выбежал на улицу, он увидел в витрине с газетами, окруженной множеством людей, собственный памфлет. «Куда вы идете?» Вопросительный знак, словно крюк мясника, поддел его за самое сердце, а точка от этого знака выстрелила в него, как свинцовая пуля, и он едва не повалился на стоящих впереди людей.

— Ты что, товарищ, выпил лишнего? — зашумели на него.

Писатель взял себя в руки и устоял на ногах. Перед глазами у него плыли круги, но он все же разобрал, что в редакционном примечании цитируется фраза из его письма: «Если у вас хватит смелости, опубликуйте мой памфлет, я посмотрю, как вы это сделаете!» Боже, он совсем забыл, что еще и такое написал! А редакция к этому добавила: «Мы решили принять вызов и публи­куем рукопись, не меняя в ней ни единого иероглифа, на всеобщее обсуждение».

Итак, из него делают шута, мишень, по которой те­перь все будут стрелять! Что же делать? Просить про­щения у редакции? Каяться перед начальством? Молить Вэй Цзюе о заступничестве? Писать опровержение? Он вернулся к себе, рухнул на кровать и продолжал думать, но ни один способ не подходил. Писатель вновь как в тумане увидел свой родной город, надвратную башню, темную улицу, которая шла от нее, развалившийся домик, безумную старуху с распущенными волосами. Старуха снова слилась с Цзян Цин, бросилась на него.

— А! — закричал он в ужасе и очнулся. Сердце его бешено колотилось, на теле выступил холодный пот. Почему обе эти старухи преследуют меня, да еще в са­мые тяжелые минуты моей жизни? Уж не означает ли это, что мои дни сочтены? Он умен, способен к любым переменам, может проникнуть и в далекие горы, и в глухой лес, и в глубокое море, для него нет закрытых дверей. По своему чутью и знанию современной обста­новки он человек выдающийся, настоящий герой, кото­рого нельзя не уважать. Так неужели сейчас ему сужде­но погибнуть?

Он встал, прошелся по комнате, и вдруг перед ним как будто блеснул свет. Писатель даже хлопнул себя по ляжкам: «Ведь вокруг полно выходов, чего печалиться? Ну хотя бы такой простой способ — перейти в наступ­ление и написать статью, обличающую этого вонючего Чжун Чжуана!»

Сказано — сделано. Он уселся за стол, сочинил очень язвительную и злобную статейку «Принимаю вы­зов Чжун Чжуана», подписал ее «Чжуан Чжун» и отнес в редакцию. Он был убежден, что это первый отклик на памфлет, поэтому радостно напевал.

Несколько дней опять прошли в волнении, статья так и не появилась, но зато разнеслись слухи, что Чжун Чжуан — это Чжуан Чжун. «Человек выступил против самого себя, делая вид, что он совсем другой. Вот анек­дот! Впору сатирическую комедию писать»,— смеялись люди. Чжуан Чжун так часто слышал это, что заподо­зрил всех в сговоре, но вдруг задумался над последними словами. Чем давать другим потешаться над собой, не лучше ли написать сатирическую комедию самому? Раз­ве это не будет прекрасным примером самокритики? Уж себя-то я знаю отлично, так что меня никто не пере­плюнет, и пьеса прогремит по всей стране. Прежде была комедия «Когда краснеют листья клена», а я назову свою «Когда желтеют листья ивы». Это будет означать, что главный герой настолько разложился, что его можно сравнить лишь с желтым засохшим листом...

Но когда Чжуан Чжун без сна и отдыха кровью сердца творил свою сатирическую комедию, пришла весть о том, что какой-то человек из другой провинции уже написал пьесу на подобный сюжет. Опять, что называется, столкновение поездов! Такого удара Чжуан не мог перенести. Ему казалось, будто кто-то разрыл могилы его предков и похитил оттуда все драгоценности. Зачем же ему теперь дописывать комедию? Даже если он ее допишет, кто ее согласится поставить? Он решил, что этот автор попросту плагиатор и украл у него текст. Правда, своего черновика Чжуан никому не пока­зывал, но кто поручится, что в момент наивысшего творческого вдохновения он не говорил сам с собой и кто-нибудь не подслушал! Никто не поручится! Значит, автор этой пьесы действительно плагиатор. Чжуан Чжун немедленно настрочил жалобу, напомнив, что старая ведьма, пытавшаяся узурпировать власть у партии, постоянно присваивала чужие произведения, чтобы нажить политический капитал, и что эта отвратительная манера сохранилась до сих пор. Хотя прошло уже два с половиной года после разоблачения «банды четырех», души этой банды витают среди нас, мириться с этим нельзя.

