<p>Басьек Керт</p> <p>Исповедь</p>

— Меня зовут Роджер, — соврал я ничтоже сумняшеся. — И я законченный алкоголик.

Говорят, исповедь — благо и успокоение для души. Но на меня это не действовало никогда. Мы сидели в подвале, в тесной комнатушке, в каком-то унылом доме в паре кварталов от Юнион-сквер. Там было человек тридцать. Все сидели за шаткими столиками на пластиковых раскладных стульях, курили одну за одной, пили кофе и выслушивали мои откровения. Среди них была пара-тройка новеньких, раньше я их не видел. Остальных я уже знал в лицо встречал на других подобных сборищах. В комнате было не продохнуть от сигаретного дыма. Можно подумать, что никто из присутствующих никогда не читал многочисленные призывы из серии «Министерство здравоохранения предупреждает…». Вполне типичная картина для собрания Анонимных алкоголиков.

Я продолжал вдохновенно гнать. Типа того, что мои папа с мамой оба были законченные алкоголики и меня просто корчило от отвращения, когда я приходил домой и находил своих дорогих родителей — либо батюшку, либо маменьку, либо обоих на пару — лежащими чуть ли не на полу в гостиной в состоянии полного коматоза. Глядя на них, я себе говорил, что со мной ничего подобного не приключится. Но, разумеется, приключилось. После университета я устроился брокером на фондовой бирже, и на работе мной были довольны, но потом началось, началось вроде бы безобидно. С пары кружечек пива на предмет снять напряжение после тяжелого трудового дня. Потом я перешел на «отвертку» — если кто не знает, это такой коктейль, водка с апельсиновым соком, — потом на виски без содовой, а к тому времени, когда меня выгнали с работы, я уговаривал за вечер бутылку текилы, в гордом одиночестве пялясь в телевизор. После этого, разумеется, мне было просто необходимо периодически надираться в хлам, чтобы как-то забыться. Ведь эти уроды — мое начальство — поступили со мной просто по-свински Мне и в голову не приходило, что я конкретно завяз, пока в один непрекрасный день я не пришел в себя в Хобокене,[1] поливая собственной кровью чью-то «БМВуху» и не в силах вспомнить, как я сюда попал. Это была впечатляющая история. Из тех, что никогда не оставят тебя равнодушным. Я уже столько раз пересказывал эту бодягу, что почти сам поверил в нее.

Там была одна девушка. Сидела как раз за соседним столиком. Я уже видел ее раньше и даже пару раз с ней говорил. Венди как-то там. Или Синди. Она не сводила с меня глаз, а когда я обернулся, она мне улыбнулась. У нее был теплый взгляд, и когда я взглянул на нее, ее сердце забилось чаще — его ровные сильные удары погнали кровь по ее хрупким венам немного быстрее. Я тоже ей улыбнулся. Мне не надо было этого делать — она приняла мою улыбку за поощрение. Но она была так похожа на Кейт… с ее блестящими рыжими волосами, выразительным ртом и остроконечным маленьким подбородком.

Да, я вполне заслужил все дерьмо, в котором теперь барахтаюсь.

Когда я закончил свое душераздирающее повествование, меня вознаградили бурной овацией. Какой-то парень принялся обходить собравшихся, собирая деньги, чтобы расплатиться за помещение, кофе и все остальные блага общения. Я налил себе кофе из автомата в углу и присоединился к единственной чисто мужской компании в этой тесной прокуренной комнате.

Майк рассказывал про какое-то убийство — живописал все в деталях: колотые и резаные раны, отпечатки пальцев, разорванная одежда. Все тот же бесконечный разговор, только с новыми вариациями. То бейсбол, то политика, то плачевное состояние бродвейских театров. Но в итоге все сводится к одному: как плохо стало в Нью-Йорке сейчас и как хорошо было раньше. Они обсуждают новости, пересказывают друг другу последние анекдоты, сетуют на всеобщее падение нравов и жалуются на жизнь, которая сплошь состоит из досадных неудач, всеобщей злобы и непреходящей ярости. Потом Лу скорбно трясет головой, и все повторяют за ним этот жест окончательной безысходности. Да, теперь все не так, как раньше. Совсем не так. В тот вечер они обсуждали «свеженькое» убийство: на крыше одного из многоквартирных домов обнаружили труп молодой женщины. Лу высказывался в том смысле, что сие есть подтверждение простейшей истины: в наше время никому ни до кого нет дела, и жизнь человеческая больше не стоит ни цента. Фред пытался ему возражать. Здесь мы имеем заказное убийство, таково было его авторитетное мнение. Они часто так делают, киллеры: убивают того, кого надо, а заодно и еще дюжину человек, чтобы замести следы и представить все как работу бесноватого маньяка. Майк был не согласен ни с тем, ни с другим. А я просто слушал. Как ни странно, но эти беседы меня успокаивали. Не их содержание, а сам процесс, который давно превратился в некий обязательный ритуал.

