На I, IV стр. обложки и на стр. 2 и 11 рис. В. ЛУКЬЯНЦА к рассказу П. Явтысыя «Бубен».
На II стр. обложки рис. Ю. МАКАРОВА к повести В. Щербакова «Тень в круге».
На стр. 12 и 35 рис. Г. ДРОНИНОЙ к повести В. Щербакова «Тень в круге».
На стр. 36 и 43 рис. М. САЛТЫКОВА к рассказу В. Нечипоренко «Авария».
На стр. 44 и 84 рис. В. ЧАКИРИДИСА к повести Э. Мандалян «Сфинкс».
На III стр. обложки и на стр. 85, 103 и 128 рис. Г. НОВОЖИЛОВА к роману Ч. Вильямса «Долгая воскресная ночь».
1.5 — добавление иллюстраций и сверка с оригиналом — Igorek67.
По тундровым луговинам вовсю буйствовало лиловое половодье иван-чая. И казалось, весь воздух здесь переполнен духмяным ароматом медоносных цветов. А еще — над тундрой дули теплые ветры. Ветры двадцать седьмого года…
Хадий Нэрё, старый шаман из древнего рода шаманов, сидел у очага и задумчиво смотрел на тлеющие угли. Юркие огоньки, кое-где покрытые уже дымчатой пушистой золой, то вспыхивали, то снова прятались в глубине очага.
«Вот так и наша жизнь, — думал старый шаман, — малой искоркой начинается, траву-бересту грызет, чтобы огненным цветком расцвести… Но отпляшет молодым пламенем, опалит жаром зрелости и тихо угаснет, чтобы стать горсткой золы. А что человеку нужно от жизни? Тепло одеваться? Сытно кушать? Кичиться своим богатством? Нет! Для, сильного человека нет желаннее власти над людьми! Над каждым и всеми! Всегда и везде! И такую власть давало их роду с древних времен шаманство. Потому что самые сокровенные тайны родового ремесла отец передавал сыну, дед — внуку. И люди их племени тоже передавали из поколения в поколение страх и священный трепет перед шаманами из рода Нэрё! Недаром же сама Осень дала свое имя их роду. Самая богатая и самая коварная пора тундры…»
Четырьмя братьями утверждал свою власть род Нэрё на ненецкой земле. До последнего времени… Один к одному были братья: Пирчя Нэрё — Осенняя Сопка, Яха Нэрё — Осенняя Река, Хо Нэрё — Осенняя Береза и он — Хадий Нэрё — Осенняя Ель, И все они были шаманами «выдутана», шаманами высшего мастерства в своем деле. Поистине могучий род!
Улыбка тронула крепко сжатые губы старика, и он стал вспоминать каждого из братьев. Пирчя и вправду был как сопка: высокий, с широкими плечами. Слов говорил мало, и они падали, будто со склонов сопки тяжелые валуны. А вот Яха быстрым был, ловким, И поболтать любил. Но свое дело знал лучше любого. Небо отняло у хромого Хо красоту и стройность, но вместо этого дало ему коварный ум, И хотя Хадий пережил всех своих братьев, одному Хо он завидовал до сих пор, жалел, что не перенял у него то, что тот умел делать с людьми.
И вот их шаманский род угасает, как этот очаг. Нет, он, Хадий, не последний в роду, У него есть сын, которому он дал имя Тир — Облако, чтобы, повзрослев, тот стал Тучей, Ему бы и передать тайны своего ремесла, тогда на. всех становищах про него люди говорили бы: «Это Тир Нэрё — Осенняя Туча! Великий шаман! Надо его позвать, пусть- поговорит с духами…» Но вряд ли Облако станет Тучей, вряд ли Тир станет настоящим шаманом… Глаза старого Хадия видят, что духи их рода не очень-то любят приходить к сыну. Да и сам Тир не тянется к колотушке, чтобы услышать разговор бубна и отправиться в дорогу к духам. Он, Хадий из рода Нэрё, сделал для своего сына все, что мог. Уже два года Тир сидит рядом с ним и помогает проводить «самбдаву» — шаманский обряд. Уже два года Тир называется «мал тадебя», что значит: «молодой шаман, не имеющий бубна». Только через семь лет «мал тадебя» мог заслужить право на свой бубен. Но вот уже целый год, не боясь гнева самого Нума — высшего божества среди всех духов тундры, Хозяина Неба, Хадий нарушает законы шаманства и дает сыну священный бубен, чтобы он успел перенять от своего старого отца хотя бы главные навыки. Но Тир не показывает радости от такого доверия. Этот мальчишка готов целыми днями носиться с арканом за оленями или торчать с удочкой на озере, но не в силах посидеть с бубном в руках хотя бы на время одного костра…
Старик поворошил пушистую золу и горько усмехнулся: «Хэ, Хадий, Хадий!.. Кого ты хочешь обмануть своими ускользающими мыслями? Самого себя? Это глупо! Вспомни, что твоя первая жена оказалась пустой, как старый разбитый котел. И не могла принести тебе детей. Вспомни, старый Хадий, как ты отправил ее в далекий путь к предкам, силком напоив чаем забвения… Но ты не должен об этом жалеть, Хадий! Она не могла продолжить род Нэрё, и потому ты принес ее в жертву духам!.. Вспомни, как ты радовался, когда твоя вторая жена подарила тебе сына. И ты верил, что Тир встанет вровень с тобой и продолжит великое дело шаманства. Но Великий Нум сыграл над, тобой злую шутку. И не твой сын, а твоя дочь Амдэ Нзрё — Осенняя Трава — была отмечена особым знаком верхнего мира. Это у нее есть священное родимое пятно, по которому со дня рождения шаманы узнают своего продолжателя… Да, это ей — Амдэ Нэрё суждено обрести власть над людьми!.. Но в их края пришла совсем другая власть. Советская. И вот его дочь, отмеченная знаком Небя, ушла в Красный чум, чтобы там узнать тайну нарисованных слов. А зачем Амдэ эти слова? Ведь старый Хадий уже пообещал ее в жены богачу Нокатэта, который даст за невесту целое стадо оленей. По сегодняшним временам это совсем неплохая цена. Но дерзкая девчонка может сорвать такую выгодную сделку. И он, Хадий Нэрё, шаман «выдутана», знающий секреты, как «протыкать» себя насквозь хореем, как «стрелять» в собственную грудь и разрешать людям «душить» себя веревкой. Он, умеющий поднимать на ноги тяжелобольных и владеющий тайной предсказывать будущее. Он, Хадий Нэрё, перед которым заискивают даже много-оленные, а шаманы «я'нангы» спрашивают советов. Он, всю жизнь властвующий над людьми, не может приказать своей дочери вернуться в родной чум. А почему?.. А потому, что Амдэ сама отмечена знаком Неба, потому, что ей уже шестнадцать лет, потому, что на их становище — Советская власть. А против всех этих сил чары старого шамана бессильны!»
Сидит старый шаман перед потухшим очагом и со странным скрежетом покачивается всем телом. Но это скрипят не его старые кости, это скрипит на зубах его бессильная злоба…
Колыхнулся полог, впуская в чум запыхавшегося Тира. Яркий румянец заливал его юные щеки. В черных бусинках глаз все еще плескалось озеро, где он ловил рыбу. Вот они — весомые слитки живого серебра, которые надо испечь на огне. Но от потухшего очага тянет холодом. А от насупленного отца веет тревогой. Что случилось? Неужели отец опять будет корить его за то, что он, Тир Нэрё, не берет в руки священный бубен? Но ведь ему совсем не хочется разговаривать с духами нижнего мира, когда вокруг их чума такая красивая тундра, полная жизни и тайн. Сколько нового можно открыть за один только день!
— Ты пришел? — процедил сквозь зубы старый шаман.
— Да, я здесь, отец! — ответил Тир, невольно съеживаясь.
— Разведи огонь!
— Мы будем печь мою рыбу? — обрадовался Тир.
— Нет! — сурово оборвал Хадий. — Мы будем камлать!
— Значит, нужно позвать людей?
— Мы будем в чуме одни: ты и я!.. Я хочу узнать, что ждет мою дочь в жизни!..»
— Мы будем камлать для Амдэ?
— Мы будем камлать на Амдэ! — И старый шаман потянулся к шаманской малице. — Ступай запри чум!
— Как это сделать, отец?
— Поверни священные нарты передком на закат. Пусть никто из людей не войдет и не выйдет!..
Языки пламени уже вовсю облизывали сухие ветки ерника, когда раздался глухой удар колотушки и трепетная кожа бубна, нагретая теплом костра, зарокотала. Старый шаман Хадий из рода шаманов Нэрё выпрямился и пошел вкрадчивыми шагами вокруг очага. На старике свободно висела священная малица с разноцветными лоскутками и железными бляхами, которые гремели при каждом резком движении. Пимы тоже были разукрашены. Лоскут сукна с прорезями для глаз алым языком спадал с шапки и закрывал лицо. Держа бубен в левой руке, Хадий тихо и мерно бил колотушкой и монотонно покрикивал: «Гой, гой, гой, гой!..» Постепенно ритм усиливался и учащался. И в ритме этих ударов сидящий перед очагом на оленьих шкурах Тир покачивался с закрытыми глазами и тоже повторял за отцом: «Гой, гой, гой, гой!» И вот бубен медленно затих, а старый Хадий остановился за спиной сына.
— Эй вы, имена которых я помню, вы пришли?
— Мы здесь! — ответили духи утробным голосом.
— Вы знаете, кто позвал вас сюда?
— Ты — наш срединный хозяин, Хадий Нэрё.
— Вы проголодались с дороги?
— Да, мы хотим есть!
— Так вот вам рыба! Она ваша! Ешьте ее! Ешьте! — Хадий остервенело давил ногой ускользающие слитки радостного улова, превращая их в ослизлую грязь, в которой перламутром мерцали чешуйки…
— Теперь вы сыты? — спросил, старый шаман.
— Да! Мы довольны твоей жертвой! — ответили духи.
— Отвечайте, вы знаете, зачем я вас позвал? Чтобы заглянуть за порог жизни своей дочери…
— Так покажите мне ее жизнь! — крикнул Хадий и что-то бросил в огонь. Вспышка осветила чум, клубы вонючего дыма метнулись вверх. Хадий выхватил охотничий нож с костяной рукояткой и вложил его в руку сына лезвием вверх. На лезвии метались отблески огня.
— Смотри, Тир! Хорошо смотри!
— Да, отец! — Тир открыл глаза и мутным взглядом уставился на нож.
— Что ты видишь?! Отвечай!
— Я вижу нашу Амдэ.
— Что она делает?
— Она идет по черной тропе.
— Куда ведут-ее ноги?
— К большой белой сопке… Это очень странная сопка, отец. На ее склонах горит тысяча утренних солнц!
— Не упусти Амдэ! Где она?
— Она входит в эту сопку, там есть вход… Темно… Я ничего не вижу, отец.
Снова резкий удар бубна, снова вспышка и столб вонючего дыма… — А что ты сейчас видишь, сын?
— Большую пещеру. В ней очень много людей.
— Не надо о людях! Скажи, где Амдэ?
— Я ее не вижу, отец. Но я чувствую, что она где-то рядом…
— Смотри, смотри, сын! Пусть твои глаза проникнут в тайну ее жизни! А теперь ты видишь ее?
— Да! Вот она вышла! У нее в руках бубен! Она камлает и смеется!
— Тир, узнай, почему она смеется! Проникни в ее душу, но узнай все! Почему она смеется? Тир, узнай!
— Да, отец… Сейчас… — Закрыты глаза у Тира. Алая струйка крови от прикушенной губы торопится к подбородку. Все тело Тира дрожит как в лихорадке.
— Тир, узнай! — хрипит старик.
— Сейчас, отец… Сейчас… — Он вдруг открывает глаза. В них клубится ужас. — Я понял, отец! Я все узнал!
— Ну?! Говори!
— Не надо, отец!
— Ты должен мне все сказать, Тир! Ты должен мне сказать! Над кем смеялась Амдэ?
— Она смеялась над тобой, отец! — Звонкий мальчишеский, голос срывается на пронзительной ноте.
— Я так и знал! О, проклятые духи! Вы обманули своего хозяина! Зачем вы отдали этой девчонке власть над людьми?! Разве мой сын на это не имеет права?! Гнусные твари! Уходите прочь! Прочь!.. — И старый шаман, выронив бубен, упал прямо на огонь.
— Отец! Отец! Что с тобой? — кричал в отчаянье Тир, сбивая жадные языки огня со священной малицы и оттаскивая почти бездыханное тело от очага. — Отец! Очнись! Открой глаза!..
Старый Хадий из рода шаманов Нэрё открыл глаза только на третий день после потрясения. Он был очень слаб и бледен.
Тир приподнял седую голову и покормил отца супом из молодого оленя.
На следующий день Хадий взглядом подозвал осунувшегося сына.
— Она не пришла?
— Нет. Она в Красном чуме.
— А ты ей сказал, что я умираю?
— Да, отец. Я ей сказал, что тебе совсем плохо.
— Что сказала она?
— Она сказала, что подождет человека в белом халате и придет вместе с ним.
— Нет, Тир! Она не придет! — Старик даже приподнялся, глаза его горели, переполненные ненавистью. — Она никогда не переступит порог родного чума! Мы для нее стали чужими! Она опозорила наш род! Убей ее, Тир!
— Отец, что ты говоришь?! Амдэ — моя сестра.
— У тебя больше лет сестры! Я ее проклинаю! — Старик яростно плюнул в сторону выхода из чума. — Я проклинаю ее! Ты слышишь, Тир?! И ты должен ее убить! Пусть ее кровь утолит жажду духов! Так говорю тебе я, Хадий из рода Нэрё! Я на пути в нижний мир, и потому я оставляю тебе свое последнее слово — убей ее, Тир!.. Сын, ты сделаешь так, как я велю? Ты выполнишь последнее слово отца?
— Да, — тихо ответил Тир и склонил голову.
Качнулся полог у входа в чум. Качнулся и снова замер. Наверное, это был порыв ветра.
— Тир! — Последним усилием старик подтащил к себе бубен — Возьми его. Это святыня нашего рода! Пусть он будет у того, кто продолжит наш древний род шаманов Нэрё! — И пальцы старика судорожно разжались. И упал бубен на пол, и зарокотал печально, словно прощался со старым шаманом…
— Амдэ, что с тобой? На тебе нет лица! — встревоженно спросил учитель, когда девушка стремительно вбежала в Красный чум.
— Он меня должен убить!
— Кто?
— Мой брат Тир.
— С чего это ты взяла? Выдумала все?
— Нет, учитель! Я сама слышала, как отец, умирая, приказал ему убить меня!
— Ты была в чуме отца?
— Я не успела войти, когда услышала, что отец меня проклинает. И он сказал свое последнее слово: «Убей ее, Тир!»
— Успокойся, Амдэ. Тир не сделает этого. Он же твой брат.
— Учитель, вы — русский. Вы не знаете, что у нас никто не может ослушаться того, кто уходит в нижний мир. Последнее слово должно быть выполнено, или его самого разорвут голодные духи! Что мне делать, учитель?
— Да, дело серьезнее, чем я думал… Хорошо, Амдэ. Я тебе помогу. У меня в поселке есть товарищ, у него прекрасная семья. Вот там ты и поживешь. Они позаботятся о тебе. Главное, не бросай учебу!
— Я не брошу, я вам обещаю, учитель!
— Ага! Вон и доктор приехал. Вот на его упряжке мы и отправимся. Собирайся поскорее, Амдэ!
— Я сейчас, учитель!..
Прошло девять лет.
К Дому самоедов в Тельвиске подкатила усталая оленья упряжка. Ездовой, плотный и широкоплечий ненец, спрыгнул с нарт и постучал хореем в ворота. Через несколько минут ему открыли, он ввел упряжку во двор и привязал оленей. А сам вошел в теплое помещение, где за столами сидели уже разморенные горячим чаем и теплом такие псе оленеводы, которым, предстояло здесь отдохнуть эту ночь.
Ездовой снял с себя малицу, сложил ее на лавке, а сам сел сверху. Ему тут же принесли заварной чайник и вазочку с густым янтарным вареньем из морошки. На столе пыхтел огромный самовар с золотистыми боками. В ярко начищенной меди отразилось молодое лицо с тонкими усиками…
Когда ездовой осушивал уже второй чайник, за его стол уселась только что прибывшая компания русских парней, геологов-изыскателей. Они были молоды и веселы. Рыжий, веснушчатый парень достал вчетверо сложенную газету и кисет с табаком. К нему тут же потянулись руки. Быстро свернули цигарки из неровно оторванных клочков газеты и дружно задымили. И хотя ездовой сам не курил, но к дыму относился с безразличием. «Пусть себе глотают, — думал он, вытирая пот со лба, — шибко злой табачище! От него, однако, и душа станет черной, как у злого духа!»
Рыжий, складывая газету, вдруг рассмеялся.
— Слышь, ребя! Глянь, что тут пишут! — И он стал читать почти по слогам: «На ленинградской сцене проходит с большем успехом выступление ненецкой танцовщицы Амдэ Нэрё». Вот имечко, язык поломаешь!
Ездовой резко пододвинулся к рыжему.
— Послушай, товарищ! Прочти еще раз эти буквы!
— Я те што, агитатор?! На, читай сам! — Он вложил газету в руки ездового. Тот повертел, повертел газету и снова склонился к рыжему.
— Понимаешь, глаза что-то болят… Буквы, как мошкара, ползают. Да и не шибко я грамотный… Прочитай сам!
— Тогда другое дело! — протянул рыжий и взял газету. Он снова прочитал об успехе Амдэ Нэрё на ленинградской сцене. Потом спросил: — Она что, из ваших?
Ездовой явно смутился.
— Я ее брата знаю, — глухо сказал он и добавил: — Отдай мне эту бумагу! Деньги заплачу!
— Вот чудак! Зачем мне твои деньги. Бери так. Все равно мы ее на цигарки изведем. А ты эту газету брату можешь показать. Он рад будет такой весточке!
— Спасибо, товарищ! — И ездовой поспешно засобирался. Надел малицу, подошел к стойке и расплатился за чай. Пошел к выходу.
— Вы же хотели переночевать у нас, — удивился дежурный.
— Не получается, однако. Ехать мне надо! Шибко надо!
Во дворе он поднял оленей, вывел за ворота, взмахнул хореем, ткнул вожака и вскочил на рванувшуюся нарту. Еще мгновение — и упряжка растворилась в вечерних сумерках…
Тир вернулся из поездки раньше обычного. Распряг загнанных оленей и отпустил: пусть идут в стадо, отдыхают. Вошел в свой чум и, не зажигая жировой светильник, уселся на постель из оленьих шкур. Сел Тир на постель, достал из-под полы малицы газету, положил ее на колени и стал водить по ней пальцем, словно слепой. Водит пальцем по газете и плачет. Текут по его лицу слезы, а в голове мысли, как комары, толкутся:
«Эх, отец, отец! Ну почему ты но позволил мне учить эти буквы?..».
С того дня задумчивым стал Тир, молчаливым. Работал, не жалея себя. Даже за других пастухов дежурил, особенно по ночам А они расплачивались за это — кто шкуркой песцовой, кто патронами, и посмеивались над ним: «Чего это ты на работу такой жадный? Отдохнул бы!» — «Я со стадом не устаю!» — беззлобно отвечал Тир.
