Наступила весна. На сверкающем небе солнце склонялось. Его косые лучи, проглядывая сквозь зеленеющий купол дубов-великанов и огромных буков, оживляли все. Сероватые и коричневые стволы деревьев искрятся.

Мхи и папоротники блестят и переливаются розовыми и голубыми тонами, благодаря покрывающей их массе всевозможных цветов.

Воздух наполнен благоуханием фиалок. В переплетающейся листве чирикают птицы. Кусты трещат. Четвероногие, пробираясь сквозь чащу, вдыхают спустившуюся свежесть.

Над лесом стоит звон от наполняющей его жизни… Подобно широкой реке, потоки солнца проникают в лес.

Давным-давно здесь был пожар; молния ударила в дерево и зажгла его, ветер раздул пламя.

И вот на почве, удобренной золой, благодаря солнцу и воде, появилась эта роскошная растительность.

Акзор и Пильта пасутся рядом. По временам олень останавливается и поднимает свой лоб, украшенный великолепными рогами, чтобы полюбоваться на подругу.

Нежный, он трется влажной мордочкой об ее изящный загривок. Она же охотно отдается его ласке. Но вот он снова вытягивает свою шею и принимается усердно жевать душистый мох.

Вдруг Пильта вздрогнула. В ту же минуту Акзор выпрямился. В десяти шагах, среди колючего кустарника, сверкнула пара желтых глаз. Убедившись, что его заметили, ягуар Рарам появляется из-за куста и зевает, потягиваясь, щурится, бьет хвостом по своим широким бокам, снова зевает потягиваясь и делает шаг вперед.

Акзор и Пильта недоверчиво поглядывают на него, готовясь к бегству.

Давно уже никто не видал Рарама. Многие говорили, что он переселился в более жаркие страны. Однажды он поклялся, что не будет убивать никого без разрешения Клеворака.

Но – увы! – его память коротка, а нрав так же скрытен, как когти, которые он прячет в своей бархатистой лапке.

Он кровожаден, может быть, забывая законы, он и предпочитает свежую пищу? Опять Акзор и Пильта погружают свои мордочки в траву и снова пугливо поднимают их, в тот момент, когда их губы касаются душистых веток.

Рарам опустил уши по сторонам своей плоской морды. Он прислушивается, глухо рычит. От бешенства пена появилась на его губах. Акзор весело играет своими бархатными рогами о ствол ясеня.

Весь народ, населяющий лес, прислушивается так же, как Рарам, Пильта и Акзор.

Целое стадо зайцев, подпрыгивая, несется к опушке леса.

Впереди их бежит вечно пугливый кролик Люль; он зовет свою самку, и лани толкают друг друга, пробуя свои молодые рога. Огромное стадо белых быков поднимается; они двигаются медленно, останавливаясь по временам, чтобы согнать муху или сорвать кустик душистой травы.

Их рассеянные взоры наблюдают за Коннионкой, дикой свиньей, которая собирает своих разбежавшихся поросят, осыпая их жестокой бранью.

Одним словом, все живущее удаляется, чтобы очистить дорогу тем, кто скоро придет.

Солнце склонилось еще ниже, тени удлиняются, красноватый отблеск делает зеленый ковер более ярким. Кое-где он пылает… Проворная лань мчится и исчезает вдали. Быки перестают мычать.

Делая длинные прыжки, Герта со своими волчатами перебегает опушку. Сначала слышался только смутный ропот леса. Затем стал доноситься шум, похожий на отдаленный гром, точно приближалась какая-то орда. Потом послышался стук копыт, ропот голосов и треск ветвей. Теперь же ясно был слышен размеренный топот галопа и воздух наполнился криками и ржанием животных королей.

Хозяева леса остановились вдоль триумфальной аллеи. Глаза их не выражают тревоги. Даже козлята стоят спокойно и не прижимаются к своей матери. Маленькие Тютюли храбро обнюхивают Вольна-лисицу, которая делает вид, что их не замечает.

Если бы не ужасный запах, то Пильта бы спокойно стояла перед волчицей, не боясь ее влажных клыков.

Кто осмелился бы преступить законы повелителей в тот момент, когда они приближаются? Галоп слышится сильнее. От него земля дрожит.

Доверчивое любопытство отражается во взглядах…

Сомнения нет – это они! В начале лесной просеки появилась торжествующая орда центавров, народа с шестью конечностями, народа-вождя, который происходит от солнца.

При виде их носы поднимаются кверху и морды вытягиваются; с двух сторон аллеи слышатся приветствия и крики…

Впереди своего народа несется король Клеворак. Он гордо держит свою славную голову. Годы посеребрили ее не согнув. Благодаря быстрому бегу, ветер растрепал его волосы и они развеваются густыми прядями вокруг его лба. Подобная белоснежным крыльям борода его лежит по обе стороны шеи. Покрытое глубокими морщинами лицо его сделалось смуглым от палящих лучей солнца. Под расширенным носом блуждает горделивая улыбка, открывающая безукоризненные зубы. Его торс, угло-

ватый и твердый, походит на ствол каштана. Смуглая кожа покрывает его мускулы. В широких руках с огромными пальцами он вертит целое дерево, молодой ясень.

Несмотря на солидные года, шерсть, покрывающая нижнюю часть тела, блестит. Четыре конечности, украшенные сильными копытами, носят вождя размеренным шагом. Густой хвост нервно бьет его по гладким бокам.

Его проницательные взоры оборачиваются то вправо, то влево, широкие губы полуоткрыты. Дружеским свистом он приветствует стада животных, преклоняющихся перед колоссальной силой центавров.

Позади вождя с радостным криком кинулась вся орда.

По обыкновению половина осталась с Генемом у красного грота, остальные здесь. Из их толпы выделяется лицо Харка, покрытое рубцами, его ослепительная борода и грудь такая же широкая, как у молодого трехлетнего быка. Недавно пантера Спирра, забыв запрещение, задушила козленка. Харк поймал ее в тот момент, когда она раздирала свою жертву, забравшись в чащу розового лавра.

Опьяненная кровью, Спирра бросилась на горло центавра. Она исцарапала все его лицо своими острыми когтями. Одной рукой Харк схватил ее за хвост и одним взмахом раскроил ей череп о ствол дуба.

Мяуканье Спирры не потревожит больше козлят, живущих в лесу.

Брошенное в общую яму тело ее напомнит любителям свежего мяса о законе Клеворака. Соперник Харка – это Кольпитру. Хотя он ростом и ниже рыжего Харка, зато превосходит его необыкновенной силой нижнего туловища, шириной груди и быстротой рук, таких же толстых, как его ляжки.

Когда Мум, горбатый бизон, мчится во весь опор, Кольпитру спокойно останавливает его за рога. Между Харком и Кольпитру существует страшная ревность. Много раз у них были схватки из-за любви. Харк всегда оказывался ловчей, хотя Кольпитру был, конечно, сильнее. Вокруг них, обмениваясь замечаниями, то летя, то топчась на одном месте, то наклоняясь, чтобы поднять ветку, то обернувшись вполоборота и ударяя друг

друга по загривку, серый Трепгорак, Новкарь и другие вызывают друг друга на состязание в беге.

Безволосый Сакарбатуль свирепым взором осматривает кусты. Как-то Треп рассказал ему, что несколько фавнов, опьяненных от вишен, смеялись над его гладким подбородком, хвастаясь своими бородами.

Сакарбатуль поклялся выщипать все волосы у первого попавшегося козлоногого. Вся орда знает об этом задуманном мщении и предвкушает потешное сражение.

Между самцами Хайдар самый красивый. Его торс прям и строен, как ствол молодой пальмы. Четыре белых пятна украшают его блестящие ноги, и кончик его хвоста, черный, как ночь, волочится по земле, подметая засохшие листья.

Во время их причудливого бега центаврихи часто приближались к нему и охотно терлись своими боками об его бока, и их нежные взоры старались встретиться с его темными зрачками.

Бесстыдница Мимит щекочет его плечи веткой вереска, когда же он, наконец, оглядывается, она разражается неистовым хохотом и закрывается волосами. Негодующий Хайдар встряхивает своими черными локонами и шелковистой бородой, падающей блестящими кольцами, Ему нет никакого дела до Мимит, Багальды и всех остальных! Может быть, в прошлом году они и нравились ему…

Солнечный зной еще не зажег в сердцах самцов жажды любви, но в жилах Хайдара горит одно желание.

Брыкнув хорошенько, он разом отделался от Мимит.

Толкнув плечом запаленного Полтико, Багальда пробралась поближе к той, которая ежедневно привлекает взоры Хайдара. То белая Кадильда с глазами газели.

Она так хороша, эта прекрасная белокурая невинная Кадильда! Кто может остаться нечувствительным к ее грации?

Сам могущественный Клеворак, когда любуется ею, чувствует, как гордость наполняет его сердце. Никто, даже старики не помнят такого чуда, как совершенно белая центавриха, начиная со лба и кончая пальцами и кончиком хвоста.

Кожа на ее лице, на тонком торсе и руках так нежна,

что можно видеть, как кровь переливается в жилах и окрашивает щеки, кончики грудей и внутренности ладоней в розовый цвет. Когда Кадильда несется по долине, ее белокурые волосы развеваются, как кусок белой пены, отнятой у волн. Вот уже два сезона при приближении зноя, во время солнцестояния, самцы собираются около нее, созерцают ее жадными глазами и вдыхают тонкий аромат ее молодого тела. Из всех тех, кто был молод и мог любить, не было ни одного, который взглядом или жестом не выразил бы ей своего безумного желания!

Еще в прошлом году некоторые предпочитали рыжее платье и сумасшедший нрав Мимит. Но в этом году мнения всех сходились – Кадильда прекраснее всех, поэтому задолго до жаркого времени каждый старался получить ее и поэтому преследовал настойчивыми взорами.

Неужели и в этом году Кадильда откажет? Ни Харк, ни Карак, ни Кольпитру не получили от нее желанных обещаний. Когда же Хайдар старался приблизиться к ней, она ускоряла шаги. Раздвигая рукой похудевшие крупы, они присоединялись к старухам. Чтобы поддержать колеблющийся шаг Сихадды, они обхватывали одной рукой ее талию, а другой упрямо закрывали лицо в знак отказа.

Громким хохотом приветствуют те, которым она отказала, неудачу Хайдара. Все поздравляют девушку, а он гневно хмурит свой лоб. Она умолкает, недовольная тем, что видит новые ищущие взгляды; но так как Папа- каль шутя раздвигает ее волосы, она сердится, поднимает руку и дает ему здоровенную пощечину. Тогда восторг центавров разражается снова, и они радостно аплодируют новой неудаче Папакаля.

На полдороге между Красным Гротом и рощей, где растет рэки, есть рощица, ее называют «Рощей жажды». Здесь-то и останавливаются на отдых центавры, чтобы почерпнуть из темного папоротника ту силу, которая находится в их костях.

Каждые два дня, когда Клеворак приводит сюда весь свой народ, он непременно останавливается в роще. Делает он это не потому, что его собственные мускулы нуждаются в отдыхе; несмотря на преклонные года, он мог бы прогалопировать половину пути и ни одна капля пота не появилась бы на его смуглом лбу, но как вождь он знает, что молодые устают и сделать такой переход без отдыха выше их сил. Особенно жалко ему старух! Бедняжки, им так тяжело! Только все минуют большие дубы, высокий редкий лесок и вечная зелень дубов начнет мешаться с темной зеленью сосен. Сихадда хромает сильнее и страдает от своей старой раны, да и высохшая грудь Хурико дышит тяжело и трудно; несмотря на то, что пот струится по их телам, пена появляется на боках и кровь у ноздрей, они все будут скакать и скорее упадут замертво, чем сознаются в том, что устали.

Клеворак вспомнил старую центавриху, свою мать, которая была еще жива в те времена, когда они жили на Востоке, за горами. Хромая была ему сродни. Оберегая ее старые кости, он распорядился об отдыхе. Центаврихи разбрелись по лужайке. Хурико растянулась во всю длину своего тела. Язык висит из ее раскрытого беззубого рта, бока ее то подымаются, то опускаются с громким хрипом. Перед ней присела Сихадда, она поддерживает себя, опираясь руками о ствол маленького дуба: ее глаза закрыты, губы сжаты, точно она хочет удержать сердце, готовое выпрыгнуть из ее груди. Она не в силах отвечать на сарказмы Харка, который выразил сожаление насчет того, что волки скоро сломают свои острые зубы об их спины. Центавры тоже рассыпались по опушке. У источника они немного отдохнули и теперь лакомились ягодами с кустарников. Маленькие сливы еще кислы, но черные вишни и земляника уже были душисты.

Харк наметил куст, плоды которого висели над головами. Он отодвигается, делает прыжок и падает обратно с пустыми руками. Вслед за ним Хайдар, измерив взглядом пространство, бросается в свою очередь. Слышится треск. И он уже держит ветку, покрытую рдеющими ягодами. Все приветствуют его. Женщины хохочут, поднимая насмех рыжего центавра. Он сжимает кулаки и ворчит.

Старухи отдохнули, они следят глазами за

спорящими, печально вспоминая о тех далеких временах, когда молодые самцы сделали их матерями. Они с завистью смотрят на блестящие плоды и на ручеек, журчащий в двух шагах. Их члены разбиты усталостью.

Довольствуясь сладкими желудями, наполовину испорченными, они медленно подносят их ко рту. Эти желуди – остатки прежней осени, ими пренебрег вепрь, но их прогорклый вкус обманывает жажду.

Чей-то голос заставил их повернуть головы. Белая Кадильда стоит около них. Она наклоняется над ними, протягивая пять или шесть веток, усеянных красными ягодами.

– Возьмите, матери, – говорит она.

Те хватают ветки и с жадностью едят. В то время как кисловатый вкус ягод ласкает их высохшие десны, они потихоньку удивляются поступкам Кадильды. Гордясь своей молодостью и силой, юные центаврихи совсем не думают о том, что и они будут когда-нибудь стары, поэтому они охотно оскорбляют старших насмешками и заставляют тех завидовать их играм. В отместку за это, старухи часто хулят их и предостерегают самцов от их коварства. Таково правило. Кадильда была исключением. Так как ее поступки великодушны, то они и следят за ней благосклонными взорами в то время, как она переходит от одного дерева к другому.

Вдруг над ухом старух раздается взрыв смеха. Они приподнимаются на руках и осматривают кусты. Их нос выдает им насмешника. Легкий ветерок доносит до них запах козьего меха. Из чащи, где он притаился, выскочил фавн Пирип. Его широкое лицо с толстым плоским носом распустилось в улыбку, которая растянула его рот от одного остроконечного уха до другого. Под пушистыми бровями комично, сверкают маленькие глазки. Очень коротенькие рожки едва выглядывают из-за парика, который точно кустарник покрывает голову. В своих смуглых руках он держит целую горсть вишен. Время от времени он их кусает великолепными зубами и жадно глотает косточки. Красный сок течет по подбородку, по бороде, телу и, наконец, по покрытым шерстью ногам. Он перестал жевать, разинул рот и смотрит на что-то такое, что находится перед ним; наконец он делает два шага и смеется во все горло своим отрывистым смехом, который так походит на блеянье коз. Положив еще одну ягоду в рот и снова присев, он устремляет свои взоры вперед. Центавры стараются определить его направление. Фигура Кадильды, вся белая, выделяется среди темной зелени вереска. Пирип следит за каждым ее жестом. Его взор загорается и дрожь пробегает по его спине, и временами жадный язык лижет толстые губы.

