Манчестер, Англия. Март 1818

Лондон, Англия. Апрель 1818

– Миссис Дженнер, а кто этот мужчина? – спросила Хоуп Мерридью, слегка толкнув локтем свою компаньонку, модно одетую женщину средних лет.

Хоуп заметила его во время заключительной части кадрили[22]. Она ощутила на себе его пристальный взгляд, словно он прикасался к ней физически, от чего ее бросило в дрожь. Высокий и мускулистый, он имел крепкое и плотное телосложение, вызвавшее в ней трепет.

Она выросла, подчиняясь правилам своего чрезмерно строгого и невероятно властного, безумного деда. И сейчас ей вовсе не хотелось снова оказаться во власти подобного человека. Она отдавала предпочтение изысканности и утонченным манерам, а не грубой физической силе.

Хоуп вновь вздрогнула. Не то чтобы она была напугана, нет. Она приобрела богатый опыт и уверенность, после того как они с сестрой освободились от опеки жестокого деда, и теперь ее не так-то просто было напугать. Но в том, как он смотрел на нее... было что-то особенное.

По приезде в Лондон Хоуп быстро привыкла, что люди постоянно смотрят на нее, практически, уставившись в упор. Все решили, что близняшки восхитительны, а потому продолжали их рассматривать, сравнивая одну с другой, пытаясь обнаружить в них как общие черты, так и различия. При этом Хоуп уже давно перестала испытывать неловкость, хотя ее близняшка Фэйт все еще иногда расстраивалась по этому поводу. Но то, что Хоуп почувствовала сейчас, было чем-то иным. У нее возникло такое ощущение, что он смотрел не на них обеих, а наблюдал только за ней одной.

Мужчина наклонился и что-то сказал Джайлсу Бемертону. Контраст между ними был просто поразительным; мистер Бемертон – типичный светский денди, воплощение утонченной элегантности и красоты в самом ее расцвете. Его друг – широкоплечий загадочный незнакомец, во всех смыслах был похож на ястреба и являл собой гнетущую, темную силу.

Красавец... и чудовище. Не то чтобы, он на самом деле был чудовищем, но жизнь оставила на его лице свои отметины; даже с такого расстояния ей удалось разглядеть, что его нос хоть однажды да был сломан. Но не серьезный и мрачный взгляд заинтриговал ее, а то, как он подавал себя, со смелостью и безразличием принца-воина, неожиданно оказавшегося в цивилизованной стране. В нем не было самодовольства и безразличия, а лишь – спокойствие и уверенность. Хоуп снова вздрогнула. Вот мистер Бемертон, несомненно, в ее стиле: беззаботный, очаровательный, забавный, всегда в курсе всех последних сплетен.

Мужчины решили пройтись, и Хоуп увидела, что ни она одна наблюдает за высоким темноволосым мужчиной. Хоуп заметила это, как только мужчины прошли мимо небольшой группки болтающих девиц, для которых этот сезон являлся первым в жизни. Их щебетанье вмиг затихло, и все головки с красиво уложенными прическами как одна повернулись в его сторону – как пропустить такого высокого мужчину – и посмотрели ему в след.

И Хоуп представила его тигром, крадущимся сквозь джунгли, мгновенно умолкающие при его приближении. Ни одна обезьяна, ни одна птица не издают при этом ни звука.

Она видела, как он прошел мимо, совершенно не замечая их интереса к своей персоне, а девушки за его спиной вновь собрались в группку, взволнованно перешептываясь. Хоуп улыбнулась и подумала: «Интересно, кто же здесь добыча – болтающие обезьяны... или тигр?»

– Так вы знаете, кто он? – вновь спросила Хоуп свою компаньонку.

– Хм, который из них, дорогая? – спросила миссис Дженнер, оглядываясь по сторонам.

– Вон тот высокий. Одетый так, словно пришел на похороны, а не на бал, тот, который ходит по залу и смотрит на всех голодными злыми глазами. Не думаю, что видела его раньше.

Она и не видела. Разве можно забыть такого мужчину?

– Какой же из джентльменов? – Миссис Дженнер поднесла к глазам монокль. – Похороны, ты говоришь? Хм! Половина молодых людей в наше время одеваются так, словно пришли на похороны вместо бала. В мое время они были бы похожи на молодых павлинов, одетые в бриджи из атласа и в превосходно вышитый... о Боже, вот так мужчина!

Миссис Дженер слегка вздрогнула, проследив за направлением взгляда своей подопечной.

– Несчастный мальчик, Джайлс Бемертон, пытается ввести своего приятеля в высшее общество и не может – положительно не может! – избежать намеков на нежелательность его действий.

– Почему же мистер Бемертон не представил его? – Спросила Хоуп, заинтригованная.

– Какие плечи, словно у портового грузчика! – Миссис Дженнер фыркнула. – Хотя в этом нет ничего удивительного, учитывая его происхождение.

Словно почувствовав, что является предметом обсуждения, темноволосый мужчина слегка повернул голову и посмотрел прямо на них. Точнее, прямо на Хоуп. Не на нее вместе с ее сестрой-близняшкой. Не обвел взглядом зал. Этот мужчина смотрел именно на Хоуп. В его взгляде не чувствовалось никакой тонкости обхождения. Только неприкрытое желание. Желание обладать Хоуп.

Не способная сопротивляться силе его пристального взгляда, она ощутила, как постепенно возрастающая нервная дрожь охватила все ее тело.

Миссис Дженнер хлопнула Хоуп по руке:

– О, моя дорогая, перестань на него пялиться. Он не должен находиться в одной комнате с леди, и, уж тем более, он – совершенно неподходящая партия для красивых незамужних девушек. – Она повернулась и энергично зашагала прочь, уводя девушек за собой.

Фэйт подмигнула своей сестре, как только они укрылись в небольшой нише с высокими французскими окнами, выходящими на террасу, но Хоуп была не в том состоянии, чтобы ответить ей тем же.

Краткий безмолвный обмен взглядами потряс ее до глубины души. Этот мужчина прогуливался по залу с видом человека, уверенного в себе и знающего себе цену, с видом человека, равнодушного ко всем окружающим. Но когда он посмотрел на Хоуп, она увидела в его взгляде нечто вроде голода. Свирепое, ненасытное желание. Направленное исключительно на нее.

И это затронуло ту часть ее души, о которой она ничего до сих пор не знала. Ей хотелось вернуться в бальный зал, подойти к нему и коснуться его руки. Ей снова захотелось заглянуть в его глаза и услышать его голос.

Неужели это и есть тот удар молнии, о котором она мечтала? Этого не может быть. Судьба не должна быть настолько жестокой. Она не хочет, чтобы рядом с ней находился огромный, сильный мужчина, так похожий на ее деда.

Они нашли места и Хоуп с облегчением села. Ее колени дрожали. Миссис Дженнер попросила нескольких находящихся поблизости молодых людей принести им по бокалу миндального ликера, и как только те выполнили ее просьбу, она отослала их прочь.

– Джентльмены, оставьте нас сию же минуту, – приказала она. – Девочки и я должны отдышаться.

Миссис Дженнер взмахнула руками, прогоняя поклонников, устремившихся было к ним, чтобы поговорить. Выглядело это так, словно она пыталась прогнать стаю любопытных гусей.

Со своего места в алькове Хоуп продолжила наблюдение. Высокий рост мужчины позволял с легкостью следить за ним. Мистер Бемертон то и дело здоровался со своими знакомыми, представляя им своего друга, который сухо их приветствовал, а затем, сдерживая нетерпение, которое ощущалось даже с такого расстояния, дожидался окончания разговора.

Как-то раз Хоуп наблюдала за тигром в клетке, недавно доставленным в здание Королевской биржи. Тот вышагивал взад и вперед по ограниченному пространству, нетерпеливо размахивая хвостом, совершенно равнодушный к зрителям, находящимся по другую сторону решетки.

Хмуро сдвинув брови, мужчина сделал замечание, в ответ на которое мистер Бемертон, запрокинув голову назад, рассмеялся. Тигриный взгляд исчез, уступив место иронии. Он оказался моложе, чем Хоуп думала сначала. Она решила, что мужчина примерно одного возраста с Джайлзом Бемертоном, то есть ему должно быть не больше тридцати. Странно, почему он показался ей гораздо старше, словно его что-то тяготило.

«Какая занятная дружба», – подумала Хоуп. Она не очень-то хорошо знала мистера Бемертона, но он всегда казался ей этаким беззаботным, необычайно говорливым малым, в общем, как сказала бы миссис Дженнер, настоящим повесой. Она и предположить не могла, что Джайлз Бемертон может водить дружбу с кем-то столь мрачным и нелюдимым.

Хоуп сделала глоток и как бы случайно заметила:

– Миссис Дженнер, вы должны мне объяснить. Кто он такой? Признаюсь, мне очень любопытно. Он выделяется из общей массы, но разве это его волнует? Вовсе нет!

Миссис Дженнер засопела, сомневаясь, но потом, вздохнув, заявила с благородным презрением:

– Он – гриб-выскочка[23].

Хоуп хихикнула, представив гриб, одетый в вечернюю одежду.

– Довольно большой гриб, вам не кажется? Должно быть, шесть футов высотой.

– Фу! Ты же знаешь, что я имею в виду – он parvenu[24], честолюбец и контрабандист! Более того, он – Недопустимая Персона для гостиной леди. Мистера Бемертона стоит как следует отшлепать – бедного мальчика! Этот дьявол, похоже, имеет над ним власть. Другого объяснения я не нахожу. Мать Джайлза считает все это дурным тоном.

– Неужели? – выдохнула Фэйт восторженно. – Вы же не имеете в виду, что он с помощью шантажа заставил мистера Бемертона взять его с собой и представить обществу?

Миссис Дженнер раздраженно пожала плечами.

– Как же я могу знать о таких грязных подробностях? Но, несомненно, существует что-то типа карточного долга или нечто подобное, помяните мое слово.

– Я бы не была в этом столь уверена.

Хоуп устремила задумчивый взгляд на этих двух мужчин. Она определенно чувствовала, что между ними существовала истинная дружба. И хотя этот высокий мужчина выглядел так, как будто он не стал бы волноваться по поводу соблюдения законов, в это же самое время он выглядел... слишком внушительно для того, чтобы опуститься до шантажа. Шантаж – удел слабого человека. Этого же мужчину слабым назвать было нельзя, особенно, взглянув на его телосложение.

Как человек, только что представленный обществу, он, на удивление, не пытался снискать его расположения. Parvenu приложил бы все усилия для того, чтобы выглядеть очаровательным. А этот мужчина, как заметила Хоуп, мог быть вежливым и очаровать кого угодно. Если только он не начинал думать, сердито хмурясь и делая вид, что ему все надоело, и его все раздражает, что как раз и было очаровательно, подумала про себя Хоуп, внутренне рассмеявшись.

– Так как, вы говорите, его зовут?

– А я и не говорила. – Миссис Дженнер медленно сделала большой глоток миндального ликера. – Не правда ли, сегодня все оформлено особенно изысканно?

– Да, очень изысканно, – согласилась Хоуп. – А его зовут?..

Она находила отчаянные попытки компаньонки защитить их чрезвычайно раздражительными. Хоуп была прекрасно осведомлена о стремлении их двоюродного дяди Освальда найти для нее и Фэйт блестящие партии, предпочтение отдавалось герцогам или маркизам. Но шел уже второй их сезон, и они вышли из классной комнаты, где их оберегали от неприятных сторон жизни.

Миссис Дженнер достала свой веер и начала отчаянно им обмахиваться.

– Возможно, Фрэмтонам и нравится принимать гостей такой толпой, но, по правде говоря, я нахожу, что в этой комнате чрезвычайно душно.

– Да, очень душно, – любезно согласилась Хоуп. – Но легкий ветерок из этих окон достаточно освежает, не так ли? Вы же знаете, что я всегда могу спросить его имя у кого-нибудь еще. Я уверена, что найдется дюжина желающих мне все рассказать. Разве вы не знаете, как склонно светское общество к сплетням?

– Только те, что достойны осуждения, – сдаваясь, заметила миссис Дженнер.– Ох, ну хорошо, его зовут Рейн, мистер Себастьян Рейн.

Себастьян Рейн. Это имя ему подходит. Крупный, темноволосый и какой-то... таинственный.

– И?.. – подтолкнула компаньонку Хоуп.

Миссис Дженнер закатила глаза.

– Он появился из ниоткуда, денег куры не клюют, хотя источник его богатства, скорее всего... нечистый.

– И у него нет семьи, так?

Миссис Дженнер поджала губы.

– Относительно этого могу сказать, что семья Рейнов хорошо известна, но его они не признают.

Хоуп нахмурилась.

– Вы хотите сказать, что он незаконнорожденный? Досадно, но если это правда, разве мы можем обвинять в этом его. Это не причина избегать кого-либо, ведь мы и так знаем множество людей, рожденных вне брака, и это ни для кого не секрет.

Миссис Дженнер была шокирована.

– Тише! Не думай, что можно сравнивать благородных господ с такими как он! Я только хотела сказать, что Рейны с ним не знаются. Любой может присвоить себе имя. Но имеет ли он на это право, вот вопрос.

– Хорошо, почему же тогда его не принимают? – спросила сестра Хоуп. – Хотя, конечно, выглядит он довольно зловеще. А его хмурый взгляд оттолкнет кого угодно. Вы это имели в виду?

Зловеще – это, пожалуй, чересчур, подумала Хоуп. Пугающе – это точнее. Он посмотрел на нее так, словно хотел подойти, схватить и унести отсюда.

На какое-то мгновение ей захотелось узнать, на что это было бы похоже, если бы ее схватил и унес такой мужчина как он. Нет, она бы этого не хотела, решила Хоуп.

Миссис Дженнер покачала головой.

– Мое мнение основывается не только на его внешности, хотя я с тобой согласна, моя дорогая, он действительно ужасен.

– Ужасен! – Невольно воскликнула Хоуп.– Мне он не кажется ужасным. Что и говорить, выглядит он довольно суровым, но в нем чувствуется определенная... мужская сила, которую многие считают привлекательной.

Она замолчала, поймав на себе удивленные взгляды сестры и компаньонки. Покраснев, она тут же исправилась:

– Но не я! Фэйт, ты же отлично знаешь, что он не в моем вкусе. Но даже вы не можете отрицать, что он довольно интересный мужчина.

Интересный – еще слабо сказано. Он наблюдал за ней исподтишка, но очень настойчиво. А когда он посмотрел ей прямо в лицо, выражение его глаз заставило Хоуп задохнуться.

В них горело такое сильное желание, какого она никогда в жизни не видела.

Она сделала глоток ликера, надеясь, что никто не заметил, как дрожат ее пальцы. Это сбивало с толку.

Между тем ее сестра спокойно произнесла:

– Вы не должны беспокоиться, миссис Дженнер! Хоуп никогда не заинтересуется подобным мужчиной.

Хоуп с удивлением посмотрела на сестру.

– Почему ты так считаешь, Фэйт?– спросила миссис Дженнер.

Фэйт улыбнулась.

– Это же очевидно. Попробуйте немного изменить его лицо, прибавьте лет этак пятьдесят, и кого вы увидите? Дедушку!

Хоуп моргнула.

– Он ни на гран[25] не похож на нашего дедушку.

– Похож, чуть-чуть. А по телосложению очень похож, наверное, поэтому он вызывает у нас неприязнь.

На это Хоуп ответить было нечего. Это было правдой. Или могло бы быть...

Однако, несмотря на слова Фэйт, миссис Дженнер продолжала следить за Хоуп, словно недоверчивый ястреб. А с противоположной стороны комнаты за ней наблюдал мужчина; самый огромный и намного более свирепый ястреб. Вызов был брошен, и он был непреодолим.

Хоуп выждала, когда он вновь на нее посмотрит, и в ту же секунду, как только это произошло, она несколько раз кокетливо взмахнула веером, но сделала это осторожно, чтобы ее действия не выглядели открытым приглашением, при этом давая понять, что она о нем знает.

Он напрягся и резко отвернулся, его хмурый взгляд потемнел еще больше. Хоуп про себя улыбнулась. Так-так, мистер Тигр не одобряет флирта. Почему-то ей это понравилось.

Миссис Дженнер настойчиво положила свою руку на руку Хоуп.

– Не стоит играть с огнем, милая, этот человек опасен. Ходят слухи, что он ищет жену, и мне жаль бедную девочку, которой он достанется.

– Почему? – Спросила Хоуп, слегка встревоженная горячностью компаньонки. – Почему вам было бы ее жаль?

Но прежде, чем компаньонка успела открыть рот, чтобы объяснить свои слова, к близняшкам подошли два молодых человека и пригласили их на танец, момент был упущен.

***

Хоуп танцевала котильон, повторяя давно знакомые шаги, и чувствовала, что он опять за ней наблюдает. Она физически ощущала покалывание в затылке, и на всем протяжении танца у нее постепенно усиливалось странное понимание того, что кто-то все время дышит ей в затылок.

Почему миссис Дженнер предупредила насчет него?

Он действительно выглядел опасным. Но в таком случае очень многие, собравшиеся здесь мужчины, должны быть отнесены к опасной компании для молодой незамужней леди. Был опубликован официальный бюллетень, содержащий список всех повес, охотников за приданым, игроков, алкоголиков и других подозрительных личностей. Фэйт и Хоуп все о них знали.

После того, как их сестры Пруденс и Чарити вышли замуж, их двоюродный дядя Освальд решил, что близняшки нуждаются в компаньонке, поскольку сам он сосредоточился на ухаживании за леди Августой Монтэгуа де Фуэго. Он нанял миссис Дженнер, свою дальнюю вдовую родственницу. Временами она выглядела невероятно глупой, но, не смотря на это, у нее имелся довольно богатый жизненный опыт. Общими усилиями дядя Освальд, леди Гасси и миссис Дженнер научили близняшек распознавать ловушки и скрытые опасности лондонского высшего света. Однако они считали, что существуют и такие вещи, которые не должны достигать ушей молодых леди. Возможно, это был как раз тот самый случай. Хоуп нахмурилась. Ее раздражало, когда с ними обращались так, словно они – все еще несмышленые дети.

Наконец подошло время «танца перед ужином». Она бросила взгляд через всю комнату. Внимание мистера Рейна переместилось с нее на кого-то или что-то еще. Хоуп вытянула шею, высматривая, к кому же он направился. Подобно темному ятагану он начал пробираться сквозь толпу, сокращая расстояние до своей цели.

И ею являлась леди Элинор Уайтлоу.

Хоуп моргнула от удивления. Леди Элинор? Кто бы мог подумать, что такого видного, сильного мужчину может заинтересовать старая дева, вроде леди Элинор. Хоуп пожала плечами и позволила своему партнеру вывести ее в круг танцующих.

Мистер Рейн вел в «танце перед ужином» леди Элинор. Они составляли странную пару, он – такой большой, смуглый и пугающий, и она – маленькая, бледная и беспомощная. Между ними не было ничего общего.

Как только музыка смолкла, мистер Рейн повел леди Элинор на ужин. Они сели рядом с мистером Бемертоном и его партнершей, роскошной леди в зеленом шелковом платье. Окруженная семьей и друзьями, Хоуп, пока ела, продолжала наблюдать за их компанией. В основном беседу вели мистер Бемертон и леди в зеленом.

Почему миссис Дженнер было бы жаль его жену? Вопрос вертелся на языке, но за столом было слишком многолюдно, и удобный случай так и не представился среди общего разговора о ничего не значащих вещах.

После ужина Хоуп танцевала еще больше, делая это с присущей ей грацией. Хотя она и вела себя молчаливее, чем обычно, ее партнерам это нисколько не мешало, они были счастливы потчевать ее рассказами о своих приключениях. Хоуп слушала их в пол уха, обводя глазами комнату в поисках высокого смуглого мужчины и надеясь, что ее ответы своим кавалерам имели хоть какой-то смысл.

Вечер продолжался, и Хоуп начала на себя сердиться. Надо же так глупо себя вести, весь вечер находясь во власти мужчины, который даже после того, как она позволила себе взглянуть на него столь откровенно, не потрудился ее отыскать. Она пришла сюда веселиться, и она будет это делать. Она сию же минуту перестанет думать об этом ужасном человеке. На балу имеется множество других мужчин, с кем ей еще не довелось познакомиться. Подошло время последнего танца. И это был вальс.

Заключительный вальс – особое событие для Хоуп. Однажды ночью, несколько лет назад, когда сестры были еще совсем юными и находились в ужасном отчаянии, каждой из них приснился волшебный сон о любви, о том, что ждет их в будущем. Они были уверены, что это заслуга их мамы. Одновременно проснувшись среди ночи, двойняшки сравнили свои сны и нашли их довольно странными: сновидения были очень похожи, имелись лишь небольшие, но существенные отличия.

В своем сне Хоуп стояла под ясным холодным лунным светом, и ее обступали угрожающие тени. Она чего-то ждала, находясь там одна, безнадежно одинокая. И тут, отделившись от теней, к ней подошел мужчина. Лица его она не видела, но он заключил ее в свои объятия, и неожиданно они завальсировали. Тени ушли, а Хоуп больше никогда не была одинока и несчастна.

Сон Фэйт практически совпадал со сном Хоуп, только в ее сне мужчина не танцевал, а писал музыку.

Такова была сила сна, и ни одна из них никогда об этом не забывала. Он питал их надежды все те ужасные годы, что они провели с дедом, направлял их действия во время первого лондонского сезона, не оставляя ни на минуту даже сейчас. Близняшки получили множество предложений руки и сердца, но ни одно из них не было принято. Мужчины их мечты еще не появились.

С первого же бала своего первого сезона Хоуп отказывалась заполнять последний вальс в своей карточке, оставляя себе возможность выбора до самого последнего момента. Она не знала кто он такой, и на кого он может быть похож, но мрачная и решительная фигура из ее сна не станет послушно вписываться в ее карточку и ждать своей очереди на танец. И потому Хоуп всегда оставляла свободным последний вальс вечера, ожидая, что однажды он придет, и, вальсируя, она его узнает. Этот вальс должен быть идеальным.

Ее привычка была всем хорошо известна – хотя и не ее причина. В результате несколько джентльменов в конце каждого вечера обязательно толпились возле нее, надеясь, что выбор падет на кого-то из них. Она никогда не танцевала этот танец дважды с одним и тем же партнером.

Она почувствовала, как ее тронули за локоть, и веселый приятный голос произнес:

– Мисс Мерридью, могу я представить вам своего друга и предложить его в качестве превосходного партнера для вальса?

– Возможно... – кокетливо начала она и резко замолчала, увидев, кто же стоит подле нее.

Это были Джайлс Бемертон и его друг, высокий и мрачный, молча стоявший рядом. Внутри у Хоуп все сжалось в тугой комок, на мгновение она перестала дышать. А мистер Рейн пристально на нее смотрел, пожирая глазами. В ответ она сама уставилась на него, словно загипнотизированная.

– Джайлс, как прекрасно снова вас видеть, – засуетилась миссис Дженнер широко улыбаясь, хотя воинственный блеск ее глаз говорил об обратном. – Как ваша дорогая матушка? Вы желаете потанцевать с мисс Мерридью? О, конечно, мой милый мальчик. – Она схватила Хоуп за руку и настойчиво подтолкнула к мистеру Бемертону.

Но Джайлз Бемертон был хорошо воспитан, возможно, даже лучше любой компаньонки. Он немедленно вложил руку Хоуп в руку крупного, молчаливого, одетого во все черное, мужчины, стоящего рядом с ним.

– Это мой друг, мистер Рейн. Это он хочет потанцевать в мисс Мерридью. Однако, как приятно вновь встретить вас, миссис Дженнер. Давайте вспомним прежние времена, пока будем танцевать? – И, не дожидаясь ответа, повел сбитую с толку компаньонку танцевать, оставив Хоуп наедине с мрачным Себастьяном Рейном.

Вблизи он выглядел еще более массивным и устрашающим, чем издалека. Его темно-серые глаза смотрели на нее с мрачной решимостью. Хоуп отступила назад.

– Итак, мисс Мерридью. – Его голос оказался необычайно нежным и глубоким, ей показалось, что он пронзил ее насквозь. – Вы окажете мне честь, станцевав со мной вальс? – Он протянул ей руку.

Взглянув на эту огромную, мускулистую руку, всю покрытую шрамами, Хоуп засомневалась. То, что он стоял с ней рядом, сильно ее смущало, и в тоже время что-то в нем ее интересовало и привлекало. Джентльмены, окружающие их, увидев ее сомнения, устремились вперед, спеша предложить свою собственную кандидатуру на последний танец. И в тот же миг Хоуп приняла решение.

– Да, мистер Рейн, я буду рада.

Кто-то должен был предупредить его, подумал Себастьян. Кто-нибудь – либо французский знаток танцевальных фигур, либо Джайлс – должен был сказать, что вращаться в пустой комнате с маленьким пожилым французом совсем не то, что танцевать с мисс Мерридью.

Неописуемое, невероятное отличие.

Как только он дотронулся до нее, все его чувство ритма разом вылетело у него из головы. Она протянула ему правую руку, это была самая красивая рука в мире. Он уставился на нее и в течение нескольких секунд не мог оторваться, прежде чем, наконец, пришел в себя. Себастьян решительно взял ее руку и почувствовал, как ее мягкая маленькая кисть утонула в его огромной уродливой ладони. Он почувствовал себя людоедом, проглотившем эльфа. А стоило ему положить руку на изгиб ее талии, как он почувствовал теплую упругость ее тела под тонкой шелковой тканью. И в тот же миг Себастьян понял, что пропал. Со всех сторон полилась музыка. А он стоял как скала, держа девушку и пытаясь справиться с собой.

Как вообще он сможет танцевать? Он позволил себе обхватить ее, как то разрешалось приличиями, но стараясь не забыться и не обнять ее своим ручищами. Вальсируя вместе с ней по залу, он пытался поддерживать остроумную беседу, хотя единственное, что ему хотелось в данную минуту, это придвинуться к ней ближе и заключить ее в свои объятия.

Себастьян, боясь самого себя, держал ее строго на должном расстоянии, делая шаги так, словно спускался с утеса, а не танцевал. Не глядя вниз. На лбу у него выступила испарина.

Он слишком остро воспринимал ее близость. Ее легкое касание, даже через перчатки, вызвало в нем чрезвычайно сильную реакцию, начавшуюся в точке касания и устремившуюся в самую сердцевину его существа, пробуждая в нем пугающие примитивные инстинкты. Инстинкты, которым он не позволял вырваться наружу всю свою жизнь.

Себастьян Рейн никогда не был заложником своих страстей. Логика и здравый смысл – вот то, на что он всегда рассчитывал.

Но сейчас он хотел ее.

Это минутное желание, успокоил себя Себастьян. Оно пройдет, как только закончится танец.

Они кружились, и девушка грациозно изгибалась и плавно двигалась в его руках, следуя за молчаливыми командами его тела.

– Обычно во время танца ведут непринужденную беседу, – произнес мягкий голос где-то чуть ниже его подбородка.

Беседу? Себастьян моргнул. Беседу? Он ничего не мог придумать. И даже если бы у него нашлись слова, он не был уверен, что смог бы их произнести. Во рту все пересохло, язык распух, а каждая частичка его тела слишком остро на нее реагировала. Он изо всех сил боролся с собой, пытаясь это скрыть.

– Ах, да! Действительно. Что ж. Тогда начинайте, – согласился он. Блестяще!

Он услышал тихое посмеивание, словно журчание ручейка, как капли воды, разбивающиеся об алмазы.

Все его тело напряглось, настойчиво требуя от него немедленных действий. Держи ее. Заяви на нее свои права. Подтяни ее к себе и поцелуй, целуй до тех пор, пока оба не потеряете сознание.

Он же находится посередине танцевального зала. Раз, два-три. Раз, два-три.

– Я вас здесь прежде никогда не видела. Вы недавно в Лондоне, сэр? – Ее голос звучал нежно и музыкально.

– Я. Да, – ответил он.

Ее кожа подобна лепесткам роз. Ее юбка, рассекая воздух, шелестела при каждом ее движении, а тонкая ткань касалась его ног. Все его инстинкты кричали о том, что необходимо привлечь девушку к себе и, несмотря ни на что, заключить ее в свои объятия. Желание ощутить, как ее мягкое тело вжимается в его – твердое, росло с каждой минутой. Себастьян почувствовал, как его коварное тело влечет его подойти к ней ближе. Он крепче сжал ее талию, но неимоверным усилием воли заставил замереть свой правый локоть, фиксируя между ней и собою почтительное расстояние.

– Как долго вы намереваетесь пробыть в Лондоне?

– Не долго. – «Ровно столько, чтобы жениться на леди Элинор».

– О, какая жалость. Существует ли что-то, что вам нравится здесь в Лондоне?

Ему бы понравилось держать ее в своих объятиях, прямо сейчас. Себастьян попытался сконцентрироваться. Раз, два-три. Раз, два-три. Он уловил ее изысканный аромат, аромат женщины с намеком на... розы? Ваниль? Бальный зал был переполнен людьми, потными разогретыми телами, сотня различны духов перемешалась в воздухе. Как же ему удалось уловить именно ее запах? Но ведь удалось! Он ощущал, как пахнут ее волосы – тонкий аромат роскошных золотых локонов. Ему так хотелось спрятать в них свое лицо. Но вместо всего этого он продолжал кружить ее по залу.

Она откинулась назад, полностью положившись на него, откликаясь на каждое его движение мягко, нежно, деликатно. Она закрыла глаза и приоткрыла губы.

– Вальс – просто божественный танец. Неужели вы не любите вальс, мистер Рейн?

– Нет. Не очень. – Себастьян не в силах был оторвать свой взгляд от ее полураскрытых губ. Они находились так близко и в то же время были совершенно... недоступны. Он терпел танталовы муки.

Она широко раскрыла глаза от удивления. Но затем ее взгляд потеплел, сверкнув весельем.

– Вы меня заинтриговали, сэр. Если вы не любите вальсировать, зачем же вы пригласили меня на танец?

Одна из пар кружилась в опасной близости от них, скорее ведя шумную беседу, а не танцуя. Крупный мужчина, одетый в фиолетовые бриджи по колено и блестящий пиджак, несомненно, был сильно пьян. И как раз в тот момент, когда Себастьян, глядя на него ледяным взглядом, приказал ему отойти, толстяк вдруг потерял равновесие. Его сбитая с ритма партнерша захохотала и попыталась его удержать, но вес мужчины оказался ей не по силам, так что она отступила назад и предоставила его самому себе. Столкновение было неизбежно.

Себастьян одной рукой прижал мисс Мерридью к груди и развернулся на полкруга, заслонив ее своим телом, чтобы при падении неудачливого танцора основной удар пришелся на него.

Шатаясь, мужчина попытался за что-нибудь уцепиться, в результате задел рядом стоящего Себастьяна. Свободной рукой Себастьян удержал его за воротник пиджака и резко оттолкнул как можно дальше от себя. Мужчина, падая, начал громко извиняться:

– Мне ужасно жаль, приятель. Скользко, знаешь ли. Чертова прислуга слишком переусердствовала с воском, как видишь.

– Больше похоже на то, что это чертов гость слишком переусердствовал с бренди, – прорычал Себастьян, скользнув взглядом по девушке, все еще находящейся в его объятиях. Он вновь взял ее за руку и, нахмурившись, поинтересовался: – Вы в порядке, мисс Мерридью? Этот неуклюжий мешок не задел вас головой при падении?

– Нет, нисколько, спасибо.

Хоуп вспыхнула, но не сделала попытки восстановить приличное для леди расстояние между ними. Она посмотрела на него своими огромными синими глазами.

– Вы защитили меня от малейшей опасности. Вам не больно? Лорд Стредфилд врезался в вашу руку, а он отнюдь не маленький мужчина.

Он удивленно на нее посмотрел.

– Мне? Конечно, нет. Он слишком много выпил, чтобы причинить мне хоть какой-то вред. – Он вновь закружил ее по залу.

Она нахмурилась, наверное, его слова ее не убедили. Беспокойство девушки согрело Себастьяна. Желая доказать ей, что все в порядке, он пару раз согнул свою руку.

– Смотрите, нет никаких повреждений.

Она уставилась на него. Легкая, задумчивая улыбка блуждала на ее губах, а ее тело излучало тепло, прижимаясь к нему во время танца.

Его же собственное тело кричало о необходимости срочных действий. Прижми ее ближе, требовало оно. Себастьян вел неравную борьбу с сильнейшим желанием.

Возможно, она была потрясена больше, чем хотела показать. Леди знатного происхождения, как предполагалось, были чрезвычайно утонченными натурами. Мисс Мерридью выглядела необычайно стройной, изящной и достаточно хрупкой, чтобы сломаться от любого непредвиденного столкновения. Без сомнения, ее всю жизнь оберегали, словно некую стеклянную вещь, аккуратно завернутую в вату. Столкновение с пьяным лордом, скорее всего, расстроило ее. Наверное, именно поэтому она так к нему прижалась, не осознавая, что при этом нарушает все правила приличий. Конечно, это – единственное объяснение. Такая девушка, как она, никогда станет поощрять ухаживания такого человека, как он.

Примитивная, бесчестная часть Себастьяна хотела воспользоваться ее бедственным положением в своих интересах и удерживать ее в своих объятиях максимально долго, столько, сколько это будет возможно, предпочтительнее – всегда. Но рассудительная его часть знала, что это всего лишь глупая фантазия, и его долг состоит в том, чтобы защитить ее репутацию, также как до этого он защитил ее тело.

Отступив назад, он мягко произнес:

– Вы, должно быть, потрясены. Я могу вас куда-нибудь проводить... возможно, вы хотите что-нибудь выпить? Или желаете посидеть оставшуюся часть вальса?

Она рассмеялась.

– О, Боже, нет! Я не такое уж слабое создание, как вам кажется. И я не хочу понапрасну тратить последние мгновения нашего первого вальса. – Она одарила его ослепительной улыбкой. – Разве вы не видите, что я им безмерно наслаждаюсь?

Он споткнулся и чертыхнулся про себя. Раз, два-три. Раз, два-три.

Она им наслаждается. Безмерно. «Наш первый вальс».

Не просто «наш вальс». Он для нее первый их вальс. Словно она предвидела длинную череду их последующих вальсов. Словно этот первый вальс что-то для нее значил, что имело прямое к нему отношение. Для него же это был вообще самый первый вальс. И, возможно, последний. Для себя он уже решил, что никогда не сможет танцевать вальс с другой женщиной.

Себастьяну потребовалось несколько минут, чтобы вновь поймать ритм – ее улыбка и ее слова полностью лишили его возможности сконцентрироваться на чем-либо. Но поскольку Себастьян всегда гордился своим самообладанием, то вскоре он снова эффектно закружил Хоуп по залу. Бросив на нее взгляд, Себастьян попытался каким-то образом угадать, подразумевала ли она под этим то, о чем он подумал, или же просто ее слова – всего лишь дань вежливости.

К его удивлению Хоуп тоже за ним наблюдала. Себастьян никак не мог разгадать значение ее взгляда. Тут на щеках у нее появились очаровательные ямочки. Он обвел взглядом комнату, но так и не смог понять, что ее развеселило. Он вновь посмотрел на нее и вопросительно нахмурился.

Глаза девушки искрились весельем.

– Все в порядке. Я совсем не против, чтобы вы продолжали молчать. Достаточно трудно говорить и танцевать одновременно. Я все понимаю и обещаю, что больше не буду вас беспокоить. Когда я танцевала на своем первом балу, я ужасно боялась, что буду то и дело наступать на ноги своему партнеру.

Ее голос был полон сочувствия, но ее слова вызвали у него раздражение.

– Для меня этот бал не первый.

– Возможно, второй?

Ее глаза лучились невероятно восхитительным, голубым сиянием. Его низменные инстинкты вновь напомнили о себе. Он безжалостно их подавил.

То, что она сказала, было правдой. Но он не собирался в этом признаваться. У нее вновь появились ямочки, когда он закружил ее по залу в точном соответствии с тем, как его учили. Хоуп непринужденно заметила:

– Знаете, я совсем недавно научилась танцевать. Месье Лефарж уже почти отчаялся чему-нибудь меня научить, я была ужасно бестолковой. Я никак не могла поймать ритм, такой я была неуклюжей.

Неуклюжей? В это невозможно было поверить. Вот эта изящная, легкая как пушинка фея никак не могла быть неуклюжей. И тут он вспомнил другие ее слова. Лефарж. Так звали его француза – учителя танцев.

Ни о чем не подозревая, она продолжила:

– Долгое время мне приходилось считать, чтобы не сбиться с ритма: раз, два-три, раз, два-три. – Ее невероятно голубые глаза мечтательно засияли, и девушка продолжила: – Что за ирония, оказаться такой неуклюжей, когда отчаянно хочешь научиться вальсировать, представляете. Самой заветной моей мечтой было приехать в Лондон и танцевать в паре с красивым мужчиной.

Она посмотрела на него, затем, смутившись, поспешно отвела взгляд и покраснела.

Ее слова оказали на него мгновенное воздействие. Возбуждение. Себастьян был напуган. В общественном месте такого с ним еще никогда не случалось, даже когда он был подростком. Он слегка прикрыл глаза, всеми силами стараясь подавить желание.

Пытаясь скрыть свое замешательство, он вдруг ляпнул:

– Вы мисс Фэйт или мисс Хоуп?

И тут же, молча, выругался. Господи, он ведет себя, как неопытный мальчишка.

Хоуп улыбнулась, ей понравилась его прямота. Люди часто притворяются, что могут различить близнецов, хотя очень не многим это удается.

– Я Хоуп. Фейт сегодня вечером – в небесно-голубом.

Он кивнул.

– Хоуп, – повторил он, в его устах ее имя прозвучало как-то по-особенному.

Он говорил с неосознанным акцентом: образованного человека, но со слабыми, слегка режущими слух, оттенками северного говора. В этом заключалось нечто необычное, но ей понравилось. Исходя из своего скромного опыта, она знала, что люди не переносят тех, кто не принадлежит к их кругу, либо тех, чей акцент выдает их происхождение из областей, с которыми ведутся военные действия, либо тех, кто усвоил, вызывавшую зубную боль, сверхизысканную манеру разговора.

Он оказался совершенно не таким, каким она себе его представляла. Ее больше не пугали его грозная внешность и могучее сильное тело. Почему же она заметила это только сейчас, когда он использовал его, чтобы защитить ее? Хотя говорить о том, что он за человек, было еще рано, но этот танец очень ей помог, даже, несмотря на то, что он все время молчал.

– А можно поинтересоваться, что привело вас в Лондон, мистер Рейн?

Он уверенно кружил ее в танце.

– Разные дела.

– О, что ж, разнообразие – это хорошо. А где вы живете?

– Я живу на севере.

Его никто не сможет обвинить в болтливости, подумала Хоуп.

– Так значит вы в Лондоне ненадолго?

– Да. На несколько недель. Возможно дольше. Все зависит от обстоятельств.

Хоуп посмотрела на него и вновь задала вопрос:

– От каких?

Мистер Рейн промолчал. В действительности она и не рассчитывала на его ответ. Миссис Дженнер утверждала, что он ищет жену. Вряд ли он станет обсуждать с ней такие подробности во время танца. Тем более что он очень занят: он то и дело отходит назад, пытаясь соблюсти между ними дистанцию, установленную правилами. Хоуп ужасно хотелось его остановить. Она подозревала, что только упрямство заставляет его быть настолько сдержанным.

Но и Хоуп не уступала ему в упрямстве.

– И каковы ваши впечатления от города? – спросила она.

Он пожал плечами.

– Я был слишком занят, чтобы осматривать достопримечательности.

– Но это же ужасно! – воскликнула она. – Быть в Лондоне и ничего не увидеть. Когда вы возвратитесь домой, домочадцы на вас обидятся, если вы не развлечете их рассказами о ваших безрассудных поступках в столице.

– Большинство людей знают, что ожидать от меня историй о безрассудстве – полный абсурд.

Хоуп сочувственно вздохнула.

– Жаль. А вы никогда не думали, каким приятным сюрпризом это бы для них стало?

– Большинство людей не любят сюрпризов, – серьезно ответил мистер Рейн.

Хоуп вскинула брови.

– Вы не любите сюрпризы? Как странно. А я их обожаю. Вижу, что вы не очень-то разговорчивы, но знаете, вы держите свой свет под бушелем[27]. Хотя почему некоторые держат свой свет под бушелем, для меня загадка. Бушель ведь является мерой веса, не так ли? Я это знаю, поскольку мой дедушка обычно измерял урожай пшеницы в бушелях. Странное выражение, вы так не думаете?

Он проворчал нечто неопределенное. Хоуп про себя улыбнулась. Она понимала, что болтала без умолку, но была полна решимости спровоцировать его на какие-либо действия.

Ей казалось, что в ее руках прирученный тигр, которого она находила очень даже кротким, она перестала быть настороженной и решила вызвать в нем ответную реакцию.

– Итак, кто же ждет вас дома? Как вы думаете, я бы им понравилась? – совершенно непринужденно спросила Хоуп.

Он одарил ее угрожающим взглядом. Хоуп ответила ему улыбкой. Она обожала, когда он надевал на себя эту маску. Тигр, предупреждающий овечку: «Убегай, или я тебя съем». Хоуп нравились всякого рода вызовы. Овечка подпустила его ближе. Одна ее часть спрашивала себя, зачем ей это надо. А другая – получала истинное удовольствие.

– Вам должно быть стыдно вернуться домой, не имея в запасе ни одного рассказа о вашем безрассудстве. Или хотя бы об осмотре известного памятника. Вы видели коллекцию скульптур из мрамора лорда Элджина[28]? Он привез их из Греции. Представляете, им тысячи лет.

– Я не интересуюсь стариной, будь то Греция или что-либо иное.

– Ну, разумеется нет! – согласилась она, притворно возмущаясь. – Никто не интересуется стариной! Но мраморные скульптуры – это последний крик моды, вы непременно должны их увидеть. Знаете, нужно следовать la mode[29]. Моя младшая сестра очень интересуется такими вещами, и от нее я многое о них узнала. Если вам потребуется гид, то возможно... – Она многозначительно замолчала. Ни один из знакомых ей джентльменов не смог бы устоять перед таким заманчивым предложением.

Мистер Рейн быстро взглянул на Хоуп, и она почувствовала, как напряглась его рука, лежавшая на ее талии. Она поняла, что он продолжает держать ее на расстоянии.

Все, что он сказал в ответ на ее слова, было:

– Скульптуры лорда Элджина меня не интересуют. Также как и что-либо другое.

Черт бы побрал этого человека! Он вовсе не джентльмен; как она могла об этом забыть.

Как только танец закончился, Себастьян поклонился, поблагодарил Хоуп и проводил ее из танцевального зала. Миссис Дженнер заспешила к ним с такой скоростью, что мистеру Бемертону оставалось только следовать за ней по пятам. Поравнявшись с ними, компаньонка Хоуп прохладно кивнула мистеру Рейну и схватила подопечную за руку.

– Не стоит задерживаться, моя дорогая. До свидания, мистер Рейн, Джайлс, – произнесла он, не слишком вежливо давая понять, что их просят уйти.

Мистер Рейн снова поклонился, одарил Хоуп долгим обжигающим взглядом, затем решительно развернулся, приглашая своего друга, мистера Бемертона, следовать за ним.

Хоуп провожала их взглядом, наблюдая за тем, как Мистер Рейн удаляется от нее все дальше. Ее начало знобить, ей стало холодно, теперь, когда она почувствовала себя такой одинокой, когда она больше не могла его касаться. Не мужчина, а сплошные противоречия. Найдя и пригласив Хоуп на танец, он вдруг решил держать ее на расстоянии всеми возможными способами. Почему?

Что же касается лично ее реакции... Если он являл собой сгусток противоречий, то ее собственное поведение было еще менее объяснимым. Хоуп отталкивала его сила и в тоже время притягивала его мягкость. Мистер Рейн общался с ней, ни разу не улыбнувшись, чтобы очаровать ее, что как раз ее и очаровало. Он не сделал ни единой попытки заманить ее в свои сети каким-либо способом, и все же, когда он смотрел на нее голодными глазами, по ее телу пробегала дрожь.

Последний раз Хоуп дрожала, когда их дед впадал в неистовый гнев. Но нынешняя дрожь, что охватывала ее под взглядом Себастьяна, вовсе не была похожа на ту другую, давно забытую ею дрожь от страха.

И даже тогда, когда он держал ее в своих объятиях, заслоняя от столкновения своим крупным, сильным телом, Хоуп не чувствовала никакого беспокойства. На самом деле у нее просто перехватило дыхание, лишь только она почувствовала себя под надежной защитой.

***

К ним поспешила присоединиться Фейт.

– В следующий четверг мы приглашены на какой-то особенный концерт к леди Торн. По всей видимости, будет играть изумительный скрипач, прибывший в Лондон, кажется, из Венгрии. Судя по всему, он очень талантлив, и леди Торн удалось заполучить его для частного soiree[30]. Говорят, что слушательницы на континенте падали в обморок, настолько они были очарованы его божественной игрой. Миссис Дженнер, мы сможем пойти, пожалуйста? Ну, пожалуйста!

– Конечно, моя дорогая, – заверила ее компаньонка. – Мы ничего не планировали на этот вечер, и хотя я должна сказать, что все скрипачи мне кажутся одинаковыми, я знаю, насколько ты любишь музыку, так что если этот венгр окажется еще и красив, Хоуп и я тоже с удовольствием на него посмотрим.

Фейт рассмеялась.

– Спасибо. Я уверена – это будет замечательно. Мне сказали, что он может заставить свой инструмент петь, а вибрато[31] он добивается...

Миссис Дженнер похлопала ее по руке.

– Да, да, моя дорогая. Посмотрите, там сэр Освальд и леди Августа. Бедняга, он определенно выглядит багровым после столь длительного вальса. В его возрасте это совсем нехорошо, как он мог такое допустить? Почему бы вам, девочки, не попросить его сопроводить вас в сад, чтобы немного охладиться. А пока вы прогуливаетесь, я... перекинусь парой слов с некоторыми из своих знакомых.

Говоря это, она смотрела на Хоуп. Было ясно, что миссис Дженнер решила собрать как можно больше сплетен о мистере Рейне.

Хоуп разрывалась на части. Одна ее половина желала знать о нем любую, даже самую незначительную информацию. Другая – требовала игнорировать все эти сплетни и самой заняться распутыванием его тайн, и пускай это займет несколько больше времени. Сплетни никогда и ни о ком не отзывались положительно. Но Хоуп было понятно, что остановить компаньонку не удастся, тем более что это входило в ее прямые обязанности – проверять такие вещи.

Фейт прервала мысли сестры.

– Бедный дядя Освальд, он выглядит таким разгоряченным, зато леди Гасси словно и не танцевала вовсе. Пойдем Хоуп, спасем бедолаге его мужскую гордость.

Фейт взяла сестру под руку, и они направились туда, где стоял их покрасневший опекун, изо всех сил старавшийся не пыхтеть.

Леди Августа Монтигуа дель Фуэго изящно обмахивалась эбеновым[32] веером. Как только девушки приблизились, она заговорила:

– Хоуп, дорогая, какого великолепного огромного зверя ты заполучила для вальса. Ах, как же мне нравятся такие высокие, смуглые, таящие в себе опасность мужчины. А его плечи... – она вздохнула со знанием дела. – Если бы было возможно сбросить хотя бы половину моих лет, я бы перехвалила его у тебя, ты же знаешь. Он оправдал твои ожидания?

Дядя Освальд почувствовал себя оскорбленным. Леди Гасси подмигнула Хоуп. Та улыбнулась в ответ.

– Он... более чем интригующий.

Фейт удивленно на нее посмотрела.

Леди Гасси вызывающе вскинула брови:

– Интригующий – мне нравится, как это звучит. Он напомнил мне моего второго мужа, аргентинца. Он тоже был огромным, смуглым, задумчивым мужчиной... – она мечтательно вздохнула. – И дьяволом в пос... – она поймала взгляд своего чичисбея[33] и своевременно исправилась: –... когда вспыхивала страсть.

– Гасси! – воскликнул дядя Освальд.

Леди Августа невинно ответила, что это чистая правда.

– О, ну да, у него действительно был очень вспыльчивый характер. – Прикрывшись веером, она бросила взгляд на двоюродного дедушку девушек и добавила самым нежнейшим тоном: – Освальд, вы такой же... страстный, как и он. – И она быстро-быстро захлопала ресницами.

Фейт и Хоуп захихикали. Дядя Освальд сделал попытку нахмуриться, но был настолько рад неуместному комплименту, что лишь нерешительно дернул бровями. Он покраснел так сильно, что Хоуп испугалась, не взорвется ли он сию же минуту.

– Что-то здесь очень жарко, – торопливо проговорил он. – Давайте выйдем на улицу и немного подышим свежим воздухом.

На этот раз хихикнула леди Гасси. Хоуп подхватила под руку дядю Освальда, а Фейт – леди Гасси. Эта женщина, перешагнувшая через свой пятидесятилетний рубеж, не обладала и крупицей благопристойности. Ни для кого не являлось секретом, что дядюшка Освальд последние два года пытался заставить ее выйти за него замуж, но леди Гасси пока еще не была готова связать свою судьбу с кем бы то ни было. Она уже дважды теряла мужей, напоминала леди Гасси своему поклоннику, и если ему это ничего не говорит, то ей говорит о многом. Впервые в жизни она наслаждалась положением вдовы и находила его очень приятным.

Хоуп даже слышала, как однажды леди Гасси говорила дяде Освальду, что он может оставаться и веселиться рядом с нею, сколько его душе угодно, но замуж она за него не пойдет. Раньше, Хоуп и Фейт часто обсуждали, означает ли это, что леди Гасси и дядюшка Освальд – любовники.

Теперь Хоуп в этом не сомневалась и, взглянув на сестру, поняла, что та, скорее всего, думает также. Это было довольно шокирующе – в их-то возрасте! Хотя с другой стороны, если они нравятся друг другу, то ей все равно.

«Как же прекрасно все еще любить, когда ты уже немолод», – с тоской подумала Хоуп. Она так давно ждала своей любви. Бывали дни, когда пустота, боль и отчаяние охватывали ее настолько сильно, что от этого ей становилось невыносимо.

Нельзя сказать, что она не делала попыток влюбиться. По крайней мере, Хоуп старалась. Прошлые два сезона она танцевала с сотнями мужчин, поощряя их улыбками и с воодушевлением выслушивая их россказни о мнимом героизме или душераздирающих напастях. Они осыпали ее комплиментами, дарили цветы и небольшие подарки. Некоторые из них сделали ей предложение. Они целовали ей руки, а кое-кто осмеливался поцеловать в губы, но ни один из них не покорил ее сердце.

Она посмотрела через всю комнату, где мистер Рейн наклонился к протянутой руке леди Элинор, и нахмурилась. Леди Элинор, снова?

***

Себастьян чувствовал, что она за ним наблюдает, но пытался не обращать на это внимание. Он здесь, чтобы ухаживать за леди Элинор. Из всех женщин в списке Мортона Блэка леди Элинор выделялась, словно как по заказу. Она была тихой и серьезной и обладала всеми качествами, что вызывали в нем восхищение. Он решил, что вести с ней беседу довольно легко: она ничего не имела против молчания, не ожидала от него комплиментов и эксцентричных выходок, призванных ее очаровать. Он совсем не умел этого делать.

Леди Элинор – довольно умная женщина. Все его разговоры с нею носили вполне разумный характер, что было для него большим облегчением. Он совершенно не понимал женщин. Ни одну особь женского пола. Вообще. Поэтому женщина, трезво смотрящая на жизнь, значительно облегчила его задачу.

И самое главное, ей ни в коем разе не удастся залезть ему в душу. Она явно была не из тех женщин, которые могут заставить мужчину страдать от любви. Себастьян решил, что данное обстоятельство только укрепляет его решимость на ней жениться. Леди Элинор полностью устраивает его в качестве будущей жены, со своей стороны, он будет хорошо о ней заботиться.

Он рассмотрел все кандидатуры и пришел к выводу, что она – наиболее подходящий вариант. Себастьян был не из тех мужчин, кто отступал от намеченных планов. Он все всегда доделывал до конца. И если возникали непредвиденные проблемы, он решал их и шел дальше.

Он посмотрел на другой конец комнаты. Его непредвиденная проблема хмурилась: бровки восхитительно насуплены, прекрасный подбородок вздернут, а алые губки, которые она задумчиво надула, словно созданы для поцелуев, хотя бы для одного поцелуя. После чего можно будет двигаться дальше.

Она стояла среди своей семьи и друзей в противоположном конце зала, теперь уже смеясь вместе с ними над какой-то шуткой. Между ними зияла пропасть, даже если это был полированный паркет.

Он слегка толкнул Джайлса, давая понять, что намерен уехать. За считанные минуты они попрощались с хозяйкой и покинули зал.

– Что случилось? – Спросил Джайлс, пока они ждали, когда им принесут пальто и шляпы. – Я думал, вечер тебе понравился.

– Вальс был ошибкой, – пожав плечами, сказал Себастьян и взял свое пальто. – Необходимо, чтобы мое ухаживание не слишком затянулось, насколько это возможно.

И если будет возможно, он должен как можно меньше встречаться с Хоуп Мерридью. Он забрал свою шляпу у слуги и надел ее на голову.

– Почему ты считаешь, что вальс был ошибкой, – Джайлс в щеголеватой манере надел свою, отделанную шелком, шляпу и повесил на руку трость. – Знаешь, тебе выпала большая честь быть выбранным на последний тур вальса. Да половина мужчин в зале отдали бы свои жизни за шанс оказаться на твоем месте.

Себастьян что-то уклончиво пробормотал. Он знал об этом. Но делал вид, что ничего не замечает. Воспоминания заставляли его сердце колотиться с бешеной скоростью. Вот почему последний вальс был ошибкой – из-за чертового сердцебиения!

Тем временем Джайлс продолжил:

– Мне показалось, что вы с мисс Мерридью вместе прекрасно смотрелись. Уверен, чуть больше практики – и ты расслабишься.

Они спустились по лестнице и вышли на холодный влажный воздух.

Себастьян продолжал хмуриться, но решил не объяснять Джайлсу, что дело вовсе не в его знании шагов вальса, а в том влиянии, что эта леди оказывала на его разум. И на его тело.

– То, что мы прекрасно смотрелись, не играет никакой роли.

– Почему нет, приятель? – уставившись на него, спросил Джайлс. – Ты не должен общаться только с леди Элинор. Если мисс Мерридью похожа на ангела, это еще не означает, что в ней нет тех качеств, которые ты ищешь в женщине.

– Буду тебе очень признателен, если ты перестанешь касаться этой темы, – проворчал Себастьян. – Мисс Мерридью – не тот тип женщины, который мне подходит.

Эхо их шагов бежало вслед за ними. Джайлс искренне произнес:

– А я тебе говорю, видя, как вы танцуете, я понял, что она – именно то, что тебе нужно.

Себастьян нахмурился, но решил не раскрывать перед Джайлсом свои аргументы относительно данной темы.

– Я ищу жену не для себя, а для моих сестер, – с достоинством произнес Себастьян.

Джайлс рассмеялся.

– Не думаю, что в Англии – это законно.

– Не прикидывайся. Ты прекрасно знаешь, что я имел в виду. Моим сестрам нужна мать. Разве станут они прислушиваться к женщине чуть старше их самих?

Он ускорил шаг. В воздухе повисли клубы тумана.

– Строго говоря, твоя жена будет им невесткой, а не матерью. И кто сказал, что старшая сестра, близкая им по возрасту, не окажется для них лучшим вариантом?

Себастьян решительно покачал головой.

– Мне нужна жена, которая испытала трудности в этой жизни, и теперь понимает, что сказки – это сладкая ложь для детей, и которая не будет потрясена, увидев моих...

Джайлс прервал его:

– Мисс Мерридью очень бы тебя удивила. Она намного сильнее, чем кажется, и у нее имеется личный опыт по части тяжелых испытаний...

Резко взмахнув рукой, Себастьян не дал ему закончить.

– С какой стати ты затянул одно и то же насчет мисс Мерридью! – Взорвался Себастьян. – Мы всего лишь станцевали с ней один танец!

Джайлс усмехнулся.

– Да, один, но очень впечатляющий танец. И добавь к нему тысячу взглядов.

Себастьян презрительно фыркнул и зашагал дальше по тротуару.

Его друг тихо посмеивался.

– Можешь фыркать сколько душе угодно, но я видел выражение твоего лица, когда ты на нее смотрел. Каждый раз, когда ты на нее смотрел. Похоже, ты от нее без ума... Если уж тебе не терпится просунуть голову в супружескую петлю, то почему бы не связать жизнь с такой красивой и приятной в общении девушкой, как мисс Мерридью. В конце концов, у тебя тоже есть определенные потребности и желания, да ты и сам все прекрасно знаешь.

Себастьян ускорил шаг.

– Мои потребности и желания роли не играют. Возможно, в мисс Мерридью ты увидел все те качества, которые сам ищешь в женщине, но она совершенно не подходит для моих девочек. Мне нужен кто-то, кто бы имел дело с грубой действительностью, а не девочка, всю свою жизнь проведшая обернутой в ватный кокон.

– Да, но я хочу сказать, что сестры Мерридью испытали...

– Довольно! Эта тема закрыта для обсуждения! – резко прервал его Себастьян и еще больше ускорил свой шаг.

Джайлс и другие члены высшего общества понятия не имели о том, что такое настоящие трудности. Несмотря на сочувствие Джайлса, несмотря на то, что он многое знал о жизни Себастьяна, его друг совершенно не представлял, как живет остальная часть мира.

Возможно, мисс Мерридью и испытала что-то такое, что она называла трудностями, но он сомневался, что ей когда-либо приходилось голодать или подвергаться унижению. Девушки Мерридью, возможно, и были сиротами, но они были богатыми сиротами, у них имелась любящая семья, способная их защитить. Он видел, что сэр Освальд любит их до безумия. Хоуп и Фейт выросли счастливыми, не знающими печали девушками.

Его же Дори наблюдала за окружающим миром с подозрением и за все четыре месяца, прошедшие с тех пор, как он вернул сестер домой, не произнесла ни слова. А Касси постоянно носила привязанный к бедру нож. И это ребенок четырнадцати лет. Одни эти факты говорили красноречивее всяких слов.

Его сестры испытали такие ужасы, о которых смешной эльф по имени мисс Мерридью даже и не подозревает. Себастьян чувствовал, что виноват перед сестрами и желал искупить свою вину. Если леди Элинор обладает необходимыми ему качествами, он женится на ней с превеликим удовольствием.

***

– Я была права, Хоуп. Ты должна избегать его. Он не подходящая партия для тебя или любой другой знакомой нам юной леди.

Хоуп вопросительно подняла бровь. Ей совершенно не нравилось, когда кто-то управлял ее поведением. Фейт, видя, как расстроена ее сестра, сочувственно приобняла Хоуп за талию, от чего та немного расслабилась. Ни ее сестра, ни их компаньонка не должны были видеть, как она увлечена мистером Себастьяном Рейном. И она пришла в негодование по поводу того, что ей приказали держаться от него подальше.

Тем временем миссис Дженнер продолжила:

– Он был неимущим бедняком – нет, еще хуже – нищим рабочим на одном из тех заводов, которыми теперь владеет...

– Нет ничего позорного в бедности или тяжелой работе, – прервала ее Хоуп. – Я знаю, что наш дедушка по материнской линии был мясником.

Миссис Дженнер шлепнула Хоуп по руке своим веером.

– О Боже, ну хорошо, только не говори об этом на каждом углу, поскольку это не добавит тебе популярности. Тем не менее, суть не в этом. Свое состояние он заработал не тяжелым трудом, а хитростью!

– Что вы имеете в виду?

– Он соблазнил дочь владельца завода и обманом на ней женился!

Женат! Хоуп почувствовала, как весь воздух разом покинул ее легкие. Женат!

Миссис Дженнер продолжила:

– Боже мой, куда смотрел ее отец, что позволил случиться такому. Она многие годы не могла выйти замуж. Несомненно, он – сладкоречивый соблазнитель.

Хоуп нахмурилась. Она может поручиться, он вовсе не такой.

Компаньонка прищелкнула языком.

– Глупое создание! Она была единственной наследницей огромного состояния своего отца. Неужели ей пришло в голову, что он ее любит? И он был намного моложе ее!

– Если он женат, то какая опасность может грозить мне или Фейт? – спросила Хоуп, надеясь, что ее голос прозвучал незаинтересованно.

– Он вдовец.

Желудок Хоуп вернулся в нормальное состояние.

– Но ищет новую жену! И мне ужасно жаль, что он сможет найти ее без особых затруднений. За деньги можно купить все что угодно, в том числе и жену, даже несмотря на риск.

Хоуп резко мотнула головой, раздраженная мелодраматическими манерами своей компаньонки и ужасным затягиванием ее рассказа, чем та пыталась добиться максимального эффекта.

– Что вы имеете в виду, говоря, что это рискованно? Ведь брак всегда – до некоторой степени риск.

– Но только не этот! – понизив голос, ответила компаньонка. – Я поговорила со многими людьми, и ни один из них не сказал о нем ничего положительного. – Она посчитала своих собеседников на пальцах, прежде чем продолжить. – Сэр Джордж Артуртон, который несколько раз приезжал по делам в Манчестер, где живет этот человек, сказал мне совершенно откровенно, что мистер Рейн абсолютно безжалостен. Другие – только подтвердили это. Лорд Этеридж утверждает, что Себастьян Рейн – чрезвычайно опасный человек (это его собственные слова); а он знает о чем говорит, ведь у лорда Этериджа имеется свой интерес в хлопковой промышленности. И миссис Бимшафт рассказала мне о нем много интересного. Он появился из ниоткуда. У него нет никаких связей. Его жена и тесть мертвы! – миссис Дженнер откинулась на спинку дивана, позволив слушателям переваривать сказанное.

Самодовольное удовольствие, сквозившее в ее оскорбительном рассказе, раздражало Хоуп.

– Что вы такое говорите, мэм? Не может же это означать, что мистер Рейн убил своего тестя и жену?

Миссис Дженнер поднесла к носу палец, весь сверкавший драгоценными камнями.

– Ответьте же что-нибудь! – сердито воскликнула Хоуп. Ее грозный вид отметили обе ее собеседницы: как сестра Хоуп, так и их компаньонка. Да как они смеют вот так запросто сидеть и обсуждать эти мерзкие сплетни о мистере Себастьяне Рейне. Для них это всего лишь захватывающая дух история. Для Хоуп – жизненно важный вопрос. Почему же она не ушла, услышав все это? Потому что хотела знать правду.

– Он способен на что угодно, – настаивала миссис Дженнер. – И судя по внешности, его жизнь была полна бурных событий.

Хоуп фыркнула.

– Я не верю ни единому вашему слову. Если он убил свою жену и ее отца, то почему его не повесили или не выслали из страны.

Миссис Дженнер сцепила свои пальцы.

– Несколько гиней в качестве взятки одному, другому, запугивание свидетелей – а возможно, и того хуже. Нет ничего невозможного, если у вас есть деньги и вы не являетесь истинным джентльменом. А он им не является.

Хоуп театрально закатила глаза. Подобно очень многим сплетникам из высшего света миссис Дженнер, получив клочок материи, начинала вышивать на нем свой узор, полностью искажавший первоначальный замысел.

Но любопытство Хоуп было настолько велико, что она не смогла удержаться и спросила:

– Неужели он так много получил в наследство? Что же именно?

Миссис Дженнер неопределенно махнула рукой.

– Всего и не перечислить, моя дорогая. Фабрики и заводы на севере, кроме того шахты, каналы и суда. Он очень богат, в этом никто не сомневается, но как он добился всего этого – вот в чем вопрос. Стоит только взглянуть на него, – она содрогнулась, – и видишь безжалостный, холодный взгляд серых глаз.

Хоуп не считала его взгляд ни безжалостным, ни холодным. Одиноким, возможно. Жаждущим, в этом она была совершенно уверена. Но чего?

***

Вместо того, чтобы хорошенько выспаться после бала, Хоуп лежала в своей кровати, думая о загадочном мистере Рейне. В другой кровати, не обремененная никакими мыслями или несбыточными мечтами, мирно спала Фейт.

Хоуп жаждала быть любимой еще кем-то, кто не был бы ее сестрой-близняшкой. Быть любимой мужчиной, но не двоюродным дедушкой. Быть любимой мужчиной ее мечты.

Себастьян Рейн оказался тем, кто был очень на него похож: смуглый, таинственный, погруженный в свои думы. Он расхаживал по залу с видом уверенного в себе человека, которому не требуется одобрение общества, и смотрел на нее с жадностью – именно так, как делал мужчина из ее сна.

Хоуп разочарованно вздохнула. Он был так близко и в то же время так далеко. Танец с ним не имел ничего общего с танцем из ее сна. Но она знала, что ее мечта была слишком идеальной, чтобы можно было ожидать ее осуществления.

Бедняга, танцевал он ужасно. В тот самый миг, как только он до нее дотронулся, его тело стало несгибаемым и жестким, движения резкими и неуклюжими, было похоже, что он пытается удержать дикого зверя, а не девушку, вести в танце нежную, хрупкую... телегу.

Но по какой-то странной причине именно это заставило ее хотеть заключить его в объятия.

Большую часть танца он следил за своим дыханием и считал шаги. Но когда на них налетел лорд Стретфилд, мистер Рейн не позволил ему коснуться ее. Не долго думая, он обвил руками ее талию и, развернув, закрыл своим телом, защищая от удара. Одной рукой он удержал пьяного графа от падения, поставив того на ноги, сделал ему выговор за танцы в пьяном виде, не заботясь о мнении самого графа, и все оставшееся время танца оберегал Хоуп своими руками, словно она была живой драгоценностью.

Защищая Хоуп, мистер Рейн перестал испытывать чувство неловкости, и его сила и мощь словно обволакивали ее, создавая непробиваемый щит.

У Хоуп перехватило дыхание, и на несколько минут она совершенно забыла, где находится.

Она никогда не встречала такого человека как он, состоящего из сплошных противоречий. Внешняя выдержка и внутренняя застенчивость. Физическая сила и мягкость. Она никак не могла понять, почему же чувствовала к нему такое сильное влечение; возможно, из-за того, как он держал ее, нежно и в то же время неуклюже.

Конечно, это не было его сильной стороной. К тому же он не имел никаких навыков поддерживать светскую беседу. Им не было произнесено ни одного любезного, приятного комплимента. И он выглядел сердитым, спрашивая у нее, кем из близнецов она является. Мистер Рейн был задумчив и напряжен, словно все его внимание было сосредоточено не на ней.

И все же она не чувствовала, что ее игнорируют или пренебрегают ею. Вместо этого она чувствовала... едва ли не удивительные нежность и заботу. Конечно, это глупость – на самом деле, это был всего лишь танец. И не очень хороший к тому же.

Ах, как было досадно, что он не является мужчиной ее мечты. Поскольку он ей все же нравился. Но вальс, который они станцевали, никак нельзя было назвать идеальным.

Хоуп снова вздохнула и натянула на себя одеяло. Ей необходимо хоть немного поспать.

Она захихикала, вдруг вспомнив, как миссис Дженнер назвала его сладкоречивым соблазнителем. Себастьян Рейн был настолько колючим и сдержанным, что мог бы преподать урок чертополоху! Ей приходилось буквально силой вытягивать из него слова.

Внизу в холле часы пробили три.

На балу Мистер Рейн проявил интерес только к Хоуп и леди Элинор. Контраст между ними был столь разителен, что это создавало загадку. Почему леди Элинор?

Неприятная мысль поразила ее. Леди Элинор была кем-то вроде предводителя обезьян: богатой, неуклюжей старой девой, лишенной семьи, которая смогла бы защитить ее от охотника за приданным.

Хоуп повернулась в кровати и обняла свое одеяло, еще плотнее укутавшись в него. Нет, он не был таким, как его описала миссис Дженнер. Не был и все тут.

Он хотел Хоуп; она знала это, она чувствовала. За два прошедших сезона блистающие в свете сестры Мерридью научились отличать юношеское увлечение от желания зрелого мужчины. Они с Фейт знали, как наиболее деликатно отклонить предложение прежде, чем все зайдет слишком далеко. Но в данном случае ее опыта явно не хватало. Его неодолимый, неукротимый голод, его еле сдерживаемая страсть – то, с чем раньше ей никогда не приходилось сталкиваться. То, что эхом отзывалось где-то невероятно глубоко в ней самой.

От этих мыслей чувственная дрожь пробежала по всему ее телу.

Ни один юноша или мужчина, которых она знала, не вызывали в ней такую бурю чувств. Лишь один долгий пристальный взгляд Себастьяна Рейна...

Ей бы хотелось, чтобы он не был таким большим и сильным. Он был еще выше и еще сильнее, чем дедушка. А это означало, что он мог причинить ей боль куда большую...

Он был именно таким, каким, как ей казалось, не может быть мужчина ее мечты, но она никогда столь быстро и остро не реагировала на мужчину.

Может ли мистер Рейн причинить ей боль? Вот вопрос. Хоуп вспомнила неодолимую силу его мускулов и затрепетала. И тут же вспомнила ту легкость, с которой он оградил ее от падения пьяного лорда Стретфилда. Он защитил ее так нежно. Сдерживая свою неимоверную силу.

«И судя по внешности, его жизнь была полна бурных событий, – утверждала миссис Дженнер».

Жизнь Хоуп тоже была полна бурных событий. Она повернулась и взбила подушки, чтобы лечь поудобнее. Хватит уже думать об этом.

Неужели это он? В самом деле он? Вертелось у нее в голове. О таких вещах не стоит думать среди ночи, сердясь, приказала она себе. Утро вечера мудренее.

Наконец наступило утро. Хотя еще даже не рассвело, и всего несколько самых отчаянных лондонских птиц начали свое предрассветное щебетание. Хоуп же полностью проснулась, чувствуя себя настолько активной, словно готова вот-вот выскочить из собственной кожи. Вся – то ли натянутая тетива, то ли скрученная пружина.

Она взглянула на свою близняшку, спящую на соседней кровати. Когда Фейт испытывала нечто подобное, ей удавалось найти облегчение в музыке. Но на Хоуп это не действовало. Она нуждалась в чем-то более активном.

Она соскользнула с кровати и посмотрела в окно. Прохладно и сухо. Идеально. Она тихонько вытащила из гардероба свой старый, коричневый костюм для верховой езды, ботинки, шляпку, кнут и вышла на цыпочках в соседнюю комнату, чтобы одеться.

Держа ботинки в руках, Хоуп выскользнула в коридор и побежала наверх, под самую крышу, в ту часть дома, где обитала прислуга. Она мягко постучала в одну из дверей. После второго удара изнутри раздался низкий стон.

– Все в порядке, мисс Хоуп. Я спущусь через минуту.

Улыбаясь, Хоуп легко спустилась вниз по лестнице, и села на нижнюю ступеньку, чтобы надеть ботинки. Их лакей, Джеймс, непременно будет ворчать, но ему всегда нравились их тайные утренние прогулки, а гинея, которую он получал каждый раз, когда лишался сна, становилась полезным дополнением к его сбережениям. В доме Мерридью все знали, что Джеймс собирает деньги, чтобы отправиться в Америку.

На кухне, она отрезала два толстых, неровных куска хлеба и намазала их маслом и абрикосовым джемом. Съев один тут же, другой она протянула Джеймсу, как только тот переступил порог.

Оценив протянутый кусок, он мрачно посмотрел на Хоуп.

– Пытаетесь задобрить меня этим громадным, безобразным ограничителем для двери, мисс Хоуп?

Хоуп улыбнулась. Ей никогда не удавалось отрезать хлеб достаточно ровно, но, по крайней мере, ее нельзя было назвать жадной.

– Ну, разумеется, дорогой мой, ворчливый Джеймс. Я отрезаю такие куски только потому, что ты всегда такой голодный. Нам надо спешить. Я хочу оказаться на месте как можно скорее.

Добродушно ворча и дожевывая свой бутерброд, Джеймс вышел за ней в серый сумрак раннего утра. Зная всех девушек Мерридью еще с тех пор, когда они были детьми, Джеймс изучил все привычки Хоуп.

К тому времени, как солнце начало золотить шпили церквей, они рысью миновали ворота Гросвенор Гейт. Гайд парк[34] был безлюден. Гнедой мерин Хоуп шел боком и опасно гарцевал, нервно сторонясь опадающих листьев и пугаясь причудливых теней. Наевшись овса, теперь он закусил удила и был полон желания пройтись хорошим галопом. Хоуп точно знала, что он чувствовал.

– Давай, лежебока, я тебя обгоню, – крикнула она Джеймсу, и, не дожидаясь ответа, подстегнула свою лошадь, пустив ее в галоп.

Мерин двигался под ней очень плавно, его копыта мощно отталкивались от земли; пожалуй, ей опять следует отблагодарить чаевыми помощника конюха. Он всегда предоставлял ей самую лучшую лошадь. Как только она дала ему знать о своих предпочтениях, этот конь, как по-волшебству, всегда оказывался свободен. За прошедшие несколько недель, мерин и всадница привыкли друг к другу, и Хоуп могла делать с ним все, что душе угодно. Казалось, что этим утром он так же наслаждается скоростью, как и она.

Это было великолепно, потрясающе, вот так лететь сквозь утреннюю прохладу, свободно и дико, оставив позади все мысли и тревоги. Это бодрило и возбуждало. Сейчас ей было почти так же хорошо, как в деревне – в некотором роде, даже лучше, поскольку галоп в таком месте практически противозаконен.

Прохладный утренний воздух бил ей в лицо, наполнял легкие, освобождая ее ото всех правил и ограничений, по которым она вынуждена была жить. Здесь ее наполняли воздух, свет и приятное возбуждение. Было похоже, что ветер подхватил ее, создавая ощущение полета. Как же она наслаждалась этими тайными прогулками рано поутру. Только на рассвете она могла позволить себе эту дикую скачку на невероятной скорости, так нравившуюся ей.

Позже днем, она, возможно, выберется на прогулку с дядюшкой Освальдом, Фейт и Грейс. Они будут ехать благопристойным шагом или, возможно, легкой рысью, останавливаясь каждые несколько минут, чтобы поприветствовать кого-то и, не торопясь, завести пустую беседу.

Хоуп позволила мерину скакать что есть мочи, направляя его по большому кругу, чтобы остаться в поле зрения Джеймса. Она оглянулась назад и улыбнулась. Джеймс с утра резко разговаривал с помощником конюшего, в результате чего получил самую медленную рабочую лошадь, не лошадь, а улитку. И он раздраженно плелся где-то далеко позади.

Парк по-прежнему был безлюден. Значит она могла потренироваться в выездке. Сжав поводья, она приступила к серии упражнений. Сначала мерин несколько заупрямился, но потом стал слушаться идеально.

– Ой, мисс, прекратите! – закричал Джеймс.

Она рассмеялась.

– Попробуй, останови меня, если сможешь это сделать на своей черепахе. Это так весело. Лошадь просто замечательная.

***

На следующий день Себастьян проснулся рано утром, как и обычно. Он просыпался до рассвета большую часть своей жизни. Машины никогда не останавливались, потому людям следовало подстраивать свой сон под них.

Он потянулся, мечтая заснуть снова, но раз открыв глаза, он никогда не мог снова погрузиться в сон. В любом случае, его организм не требовал долгого сна. Во времена работы на фабрике это сослужило ему хорошую службу, да и теперь позволяло совмещать выходы в свет с требованиями бизнеса.

На сегодняшнее утро у него была запланирована масса дел, но события вчерашнего проклятого бала не давали ему покоя. Он плохо спал. И это было для него необычно, он всегда спал хорошо. Хотя иногда он и поднимался, снедаемый демонами. Но он знал, как этому помочь. Это была одна из причин, почему он арендовал дом с конюшней на заднем дворе. Он нашел единственный способ утихомиривать своих демонов – скакать до тех пор, пока они его не покидали.

После вчерашнего бала он провел полночи, стараясь уснуть. Но мешали ему не его обычные демоны, а мысли о Хоуп Мерридью. Он вспоминал то, как держал ее в своих объятиях настолько близко, насколько ему хотелось, а ее тело, поддерживаемое его руками, двигалось в медленном, томном вращении.

В результате утром он проснулся перевозбужденный, словно не контролирующий себя подросток!

Ему нужно проветрить мозги. И дать серьезную физическую нагрузку телу. Только хорошая скачка верхом сможет ему помочь!

Он оделся и прошел к конюшням. Конюший проснулся, как только он подошел, но Себастьян отправил его спать, предпочитая самому седлать свою лошадь.

Город только начал пробуждаться, когда он въехал в главные ворота Гайд парка[35]. Было время, когда он в течение десяти лет своей жизни и близко не подходил к лошадям. Его учили ездить верхом еще в детстве, но только после того, как он женился на Тие, у него снова появилась такая возможность. Он волновался, как бы ни выставить себя дураком, не упасть перед своими новыми родственниками и их друзьями. Но в тот же миг, как только он оказался в седле, все его навыки вернулись к нему, словно прогулки верхом всегда являлись его любимым занятием.

Но это не просто стало его любимым времяпрепровождением. Это стало его отдушиной.

Он начал с медленного, сдерживаемого галопа, потом позволил лошади ускорить шаг, они неслись все быстрее и быстрее, пока Себастьян не забылся, оказавшись во власти скорости и ритма.

Его кровь струилась быстрее, и он ощущал себя молодым и сильным, неподвластным демонам, готовым сразиться со всем миром. И тут он увидел нечто невероятное: гнедая лошадь неслась во весь опор, а сбоку болталось что-то, на первый взгляд похожее на ворох тряпья. Затем он увидел шляпку, которая подпрыгивала в нескольких дюймах от копыт и вспышку золотых кудрей. К своему ужасу Себастьян вдруг понял, что это был вовсе не ворох тряпья, а женщина. Одной рукой она держалась за седло. Ее правое колено было перекинуто за переднюю луку ее дамского седла, а остальное тело свисало с левого бока лошади. Левая рука женщины, вытянутая вдоль сильных передних ног животного, беспомощно касалась земли, словно пытаясь таким странным образом замедлить неукротимый бег лошади, охваченной паникой. Лица женщины он разглядеть не мог. Она не кричала, вероятно, была в полуобморочном состоянии от страха.

Молясь, чтобы всадница оказалась в сознании и сохранила свое хрупкое равновесие еще несколько секунд, Себастьян пришпорил свою лошадь и пустил ее в галоп, направляясь прямо к беглянке.

Вдалеке виднелся еще один всадник, мужчина, он махал руками и кричал. Ее супруг или грум. Себастьян махнул в ответ. Он спасет ее.

И он со всей возможной скоростью бросился за ней. У нее была отличная лошадь, но его – все же была сильнее и быстрее. Он быстро настиг ее. Когда же он приблизился, то попытался понять, как ей удается держаться в седле. Схватить ли ее и выдернуть из седла, или поймать поводья лошади, чтобы замедлить ее бег? Любое его действие было опасно. Если она запутается в седле, он не сможет легко и просто вытащить ее оттуда. Но у нее оставалось всего несколько секунд, прежде чем она рухнет под мелькающие копыта.

Он решил попытаться схватить ее. Если ее наряд запутается в стременах, он все же сможет удержать ее и заставить лошадь остановиться. Он пристроился позади нее. Перехватив поводья левой рукой, Себастьян потянулся правой, чтобы схватить всадницу, когда она внезапно выпрямилась и со счастливым смехом отсалютовала веткой ему в лицо.

– Я это сделала!

Перед ним находилась мисс Хоуп Мерридью, раскрасневшаяся, счастливая, торжествующая.

Никакой опасности на самом деле не существовало.

– О! Мистер Рейн, доброе утро. Вы это видели? Я сделала это! – Она протянула ветку.

Теперь-то он видел, что она владела искусством езды на лошади в совершенстве. Хоуп вовсе не падала с лошади, будто бы вышедшей у нее из-под контроля; она совершенно сознательно скакала галопом на предельной скорости, свесив голову вниз в нескольких дюймах от копыт, чтобы поднять с земли какую-то ветку!

Внезапно Себастьяна обуяла дикая ярость.

– Вы с ума сошли? – закричал он на нее, скача на коне вровень с ней. – Рисковать собственной шеей из-за такой глупой затеи!

Она улыбнулась ему и перевела лошадь в легкий галоп.

– Я сделала это впервые!

В ее голосе звучали победные нотки. И он вовсе не был извиняющимся или успокаивающим.

– Тогда какого дьявола вы решили совершить этот безумный поступок сегодня утром?