Прошла беспокойная пора весенних отелов, промелькнуло жаркое лето с назойливыми оводами, с кружением оленьих стад. И казалось, что вместе с ними кружились и дни недели… Потом и осень отгуляла по тундре в золотистых морошковых нарядах. Пришли морозы, пал снег. Скоро белый ковер окрасился пенистой кровью заколотых на мясо оленей. Но и эти рубиновые проталины замела пурга, укутала темнота полярной мочи. Отшумели декабрьские ветры, отпылали новогодние костры. И наступил новый, тридцать седьмой год. И однажды, будто острым охотничьим ножом, разрезала заря полог ночи, и в ту щель впервые заглянуло солнце… Потом с каждым днем солнце поднималось все выше и выше, все шире и шире раскрывая свой огненный глаз…
Однажды, в начале февраля, в базовый поселок приехал Тир Нэрё и пошел прямо в правление колхоза. И сказал там председателю, чтобы вместо него в тундру послали другого пастуха, потому что он. Тир Нэрё, уезжает в Ленинград по своим личным делам. И еще, сказал Тир председателю, пусть с ним рассчитаются, пусть выдадут все деньги, которые он заработал в стаде… Из правления Тир отправился к заготовителю, выложил перед ним ворох песцовых шкур и горку патронов. И объяснил, что большие деньги ему нужны на дорогу, которая будет долгой и длинной, На следующее утро Тир Нэрё исчез.
Дует с Невы промозглый февральский ветер, но даже и он бессилен остановить широкоплечего ненца в меховой национальной одежде, с большим дорожным мешком. Ненец идет по улицам Ленинграда и зачарованно вглядывается во все, что видит впервые: ой как много здесь необычного, как много непонятного, как много красивого!.. Вот он останавливается возле афишной тумбы, оклеенной красочными афишами и революционными плакатами. «Новая Конституция — наш Основной Закон!» — пылают кумачом большие буквы, «Только у нас! Маг и прорицатель Али ибн-Ходжа! Сеансы гипноза и мнемотехники!» — таинственно мерцают черно-сиреневые буковки. «Есть ли жизнь на Марсе??? Публичная лекция Агитпропа!» — интригуют три вопросительных знака. Но Тир Нэрё не умеет читать, и потому для него все буквы сливаются в удивительный орнамент. Он вглядывается в хитросплетения слов и медленно обходит тумбу. И вдруг!.. Даже губу закусил, чтобы не вскрикнуть. Как пламя костра, в алом платье и с бубном в руках, высоко поднятым над головой, его сестра — Амдэ Нэрё!..
Оглянулся Тир, поискал глазами среди людей и, когда с тумбой Поравнялся пожилой прохожий, окликнул:
— Эй, товарищ!
Пожилой прохожий остановился, протер очки и спросил:
— Вы меня, молодой человек?
— Товарищ! Скажи, где ее найти? — И Тир ткнул пальцем в афишу.
Пожилой прохожий улыбнулся.
— Вам повезло, молодой человек. Я как раз иду туда, где выступает ваша соплеменница. — Он слегка приподнял шляпу: — Пеотровский Олег Данилович. А как звать вас, молодой человек?
— Мое имя — Тир.
— Тир! — повторил Пеотровский, словно смакуя звучание этого имени. — Изумительно! — Он взмахнул рукой. — Прошу вас, молодой человек!
Когда до театра оставалось несколько метров, Тир внезапно остановился, широко раскрыл глаза и побледнел. Пеотровский забеспокоился:
— Вам плохо, молодой человек? Что-нибудь с сердцем?
— Я уже видел эту странную белую сопку, на склоне которой горит тысяча утренних солнц! И этот вход… Я же это видел!
— Ай-яй-яй, молодой человек! А мне вы сказали, что в Ленинграде впервые. — Он погрозил шутливо сухоньким пальчиком. — Нехорошо обманывать старших!
— Я здесь никогда не был, клянусь духами тундры! Но вот же — та самая черная тропа… Скажи, там, внутри, есть пещера? А в той пещере много людей? Это так?
— Ну, знаете, товарищ Тир. Ваши слова более чем удивительны! А впрочем… — Он жестом указал на парадный вход: — Моя миссия вашего проводника окончена. Желаю приятных впечатлений от встречи с прекрасной Амдэ! — Он повернулся и, сделав два-три шага, остановился.
— Товарищ Тир! А билет у вас есть?
— Билет? Что это? — не сразу ответил ошеломленный Тир.
Пеотровский смеялся недолго, но от души. Отсмеявшись, он вернулся и взял Тира под руку.
— Вы уж простите меня, старого осла! Но это и вправду было так неожиданно и так смешно… Ну-ну, не сердитесь, ради бога, товарищ Тир! Идемте со мной! Я проведу вас служебным входом.
Сегодня Амдэ танцевала особенно вдохновенно. Зрители были в восторге. Они много раз награждали танцовщицу горячими аплодисментами, а в конце обрушили целый шквал оваций, неистово выкрикивая «бис!» и «браво!». И Амдэ, уже в который раз, была вынуждена выходить на поклон, благодарно прижимая к груди букеты живых цветов.
И только Тир сидел будто прикованный к своему месту на галерке, куда его определил старый костюмер театра Пеотровский Олег Данилович. «Да! — думал Тир, вцепившись в свой дорожный мешок. — Отец оказался прав. Он уже тогда знал, что Амдэ обретет великую власть над людьми. Так и случилось! Тир все видел и слышал сам…»
Амдэ, усталая и счастливая, принимала поздравления от своих коллег и друзей, улыбалась, пожимала руки, кого-то целовала и кто-то целовал ее — все это происходило словно в зыбком, радужном дурмане. И никто из присутствующих не обратил внимания на Тира, который вошел в гримерную и остановился за ширмой.
Но вот восторженное половодье пошло на убыль, все постепенно покинули гримерную, и Амдэ, не в состоянии согнать губ счастливую улыбку, рухнула на стул перед зеркалом и уронила голову на руки… Ощутив какое-то движение, Амдэ подняла голову, и ее глаза встретились со взглядом брата. Она резко обернулась и едва сдержала крик. В углу, возле ширмы, стоял Тир. У нее сжалось сердце. Волна мрачного предчувствия перехватила дыхание. Она собрала все силы и спросила, не узнавая своего собственного голоса:
— Ты меня все-таки отыскал?
— Да, я нашел тебя! — сказал Тир, потянувшись рукой к поясу, где висел охотничий нож.
— Ты пришел, чтобы выполнить волю отца?
Тир молча кивнул, а его пальцы крепко сжали костяную рукоятку.
Странное спокойствие вдруг охватило Амдэ. Только невероятная бледность лица выдавала ее волнение.
— Тир, я тебя ни в чем не виню! — У Амдэ дрожали губы. — Пусть будет так!
— Да! — сурово сказал Тир, выхватив нож. — Пусть будет так, как мне сказал отец в своем последнем слове! — Он бросился вперед и яростным ударом пробил упругую кожу бубна, с которым полчаса тому назад выступала Амдэ. Тир кромсал и кромсал неподатливую, скрипучую желтизну кожи, приговаривая: — Амдэ! Ты же настоящая шаманка! И ты не должна камлать с этим фальшивым бубном! — Тир рассек сыромятный узел на своем дорожном мешке и протянул старый отцовский бубен. — Сестра! Умирая, отец хотел, чтобы наш бубен был у того, кто продолжит древний род шаманов Нэрё! Он твой!
Небо светлело, и лучи коснулись снегов, разбросав желтые угли по сугробам. И далеко, за лесами и полями, готовился к отлету межзвездный снаряд. Теперь Эрто, пожалуй, не поспел бы к старту. Путь его пролегал теперь в иных измерениях, где гармония космических пустот уступала место ритмам холмов и перелесков, мерной текучести земных ветров…
Я начинаю письмо строчками из рассказа, который Вам очень хорошо знаком. Герои его — зеленые человечки. Верите ли Вы в странных, неуловимых пришельцев? Если да, то не противоречит ли это невыдуманной гармонии космических пустот и подлинным фактам?
Когда-то европейцы высадились на Азорских островах, затерянных посреди Атлантики, на полпути между Европой и Америкой. И что же? На самом западном острове этого необитаемого архипелага они обнаружили древнее каменное изваяние: великан-всадник простирал руку через океан, туда, где находилась Америка. Быть может, эта история в числе других ведет нас в незапамятное время, когда контакты с пришельцами были обычны? Не вспомнить ли, кстати, атлантов и Атлантиду, Шамбалу, Беловодье и Лемурию?
Уверен, что в бесконечной Вселенной найдутся и обитаемые миры. Об этом говорил еще Джордано Бруно, за что осужден святой инквизицией и сожжен на костре. Зеленые человечки — ироническое имя пришельцев, оно в ходу у скептиков. Не знаю, как вели бы себя последние, окажись они вдруг в прошлом, во времена Бруно. Не исключено, что они помогли бы инквизиторам подкладывать дрова в костер.
Об исторических параллелях. Я знаком, к примеру, с ученым, который доказал, что в Приднепровье во втором тысячелетии до нашей эры говорили примерно на том же языке, что и в Этрурии. Славянские имена богов, оказывается, древнее, чем можно вообразить. Но для меня это отнюдь не свидетельство палеоконтактов. Просто этруски переселились на Апеннинский полуостров после Троянской войны и принесли туда с собой праславянскую культуру Триполья. Нет пока доказательств существования и общей колыбели многих языков и племен — Атлантиды. Бронзоволикие, светлоглазые, почти двухметрового роста атланты, скорее всего, потомки кроманьонцев, расселившихся по всей Европе, а не космических пришельцев. Будут найдены когда-нибудь и предки кроманьонцев, занимающих сейчас несколько обособленное, отграниченное снизу место на верхней ступени эволюции.
Благодарю за письмо. Не знаю, вправе ли я говорить с Вами о том, что меня волнует (сомнения эти, бесспорно, могут кому-нибудь показаться не заслуживающими внимания), но позвольте все же узнать: как отнеслись бы Вы к терпящим бедствие на чужой планете?
Если когда-нибудь мне представится возможность помочь терпящим бедствие, я немедленно это сделаю. Но о чем речь? Мы еще не достигли других планет, и вряд ли приходится рассчитывать на это в ближайшее время. (Автоматические корабли и космические станции не в счет.) Кто именно и где попал в беду?
Меня не устраивает Ваш ответ. Разве Вы не догадались, что именно хотела я сказать? Вы же фантаст. Потому я и обратилась к Вам, что мне трудно найти человека, готового понять меня. И теперь, когда нужно проявить хоть немного смелости, Вы пасуете. Разумеется, попал в сложную ситуацию не земной корабль (призовите на помощь рассуждения о множественности обитаемых миров!). Представьте себе обычную, в общем, ситуацию. Пятеро инопланетян изучали Землю. Трое находились на окололунной орбите вместе с кораблем. Двое спускались на Землю на десантном боте (так, кажется, называются малые исследовательские суда). Были собраны гербарии, коллекции, сняты копии книг и видовых фильмов. Бот приземлялся много раз, но чаще в труднодоступных районах — в горах, пустынях, на безжизненных островах. Разумеется, случалось это и в обитаемых районах, но бот тотчас уходил в отдаленные укрытия, оставив инопланетян. В последнем десанте участвовал всего один инопланетянин — из-за недомогания второго десантника. И вот этот инопланетянин остался один в районе Туле, на западном побережье Гренландии, потому что бот был сбит. Для меня остается загадкой, почему не сработала гравизащита, мгновенно уводящая боевую ракету с курса. По несчастью, бот был принят за разведывательный самолет без опознавательных знаков.
Признаться, меня весьма озадачило Ваше письмо. Быть может, Вы решили написать фантастический рассказ и в столь необычной форме делитесь со мной замыслом? Как все это понимать?
Неужели эта простенькая история вызывает у Вас недоумение? Хорошо же. Я высылаю фото десантного бота. Можете обратиться к специалистам: они подтвердят, что снимок подлинный.
Получил фото. Благодарю Вас. Чем я могу быть полезен уцелевшему десантнику? И еще: каким образом у Вас оказалось фото? И вообще, при чем тут Вы? Извините за резкость, но шутка Ваша, если только это шутка, мне все же непонятна.
Вы спрашиваете, при чем тут я? Но потрудились ли Вы показать снимок эксперту? Если нет, прошу это сделать. Собственно, только после этого нужно было бы объяснить Вам, при чем тут я. Но я сделаю это сейчас, несколько опережая события. Десантник, который остался в одиночестве на Гренландском побережье — женщина. Еще точнее — это я.
Экспертиза, к сожалению, подтвердила подлинность снимка, так что я поставлен перед необходимостью получить от Вас новые доказательства достоверности происшедшего, не говоря уже о Вашем личном участии в этой предполагаемой экспедиции.
Представляю себе, что получилось бы, если бы я обратилась к человеку менее осведомленному. Это похоже на известную притчу (сборник притч погиб, к сожалению, вместе со многими другими материалами нашей экспедиции). Что делать в моем положении? Вы и представить себе не можете, какие неожиданности подстерегали меня, когда я тайком пробиралась к ближайшему порту, чтобы оказаться, наконец, на борту норвежского траулера. Не буду описывать своих злоключений. В конце концов меня подобрали туристы-лыжники, и началась моя новая жизнь — под чужим именем, естественно. Так я оказалась в Мурманске, потом — в Петрозаводске. Во время своих странствий я искала человека, который мог бы мне поверить. Выбор пал на Вас. Случайность? Возможно. Я вызвала Вас на откровенность своим первым письмом. Теперь я убедилась, что диалог утомителен, нелегок. И почему это люди, увлеченные какой-то идеей, часто проходят мимо ее воплощения, даже не узнавая родное детище. Вам нужны новые доказательства? Пусть будет так. Высылаю конверт с гибким листом. На листе или, лучше сказать, в листе смонтированы преобразователь и приемопередатчик для связи с окололунным кораблем. Там, на дальней орбите, они еще ничего не знают о судьбе очередного десанта. Прошло лишь два месяца по вашему календарю, а программа рассчитана на пять. Вы сами сделаете то, что должна сделать я: дадите им знать о происшедшем. Вы должны достать долгоиграющую пластинку с записью сонаты ми-минор Корелли. Включите проигрыватель, поставьте пластинку и, держа за уголок лист, который я выслала, прочитайте вслух мое третье письмо к Вам, начиная со слов: «Пятеро инопланетян изучали Землю…» Музыка, звуки служат нам для передачи модулированных сообщений в пространстве. Кроме того, музыка не вызывает помех коротковолновикам. Но будьте уверены: самые чувствительные в Солнечной системе приемники настроены на сонату Корелли. Вы тотчас получите ответ, точнее, знак, что передача принята на борту. Тем самым Вы поможете мне: до сих пор я не смогла достать пластинки с записью Корелли.
Я сделал все, о чем Вы просили меня. Когда зазвучала соната, я прочитал третье Ваше письмо. Как только я произнес фразу о самолете, гибкий пластиковый лист засветился мягким, как будто солнечным светом, хотя на улице был темный спокойный октябрьский вечер. А настольная лампа вдруг погасла на мгновение. Где-то во мне, в тайниках моего сознания прозвучало: «Спасибо за помощь!» Слова эти сопровождались музыкальной фразой из Корелли. Если это не ответ, то что это? Может быть, Вы объясните?.. Голос был женский, низкий, бархатный.
Имя женщины, которая Вам ответила, — Танати. На корабле нас было двое. Теперь, когда Вы как будто убедились в правдивости моих писем, прошу выслать мне диск с записью, если Вас это не затруднит.
Одна деталь противоречит самому духу событий, о которых Вы рассказываете. Я имею в виду контакт между цивилизациями. По-видимому, он состоялся? Но если так, почему мы с Вами это допустили? Контакт — это музыка разума, это новые диковинные корабли на стапелях, затем — в сверкающем от звезд пространстве, затем — на новых неведомых землях-планетах. Это событие необыкновенное, ко многому обязывающее обе стороны. Легче всего изобразить встречу братьев по разуму в кино или повести, следуя традициям. Написано об этом немало, но кто поручится, что в книгах отыщется хоть одна правдоподобная ситуация, предвосхищающая события?
Высылаю Вам запись музыки Корелли. Постоянно думаю о том вечере, когда она звучала так обещающе.
Спасибо за сонату Корелли. Теперь я могу поддерживать связь с кораблем. Утрачены собранные материалы, и я не знаю, как их теперь восстановить.
Вы спрашиваете относительно возможности контактов. Контакты непозволительны, если они охватывают сразу широкий круг людей. Многое тогда изменяется, и нет никакой решительно возможности вернуть события в исходную точку и начать все снова. Представьте, что подобный факт стал всеобщим достоянием. Мгновенно придет в действие механизм, который связан с социальным расслоением во многих странах и с другими известными Вам явлениями. Начнется борьба за контакты, за использование их в своих целях. Это изменит ход развития, эффект в конечном счете получится отрицательным. Как это ни странно, но контакты — не панацея от бед.
Контакты личные, например наша с Вами переписка, допустимы. Иногда они желательны. Во всяком случае, Ваши письма я жду с нетерпением. Расскажите о себе.
Если Вас интересуют гербарии и коллекции, я мог бы связаться с моим другом, который работает в Томском ботаническом саду. Нетрудно написать в Киев, в Ташкент, что касается Главного ботанического, то это как раз проще всего, ведь я почти коренной москвич. С этого «почти» я начинаю рассказ о себе, в надежде, что и Вы напишете несколько слов, которые будут для меня бесценным подарком (не забывайте о моей профессии).
Я не помню отца, да и не могу его помнить: осталось лишь несколько пожелтевших фотографий, которые моя мать, затем тетка хранили как зеницу ока. Родился я незадолго до войны, в дальневосточном городе. Помню снежные метели, сугробы, долгие зимние вечера, а весной — аквамариновую бухту моего детства, где даже в апреле еще плавали льдины, а рядом с ними то тут то там появлялись нерпы, охотившиеся за рыбой. Над бухтой бродили цветные облака — розовые, жемчужные, коричневые, синие. Нигде позже таких облаков я не видел. И с весны до осени особенный смолистый запах доносили ветры с гор, где на каштаново-серебристых под солнцем каменных горбах зеленел кедровый стланик.
Помню трудный месяц, когда мать не хотела мне говорить об отце. Запомнилось ее лицо, я и теперь вижу ее такой, какой она была тогда. Наконец я узнал: отец погиб в боях под Харьковом.
Вскоре я потерял мать. После войны мы перебрались с теткой моей в Москву, к родственникам. Затем — школа на Рабочей улице, новые друзья, голубятни близ Андроникова монастыря, катанье с крутого холма на санях.
Порой вдруг вспоминается широкая лента Амура, горящие дома на его берегу, товарные вагоны нашего поезда, безнадежно застрявшие в тупике ввиду боевых действий против Квантунской армии. В августе сорок пятого, когда мы перебирались в Москву, было жарко, солнечно. Много западнее, под Челябинском, дым от заводских труб висел пеленой, маревом, солнце было горячим и красным. Я впервые в жизни держал в руке стакан молока и боялся притронуться к нему губами. А в жарком багряном зареве над городом шар солнца опускался и горел, как уголь в паровозной топке.
Много лет спустя я прочел письмо отца к матери и многое пережил заново. Отец мой сибиряк, участвовал в гражданской войне; окончил рабфак, потом технологический факультет. Мать говорила, что выглядел он всегда молодцом и, когда началась война с Германией, он ушел на фронт добровольцем, несмотря на возраст. Впрочем, мне так и не удалось установить, сколько лет тогда было отцу: два сохранившихся документа — брачное свидетельство и старая курортная книжка — расходятся в этом. По-видимому, ему было уже пятьдесят…
Вы как будто читаете мысли на расстоянии. Это удивительно. Я-то думала, что это удается только мне. Ваш рассказ так заинтересовал меня, что я хочу услышать продолжение. До этого письма я по какой-то неуловимой ассоциации думала как раз о Вашем отце. Вскрываю конверт — и что же? Как будто по мысленной моей просьбе слова вдруг складываются в строки, по которым удается проследить судьбу человека.
Сибирь я видела на выпуклом селенировом стекле нашего корабля, зато всю разом. Огромный лесистый край, завораживающий своими просторами и светлыми лентами рек. Маленькая подробность: тайга из космоса кажется чаще всего коричневатой, но вовсе не синей и не зеленой, как об этом пишут. Это нетрудно исправить и в Ваших рассказах. То же, впрочем, относится к тропическим лесам. Только пустыня не меняет своего цвета, и с огромной высоты выглядит она точно так же неприглядно, как и вблизи. Но космические снимки получают с помощью светофильтров, и цвет в конце концов восстанавливается, что ввело в заблуждение не только Вас.