Старухи толкают друг друга, пожимая плечами, как весь их народ. Пирип неисправим. Будучи голодным или находясь на отдыхе он всегда ленив, мечтателен и мягок. Он проводит целые часы, сидя на корточках, наблюдая за тем, как течет вода, как бегут облака по небу и как движутся насекомые во мху. Целые часы он неподвижен и дует в дудочку из тростника с обыкновенными дырочками, которые издают пронзительные звуки. Их обычное равнодушие не может сравниться с тем безумием, которое овладевает им под влиянием времени и сока ягод. Они опьяняют их и возбуждают их умы.

Осенью, когда в послеполуденное время фавны насыщаются виноградом, страсти зажигают их кровь. С сладострастной икотой они гоняются друг за другом и потом самцы и самки в бешенных объятиях валяются в чаще. Центавры презрительно отворачивают свои головы, чтобы не видеть их грязных дебошей. В это время Пирипа ничто не может обуздать. Тогда бывает отвратительно смотреть, в какие чудовищные связи он вступает, но центавры никогда не останавливаются на подобных мыслях – они недостойны животных-царей.

Когда сознание возвращается к нему, Пирип первый оплакивает свое безумие. Он стонет, вспоминая о своих заблуждениях и обвиняя считает себя опозоренным; он охотно наказал бы себя сам, если бы только умел; его изменившееся лицо вымаливает прощение за свои ошибки, и нрав снова делается добрым и мягким; он маленький добрый братец и его отрывистый смех оживляет леса.

Зная его сердечную доброту, центаврихи с сожалением смотрят на него, когда он дрожит при виде Кадильды. В порыве безумного желания, он способен

забыть всякую осторожность и может броситься на ту, за которой он наблюдает.

Гнев центавров не пощадил бы его.

Из сочувствия Сихадда громко позвала его:

– Пирип, Пирип, Пирип!

При последнем возгласе, более громком, Пирип вздрогнул.

Точно пробуждаясь от глубокого сна, он замечает старух, которые лежат, опираясь на локоть, и смотрят на него. Он трет свой лоб, обтирает руки об волосатые ляжки и спрашивает:

– Привет вам, госпожи, что угодно?

– Братец, прогони скверные мысли. Чем смотреть на белую центавриху, взгляни лучше на Клеворака, – сказала ему ласково Сихадда.

С нерешительным взглядом он меряет советницу, потом его взоры ищут Клеворака. Неподвижный на своих четырех ногах с твердыми копытами, вождь стоит с высоко поднятой головой и, казалось, изучает таинственную силу ветра по бегущим облакам. В своей руке он небрежно вертит дубинку, которой свободно можно было бы убить быка.

В таком виде он кажется олицетворением силы.

Лоб Пирипа хмурится, углы его губ опускаются, улыбка исчезает с его лица, и глубокий вздох поднимает грудь. Обе старухи разражаются неистовым хохотом.

Сконфуженный тем, что его разгадали, фавн садится на корточки и скребет руками землю, в смущении шепча:

– Твои слова действуют как освежающие струи потока. Благодарю.

Стряхнув с себя листья, ветки и ядрышки, он подымается на свои раздвоенные ноги. Сначала он шатается и постоянно спотыкается, но вот два-три шага, и он исчезает подпрыгивая. Хурико кричит ему вслед:

– Иди к своей Ситте. Возле нее ты позабудешь белую центравриху.

От нее Пирип имеет восемь больших ребят. Но он уже не слышит старух.

В нескольких шагах от него в траве поднимается целый букет ирисов. Яркий солнечный луч, проникая сквозь листву, освещает бархатные лепестки.

Волшебные венчики отливают фиолетовыми огнями.

Пораженый Пирип подходит к цветку, становится рядом с ним на колени, и из его полуоткрытых губ вырывается нежный свист, прославляющий божественную красоту природы. Центаврихи издали наблюдают за ним.

Ради ничтожного цветка Кадильда забыта.

Но вот вся орда на ногах Клеворак громовым голосом приказывает собираться в путь На склоне, лишенном травы, понемногу собирались центавры. Теперь улыбающаяся растительность разом сменила величественные дубы, клены и каштаны. Непроницаемы купола зелени и яркие лучи солнца беспрепятственно согревают ее Под их чарующей лаской цветет миндаль, его светлая зелень усеяна белыми и розовыми цветами. Распускаются апельсиновые, мастиковые и фисташковые деревья, спеет толокнянка, но ее плоды еще зелены, хотя оливки покрыты уже золотистым налетом.

Несколько высоких сосен и каменных дубов возвышаются тут и там. На каменистой почве растут яркие дроки, молочайник и вереск.

На тех пространствах, где солнце греет сильнее, распускается прекрасный кактус, там же зеленеют фиги – роскошь осени. В тех же местах, где земля кажется более мягкой, расстилаются целые лужайки фиалок и дикой петрушки.

По беловатым стволам вязов ползут спутанные ветви винограда. Каждое дуновение ветерка приносит все новые и новые ароматы весны Опьяненные этими запахами центавры замедляют шаг, собирая по дороге поспевающие фрукты.

Утомленное солнце понемногу спускается все ниже и ниже, и небо принимает розоватый оттенок. Клеворак дает всем знак: нужно ускорить шаг Под их ногами почва теперь становится песчаной. Оливки, виноград, миндаль попадаются редко. Над целым ковром из желтого дрока возвышаются теперь сосны с их темной зеленью. Ветерок посвежел: если бы орда производила меньше шума, то сюда донеслось бы уже могущественное дыхание моря.

Сихадда начала задыхаться снова. Сегодня ее нога болит сильнее. Такие ее годы, не то что прежде, когда она могла перегнать четырех самцов. Кадильда ободряет ее. Скоро они уже достигнут реки, там старуха может освежить свою больную ногу. А затем до морского берега рукой подать.

Центавры идут теперь по песчаной дюне, приветствуя ее радостными криками. Подбодряя себя, они скачут галопом. Копыта глубоко уходят в песок и скользят по сосновым иглам. Даже силач Кольпитру чувствует, что его живот покрыт потом. Мускулы старух слабеют и ка- кой-то туман застилает их глаза. Ноги Хурико запутываются в корнях. Она тяжело спотыкается и падает на колени. Ворчание молодых заставляют ее разом подняться. Пот смочил ее похудевшие бока и прилепил к вискам редкие пряди ее волос. Но сам Клеворак замедляет шаг. Все напрягают последние силы.

На вершине холма среди необитаемой пустыни вождь останавливается. Один за другим центавры обтирают свои потные лбы, их волосатые груди вдыхают нежный морской ветерок. Еще раз их широко раскрытые глаза с восхищением устремляются вдаль, созерцая дивный горизонт.

У их ног дюна круто спускается вниз. Между темными стволами сосен тут и там блестит вода. Река совсем близко. Направо она делает поворот и устья ее не видно, так оно скрывается за зеленью деревьев. Но напротив, поверх этой последней завесы, центавры видят роскошную сверкающую поверхность волн. Налево воз- вышаются красные скалы: там ожидают их братья.

Странный рассказ, относящийся к доисторическим временам, говорит, что скалы эти вышли из моря и опустились на песок подобно гигантскому стаду. А может быть дымящаяся гора бросила их сюда? Вдали над морем, в атмосфере из золота, пурпура и лазури исчезает умирающее солнце, бросая молнии, ночь уже раскинула свой темный хвост и покрыла берега. Когда животные- цари оборачивались, то они видели склоны, покрытые лесом, которые они только что прошли. Несмотря на окружающую их ночь, они могли еще различить розовые очертания гор, из-за которых когда-то они появились, следуя за солнцем в поисках благодетельных небес. Но вот Клеворак испускает крик, хлопает в Ладоши своими могучими руками и устремляется к крутому склону; за ним в беспорядке следует вся его орда. По спуску они мчатся так же быстро, как камни скатываются с гор. Из самолюбия даже Хурико забывает о своих болезнях. Все катятся на задних ногах, затем снова пускаются вскачь. Сосновые ветки трещат под напором их грудей, дрок и вереск хрустят под их копытам и песок расходится. Между некоторыми стволами виден блеск воды; она совсем близко, ноздри вдыхают влажный воздух. Еще последнее усилие!.. Завеса из зелени исчезает. Небольшой берег, тенистый и пологий, окаймляет поворот реки, которая выпрямляясь впадает в море.

В несколько прыжков центавры перейдут ее, чтобы достигнуть последнего леса, который отделяет их от желанного убежища, носящего название «грот».

Только успели они достигнуть плоского песчаного берега, как из реки до них донеслись жалобные крики.

Сначала вода закипела и на поверхности волн появилось мокрое тело тритона Гургунда. Позади него вылезают фигуры его братьев. В одну минуту вся река покрыта плоскими лицами с аквамариновыми глазами и зеленоватыми волосами, клейкими телами, мягкими брюхами, которые оканчиваются сверкающими хвостами. Их широкие руки с пальцами, соединенными тонкой перепонкой, машут Клевораку, делая ему знаки остановиться. Они зовут его. Центавр колеблется. Каждое утро Гургунд увлекается какой-нибудь новой ложью и верит ей только до вечера. Язык его так же неутомим и болтлив, как волны, в которых он родился.

Но сегодня гримаса, полная скорби, опустила углы его всегда смеющегося рта: около него, испуская жалобные крики, бьется Глоглея, его сирена. Видя, что вождь еще колеблется, она протягивает к нему своего последнего сына, маленького Пощакса, который испуган и кричит во все горло. Он бьется и вертит своим хвостом, не выпуская, однако же, из перепончатых рук селедку, которую он только что сосал ртом, лишенным зубов.

Клеворак приближается к реке. Пахнущая рыбой Глоглея, которая обычно возбуждает желания Пирипа, когда тот видит ее иногда сквозь тростник, сейчас не прельщает его. Ни одно живое существо, дети которого питаются молоком, не получат отказа, если обратятся за помощью к животным-царям. Особенно фавны и тритоны имеют наибольшее право на дружбу своих братьев. Между этими тремя племенами кровное родство неразрушимо.

Клеворак погружается по колено в воду, так как Гур- гунд, такой гибкий и ловкий в воде, так же . проворен на земле, как улитка В то время как часть центавров присела на песок, другая принялась мыть ноги, тритоны и сирены собрались вокруг вождя: они энергично жестикулируют и обращаются к нему с речью; визг сирен покрывал голоса самцов, которые так же звучны, как морской прибой.

Маленькие тритонята собрались вокруг ног центавра, испуская резкие крики, похожие на крик чаек. В нетерпении Клеворак фыркает и топает ногой. Вокруг него течет вода: маленькие кувыркаются в ней друг на дружке и удирают толкаясь.

На минуту воцаряется молчание, и центавр обращается к Гургунду: он просит его говорить от имени всех. Жалобным голосом тритон рассказывает о том несчастье, которое обрушилось на их племя; Небум, прекрасный Небум, родной брат Глоглеи, обгонявший форель и лосося, обладавший телом еще более гибким, чем тело угря, с хвостом таким же сверкающим как золотая рыбка, с перепонками на пальцах, лучшими чем у баклана. Прекрасный Небум, ловец барвен, умер пав жертвою ужасной судьбы. В то время как он отдыхал на валунах, два кровожадных заговорщика бросились на него. В воде он мог бы победить крокодила и обращать в бегство акулу, но застигнутый на земле Небум не мог защищаться. На глазах его подруги Пуцулы он был задушен и она сама видела, как убийцы досыта упивались его кровью и разрывали его бессильное тело.

Мычание вырывается из грудей центавров, их ноздри раздуваются, кулаки сжаты и копыта роют песок. Они бьют хвостами по своим дымящимся бокам. Но Клеворак водворяет тишину. Гнев душит его, но он сдерживается и спрашивает имя убийцы. Будь-то ягуар Рарам или толпа хищных волков, или гиена, кто бы то ни был, он заплатит жизнью за нарушение установленного закона.

Но Гургунд печально трясет своей головой с аквамариновыми глазами.

Нет, виновного нет между зверями, которые питаются мясом. Самые смелые не решились бы коснуться своими зубами брата зверя-царя.

Глаза Клеворака мечут пламя: неужели это?… Его губы отказываются произнести имя Иль-Кур. Но Гургунд понял, и его успокаивает.

Нет, убийцы были другие. Конечно, центавры еще помнят тех, которые не хотели встать под миролюбивое иго властителей. Их рост был колоссален и породы разнообразны. В старину их огромные стада блуждали по горам и лесам. Еще несколько лет тому назад можно было иногда встретить мамонта или сагона. Теперь же их следы почти никогда не бывают видны на влажной земле. Что случилось с этими древними чудовищами? Благодаря их необузданному нраву, центавры уничтожили многих; та же судьба постигла и львов, которых они выгнали из Красных Гротов.

Они сами убивали себя во время яростных схваток, а затем удалились, уступив место народу с шестью конечностями. Если время от времени какой-нибудь фавн, ищущий приключений, и встречался с ними в лесу, то ему бросалось в глаза, с каким трудом великаны передвигали свои усталые члены.

Их груди дышать тяжело, точно воздух сушит их; они лениво обнюхивают фрукты и пищу. Часто между сухими листьями или густыми кустарниками блестели их огромные скелеты с гигантскими костями, похожими на старые березы.

Их бывшая свирепость вернулась к ним и двое диких зверей убили Небума. Гургунд подробно описал их коричневую масть, их влажную пасть, ужасную силу членов и высокий рост, превосходящий рост центавров…

Убийство было совершено на берегу Голышей, на последнем повороте реки, как раз на том месте, где ее воды смешиваются с солеными водами моря. Может быть они еще не покинули свою жертву…

Этого было достаточно. Довольно говорить, лучше действовать. В два прыжка Клеворак очутился на берегу. Он встряхнулся и крикнул Гургунду:

– Скорей плывите, братья! Пусть те, кто желает видеть кровь Небума, облитую кровью его убийц, спустятся по реке во весь дух!

Радостные крики народа смешались с воинственным криком столетнего вождя, убеленного сединами. Крик этот предсказал смерть рыкающим львам. В одну минуту берег опустел. Стук копыт поглощался массой хвои, разбросанной по земле. Вниз по течению спешили тритоны, чтобы быть свидетелями страшного наказания. Только тритонята остались дома под наблюдением двух старых сирен. В мелкой воде, согретой лучами солнца, они гоняются друг за другом, валяются с громким хохотом, хлопая своими перепончатыми руками, и спорят из- за маленьких крабов.

Несущие смерть центавры летят. Если кто-нибудь из них останавливается на минуту, то только для того, чтобы вырвать с корнем молодое дерево; затем он сейчас же спешит догнать своих братьев, обламывая по дороге лишние сучья с сорванного дерева и придавая ему вид палицы. Хайдар вспомнил, что в чаще терновника он видел скелет мастодонта. Он отделяется от толпы, и, порывшись в костях, возвращается, потрясая бедровой костью. Многие завидуют его ужасному оружию. Бег Кольпитру делается все тяжелее, он тащит кусок скалы, которым способен раздавить носорога. Смелый Харк пренебрегает всяким оружием. С громким смехом он протягивает свои грубые руки и растягивает сильную грудь; он верит только в могущество своих мускулов.

Почва мелькает под их копытами. Им осталось пройти еще одну тропу, и они достигнут того места, которое указал им Гургунд.