К сожалению, его жалоба не возымела действия. То­гда он переписал ее в нескольких экземплярах и повсюду расклеил. Вскоре поставили пьесу его соперника. Люди уже входили в театр и покупали программки, как вдруг в фойе ворвался человек с растрепанными волосами, каплями пота на лбу и стал торопливо раздавать всем листки, вынутые из-за пазухи:

— Прочтите, прочтите обязательно! Это «Заявление Чжуан Чжуна», «Заявление Чжуан Чжуна»!..

Вот, пожалуй, и все разрозненные факты, которые мне удалось собрать о Чжуан Чжуне. Еще я слышал, что в результате разбирательства он понес наказание. На этом можно было бы и кончить, но несколько дней на­зад на улице я встретил его, совсем не печального, а очень даже довольного. Я подивился его несгибаемости, его несокрушимому оптимизму и в то же время усо­мнился: не предпринимает ли он новых важных акций, не уловил ли он в нашем обществе каких-нибудь очеред­ных тенденций? Мне хотелось окликнуть его и погово­рить по душам, но он прошел мимо меня очень важный, устремив глаза вверх, как будто вокруг никого не было. Наверняка у него случилось что-то приятное, а что именно, я пока не знаю, потом надеюсь выяснить.

Виделся я и с другом, который составляет «Словарь литераторов», он снова корпел над рукописью. Я спро­сил, почему словарь до сих пор не вышел. Он ответил, что верстка была, ее разослали для сбора мнений и не­которые писатели действительно прислали разные ис­правления и добавления, так что сейчас нужно учесть их. Я, естественно, поинтересовался, нет ли дополнений о Чжуан Чжуне. Тогда он вытащил из кучи бумаг, лежавших на столе, какой-то конверт и протянул мне:

— Посмотри, это письмо от него.

Я прочитал письмо от первой до последней строчки и считаю необходимым привести его здесь, так как это поистине драгоценный материал о редком писателе:

«Уважаемый составитель «Словаря литераторов»!

Разрешите поздравить вас с великолепным начина­нием, потому что ваша работа чрезвычайно важна не только для настоящего, но и для будущего китайской литературы. Неся ответственность перед нашим наро­дом и нашими потомками, мы должны освещать факты с предельной правдивостью, без всякой утайки и лжи — иначе мы обманем собственных детей и внуков и внесем путаницу в историю литературы. Именно поэтому я хо­тел бы предложить для статьи о моей скромной персоне следующие изменения или дополнения:

Отрывок о моем романе «Всегда вперед» нужно исправить так: «Это первое в нашей литературе произве­дение, описывающее модернизацию промышленности и пылко воспевающее самоотверженность рабочего клас­са. Оно беспощадно бичует некоторых руководителей, закосневших в бюрократизме и мешающих «четырем модернизациям». Это прекрасное произведение сниска­ло любовь читателей и сохраняет большое значение до сих пор».

В период десятилетнего господства Линь Бяо и «банды четырех» Чжуан Чжун, как и многие деятели литературы и искусства, подвергся жесточайшему гнету. По необоснованным обвинениям он был посажен в ко­ровник, а затем в конюшню, но продолжал вести реши­тельную борьбу против распространенных тогда совре­менных суеверий. Особо следует отметить, что в июле — сентябре 1975 г. он непосредственно выразил не­нависть народных масс к старой ведьме и подвергся такой бешеной травле со стороны «банды четырех» и ее приспешников, что даже заболел.