Мне предстоит ответить на Ваш вопрос, и, сев за письмо, я раздумывал, как это лучше сделать. Потом решил: буду рассказывать так, как я рассказывал бы своему другу. Итак, об отце. Зимой двадцатого года красноармейцы без единого выстрела овладели Красноярском. Белые сдались, армия Колчака по существу была разгромлена. Позже отборный корпус генерала Каппеля, отступая с боями, пройдет по байкальскому льду навстречу японцам, оккупировавшим Забайкалье. Но Тридцатой дивизии, преследовавшей белых, еще предстоят бои с белочехами, операции в долине Селенги, бои близ монгольской границы.
Сохранилось фото: дом в Иркутске, перед ним — группа красноармейцев. Дом украшен плакатами, рядом с домом самодельная трибуна и мастерски сделанная из снега фигура бойца с винтовкой. Мой отец стоит во втором ряду. Мать особенно берегла фотокарточку, и теперь она открывает мой альбом. Именно недалеко от Красноярска начинается боевой путь отца: он вступил добровольцем в Тридцатую дивизию и прошел с ней путь до низовьев Селенги. Второе фото моего альбома запечатлело Гусиноозерский дацан, резиденцию ламы-ахая, главы буддистов в России. Мой отец стоит у трофейного «мерседеса». Рядом красноармейцы. Поездка к ламе была необходима, чтобы получить разрешение ловить рыбу и охотиться. Коренное население этих мест — буряты считали и рыбу и птиц неприкосновенными. Запасы продовольствия в Тридцатой дивизии подходили к концу, и комдив Грязнов отрядил два «фиата», два «мерседеса», взятые у колчаковцев, для дипломатической миссии в Гусиноозерский дацан, где находился трехэтажный дворец ламы. Здание дворца было украшено двумя золотыми оленями с колесом между ними и казалось величественным и грозным. Позже я встречал репродукцию этой фотографии в какой-то книге. Миссия Грязнова принесла успех: лама объявил верующим, что запрет на ловлю рыбы и отстрел дроф не распространяется на красноармейцев. Думаю, что трофейные машины и кавалькада всадников произвели на ламу впечатление.
Позже отец был ранен на монгольской границе. В то время район этот был опасным: белоказаки то и дело совершали настоящие разбойничьи экспедиции.
Я не знаю, почему буддистам запрещено ловить рыбу и стрелять птиц, но предполагаю, что это как-то связано с их убеждением, что душа человека после смерти переселяется в другое существо. Значит, убить птицу — почти то же, что убить человека. Если у Вас было время познакомиться с жизнью и учением Будды, то Вы не могли не обратить внимание еще на одну деталь: краеугольный камень учения — это отрицание богов. Будда был атеистом, причем самым убежденным, но по прошествии нескольких сот лет он по иронии судьбы сам был провозглашен богом и его учение извращено невежественными последователями.
Злой рок преследует экспедиции на Вашу планету. Экспедиций было уже три. Первая исчезла бесследно. Мы можем только гадать, что произошло. Вероятней всего, следы ее когда-нибудь отыщутся на дне морском. Но трагедия произошла так давно, что мы редко вспоминаем о ней. Зато второй полет остался у нас в памяти. Мы достоверно знаем, что тогда случилось. Столкновение с метеором из роя кометы Галлея (который несколько опережает саму комету) вывело из строя приборы. Затем последовала неудачная попытка приземлиться в районе невысоких гор, покрытых тайгой. Но расчет, проведенный вручную, дал недостоверные результаты. В атмосфере произошло изменение траектории корабля, которое можно назвать одним словом рикошет. Удар о плотные слои воздуха был так силен, что обшивка перегрелась. Раскаленное тело, лишенное управления, рыскало над тайгой, все еще пытаясь приземлиться в безлюдном районе. К этому времени в живых остался только один член экипажа. Он принял единственно правильное решение: катапультироваться. Парашют опустил его в районе Подкаменной Тунгуски. С ним вместе была выброшена рация и автомат записи данных. Думаю, нам повезло: одно сообщение с Земли все же поступило к нам. Затем аппаратура записи и передачи данных отказала, спасшийся член экипажа оказался в тайге, и ему ничего другого не оставалось, как перейти к выполнению последнего варианта. Что такое последний вариант? В нашем понимании это приспособление к местным условиям, использование подручных средств и среды обитания для спасения жизни. И одновременно — сокрытие случившегося. Никто не должен был подозревать о присутствии на Земле инопланетянина. Нужно было стать таким, как все, стать человеком Земли. Это не так уж трудно сделать, ведь мы внешне такие же, как вы.
Почему я пишу Вам об этом? Да потому, что не оставила надежды найти того человека. Ведь он, вероятно, жив. Прошло, правда, более семидесяти лет с тех пор, но был он тогда юн и здоров настолько, насколько это позволял парадокс хода времени в быстродвижущихся замкнутых системах. К тому же стареем мы медленно. Да, наша экспедиция предполагала провести поиск, но теперь из-за потери бота это неосуществимо. И только я еще на что-то надеюсь. Вы можете задуматься: почему именно я? И вряд ли найдете правильный ответ. Скажу прямо: этот член экипажа мой отец. Я не помню его, мне не было и года, когда он улетел вместе со второй экспедицией, но у матери остались фото… И я полюбила его. Мать рассказывала о нем, потом я много раз слышала его имя, до сих пор живы его друзья. Прошло двадцать лет, и я стала участницей третьей экспедиции. Наши судьбы в чем-то схожи между собой: Вы потеряли отца и я его потеряла. Теперь Вы лучше поймете меня.
Из Вашего письма следует, что корабль приземлился незадолго до того, как мимо нашей планеты должна была пройти комета Галлея. Место падения и время соответствуют так называемому тунгусскому диву. Вы об этом, вероятно, знаете. В тайге и сейчас еще сохранились следы. Падение сверкающего шара изменило ландшафт на сотнях квадратных километров. Напоминаю Вам об этом для того, чтобы уяснить важную деталь. Экспедиция Томского университета исследовала район катастрофы. Предполагалось, что торф, образовавшийся из мха, должен законсервировать атомы космического вещества, принесенного шаром из неведомых далей. Атомы этого вещества должны войти в состав органических молекул мхов. Оказалось, что торф сохранил атомы изотопов водорода и углерода, принесенные неизвестным объектом, и состав этих изотопов соответствует кометному веществу. Значит, это была небольшая комета. Вывод не подлежит сомнению. Вы же пишете о корабле.
Я готов был бы согласиться с Вами, если бы речь шла о комете Аренда-Ролана, появившейся значительно позже, в 1957 году. Как известно, у этой странной кометы вместе с обычным хвостом, направленным от Солнца, появился узкий, как луч, второй хвост, направленный к Солнцу. Само появление этого аномального хвоста не было похоже ни на одно небесное явление, известное до тех пор. Он появился внезапно и внезапно же исчез. Кроме того, комета излучала радиоволны длиной одиннадцать метров, затем было зарегистрировано излучение на волне пятьдесят сантиметров. Это было полной неожиданностью для астрономов. Излучения были очень стабильны, как если бы работали два радиопередатчика. Некоторые ученые предполагают, что комета Аренда-Ролана не что иное, как межзвездный зонд, запущенный инопланетной цивилизацией для изучения Солнечной системы. Обнаружив на Земле разум, зонд послал сигналы, не понятые и не расшифрованные до сих пор. Затем комета Аренда-Ролана прошла мимо нас и удалилась, исчезнув из поля зрения приборов.
Но Вы пишете именно о тунгусском объекте, который был типичной малой кометой. Не могу принять Вашу точку зрения, пока не пойму, что же тогда произошло в тайге. Если можете — объясните.
Вы спешите с окончательными выводами. Сторонники кометной гипотезы опубликовали много статей и книг; Вы, разумеется, их успели изучить. Вероятно, другие предположения, в том числе и гипотезы Ваших коллег, прошли для Вас бесследно. Напомню сначала, о чем там шла речь. Прежде всего о свечении неба. Оно наблюдалось в течение нескольких ночей после катастрофы. Что это за явление? Это, по сути, солнечный свет, отраженный частичками кометного хвоста. Таков должен быть ответ. Но белые ночи, наступившие после взрыва, не похожи на светящийся кометный хвост. Некоторые горные породы, взятые из района эпицентра, при нагревании сильно светятся. Это термолюминесценция. В других местах Сибири она не наблюдается. Напомню Вам и о мутациях. Можно говорить о новом виде муравьев в районе катастрофы, который там сформировался под влиянием неизвестных излучений. Один Ваш коллега писал в свое время о ядерном взрыве. Не разделяю эту точку зрения, и все же Вы должны были внимательнее отнестись к изысканиям в глухой сибирской тайге. Прошу Вас ознакомиться с работами А. В. Золотова, доказавшего, что кварцевые эталоны времени ведут себя более чем странно в районе эпицентра: они отстают на две секунды в сутки, что во много крат превосходит допустимую погрешность. Все это опубликовано. Теперь о том, что не опубликовано ни в одной книге.
Я писала о последнем варианте. Мой отец вынужден был оставить все надежды на спасение корабля. Он знал, что помощь придет не скоро и ему придется остаться на Земле. В то же время он обязан был скрыть факты: даже просто сведения о случившемся означали бы наше вмешательство в дела Земли, в развитие вашей цивилизации. По крайней мере, до поры до времени отец обязан был молчать. И он молчал. Но в тайге остались следы. Лес был повален на огромных пространствах. Отец ничего не мог с этим поделать. В атмосферу были выброшены частицы вещества, вызвавшие белые ночи в Европе и Средней Азии. И с этим отец ничего не мог поделать. У него оставался к моменту катастрофы единственный автономный источник энергии. И он решил замаскировать непосредственные следы катастрофы, которые могут быть обнаружены в последующих экспедициях.
Он попытался это сделать, используя последнюю оставшуюся в его распоряжении энергию. Насколько ему это удалось — судите сами. Во всяком случае, до сего дня кометная гипотеза, вызванная к жизни изотопным составом торфа, продолжает привлекать внимание. Отец успел рассчитать состав и дисперсию космического вещества, которое должны были обнаружить уже после его смерти.
Давайте будем считать, что каждый из нас может задавать любые вопросы. И если мы еще в силах припомнить через столько лет то, что было и не повторится, давайте это сделаем, не откладывая. Те несколько часов, которые мы отдадим прошлому, не пропадут бесследно. Останется горечь, когда мы оба приблизимся к далекому-близкому, коснемся его мысленно и снова окажемся в сегодняшнем дне с его заботами. Останется как бы едва уловимый аромат, потом и он растворится, как запах кедрового стланика в первый день зимы. Странная просьба, не правда ли? Как-то Вы поймете меня? Наверное, Вы похожи на отца. На обратной стороне бумажной обложки первой Вашей книги — портрет, который мне об этом рассказал. Вы удивитесь, может быть: ведь я не знаю, как выглядел Ваш отец. Отвечу на это в следующем письме. Сейчас же у меня к Вам три важных для меня и для Вас вопроса.
Вопрос первый. Можете ли Вы назвать место и год рождения Вашего отца на основании документов о рождении?
Вопрос второй. Жив ли кто-нибудь из друзей детства Вашего отца или из его знакомых того времени?
Вопрос третий. Что Вы знаете о родителях отца?
Ну что ж, я снова пускаюсь в путешествие во времени и пространстве. Прикрываю глаза — и вижу сибирскую деревню Олонцово на берегу Лены. Рубленые дома, деревянный тротуар, запахи смолы и меда, босоногая девочка с лукошком, полным брусники, смотрит на меня удивленными серыми глазами. Почему так удивлена эта босоногая жительница Олонцова с первым урожаем брусники в плетеной корзинке? Не догадались?
Потому что я — чужой. Я городской, в костюме и полуботинках, с портфелем в руке, где сложены рубашки, два полотенца, бритвенный прибор и сетка от комаров. Да, я взял накомарник, и не потому, что наслушался рассказов о комарах и мошке, а потому, что на Дальнем Востоке в далекие дни детства познакомился с этими микроскопическими хозяевами тайги. Но день ясный, ветреный, к тому же оказалось, что в конце августа здесь нет этой напасти и можно дышать полной грудью.
Как Вы догадываетесь, в тот самый день я искал дом, где родился отец. Я обошел всю деревню из конца в конец. Напрасно. Дома я не нашел. Я переночевал на сеновале у одинокой старушки Марфы Степановны. Помню лицо ее цвета печеной картошки, изрезанное морщинами, как лик деревянного якутского идола. Утром эта женщина позвала меня на чай, заваренный листьями малины, я достал из портфеля сахар и печенье. Наконец я решился задать ей вопрос. Звучал он примерно так же, как строчки из Вашего письма.
Женщина промолчала так, как будто не слышала моих слов. Минула тягостная минута. И она негромко так сказала:
— Всех помню — и вернула мне фото.
— Отца тоже помните? — спросил я, волнуясь. — Помните?
— Нет, — сказала она коротко, и это «нет» как бы повисло в воздухе.
И больше на эту тему мы не говорили. Нужно ли добавлять, что в сельсовете я не нашел никаких документов об отце?
Так кончилась тогда моя поездка, и я никогда больше не ездил в Олонцово, словно чувствуя неведомый запрет. Точно я добивался того, на что не имел права. Да, именно это я почувствовал и решил, что мне там нечего делать. Трудно, может быть, понять это.
Вы сообщали о книге, в которой есть фото Вашего отца. Я нашла ее. Случилось это так. Любимое место мое в читальном зале было занято, и я прошла к стеллажам, где пылились энциклопедии и справочники. Тут я увидела молодого человека, вероятно студента, который листал эту книгу. По описанию я узнала дворец ламы. Студент перевернул страницу, но я ее запомнила и запечатлела в памяти. Трехэтажное здание с оленями и колесом между ними, автомобиль, группа всадников на втором плане, красноармеец у «мерседеса». Потом я взяла эту книгу. Села за стол, и что-то мешало мне, я медлила, не могла решиться. Вот и фото… Я снова и снова всматривалась в черты его лица. Сердце сжалось: это был мой отец. Таким я знала его с детства по многим портретам и кинофильмам.
У него внимательные, широко расставленные светлые глаза, в них как будто застыло удивление. Это немного мальчишечье выражение глаз меня особенно привлекало в нем, я узнавала его даже на кадрах, запечатлевших отлет экспедиции, когда лица участников видны сквозь выпуклые селенировые стекла. Смеялся ли он, обнимал ли мать, рассказывал ли он ей о чем-то своем — всегда жило в глазах его это выражение, которое, впрочем, не так легко передать словами. Удивление — да… Но не только. Это был еще и вечный вопрос к окружающему, к себе, к людям. Я говорю «к людям», не делая различий между вами и нами. Он тот же на знакомом Вам фото. Годы, испытания, лишения, горе и утраты не изменили его, он тот же, мой и Ваш отец. У меня было достаточно времени, чтобы проверить это.
Вам удалось вернуть меня в прошлое. Но Вы тут же захотели так изменить это прошлое, чтобы я перестал узнавать знакомые до боли его приметы. Судите сами, могу ли я поверить Вам на слово, если даже возможность считать Вас моей сестрой не склоняет меня на сторону Ваших предположений. Предположений. Иначе я не могу это назвать. Как видите, я не спешу объявить себя хотя бы наполовину инопланетянином.
Ваше письмо подействовало на меня так, что я готов был припомнить каждый день и каждый час свой. Снова я на берегу синей бухты, и мы с товарищем босиком идем по серому песку, где отлив оставляет за собой пряно пахнущие ленты и нити морской травы. Справа ползет тень крутобокой сопки, к зеленому загривку которой клонится предвечернее солнце. Мы забираем влево, где свет и алмазы капель на бурой гриве замшелых камней, где на дне оставшейся лужи видны морские ежи и улепетывающий краб. И следы заполняются водой, когда мы носим камни, складываем их так, чтобы получилась стенка, перегораживающая лужу надвое. И еще стенка, и еще… Потом, оглядываясь на уходящее солнце, вылавливаем из лужи рыбью мелочь, которая ослепла в мутной воде и не может скрыться.
Там, куда Вы меня позвали, я вижу долину, синюю от ягод, с тремя прозрачными протоками. Перепрыгивая через них, я ощупью, не глядя, нахожу голубику. Потом протоки сливаются, я закатываю брюки до колен, выхожу на перекат, но вода сбивает меня с ног, и я вдруг понимаю, что надо быть вместе с течением, плыву, меня выносит к большому камню, где я поднимаюсь. Колени еще дрожат, но страх, первый страх в моей жизни, уже побежден. Река отныне становится моим союзником. Позже, много лет спустя, она будет мне сниться. И густая жимолость у подошвы сопки, и лиственничный лес на пологом склоне, и полосатый веселый бурундук, сидящий у серого пня, расколотого некогда молнией, — все это осталось, все это не придумано. И нет места ничему другому. Что крепче этого может привязать меня к детству, где нет и намеков на тоску по иному миру?
Вы просили документальных доказательств и старались быть точны во всем. Теперь пришла моя очередь просить у Вас подобных же подтверждений. Не задаю вопросов. Очевидно, Вы сами знаете, какие вопросы я мог бы задать.
Бессонная ночь. Только перед рассветом из руки моей выскользнула книга. Я искала там примеры, которые помогли бы нам понять друг друга. Что же это за книга? «Сарторис» Фолкнера. Цитирую.
«По обе стороны этой двери были узкие окна со вставленными в свинцовую оправу разноцветными стеклами — вместе с привезшей их женщиной они составляли наследство, которая мать Джона Сарториса завещала ему на смертном одре… Это была Вирджиния Дю Пре… она приехала в чем была, привезя с собой лишь плетеную корзину с цветными стеклами».
В эту же ночь я прочла Брэдбери. И тоже о стеклах.
«Ему снилось, что он затворяет наружную дверь — дверь с земляничными и лимонными окошками, с окошками цвета белых облаков и цвета прозрачной ключевой воды».
И вот уже холодное марсианское небо становится теплым, а высохшие моря зарделись алым пламенем. Давайте и мы понаблюдаем мир через цветные стекла воображения.
Итог этих наблюдений вот каков: автор «Сарториса» заимствовал землянично-лимонное окошко у Брэдбери, фантаста. Да, Рэю Дугласу Брэдбери едва минуло семь лет, когда был опубликован «Сарторис» Фолкнера, и все же это не парадокс. Казалось бы, ответ получен давно: в будущее и прошлое проникнуть не удастся. Машина времени немыслима. Но даже у Вас появились сообщения, что информация может преодолевать временный барьер. Гарольд Путхофф и Рассел Тарг из Станфорда семь лет назад доказали это.
Вас интересуют их опыты?.. Сначала они выясняли природу поля, передающего зрительные образы на большие расстояния. Природу его выяснить не удалось, зато, по счастливой случайности, кому-то из них пришло в голову принимать и регистрировать зрительную информацию заранее. Слово «заранее» здесь требует пояснения. Один человек, участник опытов, направлялся на машине к аэродрому, порту, зданию необычайной архитектуры или другому объекту. Обычно, когда он в сопровождении ученого оказывался у избранной цели и сосредоточивался, то другой участник, находившийся за много километров в лаборатории, принимал информацию и рисовал на чистом листе бумаги аэродром, порт или здание. Но вот человеку-приемнику дали задание нарисовать объект на час раньше, когда другой участник еще не увидел его. Никому из них не было сообщено о том, что рисунок выполняется заранее. Но рисунок тем не менее удался на славу. Сотни раз повторяли опыт, и результат его убеждал, что информация может поступать из будущего.
Не буду отклоняться от нашей темы и пояснять, как это происходит. Важен факт. Нам он был известен очень давно. Любой из нас, если только пожелает, передаст информацию или зрительные образы в прошлое, в будущее, преодолев время и пространство. Для этого нужна не техника, а подготовка, способности, воля. Зрительные образы осязаемы; человек может обмануться, приняв их за реальность. Иллюзия? Тем не менее иллюзия полная, совершенная. Любопытно, не правда ли?