Повинуясь команде Клеворака, центавры готовятся к битве. Невзирая на преклонный возраст, вождь впереди вместе с Харком, Кольпитру, Папакалем, Капламом и Хайдаром, они самые сильные из всех. За ними следуют дургие и, наконец, те, у которых члены ослабли от старости, и молодые, не достигшие полного расцвета своих сил. В отдалении двигаются самки, серые Треп, Поколо и Палькаваль назначены их охранять. У самых юных вздрагивают ноздри, и дрожь пробегает по волосатым бокам.

После победы над львами, центаврам не приходилось вести больше войн, так сильно было их могущество. Когда народ овладел Красными Гротами, Кадильде было только четыре года. В то время, как старухи стискивали зубы и груди их вздрагивали от воинственного пыла, столь свойственного их племени, она боялась сражений, избегала запаха крови. Все это смутно заставляло ее желать, чтобы ночная тьма спасла убийц от ужасной мести их преследователей.

Вдруг Хайдар испускает крик и пальцем указывает на что-то валяющееся на земле. Центавры разом останавливаются, наклоняются, обнюхивают и спорят. На песке они видят два огромные оттиска чьей-то лапы с когтями. Копыто Клеворака разом исчезло в самом меньшем. Бросив один взгляд, он сейчас же узнал, к какому племени принадлежит враг. Судя по следу, они гонятся за парой медведей-великанов. Сейчас они минуют дюну и спустятся к берегу Голышей. Ветви сосен не мешают им видеть. Скоро настанет момент, когда мстители увидят своего врага.

Если бы они взяли немножко влево и спрятались бы за лесом, то им удалось бы внезапно напасть на врага, но народ с шестью конечностями презирает хитрость. Он сражается только лицом к лицу. Глаза их всматриваются в спускающийся мрак.

Протяжный свист останавливает стук копыт. Вся толпа говорит шепотом согласно приказанию Клеворака. Теперь они видели своих врагов и приготовились к встрече с ними. Впереди на некотором расстоянии на берегу моря виднеются две колоссальные фигуры. У их ног валяются ужасные, бесформенные останки. Приближение мстителей настораживает их. Но они и не думают бежать. Вытянув свои огромные лапы, они присели и покачивают своими головами с открытой пастью, из которой вырывается угрожающий рев. Может быть, не зная своего врага, они хотят его напугать. Голос Клеворака прерывает молчание. Убийцам он предвещает смерть. Таков закон центавров. Народ громовым

голосом повторяет неизменный закон, благодаря которому мир царствует на земле:

– Да погибнут те, которые убивают!

В этот торжественный момент дикие звери, может быть, поняли, какая опасность грозит им, и желали бы удрать. Но слишком поздно.

– Харре!

Клеворак подал военный сигнал.

Орда кинулась в бой подобно лавине, катящейся с горы. Теперь в них жила одна душа. Ураган, вырывающий деревья с корнями, менее ужасен, чем эта толпа народа-короля.

Воющая, с торчащими кулаками, дубинами и палицами вся волна центавров обрушилась на обидчиков. Слышится треск, похожий на треск пораженного молнией дерева. Несутся сдержанные крики, делаются огромные прыжки…

Челюсти медведей конвульсивно двигаются. Их огромные лапы то выпрямляются, то падают, поражая, кого попало. Но все напрасно.

Первый удар и самый слабый катится на землю, жалобно защищаясь от топчущих его копыт. Его хрипение слышится все слабее и слабее и, наконец, замолкает Другой защищается лучше. Вцепившись изо всей силы в землю, он вынес первый натиск, затем вдруг, выпрямившись, он обрушивается всей своей тяжестью на Папакаля, слишком медлительного, чтобы высвободиться. С быстротою молнии Харк бросается ему на горло и душит своими твердыми руками, тем временем Хайдар, Клеворак, Сакарбатуль и Каплам висят уже на его членах, парализуя таким образом его движения. Изо всей силы Кольпитру колотил его по черепу своей каменной палицей, которая уже окрасилась в красный цвет Под этими ударами чудовище, шатаясь, склоняется… Оно собирает последние силы и освобождается из мощных объятий Харка… Но затем с ужасным рычанием оно валится снова. Старуха Бабидам пробралась сзади и ловким жестом всадила острый камень в его глаза. Черная кровь струилась… В одну секунду ослепленный медведь колеблется – эта минута докончила его поражение. В последний раз Кольпитру пускает ему в лоб кусок скалы. Кости трещат. Жалобно застонав, животное падает. Лягнув, Хайдар раздробил ему челюсть. Орда испускает крики торжества, сбрасывает еще трепещущую массу и топчет ее. Ее члены конвульсивно сжимаются и, наконец, раздавленное останки остаются неподвижно на песке. Между тем солнце уже исчезло на горизонте. Ночь спустилась на землю. Только над далекой страной за фиолетовым морем, благодаря страшным красным полоскам, кажется что небо пылает, бросая кровавые отблески. С реки, усеянной головами, несутся крики, празднующие победу. С возгласами, напоминающими шум волн, тритоны толкаются в воде.

Тела медведей валяются среди потоков черной крови, которую медленно впитывает в себя песок. Несмотря на ее сильный запах, сирены с любопытством хватают их тяжелые лапы, приподнимают их мягкие губы, показывают друг другу их длинные желтоватые клыки. Центавры разбрелись по берегу, чтобы прохладить свои потные тела и поговорить друг с другом. Один удар ужасных когтей распорол плечо Харку до самой спины, задняя левая ляжка Палькаваля ужасно ободрана; много дней ему придется хромать. Кольпитру внимательно наблюдает, как кровь из его раненого бока по капле стекает в реку и расплывается. Гордясь своим подвигом, он смеется. У многих еще сохранились на теле следы ужасных когтей.

Неподалеку от останков Небума и огромных трупов медведей безжизненно валяется еще тело. Это тело – несчастного веселого Папакаля. Во время атаки он потерял равновесие. Одним ударом лапы медведь раздробил ему хребет. Лежа на боку, он ужасно стонет; его руки роют песок, он стискивает зубы, чтобы удержать крик. Его окружили старухи, жалобно плача. Они приносят раковины, наполненные водой, и омывают его раны. Из самой глубокой Сихадда сосет кровь и выплевыет ее на землю, чтобы выгнать злого духа.

Глаза Папакаля приоткрылись. Кадильда опустилась около него на колени, она поднимает его мохнатую голову, кладет ее на свои белые руки и подносит к его губам раковину, полную чистой воды, которую она принесла с соседнего ручейка. Папакаль пьет большими глотками, затем, с облегчением вздохнув, он снова ложится на песок, но его лихорадочная рука все держит руку центаврихи, которая не смея оттолкнуть его, продолжает сидеть рядом. Вдруг раздается голос Клеворака:

– А что, Папакаль, ты верно принял дикое животное за центавриху, что так охотно бросился в его обьятия?

Папакаль с трудом поднимает отяжелевшие веки и старается улыбнуться. Но вместо этого страдальческая гримаса морщит его щеки. Лицо вождя вдруг делается серьезным. Он касается руками его боков и ощупывает их несколько раз. Под его толстыми пальцами члены Па- пакаля стучат и, несмотря на все его мужество, раздирающие стоны вырываются из его груди. Взгляд Клеворака вопрошает старух, которые отлично понимают его немой вопрос: вздыхая, они склоняют свои головы на похудевшие груди. Тогда вождь поднимается и издает призывный клич. Центавры молча окружают своего пораженного брата. Торжественным голосом старик произносит приговор:

– Папакаль, народ с шестью членами не боится ничего живого, но смерть могущественнее центавров. Приготовься же, Папакаль, возвратить ту силу, которую ты получил от своих предков.

Папакаль моргнул. Он понял. На берегу тритоны извлекают меланхолические звуки из особенных вогнутых раковин. Воздух неподвижен. Настала ночь. Летучие мыши носятся всюду. Клеворак вопрошает:

– Скажи, что ты желаешь?

Со страшным усилием Папакаль произносит:

– Дай мне три дня.

У всех вырывается возглас удивления.

Как, он хочет страдать три дня, вместо того, чтобы вкусить покой сейчас же. Закон существует, Папакаль требует то, на что он имеет право.

– Ты получишь эти три дня, считая от восхода солнца.

По знаку вождя Харк, Кольпитру и еще двое

поднимают тело побежденного, взваливают его себе на спины и пускаются в путь. Благодаря их ноше, дорога будет длинна. Прежде, чем центавры покинули берег, сотни глаз сверкнули вокруг них. С радостным ворчанием хищники бросились на трупы. Этим праздником они обязаны народу-королю. Завтра утром кости мертвых будут старательно обчищены. Под темными ветвями сосен центавры медленно продвигаются вперед. Ночь уже опустилась и в полной темноте приходилось нести тяжелое тело Папакаля. Несмотря на все предосторожности, они не в силах избежать некоторых толчков, возникающих от касания веток деревьев. Тогда стон вырывается из губ раненого и его рука крепче сжимает руку Кадильды. Полная сострадания центавриха отвечает ему дружеским пожатием. Она уже забыла дикие выходки и насмешки самца. Мысли о будущей смерти осаждают ее ум: она с удивлением слышит веселый смех своих братьев и болтовню старух. На минуту носильщики останавливаются, чтобы передохнуть. Тогда белая девушка чувствует, что влажная рука Папакаля привлекает ее к себе. Послушная, она приближает свое ухо к его рту и слышит его прерывающиеся слова: «О Кадильда, чтобы видеть еще раз твой образ, Папакаль решился страдать эти три дня». Но это усилие было выше его сил. Пальцы центавра скользят, выпускают руку девушки и безжизненно виснут вдоль его тела. Он лишился сознания. Его стоны не будут больше раздаваться среди вечерней тишины. На Востоке взошла круглая луна. Лес осветился. Стволы бросают на землю удлиненные тени. Листья сосен светлеют. Бледная зелень оливков сверкает. Центавры ускоряют шаг. Последняя дюна пройдена. Морской ветер подгоняет разгоряченные тела. Залитые лунным светом ленивые волны покрываются белой пеной. В двух шагах блестит масса красного грота. Далеко-далеко на другой стороне дымящаяся гора покрыта красноватым отблеском.

Едва только центавры успели пересечь опушку леса, как послышались приветствия и призывные крики их братьев, которые выползли им навстречу. Гургунд уже сообщил им новость. Крепс, Перик, Кион, Хадда наперебой вопрошают победителей, рассматривают их раны, заставляют рассказывать эпизоды недавней битвы. Каждый из победителей с жаром прославляется в сердцах тех, кто не участвовал в сражении.

Тело Папакаля поместили внутри грота; в то время как старуха принялась хлопотать около него, подклады- вая под его члены подушку из мягкого мха, самцы, растянувшись на песке, ведут громкие разговоры. Запах крови пробудил в них все воинственные инстинкты их племени. Харк с негодованием рычит на Кольпитру, который приписывает своей храбрости победу. С угрожающим видом оба великана наступают друг на друга. Громовой голос Клеворака останавливает их. Не смея ослушаться приказаниям вождя, они расходятся, скрежеща от злости зубами. Усевшись на песке в нескольких шагах, они меряют друг друга взглядом. Но Клеворак хорошо умеет успокаивать их возбужденный ум, пробуждая в них гордость их расы.

– Ну-ка, Питтина, спой нам гимн нашего племени! – приказывает он.

Центавры садятся в кружок. Старая Питтина поднимается. Никто не помнит сколько раз дождливое время обмывало выцветшую шерсть на ее худой спине. Вожди знали ее всегда старой. Она же знавала всех их предков и помнила все, что произошло когда-то и что переходило в виде рассказов из уст в уста. Дрожащие члены не в силах больше носить ее за пределы гротов, поэтому молодежь каждый день приносит ей плоды и питательные коренья. Питтина поднимается, луна освещает ее волосы, они блестят серебром, и обозначает тощие ляжки, выпирающие ребра и всю ужасную худобу ее тонкого тела.

В своих руках она держит волшебную раковину: подарок тритонов; когда она дует в раковину, из нее выходит голос еще более зычный, чем голос Клеворака. Питтина надувает грудь и подносит раковину к своим губам. Через несколько мгновений раздается протяжный вой, покрывающий шум морского прибоя. В то время как центавры лижут свои раны, сердца их трепещут от восторга.

Вот понемногу звуки становятся звучнее, богаче и, наконец, стройная песня Питтины медленно поднимается к звездам среди ночной тишины. Сначала она поет о том, как солнце породило на свет сильное племя центавров, подарило им землю для того, чтобы они уничтожили на ней кровавые убийства. Прежде чем народ о шести членах покинул Восток, свою таинственную колыбель, убийства не прекращались в лесах и долинах. Уныние царствовало среди животных. Центавры напомнили им об их забытом родстве, под угрозой строгого наказания. Народ-царь запретил убийства любителям мяса. Он отдавал в их распоряжение только трупы больных и стариков. Таким образом было установлено родство между млекопитающими. Теперь они составляли одну семью, главными в которой были центавры, сыны солнца. Соединившись с фавнами, сынами земли, и с тритонами, сынами океана, они образовали тройственное племя благородных животных. Эти три племени были сестрами и правительницами. Конечно, не легко было восстановить мир сразу. Поэтому он еще часто нарушался. Иногда хищные звери возмущались и только суровое наказание поддерживало закон. Даже между народами о шести членах бывали страшные междоусобия из-за господства: тогда кровь лилась рекой, леса и луга покрывались трупами. Новый закон не запрещал войну. Он касался только мрачных и бесполезных убийств, уничтожал печаль слабых и укрощал чересчур разыгравшиеся аппетиты. Годы безжалостных убийств сменились годами мира, который иногда прерывался только честными битвами. Такое доброе дело было сделано на Земле центаврами. На минуту Питтина останавливается, чтобы перевести дух. Одобрительный ропот носится над белым берегом. Не одни центавры благодарят ее за пение. При первых звуках, издаваемых волшебной раковиной, понемногу показывается из воды народ с клейким телом и чешуйчатой спиной. Из леса, где они ночью резвятся, при фантастическом блике луны, появляются козлоногие. Они бесшумно опускаются на песок рядом со своими братьями. Все с восхищением внимают могучему голосу старухи, дивясь ее замечательной памяти и знанию слов и дел. Души их соединяются воедино, прославляя славу их расы.

Между тем старуха поднимается снова и начинает петь вторую песню.

Описав происхождение центавров, их величие и их труды, она поет теперь об их судьбе.

Очень давно, в незапамятные времена благодарные животные составляли одно племя и жили в далеких странах Востока, откуда появляется солнце, совершающее свой ежедневный путь по небу. Там текли реки, расстилались необозримые луга, где в изобилии центавры находили папоротник со съедобным корнем. Это таинственное растение во все времена года служило им пищей и поддерживало их силы. Затем вот что случилось. С гор, окружающих колыбель солнца, скатились целые массы снега и погребли все, что было живого кругом. Холодный ветер и лед уничтожили деревца, богатые плодами, луга, покрытые цветущими питательными травами, и реки, насыщенные рыбой.

Тогда гонимый холодом народ с шестью членами покинул замерзшие пустыни и, следуя за движением солнца уже под другими небесами, он снова нашел роскошную растительность, живительное тепло и питательные коренья. Через горы и долины фавны последовали за своими старшими братьями. С ними же и тритоны спустились по реке. Такова была судьба благородных животных, которые с незапамятных времен постепенно переселились. Проходя по земле из года в год, их царствование знаменовалось миром: их присутствие было залогом братства среди животных; оно всегда совпадало с теплым временем года. Когда же они уходили, мрачные убийства снова вступали в свои права.