Разгром «банды четырех» явился для Чжуан Чжу­на поистине исключительным творческим импульсом. На эту тему он написал пьесу «Борись, борись, борись!» и сатирическую комедию «Когда желтеют листья ивы». В последнем произведении отразился сатирический и юмористический талант автора, его умение запечатлеть ненависть к Линь Бяо и «банде четырех» в беспощад­ных гротескных образах. Нет сомнения, что эта пьеса пролагает новые пути комедийному творчеству в период развития социализма в нашей стране. Писатель полон творческих сил и планов, он собирается писать и о прош­лом, и о настоящем, и о будущем, пользоваться самыми различными жанрами: драматическим, поэтическим, прозаическим и так далее. Внесет он свой вклад и в ли­тературную теорию.

С пожеланием успехов в составлении словаря

Чжуан Чжун».

Ли Б о (701—762) —крупнейший поэт китайского средне­вековья.

Б о Л э — известный знаток и ценитель лошадей в Китае (VII в. до н. э.).

Хань Юй — знаменитый писатель и публицист, возглавивший литературное движение «За возврат к древности».

Здесь приспособленец пытается использовать знаменитое стихотворение В. Маяковского.

Лушань — горный курорт, где в 1959 г. состоялся пленум ЦК КПК, на котором маоисты расправились со многими своими противниками, в том числе с маршалом Пэн Дэхуаем.

М у — китайская мера площади, равная 0,06 га.

Имеются в виду псевдохудожественные произведения периода «культурной революции».

Здесь и далее стихи в переводе В. Семанова.

Намек на изречение Конфуция: «Мне минуло тридцать, и я установился».

«Четыре чистки» — кампания политической, идеологиче­ской, организационной и экономической чисток, проводившаяся в КНР в 1963—1966 гг.

Знаменитые строки из древнейшей китайской «Книги песен» («Шицзин»), датируемой XI—VI вв. до н. э. Включала в себя оды, гимны и народные песни. На русский язык переведена А. Штукиным.

Дэн То — крупный историк и публицист, выступивший на рубеже 1950—1960-х гг. против маоистской диктатуры. Вскоре был репрессирован.

Эрлан — популярный бог даосского пантеона, частый персо­наж многих легенд и преданий.

Люй Хоу и У Цзэтянь—древние китайские императри­цы, олицетворявшие собой жестокость и разврат.

Наставник Линь — Линь Чун «Барсоголовый», наставник фехтования в императорском войске, который за пустяковую провин­ность был сослан. Один из центральных героев романа Ши Найаня «Речные заводи» (XIV в.), посвященного жизни повстанцев.

Сыма Чжао — военачальник III в., узурпировавший власть у правителя Цао Мао и убивший его. Олицетворение подлости, своего рода китайский Иуда. Процитированная фраза приписывается Цао Мао.

Невежественный Чжуан Чжун не учел, что позднее рассказ «Гора Бучжоу» под названием «Починка неба» был включен Л у Синем в сборник «Старые легенды в новой редакции».

Выражение из письма Ли Бо, обращенного к Хань Юю, симво­лизирует умение создать шедевр за кратчайший срок, высокую способность к импровизации.

Одно из самых колоритных и вкусных пекинских блюд. Называется также «огненный горшок» — по своеобразному самовар­чику, в котором каждый едок «полощет» палочками ломтики сырой оаранины, а затем ест сварившееся мясо, опустив его предварительно в смесь из разных соусов.

Образ из знаменитых «Исторических записок» отца китайской историографии Сыма Цяня (II—I вв. до н. э.). Восходит к эпохе Борющихся царств (V—III вв. до н. э.), когда один вельможа незаслуженно обидел другого и, взвалив на обнаженные плечи вязанку терновника, пошел просить прощения.

Цао Цао — военачальник III в., который узурпировал власть Династии Хань и стал правителем одного из трех царств, на которые раскололся Китай. Изображен в романе Ло Гуаньчжуна «Троецарствие» (XIV в.) и многих других произведениях на этот сюжет.

Цюй Юань (IV—III вв. до н. э.) —крупный китайский поэт и сановник, павший жертвой придворных клеветников. «Вопро­сы к небу» — одна из его центральных поэм.

По преданию, правитель древнего царства Юэ, изгнанный с трона, устроил себе ложе из колючего хвороста, а во время жажды лизал горькую печень, чтобы никогда не забывать о необходимости отомстить.