– О, я пробовала делать и раньше, – поправила она его. – Я практикуюсь уже многие годы. Но именно сегодня я впервые сумела поднять ветку, – ответила она и весело помахала этой самой веткой.

Ее веселая безмятежность разъярила его еще больше, если такое вообще возможно. Он не находил слов. Мысль о том, что она рисковала своей прекрасной шейкой каждое утро, лишила его способности дышать. Как она посмела?

Спустя некоторое время, Себастьян достаточно успокоился, чтобы суметь продолжить разговор.

– Но ради всего святого, не повторяйте этого снова, – проворчал он, его сердце все еще бешено колотилось от только что испытанного страха. – Почему, черт возьми, ваш грум вам это позволил?

– Позволил? Джеймс? – Она рассмеялась. – У него не было выбора. Он не смог бы меня остановить, даже если бы попытался.

Испорченная. Избалованная, защищенная от невзгод аристократическая девчонка, которой, без сомнения, всю жизнь потакали. Ей и в голову не приходит, что с ней может случиться что-нибудь плохое. А вот Себастьян слишком хорошо мог себе представить ее сломанное искореженное тело... сама мысль об этом была настолько ужасна, что облечь ее в слова он не сумел. Ему хотелось стащить ее с лошади и обнять, защищая от всего этого.

– Звучит, как плохое оправдание груму, – еле выдавил он из себя.

– Строго говоря, он наш лакей, а не грум, но даже в этом случае, он прекрасно справляется со своими обязанностями. Джеймс знает нас всю нашу жизнь. Ему не нравится, когда я выполняю эти трюки, но он знает, что я все равно их сделаю, поэтому он отправляется со мной, чтобы на всякий случай присматривать.

Себастьян посмотрел вокруг и саркастично заметил:

– Хороший присмотр. Он же на добрых полмили позади вас.

Хоуп снова рассмеялась.

– Ой, это моя вина. Я всегда подговариваю помощника конюха, чтобы он седлал для Джеймса лошадь помедленнее. Сегодня у него самая захудалая из всех лошадей, вам вряд ли доводилось такую видеть.

Ей нужна узда покрепче, подумал он. Если бы она находилась под его защитой, то не поехала бы на рассвете одна, без надежного сопровождающего, вытворять все эти безумно рискованные трюки с прутьями! Вдруг ему в голову пришла мысль, что если бы она принадлежала ему, ни одному из них не пришло бы в голову выезжать из дома до рассвета. Он представил ее в своей постели. Он сглотнул и заставил себя не думать об этом. Чтобы скрыть минутную слабость, он резко произнес:

– Работа грума заключается в том, чтобы следить за вашей безопасностью, а не наблюдать, как вы рискуете своей шеей каждое утро.

– Чепуха! Джеймс крайне озабочен моей безопасностью, – возразила она. – Да ведь он сам придумал дополнительные ремни, что сделало этот трюк вполне выполнимым. – Она оттянула одежду и показала ему ремень.

Себастьян лишь мельком на него взглянул, пытаясь не замечать при этом, как натянулась ткань на изящной линии бедра. Он ничего не сказал. Он все еще был слишком зол, представляя, что кто-то посмел ей помогать рисковать своей шеей из-за бессмысленного трюка.

– Я так много раз падала, пока он все это не придумал.

Он был настолько шокирован, что, не задумываясь, натянул поводья. Его лошадь резко встала, и Хоуп проехала вперед. Он быстро нагнал ее.

– Вы? Падали? – Он снова пришел в ярость. Какого дьявола ей надо рисковать своей безопасностью по такой глупой причине?

Она рассмеялась.

– О, это были совсем незначительные падения. Я, знаете ли, очень осторожна.

– Осторожна? Если таково ваше понятие об осторожности, вас следует запереть, – прорычал он, большей частью для себя.

Ее выражение лица тут же изменилось.

– Мне прекрасно известно, что значит сидеть взаперти, мистер Рейн, – ответила она. – Вот почему я так наслаждаюсь своей свободой, делая подобные вещи!

И без всякого предупреждения, она ускакала прочь, свернув в неожиданном направлении.

Он развернул лошадь и погнался за ней, но у нее было довольно большое преимущество, и он не смог догнать ее вовремя. И прямо на его полных ужаса глазах она вновь свесилась с левого бока лошади, вытянула руку и схватила с земли еще одну ветку с листьями.

– Ха-ха! – Она снова размахивала веткой в знак своей победы.

В ярости от этой преднамеренной провокации, Себастьян пришпорил коня и бросился за ней. На сей раз он не колебался ни секунды. Поравнявшись с нею, он вытянул руку и насильно стащил ее с лошади. Хоуп изумленно вскрикнула, какую-то минуту пыталась с ним бороться, а потом внезапно сдалась и позволила схватить себя, освободившись от стремени и дополнительного ремешка.

Он перекинул ее через бедро, посадив перед собой и крепко обнял одной рукой.

Он ожидал выговора, пощечины или чего-то еще, выражавшего женскую ярость. Но она его удивила. Хоуп явно не возмутило его бесцеремонное обращение; она ничего не сказала, а лишь поелозила, устраиваясь поудобнее. От этих ее движений Себастьян почти застонал. И если бы он и так не был к тому времени болезненно возбужден, то это бы довершило дело. Ее теплые округлости устроились в колыбели его бедер. Себастьян почувствовал, как его прошиб пот.

Одной рукой обвив его торс и оперевшись на его левую руку, Хоуп прислонилась к его груди.

– Какого черта вы это сделали? – спросила она совершенно будничным тоном, после чего продолжила смешную имитацию его прежних речей. – Вы что, с ума сошли, так глупо рисковать своей шеей?

Казалось, ее все это забавляет! Шелковистые, золотые кудряшки щекотали его подбородок. Он вдыхал аромат ее духов, еле ощутимый из-за сильного запаха жаркого женского тела. Стиснув зубы, Себастьян прижал ее к себе еще крепче. Весьма вероятно, что он спятил, мрачно подумал он. Никогда в жизни ему не приходилось стаскивать леди с лошади. Он понятия не имел, с чего вдруг ему пришла подобная идея.

Хоуп слегка переместилась, и он застыл. К тому же ему никогда в жизни не приходилось перекидывать леди через свое бедро.

Левой рукой она играла с пуговицами его жилета.

– Похищение – это преступление, знаете ли. – Но в ней не чувствовалось волнения по этому поводу. – Какой выкуп вы планируете получить?

Он фыркнул. Еще один пример того, под какой защитой проходила ее жизнь. Он и в самом деле мог запросто ее сейчас похитить. И не только он. Лондон наводнен преступниками. А она стоит немалых денег.

Похищение когда-то считалось весьма уважаемым занятием среди аристократии. Вполне приемлемый способ пополнить казну. И оплатить наемников... Он наслаждался теплым весом прижавшегося к нему тела. Он вполне мог их понять. Если бы он был средневековым рыцарем, а она – похищенной леди, он не стал бы требовать за нее выкуп. Он женился бы на ней. Его рука напряглась. Но жизнь – это не книга. А его жизнь в особенности.

– Вы прекрасно знаете, что я вас не похищаю. Я спасаю вас от последствий вашего же безрассудства.

– О, я понимаю. Только это и ничего больше? Упражнение от скуки. Простите, что я не поняла этого сразу. – Она снова пошевелила попкой. Эффект был далек от скуки.

– Вы можете сидеть спокойно! – прорычал он, затем, опомнившись, добавил: – Пожалуйста.

В ответ Хоуп снова принялась извиваться. Он тихонько застонал, а она с придыханием проговорила:

– Простите, но я плохо знакома с такого рода транспортом, и я несколько... взволнована. До этого, самый близкий контакт с мужчиной, который у меня был, – это во время вальса...

Себастьян не мог придумать ответа. Он вспоминал их вальс. Ее невинное признание сообщило ему, что она также возбуждена, как и он, но будучи бесконечно оберегаемой от настоящей жизни, не осознавала этого.

Он медленно ехал обратно с Хоуп Мерридью в своих объятиях, крепко прижатой к его груди. Ее аромат, состоящий из запахов розы, ванили и женщины, щекотал Себастьяну ноздри, а золотистые кудряшки – его подбородок, ее мягкая попка вжималась в его отвердевшую от желания (совсем некстати) часть тела.

Он хотел ее так, как никогда в жизни не хотел ни одну женщину. Если бы только было возможно вот так ехать и ехать вперед, в будущее, оставив позади все свои проблемы...

Но он прекрасно знал – проблемы никогда не исчезают. На них нельзя закрывать глаза, станет только хуже. А что делать со своими проблемами, Себастьян знал. Он уже нашел решение. Мисс Хоуп Мерридью в него не входила. Она – всего навсего прекрасная мечта.

Он же был не из тех мужчин, что поглощены мечтаниями. Любому журавлю в небе он предпочитал совершенно точные планы.

Себастьян осмотрелся вокруг и увидел ее грума, проехавшего туда, где паслась ее лошадь, лишившаяся всадницы. Он наклонился и подхватил свисающие поводья.

– Вижу, ваш грум наконец-то сделал что-то, что оправдывает его содержание.

– Он не мой грум, и я не стану слушать, как вы его критикуете.

Себастьян фыркнул.

– И как вы меня остановите? Его работа – защищать вас, и он с ней не справился.

Хоуп ничего не ответила, но ее провокационное молчание вынудило его посмотреть на нее. Это была ошибка. Их глаза встретились. Себастьян несколько секунд колебался. Он тонул в ее глазах, продолжая неравную борьбу с самим собой. Он вовсе не хотел все усложнять, а Хоуп Мерридью была средоточием всех его сложностей. Он сглотнул. Пожалуй, один поцелуй вреда не принесет... Всего лишь почувствовать ее вкус, узнать...

Она смотрела прямо ему в глаза, ее мягкая, как у ребенка, кожа покрылась очаровательным румянцем. Глаза Хоуп стали огромными, их голубизна была подобна летнему небу поутру. Он видел каждый ее золотой волосок, вместе составлявших массу плотных локонов, вьющихся на концах. Они трепетали; а ее губы слегка приоткрылись. Это было тем самым приглашением, которого он жаждал. Себастьян медленно-медленно наклонился к ней, глаза в глаза, и поймал ее губы своим ртом.

Ее вкус будоражил его кровь, словно вино, ударившее ему в голову. Он снова поцеловал ее, глубже, теплее, интимнее. Он говорил себе, что обязан остановиться, что не должен этого делать... но не мог с собой справиться. Его напряженное тело желало быть к ней как можно ближе, ему до боли хотелось испробовать большего, хотелось всего того, что она могла бы дать.

Себастьян ощущал руки Хоуп, такие мягкие, прохладные, без перчаток, скользящие по его лицу, трогая и изучая его. Ее пальцы запутались в его волосах, и она притянула его ближе, словно была так же поглощена поцелуем, как и он сам.

Лошадь переступила ногами, прервав их поцелуй. Себастьян взглянул на Хоуп, тут же утонув в ее небесно-голубых глазах, жадно пожирая глазами ее влажные красные губы.

– Я так рада, что мы сегодня встретились, – прошептала она. – Вальс, конечно же, был очень хорош, но это... – Она вздохнула и задумчиво ему улыбнулась. – Это намного лучше.

При виде этой ее улыбки, полной сладких воспоминаний, на него нахлынуло чувство вины. Он не должен играть с невинной девушкой в такие игры. А ведь он играл с ней; ни чем иным назвать это нельзя. Еще несколько недель назад Себастьян со всех сторон рассмотрел свое положение и наметил план действий. И тогда же он начал свою игру, кости были брошены, все было расставлено строго по своим местам.

В любом случае, эта милая молодая женщина никак не вписывалась в его планы. Ее тело подходило ему идеально, словно именно для него она и была создана, но по всем другим параметрам она его не устраивала, не подходя ни для его сестер, ни для его жизни. Нет. Менять направление на ходу было для него невозможно. Может быть, именно Хоуп Себастьян хотел больше всего на свете, но его желания во внимание не принимались. Она никогда не сможет стать именно такой женой, которая ему необходима. Вот леди Элинор – как раз та женщина, что ему нужна.

Придя к такому выводу, Себастьян помрачнел. К ним рысью приближался грум мисс Мерридью, шляпка Хоуп была у него в руках, а лошадь он вел на привязи. С каждым его шагом, Себастьян все плотнее закрывал двери своего сердца.

– Если бы он был порядочным грумом, он защитил бы вас и от этого, – Себастьян подарил ей последний жадный, неистовый поцелуй; потом снял ее со своих коленей и поставил на покрывшуюся росой траву Гайд парка.

– Прощайте, мисс Мерридью. – Она подняла руку, и он, поймав ее, последний раз крепко пожал. – Больше не рискуйте так глупо. Перестаньте забавляться с ветками и держитесь подальше от лошадиных копыт. А также никаких незнакомцев. – С этими словами он ускакал.

***

Он скакал как Бог, подумала Хоуп, довольно сдержанный Бог. Но чуть раньше, когда он бросился ей на помощь, легко выдернув ее из седла, несмотря на тот факт, что сидел верхом на сильном и быстром животном, несшемся во весь опор, в тот момент мистер Рейн больше походил на кентавра, чем на фабриканта. Наверное, именно поэтому Хоуп позволила ему увести себя.

Она прищурилась, глядя, как он исчезает вдалеке. Как мог человек, ребенком воспитывавшийся на фабрике, держаться в седле так, словно в нем родился?

– С вами все в порядке, мисс Хоуп, – поинтересовался подъехавший Джеймс. – Что случилось?

Хоуп восхищенно вздохнула.

– Я встретила мужчину, Джеймс.

– Да, я видел. Простите, мисс Хоуп. Мне следовало прекратить это безобразие. Я задушу этого Джаспера.

– Джаспера? – Она взяла поводья у Джеймса и порылась в кармане в поисках кусочка сахара для лошади.

– Помощника конюха. Он посмел дать мне эту... это создание! – Он с отвращением указал на свою лошадь. – Не стану называть ее лошадью. Более похожа на лошадиное чучело! Только и может, что стоять и еле плестись! Ничего быстрее рыси добиться от нее не невозможно! – Он серьезно посмотрел на Хоуп. – Но даже если бы меня здесь не было, мисс Хоуп, вы же прекрасно знаете, что вам не следовало ехать с незнакомым мужчиной.

Хоуп мечтательно улыбнулась.

– Я знаю. Но он вовсе не незнакомец. Я танцевала с ним прошлой ночью.

– Вы ведь не имели в виду, что у вас была тайная встреча, мисс. В противном случае, я в этом не участвую и больше не буду сопровождать вас на утренние про...

– Успокойся, Джеймс, дорогой. Уверяю тебя, это не было свидание. Я и не подозревала, что кто-то может здесь оказаться. Он выскочил из ниоткуда совершенно неожиданно. – Она погладила бархатную морду своей лошади и тихо произнесла: – Он решил, что спасает меня от неминуемой смерти, у меня не хватило мужества остановить его.

Джеймс фыркнул.

– Он пришел в ярость, когда осознал, я не нуждалась в спасении. – Она улыбнулась про себя, вспоминая его гневные речи и то, как осторожно он прижимал ее к себе. – Подозреваю, что я повстречала героя, Джеймс.

Джеймс снова фыркнул. Хоуп хитро на него посмотрела.

– Ты простудился, Джеймс?

– Если бы хоть кто-то вас увидел мисс, вы бы оказались в затруднительном положении. И я тоже.

– Фу! Никто меня не видел, и ты прекрасно знаешь, что я бы не позволила никому обвинять тебя в моем неприличном поведении. Теперь перестань обижаться и, пожалуйста, спустись помочь мне сесть на лошадь. Я голодна и желаю вернуться и позавтракать.

***

– Леди Элинор упомянула, что посетит музыкальный вечер в доме леди Торн сегодня вечером, – небрежно заметил Джайлс в то время, как они с Себастьяном ужинали в клубе Джайлса. – Если я достану приглашение, мне интересно, пойдешь ли ты. Продолжить ухаживание и все такое.

– Музыкальный вечер? – Себастьян состроил гримасу. – Кучка старых сплетниц сидит в кружочке и слушает некое ужасное сопрано! – Он покачал головой. – Нет, спасибо. Это совсем не мое.

– Вот танцы – это твое, как я полагаю, – иронически заметил Джайлс. Он отставил в сторону свой бокал и потянулся. – Не имеет значения. Я просто подумал, что ты будешь рад возможности продолжить свое ухаживание за Здравомыслящей Леди. Мне кажется, что она, несомненно, посещает подобные мероприятия. И там будет не сопрано, а какой-то венгерский скрипач, приехавший прямо с континента. Все леди от него просто без ума, – добавил он хитро, – даже самые здравомыслящие и исполненные долга. Я подумал, что стоит на него взглянуть и понять, вокруг кого столько суеты. Ты уверен, что не хочешь пойти?

Себастьян покачал головой. Кроме того, что его не интересовала музыка, он не хотел рисковать и снова встретиться с мисс Мерридью.

– Нет, завтра я поеду с леди Элинор на прогулку в парк. Это больше похоже на то, что, по моему мнению, является настоящим ухаживанием. Пожалуй, я вернусь домой и напишу несколько писем.

Дело было не только в его представлении об ухаживании. Для визита в парк имелась и другая причина. Себастьян должен был стереть из своей памяти навязчивую картину: видение стройного женственного тела, свесившегося с лошади; золотые локоны, щекочущие его лицо; и это же самое теплое женское тело, с чувством прижимающееся к нему.

Визит в парк с совсем другой леди уничтожит эти видения, так, по крайней мере, ему казалось.

Джайлс кивнул.

– Уверен, что твоя идея лучше. Леди Торн называет это своим маленьким личным soiree, но не менее половины всех женщин высшего света подтвердили свое участие. Этот загадочный скрипач сейчас у всех на устах. Без сомнения, это будет незабываемое представление. – Джайлс заботливо снял пушинку со своего пиджака. – Увы, девочки Мерридью туда не пойдут. А мне бы хотелось познакомиться с ними поближе. Такие очаровательные девушки. Но совсем не интересуются музыкой.

Себастьян нахмурился. Если мисс Мерридью там не будет, то нет причин, почему бы не пойти ему самому. Он решил по возможности избегать мисс Хоуп. Себастьян допил свой бокал портвейна и встал, чтобы уйти. Пока они ожидали лакея, который бы подал им пальто и шляпы, Себастьян задумчиво заметил:

– Знаешь, подумав, я решил, что, вероятно, будет совсем неплохо посетить этот твой концерт. У нас с леди Элинор появится тема для разговора на завтрашней прогулке по парку.

Казалось, что Джайлс нашел достаточное количество пушинок в складках своего пальто и был очень этим озабочен, поскольку то, что он пробормотал в ответ, Себастьян так и не расслышал. Когда же, наконец, Джайлс привел в порядок свою одежду и поднял голову, в глазах его плясали чертики.

– Очень умно, Бас, я с тобой согласен. Вы получите очень достойную тему для разумной беседы. – Он надел на голову шляпу под щегольским углом. – Что же касается леди Торн, то она всегда преследует некоторые цели, я имею в виду культурные цели. Их исполнение – обязательно. Стоит нам попробовать уклониться от чего-либо, и нас тут же выставят за дверь.

Леди Торн просто-таки набросилась на Джайлса с Себастьяном.

– Два молодых джентльмена! Это восхитительно! Вы не представляете, как трудно уровнять число леди и джентльменов. Не знаю в чем дело, но почему-то все уверены, что только женщины смогут получить наслаждение от музыки дорогого графа! – Широко улыбаясь и считая мужчин своей собственностью на этот вечер, она провела их в большую гостиную. – Я разделю вас. Разбейте эти толпы женщин. Джайлс, мой дорогой мальчик, что делает в эти дни ваша матушка? Возраст уже давал о себе знать, когда я видела ее последний раз! Какая досада, что она не приехала в Лондон на этот сезон! Сядьте вот там, пожалуйста. – Она толкнула Джайлса в центр группы, состоящей из одних леди.

Леди Элинор Вайтлоу была одной из них. Себастьян видел ее, одетую в скучнейшую серую саржу.

– Леди Торн, я предпочел бы сидеть там с...

– Ерунда! Вы сможете встретиться с Джайлсом после концерта. Леди вас не съедят, а тратить впустую мужчину я не собираюсь! Кроме того, каждый джентльмен в комнате желал бы сидеть там, куда я собираюсь посадить вас. Бедные влюбленные будут в ярости. А я так люблю сталкивать противников! – Леди Торн тянула за собой Себастьяна, ловко пробираясь через плотную толп женщин. – Вы довольны вашим визитом в Лондон, мистер Рейн? Превосходно! Ах, вот мы и на месте. Теперь сидите здесь и ведите себя хорошо! – призвала она его, словно ему было пять лет, после чего исчезла в поисках другого несчастного джентльмена, которого можно будет усадить в соответствии с ее стратегией.

Себастьян оказался посажен в середину чего-то, похожего на семейную команду: в значительной степени женскую и, главным образом, молодую – девушки образовали тесный, несмолкающий круг. Он не мог видеть их лиц, потому не мог представить, почему кому-либо еще взбредет в голову завидовать ему, занявшему это место. Он бросил быстрый взгляд туда, куда посадили Джайлса. Проклятое невезенье, подумал он. Он предпочел бы сидеть рядом с леди Элинор, а Джайлс получил бы огромное удовольствие оказаться в кругу этих очаровательных молодых леди.

По другую сторону девичьего кружка сидел изящно одетый пожилой джентльмен. Себастьян кивнул ему поверх тесно прижатых друг к другу женских головок. Сэр Освальд Мерридью, двоюродный дедушка мисс Мерридью. Почему он здесь? Себастьян почувствовал, как холодная струйка неприятного предчувствия заскользила по его спине.

– Мистер Рейн, как приятно видеть вас снова, – произнес голос рядом с ним. Голос был мягким. Именно таким, каким являлся ему в мечтах. И сразу стало понятно, почему каждый мужчина в зале станет завидовать ему из-за его места. Его собственное сердце внезапно забилось с утроенной силой, когда Себастьян вскочил на ноги.

Их взгляды встретились и он мгновенно почувствовал опасность утонуть в ее глазах, потому отвел свои, пытаясь придумать, что бы такое сказать, нечто вежливое и безобидное. Но все, о чем он мог думать, это вспоминать их последнюю встречу и поцелуй. Однако этот инцидент не мог стать темой для разговора и он попытался выбросить его из головы.

– Я не думал, что вы будете здесь сегодня вечером, – проговорился он.

Она выглядела удивленной.

– О, но мы никогда не пропускаем концертов. У моей близняшки страсть ко всем видам музыки. Возможно, мистер Бемертон вам об этом рассказывал. – Она покраснела.

Он собирался убить Джайлса. Ему никак не удавалось придумать, о чем еще можно было бы поговорить. В отчаянии он обратился к своему обычному комплименту для леди:

– Сегодня вечером вы очаровательно выглядите, мисс Мерридью.

И только после этого он посмотрел на ее платье. На ней было бледно-желтое платье с небольшим рядом мягких прозрачных оборок, обрамляющих очень низкий вырез и ласкающих нежные полукружья ее грудей. Будучи выше нее, он, казалось, не мог увидеть ничего, кроме этого. Себастьян сглотнул. Он не должен думать о ее груди. Он ухаживает за леди Элинор Вайтлоу, здравомыслящей леди, у которой, похоже, грудь отсутствует вовсе. Именно она – тот вид леди, который ему подходит.

Вспомнив, что он был владельцем нескольких ткацких фабрик, Себастьян попытался взглянуть на мисс Мерридью с точки зрения профессионала, концентрируясь на материале ее платья, а не на соблазнительном теле под ним. Ткань импортная, неодобрительно отметил он: самый лучший восточный шелк, столь прекрасный, что он любовно облегал каждый изгиб стройного молодого тела.

Его шейный платок внезапно оказался слишком туго завязанным. А он продолжал упорствовать в инвентаризации одежды мисс Хоуп: ее прекрасный, вышитый белым по белому, платок был из Кашмира[36], а не Нориджа[37], ее сумочка была сделана в тон шелку платья. Он должен поговорить с ней о поддержке местной промышленности.

Себастьян уставился на крошечное изделие из шелка, тюля и перьев, которое она носила на своей головке, но не мог придумать ни одного слова для поддержания разговора.

С теплой, сияющей улыбкой она поднялась и шагнула ближе, так близко, что при малейшем движении их тела могли соприкоснуться. В его голове было пусто. Себастьян стоял, прямой как палка, едва дыша. Она слегка качнулась в его сторону. Он резко отстранился и врезался в стул заднего ряда.

К тому времени, как он поймал стул и установил его на место, извинившись перед окружающими, она снова была там, так близко от него, что он мог почувствовать аромат ее кожи. Он сделал глубокий вдох.

– Мистер Рейн. – Она подала ему свою руку. Он взял ее и смутился окончательно, совершенно неспособный придумать ни одной темы для беседы.

– Как ваши дела? – в конце концов, прохрипел он.

Она вновь улыбнулась, абсолютно роковая женщина, и сказала низким, почти интимным голосом:

– Очень хорошо, спасибо.

Возникло напряженное молчание. Ее улыбка ширилась и единственное, что он был в силах сделать, это уставиться на ее рот и заклинать себя не двигаться, иначе он опозорится. Ее взгляд, с некоторым изумлением, переместился на его рубашку и, как только он проследил за ним, то понял, что прижал руку девушки к своей груди. «Как эта рука там оказалась?» – спросил себя Себастьян. Он отбросил ее как горячий уголь и снова отстранился, сумев не опрокинуть ударом ноги стоявшие позади стулья.

– Вы помните миссис Дженнер, не так ли?

Ах да, компаньонка, которая прошлой ночью просто впивалась в него взглядом. С некоторым облегчением Себастьян отвернулся от этой гипнотической улыбки. Он поклонился и пробормотал нечто вежливое. Компаньонка пожала его руку с двумя изуродованными пальцами, сморщив при этом губы в таком отвращении, словно съела на обед какую-то кислятину.

– А это – моя сестра-близнец, мисс Фейт Мерридью.

Увидев близнецов рядом, Себастьян никак не мог понять, почему люди различали их с таким большим трудом. Да, у них были общие черты, и довольно много, но мисс Фейт по красоте не шла ни в какое сравнение со своей сестрой. Мисс Хоуп обладала внутренним огнем, блеском, которых недоставало ее сестре.

Не то чтобы Себастьяна хоть сколько-нибудь интересовала красота. Для него характер являлся главным, точнее всем.

– А это – наш любимый двоюродный дедушка, сэр Освальд Мерридью.

– Сэр Освальд.

– Как дела, мой мальчик. Рад видеть среди нас еще одного мужчину. Любите музыку, не так ли? Чего не могу сказать о себе, хотя леди, по-видимому, никак не могут окончательно насладиться этим венгерским парнем. А что касается скрипичной музыки – по моим понятиям, это дьявольский кошачий концерт. Однако мои девочки просто сошли с ума, так они хотели на него попасть, они обожают музыку, а я ни в чем не могу отказать этим симпатичным существам. – Он широко улыбнулся своим «девочкам», одной из которых, с немыслимо красными волосами, было хорошо за пятьдесят.

– Вы знакомы с моей... нашим очень хорошим другом, леди Августой Монтигуа дель Фуэго?

Леди Августа, которую он уже видел на балу прошлым вечером, была пухленькой немолодой особой, с прической из ярких красных завитков. Сегодня она была в сногсшибательном платье из пурпурного с золотом атласа, с невероятно низким вырезом, открывающим великолепную грудь.

– Мистер Рейн. Мы не встречались прежде. Иначе я непременно запомнила бы вас. – Она прошлась взглядом по Себастьяну сверху вниз с бесстыдным женским одобрением и выдала ему такой шаловливый взгляд, что он разрывался между шоком от ее дерзости и удивлением от ее вульгарности.

Он не смог сдержать улыбку.

– Милорды, леди и джентльмены... – Леди Торн позвонила в маленький серебряный колокольчик, призывая всех к вниманию и окидывая комнату пристальным взглядом, не допускающим возражений. Те, что все еще стояли и болтали, поспешно нашли свои места.

Возникло небольшое столкновение, поскольку миссис Дженнер попыталась заставить мисс Хоуп поменяться с ней местами, но леди Торн впилась в нее таким сладко-свирепым взглядом, что та притихла. Себастьян бросил быстрый взгляд на компаньонку. Она выглядела так, будто страдала от разлития желчи.

Вероятно, она хотела бы сидеть поближе к двери и в случае, если вдруг почувствует себя хуже, смогла бы покинуть концерт, подумал он. Мисс Хоуп занимала место в конце ряда стульев и Себастьяна посадили рядом с ней. Он должен был предложить поменяться местами с компаньонкой, но леди Торн, наверняка, возражала бы против любых дальнейших задержек.

Наступила тишина.

И все же он должен был поменяться местами, запоздало понял Себастьян, и вовсе не ради компаньонки. Стулья стояли настолько близко, что он чувствовал запах духов мисс Хоуп. И уголком глаза мог видеть, как при дыхании тихо поднимается и опадает ее грудь. Он был уверен, что не слышал вступления перед концертом. Ну, что ж, музыка его не волновала.

Зато у него пропадала тема для разговора, которую они могли бы обсудить завтра с леди Элинор. Он оглянулся туда, где сидел Джайлс, прямо возле леди Элинор. Джайлс, как преданный друг, соблюдал интересы своего товарища.

– Граф Феликс Владимир Римавски.

Стройный мужчина среднего роста шагнул на низкую сцену, с таким видом, словно был тут хозяином, – скрипка зажата под рукой. Одетый в великолепный турецкий красный жакет, близкий к военному стилю, с эполетами и спускавшейся вниз золотой тесьмой; плотно облегающие белые бриджи и высокие блестящие черные ботинки. Скрипач был мрачно красив, с бледным, трагическим лицом и недоступными пониманию славянскими глазами. Ветер растрепал его длинные черные волосы, и они спутанными локонами упали на его широкий, бледный лоб. Ему каким-то непостижимым образом удалось соединить в себе стать военного с налетом цыганской свободы в движениях. Он самодовольно прошелся по сцене и встал на краю, тишина в зале сразу же заполнилась безмолвной страстью.

Себастьяну его вид сильно не понравился, точнее он его возненавидел.

Женская часть аудитории вздохнула и взволнованно захлопала. Граф Феликс Владимир Римавски бросил на них сумрачный взгляд. Немедленно установилась гробовая тишина. Он поднял скрипку к подбородку.

Шерсть его жакета, решил Себастьян, была самого низкого качества. Красная краска не смогла выкрасить ее достаточно хорошо. При первом же дожде она, вероятно, потекла бы, окрашивая эти обтягивающие белые бриджи мутными разводами. Эта мысль пришлась ему по душе.

Граф Феликс Владимир Римавски отбросил назад голову, закрыл глаза и заиграл. Его скрипка рыдала и тосковала от неимоверных эмоций. Себастьян мог ничего и не знать о музыке, но он должен был признать: этот ублюдок был хорош, черт его возьми! Леди вокруг него вздыхали и практически падали в обморок, их тела слабо двигались в такт музыки, темп которой то убыстялся, то замедлялся.

Себастьян не мог вынести противоречия, наблюдая за этим попугаем на сцене, отбрасывающим назад свои дикие напомаженные кудри, в то время как его скрипка рождала ангельские звуки. Он отвел глаза и уставился как загипнотизированный на мягкие оборки вокруг нежной кожи груди мисс Хоуп. Оборки приподнимались и опадали. Это платье имело слишком низкий вырез. Ее компаньонка была просто обязана что-то с этим сделать, подумал он, а затем, внезапно осознав, куда смотрит, резко вернул свой взгляд назад на сцену.

Во время игры граф невольно двигался, делая бедрами такие невообразимые выпады, что Себастьяну очень хотелось наброситься на него с кулаками.

Себастьян закрыл глаза, после чего ему осталось только вдыхать запах духов мисс Хоуп. Ваниль, роза и женщина. Их плечи почти соприкасались. Ему казалось, что он практически ощущает теплоту ее кожи. Она дышала глубоко. И его мысли упрямо сосредоточились на ее груди, заключенной в оборки. Или не заключенной совсем ни во что. Или заключенной в его руках.

Какая низость. Он открыл глаза и, вытянув скрещенные в лодыжках ноги, уставился на свои ботинки. Он не нашел ничего более безопасного, что мог бы сделать в данной ситуации.

Разрушительная континентальная скрипичная музыка. Она всколыхнула эмоции людей. Он снова посмотрел на графа, надеясь, что раздражение, появлявшееся при взгляде на этого человека, заменит причиняющее беспокойство пробуждение основ его существа.

Смирившийся Себастьян сложил на груди руки, снова уставился на свои ботинки и заставил себя продолжать терпеть адовы муки этого вечера. Или запрещенное блаженство.

***

Как только пьеса закончилась, Хоуп вздохнула. Она на самом деле не ожидала, что получит наслаждение от сегодняшнего вечера: музыка была страстью Фейт, а не ее. И поскольку большинство людей, которые хотели видеть этого экстравагантного венгра, были женщинами, Хоуп никак не ожидала встретить тут мистера Рейна. Но мало того, что он приехал, так его еще и посадили рядом с ней.

Его друг мистер Бемертон сидел далеко от них – в другой части комнаты с леди Элинор Вайтлоу. Возможно, миссис Дженнер была неправа; возможно, это мистер Бемертон преследовал леди Элинор, а вовсе не мистер Рейн. А может быть, это была просто уловка, чтобы положить конец начавшимся слухам.

Были ли они оба заинтересованы в леди Элинор? Может быть, из-за этого они разошлись? Хоуп с расстояния рассматривала данную леди. По внешнему виду она едва ли могла рассчитывать на заинтересованность двух красивых мужчин, которые начали бы соперничество за ее внимание. У нее была репутация чудачки, и, судя по ее сегодняшнему наряду, она явно выглядела как леди, у которой полностью отсутствовал всякий вкус. Хотя...

Хоуп нахмурилась. Она и прежде несколько раз встречала леди Элинор, но в то время не составила о ней никакого особого мнения. Она казалась очень тихой и смотрела на нее неодобрительно, так что Хоуп старалась по возможности ее избегать. Но сегодня вечером, глядя на строгое серое платье леди Элинор, такой же серый платок, призванный скрыть как можно больше, и волосы, зачесанные назад и убранные под плоскую невзрачную шляпку, Хоуп вдруг вспомнила о своем деде и о том, как он заставлял их одеваться.

Как будто быть женщиной – преступление...

Скрипач топнул ногой и Хоуп виновато подскочила, но он сделал это не для того, чтобы привлечь ее рассеянное внимание; он начал играть драматическую цыганскую песню с массой различных движений и притоптываний. Он двигался вдоль маленькой сцены, а его скрипка трепетала на зыбкой грани между жизнью и смертью. Несомненно, мужчина на сцене был красив, подумала Хоуп. Эти дикие мальчишеские кудри и этот мрачный красивый рот покорили половину лондонских леди. Он был словно воплощением образа, явившегося из наиболее причудливых стихов лорда Байрона[38].

Но ее он нисколько не заинтересовал.

Граф снова притопнул ногой: как казак, предположила она. Хоуп пробежалась глазами по комнате. Казалось, что все очарованы. Леди подались вперед на своих стульях, руки восторженно прижаты к груди, они вздыхали от восхищения, а граф играл и притопывал, и отбрасывал свои длинные черные кудри. Было в нем что-то неестественное, театральное, в том способе, которым он преподносил себя публике. И было нечто большее, чем просто некоторая вульгарность, в том, как сильно обтягивали его эти белые бриджи. Она предположила, что это свойственно актерам. Конечно, он умел играть. Не то, чтобы она была знатоком по части музыки; это она оставляла своей сестре.

Она взглянула на Фейт и улыбнулась. Ее застенчивая сестра сидела, вытянувшись в струнку, сильно сжав свою сумочку, уставившись на венгра широко раскрытыми глазами, ее полуоткрытый рот говорил о полном восторге. Граф Феликс Владимир Римавски был не просто хорош, поняла она; он, должно быть, был абсолютно неподражаем. Фейт могла быть весьма критичной по отношению к плохим исполнителям и имела тенденцию восхищаться любым, кто играл хоть сколько-нибудь хорошо, но Хоуп никогда не видела, чтобы сестра смотрела на какого-нибудь музыканта так, как сейчас: с той степенью восхищения, переходящей почти в обожание.

Фейт раскрылась для него. Для его таланта и мрачной привлекательной внешности. Хоуп же не нашла графа и на грамм столь же привлекательным, как того большого, с негодованием смотрящего в ее сторону мужчину. Она искоса глянула на него, чтобы узнать, увлечен ли мистер Рейн музыкой, но он уставился на свои ботинки, погруженный в свои мысли. «Что его так мучит?» – снова спросила она себя. Была ли это леди Элинор, или музыка, или что-то еще, какая-то неизвестная ей проблема? Он казался таким напряженным и несчастным. Она хотела наклониться в его сторону, скользнуть к нему рукой и успокоить его.

После финального крещендо, граф, исчерпав свою энергию, элегантно крутанулся и упал на соседний стул, заявив, что он нуждается в отдыхе, прежде чем сможет продолжить концерт. Леди и слуги помчались его поддержать.

Раздалось приглушенное фырканье. Это был Рейн.

Хоуп улыбнулась. Судя по тому огромному вниманию, которое мистер Рейн уделил собственным ботинкам, она поняла, что он не был очарован графом; теперь она подозревала, что их мнения относительно данного человека могли совпадать.

– Итак, мистер Рейн, что вы думаете о... – начала она, но тут Фейт настойчиво потянула ее за руку.

– Хоуп! Хоуп, я должна с ним встретиться! Пошли!

Фейт была непреклонна. Для ее близняшки было необычно заставлять кого-то что-то делать, а потому, бросив мистеру Рейну легкую примирительную улыбку, Хоуп позволила утянуть себя прочь, чтобы присоединиться к толпе поклонниц графа.

Граф недовольно отклонил все формы восстановления сил, предложенные ему леди, оказавшимися в первых рядах его поклонниц.

– Вино и пироги? Тьфу, пища для леди. Я – мужчина!

Шампанское он отклонил тоже.

– Ест ли в доме водка? Если больше ничего нет, сойдет и бренди. Вот в Париже они подавали мне самую лучшую водку. – Он взял бокал предложенного бренди, опрокинул его в горло одним драматическим движением и экстравагантно вздрогнул. Граф приоткрыл глаза и оценил ожидавшую толпу через узкую щель. Он был похож на частично насытившуюся любимую всеми пантеру. – Что-нибуд поест?

Хоуп наблюдала за этой сценой, несколько удивленная претензиями данного человека и тем, как его поклонницы наперегонки пытались ему угодить.

– Ветчина? Вот еще! Вы хотеть меня отравить?

Он взглянул на оскорбительное блюдо с отвращением. Леди, которая предложила его, отскочила прочь, принося извинения. Минуту назад она выхватила блюдо с нарезанной ветчиной у лакея и с триумфом предложила ее графу. Жена баронета, подлизывающаяся к актеру. Как и половина чрезвычайно благовоспитанных леди в комнате. Это было экстраординарное зрелище.

Разве они не видели, что отказ быть довольным являлся частью его игры? Хоуп повернулась к сестре, чтобы разделить с ней понимание этой шутки, но Фейт там не оказалось.

– Возможно кусочек копченого лосося на небольшом ломтике слегка намазанного маслом хлеба, граф Римавски?

Хоуп с изумлением услышала, что это предложение произнес мягкий голос ее сестры. Неужели все сошли с ума?

Граф сделал паузу, нагнетая напряжение, а затем выдал одобрительную улыбку.

– Ангел хлеба насущного. С ваших прекрасных ручек, о, божественная, я рискнуть бы даже ветчиной!

Фейт вспыхнула, когда он притянул ее поближе. Хоуп отвернулась, потрясенная. Что это делает Фейт? Этот музыкальный восторг привел к таким крайностям.

Она высмотрела миссис Дженнер.

– Сделайте же что-нибудь!

– Что вы хотите, чтобы я сделала?

– Остановите мою сестру, выставляющую себя полной дурой.

Миссис Дженнер, казалось, не поверила.

– Но она не выставляет себя дурой. Я думаю, что это просто очаровательно.

– Но он... он... – Хоуп едва могла говорить. – Она прислуживает ему как служанка!

– Ерунда, она всего лишь услужлива. – Миссис Дженнер приподняла бровь и самодовольно посмотрела на Хоуп. – Он – граф, превосходного происхождения, как мне говорили. И невероятно богат. К тому же, он – очень хороший музыкант и чрезвычайно красив. По крайней мере, дорогой Фейт не вскружил голову сомнительный коммерсант!

Ах, так значит, ей вскружили голову?

Ошеломленная Хоуп наблюдала, как ее сестра передавала кусочки графу. Нет, это было неправильно. Этот мужчина – позер. Она повернулась к старшим, более мудрым головам.

– Дядя Освальд? Леди Гасси? Что это делает Фейт? Я никогда не видела, чтобы она вела себя так неподобающе.

Леди Гасси похлопала ее по руке.

– Это – всего лишь небольшая забава, дорогая. Фейт получает удовольствие. Он – очень симпатичный мужчина и играет как ангел. Такое удовольствие видеть, что застенчивая маленькая Фейт флиртует для разнообразия. Она слишком серьезная, эта девочка.

Хоуп нахмурилась. Флирт? Фейт никогда не флиртовала.

– О, Боже, – прошептала она. – Музыкант!

Мечта Фейт осуществилась?

Ее услышал дядя Освальд.

– Да, но в этом нет никакого вреда. У него есть титул, а семья ужасно богата. А с тех пор, как наступила отвратительная нехватка герцогов... – Он пожал плечами. – Таким образом, вперед и позвольте вашей сестре действовать.

***

Себастьян наблюдал за тем, как граф съел тарелку копченого лосося, а затем принялся за тарелку пирожков с омарами, обе тарелки ему держала мисс Фейт Мерридью, смотревшая на него с обожанием. Несколько бокалов презренного бренди исчезли в его горле.

Это не было едой, необходимой для восстановления сил – он просто набивал свое брюхо! Поведение женщин, находящихся рядом с этим мужчиной, заставило Себастьяна заскрежетать зубами. Мисс Фейт кормила его, а ее сестра стояла в сторонке, с нежностью наблюдая за каждым ее движением. Больше не в состоянии видеть эту картину, он пересек комнату, чтобы присоединиться к Джайлсу и леди Элинор. По крайней мере, леди Элинор не помчалась вместе с другими дамами, чтобы присоединиться к толпе, отметил он с удовлетворением. Разумная женщина!

– Ну, и что вы думаете обо всем этом? – Он дернул головой, указывая на другой конец комнаты. – Вы когда-нибудь видели что-либо подобное?

– Нет, конечно. Самое волнующее исполнение, – согласилась леди Элинор.

Себастьян фыркнул.

– Исполнение, ну да.

– Я слышала, что его описывали как байрониста, – сказала леди Элинор, – но я не поняла степени, в которой это было бы уместно употребить. В обществе существует тенденция преувеличивать такие вещи, но в данном случае, мне кажется, это вполне соответствует действительности. Вы его таковым не находите, мистер Рейн?

– Нахожу его каким? Соответствующим? – удивился Себастьян.

Мисс Хоуп не отводила взгляда от проклятого скрипача.

– Байронистом.

Себастьян нахмурился.

– Я думал, что он венгр.

И Джайлс и леди Элинор рассмеялись, словно он очень удачно пошутил.

Джайлс произнес:

– Да, похоже, что он прибыл прямо из «Гяура».

Себастьян предположил, что «Jowr» – это какое-то место в Венгрии. Он ничего не знал об обсуждаемых вещах. Он проучился всего несколько лет, что было хорошо известно Джайлсу, и поэзия в курс его обучения не входила.

– О нет, я думаю, это «Корсар» – сказала леди Элинор: –

...но тем бледней чело,

Что в черноту густых кудрей ушло...

– Действительно похож, – согласился Джайлс: -

Порой, непроизвольно дрогнув, рот

Изобличал таимых дум полет...

– Хотя на самом деле, кажется, что он весьма не против поведать свои тайные думы во всеуслышание: о качестве предлагаемой еды, например.

Джайлс рассмеялся над своим собственным остроумием. Леди Элинор нахмурилась. Себастьян, не имея понятия о чем, черт возьми, они говорили, нахмурился тоже. Мисс Хоуп обращала слишком много внимания на проклятого парня!

Леди Элинор произнесла с холодным упреком:

– Мистер Бемертон, я надеюсь, что вы не высмеиваете графа. Я абсолютно серьезно им восхищаюсь. Граф Феликс Владимир Римавски – самый превосходный скрипач, которого я когда-либо слышала. Ваши сомнения в том, что он также напоминает большинство романтических героев лорда Байрона, беспочвенны. Я верю, что причина в вашем легкомыслии. И это, напротив, только усиливает его привлекательность. – Она ушла, оставив Джайлса смотреть ей вслед с отвисшей челюстью.

– Ты это видел?

– Несомненно, – пробормотал Себастьян, который не сводил взгляда с разыгрывающегося спектакля рядом с подмостками. – Какой позор!

– Она сделала мне выговор! Снова!

– Хм? Кто?

– Леди Элинор! Она сделала мне выговор за мое легкомыслие и ушла в полном негодовании! – Джайлс был изумлен. А свет в его глазах говорил о том, что удивлен он приятно. – Ни одна женщина никогда не говорила мне ничего подобного, не то что эта безвкусно одетая маленькая чудачка в возрасте последнего шанса.

– Ахм! – основательно откашлялся Себастьян, но Джайлс намека не понял, а потому ему пришлось добавить: – Будь любезен, вспомни, что ты говоришь о моей нареченной.

– О, правда. Да, конечно. Извини. – Джайлс пристально посмотрел вслед леди Элинор.

– Во всяком случае, что же ты сделал, чтобы обидеть ее?

Джайлс повел подбородком в направлении подмостков.

– Оскорбил скрипача.

Себастьян фыркнул.

– Человека подобного этому невозможно оскорбить в достаточной мере! Проклятый самодовольный хлыщ!

Он впился взглядом в сестер Мерридью, все еще, без сомнения, находящихся в восторге от графа.

Джайлс кивнул.

– Если тебе интересно мое мнение, то парень нуждается в хорошем ударе в нос.

– Ты читаешь мои мысли!

В полном согласии они продолжили наблюдение за леди, столпившимися вокруг графа. Сестры Мерридью были в центре событий, стоя рядом с ним с правой стороны. Леди Элинор бесшумно присоединилась к краю круга почитательниц.

Себастьян произнес:

– Больше я за этим наблюдать не собираюсь, с меня довольно, я уезжаю.

Джайлс с отвращением покачал головой.

– Я с тобой. Мне необходимо выпить.

Однако когда они достигли дома, который Себастьян арендовал на текущий сезон, он обнаружил срочное сообщение, прибывшее от его дворецкого в Манчестере. Касси и Дори пропали. Они отсутствовали, он проверил дату письма, уже три дня. Дворецкий взял на себя смелость вызвать мистера Мортона Блэка.

Пропали. Его прошиб холодный пот, и в течение секунды он вообще не мог думать. Они не могли пропасть. Невозможно, чтобы он снова их потерял!

Чувствуя себя разбитым и обеспокоенным гораздо сильнее, чем в течение последних лет, Себастьян немедленно приказал оседлать лучшую лошадь.

Джайлсу он кратко объяснил:

– Я должен ехать, немедленно.

– Да, конечно, мой дорогой. Я обо всем здесь позабочусь, поверь мне.

Себастьян, все мысли которого были заняты сестрами, встревоженно спросил:

– Позаботишься о чем?

– Ты же должен был поехать с леди Элинор завтра утром, разве не так?

– Ах, да. Проклятье! Я должен написать...

Джайлс положил свою руку на его.

– Не думай об этом. Я встречусь с леди Элинор утром и объясню ей, что ты был срочно вызван по вопросам семейного бизнеса. Я даже съезжу с ней на прогулку, если она захочет. У меня как раз нет никаких других планов.

– Спасибо, Джайлс. Ты – настоящий друг. Теперь я только сниму эту вечернюю одежду и буду готов ехать.

Меньше чем через десять минут Себастьян, в ботинках, штанах из оленьей кожи и рединготе[39] был полностью готов к поездке и направлялся на север, в ночь.

Хоуп вертелась и извивалась, пытаясь вырваться. Темнота. Только тонкий лучик света. Она потянулась к нему, к ручке двери. Но не смогла сдвинуться с места. Боль. Она попыталась еще раз.

– Рука Дьявола.

Веревка врезалась в запястье.

– Я запрещаю тебе использовать ее.

Она боролась за дыхание. Сердце глухими ударами отдавалось у нее в ушах. Она умирала. Он запер ее здесь, чтобы она умерла. Фейт, где Фейт? Где ее близняшка?

Темнота. Ужасная темнота.

Она не могла пошевелить рукой.

– Я научу тебя пользоваться этой рукой.

Она неуклюже протянула другую руку, пытаясь нащупать щель, через которую просачивался свет. Дверь наверняка можно отпереть изнутри. Пробуй, пробуй!

Не может! Слишком неловкая!

– Испорченная.

Она не может использовать свою правую руку так, как это делают все остальные. Не может выбраться. Не может дышать!

Гроб. Она попыталась постучать в крышку. Рука не двигалась. Хорошая рука. Плохая рука. Веревка впивается в ее тело, глубоко. Достаточно глубоко, чтобы невозможно было пошевелить телом, ее плохой рукой.

– Порочная. Испорченная.

Она попыталась дышать.

– Фейт, – позвала она снова. – Фейт! Сестренка!

– Хоуп! Хоуп, дорогая, я здесь. Проснись, дорогая.

Свет. Благословенный свет. Он ослепляет ее, но, о, спасибо тебе, Господи! Сестра. Близняшка. Фейт, ее вторая половинка. В длинной ночной рубашке.

Она спасена. Она страстно хочет дышать.

– Дыши глубже, Хоуп, дорогая. Ты в безопасности. Это всего лишь один из твоих дурных снов.

Слова наконец дошли до нее. Сон? Она не вернулась в прошлое? Слава Богу. Слава Богу.

– Это всего лишь ночной кошмар, милая. Ты в безопасности, в своей постели, вне дедушкиной досягаемости. – Фейт пригладила спутанные волосы Хоуп, убрав их с ее влажного лба.

Хоуп, все еще частично находившаяся во власти своего кошмара, ошеломленно моргала. Ее сестра потянулась к ней, взяла за левую руку и показала ее Хоуп.

– Видишь? Нет никаких веревок. Никаких следов. Теперь все это позади. – Она обняла ее.

Хоуп сделала несколько глубоких, дрожащих вдохов и потерла свое левое запястье, словно шрамы от веревки все еще были там.

– Прости меня, сестренка, – хрипло извинилась она.

– Ничего, – почти бодро ответила ее добрая близняшка. – Ты думаешь, я не знаю, о чем эти сны? Как часто ты получала наказание, предназначенное мне? – В ее глазах стояли слезы. – Мне только жаль, что я не могу забрать у тебя твои ночные кошмары.

Хоуп слабо улыбнулась и обняла Фейт.

– Не волнуйся, сестренка. У тебя имеются свои собственные кошмары, я знаю. Они есть у нас всех. Таково наследство дедушки.

Ей припомнилась другая ночь и слова, что сестра произнесла тогда:

– Пройдет лет пятьдесят и кого ты в нем увидишь? Дедушку!

Так вот что породило ночной кошмар? Неужели, действительно в глубине души он напоминает ей дедушку? Был ли кошмар предупреждением?

Она думала об этом. Себастьян Рейн не похож на дедушку, он не такой. Она уверена, что он не такой.

Почти.

***

Уставший, Себастьян свернул на дорогу, ведущую к его дому. В окнах был виден свет. Он промок насквозь, перепачкался и совершенно обессилел. Он скакал почти без остановок в течение последних двадцати двух часов. Он потерял счет лошадям, которых пришлось сменить в пути. Он спешился, потрясающе быстро для его сведенных судорогами мускул.

Парадная дверь резко открылась прежде, чем он успел сделать пару шагов. Дворецкий поспешил навстречу Себастьяну:

– Все в порядке, сэр, девочки нашлись!

Себастьян споткнулся на ходу.

– Мистер Блэк, он нашел их, целыми и невредимыми!

Себастьян уставился на дворецкого, почти неспособный взять в толк его слова. Он посмотрел вверх. Там, в дверях, позади дворецкого, стоял Мортон Блэк, а за ним виднелась Касси, одновременно воинственная и смущенная, одной рукой она обнимала Дори. Дори же выглядела как обычно: наивной, настороженной и замкнутой.

На Себастьяна нахлынуло облегчение.

– Слава Богу! – Он быстро подбежал к девочкам и заключил их в объятия. Они вздрогнули и отстранились. Себастьян замер. От облегчения, видя их дома, он совершенно забылся.

Страдая и сердясь на себя за то, что переступил границу, установленную девочками, он провел изуродованной рукой по небритому подбородку.

– Простите. Я забыл, что я совершенно мокрый и грязный. Должно быть, я сейчас похож на медведя.

Они ничего не ответили.

Сняв свое мокрое пальто, шляпу и перчатки, он вытер руки о полотенце, поданное дворецким, и протянул руку Мортону Блэку.

– Еще раз большое спасибо за оказанную помощь, Блэк. Я чрезвычайно благодарен. А теперь, не пройти ли нам всем в гостиную? Я хотел бы понять, что произошло. И, Трис, – он повернулся к дворецкому, – я голоден, и уверен, мистер Блэк и девочки тоже не откажутся немного подкрепить силы.

Он провел обеих девочек в гостиную и сел на твердый, деревянный стул.

– Итак, Блэк, вам далеко пришлось проехать, чтобы найти их?

Мортон Блэк покачал головой.

– Не особенно далеко, сэр. Не дальше вашего чердака.

Себастьян нахмурился.

– Моего чердака?

Блэк кивнул.

– Я уже собирался начать обыскивать улицы, но тут вдруг обнаружил, что они не надели свои пальто и уличные ботинки, и я задумался. Неразумно, видите ли, а эти девочки не... глупые. Безрассудные, возможно, но не глупые. – Он бросил на них умеренно строгий взгляд. Касси в ответ подняла подбородок в безмолвном вызове. Дори сидела молча и неподвижно.

Блэк продолжил:

– После чего я подслушал повара, обвиняющего посудомойку в краже еды с кухни, и объединил эти факты. Я приказал обыскать дом сверху донизу. – Он удовлетворенно кивнул. – И их нашли на чердаке. Мисс Дори крепко спала в старом кресле, а мисс Касси сидела на крыше и осматривала окрестности. Мне следовало догадаться.

Себастьян почувствовал облегчение. Должно быть, у них не было никакого намерения сбегать от него.

Но, во-первых, это не объясняло, почему девочки спрятались. Не в их характере было поднимать беспричинный переполох или устраивать розыгрыши. На самом деле, он был бы намного более счастлив за них, если бы они действительно проявляли такие нормальные ребяческие черты. Себастьян решил добраться до сути произошедшего.

– Да, но все же, почему они спрятались? Здесь они в полной безопасности.

Блэк пожал плечами.

– Я рассказал вам все, что знал, сэр. Девочки мне ничего не сказали.

– Касси? – Себастьян повернулся к ней. – Почему ты и Дори спрятались?

Последовало долгое молчание.

– Это была шутка? Вам показалось, что это может быть забавным, кого-то разыграть таким образом?

В ответ Касси презрительно на него посмотрела. Конечно, она не стала бы прятаться ради забавы, говорил ее взгляд.

– Тогда, почему, Касси?

Она пожала плечами, ее лицо оставалось угрюмым и замкнутым.

Себастьян в расстройстве сжал кулак, но голос остался спокойным:

– Что ж, тогда я вынужден буду отреагировать, Касси. Если у вас имелась веская причина на то, что вы сделали, никто не станет вас ругать. В противном случае вы будете наказаны.

Вгляд Дори метнулся к кулаку Себастьяна, затем к ее сестре. Ее маленькое личико побелело, на нем отразилось страдание, и вместо своего обычного выражения, которое по сути ничего не выражало, она выглядела взволнованной.

Все это словно безжалостной рукой сжало сердце Себастьяна. Его голос смягчился.

– Все в порядке, Дори, никто не причинит боли ни одной из вас. Касси, это было что-то, относящееся к Дори?

Касси посмотрела на сестру, затем пожала плечами, словно ей было безразлично:

– А если и было?

Себастьян устало вздохнул.

– Касси, расскажи мне. Я устал, сердит и несколько успокоен в одно и то же время. Я скакал безостановочно день и ночь, молясь, чтобы с вами не произошло ничего ужасного.

Глаза Касси скептически сузились, похоже, она ему не верила.

Себастьян не сдавался:

– Да, я жутко переволновался! – Он покачал головой, озадаченный ее отношением. – Так и было! Вы – мои сестры! Почему еще, как вы думаете, я бросил все в Лондоне и примчался домой, чтобы искать вас?

Касси хмурилась.

Он продолжал говорить:

– И я был не один. Трис, миссис Эллиот, мистер Блэк, мистер Кук и все остальные в доме тоже переживали за вас, ища по всему дому. Подозреваю, что ни один из нас не спал как положено в течение последних дней.

Она посмотрела на Блэка, тот кивнул, подтверждая его слова.

Трис только что вошел, принеся чай, бутылку бренди и бутерброды. Касси посмотрела на него, и он тоже кивнул:

– Он прав, мисс Касси. Мы все так волновались за вас и малышку. Миссис Трис не сомкнула глаз от тревоги, совершенно не сомкнула.

Себастьян, видя, что Касси искренне озадачена степенью их обеспокоенности, объяснил:

– Все мы представляли вас уже мертвыми, в канаве, или еще того хуже! Потому самое меньшее, что вы можете сделать, это объяснить, почему так со всеми нами обошлись.

После молчаливого раздумья Касси медленно заговорила:

– Это не была проказа. Я сожалею, что мы так вас всех расстроили. – Она поглядела на свою маленькую сестренку, и между ними, похоже, состоялся молчаливый разговор.

– Дори была напугана. Ей показалось, что она видела ... кого-то.

– Кого?

Касси покачала головой.

– Она тебе сказала? Она может говорить?

Касси нетерпеливо произнесла:

– Вы же знаете, что Дори не говорит.

– Тогда, как ты... – Он не договорил. – Очень хорошо, я признаю, что Дори была напугана, и меня здесь не было, чтобы защитить вас от чего-то, что ей привиделось. Но почему вы ничего не сказали Трис или миссис Эллиот? Почему вместо этого вы спрятались?

Она бросила на него хмурый взгляд, и он понял, что это не пришло ей в голову. Она ни от кого не ждала защиты. Вот почему она носила свой нож, привязанный к бедру.

Он мягко произнес:

– Пока я в отъезде, в доме находится больше двадцати человек, Касси, и их единственная задача состоит в том, чтобы обеспечивать ваше с Дори благополучие. Это их единственная задача.

Касси неловко пожала плечами, слегка выбитая из колеи, но полная решимости претворяться безразличной.

– Ты можешь рассказать что-нибудь еще по поводу того, кто или что напугало Дори?

Она снова посмотрела на него своим непреклонным взглядом, и Себастьян понял, что большего он от нее добиться не сможет.

– Что ж, уже поздно. Миссис Эллиот проводит вас до спальни. Утром я решу, что необходимо предпринять. Поспав хоть немного, я смогу думать более ясно. Доброй ночи, Касси. Доброй ночи, Дори.

– Доброй ночи, сэр, – пробормотала Касси и взяла Дори за руку. Это была еще одна глубоко ранящая его привычка Касси. Она наотрез отказалась обращаться к нему по имени – Себастьян, когда он попросил ее. Она обращалась к нему, словно была прислугой, сэр, ясно давая понять, что он для нее ничего не значит.

Себастьян смотрел, как они уходят. И, когда они были уже у двери, он произнес низким голосом:

– Девочки, я знаю, что выгляжу сердитым, но вы представить себе не можете, насколько я рад, что вы обе целы и невредимы.

Девочки остановились на пороге и поглядели друг на друга. Медленно, неохотно, Касси обернулась.

– Простите, что мы причинили вам столько беспокойства, – пробормотала она, обращаясь к комнате вообще, а не к Себастьяну в частности.

Это уже была победа, хоть и не полная.

– Хороших снов, малышки, – сказал он, чувствуя себя невыразимо уставшим.

Невозможно представить, как бы они наказали его, если бы сбежали от него, если бы он потерял их.

***

– Поэтому я привез их с собой в Лондон, – говорил Себастьян Джайлсу десять дней спустя. Он дернул головой, указывая наверх. – Сейчас они спят. Поездка их утомила, бедные малышки. – Он прибыл в Лондон к вечеру и сразу послал записку Джайлсу, сообщая об этом.

Джайлс приподнял бровь.

– Наличие на руках двух девочек существенно усложнит твою общественную жизнь, как ты понимаешь.

– Я знаю, но что еще мне было делать? Очевидно, что я не мог оставить их дома. Теперь, еще более чем когда-либо, я должен ускорить женитьбу, чем дольше я оттягиваю это, тем быстрее растут мои трудности.

– Какие трудности? Девочками становится все труднее управлять?

Себастьян покачал головой.

– Нет, не совсем, хотя должен сказать, что их последняя выходка нанесла мне сильный удар. Но у меня еще имеются заводы. И они требуют моего пристального внимании, к тому же в последнее время вокруг них происходили беспорядки. Мне удалось предотвратить волнения непосредственно на моих заводах, рабочие которых обеспечены лучше других, и они это знают, но, тем не менее, несколько горячих голов могут... – Он заметил, что глаза Джайлса остекленели, и закончил: – Вижу, что становлюсь скучен для тебя. Достаточно сказать, что мне необходимо ускорить это ухаживание, проведя его в возможно короткие сроки, и возвратиться к нормальному образу жизни. Час назад я послал записку леди Элинор.

– Значит, ты не передумал ухаживать за леди Элинор?

– Нет. И почему бы я передумал? – Себастьян твердо решил изгнать золотоволосую мисс Мерридью из своей головы. – Это происшествие с девочками подтвердило более чем когда-либо, что мне необходима жена, способная понять их чрезвычайные обстоятельства.

– Значит так и запишем, что твои собственные желания роли не играют...

– Мы будем держать мои желания, независимо от того, что ты под ними понимаешь, в узде, Джайлс, спасибо.

Джайлс скептически улыбнулся.

– Очень хорошо. Твои собственные желания значения не имеют, и только леди Элинор сможет понять твоих сестер. А больше никто? Мисс Мерридью, например?

Себастьян нахмурился. Его друг походил на кота, который кажется равнодушным, пока не выпустит свои коготки. Пришлось ему доходчиво объяснить:

– Мисс Мерридью – чудесная девушка, но она вела привилегированную жизнь без всяких забот. Леди Элинор вышла из того же самого привилегированного класса, но она потратила большую часть своей взрослой жизни, работая с бедными и трудными девочками-сиротами. – По выражению глаз Джайлса было видно, что он не сдался, поэтому Себастьян сменил тему: – Между прочим, спасибо, что уладил с нею некоторые проблемы. Она была сильно недовольна, что я не появился на прогулке?

– Нет, не очень.

– Хорошо. Ты объяснил, почему?

– Да, объяснил.

– Хорошо. В своей записке я пригласил леди Элинор проехаться в карете по парку со мной и девочками завтра утром.

Джайлс выгнул бровь.

– Понятно! И она приняла приглашение?

Себастьян покачал головой.

– Нет еще. Я послал записку всего лишь час назад. Но она согласится, я уверен.

Джайлс промолчал, задумчиво потягивая свой портвейн.

***

– Это – Гайд-парк, – объяснил Себастьян, как только открытая карета въехала в ворота. – Все, кто прогуливается здесь днем, составляют высший свет. Очаровательные леди и важные джентльмены.

– Они выглядят вовсе не очаровательно, а по-дурацки. – Касси, сгорбившись, сидела в углу кареты, пиная ногами противоположные кожаные сиденья и хмурясь на прогуливающихся.

– Сейчас не подходящий час для прогулок. Поэтому в данный момент здесь мы видим всего несколько человек. Днем же это место будет переполнено самыми модными людьми мира.

– Я ненавижу толпу. – Касси определенно была настроена ничему не радоваться. Она не хотела ехать в Лондон. Она не хотела выходить к карете сегодня утром. Она уже насмотрелась достаточно на этот город.

Как правило, подобное поведение Себастьян не стал бы терпеть ни от кого, но в настоящий момент он решил проигнорировать ее грубость. Постепенно он учился понимать Касси лучше. Это была показная грубость. Он подозревал, что под ее враждебностью скрывалось облегчение от того, что он взял их под свою опеку, от того, что она могла разделить бремя молчания Дори и ее неясных страхов. Не то, чтобы он был уверен в этом, но он это чувствовал.

Однако Касси все еще отстаивала некоторую свою независимость. Гордое маленькое создание, она никогда не пропускала возможности напомнить ему, что она сама без его помощи управляет всей своей жизнью. Нож, все еще привязанный к ее ноге, которой она пинала обивку, был невидимым символом этой независимости.

Мимо них изящно пронесся высокий фаэтон, запряженный парой одинаковой серой масти. Очень похожий конный экипаж принадлежал Джайлсу. Себастьян вытянул шею, но со своего места не смог точно разобрать, кто же сидел в фаэтоне, он заметил только мужчину в бобровой шапке с высокой тульей и леди в серой шляпке.

Он покачал головой. Что он должен думать? Джайлс никогда не поднимался до полудня.

Бух. Бух.

– Прекрати пинать сиденье, Касси, – решительно приказал Себастьян.

Она вызывающе вскинула голову, но удары ногой прекратились. Ее враждебность была тоньше бумаги. Вчера, как только они въехали в столицу, Касси заворчала, что она не желает жить в Лондоне даже в течение месяца, но не могла не вытягивать шею, чтобы рассмотреть некоторые достопримечательности, а ее глаза сияли от волнения. И теперь, в парке, она вглядывалась в каждую деталь костюмов леди, которых сама же назвала выглядящими по-дурацки.

Она была небольшим сгустком энергии, и Себастьян был благодарен за это. Он не возражал против трудностей. А Касси походила на него – человека, эти трудности преодолевающего. Ее жизненный опыт не сломил ее.

А вот Дори, она волновала его больше всего. Он не знал, как с нею обращаться. Она казалась такой хрупкой.

В карете она сидела как тонкая, изящная небольшая кукла. Ее кожа имела фарфоровую бедность и была прекрасна, ее глаза, большие и темные, казались слишком огромными для ее измученного, такого маленького личика. Судя по ее фигуре, сказать, что эта малышка регулярно крадет еду, было нельзя. Жаль, что он никак не мог найти способ до нее достучаться.

Та гувернантка была неправа. Дори не была слабоумной. Она просто не разговаривала. Она понимала все, что говорили, и Себастьян полагал, что она умеет читать, но от книг, которые он им купил, она, казалось, получала очень мало удовольствия. Она наотрез отказывалась писать, кроме как копировать текст. Кроме этих случаев все остальное время она была довольно смышленной и невероятно послушной. Что было так противоестественно для ребенка, которому только что исполнилось двенадцать.

Его постоянно терзала тревога за нее. Однажды он попытался показать ее доктору, чтобы узнать, было ли ее молчание вызвано повреждением горла, но она активно этому сопротивлялась, и вид ребенка с белым лицом, молча отбивающегося от доктора своими энергичными небольшими кулачками, разрывал ему сердце. И он отослал доктора.

В течение следующих нескольких недель ее большие, серые глаза смотрели на него с упреком.

А сейчас она аккуратно сидела на своем месте, покорно осматривая достопримечательности Гайд-парка. Он понятия не имел, что творилось в ее головке. Но он должен продолжать свои попытки.

Уже дюжину раз он пожалел, что с ними не было леди Элинор. Она знала бы, что делать, как говорить с ними. Но она прислала свои извинения, утверждая, что уже приняла другое предложение на это утро. Себастьян понял причину, почему она отказала ему. Леди Элинор, должно быть, обиделась на то, что он умчался в Манчестер, попросив своего друга передать его извинения. По крайней мере, он должен был найти хотя бы одну минуту, чтобы написать ей записку. И отдать распоряжение своему дворецкому послать ей цветы.

– А сейчас мы подъезжаем к пруду, – сказал он. – Дори, ты хочешь покормить уток?

Она поглядела на пруд, но не ответила. Он приказал кучеру остановиться.

– Почему мы остановились? – возмутилась Касси.

– Чтобы покормить уток.

– Чем?

Себастьян достал большой пакет черствого хлеба.

– Вперед. Прыгайте.

– Я не хочу кормить этих глупых уток, – проворчала Касси. – Я ненавижу уток.

– Не важно. Я хочу, чтобы вы их покормили, и свежий воздух вам полезен.

– Свежего воздуха в Лондоне не существует!

– Да, никак не сравнить с чистой, сладкой атмосферой Манчестера, – с иронией согласился Себастьян. Затем весело добавил: – А сейчас выйди из кареты, Касси, или я и тебя скормлю уткам. Хотя с таким угрюмым видом ты наверняка устроила бы этим бедным созданиям несварение желудка.

Надувшись, Касси неторопливо спустилась вниз, за ней следом – Себастьян, который повернулся, чтобы помочь выйти из кареты Дори. Она немедленно отступила, и он проклял себя за свою забывчивость. Касси отпихнула его и протянула руку сестре. Дори взяла ее и осторожно по ступенькам спустилась вниз. Она выглядела так, словно любой порыв ветра может унести ее прочь.

Они подошли к пруду, и Себастьян, разломив хлеб, дал его девочкам, чтобы те бросали его уткам. Птицы, с кряканьем, толпой подплыли к берегу, образовав шумную крикливую массу. На пару минут Касси забыла, что ненавидит уток и бросила им немного хлеба, при этом она смеялась, поскольку те боролись за каждую крошку и ругались друг с другом за кражу лакомого куска.

Это был заметный успех.

Дори тщательно отламывала от своей части хлеба крошечные кусочки и бросала их один за другим, выискивая самых маленьких уток, раненых и нерешительных. Она делала это очень серьезно и неспеша, как будто данное занятие требовало огромных усилий.

Ей понравилось кормить уток, подумал Себастьян. Им следует приехать сюда еще раз. Каждый, даже крошечный, положительный случай был еще одним шагом вперед.

Когда он решил взять их с собой в Лондон, он исходил из того, что Дори, так или иначе, но успокоилась, увидев его, вернувшегося домой. Конечно, она не выказала этого ни словом, ни делом, но у него сложилось такое впечатление, которое подтвердила и его экономка, миссис Эллиот, утверждавшая, что ребенок слегка расслабился при его появлении в доме. И хотя она все еще продолжала сохранять между ними дистанцию, она все же казалась менее обеспокоенной, когда он находился рядом; как человек, который боится собак, однако успокаивается в присутствии большого, свирепого сторожевого пса.

Итак, они слегка продвинулись вперед, благодаря кормлению уток.

– Ах, я вижу, что утки также обучают и вас, мистер Рейн, – раздался голос позади него. – Они требовательные создания, не так ли?

Это была мисс Мерридью и смотрелась она восхитительно в зеленом муслиновом платье и зеленом с белым пальто, отделанным галуном на русский манер в модном военном стиле. Но на ней оно менее всего походило на военное. На ее кудрявой головке очаровательно сидела небольшая шляпка, отделанная все тем же золотым галуном с красным пером. Она улыбнулась ему с искренней теплотой, от чего у него сразу же перехватило дыхание.

Он стоял и смотрел на нее, внезапно онемев, в горле пересохло от желания.

– Как дела, мистер Рейн, – с прохладцей произнес другой голос, выведя его из транса. Внезапно он понял, что перед ним стоят обе мисс Мерридью в сопровождении красивого ребенка с волосами красного золота, а лакей-грум держит тростниковую корзинку.

Он разрывался между противоречивыми эмоциями. Прошло одиннадцать дней с тех пор, как он видел мисс Мерридью на концерте. Одиннадцать драматичных дней сплошного беспокойства, и все же, несмотря на это, он скучал по ней.

Но он вовсе не хотел, чтобы его сестры встречались с какими-либо людьми, особенно с людьми из общества, кроме Джайлса, который знал о них, и леди Элинор. По очевидным причинам. Касси и Дори не были готовы к общению с другими людьми. Им необходимо было время, чтобы почувствовать себя в безопасности, чтобы узнать, как вести себя в компании.

Мисс Хоуп одной рукой обняла за плечи красивую девочку и слегка выдвинула ее вперед.

– Мистер Рейн, это – наша сестра Грейс. Грейс, это – мистер Рейн.

Маленькая девочка сделала реверанс и застенчиво спросила:

– Как дела, сэр?

Ей приблизительно одиннадцать или двенадцать лет, подумал он, когда приветствовал ее. Она с радостным ожиданием посмотрела на его сестер.

Проклятье, проклятье, проклятье! Он понятия не имел, знали ли его сестры, как вести себя с другими детьми. Именно поэтому он приехал в парк в такой неурочный час и остановился в самом отдаленном уголке у пруда. Теперь три женщины из высшего общества, окружив их, улыбались его сестрам, и не было никакой возможности спастись, поскольку мисс Хоуп заговорила:

– А эти две молодые особы?..

Себастьян не знал, что сказать. Если бы он представил их, то Касси наверняка бы нагрубила, а Дори выглядела бы как чудачка, которая не желает разговаривать. Спустя несколько дней все высшее общество узнало бы об этом, а Себастьян не мог этого допустить. Его сестры – не фураж для завода сплетен! Он хотел защитить их, подхватить их и бежать с ними назад в безопасность кареты; вот только, если он схватит Дори, она будет сопротивляться, а значит Касси, без всякого сомнения, наставит на него свой нож, и затем, черт возьми, все выйдет из-под контроля. Он, нахмурившись, смотрел на мисс Хоуп, желая, чтобы она вместе со своей свитой немедленно исчезла.

Но прежде, чем он смог произнести хоть слово, маленький локоть толкнул его в бедро, и Касси выскочила вперед.

– Мой брат, кажется проглотил язык. Я – Кассандра, а это – моя сестра Эудора, только мы называем ее Дори. Она не говорит. – Она произнесла это с вызовом, но мисс Хоуп Мерридью только улыбнулась.

– Привет, Кассандра, и ты тоже, Дори. – Она взяла руку, предложенную Касси, и, любезно улыбаясь, протянула руку Дори.

Дори невозмутимо рассматривала ее, достаточно долго, и Себастьян весь напрягся, но затем девочка, шагнув вперед, обменялась с Хоуп рукопожатием, и он облегченно вздохнул.

Мисс Хоуп продолжила:

– Мы так счастливы встретить вас обеих... ведь правда, Грейс?.. У Грейс в Лондоне нет знакомых ее возраста, и ей до смерти надоело посещать магазины и заниматься другими делами, которыми мы леди постарше наслаждаемся с большим удовольствием.

Грейс кивнула, соглашаясь, и, глядя на Касси, серьезно спросила:

– Вы уже были в лондонском Тауэре?

Касси покачала головой.

– Это место, где людям отрубали головы... даже королям, – с удовольствием сообщила ей Грейс. Она повернулась к своей сестре. – Мы ведь можем сходить туда еще раз? Возьмем Кассандру и Дори?

Ее сестра кивнула.

– Конечно, если разрешит мистер Рейн.

Касси посмотрела на Себастьяна с воинственным выражением: только посмей отказать.

– Это было бы замечательно, спасибо, – сказала Касси, – и вы можете называть меня Касси.

Себастьян моргал и пытался удержаться от улыбки. Кто бы мог подумать, что его вздорная маленькая сестренка, носящая повсюду свой нож, может похвастаться такими хорошими манерами! Даже ее акцент казался почти незаметным.

Она была хорошим имитатором, внезапно понял он. Она ответила леди на их собственном чистом английском. Как интересно.

– У вас закончился хлеб? – спросила вторая двойняшка, Фейт. Она взяла корзинку у лакея. – Мы принесли много. Повар собирает ее для нас. Вот. – Она вручила несколько больших кусков хлеба каждой девочке, и те заспешили назад к воде и начали бросать хлеб подобно трем совершенно обычным маленьким девочкам.

Мисс Фейт пошла вслед за ними.

Себастьян понял, что затаил дыхание. Подобно трем совершенно обычным маленьким девочкам. Он вздохнул.

– Ну, надо же, это выглядит так мило, – сказала Хоуп.

Он издал неопределенный звук, подтверждая ее высказывание, и, задумавшись на мгновение, хрипло произнес:

– Прекрасная погода, не так ли?

Хоуп отнеслась к этому философски. Когда они только подошли, он выглядел так, будто, увидев ее, был одновременно и рад и напуган, но как только дети убежали, он расслабился. Она предположила, что большинство мужчин очень неуклюжи в обращении с детьми. Не все были столь же свободны и естественны, как ее шурин Гидеон.

Она просунула свою руку в изгиб его руки и сказала:

– Это в самом деле прекрасно. Просто восхитительно. Может, мы немного прогуляемся, пока продолжается утиный банкет? – Он замер от ее прикосновения, а она добавила: – Фейт и Джеймс присмотрят за ними.

Глядя перед собой, он натянуто ответил:

– Что ж, давайте прогуляемся. – И довольно быстро пошел вперед.

Она вынуждена была подпрыгивать, чтобы не отставать. Через минуту он заметил это и резко замедлил шаг. Повисла неловкая тишина.

Он взглянул на парк со слабым вздохом отчаяния и произнес:

– Вот те деревья – вязы? Вязы – очень полезные деревья. Тенистые. Особенно при солнечной погоде. – Он на мгновение умолк, очевидно, размышляя, затем добавил: – Да, это прекрасно. Много ли солнечных дней выдалось в последнее время?

Хоуп улыбнулась ему. И это подействовало на него точно так же, как ее прикосновение чуть раньше. Он одновременно замер и стал, казалось, совершенно неловким, растерявшим весь свой словарный запас, обращаясь к ней со всем очарованием общественной публичной речи, но в то же самое время его большая, теплая рука немедленно накрыла ее руку, прижимая к своей жестом собственника. Она была уверена, что он не осознавал, что делал. Контрасты, проявлявшиеся в нем, были совершенно неотразимы.

Он оглянулся на девочек, швырявших куски хлеба в шумных уток.

– Полагаю, что утки предпочли бы дождь.

Хоуп почувствовала, что, если она не возьмет беседу под свой контроль, они закончат тем, что обсудят всю растительность в парке, уток и, возможно, шанс попасть под ливень.

Легко и нежно нажав на его руку, она сказала:

– Не осмотреть ли нам те ивы?

С легким сопротивлением он отправился к ивам. Он был загадкой, но он притягивал ее как магнит. Она была настроена узнать его получше.

– Ваши сестры прибыли в Лондон недавно?

Он бросил на нее настороженный взгляд.

– Да.

– Вы очень отважны.

Он бросил на нее еще более настороженный взгляд.

– Почему вы так считаете?

Она тихо рассмеялась.

– Большинство мужчин вашего возраста не захотело бы обременять себя парой молоденьких сестер, особенно когда вы только начинаете входить в высшее общество.

– Нет, я очень рад, что они со мной.

Это была не просто вежливая фраза, поняла Хоуп. Он это чувствовал. Она внимательно на него посмотрела.

– Но разве это не хлопотно, брать их с собой на пикники и устраивать им развлечения? Большинство людей, которых я знаю, возложило бы это на гувернантку.

Он ответил ей сухим взглядом и сказал:

– Мы пытались нанять гувернанток, но ни одна не представляла себе, что ей с ними делать. С Касси хлопот не оберешься.

Ее глаза сверкнули.

– Вы всегда могли отослать их в школу, – сказала она беспечно.

– Я никогда не отослал бы их, никогда! – Он произнес это так страстно, что удивил их обоих.

Они тихо прогуливались в течение некоторого времени, но его страстность словно повисла в воздухе между ними. Он продолжал оглядываться, чтобы контролировать своих сестер.

Она сделала ему небольшой выговор:

– Моя сестра очень ответственная, а Джеймса мы знаем всю свою жизнь. Я знаю, что вы не одобряете его навыков грума, но уверяю вас, что он сильный и сумеет защитить их в случае чего.

От ее слов он подскочил, словно его застали за какой-то неприятной мыслью.

– Простите. Я не хотел быть невежливым. – Сказал он, затем неловко добавил: – Видите ли, однажды я их уже потерял.

– Потеряли их?