Питтина замолкла. Вспоминая свою старинную дружбу, фавны и тритоны подвигаются ближе друг к другу. Под бледным небом, вокруг худой фигуры певицы, виднелась страшная смесь строгих торсов, жирных крупов, чешуйчатых спин и козлиной шерсти. Внимая пению Питтины, души наполняются сознанием величия прошлого и углубляются в мысли о таинственном будущем: каждый горит желанием коснуться своего брата и дыхания их смешиваются. Угадывая последние слова старухи, они теснее прижимаются друг к другу и трепет разом пробегает по их телам.

Питтина все поет.

Когда, следуя за солнцем в поисках питатьельных растений, центавры покинули холодные страны, позади их воцарился не толькол холод, но убийство и насилие. Почему же это? Разве потому, что после ухода правителей кровожадность проснулась снова. Нет, хищники приняли установленный закон и утратили всякую охоту к убийству. В лесах обитают более мрачные хозяева, чем дикие звери. Всюду, где центавры водворяли свое господство, они вынуждены были изгонять это племя «душителей». Со всех покинутых ими стран «душители» следуют за ними по пятам. Между тремя племенами есть разница. Центавры первые, благодаря их несравненной силе: они одни обладают шестью членами. Фавны отличаются тем, что их туловища покрыты козьей шерстью. Тритоны живут в водах, они имеют хвост, снабженный плавниками. Лицом все похожи между собой, имеют почти одинаковый торс и руки. Все они обладают умом, который помогает им думать и действовать заодно.

Из животных-царей «душитель» высок ростом. Но бледный цвет его лица, слабость торса и худоба его рук внушают жалость. Он настолько слаб, что его тело не покрыватся ничем.

Оно оканчивается такими же безобразными и грубыми членами, как тело макаки Фуля. Голый неспособный к быстрому бегу, не умеющий лазить, «душитель» имеет нрав еще более отвратительный, чем его наружность. Невозможно на них положиться ни в чем. Сегодня они обещают, а завтра уже нарушают данное слово. Подобно кабану Крубну, они наедаются доотвала всякими плодами и кореньями. Их страсть – это кровь Хотя они трусливы, убийство им доставляет удовольствие. Они пожирают еще трепещущее мясо, а насытившись, убивают снова. С радостью покрывают они свои члены кожей, содранной со своих жертв. Одетые таким образом, они легко переносят холод. Эгоисты и глупцы, они зарывают в землю своих мертвых, лишая хищников того, что им принадлежит по праву. Страдание вырывает крики из их грудей и нечистая вода струится из их глаз. Во все времена года они предаются любви, поэтому их раса быстро размножается. Ум их возмущается против ласки так же, как и против угроз. Злоба их невероятна, они часто бывают хитры и вероломны: поступки же их непонятны. Закон животных-царей неумолим. Он разрешает щадить диких зверей, когда они безобидны. Но между проклятыми и млекопитающими дружба невозможна.

У «душителя» только два брата: холод и смерть. Он не может жить там, где существуют центавры, он сам исключил себя из общего мира.

Со сверхъестественным усилием голос Питтины затягивает песню народа о шести членах:

– Среди тех, кто живет, центавры первенствуют, фавны и тритоны их братья. Им принадлежит солнце, земля и вода. Благодаря им царствует радость среди млекопитающих. Да будет проклят страх и смерть убийц. Убивай того, кто сам убивает! Пусть царствует мир среди всех!

Со страшным шумом все приподнимаются. Целый лес рук протягивается к бледным небесам и все в один голос повторяют священный закон:

– Убивай того, кто сам убивает! Пусть мир царствует среди всех!

Утомленная, с разбитыми членами певица опускается на песок. Вокруг нее волнуются тела. К сиренам, растянувшимся на песке, Сирикс и Пиулекс приближаются с любопытством. Клеворак, Пирип и Гургунд клянутся друг другу в вечной дружбе. Но вдруг огромная туча заволокла луну. Тени сделались темнее. Ветерок свежеет, наступает час сна. Гургунд хватает свою раковину и подносит ее к губам. Рог рычанием возвещает что час отъезда настал. Тритоны и сирены погружаются в пенистые волны: они снова появляются на поверхности, их звучные голоса произносят последний раз свой прощальный привет, затем все исчезают в ночной темноте. Последние фавны пробираются к опушке соснового леса.

Центавры медленно направляются к красным гротам. Они только сейчас почувствовали страшное утомление. Их члены двигаются тяжело, а глаза слипаются от сна. С наслаждением проникают они в свое убежище, которое защищает их от дождей и ветров, и бросаются на кучи душистых трав, которые служат им постелью. Скоро послышалось их ровное дыхание и вслед за тем храп более громкий, чем бесконечные вздохи моря.

Белая центавриха Кадильда улеглась на своем обычном месте. Она не переносит сильного запаха, идущего от распростертых здесь тел, поэтому каждую ночь ложится поближе к выходу, предпочитая переносить холод, чем спать рядом с остальными самками. Но сегодня ей не спится. Всевозможные чувства волнуют ее, в ушах еще раздаются воинственные крики. Острый запах крови наполняет ее ноздри. Под ее ногами еще трепещет живая масса. Треск костей еще стоит в ушах. Она видит свои до колен окровавленные ноги. Можно ли отмыть соленой водой всю эту кровь? Ей так хотелось бы, чтобы кто-нибудь ее успокоил и приласкал, как раньше, когда ей было только два года и она не покидала матери. Много дождей упало уже на землю с тех пор, как она лишилась Паддиахи, которая выкормила ее своей грудью. Кто приласкает теперь пугливую Кадильду? Сегодня произошло что-то такое, что польстило ее самолюбию. Слова Папакаля падали на ее душу, как роса на душистый мох.

«Чтобы видеть тебя, я готов страдать эти три дня!» – который раз Кадильда шепчет эти слова. Они имееют для нее какую-то неизъяснимую прелесть. Почему такие фразы редко произносятся центаврами? Она жаждет нежных слов, так же ласкающих слух, как мелодичные гимны… Пение Питтины прекрасно. При звуках ее голоса мертвые пробуждаются, далекие страны кажутся близкими, а прошедшее – настоящим. Слушая ее, Кадильда снова переживает далекие дни своего детства. В ее уме проносятся длинные переходы, горы и пропасти, пройденные ее племенем, пока они нашли приют у красных гротов. Все это дремало в ней.

Сегодня при звуках Питтининого голоса воспоминания просыпаются снова так же, как и страх перед проклятой расой.

Кадильда никогда не видала убийц, но она благословляла. певицу за то, что та не произнесла их настоящего имени: оно – символ смерти.

Никто из центавров не осмелится громко произнести это имя – человек. И сейчас еще Кадильда дрожит. Но сон, овладевший уже ею, тушит мысли и расправляет члены.

Луна выплывает снова из-за туч и медленно катится между бледнеющими звездами. Одна за другой волны бьются о серебристый берег, напевая свою однообразную песенку, возвращаясь в объятия безбрежного моря. Вдали виднеется розоватый купол дымящейся горы.

Все живое спит крепким сном.

Вдруг Кадильда очнулась от тревожного сна, полного ужасных видений. Проснувшись она приподнимается на руках и дико озирается. Темнота царствует в пещере, хотя у входа проникают уже желтоватые лучи. Начинается заря.

Утомленные центавры крепко спят Их длинные тела валяются на земле, а могучие груди вдыхают и выдыхают воздух. Неприятный запах, едва уловимый днём, делает атмосферу более тяжелой. Мысли Кадильды постепенно проясняются. Скоро все проснутся. Пробуждение центавров бывает всегда шумно: послышится грубый смех, похлопывание по ляжкам, с ними вместе проснется и Папакаль. Ей придется перевязывать его раны, видеть его страдания. Ее рука будет лежать в его влажной руке. Хотя он и не дорог ее сердцу, но вид этой смерти заставляет ее страдать. Ужасные мысли будут снова терзать ее мозги.

У нее явилось непреодолимое желание бежать от этого раненого, бежать от братьев и выкупаться в чистых лучах восходящего солнца. Кадильда потихоньку расправляет свое тело. То, что Клеворак приказывает – закон, и каждый обязан повиноваться ему. Но когда он молчит центавры вольны распоряжаться собой. Бесшумно центавриха поднимает свои копыта одно за другим. Осторожно ступая, она пробирается к близкому выходу. Поперек него лежит тело Каплама, он сторожит сегодня. Чтобы не коснуться его, Кадильда наклоняется и отодвигает белый кончик его хвоста. Перепрыгнув через него в три прыжка, она снаружи. Отряхнувшись, чтобы сбросить с себя песок и соломинки, которыми покрыта, она пальцами разглаживает свои спутавшиеся волосы. Затем, откидываясь назад, она потягивается, зевает, с наслаждением вдыхает живительный воздух. Позади вечно зеленых сосен и гор, торжественно возвышающихся над ней, отец-солнце еще не появлялось, хотя неясные лучи говорят о его приближении. Напротив такой же розоватый луч отражается в утреннем тумане, покоящемся на волнах.

Море, все серое, тихо лепечет, как маленький новорожденный центавр. Кое-где пробегает небольшая рябь. Огромные скалы походят на сраженных мамонтов. Птички сладко спят в ветвях. Леса молчат.

Только одна Кадильда видит торжественное пробуждение сияющего дня.

Вдруг дрожь пробегает по телу центаврихи. Может быть, ей немного холодно под этой утренней свежестью, а может быть, ее охватил ребяческий страх перед тишиной, царствующей кругом. Она встряхивается, делает прыжок, поглядывает направо и налево, склоняет голову снова вздрагивает потом, испустив крик, похожий на крик чайки, она бешено бросается бежать по берегу. Целое облако белокурых волос и белый хвост развеваются позади нее. По временам она оборачивается, кричит и снова пускается бежать. По мере того, как она скачет теплота благотворно действует на ее члены и радость наполняет снова ее серце. Но куда же она пойдет? Инстинктивно она направляется на юг, как раз в противоположную сторону от того места, где вчера происходило сражение. Вдруг новая мысль увлекает ее. Она пойдет вдоль берега, ведущего прямо к Лебединой реке, потом поднимется вверх по реке и углубится в леса. Давно уже центавры не были в той стороне, никто не потревожит одиночества белой центаврихи а она так его жаждет, ее гложет любопытство увидать эти еще невиданные ею страны. Никто не испугает ее: разве она не дочь повелителя Клеворака?

Замедленным шагом Кадильда минует каменистый лес, которым кончаются красные гроты. Она осторожно пробирается между глыбами гранита, избегая ставить копыта на вязкие водоросли. По временам она погружается по колено в лужицы соленой воды, покрытые разноцветными травами, отливающими перламутром. Рыбки, которые живут между скал, убегают при ее приближении. Вода струится между камешками. Живительный запах моря ласкает ноздри.

Кадильда быстро минует скалистый берег. Ее ноги снова касаются песка. Теперь южный берег тянется далеко, исчезая на горизонте. Лебединая река еще не видна, она кажется едва приметным серебристым пятном. Вдруг яркий луч солнца сверкнул над елями и осветил красные скалы, бросающие на берега огромные тени. Птички пробуждаются и поют. Над волнами носятся бакланы, то опускаясь в воду, то снова подымаясь на поверхность с трепещущей рыбкой в клюве. Перед цен- таврихой далеко расстилается открытое пространство, оно опьяняет ее. Она испускает пронзительный крик, хлопает в ладоши и снова несется вперед. Копыта ее едва касаются земли, она разгоняет бекасов, которые при виде ее растерянно разбегаются.

Кадильда улыбается радостному дню, она несколько раз запрокидывает свой бюст назад так ловко, что хвост ласкает ей лицо, потом она снова разражается звонким смехом и, удваивая скорость, летит, летит, преследуемая целой тучей своих волос, позолоченных солнцем. Лебединая река спокойно течет, смешивая свои спокойные воды с беспокойными волнами моря. Запыхавшаяся центавриха останавливается на откосе, покрытом песком. Позади нее красные скалы кажутся какими-то привидениями, потонувшими в утреннем тумане. Кадильда радуется своему одиночеству. Чтобы освежиться, она погружается в воду по колено, по низ живота, а потом разом опускается вся и выходит мокрая подобно тритону. Ее усталость сразу исчезает. Отец-солнце скоро высушит ее. Развеселившись, она опять пускается в путь. Теперь ее путеводитель – река. Она лениво вьется между берегами и исчезает постепенно между двумя занавесками из зелени.

Величественным шагом Кадильда идет вдоль светлой реки, она с любопытством осматривается кругом. Скоро морские ели сменяются более разнообразной и менее мрачной растительностью. Ольхи и ивы своими кудрявыми верхушками щекочут спокойные воды реки. Откосы покрыты тростниками и кувшинками. Водяные курочки тяжело подымаются ей навстречу. Разноцветные птицы гоняются за бабочками. Белые лебеди величественно плавают среди этой роскошной и спокойной природы. Кадильда забывает о так удручавших ее образах. Ее опьяняют ароматы. То идя по берегу, то преследуя какое-нибудь насекомое, она ломает лианы и кусты терновника. Вдруг на холмике, покрытом мхом, она различает потешный силуэт кролика. Он присел на задние лапки и двигает ушами то вправо, то влево. Кадильда зовет его дружеским свистом. Но Тютюль, как родился, так и умрет недоверчивым.

Он дрожит. Один прыжок и он исчезает в своей норке.

Хитрая Кадильда садится около норы таким образом, что ее не видно и запах тела не выдает ее присутствия.

Как только дрожащий носик Тютюля появляется снова, она опускает свою руку на его пушистую шею. Выпрямившись, она поднимает его за уши, близко подносит к своему лицу. Он должен знать дочь властителей и понять, как неоснователен его страх. Но напрасно Кадильда старается успокоить Тютюля ласками и словами, все напрасно. Он очень напуган. Его глаза скачут в своих орбитах. Все тело дрожит и конвульсивно бьется Он предчувствует смерть.

Наконец Кадильда сжаливается над ним. Она проводит рукой по его коричневой шерсти и ставит обратно на землю.

– Будь счастлив, братец, – говорит она.

От ужаса Тютюль не двигается.

Прежде, чем он приходит в себя, центавриха снова углубляется в чащу. Он следит глазами за ее исчезающей фигурой и очень удивлен тем, что еще живет.

Наконец Кадильда чувствует, что устает, ей хочется пить. Когда нужно, центавр может обходиться без пищи, не утрачивая своих сил. Но разноцветные ягоды, выглядывающие из травы, возбуждают жадность девушки. Время плодов только что начиналось, ни оливки, ни виноград, ни миндаль, ни апельсины с их блестящей зеленью, ни один из этих плодов, столь любимых центаврами, не растет на влажных берегах Лебединой реки.

Но мох уже покрыт красными ягодами земляники, кусты смородины протягивают свои аквамариновые ягоды.

Кадильда выбирает самые спелые кисти, отправляет их в рот и снова углубляется в лес за ними на поиски. Наевшись их розовыми и белыми плодами, она начинает зевать, их кисловатый вкус опьянил ее. После сна ноги понесут ее с большей легкостью. Кадильда делает несколько шагов среди папоротников: они ей по грудь. Бросается на это мягкое ложе, вытягивается и засыпает. Вокруг нее папоротники снова смыкаются.

Очнувшись от своего укрепляющего сна, Кадильда несколько секунд не может прийти в себя. Над ее головой по веткам гоняются белки. Центавриха восхищается их ловкостью и грацией, любуясь блеском живых коричневых глаз. Вдруг они останавливаются, вытягивают шейки и как будто прислушиваются. Глаза их выражают тревогу. Точно по сигналу, они бросаются между листвой, скачут с ветки на ветку и вдруг исчезают.