Теперь вместе с Вами перекинем мостик в прошлое, о котором Вы размышляли в письме (и я благодарна Вам за эти размышления, они позволили мне найти ключ к давним событиям). Начнем с того, что Вы находились тогда за тысячи километров от фронта, где воевал наш отец. Не нужно быть провидцем, чтобы понять, как он хотел увидеть сына. Увидеть, понимаете? И он должен был это сделать! У меня на сей счет сомнений нет. Вспомните эту встречу. Она должна была состояться. Неужели прекрасная память не поможет Вам восстановить подробности, к ней относящиеся? Это могли быть считанные мгновения — припомните их! В трубе детского калейдоскопа видны лишь правильные цветные узоры. Постарайтесь рассмотреть в ней стеклышки, создающие иллюзию. Маленькое отклонение от геометрии, не так ли?..
Пытаюсь взглянуть на окружающее сквозь земляничные стекла воображения. Только там, в первом и наиболее ярко отразившемся в памяти периоде моего детства, аромат земляники нам был неведом. Были сизые ягоды голубики, черные бусины водяники, или шикши, янтари спелой морошки.
Море я и вовсе не хочу рассматривать ни через какое волшебное стекло. Потому что был один памятный туманный день и был огромный пляж, куда мы прибыли на лодке, и странно теплая для этих широт вода, когда можно было бродить босиком по колено в воде. У коричневых обрывов горел костер живое красное пламя его я вижу до сих пор. Во время отлива я прижимал ногой крабов к плотному песку и бросал их к костру. Нас было трое. В эту поездку меня взяли с собой мой старший товарищ Гена Ерофеев и его отец.
После ухи и чая я забрался на уступ, бросил несколько ветвей стланика на камни, лег на спину и смотрел на ряднину тумана, спускавшуюся по склону сопки. В моем рассказе я приближаюсь к тому мгновению, о котором Вы просите сообщить. Вот оно, это мгновение: я вдруг чувствую, что поодаль от меня присел на россыпь глинистого сланца человек. Будто бы этот человек в запыленной, вылинявшей от солнца гимнастерке, перепоясанной брезентовым пояском, в кирзовых сапогах и в руке у него пилотка. Я вижу его краем глаза, но понимаю, что могу помешать ему, что ли, и оглядываться не надо. Так прошло с полминуты, а лицо этого человека я не успел рассмотреть. Хотел обернуться к нему, да вдруг услышал:
— Как живешь, малыш?
Я ничего не ответил. Замер. Понял, что вопрос был адресован мне. И снова услышал:
— Не горюй!
И когда я обернулся, его не было. Пропал он так неожиданно, что я спрашивал себя: правда или показалось? Но четыре эти слова остались во мне навсегда.
А рядом со мной лежало яблоко. Я сразу понял, что это мне. Я надкусил его. Оно было кисло-сладким, хрустящим, вкус его запомнился на всю жизнь. Не мудрено: ведь я впервые видел настоящее яблоко.
Мне кажется, Вы правы: редко пытаемся мы заглянуть внутрь калейдоскопической трубки и часто не замечаем цветных стеклышек, а видим лишь их отражения в зеркале. Эпизод, о котором я рассказал, можно считать доказательством странной гипотезы, которую я услышал от Вас. При непременном, конечно, условии, что он не был случайностью.
Вернемся ко второму периоду моего детства. Это было уже в Москве, на Школьной улице. Жил я у тетки, на втором этаже кирпичного дома, рядом с Андрониковым монастырем. У развалин монастыря зимой мы катались на санках, склон холма круто опускался к Яузе, и ребятня любила это место. Зимой сорок седьмого в один из ясных дней я собирался туда после школы, но был наказан на уроке пения. За что — не помню. Учитель наш, Сергей Фомич, так рассердился, что оставил меня в пустой комнате на час. Это было со мной впервые. И вот я сижу в этой комнате, окна ее залиты солнцем, и солнечные зайчики как бы в насмешку надо мной пляшут на полированной крышке рояля. Я смотрю в окно и вижу воробьев, которые устроили возню у матовых, наполненных светом сосулек, свисающих с крыши. С минуту я наблюдаю за ними, потом оборачиваюсь и вижу человека у рояля. Человек этот в сапогах, на нем гимнастерка, подпоясанная брезентовым ремешком, и я узнаю его со спины. А он, не оборачиваясь, говорит:
— Ну-ка, споем, малыш, вот эту песню. — И несколько аккордов словно вдруг усыпили меня, и я пел точно во сне, и звучала удивительная музыка. То была народная песня, и слова ее неожиданно для себя я вспомнил, хотя раньше знал только мотив.
И когда прозвучал последний аккорд, я услышал:
— Мне пора, малыш. Не горюй.
И я встрепенулся. Что это было? Комната была пуста, над окном шумели воробьи, солнце опускалось на крыши дальних домов у Абельмановской заставы, свет его был резким, багровым. Щемящее чувство одиночества было непереносимо. Я уронил голову на подоконник, закрыл глаза, чтобы не расплакаться, и в ушах моих, во всем существе снова прозвучали знакомые аккорды, но я не поднял головы, так как знал, что человека за роялем не было.
Теперь я хотел бы рассказать о том, что произошло пять лет спустя. Мне исполнилось уже тринадцать лет. Летом я поехал к бабке моей по матери, которая жила на окраине Винева.
Помню теплое июльское утро…
Листья хмеля за стеклом горят зелеными огнями на солнце, я приоткрываю окно, сдерживаю дыхание, потому что вижу у палисадника Надю. Рядом с ней двое сверстников и один из них, повернув голову к окну и не видя еще меня кричит:
— Пошли на речку!
Теперь я толкаю оконную раму так, что хмель тревожно шуршит и с листьев срывается крапивница и взмывает до конька крыши. Прыгаю из окна на мягкую серую землю расталкиваю высокие мальвы, бегу к изгороди, перепрыгиваю ее. Остановившись рядом с ними, стараюсь не смотреть на Надю. Стараюсь быть впереди, когда мы выходим на дорогу, ведущую к речке.
В руке у Нади стеклянная банка с крышкой: если мы поймаем окунька или вьюна, она принесет его домой, и он будет жить в банке, пока старый белый кот не выловит рыбку лапой.
— Надя, дай понесу банку! — говорит Серега.
— Нет, я, моя очередь! — Я подхожу к Наде и протягиваю руку, и рука, Владика и моя рука встречаются с ее рукой, мы отталкиваем друг друга, и дело неожиданно доходит до драки. Мы катаемся с Владиком по траве, выкатываемся на колею и наконец, серые от пыли, встаем, а Надя укоризненно качает головой и советует посмотреть зеркало.
Вдруг кто-то предлагает идти пшеничным полем. И мы сворачиваем на тропу, желтые стебли и колосья бьют нас по рукам, еще минута — и мы, забыв об осторожности, сходим с тропы, собираем колоски, на ладонях наших остаются теплые беловатые зерна, вкус которых нам хорошо знаком. И тогда появляется далекая тень на тропе.
— Объездчик! — кричит Серега.
Мы бросаемся врассыпную. Надя бежит за мной. Я вижу как стремительно приближается к ней конник с плеткой руке. Останавливаюсь. Потом что-то словно подталкивает меня, я бегу назад, успеваю схватить Надю за руку, мы падаем, и я закрываю ее от удара. Свист плетки, мгновенный страх, заставляющий нас вжаться в серую сухую землю!.. И в тот же миг — необъяснимое. Точно большая теплая ладонь погладила меня по коротко остриженным волосам, наступила тишина, в которой я услышал тот же знакомый голос:
— Мне пора, малыш. Не горюй!
Когда мы поднялись, не было ни объездчика, ни странного его вороного коня. Налетел порыв ветра и пригнул желтые стебли к земле. И снова тишина, волнующая, полная скрытого смысла.
Позже, студентом уже, я прочел стихи. О Наде.
Я знаю эти стихи наизусть. Написаны же они кем-то в начале века. Может быть, первым шептал их я. Потом их написал поэт, живший на пятьдесят лет раньше меня. Согласно Вашей гипотезе так могло быть…
Это все, что я могу сообщить Вам о необыкновенных встречах.
Весь вечер я пыталась представить бухту, и скалы, и мальчика, который бредет по отмели. Мне казалось, что я отчетливо различаю солдата в поношенной гимнастерке, странным образом попавшего на этот дикий берег, потом словно и впрямь надвигался туман, о котором Вы писали, и видение постепенно исчезало. Я старалась удержать его, но солдат не возвращался, и не было на берегу мальчика, моего брата…
Раньше я не могла и помышлять о встрече с Вами. Теперь мне хочется попросить разрешения на эту встречу. Думаю, у меня есть право увидеть своего земного брата, и я хочу, чтобы это мое право подтвердили на корабле. Но кто знает, будет ли так, как я хочу…
Достала где-то цветную открытку с видом Андроникова монастыря. Зеленый от травы скат, внизу Яуза, старые стены, святые ворота. Я мысленно вошла в эти ворота, обошла монастырь, прикоснулась к белым камням его храма, потом увидела площадь, улицы, низкое солнце над холмом. Увидела то, что когда-то было близко отцу и Вам. Пишите о себе.
Отец бывал в Москве не часто. Последние годы жил в приморском дальневосточном городе, который стал первым городом моего детства. Но вторым была Москва.
Мне все труднее рассмотреть прошлое в резком, искаженном повседневностью свете. Поздним вечером я шел по своей Школьной улице, где дома с заколоченными окнами сиротливо ожидают своей участи: их скоро снесут. Я заходил во дворы. Над головой шумели высокие тополя и акации. С улицы не видно деревьев, не видно волшебного пространства дворов, наполненных когда-то нашими голосами.
Сиротливо высится кирпичная стена, отделяющая мой двор от соседнего. Над ней когда-то верещали стрижи, я забирался на гребень ее, и солнце слепило глаза так, что я не видел ни двора, ни сараев, ни дома, ни флигеля. Этот резкий свет я помню отчетливо, как будто часть лучей еще и сейчас не угасла, как будто они до сих пор ослепляют и гаснут лишь по мере того, как тускнеет в сознании вся картина.
Наверное, от отца досталась мне ностальгическая натура. Думаю так: чем выше уровень цивилизации, тем больше объем памяти. Я встречал и встречаю людей, которые не испытывают особой тоски ни по прошлому, ни по будущему. Память сдерживает развитие многих качеств, в том числе таких противоположных друг другу, как агрессивность и творческие возможности. От памяти удобней избавиться. Но что такое творчество без памяти?..
Я умею переноситься мысленно в любое место. Бессонной ночью закрываю глаза и начинаю странный полет. Внизу будто бы вижу я горы, море, знакомую реку, тайгу. Я лечу над лесом, пока не засыпаю. В другой раз я вижу деревенскую околицу близ Венева, речку Осетр с крутыми берегами, вечернее поле, балку с темным холодным ручьем. Я лечу над полем так низко, что пугаю перепелок, они вырываются из душистой травы и стремительно исчезают в серо-синей дали. И воспоминания о полетах во сне сами похожи на сны.
Я говорила с Танати и с руководителем экспедиции. Трудно передать подробности этого разговора. Наши были взволнованы тем, что мое предположение подтвердилось и на Земле у меня есть брат. Я намекнула, что мне надо увидеть Вас. Руководитель оборвал меня, спросил резко, знаю ли я самые простые вещи, которые не может не знать участник дальнего полета. «Но это мой брат! — воскликнула я. — Брат!» Он возразил: «Да, но он представитель иной цивилизации, а контактов с другой цивилизацией быть не должно, они изменят будущее, они лишат их самостоятельности, неужели вам это не ясно? Письма можно подделать, фотографии сфабриковать, но если станет фактом контакт, знаете что начнется? Не мне вам это объяснять, Рэа. Но даже если вдруг было бы получено разрешение с нашей планеты, мы должны помнить о Туле в Гренландии. Туле, если хотите, это символ несостоявшегося контакта». Я поняла безнадежность моего положения, но не сдавалась. В конце концов он заявил, что наша встреча возможна в том случае, если Вы станете участником экспедиции и после ее завершения улетите с нами на нашу планету. Прошу Вашего согласия. Ответьте мне.
Рэа, во многом я сам виноват. Наверное, я был недостаточно внимателен к Вам и не успел сказать главного, хотя и пытался это сделать. У меня никогда не будет другой земли, кроме этой. К тому же у меня здесь много дел и проектов. По вечерам я думаю о светлых редколесьях, где господствует даурская лиственница, о глухих болотах, заросших багульником, водяникой, о голубичных зарослях. О бегущих по распадкам ручьях. Как здорово набрать в котелок воды, развести на камнях костер и, пока варится чай с брусникой, представить, что идешь тропой отца!
Но когда я побываю там, я смогу съездить, наконец, в Венев, где не был четверть века. Человек изъездил пол-Европы и пол-Азии, а в Венев выбраться не смог. Вам, думаю, это понятно. Так уж я устроен. Воспоминания заменяют мне порой действительность.
Я так и предполагала… и ни на что не надеялась. Мое письмо оказалось ненужным, зряшным. И все же я нашла способ встретиться. Я увижу Вас! И я получила на это разрешение. Ведь я могу появиться так, как умеем это делать мы. Вы увидите меня, я увижу Вас. Может быть, мы успеем сказать друг другу несколько слов. Это будет перед отлетом, через девять дней.
Вы согласны? Еще одно: прошу Вас ни в коем случае не публиковать моих писем к Вам. Разве что с подзаголовком «фантастика». Это обязательное условие нашей кратковременной встречи.
Странное недомогание. Будто невидимая рука притронулась к сердцу. И жмет, жмет. Легко, но чувствительно. Нет, это не болезнь, Что-то другое, посерьезней.
Однажды это уже было со мной. У Андроникова монастыря. Память очертила не то круг, не то петлю времени…
Сохранился снимок: два мальчугана у стен монастыря, снимал кто-то из взрослых. У одного в руках мяч. Это я. Другой рядом со мной… Что я знаю о нем? Жил он на той же Школьной улице. У него были сестра и мать. Отец погиб на фронте, как и у меня. Однажды я пришел к нему. Мы спустились в полуподвал. Вошли в комнату.
Слева — койка, накрытая темным сбившимся одеялом, справа — стул с выщербленной спинкой, прямо — подобие обеденного стола. И обед — два ломтика жареного картофеля на сковороде. Но обедать он не стал. Мы пошли на улицу. Переждали ливень в подъезде, бродили по улице босиком. Бежали грязные ручьи. Небо было высоким, чистым, холодным.
И новые воспоминания…
Август и сентябрь сорок шестого — время желтых метелок травы, ряски в Лефортовских прудах, теплых красных вечеров. Над храмом Сергия в Рогожской скользят стрижи. На высоком берегу — развалины Андроникова монастыря. Где-то здесь впадал в Яузу ручей Золотой Рожок. (Над светлой струей ручья в Андрониковом монастыре останавливался Дмитрий Донской после битвы на Куликовом поле. Воины пили воду ручья. У Спасского собора монастыря похоронен Рублев.)
…Рядом стучали колеса. Над рельсами струились горячие потоки воздуха. Синие рельсы отражали московское небо. Несколько шагов вдоль полуразрушенной монастырской стены — и вдали возникал Кремль с его пасмурной розоватыми башнями, тусклыми шатрами, величавой колокольней, зубцами стен и куполами храмов. Высоко взбегал он на холм, отделенный от нас толщей воздуха над низкими крышами. С маковки нашего Рогожского холма виден был он то четко и ясно, то расплывчато, словно сквозь матовое стекло.
У стен монастыря — разноголосица, звонкие удары па мячу. Мальчишечий футбол. Второй тайм. Играем в разных командах. Вот он, мяч. Еще один бросок, и я ударю по воротам. Он бежит слева, этот мальчик. Я отталкиваю его. Не так уж заметно для других это мое движение плечом и рукой. А судьи нет. И он падает. Стоп. Я особенно внимателен, воспроизводя в памяти именно этот вечер.
Под красноватым солнцем на пыльной траве мы отдыхаем, разговариваем, смеемся, и перед нами линия за линией открываются охваченные закатным пламенем улицы и проспекты. В удивительный час предвечерней ясности на улицах мало людей, редко ходят трамваи, почти нет машин. Город словно отдыхает от великого труда. Так оно и было. Закатный свет окрашивал прошлое и настоящее, и осязаемые нити его тянулись в будущее. И он всегда вспыхивая в памяти, когда я снова, хотя бы только мысленно, приходил туда, на этот удивительный холм с его пыльной травой, несказанным дымным воздухом заводской окраины, желтыми стенами домов, которые так явственно светились…
Я оттолкнул его не только от мяча. Он исчез из моей памяти. Мы больше не друзья. Да, именно тогда это и случилось, и с того вечера мы не встречались на улице, я несколько раз потом видел я его издалека, но не подходил! И он тоже… Вот какая история произошла с тем мальчиком и со мной.
Почти физически ощущаю этот толчок. Как будто это было сегодня. Не надо бы так! Возникают ассоциации. Андроников монастырь. Щемящая боль. Игра в футбол. Ушедшая дружба. Ассоциации? Ну нет. Не только. Пробив канал в косном времени, вернулась давняя боль. Именно ее чувствуй я сердцем. Разве нет? Это не болезнь. С ней я бы справился — трудно, но возможно. Я встречал людей, которые тоже могут это делать — лечить биополем. Я знаю, как необъяснимое тепло нагревает ладони. Иногда рука ощущает как будто бы дуновение. Иногда — будто бы искривление пространства. Биополе?.. Впрочем, дело не в названии… Нужно сконцентрировать волю. Тогда пальцы похожи на магниты, но стрелка компаса при этом бегает все же по другой причине: биофизическое поле и магнитное не одно и то же.
Вернадский писал о пространстве-времени живых организмов. Именно так. Стоит, пожалуй, перечитать его переписку, чтобы лучше понять то, о чем писала сестра.
Петля времени… Ведь это август сорок шестого — те двое с мячом. Снимок тусклый, пожелтевший, еще десять-двадцать лет — и время сотрет наши лица. Как жаль. А сейчас можно поехать туда. Не принесут радости встречи и намеченные на будущее поездки, если в прошлом осталась хоть малая вина.
Немедля! Причина там. На поездку час. Не более.
…Вечep над Яузой. Морщит мутную воду, гонит пыль по выщербленному асфальту в сторону Костомаровского моста. Вот он врывается на холм, шелестит травой. Яр точно вздыхает. Затрясся куст под стеной. Снова тишина… Вот оно, то место.
Меня не удивляет, что желания человека, умеющего излучать биополе, исполняются: я это знаю. Фантастично лишь то, что я так отчетливо помню Москву в то время. Это почти реальность — воспоминания о ней. Больше всего на свете я хотел бы увидеть этих ребят. И футбольный мяч у стен монастыря. Мне безразлично, как это называется: телепортация, иллюзия или даже путешествие во времени. Это возможно, сестра права. И я смогу… Пора исправить ошибку и доиграть матч честно.
Пасмурный день. У монастыря — ни души. И трава, трава. Как тогда.
Странный порыв теплого ветра. А трава не шелохнется. Пробился сквозь облака закатный луч. Знакомое мне ожидание несказанного, неповторимого.
Впрочем, вот они появились.
Трое, четверо… еще четверо. И тот мальчуган. У него в руках мяч. Я срываюсь с места легко, стремительно. По-мальчишечьи. Передо мной сквер с пыльной травой. Справа предзакатное солнце. Облака вдруг исчезли. Чистый багряный свет… Третий тайм.
Необыкновенно стремительный полет над тайгой, в вечернем небе над пеленой облаков яркие, как радуга, полосы — следы заката. Полуявь, полусон, но главное помнится так ясно, что и сейчас вижу глаза ее на фоне распадка с белыми цветами.
Удивительно это: за восемь часов полета я пересек почти половину земных меридианов. Быть может, для того, чтобы оказаться у них на планете, потребовалось бы времени даже меньше. Пусть так, но я не согласен. Я все же не променяю рейс в город моего детства на гиперпространственный и безвозвратный полет в окрестность Магелланова облака или в любую иную окрестность.