Она, конечно же, подошла.

Можно было и не сомневаться.

— Мы тут собираемся кофе попить в «ЛБ». Не хочешь присоединиться?

Теперь ее пульс бился совсем уже в бешеном ритме. Кровь прилила к ее лицу, окрасив щеки румянцем и оживив бледные губы, которые стали заметно полнее, и ярче, и соблазнительнее. Что я должен был сделать? Женщины, посещающие собрания Анонимных алкоголиков, как правило, не страдают избытком уверенности в себе, и для того, чтобы вот так вот ко мне подойти, этой Венди (или Синди) наверняка пришлось долго решаться.

— Послушай, — сказал я как можно мягче, — я бы с удовольствием, правда. Но мне надо встретиться с одним парнем.

Я улыбнулся, мол, ты же знаешь, как это бывает: не всегда что-то зависит от наших желаний.

Но она оказалась упорнее, чем я думал. Она собралась что-то сказать, и я сразу понял, что это будет. «А этот твой парень не подождет полчаса?» Или: «Мы будем там долго сидеть; ты подходи, когда освободишься». Что-нибудь в этом роде. Я посмотрел ей в глаза и подумал: «Уходи. Просто уйди от меня, и все».

— Может быть, в другой раз, — сказал я вслух.

Она на секунду закрыла глаза, потом растерянно огляделась по сторонам. Она меня больше не видела. Она развернулась и пошла прочь. К столику, где ее дожидались друзья. Я проводил ее взглядом. Ее бедра слегка покачивались при ходьбе, так что длинная шерстяная юбка легонько подергивалась. Она и одевалась, как Кейт. Мне захотелось окликнуть ее, сказать, что я передумал… но я знал, что этого делать нельзя.

Ладно. Есть и другие собрания и клубы по интересам, куда я мог бы пока походить. Я по-быстрому допил кофе и поспешил к выходу, пока она про меня не вспомнила.

На улице было свежо и прохладно. Ночное небо сияло отблесками городских огней, но сегодня там были видны и звезды, что обычно в Манхэттене редкость. В такие ночи Нью-Йорк кажется маленьким и заскорузлым, как струпчик корки экземы на коже больной планеты, а все его обитатели бесполезными и незначительными букашками. Такие унылые мысли мне были сейчас ни к чему. Сейчас мне хотелось почувствовать жизнь, как ее чувствует человек. Мне хотелось включиться в жизнь и ощутить свою человечность. Когда жизнь — это бесценный дар, а смерть — запредельный ужас. Когда возможность выбирать между добром и злом еще имеет значение. Я прошелся до «Шейс», что на 16-й улице, забурился туда и заказал сразу «бурбон». Как говорится: чего тянуть?

Первый бокал я опрокинул залпом и сразу же заказал еще.

Гул анонимных людских голосов помог мне прийти в себя и успокоиться. Я вдруг заметил, что дышу сбивчиво и тяжело, и задышал ровнее. Облокотившись на стойку бара, я огляделся по сторонам. Обычное сборище полуночных гуляк: влюбленные парочки, компании сослуживцев и просто старых друзей и одинокие странники с голодными глазами — в отчаянном поиске таких же томящихся душ, в погоне за кратковременным утешением, приятельской поддержкой, сексом или забвением. Одна из таких неприкаянных одиночек сверлила меня пристальным взглядом. С расстояния футов в десять.