– Да. Я оставил их с женщиной, заплатил ей, чтобы она заботилась о них. Но она увезла их, и я их потерял. – Его рука стала жесткой под ее рукой, а рука, накрывавшая ее руку, держала очень крепко. Она была уверена, что он не осознавал этого.

– Как долго вы ничего о них не знали?

Последовала длинная пауза прежде, чем были произнесены два горьких слова.

– Слишком долго.

Ей захотелось узнать, что это значит – слишком долго, но он произнес это с таким мучительным самообвинением, что она передумала спрашивать. Вместо этого она произнесла:

– Я уверена, что вы к себе слишком строги. Конечно, это ваши родители должны нести главную ответственность и заботиться о ваших сестрах.

Он покачал головой.

– Мои родители умерли. Это была моя ошибка. – Он бросил пристальный взгляд на серую поверхность воды.

Он выглядел настолько одиноким, что ей захотелось обнять его. Она сочувственно сжала его руку.

– Я уверена, что это была не совсем ваша ошибка, мистер Рейн. И, очевидно, что вы нашли их снова, целыми и невредимыми. Так что, не пора ли простить себя?

Он посмотрел вниз на ее руку, опирающуюся на его, и нахмурился, поскольку понял, как он держал ее. Он отдернул руку и неловко произнес:

– Не знаю, почему я рассказал вам это. Я... я не имел в виду...

– Я не предам ваше доверие, – заверила она его. – Как вы повредили свою руку?

И он немедленно засунул эту руку в карман.

– Извините, – повторился он. – Я знаю, она отвратительна. Я не ожидал...

– Она нисколько не отвратительна! – яростно прервала Хоуп. – Это просто рука с двумя поврежденными пальцами. И если вы хотите знать правду, мне понравилось, как вы накрыли мою руку своей. Это было... приятно. Тепло. Сильно.

Зная, что она зашла слишком далеко, она покраснела и отвела взгляд.

– Извините, я не должна была этого говорить. Пожалуйста, забудьте все. – Она попыталась выдернуть свою руку из его руки, но он не отпускал, а лишь теснее прижал ее к себе.

– Остановитесь, дорогая, – прозвучала команда, в которой послышался слабый намек на ирландский акцент.

Она уставилась на него. Он в ответ впился в нее взглядом, прижав ее руку к себе, словно имел на это право. Она чувствовала глухие удары его сердца. Его глаза, казалось, пожирали ее. Медленно, медленно его рука поднялась, пока не коснулась ее щеки, так легко и нежно, что, если бы от него не исходил жар, она совсем ничего не почувствовала бы. Она ничего не могла с собой поделать; ее щека, словно по своему собственному желанию, прижалась к его ладони. Глаза Себастьяна сверкали, и она подняла к нему лицо в немом приглашении. Он обхватил его ладонями и уставился на нее долгим, долгим взглядом, а затем медленно приблизил свои губы к ее. Хоуп подалась вперед и обняла его... и тут раздался всплеск, а за ним – крики.

– Девочки! – Он резко отпустил ее и побежал назад той же дорогой, которой они сюда пришли.

Хоуп осталась стоять, дрожа, балансируя на краю... ничего. Он собирался поцеловать ее, вот тут среди ветвей ивы. И ей было стыдно, поскольку она знала, что случись это, она бы ему позволила. Фактически, она поцеловала бы его в ответ. Бесстыжая.

Собрав свое утраченное остроумие, она поспешила за ним. Завернув за поворот тропинки, она увидела целое представление. Касси упала в пруд, где плавали утки. Она барахталась в темной воде, брызгаясь и визжа, наполовину смеясь, наполовину чуть не плача, пытаясь подняться на скользкий берег и снова падая. Утки давно улетели.

В считанные секунды ее брат добрался до пруда, без колебаний бросился в воду и вытащил Касси на берег. Она тут же умолкла и упала в изнеможении. Все следы смеха пропали с ее лица.

Он отнес ее к скамейке и осторожно усадил.

– Касси, все в порядке? Как это случилось? Тебе холодно? Вот, возьми. – Он снял с себя пальто и обернул им девочку.

Касси терпела все его действия с замкнутым выражением лица. Хоуп видела, что она была смущена, но в тоже время сердита. Возможно, она сердится на себя, подумала Хоуп, поскольку привлекла слишком много внимания брата.

– Я в порядке, – нелюбезно пробормотала Касси, как только он достал из своего кармана носовой платок и начал вытирать ей лицо. Она выхватила платок из его рук и вытерла лицо сама. Она посмотрела на свои волосы: они повисли влажными крысиными хвостами; а ее синее муслиновое платье все покрылось водорослями и илом и облепило ее тело, как вторая кожа.

– Во всяком случае, утки замечательно поели, – сказала Грейс, сглаживая неловкое молчание.

– Я уверена, что так оно и есть, жадные создания, – произнесла Хоуп сердечным голосом. – К счастью, они, вероятно, слишком наелись, чтобы скушать еще и Касси. – Она усмехалась ей, и угрюмое выражение рта девочки смягчилось.

И тут Хоуп заметила это. Под прилипшей к телу синей тканью проступало нечто, похожее на ножны с ножом, которые были привязаны к бедру Касси.

Хоуп посмотрела на Фейт, чтобы понять, заметила ли та. Да, она увидела. Глаза ее сестры выражали беспокойство. Грейс тоже заметила.

– Это но... – начала она, но Фейт вовремя ее остановила легким касанием руки.

– Нам необходимо доставить эту девочку домой, в ванну, – сказал мистер Рейн, очевидно не подозревая о том, что происходило вокруг. – Мисс Хоуп, мисс Фейт, мисс Грейс, до свидания. Касси, Дори, пойдемте. Карета ждет.

В то время как Фейт и Грейс скармливали уткам последний хлеб, Хоуп пошла к карете вместе с Себастьяном и его сестрами. Девочки торопливо шли впереди, словно подчеркивая, что брат не имеет к ним никакого отношения.

Себастьян не смотрел на Хоуп, начиная с их почти-поцелуя. Почему нет? Касси же была в полном в порядке, только мокрая, грязная и сердитая.

Девочки забрались в карету. Хоуп и мистер Рейн не дошли до нее нескольких ярдов, когда Хоуп произнесла:

– Мистер Рейн? – Она сама удивилась, что ее голос звучал достаточно ровно. – Я действительно получила наслаждение от нашей прогулки. И нашего разговора. – И мне жаль, что вы меня не поцеловали. Невысказанные слова повисли в воздухе между ними.

Мгновение он молчал, затем обернулся. Слабый румянец заливал его скулы.

– Я должен принести извинения, мисс Мерридью. Я не имел никакого права... – Он прервался, откашлялся и сказал твердым голосом: – Это было ошибкой. Я приехал в Лондон с определенным намерением ухаживать за леди Элинор Вайтлоу.

Это походило на пощечину.

Он продолжил:

– Я сожалею, если ввел вас в заблуждение...

Униженная, Хоуп прервала его, заговорив нарочито радостным голосом:

– Сожалеете, мистер Рейн? О чем? В конце концов, ничего же не случилось. Прогулка в общественном парке с моими и вашими сестрами. Я уверена, что никто против этого ничего возразить не может.

Ей было жаль, что земля не разверзлась и не поглотила ее. Ей было жаль, что она не может повернуть время вспять, чтобы не вставать этим утром и не приезжать в парк. По его поведению было ясно, что он о ней думает – она из тех, кто ставит перед собой цель и идет к ней напролом, сама делая первый шаг, а не сидя и не ожидая у моря погоды. Вероятно даже, что он и не думал целовать ее, если бы она сама не поощрила его.

Ей пришло в голову, что поскольку в обществе их с сестрой все считали красавицами, то из-за этого предполагалось, что они менее приспособлены к нормальной жизни, чем большинство обычных женщин. Никогда прежде Хоуп не отвергал молодой человек. Не имело значения, что никогда прежде она никому себя и не предлагала, даже не стремилась к этому. И вот она предложила себя этому мужчине: поцелуй в общественном парке – это не шутка, а он открыто отверг ее. Предпочтя ей откровенно странную и явно более старую женщину.

Она почувствовала, как щеки вновь запылали и, отвернувшись, сказала:

– Думаю, что собирается дождь. Мы должны поспешить домой. До свидания, мистер Рейн. – Она оживленно пожала его руку, пытаясь не вспоминать, как та же самая рука нежно касалась ее щеки всего за какие-то минуты до этого. Она помахала девочкам. – До свидания, Касси, Дори, я надеюсь, что как-нибудь мы еще встретимся.

– О, конечно, – ответила Касси. – Мисс Фейт и Грейс пригласили нас пойти с вами в Грин-парк завтра утром.

Хоуп моргнула.

– Если, конечно, мистер Рейн разрешит, Касси, – мягко напомнила ей Фейт, она как раз подошла и встала позади Хоуп.

Касси ничего не сказала, только сердито посмотрела на брата.

Хоуп переплела пальцы, внушая ему отказаться от приглашения. Он мог отвести своих сестер в Грин-парк и сам. Она не хотела проводить время с семьей Рейна, если этого можно было избежать. Уголком глаза она наблюдала за ним.

Он колебался. Посмотрев на Дори, глаза которой уставились на него в молчаливой просьбе, он кивнул.

– Конечно. Во сколько девочки должны быть готовы, мисс Мерридью?

Хоуп ничего не сказала. Фейт договорилась, что заберет девочек утром, а затем все они разошлись по своим делам.

Они дошли до дома в молчании, и спокойнее, чем по дороге туда.

– С тобой все в порядке, Хоуп? Ты кажешься немного расстроенной, – Фейт взяла сестру под руку, пока они возвращались в дом двоюродного дедушки Освальда на Провиденс Корт. Грейс пошла впереди, разговаривая с Джеймсом.

– Ничего страшного, легкая головная боль, вот и все, – солгала Хоуп, и добавила, надеясь, что в ее голосе не слышно напряжения. – С этим человеком сложно общаться. Словно пытаешься добыть воду из камня.

Фейт с сомнением посмотрела на нее.

– Я не заметила трудностей в вашем общении. И непохоже, чтобы у тебя была головная боль, – ты просто расстроена.

Почти невозможно обмануть свою близняшку, поэтому Хоуп сменила тему. – Леди Торн устраивает бал-маскарад, ты уже знаешь об этом? Граф будет почетным гостем. Она называет это венгерско-цыганским балом, поэтому мы все наденем маскарадные костюмы!

– Я знаю, – тихо ответила Фейт. – Я думаю, что это радостное событие.

Они прошли еще немного. Ее сестра слегка покраснела. Хоуп тихо заметила. – Кажется, тебя очень интересует граф, близняшка.

– Граф Римавска самый талантливый музыкант, которого я знаю, – Фейт покраснела еще сильнее. Хоуп вздохнула. Она надеялась, что он не был идеалом мужчины Фейт, но так как та без причины так покраснела, то сохранялись опасения, что так оно и было.

Сестра украдкой посмотрела на нее.

– Ты считаешь его поведение слишком кричащим и вызывающим, я знаю.

Хоуп ничего не сказала в ответ. Она не могла этого отрицать.

– Его одежда и поведение – часть его художественного образа, – мягко объяснила Фейт.

Сестра кивнула.

– Если он тебе нравится, значит, я уверена, что он очаровательный.

Ее близняшка робко улыбнулась, но ничего не сказала. Хоуп размышляла над возникшей проблемой. Она совсем не понимала, почему ее сестра могла восхищаться красавцем графом, – не считая музыки, но Фейт так же не понимала, почему ей самой нравился мистер Рейн.

– Ты испытываешь к нему нежные чувства?

Та покраснела еще сильнее, но покачала головой.

– Слишком рано об этом судить.

– Будь осторожна, сестренка, хорошо? – посоветовала Хоуп. – Ты его плохо знаешь. И ты очень добросердечная. Тебе надо хорошенько охранять свое сердце, пока не встретишь подходящего мужчину. И ты должна быть уверена, что он подходящий.

Фейт искоса посмотрела на нее.

– Ты плохо знаешь мистера Рейна, и все же, что я только что видела там, у ивы? Ты позволила ему поцеловать себя.

Сестра в ужасе выпалила.

– Нет! Я не позволяла никому себя целовать!

– Я видела это, сквозь ивовые листья, ты повернулась к нему и подняла голову! Я никогда не видела, чтобы ты так смотрела. Ой, Хоуп, на что это похоже: испытывать такие глубокие чувства к мужчине?

Та грустно ответила.

– Я не узнаю. Он мной не заинтересовался.

– Я тебе не верю.

– Это правда. Он сказал мне прямо в лицо. Он приехал в Лондон с единственной целью: ухаживать за леди Элинор Уайтлоу.

Фейт обняла сестру.

– Значит он не тот, – успокаивала она. – Я не думаю, что этот так.

Хоуп вздохнула.

– Нет.

Они подошли к Джеймсу и Грейс, ожидающим их на ступеньках дома двоюродного дедушки Освальда. Грейс ударила молоточком. Ниблет, пожилой дворецкий, открыл дверь, и, зная его любовь к сплетням, девочки не сказали больше ни слова, пока не оказались наверху.

В тот момент, как они остались одни, Фейт продолжила. – Любой человек, который настолько запугивает своих сестер, не может подходить тебе.

Хоуп была ошеломлена горячностью обыкновенно нежного голоса сестры. – Что ты имеешь в виду? Я не заметила, чтобы он плохо обращался с сестрами.

Ответ был таков.

– Не тогда, когда присутствуем мы. Но ты должна была заметить, как Касси изменилась, когда он оттащил ее от воды.

– Она была смущена.

– Но это не все. Она не могла вытерпеть его прикосновения. Это было заметно. И, – ты видела это, я знаю, – она носит нечто похожее на нож, притороченный к ноге! И что это говорит о мистере Рейне, а?

Хоуп нахмурилась, и медленно сказала.

– Я тоже думала об этом ноже.

– А малышка Дори настолько молчалива и испуганна, бедное дитя. Что-то должно было случиться, что сделало ее такой. И знаешь ли ты, что несколько кусочков того твердого, старого хлеба так и не пошли на корм уткам.

Девушка нахмурилась.

Фейт кивнула.

– Да! Я не думаю, что Грейс заметила это, но я видела ясно; Дори тайно положила в карман черствый хлеб. Тут что-то не так, а эти бедняжки находятся на попечении своего брата, мужчины, про ужасную репутацию которого миссис Дженнер говорила. Мне жаль, что ты грустишь, Хоуп, дорогая, но я рада видеть тебя свободной от его когтей.

Она положила руку на плечо сестры, и честно сказала. – Если кому-то нужно охранять свое сердце, то это тебе, дорогуша! И если тебе надо волноваться за кого-то, не волнуйся за меня, – переживай за тех двух бедняжек.

***

Слова близняшки преследовали Хоуп в тот вечер, когда она лежала в постели, пытаясь заснуть. Сон никогда не был ее другом. Или он приносил кошмары, появившиеся из темноты, чтобы поглотить ее всю, или он избегал ее, когда она боролась с мыслями, как в этот вечер.

Она ворочалась, ее ночная рубашка обернулась вокруг тела. Сплетни о нем были обычными. Обвинение в убийствах, она была точно уверена, были извращенными выдумками. Свет был полон таких зловещих историй. Было невозможно, чтобы в случае подозрительной смерти двух богачей, третий, бедняк, унаследовал их состояние, и это дело не проверили бы досконально.

Он не был охотником за состоянием. Это не имело смысла. Он сам был богат. К тому же, не было секретом, что обе мисс Мерридью унаследуют известное огромное состояние своего двоюродного деда. Себастьян Рейн должен был знать, что ее наследство почти такое же большое, как у леди Элинор. И так как она не была вульгарной или нескромной, то почему он выбрал наследницу старше, когда была другая, моложе и красивее?

Но что-то определенно было не так с его сестрами. Это Хоуп пришлось признать. Будучи объектом жестокости своего безумного деда, девочки Мерридью узнавали некоторые похожие симптомы в других.

В парке, он, казалось, оберегал девочек. Она подумала, что это очень мило. Но теперь, она об этом задумалась.

Люди думали, что дедушка слишком оберегал их, но это было не так. Он весь состоял из власти, контроля и тирании.

Та история, которую мистер Рейн рассказал про пропажу сестер... Может, девочки пытались от него сбежать? Как сбежали Хоуп и ее сестры от дедушки?

Если кому-то нужно охранять свое сердце, то это тебе, дорогуша! И если тебе надо волноваться за кого-то...переживай за тех двух бедняжек.

Она так сделает, с сонной решимостью подумала Хоуп. Она узнает все, что сможет про его юных сестер. Если эти дети находятся в опасности, она их пасет. Она знала, каково было расти в страхе. И не будет просто стоять и смотреть, как это происходит с другими, не пытаясь помочь.

Это означало, что она будет часто видеться с мистером Себастьяном Рейном. В этом был риск, сестра права. Хоуп нужно защитить свое сердце. Даже зная, что он ухаживает за леди Элинор, даже испытывая сомнения по поводу его сестер, ее все-таки влекло к нему.

Но значит, – она зевнула, наконец-то испытывая сонливость, – она всегда была испорченной.

***

Себастьян проснулся в обычное время. Полежал несколько минут, потянулся, и вылез из постели. Город еще не проснулся.

Он поднялся, умылся и оделся при свете свечей. Тихонько прошел по коридору к комнате девочек, и открыл дверь. С тех пор, как они исчезли, он всегда смотрел на них первым делом поутру, и это было последним, что он делал перед тем, как лечь спать. Так же, как когда они были малышками.

Дори, как обычно, забралась в постель к Касси, и Себастьян склонился над ними. Дети лежали, свернувшись вместе, как котята, их лица были свободны от тревог. Он бы так хотел, чтобы они всегда выглядели так. И когда он повернулся, чтобы уйти, доска пола заскрипела под его ногой, и Касси поднялась. Клинок промелькнул в неясном предрассветном свете.

– Все в порядке, Касси, это всего лишь я, – мягко сказал он. – Давай спи. Ты в безопасности.

Она проворчала что-то, нож исчез под подушкой, и она устроилась под одеялом. Дори не шевелилась, но он был уверен, что она не спит. Она лежала слишком неподвижно и напряженно.

– Спи спокойно, Дори. Ты тоже в безопасности, – прошептал он.

Себастьян осторожно закрыл за собой дверь. Его сердце было словно кусок свинца. Будет ли его неспособность защитить их прежде всегда преследовать этих невинных девочек?

Он подумал о верховой прогулке, но с тех пор, как встретил мисс Мерридью верхом, его утренние прогулки не дарили ему прежнего забвения. Он всегда посматривал через плечо, в поисках стройной женской фигуры, сломя голову несущейся на гнедой лошади.

Он прошел в свой офис, зажег лампу на столе, и принялся за работу. Нужно было прочесть и написать письма, проверить счета, послать указания, прочитать новости о кораблях, отчеты; огромное количество работы, в которую можно было погрузиться. Благодарение Богу за требования бизнеса.

Вскоре после девяти часов раздался стук во входную дверь. И так как Себастьян как раз проходил мимо нее, то он и открыл. Позади него остановился, поскользнувшись, лакей.

Наступила внезапная тишина, когда его лицо показалось визитерам. Как будто они только что говорили о нем. Три пары великолепных голубых глаз холодно смотрели на него.

– Добрый день, мистер Рейн, – заговорила Хоуп. – Мы пришли за Касси и Дори, как было договорено. – Она вытянула два пальца руки в перчатке, не глядя ему в глаза. Она выглядела... настороженной. Когда бы она не встречала его прежде, то всегда одаривала его теплой, замечательной улыбкой. Сегодня улыбки не было.

Он ожидал подобной реакции, когда внезапно сообщил ей о своем ухаживании за леди Элинор днем ранее. Он не сознавал, как ему будет недоставать ее улыбки. Он почти испытал боль.

Испытывая абсурдную обиду, он едва коснулся ее пальцев и отступил. Напряженно сказал. – Прошу. Заходите. Девочки еще не готовы.

Мисс Мерридью и ее сестры зашли, а за ними следом лакей, несший вместе с крепкой молодой служанкой большую емкость. Служанка, которая держала в руке еще и корзинку, посмотрела на него с любопытством.

– Я пошлю кого-нибудь за ними наверх, – он щелкнул пальцами, обращаясь к медлительному лакею, который незамедлительно побежал наверх.

Мисс Фейт подняла бровь и посмотрела на сестру, потом увидела, что он заметил ее жест. – Я признаю, что это немодный час для визита, – сказала она. – Но так как мы собирались в Грин Парк, мы подумали, что девочки могут посмотреть, как доят коров.

– Коров? – нахмурился Себастьян.

Заметив его замешательство, мисс Хоуп объяснила. – В Грин парке есть стадо, которое обеспечивает жителей Лондона свежим молоком.

Себастьян резко кивнул. Он не интересовался коровами, особенно теперь, когда она на него даже не смотрела, говоря с ним.

Как только девочки сойдут вниз, он помашет им на прощанье, и вернется к своим счетам и отчетам. Он был занятым человеком, и мог подумать о чем-то поважнее, чем о том, ранил ли он ее чувства или нет.

Мортон Блэк наблюдал за происходящим на мукомольном предприятии, а там явно была потенциально взрывоопасная ситуация. И пароход с хлопком задерживался. Цифры по добыче в шахтах отклонялись от обычных показателей, и отчет из судоходной компании были раздражающе неполным. Некоторые особо негативные письма следовало просмотреть.

Он бы так хотел, чтобы его ухаживание за леди Элинор закончилось. Он слишком хорошо осознавал окружающую действительность. И знание того, что еще не все урегулировано между ними, беспокоило его разум и волновало тело.

Если бы только мисс Мерридью не была одета в мягкое муслиновое прогулочное платье, которое ласкало ее изгибы с любящей нежностью. И не выбрала голубой шелковый тугой корсаж, который подчеркивал ее грудь. Ее шляпка была такого же голубого шелка, и эффект от всего этого голубого великолепия заставил его почувствовать, словно он тонет в ее глазах.

И если бы только ее улыбка была искренней, а не надменной и полной сомнений, он бы теперь не боролся с потребностью взять назад те слова, которые он произнес, чтобы она улыбнулась и посмотрела на него так же, как тогда под ивой.

И он не потерял бы сон, если бы поцеловал эти нежные розовые губки всего лишь еще раз.

– Доброе утро всем! – Касси спустилась по ступенькам, а за ней шла Дори. – Простите, мы опоздали. Никто нас не разбудил, поэтому мы проспали, – она раздраженно посмотрела на Себастьяна, который отдал приказ, чтобы им позволили спать столько, сколько нужно. Он знал по своими утренним и вечерним визитам, что дети спали очень чутко, и понимал, что Дори еще и страдает бессонницей, что объясняло темные круги у нее под глазами.

Касси натянула шляпку, и Себастьян был тронут тем, что юная Грейс Мерридью подошла к Дори, чтобы помочь той надеть шляпку. Девочки были одного возраста, но Грейс сияла здоровьем и уверенностью, а Дори была нервной, маленькой и бледной. И робко улыбнулась Грейс, и Себастьян смирился.

Дори только что улыбнулась.

Ему пришлось отвернуться, чтобы взять себя в руки.

Мисс Хоуп наблюдала за ним. Он сглотнул. Его затягивало в трясину обстоятельств. Ему нужно было позволить Дори видеться как можно чаще с Грейс Мерридью. Он сделает все, что угодно ради этих скромных улыбок, даже, если они не были обращены к нему.

Ему надо было хорошенько подумать, так как он намеревался избегать компании сестер Грейс, но это было возможно. Он был прекрасным стратегом. И планировал избегать мисс Хоуп.

Себастьян испытал гордость от своего самоконтроля. Он рано научился пренебрегать своими личными желаниями в угоду тому, что нужно было сделать. Всю его жизнь рядом находились люди, зависящие от него, и он не собирался об этом забыть просто из-за красивой голубоглазой девчонки. Пусть даже и с соблазнительным ротиком.

Девочки были готовы. Новый лакей поспешил открыть дверь. Себастьян вышел на улицу, намереваясь проводить их. Девочки оказались в надежным руках, говорил он себе. Близняшки Мерридью присмотрят за ними.

Мисс Хоуп посмотрела на него этими замечательными голубыми глазами, и сказала мягко, но решительно, – Вам не следует волноваться, мы позаботимся о них. И я уверена, что им там понравится.

Мужчина сглотнул. Он попытался не смотреть на легкий изгиб ее мягкого рта, пытался не вспоминать его вкус, ощущение этих губ под своими губами.

Посмотрев на этот рот, Себастьяну вдруг пришло в голову, что он сам никогда не был в Грин Парке. Следовало проверить, безопасное ли это место для сестер. Может быть, там собираются подонки худшего рода. Лакей был крепким парнем, но он не впечатлил Себастьяна в качестве грума. А нужно было оберегать пять девушек, шесть, включая служанку.

Он снова посмотрел на мисс Хоуп и сглотнул. Было просто невероятно то, что этот оттенок голубого делал с ее глазами. И кожа ее лица была столь нежного и изысканного оттенка, что как будто излучала сияние.

Он подумал, не был ли этот украшенный цветочками муслин ввезен из-за границы, или это был товар местного производства, что было бы полезно знать. Как текстильному магнату, ему требовалось знать о подобных вещах.

– Я пойду с вами, – заявил он.

Касси тут же посмотрела на него, выражение личика Дори осталось неясным. А три мисс Мерридью переглянулись. Температура в вестибюле заметно понизилась. Какого черта, подумал он. Каждая мисс Мерридью смотрела на него с различной степенью холодного неодобрения.

Мисс Фейт открыла рот, но прежде, чем она что-то сказала, мисс Хоуп заявила. – Это будет замечательно, мистер Рейн, не так ли Фейт?

Ее близняшка пробормотала что-то из вежливости, но вовсе не выглядела счастливой.

Они должно быть, все-таки заметили нож Касси. Он надеялся, что леди не заметили кожаные ножны под складками промокшего платья вчера. Значит, заметили. И винили его.

И справедливо. Он винил сам себя.

Грум принес его пальто, шляпу и перчатки, и Себастьян вышел на неясный утренний солнечный свет. К его удивлению, их не ждал экипаж, и он задумался, могло ли быть так, что у двоюродного деда девушек не было в городе экипажа. Он должен приказать подать свой, так как от Хилл Стрит до Грин парка было далековато, но прежде, чем он заговорил, группа оживленно двинулась по улице.

Лакей и служанка возглавляли процессию, потом шли Касси и Грейс, а потом мисс Фейт, державшая Дори за руку. Касси и Грейс шли рука об руку, и, склонив головы друг к дружке, болтали, как старинные подружки, хотя познакомились только накануне. Он посмотрел на Дори, которая молча и спокойно шла с мисс Фейт. Он отдал бы все, чтобы услышать, как она болтает о девичьей чепухе, как другие две девочки.

– Идете? – позвала его мисс Хоуп. Казалось, что она оставила свою прежнюю напряженность, хотя все еще была холодна и сдержанна, по сравнению с тем, какой она была прежде.

– Простите, я задумался, – объяснил он, когда они поспешили по улице вслед за другими.

– Кажется, что задумались вы о чем-то невеселом.

– Вовсе нет, – кратко ответил Себастьян. Он не собирался пояснять. В последний раз, когда он доверился ей, то чуть не поцеловал, – и где? В Гайд-парке, самом публичном из всех публичных мест! Он уже и так рассказал ей слишком много. И каким-то образом ее рука оказалась сплетенной с его рукой, что слегка нервировало, так как он не помнил, чтобы делал подобное, – и тотчас поклялся никогда больше так не делать.

– Я просто задумался, не приказать ли, чтобы подали мой экипаж. Грин парк, как мне показалось, расположен достаточно далеко, чтобы юные леди и девочки могли бы дойти до него пешком.

Она рассмеялась. – Нам не нужен экипаж. Такое приятное утро, и когда стоит хорошая погода, мы наслаждаемся прогулкой, когда есть возможность. Мы выросли в деревне, знаете ли, и нам очень нравится ходить пешком. Я надеюсь, что вы не возражаете.

– Я не возражаю, – он потянул ее в сторону, чтобы избежать столкновения с мужчиной, который спешил с большим подносом булочек на голове. – Но в это время суток улицы полны таких неуклюжих увальней, как этот, – кивнул на мужчину с булочками. – Торговцы, мальчишки из лавки мясника, слуги и всякого рода отбросы.

– Да, это так. Но это так интересно, не так ли? – фыркнув, ответила она. Он полагал, что она высокородная леди, и должна быть скрыта от такой компании. Он был уверен, что леди Элинор никогда не ходила пешком на такие расстояния до Грин парка, испытывая «удовольствие» от запруженных тротуаров и толкотни с простонародьем, несмотря на то, что управляла сиротским приютом.

Очевидно, что в этот час в Грин парке няни обычно выводили детей на воздух. Он был полон детворы. Девушки Мерридью, казалось, были знакомы с этим местом, и удачно избегали летящих шариков, кегель и обручей и колясок, когда они протискивались к стаду молочных коров. Воздух был полон криков, смеха, пронзительного свиста, и крайне настойчивого звука барабанов, в которые бил палочками батальон низкорослых солдат. Себастьян даже подождал, когда мисс Хоуп остановилась и скормила яблоко деревянной лошадке и рассуждала про ее ход с серьезным юным наездником.

К тому времени, как мисс Хоуп снова продолжила прогулку, Себастьяна охватило задумчивое настроение. Он никогда не представлял, что у детей может быть настолько беспечная жизнь. Если он когда-то и знал об этом, то забыл.

Коровы мычали и толкались в ожидании дойки. Молочницы, под наблюдением владельца стада, сидели на низких стульчиках и занимались дойкой. Кремово-белое молоко лилось в ведра. Люди стояли в очереди, чтобы купить свежего молока, принеся с собой разного рода посуду, в которой можно было принести молоко домой.

– Вот из этого молока и получается утренний шоколад для лондонских леди, – объясняла мисс Фейт сестрам Себастьяна. Казалось, им очень нравились коровы. Он был озадачен. Он всегда думал, что вдова Морган забрала их на ферму своего брата, но все же они казалось, были изумлены тем самым видом, который, по его представлениям, они должны были довольно часто наблюдать, пока росли.

– Разве у коров не чудесные глаза? – заметила мисс Хоуп. – Цвета жидкого янтаря, бездонные глаза. Я бы хотела иметь такие же милые глазки.

Себастьян в изумлении уставился на нее. – Но ваши глаза намного милее... – он запнулся, вспомнив свою решимость не допускать никакой интимности с ней, и скрыл свой промах приступом кашля.

Он пришел сюда только, чтобы присматривать за сестрами. И чтобы узнать источник происхождения этого муслина в цветочек, который был на мисс Хоуп. По деловым соображениям. Он решительно отвернулся от мисс Хоуп и посмотрел на сестер.

Касси нахмурилась, пока наблюдала, как сильные руки молочницы ритмично тянут коровье вымя. Потоки кремового молока стекали в ведро. – Разве бедной корове не больно? – спросила она.

Упитанная служанка Мерридью ответила. – Совсем нет, мисси. Им хуже, если их не подоят.

Касси посмотрела на близняшек, ища подтверждение. Хоуп объяснила. – Лили жила на ферме прежде, чем стала работать в поместье моего деда.

Себастьян приподнял бровь. – Я полагал, что сэр Освальд – ваш двоюродный дедушка.

– Так и есть. Он брат нашего деда, – сказала Хоуп.

Грейс решительно кивнула. – Дедушка – самый огромный, самый ужасный зверь на свете, и мы его ненавидим! – она посмотрела на сестер и добавила. – Но теперь мы не живем с ним, и все в порядке.

Себастьян ожидал, что одна из близняшек что-то на это скажет, но их грум подошел с большим кувшином свежего молока, и момент был упущен. Себастьян почувствовал разочарование. Он бы так хотел услышать что-то еще про их деда. Юная Грейс определенно была очень резкой.

– Теперь, девочки, кто хочет стакан молока? – спросила мисс Фейт. – Я обещаю вам, если вы раньше не пробовали свежего молока, еще теплого от коровы, то сейчас как раз самое время. У Лили есть чашки, а Джеймс будет наливать. Касси? Дори?

Касси и Грейс кивнули. Дори поколебалась, но к удивлению Себастьяна, выступила вперед и протянула руку. Она осторожно отпила молоко, а потом ее сдержанное личико прояснилось, и она выпила все залпом. Лили, служанка, улыбнулась. – Вкус великолепный, не так ли мисси? Хотите еще?

Дори мимолетно улыбнулась ей и снова протянула чашку. Себастьян был поражен. Он наблюдал, как грум наполнил чашку и передал ее девочке. Она приняла ее без колебаний и выпила.

Две чашки молока. Он не видел, чтобы она в один присест столько пила. Он с благодарностью подумал, что это только начало. Он правильно поступил, привезя их в Лондон. Благослови Бог мисс Мерридью, которая пригласила их в парк сегодня утром. Слава Богу, он отправился с ними. Он бы так и не узнал, что Дори пьет молоко. Две чашки свежего молока каждое утро добавят немного плоти на ее хрупкие косточки. И может быть, даже румянец на щечках...

Что за утро: две улыбки и две чашки молока.

Хоуп отступила и наблюдала. Рейны оказались загадочной семейкой. Казалось, Касси и Дори не хотят иметь дела со старшим братом, но он почти никогда не обращался к ним и не разговаривал.

А теперь он смотрел за ними, как большой, безмолвный мастифф, и глядя на его лицо, пока девочки пили молоко, она почти уверилась, что зрелище его тронуло.

Хотя как она поняла это, она не могла сказать; его лицо было невыразительным. Это было сильное лицо, твердое и бескомпромиссное в некотором роде. Упрямое. А глаза – решительными, серыми и непреклонными. Но потом они смягчились... и Хоуп заметила, как они смягчились... и он стал совершенно другим человеком.

– Слушайте. Тут собирается толпа. Интересно, почему? – воскликнула Грейс, схватив Касси под руку. Касси посмотрела вокруг, схватила Дори, и они втроем побежали. Джеймс протянул Лили кувшин, и сказал Хоуп. – Я пойду с ними, мисс, – но мистер Рейн оказался перед ним.

– Я догоню их, – заявил он. – Им не следует так бегать! – он мрачно зашагал прочь.

Фейт посмотрела на сестру. – Будто он боится выпустить их из-под своей опеки.

Сердце Хоуп упало, зная, что в этом замечании была тревожная доля истины. Девушки Мерридью знали все про мужчин, которые получали удовольствие, мучая маленьких девочек.

Фейт тихо сказала. – Ты думаешь, что он бьет своих сестер, как дедушка бил нас?

– Тс, Фейт! Мы ничего о нем не знаем, и мы не вправе делать преждевременные выводы. К тому же, я совсем не думаю, что мистер Рейн похож на дедушку! В чем-то кроме физической формы, – она не могла представить, чтобы дедушка бросился на помощь так, как мистер Рейн, когда он пытался спасти ее от ее так называемой взбесившейся лошади. Тем утром, мистер Рейн был нежным и защищал ее. Таких понятий в словарном запасе дедушки не было и в помине.

– Ты не можешь отрицать, что с этими девочками что-то не так.

– Нет, но мы не знаем, в нем ли причина.

Сестра задумчиво посмотрела на нее. Хоуп знала, о чем она думала. Она защищала его слишком пылко для того, чтобы относиться к нему с безразличием. Она боролась с появившимся румянцем, и мягко ответила. – Я сказала, что мы узнаем больше о девочках и так и будет. По пути назад, ты поговори с Касси, а я поговорю с мистером Рейном.

– Может, лучше я поговорю с мистером Рейном? – нежно предложила Фейт.

Девушка тогда покраснела. – Нет, все в порядке. Я поговорю с ним.

***

Мистер Рейн вернулся, присматривая за девочками, которых он собрал перед собой. Он выглядел злым и озадаченным, Касси и Грейс – бунтующими, но личико Дори оставалось таким же неподвижным и невыразительным.

Это было ужасное зрелище: оно напоминало ей, как выглядела ее близняшка в те дни, когда они жили в Норфолке, когда дедушка приходил в ярость. Фейт становилась неподвижной и молчаливой, как будто уходила в себя, делаясь такой маленькой и незаметной, насколько возможно, чтобы не привлечь внимания дедушки, его жестокости.

Дори сейчас была точно такой же. А ее брат был зол.

Хоуп не могла этого вынести. Она подбежала, и взяла за руки обеих девочек Рейн.

– Я подумала о чем-то замечательном! Мы пойдем к Гунтеру за мороженым! Что вы об этом думаете? – Было слишком рано, чтобы есть мороженное, но она отчаянно пыталась вернуть ребенку счастливый вид.

Себастьян резко ответил. – Благодарю, но нет. Я только что вспомнил, что у меня назначена встреча менее чем через час. Дела. Важные дела. Мне и сестрам необходимо сейчас вернуться домой. Простите, если мы доставляем вам неудобства, но я не собирался проводить все утро в ленивом поиске удовольствий.

Хоуп моргнула.

– Ленивом поиске удовольствий? Прогулка и чашка свежего молока едва ли рассматривается, как легкомысленное развлечение.

Его серьезный взгляд смягчился.

– Нет, вы правы. Та чашка молока... я очень благодарен, мисс Хоуп. Мисс Фейт, мисс Грейс, – он поклонился каждой из них с напряженной точностью. – Тем не менее, мы немедленно должны вернуться. Я намереваюсь нанять экипаж, чтобы отвезти нас домой. Могу я предложить вам поехать с нами?

Вся в мыслях о плане по обнаружению причины поведения девочек, Хоуп собиралась согласиться, когда услышала, как Фейт сказала.

– Спасибо, нет. Мы предпочитаем пройтись.

– Очень хорошо, значит, прощайте, леди. Девочки, реверанс.

Девочки присели в реверансе, и Касси мило поблагодарила их за прогулку. Пока они смотрела, как эти трое быстро направлялись к ближайшему выходу, внезапно Хоуп пришло в голову, что она никогда не видела, чтобы Себастьян Рейн касался своих сестер на людях. Кроме того случая, когда он вытащил Касси из воды, он никогда не держал их за руки, и не шел с ними под ручку. Он только иногда мог потрепать их по головам.

Дедушка тоже никогда не прикасался к своим внучкам. Только бил их.

Она смотрела, как они уходят, разрываясь между противоречивыми чувствами.

– Пошли, Хоуп, идем домой, – тихо сказала сестра.

– Мы ничего не знаем наверняка, – быстро заметила Хоуп. Фейт не высказала вслух свое обвинение, но она знала, о чем думала ее близняшка.

– Нет, у нас нет доказательств.

***

Двадцать минут спустя, пока они в молчании шли домой, элегантный зелено-черный экипаж проехал мимо них. Правил мистер Рейн. На запятках стоял грум в ливрее. Возле мистера Рейна сидела леди Элинор Уайтлоу.

Они наблюдали, как экипаж завернул за угол.

– Его важная деловая встреча, – подколола Фейт. – Интересно, она в курсе, что он относится к ухаживанию за ней, как к деловому вопросу?

– Я так рад, что вы решили сопровождать меня сегодня утром, леди Элинор, – Себастьян перевел лошадей на медленную рысь, когда они заехали на узкую, вымощенную улочку в восточной части города. Это, конечно, были не трущобы, но и не та часть города, где он ожидал встретить кого-то вроде леди Элинор. Неудивительно, что она взяла с собой лакея, а не служанку. Он немного поразмышлял. Она казалась такой склонной к строгому соблюдению приличий особой. Но лакей мог защитить так, как служанка не смогла бы.

На ней снова было серое. Серое платье, серая ротонда, серая шляпка. Все просто скроено, без всяких украшений.

Леди Элинор изящно кивнула в ответ на его слова, осторожно отодвинувшись от него, пока они поворачивали за угол. Она все время так поступала, избегая даже малейшего прикосновения к его плечу, вне зависимости от того, как сильно покачивался экипаж. Это могло быть проявлением приверженности правилам приличия, но Себастьян подозревал, что ей просто не нравились прикосновения. И это усложняло ухаживание, но не было настоящим препятствием к тому браку, к которому он стремился. Он собирался жениться по практическим соображениям, а не из-за страсти.

Он вдруг подумал о Хоуп Мерридью. И тут же отбросил эту мысль. Если бы у него не было обязательств, и он был бы свободен, то он всем сердцем последовал бы за ней. Но она была... он пытался найти подходящее слово. Сверкающий эльф, хрупкое создание из полного смеха и хорошего настроения мира, в котором ему, Себастьяну просто нет места.

Если бы он завлек подобное изящное существо в тот хаос, в который он превратил жизнь троих человек, то это погасило бы тот огонь жажды жизни, который горел в ней, а этого он бы не смог вынести.

И так тяжко вынести ее теперешние холодные взгляды. Это была его вина и последствие выполнения его плана. Ему пришлось рассказать ей о леди Элинор. Себастьяну был необходим этот барьер между ними, чтобы защитить Хоуп. Днем ранее на берегу озера он почти скомпрометировал ее в парке. Он бы поцеловал ее, что запутало бы все еще больше.

Снова тянешься к луне, Себастьян Рейн. И когда он научится?

Он заставил себя подумать о настоящем. О женщине, которая в данный момент находилась рядом с ним.

– Я уверен, что мое присутствие акцентирует внимание на моих мотивах, леди Элинор. Я сознаю, что мое предложение кажется вам сомнительным, и не все ваши коллеги согласны его принять.

Серая шляпка леди Элинор подпрыгнула в знак согласия.

– Я должна признаться, что была против, когда вы впервые высказали свое предложение, но теперь я лучше понимаю ваши мотивы, и я передумала. Я уверена, что наши расходы уменьшатся благодаря вашему участию, и я знаю, что некоторые из наших патронесс сейчас испытывают определенные финансовые трудности: это вроде связано с инвестициями и последней войной, – она поморщилась, и покачала головой. – Если вы купите заведение, то облегчите их бремя.

– Рад помочь.

Она не знала его истинных мотивов, и никто не знал. Себастьян даже сам испытывал неуверенность. Он только знал, что должен купить именно этот сиротский приют. И никакой другой.

Все-таки, именно в этом заведении какое-то время жили его сестры.

Леди Элинор понятия не имела, какое отношение он имеет к этому месту. Расследование Мортона Блэка выявило, что мать леди Элинор умерла прежде, чем Касси и Дори оказались в приюте. Девочки оказались там, и были названы по-новому, хотя их первоначальные имена были записаны в регистрационную книгу. Мортон Блэк хотел уничтожить ту страницу, но, как оказалось, в этом не было необходимости. Потому что никакой связи между Кэрри и Дорин Морган и Кассандрой и Эудорой Рейн не существовало.

Себастьян натянул поводья, и экипаж оказался перед высоким, узким, мрачным зданием.

Он спрыгнул и протянул руку, чтобы помочь спуститься леди Элинор. Она едва дотронулась до него. Даже ее перчатки оказались серыми.

– Простите мою неосведомленность, но вы сейчас носите полутраур, леди Элинор?

Она покачала головой.

– Нет. Вовсе нет. Хотя еще года не прошло после смерти моей матери, это верно, но я вовсе не верю в обязательный траур, предписываемый обществом. А если вы о цвете одежды, то я сама выбрала его. Я всю жизнь носила серое, как и моя покойная мать. Цвета разжигают страсти в мужчинах.

Себастьян приподнял бровь.

– Неужели?

– Да, моя покойная мама, леди Эннисмор, досконально изучила этот вопрос. Если бы все женщины это понимали, и избегали одежды яркой расцветки, наша жизнь была бы намного более спокойной и рациональной

– В самом деле, – уклончиво пробормотал Себастьян. Если бы все носили серое, подумал он, жизнь стала бы еще страшнее. А также совсем не пошло бы на пользу текстильной торговле.

Вероятно, его сомнения отразились на лице, так как когда они поднимались по ступенькам перед входом в здание, леди Элинор серьезно пояснила.

– Это истинная правда. Моя мать провела кое-какие научные изыскания и опубликовала книгу; вы могли слышать о ней: “Принципы рациональности для просвещенных леди”.

Себастьян признался, что не слышал о такой книге.

– Значит, я подарю вам копию, потому что надеюсь, что приют будет продолжать функционировать в соответствии с принципами моей матери. Я уже провела некоторые нововведения, но не все леди с ними согласились. Ой, я отвлеклась, так как мы с вами обсуждали цвет моей одежды. Мама выяснила, что серый цвет оставляет мужчин равнодушными.

Себастьян не мог с этим поспорить. Пришлось признать, что никто ничего не мог сказать по поводу серого цвета. И еще раз рассмотрев весь ее серый наряд, он признал, что испытывает полное равнодушие и к наряду, и к его обладательнице.

Она потянула за веревочку звонка. Звон раздался во всех, даже отдаленных уголках дома, и в то же мгновение дверь открыла крупная женщина, одетая в черное шерстяное платье.

Она молча провела их в большую комнату, в которой его ожидали шесть леди. Их возраст колебался между дородной матроной лет пятидесяти и старой высушенной худышкой, которой было далеко за восемьдесят. Три женщины были одеты в платья простого, серого цвета, ничем не украшенные, одна – в черном, а оставшиеся две в платьях такой яркой расцветки, что Себастьян даже заморгал от такого контраста.

Когда он зашел, то шесть пар глаз прищурились в разной степени одобрения и подозрения. Себастьян привык к тому, что незнакомцев подвергают тщательной проверке. Ему было все равно, пока он получал то, чего хотел.

– Леди, – заговорил он после того, как завершились представления. – Вы уже некоторое время знаете о моем интересе, поэтому я не стану тратить время на предисловия. Я бы хотел приобрести это заведение. У вас будет моя гарантия в письменном виде, что оно будет функционировать под моим началом, и у вас также есть сведения о моей личности от Леди Элинор. К тому же, я желаю, чтобы трое из вас продолжили свою работу в приюте в качестве советниц, и мне осталось только сделать предложение, – он назвал сумму, и по звукам сдержанных вздохов, она была более чем достаточной. Он поднялся. – Может быть, кто-то покажет мне здание, пока вы обсудите мое предложение. Как вы знаете, я никогда не был тут дальше порога. А ему было любопытно увидеть то заведение, в котором оказались его сестры.

– Я вас провожу, – сказала леди Элинор. – Все здесь знают мое мнение насчет продажи.

Она провела Себастьяна по приюту, объясняя ему задачи, стоящие перед приютом, и отвечая на его вопросы. Ему был интересен сам приют, а вовсе не теоретическая база содержания воспитанниц приюта, потому что он ничего не знал про воспитание девочек. И пока его обитательницы были одеты в чистую одежду, находились в тепле, были хорошо накормлены и о них заботились, он не возражал против принципов, установленных в приюте. Он оставлял управление приютом другим, у кого были знания и представление о том, каким он должен быть.

А леди Элинор, как оказалось, очень четко все себе представляла.

– В том-то и дело, мистер Рейн, что эти девочки, вовсе не по своей вине, познакомились с самой жестокой стороной человеческой природы. Мы должны преодолеть этот дисбаланс, чтобы они смогли оправиться после суровых испытаний и вырасти, чтобы прожить жизнь с пользой и с достоинством.

Она говорила о том, насколько спокойная жизнь, включающая повседневную учебу и работу, поможет справиться с крайностями в поведении девочек. Она объясняла, как в результате пребывания в приюте они вырастут достойными и независимыми. Для Себастьяна все казалось прекрасным. По его мнению, она точно знала, как вести себя с его сестрами и заботиться о них. Он принял верное решение, несмотря на то, насколько болезненно оно далось ему.

Он не мог представить, чтобы мисс Хоуп Мерридью могла бы довольствоваться спокойной повседневностью, учиться и работать. Если честно, он не думал, что сама Касси довольствуется этим, но то, что он увидел, убедило его, что это было возможно.

Она провела его в комнату, где девочки, сидевшие рядами, шили, пока леди читала им вслух книгу.

– «Совершенствующие истории», – тихонько объяснила леди Элинор. – Каждая рассказывает о девушке, которая свернула с правильного пути, и в каждой содержится урок морали. Ее написала моя мать. Мы читаем попеременно то произведения моей матери, то Библию. Заменяем порочность их прошлой жизни моральными устоями.

Себастьян кивнул. Что он мог понимать в воспитании девушек?

– Девочки обучаются всем домашним занятиям, начиная от готовки до уборки и шитья платьев, а потом они идут в подмастерья в торговлю, в зависимости от их талантов и навыков. Разумеется, они работают целый день. Мы не позволяем лениться, так как лень ведет к порочности, это общеизвестно. Мы разрешаем перерыв на приемы пищи, и конечно для физических упражнений, – моя мать всегда считала такие занятия необходимыми для женщин. Она описывала огромное количество заболеваний, возникающих из-за отсутствия этих упражнений.

Он подумал, что это был нужный принцип. Перерывы на физические упражнения – это больше, чем получали многие работники фабрик, которых он знал. Некоторые мальчики и девочки, которых он знал ребенком, покалечились от четырнадцатичасового рабочего дня на фабрике, так как у них не было времени подвигаться или размять ноющие мышцы. В тот самый момент, как он стал менеджером мельницы, он ввел короткую зарядку и перерывы на еду, и это окупилось. На его мельницах больше не было детей-калек.

Он вдруг вспомнил, как дети радостно бегали по парку, и спросил:

– Значит, вы выводите их на прогулки?

Она решительно покачала головой.

– Нет, так как снаружи много соблазнов, и многие девочки снова свернут с правильного пути при малейшей возможности. Мы не выпускаем их, пока не уверимся, что они крепки морально и готовы сопротивляться искушению. Мир полон неразборчивых в средствах людей, которые пользуются не защищенными и доверчивыми девушками.

Себастьян подумал о сестрах, и сердечно кивнул в знак согласия. Страсть, с которой леди Элинор заботилась об этих девочках, тронула его. Он был уверен, что с некоторым поощрением, она направит свое сочувствие и на его сестер. Бог свидетель, что им нужен был кто-то, а они бы не стали иметь с ним дела. А леди Элинор составляла невозможную комбинацию, высокородная леди-аристократка, понимающая, насколько мир мог быть жестоким и ужасным.

Она не была хрупким шелковым эльфом, созданным лишь для радости и веселья.

Леди Элинор резко кинула. – Я рада, что вы одобряете. Теперь, давайте вернемся и посмотрим, какое решение принял совет по поводу вашего предложения? Себастьян согласился. Совет принял решение в тот момент, когда он назвал сумму, цинично подумал он. Но то время, которое он провел, осматривая здание, не было потрачено зря. Он не только удовлетворил свое любопытство, но ему также показалось, что он постепенно завоевывает леди Элинор. Она охотно танцевала с ним или ездила на прогулку, когда бы он ее не пригласил, но оставалась холодной и сдержанной до настоящего момента. Она почти проявила дружелюбие, объясняя программу деятельности приюта.

Он все еще понятия не имел, что она о нем думала, но одно было ясно: у нее было невысокое мнение о мужчинах.

Себастьян был не таким мужчиной, который сдается, встретив препятствие. Он был уверен, что если постарается, то со временем завоюет уважение и почтение леди Элинор, а именно этого он и хотел. Он не желал жену, которая начнет давить на него, требуя признаний и выражений чувств. Он намеревался жениться по практическим соображениям.

Он не возражал против ее эксцентричности, пока она не выходила за рамки приличий и ее принимали в свете. Ее эксцентричность даже нравилась Себастьяну, нравилось то, насколько непоколебимо она следовала своим принципам. И если забота о бедных девочках-сиротах была страстью ее жизни, значит, в ее защите должна быть брешь.

Она не сможет устоять перед его предложением выйти замуж, когда он его сделает, зная, что как его жена, она получит полную свободу в управлении сиротским приютом, и сможет вводить Рациональные Принципы сколько ее душе угодно.

Он мог бы даже назвать приют ее именем. Это, несомненно, будет прекрасным свадебным подарком: “Заведение леди Элинор Рейн для нуждающихся девочек”.

***

Джайлс рассмеялся.

– Заведение Леди Элинор Рейн для нуждающихся девочек? Ты дикий, романтичный пес! Что это за свадебный подарок? После этого все светские леди будут требовать свой собственный сиротский приют!

Себастьян строго посмотрел на него.

– Такого рода подарок леди Элинор оценит.

Джайлc расхохотался.

– Ты без сомнения прав. Она явно необычное создание.

Себастьян нахмурился.

– Мне необходимо ускорить процесс ухаживания, и поскорее его закончить. Как думаешь, может мне послать ей цветы или что-нибудь еще? В знак благодарности за то, что она сопроводила меня в приют сегодня? Своего рода проявление моего ухаживания за ней.

Джайлc покачал головой.

– Нет, она скажет, что цветы – нерациональны.

Себастьян поднял брови.

– Как ты можешь зна...

– Она уже встречалась с девочками? – прервал его Джайлc.

– Нет, еще нет.

– Так чего же ты ждешь? Они же являются первопричиной всего этого.

Себастьян помолчал в нерешительности.

– Я не уверен, что девочки готовы к встрече с людьми.

– Но ты же мне говорил, что они очень часто встречались с семейством Мерридью. Если это не люди, то я прямо не знаю.

– Ты прав. Я немедленно кое-что устрою, – он минуту подумал. – Я пошлю леди Элинор записку, и приглашу ее на прогулку.

– Куда?

Себастьян пожал плечами.

– Ты знаешь Лондон лучше меня. Предложи что-нибудь.

Джайлc, смеясь, покачал головой.

– О, нет. Ты не заставишь меня нести ответственность за это. Почему бы не сказать леди Элинор, что ты хотел бы отвезти ее и своих сестер куда-нибудь, и спросить ее совета. Она живет в Лондоне, и наверное знает, что может понравиться девочкам.

– Великолепная мысль, Джайлс. Я сейчас же пошлю ей записку.

***

– Мы должны благодарить сэра Хэнса Слоуна за эту великолепную возможность, – объясняла леди Элинор. – Он был доктором, натуралистом, и коллекционировал в основном образцы растений, а когда умер, примерно шестьдесят пять лет назад, то завещал для нации семьдесят одну тысячу экспонатов, библиотеку и гербарий королю Георгу II, – дедушке нашего Регента.

Она выжидающе посмотрела на Касси и Дори. Они ничего не сказали. Касси с выражением страдания на лице посмотрела на Себастьяна.

– Очень интересно, – сказал он.

– Да, это потрясающе, – восторженно заговорила вновь леди Элинор. – Были назначены доверенные лица, чтобы проследить за исполнением завещания, и после долгих споров, постановлением Парламента был создан Британский музей, – она указала на здание. – Передовой памятник рациональных исследований в мире.

– Гм, – кивнул Себастьян. – Очень впечатляет.

– По моему мнению, залы с растениями наиболее интересны, поэтому мы начнем с них, – заявила леди Элинор. – Я так полагаю, что вы, девочки, изучаете ботанику?

– Нет, – коротко ответила Касси.

Леди Элинор фыркнула.

– Я полагаю, что вы рисуете акварелью или вышиваете, а также занимаетесь итальянским и музыкой. Я не имею ничего против последних двух занятий, изучать другой язык – это рационально, но моя покойная мама не одобряла музыку, хотя должна признаться, что сама я испытываю к ней слабость.

– Нет, – снова ответила Касси.

Ее собеседница удивилась.

– Ой. Ну, давайте начнем наши занятия ботаникой тут. Классификация растений очень интересная наука. Основателем современного ботанического исследования, что странно, был швед, доктор Каролус Линнэус, доктор медицины, который...

– Почему это странно? – прервала ее Касси.

– Потому, Кассандра, что он не был англичанином, и невежливо молодым леди прерывать старших, – вежливо объяснила леди Элинор. – Доктор Линнэус умер сорок лет назад, создав систему изучения и классификации мира природы. Она называется по-латыни «Systema Naturae». После его смерти его работы, а также некоторые его ученики оказались в Англии. Например, один из них сопровождал в путешествии капитана Джеймса Кука, – вы же знаете о нем, я надеюсь.

– Нет, – ответила его сестра. – Он тоже умер?

– Да, – ответила молодая женщина, совершенно не замечая иронии. – Он умер вскоре после доктора Линнэуса, как мне кажется, около сорока лет назад.

– Все в Британском музее мертвы? – спросила Касси.

Леди Элинор казалась ошеломленной, но только на мгновение.

– Ну, да, разумеется. Кроме тех людей, которые там работают и посетителей. Теперь, давайте посмотрим выставку растений. В этой коллекции просто изумительные экземпляры.

– Мертвые растения?

– Да, Кассандра, конечно же. Растения плохо сохраняются в живом виде, не так ли? А их привезли со всего мира.

– Так они все коричневые, а не зеленые.

– Да.

– Моя подруга Грейс говорила, что тут есть египетские мумии, и большие мраморные статуи, которые лорд Элджин привез из Греции. Она сказала, что они хоть и повреждены, но все равно очень интересные.

Леди Элинор поджала губы, и заявила.

– Такие вещи не стоит смотреть молоденьким девушкам, – и прошла уверенной походкой к ботаническому отделу.

Касси повернулась к Себастьяну и долго молча смотрела на него.

Он ответил ей таким же молчаливым взглядом, прищурив глаза, но через минуту она пожала плечами, и побрела за леди Элинор, таща на буксире Дори. Она мастерски продемонстрировала мучительное немое презрение, но Себастьян не смог разозлиться на нее. Его сестричка-спорщица вела себя довольно прилично, принимая во внимание унылую атмосферу этого мероприятия.

Почему, черт возьми, леди Элинор выбрала это место для посещения?

Он получил ответ через два часа осмотра сморщенной коричневой растительности.

– Вы наверно размышляете, почему я столько знаю про этот музей и все его экспонаты.

– Нет, – пробормотала Касси себе под нос.

К счастью, леди не расслышала ее. И продолжила.

– Моя покойная мама приводила меня сюда раз в месяц. Мы приходили сюда вместе, как мать и дочь, – она улыбнулась девочкам. – Моя мать, леди Эннисмор, была известна как преподаватель и писательница, знаете ли. Она всегда была очень занята, читая лекции, встречаясь с людьми или работая над очередной книгой. Когда я была в вашем возрасте, то почти ее не видела. Но она всегда выделяла время для этого посещения. – Она посмотрела на это большое гулкое здание с любовью. – Я ждала того часа, который мы проводили здесь каждый месяц, только вдвоем. Это место для меня почти как дом.

Касси посмотрела на нее.

– Вы только здесь виделись с матерью наедине?

Леди Элинор покачала головой, и сказала с легким упреком.

– Когда ваша мать настолько известна, и у нее есть Призвание, нужно приносить что-то в жертву. Я горжусь тем, что я – дочь леди Эннисмор. Меня воспитали так, чтобы продолжить ее работу.

Возникла небольшая, неловкая пауза.

– Теперь я понимаю, почему вы так любите это место, – наконец заговорил Себастьян. – Спасибо, что привели нас сюда.

– Ой, но мы ведь еще не закончили.

Касси сердито молча посмотрела на него. Он осознал, что у нее почти закончился запас приличного поведения. Ее минутное сочувствие к их сопровождающей не продлится долго. Ему нужно было доставить ее домой прежде, чем она устроит что-нибудь возмутительное.

– Я думаю, что девочкам достаточно ботаники на сегодня, и пора вернуться домой и освежиться.

– Прекрасно, – согласилась леди Элинор. – Хотя там еще столько всего стоит посмотреть. Но я вовсе не возражаю против чашечки чая.

Себастьян быстро увлек их к экипажу. И пока Касси забиралась в него и садилась на свое место, он тихонько сказал.

– Ты сегодня вела себя хорошо, Касси. Если так будет и дальше, то мне стоит подумать о том, чтобы вознаградить тебя и Дори.

К несчастью, леди Элинор услышала его.

– Вознаградить? Я знаю именно то, что нужно. Я подарю вам обеим экземпляры книги моей матери «Истории усовершенствования для юных девушек».

По тому, как закатила глаза его сестра, Себастьян сразу понял, что с нее уже достаточно идей об образовании от леди Эннисмор. Он задержал дыхание, и посмотрел на Касси, безмолвно говоря ей, что если она вежливо поблагодарит, он в самом деле подумает об особом вознаграждении. Если нет...

Касси холодно посмотрела на него, и сказала с поразительной вежливостью. – Благодарю, леди Элинор. Я уверена, что эти истории такие же интересные, как и ваши лекции по ботанике.

К облегчению Себастьяна, леди Элинор опять не заметила иронии Касси. Хотя его благодушное состояние тут же прошло, так как леди, вдохновленная похвалой, стала вновь рассуждать о растительных экспонатах.

Касси выдержала пять минут, а потом ясным голосом заявила.

– Леди Элинор, а вы знаете, что я ношу нож у бедра? – она было начала поднимать юбку, чтобы его показать.

– Достаточно, Касси, – бросил Себастьян. Он страстно желал задушить ее. Именно это заявление заставило несколько прежних гувернанток упасть в обморок, в основном потому, что она поднимала платье, без смущения обнажая бедро, и демонстрировала остроту клинка.

Касси настороженно наблюдала за ним, и, слава Богу, она оставила юбку в приличном виде.

– Прошу прощения, леди Элинор, – начал он извиняться, но запнулся, когда увидел, что нет никаких признаков потери сознания. Она с интересом глядела на очертания предмета, вырисовывающегося под муслином около руки Касси. Казалась, что она вовсе не удивилась заявлению девочки.

Себастьян вспомнил, что именно поэтому ухаживал за ней. Если она должна была доказать, что в состоянии справиться с возмутительными поступками Касси, то это был как раз тот случай.

Она наклонилась вперед, и сказала.

– Разве это не создает неудобство из-за того, что нужно поднять все эти нижнее юбки, чтобы достать его? В ее голосе не было ни иронии, ни сарказма.

Касси нахмурилась. Она ожидала совершенно противоположной реакции. Она подозрительно взглянула на Себастьяна, как будто подумала о том, что он сговорился с леди Элинор. Себастьян сохранял, насколько это было возможно, бесстрастное лицо. Казалось, леди была в состоянии все уладить, и он решил, что сейчас лучше не вмешиваться в разговор. Касси решила испытать ее.

– Нет, я могу легко его достать. Видите? – она потянулась под юбку, и вытянула нож, стремительно помахав им. Клинок засверкал в полуденном свете.

Леди Элинор кивнула.

– Да, несколько громоздко, но подходит для самозащиты. Кажется, он острый и в хорошем состоянии, – она потянулась, и взяла нож из руки удивленной Касси, со знанием проверив лезвие, и протянула его обратно. – Да, очень хорошо. Тупой нож бесполезен. Она повернулась к Дори, и улыбнулась. – А у тебя Дори, тоже есть нож?

– Нет! – Себастьян и Касси громко воскликнули в ужасе. Себастьян добавил. – А зачем он ей, черт побери?

Леди Элинор посмотрела на их шокированные лица в изумлении. – Ой, простите. Я решила, что вы – прогрессивная семья.

– А что это такое? – спросил он.

– О, моя мать была решительной сторонницей того, что леди должна иметь средства самозащиты.

– Средства самозащиты?

Она кивнула и сдержанно объяснила. – В этом мире много насилия, и женщины должны уметь себя защитить, так как мужчины подвержены влиянию животных инстинктов, склонны к насилию, и женщины не могут полагаться на их благовоспитанность.

Будучи возмущенным столь компрометирующими высказываниями о своем поле, Себастьян саркастично отметил. – Значит, у вас тоже есть нож, притороченный к ноге.

– О, нет. Как я уже сказала, такой крупный нож для меня слишком громоздкий. Я ношу это, – и она вынула из шва в своем корсаже длинную, остроконечную шляпную булавку. И благожелательно улыбнулась Касси.

– Она также остра, и более удобна. Во всех моих платьях, дневных или вечерних, предусмотрена возможность носить такую. Если я уезжаю за границу, путешествуя или останавливаясь в сомнительной с точки зрения безопасности местности, я также ношу небольшой пистолет.

Но выражение лица Касси избавило его от раздражения, так как маленькая бунтовщица просто не знала, что ответить. Она, раскрыв рот, смотрела на сторонницу женской самозащиты. Касси смотрела шокированно и не одобрительно. Победив подобной тактикой нескольких гувернанток, она не ожидала, что ее превзойдет по количеству оружия для самозащиты, – такая маленькая, чопорная аристократка. Мортон Блэк оказался прав. Леди Элинор очень подходила для Касси. Даже ее эксцентричность могла быть расценена в качестве достоинства.

Но ему стало любопытно.

– А вам когда-либо приходилось прибегать к самозащите?

– Нет. Но моя мать говорила мне, что однажды это может произойти, поэтому я всегда настороже.

– Понимаю, – хотя его инстинкты защитника протестовали против того, чтобы женщины вокруг него были вооружены, но он не мог этого не одобрить. Он не всегда был в состоянии защитить женщин под своей опекой; благоразумно было то, что они оказались готовыми к опасности, даже хотя это ранило его мужское самолюбие.

Их прервал крик.

– Эй, Бастиан, подожди! – Это был Джайлс, который махал им, пока их ландо замедлилось, повернув на Беркли Стрит, и направляясь к дому на Хилл стрит. Себастьян подал знак кучеру остановиться.

Джайлс ехал верхом на превосходном черном мерине, и рысью двигался за их экипажем.

– Добрый день девочки, леди Элинор. Удивительное платье, леди Элинор. Просто замечательный фасон и цвет.

Леди Элинор, на которой было надето одно из ее обычных бесформенных одеяний, фыркнула, отвернулась, и устремила свой взгляд в точку на горизонте.

– Касси, Дори, вы тоже хорошо выглядите, – Джайлс подмигнул им обеим. – Теперь, куда направляетесь, красавицы?

Ответил Себастьян.

– Мы посещали Британский музей, а теперь собираемся немного отдохнуть.

– Я тоже слегка подустал, – воскликнул Джайлс. – И куда вы направляетесь? Могу я к вам присоединиться?

Себастьян планировал выпить чаю с пирожными дома, но, услышав вопрос Джайлса, вдруг вспомнил о предложении мисс Хоуп Мерридью днем ранее. А они находились почти на Беркли Сквер. Он посмотрел на девочек.

– Я думаю, что мы пойдем есть мороженое у Гюнтера.

Касси и Дори с изумлением подняли головы. После своей отвратительной выходки с демонстрацией ножа Касси не ожидала никакого вознаграждения, но так как ее поступок произвел эффект, противоположный ожидаемому, Себастьян решил, что не стоит придавать ему особого значения.

Он спросил.

– Леди Элинор, вы согласны с этим предложением? Я знаю, что заведение Гюнтера находится где-то неподалеку.

Леди Элинор хмыкнула, напряженно пожала плечами, и он решил, что таким образом она выразила свое согласие. Она продолжала презрительно относиться к Джайлсу. Эти двое никак не могли поладить.

– Это здесь, на углу площади, – заметил Джайлс.– Рядом с этим заведением установлен знак с изображением ананаса. Бастиан, ты найди для леди симпатичный уголок в тени, а я пришлю к вам официанта.

– Что? Мы не зайдем в кондитерскую?

Джайлс покачал головой.

– Мы могли бы, конечно, но в такой замечательный день все едят мороженое снаружи, на открытом воздухе, расположившись где-нибудь в тени. Не волнуйтесь, официанты принесут вам все, что вы выберете, – и он ушел прочь.

Они нашли место, где можно было остановить экипаж под прохладной тенью широких кленов, и скоро обнаружили, что, как и говорил Джайлс, многие ели мороженое и пирожные на свежем воздухе. Леди сидели в экипажах, и длинными итальянскими ложками зачерпывали небольшие порции сливочного лакомства. Элегантные джентльмены, стоящие без дела у парковой изгороди, болтали с леди, пока ели мороженое.

– Прекрасное местечко, – заявил Джайлс, вернувшись. Его лошадь была привязана к колышку в нескольких ярдах от них. За ним быстро шел официант. – Ну, теперь, кто какое мороженое будет заказывать? Какое у вас самое любимое?

Себастьян просто смотрел. И девочки тоже. Леди Элинор ничего не сказала. Наконец, Касси заговорила.

– Я никогда не ела мороженого, поэтому не знаю, какое оно бывает.

– Никогда не ели мороженого? – Джайлс воскликнул в притворном ужасе. – Бастиан, они в Лондоне уже... сколько дней? – и они до сих пор не попробовали мороженого!

– Я тоже никогда не ел его, – признался Себастьян.

Джайлс повернулся к Леди Элинор.

– Давайте, ваша обязанность, как жительницы Лондона, исправить эту шокирующую ситуацию. Как вы думаете, мороженое с каким вкусом понравится юным леди?

Леди Элинор холодно ответила.

– Не имею представления, мистер Бемертон. Я тоже никогда не пробовала мороженое. И не собираюсь. Моя мать не одобряла слишком горячую или слишком холодную еду. Мороженое не является рациональной пищей.

– Это так и есть, – пылко согласился Джайлс. – Это пища Богов! Что ж, для всех это впервые – и это великолепно! Официант, какие виды мороженого у вас есть?

Официант предложил ознакомиться с меню. Себастьян не успел посмотреть все: там было мороженое из воды, и мороженое с разными вкусами: клубничное, барбарисовое, фисташковое, бергамот, королевское кремовое, шоколадное, с жареным фундуком, с пармезаном, жасминное, кофе с молоком, с чаем, ананасовое, особенное мускатно-виноградное, и с лимонной водой, а также там были какие-то французские названия, которых он не понял.

Ассортимент был настолько широким, что никто не мог сделать выбор, поэтому Джайлс взял инициативу на себя.

– Прекрасно, для леди, я рекомендую клубничное...

– Я бы предпочла фисташковое, пожалуйста, – как всегда возразила Касси.

– Превосходно! Значит, официант, два клубничных, одно фисташковое, а нам, Бастиан, замороженный апельсиновый пунш – туда также добавляют ром.

Себастьян кивнул.

– Хорошо.

– Если вы заказываете второе клубничное мороженое для меня, я не стану его есть, – заявила леди Элинор. – Как я уже сказала, мороженое – не рациональная пища.

Джайлс задумчиво посмотрел на нее. От этого взгляда, нос леди Элинор поднялся вверх еще на дюйм.

– Прошу прощения. Вы едите темный хлеб, леди Элинор? – сдержанно спросил он. – Я могу попросить официанта принести его вам.

– Да, спасибо, – сказала она, сразу же смягчившись.

Джайлс сказал что-то официанту, который кивнул и убежал, петляя среди экипажей и фаэтонов, после чего он пересек забитую транспортом улицу, и направился в кондитерскую Гюнтера.

– Значит, все устроено, – заметил Джайлс, и забрался в открытый экипаж. Он втиснулся между Дори и Касси, и оказался напротив леди Элинор, которая презрительно отодвинула свои колени подальше, чтобы не коснуться его. Он ничего не заметил, и стал расспрашивать девочек о прошедшей экскурсии. Себастьян был тронут, когда заметил, что Джайлс расспрашивает Дори, как и Касси, формулируя вопросы так, чтобы она могла кивнуть в знак согласия, или отрицательно покачать головой. Все-таки, Джайлс – хороший парень.

– Мистер Бемертон, вы знаете, что леди Элинор также, как и я, носит оружие? – выпалила Касси.

Джайлс моргнул и посмотрел на леди Элинор.

Она вздернула нос еще выше и ничего не ответила, но на ее щеках появился легкий румянец.

– Вы не поделитесь со мной, Касси, где именно она носит свое оружие? В том же месте, что и вы? – он провокационно уставился на бедра леди Элинор.

Она попыталась защититься от его взгляда, еще больше прикрыв юбками ноги. – Определенно нет! Кассандра, обсуждать такие вопросы на людях неприлично.

– Длинная шляпная булавка. В ее корсаже, – прошептала Касси.

Джайлс уставился на корсаж леди Элинор. – Я ничего там не вижу, – прошептал он в ответ, и подмигнул Себастьяну.

Тот пнул своего друга в лодыжку, и решительно поменял тему. Они говорили о лошадях, пока не пришел официант; его поднос был уставлен стеклянными вазочками, наполненными разноцветными сливочными лакомствами. Джайлс раздал салфетки, потом передал мороженое; кремово-розовое Дори, бледно-зеленое в крапинку – Касси, две бледно оранжевые горки, выполненные в форме кристаллов льда, для себя и Себастьяна. И одна вазочка с мороженым цвета поджаренных бисквитов.

Леди Элинор посмотрела на это свысока.

– А это для кого?

Джайлс улыбнулся.

– Вы сказали, что едите ржаной хлеб. Это мороженое из ржаного хлеба, – он опустил ложку с длинной ручкой в лакомство, и искушающе поднял ее к лицу леди Элинор.

– Разве это не выглядит великолепно?

Леди Элинор с чопорным личиком ответила:

– Нет! Я согласилась поесть хлеба, а не...гм!

Себастьян должен был бы рассердиться на своего друга, но ошеломленное выражение лица леди Элинор заставило его рассмеяться. Девочки тоже захихикали.

Леди Элинор с достоинством проглотила содержимое ложки, которую Джайлс так неуважительно засунул ей в рот, пока она говорила. Когда она его проглотила, на ее лице показалось неожиданное выражение.

– Я же говорил, что вам понравится, – самодовольно заметил Джайлс.

– Это не рациональная пища, – невнятно пробормотала леди Элинор, глядя на вазочку в его руках. Она облизнула губы.

– Можете теперь его съесть, – посоветовал Джайлс, – так как в противном случае оно пропадет. Позволить пропасть хорошей пище – это ужасный грех, – он наклонился вперед, и передал вазочку в руки леди Элинор.

– Вы можете, если захотите, потом применить против меня свою булавку.

Неожиданно повернувшись к девочкам, он сказал.

– Ну и как вам первая проба?

Леди Элинор смотрела на вазочку одновременно с подозрением и желанием. Она мельком посмотрела на Джайлса, чтобы узнать, не наблюдает ли он за ней, но так как он, казалось, был совершенно поглощен общением с сестрами Себастьяна, и даже не смотрел в ее сторону, она снова зачерпнула полную ложку мороженого и съела. На ее лице появилось выражение блаженства, что изумительно его оживило. Она снова посмотрела на Джайлса, но он повернулся к Касси, поэтому она съела еще ложечку, а потом еще одну.

Касси попробовала свою порцию, и сказала.

– Ой, я думала, что на вкус оно будет как снег. Но это... угм... Это очень...гм... вкуснейшая штука, которую я когда-либо... гм... пробовала! Она с жадностью поедала свое фисташковое мороженое, как будто опасаясь, что оно исчезнет.

Себастьян посмотрел на Дори. Она ела, не спеша, понемногу, позволяя мороженому таять во рту, и подолгу смаковала его. Он улыбнулся, заметив выражение экстаза на ее лице.

– Давай, Себастьян. Твое мороженое растает, если ты не поторопишься.

Тут Себастьян вспомнил о своем замороженном апельсиновом пунше, и принялся за него. На вкус он было сладким, но пикантным, со вкусом рома на языке. В самом деле, пища Богов.

Какая ирония, что именно Хоуп Мерридью он должен благодарить за очевидный успех первой прогулки девочек с леди Элинор.

Экскурсия леди Элинор по музею оказалась ужасным провалом, а он был уверен, что там были другие экспонаты, которые вызвали бы у девочек интерес. И он вообще не одобрял манеру, с которой леди Элинор обращалась с девочками: длинные лекции и решительное неодобрение – именно так поступали все семь гувернанток, которые потерпели неудачу. Он подумал о том, как управлялось Заведение для нуждающихся девочек. Касси уже была на грани откровенного бунта.

Единственной удачей леди Элинор являлась ее реакция на демонстрацию ножа.

Это была безрадостная мысль. И такими же были ее отношения с матерью. Если она считала поведение своей матери по отношению к ней самой образцом для подражания...

Если бы с ними была мисс Хоуп, то прогулка была бы совсем другой, он был в этом уверен. Веселой. И смех звучал бы беспрерывно.

Он вдруг вспомнил, как Джайлс хитрым спосбом заставил леди Элинор есть мороженое с ложечки.

И именно Себастьян бы кормил мороженым Хоуп Мерридью, а не Джайлс.

Он нахмурился. Отказываться от намеченной цели при первой трудности – это было на него не похоже. Ему следует хорошенько продумать свой план, прежде чем его изменить. Он еще не поставил крест на браке с леди Элинор.

– Вы знаете, что нынче вытворил этот человек? – тараторя, кинулась к близнецам следующим вечером на балу миссис Дженнер. – Он приобрел сиротский приют! Для особ женского пола!

Хоуп прищурилась.

– Зачем кому-то покупать сиротский приют?

Миссис Дженнер всплеснула руками.

– О, это все знают. Состоятельные джентльмены часто владеют такими благотворительными учреждениями. Они посылают тех, кто там живет, работать на свои фабрики.

Хоуп нахмурилась.

– Мне это не кажется милосердным. Звучит так, будто этот человек приобрел бесплатный труд.

– Чепуха! Они сыты, у них есть дом, и им дают одежду! Со всех сторон, это превосходный образец милосердия, и, скажите на милость, на что еще годны эти нищие дети? – объявила миссис Дженнер. – Такие меры очистят улицы от лишних дурно воспитанных детей, сократят преступления и избавят нас от досадных неприятностей.

– Но все-таки это дети, а не рабы!

– Не будь глупышкой, Хоуп, дорогая. Как еще они отработают свой хлеб?

Хоуп видела, что миссис Дженнер никогда не поймет ее точку зрения.

– Тогда почему Вы не одобряете, что именно мистер Рейн так поступил?

– Не само приобретение сиротского приюта скандально, а то, что он для девочек-сирот! Что, скажите на милость, такой молодой джентльмен, как мистер Рейн будет делать с толпой молодых беззащитных особ женского пола? И мне сообщили из надежного источника, что он захотел оставить сделку в тайне, а это доказывает, что она, должно быть, аморальна!

Миссис Дженнер закивала головой, пустив в пляс свою копну кудряшек.

– Многие филантропы предпочитают не афишировать свои добрые деяния.

– Ты слишком невинна, чтобы понять, но, поверь мне, тут кроется лишь недобрый умысел, – миссис Дженнер театрально вздрогнула. – Не забывай, что мы знаем о его прошлом.

– Ничего не знаем, – отозвалась Хоуп.

– Ничего, из-за чего ему можно доверять, ты имеешь в виду! Не выношу даже мысли об этом. Хоуп, моя дорогая, он совсем не тот мужчина, с которым тебе следует общаться. Если он еще раз подойдет пригласить тебя на вальс, я отошлю его обратно.

– Пожалуйста, не делайте этого, – воскликнула Хоуп. – Я так надеюсь, что он пригласит меня на танец. Я расспрошу его об этих сиротках! И я убеждена, что за этим не стоит ничего ужасного. Он не такой человек!

***

«Бесполезно», – мрачно подумал Себастьян, делая танцевальные па в деревенском танце с мисс Хоуп Мерридью. Он поддался искушению. Он мог бы не заметить ее. Но она подошла поговорить с леди Элинор, когда они с Джайлсом стояли рядом. Потом началась музыка, и вероломный Джайлс подхватил леди Элинор в танце, оставив его наедине с мисс Мерридью. И было бы невежливо не пригласить ее танцевать, когда она стояла рядом, взирая на него этими своими большими голубыми глазами.

Это была ошибка. Ему следовало проявить невоспитанность. Даже просто держать ее руку в деревенском танце и то было мукой.

Она прочистила горло. Он отметил, что мисс Мерридью проделала это несколько раз. Себастьян взглянул на нее. Девушка ответила хмурым взглядом.

До него дошло, что они танцуют в молчании, и он, должно быть, точно также хмурился все это время. У него склонность к подобному, когда он о чем-то думает. То есть супить брови. Джайлс как-то просветил его, что он выглядит крайне зловеще, когда пребывает в глубокой задумчивости. Себастьян проделал следующее танцевальное движение, а потом, когда они снова сошлись, коротко бросил.

– Прошу прощения. Не хотел быть невежливым. Просто витал в облаках.

– Какое совпадение. У меня тоже кое-что не выходит из головы, – продолжила беседу девушка. – Вы недавно приобрели сиротский приют.

Он моргнул. Это было последнее, что он ожидал от нее услышать.

– Да.

– Зачем?

Он застыл и холодно произнес:

– По личным мотивам.

Ему следовало этого ожидать. Что люди будут совать свой нос. Но он не собирался никому объяснять, пусть даже и мисс Мерридью, что его семья связана с приютом для бедных девочек Тортил Филдс.

Девушка выступила вперед, сделав шассе[40], и уронила:

– Вы владелец фабрики, не так ли? – затем отступила.

Себастьян помрачнел, заслышав легкую нотку осуждения в ее голосе, потом они сошлись снова, и он ответил.