Был удивительный день. В долине реки Уптар на россыпях серой гальки цвели заросли кипрея в рост человека. Через полчаса автомобильной езды на взгорье показались знакомые дома, я попросил шофера проехать к бухте по старым улицам, но мы так и не смогли приблизиться к морю. Улочки узкие, с неповторимым обликом: деревянные дома залиты солнцем, за деревянными изгородями — дикие цветы, багульник, ольха.
…Спустился к бухте, разделся, вошел в воду. Начался отлив. Я шел по сверкающим лужам, добрался до большой воды, поплыл. Тело обожгло студеными струями отлива. Нырнул, открыл глаза, рассматривая морских ежей, рыбьи стаи, ватаги раков-отшельников. Вынырнул и поплыл к отвесному обрыву, где у подошвы сопки обнажилась полоса светлого песка. Там развел костер и грелся, сидя у огня, пока солнце не упало за гористый мыс. И, возвращаясь в город, я вспоминал ее.
Вот как все произошло.
Примерно через час после отлета из Москвы я задремал. Вдруг во сне зародилась необъяснимая тревога, словно кто-то преследовал меня. Я проснулся. В салоне тускло горели крохотные лампочки. Сосед слева спал, накрывшись газетой, и похрапывал во сне. Тревога улетучилась, я нажал кнопку, стюардесса принесла минеральную воду, я поблагодарил ее и откинулся в кресле. Но спать расхотелось. Вдруг я увидел рядом с моим креслом женщину. Она стояла молча и наблюдала за мной. Я встал. На ней было темно-зеленое платье с отложным воротничком и вышитым цветком, похожим на цветок мальвы. Она быстро проговорила, слегка наклонив голову:
— Я думала, ты выше ростом.
— Нет. Я не великан, — улыбнулся я. — Шатен среднего роста, как многие. А ты удивительно хороша собой, сестра… несмотря на возраст. — И тут я разглядел цветок на платье, он был, наверное, живым.
— Ну вот я пришла и увидела тебя, — сказала она с едва уловимой интонацией горечи. — Еще минута, и мы попрощаемся. Хорошо, что многое мы успели сказать в письмах. Я рада, что встретила тебя.
Она приблизила свое лицо, и в этот момент мне навсегда запомнились ее огромные, серые с синевой глаза, где таились готовые вспыхнуть искры.
— Я увижу скоро дом нашего отца, Рэа.
— Я знаю. Береги себя, брат.
Мы попрощались. Она вдруг задержала мою руку в своей, словно не хотела расставаться. И тихо так сказала:
— Смотри, какие облака…
Я оглянулся, посмотрел в иллюминатор, увидел облака, светившиеся от закатной радуги. Когда я обернулся, ее уже не было.
Подошла стюардесса, спросила:
— Кто эта женщина? Почему она была не на месте?
— Она подходила узнать, когда прилетаем.
— Но ее нет в салоне! И на посадке не было.
— Вы что-нибудь слышали о зеленых человечках? — спросил я, вспомнив вдруг, с чего началась переписка.
— Но это выдумка! — воскликнула стюардесса.
— Конечно, выдумка, — согласился я. — И ваша точка зрения мне понятна. Лично я, правда, иногда думаю иначе. Сейчас, например, когда в иллюминаторе видна вон та неяркая звездочка, на которую можно и не обратить внимание. Кто знает, что за миры откроются нам когда-нибудь! Но только тогда, не раньше, мы с вами увидим снова женщину в зеленом платье с цветком мальвы.
…А воображение мое очертило круг, и в нем оказались моря и океаны воды их бороздили корабли с тугими звенящими парусами. Круг расширился. По лону земли, по белым пескам, среди тридцати зеленых хребтов шумели семьдесят семь играющих рек.
И девяносто девять рек бежали, сливаясь, по красным пескам, среди медно-желтых гор, у янтарных подошв ста семи утесов.
Солнце всходило над первым и вторым мирами. Над обоими мирами в волшебно-прозрачной выси плыл сверкающий воздушный фрегат. Внизу, пересекая ленты ста семидесяти шести рек, накрывая загривки хребтов, бежала его тень.
И возникли слова.
«С тобой мы шли, и ночь была все краше, и свет гнал тьму, и стало людно вдруг. И тень шагнула в человечий круг, и понял я, что имя ей Бесстрашье».
Домашние получат страховку, а он будет жив. И проживет еще долго. Пока не кончится питание — эти опостылевшие тюбики с пастой.
Приступы глубочайшей жалости к себе продолжали повторяться, хотя были уже не такими острыми, как в первый раз. И проходили они быстрее, оставляя после себя полнейшую апатию ко всему на свете. После таких приступов он с равнодушием вспоминал свои недавние мечты о будущем, о славе, об успехе.
Месяц назад его корабль «Мотылек», участвующий в новом эксперименте по высадке на Луну, при торможении не попал в расчетную точку и начал удаляться в открытый космос. Надежд на спасение не было никаких.
Тюбиков оставалось много. Но стоит ли их экономить? Ферт все чаще размышлял об этом в последнее время. Не лучше ли произвести несколько несложных операций, а затем… одно нажатие кнопки — и салон мгновенно разгерметизируется. Он даже успеет ничего почувствовать… Ферт бросил рассеянный взгляд на экран и увидел яркий голубой шар, висевший рядом с кораблем. Тут до него дошло, что, если движется «Мотылек», значит, двигаться должен и шар.
Оптический обман? Неизвестное явление природы?
Горячая волна непонятной надежды обдала Ферта. Голубой шар поблек и вытянулся, приобретая форму сплюснутого яйца, которое как бы осветилось изнутри. Там, в белых ниспадающих одеждах, стоял странный человек. Его безволосая голова напоминала грушу, перевернутую черенком вниз. Рот, уши, нос были маленькие, игрушечные, а глаза — большие и очень длинные.
Незнакомец высвободил из одежд руку — маленькую, без ногтей и складок кожи — и сделал плавный жест. Яйцо дрогнуло и, свободно пройдя сквозь обшивку корабля, очутилось в салоне рядом с Фертом. Человек заговорил, не раскрывая рта.
— Успокойтесь! Я устранил неисправности в вашем корабле и переориентировал его. Сейчас вы движетесь к планете, именуемой вами «Земля».
— Переориентировали?.. — все, что мог пролепетать Ферт. Нет оказывается, надежда никогда не умирала в нем, она попросту таилась в глубине сознания.
— В чем вы еще нуждаетесь?
— Я? Постойте… Все так неожиданно… Кто вы?
Тот, кем станете вы через несколько тысяч лет.
— А… почему о вас не знают на Земле?
— Рано. Мы не вступаем в контакт с цивилизациями, находящимися на первой стадии развития, то есть не овладевшими околосветовой скоростью. Собственно, у меня и сейчас нет права показываться вам… Но я случайно оказался поблизости и… не смог. — Казалось, он был смущен. — У вас есть еще просьбы? Если нет — прощайте!
Ферту вдруг живо представился обратный путь — путь к Земле. Месяц полета, ожидание. «А если опять промашка?» — вдруг подумалось ему.
— Погодите… — пробормотал он. — Мои нервы никуда не годятся… Я не выдержу.
Инопланетянин задумался.
Пожалуй, вы правы… Самый простой выход — нуль-транспортировка, но это рискованно для вас. — Он задумался и наконец произнес с оживлением: — Пожалуй, это подойдет. — Затем вытянул вперед ладонь, на которой лежал предмет, напоминающий часы с браслетом. — Наденьте на руку.
— Что это?
— Один из первых деформаторов времени. Я придел ему форму, наиболее удобную для вас.
Ферт внимательно посмотрел на подарок: плоский циферблат, деления, два рычажка.
— Объяснять принцип работы прибора не имеет смысла. Действие же его заключается в том, что аппарат убыстряет или замедляет ход времени в тех точках пространства, которые занимает ваш организм. Итак, вам необходимо повернуть правый рычажок, чтобы стрелка остановилась на цифре шесть. Тем самым вы окажетесь в сильно разреженном временном поле. Иными словами, по часам корабля пройдет тридцать земных суток, которые вы ощутите как пятнадцать минут. Устанавливать стрелку на большее число делений не имеет смысла — можете зазеваться и пройти мимо планеты. Затем верните стрелку в нормальное положение, и время потечет для вас опять по-прежнему. И еще одно непременное условие: при вхождении в атмосферу Земли вам надлежит уничтожить прибор. Обещаете?
— Обещаю.
— Этого достаточно.
— А левый рычажок? — поинтересовался Ферт.
— Его не трогайте совсем. Он для обратного эффекта.
— То есть?
— Для сильного сжатия, уплотнения времени. Доля секунды пройдет для окружающих, а для вас это будет целый день, год, даже десятилетие — в зависимости от величины установки.
— А зачем это нужно? — удивился Ферт.
Человек усмехнулся.
— Вначале мы искали возможности для более детального изучения некоторых быстротекущих процессов, проходящих во Вселенной. Но вышло так, что это изобретение коренным образом изменило весь уклад нашей общественной жизни.
— Вот эта штука? — Ферт посмотрел на прибор, который приятно холодил запястье.
— Не совсем эта. Более усовершенствованная… Хотя, собственно говоря, все началось с этого. — Человек вдруг заговорил живо, эмоционально. — С развитием цивилизации растет численность населения, и рано или поздно перед обществом со всей остротой встанет дилемма: либо жестко контролировать рождаемость, либо начать переселение на другие миры…
— Кое-где у нас пытаются ограничить рождаемость, — вставил Ферт. — Мы осознаем, что это необходимо.
— Для вас это необходимо потому, что вы не знаете ничего другого.
— А вы знаете?
Человек снова улыбнулся:
— Когда мы научились растягивать и сжимать время, это перестало быть проблемой.
— Но какая тут связь?
— Самая прямая. Предположим, вы живете на далекой планете, необходимы ей, являетесь хорошим специалистом. Но в то же время испытываете острую тоску по родине, планете-матери. Вам хочется не просто посетить ее, а пожить на ней неопределенно долгое время, почувствовать себя дома. Это чувство вас гнетет, выбивает из колеи, не дает спокойно жить. Как разрешить противоречие?
— Как? — спросил Ферт.
— По экспресс-тоннелю вы прибываете на родину. Время для вас — в строго обговоренный заранее момент — растягивают. И вот вы живете на прародине любой мыслимый отрезок времени — неделю, год, два, десять, пока вам не надоест, между тем как по независимым часам проходят всего лишь секунды. По вашему желанию в своем временном поле вы можете встречаться с друзьями, родственниками, если, конечно, те согласятся на такую встречу. Вы можете выбрать для жительства любой дом любого города — ведь речь идет фактически об одном мгновении пребывания в нем. А затем, отдохнувший, набравшийся сил, воодушевленный, вновь возвращаетесь на свою планету. Таким образом, удовлетворяются ваши желания и общество не теряет ценного специалиста. Но такой способ психической разрядки мы применяли лишь на заре овладения временем.
— А… что же у вас сейчас? — спросил ошеломленный Ферт.
— Сейчас… Попросту говоря, дело обстоит так: каждый член общества имеет в своем распоряжении всю Вселенную со всеми ее богатствами. Каждый человек активно служит обществу, имея в то же время все возможности для раскрытия своего «я», для бесконечного совершенствования… Однако, пора прошаться. Помните главное: достигнув атмосферы Земли, вы должны уничтожить прибор.
— Клянусь! — горячо воскликнул Ферт.
Яйцо вспыхнуло, приняло форму шара, выплыло из корабля и мгновенно исчезло.
Ферт потер кулаками глаза. Не почудилось ли все это измученному сознанию? Но прибор по-прежнему приятно холодил запястье, а на видеоэкране четко вырисовывались два диска — Земли и Луны.
Дрожа от волнения, Ферт установил стрелку прибора на отметку «6». Он не ощутил абсолютно ничего и уже подумал, что инопланетянин подшутил над ним, когда заметил, что земной шар растет прямо на глазах.
И тогда он заорал как дикарь. Он хохотал, и дурачился, и горланил какую-то бессмысленную песню. Он выжил! Он вернулся! Он победил!!!
Когда Ферт отключил прибор, земной шар занимал уже весь экран. Не доверяя больше автоматике, Ферт включил ручное управление и вывел корабль на околоземную орбиту. В наушники ворвался царапающий шорох. Заработала связь.
«Мотылек»! — услышал он прерывистый знакомый голос. — С возвращением, старина! Как же это ты?!
Что творится сейчас на базе, подумал Ферт, блаженно улыбаясь. Да что там на базе! На всей Земле! Прерваны радио-и телепередачи, на всех языках звучит сенсационная новость о его необыкновенном возвращении.
У Ферта сильно кружилась голова. Руки дрожали, он даже испугался, что не справится в таком состоянии с управлением.
«Мотылек» начал входить в верхние слои атмосферы. Самый момент, чтобы выполнить обещание.
Форт посмотрел на прибор. Уничтожить? Единственное доказательство его контакта с инопланетянином? Ну уж нет, он не так наивен. Прибор необходимо сохранить. А обещание… Не оскудеет же далекая могучая цивилизация, если один-единственный их прибор окажется на Земле.
«Мотылек» плавно шел к поверхности. Связь снова ожила.
— Ферт, старина! Пройдена первая контрольная точка. Сообщаю поправочные коэффициенты…
Полчаса до посадки. Полчаса до начала его триумфального шествия по планете. Ферт ликовал.
— Вторая контрольная точка. Параметры в порядке. Даю точные координаты…
«Люди из спецслужб» — как молния мелькнула вдруг мысль, и тотчас же мир как бы перевернулся. Черт возьми! Да ведь… у него тут же отберут прибор, едва он заикнется о нем. Ведь в сущности, это оружие, новое оружие, средство проникновения в тайны противостоящего лагеря. И это новое оружие сразу же станет сверхсекретным. Значит, он, Ферт, обыкновенный классный летчик, никакой не ловкач и не политик, окажется в возникшей ситуации лишним свидетелем? Хорошо еще, если просто велят молчать. А если…
Быть может, упредить возможный вариант и объявить о приборе на первой же пресс-конференции? Да, но… будет ли первая пресс-конференция?
С ужасающей ясностью Ферт вдруг понял, что стоит на краю пропасти.
Едва он заикнется о приборе в комиссии, как его тут же изолируют. И промолчать невозможно. Ведь надо объяснить каким образом удалось вернуться из небытия. Кроме того Ферт впервые подумал об этом, — на борту «Мотылька» есть магнитофонные записи.
Круг замыкался.
И тогда в Ферте вспыхнула острая ненависть к инопланетянину, поставившему его в такую критическую ситуацию, к этому небожителю, который даже не в состоянии представить, сколь сложны общественные отношения на Земле…
Пора было идти на посадку. Через 10–12 минут его уже возьмут в оборот, а он так ничего и не придумал. На экране появились очертания базы. В воздух поднялось несколько вертолетов, предназначенных для сопровождения «Мотылька».
«Стой! — вдруг осенило его. — У тебя же есть прибор. Левый рычаг! Ты можешь растянуть эти 10 минут на какой угодно срок и спокойно осмыслить ситуацию, чтобы принять правильное решение».
Ферт осторожно прикоснулся к левому рычажку, чуть помедлил, словно страшась неведомой опасности, и затем с решимостью отчаявшегося человека повернул стрелку.
Тотчас вибрация «Мотылька» прекратилась. Ферт не слышал и рева двигателей. Поверхность Земли уже не приближалась. Вертолеты как бы замерли в воздухе. Ферт посмотрел на стрелку секундомера. Та стояла на месте.
— Так-так! — произнес он. — Значит, инопланетянин не обманул. Видимо, они вообще не умеют лгать и верят клятвам. Это Ферт обманул! Ему на миг стало неловко, но он тут же отмахнулся от такой мысли как от назойливой мухи. Если бы незнакомец хоть немного знал, как часто люди обманывают друг друга, он не стал бы требовать никакой клятвы. Да и не осудил бы, узнав, что обещание нарушено.
Кистью правой руки Ферт крепко сжал прибор, словно опасаясь, что он исчезнет сам по себе.
Значит, вот какая штука, подумал он. Они исследовали быстротекущие процессы во Вселенной? Ему, Ферту, Вселенная безразлична. Всю жизнь он мечтал только об одном — хорошенько заработать, а после поездить по миру, отдохнуть как следует, развлечься. Разве эта штуковина не исполнит все его мечты? Что там жалкие фокусы по телевидению!
Один поворот рычажка — и он спокойно входит в любой банк и берет там столько денег, сколько сумеет унести. Захочет — будет жить как король.
А впрочем, с исступлением размышлял он, развлечения — это не главное, это для начала. А потом… Он проникнет в тайны всех земных правительств. Умело шантажируя их, будет диктовать свои условия. Захочет — организует свою армию, полицию. Сам будет править миром…
Ферт установил стрелку в нормальное положение и рассмеялся. Ну вот, решение принято.
Хладнокровно он вновь включил ручное управление и повел «Мотылек» к Земле, но не к космопорту, а на несколько десятков миль в сторону, к городу, расположенному на оживленном шоссе.
— «Мотылек»! «Мотылек»! Что случилось! Почему отклонился от курса? — надрывался диспетчер.
Ферт только посмеивался про себя. Теперь, когда ему все было ясно, он разом находил ответы на вопросы, которые еще недавно казались трудными и неразрешимыми. Жена? В сущности, у них никогда не было ничего общего. Счастья с ней он не нашел. Пусть выкручивается как хочет. Сестра? Вот уже три года как они даже не переписываются. Имущество? Да пропили оно пропадом!
Эх, инопланетянин! — рассмеялся Ферт. — Наивное ты существо, хоть и принадлежишь к какой-то там высшей цивилизации.
Все внутри у него пело.
Земля уже была совсем рядом, и Ферт не утерпел и глянул в зеркальце. Он знал, что многие считали его скучным и неинтересным малым, этаким туповатым здоровячком. Теперь ему покаталось, что из глубины зеркала смотрит совершенно другой человек — худощавый, внешне привлекательный, с ясными, глубокими глазами.
Корабль взревел в последний раз и мягко ткнулся в грунт. Форт посмотрел на экран — до автострады полкилометра; отлично, все как он предполагал. Уже начали останавливаться автомобили. Вдоль насыпи сгрудилась целая толпа и продолжала расти с каждой минутой. Опустилось несколько вертолетов с морскими пехотинцами, которые тут же окружили «Мотылек».
Ферт собрал в кучу магнитофонные ленты, информационные программы и записи — все, что могло бы рассказать людям о его встрече в космосе, и все сжег. Затем принялся крушить ЭВМ, панели и пульт управления. Оставил в неприкосновенности только телесвязь. Ждать, как он и предполагал, пришлось недолго. К кораблю приблизилась группа людей в штатском. Несколько впереди других шел очень худой человек с лошадиным лицом. Ферт без труда узнал в нем генерала Стоуна. О, этот генерал и глазом бы не моргнул, решая его, Ферта, судьбу.
— Пора! — шепнул он себе и повернул левый рычажок на приборе. Группа замерла, как на остановившейся кинопленке.
Ферт открыл люк и спустился на землю. Свежий воздух ударил ему в грудь.
Ферта охватило озорное настроение. Генерал Стоун стоял как восковая фигура. Ферт надел ему фуражку козырьком назад, затем, подумав, отстегнул подтяжки и оборвал пару пуговиц на брюках, так что те тут же съехали с тощего генеральского зада. Эта маленькая месть доставила Ферту удовлетворение.
Однако надо было уходить.
Он двинулся к автостраде. Люди, стоявшие у обочины, походили на гигантскую группу скульптур.
Ферт поднялся по насыпи. Это чрезвычайно утомило его. Ведь он так долго пробыл в невесомости. Затем он смешался с толпой и поставил рычажок в нормальное положение. Тотчас все ожило. Ферт не смог отказать себе в удовольствии оглянуться на группу людей, стоявших возле корабля. Судя по всему, там сейчас было весело.