Не двигаясь, Кадильда прислушивается. Какой зверь так напугал этот маленький рыжий народец?

Тонкий слух центавров позволяет ей сразу угадать, какого рода животное двигается по земле. Среди неясного шума леса она отчетливо слышит шаги. Несмотря на то, что она приникла к земле, ее ухо не в силах определить идущего. Слух Кадильды изощряется, от удивления ее глаза делаются круглыми. Или она лишилась рассудка, или незнакомец ступает двумя ногами. Но его шаги не походят на резкое постукивание копыт Пипира, ни на легкие шаги макаки Фуля, когда тот иногда спускается на землю…

Теперь неизвестный в трех шагах от нее. Папоротник, под которым она прячется, слегка шевелится. Из любопытства она приподнимается, смотрит и испускает крик ужаса. Перед ней существо, которое раньше она никогда не видела. Рост его почти такой же, как и у нее, он стоит на двух ногах. Но его слабый вид не может сравниться с ликующей силой фавнов. С плеч до самых ляжек его покрывает мех. Все остальные члены и лицо лишены шерсти. Они покрыты розоватой кожей, как тело молочной свиньи. На лбу он не имеет рогов, которыми мог бы защищаться. Сейчас все его подвижное

бледное лицо выражает испуг. Два светлых глаза, похожие на морскую волну, придают ему выражение мягкости и печали. Но его худые и хрупкие руки неспособны удавить врага или бросить палицу. Ноги не защищены копытами, на них нежная кожа и благодаря терновнику они в крови. При виде центаврихи незнакомец тоже вскрикивает и бросается назад, намереваясь бежать. Но так как она остается неподвижной, то он с любопытством принимается ее рассматривать. В правой руке он сжимает жалкую дубинку, которую Кадильда могла бы раздавить между пальцами. Несмотря на то, что превосходит его ростом, Кадильда не думает бросаться на него. Но вот их изумление проходит: тронутая его слабостью, она хлопает в ладоши и смеется. Незнакомец делает то же: ударяет своими ладонями одну об другую и, полуоткрыв тонкие губы, издает рычание. Смягчая свой голос, центавриха спрашивает: как твое имя? Откуда ты родом? И следует ли он законам Клеворака? Незнакомец внимательно прислушивается. Лицо его выражает недоумение. Он качает головой и, в свою очередь, принимается говорить, но язык его криклив и непонятен. Жестами он ей показывает Восток и Запад, двигает руками, кричит еще громче и, наконец, ждет ответа. На такое безумие центавриха только пожимает плечами. Может быть, несмотря на слабость ума, незнакомец сумеет выговорить ее имя. Указывая пальцем на свою грудь, она произносит: «Кадильда». Двуногий понял: указывая на нее пальцем, он повторяет: Кадильда. Затем, поворачивая его к себе, он выговаривает: Нарам. Звучный как труба голос девушки повторяется за ним: Нарам. Затем оба тычут друг друга пальцем и бесконечно повторяют: Кадильда, Нарам.

Объяснившись таким образом, они делаются более близкими друг к другу, поэтому оба хлопают в ладоши и громко смеются. Потом Нарам как будто снова спрашивает. Звуки так быстро следуют один за другим, что от них кружится голова. Заметив, что центавриха все молчит, он поднимает голову, выпячивает нижнюю губу и подносит к ней согнутые в виде раковины руки. На этот раз Кадильда поняла. Нарам хочет пить. Ее сострадание пробуждается вновь. Ведь река в двух, трех шагах

отсюда, а несчастный не чувствует ее присутствия. Такой слабый и глупый, какая судьба его ожидает! Центавриха грудью раздвигает папоротник, кусты смородины и делает знак Нараму следовать за ней. Но обернувшись, она вдруг видит, что он неподвижен, рот его открыт, и глаза готовы выскочить из орбит. Начиная с головы и кончая хвостом, он с изумлением ее осматривает. Тогда Кадильда смеется. Неужели он думает, что она, как и он, имеет две худых ноги, покрытые мягким мясом.

Перед могучей центаврихой, стоящей на мускулистых ногах с твердыми копытами, незнакомец кажется еще более хрупким и бледным.

Но вот он на что-то решается. Делая два шага вперед, он протягивает руку и кладет ее на бедро девушки. Кадильда дрожит и отодвигается. Как должно быть велико нахальство Нарама, если он без разрешения осмеливается дотрагиваться до дочери повелителя? От прикосновения к его гладкой коже страшное отвращение наполняет сердце центаврихи: точно она дотронулась до только что убитого тела. Она приказывает ему более грубым голосом:

– Не трогай меня.

Но Нарам не слышал ее. К великому ужасу центаврихи его тело теперь совсем голо, оно такого же белого цвета, как и остальные его члены. В правой руке он вертит ту самую шкуру, которая только что его покрывала. В то время, как пораженная этим чудом, она переводит глаза с тела на кожу, которую он сорвал, ища на нем следы ран, незнакомец приближается, снова жестами приглашая подойти. Изумление Кадильды так велико, что она не бежит, когда Нарам ложится на ее бока и ощупывает нижнее плечо. С непобедимым упорством ее глаза прикованы к глазам незнакомца. Их голубоватый блеск поражает ее. Она забывает оттолкнуть страшную ласку. Но вот возмущенная девушка отскакивает. Незаметно Нарам наклонился и той самой шкурой, которую только что снял, он запутывает ее передние ноги, но так странно, что Кадильда подпрыгивает, чувствуя, что все ее движения стеснены. Одним взмахом она освобождается от пут. Гнев сверкает в ее глазах. Чего хочет это создание, которое она может шутя уничтожить? Но Нарам не смущается. Он подносит два пальца к губам и издает протяжный свист, затем спокойно смеется и снова говорит с ней своим крикливым голосом, к которому ухо девушки уже постепенно начинает привыкать. Центавры не выносят долгого умственного напряжения. Скоро мысли Кадильды начали путаться в ее голове. Машинально она устремляет глаза на рыжее руно, которое незнакомец подбирает с земли. Никогда еще Кадильда не встречала подобного Нараму. Центавриха поднимает голову, озирается. Свист, похожий на свист Нарама, раздается в лесу. Его братья приближаются. Каковы их намерения? Нарам снова подносит пальцы к губам, свистит и подходит к Клотильде: в его руках висит та же шкура. Вытянув шею и расширив ноздри, Кадильда вдыхает ее странный запах…

Крах! Девушка испускает крик ужаса и отскакивает назад. Смерть! На руке Нарама смерть! Запах, распространяющийся от висящей кожи, мрачный запах крови Дхали, рыжей антилопы. Но в таком случае?.. Вдруг ужасная песнь Питтины раздается в ушах Кадильды. Она вся дрожит. Между тем свист слышится снова, совсем близко, около нее, листва трещит. На зов Нарама бегут его братья… его братья с такой же белой кожей, голубыми глазами… Его братья, эти проклятые. Одно имя их есть уже оскорбление…

С ворчанием Кадильда бросается в чащу. Под ее ударами кусты трещат Она беспорядочно несется. Кустарники раздирают ей кожу и вырывают целые пряди волос. Что ей до этого! Одна только мысль царит в ее душе! Бежать, бежать во что бы то ни стало. В ее ушах еще звучит ужасный сигнал убийц. Она удваивает усилия. Река уже недалеко. Вот перед ней открывается берег. Кадильда все летит… Запыхавшись, вся покрытая потом, она бросается на песок. Неподалеку возмышают- ся массы красных скал, освещенные лучами заходящего слолнца. На лиловатом горизонте не видно туч. Море издает приятный запах, оно напевает вполголоса, а волны монотонно шумят, ветерок нежен. От этого сердце центаврихи успокаивается. Волнение ее утихает. В ее уме рождается вопрос: что расскажет она братьям о своей встрече? Когда ужас охватил ее, ни одно сомнение не тревожило ее души.

Если она расскажет все, центавры объявят войну и ринутся к Лебединой реке, чтобы истребить «проклятых». Кадильда колеблется. Какой-то стыд удерживает ее. Она не в силах рассказать о своем приключении. Если ее спросит центавриха, она не солжет. Уже теперь она страдает от мысли, что ей придется сознаться, как она увидала Нарама, как они старались понять друг друга и как рука убийцы лежала на ней. Уже теперь ее раздражает грубый смех, который вызовут ее рассказы среди центавров, и шутки Харка, Кольпитру и других самцов. Невзирая на проклятия Питтины, при мысли об убийствах сострадание наполняет ее сердце. Конечно, старуха называла убийц. Но теперь Кадильда увидела их слабые члены. Большинство зверей превосходят их силой и ловкостью. Несмотря на всю их хитрость, они не могут причинить ни малейшего вреда животным-царям. Воспоминание о вчерашней битве еще печалит Кадиль- ду. Вдруг она затыкает уши. Ей кажется, что она уже слышит, как трещат кости Нарама под огромными копытами Кольпитру… Наконец, она решается. Она не прольет крови нечистых и не будет вмешиваться в их судьбу.

Успокоенная Кадильда поднимается, моет свои ноги, приглаживает волосы и медленно возвращается к красным скалам. Она снова переходит скалистые утесы. Сегодня часть центавров под предводительством Гекема отправилась за рэки, остальные же целый день слоняются под соснами.

Так как солнце уже скоро сядет, все спустились на берег.

Сидя на песке, центаврихи снимают со своих волос остатки листьев и колючек, с помощью воды и песка они смывают грязь, которая покрывает их ноги и животы. Старательно выискивают друг у друга блох, которые щелкают у них под ногтями. Некоторые из самцов состязаются в беге и прыжках. Другие же собрались вокруг противников и восхищаются их ловкостью. Постепенно Харк и Кольпитру повалили всех своих братьев и теперь стояли лицом к лицу, всячески стараясь сбросить друг друга на песок. Много раз Кольпитру обрушивался всей своей тяжестью на рыжего центавра и этим заставлял его

сгибать свой хребет. Но каждый раз Харк ловко освобождался из его объятий. Пот тек по их грудям. Жилы на шеях надувались. И стоя лоб ко лбу, тело к телу, со скрестившимися руками, борцы упорствуют. Понемногу под влиянием этой борьбы их дикие умы возбуждаются. Они же бросаются друг на друга с гневным ворчанием. Клеворак водворяет мир. Ни Харк ни Кольпитру не смеют его ослушаться. Их взоры смягчаются, и они расходятся, направляясь к морю, чтобы выкупаться там перед отдыхом. Никто из ее братьев не вопрошает девушку. Патернель рад увидеть ее снова. Но центавр не любит предаваться малодушным ласкам. Он гладит белокурые волосы своей дочери и указывает пальцем на Папакаля, который сегодня уже много раз желал ее видеть. Раненый лежит на ложе из водорослей при входе в их красные скалы. Центавриха подходит к нему. Но под влиянием боли и лихорадки он не видит ее. Тяжкое дыхание вырывается из его груди. Кровавая слюна течет изо рта. Его тело издает ужасный запах гниющей крови. С отвращением Кадильда смотрит на старую Хурико, которая приложив свои губы к его ранам, хочет высосать находящийся в них яд. При виде этой картины, ее душа возмущается и она уходит. Когда, наконец, спускается ночь, Кадильда ложится на прежнем месте, поодаль от своего народа. Точно так же, как вчера, множество мыслей теснится в ее голове, она прогоняет сон. Перед ее глазами проносится сегодняшняя встреча со всеми мельчайшими подробностями. Вот бледное тело Нарама с его хрупкими членами; голос незнакомца еще звучит в ее ушах, и она видит тот момент, когда он произносит ее имя: «Кадильда». Губы девушки шевелятся и она повторяет: «Нарам». Ей вспоминается, как его нежные руки коснулись ее бедер и он устремил на нее свой сверкающий взор. Тогда Кадильда вздрагивает, конечно, от ужаса.

Уже несколько раз три племени видели, как роскошь осени сменилась скучными дождями. В обнаженных лесах холодные ветры зимы крутят засохшие листья. Все живое прячется в чаще, все еще зеленой, или в лесах, где дубы, сосны, оливки, апельсины долго сохраняют свою листву; центавры, уныло бродящие под обнаженными дубами, ольхами и каштанами, в течение долгих недель слышат только крики волков да кабанов. Но скоро воздух снова потеплеет. Ветер веселит животных и покрытые пестрыми цветами лужайки, оживляет ветви деревьев. Еще редкие лучи солнца помогают расцвету весны. Лес снова одевается в свои обновленные зеленые одежды, птички, весело щебеча, строят свои гнезда. На коврах, покрытых новой травой, фавны возобновляют свои танцы.

При приближении летнего солнцестояния, когда прелестные цветы сменяются поспевающими плодами и ягодами, повелители чувствуют, что кровь в их жилах зажигается священным огнем размножения и бока их дрожат от желаний, и сверкающие глаза самцов прикованы к округленным формам самок, вздрагивающих под их взглядами. Когда орда народа с шестью членами возвращается с полей рэки, то их парочки часто сворачивают в сторону от обычной дороги. С нервным хохотом самки бросаются в чащу Самцы не отстают от них. Они долго гоняются друг за другом то убегая, то постепенно приближаясь, пока, наконец, пойманные, запыхавшиеся самки отдаются самцам… Потом, когда спускается ночь, оба ищут убежища в гротах, приветствуемые благосклонными взглядами стариков.

Но в этом году Крепс и Хурико, следуя за своими братьями, с неудовольствием качают головами. Вспоминая о прежних временах, они печалятся о том, что старинный пыл расы значительно охладел. Когда-то в это время парочки дюжинами уходили в чащу, ища там приюта для своей любви. Каждый самец охотно приближался к самым красивым центаврихам. Они же считали стыдом удаляться до тех пор, пока движение новой жизни внутри них не предскажет им рождения нового существа следующей весной. Все старики могут это подтвердить, что в старину приходилось по три и четыре рождения в год. Таким образом размножалось племя. Хурико сама произвела на свет восьмерых маленьких центавров. Двое были от Крепса. Улыбаясь, старики бередят прежние воспоминания, хотя, очень много лет прошло с тех пор. Теперь же все переменилось. Конечно, огонь желаний еще кипит в мозгу центавров. Они охотно приближаются к самкам, избегая буйных игр. Но никто уже из них не приходит в неистовство, добиваясь расположения красавиц. Хурико вспоминает, как она, из каприза или предпочитая ласки Клеворака, отказала однажды Крепсу и помчалась через степь. С каким бешенством самец бросился по ее свежим следам! В чение нескольких часов она ускользала от него. И когда, наконец, обессилев, она почувствовала, что колени ее сгибаются, обернувшись к нему, она закатила ему здоровенную пощечину и принялась его кусать. Тогда огромные руки Крепса зажали ей рот, скрутили руки и бросили на мох. Из этих объятий произошел Каплам.

Теперь же все делается иначе: когда капризные центаврихи возбуждают желания самцов, то они не знают, как их победить. Вместо того, чтобы взять их силой, они напрасно тратят слова, умоляют, печалятся, ждут и забывают. Прежде самки отказывали только из притворства или по робости, теперь же они очень часто бывают искренни: они упорно не выходят из средины орды и относятся презрительно к жгучим словам своих братьев. Крепс и Хурико снова качают головами, между тем как их взоры обращаются на толпу центаврих, которые толпятся около Кадильды. Там их дюжина и притом самых красивых. Но напрасно Хайдар, Харк и Каплам, самые сильные из самцов, атакуют их улыбками, страстными речами и многообещающими жестами. При одном взгляде на них, старое сердце Хурико трепещет. Но молодые дурочки даже не хотят их слушать. Тогда Крепс выражает свое мнение: во всем виновата Кадильда. Так, она первая уже несколько лет отказывается от любви. Еще не слыхано, чтобы центавриха в ее годы, такой редкой красоты, оставалась так долго невинной. Каждое лето она отказывает прекрасному Хайдару. Униженный этим поражением, он пренебрегает другими и все худеет. Остальные следуют ее примеру. Но вот невероятная вещь: уже два сезона, как ни одна из центаврих не рожает А между тем, после смерти Папакаля хищники уже несколько раз пожирали тела центавров, последнее было тело Питтины, в одно зимнее утро ее нашли мертвой. Тогда Хурико заявила: «Если самки не будут производить потомство и каждый год кто-нибудь из народа будет умирать, то сила центавров падет».