Это была симпатичная девочка в стиле «подружка ковбоя» высокая, стройная, с длинными светлыми волосами, в широкополой кожаной шляпе, с прелестным не правильным прикусом и длиннющими ногами, которые обещали самые заманчивые наслаждения: действенные, сильные и энергичные. Эти великолепные ножки и упакованы были именно так, как надо, — в тугие джинсы в обтяжку. Как только ковбойша заметила, что я на нее смотрю, она как бы невзначай покачала ногой, вроде бы разминая затекшие мышцы, слегка выгнула спину и улыбнулась мне дерзко и вызывающе. Сердце у нее билось, как у скаковой лошади на последнем круге. Густая горячая кровь стремительно неслась по венам — с жаром и смаком, не в пример жидкой водичке, разбавленной пивом, как у большинства из собравшихся в баре. У меня разболелись зубы. Мне хотелось помериться силой с этой красоткой и посмотреть, чья возьмет.

Я угрюмо взглянул на нее — мол, да ладно тебе, симпатяга, ты уже старовата для этих игрищ, — и уставился в свой стакан.

Рейчел, барменша, устроилась прямо напротив меня и предложила подлить мне «бурбону». «Вот ведь блин, — матюгнулся я про себя. — Что-то сегодня я пользуюсь спросом. То ли я сегодня такой красивый, то ли они все взбесились». С Рейчел мы вроде как даже приятельствовали. Во всяком случае, когда я заходил в «Шейс» в ее смену, мы премило болтали. Она была дамой практичной и волевой, с жестким характером и безо всяких задвигов. Я всегда считал, что у нее на меня иммунитет Но кровь стучала у нее в висках, дыхание было поверхностно-мелким, как бывает, когда человек возбужден или сильно взволнован, и ее взгляд был слегка затуманен Она наклонилась вперед, оперевшись роскошной грудью на скрещенные руки, так что все ее прелести откровенно выпирали из выреза блузки. Она слегка подняла подбородок, демонстрируя длинную точеную шейку и уязвимую жилку на горле. Она говорила о том, как опасно сейчас на улицах — и особенно по ночам. Она всегда умирает от страха, когда возвращается поздно одна. Во всяком случае, так она утверждала.

Я что-то ответил — что именно, я забыл сразу, как только выговорил слова, — и взглянул в зеркало поверх плеча Рейчел. Когда люди в баре не знают, чем им себя занять, они тупо таращатся на свое отражение в зеркале. Я тоже так делаю. В силу давней привычки. Потому что я не отражаюсь в зеркалах.

Я позволил Рейчел долить мне «бурбона». Не поймите меня не правильно. Я не алкоголик. Алкоголь на меня не действует. Просто мне надо чем-то себя занимать, пока я мотаюсь по городу. И потом, выпивка — неплохой способ сосредоточиться на чем-то, помимо крови и жажды. Иногда это сложно. Как, например, сейчас. Мне надо было скорее забыть о Венди, но я зашел не в тот бар.

Здесь был еще кто-то из наших. Другой вампир. Я не смог его вычислить, но я знал, что он здесь. Я его чувствовал. Это как у акул: один вампир это нормально, но если поблизости есть и другие, жажда каждого воздействует на всех нас, гул крови вокруг нарастает до рева, рвущего барабанные перепонки, а вместе с ним нарастает и жажда. Это как тяжелая форма алкоголизма или наркотической зависимости — когда ты не можешь думать ни о чем другом, кроме следующего стакана, кроме следующей дозы. Вампиры стараются избегать друг друга. Поодиночке мы хитрые и осторожные, но вместе становимся невменяемыми: неодолимая жажда делает нас одержимыми и беспечными.

С каждой минутой мне становилось все хуже. Алый туман затянул все вокруг. Я больше не слышал гула человеческих голосов — я слышал только рев крови, в котором тонули все остальные звуки. Соблазнительный, влекущий призыв живой свежей крови, которому невозможно сопротивляться. Он пробирал меня до костей. Пересохшее горло горело, а руки и ноги сделались холодны, как лед.

— Послушай, — хрипло проговорила Рейчел. Она прикоснулась к моей руке. Ее рука была теплой, почти горячей. — Я давно хотела тебе сказать…

— Давай не сегодня, Рейч. — Я тоже погладил ее по руке, но не ладонью, а только костяшками пальцев. — Я сейчас не в настроении выслушивать исповедь.