– Да. В этом нет секрета.

Тем не менее, вы прежде не упоминали об этом.

Ее тон задел его.

– Нет. Не думал, что вам интересно. Я не стыжусь своих занятий.

– Не сомневаюсь!

Ему стало неприятно. Великое множество людей в светском обществе владели фабриками, шахтами и заводами, но не признавались в этом публично.

– По сути, у меня несколько фабрик.

– В самом деле? – мисс Мерридью сделала вокруг него оборот, задрав носик.

– Фабрики по переработке шерсти, а также хлопковые фабрики.

– Очаровательно.

Несколько движений в танце, и он снова смог заговорить с ней:

– И у меня нет ни малейшей причины стыдиться этого.

– Да и с какой стати? И, полагаю, у вас тоже дети работают в ужасающих условиях и много часов, чего уж тут стыдиться? – она прямо встретила его взгляд, ожидая ответа.

Себастьян так разозлился, что отказался отвечать.

Воцарилось неловкое молчание. Она остановилась на полушаге.

– Да. Вы эксплуатируете маленьких детей в ужасных условиях ради собственной выгоды.

Он заставил себя произнести невыразительным голосом.

– Я использую детский труд. Ни одна фабрика в Англии не обходится без этого. Но условия не ужасные...

– Я всецело и безоговорочно не одобряю использование детского труда на фабриках.

– Вы не имеете об этом представления.

Если бы на фабрики не нанимали детей, то он, его брат, матушка, малышки-сестры умерли бы с голоду. Уж будьте покойны, получив опыт из первых рук, он сделал ряд перемен с тех пор, как стал владельцем.

– Я прослушала несколько выступлений по этому предмету, и их описания сильно потрясли меня. Дети, даже малыши, заперты на фабриках по двенадцать-четырнадцать часов в день, зарабатывая на кусок хлеба!

– Мои рабочие – не малыши...

– Как вы можете, как может любой человек, называющий себя джентльменом, оправдывать такое! Толстеть на страданиях детей.

Толстеть! Рассердившись на ее упреки, он повысил голос.

– Я не толстею!..

Но мисс Мерридью, удалившись, не дала ему возможности оставить за собой последнее слово. Она величественной поступью ушла, оставив его в одиночестве.

Себастьян смотрел ей вслед, злясь на себя и на нее. Он понимал, о чем она спрашивала, о чем все эти люди шептались за его спиной: дескать, что ему надо от этих девочек-сироток. Девочек такого сорта. Она не могла знать, – знали лишь несколько посвященных, – что приют Тотил Филдс предназначен для спасения детей от детских публичных домов! Даже при этих условиях он сходил с ума от мысли, что подозрения зашли так далеко, чтобы приписывать ему использование маленьких девочек! Или любых других детей!

Детей, что работают на него, не эксплуатируют, черт возьми!

Себастьян хотел вихрем броситься за мисс Мерридью и трясти, пока не начнут клацать ее зубы! Он хотел целовать ее до потери сознания, пока они оба не станут слишком слабы, чтобы остановиться! Он хотел бы рассказать ей всю правду.

Вместо этого он подавил свои страдания. Он покинул танцевальный зал, безразличный к провожающим его взглядам. Ну и что, что она покинула его посередине танца. Какое ему дело до мнений кучки объевшихся аристократов?

Он вспомнил ее окончательный приговор. Почему его это терзало больше всего, было для него загадкой, но это так и было.

Себастьян обнаружил Джайлса, сидевшего в развязной позе рядом с леди Элинор на скамейке с выражением ленивого веселья на лице. Леди Элинор сидела прямо, как будто аршин проглотила, судорожно зажав в руках ридикюль. Губы ее были сжаты, нос поднят вверх, а маленький острый подбородок вызывающе торчал. Этот танец, по-видимому, тоже рано закончился.

В мрачном настроении он присоединился к ним. После того, как он поприветствовал их поклоном, воцарилось долгое молчание. Леди Элинор воспользовалась случаем сухо откланяться. И торопливо сбежала.

Джайлс, хмыкнув, посмотрел ей вслед.

– Ты испугал ее, Бас, своим зловещим сердитым взглядом. Тебе что-то испортило настроение?

– А ты не заметил?

– Нет.

– Ты много не пропустил. Мы с мисс Мерридью не сошлись во взглядах, это все.

– Вижу. В каких?

Себастьян не имел намеренья вдаваться в детали. Но об одной вещи он хотел спросить у старого доверенного друга.

– Она сказала, я толстею, – возмущенно воскликнул он. – Разве я толстый, Джайлс?

Джайлс громко расхохотался в ответ:

– Расскажи мне все, Бас. Все выкладывай.

***

Следующий час Хоуп провела, в противовес предыдущему, сердясь и чувствуя вину. Дядюшка Освальд вместе с миссис Дженнер сделали ей нагоняй за то, что в такой грубой манере оставила джентльмена посреди танцевального зала. Когда же она попыталась оправдаться, каждый из них сделал ей выговор в недвусмысленных выражениях.

– Боже милосердный, барышня, говорить мужчине, кто у него должен или не должен работать! Это не твое дело. Леди даже не следует думать о таких вещах! – фыркал дядюшка Освальд. – Кроме всего прочего, да в этой комнате ты не найдешь мужчину, который бы не наживался на детском труде – и не надо на меня так смотреть, барышня! – он ткнул в ее сторону пальцем. – Ты скорее хочешь, чтобы они голодали, так? Помимо прочего, экономика страны зависит от этого, – он взмахнул рукой. – Думаешь, элегантный персидский ковер на полу сделали благородные леди, попивающие чай, или сильные мужчины с закатанными рукавами? – он покачал головой. – Персидские ребятишки. Только их маленькие пальчики способны выполнить такую тонкую работу. То же самое касается дюжины случаев. Детишкам платят мало, и у них ловкие пальчики. Англия должна конкурировать, держать низкие цены, иначе страна скатится в пропасть. Кроме того, это дает им работу и удерживает от озорства. Иначе на наших улицах разведутся толпы попрошаек и карманников. У нас и так этого хватает!

Миссис Дженнер, в свою очередь, была очень сурова. У Хоуп непростительно скандальные манеры. Да, он не аристократ, и миссис Дженнер не собирается поощрять такое сватовство, но она заботится не о мистере Рейне, а о собственной репутации Хоуп.

– Возьми на заметку мои слова, моя девочка: ни один джентльмен не осмелится пригласить леди на танец, если будет бояться, что любое случайно сказанное им слово может побудить ее публично унизить его.

Хоуп проверила бальную карточку, чтобы удостовериться, с кем она танцует следующий танец. Сердце ее упало. Мистер Бемертон. Самый последний мужчина, с кем бы ей хотелось танцевать. Будем надеяться, что хорошие манеры не позволят ему поднять ту же тему, но и так будет тяжким испытанием танцевать с ним, понимая, что ему, вероятно, тоже хочется отругать ее. Она размышляла, не сослаться ли на головную боль. Она глянула на миссис Дженнер и в ответ получила неумолимый подозрительный взгляд. Нет, ей не удастся улизнуть, оставив еще одного мужчину без пары.

Мистер Бемертон направлялся к ней с серьезным выражением осуждения на лице. Он явно слышал, как она поступила с его другом. Хоуп расправила спину, приклеила улыбку на лицо, и позволила ему вывести себя на середину зала. И когда джентльмен задал ей вопрос – не выказывая никакого воспитания – она была с ним совершенно искренна.

– Вы обвинили Себастьяна Рейна в эксплуатации беспомощных маленьких детей? – мистер Бемертон откинул голову назад и рассмеялся. Он так громко смеялся, что Хоуп рассердилась. Он привлекал к ним нежелательное внимание.

– Тише! – прошипела она. Не вижу ничего смешного. Он сам это подтвердил

– Он сказал, что вы назвали его толстым.

У нее заняло мгновение воскресить в памяти разговор. После этого Хоуп возмутилась:

– Ничего подобного. Я обвинила его, что он толстеет на страданиях детей, которые работают на его фабриках.

– Думаете, он толстый? Что-то не вижу.

– О, не будьте смешным! Вы сами прекрасно знаете, что мистер Рейн худой, как голодный волк-одиночка!

Его брови поползли вверх, и Хоуп осознала, что ее слова можно превратно истолковать.

– Вы поняли, что я имею ввиду, – невнятно пробормотала она, стараясь не покраснеть и, страшась, судя по ощущению жара на щеках, что в том не преуспела. – Что он не толстый.

– Да. Я понял, – улыбнулся вполне дружелюбно мистер Бемертон. – Вы, может, не знаете, но он когда-то был одним из этих несчастных детишек-рабочих на одной из фабрик, которыми сейчас владеет.

Хоуп разинула рот.

– Я слышала. Только забыла.

Он кивнул и продолжил.

– Делиться подробностями или нет – это как он пожелает, но ни один человек в этой комнате не осведомлен так хорошо, как он, чему подвергаются дети или в каких опасных условиях они работают.

Он глянул на нее.

– Вы заметили, должно быть, что у него повреждены пальцы?

Она кивнула.

– С другой стороны, подробности – дело личное, может, он сам поведает их вам когда-нибудь. Я уверен, он повредил пальцы в результате несчастного случая на фабрике в детстве.

Хоуп прикусила губу. Она чувствовала себя отвратительно. Спустя какое-то время девушка спросила.

– Как вы об этом узнали?

Джайлс улыбнулся.

– Ну, об этом я могу рассказать, поскольку это касается в равной степени меня, как и его. Я познакомился с Себастьяном Рейном в школе, когда нам было лет по семь.

– Школа? Но Вы говорили, он был рабочим...

– Терпение, мисс Мерридью. Его семья – но это только между нами – он убьет меня, если узнает, что я вам проболтался – происходит из тех же кругов, что ваша или моя, хотя почему он не хочет сие признавать, выше моего понимания. В школе мы подружились, и, скажу вам, лучшего друга у меня не было. Я был тощим маленьким парнишкой в те дни, – он усмехнулся, – не тот прекрасный мужской образец, что вы видите перед собой.

Хоуп в ответ улыбнулась. Изящного, элегантного среднего роста мистера Бемертона нельзя было назвать крупным мужчиной. Она легко могла бы представить его маленьким мальчиком.

– Вдобавок к маленькому росту было преступлением иметь длинные золотистые локоны, и вы поймете, как меня задирали, когда я был ребенком.

Легкомысленный веселый тон пропал. Он тихо промолвил:

– На самом деле, моя жизнь была сплошным кошмаром.

Он прервал разговор, когда они разъединились в танце, и Хоуп подумалось, что каждое дитя несло свой собственный страшный крест. Глядя на мистера Бемертона, всякий мог подумать, что жизнь его – сплошное удовольствие, беззаботность и потакание своим капризам.

– Как уже говорил, я был крайне несчастен. Пытался сбежать из школы, но меня всегда притаскивали обратно, – он поморщился. – Хотели сделать из меня мужчину, знаете ли. Школы – современная версия воспитания, где сыновья средневековых рыцарей приобретают опыт, потому, полагаю, мне следует быть благодарным, что никто при этом не покрошил меня мечом на куски.

Джайлс потряс головой, отгоняя воспоминания.

– Так или иначе, все запугивание прекратилось, как только появился Бастьян Рейн. Он был тоже чужаком, но достаточно силен и знал, как пустить в ход кулаки. Он использовал их, встав на мою сторону, и научил меня, как защищаться. Из такого куется прочная дружба.

– А как он потом попал на фабрику?

Лицо Джайлса Бемертона печально вытянулось.

– Короче говоря, его отец совершил ряд поступков, после которых общество и его семья отреклись от него, и однажды Себастьян, неизвестно почему, исчез из школы. Я столкнулся с ним случайно годы спустя, когда нам было уже по шестнадцать. Я проезжал через Манчестер. Передо мной был усталый фабричный рабочий, высокий, тощий как палка, не считая широких плеч. Я не узнал бы его, если бы не увидел его глаза, которые он тут же отвел в сторону. Он не хотел меня знать, думал, я так же отвергну его. Но... как уже сказал, эта дружба ковалась в жарком пламени, – он усмехнулся. – И я уже поведал вам о Себастьяне Рейне больше, чем кто-либо знает о нем в свете.

– Понятно.

Спустя мгновение девушка спросила:

– Почему вы решили довериться мне?

Бемертон пожал плечами.

– Для чего нужны друзья? Я узнал, что вы его осуждаете. И понимаю, что Себастьян скорее отрежет руку, чем примет жалость, поэтому он не объяснился с вами. Но назвать его подлым эксплуататором детских страданий! – он тихо засмеялся. – Если вы когда-либо пожелаете, спросите любого владельца фабрики на севере о детишках-рабочих Себастьяна Рейна, он в ярости сплюнет.

– Сплюнет в ярости? Почему?

Джайлс подмигнул.

– Рейн вводит свои порядки. О, он платит такую же заработную плату, но не нанимает никого из малышей. И он кормит их завтраком, обедом и ужином. Ничего изысканного, но ни у кого из его маленьких рабочих не сводит живот от голода, как у него в свое время. И раз в неделю они посещают школу, где учатся писать и читать, а также арифметике. Кто поумнее, учится больше. Рейн говорит, что никогда бы не поднялся с фабричного пола, если бы не провел первых несколько лет в школе. Блестяще управляется с цифрами. Так или иначе, все эти преобразования сделали его крайне непопулярным среди владельцев фабрик. Они видят в нем опасного радикала, которого требуется остановить.

У Хоуп в памяти вдруг всплыли слова миссис Дженнер: «Лорд Этеридж сказал, что Себастьян Рейн крайне опасный человек... интересы его лежат в хлопковой отрасли и, бог знает, где еще». Но что подразумевал под словом «опасный» лорд Этеридж, миссис Дженнер было невдомек.

– Я так ошиблась, осудив его, – сказала девушка, мучаясь раскаяньем. – И даже не дала ему шанса объясниться.

– Как бы то ни было, он не стал бы, – заметил Джайлс. – Слишком горд. Не выносит жалость.

– Я так его унизила. Он должен презирать меня.

Джайлс задумчиво ее рассматривал.

– Вы, должно быть, обнаружили его истинные чувства к вам. Все, что я прошу, не раскрывайте эти сведения другим. Он скрытный человек, и ему будет ненавистно, если его история станет достоянием сплетников.

– О, никогда, – заверила его Хоуп. – Ни одной душе.

Мысли ее путались от того, что она услышала. Но на сердце было легко от воспоминаний, как он защищал Джайлса от драчунов. Мальчик, который вступался за слабого, ставши взрослым, никогда не станет запугивать маленьких девочек.

Как только кончился танец, Хоуп, не теряя времени, отправилась на поиски мистера Рейна. Он стоял около окна, глядя наружу, и выглядел угрюмым, холодным и одиноким. Сердце ее тянулось к нему.

Девушка глубоко вздохнула, подойдя прямо к нему, и коснулась его рукой. Когда он повернулась, она сказала:

– Мистер Рейн. Я глубоко сожалею о том, что сказала вам прежде, и прошу прощения, что покинула вас во время танца. Мне не следовало так несдержанно себя вести. Я никогда не изменю своего мнения по поводу эксплуатации детей, но я искренне сожалею, что доставила вам беспокойство. Это было несправедливо с моей стороны, и я искренне прошу прощения.

Он ничего не сказал, только молча уставился на нее, выглядя помрачневшим, угрюмым и суровым.

Хоуп прикусила губу.

– Надеюсь, вы изыщете в вашем сердце возможность простить меня, – продолжила тихо девушка.

Он изобразил нечто, похожее на поклон, и из его горла вырвался звук, который можно было бы принять за знак согласия.

Хоуп сглотнула, чувствуя, что сейчас заплачет.

– Я оставила последний вальс специально для вас.

Глупо было говорить, запоздало подумала она, когда слова уже были произнесены. Как будто бы он осмелится станцевать с ней еще один танец, рискуя снова остаться покинутым посреди зала перед всем светом! Но она не знала, что еще сказать.

Рейн был столь угрюм и молчалив, что у нее возникло желание съежиться. Она сделала реверанс.

– Я так сожалею.

И упорхнула прежде, чем позорно расплакалась.

***

Она попросила прощения. Извинилась перед ним за то, что неправильно судила о нем. И за то, что оставила посреди зала. Он не мог поверить. Аристократка унизилась до извинений перед простолюдином. Он лишился дара речи. Он был просто сражен ее благородством и искренностью.

У него возникло глупое желание опуститься на колено и поцеловать край ее платья, подобно рыцарю перед своей леди.

О Боже, сейчас все стало хуже, как никогда.

Ему нужно бороться с этим. Кто предупрежден, тот вооружен. Один вальс с мисс Хоуп Мерридью – и ему конец, конец его планам, а в конечном итоге, измена сестрам. Он сейчас же покинет бал, прежде чем потеряет самообладание.

***

Он не потерял самообладание, думал Себастьян спустя сорок минут, ведя в вальсе мисс Хоуп Мерридью, он просто потерял разум.

Нет, он не лишился ума. Это было дело чести, говорил он себе. Мисс Мерридью загладила свою вину за то, что оставила его посреди танца, было бы неучтиво отказать ей сейчас. Публично станцевать с ней – особенно ее высоко ценимый последний вальс – это показать всему миру, что все улажено, и стороны не испытывают неприязни друг к другу.

Нет, заверял он себя, когда они пошли на третий круг по залу, нечего выискивать оправдания, все дело в его неспособности сопротивляться ей. Без сомнения, это будет их последний вальс. Он женится на другой женщине из благородных побуждений, на той, которая не имеет ничего общего с этими тревожащими мимолетными желаниями.

А что касается мучений, он имел их в избытке, черт возьми, но другого рода... самое беспокойное и неуемное желание.

Себастьян расправил спину. Ему было гораздо хуже, чем последний раз, когда они вальсировали. Тогда он не знал мисс Мерридью. Был просто ослеплен. Нынче же он был осведомлен, сколь нежна она от природы, сколько в ней озорства, и еще, какой мягкосердечной она могла быть... Теперь он знал, что значит держать ее в объятиях, тело к телу. Помнил запах ее волос и кожи. И пробовал вкус ее губ.

Танцевать с ней вальс – пытка, вот что это было сейчас. Касаться ее руками, но все-таки не держать, осязать ее, несмотря на слои одежды, кружить бесконечно, но не осмелиться притянуть ближе, вдыхать ее аромат, касаться ее, видеть ее и не поцеловать.

– Вы все еще сердитесь на меня? – ее вопрос вернул Себастьяна на землю. Он пребывал за мили отсюда, затерявшись в своих фантазиях.

– Сержусь? Ничуть.

– Я так признательна, что вы решились на танец со мной. Я почти поверила, что вы откажетесь.

– Ну, собственно говоря... – Себастьян прервал себя. Он не собирался объяснять. Не мог.

– В любом случае, спасибо. Иначе я бы всю ночь ворочалась и не смогла бы уснуть, сожалея о тех ужасных словах.

У Себастьяна пересохло во рту, когда он представил, как она ворочается и мечется, а ее стройное соблазнительное тело запутывается в белоснежных простынях. Он на мгновение закрыл глаза и постарался усмирить свое тело, сделав тройной поворот. Он освоился с этим танцем. Если бы в его руках находилась другая леди, из тех, кто не действовал на него столь сокрушительно, он смог бы, скорей всего, даже щегольнуть своим умением.

– Итак, вы простили, но все еще не разговариваете со мной, не так ли?

Себастьян начал снова.

– Нет. Ничуть. Извините. Я только... смущен.

– Вы о чем-нибудь любите разговаривать?

– Нет! – осознав, что немного не сдержался, он сбавил тон. – Нет, благодарю. Это личная тема.

– Ваши сестры?

Себастьян безучастно посмотрел на нее.

– Нет, с ними все в порядке.

Он вспомнил кое-что.

– Я последовал вашему совету.

– Моему совету?

– Сводил их к Гюнтеру поесть мороженого. Это было их первое в жизни мороженое. Они так радовались, поэтому я вам благодарен.

Девушка задумчиво смотрела на него.

– Вы очень беспокоитесь об этих девочках, не так ли?

– Конечно.

В ее глазах он уловил беспокойство, посему добавил:

– Мы с леди Элинор брали их в Британский музей, а после повели к Гюнтеру на угощение. Леди Элинор и я, мы тоже наслаждались своим первым мороженым.

Упоминание о леди Элинор возвратило его к той, за которой он официально ухаживал.

Свет в ее глазах потускнел.

– Конечно, леди Элинор. И я уверена, девочки получили удовольствие от посещения Британского музея. Я знаю, Грейс там понравилось. Вам ведь известно, она очарована древними цивилизациями.

Каким-то образом она оказалась ближе к нему при последнем повороте. Его ноги легко коснулись ее несколько раз. Неспособный вызвать в голове ни одной мысли, Себастьян издал лишь какой-то сдавленный звук.

Мисс Мерридью мягко спросила:

– Полагаю, вы предпочтете остаток танца провести без мешающего вам разговора, не так ли, мистер Рейн?

Он резко кивнул в знак согласия и постарался больше не придвигать ее ближе.

– Тогда давайте просто потеряемся в музыке и танце, – прошептала Хоуп. Она закрыла глаза и позволила мелодии унести себя.

Так, ничего не видящая, в его руках, она полностью ему принадлежала. Это будет их последний вальс. Он снова говорил о леди Элинор. Но пока не окончился этот танец, Хоуп могла притвориться, что мистер Рейн принадлежит ей.

Он танцевал напряженно и правильно. Ей нравилось, как он кружит ее в танце, держа так бережно, будто она была хрупкой драгоценностью, и ведя по залу, как тачку, а не женщину. И еще, танцуя с ним, почему-то она ощущала себя в полной мере женщиной.

Хоуп могла быть грациозной и утонченной где угодно. Она на мгновение открыла глаза и увидела Джайлса Бемертона, ведущего в вальсе леди Элинор. Даже такая неподходящая пара слаженно танцевала.

Но никто не вальсировал так, как ее мистер Рейн, с присущим только ему сочетанием чопорной, покровительственной неуклюжести с приступами сурово подавляемой страсти.

Хоуп закрыла глаза и пожелала, чтобы этот вальс никогда не кончался.

***

– Почему ты снова выбрала его, близняшка? – спросила Фейт, раздеваясь ко сну. – Все знают, что ты никогда с одним и тем же партнером дважды не танцевала. И к тому же после этой ссоры.

Хоуп смутилась от вопроса сестры, заданного ласковым тоном. Она сделала вид, что занята одеждой.

– Думаешь, пойдут слухи? Но сплетни всегда будут, милая, ты же знаешь.

Хоуп думала об этом, натягивая ночную сорочку.

– Люди сплетничают обо всем. Я была не права и хотела помириться с ним.

– Это было уж слишком публичное извинение.

Фейт выглядела обеспокоенной:

– Полагаю, ты не решила, что он единственный и неповторимый, Хоуп.

Хоуп шлепнулась на кровать.

– Я точно не знаю, Фейт. Меня тянет к нему, но если бы ты когда-нибудь танцевала с ним вальс, то поняла, почему я в сомнении. В мечтах вальс был совершенный, абсолютно идеальный!

Фейт склонила головку:

– Он никогда не приглашал меня на вальс. Ты знаешь, он нас различает.

Да. Хоуп знала.

– Я говорила с леди Элинор этим вечером, – сообщила Фейт. – Она пригласила нас посетить сироток мистера Рейна в ближайшую пятницу. Думаю, это будет интересно.

– Уверена, что так и будет.

Фейт задумчиво ее рассматривала.

– Ты убеждена, что он хороший и порядочный человек, не так ли?

Хоуп ответила ей расстроенным взглядом. Она обещала мистеру Бемертону, что не откроет подробности жизни мистера Рейна, и она намеревалась выполнить это обещание.

– Да, вполне уверена. Мистер Бемертон поведал кое-что о мистере Рейне, но это секрет, и я тебе не могу рассказать.

Потрясенная, Фейт уставилась на нее.

– Что? Даже мне?

Несчастная Хоуп покачала головой.

– Но мы же всегда друг другу все рассказываем.

Хоуп прикусила губу.

– Знаю. Извини, близняшка, но я обещала.

Фейт долго с болью смотрела на нее, затем отвернулась, складывая нижнюю юбку.

Невозможность поделиться с сестренкой причиняло Хоуп боль тоже. Всю свою жизнь она и ее сестра-близнец были неразлучны, как две горошины в стручке, даже ближе. Они делились всем: надеждами, мечтами, страхами. Всю жизнь они страстно искали любви. Сестры делились друг с другом своими представлениями о любви, обсуждали их, вместе предавались мечтам о призрачных героях, разделяя ожидание и тоску нестерпимых девятнадцать лет. Казалось, это так просто.

Но все вдруг запуталось. Хоуп уже почти влюбилась в человека, который даже совсем не соответствовал ее мечтам, а Фейт... ладно, кто знает, что чувствовала Фейт? Она определенно ослеплена своим скрипачом-графом. Но любовь ли это?

Тут, как одна, обе девушки повернулись друг к другу. И заговорили одновременно.

– Это намного...

– Это не то...

Они замолчали и расхохотались, а затем ударились в слезы.

– О, Фейти. Я так сожалею. Это намного труднее, чем я себе представляла. Хочу, чтобы Пру была здесь.

Пруденс была их сестрой, но всю их жизнь заменяла им мать.

– И Чарити, – добавила ее сестренка, обнимая Хоуп. – Иногда я так по ним скучаю, хоть плачь. Полагаю, то же будет и с нами, когда выйдем замуж и будем жить далеко друг от друга.

Хоуп крепко обняла сестру.

– Я знаю.

Внизу в холле часы пробили два раза.

– Поздно. Пора спать, – напомнила Хоуп.

– Можно, я останусь?

Хоуп кивнула.

– Как в детстве. Кто знает, может, мы в последний раз делим кровать.

И сестрички забрались вместе в постель, две половинки целого, глядя смело в будущее, как всегда встречали они все в своей жизни, плечом к плечу, рука в руке, и понимая, сколь извилист впереди путь.

По его спине стучал дождь, когда Себастьян позвонил в колокольчик у дверей дома сэра Освальда Мерридью. Дружба, быстро растущая между Грейс Мерридью и его сестрами, причиняла мужчине, решившему всеми силами избегать Хоуп Мерридью, несказанные неудобства.

Разумно было бы положить этому конец и найти другую компанию своим сестрам. Но Касси и Дори после посещения дома Грейси всегда возвращались с такими сияющими личиками. Нет, Себастьян не мог заставить себя поступить разумно.

Обычно он не являлся забирать сестер собственноручно, но этим утром Касси заявила, что мисс Хоуп и мисс Фейт собрались на пикник в Ричмонд, поэтому горизонт был чист. Помимо прочего, ему было очень любопытно, чем же так наслаждались его сестренки.

Он снова дернул колокольчик. Леди Элинор ставит нужды его сестер прежде своих собственных. А близнецы Мерридью вечно проводят время на балах и раутах, светских приемах и пикниках.

Престарелый дворецкий проводил его до детской. Себастьян постучал. Он слышал музыку, и когда никто не откликнулся, открыл дверь и заглянул. Это была большая уютная комната с потертыми удобными креслами и квадратным столом посередине. В камине потрескивал огонь, в углу стояло пианино. Мисс Фейт играла, остальные пели. Это была колыбельная, которую Себастьян не слышал многие годы.

Усни, моя крошка, пусть спится тебе

Всю ночь напролет,

Ангелы с неба приходят к тебе

Всю ночь напролет,

В нежной дремоте часы пробегут,

Горы, долины спокойно уснут,

Очи родные лишь службу несут

Всю ночь напролет.

Он стоял в дверях никем не замеченный, вспоминая другую комнату, маленькую, тесную, лишенную огня. Его только что овдовевшая матушка, ее плохо сидевшее, окрашенное в черный цвет дешевое платье, которое тесно обтягивало вздыбленный холм живота. Она укачивала капризничающую Касси и пела туже песню. Будто музыка могла успокоить муки голода. Он и его младший брат Джонни пришли после долгих часов работы и копания в отбросах. И вопрос его матери, единственный, которым встречала она его каждое появление в доме: принес ли он еды? Себастьян, чувствуя гнев, бессилие и вину, протягивал только пару порченых яблок и четверть буханки черствого твердого хлеба.

– Мистер Рейн?

Он поднял глаза, вдруг осознав, что музыка кончилась. Мисс Хоуп пересекла комнату и спросила мягким голосом:

– С вами все в порядке? У вас такое странное выражение лица.

С усилием Себастьян отогнал воспоминания.

– Со мной все отлично, спасибо.

Осознав, что его ответ прозвучал грубовато, он поспешил вежливо добавить.

– Здравствуйте, мисс Хоуп, мисс Фейт, девочки. Я... я полагал, вы на пикнике.

– Погода отвратительная, и его перенесли на другое время.

Он кивнул и пальцем ослабил галстук.

– Я пришел забрать сестер. Надеюсь, это был приятный визит.

Хоуп притронулась к его руке. Она умела улыбаться так, что ее улыбка согревала его до костей.

– Это было восхитительно. Но вы должны остаться подольше. Нам нужны зрители.

– Я?.. Я сегодня занят. Я не могу задерживаться.

– Пожалуйста, мистер Рейн. Нам так нужно попрактиковаться, – присоединилась со своей просьбой Грейс.

Касси задрала голову, делая вид, что ей все равно, но в ее мнимом равнодушии просматривалось напряжение, что не могло не встревожить его. А Дори смотрела на него огромными глазами. В руке она сжимала треугольник.

Он не желал слушать песню, не хотел возвращаться к воспоминаниям. Но его собственные желания были ничем по сравнению с взглядом Дори или беззаботным, рвущим за душу, деланным равнодушием Касси.

– Ладно, – сухо согласился он и мгновенно был вознагражден сияющим взглядом мисс Хоуп.

– Отлично.

Она махнула рукой в сторону камина.

– Становитесь там, где теплее. Через несколько минут Лили принесет чай. В награду девочкам за трудную работу.

Себастьян прислонился к каминной полке, сложив на груди руки, усмиряя сердце и стараясь выглядеть заинтересованным. Он надеялся, что они споют только один куплет. Или два. Но у него не было желания слушать третий куплет, на котором голос матушки обычно становился сдавленным и хриплым. Этот куплет она пела не ребенку на руках, не малышу в животе или взирающему на нее сыну. Она обращалась к умершему любимому, ее мужу, отцу Себастьяна.

Фейт заиграла вступление, затем все присоединились. Хоуп и Грейс выводили мелодию. Голос Фейт, чистый и ясный, помогал в трудных местах Касси выровнять ее партию, пока молчаливая Дори играла на большом серебряном треугольнике. Ее маленькое личико каждый раз напряженно сосредотачивалось, когда наступал момент ударом извлечь: «тинг!» Себастьян закусил губы, наблюдая за ней, тронутый, как естественно сестры Мерридью включили его немую сестренку в свою песню.

Образ маленькой важной девочки, гордо вызванивающей в свой треугольник, в сочетании с чувствами, взбудораженными в нем старой песней, – это было больше, чем он мог вынести. Себастьян как можно крепче сжал челюсти, но когда они приступили к третьему куплету, он повернулся к ним спиной. Он уставился на огонь, переполненный воспоминаниями, печалью и горечью, пока они пели...

Милый, к тебе моя дума спешит

Всю ночь напролет.

Лишь для тебя мое сердце стучит

Всю ночь напролет.

Пусть вместе с тобой мы не вечно,

Разлука ведь так быстротечна,

Надежда живет во мне вечно

Всю ночь напролет

Знакомые слова и мелодия комом встали в его горле, ему стало трудно дышать. Голос матери отзывался эхом на каждое слово. Она тосковала по его отцу даже после его смерти. После всего, что он им сделал, его мать продолжала любить этого человека, любить больше собственной жизни.

Как она могла любить его? Слабоволие этого человека довело семью до отчаянного положения, а затем отец выбрал самый легкий путь – смерть, оставив своих близких на милость Себастьяна. А он бился изо всех сил и все-таки не смог их уберечь.

Не лучше своего отца.

Он закрыл глаза, загоняя обратно непрошенные воспоминания. Ничего хорошего он не вынес из той, прошлой жизни, только боль и решимость. Он больше никогда не повторит ошибок своего отца.

Вдруг он понял, что музыка кончилась.

– Тебе не понравилась песня? – враждебно и требовательно обратилась к нему Касси. – Я думаю, она прекрасна!

Он повернулся.

– Да, – согласился он. – Очень красивая. Голоса слаженно звучали. И треугольник прекрасно вписывается. Только...

Голос его надломился, и он неловко потер лоб, будто хотел стереть напрочь какие-то чувства.

Он хотел сослаться на головную боль, но нечто в их глазах убедило его, что они заслужили правду. Даже если это обличит его слабость. Даже в присутствии мисс Мерридью.

– Видите ли, вспомнилось прошлое. Не слышал эту песню с тех пор, как наша матушка пела ее тебе, чтобы ты засыпала, когда еще была совсем крошкой, как раз перед рождением Дори. Мама пела ее много раз до того дня, когда Дори появилась на свет.

Воцарилось внезапное молчание. Касси и Дори потрясенно уставились друг на друга. Касси в ярости повернулась к нему:

– Ты имеешь в виду нашу маму! Ты не знал нас тогда!

Себастьян нахмурился, удивившись.

– Конечно, знал. Я был с ней, когда ты родилась.

Он переводил взгляд с одной на другую:

– Я видел, как вы обе появились на свет.

Снова возникло долгое молчание. Он заметил, близнецы Мерридью обменялись взглядами, но был столь удивлен реакцией Касси, что не уделил этому внимания.

Все еще явно с подозрением, Касси, сощурившись, впилась в него взглядом:

– Ты же не имеешь в виду, что ты, в самом деле, наш настоящий брат?

Голос ее был столь напряжен, что Себастьян смутился. Он кивнул.

– Да, конечно, я ваш брат. Но ты уже это знала.

– Это ты нам сказал, но люди всегда нам говорили, что они наши дяди, или отцы, или наши тети.

Она чуть не выплюнула презрительно последние слова.

– Ты хочешь сказать нам, что у нас была одна мама?

Себастьян был потрясен, но вдруг многое встало на место. Нежелание девочек рассказывать ему о своем прошлом, враждебность Касси, недоверие Дори. Если их передавали от одних «родственников» другим, неудивительно, что они не поверили ему на слово. Он посмотрел на мисс Хоуп. Это личные семейные дела. Ему не следовало ставить в неудобное положение семейство Мерридью, устраивая в их доме такие личные сцены. Он уже собирался сказать Касси, что они обсудят это позже, наедине, как мисс Хоуп сжала его руку.

– Им нужны абсолютные гарантии и именно сейчас, – прошептала она. – Не обращайте на нас внимания. Расскажите им, что им необходимо знать, мистер Рейн.

Она кивнула и одарила его слабой ободряющей улыбкой.

Себастьян взглянул на нее, затем повернулся к Касси и сказал:

– Да, у нас у всех троих была одна мама. И один отец. Ты и Дори – мои настоящие кровные, законнорожденные сестры. У нас с Дори даже одинаковые серые глаза – папины глаза.

Касси перевела взгляд с его лица на Дори, сравнивая.

Он продолжил:

– И хотя у Дори больше маминых черт – мама в молодости была красавицей – у тебя мамины прекрасные голубые глаза и ее певческий дар: у нее был прекрасный голос. Увы, Касси, у тебя и у меня папин нос, хотя твой меньше и красивей.

Касси прикоснулась к своему маленькому прямому патрицианскому носу, затем изучила его, более длинный, но такой же патрицианской формы, слегка искривленный от полученного в драке удара кулаком. Она помолчала, потом задумчиво сморщила носик и спросила:

– Ну, а кто тогда наша мама? И как ты потерял нас?

Он замешкался. Мисс Хоуп, которая, казалось, читала его мысли, вмешалась:

– Почему бы вам втроем не сесть у камина? Если хотите, мистер Рейн, мы можем вас оставить, и вы сможете поговорить с сестрами наедине.

Он, молча, с благодарностью посмотрел на нее, он никогда не рассказывал девочкам всю историю целиком – в основном, потому что они с самого начала дали ясно понять, что ничего не хотят от него принимать. И Себастьян не желал объяснять самую большую неудачу своей жизни перед кем-либо, особенно перед ней, но Касси заявила:

– Нет, останьтесь. Вы наши подруги, и я хочу, чтобы вы тоже все слышали.

Она вызывающе посмотрела на Себастьяна и заявила:

– Я все равно расскажу Грейси, а она поделится с сестрами.

Он взглянул на мисс Хоуп и промолвил:

– Должен предупредить вас, это неприятная история.

Хоуп положила на его руку свою ладонь и заверила:

– Не беспокойтесь за нас. Мы знаем, как хранить секреты, не так ли, девочки?

Ее сестры закивали, и Себастьян почувствовал, как ком встал в горле. Она добавила:

– Кроме того, нашу собственную историю вряд ли можно рассказывать на ночь перед сном, как сказку.

Себастьян сдался.

– Ладно, расскажу все. Давайте присядем.

Он сел в голубое плюшевое кресло, а его сестренки плюхнулись вдвоем в одно кресло, стоящее у камина лицом к нему. Сестры Мерридью присели на мягкий диван в ожидании.

Себастьян не знал с чего начать. Тогда он вспомнил вопрос, который задала Касси.

– Ты спросила, кем была женщина, которую ты называла мамой. Я знал ее как вдову Морган, – Касси кивнула, услышав имя, – и я платил ей, чтобы она о вас заботилась после смерти нашей мамы.

– Как она умерла? – спросила Касси. – И что с нашим отцом? Расскажи нам все.

– Наш отец был мотом, – сухо ответил Себастьян. – Он был младшим сыном в состоятельной семье, и все, что он желал, доставалось ему без всяких усилий, он никогда не знал, как нести ответственность за что-либо. Он к тому же был игроком и... ладно, достаточно сказать, что в нашем доме бывал либо пир, либо голод. В раннем детстве меня баловали, так же как и моего младшего брата Джонни.

Девочки приподнялись:

– Ты никогда не упоминал раньше про Джонни.

– О нем я расскажу позже. Он был на два года младше меня, на два года менее удачлив. Я ходил четыре года в хорошую школу. Это изменило всю мою жизнь.

Хоуп глядела ему в лицо, когда он произнес это, и вспомнила, как Джайлс Бемертон упомянул, что познакомился с Себастьяном в школе.

– Но Джонни был хилым ребенком, и, в конечном итоге, никогда не ходил в школу, потому что к тому времени, когда он оправился достаточно, чтобы пойти учиться, денег уже не было. Папа впал в немилость.

Его лицо застыло.

– Его семья отреклась от него, и он не смог дальше вести тот образ жизни, к которому был приучен. Он продавал, что мы имели, но это скоро кончилось. Пытался прожить, играя в карты, но никто не соглашался садиться с ним играть, – он потряс головой. – Ладно, не нужно вам знать все подробности. Мы скатывались все ниже и ниже по социальной лестнице, и к тому времени, как родилась Касси, мы уже жили в меблированных комнатах в беднейшей части города – в Манчестере.

Он уставился пристально на огонь и сказал, понизив, голос:

– Я присутствовал при твоем рождении Касси, потому что не было другого выбора. На акушерку не было денег, а папа отсутствовал где-то, пытаясь раздобыть какие-нибудь деньги. Мама давала мне указания, что делать, и я исполнял их.

Он сглотнул, подавляя эмоции.

– Никогда не забуду, когда увидел тебя впервые, с красным личиком, сердитую и громким криком выражающую недовольство этим миром. А потом мама покормила тебя, и ты перестала плакать.

Себастьян глянул на Касси и хрипло произнес:

– Ты была такой красивой.

– Сколько лет вам было? – мягко спросила Хоуп.

Он, должно быть, был совсем мальчишкой. Она хотела, чтобы девочки поняли это.

Себастьян глянул на нее:

– Двенадцать.

Хоуп кивнула:

– Столько, сколько сейчас Дори.

Себастьян пристально посмотрел на Хоуп, как будто удивившись, какое значение имел его возраст.

– Да. Конечно, я был старше, когда родилась Дори. Папа... к тому времени он умер.

Он замолчал. Хоуп, поняла, есть нечто, что он им не рассказал, связанное со смертью отца.

– И у вас не было родственников, к которым можно было обратиться?

– Нет, мама писала, но... – Покачав головой, он опять стал пристально разглядывать огонь, погрузившись в раздумья. – Дори родилась спустя несколько месяцев после смерти папы. – Себастьян кивнул подбородком в сторону пианино и добавил: – Песню, что вы пели перед этим, мама обычно пела Касси, пока ждала рождения Дори.

Он на мгновение пристально всмотрелся в огонь, наблюдая пляшущие языки пламени, вслушиваясь в шипение и потрескивание дров, потерявшись в воспоминаниях.

– Когда ваш папа умер, как вы жили? – подсказала Хоуп.

У нее было предчувствие, что если она не спросит, он опустит самую важную часть – роль Себастьяна Рейна, роль героя. Она хотела, чтобы его сестры понимали, с какими тяготами он столкнулся и каким еще маленьким был. Если это случится, они наверняка прекратят отказываться от его заботы, и, возможно, нечто мучительное, что скрывается в его взгляде, исчезнет из его холодных серых глаз.

Себастьян неловко пожал плечами и пробормотал:

– Обычно я нанимался на случайные заработки и помогал на рынке.

Однажды на рынке Хоуп видела изнуренных мальчишек, выискивающих в отбросах порченые фрукты и картофель. Вот таким вот способом Себастьян поддерживал семью?

– Но я получил работу на одной из фабрик после смерти папы – сам он не позволял мне наниматься на настоящую работу: «Не соответствует нашему классу!», – рот Себастьяна скривился.

Хоуп вдруг поняла источник неприязни, с которой он относился к светскому обществу.

– Потом я нашел работу для Джонни. На наше счастье, Дори родилась среди ночи, иначе мы могли быть на фабрике, и мама была бы одна.

Хоуп посмотрела на девочек Рейн и заметила:

– Так, значит, вы и ваш младший брат поддерживали маму и двоих малышек.

Он поморщился.

– Трудно сказать – поддерживали. Все-таки этой работы оказалось недостаточно. Мама умерла, когда Дори не исполнилось и года.

Он сглотнул и произнес скрипучим от избытка чувств голосом:

– Позднее я отдал вас, двух малышек, вдове Морган и платил ей, чтобы она за вами приглядывала.

– Вам было что, всего четырнадцать? А Джонни двенадцать? – спросила Хоуп, голос ее вдруг надломился, как только она представила подростка, в одиночестве отчаянно сражающегося, чтобы сохранить семью вместе. – Как вы умудрялись платить ей и содержать себя?

Судя по всему, ему стало неуютно от этого вопроса, это была уже та область, которую ему не хотелось касаться, подумала Хоуп.

Себастьян снова неловко повел плечами.

– Мы с Джонни спали на фабрике, поэтому нам не нужно было платить за комнату.

Он взглянул на сестер и добавил:

– Но я приходил к вдове Морган каждое утро и вечерами, проверить, все ли с вами в порядке.

Касси уставилась на него и прошептала:

– Ты все еще приходишь сейчас проверять нас каждое утро и каждый вечер.

Брат криво улыбнулся.

– Кажется, не могу избавиться от старых привычек.

– Как же ты нас потерял? – спросила Касси.

Лицо его внезапно исказилось:

– Джонни умер. Несчастный случай на фабрике.

Касси и Дори посмотрели друг на друга. Они крепко схватились за руки. Касси воскликнула:

– Джонни умер? Что случилось?

Он потряс головой, не желая говорить об этом, но сестры пристально на него смотрели, и Хоуп поняла, что он попал в западню. Он махнул рукой и сказал.

– Это было в конце смены. Большинство несчастных случаев случается, когда дети устают.

– После двенадцати часов работы, – вмешалась Хоуп.

Рейн коротко кивнул головой:

– В те дни смены были по четырнадцать часов. Как бы то ни было, Джонни устал, стал медленнее и менее ловко работать. Я старался смотреть за ним одним глазом, но они послали меня в контору в это время – я умел работать с цифрами – и я не видел, насколько он устал. Вернулся проверить и увидел, что случилось...

Он с силой потирал свою искалеченную кисть другой рукой, рассказывая историю. Хоуп заметила, что Дори наблюдает за его руками.

– Я пытался помочь, но Джонни... ушел.

Себастьян содрогнулся, и Хоуп тут же поняла, что это был очень страшный несчастный случай.

Она читала описание такого случая однажды: машина в секунды искромсала тело двенадцатилетней девочки, раскидав кровавые куски. Ей стало плохо, когда она прочла такое. А Себастьян Рейн видел, как это случилось с его братом. Она хотела подойти и утешить его, но он сидел тут, большой мрачный одинокий мужчина, независимый, определенно не выказывающий чувств, как будто чувства свидетельствовали бы о слабости. И у нее нет прав утешать его.

Сестры сидели напротив, глядя на него с тягостным напряжением.

– Это тогда вы покалечили руку, не так ли? – спросила Хоуп.

Касси и Дори уставились на его руку. И, судя по их лицам, она могла бы сказать, что они осознали больше, чем он рассказал им.

Себастьян немедленно сунул руку в карман и сказал твердым голосом:

– После смерти Джонни денег для платы вдове Морган стало меньше. Это... это поначалу не казалось проблемой. Она знала, что, в конце концов, я заплачу, и, казалось, привязалась к вам, девочки...

На лице мужчины появилось виноватое выражение.

– Но однажды вечером, спустя несколько месяцев после смерти Джонни, когда я пришел в очередной раз проведать вас, то обнаружил, что вдова Морган сбежала с вами двумя. И не оставила никаких следов, где вас искать. Она знала, что я не позволю никогда забрать вас... Мы так тяжело работали, чтобы содержать вас...

Голос его прервался.

Глаза Хоуп наполнились слезами. Она сморгнула их.

Он в ярости сжал губы и продолжил через мгновение:

– Я искал повсюду. Один сосед предположил, что она уехала к брату на ферму, другой сказал, что брат живет в Лондоне...

Себастьян вздрогнул, как эхо, вспомнив прошлое отчаянье.

– Никто не мог прийти к единому мнению: одни говорили о ферме либо в Йоркшире, либо в Лестершире, другие называли Лондон. Еще одни сказали, что она вернулась к родне мужа в Ирландии. Как бы то ни было, я потерял вас. В июне 1807 года.

Он посмотрел на них.

– Я сожалею. Я хотел как лучше... Оказалось, недостаточно.

Касси стало неуютно. Она произнесла:

– Но, в конце концов, ты же нашел нас.

Себастьян кивнул.

– Мортон Блэк сделал это около шести месяцев назад.

Он посмотрел сверху на девочек и с нежностью во взгляде протянул к ним руку, словно хотел коснуться. Сердце Хоуп почти разбилось, когда, заколебавшись, он убрал руку.

Даже после всего, что рассказал, он все еще обвинял себя, не ожидая, что его простят.

Теперь она смогла увидеть, почему он столь непреклонен, почему так жестко управляет собой. Себастьян сделал больше, чем можно было ожидать от любого подростка, и при этом он все еще верил, что не оправдал их ожиданий, ожиданий девочек, брата и, вероятно, матери тоже, а из того, что она знала, ко всему прочему, и покойной жены.

Неудивительно, что вид у него холодный и угрюмый.

– Куда вас увезла вдова Морган, девочки? – спросил Себастьян. – Теперь ваша очередь рассказывать.

Хоуп изумленно посмотрела на него. Он их нашел, но еще не знал, где они были?

Он перехватил ее взгляд и с горечью пояснил:

– Я знаю, где их нашли, но они не могли там быть всю свою жизнь.

Он взглянул на сестер и осторожно уточнил:

– Касси, я только хочу знать, где вы провели детство. А не... не последнее время.

Хоуп нахмурилась. Что-то она здесь упустила. Было нечто, о чем он не сказал, нечто, что также знала Касси. По крайней мере, кое-что он хотел сохранить в тайне. Нечто ужасное.

Затянулось молчание. Касси сгорбила плечи, чувствуя себя неуютно от всеобщего внимания.

Вдруг Грейси произнесла:

– Расскажи нам о ноже, Касси.

Все взрослые, находящиеся в комнате, раскрыли рты от удивления.

– Грейс, тебе не следует... – начала Хоуп.

– Но мы все знаем, что у нее он есть, и одна я думаю, как это умно с ее стороны. Если бы я носила привязанный к ноге нож, когда мы жили с дедушкой, я бы чувствовала себя более храброй. А вы разве нет?

Хоуп и Фейт посмотрели друг на друга. Фейт сказала:

– Она права, близняшка. Уж меня точно бы сделало храбрее.

Грейс добавила:

– Мы, возможно, не пускали бы его в ход, но, по крайней мере, мечтали бы порезать его на ливер и скормить собакам!

Она произнесла это с такой кровожадной интонацией, что Хоуп и Фейт прыснули от смеха.

Трое членов семьи Рейн изумленно уставились на трех сестер Мерридью. Неужели у столичных леди заведено носить оружие? Себастьян задался вопросом, следует ли искать гувернантку из Лондона, вместо того, чтобы взять ее с севера.

Хоуп заметила ошеломленный взгляд Себастьяна и пояснила:

– Вы, должно быть, нашли это странным, но уверяю Вас, мы не столь кровожадные существа, как Вы, возможно, представили. Мы все родились за границей и много путешествовали, часто это бывало опасно. Даже наша матушка носила с собой пистолет, поэтому мы не считаем, что это не в обычаях леди. А наш дед был...

– А вот и мы! – раздался в дверях громкий жизнерадостный голос. Все присутствующие подпрыгнули от неожиданности. Лили суетливо внесла большой поднос, на котором умостились покрытая салфеткой корзинка, тарелки, столовые приборы и чашки. Следующий за ней лакей внес большой чайник с шоколадом и связку длинных вилок для поджаривания хлеба.

– Замечательный шоколад, еще горячий, пейте осторожно, девочки, – предупредила она, ставя поднос на стол. – И кексы, все готово, чтобы их подрумянить на огне. А тут масло, мед и клубничный джем. Мисс Грейс, вы можете взять вилки у Джеймса и с другими маленькими мисс поджарить кексы.

Все встали, Касси подошла поближе к Себастьяну. Рассматривая его, прищурив глаза, она медленно произнесла:

– Так ты на самом деле наш собственный брат, который потерял нас, когда мы были маленькими?

Себастьян кивнул. Признание все еще нервировало его.

– Да.

– И сейчас ты нас нашел.

– Да.

– И ты хочешь, чтобы мы были как семья.

– Мы и есть семья, – почти прорычал он. – У тебя нет выбора, Касси. Вы мои сестры, а я ваш брат, и я никогда не потеряю вас снова.

Касси фыркнула, будто было нечто, что ей следовало еще обдумать. Ее следующие слова удивили его.

– Ты рассказывал обо мне, какая я была маленькой. А на что была похожа Дори? – спросила она с настороженным выражением на лице.

Она устроила ему подобие проверки, поняла Хоуп, и Себастьян это тоже знал.

Себастьян посмотрел на Дори, которая повернулась к нему, пристально за ним наблюдая. Он сказал:

– Она была маленькой и нежной, и не столь шумной, как ты. Она не очень много плакала. Но Дори, все же, плакала. Хорошо и громко, если был повод.

Хоуп сделала выводы. В те дни у Дори был голос.

Касси кивнула, явно удовлетворившись. Она отвернулась, но Себастьян поймал ее за руку и тихо повторил:

– Мы семья, Касси. И хотя я не очень хорошо смог позаботиться о вас первые двенадцать лет, в будущем все изменится. Обещаю.

Она одарила его долгим задумчивым взглядом, затем передернула плечиком в присущей ей манере «мне на все наплевать» и поспешила к чайному столику за своей долей кексов и вилкой для поджаривания хлеба.

Комната вдруг наполнилась атмосферой веселья. Девочки суетились, нанизывали кексы на длинные вилки и поджаривали их на огне, мило болтая, как ни в чем не бывало.

Себастьян почувствовал себя изнуренным и измученным. Пересказ истории всколыхнул все старые горести и ощущение вины, которое он так долго подавлял.

Он наблюдал, как Касси передала Дори кекс. Она так заботилась о своей маленькой сестренке. К ее чести, конечно, но он не мог перестать удивляться причине этого. От кого или от чего Касси нужно было защищать Дори? Когда и почему Дори перестала говорить? И кто-нибудь защитил саму Касси?

Хоуп Мерридью легко коснулась его руки, прерывая думы.

– Не беспокойтесь. Им нужно время все это принять. Вы только что перевернули весь их мир с ног на голову.

Он покачал головой.

– Я так не думаю.

И кивнул в сторону сестер.

– Они выглядят, как и прежде. Не думаю, что их это озаботило.

Запах поджаренных кексов наполнил воздух.

Хоуп потрясла головой.

– Поверьте, им есть до этого дело. Только гордость их сдерживает. И, возможно, немного страх.

– Страх? – он нахмурился. – Но я никогда, никогда не буду...

Девушка прервала его, сжав руку:

– Не тот страх. Они боятся, что вы слишком хороши, чтобы быть правдой. Это так удивительно, знаете ли, думать, что кто-то сильный и добрый, вроде вас, заявляет на них права, объявляет, что они ему нужны, и что он будет защищать их, в бедности и богатстве.

Глаза ее блестели от непролитых слез.

– Эта история, что вы рассказали, никого не оставит равнодушным. Они хотят поверить, что они снова часть семьи, но глубоко внутри сражаются с верой. Но эти девочки знают, что вы сделали для них. Понимают, что вы были всего лишь мальчиком только чуть старше, чем Касси, и несли бремя всего мира на своих плечах. Неудивительно, что они такие прямодушные и сильные.

Хоуп перевела дыхание, и голос ее сорвался, когда она прошептала:

– Эти девочки знают, как и я, что брат их настоящий герой, из тех, кого иногда мы встречаем в этой жизни.

Он махнул в знак протеста, но она продолжила:

– Если хотите понять, как трудно Касси и Дори показать, что им есть до этого дело, только вспомните, как трудно вам простить себя. Потому что вы все еще себя осуждаете, не так ли?

Себастьян уставился на нее, потрясенный, что прочли его мысли.

Низким напряженным голосом она сказала:

– Вы обвиняете себя за смерть Джонни, осуждаете себя за потерю девочек, берете на себя вину за то, через что им пришлось пройти, и мучаетесь, что им довелось узнать.

Хоуп приложила ладонь к его сердцу и продолжила:

– Здесь, внутри, вы верите, что одинокий несчастный четырнадцатилетний подросток должен был управиться каким-либо образом лучше.

Девушка сделала паузу, позволяя ему осмыслить, что она сказала. Так и было. Он, в самом деле, думал, что ему следовало лучше со всем справиться. Но когда она выразила это таким образом, упомянув про «одинокого несчастного четырнадцатилетнего подростка», ладно, это прозвучало совсем по-другому, чем всегда представлялось ему.

– Вы ошибаетесь, мистер Рейн. Тот мальчик – герой. И он вырос и стал прекрасным сильным героическим человеком. И эти девочки полюбят вас. Они, возможно, уже любят вас в душе. Вам нужно простить себя самого, как они, я уверена, уже простили вас.

Себастьян проглотил ком в горле и накрыл ее руку своей. На лице его отражались различные чувства, но он не мог с ними справиться, и почему-то, казалось, это не имело значения. Она понимала. Из всех людей, увидевших, что твориться в его сердце, понявших чувства, которые он с таким трудом объяснил сестрам... была именно она. Его невинный нежный эльф... женщина из плоти и крови, которая могла заглянуть в сердца и читать в них.

Хоуп тихо промолвила:

– То, как вы сказали Касси сейчас, что такое семья, было просто совершенным. В точности, что им нужно было услышать.

– Вы так считаете? – его голос слегка охрип. Он чувствовал ее нежное тепло. Ему хотелось впитать его.

– О да, – ласковый голос девушки был полон одобрения. – Вы объявили это не в двусмысленных выражениях. Всем людям, но особенно маленьким девочкам, нужно кому-нибудь принадлежать, чувствовать, что в них нуждаются и любят.

Себастьян с сомнением глянул на нее. Это так... для некоторых.

– Все-таки, я не уверен, что это то, что чувствуют Касси и Дори.

– Им не безразлично. Они годами строили защитную крепость в виде безразличия, чтобы оградить свои ранимые чувства, и потому с трудом показывают их. Но эти две девочки отчаянно хотят семью. Вы только стойте на своем, что любите их и они вам нужны, и все сработает. Обещаю вам.

Она замолчала, затем добавила тихо.

– Верьте мне, мистер Рейн, ни одна женщина в мире не сможет противиться вашей любви.

Себастьян почувствовал себя так, будто из него выпустили воздух. Он хотел обхватить ее руками, желал погрузиться в ее тепло и сладость, обрести свободу и забвение, покончить с безжалостным одиночеством своей жизни. Слишком взволнованный, чтобы говорить, он накрыл ее руку своей.

Хоуп глубоко заглянула в его глаза и затрепетала оттого, что увидела в них. Голод. Одержимость. Страсть.

Она задрожала, распознав источник этого голода, инстинкты, что держал он в узде, пряча за сухими и мрачными словами. Она поняла его много лучше, мельком узнав того мальчика, каким он был когда-то. Он, должно быть, думает, что голод этот – всего лишь слабость...

Хоуп знала. Ведь она голодала всю жизнь. У нее, безусловно, были любимые сестры, особенно ее сестричка-близнец. Но глубоко внутри все еще оставалась болезненная пустота. Быть любимой и желанной самой по себе. Найти свою половинку.

А он – у него никого нет. История, которую он рассказал, перевернула девушке душу. Если бы она уже не была влюблена в него, то после рассказа это бы неизбежно произошло. Она переживала за того одинокого маленького мальчика, ей до боли хотелось утешить его, но она могла утешить только этого мужчину, беречь этого мужчину, любить этого мужчину.

Она придвинулась к нему, подняв лицо.

– О нет, ты уронила его! – от громкого заявления Касси они отпрянули друг от друга. Дори наклонилась к камину. Другие девочки, уже поджарив свои кексы, сидели за столиком и поглощали их, а кекс Дори свалился с вилки в огонь. Тут они увидели, что Дори полезла в пламя, пытаясь достать его. Хоуп и Себастьян вместе кинулись к ней.

– Нет!

Фейт, Касси и Грейс были ближе всех к камину, но Себастьян достиг Дори первым. Как только он протянул руку, чтобы не дать обжечь ей пальцы, она, съежившись, отпрянула от него, и он замер. Себастьян выпрямился и сухо сказал:

– Пусть кекс сгорит, Дори. Неважно. Там еще много.

Дори уставилась на него огромными серыми глазами, и он резко добавил:

– Твои пальцы важнее любого кекса.

Резкость и застывший взгляд на его лице сокрушили Хоуп. Она поспешила на помощь.

– Да, конечно, там достаточно много кексов. Не переживай, Дори, милая. Мои кексы тоже всегда падали с вилки в огонь, такие никудышные попадались.

Касси собралась встрять между сестрой и мистером Рейном, но Хоуп поймала ее взгляд и слегка покачала головой.

– Грейс и Касси, доедайте свои кексы, пока они не остыли.

Она подождала, пока Касси снова не села, затем взяла корзинку с кексами и обратилась к Дори:

– Твой брат покажет тебе, как закрепить кекс на вилке, чтобы он не свалился.

И передала корзинку Себастьяну.

Он не двинулся с места, чтобы принять ее, произнеся тихим голосом, что разрывал ей сердце:

– Думаю, Дори предпочитает, чтобы вы показали ей как нанизывать кексы на вилку, мисс Хоуп.

При его словах Грейс засмеялась.

– Хоуп хуже всех жарит кексы, мистер Рейн! – сказала Грейс ему. – Разве вы не слышали, что она сказала? Ее кексы всегда падают в камин.

Хоуп пожала плечами и добавила легко.

– Да, я ни на что не годна.

Она снова повернулась к Дори.

– Поэтому я полагаю, лучше пусть брат покажет тебе, как поджаривать кексы, а не я. Тебе повезло, что у тебя есть старший брат для таких вещей. Мы, девицы Мерридью, всегда хотели иметь брата. И я думаю, у вас с Касси самый лучший брат.

Дори задумалась над ее словами, потом торжественно вручила вилку Себастьяну. Он с серьезным видом принял ее и сел рядом с сестрой на корточках, показывая, как нанизывать кекс прочно на вилку, громко, но ласково поясняя свои действия. Маленькая девочка внимательно наблюдала, а потом вместе, мужчина и ребенок, жарили кекс, сначала один с одной стороны, затем другой. А когда все было готово, они вместе понесли его на стол, весь такой поджаристый и румяный – самый важный кекс в мире.

Хоуп не понимала, почему это видение наполнило ее глаза слезами, но так вышло.

Дори намазала кекс маслом и медом, поколебалась мгновение и разрезала пополам. Затем подала больший кусок Себастьяну.

Это было признание.

Масло с медом капали на его безукоризненные дорогие брюки, но Себастьян Рейн не сдвинулся ни на волосок. Он принял этот капающий кекс так, будто она предложила ему Святой Грааль.

Дори, по-видимому, не подозревала о значимости своего жеста, и поглощала свой кусок, старательно слизывая мед со своих пальчиков.

Спустя мгновение Себастьян стал медленно, почти благоговейно есть свою долю.

И никто не заметил, как увлажнились глаза Хоуп.

Капли воды свисали с ветвей и листьев, дрожа в неясном утреннем свете, сверкая, словно кристаллы. Воздух в парке пах сыростью и землей, чистотой и свежестью, как будто Себастьян находился за городом, а не в самом сердце Лондона. Он глубоко вздохнул: воздух напоминал охлажденный нектар. Его лошадь почуяла овес, и, так как, никого поблизости не было, Себастьян пустил ее в легкий галоп. Копыта мягко стучали по мокрой после дождя земле.

Ему этого не хватало. Он любил регулярную утреннюю прогулку верхом. Для него это было не только физическим упражнением, но и временем, когда он мог побыть наедине со своими мыслями, когда он мог мчаться во весь опор, пока кровь не застучит в венах, а разум не воспарит свободно. Часто ему в голову приходили лучшие идеи именно в эти часы.

Но в последнее время он не ездил верхом на рассвете. Он знал причину: мисс Хоуп Мерридью. Часть его боялась, что он ее встретит, а другая – желала этого. Обязанность против желания... Вчерашнее происшествие в верхней гостиной в доме семьи Мерридью серьезно поколебало его решительность. Он был убежден, что его сестрам нужны рутина, порядок, и систематический подход. Воплощенные в личности и принципах леди Элинор Уайтлоу. И все же случайное и непреднамеренное знакомство с девушками Мерридью показало удивительные результаты.

Дори, в самом деле, прислонилась к нему в экипаже по пути домой. Он едва дышал.

И медленно, уверенно его молчаливая сестренка стала набирать вес. Это было явно заметно. Она больше не казалась тростинкой, словно порыв ветра мог ее унести прочь. Эти частые утренние зарядки с Мерридью были тому причиной. День начинался со свежего молока и зарядки. И доброты.

Он нахмурился. Прошло уже какое-то время с тех пор, как слуги докладывали ему о краже еды. Он должен проверить.

От легкого бриза заколыхались ветки, отчего вниз полился поток капель дождя с молодых весенних листочков. Он глубоко вздохнул. Его настроение поднялось, и он, полуприкрыв глаза, позволил себе насладиться гармонией лошади и человека, земли и неба.

– Давайте поскачем до того большого дуба на западной границе! – он заметил улыбку, смех и нечто голубое прежде, чем мисс Хоуп Мерридью мгновенно пронеслась мимо него. Сегодня на ней была голубая амазонка, шляпка с дерзким голубым перышком, которое свернулась над полями шляпки. По крайней мере, она была в подобающей позиции верхом на лошади.

Себастьян инстинктивно пустился в погоню. У нее было преимущество на старте, но его лошадь была больше, быстрее и сильнее. Он постепенно ее нагонял. Она оглядывалась время от времени, улыбаясь и пришпоривая лошадь. Мокрая земля летела ему в лицо. Он наклонился к шее лошади, и все пришпоривал и пришпоривал ее. Его кровь стучала одновременно с копытами.

Наконец, они поскакали параллельно.

– Доброе утро, мисс Мерридью, – насмешливо крикнул он. – Простите, что опережаю Вас.

Она рассмеялась.

– Попытайтесь, если сможете!

– О, я смогу. Это не по-джентльменски, знаю, но, тем не менее... – он наклонился еще ниже к лошади, скорее как жокей, а не джентльмен. – Я не джентльмен! – и обогнал ее, подъехав к дубу на добрых пятнадцать секунд раньше нее.

Она подъехала, смеясь.

– Спасибо! – задыхаясь, воскликнула она. – Ненавижу, когда джентльмен позволяет выигрывать.

Он удивился.

– А вам не нравится побеждать?

– Разумеется, нравится. Но что это за победа, когда тебе позволяют выиграть. От этого исчезает вся прелесть. Лучше пусть я честно проиграю в потрясающей гонке, чем выиграю из-за джентльменской галантности! – ее щеки покраснели, шляпка съехала на бок, а волосы разметались, она фыркала, но Себастьян ничего красивее в своей жизни не видел.

Она сняла шляпку, отбросила волосы назад, и снова ее надела.

– Замечательная гонка!

С усилием Себастьян взял свое тело под контроль, заставив себя мягко ответить.

– Да. Хотя я подозреваю, что нам не следовало скакать галопом.

Она снова рассмеялась.

– Ах, но здесь нас никто не увидит.

Это напомнило ему. Он снова посмотрел туда, откуда они прискакали. Да, Джеймс, лакей-грум, упрямо следовал за ними.

Она посмотрела туда же, куда и он, и снова расхохоталась.

– Бедняга Джеймс, он снова получил самую медленную улитку в истории. Он смертельно обидел паренька в конюшне несколько недель назад, и теперь ему все время седлают наихудшую лошадь, – она улыбнулась, и кротко добавила. – А я всегда получаю лучшую.

Себастьян без труда в это поверил.

Она глубоко вздохнула.

– Разве тут не замечательно пахнет, так свежо и чисто после дождя?

– Да. Давайте поскачем к вашему груму? – Себастьян неясно представлял себе, как присутствие грума спасет его от поступка, о котором он потом пожалеет.

Она решительно покачала головой, и перышко на шляпке заплясало у ее щеки.

– Нет, Джеймс со временем нагонит нас. Давайте поедем в этом направлении, к озеру. Я бы хотела посмотреть, не вылупились ли еще утята. Вчера мы видели три коричнево-золотых прелестных комочка. Если есть еще, я подумала, что мы могли бы утром привести ваших сестер сюда, а не в Грин-парк. Так радостно наблюдать за только вылупившимися утятами.

Себастьян не привык к подобной доброте. Его сестры были, – или должны были бы быть, – чужими ей. Никаких родственных связей. Он ей прямо сказал, что ухаживает за леди Элинор. Он привык к бесплатной жестокости, и знал, как себя при этом вести. А бескорыстная доброта – это что-то новенькое.

Они поехали шагом к пруду. Солнце уже поднялось, грея и возбуждая ароматы мокрой земли. Вдалеке начал просыпаться город. Через некоторое время он осознал, что они едут в молчании. Посмотрел на нее. Ее лицо было ясным.

– Я рад, что на сей раз, вы скачете на лошади, как следует.

Она, забавляясь, посмотрела на него.

– Вы меня провоцируете?

– Нет, нет, – поспешно заверил он. – Я просто испытываю облегчение, вот и все. Слишком сложно беседовать с тем, кто скачет на лошади вниз головой.

Она странно посмотрела на него.

– Ой, а это является проблемой? – поинтересовалась она, а потом захихикала. – Простите, – задыхаясь, сказала она. – Но мне ваши слова показались очень забавными.

Он требовательно посмотрел на нее, ожидая объяснений. Она сменила тему.

– Я с нетерпением ожидаю визита в сиротский приют... – заведение на Тотхилл Филдс. Леди Элинор пригласила нас с сестрой. Вы знали об этом?

– Да, она мне сообщила, – спокойно ответил он. – А теперь, не хотите ли вы мне сообщить, почему вы только что смеялись?

Похвально пытаясь остаться серьезной, она ответила.

– Вы известны вовсе не из-за вашего умения вести беседу и в лучшие времена.

Себастьян ошеломленно нахмурился.

Ее глаза плясали.

– Я не танцевала с вами головой вниз.

Она его дразнила! Насмехалась над его молчаливостью! Никто никогда не дразнил его! Ему это понравилось. Он сохранил серьезность, чтобы она этого не поняла.

Она улыбнулась.

– Ох, хорошо. Вы не обиделись.

Он перестал пытаться сохранять серьезность.

– Почему вы решили стать сорвиголовой в юбке?

– Это желание сжигало меня с тех пор, как я впервые побывала в Амфитеатре Остли два года тому назад. Нас водил туда мой зять, и нам понравились наездницы. Я тут же захотела убежать и присоединиться к ним.

– Что вам помешало?

– Ох, настали такие времена. Нам всем пришлось в спешке покинуть Лондон. По семейным... обстоятельствам, – она немного помолчала. – Но я сохранила желание попробовать какие-то трюки на лошади. Я всегда обожала верховую езду, знаете ли.

– Это видно. Вы великолепная наездница. Но те трюки, которые вы исполняете, крайне опасны. Почему вы рискуете своей шеей?

– Я выросла с чувством, что меня ограждают, ограничивают, запирают... – она задрожала. – Поэтому я обожаю делать то, что не должна. Это дает мне ощущение свободы. И это не так рискованно, как вам может показаться. Те дополнительные ремешки, которые Джеймс добавил к моему седлу очень надежные. И нет ничего (ничего!) похожего на волнение от успеха, которое я испытываю, когда поднимаю что-то с земли. Я тогда не такая уж «неуклюжая Клара».

– «Неуклюжая Клара»?

Она сконфуженно ответила:

– Во многих повседневных делах я шокирующе нелепа.

Она так говорила прошлым вечером. Он подумал, что это был предлог, чтобы он смог помочь Дори поджарить булочку.

– Вы не кажетесь мне неуклюжей или нелепой.

Она ослепительно улыбнулась.

– Благодарю, но уверяю вас, что так и есть. Во всем, кроме верховой езды. Или танцев. Я только недавно научилась танцевать, так как мой дедушка запрещал музыку и танцы. И он ездил на охоту вместе с гончими, поэтому мы все обучились верховой езде.

– Значит, вы охотитесь с собаками?

Она решительно покачала головой.

– Боже мой, нет! Женщины на охоте? Миру бы пришел конец! Но по какой-то причине, он настаивал, чтобы мы ездили верхом, и делали это хорошо. Но в конце его начало раздражать то, что я, будучи неуклюжей во всем остальном, казалось, была рождена наездницей. И, естественно, это вдохновило меня ездить лучше.

– Какой бы ни была причина, вы – лучшая наездница, которую я когда-либо видел, – сказал Себастьян, думая, что заговорил, как светский щеголь, хотя говорил совершенную правду.

Она нарочито рассмеялась.

– Ясно, что вы никогда не были в Остли. Но так как верховая езда – мое единственное достижение, то я с благодарностью приму этот комплимент, сэр, и она присела в реверансе на спине лошади.

– Единственное достижение? Вы слишком скромны, я в этом уверен.

– Я вас уверяю, что это – правда. Мы малообразованны, так как мой дедушка не считал необходимым женское образование, – она уныло сморщила носик. – Я не сильна в желаемых женских навыках: мои акварели ужасны, я не играю на музыкальных инструментах, мой почерк просто шокирует, а мои вышивки – и того хуже, – прежде, чем он смог ответить, он сменила тему. – Расскажите мне, ездят ли ваши сестры верхом?

Он покачал головой.

– Пока они отказываются даже подумать об этом, хотя я подозреваю, что Касси с удовольствием поскачет верхом, – потом сухо добавил, – но она скорее взорвется, чем признает, что чего-то хочет.

Она дразняще посмотрела на него.

– Гм, это семейная черта, не так ли? А Дори, она совсем этим не интересуется?

Он все еще раздумывал над ее первым замечанием, отвечая:

– Нет, лошади ее нервируют, и я не хочу заставлять ее.

– Разумеется, нет. Нужно уговорить сделать то, чего боишься, а не заставлять. Вы хотите, чтобы я попробовала уговорить девочек брать уроки?

Он помолчал в нерешительности, хотя эта мысль ему нравилась, он не желал быть обязанным ей еще больше.

Она продолжала.

– Так Вы станете к ним еще ближе. Подумайте об удовольствии от семейных прогулок на лошадях. Но сейчас можете не решать, подумайте об этом, и дайте мне знать, – она закрыла тему, пустив лошадь рысью.

Новых утят не было, или, если они и были, то еще не вылезли из гнезда, поэтому несколько мгновений спустя, она ускакала, объяснив, что опаздывает на встречу в Грин Парке.

– Прощайте, мистер Рейн, – она протянула ему руку. – Спасибо вам за прекрасную гонку. И я также наслаждалась нашей беседой.

Себастьян наклонился, и взял ее за руку.

– С удовольствием, – он поднес ее руку в перчатке к губам и поцеловал.

И хотя это были просто перчатка и просто рука, этот поцелуй потряс его до глубины души.

***

Себастьян сидел за столом и писал письма, когда снаружи остановился кэб. Из него вышли мисс Хоуп и две его сестры. Они пришли рано. И остальных не было видно. Мисс Хоуп обнимала рукой Дори, чье лицо он не видел. Сестра цеплялась за нее. Касси выглядела подавленной. Себастьян вылетел из комнаты. Он вбежал в вестибюль как раз тогда, когда лакей открыл для них дверь.

– Что случилось? Дори? С тобой все хорошо?

Дори посмотрела на него из укрытия объятий мисс Мерридью. Ее лаза были огромными, а личико – расстроенным и все в слезах. Она не издала ни звука.

Себастьян беспомощно смотрел.

– Кто-то причинил тебе боль, сладенькая?

Внезапно, Дори отпрянула от мисс Хоуп, и бросилась через комнату в объятия Себастьяна. Безмолвно, не в состоянии ничего сказать, он поднял ее маленькое, тоненькое тело, и защищающе обнял.

С нежностью он перенес ее в гостиную, и присел с ней на мягкий, удобный диван. Она безостановочно дрожала, цепляясь за него, словно обезьянка, явно напуганная. Он крепко обнимал ее, гладя по волосам.

– Тс, малышка, теперь ты в безопасности. Я не позволю никому тебя тронуть. Вот, вот... Ты дома... в безопасности, с Касси и со мной. И мисс Хоуп.

Он почувствовал, как Касси смотрела на него, пока он говорил, и взглянул на нее над головой Дори, которая прижалась к его груди. Она нерешительно двигалась, поэтому он подозвал ее к себе, шепча Дори:

– Видишь, Касси тоже здесь. Мы все здесь. Касси, мисс Хоуп, я. Никто не причинит тебе вреда, – он посмотрел на мисс Хоуп, которая также как и Касси, нерешительно топталась. Ее щеки были мокрыми от слез.

Она знала, что для него значило то, что Дори вот так к нему подошла. Он почувствовал, как морщится, и на минуту погрузил лицо в волосы сестры, пока не взял себя в руки. Сейчас был неподходящий момент для слабости.

– Что ее расстроило? – он посмотрел на Касси и мисс Мерридью. – Лошадь?

Мисс Хоуп ответила.

– Нет, рядом не было лошадей. Только люди и коровы, а она вовсе не боится коров.

– Касси, ты знаешь, что произошло? – спросил он.

Касси расстроено пожала плечами. Маленькая защитница Дори. Он протянул ей руку, и она нерешительно подошла.

– Давай. Помоги мне держать сестру. Ей нужна вся семья, Касси, сестра и брат.

Напряженно, неловко, Касси подошла поближе, беспомощно гладя сестру по трепещущей спине. Она ужасно ругала себя, он это видел, хотя даже не знала, что напугало Дори. Его бедная, маленькая сестренка-воительница. Он обнял ее, и прижал к себе их обеих. Она позволила ему, сначала немного напряженно, а потом он почувствовал, как она расслабилась и обняла Дори, полностью прислонившись к нему.

Он закрыл глаза, и крепко держал их. Вот его две сестры, наконец, в его объятиях, как он и мечтал, как и должно было быть. Прошло одиннадцать долгих, одиноких лет с тех пор, как он держал их так, когда они были малышками...

И где-то в глубине души неуклюжий, исполненный вины пятнадцатилетний мальчишка начал излечиваться.

***

Понемногу Дори успокоилась, и девочки выскользнули из его объятий. Себастьян позвал слугу, и заказал горячий шоколад и пирожные. Девочки пошли наверх со служанкой, чтобы умыть лицо и руки.

– Я не знаю, что произошло, – сказала Хоуп, как только они ушли. Ее голос охрип от эмоций.

Мы были в Грин-парке, как обычно, в очереди за молоком, когда Дори вдруг расстроилась, и испугалась. Но я не знаю, почему.

Он беспокойно побродил у камина и повернулся.

– Вы уверены? Подумайте. Что-то должно быть.

Хоуп беспомощно покачала головой.

– Нет, ничего необычного. Ничего не было сказано или сделано, я все видела. Дори и Касси с Грейс стояли в очереди с Лили, нашей служанкой. Разговаривая и смеясь, как обычные девочки, потом внезапно Дори замерла, побелела. И прежде, чем я смогла пошевелиться она просто побежала, – прочь от Касси, от нас, просто бежала, как маленький испуганный кролик. Я побежала за ней, поймала ее, а Касси побежала за нами, и она была так напугана и расстроена, что я поймала ближайший кэб, и привезла ее домой.

Он пылко ответил.

– И за это я Вам безмерно благодарен.

Она ничего не ответила. Слов не находилось. Она видела его лицо, когда Дори подбежала к нему. И потом, когда подошла Касси.

– Касси не знает, Дори сказать не может, – он тяжело вздохнул, и сжал руку в кулак. – Хотел бы я знать, когда и как она стала немой... Что-то в этих одиннадцати годах...

Она положила свою руку на его предплечье.

– А Касси не смогла бы вам рассказать?

Он своей крупной рукой накрыл ее руки, и потом застыл, словно пронзенный чем-то.

– Она никогда не делала такого раньше, но она никогда не касалась чего-то еще, кроме моей руки. Столько всего случилось недавно, и у меня не было времени подумать об этом.

Он поднял голову; его глаза сияли надеждой.

– Касси доверяет мне больше, чем раньше. Вероятно, теперь она мне расскажет.

Она убеждающее сжала его руку, и он посмотрел на нее. Его хватка усилилась.

– Спасибо, что привели ко мне сестер, – резко сказал он, и он говорил вовсе не поездке в кэбе.

Минута тянулась бесконечно. Рука, которой он держал ее руку, казалось, жгла до самого сердца. Жар распространялся медленными, неспешными волнами, вылизывая все уголки ее тела. Она забыла, как дышать. И глубоко, прерывисто вздохнула. Его глаза потемнели, как озеро в лунном свете, глубокие, отмеченные эмоциями. Она беспомощно махнула рукой, и прислонилась к нему, а он со стоном притянул ее в свои объятия и поцеловал.

Поцелуй был пылким и сердечным, и отдавал благодарностью и повиновением. И голодом. И желанием. Она издала тихий горловой звук, и поцеловала его в ответ, вложив все свои чувства.

Не было никаких предисловий, только единение их губ, его языка с ее языком, его большого твердого тела и ее мягких округлостей. И это было все, о чем она мечтала, и даже больше.

Она потерялась в его вкусе. Он был опьянен ее вкусом. Он крепко прижал ее к стене, и накрыл ее своим телом, теряясь в поцелуе, потребности, голоде. Она крепко прижалась к нему, наслаждаясь его силой, властью, и его пылким, захватывающим, возбуждающим желанием.

Его руки блуждали по ее телу, лаская, обхватывая, возрождая трепещущие ощущения. Она погладила его по груди, по плечам. Как она могла бояться такого прекрасного тела? Она ласкала его сильную, загорелую шею, изучала замечательную колкость его подбородка, а ее пальцы погрузились в его густые темные коротко подстриженные волосы. И все это время она целовала его, его рот, его подбородок, его горло. И он целовал ее так, будто никогда не остановится, будто она была самой жизнью.

Он коснулся ее груди, и желание огненной стрелой пронзило ее, она задыхалась, выгибалась, цепляясь за его волосы.

Он поднял голову, прерывисто дыша, чувствуя тяжесть в груди. И отодвинулся.

– Простите...