Справедливость этого замечания поражает Крепса, но, взглянув на толпу центавров, он успокаивается. Старуха недовольна. Если самки будут еще упорствовать в своем безумии, то народ, наверное, будет уменьшаться. Нужно, чтобы Клеворак издал распоряжение. Кадильда

его дочь. Он имеет двойное право ей приказать. Он должен заставить ее отдаться Хайдару. Другие сделают так же, как она, тогда как теперь беременна только одна Мимит. В будущем году несколько маленьких центавров явятся на свет. Но вот уже видны красные утесы. Яростный взор старухи пробегает по рядам самцов и самок. Сегодня они все тут. От отвращения Хурико надувает щеки и плюется. Клеворак приближается к ней. Годы пощадили его торс. Только волосы поседели еще более и борода еще ниже спускается на мускулистую грудь.

– Старая Хурико, почему ты сердишься? – спросил он.

Разгневанным жестом старуха указывает на центавров, рассыпавшихся по лужайке. Молодые самки уселись все вместе в отдалении, другие лениво валяются на песке. Самые горячие самцы состязаются в борьбе и прыгании. Все позабыли о своем назначении во время солнцестояния.

– Клеворак, – сказала старуха, – я печалюсь о том, что молодые разлюбили любовные ласки.

Лицо вождя хмурится, и он машинально скребет свои бока. Хурико дает волю своим жалобам: она говорит о суровой сдержанности самок, о мягкости самцов и о том, что смутно угрожает их племени. Так как вождь не отвечает ей ни слова, то она визжит, тряся своей костлявой головой:

– Берегись, Клеворак, сила твоего народа может уменьшиться и настанет время, когда последние центавры будут печально блуждать по лесу, пока их белеющие кости не покроют землю.

Повелитель приходит в ярость и пожимает плечами. Он не может ничего сделать. Предки не оставили никакого закона, который предписывал бы законы любви.

Старуха продолжает:

– Все это от Кадильды, она первая оттолкнула самцов. Клеворак должен победить ее гордость, когда она согласится, все поступят так же, как она, и опасность будет устранена.

Но так как вождь все молчит, Хурико добавляет:

– Позор падет на твою голову, Клеворак, если

ослабевшие центавры падут, подавленные численностью «убийц».

Молния гнева сверкает в глазах вождя. Старуха понимает, что зашла слишком далеко, но она упорствует, чтобы подстрекнуть Клеворака: он это прекрасно понимает. Он глубоко задумывается, точно разговаривая сам с собой, и шепчет:

– - Ты рассудила разумно. Я прикажу. Вечером, в то вдемя как самцы, рассыпавшись по песку, предаются обычным играм, он приближается к одинокой Кадильде и говорит ей:

– Дитя, слушай то, что я тебе скажу. Она послушно склоняет голову. Тогда вождь начал говорить. Слова с трудом вырываются из его горла. Он передает ей разговор с Хурико и хвалит их мудрость. Противно природе, чтобы центавриха упорно избегала приближения самцов. Самый красивый из них, Хайдар гоняется за ней уже три сезона. Если из каприза она не хочет его, то пусть выберет другого. Необходимо, чтобы к следующему году она родила будущего вождя.

Клеворак почувствовал, как дрожат бока его дочери, и среди ночной тишины раздается ее решительный ответ:

– Никогда!

Лицо вождя выражает гнев: смеет ли родная дочь ослушаться его повеления? Ему тяжело приказывать. Он спрашивает ее и в голосе его звучит угроза:

– Не хочешь ли ты меня ослушаться? Завтра я не поведу свой народ на поля с рэки, но на следующий день ты удалишься в сторону от дороги, и Хайдар последует за тобой.

Не глядя на отца, с кротким лицом девушка ответила:

– Твоя дочь не ослушается твоих приказаний, пока она жива. Но Клеворак не может повелевать мертвыми. Послезавтра на восходе солнца я скорее брошусь с вершины красных утесов, чем отдамся ласкам Хайдара.

Удивление смыкает уста Клеворака. Никогда подобные слова не срывались с губ центавра. Смерть – это естественный конец жизни, когда

силы живого существа слабеют. Ум Клеворака смущен. Он в затмении.

Не говоря ни слова, он покидает девушку и направляется к гротам.

На следующий день на горе произошло важное событие. Бурая Мимит стонет и корчится на песке. Старухи собираются вокруг нее, и, по некоторым признакам, роды начинаются. Через несколько минут сила солнца оживет в новом существе. С завистливым рычанием самцы поздравляют Харка, хотя рыжий великан и притворяется равнодушным, но горделивая радость и беспокойство волнуют его жесткую грудь.

В старину роды не считались важным событием. Но самый младший из центавров Клон скоро будет совсем взрослым: остальные же, родившиеся после него, все умерли, прежде чем были в состоянии пастись, и за эти два года ни один не появился на свет. Поэтому-то вся орда с нетерпением ожидает торжественного момента. Иногда кто-нибудь из играющих приближается к входу в грот, где находится Мимит. Вокруг нее расположились старухи. Те, которые отправились собирать плоды, просили позвать их в критический момент.

Песок разлетается под копытами Клеворака. Он отворачивает взоры, в которых отражается буря, когда они падают на белокурую девушку. Одна Кадильда остается равнодушной. Ее не интересует появление маленького существа. Мысль рисует ей того, кто его произвел, и отвращение сжимает ей губы.

В душе она твердо решила исполнить то, что сказала вчера. Чтобы остаться одной со своими мыслями, она погружается в море и созерцает свое слабое отражение в спокойных волнах. Бесконечная грусть давит ее, она вспоминает о слезах, которые текли из ее покрасневших глаз в тот вечер, когда она в последний раз видела маленького Нарама. Вода бьется около нее.

Из глубины пещеры вдруг послышались болезненные крики. Самцы собираются у входа. Клеворак тоже на ногах. Даже Кадильда выходит из воды и приближается.

Появляется старая Бабидам, она прикладывает палец к губам. Скоро новорожденный увидит свет, и

Клеворак примет его из рук Хурико, чтобы показать его самцам. Центавры ждут в молчании. Стоны Мимиты продолжаются без остановки, прерываемые резкими криками.

Вдруг раздирающий крик заставляет всех поднять голову.

Старый Крепс доволен: он узнал крик матери. Скоро удивленный маленький центавр будет пробовать на песке свои дрожащие члены.

Его назовут Карам. Наконец молчание делается серьезным. Крики продолжаются. Шепот пробегает по рядам. В темноте появляется фигура Хурико, матери народа. Она держит какое-то длинное тело. Громкий смех раздается среди центавров. Они ударяют в ладоши. Харк раздвигает братьев и бросается вперед. Но он вскрикивает и отодвигается.

На худых руках старухи лежит безжизненное тело. Она кладет его на песок к ногам Клеворака и дрожащим голосом произносит.

– Клеворак, скрепи свое сердце. Глаза новорожденного не увидят солнца!

Пораженные и задумчивые центавры созерцают слабые формы маленького. Клеворак поднимает его кудрявую голову своей ладонью и снова опускает ее на песок. Изнемогающий Харк стонет, закрыв лицо руками. Его горе находит отклик в сердцах его братьев, которые не знают, как его утешить.

Из грота несутся другие стоны. С искаженным лицом, ломая руки, Бабидам появляется снова. Несчастная, она должна быть вестницей другого горя!

– Укрепи свое сердце, Клеворак: глаза Мимиты не увидят больше солнца!

Позади нее, заплаканные, появляются другие центаврихи. Они несут тело Мимит и кладут его осторожно на песок, рядом с ее крошкой.

Все холодеют от ужаса. Душа Клеворака полна страдания. Одним жестом Харк отталкивает самок; он становится на колени около трупов и обнюхивает их. Затем, сжав кулаки, он поднимается, разражаясь проклятиями. Он проклинает старух, которые ухаживали за Мимитой, проклинает новорожденного, саму Мимиту и любовь. Оскорбления сыплются с его губ. Он грозит Хурико задушить ее своими собственными руками и оскорбляет даже Клеворака. Безумие разжигает его мозг. Уже самцы готовятся защищать старых от его выходок. Но вдруг гнев его принимает другую форму. Растянувшись во весь свой колоссальный рост, с поднятыми кулаками, он оскорбляет солнце. То сгибаясь, то разгибаясь, он поднимает огромные камни, и изо всех своих сил бросает их в светило, изрыгая целые потоки ругательств. Затем с пеной у рта, вырывая свою бороду, он катится на песок. Такое поведение недостойно центавра, который должен уважать порядок вещей. Но никто не пробует урезонить Харка.

Четверо самых сильных, печально поднимают тело Мимит, двое других берут маленького и несут их на опушку леса, чтобы по закону тела их служили пищей для диких зверей. Но когда Харк видит, что они положили свою ношу, то он прогоняет их и сам ложится около обоих трупов. Он держит в руках дубину и горячими от горя глазами осматривает окрестности. Под влиянием отчаяния Харк преступает повеление вечного закона, с ужасными проклятиями он объявляет, что никому не позволит коснуться руками тела Мимит и Карама. Его страдание так велико, что душа его предается безобразным страстям «убийц».

Клеворак не перечит ему. Завтра Харк образумится и покорится закону. Хищники подождут двадцать четыре часа угощения, на которое имеют право.

Какая-то темная туча пронеслась в веселых сердцах народа-царя. Их разговоры уже не блещут привычным весельем. Игры покинуты. Плоды кажутся безвкусными. Они перекидываются отрывистыми словами

До самого захода солнца Клеворак лежит один на берегу. Его взор утопает вдали. Он напрягает весь свой ум, стараясь проследить течение своих мыслей. Вдруг чей-то голос раздается над его ухом:

– Отец и вождь, ты все еще настаиваешь на том, чтобы завтра, возвращаясь с поля, я отдалась ласкам Хайдара?

Девушка не говорит ничего больше. Но выражение ее голоса серьезно, и Клеворак понимает смысл ее слов.

Его сердце тронуто. Не отвечая, он прячет лицо между ладонями, и все его тело трясется от конвульсивных движений.

Белокурая центавриха опускается на колени, обвивает свои руки вокруг его шеи и кладет свою голову к нему на плечо. Старый центавр чувствует тяжесть прожитых лет на своей побелевшей голове и жаждет заснуть тем великим сном, каким спит Мимит и ее маленький. Так же сделают и все остальные. Тогда центавры перестанут существовать. Эта мысль, еще вчера казавшаяся чудовищной, уже не пугает его больше и не покидает его ума. Он делает над собой усилие.

– Нет, Кадильда, никогда я не буду заставлять тебя любить против твоего желания. Ты же скажи мне, почему желания самцов возбуждают в тебе такой ужас?

В голосе вождя не слышно ни малейшей грубости. Наоборот, в нем звучит непривычная нежность. Кадилб- да ближе подсаживается к нему и старается отрывистыми фразами объяснить ему то, что происходит в ней и против чего она не в силах бороться. Она ему рассказывает о том отвращении, которое возбуждает в ней грубость самцов, их сомнительный и вздорный характер, их покрытые шерстью члены, их толстая кожа и сильный запах, распространяющийся от их тел.

Прошло несколько дней. Теперь долина исчезла. Перед ними ужасная смесь грязи, тины, оторванных скал, разверзнутых пастей земли, одна из которых, выброшенная на поле, покрытое рэки, погребла его навсегда. По склонам гор, вслед за лавинами, последовал и ледник. Только четыре дня тому назад вдали виднелись их дремлющие вершины. Теперь же белые языки уже не отделены от них пропастями, они сверкают совсем близко. Их дыхание несет смерть. Ничто не может испугать народ с шестью членами. Но при виде этого разрушения у самых храбрых стучат зубы и подгибаются колени. Но вот ветер успокаивает их. Огромные облака несутся по небу, точно гигантские хищные птицы, готовые броситься на них. Тусклое солнце мрачно сверкает на неузнаваемом небе. Если завтра новая катастрофа даст волю враждебному могуществу, то, что осталось теперь от лесов, будет поглощено, и несущие смерть ледники

протянутся до самых красных скал. Тогда настанет конец народу-царю. Страх победил их: в их испуганных умах он убивает всякую мысль. С беспомощными криками центавры поворачивают и обращаются в бегство. Клеворак не старается удержать их, его собственное мужество исчезло при виде панического страха его братьев. Через рассеянные повсюду глыбы, раскрытые пропасти, вырванные с корнями деревья, через утесы, кустарники и озера, через потоки несутся центавры, сталкиваясь, падая и поднимаясь снова. Зацепившись, они вырываются и несутся в диком галопе. Забыв также о мучившем их так сильно голоде, окрыленные одним только желанием выбраться как можно скорее из этого хаоса и очутиться вновь среди знакомой обстановки, они все бегут вперед; никто не останавливается, даже чтобы поднять валяющийся плод: страх придает силу голеням. Но вот, наконец, перед ними море. Но его берега они не считают надежным убежищем. Изнемогающие, со струящимися по телу потоками, покрытые грязью, с окровавленными руками, из-за колючего кустарника, с разбитыми от падения коленями, центавры толкутся у входа в грот. Здесь над скалами они найдут надежный приют. И вот, молча прижимаясь друг к дружке, убитые страхом, страданием и усталостью, они засыпают, наконец, тяжелым сном под вечный ропот моря.

На расстоянии дня езды, на севере красных гротов, виднелся остров тритонов, отделенный от моря небольшим болотом. Во всю ширину острова тянется высокий забор из гранита; на вершинах чайки построили свои гнезда, со стороны, обращенной к земле, виднеется тихая бухта. Волны тихо плещутся на мелком песке. Здесь тритоны любят отдыхать после своих безумных прогулок вплавь. Берег покрыт морскими водорослями, мертвыми медузами, обглоданными рыбьими костями, скорлупою крабов и пустыми раковинами.

Острый запах испорченной рыбы и соли наполняет воздух. Сегодня все племя с перепончатыми руками в сборе. Неловко помогая друг другу своими короткими туловищами и хвостами, они покидают спокойный водяной бассейн и размещаются под тенью окаймляющих его скал. Их желтоватые тела лениво вытянуты, на гладких лицах сверкают изумрудные глаза. Около них лежат сирены. Некоторые из них спят. Другие, опершись на локоть, наблюдают за играми своих детенышей Присев в углубление старая сирена Глуск держит маленького Плума, который отбивается от нее с посиневшим лицом. От жадности он хотел проглотить сразу целого моллюска. Щупальце животного застряло в его горле. Поэтому он задыхается. А старуха с серьезным видом вводит в его рот свои крючковатые пальцы чтобы вытащить застрявшего моллюска.

Глядя на их тяжелые и ленивые тела, никто не угадает той ловкости, с которой тритоны опьяненные морским ветром, борются с бурей.