Она отшатнулась, как будто я ее ударил, и кровь прилила к ее лицу. Только теперь это было смущение, а не возбуждение. Она поджала губы и отошла в дальний конец стойки. Я оставил на стойке двадцатку и вышел. Если я снова начну размышлять об откровениях и исповедях, вечер будет уже безнадежно испорчен.

Я вышел из бара, затянутого кровавой дымкой, но от настроя, которым я там заразился, избавиться было непросто. Я был весь на взводе — взвинчен и раздражен. Зубы болели и ныли. Горячая боль поселилась в горле. Мне нужно было напиться крови. Но если бы только напиться… у меня в холодильнике всегда есть запас свежей плазмы, так что от голода я не умру. То, что терзало меня сейчас, было гораздо сильнее жажды.

Кровь живых — постоянное искушение для вампира. Но я никогда ему не поддавался. Когда пять лет назад я (Кстати, что? Возродился? Проснулся? Очнулся?) на свалке неподалеку от Бликера и буквально физически ощутил, как моя человеческая природа растворяется в небытии, словно далекие воспоминания детства, я поклялся себе, что никогда не забуду, кем я был раньше, что я никогда не поддамся нечеловеческим, извращенным инстинктам своего нового естества. Как будто одной силой воли я мог удержать при себе хотя бы подобие воспоминаний о том, что это такое — быть живым. Я — вампир новой эпохи. Чувствительный. Благопристойный и благонравный. Собрания Анонимных алкоголиков помогают мне держаться. Я знаю, что я не один, что есть и другие, которые могут сопротивляться своим разрушительным устремлениям. Загадывай только на день вперед, довольствуйся малыми достижениями — таково кредо этой организации. Не давай страшных клятв, что никогда больше не будешь пить. Постарайся остаться трезвым хотя бы сегодня. Вот так я и живу. Конечно, бывают такие ночи, когда мне становится невмоготу. Но в эти ночи я просто не выхожу из дома, сижу за запертой дверью со своей плазмой и томиком Остен или Элиота — с любой патетической книжкой, которая утверждает величие человека. Так мне удается держаться. На самом деле жажда — не такое страшное проклятие. Жажда преодолима.

Мимо прошли две девчонки то ли из металлистов, то ли из новых готов: черные легинсы, черная кожа, серьги в виде распятия. Распятия отдались во мне обжигающей болью. Но она меня не проняла — когда я в таком состоянии, я заслуживаю эту боль. Меня проняла мысль о тонкой иголке, которая прокалывает мочку уха, о мгновенной жалящей боли, о капельке крови, выступившей из крошечной дырочки. Они о чем-то увлеченно болтали и не заметили меня. За что я был очень им благодарен. Они прошли мимо, но я еще долго чувствовал их присутствие — два сияющих облачка, сотканных из тепла и жизни и пульсирующих энергией, что высвобождается при каждом биении сердца. Мне хотелось развернуться и бежать следом за ними. Но я заставил себя идти вперед.

Мне оставалось пройти семь кварталов до дома. На улицах было людно. Обычно я как-то справляюсь с толпой — когда женская грудь на секунду прижмется ко мне в тесноте и давке, когда кто-то случайно заденет меня бедром, когда из сплошного потока на миг проступят сверкающие глаза или яркие губы, нежное горло, живая плоть, — но в ту ночь я не мог закрыться, отгородиться от этого рева горячей крови, который бил мне по нервам с каждым ударом чужого сердца. Перед глазами опять встал кровавый туман, и я плыл в этом тумане от одного алого сгустка к другому — я больше не видел людей, я только чувствовал шум их крови, — а жажда внутри нарастала, грозя превратиться в штормовую волну, которая накроет меня с головой и увлечет за собой. Я стиснул зубы и упрямо пошел вперед, глядя себе под ноги.