Но она не собиралась это выслушивать. Прижав пальцы к его рту, она сказала:

– Мне не жаль. И никогда я не пожалею об этом, – и она попыталась сказать ему глазами то, что она не была еще готова сказать вслух, но то, что ее сердце и тело уже знали.

И он долго-долго смотрел в ее глаза, и открыл рот, чтобы заговорить, но раздался стук в дверь, и у них оставалось всего несколько мгновений, чтобы собраться прежде, чем служанка зашла, принеся горячий шоколад и пирожные.

Момент был упущен. И потом вошли девочки, готовые полакомиться шоколадом и горячими, свежими пирожными.

***

– Когда Дори была маленькой, у нее был голос, – говоря это, Себастьян наблюдал за лицом Кассандры. Это была констатация факта.

Они все сидели за столом вместе с Хоуп, хотя она и хотела уйти. Он посмотрел на нее, а Дори потянулась к ней и взяла ее за руку.

У него не осталось сомнений. Себастьян почувствовал себя благословенным, так как впервые в жизни то, что он хотел, и то, что нужно было сделать, идеально совпадало.

– Касси?

Она откусывала сладкое, рассыпчатое пирожное, и посмотрела на него с намеком на прежнюю настороженность.

– Она училась говорить?

Касси посмотрела на Дори, которая взглянула и слегка пожала плечами в ответ.

– Да, – ответила Касси.

– Нормально? – об этом следовало спросить.

Касси кивнула.

– Когда она перестала?

Касси снова посмотрела на сестру, и казалось, что снова прочла согласие у нее на лице.

– Два года назад, после того, как мэм умерла.

Себастьян выпрямился, испытывая чувство облегчения.

– Значит, она любила вдову Морган, и расстроилась, когда та умерла, так что ли?

Касси ничего не ответила, а отпила шоколад. Она не избегала его взгляда.

– Вы обе ее любили?

Касси посмотрела на сестру, потом ответила.

– Мэм была нормальной, хорошо к нам относилась. Честно, но мы знали, что мы ей не дочки. Мы пахали на нее, потому что она говорила, что мы ей обязаны.

– А работали вы где?

– В таверне.

– В какой таверне?

– «Бык и хряк», мэм владела ею. Дори и я, мы делали то, что было необходимо: застилали кровати, убирали, драили, помогали на кухне, – все, что угодно.

Она посмотрела на него:

– Последние несколько лет я помогала в баре. Но не Дори. Она оставалась в рабочих помещениях, в кухне наверху.

Все стало ясно. Касси становилась женщиной, поэтому ее поставили работать в баре. Себастьян сглотнул. Он не мог думать об этом. Она не сказала ему всего, но он знал. Надеялся, что когда-нибудь, в свое время она расскажет. Также он надеялся, что выдержит то, что она ему расскажет.

– Значит, вы не любили миссис Морган как мать. Тогда почему Дори перестала говорить после того, как она умерла?

Касси покачала головой.

– Я не знаю. Просто перестала, и все.

– В тот день, когда она умерла, или спустя несколько дней?

– В ночь, когда мэм умерла. Мэм умерла, и Дори больше не сказала ни слова.

– Но почему...

– Слушай! – Касси со стуком опустила чашку. – Ты думаешь, я не пыталась? Ты думаешь, что просто позволила своей сестре перестать говорить, и ничего не сделала, чтобы узнать почему? Она со мной не заговорит. Слова не скажет. Даже ничего не пишет! – лицо Касси исказилось. – Я знаю, что должна была помочь ей, но я не могу. Я пыталась, правда пыталась.

– Прости, милая, – он потянулся к ней через стол, и взял ее руки в свои. – Я знаю, что ты пыталась. Я знаю. Ты прекрасно присматривала за Дори.

Дори сидела, застыв, поднеся пирожное ко рту, пораженная вспышкой своей сестры. Через секунду она осторожно положила пирожное на тарелку, выскользнула из кресла, сконфуженно обняв старшую сестру.

Но она не издала ни звука и не попыталась объяснить. Что бы ни вызвало ее молчание, это навсегда останется загадкой.

– Могу я спросить, зачем вы приехали, мистер Бемертон? – холодно поинтересовалась леди Элинор. – Я так понимаю, что приглашены были мисс Мерридью, а мистер Рейн, конечно же, ни в каком приглашении не нуждается.

– Леди Элинор, – Джайлс Бемертон изящно склонился над ее неохотно протянутой рукой. – Когда Бастиан обмолвился об этом визите, я не смог устоять. Я и сам подумываю о покупке сиротского учреждения.

Леди Элинор пристально на него посмотрела.

– Вы?

Джайлс улыбнулся всем леди сразу и мистеру Рейну впридачу, а затем обманчиво застенчивым голосом произнес:

– В качестве подарка для леди. – Он захлопал ресницами. – Мне кажется, что нынче это последний писк моды.

Хоуп и ее сестра покатились со смеху. Мистер Рейн многозначительно откашлялся. Леди Элинор, одарив Джайлса ледяным взглядом, фыркнула.

– Следуйте за мной, – и она прошествовала вперед в “Заведение на Тотхилл Филдс для нуждающихся девочек”.

***

– А здесь находится столовая, где девочки питаются три раза в день.

Комната была большой, без всяких украшений и очень чистой, по бокам двух длинных, вычищенных деревянных столов стояли деревянные же скамьи.

Хоуп услышала, как вздохнула ее сестра. И она поняла, что это означает. Визит оказался угнетающим. Сиротский приют был весьма респектабельным, но и весьма мрачным. Было близко время обеда, и раздражающий запах хорошо проваренных овощей доносился из прилегающей кухни.

Лорд Бемертон втянул воздух носом.

– Капуста, – уныло подвел он итог. – Терпеть не могу капусту. Мы ведь не останемся на обед, не так ли? – Его солнечное настроение, казалось, вмиг улетучилось.

– Конечно, нет, – ответила леди Элинор.

Две маленьких девочки, одетые в серые платья и белые передники, значительно больше их самих, прогремели жесткими начищенными ботинками, также несколько большего размера, чем требовалось, и принялись накрывать на столы: ложка, миска и стакан для воды каждому ребенку. Тарелка с кусками черствого хлеба была поставлена в центр каждого стола. По-видимому, хлеб и суп были единственными пунктам в меню. Сделав свою работу, девочки исчезли в кухне. Они не произнесли ни слова. Хоуп за все время посещения не слышала, чтобы хоть один ребенок заговорил, не говоря уже о смехе. Это было совершенно неестественно.

Леди Элинор пояснила:

– Все девочки сменяют друг друга на кухне, в посудомоечной и в прачечной. Таким образом, они отрабатывают свое содержание, но кроме этого приобретают привычку к чистоте и полезной, простой пище.

Младшая из девочек, худее маленького воробушка, с темными волосами, заплетенными в тугие косички, вновь появилась из кухни, неся два маленьких блюда. На каждом лежало по крошечному кусочку масла и маленькой ложечке красноватого джема. Она несла их очень аккуратно, словно это были некие хрупкие драгоценности, но сами тарелки были из той же самой толстой и уродливой керамики, как и миски на столе, а масло было столь скупо отмерено, что, по мнению Хоуп, его едва ли вообще стоило подавать к столу. Прикусив язык между зубами от старания и сконцентрировавшись на поставленной задаче, девочка поставила одну тарелку точно посередине второго стола, а другую – возле миски, находящейся на третьем месте от конца первого стола. Ясно, что каждый кусок масла был предназначен для строго определенной девочки.

Хоуп была заинтригована. Масла на каждой тарелке хватило бы только для одного маленького кусочка хлеба. Почему только две девочки из всех заслужили эти мизерные порции масла и ложку джема? Такова система поощрений?

Маленькая девочка повернулась, чтобы уйти.

– Извини меня, пожалуйста, малышка, – обратилась к ней Хоуп.

Та замерла и обратила огромные, испуганные глаза на группу посетителей. Она нервно поглядела на леди Элинор.

– Я могу говорить с нею? – спросила Хоуп леди Элинор.

– Конечно.

Хоуп приблизилась к ребенку и встала возле нее на колени.

– Как поживаешь? – мягко спросила она, поскольку девочка с тревогой скручивала свой передник кулачками. – Меня зовут Хоуп. А тебя?

Малышка посмотрела сначала на Хоуп, затем на леди Элинор и снова на Хоуп. Она присела в небольшом реверансе.

– Пожалуйста, мисс, меня зовут Май.

– Симпатичное имя. Май – один из моих любимых месяцев.

Бедняжка с жаром кивнула головой.

– И мой тоже, мисс, тогда мой день рождения – точнее, не настоящий день рождения – я не знаю, когда родилась. Но они назначают нам тот месяц, когда мы впервые сюда попадаем, и у всех девочек, которые прибыли в этом месяце, день рождения в его середине. Сегодня – середина мая.

– О! Так ты сегодня празднуешь здесь свой день рождения? Это прекрасно. – Хоуп была рада. Впервые за все посещение у нее был хоть и небольшой, но человеческий контакт с обитательницей данного учреждения. – И что же происходит на ваш день рождения, Май?

Девочка дернула головой в сторону тарелок с маслом.

– В обед мы получаем масло и джем для хлеба. И... – Она снова скомкала свой передник, но ее глаза горели от волнения. – Мы получаем подарок!

Хоуп улыбнулась, понимая и сочувствуя ей. Ее собственное детство прошло без подарков, за исключением маленьких пустячков, которые ее сестры дарили ей и Фейт втайне от дедушки. И она до сих пор находила, что подарки – это волнующее событие в жизни.

– И что ты надеешься получить в этом году?

– Куклу.

– И ты думаешь, что получишь ее?

– Я не знаю, мисс. Но я надеюсь. Мне очень бы хотелось иметь маленькую куколку.

Ее глаза сияли от нетерпения.

– Ты была здесь в прошлом году?

– Да, мисс.

– И что ты получила в прошлом году?

Девочка поджала губы.

– Шерсть и иголку, чтобы починить мои чулки.

– О, дорогая. – Это вовсе не могло считаться подарком, подумала Хоуп. – А годом раньше, ты здесь была?

Май жалко усмехнулась, показав редкие зубы.

– Да, мисс, я и тогда получила шерсть и иглу.

– О, дорогая.

– Это обычный подарок, мисс. Комплект для починки.

Хоуп удержалась от рвавшейся наружу дерзости.

– И все же в этом году ты надеешься на куклу?

Май решительно кивнула.

– В церкви говорят, что если вы действительно что-то хотите, вы должны молиться об этом, и я молилась, прося себе куклу, поэтому, возможно... – Она энергично и вполне оптимистично пожала плечами.

Хоуп тепло ей улыбнулась.

– Я надеюсь, что ты получишь свою куклу, Май.

– Спасибо, мисс. Я тоже надеюсь. У меня никогда не было куклы. Никогда ничего лично моего.

Вероятно, даже собственного имени. Интересно, подумала Хоуп, обе тарелки с маслом предназначались девочкам по имени Май? Неудивительно, что ей ужасно хотелось иметь что-нибудь свое собственное. Кукла стала бы той вещью, которую она бы полюбила.

– Как долго ты здесь живешь, Май?

– Пять лет, мисс. Меня привезли сюда, когда мне было примерно четыре года, я так думаю.

Хоуп не могла не улыбнуться в ответ.

– И все же ты продолжаешь надеяться на куклу?

Девочка пожала плечами.

– Мечтать ведь никому не вредно, мисс, не так ли?

Хоуп положила руку на маленькую девчачью головку.

– Нет, Май, – сказала она мягко, – конечно же, мечтать никогда не вредно.

Девочка убежала по своим делам, а Хоуп вернулась к группе экскурсантов. В горле у Хоуп стоял комок, когда она обращалась к леди Элинор:

– Девочка сказала, что сегодня у нее день рождения. Она сказала, что будет маленькое празднование.

Леди Элинор кивнула.

– Да, мы делаем это пятнадцатого числа каждого месяца. Все это ерунда, конечно. Празднование дня рождения совершенно неразумно, особенно когда вы понимаете, что большинство этих детей – нежеланные дети. Но некоторые леди из руководства настаивают на этом. И это награда за хорошее поведение.

– А дети получают подарок?

– Да.

– Что получит Май?

– Шерсть для штопанья и иголку.

– Она молилась, чтобы ей подарили куклу, которую она могла бы любить.

– О боже, зачем? Они всегда получают шерсть и иглу. Она это знает. Это хороший, полезный подарок. – Леди Элинор кивала, довольная собой. – Они в любом случае должны чинить свои чулки, а значит, этот расход оправдан, и мы решили, что если им подарить свою собственную иглу для починки, они будут более бережно к ней относиться. Меньше будут гнуть их и ломать.

– Понятно. Это происходит из экономии.

– Да, – леди Элинор улыбнулась.

– И она не получит свою куклу?

– Нет. Это совершенно непрактично. Что ж, не пора ли идти дальше, к спальням?

Хоуп последовала за всеми, внутренне застыв от огорчения. Жизнь этих маленьких девочек была слишком мрачна и уныла. В ней не было и проблеска радости.

Она думала о маленькой Май с ее взволнованными кулачками и редкозубой улыбкой, с ее тугими косичками и жесткими, начищенными ботинками. И вспоминала ее неугасающий оптимизм, процветающий перед лицом всей этой мрачной, серой Рациональности.

Кукла. Разве она просила слишком многого?

Куклу легко получить – небольшой лоскут тряпки и несколько пуговиц, и вот вы уже имеете своего собственного маленького друга, которого можно брать с собой в кровать, обнимать, любить и поверять все ваши тайны.

Она молча следовала за группой.

Они осмотрели две спальни, в каждой из которых располагались пятнадцать узких кроватей, застеленных серыми шерстяными покрывалами. Над каждой кроватью был вбит крюк, на котором висело воскресное платье. В конце каждой кровати находился маленький ящик, содержащий всю остальную одежду девочек. Леди Элинор показала им содержание одного из них. Кроме одежды, в нем не было ничего личного.

Спальня для малышек была как две капли воды похожа на только что осмотренную. Не видно было ни кукол, ни книг, ни каких-либо подарков на память. Стены были украшены изречениями из изданных работ покойной матери леди Элинор.

И все – все! – было серым, черным, белым или коричневым. Ни одного намека на синий, зеленый, розовый, желтый или красный.

Хоуп осмотрела все это, не произнеся ни слова. Она продолжала думать о маленькой Май. Девочки Мерридью были сиротами. Если бы у них не было никого, кто смог принять их, то они, возможно, тоже оказались бы в подобном месте... А ведь это было одно из лучших мест такого сорта.

Они осмотрели комнату для работы. Шестнадцать девочек в возрасте приблизительно от одиннадцати до пятнадцати лет сидели рядами и молча работали своими иголками. Без всякого сомнения, это были иглы, подаренные им на день рождения.

– Девочки! – Выкрикнула одетая во все черное женщина, стоящая в начале классной комнаты. – У нас гости.

Девочки синхронно отложили свою работу, встали и присели в реверансе перед посетителями. Все девочки были одеты в одинаковые простые платья из серой саржи, черные шерстяные чулки и толстые черные ботинки. Их волосы были зачесаны назад и стянуты в тугие узлы. Молодые лица были бледны и торжественны.

– Добрый день, леди и джентльмены, – пропели они, затем снова сели и старательно согнулись над своим рукодельем. Только иглы слегка замедлили свое движение. Как заметила Хоуп, многие девочки украдкой из-под ресниц с любопытством следили за ней и ее сестрой, запоминая каждую деталь их одежды и их черты. Но головы оставались склоненными.

Их смиренное молчание подавляло ее. Фейт взяла руку Хоуп и сжала ее.

Хоуп видела, как усердно ходили иголки – вверх-вниз, вверх-вниз. Ей вспомнились часы, которые она, будучи ребенком, провела, зашивая швы. Ее швы всегда распускали, поскольку либо стежки выходили неодинаковыми, либо шов шел криво.

Фейт прошептала:

– Здесь почти столь же ужасно, как у дедушки.

Хоуп покачала головой. Здесь было еще хуже. Возможно, их дедушка и был полон ненависти и силы, чтобы наказывать их, но зато сестры всегда их любили и поддерживали. У этих же девочек, кажется, не было... ничего и никого. Здесь не было духа товарищества. Никто ни о ком не заботился и никого не любил. Им не разрешалось иметь ничего личного, даже куклы. Здесь заботились об их телах, но не об их сердцах.

Хоуп сострадала их бедным, одиноким маленьким сердечкам.

– Какое удовольствие наблюдать за таким счастливым усердием, – гордо произнесла леди Элинор.

Хоуп скептически на нее уставилась. Разве она ничего не понимает?

– Наши девочки сами шьют всю одежду, которую носят, даже вяжут свои чулки. Только их ботинки сделаны местным сапожником. А некоторые старшие девочки обучаются на модисток, делают различные шляпы.

Хоуп оглянулась назад на ряд простых серых шляп, висящих на вешалках в прихожей. Под каждой шляпой висело простое серое пальто. Все, что отличало их друг от друга, был размер одежды и номер над каждой вешалкой.

Хоуп захотелось закричать, нарушить эту тишину и порядок, пробежать по всем этим пустым, безликим комнатам, где каждый звук отдавался эхом, крича и улюлюкая во весь голос. Ей хотелось сбросить на пол все эти опрятные, серые, уродливые шляпы и растоптать их. Ей хотелось вытащить всех этих девочек на улицу и убежать с ними в парк, где они бы скакали, пели и играли.

– Каждая девочка здесь обучается быть настолько независимой, насколько это возможно, таким образом, они выходят отсюда подготовленными к жизни, умеющими заработать себе на жизнь, – добавил мистер Рейн. – Как только позволяет их возраст, их отдают в ученицы.

– Да, их отправляют к модисткам, швеям, поварам, горничным и различным слугам. Вероятность того, что они смогут выйти замуж, конечно же очень мала, – шепотом добавила леди Элинор. – Не с их биографией.

Хоуп даже не могла взглянуть на Фейт. Если бы она это сделала, то ей не удалось бы сдержать себя.

– А где дети играют? – спросила она.

– Играют? О, вы подразумеваете упражнения. Здесь. – Леди Элинор провела их к небольшой вымощенной площадке.

Они вышли на воздух. Высокие каменные стены окружали их со всех сторон. Где-то над ними сиял квадратный кусочек неба. Ни клочка зелени, ничего, что бы скрасило эту мрачную серость.

– Они гуляют здесь дважды в день. Регулярные упражнения, конечно же, необходимы для их здоровья.

– Здесь? – воскликнула сестра Хоуп. Фейт явно была столь же напугана, как и Хоуп.

– Я имела в виду игры, а не тренировки, – сказала Хоуп. – Разве у них нет свободного времени, чтобы играть и оставаться детьми? Я не видела игрушек или каких-либо других личных вещей в спальнях, даже самых небольших.

Леди Элинор смотрела на нее так, словно не могла уловить смысл вопроса.

– Что им делать с игрушками? Они же сироты. Впереди их ждет очень трудная жизнь. Они должны к ней подготовиться.

Последовала длинная пауза. Хоуп сжала кулаки и сказала себе, что леди Элинор хорошо знает, что делает. Она добрая женщина. Но она не понимает, что происходит с этими детьми.

Мистер Рейн, почувствовав возникшее между ними напряжение, объяснил:

– Большинство детей в мире не могут себе позволить такой роскоши, как игры, как это делают дети богатых родителей. Большинство детей должны заработать свой ежедневный кусок хлеба. Или так, или голодная смерть.

Хоуп не могла поверить, что он защищает такую политику. Она уже открыла рот, чтобы высказать ему свое мнение, но увидев его сурово сжатые губы, Хоуп вспомнила, что он был выкинут из жизни привилегированного класса и брошен туда, где был вынужден пойти на фабрику зарабатывать свой кусок хлеба. И собирать по сточным канавам овощи и фрукты. Эта мысль заставила ее замолчать.

Мистер Рейн яростно произнес:

– Большинство сирот посчитали бы жизнь, которая досталась этим девочкам, роскошной. Я знаю учреждения, где все их обитатели, даже дети пяти-шести лет, работают на фабрике по двенадцать часов в день и дольше. Некоторые с пяти утра и до восьми вечера. Детей бьют, чтобы они не засыпали. Полусонные дети становятся причиной несчастных случаев на заводах. А несчастные случаи означают потерю дохода для всех, пока машины очищают от попавших туда маленьких тел.

Хоуп задрожала, представив себе картину, нарисованную его словами. Она знала, что он был прав. Она подумала о его маленьком брате, Джонни.

Он продолжал низким, твердым голосом:

– Со временем работа наносит им непоправимый вред. Молодые кости не выдерживают нагрузки, когда дети вынуждены находиться в одном и том же положении изо дня в день. У них изогнутые кости и искривленные спины. Я посетил учреждение, в котором содержится сто мальчиков, передвигающихся на костылях и тележках, и все после того, как они получили свои увечья на работе. – Он заколебался, но затем продолжил, решив заставить ее понять. – Девочкам еще хуже. Я знаю об одном человеке, который содержит сто девочек-сирот, чтобы использовать на своей фабрике. У него репутация отъявленного негодяя. Время от времени одна из девочек просто исчезает. И никто не задает вопросов. – Он сделал паузу, чтобы его слова дошли до слушателей, затем добавил: – Если леди Элинор гордится этим учреждением, то у нее есть на это серьезные основания.

Это явно был выговор. И Хоуп знала, что заслужила его. Он знал то, о чем говорил. Он сам прошел через все это. Хоуп поглядела на мистера Бемертона. Тот выглядел очень мрачным.

Еще ребенком Себастьян Рейн пострадал, работая на фабрике. Шрамы, оставшиеся на теле – наследство его детства, которое было совсем не легким. Его сломанный нос свидетельствовал о тех ударах, что он когда-то получил. Его манеры, постоянная настороженность, ожидание неприятностей, показывали, что ему приходилось бороться за то, чтобы выжить. Она думала о его пальцах, изуродованных в напрасной попытке спасти маленького брата от ужасной смерти.

Конечно, он не видел никаких недостатков в той жизни, какую вели эти маленькие девочки.

Они были сыты, одеты, и у них имелась крыша над головой. Они содержались в чистоте, и у каждой была работа. В его глазах ни в чем ином они не нуждались. Он считал, что они счастливы, что им повезло, возможно, даже больше, чем им было нужно.

Но совершенно неудивительно, что в его глазах было столько же суровости, сколько и одиночества.

Ей было ужасно жаль его, жаль, что он был лишен счастья, будучи маленьким мальчиком, что и сделало его взгляд на жизнь столь холодным и безрадостным. Она жалела и леди Элинор с ее рациональным существованием, и ей было жалко каждую маленькую девочку в этом учреждении.

И все потому, что, хотя он и был прав, одновременно он был неправ, совершенно неправ. Все они были неправы. За исключением маленькой девочки по имени Май.

Как она ей сказала: «Мечтать ведь никому не вредно, мисс, не так ли?»

И тогда Хоуп высказала то, что думала:

– Итак, вы учите детей ждать от жизни только трудных времен? Я не согласна. Дети имеют право ожидать, что и на их долю выпадет немного радости в жизни. Мы все имеем на это право – независимо от того, кто мы: ребенок, взрослый, богатый или бедный, сирота или нет. – Она глубоко вздохнула и объявила: – И с этой целью я приглашаю их всех на чай с моими сестрами и со мной на следующей неделе.

Ее слова вызвали волну беспокойства.

– Вы не можете! – задохнулась леди Элинор. – Это нарушит их обычный распорядок.

– Только на несколько часов. Я уверена, что после этого они будут работать еще лучше.

– Превосходная идея, мисс Хоуп, – поддержал ее мистер Бемертон. – Тоскливая вещь – этот распорядок. Его необходимо нарушать, если вы хотите знать мое мнение.

После его слов неуверенность леди Элинор как рукой сняло. Она одарила его взглядом, словно подавляла бунт на корабле, и строго произнесла:

– Нет, я сожалею, мисс Мерридью, но это невозможно. Здесь живет слишком много девочек. И, кроме того, они не знают, как вести себя в гостиной леди.

– Я не согласна. Ведь совершенно очевидно, что вы проделали большую работу по их обучению, леди Элинор, хотя это и не касалось этикета. Но все, что я хочу, это чтобы они получили удовольствие от визита. Просто весело провели время.

– Не будут знать, как себя вести? Тогда их можно ненавязчиво скорректировать, если вы меня попросите, – предложил мистер Бемертон. – Помогу устранить их недостатки.

Хоуп и ее сестра широко ему улыбнулись.

Леди Элинор презрительно фыркнула.

– Вашего мнения никто не спрашивал, мистер Бемертон.

Он усмехался без всякого раскаяния.

– О, ничего. Я не застенчив.

Леди Элинор явно разозлилась, и Хоуп поспешно добавила:

– Здесь не так уж много девочек. Признаю, что двадцать восемь – число большое, но дом моего двоюродного деда можно приспособить и для такого количества, я в этом уверена. Мы наймем кареты, чтобы доставить девочек туда и обратно.

– Рейн и я можем организовать доставку, – предложил мистер Бемертон. – А, Бас? – Он посмотрел на мистера Рейна, который вовсе не выглядел довольным таким поворотом событий.

Хоуп пришла в восторг от предложения мистера Бемертона.

– Спасибо, мистер Бемертон, вы так добры!

Она взяла руку леди Элинор.

– Пожалуйста, скажите «да», леди Элинор. Я и мои сестры с огромным удовольствием развлечем ваших девочек.

Леди Элинор посмотрела на мистера Рейна, ища поддержки. Он пришел ей на помощь.

– Эти девочки совсем не того сорта, с которыми вы и ваши сестры должны общаться, – сухо произнес он вполголоса. – Они для вас неподходящая компания.

– А я не согласна! – возразила Хоуп. – Они аккуратные и ведут себя хорошо – гораздо лучше, чем я, уж я-то знаю. Я и мои сестры тоже сироты. – И вы, напомнил ему ее взгляд. – Мне совершенно не важно, какое у них прошлое; оно всего лишь очень маленькая частичка их будущего, о котором мы и говорим. Пожалуйста, мистер Рейн, позвольте им побывать у нас, – мягко попросила она. – Если бы они были вашими сестрами, разве вы не захотели бы, чтобы они получили хотя бы небольшое, такое редкое для них, удовольствие?

Он напрягся, на несколько секунд его лицо превратилось в застывшую маску.

– Они не мои сестры!

– Нет, но если бы так случилось...

– Никогда! – страстно воскликнул он. – Сама мысль о моих сестрах в таком месте смешна.

Он повернулся к леди Элинор.

– Вам решать, леди Элинор: программа, по которой занимаются девочки, составлялась вами.

– На самом деле, это моя мать распланировала данное учреждение, как образцовое. Я просто следую по ее стопам, продолжая ее работу. А что вы думаете?

Он нетерпеливо махнул рукой.

– Откровенно говоря, мне нет дела до того, поедут ваши сироты на чай или нет. Я подчинюсь вашему решению.

Хоуп поймала его на слове.

– Итак, если леди Элинор согласится, то вы поможете нам с транспортом?

– Почему бы и нет?

– И привезете ваших сестер?

Он сжал губы.

– Нет. Я бы не разрешил моим сестрам посетить это мероприятие.

– Почему же нет? – потребовала Хоуп. – Я уверена, что они тоже получили бы удовольствие. Наша сестра Грейс будет там обязательно.

Он равнодушно пожал плечами.

– Вы можете поступать так, как сами считаете целесообразным, а я так, как считаю я. Мои сестры не будут связываться ни с какими сиротами данного учреждения.

– Не могу поверить в такое отношение! – воскликнула Хоуп.

Он совершенно спокойно взглянул на нее.

– Ничем не могу вам помочь.

По его лицу было видно, что уговорить его будет невозможно. Хоуп уставилась на него, спрашивая себя, что же сделало его таким неподатливым в этом вопросе. Она поняла намеки леди Элинор, что некоторые из этих девочек жили жизнью и близко не похожей на респектабельную, прежде чем попали в это учреждение, но, на взгляд Хоуп, они все равно оставались просто детьми со всеми детскими потребностями. И все они заслуживали начать свою жизнь с нуля. Она, со своей стороны, никогда бы не обратила против них их прошлое.

Нежный голос ее сестры прервал ее мысли.

– Пожалуйста, леди Элинор, позвольте им это чаепитие. Не стоит сомневаться, что маленький праздник как-то сможет им повредить. Всего лишь час или два вне их обычного распорядка.

Хоуп, отвернулась от стоящего перед ней человека с мрачным лицом, обвила рукой талию сестры и нежно сжала ее.

Леди Элинор в раздумье прикусила губу.

– Не уверена, что это мудрое решение. Это может разрушить все, что мы пытались привить этим девочкам. Выбить их из колеи. Учреждение управляется, основываясь на «Принципах Рациональности», разработанных моей покойной матерью. А в бессмысленной игре или легкомысленном развлечении нет никакой Рациональной цели. Весь день, каждый его миг они заняты полезным делом. Это то, что станет их руководством в жизни. – Ее голос приобрел уверенность, поскольку она произносила хорошо ей знакомые, привычные фразы.

Она сама, вероятно, выросла, следуя именно этим правилам, подумала Хоуп. Мать леди Элинор была уже мертва, но она все еще продолжала управлять жизнью своей дочери.

– И какова же цель их жизни? – спросила Хоуп.

Последовала длинная пауза. Взгляд леди Элинор, обращенный на нее, не выражал ничего. Затем медленно в нем начало отражаться закрадывающееся в ней сомнение.

– Их работа, – ответила она не совсем уверенно.

– А о чем они мечтают?

– Надеюсь, что ни о чем. Мечты – пустая трата времени.

– Что вы говорите, это – ужасно!

Леди Элинор закрыла глаза на страсть, прозвучавшую в голосе Хоуп.

– И что за радость им от такой жизни?

Леди Элинор нахмурилась.

– Радость? Достаточно удовлетворения от хорошо выполненной работы и правильного поведения...

– Я не говорю об удовлетворении! Дети расцветают от радости, все мы вырастаем именно на этом!

– Необходимо избегать пылких чувств и страстей. Девочек всячески от них оберегают.

Хоуп уставилась на нее в полном недоумении.

– Если детям внушают мысль, что они должны верить, что в мире не существует никакой радости, что от жизни можно ожидать только страданий и жестокости, то для чего же тогда жить?

Казалось, что леди Элинор искренне смущена этим вопросом.

Хоуп же продолжила свою пылкую речь:

– Вы говорите, что мечты – это пустая трата времени, но как же вы неправы! Мечты необходимы нам так же, как пища! Мечты и надежды – это то, что дает нам силу и храбрость, чтобы пережить трудные времена. Разве на этой неделе девочки не станут работать с большим желанием, если узнают, что в конце недели их ждет небольшой праздник?

Леди Элинор как-то неуверенно произнесла:

– Да, награда за хорошее поведение Рациональна. – Ее ум не задержался на Рациональных наградах, поскольку дальше она добавила обеспокоенным голосом: – Но вы ошибаетесь насчет... насчет того, что касается мечты, в этом я уверена. Моя мать любила повторять, что мечты не имеют смысла, они всего лишь мусор, нанесенный событиями дня. Она даже сказала, что и собаки мечтают, а это значит, что, мечтая, люди сами опускаются до уровня собак.

– Ваша мать была неправа, – отрезала Фейт с абсолютной уверенностью. – Мечты важны. Они дают нам силы для того, чтобы мы попытались изменить наши жизни, сделать их лучше.

Хоуп улыбнулась сестре. Никто, воспитанный под жестким контролем дедушки, не мог недооценивать власть мечтаний.

Хоуп колебалась, стоит ли критиковать мать леди Элинор, зная, что леди Элинор основывает все свое существование на тоскливых принципах своей матери. Но ей необходимо было высказаться. И не только для леди Элинор.

Хоуп посмотрела на человека, который не ожидал от жизни ничего, кроме грубой действительности, и тихо произнесла:

– Мечты могут помочь нам выйти из темноты.

– Мечты делают нас слабыми и лишают силы духа, с которой женщина должна вступить в жизнь, – провозгласила леди Элинор, словно бессмысленно заученный урок.

Хоуп покачала головой.

– Вовсе нет! Мечты – источник силы духа. Самой жестокой зимой, мечты обещают нам, что наступит лето, и дают силы пережить ее. Мечты показывают нам путь. Они дают нам цель.

Леди Элинор еле слышно повторила уже сказанное ранее:

– Мечты – бессмысленный мусор.

– Нет! Мечты могут дать нам цель в жизни.

– Моя мать сказала, что люди, которые предаются мечтам, ничего не достигнут. Или сойдут с ума.

– Тогда ваша мать была неправа! – яростно заявила Хоуп. – Если мы отказываемся от своей мечты, мы предаем себя, предаем свое сердце.

Последовала короткая, напряженная тишина, и вдруг леди Элинор разрыдалась.

На какое-то мгновение все были настолько потрясены, что не двигались с места. Первым опомнился мистер Бемертон и выступил вперед.

– Вы переутомились, леди Элинор. Без сомнения, у вас началась головная боль. Моя матушка так просто извелась с нею. Вы должны отправиться домой, лечь и сжечь несколько пастилок. Я немедленно провожу вас. А мистер Рейн позаботится о ваших гостях. В конце концов, именно он владелец этого учреждения.

Он вытолкал рыдающую леди Элинор из приюта прежде, чем кто-либо еще сумел прийти в себя. Хоуп в раскаянии смотрела на сестру.

– Я вовсе не хотела так ее расстраивать. – Она повернулась к мистеру Рейну. – Клянусь вам, я совершенно не хотела, чтобы она приняла мои слова на свой счет. Я сейчас пойду и все объясню...

Мистер Рейн медленно покачал головой, все еще смотря вслед мистеру Бемертону, хмуро сдвинув брови.

– Нет. Джайлс позаботится о ней. Он прав – теперь я несу ответственность за это учреждение. Что еще вы хотели бы осмотреть?

Хоуп била дрожь.

– Я осмотрела все, что хотела, спасибо! Но я беспокоюсь о леди Элинор. Я совсем не хотела огорчать...

Он прервал ее:

– Значит, вы забрали бы свои слова обратно?

Она внимательно на него посмотрела и покачала головой.

– Нет. Я верю в то, что говорила.

Фейт вышла вперед и взяла ее за руку.

– Так же, как и я. Если бы мы не мечтали, то мы никогда не решились бы сбежать от нашего дедушки и до сих пор жили бы в постоянном страхе. – Она повернулась к Хоуп. – Не расстраивайся, моя дорогая. Ты вовсе не была злой. Думаю, что ты просто неосторожно наступила на больную мозоль.

Хоуп подумала над этим.

– Ты думаешь...

– Разве леди Элинор не могла оказаться закоренелой мечтательницей?

Хоуп рассмотрела эту мысль.

– А эта ее ужасная мать вытравила из нее все ее мечты...

– Неудивительно, что она так расстроилась, когда поняла, что ее непогрешимая мать все-таки ошибалась.

Хоуп оглянулась назад на двор для упражнений. Она подумала о мрачных, серых платьях и историях с моралью, и маленьких девочках, которые мечтали о куклах, а вместо этого получали иглы для шитья.

– Ее мать должна за многое ответить. – Она повернулась к мистеру Рейну. – Я сожалею, что расстроила леди Элинор, но продолжаю придерживаться своих взглядов. И я предупреждаю вас, мистер Рейн, что настроена внести в жизнь этих девочек немного света.

И не только в жизнь этих сироток, решила она. Ну, почему так много людей считает, что весело проводить время грешно?

Во время обмена мнениями между сестрами мистер Рейн молчал. Он очень задумчиво смотрел на них обеих.

– Я не считаю, что пикник с чаем и пирогами может нанести непоправимый вред.

Хоуп схватила его за руку.

– О, спасибо, мистер Рейн. Конечно же, никакого вреда он не причинит, всего лишь доставит удовольствие нам, а не только девочкам. Одна мысль об этом делает меня счастливой.

Он на мгновение задержал ее руку в своей, но затем резко отпустил.

– Я сегодня же проинформирую леди Элинор. Я пошлю ей записку, как только вернусь домой.

– Да, и я тоже. Хочу принести ей свои извинения, – сказала Хоуп. – Фейт и я отправимся к ней утром. И я надеюсь, что вы все же пришлете ваших сестер на наше чаепитие.

Его лицо застыло.

– Нет. Не хочу, чтобы моих девочек хоть что-то связывало с этим учреждением! Я сказал именно то, что хотел сказать.

***

Джайлс раздобыл наемный экипаж и помог леди Элинор забраться в него. Она продолжала рыдать, пытаясь спрятать от него свое лицо, держа у своих глаз маленький квадратный кусочек льна. Как это было некстати. Слезы продолжали течь, но она отважно с ними боролась.

Джайлс с минуту терпел, но затем грубо произнес:

– О, ради Бога, позвольте мне. – Он придвинулся к ней, взял скомканный, мокрый платок из ее рук и засунул его в свой карман. После чего вытащил свой собственный носовой платок, обнял ее и стал мягко вытирать ей щеки.

От его прикосновений она напрягалась и заговорила, пытаясь справиться с икотой:

– Я... я... простите... я... не знаю... что не так... с...

– Молчите, – твердо приказал ей Джайлс. – Вы можете плакать, сколько пожелаете, но не стоит извиняться за это. Вы имеете право на эмоции.

Она была настолько удивлена, что заморгала, глядя на него сквозь слезы, ее тонкая фигурка содрогалась от судорожных рыданий.

Он подтянул ее к себе, подставив свое плечо.

– О, но... – Она попыталась отстраниться.

– Сейчас же прекратите. В этом нет ничего личного или непристойного, – усмехнулся он, но слова прозвучали, как приказ. – Вы – леди, которая находится в расстроенных чувствах. Будучи джентльменом, самое меньшее, что я могу сделать, это предложить вам свое плечо, на котором можно выплакаться. Я сделал бы то же самое для любой леди, так что больше об этом не думайте.

– О! – Она прекратила вырываться и прижалась к его плечу, как маленький, негнущийся кусочек дерева.

Джайлс нашел, что ее неуклюжесть странным образом вызывала желание защитить ее. Он слегка откинулся на сиденье так, что она, потеряв опору, в конце концов, оказалась полулежащей на нем. Мгновение, другое она продолжала оставаться напряженной, но постепенно ее тело расслабилось – совсем чуть-чуть. Время от времени она ловила себя на том, что непозволительно размякла, и на мгновение вновь напрягалась, но ритмичное покачивание движущегося экипажа и легкое поглаживание руки Джайлса, а также ее собственная усталость, – все играло против нее, заставляя поудобнее устроиться на его груди.

В течение минут десяти или несколько дольше они ехали в дружеском молчании; Джайлс, откинувшись на сиденье, а леди Элинор, почти лежа на его груди, его рука мягко, но твердо поддерживала ее. Но как только экипаж въехал на Лестер-Сквер[41], она, казалось, опомнилась. Сначала она резко оттолкнула от себя Джайлса и начала ерзать вдоль сиденья, пока не оказалась на расстоянии двух футов от него.

Хриплым, прерывающимся голосом она еле выговорила:

– С-спасибо, мистер Бемертон. Полагаю, что я уже оправилась от своего приступа...

– Выпустили пары.

Она резко выпрямилась:

– Я вовсе не выпускала пары! Всего лишь небольшая усталость.

Джайлс вызывающе пожал плечами.

– Называйте, как хотите.

– Я не выпускала пар. Моя мать презирала таких женщин. Ни одна истинная леди не позволит себе публично выказывать какие бы то ни было сильные эмоции.

– О, это нельзя назвать «публично». Только вы и я. Наш маленький секрет.

Он лениво улыбнулся и прислонился к кожаной спинке сиденья, продолжая наблюдать за нею. Она задрала свой нос повыше, притворяясь, что ничего не знает об их отношениях. Он сидел, развалясь и наблюдая, как она снова выпрямилась на сиденье, подобно палке. Она одернула свое платье, чтобы не было ни единой складки, поправила шляпку, чтобы та тоже сидела прямо, ее рот сжался в прямую линию, выражавшую явное неодобрение.

К тому времени, когда они достигли Пикадилли[42], ее самообладание полностью восстановилось. Единственными признаками ее слез оставались слегка покрасневшие нос и глаза, а также влажный платок в кармане мистера Джайлса.

– Расскажите мне о вашей матери, – попросил он.

Она посмотрела на него с подозрением.

– Что вы хотите знать?

– Когда она умерла?

– В прошлом феврале. Но умирала она очень медленно.

– Вы скучаете по ней?

– Конечно! Мы были очень близки.

– И в чем же это выражалось?

– Во всем. Моя мать во всем от меня зависела, – гордо ответила она. – Я отвечала на всю ее почту, а она получала много писем, поскольку была весьма известна. Я копировала все ее бумаги, которые отправлялись издателю, поскольку мой почерк разборчив и опрятен. Я управляла нашим домом, поскольку все мысли матери витали слишком высоко и она не снисходила до обычных земных деталей. Она называла меня своей верной правой рукой.

– То есть фактически вы на нее работали.

– Неправда! Это возмутительное замечание. Вы не понимаете. – Она переместилась еще на несколько дюймов от него, посмотрела в окно и раздраженно произнесла: – Этот экипаж тащится очень уж медленно.

– А с тех пор, как она умерла, как изменилась ваша жизнь?

Она на мгновение задумалась.

– Почти не изменилась. Я живу той жизнью, которую она для нас построила, и продолжаю ее работу, поскольку это лучшее из того, что я могу.

Он осторожно поинтересовался:

– И у вас не было никаких собственных желаний, какой-то мечты, которую вы хотели бы осуществить?

– О, нет, – ответила она спокойно. – Моя жизнь с матерью была полна работы и полностью меня удовлетворяла.

В ответ на это мистер Джайлс поднял брови, но сказал только:

– Полностью удовлетворяла? Понятно. Не думаю, что вы имели обыкновение посещать какие-либо светские мероприятия, пока ваша мать была жива.

Она вспыхнула.

– Нет.

Она сжала губы, ясно давая понять, что больше не скажет ни слова.

– Пожалуй, некоторые скажут, что уже почти поздно присоединяться к брачному аукциону. Большинство молодых особ, только что выходящих в свет, лет на десять моложе. – Это было вовсе не по-джентльменски напоминать ей про ее возраст, но Джайлс не смог придумать ничего иного, что подтолкнуло бы ее выйти из своей раковины.

Ее щеки покрылись еще более темным румянцем. Борясь с собой, не желая объясняться перед ним, но, не желая, чтобы он сделал неправильный вывод, она твердо произнесла:

– Мой покойный отец составил завещание, в котором оставил мне состояние. Получить его я смогу после трех лет замужества. Моя мать большую часть своих денег завещала на различные очень важные благотворительные цели. – Она коротко, несколько смущенно передернула плечами. – Таким образом, у меня нет другого выбора, я должна найти себе мужа.

Джайлс сидел молча, думая о матери, которая больше заботилась о своих сумасшедших проектах, чем о благосостоянии дочери, которая посвятила ей свою жизнь.

– Вы испытываете отвращение к браку?

Между ее бровями залегла складка.

– Не совсем. В любом случае, нужда заставит.

Он высказался более прямо:

– Я не хотел бы, чтобы мой друг, мистер Рейн, женился на женщине, которая испытывает к нему отвращение. Я полагаю, что вам известно, он ухаживает за вами.

Она заколебалась, вертя в руках свою сумочку.

– Он ничего не говорил, но поскольку он оказывает мне знаки внимания, то да, я знаю. И я не думаю, что он мне отвратителен. Он – вполне приличный человек.

– Да, так. Он будет вам прекрасным, сильным, здоровым мужем.

Она уставилась на него, потрясенная.

Он учтиво продолжил:

– И, без сомнения, вы найдете утешение в тех детях, которые у вас появятся.

У нее слегка отвисла челюсть.

– Дети! – Последовала короткая пауза, после чего она дрожащим голосом произнесла: – Должна признаться, что я не думала о детях. Я считала, что я слишком...

Она занервничала еще больше и не закончила фразы.

Джайлс сделал это за нее:

– Вы не слишком старая для чего бы то ни было, Элинор.

Она вспыхнула, немедленно выпрямилась и решительно произнесла:

– Я не давала вам разрешения использовать мое имя, сэр. И я уверена, что наша беседа стала весьма непристойной. Смотрите, мы приближаемся к Баркли-Сквер[43]. Мой дом всего лишь в нескольких шагах отсюда. Дальше мы поедем молча, пожалуйста!

Джайлс сидел, развалившись на кожаном сиденье, очень довольный тем, как он провел это утро.

– Я чувствовала себя ужасно, тетя Гасси. Я даже представить себе не могла, что мои слова так расстроят леди Элинор.

Близняшки в сопровождении миссис Дженнер прибыли с визитом на чай к леди Августе и расположились в гостиной, обсуждая последние события. Миссис Дженнер, задетая тем, что ее не пригласили в приют на Тотхилл Филдс – даже несмотря на то, что она перед этим заявила о своей неспособности выносить бедняков – дулась, но вполне благовоспитанно. Остальные ее игнорировали.

– Фи! Тебе не в чем себя упрекнуть. Мечты – это действительно важно. Твои сестры правы, ты просто неосторожно наступила на больную мозоль, ничего больше. – Глаза леди Августы сузились. – Вы говорите, что юный Бемертон вытолкал ее из приюта? Должна признаться, я поражена.

– Все остальные были слишком шокированы, чтобы что-то предпринять, – объяснила Фейт.

Миссис Дженнер язвительно вставила:

– А все потому, что мистер Бемертон урожденный джентльмен и знает, как обходиться с дамами. В отличие от некоторых, имен которых мы называть не будем.

– Что вы хотите этим сказать? Мистер Рейн хорошо воспитан и обладает прекрасными манерами, – пылко возразила Хоуп. – Мистер Бемертон просто опередил его, вот и все.

Фейт положила руку на колено Хоуп, пытаясь ее успокоить.

– Послушай, ты не знаешь, почему мистер Рейн так категорически против того, чтобы его сестры пришли к нам на чай вместе с девочками из приюта?

Хоуп покачала головой.

– Нет. Он так стремится оградить их от всего, что, возможно, даже перебарщивает с этим.

– Я не понимаю, почему мужчина, ищущий расположения леди Элинор, позволил другому мужчине увезти ее домой, и это в то время, когда она страдала и нуждалась в утешении.

Леди Августа фыркнула.

– Если бы у леди Элинор имелась хотя бы капля разума, она бы упала в обморок. Вот тогда этот восхитительно огромный мистер Рейн был бы вынужден подхватить ее и вынести на свежий воздух. Жаль, что этой девице не хватило на это ума.

Хоуп была очень рада, что у леди Элинор не хватило ума упасть в обморок. Если уж восхитительно огромный мистер Рейн и был бы вынужден ловить кого-либо и выносить на свежий воздух, то это должна была быть она, Хоуп Мерридью!

– Мистер Рейн, как владелец приюта, был обязан остаться с другими своими гостями и позаботиться о них, – непреклонно заявила Хоуп.

Леди Августа обдумала это замечание и поморщилась.

– Очень может быть. Значит, он выполнил обязанности владельца приюта, этот парень с божественными плечами? – Она хитро взглянула на Хоуп и добавила: – Кстати, у него еще и превосходные мощные бедра. Люблю мужчин с сильными бедрами.

– Тетя Гасси, прошу вас! – Хоуп вспыхнула от смущающих описаний внешности мистера Рейна. Абсолютно точных, но все же смущающих.

– Но я не могла этого не заметить – сейчас мужчины носят такие прелестные облегающие...

Фейт поспешно прервала ее:

– Мистер Рейн провел в приюте еще некоторое время, а потом проводил нас домой.

Леди Августа подмигнула Хоуп, взяла шоколадную меренгу[44] со сливочной начинкой и задумчиво посмотрела на пирожное.

– Мне жаль леди Элинор. Агата Пилтон всегда была весьма специфичной девицей!

– Агата Пилтон? А кто такая Агата Пилтон? – озадаченно спросила Хоуп.

Леди Гасси откусила приличный кусок пирожного и, прожевав его, ответила:

– Мать леди Элинор, в девичестве Пилтон. Она вышла замуж за Билли Уайтлоу, графа Эннисмора – это ирландский титул – и сама разрушила свой брак. Закатила истерику, обнаружив, что у Билли есть любовница, – а чего она ожидала? Это был брак не по любви. Все знали, что бедный Билли подыскивает себе для женитьбы богатую наследницу. Сам же он не имел за душой ни гроша... Ох! Зато был дьявольски красив! Агата Пилтон была привлекательной девицей, но ничего особенного из себя не представляла. Она должна была понимать, что ей удалось выйти за него замуж только благодаря своему состоянию. Вот как тогда обстояли дела. Так было и с моим первым браком. Все, что остается в такой ситуации, – это смириться.

Она покачала головой и доела остатки пирожного.

– И как же поступила леди Эннисмор?

Леди Гасси издала звук, выражавший отвращение, отпила солидное количество шерри, затем продолжила:

– Она подняла шумиху и сделала всю ситуацию достоянием общественности. Выследила мужа, когда тот выходил от любовницы, и устроила чудовищную сцену, как базарная торговка. Потом преследовала Билли вплоть до его клуба и устроила там еще одну сцену. Просто стояла под окнами «Уайтса» и вопила. Кошмар! – Рука леди Августы в нерешительности зависла над тарелкой с пирожными. – В конце концов, она отказалась впускать мужа в дом. Начала одеваться, как пугало. Стала посмешищем в глазах высшего света. Билли удрал то ли в Ирландию, то ли в Индию, то ли еще куда-то, где и умер в результате какой-то эксцентричной выходки. Весьма типично для Билли. – Леди Гасси выбрала пирожное с лимонным кремом. – Последнее, что я слышала об Агате, – она стала посещать сборища «синих чулков»[45]: было это примерно в то же время, когда я уезжала в Аргентину.

Хоуп налила себе и сестре еще по чашке чая.

– Очень захватывающая история. А вы знаете, леди Эннисмор написала книгу под названием «Принципы рациональности для просвещенных леди».

– Неужели, я этого не знала. Звучит пугающе! – заявила леди Гасси, элегантно вздрогнув. – Похоже, описанные там вещи просвещенная леди всячески должна избегать!

– Леди Элинор воспитывалась в соответствии с этими принципами.

– Что ж, это всего лишь доказывает, какой вздор содержит эта книжонка. Вид у бедняжки отталкивающий, одета она ужасно, а ведет себя так, словно никогда в жизни не была счастлива. Держу пари, она ни разу не целовалась! – Леди Гасси деликатно откусила кусочек лимонного пирожного, после чего вздохнула: – Какое расточительство по отношению к своей собственной жизни. Если бы я могла приложить руку к гардеробу этой девицы, я бы, в конце концов, смогла придать ей сносный вид. Но вся эта серость! – Она вздрогнула. – Прожить всю жизнь в сером – нет, этого не должен делать никто!

– О, как я с вами согласна! – пылко воскликнула Фейт. – Дед обычно заставлял нас носить серые платья из домотканого материала, это было ужасно.

На лице леди Гасси отчетливо читалось потрясение.

– Я знала, что он был ненормальным, но одевать вас, юных прелестных созданий, в серое домотканое уродство! Это преступление, вот что это такое! Преступление!

Хоуп уставилась на леди Гасси и выпрямилась на стуле.

– Тетя Гасси, – медленно произнесла она. – Вы абсолютно правы!

– Конечно, я права. – Леди Августа разделалась с лимонным пирожным и изящно стряхнула с пальцев прилипшие крупинки сахара. – А что именно ты имеешь в виду?

Теперь уже Фейт уставилась на сестру.

– У тебя появилась какая-то идея.

Хоуп усмехнулась и кивнула.

– И это касается леди Элинор?

– Нет, это касается девочек-сирот. – Хоуп взволнованно подвинулась на краешек стула. – Мы не должны ограничиться банальным чаепитием, нужно устроить нечто более волнующее, чем просто чай с пирожными. Надо привнести в их жизнь немного настоящей радости! Я очень надеюсь, что леди Элинор не будет так уж против – не хочу расстраивать ее еще больше. Когда она залилась слезами, я почувствовала себя ужасно. Она мне действительно нравится, даже если ее идеи кажутся мне довольно странными.

– Мне она тоже нравится, – согласилась с ней Фейт.

– Агату Пилтон следовало бы придушить, – едва слышно пробормотала леди Гасси. – Взрастить у дочери желание выглядеть чистым пугалом! Это преступление против природы!

Фейт кивнула.

– Я согласна, ее жизненные принципы – кошмарны! Представьте, она сказала, что мечты – это пустая трата времени, и что, мечтая, люди опускаются до уровня собак!

Леди Августа фыркнула.

– Да уж! Леди Элинор повезло, что ее мать умерла. Жаль только, что это случилось, когда Элинор исполнилось тридцать, а не когда она была еще ребенком.

Хоуп ласково тронула пухленькую ручку леди Гасси.

– Дорогая леди Гасси, насколько счастливее была бы бедная Элинор, будь вы ее матерью.

Леди Августа задумчиво кивнула.

– Я тоже так думаю. Однако еще не поздно все исправить. Девочка Агаты все еще может преобразиться.

Фейт не выдержала:

– О, Хоуп, я умираю от любопытства. Что ты задумала?

Хоуп изложила свой план. Закончив, она выпрямилась на стуле и посмотрела на сестру и леди Августу.

– Вы мне поможете? Сами знаете, я в этом ничего не смыслю, но с вашей помощью...

– Помочь тебе? Конечно, мы поможем! – воскликнула ее сестра. – План просто превосходный! Считай, что я в команде. К тому же я уверена, Грейс тоже захочет помочь.

Обе они повернулись к леди Августе, чтобы выслушать ее вердикт.

Леди Гасси лучезарно улыбнулась Хоуп.

– Я помогу тебе, мисс озорница. Конечно же, помогу. – Она прикончила свой третий по счету бокальчик шерри и тихонько рассмеялась. – Я восхищаюсь твоим замыслом. И мне хочется побольше узнать об этом приюте для девочек. Бедные сиротки. Хоуп, ты не будешь возражать, если я привлеку в наши ряды Моди и кое-кого из ее близких друзей? Она придет в восторг от этой затеи. – Неожиданно леди Августа разразилась громким смехом, после чего пояснила: – Моди презирала Агату Пилтон. А теперь, моя дорогая Хоуп, скажи-ка мне лучше, что ты решила надеть на цыганский бал леди Торн?

Хоуп моргнула от такой внезапной смены темы, но все же ответила:

– Если честно, леди Гасси, не имею ни малейшего понятия. Пока еще я даже не задумывалась об этом. А что носят венгерские цыгане? Кто-нибудь знает?

– Блох, как пить дать, – сыронизировала леди Августа. – Но уж этого я носить не буду! Фейт, девочка моя дорогая, ты провела довольно много времени в обществе этого приятного графа Римавски. У тебя есть какие-нибудь мысли на этот счет?

Фейт выглядела слегка смущенной. Что ж, это было неудивительно, подумала Хоуп, учитывая то количество времени, которое ее сестра провела с графом последние несколько дней!

– Думаю, маски подойдут в любом стиле, лишь бы были по душе. Что же касается платьев, надо выбрать что-нибудь яркое, тетя Гасси. В них должно быть много красного, черного и белого, и обязательно много оборок, воланов и кружев. Мужчины могут надеть сапоги и...

– Сапоги, на балу! – в ужасе воскликнула тетя Гасси.

– Да. А также либо шаровары, либо черные брюки в обтяжку.

– Все просто-таки теряются в догадках: что же предпочтет надеть граф, – язвительно заметила Хоуп себе до нос.

– Да, он любит носить облегающие брюки, и что с того? – рассмеялась леди Августа, отличавшаяся хорошим слухом. – Заметь, дорогая, у него для таких брюк очень подходящая фигура, в отличие от других мужчин нашего круга. Вот бедолаги! Но я должна заметить: если у мужчины фигура что надо, он вполне может себе позволить носить брюки настолько тесные, насколько это вообще возможно. Что касается меня, жаловаться на это я не стану!

Все рассмеялись.

– Тетя Гасси, вы возмутительны!

– Фи! Для чего же еще нужны глаза? Но, пожалуй, продолжим: Фейт, что еще они носят?

– Мужские рубашки должны быть белого цвета, свободного кроя, со сборкой на рукавах, а жилет украшен яркой вышивкой. Еще граф наденет косынку...

– Косынку? Косынку?!

Близняшки захихикали – такой потрясенной выглядела леди Августа.

– Да, или черную шляпу.

– Ни один мужчина в Лондоне не наденет какую-то там косынку! – твердо заявила леди Августа. – Да что мы все о мужских нарядах, меня больше заботит, что наденем мы? Фейт, в чем пойдешь на бал ты?

– Я расспросила Фел... графа Римавски, и он помог мне с выбором, предложив несколько интересных идей. Между прочим, я захватила с собой наброски.

С этими словами Фейт извлекла из своего ридикюля небольшой альбом для рисования. Все три леди склонились над альбомом и принялись с удовольствием и нескрываемым волнением разглядывать рисунки.

– Все очень симпатично, Фейт.

– Вы можете одеться в соответствии с любым из понравившихся рисунков, – предложила Фейт.

– О, что за милая девочка! Пожалуй, я выберу вот этот... только изменю цвет... думаю, пурпурный будет в самый раз.

Хоуп и Фейт подмигнули друг другу. Пурпурный был любимым цветом тети Гасси.

Тем временем леди Августа откинулась на спинку стула.

– Как интересно! Этот цыганский бал, да еще затея с сиротским приютом – в ближайшее время мы будем очень заняты! Дорогая, не позвонишь ли ты и не скажешь ли Шобриджу, чтобы принес мне что-нибудь выпить. После всех этих разговоров о нарядах я умираю от жажды!

***

– Это бесполезно, Бас, тебя не пустят; это мероприятие только для дам. – Джайлс сидел, развалившись на козлах своего фаэтона, воротник пальто был поднят вверх, а загнутые поля его касторовой шляпы надвинуты так низко, что скрывали глаза.

Себастьян только что остановил коляску перед особняком сэра Освальда Мерридью в Провиденс-Корте; в ландо еле втиснулись десять одетых в серое взволнованных девочек – последняя партия сирот, приглашенных сестрами Мерридью на чаепитие.

– Девичник?

Джайлс кивнул и, спустившись с козел своего экипажа, направился к ландо.

– Как пить дать, тайные женские штучки. Мы, мужчины, ценимся только за наши навыки возниц. – Он пожал плечами. – Мое почтение, леди! – Распахнув двери и спустив подножку ландо, он склонился в элегантном поклоне. – Вы прибыли к месту назначения.

Себастьян убедился, что Джайлс нашел абсолютно верный подход к девочкам. Нервничая и застенчиво хихикая, они поодиночке спускались с подножки и гуськом проследовали в дом, точно послушные мышки.

– Разве самой леди Элинор не будет? – поинтересовался Джайлс.

– Нет, – покачал головой Себастьян. – Она дала согласие на проведение сего мероприятия, но это вовсе не означает, что леди Элинор его одобрила. Она встретит девочек по его окончании. – И он уже хотел зайти в дом, но Джайлс его остановил.

– Я же говорил тебе, это мероприятие только для женщин. – Бемертон пожал плечами. – Конечно, нас пригласили провести время в компании сэра Освальда, но, говоря откровенно, Бас, сегодня ты меня туда не затащишь.

– Почему? – нахмурился Себастьян.

Джайлс с затравленным видом взглянул вверх, на глухие окна особняка, и признался:

– Сестры Мерридью пригласили целое полчище великосветских матрон – леди Августу, леди Госфорт и еще около дюжины их подружек. Похоже, что все это неспроста. Такое устрашающее сборище матрон. Они обращаются со мной, как с ничтожным школяром! Со мной! И знаешь, что? Достаточно одной минуты их пронзительного взгляда своими глазками-бусинками, чтобы я действительно почувствовал себя ничтожным школяром! Может, когда-то я и был мальчишкой, возможно, даже слегка худосочным, но ничтожеством я не был никогда!

Джайлс окинул здание мрачным взглядом и нахлобучил шляпу по самые уши.

– И вот сегодня там собралась целая стая этих особей! – Он содрогнулся. – Поэтому я удаляюсь на безопасную территорию – в мой клуб. Мне сообщили, что наше умение управлять экипажами понадобится где-то часа через два после начала чаепития. Ты со мной?

Стоило ли спрашивать. Хотя Себастьян и не был знаком с великосветскими матронами, начиная со своего рождения, и они его не терроризировали, но сама мысль о доме, кишащем четырьмя, а может и более, десятками женщин, в котором из мужчин останутся только он и сэр Освальд... Нет уж, клуб – куда более привлекательное место.

***

Два часа спустя приятели вернулись в Провиденс-Корт. Их встретил древний дворецкий и проводил в библиотеку.

– Миcc Мерридью просила передать вам, джентльмены, что они немного задержатся. Не будете ли вы любезны подождать их здесь... – Он указал на удобные стулья. – Мисс Мерридью также распорядилась по поводу закусок и напитков для вас.

Пока он говорил, двери снова отворились, и в помещение вошел лакей с подносом в руках, уставленным тарелками с бутербродами, паштетом, сливовым пирогом и печеньем. Еще один лакей принес вино и эль.

Себастьян посмотрел на приготовленное для них угощение.

– Очевидно, ждать нам придется довольно долго.

Джайлc взял бутерброд и с опаской посмотрел на дверь.

– До тех пор, пока эта дверь остается закрытой, и сюда не хлынули полчища матрон. – Он замолчал и прислушался. – Кажется, для простого чаепития там слишком шумно. Может, они там откупорили парочку бутылок, как ты думаешь?

– И угостили девочек, которым нет и пятнадцати? Вряд ли. – Себастьян нахмурившись, тоже прислушался. – Хотя ты прав, там действительно довольно шумно.

Они уже почти покончили с бутербродами и элем, когда раздался резкий, повелительный звук дверного звонка.

Мгновение спустя они услышали голос женщины, настойчиво что-то требовавшей. Джайлс поднял голову.

– Голос леди Элинор. Э-э... мне так кажется. – Он встал и вышел в холл. Себастьян последовал за ним.

Леди Элинор выражала дворецкому свое возмущение.

– У нас была договоренность, согласно которой девочки должны были вернуться около сорока пяти минут назад, но этого не произошло! Они немедленно должны возвратиться в приют!

Джайлс неторопливо прошел вперед.

– Добрый день, леди Элинор. Что за радость видеть вас! Какой чудный на вас наряд! Как называется этот цвет – возможно, серый? Восхитительно. Он делает вас совершен... нее. А этот чепец, по-настоящему по... трясающий, и все это так Ра-ци-о-наль-но. Ваша модистка – храбрейшее из созданий! Или, может, вы приобрели его вместе с одеждой для девочек? Я очарован. – Он схватил ее сжатую в кулак руку, очень галантно поцеловал, после чего продолжил с напускным удивлением: – Серые перчатки, ну надо же! Чертовски умное решение! Какой контраст, вот это мастерство!

Леди Элинор сердито вырвала у него руку и обратилась к Себастьяну:

– В это время девочки уже должны были быть на занятиях. – Она склонила голову набок. – Послушайте, что там за шум! Можно подумать, я приехала в Бедлам, а не в особняк джентльмена!

Она повернулась к дворецкому:

– Будьте так любезны передать мисс Мерридью, что леди Элинор Уайтлоу прибыла за сиротами. Немедленно.

Дворецкий, пыхтя, удалился.

– Не желаете ли бутерброд, леди Элинор? Бокал эля? Может быть, немного паштета, пирога?

– Джайлс, прекрати, – прервал Себастьян, понимая, что леди Элинор серьезно встревожена. – Нет никаких причин для беспокойства, леди Элинор. Девочки в целости и сохранности.

В ответ она фыркнула.

– Мисс Мерридью обещала вернуть их в определенное время – около часа назад, – но они не приехали. Один из самых важных принципов воспитания этих девочек – спокойная, не богатая событиями жизнь. Только так они могут порвать с прошлым!

– Немного чая, выход за пределы приюта и пара пирожных, – успокаивал ее Себастьян, – как этим можно навредить?

Пока он произносил это, над их головами раздался звонок колокольчика. Мисс Хоуп Мерридью, появившаяся на лестничной площадке, стояла и смотрела вниз на собравшихся в холле.

– Леди и джентльмены, – радостно объявила она, – передаю вам юных леди из «Заведения на Тотхилл Филдс для нуждающихся девочек». – Она повернулась и скомандовала: – Девочки, вперед!

И девочки попарно начали спускаться вниз по лестнице длинной аккуратной цепочкой, почти так же, как они входили в этот дом примерно три часа назад. Но на этом сходство заканчивалось. Старшие девочки шли первыми.

Леди Элинор начала задыхаться.

– Надо же! Вот это да, – пробормотал Джайлс.

Себастьян моргнул. Это были совсем другие девочки.

Скованные нервные лица теперь излучали волнение и гордость.

Волосы, зачесанные назад и затянутые в тугие узлы, сменились локонами и кудряшками, подпрыгивающими при движении, украшенными бантами, шелковыми цветами и прочими модными штучками для волос.

Себастьян понял, что девочки были одеты в те же серые платья, которые были на них по приезде, но теперь их одежда перестала быть бесформенной и скучной. Платья подогнали по фигуре каждой юной владелицы, и каждое из них по-своему украсили тесьмой и кружевом, цветными оборками, замысловатыми узорами из лент, и новыми яркими пуговицами. В некоторые наряды добавили вставки из материала другого цвета; в других подшили яркие оборки и кружевом отделали воротничок и манжеты. Мало того, что все платья теперь отличались одно от другого, они выглядели почти модными нарядами.

Каждая девочка была полна робкой гордости, подобно юной розе, только что раскрывшей свои первые лепестки.

Девочки не просто спускались по лестнице, казалось, они плыли по воздуху – так бережно придерживали они подолы юбок одной рукой, неся в другой свои шляпки. Их движение сопровождалось каким-то шелестящим звуком, который Себастьян не смог идентифицировать. Он нахмурился, пытаясь понять, что же это.

– Шелковые нижние юбки, – пробормотал Джайлс. – Если не ошибаюсь, все девочки теперь одеты в шелковые нижние юбки, которых у них не было до приезда сюда. Ничто не может дать женщине почувствовать себя женщиной больше, чем шелковое нижнее белье! Снимаю шляпу перед мисс Мерридью – это просто чудо! Никогда не видел такого превращения. Из серых мышек в...

– Райских пташек, – отрезала леди Элинор. – И это после всего, что нам удалось достичь, чтобы уберечь их от этого!

– Что за чушь, – возразил Джайлс. – Уберечь их от чего? От куска кружев и пары бантов?

– Это гораздо больше, чем просто какие-то бантики и кружева, это...

– Тихо, замолчите сейчас же! – прервал их Себастьян тоном, не допускающим возражений. – Если у вас возникли разногласия, то выяснять их вы будете в другом месте, но уж никак не перед этими девочками.

Старшие воспитанницы уже спустились в холл и собрались в кружок, бережно надевая шляпки поверх новых сложных причесок и поджидая младших. Хоуп опять позвонила в колокольчик, и вниз устремилась следующая партия девчушек, в возрасте от шести до десяти лет. Они спускались чуть более оживленно и чуть менее чинно, потряхивая только что завитыми локонами. Их наряды тоже претерпели изменения – прелестная тесьма и ленты освежили их серые платья и придали им яркости; шляпки были отделаны маргаритками, розовыми бутонами и сатиновыми ленточками, однако, было очевидно, что не новые детали одежды стали для них самым ярким событием дня.

Каждая девочка прижимала к груди что-то такое, что, видимо, считала для себя особенно дорогим, но Себастьян никак не мог разглядеть, что же это. Перед ним промелькнули шерсть, сатин, пена кружев, и вот уже последняя маленькая воспитанница, громко стуча каблуками слишком больших для нее ботинок, сошла с лестницы. Это была та самая девочка по имени Май, с которой разговаривала Хоуп в столовой приюта, тогда у нее как раз был так называемый день рождения.

Сегодня ее угловатое маленькое личико сияло от удовольствия. Май что-то крепко прижимала к своему худенькому тельцу, словно защищая свою собственность. И тут она увидела леди Элинор. В ее глазах засверкала нескрываемая радость.

– Посмотрите, миледи, посмотрите, что у меня есть! – воскликнула девочка.

И Себастьян наконец увидел, что она держала в руках, и что все остальные младшие воспитанницы с такой радостью и заботой прижимали к себе: куклу.

Он посмотрел вверх на лестничную площадку, где, улыбаясь, стояла и наблюдала за малышами мисс Хоуп Мерридью. Даже на таком расстоянии он смог разглядеть, что ее глаза блестят от слез.

Себастьян конвульсивно сглотнул.

Малышня бросилась к старшим девочкам, чтобы показать им своих кукол. К ужасу Джайлса, за ними в холл проследовала группа леди средних лет и леди постарше, которые обрадовано набросились на него:

– Джайлс, дорогой мальчик, как поживает твоя матушка? Ты видел нашу работу? Разве эти маленькие девчушки теперь не прелестны?

– Лопни мои глаза, если это не маленький Джайлс Бемертон! Боже, как ты вырос! Последний раз, когда я тебя видела, ты весь был покрыт сыпью, бедный малыш! – Элегантная ярко-рыжая пожилая леди подошла к нему и ущипнула за щеку. – Джайлс, юный негодник! Я и не знала, что ты имеешь к этому отношение. Получилось замечательно! Хотя, должна признаться, я никак не думала, что нам это под силу. Это заняло у нас весь день – но я уже и не припомню, когда так славно проводила время! Скажи мне, как поживает твоя дорогая матушка?

Джайлc поклонился, после чего попытался улыбнуться и ответить леди с некоторым подобием изящества. Довольно трудно оставаться утонченным джентльменом, когда тебя щиплют за щеку пожилые леди.

Себастьян, как мог, сохранял невозмутимый вид, размышляя о том, что выражение «загнанный олень»[46] прекрасно описывает ситуацию его друга.

Леди Августа прервала общее веселье под названием «Джайлс».

– Моди, ты помнишь Агату Пилтон? Это ее дочь, леди Элинор Уайтлоу.

Незамедлительно стая пожилых леди окружила леди Элинор и начала забрасывать ее вопросами. Судя по всему, становилось очевидным, что они открыли новую страсть в своей жизни – сироток.

Джайлc малодушно предоставил леди Элинор ее судьбе.

Он выбрался из окружения и, понизив голос, обратился к Себастьяну:

– Бас, нам пора. Давай отвезем детей в приют, пока не разразилась буря.

Себастьян посмотрел в окно на чистое ясное небо.

– Не такая буря, болван! – Джайлс мотнул подбородком в сторону толпы пожилых дам. – Леди Элинор. Сейчас она занята, пока отбивается от натиска матрон, но ты же видел ее лицо! Она не собирается молча стерпеть то, что тут произошло – похоже, леди Элинор потребует объяснений от мисс Мерридью. Так давай поскорее удалим публику из зала!

Себастьян кивнул, нашел взглядом лакея, находившегося в зале, и сделал знак подойти. В считанные минуты экипаж сэра Освальда появился перед парадными воротами, а Джеймс уже помогал сиротам сесть в него. За ним последовали коляски Джайлса и Себастьяна. Джайлc хотел было сам править своим экипажем, но Себастьян его остановил.

– Извини, Бас, у меня назначена встреча с моим... шляпником. Надо забрать шляпы.

– Трус.

– Абсолютно с тобой согласен.

Себастьян, приятно улыбаясь, удерживал руку друга, пока тот не сдался и не сказал:

– Ну ладно, мой грум заберет их.

Почти сразу начали прибывать экипажи леди, и одна за другой они разъехались, поблагодарив мисс Хоуп Мерридью за прекрасно проведенный день, сэра Освальда за угощение и убеждая Джайлса быть хорошим мальчиком и не огорчать свою бедную матушку. И они практически приказали дочери Агаты Пилтон приехать к ним в ближайшее время с визитом! Как только последняя из матрон отбыла, в зале повисла тишина.

– Затишье перед бурей, – прошептал Джайлс.

Леди Элинор была бледна, лишь на щеках горели ярко-красные пятна. Губы ее были поджаты, в глазах полыхала ярость.

Леди Августа, прекрасно чувствуя напряжение, висевшее в воздухе, обратилась к хозяину дома:

– Освальд, я в полном изнеможении, отведи меня наверх и дай мне что-нибудь подкрепиться!

– Вот что бывает от того, что вливаешь в себя столько чая, Гасси. Я могу предложить тебе прекрасную травяную настойку...

Леди Августа фыркнула.

– Не хочу никаких настоек, Освальд! Пусть они стоят, где стояли, а мне сейчас нужно бренди!

Они вышли: дядюшка Освальд начал читать лекцию о вреде бренди и пользе травяных настоек, а леди Августа, в свою очередь, насмехалась над ним и требовала французского коньяку. Грейс и Фейт спаслись бегством в детскую, якобы для уборки. Себастьян, леди Элинор, Джайлc и Хоуп остались в холле одни. Себастьян предложил всем пройти в библиотеку.

Леди Элинор просто испепеляла Хоуп взглядом.

– Предполагаю, вы весьма горды тем, что сделали!

– Пожалуй, да. Я этим горжусь, – ответила Хоуп. – Разве вы не видели, как были счастливы дети?

– Это не имеет значения.

– Это единственное, что имеет значение. Какой вред могут причинить несколько часов счастья и пара милых детскому сердцу пустячков?

– Да уж, большое достижение!

– Уверена, что так и есть.

– Я дала свое согласие на это мероприятие, пойдя против своих принципов, и сейчас я убеждаюсь, насколько была права, сомневаясь в принятом решении. После того, что вы сделали, этим девочкам никогда не вернуться к их обычной жизни.

– И прекрасно, – парировала Хоуп.

– Да как вы смеете врываться в их жизнь, провальсировав по ней в фривольной манере и увлекая их модной мишурой, думая, что вы знаете, что лучше для таких девочек?

– Когда-то я сама была как раз такой девочкой.

Леди Элинор подняла ее на смех.

– Ага, такой же, как они, не смешите меня! Вы, может быть, и ближе к ним по возрасту, нежели я, но вы всегда были защищены и обеспечены! Что вы можете знать о тех лишениях и насилии, от которых страдали мои подопечные?

Ах, как хотелось Хоуп дать резкий отпор леди Элинор, но она просто кожей чувствовала, что рядом, беспокойно хмурясь, стоит мистер Рейн. Было видно, насколько ему неуютно в этой атмосфере нарастающей враждебности между ней и леди Элинор, и Хоуп заставила себя сдержаться. Она ответила вполне невозмутимо:

– Моя жизнь не была такой защищенной и обеспеченной, как вы себе это вообразили.

Ее прервал голос, послышавшийся от двери.

– Лишения и насилие? Моя сестра знает об этом все! Наш дед имел привычку жестоко избивать нас. Он приложил все усилия, чтобы сломать Хоуп. – Фейт подошла к ним, схватила руку Хоуп и подняла ее. – Вы могли заметить...

– Нет, Фейт, – Хоуп попыталась вырвать руку. – Речь не обо мне.

– Нет, о тебе. Именно поэтому ты сегодня сделала то, что сделала. – Фейт повернулась к остальным и пояснила: – Я и моя сестра – зеркальные близнецы: у меня родинка на левом плече, у нее такая же на правом. Я правша, а Хоуп левша.

Леди Элинор презрительно хмыкнула:

– И что?

– Наш дед верил, что Хоуп воплощение дьявола, потому что она левша. Он заявил, что ее левая рука – инструмент дьявола, и потому почти все детство она провела с привязанной за спину левой рукой. При этом его не заботило, насколько сильно впиваются веревки. – Фейт опять схватила сестру за руку.

Хоуп снова попыталась вырваться. Она так хотела забыть эту часть своей жизни. Но Фейт, держа ее очень крепко, подняла рукав на левом запястье Хоуп.

– Дед так сильно затягивал на ее руке веревки, что обычно они натирали ей кожу до крови. И так было с тех пор, как в семь лет мы осиротели, и до того момента, когда нам удалось сбежать от деда два года назад. Так что не смейте говорить, что в ее жизни не было насилия!

Повисла долгая пауза; все присутствующие были смущены и растеряны. Хоуп вырвала и спрятала руку, после чего тихо произнесла:

– Прошу прощения, леди Элинор, если расстроила вас.

Леди Элинор ответила сдавленным голосом:

– Сожалею, что в детстве вам пришлось вынести такое, но, тем не менее, ваши действия были необдуманны, опрометчивы и сильно подорвали как принципы, заложенные нашим заведением, так и весь положительный эффект от работы, проведенной с этими детьми.

Хоуп приподняла брови.

– Как это? Небольшие улучшения в одежде для старших и куклы для младших девочек свели на нет все ваши достижения?

Леди Элинор очень элегантно фыркнула.

– Нет ничего Рационального в украшении одежды или в тряпичной кукле!

– Речь идет не о Рациональности, а о сердце! – прервала ее Хоуп. – И о детях, у которых никого нет во всем белом свете, и кого эта кукла может утешить в темноте одинокой ночи.

– Это всего лишь кусок тряпки! С таким же успехом они могут обнимать одеяло, которым укрываются на ночь.

Хоуп недоверчиво уставилась на нее.

– Леди Элинор, у вас никогда не было куклы, я права?

Леди Элинор почувствовала себя неловко.

– Конечно, нет! Сентиментальная чушь! Игра в куклы – это не более чем пустая трата времени.

Хоуп тряхнула головой.

– Кукла для девочки – это намного больше, чем просто кусок тряпки с несколькими пуговицами. Кукла в глазах девочки – живое существо, она – друг, сестра; ей доверяют самое сокровенное. Кукла – это то, что принадлежит только тебе; куклу можно любить, обнимать и поверять ей свои мечты и свои страхи.

– В чем здесь смысл? – леди Элинор была настроена скептически.

– В теплоте, любви, утешении, – мягко ответила Хоуп. – Неужели вы никогда не просыпались ночью в своей постели, когда за окном льет дождь и воет ветер? И не чувствовали себя при этом потерянной, одинокой, никому не нужной?

При этих словах леди Элинор настолько растерялась, что Хоуп быстро добавила:

– Я не имею в виду конкретно вас. Мы все переживаем такие моменты, и дети тоже. Середина ночи – это время, когда острее всего ощущаешь свое одиночество. Помню, когда я была ребенком, то иногда думала, что жизнь не может быть более несправедливой, что нельзя быть более несчастной, что ни одна живая душа во всем свете не любит и не заботится о нас...

Напряженная тишина заполнила помещение, каждый из присутствующих погрузился в воспоминания...

Джайлс Бемертон, отосланный в школу в возрасте семи лет, маленький, одинокий и ранимый, мучимый учениками постарше...

Леди Элинор, чувствовавшая теплоту и близость родного человека – своей матери – только во время встреч в Британском музее...

Себастьян Рейн, будучи еще совсем мальчишкой, взваливший на свои плечи ношу взрослого мужчины, пытавшийся сохранить семью, но потерпевший неудачу, потерявший все...

Некоторое время все молчали. Леди Элинор извлекла из своего ридикюля накрахмаленный кусочек белого льна и высморкалась.

– Хорошо, – начала она. – Я принимаю ваши аргументы в пользу кукол. Но что может оправдать то, что вы сделали с их одеждой! Вы даже представления не имеете об опасных наклонностях, которые разбудили в этих девочках!

По мере того, как леди Элинор говорила, симпатия Хоуп к ней начала таять на глазах. Она повысила голос.

– Опасные наклонности? Я не совсем понимаю, как несколько лент и пара пуговиц, пришитых к платью, могут произвести столь драматический эффект.

Подбородок леди Элинор упрямо вздернулся вверх. Она всплеснула руками.

– Эффект же очевиден! Неужели вы этого не увидели?

Хоуп окинула леди Элинор прищуренным взглядом.

– Я видела группу счастливых девочек, выглядевших намного более нарядно, чем накануне. А что увидели вы?

– Девиц, разряженных с целью привлечь внимание особей мужского пола! Девиц, смотревшихся почти развратно!

– Что за бред!

– Вы можете фыркать сколько угодно, но даже мистер Бемертон это заметил.

Джайлс вскинул руки в защитном жесте.

– Только не приплетайте меня в ваш спор.

– Но вы же заметили это! – настаивала леди Элинор. – Вы видели, как они вошли в этот дом, напомнив вам... как вы тогда выразились?

– Тихих маленьких мышек, – подсказал он.

– Да, а вышли, превратившись в райских пташек.

– Нет! – Джайлс встал. – Это сравнение придумали вы, Элинор. Не я.