От толпы зрителей отделился ладный мужчина в синем костюме и направился к автомобилю.
— Уважаемый, — обратился к нему Ферт, — вы не в город?
— Туда, — улыбнулся мужчина. — Охотно вас подвезу. Садитесь.
— А что тут произошло? — спросил Ферт уже в машине.
— Толком никто ничего не знает, стоило бы, конечно, разузнать, но мне некогда. Ничего, в вечерних газетах все сообщат.
Ферт раздумывал, что первым делом он пойдет в ресторан и основательно подкрепится, затем в полицейский участок, где, воспользовавшись своим прибором, возьмет чистый бланк паспорта и сам заполнит его. Надо легализоваться. Правда, наверняка уже завтра его фотографии появятся во всех газетах. Ну и что? Мало ли на Земле похожих людей? К тому же он не собирается постоянно вертеться на глазах, а арестовать — даже по подозрению — никто его не сумеет. Прибор выручит. Вообще все у него идет отлично. Если не считать противной слабости и непонятного покалывания в сердце.
Автомобиль уже мчался по улицам города.
— Где вас высадить, дедуля? — спросил водитель.
— Что? — не понял Ферт.
— Спрашиваю, где вас высадить?
«Какой я тебе, к черту, дедуля?» — хотел вспылить Ферт, но тут мельком глянул на прибор и вскрикнул. Нет, с прибором не было в порядке. Он увидел свою руку — старческую, морщинистую.
Страшная догадка пронзила его. Он глянул в зеркальце. На него смотрело лицо ветхого старика.
День выдался трудный. Гроссе не хотелось ехать домой, где его никто не ждал, кроме старой ворчливой экономки. В ресторане же в это время обычно собирались его приятели. Но ему не повезло — он попал на семейный ужин. Женщины, даже если они жены приятелей, требуют к себе внимания. А ему хотелось отдыха и покоя. Гроссе хмуро жевал, уткнувшись в тарелку.
— Ты сегодня не в духе, мой друг, — заметил Эдмонд Браун — тучный пожилой человек с обрюзгшим лицом. — Неудачная операция?
— Напротив, операция удалась, хоть и оказалась чертовски сложной. Пришлось собирать по кусочкам приехавшего из Франции «парфюмерного короля» и его секретаря, по роковой случайности попавших в автомобильную катастрофу. Чуть ли не полностью заменить им кожу, заново вылепить лица.
— Потрясающе! Я всегда говорил, что ты — великий человек.
Гроссе криво усмехнулся.
— Я хочу выпить за тебя, дружище. — Браун потянулся за бокалом.
Гроссе перехватил его руку: — А вот этого-то как раз делать и не надо. Алкоголь для тебя яд.
— Знаю, — невесело согласился тот. — Да иногда тормоза подводят.
Присматриваясь профессиональным взглядом к тяжеловесной, неповоротливой фигуре Брауна, к пергаментно-желтому цвету его лица, Гроссе бесстрастно размышлял о том, что Эдмонда не мешало бы подлатать, можно бы кое-что ему предложить кардинальное, не будь они знакомы. Но, увы, со знакомыми он ни в какие сделки не вступает. Таково его железное правило…
С улицы донеслись крики, визг тормозов, свист, топот бегущих ног. Музыка и разговоры смолкли — все настороженно прислушались.
— Том! — окликнул Гроссе официанта. — Взгляни-ка, что там стряслось.
…Том вернулся взволнованный и с порога объявил: — Похитили сына старой Бетси. Она рвет на себе волосы и голосит на всю улицу. — Том умолк, но губы его продолжали беззвучно шевелиться.
— С чего ты взял, что его похитили? — Хауард, один из приятелей Гроссе, до ухода в отставку был начальником полиции, и подобные происшествия все еще занимали его.
— Жена аптекаря, сэр, видела, как серый автомобиль с погашенными фарами преградил дорогу Джо, как два верзилы схватили его и, не дав опомниться, затолкали в машину… Это ужасно! — Черный Том раскачивался из стороны в сторону, словно маятник старинных часов, и все повторял: — Ужасно… ужасно…
— Грубая работа, — пробормотал Гроссе.
— Два случая за две недели…
— И четвертый — за последний год, — заметил хозяин ресторана, выходя из-за стойки бара. — Почему они похищают только бедняков, хотел бы я знать.
— А до бедняка никому нет дела, — гневно сверкнул белками Том.
— Чертовщина какая-то! — Майкл Уилфорд, еще минуту назад осоловело дремавший в углу стола, сразу протрезвел. — Людей крадут как баранов, а полиции хоть бы что.
— Полиция давно, но, увы, безуспешно занимается этим таинственным делом, — отозвался Хауард, поскольку все взгляды невольно обратились к нему. — До сих пор не удалось обнаружить даже следов преступников. Похищенные исчезают бесследно, будто проваливаются в преисподнюю…
— Право же, — вмешался Гроссе, — какое все это имеет отношение к нам? Пусть полиция заботится о порядке в городе. Мы все равно не можем ничем помочь…
«Клиническая больница ортопедии и травматологии на холме» была одной из достопримечательностей города. Сверкал стеклом и белизной камня, зимой она выглядела торжественной и величественной, летом ее живописно обрамляла густая зелень парка. На собственные средства Гроссе отстроил это великолепное здание, оснастил его новейшей аппаратурой, тщательно подобрал штат квалифицированнейших специалистов.
Он пользовался непререкаемым авторитетом среди сотрудников и широкой популярностью у горожан. Его репутация была безукоризненна.
Лицо Гроссе всегда сосредоточенно, взгляд насторожен и цепок. Он высок, подтянут, возможно, излишне худощав. Привычка резко поворачивать голову в сочетании с холодным блеском серых глаз, круглых и хищных в минуты гнева, придает облику нечто орлиное.
К концу рабочего дня Гроссе вызвал по селектору старшую сестру клиники:
— Зайди ко мне, Клара. И захвати что-нибудь перекусить. Я ужасно голоден. Только побыстрее. Нам предстоит трудная ночь.
В ожидании Клары Гроссе достал из сейфа две тонкие папки в пластиковых переплетах. Еще раз тщательно сверил данные партнеров: показатели кардиограмм, электроэнцефалограмм, результаты радиоизотопных и изоиммунологических исследований и прочее. Данные донора были великолепны, что и следовало ожидать от молодого здорового организма. А главное, по всем показателям подходили реципиенту Р. О.
В дверь постучали: три быстрых удара и один после паузы.
Он открыл дверь и, впустив Клару, запер снова. Она поставила на стол поднос, Гроссе нетерпеливо сорвал прикрывавшую его салфетку.
— Со вчерашнего вечера ничего не ел, — ворчливо пожаловался он.
Клара с материнской озабоченностью покачала головой.
— Эрик, я совсем не вижу тебя последнее время, — упрекнула Клара.
— Могла бы привыкнуть… — Гроссе сосредоточенно жевал.
— Я и привыкла. И все же…
Кларе было уже под сорок, но выглядела она значительно моложе. Движения быстрые, энергичные. Фигура мальчишески сухая, с плоским животом и грудью, без намека на женственность. Единственное украшение — огромные, влажно мерцающие черные глаза, опушенные очень длинными густыми ресницами. Но, постоянно щурясь, она будто намеренно старалась скрыть их привлекательность.
В клинике Клару не любили и боялись. Беспощадная требовательность к подчиненным, резкие окрики и всевидящее око создавали ей славу бездушного робота, лишенного даже проблесков человечности. Неизменная холодная отчужденность, надменность и замкнутость отпугивали от нее и коллег.
Клару это вполне устраивало. Ее лицо смягчалось лишь в присутствии Гроссе. Она будто скидывала с плеч тяжкое бремя возложенной на нее ответственности, позволяя себе расслабиться, передохнуть…
На селекторе вспыхнула лампочка. Гроссе нажал клавишу.
— Сэр? К операции все готовы. Ждем дальнейших указаний, — доложил голос из динамика.
— Состояние донора?
— По-прежнему напуган, нервозен. Может, инъекцию транквилизатора?
— Ни в коем случае! Никаких искусственных торможений. Ждите. Мы спустимся через четверть часа.
Передав Кларе пластиковые папки, Гроссе тщательно запер сейф и двери кабинета. Коридор административного отделения был пуст. Рабочий день кончился, из сотрудников остались Только дежурные стационара. Гроссе и Клара направились в противоположную от выхода сторону, туда, где коридор заканчивался глухой стеной. Так, по крайней мере, считали работники клиники. Гроссе снял изоляционный футляр с висевшего на груди «медальона» — и в ту же секунду часть стены ушла сторону, обнажив темный проем.
Едва они ступили в проем, стена сомкнулась позади них.
Некоторое время их окружал полный мрак. Потом в глаза ударил прямоугольник света, и Клара первая шагнула в кабину. Лифт устремился вниз, в подземную часть здания.
…Узкие серые коридоры с редкими, наглухо закрытыми дверьми петляли и разветвлялись, подобно лабиринтам египетских Пирамид.
Глубоко под землей, в недрах холма, на котором гордо возвышалась клиника, укрылась еще одна, не менее обширная, но никому не известная, где тоже безраздельно царствовал Гроссе. У нее имелась своя тщательно засекреченная клиентура, персонал, свои ученые и уникальные специалисты. Подминая клиника сотнями тончайших нитей переплеталась с верхней, пользуясь ее лабораториями, богатым экспериментальным опытом, ее сырьем. Верхняя клиника служила своеобразным полигоном, опытной базой для Нижней, составляя единое, нераздельное целое.
…Остановившись у одной из дверей, Гроссе приказал подождать. В небольшой, облицованной серым камнем комнате, где всю мебель составляли кровать, тумбочка да стул, водились двое: пожилая женщина в халате и юноша в полосатой больничной пижаме. Юноша уставился на вошедшего округлившимися от страха глазами.
— Здравствуй, Джо, — по-приятельски приветствовал его Гроссе.
Юноша ответил дробным стуком зубов.
— Тебе холодно? Ты простудился? — Гроссе потянулся к лбу.
Тот дернулся в сторону.
— Это доктор, Джо. Он хочет узнать, нет ли у тебя температуры, успокаивающе сказала пожилая женщина.
Ее подопечный лишь затравленно переводил взгляд с одного на другого, еще глубже отодвигаясь в угол постели.
— Не дури, Джо! — Гроссе повысил голос. — Я должен обследовать тебя, измерить давление, пульс, послушать сердце. Только и всего.
— Чего меня обследовать, — наконец заговорил юноша срывающимся голосом. — Зачем меня схватили, зачем привезли сюда? Что вам от меня надо? Я совершенно здоров. Слышите? Совершенно! — Он был близок к истерике.
Гроссе молча ждал.
Отважившись на протест, юноша тут же обмяк, сдался. Его круглые черные глаза наполнились слезами. Всхлипывая, шмыгая покрасневшим носом, он жалобно затянул:
— Выпустите меня отсюда. Ну пожалуйста. Очень вас прошу.
— Почему ты решил, что тебя не хотят выпустить? — Подсев поближе, Гроссе взял холодную вздрагивающую руку Джо, заговорил доверительно и грустно, глядя ему в глаза: — Понимаешь, глупыш, какая штука… Ты очень серьезно болен. Мы не хотели тебя пугать. Но ты сам вынуждаешь сказать тебе об этом…
— И что же теперь со мной будет? — тихо спросил Джо.
— Все будет как надо, если доверишься мне. Одна очень маленькая, совсем легкая операция, и ты снова здоров. Снова на воле, со своими друзьями. И с мамой, которая шлет тебе поклон и просит быть мужественным. Ведь ты у нее единственный сын. Единственная надежда.
— Вы видели маму?! — вскричал юноша. — И она знает, что я здесь?
— Глупыш. Разве может быть иначе? Тетушка Бетси просила меня о помощи. Кому, как не ей, знать о твоей болезни. Тебя увезли силой, уж не обессудь, она уверяла: добровольно в больницу не пойдешь.
— И то верно. Не пошел бы… — Лицо юноши просветлело, упоминание о матери оказало магическое действие.
— Так как, Джо, доверяешь мне? Будешь делать все, как я скажу?
— Да, доктор… — еле слышно прошептал Джо.
— Я не сомневался в твоем благоразумии. А теперь пойдешь за тетей Гретой. И помни: операция совсем легкая, неопасная. Ты ничего даже не почувствуешь, обещаю тебе.
Гроссе ободряюще похлопал юношу по плечу и вышел из палаты. Клара, ожидавшая в коридоре, присоединилась к нему.
— Мне надо переговорить с реципиентом, — обронил от не оборачиваясь. А ты пока проверь, все ли готово к трансплантации.
Клара молча свернула в боковое ответвление коридора, Гроссе проследовал в отсек для богатых клиентов.
…От неоновых светильников, скрытых в панелях стен, в большой просторной комнате было светло как днем. Мягкая удобная мебель, телевизор. Широкая механизированная постель, при необходимости легко превращающаяся в операционный стол, кресло, каталку.
— Хэлло, сэр! — Голос Гроссе бодр, дружелюбен. — Как спалось?
— И вы еще спрашиваете! — Худосочный человек с усталым морщинистым лицом, полулежащий в кресле, недоволен. — Видно, вы забыли, доктор, что имеете дело с занятым человеком. Каждая моя минута — деньги! Я не могу себе позволить столь преступно обращаться со временем.
— К сожалению, сэр, мы пока не научились выращивать доноров, как инкубаторских цыплят. Мы отлавливаем их как охотники дичь, с одной весьма существенной разницей: за такую охоту легко можно поплатиться собственной головой. По нашим правилам «улов» не должен превышать двух особей в год. Однако нам пришлось пойти на дополнительный риск, поскольку мальчишка, пойманный десять дней назад, по своим данным оказался для вас непригодным. Моим ребятам пришлось снова выйти на охоту… что, кстати сказать, найдет отражение в вашем счете. Ну а что касается «драгоценного времени», так смею заверить: если бы сейчас вы не «теряли» его, то в очень скором будущем его у вас не осталось бы вовсе. Результаты радиоизотопного исследования подтвердили — опухоль злокачественна. А это, как понимаете, конец! — Гроссе сделал выразительную паузу, поудобнее устроился на диване и продолжил: Однако мы вовремя блокировали опухоль, и это позволит нам удалить печень, заменив ее здоровой…
— Именно поэтому я и обязался перевести на ваш счет астрономическую сумму, — не преминул напомнить клиент.
— «Астрономическая сумма» — плата не только за мое мастерство и мой риск. Прежде всего это плата за вашу жизнь.
— Не будем ссориться, — отступился усмиренный клиент, обозначенный в досье инициалами Р. О. — Я только хотел бы знать: когда мною займутся?
— Сегодня, мой друг. Сейчас… Если вы нас не задержите.
— Я задержу вас?! — удивился клиент. — Да я…
— Небольшая формальность. Согласно нашему договору вы Обязуетесь сохранять полнейшую тайну, в чем и дадите сейчас расписку.
— Сейчас? Перед операцией? Неужели нельзя?..
— Нет, — сухо оборвал его Гроссе. — Нельзя. С этим вопросом мы должны покончить до операции.
— Ладно, давайте вашу бумаженцию, — согласился. Р. О.
Гроссе протянул отпечатанный на машинке текст.
— Вам нужно переписать его собственной рукой, поставить дату и подпись.
Когда пациент кончил писать, Гроссе внимательно все прочитал, сложил расписку вчетверо, спрятал в нагрудном кармане халата.
— За вами придет сестра. И верьте, причин для беспокойства нет — я работаю без брака.
Когда близким Клары стало известно о ее связи с Эрихом Гроссе, «с этим сыном висельника», реакция родителей оказалась столь бурной, что привела к разрыву с семьей.
В те годы Гроссе с головой ушел в исследовательскую работу, ставил опыт за опытом. Он наладил тесные контакты с видными учеными-медиками, имел доступ в самые секретные лаборатории, занимался хирургической практикой под руководством светил хирургии. Его время было расписано по минутам.
Клара все терпела. Она всегда была под рукой и постепенно сумела стать Гроссе необходимой. Он проникся к ней определенным доверием, и все же круг ее обязанностей и полномочий был строго ограничен. Она знала ровно столько, сколько он разрешал. Клара чувствовала, как мало места ей отведено в его мыслях, сердце, в его времени. Но вынуждена была мириться, потому что понимала: иначе этот человек не может.
Пожалуй, самым счастливым периодом в ее жизни были годы строительства клиники. Она приехала вместе с Гроссе, не колеблясь покинув родные места. Потому что где он — там ее родина, там ее дом.
Гроссе нанял для Клары недорогую двухкомнатную квартиру, а себе купил добротный старый дом на окраине города, поближе к клинике.
Клара не понимала, почему Гроссе решил обосноваться в маленьком провинциальном городишке, почему вдруг ушел в тень на взлете своей головокружительной карьеры.
Но самое страшное ждало впереди. Это началось вскоре после официального открытия клиники, когда однажды вечером перед нею разверзлась глухая стена потайного хода. Посвящение в новую жизнь оказалось для Клары равносильным извержению вулкана, стихийному бедствию… катастрофе.
Гроссе отвел ее в свой подземный кабинет, усадил напротив и выложил все начистоту. К тому времени он уже прекрасно знал, что Клара изменит скорее себе, чем ему. И не ошибся: она не только не порвала с ним, но стала его первой помощницей. За отвратительную сделку с собственной совестью!
Клара возненавидела… не его, нет, — себя. Но об этом знала только она одна.
Клара поджидала Гроссе в предоперационной. Он вошел как всегда, стремительно.
— Все готово, сэр. — В ответственные моменты между ними не существовало близости.
— Контейнеры для консервантов?
— Доставлены. — Клара следила, чтобы голос ее не дрогнул. — А нельзя обойтись без них? Ограничиться только печенью? А на ее место вшить донору другую из имеющихся у вас резервов? Печень прошлогоднего клиента С. Т., например. Молодой организм справился бы с циррозом…
— Зачем? — резко возразил Гроссе. — Хочешь сохранить ему жизнь? Подумаем.
Сговорчивость была не в характере Гроссе, и Клара не поверила ему, но возражать не осмелилась. Она поджала губы и с каменным лицом последовала за ним в донорскую. Это помещение преследовало тайную цель: усыпить бдительность жертвы. Обычная мебель, на стенах несколько гравюр. Столик с медикаментами скрыт за расписными ширмами.
Джо привели именно сюда. Он остановился посреди комнаты, пугливо озираясь по сторонам. Когда вошли Гроссе с Кларой, Джо, как маленький ребенок, крепко ухватился за руку Греты, будто та могла уберечь от пугающей неизвестности, серым кошмаром навалившейся со всех сторон.
— Пойди сюда, Джо, — голос Гроссе журчал как ласковый ручеек. — И помни, мама просила тебя быть мужественным.
Юноша нехотя отпустил руку Греты, робко шагнул вперед.
— Сними пижаму и ляг на тахту.
— Совсем раздеться? — Юноша покосился на Клару, покраснел.
— Она врач. Врачей не стесняются. Ну же! Поторапливайся.
Джо поспешно стащил с себя больничную одежду, лег, — Молодец! А теперь расслабься. Дыши ровно и постарайся ни о чем не думать. Один только укол, и ты уснешь.
Джо доверчиво улыбнулся и прошептал: — Спасибо вам, доктор.
— Литический «коктейль» номер три. Быстро!
Шприц еле заметно вздрагивал в руке Клары, когда она искала вену. Юноша уснул мгновенно, ничего не почувствовав.
И уже никогда больше ничего не почувствует…
— Неужели нельзя без спектаклей?! — сдавленно прошептала Клара, глядя на стройное неподвижное тело юноши.
— Меня удивляют твои сентиментально-дилетантские вопросы. Перед операцией человек должен быть спокоен. Когда он нервничает, в кровь выбрасывается огромное количество гормонов. А мне нужны высококачественные органы и чистая кровь.
Гроссе нажал скрытую в панели кнопку. Появились сестра и санитар.
— Заберите донора.