Впереди на углу я заметил двух женщин в шерстяных пальто. Они стояли у маленького раскладного столика, раздавали прохожим брошюрки общества защиты животных и настойчиво требовали подписать какое-то воззвание. Заметив меня, они мрачно нахмурились. Но их откровенное неодобрение ничуть меня не задело. Даже наоборот. Моя куртка всегда привлекает внимание таких активисток. Эта летная куртка из страусиной кожи производства ЮАР вызывающе отдает «политической некорректностью». Мне не то чтобы не жалко животных но мне становится как-то спокойнее, если я прикасаюсь к чему-то мертвому. И особенно если я знаю, что оно умерло в муках и с болью. Когда я узнаю, что общество защиты животных бойкотирует продукцию той или иной компании, я сразу выписываю каталог товаров. Я собрал замечательную коллекцию предосудительных туфель и поясов из натуральной кожи, костяных запонок и булавок для галстуков, и мне искренне жаль, что мужские енотовые шубы сейчас вышли из моды. Поймите: я не горжусь собой, но если эта моя извращенная тяга к мертвому помогает мне держаться и не пить кровь живых, то оно того стоит.

Когда я подошел, они перестали хмуриться, и одна из них — та, что помоложе и явно повосприимчивее, — робко мне улыбнулась. Я подавил в себе бешеное желание впечатать ее головой в стену (хотя у меня перед глазами еще долго стояла восхитительная картина, как ее череп раскалывается от удара о шершавый бетон и алая кровь постепенно пропитывает ее золотисто-каштановые волосы, отливающие рыжиной в свете уличных фонарей). И хотя я больше не вижу своего отражения в зеркале, я знаю, как выгляжу. На самом деле ничего особенного. Я никогда не был красавцем. Женщины не млели, глядя на меня. Никто из них не изнывал от желания забраться ко мне в постель. Моя личная жизнь была небогата событиями — у меня были романы, конечно; но они всегда складывались непросто и продолжались недолго, — но теперь, когда я стал вампиром… может быть, это грубо звучит, но вампиры привлекают женщин, как собачье дерьмо привлекает мух. А теперь представьте, каково это, когда женщины буквально вешаются тебе на шею лишь потому, что ты проклят. Они хотят меня даже не потому, что я богат или знаменит. С этим я бы еще как-то справился — во всяком случае, я бы тешился мыслью, что я так или иначе заслужил такое к себе отношение. Но чтобы вот так вот… видеть эти многозначительные призывные улыбки на лицах женщин, которые не удостоили бы меня и взглядом, когда я был живым… Они улыбаются вовсе не мне. Они улыбаются моему проклятию. Для меня это обидно, для них — унизительно. И конца этому нет и не будет.

Я подошел к дому, но для меня это было уже не строение из дерева, камня и кирпичей, мрамора и стекла. Дом казался живым существом. Он пульсировал сгустками жизни, и каждый сгусток бурлящей крови был мне знаком — хорошо знаком, — их запах и ритм, еженощные терзания, постоянные искушения. Алое сияние за тем окном — миссис Уинтер. За другим окном — Анна Беркович и ее племянница Бренда. Мои ощущения обострились. Я безошибочно чувствовал, кто сейчас дома, а кого нет. И еще я почувствовал, что у меня гости.

Она дожидалась меня в коридоре у двери, зябко кутаясь в шубку. Ее пульс еле-еле теплился, застывший и вялый. Но, увидев меня, она ожила, глаза загорелись, бледная кожа порозовела.

Боль в зубах была острой, как нож.

— Что ты здесь делаешь, Кейт? Уже поздно. Сейчас ты должна быть дома, с Тимом. Ты сейчас должна спать.

— Я не могла спать. Не могла оставаться дома. — Она отвела глаза, но потом вновь повернулась ко мне, и в ее взгляде был вызов. Она закусила губу и посмотрела мне прямо в глаза — решительно и непреклонно. Я уже понял, чего мне ждать. Так уже было не раз.

— Кейт, не надо…

Но она уже распахнула шубку. На ней больше не было ничего, даже белья. И я знал, что именно так и будет. Ее тело матово поблескивало в тусклом приглушенном свете, но я видел не просто тело. Я видел, как кровь переливается под ее теплой кожей, и мне безумно хотелось провести пальцами вдоль хрупких вен. Дразнящая кровь приливала к ее увлажненному лону, затвердевшим соскам, чуть припухшим губам. От нее исходила волна пьянящего жара, которому я был не в силах противиться. Я уже понял, что не удержусь. Все благие намерения пошли прахом, и жажда разлилась алым туманом, который окутал весь мир.