Она была шокирована тем, что он ее не поддержал.

– Но это же правда!

– Вовсе нет! Как вы можете говорить такое? – не выдержала Хоуп. – Они просто...

Леди Элинор повернулась к ней.

– Вы никак не можете понять, что большинство этих девочек было спасено от жизни в разврате! Их вытащили из домов с дурной славой!

После этого Себастьян не выдержал и вмешался:

– Леди Элинор, я не думаю, что стоит оскорблять слух мисс Мерридью рассказами об аморальности...

– Оскорблять мой слух! – воскликнула Хоуп, внезапно придя в бешенство. – Раз уж некоторым из бедняжек пришлось выносить греховные посягательства на них – и они выжили, я, несомненно, могу стерпеть, слушая рассказ об этом!

Себастьян в шоке посмотрел на нее.

– Если они пострадали от зла, царящего в этом мире, они всего лишь оказались жертвами, разве не так? – продолжала бушевать Хоуп.

– Д-да, – согласилась леди Элинор.

– Тогда почему вы относитесь к ним так, словно они сами виновны в разврате?

– Что вы имеете в виду? Я этого не говорила. Конечно, их надо перевоспитывать и вырывать с корнем их склонность к пороку...

– Перевоспитывать? – взорвалась Хоуп. – Склонность к пороку? Я слышала подобный бред всю свою жизнь от деда – только он считал, что все женщины изначально порочны! Эти девочки – всего лишь дети, которым не дано было выбирать, где им родиться, и что им делать! Если вас ограбят, вас тоже нужно будет перевоспитывать?

Леди Элинор смутилась.

Но Хоуп, не дожидаясь ответа, продолжила:

– Конечно, нет. Эти дети также были ограблены: лишены детства и невинности. Они уже познали страх, ненависть, зло, лишения. Что им действительно нужно узнать – так это любовь, надежду, гордость, а еще – научиться быть счастливыми. – Ее голос смягчился. – Их одежда не сделает их потенциальными райскими пташками – они просто совсем юные девушки, испытавшие естественное волнение от нескольких милых вещиц. Разве вы не помните, как это волнующе – получить новое прелестное платье... – Она осеклась, взглянув на бесформенный серый наряд леди Элинор. – Хотя нет, вы точно не помните.

Подбородок леди Элинор затрясся мелкой дрожью. Хоуп подошла к ней и взяла за руку, после чего мягко добавила:

– Пожалуйста, не расстраивайтесь. Я знаю, вы хотите, как лучше, но вы слепо, не раздумывая, следуете принципам своей матери. А они слишком суровы и безрадостны.

– Моя мать была выдающейся женщиной, – срывающимся голосом возразила леди Элинор.

– Но зачем же ей желать, чтобы женщины не испытывали радости от красивых нарядов? Зачем отрицать, что страдающим от одиночества детям нужны куклы?

– Многие выдающиеся люди восхищались идеями моей матери.

– Возможно, – мягко заметила Хоуп, – но мне почему-то кажется, что ваша мать не была счастлива. А вы сами, воплощая ее Рациональные принципы, приблизились к счастью?

Лицо леди Элинор задрожало.

– Для некоторых людей долг важнее личного счастья. – Это прозвучало совсем как цитата из речи ее матери.

Хоуп сжала руки.

– Может быть, но если удается совместить и долг, и удовольствие, то зачем же отказываться от счастья, когда оно возможно?

Леди Элинор нахмурилась. Ответа у нее не нашлось.

Все долго молчали. В конце концов, леди Элинор дрожащим голосом произнесла:

– Понятно. Спасибо, что объяснили вашу точку зрения. Я... мне пора идти. – Она встала и беспомощно огляделась вокруг, словно ничего не видя.

Себастьян и Джайлс поднялись.

– Бас? – Джайлc вопросительно посмотрел на друга.

Себастьян не двигался. Он в упор разглядывал Хоуп, а затем, когда друг пихнул его локтем в бок, неопределенно промычал:

– Да-да, конечно.

Джайлc открыл дверь.

– Леди Элинор.

– Б-благодарю вас, мистер Бемертон.

Тихо, с чувством собственного достоинства, леди Элинор попрощалась и вышла. Себастьян и все остальные последовали за ней в холл в полном молчании.

Лакея послали нанять кеб, что не заняло больше пары минут. Мистер Бемертон помог леди Элинор подняться в экипаж, затем посмотрел на Себастьяна: тот все еще стоял с застывшим лицом, погруженный в свои мысли. Джайлс закатил глаза, ловко запрыгнул в кеб и приказал кучеру трогать.

Как только экипаж тронулся, Джайлc тихо промолвил:

– Элинор, вам нужен платок?

Но леди Элинор не ответила. Она безучастно смотрела прямо перед собой, глубокая морщина прорезала ее лоб.

– Если бы она только знала, что к подбору гардероба моя матушка подходила исключительно с научной точки зрения, – леди Элинор, мгновенно забыв о плохом самочувствии, вернулась к своему упрямому тону. – Одежда столь ярких оттенков пробуждает в мужчинах самые низменные инстинкты. Наша обязанность оберегать девочек от чего-либо подобного.

Джайлс уставился на нее:

– Не можете же вы всерьез воспринимать эту чепуху!

Карета остановилась напротив дома леди Элинор.

– Это не чепуха, а сущая правда! Моя мать лично занималась исследованием данного вопроса. Яркие цвета возбуждают мужчин.

Он вышел из кареты и повернулся, чтобы помочь леди спуститься.

– Так именно поэтому вы носите ужасные серые лохмотья?

Она недовольно посмотрела на него, но помощь все же приняла.

– Мои платья – вовсе не лохмотья. Они сшиты из самых высококачественных материалов: шелка, бархата и мериносовой шерсти.

– Но все они настолько серые, что вы сами становитесь похожи на мериносовую овцу.

Леди Элинор поднялась по лестнице, ключом отворила входную дверь и, резко обернувшись, с негодованием ответила:

– Я ношу теплые и удобные вещи, для чего, собственно, и предназначена одежда.

Он последовал за ней, лениво сузив глаза.

– А так же для того, чтобы скрыть любое проявление вашей женской сущности и не позволить мужчине желать вас.

Она фыркнула в знак неодобрения подобного прямого утверждения и попыталась стянуть с себя пальто. Джайлс подошел и с легкостью снял его с ее плеч. Держа пальто в руках на весу, он спросил:

– Куда это повесить?

– Сюда. Я сама.

Леди Элинор открыла дверцу шкафа и повесила пальто на крючок. Затем она отступила на шаг назад, выглядя при этом немного смущенной. Она разгладила складки на своем сером платье.

Джайлс уставился на ее бесформенный балахон, волосы, стянутые в тугой пучок и уродливый серый чепчик, затем посмотрел Элинор в лицо.

– Вы и понятия не имеете, ведь так?

Она выгнула брови и послала ему взгляд, полный презрения:

– Не имею понятия о чем?

– Об этом.

Он резко открыл шкаф, втолкнул ее внутрь и закрыл за собой дверцу. Темнота окутала их со всех сторон.

Она набросилась на него, колотя кулачками по его груди.

– Да как вы смеете?!

Он остановил ее, поймав ее руки своими.

– Вы же не боитесь темноты?

– Конечно же нет!

Его голос казался более глубоким чем обычно, когда он произнес:

– Я никогда не причиню тебе боли. И ты прекрасно это знаешь, Элинор.

Он замолчал.

– Я... я не давала вам разрешения называть меня по имени.

– Ты же знаешь, что я распутник, Элинор. Такие, как я не спрашивают разрешения. Мы сразу берем... – он придвинулся к ней, их тела соприкоснулись, – то, что хотим.

Она резко выдохнула и попыталась отстраниться, но пространство было слишком мало. Она запуталась среди множества висевших пальто.

– Ч-что вы, черт возьми, себе позволяете?

Ее ладони задрожали, находясь в его руках. Он ласково и нежно потер их своими большими пальцами, пытаясь успокоить ее. Леди Элинор сделала попытку освободиться, но напрасно.

– Я провожу эксперимент... с цветом.

– Что?

– Я испытываю теорию вашей матушки. О цвете. Проверяю, могут ли мои мужские потребности быть подавлены недостатком ярких цветов в одежде. Созерцая все эти женские тела, облаченные в буйные яркие расцветки, мне просто необходимо успокоиться. Поэтому я и искал тебя, – его большие пальцы не прекращали ласкать ее нежную кожу.

Она не произнесла ни слова. Тогда он добавил:

– Чтобы достичь умиротворения, мне понадобится каких-то несколько минут, вы же не должны сердиться. Ведь все ради... науки.

Молчание. Он чувствовал ее дыхание и то, как участился пульс под его пальцами.

– Что ж, пока эксперимент не закончится, о чем мы с вами будем беседовать? О, я придумал. Вы знаете, мне кажется, мой друг Себастьян Рейн ухаживает за вами.

Она поколебалась с ответом:

– Да.

– А вы в курсе, что он не испытывает к вам никаких чувств?

Казалось, молчание длилось вечность прежде, чем она ответила:

– Да. И я не возражаю.

Джайлс сжал ее сильнее. Ему захотелось хорошенько встряхнуть Элинор, но он заставил себя произнести очень мягко:

– А должны были бы. Каждая женщина заслуживает того, чтобы ее любили.

Он замолчал, и когда она ничего не ответила, спросил:

– Вы любите его?

– Нет, – прошептала она в отчаянии. – Любить – это так не... Рационально.

– Бог мой! Конечно, нерационально!

Он снова замолчал. Молчала и она.

– Так значит... вы ничего не имеете против того, что единственная причина, по которой Себастьян намерен жениться – это долг перед своими сестрами?

– Долг для большинства людей – это тяжелый труд. И я восхищаюсь его преданностью своим обязанностям. Вот это как раз Рационально.

– Неужели? Могу поспорить, что в вас полно Рациональных качеств. Я прав?

– Я стараюсь.

– Я так же готов поспорить, что за всю свою жизнь вы никогда не совершали необдуманных поступков, так?

– Не могу припомнить ничего подобного. Я уже сказала, что меня восхищает приверженность своему долгу, – сказала она холодным и сдержанным тоном. Но в голосе слышалась легкая дрожь.

– Себастьян – это человек, который посвятил всю свою жизнь исполнению своего долга.

– Тогда мы должны подойти друг другу, разве нет?

– Это отвратительно – заниматься любовью из чувства долга!

Она напряглась.

– Вам обязательно надо быть таким грубым?

– Да. Я же распутник, вы забыли? А мы верим, что долг – плохая замена любви.

– Долг выдерживает испытание временем. Любовь – нет.

– Возможно. Но я в этом сомневаюсь, хотя данное обстоятельство и опровергает мою репутацию распутника, – он прижал ее руки к своей груди. – Вы забыли, какое наслаждение приносит любовь. Ах, наслаждение... Даже если любовь не выдерживает испытания временем, она того стоит. Ради нескольких мгновений наслаждения, – тихо произнес он.

– Несомненно. – Ее попытка казаться неприступной потерпела неудачу. Теперь она казалась задумчивой и неуверенной. И все же она перешла в наступление: – Подобное мимолетное чувство станет непрочным фундаментом для долгой совместной жизни.

– Вы никогда не любили, не так ли, Элинор?

– Конечно нет!

Ее тон его позабавил и он улыбнулся.

– Нет. Любовь – это ведь так нерационально, вы же всегда совершаете только Рациональные поступки, да?

– Безусловно.

– В таком случае находиться здесь, в темном шкафу, со мной наедине для вас не очень-то Рационально?

В помещении опять повисло молчание. Из темноты послышался ее дрожащий голос:

– Полагаю, вы просто хотите проверить теорию моей матушки относительно цвета одежды.

– Вы уверены?

Тишина сгустилась до почти осязаемой. Джайлс нагнул голову и, касаясь дыханием ее нежного ушка, прошептал:

– Вы, конечно, знаете, что никогда в своей жизни я не совершал достойных поступков.

– Как вам не стыдно в этом признаваться.

– Мы же с вами уже пришли к общему мнению, что я привык... скажем так, соблазнять порядочных леди.

– Назовем вас обычным грешником и закончим этот разговор, – едко заметила она.

Он тихо рассмеялся.

– Очень хорошо. Грешник, но, надеюсь, не обычный... Знаете, мы с вами представляем довольно интересную пару: леди, которая никогда не вела себя распутным образом, и джентльмен, – ну ладно – распутник, который никогда не поступал так, как того требует долг.

– Вы еще можете искупить свою вину.

– Могу, в самом деле? Искупление и долг – такие интересные понятия. Их смысл полностью зависит от ваших убеждений.

Она зябко поежилась, неосознанно касаясь его тела своим. Она замерзла.

В темноте послышался его шепот:

– Так вы считаете, Элинор, что я должен как можно чаще поступать согласно своим обязанностям.

– Д-да, считаю.

– В таком случае, мне кажется, что мой долг, как друга, требует от меня пойти и отговорить моего замечательного товарища Себастьяна Рейна от ужаснейшей ошибки в его жизни.

Тоненьким голоском она пропищала:

– И этой ошибкой будет...

– Женитьба на вас.

Элионор холодно отреагировала:

– Я понимаю, что я не из тех женщин, на которых обычно предпочитают жениться мужчины, но...

– Нет никаких «тех женщин». Я так же считаю своим долгом научить вас тому, что значит жить, а не тому, что значит быть Рациональной.

Он скользнул ладонями вдоль ее рук и обвил ее талию. Другой рукой он надавил на основание ее шеи сзади и притянул Элинор к себе. Она стала вырываться.

– С меня довольно! Немедленно отпустите меня! Эксперимент окончен!

– Но во мне только что проснулись мои неуправляемые мужские потребности, – сказал он. – Чувствуете?

Он заставил ее положить ладонь на переднюю часть своих брюк.

– Ч-что это?

– Веское доказательство мужского желания, не поддающегося контролю, – протараторил он на одном дыхании и тут же задумался, понимает ли она, что все еще не убрала свою руку. Чувствуя его эрекцию, она слегка сдавила ладонь. Ее пальцы изучающее двигались вверх и вниз. Джайлс закрыл глаза и изо всех сил пытался не застонать, ощущая сквозь тонкую материю брюк легкое поглаживание любопытных женских пальчиков.

– О, это же!.. – выдохнула она.

Голосом мужчины, держащим ситуацию под контролем, Джайлс произнес:

– Да, это то, о чем ты подумала. Так что ты собираешься с этим делать, Элинор?

Ее рука резко поднялась выше и оказалась на его груди.

– Н-ничего. Т-только посмейте! – она задрожала. – Предупреждаю вас – я... я вооружена!

Он ощущал ее дыхание на своей коже.

– О, вы опасны! Ну же, давайте, воткните в меня свою шляпную булавку, – съязвил Джайлс. Некоторое время он молчал, но никаких булавок не было пущено в ход. Леди Элинор ждала, в полной темноте, затаив дыхание, дрожа от напряжения и неизвестности, словно струны маленькой арфы. Он приблизил свои губы к ее.

***

– Любовь? – Себастьян остановился, услышав вопрос. – Я не знаю, люблю ли я мисс Мэрридью или нет. – Несколько минут он обдумывал эту возможность. – Не уверен, что вообще могу любить кого-либо.

– Ты думаешь нет? – Джайлс скептически приподнял бровь. – Ты же любишь своих сестер.

Себастьян остановился, в течении некоторого времени обдумывая этот вариант, затем отмел его в сторону.

– Это другое. С семьей все не так. Они – дети, и я обязан обеспечить им защиту и опеку.

– Так почему бы тебе просто не заплатить кому-нибудь, чтобы он присматривал за ними и оберегал их? – Джайлс пожал плечами. – Это решило бы все твои проблемы.

– Нет, не решило бы! – огрызнулся Себастьян. – Кроме того, я должен своими глазами видеть, что они в безопасности и что о них заботятся. Им необходимо расти, понимая, что это делают не потому, что кому-то за это платят или заставляют силой, но потому что кто-то искренне этого желает и является их семьей. Девочки должны знать, как много для меня значат они сами и их счастье.

– То есть, если будет необходимо, ты отдашь за них свою жизнь? – мягко спросил Джайлс.

Себастьяна слегка смутило подобное предположение. Он пожал плечами.

– Я отдам все что угодно ради их счастья и безопасности. И да, свою жизнь тоже.

– Вот это, мой друг, и есть любовь.

– В таком случае, это совсем не то, что я испытываю по отношению к мисс Мерридью. – Хотя это было не совсем правдой. Себастьян ощущал непреодолимое стремление осчастливить, защитить ее и позаботиться о ней. И он без колебаний отдал бы за нее свою жизнь.

В то же время он безумно хотел затащить ее в постель и заниматься с ней любовью до тех пор, пока ни один из них не будет в состоянии пошевелиться. Даже одна мысль об этом заставляла его плоть твердеть от желания.

– Проклятие! Я не знаю, что делать, Джайлс! Со мной прежде не случалось ничего подобного!

Джайлс усмехнулся:

– Это свойственно всем людям, мой друг. Добро пожаловать в наши ряды.

Себастьян застонал.

– На днях она сказала: «Если можно совмещать приятное с полезным, то зачем отказываться от личного счастья, когда есть такая возможность?» Не могу выбросить это из головы. Несомненно, для девочек она стала бы неплохим вариантом.

Джайлс молча ждал, но его друг больше не произнес ни слова. Тогда Джайлс сам продолжил его мысль:

– И она стала бы неплохим вариантом для тебя, Бас.

Он застонал и спрятал лицо в ладонях.

– Знаю. Никого прежде я не хотел так сильно, как ее. Но ведь и леди Элинор тоже мне подходит.

Джайлс пожал плечами. Он разлил бренди в два стакана и задумчиво произнес:

– Ты же еще не сделал предложение леди Элинор, ведь так?

Себастьян уселся в кресло.

– Нет, но я так основательно ухаживал за ней, что просто обязан его сделать. – Он снова застонал и погрузил руку в волосы. – Ты предупреждал меня, что не стоит ухаживать за ней так усердно, что надо действовать более тонко и незаметно. Так почему же, дьявол тебя подери, ты не стукнул меня кирпичом по голове, чтобы вовремя остановить?

Его друг выглядел очень огорченным.

– Кирпичом, мой дорогой Бас? Ни за что не поступил бы с тобой так грубо!

Себастьян продолжил:

– У женщин подобного типа – ты сам мне это говорил – практически не осталось надежды. А я заставил ее поверить, выставил на всеобщее обозрение...

Джайлс изогнул бровь.

– В каком смысле?

– Я знаю, какие ходят слухи. Нахальный тип с сомнительным прошлым преследует старую деву, наследницу, представительницу аристократической фамилии. Но, должен отдать ей должное, она никогда не смотрела на меня свысока или как на человека более низкого происхождения. По совести говоря, я не могу бросить ее теперь ради погони за общепризнанной красавицей мисс Мерридью. В этом случае леди Элинор станет всеобщим посмешищем.

– Возможно. – Джайлс передал ему стакан бренди.

– Ни одной женщине я не пожелал бы подобной участи. – Себастьян механически взял протянутый стакан. – Кроме того, мне нравится леди Элинор. Возможно, она немного скучна, слишком начитана и невзрачна, но у нее есть сердце. Она искренне проявляет заботу об обездоленных девочках.

– Да, действительно, – согласился с другом Джайлс. – Прошлым вечером она в течение нескольких часов рассказывала мне об этом.

– Что случилось после того, как ты проводил ее домой? – поинтересовался Себастьян. – Кстати, спасибо тебе за это! В тот вечер я был сам не свой.

Оглушенный словами мисс Мерридью и теми возможностями, которые они открывают.

– Хм-м-м? Ну, мы обсуждали здравомыслие и научные теории ее матери, – он ухмыльнулся. – У нас состоялся довольно интересный разговор.

– По мне, так ее мать была чудачкой, – заметил Себастьян. – Конечно, ее дочь не настолько странная, но все же...

– Она совсем не похожа на свою мать! – возразил Джайлс. – Леди Элинор пришлось многое пережить, и она заслуживает гораздо большего уважения, чем ей оказывается обществом.

Себастьян уныло посмотрел на Джайлса.

– Ты прав. Полагаю, мой долг перед нею стал особенно ясен. – Он осушил стакан одним большим глотком. – Еще ни разу в жизни я не уклонялся от выполнения своих обязательств.

– Да. На мой взгляд, это безумно неудобно. – Джайлс нагнулся и снова наполнил стакан Себастьяна. – Напомни-ка мне, о выполнении какого долга мы с тобой сейчас говорим?

– Конечно же, жениться на ней!

– На леди Элинор? Но ты ведь сам только что сказал, что не любишь ее. Разве по отношению к ней это справедливо? А по отношению к вам обоим?

– Я также сказал, что ничего не знаю о любви. Но, если бы я женился на ней, готов поклясться, стал бы ей прекрасным мужем. Я хорошо бы к ней относился и был бы ей верен – по крайней мере, это больше, чем большинство мужей в наше время могут предложить своим женам.

– Тею ты тоже не любил, – заметил Джайлс. – И хотя ты был хорошим и верным мужем, у меня едва ли создалось впечатление, что ваш брак можно было назвать счастливым.

Сидя в кресле, Себастьян неловко поежился.

– Тогда все было по-другому. Я был молод и глуп, мало что понимал в жизни. Я думал, Тея сама хотела меня... но оказалось, все спланировал ее отец. Ради будущего фабрики. – Он пожал плечами. – Тея хотела больше, чем я мог ей дать.

Он отдал Тее все, что сумел – свое тело, преданность, внимание и заботу. Себастьян работал на износ, стремясь поставить на ноги свой бизнес и обеспечить свою жену всем, в чем она так нуждалась. Но и этого оказалось недостаточно.

– Верно. Кроме того, когда ты женился на Тее, на тот момент ты больше никого не любил.

Джайлс повертел в руке стакан с бренди, поднес его к пламени свечи и стал задумчиво рассматривать янтарную жидкость.

– Ты действительно считаешь, что вы с леди Элинор будете счастливы, находясь в фиктивном браке? Эта женщина так и молит о том, чтобы быть... э-э, хм, кх-кх!

Себастьян пристально всмотрелся в своего друга.

– Что ты сказал?

Джайлс внезапно закашлялся и проглотил остатки бренди. Затем пояснил:

– Она так и молит о том, чтобы быть удушенной. Тебе придется признать, что с женщиной, которая так упорно скрывает свою женскую сущность и подавляет любое проявление нежных чувств, чертовски сложно ужиться. Поверь мне, Бастиан, леди Элинор не удастся сделать примерной нетребовательной женой. Вся твоя жизнь разом станет настолько Рациональной, что повергнет тебя в ужас.

Он ненадолго замолчал, затем небрежно добавил:

– Да, она кажется одиноким крошечным созданием. Нуждающимся. Уязвимым. А что, если она, как и Тея, потребует от тебя больше, чем ты сможешь дать?

– О Боже! Не думаю, что смогу выдержать это снова.

Себастьян застонал и обеими руками схватился за голову.

Джайлс поставил стакан и встал.

– Что ж, тогда все решено. Ты не можешь жениться на леди Элинор, и так как ты не давал ей никакого обещания, то ничем ей не обязан. Но ты прав: будет не очень хорошо, если ты бросишь ее, словно груду изношенной одежды, на что собственно и похож ее гардероб. Ты пробудил в ней надежду. И ты должен очень аккуратно развеять ее. И я, твой самый старый и мудрый – в отношении женской натуры – друг, помогу тебе в этом.

– Ты? – с сомнением переспросил Себастьян.

– Я, – настойчиво подтвердил Джайлс. – И начнем мы с оперы. Полагаю, ты предложил леди Элинор заехать за ней? Я буду вас сопровождать, пригласим еще кого-нибудь – скажем, близняшки Вирту, леди Элинор, ты и я. И нам, конечно, стоит позвать моего друга Берти Глоссингтона, чтобы всем дамам досталась пара. Правда, Берти слишком ветренный, он, несомненно, оскорбит чуткие натуры леди откровенным разглядыванием балерин.

Себастьян всегда знал, когда встречал людей, любящих производить впечатление, болтающих на отвлеченные темы, обо всем и ни о чем, вот и Берти Глоссингтон всегда пытался запудрить всем мозги.

– Зачем, ради всего святого, тебе понадобилось собирать целую компанию, состоящую из меня, леди Элинор, тебя и близняшек Мерридью? Мне это кажется просто горючей смесью! Если мне нужно реже видеться с леди Элинор, тогда...

– Ты не можешь отклонить приглашение, которое сам же сделал, и к тому же леди Элинор очень нравится опера, ты же не хочешь ее расстраивать, верно? Нет, ты просто обязан пойти. Так же, как и мисс Хоуп. Поверь мне, Бастиан. Нужно всего лишь продумать весь план до мельчайших деталей. Мы должны вдвоем приглашать этих двух леди как можно чаще, подтолкнув их к дружбе – женщины стараются держаться ближе друг к другу при любых обстоятельствах. Один бог знает, каким советам может последовать леди Элинор после разговоров с сестрами Мерридью относительно моды и благосклонности к противоположному полу. – Джайлс задумчиво фыркнул.

– И что с того? – поинтересовался Себастьян, возвращая друга к реальности.

– А то, что таким образом мы осуществим наш план, выезжая в свет все вместе – ты, леди Элинор, я и мисс Мерридью. Ты сможешь постепенно переключить свое внимание с одной леди на другую.

– Бросить леди Элинор, выставив ее при этом последней дурой? – резким тоном спросил Себастьян. – Мне это совсем не нравится!

– Эх, это потому, что ты не до конца понял всю гениальность моего блестящего плана, – сообщил ему Джайлс. – В это время я начну оказывать знаки внимания леди Элинор и тем самым отвлеку ее от твоей персоны.

Себастьян фыркнул в ответ, затем язвительно заметил:

– О, да. Ей станет куда легче оттого, что сразу двое мужчин бросят ее, словно груду изношенной одежды.

– Нет, – терпеливо ответил Джайлс. – У нее будут два настойчивых молодых человека, стремящихся завоевать ее благосклонность, – Себастьян недовольно посмотрел на друга, и Джайлс исправился: – Ну, хорошо – один настойчивый молодой человек и ты, такой милый и спокойный, мы оба будем стремиться оказаться в ее обществе, и тогда леди Элинор начнет приобретать определенную известность. Сначала она привлекла тебя, непомерно богатого и угрюмого, словно медведь, затем – меня, мастера по очаровыванию дамских сердец. Она, несомненно, привлечет внимание общества. Остальные мужчины решат, что эта женщина намного интереснее, чем кажется на первый взгляд, и станут искать с ней встреч.

– А что, если не станут?

– Поверь, мой друг, еще как станут. Я знаю, это заявление может показаться тебе нескромным, но куда бы ни пошел Бемертон, остальные следуют за ним.

– Звучит довольно легкомысленно. Не могу представить себе ни одного денди из высшего общества, ухлестывающим за невзрачной серой мышкой. Кроме того, в твоем плане зияет огромная прореха. Ты не нравишься леди Элинор.

Джайлс выглядел оскорбленным.

– Я? Не нравлюсь? Что за вздор! Конечно же, я ей нравлюсь! Я нравлюсь всем!

Себастьян усмехнулся.

– Ах, да. Я и забыл, что эта женщина себе на уме. Кажется, я вспомнил, как она однажды танцевала с тобой – с тобой! И, следуя твоему собственному выводу, она ясно дала понять, что считает тебя невыносимым! А позже она даже не узнала тебя – тебя!

Джайлс махнул рукой.

– Тьфу ты! Да узнала она меня. Просто решила воспользоваться хитрыми женскими уловками.

– Мне так не показалось. Она не похожа на тот тип женщин, которым нравится хитрить. Это ведь так Нерационально.

Джайлс фыркнул и со значением произнес:

– Поверь мне, Бас, все женщины прибегают к хитрым уловкам. Все – от трехлетней девочки до столетней старухи. Попомни мои слова.

– Ты снова становишься циником. Это так на тебя не похоже, – напомнил ему Себастьян. – На днях ты казался недовольным, отпуская комментарии в сиротском учреждении. И, по меньшей мере, трижды получил щелчок по носу.

– Не может быть! Потребовалось бы нечто большее, чем это маленькое создание, чтобы нанести увечье Носу Бемертона. – Потирая нос, ответил Джайлс с усмешкой.

– Непомерная заносчивость, – пробормотал Себастьян.

Джайлс надменным тоном заявил:

– Ты можешь смеяться, но ревность – признак мелочного и скупого духа, Рейн. Бемертоны всегда достигают своей цели – это девиз нашей семьи. Возможно, я не буду конкурентом в коммерческих делах, но, что касается дел сердечных, я, именно я, понимаю их так, как никто другой.

Брови Себастьяна поползли вверх.

– Последнюю фразу я уже слышал.

– Ба! Ну, ты и скептик! Теперь иди же, очаруй мисс Мерридью и заставь ее влюбиться в тебя. А леди Элинор предоставь мне.

***

– Не волнуйтесь, мистер Рейн, мы не опаздываем, – убеждала его леди Элинор с тех пор, как спустилась по лестнице в сером бархатном плаще. – Никто не приезжает в оперу вовремя.

Почему? На его взгляд, это было очень глупо, ведь аренда театральной ложи отнюдь не дешевое удовольствие. Если ты платишь за спектакль, то почему бы не посмотреть его целиком? Этот высший свет был выше его понимания.

– На самом деле, мы приедем слишком рано.

Она натянула пару длинных серых перчаток.

– Но я совсем не против, поскольку ненавижу пропускать начало истории, а вы?

Себастьян кивнул, почувствовав, что его настроение несколько улучшилось. Если опера, помимо пения, содержит еще и какую-то историю, то ему должно понравиться.

Уже в карете леди Элинор сообщила:

– Моя дорогая матушка не одобряла походы в оперу. Она считала страсть, порождаемую искусством, вульгарной. И это, безусловно, так и есть, но я нахожу, что музыка весьма обогащает нас духовно. А «Кози»[47] просто восхитительна. Вы так не считаете, мистер Рейн?

Не имея понятия, кто такая Кози, Себастьян предпочел сразу же сказать об этом.

– Боюсь, я совершенно ничего не знаю об опере, леди Элинор. Сегодня я побываю там впервые.

Признание стало ошибкой. Его невежество, очевидно, взволновало ее. И всю дорогу леди Элинор рассказывала ему историю искусств, обозвав это «кратким экскурсом».

Когда они, наконец, оказались в театральной ложе, оркестровая яма уже погрузилась в темноту, а рампы ярко освещали сцену. Занавес поднялся, едва они успели занять свои места.

Себастьян с интересом огляделся вокруг. Он посещал спектакли в театрах Манчестера, но атмосфера там не отличалась такой изысканностью, как нынешняя. Вокруг располагалось бесчисленное множество театральных лож, большинство из которых пустовали.

Оркестр заиграл, певцы начали петь. Музыка Себастьяну понравилась, но слова разобрать оказалось почти невозможно.

Он взглянул на леди Элинор. Похоже, она полностью поглощена представлением. Тень улыбки засияла на ее лице.

Себастьян наклонился вперед, чтобы рассмотреть актеров на сцене. Они всё пели и пели, и как бы он ни старался, черт бы их побрал, понять, о чем они поют и в чем заключался сюжет, он не мог.

На сцене находились две женщины и двое мужчин. Себастьян предположил, что это любовные парочки. Затем появился еще один парень...

Он снова посмотрел на леди Элинор. Она покачивала головой в такт музыке, очевидно, полностью захваченная мелодией.

В конце концов, он сдался и решил занять себя, разглядывая остальных зрителей.

Пустующие раньше ложи начали постепенно заполняться. Несколько человек Себастьян узнал, ему приходилось встречать их на балах и раутах. Лорд и леди Торн вместе со своими друзьями заняли ложу прямо напротив них. Там же Себастьян заметил графа Римавски в небрежно наброшенном на плечи черном меховом пальто с подкладкой из алого шелка.

Мало кто из зрителей, занявших свои места в ложах, следил за действием на сцене. Они махали своим друзьям, осматривали толпу, приставив к глазам лорнеты, смеялись и довольно громко разговаривали. Большинство леди, одетые в роскошные наряды, садились как можно ближе к краю лож, чтобы все присутствующие смогли восхититься их туалетами, драгоценностями и прическами.

Леди Элинор тоже заняла место впереди, но совершенно по другой причине – она хотела лучше видеть то, что происходило на сцене, а вовсе не для того, чтобы кто-то рассматривал ее мешковатое серое шелковое платье, лишенное всяких украшений, и волосы, стянутые в тугой пучок на затылке. Себастьян восхищался тем, как настойчиво она следовала своим принципам. Было что-то интригующее в таком последовательном отказе леди Элинор подчиняться устоям, диктуемым обществом, решил он. Себастьян всегда восхищался людьми, сильными духом.

С другой стороны, это могло быть продиктовано всего лишь несгибаемым упрямством. Где заканчивается одно и начинается другое? Он затруднялся ответить.

– Вот вы где, – Джайлс просунул голову в дверной проем, ведущий в их театральную ложу. – Должно быть, вы приехали сюда чертовски рано, – заявил он, не считая нужным понизить при этом голос.

– Тссс! – зашипела леди Элинор.

Джайлс только усмехнулся, его голова исчезла.

– Только после вас, леди.

– Добрый вечер, мистер Рейн, – шепотом произнесла мисс Фейт Мерридью. – Мы пропустили начало?

Она поспешила пройти вперед и уселась недалеко от леди Элинор, оставив между ними одно пустое кресло, затем пристально уставилась на сцену.

– Мистер Рейн, – выступила вперед компаньонка и с презрением предложила два нежных пальчика для легкого рукопожатия. После чего она взяла небесно-голубой плащ мисс Фейт, который та небрежно бросила на пустое кресло, и повесила его, а также свой собственный, на крючки в задней части театральной ложи. На ее лице застыло обычное кислое выражение.

Себастьян сглотнул. Он знал, кто войдет следом за ними.

Мисс Мерридью вошла, одетая в соблазнительный бархатный плащ цвета красного вина. Глубокий насыщенный цвет усиливал очарование золотистых волос, окутывавших ее, словно драгоценность. Она послала ему обаятельную улыбку и прошептала:

– Добрый вечер, мистер Рейн.

Себастьян едва выдавил из себя хриплым голосом:

– Могу я взять ваш плащ, мисс Мерридью?

Она склонила голову, повернулась и медленно повела плечами, позволив роскошному темно-красному материалу соскользнуть с ее мягких оголенных плеч прямо в его ждущие руки.

Себастьян снова сглотнул. Во рту вдруг пересохло. Ее платье было сшито из зеленого шелка, с темно-красными ажурными оборками и атласными вставками, с высокой талией и глубоким декольте. Оно нежно обволакивало ее изящные изгибы.

Кожа мисс Мерридью, мягкая, словно шелк, казалась сливочно-белой на фоне ее ярко-зеленого платья. Блестящие золотистые завитки были убраны в высокую прическу, так что ее нежная шея сзади казалась уязвимой и бесконечно соблазнительной. Стоило только немного наклонить голову, и он мог бы поцеловать ее прямо туда. Слабый аромат ее духов пробуждал в нем страсть. Ему безумно хотелось прижаться губами к прекрасному изгибу, зарыться лицом в нежную сливочную ложбинку, попробовать на вкус ее кожу, узнать ее...

Он вновь сглотнул.

– О! Ну что же вы там застыли! Вы помнете плащ, а он ведь совсем новый! – голос компаньонки стремительно ворвался в его сознание. Она выдернула плащ из его обессилевших рук и прошла мимо него к вешалкам.

Джайлс нахально усмехнулся из-за белоснежного плеча мисс Мерридью.

– Я так и знал, что тебе понравится опера, Бас. – Он прошел вперед и стал пристально разглядывать зрителей. – Ну как идут дела? Многие уже прибыли? Есть кто-то интересный?

– Тсс! – снова зашипела леди Элинор. – Вообще-то, некоторые пришли сюда послушать музыку! – сказав это, она слегка повернулась и кивнула вновь прибывшим, при этом ясно давая понять, что заводить беседу до тех пор, пока не наступит перерыв, она не собирается. Мисс Фейт, казалось, одобряла это.

Джайлс подмигнул Себастьяну и, не снижая тона, проговорил:

– Полагаю, леди хотела сказать, что приглашает нас присесть и насладиться представлением. Бастиан, чего бы это ему ни стоило, нашел-таки нам свободное место. Куда вы желаете присесть, мисс Мерридью? Миссис Дженнер?

Леди Элинор повернулась и впилась в него взглядом:

– Мистер Бемертон! – раздраженно прошипела она.

– Добрый вечер, леди Элинор. Честное слово, этот цвет так вам идет! Пожалуй, вам стоит носить одежду этого оттенка как можно чаще. – Заявил неугомонный друг Себастьяна. – Дорогая, не волнуйтесь, мы найдем, где присесть. Здесь всем хватит места.

Леди Элинор снова уставилась на сцену, презрительно фыркнув, что можно было бы назвать нетерпением, будь на ее месте менее серьезная леди.

Компаньонка, миссис Дженнер, села рядом с мисс Фейт. Она окинула Себастьяна презрительным взглядом и, указав на пустое место между леди Элинор и мисс Фейт, убедительным голосом произнесла:

– Хоуп, иди сюда, дорогая.

Было ясно, что мисс Хоуп придется занять место как можно дальше от Себастьяна.

Хоуп послала Себастьяну незаметный насмешливый взгляд сожаления и только было собралась пройти вперед и сесть там, где ей указали, как вдруг Джайлс воскликнул:

– О боже! Это же мой старый друг Берти Глоссингтон! Эй, Берти, Берти! – он подошел к краю ложи, нагнулся и помахал носовым платком. Затем вдруг застыл и произнес: – Нет, это совсем не Глоссингтон. Жаль.

– Мистер Бемертон! – сердито воскликнула леди Элинор. – Сядьте же наконец и замолчите!

– Буду рад услужить вам, моя госпожа, – насмешливо ответил Джайлс и плюхнулся на свободный стул рядом с леди Элинор, затем добавил громким хриплым шепотом: – досадно, что не пришел Глоссингтон. Вам бы он понравился, леди Элинор. Берти – замечательный парень. Ходячий бочонок веселья.

Леди Элинор вздохнула и приклеилась взглядом к сцене, воинственно приподняв подбородок и давая понять, что следующая реплика даром ему не сойдет. Усмехнувшись, Джайлс откинулся назад, потом обернулся и подмигнул Себастьяну.

Возможно, Себастьян и посмеялся бы над подобной наглостью, вот только сейчас его занимало совершенно другое. Он занял единственное свободное место – слева от мисс Хоуп Мерридью.

Себастьян ощущал запах ее духов, переполнявший его чувства. Он совсем не был к этому готов. Он не имел ни малейшего понятия, как действовать дальше. Он не мог придумать ни одной темы для разговора.

При свете, исходившем от сцены, плечи мисс Мерридью казались соблазнительно гладкими, цвета сливок, а платье словно состояло из соблазнительных изумрудных равнин и возвышенностей.

Завести беседу? Разве мужчина может думать об этом, находясь так близко к мисс Хоуп? Себастьян ни на чем не мог сконцентрироваться. Ни на музыке, ни на затейливом сюжете, ни даже на попытках миссис Дженнер поменяться местами с мисс Хоуп. Хоуп ответила решительным отказом, сославшись на то, что они помешают леди Элинор.

Низкий вырез платья мисс Хоуп придавал ее груди очень соблазнительную форму. Себастьян с трудом мог отвести от нее свой взгляд. Он на глазах превращался в распутника. Мисс Хоуп Мерридью гостья в его театральной ложе. Он обязан исполнять роль хозяина вечера. Он не должен даже мельком смотреть на ее грудь, не говоря уже о том, чтобы представлять себе, как его ладони смыкаются на... а затем его губы...

Себастьян закрыл глаза, стараясь не поддаваться искушению.

Это было ошибкой. В темноте, совсем рядом, он слышал ее нежное дыхание. Как ему удавалось различать такой тихий звук на фоне грохота оперной музыки – оставалось загадкой, но он слышал каждый ее вдох, ощущал каждое движение ее тела, будь то простое перемещение руки или изменение позы на стуле. Тонкий аромат этой женщины заполнил его сознание, в темноте его воображение заработало с новой силой...

Себастьян открыл глаза и выпрямился.

«Сконцентрируйся на опере», – приказал он себе. – «Посмотри на людей вокруг. Уставься вон на того треклятого венгра. Думай о чем угодно, только не о мисс Мерридью!»

Вдруг она повернула голову и тепло ему улыбнулась.

Его тело отреагировало мгновенно. Случилась та самая вещь, с которой Себастьян боролся все предыдущие минуты. Он пытался не застонать. Он сидел рядом с мисс Хоуп Мерридью, на глазах у всего светского общества, почти полностью возбужденный. Он надеялся, что тусклое освещение замаскирует его состояние. Себастьян пожалел, что снял плащ.

Он уставился на толпу зрителей и попытался взять себя в руки, желая, чтобы его проблема разрешилась по его команде.

Этого оказалось недостаточно. Похоже, стоило ему дать себе разрешение ухаживать за Хоуп Мерридью, как его тело решило, что это самое ухаживание за ней уже давно закончилось, и начался их медовый месяц.

А ведь все должно было выглядеть так, будто Себастьян очень постепенно переключил свое внимание с леди Элинор на мисс Хоуп. Он отчаянно пытался угомонить свое взбунтовавшееся тело, желавшее сгрести ее в охапку, вынести из этой чертовой оперы и увезти в ночь. Однако тело упрямо игнорировало приказы разума.

«Кажется, мистер Рейн мало что понимает в опере», – подумала Хоуп.

Он сидел рядом с ней так, словно кол проглотил, чувствуя себя явно не в своей тарелке.

Ей пришло на ум, что человек, большую часть своей жизни проведший на фабриках, немногое знал об опере. Сама Хоуп и ее сестры никогда не видели музыкальных представлений, пока не приехали в Лондон, но с ее сестрой-близняшкой, Фейт, любой, даже не имеющий музыкального слуха, вскоре узнал бы о данном предмете практически все. Возможно, мистеру Рейну просто некому было объяснить, что же собственно происходит.

Она наклонилась к нему и, уважая желание леди Элинор соблюдать тишину, прошептала ему на ухо:

– Кто-нибудь рассказал вам сюжет?

Он подскочил.

– Сюжет? Ах, оперы. Нет.

– Ну, тогда... – она наклонилась к нему поближе, положив руку на его плечо для равновесия и начала нашептывать на ухо содержание либретто.

...

– На итальянском! – воскликнул он.

– Тихо! – прошипели в унисон леди Элинор и Фейт.

Он замолчал, изумленно и с негодованием посмотрев на Хоуп.

– Итальянский! – пробормотал он. – Не удивительно, что я не смог разобрать ни слова!

Она хихикнула в ответ на его высказывание.

– Разве никто не предупредил вас?

Он покачал головой. А потом внезапно для них обоих их лица оказались в дюйме одно от другого. Он впился в нее взглядом. Зачарованная, она обернулась и посмотрела на него.

Она не знала, как долго они так сидели, глядя друг другу в глаза и ловя дыхание друг друга, пока восхитительная музыка парила вокруг них, но ей казалось, что было сказано что-то очень важное, хотя при этом никто из них не произнес ни слова.

Занавес опустился под бурные аплодисменты, и они оба поднялись.

– Это все? – спросил мистер Рейн.

– Бастиан, ты же отлично знаешь, что сейчас антракт. Антракт – наилучшая часть оперы, – объяснил мистер Бемертон. – Это время, когда – если нам позволено говорить, – он метнул взгляд на леди Элинор, которая кивнула ему головой, – мы всегда посещаем другие ложи, восхищаясь нарядами друг друга, выпивая и закусывая, собирая и распространяя как можно больше слухов. Вот для чего большинство людей ходит в оперу. – Он провокационно посмотрел на леди Элинор.

– Посмотрите, – воскликнула она рассеянно, – это случайно не граф Римавски, известный скрипач? Кажется, он машет в сторону нашей ложи.

Хоуп посмотрела, куда указывала леди Элинор: там действительно был граф, облаченный в несколько драматическую одежду из черного меха с проблесками под ним чего-то алого и золотого. Он махал в направлении их ложи, а конкретно в направлении ее сестры-двойняшки Фейт. Но она отвернулась. Фейт была очень застенчива.

– Он всегда выглядит так романтично, правда? – задумчиво прокомментировала леди Элинор.

– Романтично? – мистер Бемертон посмотрел на нее в изумлении.

Бледные щеки леди Элинор побледнели еще больше.

– В поэтическом смысле, – с чувством собственного достоинства ответила она. – Кроме того, он обладает удивительным музыкальным даром, заставляющим восхищаться любого разумного человека.

Мистер Бемертон сердито посмотрел на графа.

– Если повезет, он выпадет из ложи и сломает себе шею.

– Потерять такого гения – это стало бы трагедией для всего мира, – спокойно отреагировала леди Элинор.

Мистер Бемертон издал неприличный звук.

Она посмотрела на него, сморщив нос, словно прикоснулась к мерзкому насекомому. Цвет ее лица стал более насыщенным.

Мистер Рейн, насупившись, встал.

– Я распорядился, чтобы во время антракта нам принесли напитки, но их так и не доставили. Пойду выясню, что случилось.

– Я с тобой. Мне нужен свежий воздух, – заметил мистер Бемертон, недовольно посмотрев на леди Элинор и Фейт. – Меня тошнит.

Хоуп едва обратила внимание на их уход. Фейт застенчиво помахала графу в ответ, ее лицо светилось от оживления.

– Он хочет, чтобы я присоединилась к ним. Вы не против, миссис Дженнер?

– Почему бы и нет, моя дорогая? Там находится леди Торн, поэтому не может быть никаких возражений. А в соседней ложе я вижу свою подругу Люси. Хоуп, конечно же, присоединится к нам.

«И не сможет остаться здесь и поговорить с мистером Рейном», – про себя добавила Хоуп, а вслух произнесла, восхитительно улыбнувшись:

– Спасибо, но я отказываюсь.

Ее компаньонка была явно раздосадована.

– Тогда будет лучше, если ты все время станешь держаться рядом с леди Элинор. А я понаблюдаю за вами из ложи Люсиль, пока нахожусь там.

Она приостановилась на выходе, посмотрев на пустой стул мистера Рейна, и добавила:

– Когда я вернусь, на оставшуюся часть оперы мы поменяемся с тобой местами. – И они ушли, оставив Хоуп и леди Элинор в одиночестве.

С тех пор, как произошло чаепитие с сиротами, они не сказали друг другу ни слова. Хоуп потом дважды приглашала ее, но леди Элинор отвечала отказом. На отправленные записки также не последовало никакого ответа. Хоуп посмотрела по сторонам. Леди Элинор пристально вглядывалась в зрительный зал, делая вид, что заинтересована представшим зрелищем. Но Хоуп это ни на минуту не одурачило.

Ей очень хотелось каким-то образом преодолеть пролегшую между ними пропасть, но на ум не приходило ни единого слова. У них так мало общего: леди Элинор – пример очень образованной женщины со строгими и весьма высокими принципами, неустанно трудившаяся на благо других. В противоположность ей Хоуп была образована мало и безнадежно неуклюжа во многих вещах, а ее ведущим принципом являлся эгоистичный поиск личного счастья.

Хоуп знала, что ее слова в тот день так или иначе причинили боль женщине, старше ее. Она не осознавала, как ранима леди Элинор, до тех пор, пока не стало слишком поздно. Она казалась такой уверенной в себе, такой непробиваемой, опиравшейся на теории своей матери.

Но хуже всего – Хоуп жаждала поклонника леди Элинор. С некоторых пор она была более чем почти влюблена в мистера Себастьяна Рейна и, поскольку они целовались...

Молчание усиливало невыносимое напряжение. Хоуп не выдержала первой.

– Леди Элинор, я знаю, что сильно обидела вас, и очень сожалею об этом. Пожалуйста, примите мои извинения. Я не должна была говорить так непочтительно о вашей покойной матери.

На лице леди Элинор не дрогнул ни один мускул. Пока Хоуп размышляла, услышала она ее слова или нет, леди Элинор, казалось бы, не к месту заметила:

– Мама не одобряла музыку. Всегда говорила, что хоть она и полезна для успокоения боли в разгневанной груди, но также воспламеняет в ней страсть. Матушка решила, что по этой причине музыку лучше избегать любой ценой.

Хоуп посмотрела на нее с сочувствием.

– Наш дедушка думал, что музыка грешна. Мы никогда не слушали музыку, пока не приехали в Лондон, исключение составляла маленькая деревянная флейта Фейт, на которой сестра тайно нам играла, не подчиняясь приказам деда. Слугам запрещалось даже насвистывать.

Они снова замолчали, но на этот раз не столь неловко.

Леди Элинор вздохнула.

– Я пыталась выполнить каждый приказ матери – она была выдающейся женщиной, знаете ли, с изумительными Рациональными идеями – но музыка это то, от чего я не могу отказаться.

– Не понимаю, почему вы должны отказываться от чего-либо, – сказала Хоуп. – Ваша мать сама сделала свой выбор. Безусловно, и у вас должна быть точно такая же свобода выбора. Лично я намерена следовать своему собственному выбору каждый раз, как представится возможность.

– Вы? – леди Элинор задумчиво на нее посмотрела.

– Конечно. Между прочим, когда нам было шестнадцать, и наш дед запер нас, я поклялась, что однажды стану свободной, и никто никогда... не свяжет меня... не лишит меня свободы... снова.

Теперь во взгляде леди Элинор появилось восхищение, а Хоуп продолжила:

– Я пообещала себе, что если... нет, когда я избавлюсь от его опеки, то в полной мере буду наслаждаться свободой всю свою жизнь. Я поклялась, что не упущу ни одной возможности радоваться, пусть даже самой незначительной вещи. – Она застенчиво запнулась, осознавая, что оказалась на тонком льду; но эта тихая, неброская, странная женщина побудила ее к неожиданным высказываниям, Хоуп так хотелось ее понять.

– Как видите, не много радости от такого человека, как наш дедушка. Он был переполнен ненавистью, этот ожесточенный старый человек. Он был злом в чистом виде.

– Моя мать не была злой, – быстро возразила леди Элинор.

Хоуп смутилась.

– Нет, конечно, нет. Я не имела...

– Да, я знаю. Но вы правы во всем. И в том, что сказали мне в тот день. Позже я много думала об этом. Мама ожесточилась, и в нашей жизни не хватало радости. Мой отец относился к ней... к нам очень плохо, я уверена. Прежде, чем он умер.

– Простите.

– Я никогда его не знала. Они жили отдельно, и он умер, когда я была еще маленькой. Нам просто повезло, он являлся кем-то вроде мота и, если бы не умер, то истратил бы все свое состояние, а не только половину.

– Понятно.

– Я унаследовала оставшееся... со временем, – грустно произнесла леди Элинор. – Наследство – своего рода испытание.

Хоуп удивленно приподняла брови.

– Мои сестры и я тоже наследницы, но, я думаю, это прекрасно. Пусть я лучше буду богатой, чем бедной. Почему вы считаете свое наследство испытанием?

Последовало долгое молчание. Затем леди Элинор кивнула в сторону балюстрады.

– Ваша сестра вошла в ложу леди Торн.

– Знаю. – Она видела, как граф поднялся и полным мелодраматизма движением склонился над рукой Фейт, целуя ее до нелепости долгим прочувственным поцелуем. Неужели ее сестра действительно могла влюбиться в подобного мужчину?

– Я была бы не прочь лично встретиться с графом, – призналась леди Элинор. – Я пыталась сделать это на суаре леди Торн, но, к сожалению, другие дамы осаждали его слишком активно. Я хотела бы сказать ему, как сильно восхищаюсь его игрой. Он выдающийся музыкант, да вы и сами знаете.

Ее слова подали Хоуп идею. Она встала и взяла свою шаль.

– Так давайте пойдем в ложу к леди Торн. Вы встретитесь с графом, а я попытаюсь защитить свою сестру от его льстивых речей.

– Но вы сказали, что останетесь здесь.

Хоуп усмехнулась.

– Не совсем. Мне было велено оставаться с вами.

Леди Элинор раздирали сомнения.

– Но как же джентльмены. Они отправились за прохладительными напитками и будут сильно удивлены, не зная, куда мы подевались.

Хоуп пожала плечами и спокойно произнесла:

– Один из принципов леди Августы: джентльменам полезно удивляться. Мы не какие-то побрякушки, брошенные в коробку и вынужденные ждать, когда их оттуда извлекут. Мы независимые леди. У нас появилась возможность порадовать себя, доставить себе маленькое удовольствие, леди Элинор. Воспользуемся ли мы ею или дадим ускользнуть от нас?

Леди Элинор пребывала в нерешительности.

Хоуп продолжила:

– Конечно же, я пойму, если вы захотите остаться здесь и перекинуться парой слов с мистером Бемертоном...

Леди Элинор встала.

– Конечно же, нет! – ее дыхание сбилось. – Я питаю к нему отвращение. Он совершенно не способен вести себя надлежащим образом! – она взяла свою шаль и ридикюль. – Пойдемте?

Но когда Хоуп открыла дверь, ведущую в коридор, она столкнулась с Джеймсом, лакеем.

– Извините, мисс Хоуп, – сказал он. – Приказ от миссис Дженнер – не впускать никого из посетителей, за исключением ее или мистера Бемертона – он сопровождает вас сегодня. А мистер Бемертон еще не вернулся.

– Превосходно, Джеймс, но мы собираемся выйти, а не зайти. Так что, будьте любезны, отойдите в сторону.

Джеймс заколебался.

– Дже-еймс, – протянула Хоуп тоном хорошо ему известным.

Джеймс выкатил глаза.

– Мисс Хоуп, вы же прекрасно знаете, она хотела, чтобы вы оставались здесь.

Хоуп мило улыбнулась.

– Кабы сивому коню да черную гриву[48], Джеймс... Кроме того, вы не можете лишить свободы передвижения леди Элинор, а она хочет выйти из ложи, а миссис Дженнер приказала мне оставаться с ней. Я и не мечтаю о неповиновении. – Она грациозно проследовала мимо него. – Присмотри за ложей, хорошо? В ней остались наши вещи.

Джеймс покачал головой.

– Что за неудачный день, мисс...

Но Хоуп и леди Элинор уже ушли, спеша к той части коридора, где зрители собирались во время перерыва, чтобы поговорить. Не стихающий шум громких голосов, запах пота и слишком сильно надушенных людей оставляли неприятное впечатление.

Увидев толпу, леди Элинор заколебалась, нервно сжав шаль и ридикюль.

– Ужасная давка. Вы уверены, что нам следует туда идти? Не думаю...

– Что вы хотите, встретиться с графом или покорно вернуться в ложу?

Леди Элинор на мгновение задумалась, затем кивнула головой.

– Да. Да, конечно. Очень хорошо. Идемте, мисс Мерридью.

Хоуп улыбнулась.

– Зовите меня просто Хоуп, ведь теперь мы соучастники преступления.

Леди Элинор покраснела.

– Спасибо. Я польщена, – сказала она, ее голос дрожал от напряжения.

Хоуп, выслушивая ее признательность, вдруг поняла, что леди Элинор не знакома дружба, которую она и ее сестры считали само собой разумеющейся. Она посмотрела на маленькую, худенькую, но уже взрослую женщину, одетую в ужасную серую одежду, чьи волосы были скручены сзади в тугой пучок, и обнаружила, что протягивает ей руку:

– Леди Элинор, мне кажется, мы сумеем стать друзьями, как вы думаете?

Некоторое время леди Элинор просто смотрела на нее, а затем, совершенно смутив Хоуп, ее глаза наполнились слезами.

– О! Да, пожалуйста, – она с глубокой признательностью пожала руку Хоуп.

И Хоуп решила обязательно что-нибудь сделать для леди Элинор. Она не знала что именно, но что-то непременно было необходимо. Если простое предложение дружбы от девушки младше ее на десять лет могло довести леди Элинор до слез, становилось совершенно очевидно, что в ее жизни этой самой дружбы явно недоставало.

– Пойдемте, – Хоуп взяла ее за руку. – Все будет отлично! Только позвольте мне представить вас этому музыканту.

В толпе поверх голов людей она заметила мистера Рейна, направляющегося обратно в ложу и идущего прямо в их направлении. Он еще не заметил девушек, и Хоуп заколебалась, пытаясь решить, позвать его с собой или попытаться избежать столкновения.

Слева от нее располагалась узкая дверь, явно служебная. Хоуп знала, этот выход ведет на лестницу для прислуги и других служащих, и им можно воспользоваться, чтобы обойти скопление людей, находящихся прямо перед ними. Однажды некий джентльмен попытался уговорить ее проскользнуть туда, без сомнения, в надежде украсть поцелуй. Она, естественно, отказалась, так как ненавидела темные узкие лестницы. К тому же ей не нравились подобного рода джентльмены.

– Ты потерялась, да, моя маленькая красотка, куда ты так торопишься? – элегантно одетый молодой человек, очевидно не привыкший пить слишком много, протянул руку и схватил Хоуп за предплечье.

– Отпустите меня! – она попыталась вывернуться. Друзья молодого человека тут же их окружили, отпуская шуточки и смеясь. Разумеется, они тоже выпили лишку.

– Эй, ты, ну-ка отпусти меня! – приказала Хоуп ледяным тоном.

Молодой человек засмеялся.

– Какая надменная красотка! – воскликнул он.

Всей компании это показалось очень забавным.

– Что за надменная красотка! Надменная красотка! – принялись дразнить они.

Хоуп бросила тревожный взгляд из-за плеча. Мистер Рейн все приближался. Его лицо окаменело. Он все видел. С трудом пробираясь через толпу, он находился на расстоянии двадцати или тридцати ярдов от них.

– Отпустите же! – Хоуп сильно наступила мужчине на ногу, он выругался и освободил ее под громкие насмешки со стороны своих друзей. Хоуп быстро отступила, прежде чем он снова вздумал схватить ее, и поняла, что стоит спиной к служебной двери. Если они воспользуются запасной лестницей, то можно будет избежать сцены, которая непременно последует, стоит мистеру Рейну оказаться на месте событий; и что-то ей подсказывало, между ним и компанией пьяных молодых людей не будет никаких разговоров.

– Сюда, – потянула она леди Элинор, на которую молодые люди не обратили никакого внимания. – Мы можем обойти толпу и подняться обратно на этот этаж, перейдя на другую сторону зрительного зала. – Она впихнула леди Элинор в темное пространство впереди себя и последовала за ней, закрыв за собой дверь.

Кромешная тьма.

Она сомкнулась над Хоуп, подобно темнице, мрачная и удушающая. Она попыталась глубоко вздохнуть, но ее грудь словно сдавило, как будто что-то тяжелое навалилось на нее.

– Поспешим, – она издала хриплый звук и толкнула леди Элинор. – Где лестница? Нужно идти.

– Я ничего не вижу, – пожаловалась леди Элинор. – Ой! О Боже! – Она засмеялась. – А это ведь не лестница. Это просто большой чулан. Здесь находятся метлы... и ведро.

– О Боже! – Хоуп обернулась и начала искать ручку двери. Она должна выйти. Должна. Она ничего не видела. Горло пересохло.

Ручки не было. Хоуп в отчаянии начала царапать, а затем стучать в дверь. Темнота сомкнулась над ней, плотная, гнетущая, поглотившая все вокруг. Она умрет здесь. От напряжения у нее сдавило горло, не давая дышать. Ей может стать плохо в любую минуту.

Откуда-то издалека она слышала голос леди Элинор:

– Мисс Хоуп. Что с вами? Вы не можете открыть дверь?

Хоуп задыхалась, не в состоянии произнести ни слова. Все, что ей удавалось сделать, это быстрые, неглубокие вдохи.

Хоуп царапала дверь. Сознание постепенно меркло. Она почувствовала, как ее обхватили руки леди Элинор.

– Мисс Хоуп. Вам плохо? Могу я чем-то помочь?

Эти руки, они лишали ее свободы. Хоуп оттолкнула их, сражаясь за глоток воздуха. Ее сердце билось быстро-быстро, она дрожала. В голове вспыхнула слабая мысль. Фейт!

В любую минуту она может упасть в обморок. Ее грудь сдавило, слишком сдавило. Воздух. Где же воздух? Фейт! Близняшка!

Внезапно появился свет. Благословенный свет. И воздух. И он. Не Фейт. Он. Она не видела его лица, ее взгляд затуманился, глаза отказывались что-либо видеть. Но она слышала его голос, издалека, глубокий, сильный, взволнованный.

– Боже мой, мисс Хоуп. Что случилось?

Она попыталась шагнуть ему навстречу, пошатываясь, стараясь избавиться от зловещей паники, но ее колени подогнулись. И она обнаружила себя у него на руках, прижатой к сильной широкой груди.

Спасена, спасена, она спасена.

– Она близка к обмороку. У вас есть нюхательная соль, леди Элинор?

– Нет, простите. Женщины, придерживающиеся Рациональных принципов, никогда не падают в обморок. Моя мать обычно говорила, что обморок у леди, как правило, вызван голодом или тугой шнуровкой, ни то, ни другое не является Рациональным.

Он выругался.

Хоуп чувствовала его сердцебиение, сильное и уверенное. Ее собственное сердце стучало как сумасшедшее, подобно рыбе, выброшенной на берег, трепыхающейся в руках рыбака и хватающей ртом воздух.

– Возможно, она подхватила лихорадку. Ее кожа покрылась испариной, ее всю трясло. Моя покойная матушка говорила...

– Не думаю, что это лихорадка. Что вы делали в чулане?

– Мы думали, это служебная лестница, ведущая вниз на следующий этаж, к тому времени, когда мы поняли свою ошибку, дверь захлопнулась, затем мы обнаружили, что ручка отвалилась, поэтому мы не могли выбраться.

– И тут с ней случился этот приступ?

– Полагаю, что да.

– В таком случае она вовсе не больна. Я видел такое и раньше. И знаю, что делать.

– Истерический припадок? Моя покойная матушка рекомендовала использовать сильную пощечину...

– Никто ее не ударит! – его тон был суров и не допускал возражений; Хоуп вздрогнула от этого звука.

Глубокий рокот его голоса смягчился, когда он произнес ей на ухо:

– Ну вот, мисс Хоуп, – большая мозолистая рука нежно поглаживала ее волосы на затылке, – никто не причинит вам вреда. Со мной вы в безопасности. Это всего лишь мимолетный испуг. С вами все будет в порядке, как только я выведу вас на воздух.

Нежность, звучавшая в его глубоком рокочущем голосе, вызвала в ней дрожь, успокаивая, умиротворяя.

Затем его тембр снова изменился. Теперь это была четкая команда.

– Джайлс, проводи леди Элинор обратно в ложу и принеси теплый плащ мисс Мерридью. Она замерзла. Отправь лакея сообщить ее сестре о происшествии. Осмелюсь предположить, мисс Фейт уже видела ее в таком состоянии раньше и знает, что нужно делать. Эй, вы там, проведите меня на крышу здания, да побыстрее. Вот вам гинея. А вы, швейцар, узнайте, есть ли в театре доктор. Мне кажется, я знаю, в чем дело, но если я ошибаюсь, он нам понадобится. Официант, принесите мне немного бренди – самого лучшего – и немного воды, и доставьте все это немедленно туда же, на крышу. Эта гинея для вас. Я дам больше, если выполните все быстро. Давайте же, пошевеливайтесь!

Хоуп чувствовала, что движется вдоль коридора. Она закрыла глаза, чтобы не видеть лиц людей. Она не ощущала ни рук, ни ног. Холодно. Так холодно. Она слабо боролась, но мир продолжал кружиться.

Мужские руки сжались сильнее, глубокий голос произнес ей на ушко:

– Тише, сладенькая, вы уже в безопасности. Не бойтесь. Никто вас не обидит.

– Х-холодно.

– Знаю, – прошептал он успокаивающе. – Ваш плащ сейчас принесут, тем временем я сам согрею вас. Вот. – Он расстегнул свой фрак.

Смущенная, она пыталась посмотреть ему в лицо. Изображение все еще было смазано. Большая ладонь осторожно прижала ее лицо к своей груди, к чистой льняной сорочке.

– Прислонитесь ко мне поплотнее. Мое тело вас согреет. – Он нежно притянул ее к себе. От него исходило тепло. Она прильнула к нему своим дрожащим телом.

– Вот так. Скоро вам станет лучше.

Она лежала на его груди, часто и тяжело дыша, впитывая жар его тела и ощущая успокаивающий ритм движения его руки вдоль позвоночника.

– Теперь я хочу, чтобы вы попытались дышать медленнее. Мне кажется, это должно помочь. Вохните. Медленно, – наставлял он. – А сейчас выдохните... медленно. Вот так. Хорошо. Теперь так и дышите. Я вынесу вас на воздух.

Воздух. Там она сможет дышать. Страх, что она умирает, немного отступил.

Она дышала на его груди, пока он шел вперед, вынося ее на воздух. Она уже не задыхалась. Ее безумное сердцебиение замедлилось. С каждым вдохом в нее проникал его аромат, аромат мужчины, накрахмаленного льна и сандалового мыла. Паника немного улеглась. Кружение утихало.

Когда они подошли к лестнице, он свернул в сторону.

Беспомощная. Нет, не беспомощная.

– Я могу идти, – пробормотала она. – Отпустите меня. Я могу идти.

Он на мгновение заколебался, но она толкнула его в грудь. Он мягко поставил ее на ноги. Она шагнула, ее колени подогнулись. К ней снова вернулось головокружение.

– А мне кажется, что нет, – тихо прорычал он.

Ее опять подхватили на руки, надежно удерживая. Она схватила его за сорочку и положила голову ему на грудь. Его запах ей хорошо знаком. Такой желанный. Надежный. Сильный. Защищающий.

– Вдохните... а теперь выдохните. Вот так, моя девочка! Все проходит, видите? А совсем скоро, когда окажетесь на воздухе, попробуете идти самостоятельно.

Безопасность. Она расслабилась у него на груди и позволила ему вынести себя на воздух.

***

Лоб леди Элинор озабоченно наморщился.

– Думаю, мне следует быть с ней.

– Бастиан и сам со всем справится, – возразил Джайлс. – Другим там делать нечего. У него есть бренди. Ее сестру и компаньонку уведомили о случившемся. Когда я принес ему плащ Хоуп, он сказал, что она быстро идет на поправку.

Леди Элинор пристально посмотрела на дверь на верху лестницы.

– Но она... она наедине с мистером Рейном где-то там на крыше.

– Совершенно верно. Это то, что ей нужно. Уединенность, чтобы прийти в себя.

Она обдумала его слова, затем расслабилась.

– Да, было бы весьма неловко, если бы ее видели люди. – Она выпрямилась. – В таком случае я вернусь в ложу.

Он вытянул руку, удерживая ее.

– Не так быстро, Элинор.

Она напряженно застыла и сердито посмотрела на его руку.

– Отпустите меня, сэр!

Он усмехнулся, но спокойно произнес:

– Вы еще нужны мисс Мерридью. Останьтесь, ради пристойности.

Она посмотрела на дверь, ведущую на крышу.

– Но вы сказали...

– Если после того, как она придет в себя, мисс Хоуп вернется с вами, со мной и Бастианом, никто и бровью не поведет, но если она вернется одна с Бастианом...

– О!

– Совершенно верно. А теперь пойдемте, присядем. Полагаю, нам придется ждать довольно долго. – Джайлс вытер носовым платком ступени лестницы и жестом указал ей на них. – Довольно много места для двоих.

Ее глаза сузились, и она холодно заметила:

– Спасибо, но я лучше постою.

Он пожал плечами и сел. Она стояла навытяжку, как негнущийся маленький стержень. Через некоторое время он мягко позвал:

– Элинор.

Она раздраженно на него набросилась:

– Я не давала вам разрешения... ой!

Джайлс потянул ее вниз на свои колени. Какое-то мгновение она боролась, затем уселась прямо и неподвижно.

– Мистер Бемертон, это совершенно неприлично! – прошипела она.

– Да. Хотя и забавно. Помните шкаф? Там тоже было забавно, не так ли, Элинор? – последовала долгая пауза, после чего он спросил: – Почему вы не воспользовалась шляпной булавкой?

Она посмотрела в сторону и сжала губы.

– Вы можете применить ее сейчас, если хотите, конечно.

Дрожащим голосом она спросила:

– Мистер Бемертон, почему вы это делаете? Невозможно, чтобы вы меня желали. Так почему же вы насмехаетесь надо мной таким образом?

– Элинор, я над вами не насмехаюсь, поверьте мне. – Джайлс нежно откинул ее назад на свои руки и очень нежно поцеловал в ее трепещущие губы. – Вы не имеете представления о том, что возможно, а что нет. – И снова поцеловал ее, уже менее нежно.

Она негромко застонала. Ее рука колеблясь, поднялась к лифу платья, а затем, дрожа, остановилась у основания его шеи и скользнула в его густые золотистые волосы.

Хоуп стояла, глядя на Лондон, силуэт которого освещался нежным лунным светом и газовыми лампами на улицах. Себастьян осторожно обернул ее в восхитительно мягкий плащ из бархата. Хоуп показалось, что тяжесть ткани нещадно давит на нее, хотя на самом деле это было не так.

Она повернулась к нему лицом, довольно бледным в свете газовых ламп, но все же решительным. Он ожидал от нее слез, но она его удивила.

– Я должна принести свои извинения, – заговорила Хоуп севшим голосом, в котором угадывался лишь небольшой намек на дрожь. Она выглядела невыразимо красивой и очень одинокой.

Себастьяна сглотнул.

– За что?

Она приподняла бровь и сказала со слабым оттенком горького сарказма:

– Разве прилично испытывать страх только потому, что вас заперли в шкафу? В простом, обычном, безопасном шкафу. Даже без намека на какого-нибудь жалкого паучка?

Она произнесла это так, словно повторяла урок, выученный наизусть. В ее голосе слышалась некая интонация, ей не свойственная, как будто она подсознательно подражала кому-то. Его потрясло то отвращение, с которым она это сказала.

Он налил бренди в бокал и протянул ей.

– Иногда наши страхи берут над нами верх независимо от того, сколько усилий мы прилагаем для борьбы с ними. В этом нет ничего постыдного. Возьмите, выпейте. Это поможет вам прийти в себя.

Она взяла бокал своими хрупкими пальчиками и посмотрела на него.

– Шкаф! Что за жалкое существо может испугаться простого шкафа? – она закрыла глаза, пряча свое отвращение. – И ведь я была в нем не одна. Что обо мне подумает леди Элинор?

– Это вовсе не ее дело – что-либо думать, – прорычал Себастьян. – Вы не должны расстраиваться из-за таких мелочей, вы меня слышите? Теперь выпейте бренди.

Какое-то мгновение Хоуп смотрела на Себастьяна, постепенно горечь в ее глазах растворялась. Она с сожалением улыбнулась.

– Полагаю, вы собираетесь приказать ей не думать обо мне плохо.

– Нет, – Себастьян покачал головой. Его голос походил на лай фабричного надзирателя! Неудивительно, что ей пришло в голову, будто он может приказывать леди, о чем ей думать. – У леди Элинор доброе сердце. Она все поймет сама.

– У нее действительно доброе сердце. Но разве кто-то сможет понять страх перед шкафом? – спросила она так печально, что ему снова захотелось схватить ее в свои объятия. Она отвернулась от него, поставив бокал на балюстраду, и посмотрела вниз на городской пейзаж. Себастьян чувствовал себя беспомощным. Ему так хотелось крепко обнять Хоуп, дать ей почувствовать его поддержку, успокоить. Ему был ненавистен этот ее взгляд, полный стыда, горя и страданий. Он не знал, что делать.

Ее плащ соскользнул с одного плечика. Себастьян сделал шаг вперед и плотнее ее укутал. Его руки остались на ее талии, поддерживая Хоуп. Почувствовав слабую дрожь, все еще пробегавшую по ее телу, он притянул девушку к себе, предлагая свое тепло и силу. Хоуп прислонилась к его груди, грустно глядя на лондонские крыши. Шпильки выпали из ее волос, позволив локонам в легком беспорядке рассыпаться по плечам, вбирая в себя влагу ночного воздуха. Себастьян вдыхал ее нежный аромат. Сейчас Хоуп казалась ему полностью опустошенной.

Себастьян сказал первое, что пришло на ум:

– Когда-то на фабрике я знал одного человека. Его звали Рубен Дэви. Это был здоровый мускулистый парень. Мог поднять все, что угодно. Я считал его самым сильным человеком в мире, а себя – самым обычным. Он занимался борьбой, был чемпионом графства.

Было непонятно, слушает ли его Хоуп. Легкий ветерок трепал завитки ее волос. Снизу до них доносился шум города: торговец на тачке вез домой непроданный товар, мимо проехал какой-то экипаж, и цокот лошадиных копыт по булыжной мостовой гулко разнесся в тишине.

– Рубен не боялся ничего, кроме одной вещи: он никогда бы не спустился в подвал. Ни за что и ни для кого. Некоторые парни потешались над ним: такой здоровяк, как он, и вдруг боится темноты. И вот однажды они зло над ним подшутили. Надели на голову мешок и заперли одного в подвале. Ради забавы.

Повисла долгая пауза. Хоуп не шевелилась. Вдали одинокая морская птица низко кружилась над рекой, жалобно и мрачно крича.

– Когда шутники нашли его, Рубен плакал, как ребенок, задыхаясь, находясь во власти такой сильной паники, что ему понадобились часы, чтобы справиться с собой и выйти из этого состояния. Им пришлось самим выносить его из подвала со всеми его 16 стоунами[50].

Она продолжала стоять неподвижно, словно статуя, безучастно глядя на темный город. Одинокая баржа тихо скользила по реке, оставляя за собой темную рябь.

– Намного позже он рассказал мне, что в семь лет начал работать в шахтах. Тогда он еще не боялся темноты. Он довольно долго протрудился там, пока однажды к концу рабочего дня не обвалился туннель. Его откопали только через пять дней. Все мужчины и мальчики в шахте были мертвы, включая его отца и двух братьев. Он пролежал все эти дни под землей наедине с мертвецами, ожидая своей собственной смерти. Ему было только двенадцать – столько же, сколько и мне, когда он рассказал мне эту историю. Больше Рубен никогда не спускался ни в одну шахту. Он просто не мог. Как не мог войти и в темный подвал, и даже в маленький темный шкаф.

Внизу на улице загрохотал фургон. Где-то залаяла собака. Себастьян положил руку на плечо Хоуп.

– Позже он избил тех парней до полусмерти. Рубен Дэви был простым человеком, но требовал к себе уважения. И не важно, что он боялся темных помещений и закрытых пространств. У каждого из нас есть что-то, с чем мы не можем справиться.

Себастьян почувствовал, как Хоуп напряженно выдохнула. Медленно, очень медленно она повернулась, и он отпустил ее. Глаза Хоуп тускло сверкали, лицо постепенно оживало.

– Спасибо вам, – прошептала она.

Он хотел сгрести ее в охапку и поцелуями стереть с лица горестное выражение. Себастьян взял бокал с бренди и поднес к ее губам.

– Выпейте. Он немного жжет, но потом вы почувствуете себя намного лучше.

Хоуп посмотрела на него своими невообразимо прекрасными глазами, мерцающими в темноте, потом придвинулась ближе. Себастьян смог уловить слабый аромат, присущий только ей одной. Она приникла губами к бокалу в его руке, а у него пересохло во рту. Никогда прежде он не пытался напоить женщину, держа бокал в своей руке. Это было так невероятно интимно.

Себастьян мягко обхватил ладонью ее затылок и немного наклонил бокал. Ее губы сомкнулись на стекле, и золотистая жидкость потекла к ней в рот. Их глаза встретились, Хоуп сделала глоток и вздрогнула, поскольку бренди обжег ей горло. Она задохнулась, когда напиток достиг ее желудка, и снова вздрогнула. Затем откинула голову назад, наслаждаясь теплом, которое принес с собой выпитый бренди. Ее глаза закрылись, щеки покрылись легкой испариной, а лунный свет заиграл на блестящих капельках, оставшихся на ее губах.

Когда она снова открыла глаза, то просто сказала:

– Мой дедушка раньше запирал меня в маленьком шкафу, находившемся под лестницей. – Она судорожно всхлипнула. – Я не выношу закрытых, узких пространств, и он это знал.

Себастьян кивнул. Нечто подобное он и предполагал.

– Впредь такого никогда не повторится... Обещаю – больше никогда, – прошептал он, поглаживая ее волосы. По сравнению с ее изящной красотой его пальцы казались уродливыми, крупными и скрюченными. – Давайте, сделайте еще один глоток.

Хоуп облизала губы и снова коснулась ими бокала. Он не должен был наблюдать за ней с такой жадностью, но не мог отвести глаз. Его естество отвердело от напряженного желания.

Хоуп сделала новый глоток и вновь вздрогнула в его руках, когда алкоголь проник в нее. В свете луны ее глаза казались огромными, губы повлажнели и слегка приоткрылись.

Себастьян погладил место, на которое так жадно смотрел в ложе театра: гладкое, изысканное углубление на ее затылке. Легкий ветерок трепал локоны Хоуп, казавшиеся в лунном свете позолоченным серебром. Он обмотал их вокруг ладоней. Его палец медленно перемещался, наслаждаясь бархатистым шелком ее кожи. Она задрожала.

– Замерзли? – тихо спросил он.

Она покачала головой. Ее щеки, мокрые от слез, блестели серебром в лунном свете, на ресницах оставались крошечные бриллианты капелек. Она приподняла к нему свое лицо, и он накрыл ее губы одним плавным стремительным движением.

Она была горячей и податливой, со вкусом бренди, и она ответила на его поцелуй с такой обезоруживающей искренностью, что это потрясло его в самое сердце. И добралось до чресел.

Он чувствовал ее слезы, ее потребность в нем, ее желание. Ее невинность. Ее отчаяние. Он слегка отступил назад, стараясь вернуть самообладание, нежно обхватив ее затылок, поглаживая ее мягкие волосы, прерывисто и тяжело дыша, пытаясь подчинить тело разуму. Она была подавлена недавним эмоциональным потрясением, и ему следовало защитить ее, позаботиться о ней, а не удерживать ее здесь и набрасываться с неконтролируемой страстью на крыше оперного театра, среди пыли и грязи, в прохладной лунной ночи. О чем он только думал, приводя ее сюда?

Он вообще ни о чем не думал, вот в чем все дело.

Себастьян снова погладил ее волосы, и она вновь задрожала. Наверное, она замерзла. Он притянул ее ближе к себе и переместился, разворачиваясь и откидываясь назад так, чтобы она могла прислониться к нему – или отступить. Она не отступила, а еще теснее прижалась к нему, ее округлая грудь и бедра надавили на его невероятно напряженное, измученное тело.

Спиной он ощутил холод каменной балюстрады, что было весьма кстати, подумал он мрачно. Ее глаза оказались в тени. Мягкое тело вжималось в его. Он был до предела возбужден.

Хоуп попыталась прочитать выражение его хмурого лица, чувствуя, как бренди обжигает ее желудок и горло. Его глаза были полузакрыты, темнота скрывала от нее его мысли. Лунный свет освещал его совершенный рот во всем его великолепии. Очень мужественный, красивый рот.

Почему он не поцелует ее снова? Неужели он не догадывается, что она нуждается в нем, в его поцелуях теперь более чем когда-либо? Он желал ее, и сейчас она хотела принадлежать ему. Ей нужно удержать его, поцеловать самой, любить его, прогнать из его глаз застывшую печаль и одиночество. Он вырвал ее из темноты в лунный свет. Она хотела сделать то же самое для него. Поскольку он являлся единственным мужчиной, сотканным из теней и лунного света, кого она видела во сне и ждала всю свою жизнь.

В холодные одинокие темные ночи он приходил к ней тогда... и теперь.

Себастьян обнимал ее, одной рукой сжимая талию и повернув ее так, чтобы оградить от холода камней позади нее и согреть своим теплом. Своей силой и своим жаром. Мощной, животворящей силой. Другая его рука нежно обхватила ее голову, мягко, словно дотрагиваясь до новорожденного. Один палец стал поглаживать ее затылок медленными, ритмичными движениями... посылая сладостную дрожь и манящее удовольствие по ее спине.

Такой нежный. Он был таким большим и сильным, с жесткими чертами лица... и таким нежным.

– Поцелуйте меня снова, – прошептала она. – Вы... мне нужны, Себастьян.

Он замер, и она застыла, балансируя на грани в ожидании того, что же будет. А затем он опустил свою голову и впился в нее поцелуем.