В предоперационной хирургические сестры помогли Гроссе и Кларе подготовиться к операции.
— Реципиент и донор на столах, — доложил ассистент. — Аппаратура подключена.
— Отлично. Приступаем.
Подняв затянутые в резиновые перчатки кисти рук, Гроссе и Клара вошли в операционную. На столах на расстоянии полутора метров друг от друга лежали два тела, густо оплетенные сетью датчиков, шлангов, проводов. Привычные для глаза окна в операционной отсутствовали — только стены, выложенные белым кафелем. Искусственный свет равномерно заливал помещение. Вся аппаратура с многочисленными приборами была вынесена в помещение, отделенное от операционной стеклянной стеной. Ею управлял единый электронный «мозг» компьютер.
— Отключите тахометр донора, — приказал Гроссе, заняв исходную позицию у стола реципиента, хирург-дублер — у стола донора.
— Приступаем одновременно, — скомандовал Гроссе.
Хирургические сестры подкатили к ногам «партнеров» стеклянные столики.
Гроссе всегда помогала одна и та же сестра по имени Милдред — пожилая непривлекательная женщина, никогда и ни при каких обстоятельствах не проявлявшая собственных эмоций.
— Скальпель! — Гроссе окинул взглядом обработанное сестрой операционное поле.
Милдред протянула ему лазерный «нож», который по привычке продолжали называть скальпелем.
Отработанным до автоматизма движением Гроссе вел лазерный луч вдоль тела больного. Края рассекаемой кожи расползались в стороны без единой капли крови. Аккуратно отсепатировав печень больного, Гроссе уступил место Кларе, которая ловко накладывала зажимы на артерию и вены.
В нескольких шагах от них та же операция производилась над донором Р. О., которого еще недавно звали Джо, сыном Бетси.
— Ну что там? — нетерпеливо спросил Гроссе.
— Трансплант готов, — ответил Хмлл, хирург-дублер. Его ассистент протянул Кларе лоток.
— Великолепный экземпляр! Жаль, клиент не видит… — заметил Гроссе. Хилл! Продолжайте аутопсию остальных органов для консервации… Роджер! — окликнул он оператора, следившего за показаниями приборов.
— Да, шеф? — ответил голос из динамика.
— Подготовьтесь к замене крови реципиента донорской.
Едва Клара сняла зажим с артерии, руки Гроссе, укладывавшие печень в брюшную полость, ощутили легкий толчок от хлынувшего в новый орган пульсирующего потока крови.
Голос Роджера доложил, что показатели реципиента в пределах нормы.
— Клара, зафиксируешь печень, закроешь рану, — бросил он небрежно своей ассистентке и вышел в предоперационную.
— Вы закончили? — осведомился он у Хилла. — Хочу немного поработать с живым мозгом.
Гроэр, неподвижно сидя на краю отвесной скалы, тонкими пальцами машинально перебирал страницы лежавшей на коленях книги. Скала нависала над безмятежной океанской гладью.
И столь же безмятежным казался взгляд Гроэра, устремленный к далекому горизонту…
Он размышлял о прочитанном романе, о судьбах героев… и особенно о героине. Яркая стройная брюнетка с огненным взглядом и порывистыми движениями. Именно такую женщину Мог бы он полюбить. Только такую!
Он чувствовал, что повстречает ее. Он многое предвидел, хоть был лишен общения с людьми и даже не знал наверняка, существуют ли они.
Гроэр жил с опекуном на вилле, полностью обеспечивающей уединенное существование. Скотина, птица, рыбное хозяйство, огород, фруктовый сад всем заправлял неутомимый опекун — Гарри.
Вся их реальная жизнь начиналась и кончалась высокой каменной стеной, опоясывающей виллу с трех сторон; четвертая обрывалась непреодолимой пропастью в океан.
Гроэра мучили тяжелые навязчивые мысли. Он жаждал общения с людьми, жаждал попасть в тот мир, о котором читал в книгах. И не мог понять, почему изолирован от всех, почему заточен за каменную ограду. Его терзали сотни вопросов, оставшихся без ответа.
— Гар-ри! Где ты, Гарри?! — В приступе отчаяния Гроэр вскочил, уронив книгу…
— Что случилось, мой мальчик? — тотчас отозвался встревоженный голос.
А минуту спустя по садовой дорожке среди буйно разросшихся кустарников уже семенил невысокий плотный человек средних лет в переднике поверх закатанных до колен выцветших джинсов.
— Что случилось, Гро? — повторил он, запыхавшись.
— Я… я только хотел спросить… почему так долго нет Учителя?
— Он приедет завтра, — ответил Гарри, вытирая передником загрубевшие, выпачканные землей руки.
— Почему он не живет вместе с нами? Разве здесь мало места?
— Видишь ли… У него там дела.
— Какие?!
— Ты же знаешь. Он работает.
— С кем? — И, не дав Гарри ответить, резко выкрикнул: — Он работает с людьми?!
— Я не знаю…
— Скажи мне правду! Я требую! — Дрожащие пальцы Гроэра вцепились в воротник его ковбойки с таким ожесточением, что пуговицы с треском разлетелись. Ковбойка распахнулась, обнажив длинный белый шрам на груди Гарри. К счастью, Гроэр ничего не заметил.
— Не дури! — Гарри сорвал с себя его руки, поспешно запахнул ковбойку. Но тут же успокоился, ласково поправил упавшие на глаза юноши волосы и тихо проговорил: — Что ты хочешь, от меня, Гро? Тебе нужно поменьше читать эти проклятые книжки. Побольше заниматься физическим трудом. Тогда у тебя не останется времени на праздные размышления.
— Я хочу к людям! — упрямо повторил Гроэр.
— Да что тебе дались эти люди! — не выдержал Гарри. — Думаешь, среди людей нам жилось бы лучше? Здесь мы сами себе хозяева. Делаем что хотим, ни в чем не нуждаемся. Что же еще? А там нужно зубами выгрызать себе место в жизни. За все платить: деньгами, нервами, здоровьем, честью… а то и жизнью.
— Все это я читал. Но я читал и другое. О военных подвигах, например. О работе, которая рождает не ненависть, а радость. О спортивных состязаниях. О клубах, игорных домах, ресторанах. О танцах с девушками под джаз и о поцелуях при луне. Ведь все это существует!
— Нет, мой мальчик. Для нас не существует. — Гарри тяжело вздохнул. — Нас нет для них, а следовательно, их нет для нас…
После ужина Гроэр поднялся в библиотеку. Поспешно направился к маленькому почерневшему шкафу, притаившемуся, в дальнем углу за стеллажами книг. Гроэр имел право пользоваться в библиотеке всем, кроме этого таинственного шкафа, с детства притягивавшего его воображение. Сегодня или никогда!
Ухватившись за ручку дверцы, он с силой рванул ее. К его удивлению, дверца беззвучно распахнулась. Внутри на двух полках лежали стопки пухлых папок. На верхней — пожелтевшие, на нижней — более свежие.
В каждый свой приезд Учитель отпирал шкаф, доставал одну или сразу несколько пожелтевших папок и подолгу сидел над ними. Потом снова все раскладывал по местам… По какой-то нелепой случайности шкаф оказался открытым.
С чего начать? Поколебавшись, Гроэр взял одну из старых папок, прочитал заглавие на обложке, нетерпеливо перелистал страницы. И потекли часы. Вечер сменился ночью. Долгая ночь пролетела как один миг. Рассвет застал Гроэра за чтением.
Нужно было спешить. Сегодня приедет Учитель и закроет шкаф. А он должен прочесть все до единой страницы. Обязательно должен.
— Гро? — Под шаркающими шагами Гарри застонали ступеньки. Скорее! Гроэр едва успел сунуть последнюю папку в шкаф и захлопнуть дверцы.
— Ты уже встал, мой мальчик? Что так рано? — Гарри зябко кутался в халат.
— Не спится что-то. Болит голова, — солгал Гроэр.
— Голова? Уж не простудился ли? — забеспокоился Гарри.
— Я лягу и еще раз попробую заснуть.
Гроэр укрылся от назойливой опеки в своей комнате и действительно лег в постель. Но заснуть так и не смог.
Учитель приехал в полдень. Гарри и Гроэр были в саду. Оба одновременно услышали шум мотора. Обычно они, толкая друг друга, бежали к воротам и, затаив дыхание, ждали, как волшебства, того короткого мгновения, когда ворота бесшумно разъедутся сами собой.
Сегодня Гроэр не бросился к воротам. Он ждал Учителя Каждой клеточкой своего естества, но старался не выдать обуревавших его чувств.
От Учителя, конечно, не ускользнуло, что Гроэр не встречает его, как обычно, у ворот.
Вместо приветствия он коротко спросил Гарри: — Как он?
Гарри знал, что Учитель всегда спешит и не любит терять времени на пустословие. Что визиты его, давно превратившегося в какой-то неотвратимый, строго регламентированный ритуал, носят весьма деловой характер. Что Учителя интересует только здоровье и душевное состояние юноши. И еще Гарри знал, что для того, чтобы посетить их виллу, ему приходится покрывать большие расстояния. Однако не было за последний год случая, чтобы он согласился отдохнуть с дороги, освежиться, наконец, разделить с ними трапезу.
— Все в порядке, мистер Гроссе! — отчеканил Гарри. — Здоровье, аппетит, психика — все в норме. Только вот… — он запнулся.
— Что только? — нетерпеливо переспросил Учитель.
— Он стал слишком много думать и слишком много задавать вопросов. Мне становится с ним все труднее.
Они говорили о юноше, ничуть не стесняясь его присутствия, будто он все еще ребенок или… неразумное подопытное животное.
— Потерпи немного. Уже скоро… — Голос Гроссе прозвучал резко и сухо.
Наконец Учитель соблаговолил заметить Гроэра. Подошел, пристально вгляделся.
«Господи! До чего похожи, — в который раз думал Гарри, украдкой разглядывая обоих. — Одно лицо, одна фигура, одни манеры, мимика. Если бы не разница в возрасте, близнецы, да и только! Поразительно, непостижимо».
— Как чувствуешь себя, Гроэр? — подозрительно прищурясь, осведомился Гроссе.
— Отлично, Учитель.
— Как спалось?
Юноша смешался. Лихорадочный блеск обведенных синевой глаз выдавал его ночные бдения.
— Меня тревожат странные сны. Я вижу людей. Много людей. Только все они похожи на нас с вами. На них белые халаты, а в руках длинные тонкие ножи…
Гроссе нахмурился. Некоторое время они пристально смотрели друг другу в глаза. Это было похоже на поединок. Один пытался угадать, что скрывается за высказанным вслух, другой наслаждался неведением и тревогой своего хладнокровного покровителя.
Гроэр некоторое время молчал понурясь. Потом с неистовой горячностью прошептал:
— Хочу к людям! Задыхаюсь здесь!
— Если книги так будоражат твое воображение, я запрещу тебе читать.
— Только не это! Прошу вас, — взмолился юноша. — Без книг я сойду с ума.
— Тогда успокойся и жди. Скоро… очень скоро твоя жизнь изменится.
— Это правда, Учитель?! — Лицо юноши озарилось внезапно вспыхнувшей надеждой.
Гроссе внимательно посмотрел на него.
— Да. Жди. А сейчас я пойду в библиотеку. Хочу немного поработать.
Гроэр, затаив дыхание, наблюдал за Учителем, не спеша поднимавшимся по скрипучей винтовой лестнице. Прислушивался: слабо хлопнула дверь наверху. Он уже там. Направляется к черному шкафу… Вот сейчас…
В несколько прыжков Гроэр взлетел наверх, ворвался в библиотеку. Гроссе обернулся.
— В чем дело? — Он строго сдвинул брови.
Гроэр топтался в дверях, виновато опустив голову.
— Хочешь что-то сказать?
— Да.
— Хорошо. Сядем. Слушаю тебя.
— Хочу быть врачом. Ученым. Хирургом. Как вы, — скороговоркой выпалил Гроэр.
Гроссе побледнел.
— Учитель… — Гроэр запнулся. — Все равно скажу. Вы забыли запереть свой шкаф. Но даже если бы он был заперт, я взломал бы его.
— Дальше? — Гроссе начинал понимать, чем вызваны перемены в поведении Гроэра.
— Я прочел все, что нашел на полках.
— И что же?
— Я получил огромное удовольствие.
— Вот как! — Гроссе со всевозрастающим интересом наблюдал за Гроэром. Это был интерес врача-психиатра, изучающего своего пациента, и одновременно интерес человека, разглядывающего себя в зеркале.
— Но ведь там описаны опыты над людьми.
— Что из этого? — наивно возразил юноша.
— Тебя это не смутило?
— Нисколько. Как же без опытного подтверждения делать научные открытия?
— Логично. Молодец, юноша, — задумчиво проговорил Гроссе. — Ты мог бы далеко пойти…
Гроэр не понял скрытого смысла этих слов, но похвала ему польстила.
— Учитель, кто такой Макс Гросс? На всех папках верхней полки проставлено: «Доктор Макс Гросс».
— Ты же сам сказал: доктор, — уклончиво ответил Гроссе.
— Папки второй полки принадлежат вам, это я понял. А Макс Гросс — ваш отец?
— Да, мой отец, — нехотя подтвердил тот.
— Он жив?
Гроссе медлил. Прошлое шевельнулось в памяти болезненно и страшно, мраком спустилось на глаза.
— Они повесили его. Как бешеную собаку. Неблагодарные.
— За что? — удивился Гроэр.
— За опыты над людьми.
— Разве за это вешают?
— Там, куда ты так стремишься, — да. Жалкие, ничтожные людишки. Казалось, Гроссе забыл о присутствии юноши. — Им не дано было понять величия происходящих событий. Отец исполнял свой долг. Такие, как он, ценой нечеловеческих усилий способствовали осуществлению идеи биологической мутации расы, расчищали путь грядущему сверхчеловечеству. Но им помешали довести начатое до конца.
Гроэр ничего не понял из этой напыщенной, полной высокомерной скорби тирады.
— Учитель, вы продолжаете работу своего отца — экспериментируете на людях. А они не повесили вас? — Наивный вопрос Гроэра вернул Гроссе к действительности.
— Ну, знаешь! — взревел он. — Ты перешел все границы. Ты пренебрег моим запретом. Ты рылся в моих бумагах. А теперь суешь нос в мои дела. Щенок!
Гроэр спокойно принял обрушившийся на него гнев.
— Не сердитесь, Учитель. Когда-нибудь я должен был сделать это. Именно потому, что я уже не щенок. Мне необходимо во всем разобраться. Иначе моя голова взорвется. Прошу вас, еще один вопрос. Только один.
Гроссе колебался. Он не мог определить свои позиции в общении с новым Гроэром, так неожиданно выплеснувшимся из прежнего, покорного его воле юнца.
Не дожидаясь разрешения, Гроэр, глядя в упор, жестко спросил:
— Мой отец вы?
— Не-ет!!! — Взбешенный Гроссе вскочил. — Нет, нет и нет! Запомни раз и навсегда! И никогда не смен со мной говорить об этом. Я запрещаю! — Он раздраженно махнул рукой и вылетел из библиотеки.
Гроэр не пошел за ним. Привалившись к косяку распахнутой двери, он слышал, как хлопнула в саду дверца машины, как взвыл мотор и как рокот его, удаляясь, медленно поглощался тишиной.
Почему Учитель разозлился? Почему так поспешно уехал?
Ведь у Гроэра было еще столько вопросов.
Дома Клара последовала за Гроссе в уютный полумрак гостиной. Ей так редко удавалось остаться с ним наедине.
Но Гроссе молчал, и по отсутствующему взгляду было вид, но, что мысли его далеко.
— Скажи, Эрих, я нужна тебе хоть немного? — не выдержала Клара.
Подавшись вперед, он некоторое время, словно пробудившись ото сна, изучал ее, жестко, сурово. Потом медленно, торжественно произнес:
— Ты — единственный человек на свете, который мне нужен. У меня есть для тебя кое-что любопытное — моя тайна. Я решил доверить ее тебе!
Клара застыла, боясь спугнуть внезапный порыв. Могла ли она знать, что к этому решающему разговору Гроссе готовился многие годы.
— Клара! Я — величайший ученый современности. Больше того, я — ученый будущего… Корифеи медицины, мнящие себя столпами науки, рядом со мной пигмеи. Я победил защитные реакции отторжения, барьер несовместимости. Нет в искусстве трансплантации, нейро- и микрохирургии равных мне…
— Эрих! Зачем ты говоришь все это? Разве я не знаю тебя?
— Нет, милая Клара, ты совсем не знаешь меня. Не имеешь обо мне ни малейшего понятия. Не веришь? Берусь доказать на фактах…
Клара растерянно смотрела на него, округлив свои и без того огромные глаза.
— Для начала ты должна лучше представить себе заведение, в котором работаешь. Ведь тебе знакома лишь ничтожная часть моего «подземного царства». Ты знаешь только один этаж, на котором мы проводим тайные операции. А их шесть! Первый отведен под жилой блок, где размещена часть персонала, вынужденная скрываться от полиции по разным причинам. Я для них нечто вроде благодетеля и покровителя, обеспечивающего их не только работой, но и надежным убежищем. Поэтому в их преданности можно не сомневаться. Доктор Хилл, например, Батлер, Милдред — они в моих руках.
— Да это же тюрьма! — воскликнула Клара.
— Тюрьма? Возможно. Но добровольная. Они сами предпочли ее взамен той кары, которую умудрились заработать на воле.
— Ну а дальше? Что дальше? — торопила Клара.
— На втором этаже — холодильные камеры и бункера. Я строил клинику с учетом расширения моего производства.
Клару неприятно покоробило слово «производство».
— Несчастные случаи и уличная охота не покрывают наших потребностей в трансплантах. Сейчас мой Банк органов в основном пустует. Но мною разработаны далеко идущие планы, которые помогут нам найти выход из затруднительного положения. О них чуть позже… На третьем и четвертом этажах — лаборатории. Ты же понимаешь, не во всех случаях мы можем пользоваться услугами Верхней клиники. Пятый тебе хорошо известен: операционные, палаты для доноров и реципиентов, боксы, реанимационные, морг и прочее. На днях мы совершим экскурсию по всем этажам, и ты все увидишь собственными глазами.
— Ты забыл про шестой этаж, — напомнила Клара. — Что там?
Гроссе загадочно и самодовольно улыбнулся:
— Желаешь знать? А нервы не подведут?.. На шестом этаже у меня виварий. Уникальнейший, смею заверить. Такому позавидовали бы все зоопарки мира.
— О чем ты? — насторожилась Клара.
— А вот о чем. Не знаю, существовали ли на самом деле кентавры, русалки, сфинксы, сирены, драконы… или это всего лишь плод человеческой фантазии, но именно я… Я! И никто другой — воплотил в плоть и кровь мифические существа.
— Ты шутишь, Гроссе. Это невозможно. Ты не осмелился бы на такое. Ты жесток, я знаю. Но ведь не настолько…
Он громко расхохотался.
— Нет, Гроссе, нет! — Клара заслонилась рукой как от удара, на лице отразилось отвращение. — Скажи, что это шутка.
— Это правда! — Гроссе был раздосадован. Не на такую реакцию он рассчитывал.
— Ты чудовище, — еле слышно прошептала Клара.
— Я не чудовище, радость моя. Я — ученый. Мне удалось победить саму Природу! Большинство из тех, кого ты считала умерщвленными, на самом деле получили вторую жизнь. В новом обличье. Почему же это так возмущает тебя? Жив Большой Билл, чьи ноги некогда понадобились нам для попавшего в автомобильную катастрофу клиента К. Л. Разве не остроумное решение я нашел, дав ему вместо двух сразу четыре ноги и лошадиную мощь в придачу? Ты посмотришь, какой великолепный получился кентавр. А Джо! Надеюсь, хоть здесь я заслужу твою признательность? Ты просила сохранить ему жизнь. Я же видел, как дрожали у тебя руки, когда ты вводила ему в вену иглу. Я исполнил твою просьбу: Джо жив.