Она, наверное, что-то такое заметила. Я безотчетно шагнул ей навстречу. Она хрипло вскрикнула и упала мне на грудь. Обхватила меня за шею и прижалась ко мне всем телом. Я уткнулся лицом ей в горло, забывшись в могучем ритме кровавых токов в ее трепещущей яремной вене. Сейчас, сейчас я выпущу зубы… Неимоверным усилием воли я взял себя в руки и вместо того, чтобы легко прокусить тонкую кожу, стал впивать ее вкус языком и губами. Солоноватый и пряный пот и тонкий аромат ее духов закружили мне голову и на мгновение заглушили неодолимый зов крови.

Она легонько укусила меня за ухо и чуть отстранилась.

— Ну что, — хрипло проговорила она, глядя мне прямо в глаза. — Ты меня пригласишь войти, или мы так и будем стоять в коридоре?

Когда мы вошли в квартиру, она сбросила шубку на пол и направилась прямиком в спальню. Я представил себе холодный и горький вкус плазмы из холодильника, представил свой темный встроенный шкаф, где висели меха и кожаные куртки (гроба у меня нет и не было никогда; я всегда считал это пижонством). Я подумал о технике самоконтроля, о дыхательных упражнениях йогов, о самовнушении и о самом банальном, но иногда очень действенном способе продержаться до рассвета и все-таки выпутаться из затруднительного положения — стиснуть зубы и терпеть.

— Зачем ты так делаешь, Кейт? Зачем ты так унижаешься? Ты умная, взрослая женщина… адвокат. У тебя своя жизнь, интересная и насыщенная. У тебя очень хороший муж, который любит тебя без памяти. У тебя дети, в конце концов. Господи, как же ты не понимаешь… — Имя Господа нашего оцарапало мне гортань, как осколки битого стекла. Но мне нужна была эта боль. Все что угодно, лишь бы освободиться от этой кровавой мути. — Если ты сама себя не уважаешь, то подумай хотя бы о них.

— Да пошли они все, — отмахнулась она, и ее глаза вспыхнули жестоким неукротимым огнем. — Мне не нужен никто, кроме тебя. И ты меня тоже хочешь… и ты это знаешь!

Да, это правда. Мы познакомились в университете, когда Кейт уже встречалась с Тимом. Я влюбился в нее с первого взгляда. Ей это льстило, но ко мне она не испытывала ничего, кроме дружеских чувств, — по крайней мере когда я был живым. Мы стали друзьями, все трое, и я смирился с таким положением вещей. Но потом я совершил ошибку. Я решил, что могу с ними общаться и после смерти — что моя новая вампирская сущность не имеет значения. Когда же я понял, что я делаю с ней — что я делаю с ними обоими, — было уже слишком поздно. Я был в ужасе. Я попытался вообще исчезнуть из их жизни, но это не помогло. Мы слишком долго общались, мы были действительно очень близки как друзья, и когда мое к ней вожделение сделалось неодолимым, оно притянуло ее ко мне. Трижды я переезжал на новую квартиру и только на третий раз понял, что она находила меня не по адресной книге. Ее вела моя страсть.

Я знаю, как побороть свои темные устремления. Знаю, как не поддаваться безумию. Есть один очень хороший способ: я говорю себе — очень жестоко, как можно жестче, — что эти женщины хотят не меня, что, будь я живым, они бы не удостоили меня и взглядом… и что если бы не проклятие крови, я бы тоже оставался к ним равнодушным. Я старался не встречаться со своими прежними подругами, с которыми расстался давным-давно, — со всеми, к кому я когда-то испытывал хоть какие-то чувства. В основном это работало. Но только не с ней. Не с Кейт. Она была для меня настоящей. Меня привлекали многие женщины, но любил я, наверное, только Кейт.

Она увлекла меня на кровать. Я не противился. Она прильнула к моим губам своим жарким ртом, и ее дерзкий дразнящий язык властно раздвинул мне губы. Я ощутил легкий привкус крови — должно быть, в запале она прикусила губы или язык. Это был восхитительный вкус, сладкий, всепоглощающий. Я гладил ее по спине, ласкал ее бедра и груди. Ее разгоряченная кожа подрагивала у меня под руками, пока я водил пальцами вдоль артерий и вен и по тонким сплетениям капилляров, которые были так близко — буквально в долях миллиметра от моего острого ногтя. Я почувствовал, как у меня внутри нарастает сила, и содрогнулся.