Жар. Голод. Обладание в одном палящем тело прикосновении. Его поцелуй всколыхнул ее до глубины души. Жесткая, непримиримая потребность, жажда, какой она никогда не знала, сокрушили ее, лишив контроля.

Она все знала о голоде и нужде. Хоуп поцеловала его в ответ, вложив в этот поцелуй всю себя, не пытаясь сдерживаться, показывая ему все то, что не могла выразить словами.

Он отодвинулся, тяжело дыша. Она не могла видеть его лица, но чувствовала, что он пожирает ее глазами. Хоуп приподняла свое лицо, надеясь, что он все поймет по его выражению. Себастьян в напряжении сжал рот, но потом наклонился и снова поцеловал ее, мягко, благоговейно, словно она была хрупким стебельком, и он мог сломать ее.

Он целовал линию ее подбородка, дорожки, оставленные слезами на ее мягких щеках, касался губами сначала одного влажного века, затем другого с трогательной деликатностью. Под этой заботливой нежностью Хоуп чувствовала его голод, жар, страсть. Его большое, мощное тело напряглось, отвердев от желания, он лишь слегка поддерживал ее, не давая упасть, в то время как сам изучал ее нежнейшими, как шелк, поцелуями ангела. Ангел, от чьих поцелуев все ее тело трепетало в сладостном предвкушении, подобно бренди, бурлящем в ее крови. Обжигая, опаляя и невероятно возбуждая...

Она провела пальцами по его рукам. Под дорогой тканью сюртука чувствовался каждый мускул его сильного тела, напряженного от едва сдерживаемого мучительного желания.

Все это походило на вальс, осознала вдруг Хоуп, и в этом была причина его неуклюжести и суровости. Он мечтал о большем, чем просто танцевать с ней. Он жаждал не просто отеческого поцелуя в лоб.

И она тоже хотела большего.

Все сомнения, которые у нее были, в том, чтобы довериться этому огромному, сильному мужчине, исчезли с приходом понимания. Никогда в своей жизни она бы не поверила, что подобный человек может быть таким нежным, таким чутким, несмотря на его показную жесткость, суровость, самообладание.

Хоуп чувствовала себя в безопасности. Впервые в жизни с тех пор, как погибли ее родители, она ощущала себя в безопасности в кольце его рук. Абсолютно защищенной, надежно оберегаемой, полностью желанной. Она жаждала этого всю свою жизнь, тосковала по этому. И теперь она хотела унестись прочь, взлететь в его объятиях.

Снизу до них донесся слабый звук музыки. Начинался следующий акт. Его глаза скрывались в тени, голос прозвучал хрипло и напряженно, когда он заговорил:

– Мы должны вернуться. Вы готовы спуститься?

– Нет, – прошептала она. – Я хочу остаться здесь, с вами. Я хочу стать вашей.

Хоуп прижалась к нему, впитывая его силу и жар. Она обвила руками мощную теплую шею и запустила пальцы в темные волосы, притягивая его голову к себе. Ее губы нашли его, и она поцеловала его со всей сердечностью, беззаветно, страстно, со всем пылом, на который была способна.

Какое-то мгновение он пассивно позволял ей целовать себя, изучать, но потом с неконтролируемой мучительной дрожью взял инициативу в свои руки, углубив горячий поцелуй, познавая ее, исследуя, удерживая ее голову так, чтобы наиболее полно завладеть ее губами. Она упивалась его близостью, силой его страсти. Волны невероятного наслаждения затопили все ее тело.

Его вкус, настойчивые движения его языка и рук, заставляли ее тело трепетать и извиваться в неизведанном ритме. Она не могла думать, только чувствовать. Она хотела взобраться на него, как на дерево, стать еще ближе к нему. Она цеплялась за него, возвращая поцелуй за поцелуем, ее сознание, подобно спирали, раскручивалось, оголяя нервы, побуждая ее к действиям.

Его руки бродили по ее телу вверх и вниз, оставляя после себя горячие следы и принося с собой удовольствие. Его пальцы обхватили ее грудь. Она смутно осознала, что выгибается ему на встречу, издавая при этом невнятные звуки. Он застонал и стал ласкать ее грудь снова и снова, а она терлась об него, подобно кошке.

Он заколебался.

– Можно?

Хоуп беспокойно нахмурилась, не зная, что он имеет в виду. Она плотнее прижалась к нему

– Еще...

Он крепко поцеловал ее, расстегивая корсет ее платья, ослабляя шнуровку и спуская лиф вниз по ее плечам, обнажая шелковистую кожу, мерцающую в лунном свете. Дрожь пробежала по ее телу, вечерний бриз коснулся ее обнаженной груди, и Хоуп вдруг почувствовала себя застенчивой и неуверенной в себе – пока не посмотрела в его глаза. В них читалось поклонение, обожание. Она наблюдала, как его большие руки обхватывают ее груди, словно помещая их в чашу, и вдруг ощутила, что ее глаза полны слез.

– Однажды ты надела платье с желтыми рюшами, – проговорил он. – А я все смотрел на них, на то, как они обхватили твою грудь, и жаждал, чтобы мои руки оказались на их месте. – Его глаза потемнели от желания. – Как же часто я мечтал об этом позже. Но никогда не думал, что моя мечта осуществится.

– А я всегда знала, что моя мечта сбудется, – прошептала она и положила свои руки поверх его.

– Ты прекрасна.

Он нагнулся и поцеловал каждую грудь, легко, благоговейно, нежно двигая своими губами вверх-вниз, посылая изысканные волны удовольствия по ее телу. Она смотрела на его темную голову, посеребренную лунным светом, производящую невыносимо прекрасные движения. А затем его красивые, твердые, нежные губы сомкнулись на одном влажном возбужденном соске, и она выгнулась, почувствовав, будто ее ударил сильный разряд молнии. Себастьян приподнял голову, и его взгляд опалил ее тем же жаром, а потом он вернулся к ее телу, уделив максимум внимания ее груди, пока она не задрожала и снова не выгнулась дугой, сгорая в пламени, бушевавшим внутри.

– Себастьян, – пробормотала она. – Себастьян...

Хоуп почувствовала прикосновение холодного воздуха к своей ноге, но он согрел ее теплой ладонью, пробежался пальцами по шелковым чулкам, лаская обнаженную кожу в месте, где была закреплена подвязка. У нее задрожали ноги и, когда он коснулся ее, она чуть не упала.

Его рука напряглась, поддерживая ее, и Хоуп оказалась наполовину лежащей на нем. Их глаза встретились, и она увидела в них неукротимый голод и желание, о котором даже не смела мечтать. Желание, направленное на нее. Голод по ней...

Его большие, огрубевшие руки двинулись выше, кружась и поглаживая, пока не легли на самое интимное место ее тела. Она на миг оцепенела. Сознание на секунду вернулось к ней, но затем она снова впала в беспамятство. Стоило его пальцам начать нежно ласкать ее, и буря удовольствия затопила ее.

У него были длинные и сильные пальцы, и, казалось, они точно знали, что делать. Хоуп задрожала и сильнее прижалась к его руке, ритмично двигаясь, отчаянно желая большего, еще, еще...

Его твердые губы вернулись, накрыв ее рот горячим, требовательным поцелуем. Наполовину покусывая, втягивая, побуждая, беря. Больше не было деликатного поцелуя ангела, это было чистейшее, необузданное торжество, ослепительное блаженство, взывавшее к большему. Он вел ее, подводил их обоих к краю, настойчиво, лихорадочно, обжигая. Словно их несла неконтролируемая волна. Нереальный полет? Да, и все же это было более земное чувство.

Она вцепилась в него, ощущая невероятное головокружение, безумно сладостную дрожь...

– Ммммм-рррр-яяя-ууууу! – пронзительный крик разрушил чары ночи. Таинственный, он был подобен воплю человека, потерявшего душу и горящего в аду. – Ммммм-рррр-яяя-ууууу!

А затем раздался жуткий треск.

Хоуп сжала Себастьяна, ошеломленная, все еще пребывая во власти бушующей в ней страсти.

– Что это?

Себастьян откинул голову назад, закрыл глаза, а затем на какое-то мгновение крепко прижал ее к себе, прежде чем медленно с неохотой выпустить. Когда он открыл глаза, то выглядел опустошенным. Он судорожно сглотнул.

– Я сожалею. Я не должен был... – Он попытался накинуть на ее плечи платье, завязывая ленты дрожащими пальцами. Гримаса боли исказила его лицо, и он продолжил напряженным голосом: – Я воспользовался тем, что ты расстроена. Я сожалею. Я не должен был этого делать...

Он выглядел просто разбитым.

Она уставилась на него, совершенно не представляя, что сказать, не до конца понимая, что только что произошло. Мгновение назад она находилась на краю чего-то... важного, а в следующий миг вернулась к реальности, стоя на холоде и дрожа, словно кто-то окатил ее ледяной водой. Он закончил завязывать ленты и аккуратно засунул концы в вырез ее платья, его пальцы – пальцы, которые совсем недавно довели ее до состояния невероятного экстаза, – теперь едва касались ее кожи.

– Ммммм-рррр-яяя-ууууу! – вновь раздался таинственный вопль, полный муки.

Девушка снова задрожала.

– Что это за звук?

Он тяжело вздохнул.

– Это кошки.

– Кошки? – Хоуп недоверчиво посмотрела на него. – А мне кажется, это потерялись дети, им страшно и больно.

Он выглядел немного смущенным.

– Ну... это не дети. Это кошки. На крыше.

Она нахмурилась, сомневаясь в его словах.

– Ты действительно уверен, что это не дети?

– Определенно.

– Никогда не слышала, чтобы кошки издавали подобные звуки. Если это кошки, в таком случае их кто-то мучает. Я очень люблю кошек.

Он посмотрел на нее исподлобья.

– Никто их не мучает.

– Но их крики... такое ощущение, что им больно.

Себастьян пробормотал что-то, но Хоуп не расслышала его. Однако произнесено это было с чувством.

– Что, прости?

– Им не больно. Они в полном порядке. А сейчас, думаю, нам пора вернуться к остальным. Они будут беспокоиться, не случилось ли с нами что-нибудь.

Он стал подталкивать ее к двери.

– Ммммм-рррр-яяя-ууууу!

Она остановилась, испытывая невероятное волнение.

– Откуда ты знаешь, что с этими кошками все в порядке? Звук такой, словно им ужасно больно.

Себастьян на секунду закрыл глаза, потом вздохнул и с мрачным усталым видом вымученно выдавил из себя:

– Этот звук похож на тот, который издают кошки, когда совокупляются.

Совокупляются? Она в изумлении прикрыла ладонью рот. Затем, представив это, поняла, почему он был так сильно смущен. Если бы их не прервал крик совокупляющихся кошек...

Себастьян выглядел настолько мрачным и неприступным, что Хоуп не осмелилась ничего сказать. Она позволила ему завернуть себя в надежный кокон бархатного плаща и проводить к двери, его рука мягко покоилась на ее спине, где все горело, словно на ней поставили клеймо.

– Муууу-рррр-яяя-ууууу!

Негромкий звук все же долетел до нее.

Себастьян тут же остановился.

– Ты... с тобой все в порядке? – он склонился над нею, пытаясь в темноте увидеть выражение ее лица. – Я сожалею. Знаю, я не должен был делать то, что я сделал. Я... я потерял голову, лишился рассудка...

– Ммммм-рррр-яяя-ууууу!

– Проклятые кошки! – взорвался он.

– Определенно, я тоже так думаю, – пробормотала девушка и хихикнула.

Он недоверчиво посмотрел на нее.

– Ты... ты смеешься?

– Я знаю, я не должна, знаю... но ты должен признать, это забавно. Здесь были мы... и здесь были они... и...

– Ммммм-рррр-яяя-ууууу!

Она снова хихикнула, прислонившись к нему в приступе веселья.

– Они выбрали не самое удачное время, но...

Увидев выражение его глаз, она успокоилась. Хоуп приподнялась и взяла его лицо в свои ладони.

– О, пожалуйста, не надо так смотреть. Я нисколько не сожалею о том, что сейчас произошло. Случилось чудо! Благодарю тебя за то, что спас меня из моего собственного ада, – она мягко поцеловала его в губы. – И спасибо за то, что показал мне дорогу к моим собственным небесам. Мы не совсем достигли их врат сегодня вечером, но мы достигнем... разве нет, Себастьян?

Он уставился на нее, потеряв дар речи. Его лицо было мрачным и строгим, только крошечный мускул дергался на подбородке. Он не произнес ни слова, просто притянул ее к себе, крепко обняв на долгий, долгий миг.

– Ты действительно так считаешь? – слегка грубовато спросил он.

– Да.

Это прозвучало как клятва.

Ее тихий ответ заставил его снова сжать ее в своих руках, зарыться лицом в ее волосы. Затем он поднял ее лицо и подарил ей глубокий, восхитительный поцелуй, после чего посмотрел ей в глаза и просто сказал:

– Мы достигнем небес. Обещаю тебе.

Они нашли Джайлса и леди Элинор, молча сидящими рядом друг с другом, на нижней ступеньке лестницы. Леди Элинор подпрыгнула.

– Как вы себя чувствуете, мисс Хоуп? Я так беспокоилась, что вы...

Хоуп обняла ее.

– Спасибо, теперь я в порядке, Элинор. Так мило с вашей стороны ждать меня и к тому же в таком неудобном месте.

– Да, а что вы двое делаете здесь? – спросил Себастьян.

Леди Элинор выглядела очень растерянной.

– Следим за вашей репутацией, – ответил Джайлс. – Миссис Дженнер и мисс Фейт собирались, словно вихрь, примчаться сюда и посмотреть, как мисс Хоуп, но я объяснил, что леди Элинор и я все время будем с вами. Мисс Фейт убедила компаньонку возвратиться в ложу.

– Превосходно, – произнесла Хоуп. – Фейт знает, что я терпеть не могу, когда миссис Дженнер начинает суетиться. – Она быстро и застенчиво посмотрела на Себастьяна и добавила: – В нашем небольшом путешествии на крышу не было ничего непристойного.

И ощутила, как начала краснеть.

Взглянув на Себастьяна, Джайлс изогнул бровь, но всего лишь произнес:

– Конечно, нет. Хотя это, разумеется, не мое дело.

Леди Элинор почувствовала себя неуютно.

– Это не пройдет незамеченным. Мы отсутствовали, по крайней мере, двадцать пять минут и пропустили большую часть второго акта.

– Мне так жаль, леди Элинор. Я знаю, как сильно вы любите оперу...

– О, ничего, все в порядке, – небрежно прервал ее Джайлс. – Леди Элинор и я не впустую потратили это время, пытаясь узнать друг друга получше, не так ли, леди Элинор?

Леди Элинор густо покраснела. Она обратилась к Хоуп:

– Я волновалась за вас.

Хоуп сжала ее руку.

– Спасибо. Это... это... так глупо с моей стороны. Я просто не могу находиться в замкнутом темном месте.

– В этом нет ничего глупого, – проворчал Себастьян позади нее.

Его слова согрели ее. Так же, как и его рука, лежащая на ее спине всю дорогу, пока они шли к своим местам.

***

– На что это похоже, близняшка? – спросила Фейт задумчивым голосом, когда они готовились ко сну тем же вечером.

Хоуп быстро обернулась. Не может быть, чтобы ее сестра смогла почувствовать это – то, что она испытала в объятиях мистера Рейна на крыше.

– Что?

Фейт сворачивала свою сорочку и не выглядела смущенной.

– Когда ты влюблена, – она приподняла голову, – ведь ты влюблена в мистера Рейна, не так ли?

Хоуп заколебалась.

– Я знаю, что ты позволила ему поцеловать себя. Я поняла это, как только ты вошла в ложу. – Она вздохнула. – О, Хоуп, ты светилась так, словно тебя изнутри освещали сотни свечей. Такая красивая и такая счастливая. И это после пережитого ужаса... – Она мягко улыбнулась. – Это должна быть любовь. Такая, как обещала мама.

Хоуп кивнула и внезапно прослезилась, судорожно обнимая свою сестренку.

– Да, – прошептала она. – Я действительно люблю его. – До сих пор она еще ни разу не произносила этих слов. Хоуп вновь обняла свою близняшку. – О, Фейт, я люблю его.

Она никогда и ни с кем не чувствовала того, что почувствовала с Себастьяном.

– По-настоящему?

Хоуп кивнула.

– По-настоящему.

– И он тот, о ком ты мечтала и кого видела во сне?

– Не знаю, и мне это не важно. Мечта больше не имеет значения. Я люблю его.

Фейт от изумления открыла рот.

– Как ты можешь говорить, что мечта не имеет значения? Имеет. Еще как имеет!

Она выглядела действительно несчастной.

Хоуп покачала головой. Она никогда не забывала волшебное ощущение от вальсирования в лунном свете в объятиях мужчины из своего сна, но ее такой большой, хмурый, дорогой Себастьян никогда не будет вальсировать так, словно два человека в танце сливаются в одно целое. Она нежно улыбнулась.

– Нет, мечта была только мечтой. А мой Себастьян реален. Восхитительно реален, и наша любовь настоящая.

– Но я думала... если мечта... – Фейт запнулась. – Он сказал тебе это? Произнес те слова?

Хоуп покачала головой.

– Еще нет. Но он скажет.

Фейт задумалась.

– Думаю, я тоже влюблена. Мне кажется, граф Римавски может оказаться тем единственным, Хоуп.

Хоуп не знала, что сказать. Фейт была ослеплена, но любовь...

– Ты уверена?

Фейт посмотрела на сестру полужалким, полувзволнованным взглядом, затем кивнула.

– Не знаю. Полагаю, это так. Я... я им восхищаюсь. Когда я с ним... я чувствую... небывалый восторг. Ощущаю себя на краю чего-то ужасающего, как будто на краю огромной пропасти, и все же не могу сдержаться, чтобы не броситься туда.

Хоуп поняла. Она оказалась перед той же самой пропастью с мистером Рейном. И в его объятиях она бросилась в нее с огромной радостью и счастьем. Себастьян. Она упивалась, произнося его имя про себя.

Фейт загадочно посмотрела на нее и порывисто вздохнула, устраиваясь на кровати.

– Разве это не замечательно? Все эти годы мы мечтали о том, чтобы влюбиться, и теперь, в конце концов, это случилось. Мы обе влюбились, причем одновременно.

Хоуп улыбнулась в ответ.

– По крайне мере, твой возлюбленный богаче и с титулом. Один Бог знает, что скажет дядя Освальд, когда узнает о моем желании выйти замуж за моего Себастьяна.

Фейт хихикнула.

– Я точно знаю, что он скажет. – И она проговорила грубым голосом: – Ужасно! Растрачивать такой бриллиант, как ты, на безвестного человека, когда, и это в первую очередь касается тебя, существуют герцоги!

Следующим утром Себастьян первым делом нанес визит леди Элинор. Предстоящий разговор его не радовал – он поступил с ней не очень хорошо. Он надеялся, что она не разозлится и не расстроится, поскольку твердо решил рассказать ей правду.

Она открыла дверь сама, затем проводила его в маленькую гостиную и предложила чай. Когда Себастьян ответил согласием, она вышла из комнаты, чтобы приготовить напиток. В очередной раз он увидел, в каких стесненных условиях она жила. Это было оскорбительно для женщины ее положения – вынуждено выйти замуж только для того, чтобы унаследовать то, что и так принадлежало ей по праву. Родители скверно поступили с леди Элинор.

Тут Себастьян почувствовал себя еще более виноватым. Он, в свою очередь, тоже неправильно вел себя по отношению к ней. Но сегодня он был намерен с этим покончить. Он не хотел еще больше усугублять свою вину тем, что тянул с объяснением.

Как только она вошла в комнату, он произнес:

– Леди Элинор, мне жаль, если это расстроит вас, но...

Она положила руку ему на рукав.

– В этом нет нужды мистер Рейн. Я знаю, что вы собираетесь сказать. Вы влюблены в мисс Хоуп Мерридью, не так ли?

Себастьян кивнул.

– Я очень рада, – сказала она просто. – Мы с вами были всего лишь приемлемы друг для друга... и несколько недель это все, на что я могла рассчитывать.

Себастьян поднял бровь. Неожиданно этот разговор становился более личным.

– А сейчас нет?

– Нет, – тихо произнесла она, – сейчас я хочу гораздо, гораздо большего.

Он поцеловал ее руку.

– Я рад. Вы заслуживаете лучшего. Как вы думаете, мы сможем остаться друзьями?

– О да, конечно. Мы в любом случае будем видеться, – согласилась она и добавила, слегка покраснев, – видите ли, мы с Хоуп стали подругами. И я также часто навещаю леди Августу Монтэгуа де Фуэго. Леди Августа решила войти в попечительский совет приюта Тотхилл Филдс.

– Леди Августа? – изумился Себастьян. Было сложно представить себе более необычную пару, чем яркую полную земных страстей леди Августу рядом с этой закомплексованной маленькой старой девой. Но леди Элинор оказалась полна сюрпризов.

– Знаете, она очень добра и очень любит детей. У нее уже есть планы на некоторых из них. Она поразительная женщина с неисчерпаемым запасом энергии. – Тут леди Элинор слегка сконфуженно потупилась и добавила: – Она и меня взяла под свое крыло.

– О, Боже.

– У нее никогда не было детей, понимаете? – мягко пояснила леди Элинор. Она имела в виду детей в приюте, но, глядя на маленькую одинокую фигурку, Себастьян подумал, что и у леди Элинор, в свою очередь, никогда не было матери.

Позже, по пути домой, Себастьян осознал, что в леди Элинор что-то изменилось. Задумавшись, он нахмурился. Она выглядела по-другому. Потом он покачал головой. Откуда ему было знать? Существовала только одна женщина, интересовавшая его: мисс Хоуп Мерридью.

***

– Я не вижу ни одного утенка, – пожаловалась Кэсси.

– Я видел троих несколько дней назад, – сказал Себастьян, – попробуй поискать у излучины. Ты их видишь, Дори?

В ответ Дори покачала головой и двинулась дальше вдоль берега, продолжая взволнованно вглядываться в заросли тростника. Кэсси также приблизилась к самой кромке, увлеченная поисками.

– Я бы предпочел, чтобы сегодня в озере купались только утки, – промолвил Себастьян, мягко пытаясь пошутить. Обернувшись, она посмотрела на него, ничуть не обидевшись, и Себастьян подумал о том, как много успело измениться за столь короткое время. Кэсси сейчас ничуть не напоминала ту враждебно настроенную и озлобленную девочку, которую он нашел несколько месяцев назад. Он не знал, носила ли она по-прежнему с собой нож, но не собирался поднимать этот вопрос или как-то заострять на нем внимание. Он знал – она перестанет брать оружие, когда по-настоящему почувствует себя в безопасности.

Прогресс с Дори был не столь очевидным. Она до сих пор за завтраком тайком прятала хлеб про запас. И она по-прежнему нервничала и цепенела, особенно если оказывалась в обществе среди незнакомцев. По крайней мере, теперь она льнула и к нему с Хоуп, а не только к Кэсси. Ни один ребенок не должен нести бремя ответственности за благополучие другого. Кэсси, возможно, не осознавала этого, но она выглядела гораздо счастливее теперь, когда она могла разделить беспокойство за Дори с кем-то еще.

Себастьян улыбнулся, наблюдая за Дори, столь воодушевленной поисками. В своем желтом платьице она и сама напоминала утенка. А поскольку семейство уток находилось от них всего в нескольких ярдах, Дори могла обнаружить их в любую минуту.

Этим утром он получил записку от Хоуп, в которой она сообщала, что они с сестрой намереваются совершить утреннюю конную прогулку по парку. И если он действительно хотел заинтересовать своих сестер верховой ездой, то получил прекрасную возможность сделать это. Чем он и воспользовался.

Мысль о семейных прогулках верхом на лошадях была притягательной, какой, впрочем, казалась и мысль о жене – скачущей рядом с ним. Кроме того, большинство благородных дам умело ездить верхом, и он не хотел, чтобы его сестры стали исключением.

Хоуп придумает, как их заинтересовать. Хоуп могла подбить кого угодно на что угодно, если она этого хотела.

Внезапно одна мысль пронзила его, словно удар в сердце. Он женится на Хоуп Мерридью! Он с трудом мог в это поверить.

Он еще не говорил с ней, ему предстоял разговор с ее дядей. Но после той ночи в опере он твердо знал: ни одна другая женщина ему не подойдет. Он никогда не был склонен мечтать. Планировать – да. И его планы всегда касались конкретных вещей и действий: тем, чем он жил всю свою жизнь. Но мечты...

Он никогда бы не осмелился мечтать о Хоуп Мерридью.

Тут Себастьян заметил, что Дори взволнованно машет рукой.

– Ты нашла их? – спросил он.

Она энергично закивала головой, затем приложила палец к губам, показывая ему и Кэсси, что надо вести себя тихо. Они оба поспешили к ней и вполне предсказуемо обнаружили маму утку, за которой по пятам целеустремленно следовало семь желто-коричневых пушистых шарика.

Они покормили утку, а Дори потом размяла хлеб в мелкую крошку и кинула в воду для маленьких утят. Ее небольшое заостренное личико светилось нежным восторгом. Ей нужен домашний питомец – вдруг понял Себастьян. У Дори инстинкт ухаживать за малышами. Ей бы пошло на пользу, если бы она имела кого-то, о ком надо было бы заботиться ей лично.

Тут Себастьян вспомнил о лошадях и незаметно сверился с карманными часами. «В одиннадцать часов», – гласила записка Хоуп. Время уже почти подошло.

– У нас закончился хлеб?

Дори кивнула.

– Тогда пора возвращаться.

Свет в ее глазах погас, и он постарался объяснить ей:

– Мама утка будет беспокоиться, если мы проявим слишком большой интерес к ее деткам.

Он не имел ни малейшего представления о том, что в действительности думает утка, но это сработало. Дори и Кэсси послушно отошли от кромки воды и подошли к нему. Он в очередной раз поразился произошедшим в них переменам.

Пока они шли назад, Себастьян заговорил о домашнем животном. Как он и предполагал, девочки восприняли идею с огромным энтузиазмом.

– У нас никогда не было домашнего питомца, – доверительно сообщила Кэсси. – Дори постоянно приручала мышей.

– Она и сейчас их приручает? – поднял брови Себастьян. Это могло бы объяснить резкое увеличение популяции мышей, не говоря уже о хлебе, который Дори прятала в кармане. Неожиданно он почувствовал себя гораздо счастливее.

Дори послала сестре предупреждающий взгляд, и Кэсси поспешила добавить:

– И мы как-то нашли несколько хорошеньких маленьких котят, но только Альберт утопил их.

– Альберт? – ровным тоном спросил Себастьян.

Он дорожил этими крохами информации об их прежней жизни. Медленно он соединял их в единое целое. Он надеялся, что однажды будет знать все.

– Младший брат мамы. Он был ужасным чудовищем, – коротко ответила Кэсси, как будто жалея, что вообще упомянула о нем.

– Вы не рассказывали о нем раньше.

– Нет. Он переехал к нам только после того, как умер мамин старший брат. Как раз перед тем, как умерла мама.

Дори взяла Себастьяна за руку и крепко сжала ее. Они подходили к той части парка, где обычно гуляло много народу. Себастьян успокаивающе улыбнулся девочке.

– О, посмотрите, там Мерридью, – неожиданно воскликнула Кэсси. – Они на лошадях, все трое, и с ними Джеймс!

Себастьян проследил за направлением ее взгляда и почувствовал, как внутри его захлестывает инстинкт собственника. Там была она – его возлюбленная. В бархатной накидке синего цвета, с кокетливой шляпкой, высоко сидящей на буйных кудрях. Она увидела его, и на ее лице расцвела сияющая улыбка. Его сердце забилось сильнее – он до сих пор не мог поверить, что эта потрясающая, восхитительная женщина действительно хотела его. Его – простого Себастьяна Рейна.

Четверо всадников пустили лошадей рысью, завидев их.

– Грейс отлично держится на лошади, – прокомментировал Себастьян, – не так ли?

– Гмм... – задумчиво согласилась Кэсси.

Он сохранил бесстрастный вид. Грейс и Кэсси стали близкими подругами, но в их дружбе тонкой нитью присутствовал элемент соревнования.

– Да, она действительно выглядит восхитительно, управляя лошадью с такой легкостью. Впрочем, вряд ли это имеет значение, раз, как ты выразилась, ты не желаешь ездить на этих глупых животных.

Кэсси искоса бросила на него быстрый недовольный взгляд.

Мерридью подъехали, и они обменялись приветствиями.

– Кэсси, что ты думаешь про новый костюм для верховой езды Грейс? – тут же спросила Хоуп, – мне кажется, он ей очень идет, не правда ли? Но Грейс не согласна со мной, потому что хотела бархатный.

Себастьян сразу понял ее тактику. У Кэсси появилась скрытая, но растущая с каждым днем, страсть к красивой одежде.

Фэйт повторила, очевидно, уже не в первый раз:

– Грейс еще слишком мала, чтобы носить бархат.

– Я смотрю, это прекрасная шерсть, – внес Себастьян свою лепту.

– Да, и отделка такая яркая. Зеленый цвет ей к лицу, ведь так? Кэсси, а какого цвета твой костюм? – с невинным видом спросила Хоуп.

– У меня нет костюма для верховой езды.

– Разве у тебя его нет? – удивленно спросила Грейс. – Тогда, что ты оденешь для конной прогулки?

Кэсси промолчала.

Себастьян вмешался:

– У Кэсси нет костюма для верховой езды, потому что... – Кэсси послала ему умоляющий взгляд, – потому что он еще не закончен. Какого цвета он будет Кэсси? Темно-красного? С золотой тесьмой?

– Да, – Кэсси посмотрела на него с благодарностью. Затем призналась, застенчиво взглянув на Хоуп: – Я никогда раньше не ездила на лошади.

– Ты бы хотела какое-то время посидеть верхом вместе со мной? – предложила Хоуп. – Твой брат мог бы тебя подсадить.

Кэсси выглядела захваченной врасплох, но, когда Себастьян положил ей руки на талию, возражать она не стала. Он поднял ее в объятья Хоуп. Им было слегка тесновато, поскольку Хоуп приехала в дамском седле, и Кэсси сильно напряглась.

– Давай немножко прокатимся шагом, – предложила Хоуп и, не дожидаясь возражений Кэсси, тронула лошадь.

Кэсси сидела неестественно прямо, заметно нервничая, пока Хоуп, наклонившись к ней, объясняла что к чему. Следом за ними ехала Грейс, увлеченно болтая – ее присутствие являлось самым веским фактором, не позволяющим Кэсси показывать свой страх.

– А ты, Дори, не хотела бы прокатиться? – спросила Фэйт.

Дори отрицательно покачала головой.

– Там у фонтана стоит мальчик со щенками в корзинке, – сказала мисс Фэйт. – Хочешь на них посмотреть?

Дори взглянула на Себастьяна и кивнула.

– Тогда пошли посмотрим на них. Извините нас, мисс Мерридью.

Он взял сестру за руку, и они направились в сторону небольшой группы детей и взрослых, собравшихся вокруг мальчика, в корзинке которого возились черно-белые щенята. Сначала Дори замедлила шаг, но как только увидела щенков, устремилась в гущу толпы, позабыв про свои страхи.

Щенки в возрасте примерно шесть-семь недель были пестрой окраски. Мальчик продавал их за несколько шиллингов. Дори они явно очаровали. Она горящими глазами рассматривала щенков, полностью захваченная их веселой возней, пока те ползали друг по другу, вертясь, борясь и кусаясь.

– Себастьян, посмотри на меня, – вдруг услышал он и повернулся на зов в ту сторону, где мимо толпы на лошади ехала Кэсси, сидевшая впереди Хоуп и явно гордившаяся собой.

– Я еду верхом! – воскликнула она возбужденно.

Он ухмыльнулся и кивнул ей.

– На что вы смотрите? – крикнула она.

– На щенков.

– Ох! Ох! Можно и мне? Мисс Хоуп, можно я спущусь?

– Я спущу тебя, – крикнул Себастьян. Он взглянул на Дори, все еще увлеченно наблюдающую за щенками. – Я отойду, чтобы снять с лошади твою сестру, – сказал он девочке. Дори, казалось, даже не услышала, поэтому он направился в сторону Кэсси и Хоуп.

– О, это было потрясающе, – воскликнула Кэсси, когда он забрал ее из объятий Хоуп. – Не могу дождаться начала моих уроков по верховой езде. А где Дори?

– Я не мог оторвать ее от щенят. Она сейчас как раз выбирает себе одного.

– Я должна посмотреть на них, – и Кэсси развернулась в сторону толпы.

Себастьян поймал ее за руку.

– Сначала скажи спасибо мисс Хоуп.

– Извините. Спасибо, мисс Хоуп. Хорошего вам дня, – Кэсси сделала поспешный книксен и убежала.

Себастьян закатил глаза.

– Я надеялся, что это будет один щенок. Теперь, боюсь, их будет как минимум два.

Хоуп засмеялась.

– Это замечательная идея.

Он взял ее за руку и посмотрел ей в глаза.

– Вы – замечательная. – Затем тихо добавил: – Я не могу выбросить из головы мысли о вчерашней ночи. Это было...

Из толпы выбежала Кэсси и, подбежав к нему, сильно дернула его за руку:

– Ты сказал, что Дори рядом со щенками!

– Так и есть, – нахмурился Себастьян, над манерами Кэсси надо было еще поработать.

– Нет, ее там нет! И ее нигде не видно! – вскричала Кэсси обвиняюще. – Ты должен был смотреть за ней!

Себастьян обернулся на толпу, собравшуюся вокруг щенят.

– Ты уверена, Кэсси? Она была там минуту назад.

– Сейчас ее там нет.

– Боже, – он в тревоге огляделся по сторонам. Он знал, как легко пугалась Дори. – Хоуп, ты где-нибудь ее видишь?

Высоко сидя на спине лошади, Хоуп с волнением осматривала парк.

– Там! – воскликнула она, – кто-то схватил ее!

И она поскакала в ту сторону.

Себастьян рванулся вслед за ней. Он несся так быстро, словно сам дьявол гнался за ним по пятам. Далеко впереди он увидел бегущего человека, через плечо которого была перекинута маленькая фигурка в желтом платьице. Она боролась и вырывалась. Это зрелище заставило Себастьяна помчаться еще быстрее.

Как, во имя всего святого, этот мерзавец смог похитить ребенка посреди толпы людей? И зачем? И почему Дори? Себастьян медленно, но верно приближался к похитителю.

Хоуп на лошади быстро догоняла беглеца, вопя, как дикая амазонка. Мужчина увеличил скорость. Хоуп проскакала рядом с ним, и он резко свернул в сторону. Она развернула лошадь и помчалась на него. Мужчина извернулся и опять сменил направление, но упал во время разворота, выпустив Дори из рук. Девочка вскочила на ноги и помчалась прочь от похитителя так быстро, как только могла. Она бежала, как испуганный кролик, не выбирая направления, просто подальше от опасности. Ворота парка были недалеко, и если бы она в панике выбежала на улицу, догнать ее стало бы гораздо сложнее.

– Дори! Дори! Ко мне! Ко мне! – закричал Себастьян.

Но она его не услышала.

Ее похититель устремился за ней, крича:

– Вернись, мелкая тварь, или я прикончу тебя! И твою сестру тоже, вот увидишь!

Мужчина достал нож и продолжил погоню, выкрикивая угрозы и ругательства.

Ее сестру? Откуда он знал, что у Дори есть сестра?

Дори остановилась. Сердце Себастьяна замерло, когда он увидел ее нерешительность. Если бы похититель добрался до нее, он смог бы использовать ее как заложника. Или убить ее. Он бы убил ее так же легко, как и похитил.

– Беги Дори! – закричал Себастьян. – Я остановлю его.

На этот раз она его услышала и опять бросилась бежать. Но ее остановка позволила похитителю практически нагнать ее. Он был уже в трех-четырех ярдах от Дори и быстро приближался, но тут, словно ураган, их настигла Хоуп. Приблизившись к девочке и преступнику, она крикнула:

– Дори, подними руку, я тебя подхвачу.

К ужасу Себастьяна, Хоуп свесилась с лошади – точно так она это делала, когда выполняла те диковинные трюки. Себастьян не успевал остановить ее, поскольку сам почти нагнал похитителя. На его расширившихся от ужаса глазах Хоуп Мерридью на скачущей галопом лошади наклонилась к его хрупкой маленькой сестренке и схватила ту в объятья за миг до того, как нож мужчины со свистом прорезал воздух в том месте, где находилась Дори.

Несколько мгновений Хоуп с трудом балансировала на боку – Дори была гораздо тяжелее ветки – потом выпрямилась, твердо уселась в седле, крепко прижимая Дори к груди. У нее вырвался возглас триумфа:

– Я держу ее, Себастьян!

Дори вцепилась в нее, как испуганная обезьянка, крепко обвив Хоуп руками и ногами. Маленькое испуганное личико, бледное, как у привидения, выглядывало из-за плеча Хоуп. Увидев Себастьяна, девочка слегка махнула рукой, как бы говоря: «Я в порядке».

Слева от них раздался крик. Служители парка были подняты по тревоге и бежали вслед за похитителем.

Тот в страхе оглядывался вокруг, пытаясь спастись бегством.

Себастьян рванулся за ним, теперь ведомый яростью вместо страха за сестру и Хоуп. Он быстро приблизился и в стремительном броске сбил мужчину с ног. Они оба покатились по земле.

Преступник поднялся на ноги, извергая ругательства и размахивая ножом. Он зарычал, обнажив гнилые зубы:

– Ну, давай, щеголёк, давай-ка пустим твою кровь!

Он сделал ложный выпад ножом, находясь в отчаянном положении. Если бы его поймали, то повесили бы. Ему нечего было терять. Он двинулся на Себастьяна с ясным намерением хотя бы ранить, чтобы самому добраться до выхода из парка.

Но Себастьян не зря прошел через жестокую школу выживания на задворках фабричного городка. Он отклонился как раз настолько, чтобы увильнуть от взмаха ножа, и сразу рванулся вперед, резко ударив противника в бок. Мужчина пошатнулся, потеряв равновесие, и Себастьян прыгнул вперед, нанося сокрушительный удар в челюсть. Затем схватил руку с ножом, выкручивая ее, и обрушил тяжелый кулак на запястье мужчины. Нож упал на землю, и Себастьян отпихнул его ногой. После полудюжины ударов похититель лежал на земле, судорожно стараясь вдохнуть воздух. Из его рта и носа шла кровь.

Себастьян замер над ним на мгновенье, тяжело дыша, но мужчина больше не шевелился.

– Ты проучил его! Ура! – завопила Хоуп, явно довольная исходом битвы, не выказывая ни единого признака слабости, свойственного дамам ее положения. Ее лошадь беспокойно гарцевала, чувствуя возбуждение своей хозяйки.

– Дори? – позвал Себастьян.

Дори кивнула. Она пока еще не разжала мертвой хватки рук, обвившихся вокруг шеи Хоуп, но казалась абсолютно счастливой, находясь верхом на лошади. Что ж, это очень обнадеживало. Он посмотрел на человека, лежащего на земле. Тот не подавал никаких признаков жизни. Служители парка были в нескольких сотнях ярдах от них. Уж они позаботятся об этом мерзавце.

Себастьян подошел к Дори и Хоуп. Он видел блеск ножа перед тем, как Дори оказалась подхваченной в спасительные объятья его сумасшедшей, отважной, безрассудной леди, и ему показалось – хотя он в тот момент и бежал – что лезвие могло задеть девочку.

– Я видел, как этот парень ударил ножом и...

– Себастьян! – он никогда не слышал такого высокого пронзительного крика. – Сзади!

Он резко развернулся. Мужчина подобрал брошенный нож и попытался вонзить его в Себастьяна. Но он был вовремя предупрежден, нож лишь скользнул по его рукаву. В ответ он нанес сокрушительный удар в челюсть. Голова мужчины откинулась, и он рухнул на землю, потеряв сознание, в это же время подоспели служители парка вместе с Кэсси, которая и позвала их. Следом прискакали Фейт и Грейс Мерридью вместе с Джеймсом. Вокруг них начала собираться небольшая толпа свидетелей происшествия. Себастьяну было необходимо как можно скорее увести оттуда сестер. Служители ясно видели, как преступник пытался напасть на Себастьяна с ножом и, не оставляя ему никаких шансов, связали его по рукам и ногам, пока тот пребывал без сознания. В таком состоянии его и собирались отправить в тюрьму. Себастьян вручил служителям свою визитную карточку и пообещал нанести визит в суд в самое ближайшее время. Но прежде всего, подчеркнул он, ему нужно доставить своих дам домой.

– Ты слышал... – возбужденно начала Хоуп.

Себастьян послал ей короткий взгляд и покачал головой в молчаливом предупреждении.

– Сначала мы вернемся домой, – сказал он. – Там мы сможем поговорить. Передай мне Дори, пожалуйста.

Дори с готовностью нырнула в его объятья, прильнув к его груди так же, как до этого к Хоуп. Ее трясло, и она предпочла уткнуться лицом ему в шею. Он прижал ее к себе и, погладив по голове, ободряюще произнес:

– Ты вела себя очень храбро, малышка, но все уже закончилось. Ты в безопасности. Он больше никогда не сможет причинить тебе вред.

Он посмотрел на Кэсси, которая, не отрываясь, смотрела на лежащего на земле мужчину.

– Ты поступила мудро, позвав смотрителей, Кэсси, – заметил он. – Спасибо. Обе мои сестренки такие храбрые.

Кэсси посмотрела на него с благодарностью, но что-то ее явно тревожило. Девочка открыла рот, как будто собираясь что-то сказать, но промолчала.

– Скажи нам, как его зовут, Кэсси, – тихо попросил Себастьян.

Она виновато вздрогнула и закусила губу.

Себастьян подбадривающе кивнул ей.

– Все хорошо. Просто скажи нам. Это брат мамы, ведь так?

– Как ты узнал? – выпалила она.

– Ты забыла, что я знал ее. Семейное сходство очевидно.

Она кивнула.

– Да, это Альберт. Альберт Уоттс. Но зачем ему понадобилась Дори? Он ненавидел нас. Он не хотел, чтобы мы находились рядом с ним. Именно он привез нас в Лондон, чтобы прода...

– Не здесь, – резко оборвал ее Себастьян. Он сглотнул и заставил себя произнести более мягко: – Извини, но мы поговорим об этом в более приватной обстановке.

Ее слова подтвердили его самые худшие подозрения. Он смерил тяжелым взглядом бесчувственное тело и на мгновенье пожелал, чтобы его удар оказался смертельным. Ему хотелось шагнуть вперед и раздавить голову мужчины своим башмаком. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог успокоить свою бешеную ярость и взять себя в руки.

– Джентльмены, – обратился он к смотрителям, – я оставляю это презренное ничтожество в ваших надежных руках. Его зовут Альберт Уоттс, и он – отъявленный мерзавец. Думаю, вы обнаружите, что его разыскивают сыщики с Боу-Стрит и за другие преступления. Я последую за вами, как только доставлю своих сестер домой.

Он выдал каждому по золотой монете.

– Спасибо за незамедлительную помощь.

Один из смотрителей покачал головой:

– Вы сами все сделали, сэр, – вы и ваша дама, – он восхищенно посмотрел на Хоуп. – Никогда раньше не видел ничего подобного, мисс, ни у Эстли, ни где-либо еще. Вы были великолепны – так подхватить эту маленькую мисс, скача на такой огромной лошади.

Хоуп очаровательно покраснела.

Служитель восторженно продолжил:

– А вы, сэр, надеюсь, не сочтете за вольность, но я скажу – вам самое место на ринге, сэр, с таким великолепным хуком слева. Потрясающе – вот как это было, сэр, просто изумительно. Даже господин Джексон не смог бы лучше, сэр!

Себастьян склонил голову в знак признательности – насколько это было возможно с Дори на руках. Он не имел ни малейшего желания отпускать ее, думая о том, что большая часть головоломки наконец сложилась. Теперь оставалось только, чтобы его сестры заполнили несколько оставшихся пустых мест.

– Спасибо, джентльмены, но, думаю, сейчас мне нужно отвезти мою маленькую сестренку домой. Она очень сильно испугалась. – Затем он взглянул на Кэсси. – Они обе.

– Поймать для вас экипаж, сэр? – спросил поклонник его таланта.

– Было бы замечательно, – ответил Себастьян, и сторожа поспешили уйти, уводя с собой не только связанного Уоттса, но и зевак.

– Ну, мне кажется, нам надо с вами попрощаться, – начала Хоуп.

– Нет. Едем со мной... с нами. Пожалуйста, – он многозначительно на нее посмотрел и очень тихо произнес: – Вы нужны мне, Хоуп.

Дори пошевелилась в его руках и с умоляющим взором протянула к Хоуп руку.

Это все, что ей было нужно. Глаза Хоуп засияли:

– Конечно. Фейт, Грейс, вы меня извините? – Они кивнули в знак согласия. – Джеймс позаботится о моей лошади.

С этими словами она легко спрыгнула на землю.

Передав вожжи Джеймсу, она подошла к Себастьяну и девочкам и заключила его, Дори и Кэсси в свои объятья:

– Теперь вы в безопасности. Поехали домой.

– Дори, думаю, сейчас ты должна рассказать нам обо всем, произошедшем в парке, – сказал Себастьян.

Они сидели в аккуратной гостиной Себастьяна. Огонь весело потрескивал в камине, несмотря на теплую весеннюю погоду. Девочки наслаждались горячим шоколадом с печеньем, в то время как Хоуп и Себастьян пили кофе, щедро сдобренный бренди.

Кэсси резко вскинула голову.

– Дори? – она выглядела изумленной.

Хоуп утвердительно кивнула.

– Себастьян действительно слышал ее голос.

– О, да. Это был самый замечательный звук, который я когда-либо слышал, – такой же замечательный, как и спасение моей жизни, – ответил Себастьян.

Он обратился к Кэсси:

– Твоя сестра предупредила меня о втором нападении Альберта Уоттса и этим спасла мне жизнь. – Он мягко коснулся щеки Дори.

Она застенчиво улыбнулась в ответ и примирительно посмотрела на сестру.

– Прости, Кэсс.

– Ты можешь говорить! Это прекрасно, Дори, – удивленно воскликнула Кэсси и крепко обняла сестру.

Себастьян спросил:

– Как же он схватил тебя? Вокруг было столько людей.

– Он не хватал меня, – ответила Дори. Ее голос звучал тихо и неуверенно, но вполне четко.

Ее нижняя губа дрожала, но он должен был спросить, чтобы узнать.

– Ты хочешь сказать, что сама пошла с ним?

Она прикусила губу и кивнула.

– Почему? Ты же знала, что я находился всего в паре метров от тебя.

– У н-него был нож. Он стоял сзади меня, когда я наблюдала за щенками. Он пригрозил мне ножом, – прошептала она. – И он сказал, что, если я не пойду с ним, он проткнет меня прямо там. – Она задрожала, и Себастьян успокаивающе обнял ее.

Хоуп подбодрила ее:

– Ты поступила очень храбро, Дори. Ты все сделала правильно.

Дори вопросительно посмотрела на Себастьяна.

– Да, это дало нам шанс спасти тебя, – подтвердил он.

Кэсси удивилась:

– Но почему он хотел, чтобы Дори пошла с ним?

Себастьян осторожно спросил девочку:

– Ты что-то знаешь об Альберте, не так ли, Дори? Кое-что, чего не знает Кэсси.

Она кивнула.

– Теперь ты можешь нам все рассказать, – мягко предложил Себастьян. – Он надежно упрятан в тюрьму и никогда оттуда не выйдет. Я сам прослежу за этим. Больше он не сможет тебе ничего сделать. Все будет хорошо.

– Он убил нашу маму, – прошептала Дори.

Себастьян нежно обнял ее.

– Ты видела, как он это сделал?

Ее лицо задрожало, и она кивнула.

– Мама болела и лежала в постели. Я видела, как дядя Альберт проскользнул вверх по лестнице. В это время я тоже находилась наверху. – Она посмотрела на Кэсси. – Ты работала внизу. Дядя Альберт взял подушку. Я думала, он просто хотел поправить ее, чтобы маме было удобнее, но он накрыл подушкой ее лицо и не давал маме выбраться из-под нее.

Хоуп в ужасе прикрыла рот ладонью.

Дори продолжила тонким, тихим голоском:

– Она вырывалась и боролась... но он надавил еще сильнее... А затем она затихла, – девочка подавила судорожное рыдание. – Я испугалась. Я не могла пошевелиться или хотя бы что-то сказать. Он поднял подушку с лица мамы и в этот момент заметил меня. Я держала чашку чая, и она позвякивала, потому что у меня дрожали руки.

– Что же случилось потом?

Некоторое время она молчала, затем продолжила надтреснутым голосом:

– Я пыталась убежать, но он догнал меня и столкнул с лестницы.

– Я помню, – Кэсси прервала ее рассказ и начала объяснять остальным: – Я услышала, как что-то разбилось, и побежала посмотреть. Это оказались заварной чайник и чашка. Звук был очень громким.

– Громче, чем смерть мамы. – Дори не смогла подавить очередной приступ рыданий, и Кэсси с Себастьяном обняли ее.

Кэсси продолжила:

– Ты разбила голову. Рана все кровоточила и кровоточила, не переставая. Кровь была повсюду, в течение нескольких дней ты находилась без сознания. – Она удивленно округлила рот и медленно произнесла: – Когда же ты очнулась, то больше не говорила. Дядя Альберт сказал, что это последствия падения. – Она посмотрела на Себастьяна. – А ведь до сих пор я даже не вспоминала об этом. Почему?

Хоуп коснулась ее руки.

– Ваша мама умерла. Вероятно, это затмило все остальное.

– Но ты же могла говорить, Дори, тогда почему...

– Дядя Альберт угрожал мне. Он предупредил, что если я скажу хоть слово, то он убьет меня и Кэсси. – Она посмотрела на Себастьяна с Кэсси и добавила: – Я так и сделала – больше не сказала ни слова.

Себастьян крепко обнял ее, его полуприкрытые глаза были полны муки и одновременно облегчения. Все это время Дори буквально следовала приказу этого ублюдка и просто молчала.

– Думаю, он убил и дядю Эдди.

– Дядю Эдди? – удивленно переспросил Себастьян.

– Другого брата мамы. Самого старшего. Ему принадлежала гостиница, – объяснила Кэсси. – После того, как он умер, гостиница перешла к маме, а после того, как умерла она...

– Ее получил дядя Альберт, – закончила Дори.

Наконец-то Себастьян понял, почему девочки так резко отталкивали его вначале. Их отношение к дяде-убийце распространилось и на него.

– Как долго вы жили в гостинице после того, как мисс Морган умерла?

– Некоторое время, – ответила Кэсси. – Больше года. Но у Альберта всегда было туго с деньгами, в отличие от мамы или дяди Эдди. Именно поэтому он держал нас при себе. Мы ему не нравились, но я хорошо разбираюсь в числах и деньгах, а Дори неплохо готовит. Мы управляли гостиницей, а вся прибыль шла ему. – И добавила с кривоватой усмешкой: – Именно с тех пор я всегда ношу при себе нож.

Две маленьких девочки тяжело работали, чтобы выжить и сохранить дело, а все забирал себе этот свинья-убийца! Двенадцатилетний ребенок, управляющий гостиницей и вынужденный носить с собой нож, чтобы защитить себя! Себастьян, подавив волну гнева, смог произнести:

– Разве мои сестры не изумительны, мисс Мерридью? Суметь справиться с такой сложной ситуацией, да еще так смело, с таким знанием дела – и в таком возрасте!

Она загадочно улыбнулась.

– Думаю, все Рейны уникальны в своем роде.

Комок в горле помешал ему ответить.

Вновь заговорила Кэсси:

– Мы покинули гостиницу, когда в один из дней Альберт приехал и сказал, что потерял все свои деньги. Он был вынужден продать все, даже гостиницу. – Она пожала плечами. – Так он и сделал. И тогда... – Дори подтолкнула ее, и Кэсси замолчала. Две девочки долго без слов о чем-то переговаривались, затем Кэсси опустила голову, как будто чего-то стыдясь, и пробормотала: – Вы не захотите услышать, где мы после этого оказались. Леди из Тот сказала нам никому об этом не говорить.

«О Боже, нет», – подумал Себастьян. Он не хотел знать. Он старался не вспоминать об этом с тех самых пор, как Мортон Блэк сообщил ему, где нашел девочек. Он не хотел слышать, куда попали его сестры. Он не сможет вынести рассказа этих невинных девочек о том жутком месте. Он резко встал, почти опрокинув стул.

– Ты права, Кэсси. Ты рассказала нам достаточно. Мы будем...

– Я хотела бы это услышать, – спокойно прервала его Хоуп.

– Они устали. Им необходимо...

– Они не закончили свою историю, – мягко, но настойчиво сказала она.

– Нет! Ты не знаешь, о чем спрашиваешь! – воскликнул Себастьян низким отчаянным голосом. Он посмотрел на нее, пытаясь объяснить ей все без слов. Хватит. Девочки сказали достаточно.

Она пристально посмотрела на него.

– Я могу поговорить с тобой наедине?

– Конечно. – Он повел ее в свой кабинет. – Ты не представляешь, о чем хочешь знать. Они знают. Я знаю. Этого достаточно.

– Я догадываюсь, что это нечто ужасное, но они ведь уже фактически рассказали нам?

Он покачал головой и холодно произнес:

– Они не обязаны. Я все знаю. Мой агент, Мортон Блэк подробно сообщил, где он их нашел. Он думал, что по некоторым причинам, учитывая обстоятельства, я не захочу их опекать, после... После.

Она улыбнулась.

– Он плохо тебя знает, любовь моя, не так ли?

Он обнял ее, в надежде заглушить душевную боль.

– Ты можешь предположить, что...

Она отступила и взяла его руки в свои.

– Себастьян, ты должны позволить им рассказать нам. Все. Независимо от того, как это уродливо, или болезненно, или ужасно. Девочки должны высказаться открыто, без недомолвок. Только тогда они смогут оставить это в прошлом.

Он обдумывал ее слова с горестным выражением лица. Покачав головой, он отрывисто сказал:

– Я не могу, я не вынесу... не смогу их выслушать. Не стоит ворошить прошлое, пусть лучше все забудется.

Она взяла его лицо в свои ладони и прижала к груди.

– Нет, любовь моя. Если ты так поступишь, этот нарыв продолжит гноиться и в тебе, и в них, и твоя вина и их позор будут только расти. И пропасть между тобой и твоими сестрами увеличится. Любимый, ты должен их выслушать, ради всех вас.

– Ты не понимаешь, каково это – осознавать, что ты виноват в случившемся! Это была моя ошибка! – простонал он.

Она вздохнула.

– Да, такая же, как и ошибка Кэсси, когда Дори похитили.

Он с ужасом посмотрел на нее.

– Нет! В этом нет вины Кэсси.

Она встряхнула его.

– Ты был в том же самом возрасте, что и Кэсси, когда твои сестры пропали, Себастьян!

Он молчал.

Она нежно провела рукой по его волосам.

– Ты должен простить себя, любовь моя. Все остальные уже простили.

– Возможно, – медленно выговорил он. – Но я не вынесу деталей их рассказа. Они – мои сестры. Совсем еще дети.

Она погладила его лицо и поцеловала в макушку.

– Тогда, мой любимый, просто останься здесь. Я послушаю за тебя. Поскольку девочкам нужно выговориться, и кто-то должен их выслушать. – Она снова его поцеловала. – Побудь здесь, любовь моя. Я приду за тобой, когда все закончится.

Она уже направилась к двери, когда услышала глубокий голос позади себя.

– Нет. Я иду с тобой.

Он встал.

– Ты сильнее, чем я думал. – Он неуверенно улыбнулся. – Помнишь, что ты сказала в сиротском приюте? «Если эти дети смогли пережить насилие, причиненное им другими, то я смогу выслушать об этом!» – Он взял ее за руку, и они вернулись в гостиную, где девочки ждали их с взволнованными лицами.

– Расскажи нам все, Кэсси. Мисс Хоуп убедила меня, что мы должны откровенно обо всем поговорить. И помни – независимо от вашей истории, Кэсси, – ты и Дори – мои сестры, и я люблю вас. Ничто и никогда не изменит этого.

Хоуп подошла к дивану. Опустившись на колени перед девочками, она взяла Кэсси и Дори за руки и сказала с теплотой в голосе:

– Я также люблю вас обеих, как родных сестер, и что бы вы ни поведали, я никому об этом не расскажу, обещаю.

Себастьян уставился на нее. Чем он заслужил эту чудесную женщину? Он подошел и опустился на колени рядом с ней. Она взяла его за руку, и они сели перед девочками в ожидании. Кэсси посмотрела на Дори, колеблясь.

– Альберт не только продал гостиницу, – отчетливо произнесла Дори чистым голосом. – Нас он тоже продал.

Это было похоже на удар под дых. Себастьян знал об этом в течение многих месяцев, но истина, облаченная в слова, ранила сильнее, чем он мог себе представить.

Кэсси продолжила:

– Он привез нас в Лондон и сказал, что найдет нам работу, раз уж мы были такими хорошими работницами.

– Но он продал нас мадам, которая владела борделем. – Сухой тон Дори ужасал его. Немногие двенадцатилетние девочки знали значение слова «бордель». Себастьян приготовился услышать остальное. В конце концов, он долго подозревал это. Он знал, что некоторые воспитанницы в приюте Тотхилл Филдс попали туда из детских борделей. И это знание убивало его.

Он стиснул зубы и ждал. Если они смогли это выдержать, он сможет это выслушать. Он сжал руку Хоуп. Его любовь, его смысл жизни.

Кэсси продолжила:

– Мы попытались убежать, но тетушка Сэди – именно так мадам велела нам ее называть, – позвала двух мужчин, которые схватили нас и крепко держали.

Дори вмешалась:

– Они привели нас в бордель и искупали. Тогда же они нашли нож Кэсси и отняли его. Она вернула его себе позже. Затем они заставили нас надеть ужасные платья и заперли в комнате, располагавшейся очень высоко. На чердаке, прямо под крышей. – Она наклонила голову, вспоминая, и сказала, погрузившись в себя, – крыша изгибалась, как и эта, на нее выходило небольшое окно, через которое виднелись верхушки всех крыш города. – Она скривилась. – Я не часто смотрела. Я слишком боюсь высоты. И все же было здорово видеть небо.

Себастьян прижал дрожащую руку к своему лицу. Хоуп обняла его, в попытке успокоить. Другой рукой он еще сильнее сжал руку девушки.

Дори продолжила:

– Но Кэсси нравилась высота. Именно тогда ей в голову пришла идея. – Она усмехнулась своей сестре и повела плечами в предвкушении.

Себастьян напряженно спросил:

– Что за идея?

Кэсси заговорила:

– Мы выкинула наши вещи из окна, и я влела Дори спрятаться под кроватью...

– Я прекрасно там поместилась, – с гордостью прервала ее Дори.

– ... затем я сама вылезла на крышу. Она была очень крутая и скользкая, так как оказалась сделана из гладкого шифера, но босиком было вполне удобно. – Она усмехнулась Себастьяну. – Вы же знаете – я и крыши.

Он попытался улыбнуться, но не смог побороть напряжение.

– Я поднялась на самый верх, где смогла усесться, свесив ноги по обе стороны крыши.

– Конек крыши, – глухо подсказал Себастьян.

– Да. Это было очень высоко, и я видела оттуда всю улицу. – Она улыбнулась каждому из них.

– Что случилось потом? – спросила Хоуп.

– Я подождала, пока на улице не появились люди, и затем начала бросать кусочки шифера вниз. Они разбивались вдребезги и наделали много шуму. Вот все и обратили на меня внимание. Я громко кричала, что мою сестру и меня похитили и продали в бордель, и просила нам помочь, поскольку мы не хотим тут оставаться.

Хоуп и Себастьян онемели от такой смелости.

– Я вопила и бросала шифер на улицу. Затем тетя Сэди выглянула из окна и приказала мне: «Возвращайся внутрь, ты, непослушная девчонка», – и попыталась доказать людям, что я ее племянница и просто сыграла с ней злую шутку...

– Но Кэсси кричала, что она не приходится никому племянницей, и что эта ужасная женщина – владелица борделя, и мы не хотим там оставаться! Я слышала ее, даже находясь под кроватью!

– А я вопила, что нас украли из нашего дома, и продолжала бросать шифер, пока он не закончился. К тому времени собралась целая толпа, они выбили дверь и ворвались в комнату на чердаке, затем какие-то мужчины отвели тетю Сэди в магистратуру и попросили меня слезть с крыши, что я и сделала! – закончила Кэсси торжествующе.

– А потом я вылезла из-под кровати, и все были поражены!

Себастьян восхищенно смотрел на своих сестер.

– Вы – удивительные! – сказал он и крепко их обнял.

Их не вынуждали заниматься детской проституцией! Слава Богу, его маленькие сестры не были изнасилованы. Он крепче прижал их к себе. Самого худшего не произошло. Он думал, что нож Кэсси и немота Дори являлись результатом отвратительных событий в борделе. Эта мысль мучила его долгие месяцы.

Они убежали! Спасли себя от ужасной судьбы, используя удачу и невероятную храбрость!

Он не мог говорить. Его глаза были полны слез. Он вытер их и вновь обнял сестер, безмолвно вознеся благодарственную молитву за изобретательность и храбрость девочек и за их счастливое, очень счастливое спасение.

– А что случилось после этого? – спросила Хоуп, немного погодя. Каким-то образом все они оказались на полу перед камином. Кэсси и Дори устроились между Себастьяном и Хоуп.

Ответила Кэсси: она все еще имела привычку говорить за двоих.

– Нас отвели к судье, который спросил нас о произошедших событиях, и я рассказала ему обо всем, что случилось. Он обещал, что тетя Сэди отправится за решетку. Но никто не знал, где находится Альберт, поэтому его наказать не смогли.

– Когда судья узнал, что у нас не осталось родственников, он отправил нас в Тот.

– Тот? – переспросила Хоуп с сомнением в голосе.

– Приют Тотхилл Филдс для нуждающихся девочек, – пояснила Кэсси. – Мы находились там... я точно не знаю... что-то около двух месяцев.

– Именно там я их и нашел, – объяснил Себастьян. – Или, если быть точнее, нашел их Мортон Блэк, действуя, согласно моим указаниям.

– О! – воскликнула Хоуп. – Так именно поэтому ты...

– Купил его? Да, – сказал Себастьян, многозначительно на нее посмотрев. Он намеренно остановил ее, поняв, что она собиралась сказать. Но он не хотел, чтобы сестры были в курсе, почему он удерживал их от посещения чаепития. Он не желал, чтобы их узнали, как бывших воспитанниц приюта.

Себастьян добавил:

– Леди Элинор не знает, что они там находились. Их записали как Кэрри и Дорин Морган, а не Кассандра и Эдора Рейн. Они никогда ее не встречали. У леди Элинор умирала мать, поэтому в то время она ни разу не приезжала в приют.

Сказав это, он задумался о леди Элинор. Если она узнает, будет ли она считать его сестер падшими созданиями, нуждающимися в реабилитации?

Он посмотрел на Хоуп Мерридью, сидевшую на полу и обнимавшую его сестер с нескрываемой теплотой и любовью, и вознес еще одну благодарственную молитву.

Через некоторое время Хоуп сказала:

– Ну, не знаю, как вы, девочки, но лично я думаю, нам следует это отпраздновать.

– Отпраздновать? – переспросила Кэсси.

Хоуп оживленно ответила:

– Конечно! У нас так много поводов устроить праздник! Во-первых, мы должны отпраздновать спасение Дори и заточение злого Альберта Уоттса, – она загибала пальцы, продолжая перечислять: – во-вторых, возвращение голоса Дори и ваш блестящий побег от ужасной тети Сэди, и сегодня у нас появилась еще одна причина.

Все изумленно на нее уставились.

Она с улыбкой пояснила:

– Сегодня вы с Дори впервые проехались верхом, и обе замечательно справились. Таким образом, думаю, вечером мы все вместе посетим амфитеатр Астлея[51] и посмотрим захватывающее шоу. Там вы увидите восхитительную наездницу, которая ужасно мне понравилась, когда я впервые приехала в Лондон.

Она подмигнула Себастьяну и весело добавила:

– Конечно, вы не обязаны подражать ей. Но за этим так приятно наблюдать. И, если я правильно понимаю, у всех у нас было довольно безрадостное детство, поэтому наш долг исправить этот недостаток сейчас.

Она встала так изящно и грациозно, что сердце Себастьяна сжалось и во рту пересохло, и добавила:

– Теперь я вернусь домой, чтобы сменить платье и забрать моих сестер. И, наверняка, вы тоже хотели бы переодеться. Затем, в два часа, вы должны приехать и забрать нас в своей карете, и мы поедем к Астлею. После этого, возможно, ваш брат купит нам всем мороженое у Гюнтера[52]? Что вы на это скажете?

– Да, пожалуйста! – взволнованно воскликнули обе девочки, мгновенно забыв обо всех тревогах прошлого. Себастьян запоздало понял ее намерения. Она пыталась вернуть их в детство. Он же просто хотел окружить их заботой и вниманием, скрыв от всех волнений мира. Он подумывал о дневном сне, чтобы они могли оправиться после всех испытаний. Она же предлагала им веселое времяпрепровождение, удовольствие и возможность, оставив прошлое позади, идти дальше.

Его любимая удивительная женщина. Это не случайно, что ее назвали Хоуп. Она была его надеждой – теперь и навсегда.

Девочки выбежали, чтобы переодеться и подготовиться к поездке, Себастьян и Хоуп остались одни.

– Я думал, это будет намного хуже, – нервно произнес он. – Я думал...

Она подошла к нему и приподняла его лицо за подбородок.

– Знаю. Я тоже.

– Они изумительны, мои сестры, разве нет? Я еще не поблагодарил тебя за спасение Дори, – тихо произнес он. – Иди сюда. – Он притянул ее к себе и нежно поцеловал. – Ты не только спасла Дори, но и всех нас. Особенно меня. Я уже говорил вам, что люблю вас, мисс Хоуп Мерридью?

Она рассеяно улыбнулась.

– М-м-м, если я и спасла тебя, то только по эгоистичным соображениям. Я тоже люблю вас, Себастьян Рейн. Очень, очень! – И она снова улыбнулась ему с такой всепоглощающей любовью во взгляде, что он, не удержавшись, опять ее поцеловал. Затем еще раз и еще.

– Неужели тебе так обязательно ехать домой переодеваться? – бормотал он, покрывая ее шею легкими поцелуями. – Думаю, ты и без этого замечательно выглядишь, впрочем, как и всегда.

Хоуп нежно оттолкнула его и посмотрела сквозь полуприкрытые веки.

– Да, – ответила она мягко и подошла к двери. Повернув замок, она закрыла ее. Оказавшись перед ним, Хоуп загадочно улыбнулась.

– У нас есть полчаса.

Обычно она носила голубой бархат, но когда Себастьян расстегнул жакет, то увидел, что сегодня она надела только тонкую шелковую рубашку. Он мог видеть очертания ее сладостного тела, мягкие розовые соски, которые мгновенно затвердели под его взглядом. Он легко уложил ее на кушетку.

Хоуп видела, как его серые глаза потемнели, а челюсть затвердела от напряжения и упорства. Получаса явно будет недостаточно, подумала она. Он опять станет вести себя слишком благородно.

Себастьян поцеловал ее глубоким поцелуем, сильный мужской вкус наполнил ее рот, обостряя чувства, заставляя кровь бежать быстрее, вызывая головокружительную потребность именно в этом мужчине. Она поцеловала его в ответ, цепляясь за мощные широкие плечи, которые когда-то так ее пугали.

Его сила была в ее власти. И она хотела ее, хотела так сильно, что это почти пугало. Она распахнула его сюртук и начала возиться с пуговицами его рубашки. Он излучал испепеляющий жар, и она не могла им насытиться. Его грудь оказалась гладкой и твердой и так отличалась от ее. Она слегка поцарапала его кожу ноготками, он застонал и содрогнулся под ее рукой.

– Мой тигр, – прошептала она.

Он резко выдохнул и потянулся к ней. Хоуп гордилась тем, что легко пробуждала в нем такой голод. Она. Неуклюжая, жалкая Хоуп Мерридью. Он взял ее грудь в свои ладони, лаская через шелк ее твердеющие соски восхитительными движениями подушечек больших пальцев.

Она откинула голову назад и выгнулась, когда ее пронзила волна чистой страсти.

– О, это так...

Он втянул в рот ее сосок вместе с тканью, и она задрожала, едва сдерживаясь, чтобы не закричать от этой боли-удовольствия. Она судорожно сжала его.

– Моя тигрица, – прорычал он. – Тебе нравится?

– М-м-м, – она бездумно обхватила его голову и притянула к себе, тогда он взял в рот другой сосок и стал посасывать, горячо и требовательно, через тонкую шелковую рубашку.

Ее тело беспокойно забилось под ним. Она могла чувствовать его твердую, восставшую плоть, вжимавшуюся в ее юбку. Ей хотелось, чтобы между ними не осталось никаких преград. Она начала расстегивать его рубашку, дергая крошечные перламутровые пуговицы.

Его большая рука остановила ее.

– Нет.

– Почему, нет? Я хочу чувствовать тебя...

– Не здесь и не теперь. Когда я возьму тебя, моя маленькая нетерпеливая любовь, это будет не поспешное совокупление на твердой кушетке. Это будет происходить медленно и в кровати. Я желаю, чтобы ты запомнила это, как нечто восхитительное. – Он выдержал паузу и добавил: – И я хочу, чтобы ты стала моей женой, Хоуп Мерридью. Ты выйдешь за меня?

Она подумала, что ее лицо невероятным образом раздвоилось. Ее состояние было загадкой для нее самой: она наполовину смеялась и наполовину плакала – и почему она должна плакать, когда он был всем, чего она когда-либо хотела. Она обхватила ладонями его лицо и покрыла восторженными, неуклюжими, влажными поцелуями.

– О, да, Себастьян. Я выйду за тебя, с гордостью и с удовольствием. – Она сделала паузу и затем многозначительно добавила: – С огромным удовольствием. А теперь, пожалуйста...

Он откинул голову назад и рассмеялся.

– Ну что ж, очень хорошо, моя маленькая нетерпеливая тигрица, вот твое удовольствие, – и он скользнул рукой ей под юбку. Она часто-часто задышала, почувствовав его пальцы в опасной близости от ее самого интимного места, в то время как его губы вновь обхватили ее сосок. Его рука и губы начали слаженное движение, и она растворилась в волнах бурных, невозможных, великолепных ощущений.

Позже она вспоминала, что в тот миг, возможно, даже кричала. Но полной уверенности у нее не было. Хоуп безжизненно лежала на кушетке, утонув в серых глазах своего любимого мужчины.

Спустя значительное время она, наконец, смогла заговорить.

– О, Боже, – прошептала она. – Что это было?

Он усмехнулся.

– То, что ты просила.

Она сладко вздрогнула.

– О! Я и не знала, что просила именно это.

Он поцеловал ее.

– После того, как мы поженимся, ты можешь просить это так часто, как только пожелаешь.

– О, Боже, – она задумалась над его словами. – Думаю, тетя Гасси также получает это, хотя и не замужем. Даже кошки на крышах получают это.

Он засмеялся и начал приводить в порядок ее одежду.

– Нет, моя сладострастная красавица. Тебе придется подождать.

Она выглядела задумчивой.

– Ты тоже это испытал?

– Нет, – коротко ответил он.

– Но можешь?

– Да, могу. Когда мы будем женаты. А теперь, хватит разговоров, любовь моя. Мои сестры могут спуститься в любую минуту.

Хоуп посмотрела на часы. К ее изумлению прошло ровно полчаса. Так мало времени, а казалось – целая вечность. Затем она вспомнила о его словах и улыбнулась. Когда мы будем женаты. Она собирается выйти замуж за Себастьяна Рейна.

***

После посещения Астлея Хоуп и ее сестры повели сестер Себастьяна к Гюнтеру, сам же Себастьян отправился к судье на Боу-стрит, чтобы предоставить всю имеющуюся у него информацию на Альберта Уоттса. Он был решительно настроен оградить Дори от необходимости свидетельствовать в суде, если это было возможно.

– В этом нет никакой надобности, – заверил его судья. – Час назад в тюрьме Уоттс был найден мертвым. Его горло перерезано от уха до уха. Полагаю, он оказался в одной камере со своими врагами, наверняка, их у него было множество. – Судья пожал плечами. – Конечно, это плохо с точки зрения порядка, но зато палач освободился от лишней работы. У нас имелось достаточно оснований повесить этого Альберта Уоттса несколько раз.

– По крайней мере, я соответствую духу вечера. В то время как ты... – Джайлс окинул Себастьяна пренебрежительным взглядом. – Ты даже не надел костюм!

Себастьян пожал плечами.

– Это маскарад. Здесь любая одежда подойдет.

– Это – венгерский цыганский маскарад!

– Я выгляжу как самый обычный венгерский цыган. Не всем же быть похожими друг на друга, – спокойно сказал Себастьян. Его губы слегка подрагивали, когда он добавил: – Кроме того, ты сам выглядишь достаточно эффектно за нас обоих. Твой шарф на голове и золотые сережки выглядят весьма привлекательно!

И он с усмешкой увернулся от кулака Джайлса.

– У меня такое ощущение, что я просто смешон, – уныло заметил Джайлс.

– Да, – согласился Себастьян, – но тогда все в этом зале тоже выглядят не менее смешно. Ни один уважающий себя цыган не напялил бы на себя эти костюмы даже под страхом смерти, будь это венгерский или любой другой цыган.

– Но это не имеет значения, все же ради забавы! – пояснил Джайлс, растягивая слова в притворном иностранном акценте.

– О, забава, ты говоришь? Хорошо, тогда иди, весело проводи время. Найди леди Элинор и введи ее в эту модную суету. По крайней мере, в подобной красочной толпе ее-то отыскать будет не трудно, достаточно заметить маленькое серое существо.

Джайлс вздохнул.

– Да, где ей удается находить такую одежду, выходит за пределы моего понимания. По-видимому, где-то в Лондоне есть душевнобольная, ненормальная портниха, которая творит свои злодеяния и даже получает за это определенную плату. Или, возможно, одежду шьют ее сиротки. Я не знаю. – Он нахмурился. – Уже достаточно поздно. Что, если она не приедет?

– Почему это она не приедет?

Джайлс мрачно буркнул:

– Кто знает, что на уме у этой женщины? Я предложил сопровождать ее сюда, но она отказалась! Женщина отказала! Мне! Представляешь?! Было бы вполне логично, если бы женщина, у которой никогда не было мужского эскорта, с радостью приняла бы это предложение, но...

Он грустно развел руками.

– Не мучайся, Хоуп тоже пока нет, так что время еще есть. Почему бы тебе не пойти и не развлечься, Джайлс? Здесь очень много красавиц. Не знаю, то ли это игра света и теней на масках, но некоторые леди вполне очевидно посылали мне весьма недвусмысленные авансы, так что...

– В это невозможно поверить! – воскликнул Джайлс странным голосом.

– Это так, уверяю тебя. Одна леди даже предложила...

– Я имел в виду не то, что ты... Посмотри!

– На что?

Себастьян повернул голову, чтобы проследить за пристальным взглядом Джайлса.

Лестница делилась на два крыла, которые охватывали бальный зал. Хоуп со своей близняшкой, графом Римавски и сэром Освальдом спускалась по правой лестнице, в то время как броская леди Августа в откровенном фиолетовом наряде с оранжевыми и зелеными перьями с двумя другими леди спускалась по левой.

Себастьян выпрямился, увидев свою возлюбленную.

– О, как же хорошо. Она приехала.

– Хорошо! Хорошо, ты говоришь?! Это совершенно возмутительно!

Джайлс был в ярости. Он уставился на левую лестницу.

Себастьян попытался разглядеть, что так взволновало его друга, и пожал плечами. Платье леди Августы было как всегда шокирующим, но... Джайлс может гневаться на кого хочет, Себастьяна же сейчас не интересует никто, кроме Хоуп.

У него сдавило грудь и пересохло во рту, когда он пристально посмотрел на нее. Нежное видение, состоящее из желтого, кремового и золотистого цветов. На ней было шелковое платье самых невероятных оттенков желтого, и, когда она двигалась, платье облепляло ее так, словно мед растекался по всему ее телу. Маленький лиф платья из темно-желтого бархата украшала глубокая, треугольной формы, почти прозрачная кружевная вставка в центре. Лиф плотно затянули кружевами и добавили вызывающую золотую тесьму в попытке имитировать цыганский или крестьянский стиль, и все это было дерзко приспущено и обнажало сливочную кожу ее груди.

Она выглядела просто восхитительно. Притягательно. Пожалуй, даже съедобно.

Джайлс, не выдержав, взорвался:

– Это платье просто оскорбление благопристойности! Что, черт возьми, она надела? Ее заставили это сделать, голову даю на отсечение!

Его страстность заставила Себастьяна очнуться от увлеченного созерцания любимой, но Джайлс все еще смотрел на левую лестницу, не на Хоуп.

– О ком ты говоришь? О леди Августе?

– О, не будь смешным! – воскликнул Джайлс.

Себастьян снова взглянул в том направлении: требовалось что-то весьма существенное, чтобы так потрясти его распутного друга.

– Не вижу ничего, кроме переодетых в венгерских цыган женщин, и это нисколько не ужасно. Кого заставили? Выражайся яснее!

– Леди Элинор, черт возьми! Я скоро положу этому конец!

– Леди Элинор? Где? Я ее нигде не вижу.

Джайлс не обратил на него внимания. Гневно бормоча что-то себе под нос, он стал пробираться через аристократическую толпу и направился к небольшой группке леди, только что ступивших на последнюю ступеньку лестницы. Себастьян бросил быстрый взгляд на Хоуп и последовал за ним, боясь неприятностей.

– Элинор, что, черт возьми, вы делаете?

Себастьян замигал. Джайлс таинственным образом сошел с ума? Его друг стоял перед одной из дам и рассматривал ее с негодованием, пытаясь заглянуть под маску. Он навис над леди, которая точно не могла быть леди Элинор Уайтлоу. Да, эта женщина казалась маленькой и хрупкой, но на этом все совпадения заканчивались.

Она была одета в блестящее алое платье с низким вырезом, подчеркивающим ее изящную грудь, края лифа стягивала дразнящая рябь из черного кружева, и только это спасало наряд от звания непристойного. Ее голову покрывала масса коротких мягких темных завитков, а не жестко зачесанные назад в форме булочки волосы. И она легкомысленно обвила голову широкой лентой, украшенной алыми перьями, черными кружевами и сверкающими бриллиантами. Дюжина золотых браслетов поблескивала на каждой ее тонкой обнаженной руке, и черная бархатная лента, усыпанная бриллиантами, обхватывала ее изящную шейку.

Ни при каких обстоятельствах и ни за что в мире невозможно было поверить, что это маленькое восхитительное создание – леди Элинор. Себастьян подтолкнул своего друга, но Джайлс казался рассеянным и не обратил на это внимания.

– Ну? Кто за это несет ответственность? – Джайлс впился взглядом в леди Августу.

– Добрый вечер, Джайлс, – намеренно спокойно проговорила леди Августа. – Ответственность за что? Бал? Леди Торн, конечно. В честь графа Римавски. В какого симпатичного цыганского парня вы себя превратили, Джайлс! Эти помпоны просто божественны.

Джайлс побагровел от гнева и не соизволил ответить леди Августе.

– Элинор! – зарычал он.

Маленькая леди не произнесла ни слова, только уставилась на него с надменным выражением лица.

– Джайлс, отойди, – заговорил Себастьян, положив руку на плечо друга. – Это не...

Джайлс гневно сбросил его руку.

– Элинор, кто это с вами сделал?

Наконец, леди заговорила:

– Полагаю, мы не знакомы, сэр. Окажите любезность, позвольте нам пройти. Пожалуйста.

– Не будьте смешной... – начал Джайлс.

Леди подняла свой веер и ткнула им его в грудь.

– Прочь. С. Моей. Дороги. Если. Вы. Не. Возражаете! – надменно процедила она, подчеркивая каждое слово и сопровождая их тыканьем ему в грудь веером.

Ошеломленный, Джайлс отступил назад, и маленькая леди в алом с властным видом прошагала мимо него, всколыхнув вокруг себя воздух. Леди Августа последовала за ней, но остановилась и щипнула Джайлса за щеку, сказав:

– Если вы будете вести себя о-о-о-очень хорошо, мой красивый цыганский парень, я могу представить вас своей прелестной маленькой подружке.