Вот уже три дня ветер дует с запада. Вспухшее и грохочущее море хочет раздавить берега своими разгулявшимися волнами. Три дня тритоны и сирены вели бурную жизнь. Урча от удовольствия, они бросаются в волны. Тонкие и ловкие, они минуют буруны и выплывают в открытое море; их мокрые торсы виднеются над волнами, постепенно погружаясь в них. Отдалившись от берега на значительное расстояние, они лениво отдаются произволу валов, которые покачивают их на своих чудовищных спинах. Но вот, постепенно поднимаясь, аквамариновые горы делаются тоньше и сквозь прозрачную воду виднеются вытянутые тела. Тритоны разражаются громким смехом, проделывая то же со следующей волной.

Их сирены обладают ни с чем не сравнимой прелестью – разнообразной и таинственной. Когда они небрежно показываются на волнах, тела их походят на огромные белые цветы. Из уст их вырывается монотонное и приятное пение. Под лучами солнца их красота, сверкающая перламутром и серебром, зажигает неподвижную массу воды. Когда же одним взмахом своего гибкого тела они поднимаются над зеленоватой и прозрачной глубиной, тогда виднеются их странные головы, тонкие торсы и мокрые руки. Появляясь над водой на минуту, эти великолепные царицы Океана погружаются снова и опять появляются, но уже дальше. Тогда море опять загорается и поет, а их волнистые тела то сверкают, то исчезают в волнах. Иногда им приходит фантазия подняться вверх по реке, тогда на воде слышатся размеренные удары их хвостов. Потом, забившись в тростники, растущие под ивами, они хором прославляют волнующую красоту моря. Спрятавшись, они любят наблюдать за фавнами, которые осторожно крадутся за кустами, привлеченные их монотонным пением. Но вдруг их рогатые головы показываются разом. Тогда, громко крича и смеясь, сирены бросаются снова в воду, тихо струящуюся вокруг них: два взмаха хвоста, и они уже в безопасности и смеются над вожделениями Пирипа. Но когда тот удалится, они снова возвратятся к реке, чтобы отдохнуть там, прежде чем пуститься в открытое море. Случается часто, что хитрый Пирип получает удовлетворение. Не раз он находил их спящими на мягком мхе, тогда они не ускользали от его объятий. Но никто не знает об этих приключениях. Вырвавшись из рук фавна, сирены сейчас же омывают свои тела в волнах, журчание которых прогоняет неприятное воспоминание из

их подвижного ума. Пирип же не хвастался своими удачами; тела, поражавшие его своим блеском, пахли болотом и расплывались под его ласками.

Сегодня усталые тритоны остаются на земле вместе со своими самками. По временам слышится ворчание, останавливающее буйных тритонов. Потом снова среди народа с перепончатыми руками водворяется тишина. Вдруг резкий голос Глуски предупреждает их:

– Взгляните!

Спящие лениво поднимают головы, но вдруг сон разом прошел и все начинают волноваться. У входа в бухту они увидели чьи-то плывущие фигуры. С первого взгляда тритоны узнают центавров. Крича и хлопая в ладоши, они тащатся по берегу. Вальвор первый расталкивает детей, погружается в воду и бросается навстречу повелителям, радостно приветствуя их. Гургунд, Пафлонгикс и Оиоторо прыгают, крича во все горло, в знак радости. Плакс выскакивает из воды, поворачивается кругом и падает, обдавая всех грязью. Сирены с любопытством устремляют свои зеленые глаза на пловцов, невольно любуясь их могучими фигурами.

Немного запыхавшись, Клеворак, Харк, Хурико, Треп и Кадильда вылезают на берег, делают несколько шагов и встряхиваются. За ними следуют тритоны; сложив свои хвосты, они садятся около. Кокетливые самки, наполовину высунувшись из воды, как будто дремлют, но это только кажется, так как молнии, сверкающие иногда из их аквамариновых глаз, указывают на то, что они внимательно слушают весь разговор. Харк и Треп рассеяны; они украдкой поглядывают на их роскошные тонкие тела, покрытые волшебной чешуей.

Чтобы не обидеть хозяев, Клеворак садится на песке. Вокруг него размещаются Борборум, Гургунд, Флан- кнор, Пафлонгикс и Оиоторо; остальные толпятся вокруг них. Не теряя времени, вождь рассказывает о цели своего посещения. Сначала он описывает катастрофу, постигшую его народ, а потом добавляет следующее:

– Если они не найдут способа от нужды, то смерть стариков уменьшит количество ртов и поможет им просуществовать зиму.

Тогда тритоны разражаются рыданиями. Народ Гургунда так же быстро волнуется, как и забывает, с величественными жестами кладут они свои перепончатые руки в руку вождя и клянутся ему в верной дружбе. Они почтут за счастье помочь своим братьям; если нужно, каждый готов приносить им половину своего улова. Когда болтливая волна их речи понемногу утихает, Клеворак продолжает дальше. Центавры не могут питаться ни моллюсками, ни рыбой. Но их братья, может быть, помогут им другим способом. Ведь они знают далекую землю, над которой возвышается Огнедышащая гора; не найдут ли там центавры необходимой для них пищи? Гургунд бьет себя в грудь и надувает кулаки. Его братья делают то же. Их гордость польщена тем, что звери- цари обратились к ним за помощью. Конечно, они знают все земли и все моря, так как поднимались по рекам до самого истока и плавали по морю далеко. Они видели реки с водой, похожей на кровь, сражались с крокодилами и обращали в бегство летучих мышей-великанов. Они знают все подробности; ничто не может ускользнуть от их проницательности. Все они говорят разом, перебивают друг друга, останавливаются и снова начинают говорить, громко смеясь. К общему гаму примешиваются крикливые голоса сирен.

Выждав минуту, когда молчание восстановилось, Клеворак начинает снова. Что думают тритоны о той далекой земле? Не видели ли там тритоны темных листьев рэки? Смогут ли центавры достигнуть вплавь того берега?

Полузакрыв свои зеленые глаза и развесив губы, Гургунд, Борборум и Пафлонгикс не отвечают Несмотря на все добрые намерения, их подвижный ум блуждает не соображая. Отчего центаврам не попробовать селедки? Если бы они захотели жить в воде, то не испытывали бы холода. Слова водяных делаются все бессвязней и нелепей…

Тогда, вздохнув, Клеворак встает. Он не добьется ничего от Гургунда, потому что его ум и язык еще беспокойнее и болтливее моря. Но Кадильда настаивает. Если последняя надежда исчезнет, то Клеворак снова прикажет Харку вооружиться палицей. Она отводит в сторону Вальвора, тихонько расспрашивает его и держит его скользкие руки в своих. С открытым ртом тритон

размышляет, затем хлопает в ладоши. Ум его проясняется. Ну, да, в течение лета он не раз доплывал до тех далеких стран. Отдыхая там, он любовался богатой растительностью, расстилавшейся перед ним. И вот постепенно в определенных выражениях он описывает блестящую зелень апельсинов, бледные плоды оливков, могучий рост дубов и огромные поля рэки, растения с вырезанными и темными листьями. Прислушиваясь к его речи, и остальные вспоминают один за другим все то, что они видели. При виде осветившихся радостью лиц центавров их память проясняется также, и каждый спешит рассказать то, что видел.

Теперь возникает важный вопрос. Будут ли в силах центавры достигнуть того берега соленого моря? Несмотря на их силу, тритоны знают, что братья – посредственные пловцы. Гургунд таращит глаза. Почему центавры хотят покинуть красные утесы? Ропот удивления раздается среди водяного народа. Нетерпение разжигает кровь животных-царей. Но так как решается вопрос жизни, то Клеворак пускается в новые объяснения. Все его внимательно слушают Наконец, на этот раз они понимают. Сильная печаль морщит их щеки и они распускают губы.

Как! Тритонам придется жить далеко от своих защитников?

Все принимаются жалобно стонать.

Клеворак заявляет:

– Отчего бы народу с перепончатыми руками не переселиться вместе с нами?

Тритоны переглядываются: и вдруг из охватывает бешенная радость. И они принимаются выделывать уморительные прыжки. Ну, да, конечно, они отправятся тоже. Они укажут своим братьям дорогу и поддержат их во время усталости. После того дождя морская вода имеет дурной вкус, да и рыба попадается редко. В новой земле они без труда отыщут себе убежище в сто раз лучшее. Да и вода там здоровее и рыбы в изобилии. Могут ли центавры обогнуть залив вплавь? Ничего нет легче! На полдороги они остановятся, отдохнут на маленьком песчаном островке, который виднеется из воды.

Гургунд прекрасно знает болота, течения, ветры и четверти луны. Он выберет удобный момент.

Клеворак внимательно выслушивает его. Понимая важность своей роли, тритон глубоко задумывается, рассчитывает что-то на своих соединенных перепонками пальцах, наблюдает за тучами, смотрит на юг и на запад и, наконец, объявляет, что на третьей заре все их племя будет ждать центавров у красных гротов для того, чтобы вести своих братьев. Клеворак и Гургунд по нескольку раз повторяют одни и те же слова. Наконец-то они поняли друг друга! Центавры готовятся возвратиться вплавь. С ними вместе бросаются в воду и тритоны. Хвосты, торсы, руки и головы выплывают и снова исчезают под водой с головокружительной быстротой. Скоро повелители достигают берега, пожимают крепкие руки, встряхиваются и галопом пускаются к берегу. Несколько времени слышатся приветственные крики сынов моря. Но они уже далеко от тритонов, так как бегут очень быстро. Направляясь вперед, животные-короли, каждый мысленно, обдумывают слова Гургунда. Представляя себе свое будущее, они ужасаются опасному переходу и боятся незнакомой земли. Но, вспоминая прошедшее, они радуются тому, что победили смерть, и надежда снова рождается в их сердцах.

Уже много раз один сезон сменялся другим. Центавры утвердили свое господство на западе, точно так же, как и на востоке. Тревожное время забыто. Полные доверчивости, гордости и уверенности в своих силах, они снова наслаждаются жизнью.

Гургунд не солгал. Омываемая со всех сторон новая земля, к которой он привел своих братьев, была для них очень удобна. На востоке и на юге виднелись крутые вершины, над которыми возвышалась огнедышащая гора; боясь освещающего ее иногда огня, центавры не смеют приближаться к ее склонам, подземный огонь согревает воздух и ее склоны преграждают путь восточным ветрам. Остальная же часть острова представляет из себя не что иное, как то тенистую, то освещенную солнцем рощу, где величественная растительность леса сменяется то роскошными плодовыми деревьями, то зеленеющими лугами.

Весной запах цветущего миндаля, апельсинов и оливок так силен, что из-за него центавры не могут различить следа фавна или хорька в пятидесяти шагах. Благодаря массе цветов, листвы и разнообразным деревьям, остров представляет из себя не что иное, как благоухающий сад. Летом, когда степи и скалы раскалены, великолепные леса каштанов и дубов скрывают центавров под своей тенью.

Осенью роскошь плодов неописуема. Апельсиновые деревья склоняются под их бременем. Оливки отягчают ветки, виноградные лозы вьются с одного искривленного ствола на другой и огромные кисти висят на нем. Земля одевается в такую душистую зелень, что только по прилету певчих птиц центавры узнают, когда кончается осень и начинается весна.

Некоторое время они блуждают по острову, придя в себя только благодаря окружающему их великолепию. Они располагаются, наконец, на самой западной точке. Ночи здесь так теплы, что они не ищут пещер и спят под открытым небом. Они отдыхают в лавровой чаще, под тенью старых оливок. Поблизости от них, среди мастиковых, тамариндовых деревьев живут фавны Пережитая опасность сблизила все три племени. Тритоны тоже устроили свой лагерь у самого устья реки – около тихих берегов, покрытых водорослями и кувшинками. В летние вечера центавры приходят сюда освежиться.

Животные-цари скоро обучили зверей законам Клеворака. На этой благословенной земле хищники попадаются редко. Они без труда покорились предписанному правилу Мир царствует среди живущих над лазурными небесами.

Прелести чудесного острова не только прогнали все воспоминания о страхе но возвратили им радость и доверие Среди роскоши окружающей их жизни животные- цари чувствуют, что огонь зажигается в их жилах, здесь они лучше узнали прелести любви; чрева самок трепетали под оплодотворяющими ласками самцов. Потешные маленькие тритоны копошились на берегу. Целая дюжина вновь появившихся на свет фавнят кувыркается среди терновника. У центавров тоже пополнение, на свет появилось два маленьких центавра. Клеворак стареет, наблюдая с радостью за размножением своего народа. Почти каждый вечер три племени собираются вместе на морском берегу Все предаются играм, созерцая заходящее солнце.

Никто из них уже не спрашивает себя о том, куда уйдут они, если неизвестная судьба будет снова угрожать им холодом. Только Кадильда однажды шопотом спросила об этом отца. Положив свою руку на ее голову, старый вождь ответил ей серьезно:

– Безумец тот, кто хочет соединить в своем уме прошедший страх, страх за будущее и страдания настоящего. Сегодня мой день принадлежит тебе, дочь моя. Твоя душа сотворена для настоящего.

Поняв мудрость старика, Кадильда умолкла. Несмотря на это, мысли ее часто возвращаются к прошедшему или направляются к завтрашнему дню.

Много раз с нежностью она мысленно возвращалась к тем местам, где она когда-то жила. Те времена, когда она видела «убийц» и среди них Нарама, никогда не исчезнут из ее памяти. Кадильда до сих пор сохранила любовь к одиноким прогулкам. Поэтому она часто ускользает из шумного общества своих братьев и бродит по благоухающему острову. Так как, благодаря теплому климату, ей нечего бояться холодных ночей, то она покидает орду на два, а то и на три дня. После нескольких попыток перейти остров, она натыкается на тот мрачный берег, где центавры вступили на землю. На мелком каменистом откосе она видит белеющие кости Хурико и остальные принадлежности тел фавнов, которые погибли при переходе. Ветер понемногу рассеял их и покрыл песком.

Невзирая на это, Кадильда часто возвращается сюда. Она взбирается на прибрежные высокие скалы и созерцает хорошо знакомые ей силуэты гор, темную массу лесов и какие-то пятна, благодаря расстоянию, затянутые какой-то серой дымкой. Это красные утесы. Ужасные темные тучи висят на горизонте и ледяной ветер дует в лицо центаврихи. Не обращая внимания на это, она целые часы стоит неподвижно, вперив взоры в синеющую даль. Вместе со сладкими воспоминаниями целый рой печальных мыслей толпится в ее уме. Покинутая земля была когда-то более цветуща, чем этот счастливый остров. Что будет с центаврами, если все уничтожающий ливень застигнет их здесь? Содрогаясь от ужаса, Кадильда вспоминает о том горизонте, за которым исчезает ежедневно пылающее светило. Но слова Клеворака приходят на ум, тогда она прогоняет от себя эти ужасные образы и, встряхнувшись, согревается в бешенном галопе, забывая все заботы среди улыбающихся и благоухающих рощь.

С особенным удовольствием девушка прислушивается к рассказам своих братьев и Гургунда, так как любопытство, совершенно несвойственное ее племени, часто

заводит ее мысли за пределы обитаемого ими острова. Тритоны поместились у реки, покрытой кувшинками, рядом с чащей, в которой обитают их братья с шестью членами. Искони они любили бродяжничать; им нравится до потери сил бороться с волной и осматривать чужие страны.

По вечерам на берегу они рассказывают всевозможные сказки о своих путешествиях. Все центавры, кроме Кадильды, пожимают плечами не слушая их. Тритоны болтают наудачу о том, что было и чего нет. Они кончают тем, что не отличают того, что действительно видели собственными глазами, от того, что выдумало их беспокойное воображение.