Она расстегнула мою рубашку, стянула ее с плеч и принялась лихорадочно целовать мою грудь. Я перевернулся, так чтобы мне тоже было удобно ее целовать. Я начал с грудей, постепенно сползая все ниже и ниже Нежно царапал зубами ее живот — только царапал, но не прокусывал кожу, я еще мог себя сдерживать. Пока еще мог. Я чувствовал, что ее руки и губы тоже спускаются ниже. Она поиграла с моими сосками, потом принялась за пупок. А когда я прижался губами к ее бедру, к его внутренней стороне, ее пальцы легли на ремень моих джинсов.

Меня охватила какая-то странная слабость. Голова пошла кругом. Она Кейт — стала прозрачной, ее кожа словно растворилась, кости были как сгустки тумана. Я видел только тонкую паутинку ее вен и артерий — они ветвились и раскрывались наподобие странных кровавых цветов. С каждым ударом сердца ее бурлящая алая кровь разливалась по хрупким сосудам. В том положении, в котором мы с ней находились теперь, ее яремная вена была далеко, но это уже не имело значения. Сойдет и бедренная артерия. Вот она, рядом — всего лишь в дюйме от моих клыков, — набухшая наслаждением, жизнью и ищущей выхода страстью. Мои губы слегка приоткрылись.

Она расстегнула мне молнию и залезла рукой мне в штаны. И как всегда, он был дряблым и вялым — безответным к ее исступленным ласкам. Она вся напряглась, замерла, и сверкающий жар ее возбуждения как-то разом потускнел.

Она отстранилась и неуверенно взглянула на меня. Я смотрел на ее растерянное лицо, и внутри у меня закипала ярость. Сила, которую я ощущал в себе раньше, обернулась всепоглощающей тьмой — чудовищной, безобразной.

— Что не так? — спросила она. — Я тебя не возбуждаю…

Я резко подался вперед, схватил ее за горло и встал, поднимая ее за собой. Ее тело казалось почти невесомым у меня в руке, ее пульс колотился под моим большим пальцем, и каждый его удар отдавался пульсацией боли у меня в зубах, у меня в горле.

— Ты меня возбуждаешь. Еще как возбуждаешь. Она рванулась, пытаясь освободиться. Ее длинные стройные ноги грациозно брыкнули воздух. Она вцепилась обеими руками в мою руку, что держала ее за горло. Когда она взмахнула руками, это было похоже на взмах хрупких крыльев.

Я прижал ее спиной к стене. Мне казалось, что я был нежен и осторожен, но стена содрогнулась, и Кейт поморщилась от боли.

— Не дергайся. Знаешь, чего я хочу? Ты знаешь? Она смотрела на меня, чуть склонив голову набок. В ее глазах я прочел страх и тревогу, но при всем том они затуманились от желания. Мне нужно было придумать, как остудить ее пыл. Нужно было сделать так, чтобы она увидела во мне чудовище — безобразное и извращенное.

— Я хочу разорвать тебе горло. Зубами. Ногтями. Я хочу пить твою кровь. Хочу весь вымазаться в твоей крови, чтобы она стекала по мне ручьями. Хочу купаться в твоей крови, пока она не остынет!

Она облизнула губы.

— Я хочу тебя убить! Вот как я на тебя возбуждаюсь, ты понимаешь? Только так. Понимаешь?

Она медленно кивнула. Но в ней не было сопротивления. И больше не было страха. Она запрокинула голову — все так же медленно, вызывающе медленно и подставила мне свое горло.

Я бы не удержался.

На этот раз я бы не удержался.

— Нет! — Я швырнул ее на кровать. Я не зверь. Я должен владеть собой.

Я упал на колени, навалился грудью на край кровати и провел пальцами Кейт по лицу. Такое теплое. Скоро у нее на шее проступит синяк. Я видел, как из раздавленных капилляров разливается кровь под кожей.