Она насмешливо хихикнула и уплыла прочь.

– Эта женщина – настоящая ведьма! – пробормотал Джайлс, сердито потирая щеку.

– Ну, ты сам виноват, – подытожил Себастьян. – Это была не леди Элинор, и я не понимаю, почему ты стал настаивать и зашел так далеко. Какая муха тебя укусила?

– Муха? Ты ослеп? Это Элинор, абсолютно точно. Наполовину голая и во всем алом, и в этих вещах! – Джайлс посмотрел ей вслед и добавил хриплым отчаянным голосом: – О, Боже, Бастиан, что я наделал? Она постригла волосы и носит платье, больше подходящее оперной танцовщице, чем истинной леди. Она в алом!

Себастьян не мог до конца поверить, что леди в красном на самом деле леди Элинор, но полное отсутствие у Джайлса сомнений являлось убедительным доводом «за». Джайлс выглядел обезумевшим.

– Если это леди Элинор, я бы подумал, что ты должен был бы обрадоваться, увидев ее в разноцветной одежде, Джайлс... И выглядящей такой модной.

Его друг застонал.

– Но не в алом же! О, что я наделал, что я наделал? – бормотал он в полном отчаянии.

Себастьян нахмурился.

– Что ты сделал, Джайлс?

Джайлс прикрыл веки, пряча от друга муку в своих глазах.

– Соблазнил ее в шкафу! А потом снова – на лестнице в опере.

– Что?!

– Не полностью. Не до конца. Она все еще девственница. – Он снова застонал. – Хотя она, очевидно, не верит этому. Посмотри на нее, Бастиан! Она разоделась, как падшая женщина! И это – моя ошибка! Я разбил вдребезги каждый из ее принципов, превратил в прах ее моральные устои, стер все границы дозволенного. И я решил, что раз она не применила против меня свою шляпную булавку, то ей понравилось то, что мы делали. Я был уверен, что ей понравилось! И, учитывая ее воспитание, она, вероятно, решила, что это равняет ее с проституткой, почти проституткой. – Джайлс провел рукой по волосам, сбив цыганский шарф. – Я разрушил ее, уничтожил!

Себастьян задумался. Маленькая изящная женщина в алом не выглядела, как женщина, мучимая позором, отвращением и ненавистью к себе. На самом деле, казалось, она просто наслаждается происходящим. И ее платье явно не было приобретено в последнюю минуту. Он посмотрел на своего друга, и его губы задергались.

Мучительное выражение вины на лице Джайлса плохо сказалось на его помпезном цыганском костюме.

– Если ты и правда так думаешь, тебе придется исправить содеянное.

Джайлс взволнованно посмотрел на него.

– Как я могу это исправить? В этом-то весь вопрос!

Себастьян пожал плечами.

– Есть освященный веками метод исправления дурных поступков, на которые толкает нас наша плоть.

Джайлс моргнул. Себастьян закатил глаза. Его друг начинал тупеть, когда речь заходила о серьезных вещах.

– Ты ведь сам сказал, что должен найтись мужчина, который женится на ней.

– Жениться? На леди Элинор Уайтлоу? Ты говоришь... обо мне???

Себастьян не мог с точностью сказать, был ли Джайлс потрясен, ошеломлен или просто сбит с толку. Он поднял руки в примирительном жесте.

– Это только одно освященное веками решение данного вида проблемы. Есть другие решения. Ты можешь разобраться с этим любым способом, какой выберешь. Это твоя проблема, Джайлс. – Он посмотрел через комнату туда, где к Хоуп только что присоединились леди Августа, компаньонка и таинственная леди в красном. – А сейчас мне немедленно нужно пригласить мисс Мерридью на танец перед ужином. – Он ласково потрепал Джайлса по щеке и с насмешкой повторил жест леди Августы. – Пойдем, красивый цыганский парень, посмотрим, сможешь ли ты получить танец у новой маленькой подруги леди Августы.

Джайлс предупреждающе посмотрел на друга, но послушно последовал за ним через танцевальную площадку.

* * *

Стая «цыганских» джентльменов окружила Хоуп и ее сестру, подобно пчелам в поисках меда. Когда Себастьян смотрел на то, как сильно обтягивал кружевной бархатный лиф платья сливочную грудь Хоуп, придавая той самую соблазнительную форму, он ощущал себя грубым и примитивным существом. Все, кто хочет, могут толпиться вокруг мисс Фейт, но Хоуп принадлежит ему!

Себастьян решительно пробирался сквозь толпу. Джайлс следовал за ним. Маленькая леди в красном надменно вскинула голову, когда мужчины подошли к ним, и поспешно покинула свое место. Джайлс пошел за ней, и Себастьян оказался прямо перед Хоуп. Стоило ему взглянуть на нее, как он позабыл обо всем на свете.

– Мисс Мерридью.

Себастьян склонился к ее руке, чувствуя настоятельную потребность коснуться ее губами. Он пристально посмотрел на девушку. Слабый румянец окрасил нежные черты ее лица, когда ее взгляд встретился с его. Он смотрел на Хоуп довольно долго, мечтая о том, чтобы они снова оказались наедине. Он безумно хотел поцеловать ее. Снова. И снова. Их глаза встретились, скрестившись в немом поцелуе. Но этого было мало, совсем недостаточно. Их безумно тянуло друг к другу.

Сэр Освальд Мерридью кашлянул, напомнив Себастьяну, где он находится. Каким-то чудом ему удалось поприветствовать сэра Освальда, леди Августу, близняшку Хоуп, графа и компаньонку, метнувшую на него, словно острый кинжал, предупреждающий взгляд. Желчная, раздражительная, бедная женщина.

– Мистер Рейн! – резко проговорила компаньонка.

– Да, мадам?

Он вежливо склонил голову, пытаясь вспомнить, как ее зовут.

– Ваша рука?!

– А? – Себастьян смутился.

Он не приглашал компаньонку на танец. Женщина недовольно запыхтела, сэр Освальд хмуро посмотрел на него, леди Августа и мисс Фейт открыто усмехнулись, а мисс Мерридью очаровательно покраснела и постаралась не улыбнуться. Он чувствовал вокруг себя суетливую толпу разодетых аристократов-цыган, слышал их бормотание.

– Ваша рука, сэээээрррр! – Компаньонка недвусмысленно посмотрела на его левую руку.

В чем дело? Он точно не забыл надеть перчатки. Он посмотрел вниз.

– Ах! – Он поспешно отпустил руку мисс Мерридью, которая по какой-то невероятной причине осталась в его ладони, и которую он почти притянул к своему сердцу. – Прошу прощения. – Он даже не помнил, как все это произошло.

Мисс Хоуп густо покраснела. Ее глаза смущенно смотрели на него. Крошечная ямочка подрагивала слева от ее губ. Он взирал на нее, очарованный.

– Вы что-то хотели спросить у мисс Мерридью? – лукаво поинтересовалась леди Августа и подмигнула ему. Его смятенный мозг снова начал работать.

– Ах, да. Мисс Мерридью, я пришел просить вас о чести подарить мне танец перед ужином.

– Танец перед ужином? Да, конечно. – Хоуп вынула танцевальную карточку и добавила, как только вписала в нее его имя: – Я оставлю вам последний танец перед ужином... и... – Она очаровательно улыбнулась ему: – и также оставлю за вами последний вальс, мистер Рейн.

Последний вальс! Словно кто-то ударил его кулаком в живот. Мгновение он не мог дышать. Он правильно услышал ее? Она записала за ним последний вальс!

Компаньонка недовольно простонала сквозь зубы. Сэр Освальд Мерридью с удивлением фыркнул. Мужчины, окружавшие их, стали о чем-то бормотать. Она никогда никого не записывала на последний вальс.

Себастьян наклонился к ее руке и преднамеренно медленно коснулся губами ее запястья там, где бился пульс.

– Я буду считать минуты, – хрипло выдавил он. Потом повернулся к сэру Освальду: – Я могу поговорить с вами с глазу на глаз, сэр?

Глаза сэра Освальда сузились.

– Очень хорошо, молодой Рейн. Прошу следовать за мной.

* * *

– Вы непременно должны сделать ее счастливой, молодой человек!

– Это станет целью всей моей жизни, – просто ответил Себастьян.

Сэр Освальд дал им свое благословение без всяких возражений. Себастьян едва мог в это поверить.

Старик ворчливо продолжил:

– Вас ведь никто не знает, Рейн? Вы – темная лошадка, не так ли?

Себастьян поднял брови.

– В каком смысле?

– У меня достаточно знакомств в торговом деле, хотя об этом никто не знает. Вы, однако, преуспели. – Он пристально посмотрел на Себастьяна. – Многие считают, что вы женились на дочери хозяина ради ее приданого.

– Неужели? – Себастьян вдруг заинтересовался живописью и стал разглядывать картину на стене. Он не станет обсуждать и тем более осуждать свои поступки с кем бы то ни было. Что сделано, то сделано.

– Сказки для сплетниц, не правда ли? Я обнаружил, что все совсем не так. Ее отец сам предложил вам ухаживать за ней, желая использовать ваши руки и голову для развития своего дела, я прав?

Себастьян с усилием сжал ладонь, выставляя на показ поврежденные пальцы.

Сэр Освальд взмахнул рукой.

– Не в буквальном смысле. Говорят, у вас талант по части всякого рода механизмов и вы произвели так много усовершенствований и изменений в его предприятиях, что он почти удвоил производство. Ваш наниматель боялся потерять вас, боялся, что вы уйдете к другому работодателю. Женив вас на своей дочери, он тем самым смог удержать вас у себя. Так сказать, видел себя основателем династии.

Себастьян ничего не отрицал. В этом заключалась значительная доля правды. Однако сэр Освальд не учел собственные чувства Себастьяна на тот момент. Ему тогда уже исполнилось двадцать три, и, хотя он не любил Тею, но все же надеялся, что так он сохранит и восстановит свою семью.

Но все пошло наперекосяк.

Сэр Освальд прервал его мысли:

– Из того, что я слышал, она была сложной женщиной.

Себастьян ничего не сказал.

– Требовательной. Испорченной. Сварливой.

Себастьян пожал плечами.

Старик удовлетворенно кивнул.

– Это они тоже рассказали.

Себастьян нахмурился.

– Рассказали что?

– Что вы были образцовым мужем. Преданным. Терпеливым. И никогда не говорили про нее ничего плохого.

Себастьян вновь вернулся к изучению картины. Он чувствовал себя неуютно из-за этого разговора.

– Как она умерла?

Себастьяна сглотнул. Ему все еще было тяжело говорить об этом.

– У нее случился выкидыш спустя месяц после смерти ее отца. Ее нашли на полу в луже крови.

Сэр Освальд кивнул.

– Отсюда и эти проклятые сплетни. Но я разговаривал с доктором. Она не в первый раз потеряла ребенка, не так ли?

Брови Себастьяна приподнялись.

– А вы весьма осведомлены.

Сэр Освальд выглядел самодовольным. Себастьян вздохнул.

– Нет, это был не первый раз, когда она потеряла ребенка. Я не хотел, чтобы она снова рисковала собой, но ее отец был помешан на наследнике. – Он сжал кулак.

– Что я не понимаю, так это, почему, черт побери, вы не пресекли ложные слухи, когда те стали распространяться. Вас ведь даже не было там, когда все это произошло. Вы находились где-то на западе, проверяя одну из шахт.

Себастьян пожал плечами.

– Люди верят тому, во что хотят верить.

Старик фыркнул.

– Мы займемся этим!

Себастьян поднялся, намереваясь покинуть комнату, но следующие слова сэра Освальда заставили его остановиться.

– Я навел справки о вашей семье и вашем происхождении.

Себастьян гневно проговорил:

– Черт возьми, сэр Освальд, вы не имели никакого права! Мои семейные узы – мое собственное дело!

– Нет, когда половина общества думает, что вы – ублюдок, а это не так! Какого дьявола вы позволили появиться этим сказкам?

Себастьян скучающе посмотрел на него.

– Ха! Гордость, не так ли? Хорошо, позвольте сказать вам, молодой Рейн, – сэр Освальд с серьезным видом пригрозил ему пальцем. – Гордыней сыт не будешь!

Себастьян моргнул.

– Никогда так не думал.

– Ну, надо же! – Пожилой джентльмен выглядел весьма довольным собой. – Троюродный брат графа Рейна. Почему вы это скрываете?

– Он не моя семья! – пробормотал Себастьян, борясь с собой и подавляя гнев.

– Они не признают вас?

– Я не признаю их! – Он нахмурился, понимая, что оказался перед необходимостью объяснять. – Граф Рейн оставил мою мать, моего брата, и двух моих маленьких сестер, когда они оказались в отчаянном положении. Меня ничего не связывает с Рейнами!

Толстые седые брови сэра Освальда поползли вверх.

– Вас же тоже бросили?

Себастьян пренебрежительно покачал головой.

– Я выжил.

– А ваши мать и брат – нет. Понятно. – Он задумчиво посмотрел на Себастьяна и добавил: – Ваши сестры выжили.

– Не совсем, спасибо графу Рейну, дьявол его забери! – Себастьян постарался смягчить свой тон. – По правде говоря, девочкам чудом удалось выжить. Вы понятия не имеете, какой трагедии им удалось избежать. Так что – нет! Я не признаю графа Рейна!

Старик кивнул, в его глазах вспыхнуло сострадание.

– Я понимаю. – Он на мгновение замолчал и застенчиво добавил: – Новый граф ваш ровесник или даже младше вас. Старый граф умер, не оставив потомства. Этот граф, возможно, даже не в курсе случившегося.

Себастьян безразлично пожал плечами. Его нисколько не заботил новый граф. Он надеялся, что старый граф – тот, кому писала его мать, а потом и сам он бесчисленное количество раз, – горит сейчас в аду.

Сэр Освальд продолжил:

– Вы не станете возражать, если я предприму несколько пробных шагов в этом направлении?

Себастьян недовольно проговорил:

– Какое, черт возьми, вам до этого дело?

– Хоуп однажды сделает меня прапрадедушкой. – Он фыркнул. – У ребенка не должно быть и пятнышка грязи на его происхождении. Лучше, чтобы его отец был троюродным братом графа Рейна, чем человеком без предков. – Он сделал паузу, давая оппоненту время воспринять свои слова, а потом небрежно добавил: – Вашим сестрам это также пойдет на пользу, подумайте об этом. Это улучшит их шансы удачно выйти замуж. Маленькая Дори станет красавицей, когда вырастет. С хорошей родословной она и герцога окольцует! – Его глаза заблестели от этой мысли. – В противном случае... – Он покачал головой и жалобно вздохнул, наблюдая за Себастьяном из-под густых бровей.

Себастьян прекрасно распознал попытку манипулировать собой, но он понимал, что пожилой джентльмен прав, черт его возьми!

– Что ж, хорошо! Делайте, что хотите! Но я не собираюсь во всем этом участвовать. И пальцем не пошевелю.

Сэр Освальд выглядел потрясенным.

– Уверяю, вам и не придется участвовать хоть в чем-либо, мой дорогой мальчик! Как грубо выражаетесь... От вас почти ничего не потребуется, чтобы восстановить связь со своими родственниками, если вы понимаете, о чем я. В любом случае, более чем очевидно, что Рейны будут искать вашего расположения.

Себастьян шумно вздохнул.

– Черта с два они это сделают!

Старик укоризненно погрозил ему пальцем.

– Ах, хорошая старая семья... Очаровательный старый дом и обширные земли. И все прижаты к стенке. – Он усмехнулся. – Вы единственный из Рейнов, кто при деньгах. Помяните мое слово, они непременно примут вас с распростертыми объятиями!

Себастьян фыркнул.

Сэр Освальд в последний раз попытался его уговорить:

– Если бы для молодой Кэсси устроили ее первый бал для выхода в свет в Рейн-хаусе, это произвело бы благоприятное впечатление. Вам бы пришлось это финансировать, конечно. Для вас это деньги небольшие, но зато отличное вложение в ее будущее.

Себастьян думал об этом. Он с самого начала искал жену среди членов высшего света для того, чтобы его сестры могли занять достойное место в обществе, место, которое принадлежит им по законному праву. Перед лицом подобных фактов его гордость не имеет значения.

Кроме того, он прошел очень долгий путь страданий и боли, когда-то был угрюмым и озлобленным на весь мир. Новый граф не несет ответственности за то, что натворил старый. Он подумал о Хоуп, о своей прекрасной мечте, о новом этапе в своей жизни, а потом кивнул сэру Освальду:

– Очень хорошо, сэр. Делайте, что считаете нужным.

– Отлично! Превосходно! Теперь, что касается вашей свадьбы... Церковь Святого Георга на Ганновер-сквер, полагаю?

Себастьян пожал плечами.

– Как пожелает Хоуп. Я не возражаю.

Сэр Освальд удовлетворенно потер руки.

– Хорошо, прекрасно. В таком случае, церковь Святого Георга. Самая фешенебельная церковь в Англии. Только в ней и можно венчаться.

* * *

– Тетя Гасси взяла леди Элинор под свое крыло, – объясняла Хоуп, танцуя с мистером Рейном перед ужином. Он издал заинтересованный звук, поэтому она продолжила: – Не удивлена, что ты не смог узнать ее, но мистер Бемертон ошибается, полагая, что кто-то заставил ее сделать это против ее воли. – Она хихикнула. – Я думала, он задушит бедного мистера Хатауэйя, когда леди Элинор решила, что предпочитает танцевать с ним, нежели с мистером Бемертоном. И уверена, мистер Хатауэй не «ходячий скелет», как посмел утверждать мистер Бемертон.

Себастьян издал еще один неясный звук. Хоуп решила, что он сконцентрировался на танцевальных па. Леди Торп смело ввела новый венгерский танец, назвав его «Галопом Римавски». К счастью, это был весьма простой и очень захватывающий танец, немного похожий на быстрый вальс, причем пары образовывали большой круг вокруг танцевальной площадки. Скольжение... объятие... и все это чередовалось.

– Тетя Гасси может быть весьма настойчивой и убедительной, но, полагаю, леди Элинор не менее упрямая личность. Их, э-э-э, зарождающийся спор был определенно взрывоопасным, но результат получился удивительным. Ты со мной согласен?

Он закружил ее. И снова скольжение, объятие, затем вновь скольжение. Он наблюдал за ней своими голодными, нежными глазами. То, как он умел гипнотически смотреть на нее, никогда не перестанет волновать ее, всегда будет заставлять трепетать ее тело.

Он мягко прорычал:

– Мне безразлично, одета леди Элинор, как серый призрак или как леди Годива. Ночь только началась, играет музыка, и я держу тебя в своих руках. Но не так, как я хотел бы... Я бы предпочел тебя целиком.

Он смотрел на нее тем с неутолимым и нестерпимым голодом, от которого по ее телу расползалась пронизывающая дрожь, начинаясь где-то глубоко внутри.

Желание.

Хоуп тут же позабыла и о леди Элинор, и о тете Гасси. Она отвернулась. У нее пересохло во рту. Отвлекшись, она споткнулась, но он мягко поймал ее и снова закружил в танце. Он так силен! Она вспомнила чувства, охватившие ее, когда он нес ее на руках. И все те возбуждающие ощущения, когда его рот ласкал ее плоть...

Она окинула помещение ищущим взглядом, пытаясь определить, где ее компаньонка, ее близняшка и ее двоюродный дедушка. Все были заняты новым танцем.

– Мы могли бы на несколько минут выйти в сад, – тихо предложила Хоуп. – Никто не заметит. Все слишком сосредоточены на танце, боясь сбиться с шага.

Он провел ее в самый удаленный уголок сада, куда не доходил яркий свет, льющийся из французских окон бального зала на террасу, подальше от фонарей, закрепленных на специальных крючках.

Всюду росли розы, дивный аромат цветов разносился повсюду. Издалека нежно лились звуки музыки. В саду было тихо и спокойно, чисто и немного сыро из-за недавнего дождя. Вечерний воздух был теплым и наполненным очарованием бархатной темноты. Луна спряталась. Ветер едва шевелил листья берез, стоящих вдоль высокой стены сада.

Себастьян обнял Хоуп, и она задрожала, но не от холода. Его губы прильнули к ней с сокрушительной нежностью, поддразнивая, убеждая, пробуждая. Она цеплялась за него, желая и ища большего.

Он крепко прижал ее тело к себе, и она почувствовала себя захваченной в сладостный плен, упиваясь его силой, его жаром и его мощью. Ее собственные ощущения, жар и желание набирали обороты, стремясь сравняться с его.

– Еще, – шептала Хоуп. – Еще.

Она теснее прижалась к нему, желая оказаться еще ближе, касаясь его всего, слепо, благоговейно, ощущая его восставшую твердую плоть, пока еще не зная, как закончить то, что они начали, чего она так страстно жаждала.

Затем его поцелуи углубились, стали дольше, дурманя, словно наркотик. Он целовал ее страстно и жарко, сосредоточившись на ней, только на ней. Она чувствовала его мужской голод и его потребность. Ее собственные женский голод и потребность встретились с его, и жар охватил обоих, как в лихорадке.

Запахи ночи вокруг них сгустились. Себастьян чуть подался назад, тяжело дыша.

– Мы должны остановиться, – простонал он. – Иначе я...

– Почему? – выдохнула она, дрожа от незавершенности.

Он высвободил ее из своих объятий и прислонился к каменной вазе, из которой свисали лимонная вербена и мята. Аромат мятных листьев был свеж и чист. Себастьян сделал глубокий вымученный вдох.

– Если мы не остановимся, все это закончится тем, что я возьму тебя здесь, в саду, а я не хочу этого делать. Не там, где на нас в любую минуту могут наткнуться.

Хоуп закусила губу, вспомнив, как кричала, лежа у него на кушетке. Если это случится здесь...

Он нежно погладил ее лицо и произнес тихим мягким голосом:

– Будет другое время, другое место, любовь моя. Когда мы поженимся, нам не придется сдерживаться.

Она протянула к нему руку.

– Обещаешь?

Он медленно кивнул.

– Обещаю.

* * *

Наступило время последнего вальса. До каждого джентльмена дошел слух, что Хоуп Мерридью записала этого парня на свой последний вальс – уже в третий раз она дарила этот танец ему! Но не все джентльмены согласились с этим известием. Как только Себастьян направился к Хоуп, чтобы взять ее за руку и вывести на танцевальную площадку, трое мужчин преградили ему дорогу.

– Послушайте, Рейн. Возможно, там, откуда вы пришли, и считается хорошим тоном делать постоянным объектом своего ухаживания леди, но в нашем учтивом обществе все немного иначе.

Брови Себастьяна поползли вверх.

– Неужели?

Три джентльмена стали угрожающе наступать, к ним присоединилась еще пара мужчин.

– Да, действительно. Мисс Мерридью каждый раз выбирает разных партнеров для последнего вальса. Это что-то вроде традиции.

– Действительно?

– Да, так почему бы не притвориться, что вы джентльмен, и не оставить даму в покое?

Себастьян заговорил обманчиво мягким голосом, сквозь который проступала угроза:

– Я не джентльмен. И мисс Мерридью по своему собственному желанию отдала мне последний вальс как на сегодня, так и на каждый последующий вечер в будущем. – После его последних слов послышалось рычание. Себастьян улыбнулся. – Мисс Мерридью оказала мне честь, приняв мое предложение стать моей женой. – Он сделал паузу, чтобы его слова дошли до глупцов. Мужчины медленно кивнули. – И сэр Освальд этой самой ночью одобрил наш союз. А теперь, если вы меня извините, джентльмены, моя суженая ждет, а там, откуда я родом, не принято заставлять даму ждать.

В сильном шоке солидно одетые мужчины расступились, пропуская его.

* * *

Заключительный вальс медленно близился к своему завершению. Себастьян стоял с Хоуп, сжимая ее в объятиях, не желая отпускать.

Ее глаза были мечтательно полузакрыты, тело все еще двигалось в такт тихо звучащей музыке.

– Я бы хотела, чтобы это длилось вечно, – пробормотала она. – Ты будешь танцевать со мной дома, любимый?

Его рука инстинктивно напряглась. Он хотел притянуть ее еще ближе.

– Где пожелаешь, любовь моя. На самом краю земли, если захочешь.

Мгновение спустя из сада донеслись звуки скрипки.

– Это Римавски, – догадалась Хоуп. – О, теперь я вспомнила, как леди Торн говорила, что вечер закончится фейерверком! Пойдем! Давай подыщем хорошее место. Я обожаю фейерверк.

Все гости вышли на террасу, зачарованные красивой музыкой одинокой цыганской скрипки. Скрипач стоял в тени, виднелся только его силуэт и очертания его скрипки, мерцающей в свете стоящих рядом ночных фонарей. Скрипка стонала и рыдала в грустном плаче, затрагивая самые глубокие чувства.

Неудивительно, что Фейт не смогла устоять против него, подумала Хоуп, наблюдая за скрипачом. Он воплощал собой образ романтичного героя, о котором они мечтали с детства. И его музыка была неописуемо прекрасна.

Хоуп чувствовала твердые сильные руки большого мужчины, стоящего рядом и обнимающего ее за талию. Она прислонилась к нему, ощущая безграничную любовь. Ни один из воображаемых героев не мог сравниться с ее Себастьяном.

Музыка достигла наивысшей точки бурного долгого крещендо и внезапно оборвалась. В наступившей тишине раздался звук громкого удара, сопровождающийся приглушенным мужским восклицанием.

– Я нисколько не уничтожена! – раздраженно воскликнула невидимая женщина.

Существо в ярко красном одеянии проплыло через толпу.

Себастьян изумленно застыл.

– Если не ошибаюсь, это была...

Хоуп хихикнула.

– Да, я уверена, это была она. – Хоуп прижалась к Себастьяну. – Это волшебный вечер, не так ли? Посмотри!

Себастьян последовал за ее взглядом. Ее близняшка Фейт стояла, прислонившись к балюстраде, ее глаза выискивали в темноте цыганского скрипача, а на лице застыло мечтательное выражение. В тот момент, когда последние звуки музыки утонули в ночном воздухе, бархатное небо оросил водопад из звезд. Фейерверк начался.

Блестящие серебряные и золотые искры озаряли ночное небо. Толпа встречала каждый взрыв восхищенными охами и ахами.

Хоуп и Себастьян зачарованно следили за фейерверком. По крайней мере, Хоуп зачарованно смотрела на происходящее, в то время как Себастьян столь же зачарованно смотрел на ее лицо. Он и раньше видел фейерверки и наслаждался этим зрелищем, но он никогда не наслаждался им с Хоуп. Ее невинное, бесхитростное стремление к удовольствию и радости было удивительно заразительным. Он жадно впитывал ее жизнелюбие, как сильно изголодавшийся человек.

Под предлогом выбора лучшей точки, откуда можно было бы следить за фейерверком, он повел ее вдоль террасы и нашел место, где между россыпью звезд и благоухающими цветами сможет украсть пару поцелуев. Большинство лиц было обращено к небу, но, наклонившись, чтобы поцеловать ее, Себастьян кое-что заметил.

Он прошептал Хоуп на ухо:

– Ты должна это увидеть. Посмотри.

Он указал туда, где стройный цыганский парень с золотыми волосами страстно обнимался с маленькой темноволосой леди, одетой в соблазнительное алое платье.

– Я так рада! – воскликнула Хоуп. – Теперь мы можем быть полностью счастливы. – Она обвила его за шею и стала осыпать его лицо жаркими поцелуями. – Это самая райская ночь в моей жизни. Думаю, это любовь разлилась в воздухе повсюду.

Вообще-то, воздух был полон дыма, но Себастьян не обратил на эту ничтожную деталь никакого внимания. У него в руках находилась Хоуп. И сейчас только это и имело значение!

На следующий день Хоуп срочно вызвала Себастьяна к себе.

– Моя сестра Чарити скоро родит, – объяснила девушка, когда он приехал. – Сегодня мы уезжаем в Каррадайс-Эбби.

– Но я думал...

– Знаю, но и Пруденс тоже становится все больше и больше. Езду в экипаже она переносит с большим трудом. Чарити и ее муж, Эдвард, переехали в Каррадайс-Эбби несколько месяцев назад, чтобы дождаться там рождения ребенка. Пруденс, естественно, находится с ними, как ты понимаешь.

– Понимаю. – Его грудь напряглась. Теперь, когда он наконец обрел Хоуп, ее практически похищали у него. – Когда я увижу...

Она схватила его за руки.

– Едем с нами. Бери с собой девочек. Гидеон и Пруденс не будут возражать. Они полюбят их. – Хоуп смахнула слезу. – Я хочу, чтобы ты был со мной, Себастьян. Чарити первая из нас родит ребенка, и я так давно ее не видела.

Она закусила губу, пристально глядя ему в лицо. Хоуп боится за сестру, осознал он. Нередко, рожая детей, женщины умирали. Себастьян подумал о Тее, умершей в одиночестве.

– Если ты хочешь, чтобы я был с тобой, я еду, – сказал он просто.

Через час по улице растянулась цепь экипажей. К удивлению Себастьяна в поезде принимала участие и леди Августа.

– Разве можно пропустить такое, мой дорогой мальчик! – воскликнула она. – Скоро я стану двоюродной бабушкой. Вы и правда не знали, что сестры этой девочки замужем за моими племянниками?

В дороге они превосходно проводили время, а на ночь остановились в Лестере. Гостиница оказалась маленькой, аккуратной и чистой, и их компания полностью ее заполнила.

Жена владельца, пухлая женщина, по всем признакам заботливая мамаша, отправила всех леди наверх, где их ждала горячая вода. На ужин подали куриный суп, свежие рулеты и необъятный мясной пирог, за которыми последовали яблочный торт и сливки. Через час после их позднего прибытия все уже устроились под одеялами в своих кроватях.

Себастьян не мог лечь спать, не проведав сестер. Он заглянул в их комнату через дверь. На большой кровати девочки прижимались к Грейс и крепко спали, свернувшись как котята. Лили, служанка, спала на низкой кушетке в углу.

Он хотел зайти и к Хоуп, но она делила комнату со своей близняшкой. Хозяйка гостиницы, увидев его, задумчиво стоявшего возле двери девушек, твердо сказала:

– Леди скоро уснут, так что и вы можете отправляться в свою кровать, сэр.

Себастьян ушел. Но, несмотря на усталость, сон никак не приходил. По оконному стеклу забарабанил дождь.

– Ты спишь? – это оказалась Хоуп, одетая только во фланелевую ночную рубашку, ее щеки горели, а золотые локоны в беспорядке обрамляли лицо. Ее ночная сорочка была широкой и застегнутой до самого подбородка, и все же он никогда не видел ничего более привлекательного. Девушка выглядела невероятно прекрасной, чистой, свежей, немного взъерошенной и одновременно чувственной. Как очаровательно завернутый подарок.

Он сел, затем, вспомнив, что полностью раздет, натянул одеяло повыше.

– А это имеет значение? – она не должна находиться здесь.

– Я не могу заснуть, – призналась Хоуп и неслышно скользнула к кровати. – Я хочу остаться с тобой.

Он заколебался, слабо промолвив:

– Ты не должна.

– Ты прав. – Она забралась на высокую кровать, обнажив ноги до колен, выглядя удрученной и невероятно красивой.

– Ненавижу середину ночи, если к этому времени мне не удалось уснуть. Мне нужно, чтобы ты обнял меня, Себастьян. – Ее нижняя губа задрожала. Это было настолько не похоже на его храброго маленького эльфа, что он не выдержал. Себастьян протянул руки, и Хоуп упала в его объятия.

Он мгновенно возбудился.

Девушка прильнула к его голой груди и провела рукой по редким волоскам.

– Это приятно.

Борясь с неистовым желанием, он заставил себя осторожно переместить ее подальше от себя и натянуть покрывало, прикрывая свою наготу. Не так давно она назвала его благородным. А благородство не включало в себя лишение ее девственности в маленькой захолустной гостинице, в то время как ее двоюродный дед и другие члены семьи спали в нескольких ярдах от них.

Она задрожала, и он обернул одеяла вокруг ее тела, изолируя себя от ее мягкости и тепла.

Хоуп нахмурилась.

– Я хочу лежать в постели рядом с тобой.

– Ты не можешь, – коротко ответил он. – На мне нет ночной рубашки.

– Правда? – ее глаза расширились, и она посмотрела на его голые плечи с чисто женским любопытством. Хоуп потянулась и погладила их, потом помассировала, как кошка, слегка проводя коготками.

Его возбуждение усилилось. Так же, как и его решимость обращаться с ней, как с целомудренной девственницей, которой она собственно и являлась. Он будет просто обнимать ее, даже если это убьет его. И даже если ему суждено стать более твердым, чем когда-либо в своей жизни. От этого ведь не умирают. По крайней мере, именно на это надеялся Себастьян.

Хоуп выскользнула из кокона одеял, в которые он ее замотал. Вместо того чтобы почувствовать облегчение, он ощутил одиночество. Девушка перекинула одну ногу через его бедра и уселась на них. Ночная рубашка задралась вверх, открыв стройные ноги, дыхание Себастьяна перешло в свист.

– Я не ребенок, Себастьян.

Он застонал:

– Я полностью осознаю это.

Она опустилась своей попкой на его бедра, и он снова застонал. Хоуп одарила его загадочной женской улыбкой, затем пошевелилась снова и, наклонившись вперед, начала ласкать его плечи. Ее руки двинулись вниз – по его рукам и груди, поглаживая и сжимая. Его мышцы сокращались по собственной воле.

– Только подумать, как я нервничала из-за этого раньше, – прошептала она. – Восхитительно.

Ее пальцы кружились вокруг его сосков, снова и снова, слегка задевая их ногтями.

– Ты опять решил играть в благородство, Себастьян? – тихо спросила она.

– Я сделаю все возможное, чтобы таким и остаться, – выдавил он из себя.

– Но ты ведь женишься на мне, разве нет?

Он попытался отвлечься о того, что делали с ним ее невинные прикосновения.

– Ты ведь знаешь, что да.

Она откинулась назад с улыбкой Евы на лице.

– Тогда почему мы должны ждать? Я хочу тебя, Себастьян. – Ее рука двинулась ниже. – Разве ты не хочешь меня?

– Проклятье, ты же знаешь, что хочу! – прорычал он.

– Тогда, в оперном театре, ты показал мне совершенно новый мир, и я имею в виду не лондонские пейзажи. – Она наклонилась и слегка прикусила плоский мужской сосок. – Очаровательный, – выдохнула она. – Как у меня, только не совсем... и я не имею в виду желтые рюши.

Картины, рожденные ее словами в сознании Себастьяна, вызвали отчаянный стон из его груди.

– Той ночью, в опере, ты показал мне, какое удовольствие мужчина – правильный мужчина – может доставить женщине. – Она подалась вперед и обхватила его лицо ладонями. – И в тот день, когда заговорила Дори, на кушетке в твоей гостиной, ты дал мне попробовать твой жар и твою силу. Ты подарил мне великолепное забвение. Я хочу этого и гораздо большего, немедленно.

Слегка стесняясь, она все же продолжила:

– Я хочу, чтобы ты любил меня. Прямо здесь, прямо сейчас, в этой большой высокой кровати, пусть за окном льет дождь, а где-то рядом находится моя ждущая ребенка сестра. Я хочу отгородиться от всего этого и остаться наедине с моим прекрасным, моим сильным защитником – моим Себастьяном.

От слов Хоуп у него сдавило горло. Прежде, чем он смог хоть что-то ответить, она добавила:

– Знаешь, у тебя просто великолепные плечи. Я чувствую слабость, когда просто смотрю на них. – Ее глаза сияли. – Ты будешь любить меня сейчас, пожалуйста?

Будет ли он любить ее теперь? Как будто это она мучилась от отчаянной потребности, а вовсе не он. Сильная дрожь пронзила его тело, и Себастьян сглотнул, сдерживая яростное желание, желая услужить своей леди. Его невинной леди. Сегодня вечером все должно быть только для нее.

Себастьян позволил одеялу соскользнуть до его талии и с жадностью смотрел, как очаровательно вспыхнули глаза Хоуп, пока они исследовали его тело с застенчивым, женским любопытством. Обхватив ее за бедра, он медленно приблизил девушку к себе. Движение подняло ее рубашку еще выше, позволив ткани скользить по длинным стройным ногам, пока та не сбилась складками у ее бедер и не оставила скрытой лишь самое тайное ее местечко.

Потребовалось бы всего лишь мгновенье, чтобы отбросить это препятствие прочь и войти в нее. Все тело Себастьяна пульсировало от желания совершить это действо. Она уже была возбуждена: Себастьян чувствовал ее пьянящий женственный аромат. Его женщина. Его половинка. Его любовь.

Довольно долго Себастьян лежал, не двигаясь. Затем, заключив лицо Хоуп в ладони, он мягко приблизил ее губы к своим. Не отрывая рук от плеч Себастьяна, которые ранее назвала великолепными, Хоуп наклонилась вперед и мягко его поцеловала.

Его рот и язык поддразнивали ее губы, постепенно углубляя поцелуй настойчивыми ритмичными движениями, заставившими девушку еще крепче за него ухватиться и желать большего.

Она сжимала, гладила и массировала его плечи. Ее пальцы зарылись в его коротко стриженые волосы, прочно удерживая. Сильно зажмурившись, Хоуп погрузилась в поцелуй.

Их языки боролись, гладили друг друга, в то время как Себастьян сжимал ее грудь сквозь тонкую ткань рубашки, наслаждаясь ее приятным весом. Он почувствовал, как сосок напрягся от его прикосновений. Она издавала короткие, чуть слышные звуки удовольствия, пальцами вцепившись в его плечи и обхватив ногами его бедра. Его ноготь сквозь ткань слегка царапнул кончик ее соска, и бедра Хоуп судорожно сжались в ответ. Любая, даже самая небольшая, дрожь ее тела передавалась его телу.

Хоуп прервала поцелуй и отклонилась, посмотрев на руку, прижавшуюся к ее груди. Глаза девушки внимательно следили за его пальцем, проводившим по соску вперед и назад точно так же, как и его язык недавно двигался у нее во рту. С потрясенным выражением лица она выгнулась, прижавшись к ласкающей руке еще сильнее. Женские бедра снова сжались, из горла вырвался стон.

Мурлыча от удовольствия, она откинула голову назад, стоило Себастьяну начать ласкать ее обеими руками.

Внезапно, захватив его большие руки в свои, Хоуп остановила их. Ее глаза замерли на мужской груди.

– На тебе это тоже сработает? – прозвучал ее хриплый голос.

Он пожал плечами, словно не знал ответ. Тогда Хоуп проворковала:

– Ты ведь разрешишь мне заняться исследованием, не так ли? – нежные ладони разместились на его груди, поглаживая ее с явным одобрением. – Такая красивая и твердая.

Он тут же сжал ее грудь.

– Такая красивая и мягкая.

Она засмеялась и отбросила его руки прочь.

– Прекрати. Я хочу сосредоточиться, но не могу, когда ты вот так ко мне прикасаешься.

Ее ладони закружились по поверхности его груди, медленно приближаясь к соскам. Себастьяну нравилось серьезное сосредоточенное выражение на прекрасном лице. Тонкие пальцы задели наконец соски и мягко их сжали, заставив тело Себастьяна выгнуться дугой. Пламенные стрелы побежали от ее ищущих пальцев прямо к его паху.

– Ага. – Хоуп коснулась его маленького соска и ради пробы снова его сжала. Он отреагировал также. Глубокомысленно нахмурившись, она внимательно посмотрела сначала на голую мужскую грудь, а потом на свою, скрытую под плотной фланелевой тканью. Воспоминала о том, как он освободил ее грудь и взял сосок в рот?

– Там, на крыше, ты сказал, что завидовал желтым рюшам на моем платье и жалел, что твои руки не могут поменяться с ними местами. На кушетке ты сосал мою грудь сквозь шелк рубашки. Предполагается, мне надо снять эту вещь? – Краска бросилась ей в лицо, как только она произнесла эти слова. – Я имею в виду, я не...

Поцелуй остановил ее.

– Нет, – сказал он. – Предполагается, тебе ее снимать не надо.

Румянец исчез.

– О, – в ее голосе звучала смесь облегчения и разочарования.

Он мягко пояснил:

– Это сделаю я.

– О-о-о. – Румянец вернулся на ее щеки. Она сидела и ждала.

Двадцать маленьких гладких перламутровых пуговиц, от самого подбородка и почти до талии.

Одна пуговка, вторая. Стала видна стройная линия шеи. Он поцеловал ее, дегустируя тонкий аромат ее кожи.

Третья, четвертая и пятая открыли ямочку между ключицами. Он подался вперед и погрузил в нее свой язык.

К седьмой и восьмой пуговицам у него во рту пересохло, а дыхание участилось. Себастьян взглянул на девушку. Она внимательно смотрела в сторону, облизывая губы. Сердце громко стучало у него в груди.

С десятой пуговицей показалась сливочная долина ее груди, и он нагнулся вперед, прижимая к ней лицо, пробуя, облизывая ее шелковистую теплую кожу. Запустив пальцы в его волосы и ухватившись за его голову, Хоуп поцеловала его.

Пятнадцатая – и обе груди свободны, розовые соски требуют внимания, а его руки дрожат. Он теребил последние три пуговицы, готовый сдаться и отступить. Дыхание стало отрывистым, так же, как и у нее, словно они бежали наперегонки.

Он ухватился за подол рубашки, сбившейся на ее бедрах, и медленно-медленно начал поднимать ее вверх.

– О-о-о. – Из-за трения ткани о возбужденную кожу у Хоуп вырвался стон.

Он обнажил ее бедра. Это его женщина. Ее талию. Ткань задержалась на груди. Он потянул, и, как ребенок, она подняла свои руки, чтобы он мог полностью раздеть ее. Только она вовсе не была ребенком. Хоуп в полной мере, даже в высшей степени, являлась женщиной.

Он отбросил ненужный теперь предмет одежды и опьянел при виде ее наготы. В памяти всплыла копия известной итальянской картины: золотоволосая красавица, стоящая в огромной створке раковины. Венера – девушка на том полотне: застенчивое, задумчивое создание, подобное Мадонне во всей ее чистоте.

Но итальянская красавица не была красивее или чувственнее его собственной дорогой Венеры, робко и одновременно гордо сидящей верхом на нем – одна рука изящно прикрывает треугольник золотых завитков, другая – застыла в неуверенности.

Она пылала жизнью, теплотой, любовью. И все это для него. Для обыкновенного Себастьяна Рейна. Ему не верилось в такое чудо. Великолепное, любящее создание собиралось стать его женой, его единственной любовью навеки. Никогда больше одиночество не настигнет его.

Поймав руку Хоуп, Себастьян поцеловал ее и положил напротив своего сердца.

– Моя собственная драгоценная Венера.

– Венера была языческой богиней, не так ли?

– Да. Богиней любви, – подтвердил Себастьян. Это сравнение оскорбило ее?

На лице Хоуп заиграла сверкающая улыбка.

– Не уверена, что знаю, как быть языческой богиней любви, но я могла бы научиться этому, – сказала она. – Покажи мне – как.

Не дав ему ответить, она отодвинулась и стащила с него одеяло.

– О-о-о, – протянула она, потрясенная открывшимся видом. Последовало легкое прикосновение. – Это – то, чье давление я уже чувствовала, ведь так? Он такой теплый и...

– Ум-м-ф! – вырвалось сквозь его стиснутые зубы. Его рука поймала ищущую ладонь. – Нет. Пока нет.

– О...

– Еще одно прикосновение, и все закончится очень быстро.

Она нахмурилась.

– Но...

– Я хочу, чтобы мы не торопились, хочу, чтобы твой первый раз был особенным.

– Он и будет особенным. Он уже особенный. – С задумчивым видом она поглаживала его. – Мне кажется, ты снова пытаешься быть благородным.

Себастьян моргнул. Он только что раздел ее донага. Где здесь благородство?

Девичьи ноготки слегка царапали его грудь, кружа вокруг его сосков. Себастьян задрожал и беспомощно выгнулся под нею.

– И я хочу, чтобы ты знал, Себастьян Рейн, что, будучи твоей языческой богиней любви, я не желаю видеть, как ты играешь роль благородного мученика.

Она наклонилась и втянула губами его сосок, затем мягко его прикусила.

Его тело вновь изогнулось.

С видом глубокого женского удовлетворения на лице Хоуп выпрямилась.

– Это очень мило, и я люблю тебя за это, но ты не должен сдерживаться или быть осторожным. Я и так ждала достаточно долго. Я хочу, чтобы ты взял меня. – Изящный ноготок прошелся вдоль его твердого члена, и она продолжила: – Я хочу чувствовать, как ты овладеваешь мною в... восхитительном взрыве страсти.

– Восхитительный взрыв страсти, говоришь, – повторил он, используя все свое самообладание.

Маленькая ладонь мягко сжала его.

– Я хочу жаждущего влюбленного мужчину, который почти обольстил меня на крыше оперного театра. Мужчину, руки которого дрожали от желания, когда он ласкал меня на кушетке. Оба раза ты отказывал в удовольствии себе. На сей раз я не желаю, чтобы ты сдерживался. Ты не должен останавливаться. Я хочу, чтобы ты почувствовал все это великолепие вместе со мной.

В его глазах сверкнуло какое-то сильное чувство. Возможно, торжество. Триумф. Страсть.

– Очень хорошо, моя богиня. Твое желание – для меня закон.

Он резко поднялся и перевернул ее на спину. Его язык проник в ее рот, вторгаясь с жестокой потребностью. К Хоуп вернулись чувства, которые возникли тогда, в первый раз, когда он посмотрел на нее и возжелал.

Его испепеляющий душу голод. Из-за нее. Из-за Хоуп Мерридью. Это согрело и наполнило ее, как ничто другое. Преобразило неуклюжую девочку в... богиню любви ее великолепного, ее возлюбленного мужчины.

Она вернула ему поцелуй со всей силой, на которую только была способна, растворяясь в его палящей, возрастающей страсти, следуя за ним слепо и радостно. Его руки были повсюду, поглаживая, сжимая, лаская, пробуждая. Ее руки также бродили по нему, упиваясь его жаром, его силой и его желанием.

Двигаясь вниз, губы Себастьяна подробно исследовали ее подбородок, шею, выемку у основания шеи и двинулись к ее груди. Немного шероховатая мужская ладонь потерлась об нее. Себастьян взял один сосок в рот и втянул его, из горла Хоуп чуть не вырвался крик. Это не удовольствие, нет, и не боль; что-то более сильное, вызывающее зависимость, что-то совершенно другое.

Ласки вызывали горячие, ритмичные волны, и Хоуп, задрожав, окунулась в них с головой, полностью находясь в их власти. Мужская рука скользнула между ее ног и погладила ее там.

Она смутно осознавала собственные судорожные движения и реакцию, жар его губ, ласкающих ее грудь, поглаживания его рук. Ее тело было в огне, и вдруг... пожар.

На мгновение Себастьян остановился, и Хоуп воспарила в небеса, вне времени и пространства. Затем он полностью накрыл ее тело и вошел в нее одним быстрым выпадом.

Хоуп задохнулась и сжала его, внезапно охваченная паникой.

Задыхаясь, Себастьян произнес:

– Все в порядке, любовь моя. Худшее позади.

Худшее? То, что она чувствовала, не было плохим. Просто... другим. Ощущение растянутости, и как будто что-то порвалось. Прокол, но без боли. Вторжение, но не вражеское. И соединение – великолепное, глубокое соединение.

Позади?

– Я не хочу, чтобы это было позади, – она обвила его руками и ногами, слепо отдаваясь их любви, не позволяя ему покинуть ее тело.

Себастьян снова начал гладить тело Хоуп, которая, почувствовав собственную дрожь, еще крепче сжала любимого. А затем он стал двигаться в ней сильными ритмичными толчками, уводя за собой, вверх, в другие края, за грань сознания.

Пока Хоуп снова не разбилась вдребезги в руках Себастьяна, получив великолепное забвение.

***

– Ты в порядке, любимая?

Хоуп заморгала и потянулась. С изумлением она заметила, что дождь продолжал барабанить в оконные стекла, и вода так же журчала, скатываясь по сточным канавам.

Как все могло оставаться прежним, когда она чувствовала себя настолько другой?

– Любовь моя? – его голос был глубок. Заботлив.

Повернувшись, Хоуп уставилась на него. Ее мужчина. Ее возлюбленный.

Себастьян выглядел слегка обеспокоенным. Большими пальцами рук он мягко погладил ее щеки. Хоуп удивленно осознала, что они влажные. Она плакала? Этого в ее памяти не сохранилось.

– Как ты себя чувствуешь? – казалось, вопрос очень много для него значит.

Хоуп обдумывала ответ, пытаясь найти слова, способные передать ее чувства. Все было настолько необыкновенно, что ей хотелось заставить его понять это.

– Когда я была маленькой девочкой, – медленно заговорила она, – я наблюдала, как змея выбиралась из своей кожи. Сейчас я чувствую себя подобно этой змее.

– О, Боже! – воскликнул Себастьян.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, но она удержала его рукой, поглаживая твердый подбородок и заверяя в своей любви.

– Нет, подожди, позволь мне закончить. Я хочу объяснить.

Себастьян сглотнул, с несчастным видом смотря на нее.

– Змея была унылой, пятнисто-серой, и, когда она медленно сдирала свою кожу, это выглядело болезненно, хотя я так не думаю. Она терлась и терлась о камни, и затем, внезапно, кожа начала слезать. – Раздался стон, и ее пальцы приникли к его рту. – Подожди! Змея забралась между двумя скалами, извиваясь, и вдруг выскользнула, оставляя свой старый мрачный серый покров позади. О, Себастьян, новая кожа оказалась настолько свежей и красивой, а цвета – невероятно яркими и блестящими. – Хоуп взглянула на Себастьяна со слезами на глазах. – Я чувствую себя этой змеей: полностью обновленной, совершенно другой, красивой. И именно ты заставил меня почувствовать это.

Ее слова тронули Себастьяна так, что ему пришлось спрятать лицо в волосах возлюбленной, дабы не дать пролиться слезам, что выглядело бы совсем не по-мужски. Наконец он смог произнести:

– Но ты – красавица. Признанная светская красавица.

– А, это! – Хоуп замотала головой. – Не важно, что другие люди думают о моей внешности, я никогда не чувствовала себя красивой. У меня есть сестра-близнец, которая выглядит точно так же, как и я. Чарити намного красивее любой из нас, а Грейс, думаю, однажды затмит нас всех. Пруденс, наша старшая сестра, самый замечательный человек на свете. И все же свет считает ее обыкновенной. – Она улыбнулась. – Но муж Пруденс, Гидеон, считает ее очень привлекательной и искренне изумляется, когда другие этого не замечают.

Хоуп подарила ему искреннюю улыбку и погладила по щеке.

– То же самое ты делаешь со мной. Я всегда ощущала себя неуклюжей, несовершенной сестрой, той, которая не может сделать все должным образом и не способна правильно понимать многие предметы. Я – девчонка-сорванец, нарушающая правила, действующая прежде, чем успеваю подумать, и втягивающая всех в неприятности. Я боюсь темноты и того, что в ней скрыто. Я люблю спорить, я нетерпелива...

Он поцелуем заставил ее замолчать.

– Ты прекрасна, и внутри, и внешне. Если люди и называют тебя сорванцом, то это из-за привязанности, а не желания покритиковать. – Себастьян снова поцеловал ее. – Ты щедрая и любящая, и ты всюду приносишь с собой радость. Ты излечиваешь старую боль и открываешь другим прелесть жизни, которой полна сама.

Он взял ее лицо в свои руки и уже спокойнее произнес:

– И сегодня вечером ты сделала меня самым гордым и самым счастливым человеком в мире.

Лицо Хоуп сморщилось, и она судорожно обняла его, пробормотав ему в шею:

– Я люблю тебя, Себастьян Рейн.

– И я люблю тебя, мой возлюбленный шелковый эльф.

– Шелковый эльф? – засомневалась Хоуп.

– Впервые увидев, как ты танцуешь, я решил, что ты шелковый эльф, – объяснил он. – Настолько ты была легка и изящна в своих движениях.

Легонько зевнув, Хоуп прижала голову к его груди.

– Мне нравится, – раздалось сонное бормотание. – Я могу быть шелковым эльфом или языческой богиней любви.

– Или смелым сорванцом, – добавил он. – Я люблю все твои ипостаси.

Каждое слово сопровождалось поцелуем.

Улыбаясь, Хоуп заснуа в руках Себастьяна. Ветер выл под карнизом, дождь барабанил в оконные стекла, а Себастьян лежал на высокой кровати в маленькой гостинице, чувствуя себя более счастливым и более дома, чем когда-либо в своей жизни.

На рассвете Хоуп проснулась, и они снова занялись любовью прежде, чем она на цыпочках спустилась вниз и вернулась в свою кровать.

***

Позже на следующий день цепочка экипажей достигла пары отделанных камнем железных ворот. Каррадайс-Эбби располагалось в парковой холмистой местности. Внушительное трехэтажное здание было построено в некоем подобие классического стиля, хотя и с эксцентричными признаками барокко и террасой по всему периметру плоской крыши.

Себастьян сразу же обратил внимание на эту террасу. Она могла стать отличным местом для их с Хоуп уединения. Естественно, для любования окрестностями.

Почти два десятка каменных ступеней вели к внушительному входу между четырьмя греческими колоннами. Пока подъезжали все экипажи, высокий темноволосый джентльмен легко сбежал вниз.

– Гидеееоннн! – раздался вопль из второй кареты и прежде, чем она остановилась, юная Грейс бросилась в открытую дверь и спрыгнула на землю. Она ринулась через ровную каменную дорогу и кинулась в объятия мужчины.

Он поймал ее и прижал к своей груди, отклоняясь и смеясь из-за настойчивых поцелуев в щеки.

– Привет, Бесенок, я тоже скучал по тебе.

Хоуп сжала руку Себастьяна, объяснив:

– Это мой шурин, лорд Каррадайс и муж Пруденс. Грейс обожает его. Кто бы поверил, что когда-то она была робким и мрачным ребенком?

Грейс прижалась к лорду Каррадайсу, повиснув на его шее, а он обнял ее за спину, говоря:

– Полегче, Бесенок. Рад тебя видеть, но с тех пор, как мы встречались в последний раз, я постарел.

– О, фу! – не поверила Грейс.

– Какое изящное выражение, Бесенок, – или теперь я должен называть тебя тетей Бесенок?

Грейс неподвижно замерла.

– Тетя Бесенок? Вы имеете в виду...

Хоуп и Фейт взлетели по ступенькам и схватили Гидеона за руки.

– Это правда? Ребенок родился? А Чарити? Как она? Кем оказалось дитя? Мальчиком или девочкой? Ребенок здоров? Когда он появился на свет? Как Чарити?

Лорд Каррадайс отпустил Грейс, поцеловал Хоуп и Фейт, каждую в обе щеки и промолвил:

– Все хорошо, мои дорогие, я отвечу на все ваши вопросы, только успокойтесь. Все просто прекрасно. В любом случае, сюда идет тетя Гасси, которая забросает меня в раза большим количеством вопросов и в два раза быстрее. Тетя Гасси!

К изумлению Себастьяна лорд Каррадайс схватил леди Августу в медвежьи объятья и закружил по кругу, словно она была легче перышка. Та завопила так же громко, как до нее Грейс, потом счастливо шлепнула своего племянника по плечу и поцеловала.

– Гидеон, ты ужасный мальчишка, прекрати сейчас же! Так ты говоришь, Чарити чувствует себя хорошо, и малыш благополучно родился? Что делает...

– Остановитесь! – Гидеон драматично вскинул руку. В короткий, полный удивления миг тишины он быстро произнес: – Чарити чувствует себя отлично, хоть и устала. Ребенок – девочка, рождена два дня назад. Она маленькая, с красным лицом, и, между нами, немного уродлива, но ни Эдвард, ни Чарити, ни даже моя Пруденс не видят этого, потому, пожалуйста, не упоминайте об этом, поскольку они все становятся необоснованно вспыльчивыми при обсуждении данного вопроса. Эдвард совершенно опьянен, так что не ожидайте от него какой-либо разумной беседы. Ребенок силен и здоров и через равные промежутки времени вопит на весь дом. Они назвали ее Авророй, что также весьма точно: она невероятно криклива[53]. Ай!

Гидеон повернулся и в притворном негодовании посмотрел на маленькую, очень круглую леди, незаметно спустившуюся по лестнице и слегка ударившую его по голове. Он строго добавил:

– Разве я не говорил тебе, не спускаться по лестнице без сопровождения?

Она проигнорировала вопрос и подошла к девочкам Мерридью с блестящими от слез глазами. То была Пруденс, самая старшая из сестер. Четыре сестры и леди Августа обнялись, поцеловались и пролили еще немного слез.

Гидеон наблюдал за ними с гордой улыбкой на лице. Вытащив носовой платок, он заметил Себастьяна. Окинув его сдержанным взглядом, Гидеон протянул руку.

– Здравствуйте! Я – Каррадайс, между прочим.

Себастьян представился и ответил на рукопожатие. Он кивнул в сторону Хоуп:

– Она очень беспокоилась.

– Да, они все очень близки. Моя жена тоже скучала по ним. Ах, вот и Эдвард, гордый папаша!

По ступенькам спустился мужчина среднего роста, на его круглом лице светилась улыбка. Леди Августа бросилась вперед, восклицая:

– Эдвард, мой дорогой мальчик, поздравляю!

– Спасибо, тетя Гасси! Вы выглядите замечательно. Смотрю, Гидеон уже успел сообщить вам новость. Разве это не прекрасно? Чарити сейчас спит, но она будет счастлива всех вас видеть.

Эдвард тщательно поприветствовал каждого вновь прибывшего члена семьи, затем обернулся к Себастьяну и его сестрам. Он протянул руку Себастьяну, но его улыбка была обращена к девочкам.

– Как поживаете? Мне кажется, прежде мы не встречались, ведь так?

– О небеса! Мои манеры, – воскликнула Хоуп.

Она быстро представила всех друг другу.

– Все заходите внутрь, – пригласила Пруденс. – Через двадцать минут будет готов чай.

Она начала подниматься по ступенькам, когда ее остановил муж:

– Никаких лестниц, помнишь? – И подхватил ее на руки. Игнорируя нерешительные протесты, он внес жену наверх, затем поставил на ноги так, словно она была сделана из хрупкого стекла. Остальные двинулись толпой в дом вслед за ними, переговариваясь, смеясь и обнимаясь.

Дори и Касси, застеснявшись, немного отстали.

– Они – настоящая семья, правда? – заметила Кэсси с удивлением.

– Мы тоже, – твердо ответил Себастьян и согнул руки в локтях. Держась под руки, маленькая семья Рейнов поднялась по лестнице в Каррадайс-Эбби.

***

– Хоуп, любимая, ты просто сияешь.

Пруденс и Фейт сидели на кровати в спальне девушки, наблюдая за тем, как она распаковывает вещи. Хоуп в это время достала свою фланелевую ночную рубашку, которую тут же прижала к груди.

– О, Прю, я так счастлива. Он понравился тебе?

Прю кивнула.

– Он довольно молчаливый, но смотрит на тебя так же, как Эдвард на Чарити.

– И так же, как Гидеон на тебя, Прю. Это прекрасно, – добавила Фейт.

– Мы должны рассказать эти новости маме и папе, – сказала Прю. – Гидеон соорудил здесь каменную пирамиду. Мы ее посетим завтра же.

– Каменную пирамиду? Мамину и папину пирамиду? – Так они называли груду камней, натасканную ими еще детьми, когда они осиротели и ужасно скучали по отцу и матери. Мама и папа были похоронены в теплой солнечной Италии. Пирамида же была выложена из холодных камней Нортумберлендской собственности дедушки. Они поверяли ей все свои тайны, и в течение многих лет она являлась для них тем единственным местом, где можно было найти успокоение.

Прю кивнула, ее глаза сияли.

– Да, зная, что ни одна из нас никогда не хотела бы вернуться в Дерем-Корт, мой дорогой муж перевез все камни сюда. Он даже нашел в них один из молочных зубов Грейс и положил в новую пирамиду. – Она встала. – Давайте вместе спустимся по лестнице. Чай, должно быть, уже готов, а я проголодалась.

Они только-только закончили пить чай, как в дверь постучала служанка.

– Ваша светлость, вы просили сообщить, когда ее милость проснется.

– Ах, – Эдвард засиял. – Чарити проснулась. Живее, давайте поднимемся к ней. Вы должны увидеть ее и нашу прекрасную Аврору.

Леди Гасси, Хоуп, Фейт и Грейс сразу же поспешили наверх. Эдвард посмотрел на Кэсси и Дори.

– Хотели бы вы пойти посмотреть на малышку? Я знаю, ваш брат собирается жениться на Хоуп, а значит, скоро вы станете тетями этой крошки.

Кэсси и Дори широко открытыми глазами посмотрели на Себастьяна, ожидая подтверждения этих слов. Он кивнул, понимая, что должен был давно сообщить им о своих планах по поводу женитьбы. Но это произошло так неожиданно. Старший брат начал объясняться, но сестры его тут же прервали.

– О, мы знали, что ты собираешься жениться на мисс Хоуп, – сказала Кэсси, – но не понимали, что в этом случае / при этом у нас появятся и другие родственники. Если Хоуп будет нашей невесткой, тогда Грейс станет нам сестрой?

– И вы хотите сказать, что мы к тому же станем еще и тетями? Для настоящего ребенка? – в удивлении ахнула Дори.

Себастьян кивнул, слегка изумленный их неожиданной радостью от этого обстоятельства.

Эдвард протянул к ним руки.

– Идемте скорее, навестим вашу новую племянницу-малышку. – Без колебаний обе девочки взяли его за руки и взволнованно стали подниматься по лестнице.

Еще один шаг, подумал Себастьян с благодарностью. Его сестры научились доверять людям.

Эдвард задержался на полпути, оглянувшись назад.

– Присоединяйтесь, Рейн. Нам нужна вся семья.

Себастьян кивнул и молча последовал за ними. Говорить он не мог. В его горле отчего-то образовался ком. Невероятно, разве с ним могло произойти такое – он тоже обрел новую родню. Он стал частью целой семьи.

***

Чарити сидела на кровати, золотоволосая, сияющая. В своих руках она сжимала маленький сверток. Первой подержала малышку Аврору Хоуп, выглядя в глазах Себастьяна прекраснейшей из Мадонн. Потом ее взяла Фейт. Следующей ее обнимала Грейс, тихо и счастливо воркуя. Леди Августа приняла Аврору на руки с большой осторожностью. Двоюродный дедушка сестер, Освальд, гладил ее плечи, всматриваясь в сверток, усмехаясь и издавая глупые нечленораздельные звуки. Спустя пять минут леди Августа вручила ребенка отцу, хрипло оправдываясь тем, что эта хитрая девчушка заставила ее слишком часто моргать. После чего все присутствующие стали свидетелями, как Гидеон (Или Эдвард?) мгновенно преобразился в поглупевшего папашу, начав издавать сентиментальные звуки и утверждать, что малышка ему улыбнулась. Ребенок ни разу не возразил ни на одно из действий взрослых.

– Хотели бы и вы подержать ее? – спросила герцогиня у сестер Себастьяна.

Кэсси попятилась назад, но Дори тихо, почти незаметно, подступила к углу кровати, жадно наблюдая за свертком.

Девочка закрыла глаза и кивнула.

Герцогиня похлопала по кровати возле себя.

– Ты Дори, не так ли?

Дори снова кивнула и забралась на кровать.

Чарити улыбнулась.

– Грейс много писала нам о тебе и Кэсси. Добро пожаловать в семью. – Она пристроила ребенка в детских руках. – Аврора, это – твоя тетя Дори.

Дори посмотрела на дитя, а потом на Себастьяна.

– Тетя Дори, – шепнула она, склонившись и осторожно поцеловав малютку.

Себастьян быстро взглянул на Дори и отошел к окну. Он ничего не видел перед собой. Его горло судорожно сжималось.

Он почувствовал, как Хоуп скользнула в его руки, и благодарно сжал ее.

***

Следующим утром Пруденс пригласила Себастьяна, Хоуп и девочек сопровождать ее в домик лесника.

– Нас ждут Энслоу и его жена. Надеюсь, госпожа Энслоу приготовила свой знаменитый пирог из сливы.

– Но зачем? – спросила Хоуп.

Пруденс усмехнулась.

– Это – сюрприз, – подмигнула она Себастьяну.

Он кивнул. Гидеон уже успел рассказать ему об этом сюрпризе.

Дом лесника стоял на краю рощи, поросшей молодыми деревьями, и хорошо просматривался с холмов. Сад перед ним был полон цветов.

Госпожа Энслоу открыла дверь и гордо проводила их в свою гостиную.

– Схожу за Энслоу и чаем, – сказала она.

Высокий седой человек в кожаных штанах присоединился к ним минуту спустя. За ним шла госпожа Энслоу, неся поднос с чаем, а позади нее...

– Май! – воскликнула Хоуп, часто мигая от удивления. – Это – ты, не так ли?

Маленькая тощая девчонка-сорванец подарила ей широчайшую редкозубую улыбку и взволнованно произнесла:

– Да, мисс, это – я. Теперь я живу здесь, с Энслоу!

Госпожа Энслоу обняла ее одной рукой.

– О, дорогая, какой же это милый ребенок.

Лицо маленькой Май сияло от счастья. Она подбежала к столу с чаем и начала расставлять чашки.

– У нас с Энслоу никогда не было собственных детей, поэтому, когда миледи спросила меня, ну, в общем, я подумала, что это никому не причинит вреда. Энслоу был не настолько уверен, чтобы взять сироту из Лондона...

Высокий человек резко прервал жену:

– Да, но все оказалось лучше некуда. Она – замечательная маленькая девочка, наша Май. А теперь, кто-нибудь хочет посмотреть на щенков?

– Щенки? – взвизгнула Дори. Она взглянула на усмехающегося Себастьяна.

Энслоу кивнул головой:

– В сарае за домом. Пошли, Май, давай покажем их девочкам. – Он пошел вперед, Май, подпрыгивая, шла около него, держа его за руку и так гордясь своим правом собственности, что у Хоуп на глазах выступили слезы. Дори и Кэсси схватили руки Себастьяна, показывая, что и им есть чем гордиться, и последовали за ними.

Госпожа Энслоу спросила:

– Это удивило вас, не так ли, мисс? Все устроила миледи. Она знала, как я одинока, не имея милого птенчика, ребенка, которого можно было бы назвать своим.

Хоуп уставилась на сестру.

– Ты устроила это? Но как?

Пруденс счастливо улыбнулась.

– Помнишь, ты написала мне и рассказала об этой бедной малышке, мечтающей о кукле, которую можно было бы любить... и я тут же подумала об Энслоу, мечтающей о ребенке. После этого тетя Гасси сообщила, что теперь работает в управлении приюта. Я рассказала ей о семье Энслоу, и она отправила Май к нам.

– Да, – согласилась с госпожой хозяйка дома. – И мы бесконечно счастливы.

***

Все собрались внизу, в темно-красном салоне. Вечер выдался теплый, и потому французские окна оставались открытыми. Мягкий, душистый бриз развевал занавески.

Кэсси и Грейс играли на террасе со своими новыми щенками. Лай и смех юных леди доносились через окна, приносимые порывами ветра.

Чарити спустилась вниз вместе с малышкой Авророй. Она и Эдвард спокойно сидели на диване, улыбаясь и тихо разговаривая. Эдвард держал спящего ребенка на руках, являя собой образец гордого, безумно любящего отца.

Дори сидела рядом с ними в кресле, и взгляд ее был тоже полон любви. Она качала на руках, словно в колыбели, свой собственный маленький сверток. Большие карие глаза смотрели на лицо девочки, пухлая, небольшая, окрашенная в цвет меда мордочка высовывалась из тряпок; неожиданно последовал выпад, и шершавый язык облизал детский нос. Дори захихикала и крепче обняла своего щенка, Хани.

Грудь Себастьяна напряглась от прилива эмоций. Все будет хорошо. Более чем хорошо. Все должно быть просто... чертовски замечательно.

Пруденс и Гидеон прогуливались под ручку на террасе, спокойно переговариваясь. Леди Августа и сэр Освальд играли в карты с близнецами.

Себастьян разглядывал комнату. Он получил больше, чем когда-либо осмеливался мечтать, и эта внезапная мысль напугала его. Что, если его жизнь выходит из-под контроля? Такое случалось и прежде. Все вдруг может пойти не так, как надо. Люди могут исчезнуть. Семьи оказаться разрушенными по прихоти злой судьбы. Планы запросто рухнуть... если их не осуществить немедленно.

Он шагнул к Хоуп и положил руки ей на плечи.

– Давай сыграем свадьбу как можно скорее.

Сэр Освальд оторвал глаза от карт.

– Это невозможно, по крайней мере, в ближайшие несколько месяцев. Невозможно быстро подготовиться к свадьбе в такой церкви, как церковь Святого Георгия.

– И Хоуп должна сшить себе подобающее свадебное платье, – добавила леди Августа.

Хоуп прислонилась к Себастьяну, поцеловав руку, лежащую на ее плече, и послала ему успокаивающую улыбку.

– Когда вы крестите Аврору? – спросила она Чарити.

Ответил Эдвард:

– Через три недели. Этим утром я все устроил.

Хоуп обратилась к Себастьяну:

– Мы могли бы пожениться на следующий день. Друзья и члены семьи, которые приедут на крещение, могут остаться на и свадьбу, а нам отпадет надобность волноваться о дурацком заказе какой-то старой фешенебельной церкви, поскольку в поместье Гидеона имеется очаровательная небольшая церквушка Святого Джайлса. И, кроме того, – тихо добавила она, бросив взгляд на Пруденс, – мамина и папина Пирамида находится как раз около этой церкви. Я буду чувствовать, словно они оба рядом с нами.

Себастьян нагнулся и поцеловал ее. Она рассказывала ему о Пирамиде из камней.

– Прекрасно.

Двоюродный дядюшка Освальд, видя, как быстро развиваются события, и рушатся его замечательные планы относительно свадьбы, раздраженно воскликнул:

– Хотя бы кто-нибудь из этой проклятой семейки когда-либо женится в церкви Святого Георгия на Ганновер-стрит?

В тишине, которая последовала за этим криком души, леди Августа, медленно растягивая слова, произнесла:

– Хорошо, Освальд... это сделаю я, если ты так сильно этого хочешь.

Тишина стала еще более напряженной. Выжидающей.

– Ты имеешь в виду... Гасси! После всех этих лет ты... наконец соглашаешься? Ты действительно выйдешь за меня замуж?

Она кивнула, внезапно став похожей на юную девушку.

– Да, Освальд, я выйду за тебя замуж.

Он подскочил, схватил ее за руки, поцеловал их, затем поцеловал ее в губы. Совершенно ошеломленный, он сообщил всем присутствующим в комнате:

– Я, должно быть, просил ее сто раз! – Он посмотрел на Гасси и требовательно спросил: – В церкви Святого Георгия, на Ганновер-стрит?

Она скептически подняла одну бровь, словно вопрос был абсолютно излишним.

– Естественно! Я и не мечтала о какой-либо другой церкви. Если я собираюсь выйти замуж в третий раз, то свадьба должна быть грандиозной! Я еще не собираюсь уходить в отставку.

Дядюшка Освальд пылко воскликнул:

– Нет, ты – нет. Слава Богу!

Путь от Кэррадайс-Эбби к церкви Святого Джайлса был коротким и проходил по очаровательной узкой тропе, вьющейся между высокими деревьями. Церковь построили в шестнадцатом столетии, ее пол, выложенный большими каменными плитами, за многие годы стал абсолютно гладким. Сооруженное из местного камня здание частично обили внутри дубовыми панелями и оштукатурили вокруг алтаря. За эти годы храму были подарены несколько прекрасных витражей для окон, которые в этот великолепный июньский день залили церковь прекрасным разноцветным светом. На стенах размещались вырезанные дощечки с различными именами и небольшие памятные плиты, среди которых находились и несколько медных пластин с изображением средневековых рыцарей и дам.

В этот день вся церковь была уставлена цветами: розово-белыми клематисами, дикими фиолетовыми орхидеями, лилиями, высокими сливочными каннами[54], ароматными чубушниками[55], побегами лаванды, и массой роз. Аромат последних – всех оттенков и размеров: еще свернутых в бутоны и пышных, в полном цвету, – заполнил церковь.

Те же самые цветы покрывали маленькую каменную пирамиду из камней, находящуюся за церквушкой. Девочки Мерридью положили их там накануне, взяв с собой нового члена семьи: недавно крещеную Аврору, которую несла ее крестная мать Дори.

Дубовые скамейки были заполнены неспешно беседующими людьми. Тихо играл орган. Последние гости все еще прибывали.

На передней скамье сидели Пруденс с Гидеоном и Эдвард с Чарити. Мать Джайлса устроилась от них через проход. Позади нее расположилась леди Госфорт и группа ее друзей. Остальных гостей семьи Мерридью Себастьян не знал.

Пруденс толкнула локтем своего мужа. Себастьян и Джайлс провели последние десять минут, нервно прохаживаясь вдоль алтаря, каждые несколько секунд бросая взгляд на двери. Трудно сказать, кто из них казался более взволнованным – Джайлс или Себастьян. Наконец они прекратили вышагивать, очевидно, заспорив своими низкими голосами.

– Интересно, о чем это они? – прошептала Пруденс.

***

– Но у нее же нет груди! – воскликнул Себастьян. – Ты не можешь жениться на плоскогрудой женщине!

– Что? О, – Джайлс застонал, вспоминая старый разговор. – У леди Элинор грудь есть, хорошо... крошечная, изящная грудь... которой я чрезвычайно увлечен. Я сам не свой от страсти, Бастиан. Я!

Губы Себастьяна задрожали от еле сдерживаемого смеха.

Джайлс продолжал:

– Знаешь, я даже скучаю – нет, я тоскую по тому времени, когда она носила платья из семнадцати акров серой ткани!

– Откуда такие перемены?

Джайлс снова вздохнул.

– Ниоткуда. Я жаждал ее еще до того, как она взяла манеру ходить полуголой и носить одежду ярких расцветок! Но, по крайней мере, пока она задыхалась в своих серых тряпках, она оставалась моей личной особой тайной. Теперь же...

– Ты ревнуешь к мужчинам, смотрящим на нее? – Себастьян не верил своим ушам. – Ты?!

– Так трогательно, правда? У меня отсутствует сила воли, я теряю контроль, даже чувство собственного достоинства, как только дело касается этой женщины. Я опьянен – слащавая, сентиментальная чушь! Как я умудрился попасть в эту жалкую ситуацию?

Себастьян улыбнулся.

– Полагаю, это называется «влюбиться».

– Я всегда думал, любовь – игра, – мрачно заметил Джайлс.

– А я всегда думал, это сказка для детей, но мы оба оказались неправы, тебе так не кажется?

– Да. – Джайлс вытащил из кармана часы и впился в них взглядом. – Похоже, мои часы остановились.

– Нет, не остановились.

– Значит, они опаздывают?

– Нет, разве только на минуту. Мы прибыли раньше, помнишь?

Они уставились на дубовые церковные двери, но там не было никакого движения, ни одного признака появления невесты. Через секунду Себастьян произнес:

– И надолго леди Элинор оставила свои серые тряпки?

– М-м-м. Она вдруг обнаружила, что они не действуют, как ей бы хотелось. Сам видишь, – произнес Джайлс слегка самодовольным тоном.

– Вижу... ты уверен в своем решении? Она ведь старше тебя, по крайней мере, лет на десять. – Себастьян решил, что Джайлс съест каждое слово.

– Всего лишь на шесть. – На лице Джайлса мелькнула усмешка сатира. – Но недостаток лет я восполняю опытом.

– Я слышал, она проста, как дерево.

Джайлс отмахнулся полным отвращения жестом.

– Я в самом деле так говорил? Ну, и дурак же я был! Ее внешность не вписывается в общепринятые стандарты, но как только она прекратила укладывать волосы в эту отвратительную... – Он обхватил руками свою голову. – Она – самая прелестная маленькая красавица, Бастиан.

Себастьяну весь этот разговор доставлял чрезвычайное наслаждение.

– Но ты танцевал с ней лишь однажды, и она посчитала тебя противным! Тебя!

Джайлс удовлетворенно осмотрел свою персону.

– Она передумала, – промурлыкал он.

Себастьян покачал головой в притворном огорчении.

– А я-то думал, она проницательная женщина.

– Так и есть. Тебя же она не хотела. А захотела меня. Что показывает наличие превосходного вкуса, если хочешь знать.

– Фу! – Себастьян, сдаваясь, махнул рукой. – Как я и говорил ранее, ее единственная страсть – добрые дела. Сироты и благотворительность. Возможно, ты просто объект этой самой благотворительности?

– Отнюдь, – Джайлс погрозил ему пальцем и довольно произнес: – Ты забыл про ее увлечение наукой.

Столь неожиданный поворот заметно удивил Себастьяна.

– Я об этом помню. Но какое отношение к тебе имеет наука?

Джайлс спокойно пояснил:

– Следующие двадцать лет или около того леди Элинор планирует провести в более глубоком изучении некоторых теорий своей матери. И я буду ее единственным помощником.

На ум Себастьяну пришла, по крайней мере, дюжина наиболее сумасшедших теорий леди Эннисмор, ни одна из которых не стоила более чем поверхностного взгляда, уже не говоря о двадцати годах серьезного исследования.

– Ты, должно быть, шутишь. Какие теории?

Джайлс походил на кошку, проглотившую канарейку и запившую ее кувшином сливок.

– Те, что касаются возбуждения не поддающейся контролю мужской страсти.

Себастьян был шокирован.

– И я стану единственным объектом ее изучения, – скромно доложил Джайлс. – Знаю, задача очень утомительная, но у всех Бемертонов сильно развито чувство благородства, и мы всегда находим возможность его проявить. Кроме того, ты же знаешь, я всегда с удовольствием отдавался... науке.

Дубовые двери открылись, и мужские умы, до этого столь поглощенные беседой, вмиг лишились всех мыслей. Орган зазвучал громче, Себастьян и Джайлс, сглотнув и выпятив грудь, заняли места у алтаря.

Четыре подружки невест, до боли прекрасные в своей свежей, яркой молодости, торжественно зашагали по проходу. Сначала Дори и Кэсси, за ними Грейс и Фейт.

Наконец вошла Хоуп – видение в сливочном шелке и кружевах – под руку с двоюродным дедушкой. Глаза Себастьяна затуманились, он перестал видеть кого-либо, кроме своей обожаемой женщины, идущей к нему по проходу. Его прекрасная, любящая Хоуп. Его Надежда, навсегда.

За ней шла леди Августа под руку с маленькой стройной женщиной – леди Элинор Вайтлоу – также одетой в кружева. И глаза Джайлса затуманились, он тоже перестал видеть кого-либо, кроме своей любимой женщины, приближающейся к нему. Наконец-то.

Звучание органа перешло в финальное крещендо[56], великолепно одетый священник вышел вперед, свадебная церемония началась.

Свадьба Себастьяна Рейна и Хоуп Мерридью.

Джайлса Бемертона и леди Элинор Вайтлоу.

***

Позже были смех и слезы, крепкие поцелуи и объятия.

А вечером все пировали и танцевали, играла прекрасная музыка.

Хоуп и Себастьян стояли, целуясь, на террасе. Ночь была теплой, а луна – полной, и они планировали сбежать, чтобы впервые заняться любовью как муж и жена. Но стоило им сделать шаг в сторону, как в зале заиграли вальс.

– Потанцуй со мной, муж мой. – Хоуп подняла руки. – Это – последний вальс вечера, а ты знаешь, что я никогда не танцевала его ни с кем, кроме тебя.

Себастьян не ответил. Он вообще за весь день произнес не так уж много слов. И он сомневался, что ему удалось бы поправить положение. Его сердце переполняли эмоции, выразить которые простыми словами было невозможно.

Она избавила его от теней прошлого и привела в свой уникальный, особый мир, полный света. Света любви.

Себастьян прижал Хоуп к себе, целуя глубоко и страстно. Пока они поцеловались, их тела тихо двигались в такт музыки. Они медленно танцевали, чувственно прижимаясь друг к другу так, что между ними не осталось места: грудь к груди, бедро к бедру. Два человека, танцующие, как один, купающиеся в лунном свете, живая часть музыки в теплом вечернем воздухе.

И это было прекрасно.