Хотя относительно покинутой земли они все держатся одного и того же мнения. На расспросы Кадильды они меланхолически трясут головами и отплевываются, пожимая плечами. Земля эта теперь царство холода и дождей. Деревья там гибнут. Реки покрываются трупами животных. И та самая раса, которая защищает свое тело от сурового климата звериными шкурами, размножается теперь там. Предсказание Пирипа было пророческим. Братья холода и смерти, «убийцы», завладели древним обиталищем животных-царей. Их фигуры, покрытые шкурами волков и бизонов, блуждают по лесам.

Как-то болтушка Глоглея приблизилась к берегу, находящемуся как раз напротив красных гротов. Сирена увидела там целую орду, собравшуюся у входа. Самки надевали еще трепещущее мясо на палки и держали их над огнем, осмеливаясь поднимать на него свои взоры. Испуская крик ужаса, Глоглея отвернулась. Самцы сейчас же вскочили и, повертев в воздухе заостренными палками, изо всей силы пустили их в нее. Но беспомощные палки бессильно падали в воду. Некоторое время Глоглея потешалась над их гневом, затем, в знак презрения, трижды перевернулась, сверкая своей чешуей, и не оглядываясь пустилась в открытое море. Много раз Глоглея рассказывала все это девушке, гордясь своим приключением.

Рассказам Оиоторо поверить труднее: он отправился в конце прошедшей осени вместе с тремя братьями и четырьмя самками и вернулся к реке с

кувшинками только в начале весны. В течение своего путешествия они видели странные вещи. Он неутомимо рассказывал о неизвестных берегах, о чудесных рыбных ловлях, о всевозможных животных и необыкновенных растениях.

Самое же невероятное относится к странам, расположенным на восемь дней южнее. Он сам не смог бы найти туда дорогу снова. Судя по рассказам Оиоторо и его товарищей, там живуть «убийцы». Их орды бессчисленны. Своими собственными руками, благодаря чудесному искусству, они построили гроты из камней и обтесанных деревьев, наполнив их целой массой разнообразных предметов, столь противоречивых, что никто не мог бы угадать, из чего они сделаны и для чего годны. Утвердив свое господство над зверями, они не дали им благодетельного закона Клеворака, который водворил мир среди всех Власть их опирается на ужас и насилие, они обратили в рабство Кахара – лошадь, у которой нижняя часть туловища такая же. как и у центавров; с помощью заостренной палки и нервущейся ветки лианы, которую продевают ей в рот, они поработили ее до такой степени, что во всякое время могут вскочить ей на спину. С разорванными губами и окровавленными боками животное идет туда, куда им вздумается его направить. Они пытаются даже двигаться по морю. Благодаря головокружительной ловкости своих рук, они так ловко обглодали и собрали вместе стволы деревьев, кору и ветки, что они образовали странные чудовища обладающие способностью держаться на воде и носить на себе их тела продвигаясь с помощью очень тонких кусков дерева, которыми проклятые хлопают по воде, как плавниками…

Однажды вечером, забившись в углубления в скалах тритоны наблюдали за тем, как солнце склонялось за свинцовыми тучами. Воздух был неподвижен. Все указывало на приближение бури и сердца тритонов радовались ярости волн. Вдруг неподалеку от скал они увидели одно из этих невиданных чудовищ. Оно неслышно скользило по волнам, нагруженное «убийцами»: с помощью своих плавников оно медленно двигалось по бурлящим волнам.

Проскользнув между водами, тритоны приблизились к ним. Из-за гребня показались волосы, влажные лица, сверкающие глаза и гладкие туловища сирен, и волны осветились сверкающими отблесками от их хвостов.

Крик удивления вырвался из губ проклятых. В то время как одни из них ускорили движение палочек по воде, другие простирали свои руки к девушкам, призывая их ласкающими жестами и приготовляя потихоньку заостренные палки, которыми они намеревались поразить тритонов и сирен при их приближении.

Однако дочери моря беззаботно удалялись, помогая себе едва заметными взмахами хвоста; они то появлялись на вершине валов, то почти скрывались в прозрачной воде; между тем как их мелодичное пение и грациозные движения привлекали к ним сердца людей.

Охваченные желанием, люди забыли о приближающемся шквале и позволили увлечь себя к чернеющим скалам, окаймленным пеной. Вдруг сильный порыв ветра взбудоражил волны, хрупкое чудовище издало жалобный стон. В ту же минуту появился Оиоторо со своими братьями; они ревели. Восторг мореплавателей рассеялся сразу. Они разом заметили угрожающую им опасность и пытались спастись, но было слишком поздно!

С такой же быстротой, как и центавры, буря обрушилась на хрупкий челнок, встряхнув его своими злобными руками, она со страшным треском отбросила их на остроконечный гребень. Через разломанные доски струилась вода. В одну минуту от корабля уцелели только жалкие остатки, за которые беспомощно хватались «убийцы». Тогда водяные девушки бросились на потерпевших крушение, хохоча во все горло и пугая их своими зелеными глазами. Играя, они отрывали их руки от тех кусков дерева, за которые они хватались, и, сжимая их в смертельных объятиях, взмахнув хвостами, они опускались с ними на дно морской пучины. Смеясь еще громче, они очень скоро возвращались одни. Оиоторо и его братья изо всей силы дули в раковины. Так погибли все те проклятые, которые хотели победить море с помощью опасного произведения своих рук…

После рассказа Оиоторо, ропот одобрения пронесся среди животных-царей. Беззаботно растянувшись на западном берегу, они неутомимо наблюдали за исчезновением светил над океаном.

Так продолжалось много лет. Но вот, наконец, одна весна была очень дождливой. Эпидемия свирепствовала среди фавнов. Самые молодые теряли аппетит и худели. У них болел и распухал язык, гноились глаза; многие умерли. Рождаемость снова прекратилась среди центавров. Маленький центавр рожденный в прошлом году был найден однажды мертвым. Самые сильные не избежали этой жестокой лихорадки. Пришлось прикончить Перика, так как он сделался так слаб, что не мог больше держаться на ногах. Даже тритоны были менее оживлены Они подолгу неподвижно лежали на песке, жалуясь на то что морская вода имеет дурной вкус.

Сильные ливни продолжались. Погибло много плодовых деревьев. Два самых цветущих поля покрытых рэки были поглощены разливом реки. Как часто следя за бегущими облаками центавры вспоминали о минувшей катастрофе. Восточные ветры в первый раз проникли сюда. Ночью животные-цари не в силах были согреть в чаще свои озябшие члены.

Не желая бороться с холодом, Клеворак предложил своему народу отправиться к подножию огнедышащей горы. При приближении к ней сильный шум под землей так напугал их, что они предпочли искать другое убежище. Обежав остров с севера на юг, влекомые инстинктом, они вернулись к западному берегу, туда, где кончалась обитаемая земля. Очень часто они по ветру вытягивали свои ноздри, блуждали по берегу, хлопая себя по бокам хвостами и, входя по колени в воду вдыхали в себя запах водяного пространства, точно думая найти в нем запах далекой земли. Но на бесконечном горизонте море соединялось с небом. Целые три дня и три ночи, Гургундо плыл в сторону заходящего солнца, но не видел ничего, кроме рокочущих волн.

Среди молчаливых сумерок мрачные воспоминания поднимались в душе Кадильды. Но тяжелые времена скоро прошли. Победоносное солнце рассеяло тучи и успокоило роковые ветры. Под его ласкающей теплотой растения снова покрылись роскошной зеленью и благоухающий остров опять покрылся цветами, которых сменили плоды. Среди всеобщей радости сердца центавров не сжимались больше. Они снова пустились блуждать по берегам и долинам. Неугомонные фавны пьянели от виноградного сока, поглощали сливы и можжевеловые ягоды, а тритоны снова гонялись друг за другом по водной поверхности. Даже Кадильда, почувствовав, что смерть далеко, радуется всему прекрасному на земле.

Но вот каким образом кончилась радостная жизнь тройственного племени.

После полудня солнце склонялось; на западном берегу центавры предавались играм. Они соперничали в беге, в борьбе и в прыгании. Громкие крики приветствовали победителей. Запыхавшиеся, покрытые потом и пылью, они направились к морю, чтобы вымыть там свои запачканные члены.

Клеворак задумчиво смотрел на след. Несколько дней тому назад он нечаянно попал в норку кроликов. Таким образом он повредил себе ногу и ходил с трудом, да, кроме того, и годы давят старика. Копыта его износились до самой коронки. Длинная седая шерсть покрывает его голени, его ноги сделались незаметно кривыми. Спина сгибается, ребра выступают над боками и похудевший торс клонится вперед. С трудом он поднимает свою голову, устремляя вдаль свои потухающие взоры. Его десны оголяются, и белая борода висит до колен. Вот уже два года, как он не в состоянии выдержать испытания в беге и прыгании. Поэтому, следуя древнему обычаю, он уже несколько раз просил прервать его жизнь. Но народ в один голос стал умолять его терпеливо вынести тяжесть лет.

С того времени, как центавры поселились на благодетельном острове, их нравы смягчились. Так, когда пришлось занести палицу над головой Перика, Харк почувствовал, что спазмы сжимают его горло. При одной мысли, что ему придется поразить вождя, у него начинают дрожать подколенки.

Клеворак не настаивал. Так как центавры не предпринимают теперь далеких прогулок и так как пищи у них в изобилии, его жизнь не будет им в тягость. Он поручил Харку и Кольпитру помогать ему. Но все же он повелевает ими. Каждый день он делает несколько шагов, отыскивая пищу. Затем в течение долгих часов лежит растянувшись на берегу, следя благосклонным взором за теми играми, в которых проявляется сила его народа. Особенно любит он смотреть на заход солнца.

– Но что там происходит? – спрашивает сам себя Клеворак.

Центавры перестают возиться в волнах и собираются в воде в одну кучу. Откуда-то слышатся звуки голосов. Вдруг Кадильда отделяется от своих братьев и подбегает к отцу. Песок рассыпается под ее ногами. Несмотря на то, что расцвет ее молодости прошел, она все-таки самая красивая среди своего народа. При виде ее смуглое лицо старика расплывается в улыбке.

Вся запыхавшись, она останавливается.

– Отец, послушай-ка, что говорит Гловонд? Нам грозит опасность.

Старик с трудом поднимает свои тяжелые члены и спускается к реке, опираясь на плечо девушки. Центавры почтительно расступаются перед ним. Несколько тритонов виднеются из воды. Гордясь тем, что его слушают, Гловонд принимается рассказывать снова.

Одним духом он добрался до западной оконечности острова, чтобы поведать своим братьям о том чуде, которое видел. Перед скалами, возвышающимися над берегом, куда высадились когда-то все три племени, море покрыто чудовищами, скользящими по его поверхности. Когда же намереваясь хорошенько разглядеть их породу, он приблизился к ним, то увидел на их спинах фигуры «убийц». Тогда он разглядел, что эти движущиеся массы сделаны из дерева. Некоторые из них разбились при приближении к берегу и большое количество проклятых утонуло. Но другие живы и здоровы, они покрыли весь откос. Охваченный ужасом тритон поскорее вернулся сюда.

Все взоры обращаются на Клеворака. Правду ли говорит Гловонд? Только проницательный ум старого центавра может это разгадать. Он уже задумчиво бьет себя по бокам своим хвостом. Что думает Гургунд о приключении Гловонда? Недоумевая, тритон моргает глазами и

качает головой. Оиоторо шумно вмешивается в разговор, подчеркивая слова всплесками воды.j

Наверное, Гловонд сказал правду. Два года тому назад он тоже видел такие же чудовища. Все говорят разом.

Указывая на трех плетущихся сюда фавнов, Кадильда испускает крик. Издалека центавры узнают седую бороду Пирипа. Футх и Пиулекс следуют за ним. Все видят печальное выражение их лиц и знают, что они принесли худые вести. Кадильда вдруг вспоминает тот день, когда Пирип прибежал задыхаясь объявить центаврам о смерти Садионкса, призывая их отомстить за него.

Прерывающимся голосом сам фавн рассказывает, как сегодня утром Футх и Пуиулекс, собирая плоды, отдалились от племени и направились в сторону огнедышащей горы, где плоды встречаются в большем изобилии; они спокойно собирали ягоды с терновника, как вдруг в воздухе раздался свист. Футх почувствовал в руке острую боль; он поднял руку и вытащил из нее вот эту остроконечную палку… Пирип передает Клевораку коротенькую палочку, очищенную от коры. Палочка эта имеет твердый наконечник, отливающий перламутром с раковин. Удивленные центавры ощупывают ее, обнюхивают и восхищаются тем, что эта легкая вещица могла пронзить Футха…

Пирип продолжает рассказ.

Едва успели фавны поднять глаза, как свист усилился; похожие на этот, кусочки дерева пронизывали траву у их ног и вдруг сквозь чащу любители винограда увидели бледные тела, которые присели, подстерегая их. Одного взгляда было для них совершенно достаточно, чтобы узнать их. Фавны бежали целый день, чтобы рассказать своим братьям об этом неизвестном чуде. Убийцы свалились с небес или вылезли из земли.

Гловонд торжествует. Он сказал правду! Нечистые переплыли море.

Что им за дело до этого! Их голые ноги недолго будут ходить по заповедной земле. Гнев наполняет сердца. Как? Проклятые осмеливаются преследовать животных-царей даже на благодательном острове?

Всюду раздаются крики и угрозы, кулаки поднимаются кверху.

– Вперед! Смерть им!

Копыта роют землю… Клеворак успокаивает свой народ. Солнце погружается в воду.

Через несколько мгновений настанет ночь. Стоит ли рисковать, пускаясь преследовать людей через погруженные во мрак леса? Лучше дождаться зари. Сражение должно происходить среди белого дня, потому что благодаря своей численности и опасному оружию, «убийцы» могут напасть на них первыми.

При этих словах громкий смех потрясает груди. Мысль о сражении возбуждает повелителей. Остаток дня они употребляют на военные приготовления. Они собирают дубинки и из ветвей готовят палицы.

Невзирая на общее нетерпение, Харк и Кольпитру садятся около вождя. Престарелый возраст и рана на ноге не позволяют Клевораку вести свой народ. Он учит обоих великанов военной команде и правилам тактики. Следуя старинному обычаю, все племя пойдет позади них. Около Клеворака останутся только те, кого удерживает преклонный возраст: Генем, Миорак и дрожащая Бабидам.

Харк предложил также оставить с ними Кадильду. Она одна умеет ухаживать за раной отца. Если же какая- нибудь внезапная мысль родится в его осторожном мозгу, то Кадильда передаст ее сражающимся.

Мрак уже спустился на западный берег. Только неясная светлая полоска еще виднеется там, где потонуло солнце. Тогда голос Клеворака раздается над тремя племенами. Он поет торжественный гимн…

Через некоторое время вождь замолкает.

Животные-цари ложатся и скоро слышится их ровное дыхание.

Только одной Кадильде долго не спится. Ее сердце трепещет при мысли, что нежные ноги людей ступают по этой земле, такое сильное волнение охватывает ее, что она стискивает руками горло, чтобы не кричать. Воспоминания о прошедшем осаждают ее ум. Мысль о завтрашнем сражении наполняет ее душу ужасом. Она жалеет, что не увидит братьев того бледного человека,

который коснулся ее бедер. Она радуется тому, что не увидит, как их хрупкие тела погибнут под яростными ударами центавров. Затем ее мысли путаются и она засыпает.