— Мне это не нравится, Кейт. Страх, боль. Когда-нибудь я сорвусь и сделаю что-то ужасное. Я это знаю. Я старался держаться. Я был сильным. Но я не могу быть сильным вечно. Если мне кто-нибудь не поможет, я не знаю, что будет… Ты понимаешь?

Я взял ее лицо в ладони и заглянул ей в глаза, умоляя о понимании.

— Днем я уязвим. Меня можно остановить. Меня можно убить. Это будет легко. Риск нулевой, никакой опасности. Тебе даже не нужно ничего делать. Просто открыть шторы. Я выбрал эту квартиру, потому что здесь много солнца… должно быть много, я не знаю. Я не проверял. — Я рассмеялся. Пронзительно, горько. — На завтра хороший прогноз погоды. Ясный, солнечный день. На все выходные такой прогноз.

В ее глазах все еще тлел огонь. Она все еще пребывала в его чарующей власти. Она ждала смерти. Хотела смерти. Она меня слышала, да. Но смысл моих слов до нее пока не доходил.

— Пожалуйста, Кейт. Ты же мой друг. Мне нужна твоя помощь.

Я тяжело опустился на пол и отвернулся от Кейт, вперив взгляд в стену. Я перепробовал все. Осталось только одно. Последний довод.

— Я чуть не убил человека, Кейт. Женщину. Я плохо помню, что я с ней сделал. У нее была мягкая теплая кожа… и ее сердце билось так сильно. Мне хотелось ее искусать, разорвать ей горло… но я сдержался. Я дал себе слово, что никогда никого не убью. — Я перевел дух. — Но я помню, что сделал ей больно. Очень больно. Наверное, ей нужна была помощь. Но поблизости не было никого. А я ничего не мог сделать… только уйти. Прекратить мучить ее и уйти. И еще — надеяться, что с ней все будет хорошо.

Я опять замолчал.

Надолго.

— Мне страшно, Кейт. Я ведь такое могу натворить… Ну вот, наконец. Жар иссяк. Кровь отхлынула от ее лица, и она зябко поежилась — обнаженная женщина в холодной спальне. В глубине ее глаз шевельнулся страх. Умереть в огне страсти — это одно. Но смерть в крови и ошметках разорванной плоти, с болью и страхом, — это совсем другое.

Я протянул руку, чтобы погладить ее по плечу, успокоить… но она отшатнулась.

— Не бойся, Кейт… Тебя я вообще никогда не обижу. Никогда.

Я улыбнулся. Кажется, у меня получилось.

— Зачем… зачем ты мне это рассказываешь? — Она быстро взглянула на дверь, и я резко подался вперед и схватил ее за руку. Я не хотел ее пугать. Просто так получилось. Я сам не понял, что делаю. И в этот момент у меня внутри все оборвалось. Я понял, что просчитался. Ничего у меня не вышло.

— Я тебе все уже объяснял… раньше. Четыре раза тебе говорил, обронил я уныло, подавленно.

Когда-нибудь, в одну из таких вот ночей, у меня хватит силы позволить ей не забыть. И это будет конец. В ту ночь все закончится. Когда я позволю ей не забыть.

Когда-нибудь. Потом.

Я посмотрел ей в глаза, и она забыла.

Пока она одевалась, я постелил чистые простыни и ушел на кухню Там я открыл холодильник и взглянул на пластиковые банки с плазмой. В такой упаковке она походила на домашний суп. Теплый, наваристый и густой суп напоминание о домашнем уюте, о прежних днях, когда все было так хорошо. Но сегодня он мне не понадобится. Я слышал, как Кейт ушла, захлопнув за собой дверь. Я открыл ящик кухонного стола и достал большой нож. Длинный, острый. Нержавеющая сталь Пожизненная гарантия.

Говорят, исповедь — благо и успокоение для души. Но на меня это не действовало никогда. Может быть, мою душу, преждевременно обреченную на вечные адские муки и корчи, исповедь еще как-то утешит, но здесь от нее толку мало Я опустил нож в карман, рассеянно взял с полки пустую банку и вышел из дома. До рассвета еще далеко Люди еще гуляют. Черт, может быть, Венди еще не ушла из «ЛБ». Надо бы заглянуть — посмотреть.