Клара встрепенулась. В глазах вспыхнула надежда.
— …Из обыкновенного уличного босяка, — продолжал Гроссе, — я сотворил мифического сфинкса, заменив его тщедушное тело великолепным телом молодого льва. Видела бы ты, как гордо он носит теперь свою голову.
Из груди Клары вырвался стон отчаяния. Она побледнела.
— Мы говорим на разных языках, Гроссе, — прошептала Клара с гримасой бессилия на лице.
— Вот именно. Потому что я мыслю категориями Будущего, недоступными твоему ограниченному уму… На Земле водворятся принципиально новые формы общения, — прорицал он. — Грядущие посвященные — гиганты ума и духа. Остальные должны или исчезнуть, или превратиться в рабов, в домашнюю скотину. Такова космическая обусловленность всеобщей эволюции… Представь себе жилища полубогов, охраняемые живыми сфинксами вроде Джо… Прохладные водоемы в садах с резвыми дельфиноподобными русалками… Представь азартную охоту Избранных, преследующих одичавшие человеческие особи верхом на могучих кентаврах, подобных Биллу… Да с подобным вкладом я смело могу рассчитывать на достойное место среди будущих хозяев Земли. Даже мой отец, посвятивший себя великой идее, не додумался бы до такого.
Так вот куда замахнулся ее неистовый Гроссе!
— Извини, но все это слишком смахивает на бред. Я не знаю ничего о пришествии «избранных», но я знаю, что твоя деятельность сегодня направлена на то, чтобы продлить жизнь горстке эгоистичных толстосумов, покупающих себе здоровье ценой чужих жизней.
— Ты глубоко заблуждаешься и, надеюсь, скоро поймешь это. Ну а «горстка толстосумов», как ты изволила выразиться, выполняет двойную функцию: с одной стороны, реципиенты — такое же сырье для опытов, как и доноры. С их помощью я уточняю и совершенствую свои методы. А с другой — их кошельки обеспечивают мне финансовую независимость.
Напыщенные умозаключения Гроссе ошеломили Клару размахом, той ювелирной виртуозностью, с которой он фабриковал подоплеку своим преступнодеяниям. У нее не нашлось слов для возражений, что было расценено Гроссе как очередная победа.
Итак, размышлял Гроссе, первые рубежи взяты. Теперь нужно усыпить бдительность Клары, подкинуть в виде приманки пару сладеньких посулов, чтобы окончательно расположить ее в свою пользу.
— Если ты захочешь помочь мне, Клара, очень скоро я смогу полностью отказаться от сегодняшних методов — нам не придется рисковать, охотясь за случайными жертвами на улице. Наши клиенты станут легальными. Их износившиеся органы мы сможем заменять полноценными и здоровыми, выращенными из клетки соответствующего органа.
— Неужели такое возможно? — оживилась Клара.
— Конечно, возможно! Представь лабораторию… Нет, целую фабрику безупречных человеческих органов на любой спрос и выбор. У нас будет не только несметное богатство, но и слава. Всемирная известность. И знаешь, что для этого нужно?
Время! Много времени. Гораздо больше, чем может дать одна человеческая жизнь. — У него в глазах горел фанатизм. — Мы всего добьемся сообща. Ты и я. Вместе… Могу ли я рассчитывать на твою помощь, на твою поддержку?
Захваченная вдохновенным признанием, одурманенная пылкой речью, горящим взглядом, Клара воскликнула:
— Эрих! Моя жизнь, моя судьба, все мое существо до единой клетки, принадлежат тебе. Тебе одному! Распоряжайся мною.
Разве могла Клара знать, какой помощи потребует от нее Гроссе?
Возложив руки на ее плечи и поцеловав в лоб, он торжественно и проникновенно произнес:
— Я верю тебе как самому себе!
То была ложь. Гроссе не доверял никому. И именно поэтому тратил столько времени и энергии на увещевания.
На следующий день без лишних объяснений Гроссе усадил Клару в машину и привез на свою загородную виллу, предупредив, что именно там ее ждет основное посвящение в тайну…
Пожилой мужчина в закатанных до колен джинсах при виде Клары остолбенел. Его рука непроизвольным движением скользнула по пуговицам ковбойки.
Гроссе покровительственно похлопал его по плечу: — Хэлло, Гарри. Надеюсь, все в порядке?
— Как всегда, сэр. — Лицо Гарри выражало полное смятение.
— Где Гро?
— В бассейне, сэр. Мы не ждали вас сегодня. Прикажете позвать?
— Нет. Не надо.
Обогнув особняк, они вышли на открытую площадку как раз в тот момент, когда стройная юношеская фигура, прочертив в воздухе красивую дугу, скользнула под воду.
Прошла долгая минута, прежде чем его голова показалась у противоположного края бассейна.
— Гроэр!
Юноша поспешно выбрался из воды, направился было к ним, но при виде женщины резко остановился, не зная, убежать или остаться.
Гроссе с удивлением обнаружил, что эта встреча потрясла Клару сильнее, чем Гроэра. Губы ее дрожали, глаза расширились.
— З… здравствуйте, Учитель, — заикаясь, произнес Гроэр, не отрывая горящего взгляда от женщины.
Капельки воды искрились на загорелом теле, струйками стекали с налипших на лицо волос.
— Приведи себя в порядок и возвращайся, — приказал Гроссе Гроэру.
Юноша нехотя повиновался, то и дело оглядываясь на Клару.
— Невероятно… Непостижимо, — будто во сне, шептала она. — Какое сходство… Но почему ты скрыл, что у тебя есть сын?
— Это не сын! — рявкнул Гроссе.
— Не желаешь посвящать в личные дела — твое право, — обиделась Клара. А где его мать, мне тоже знать не положено?
— Потерпи. Все объясню. Позже. Он идет сюда.
Гроэр приближался размашистой гроссовской походкой, по-гроссовски поправляя на ходу выбившуюся прядь волос. Напряженный взгляд, застывшее лицо выдавали внутреннее волнение.
— Садись, — сказал Гроссе.
Юноша опустился на траву в нескольких шагах от скамейки.
— Как поживаешь, Гроэр? — осторожно осведомилась Клара.
Гроэр сдвинул брови, пытаясь припомнить, что отвечали хорошо воспитанные люди на подобный вопрос в прочитанных им романах.
— Благодарю вас, мисс, недурно.
Клара невольно улыбнулась.
— И чем же ты тут занимаешься? — Кларе захотелось заглянуть в его внутренний мир.
— Читаю, мисс. Плаваю в бассейне. Помогаю Гарри по хозяйству… Думаю.
— Похвально… Молодец, — сказала Клара топом наставницы и быстро спросила: — А сколько тебе лет?
Юноша озадаченно посмотрел на Учителя, но тот недовольно отвернулся.
— Сколько мне лет? Я не задумывался, И мне никто не говорил…
— Ну хорошо. А думаешь ты о чем?
— О людях, мисс. Конечно, о людях. О чем же еще! — выпалил Гроэр, будто только и ждал этого вопроса.
— Что ж ты думаешь о них?
— Разное. Больше всего меня волновало, существуют ли они вообще. Но теперь вижу — существуют! — Глаза Гроэра вспыхнули. — Вы пришли от них. Где они живут? Как далеко отсюда? Расскажите, мисс. Умоляю! — Он подался вперед. Щеки его пылали, нижняя губа подергивалась.
— Гроэр!!!
Резкий окрик Гроссе возымел действие. Юноша сразу сник.
Лихорадочный блеск в глазах потух.
— Достаточно. — Гроссе поднялся. — Отправляйся в библиотеку. Ты свободен.
И вдруг, к изумлению Гроссе, юноша вскочил, злобно, по-звериному стиснув зубы, и тем же резким голосом выкрикнул: — Не хочу!
— Что?! — зарычал Гроссе, тоже вставая и медленно надвигаясь на него.
Вобрав головы в плечи, будто два разъяренных хищника, они стояли друг против друга, Гроссе против Гроссе. Клара с жадным любопытством наблюдала за ними.
— Я сказал: не хочу! — с вызовом отчеканил Гроэр. — Мне надоели ваши библиотеки, батуты и перекладины. Глухие стены и скрипучие лестницы… Я хо-чу к лю-дям!
Гроссе кипел. Клокотал. Он никак не ожидал подобного взрыва, да еще в присутствии Клары. Но отлично понимал, что именно ее присутствие спровоцировало бунт. И, погасив гнев, Гроссе изменил тактику.
— Тебя взбудоражила сегодняшняя встреча. Это естественно. — Он примирительно положил руку на плечо юноши. — Тебя мучает одиночество. Я все понимаю. Но поверь, твоему заточению очень скоро придет конец. Я ждал, когда ты вырастешь. Теперь ты уже взрослый. Впереди большой мир. И люди. Много людей!
— Это правда, Учитель? Вы увезете меня отсюда?
— Разве я когда-нибудь обманывал тебя? В свой следующий приезд я заберу тебя с собой. Готовься и жди. — Гроссе потрепал усмиренного юношу по щеке и направился к выходу. — Пойдем, Клара. Нам пора.
— До свидания, Гроэр. — Опустив голову, Клара последовала за Гроссе.
Они ехали молча. Кларе хотелось разобраться в путанице чувств. Гроссе, тоже погруженный в свои мысли, мрачно глядел на летящую под колеса ленту шоссе.
Он был недоволен. В сценарии, казалось бы тщательно им продуманном, что-то срабатывало не так. Ему не следовало заранее знакомить Клару с Гроэром — вот в чем ошибка. Конечно, он ждал от Гроэра бурной реакции, поскольку Клара первая женщина, увиденная им. Но трудность создавшегося положения заключалась в том, что на пути Гроссе встал сам Гроссе. Гроэр увидел в Кларе воплощение своей мечты именно потому, что Клара избранница Гроссе. Для Клары же Гроэр — возврат к первым романтическим переживаниям, к девичьим надеждам, которые он, Гроссе, разумеется, не оправдал. Как поведет себя Клара, предугадать практически невозможно, тогда как только это сейчас и имело значение.
Чего она хочет? Конечно же, доказательств его любви.
Пусть так. Она получит доказательства! И Гроссе решился на отчаянный шаг.
— Уилфорды отмечают сегодня день рождения Николь — супруги Майкла. Я приглашен на ужин. Мы могли бы поехать вместе.
У Клары глаза округлились от изумления.
— Вместе?! — не поверила она. — Я не ослышалась?
Гроссе ни разу не брал ее в семейные дома своих друзей. Он вообще нигде не бывал с нею.
— Поезжай один, друг мой. Я слишком утомлена…
— Мы едем вместе! — Тон был резок, почти груб, но тут же смягчился: Не вижу причин для отказа. Пора положить конец этой бессмысленной конспирации.
…Гости давно были в сборе, и появление новой пары привлекло всеобщее внимание. Гроссе отвесил общий поклон и с подчеркнутой непринужденностью подвел свою спутницу к хозяевам дома:
— Прошу принять искренние поздравления со знаменательной датой от меня… и моей невесты, — сказал он, целуя руку Николь.
Супруги опешили.
— Что я слышу, Эрих! Вот так сюрприз! Вот так сенсация! — вскричал Майкл. — Минуту внимания, господа! — обратился он к собравшимся. — Рад сообщить приятную новость: закоренелый холостяк решился наконец пополнить наши ряды. Предлагаю внеочередной тост за врача-чудотворца и его невесту!
Легкая пауза, не ускользнувшая от обостренного внимания Клары, и зал наполнился веселым перезвоном бокалов и голосов. Клара стояла неподвижная и безучастная. В горле пересохло, губа предательски подергивалась. Внутри бушевала ярость. Она не сомневалась — отвратительный фарс с невестой придуман для самооправдания перед благопристойным обществом.
Когда всеобщий интерес к ним поостыл, Клара услышала раздраженный шепот:
— Ты как будто не рада?
— Чему? — зло прошипела в ответ Клара.
— То есть как «чему»! Нашей помолвке, разумеется… Если можно это так назвать.
— Нет, отчего же. Я оценила твой юмор и находчивость. — Ее голос срывался.
— Заблуждаешься, Клара. Это вполне продуманный, заранее подготовленный, сюрприз. Ты ведь знаешь, опрометчивых поступков я не совершаю.
Бесконечно долгую минуту она пристально смотрела ему в глаза, силясь разгадать скрытый смысл его слов. Вопрос прозвучал враждебно:
— Ты действительно надумал жениться на мне?
— Прежде ты соображала быстрее… Да, дорогая, я делаю тебе предложение. Официальное. Ты позволишь не опускаться на колени? И пожалуйста, отложим временно дальнейшие переговоры. На нас обращают внимание.
Почему? Почему именно сейчас он принял решение жениться на ней? Хорошо зная коварную, расчетливую, безжалостную натуру Гроссе, она невольно насторожилась. Правда, Клара не допускала и мысли, что его смертоносная воля может обрушиться на нее, поскольку в какой-то степени они стали частью друг друга. Но она заблуждалась.
После ужина Николь пригласила всех в гостиную. Гроссе подошел к миссис Браун:
— Как поживаете, Долли? Я не вижу среди нас Эдмонда? Он в отъезде?
— Разве вы не знаете, Эрих? — В ее голосе был упрек. — Эдмонд болен. Неделю он не встает с постели. Первый раз я рискнула оставить его одного. Не могла отказать милой Николь в такой день.
— Кто лечит Эдмонда? — перебил ее Гроссе.
— Наш домашний врач. Мне кажется, он растерян. Состояние Эдмонда пугает его.
— Какой же диагноз поставил ваш домашний врач?
Миссис Браун задумалась:
— Что-то серьезное с печенью и с почками… Эрих! Умоляю. Вы все можете. — Долли схватила его за руку. — Спасите его!
Гроссе вспомнился недавний ужин в ресторане. Одутловатое лицо Брауна, мешки под глазами и одышка.
— Мне искренне жаль, Долли. На днях я обязательно у вас побываю. Поклонившись ей, Гроссе присоединился к Кларе.
Остаток вечера Гроссе был рассеян и неразговорчив. Казалось, он забыл о присутствии Клары, и без того чувствовавшей себя неуютно в чужом враждебном обществе, хотя все его помыслы теснейшим образом переплетались именно с нею: ведь от нее одной, от ее преданности и мастерства зависит на данном этапе Его жизнь. Никакие ухищрения не могли исключить тот момент, когда Клара выйдет из-под его контроля, в известной мере будет предоставлена самой себе. Однако без этого столь же неизбежного, сколько и рискованного момента все его расчеты, весь его многолетний труд потеряли бы смысл…
Обещание жениться — вот единственное, что могло сделать Клару послушным орудием, разом решить все проблемы, связанные с нею.
Несмотря на тяжелый день и позднее время, спать ни ей, ни ему не хотелось. Некоторое время они лежали молча, глядя в потолок широко раскрытыми глазами. Он просунул руку ей под голову, слегка привлек к себе и, придав голосу надлежащую мягкость, спросил:
— Ты переедешь ко мне завтра или после того, как мы поженимся?
Она молчала.
Гроссе понимал, нужно быть предельно осторожным, чтобы не спугнуть ее. Излишняя настойчивость все погубит. Поэтому он счел уместным вспылить:
— Можно подумать, тебя принуждают насильно. Не хочешь? Оставим все по-прежнему.
— Ты прекрасно знаешь, как это для меня важно… Но почему именно теперь?
— Почему? Возможно, желание сделать тебе приятное. Ты это заслужила. Возможно, приближение старости. Если уж мы все равно вместе, почему бы не узаконить наши отношения. — Подумав, он добавил: — К тому же у меня грандиозные планы, которые ты поможешь мне осуществить. Мне нужен надежный, верный спутник жизни. Спрашиваю последний раз — принимаешь мое предложение или нет?
Клара беспомощно рассмеялась:
— Разве я его могу не принять! Быть подле тебя день и ночь. Быть твоей рабыней, твоим другом, твоей возлюбленной…
Он поморщился. Ночь скрыла от Клары эту гримасу.
— Прекрасно. Перейдем к следующему… Но если хочешь спать, можем отложить на завтра.
— Нет-нет. Не будем откладывать.
— Я обещал тебе объяснить Гроэра. Ты должна наконец все узнать… Я сказал тебе там, на берегу океана, что Гроэр не сын мне. Ведь ты не поверила. Верно?
— Нет, Эрих, не поверила, — чистосердечно призналась Клара.
— Не виню тебя. Поверить действительно трудно, когда налицо такое поразительное сходство. И тем не менее я сказал правду: Гроэр не сын мне. Гроэр вообще не имеет родителей. Нет и не было на свете женщины, которая родила его. Понимаешь? Он не человек в общепринятом смысле. О его существовании никто, кроме нас с тобой и Гарри, даже не подозревает.
Его слова потрясли Клару.
— Я ровным счетом ничего не понимаю, — пробормотала она, сжимая виски.
— Сейчас все станет ясно. — Гроссе включил бра, сел на постели. — Я вырастил его искусственным путем. В колбе. Как какую-нибудь спору или микроб. Он — результат моего неожиданно удавшегося опыта. Он — моя безраздельная собственность!
Она резко поднялась и тоже села на кровати.
— Тебе приходилось когда-нибудь слышать о клонировании? — продолжал он бесстрастным голосом.
— Разумеется. Клонирование — вегетативное внеполовое размножение от одной исходной особи.
— Вот именно. Но я пошел дальше. Я разрешил сразу две гигантские проблемы. Первая — в искусственных условиях я довел эмбрион до полного созревания. И вторая — с помощью клонирования я создал свою копию, своего вегетативного потомка.
— Тебе удалось получить полноценного младенца в колбе? — изумилась Клара. — А что было дальше?
— До года я растил его сам, а потом… Построил виллу на безлюдном диком берегу океана, вдали от дорог и жилищ. Ту самую, которую мы посетили.
— Так вот почему ты обосновался в этом захолустье!
— Я поручил его заботам Гарри. Этот малый был ему и нянькой, и кухаркой, и воспитателем.
— Неужели бедняга ни разу не отлучался оттуда?
— Жизнь «бедняги Гарри» принадлежит мне. Он был первым человеком, которому я пересадил блок «легкие — сердце»… Для всех его близких и друзей он давно мертв. За дарованную жизнь Гарри обязался платить мне верной службой, в каких бы формах она ни выражалась. Мы заключили контракт на двадцать лет, по истечении которых он получает полную свободу и щедрое вознаграждение в придачу.
— А как долго ему осталось ждать?
Гроссе превратился в сгусток спрессованной энергии. Наконец-то! Решающая минута настала. Но Клара не должна знать, как много от нее зависит, не должна почувствовать, что он боится.
— Это решим мы с тобой. Сегодня. Вместе. Ты и я! — торжественно произнес он. — Ты должна представлять, что такое клонирование для человечества. Прежде всего оно сулит квазибессмертие выдающимся личностям, которые с помощью вегетативного размножения смогут повторять себя до бесконечности обогащая человеческие познания нестареющей мощью своего ума…
— Я поняла, Гроссе! — с воодушевлением воскликнула Клара. — Ты обессмертил себя в облике этого юноши, целиком повторившем тебя! Пока тело твое потихоньку изнашивалось, рядом рос второй Гроссе, полный энергии и жизненных сил, готовый принять от тебя эстафету. Ты скрывал его от людей, что-бы потом незаметно подменить себя им!..
Гроссе досадливо стиснул зубы.
— Я не закончил, — резко оборвал он размечтавшуюся Клару. — Да, таков один из вариантов решения проблемы смерти, вполне приемлемый для человечества в целом. Но не для оригинала, с которого снята копия. Ведь жить остался бы мой клоп, а я умер бы в положенное время, как любой простои смертный.
— Что поделаешь, таков удел каждого из нас…
— А я не хочу быть простым смертным! — злобно выкрикнул Гроссе и долго хмуро молчал, барабаня пальцами по постели.
Когда же заговорил снова, в его голосе звучала мольба, что никак не вязалось с тем Гроссе, которого знала Клара.
— Я должен жить. Жить сам. Пойми же! Я и Гроэр, при всей нашей идентичности, не одно и то же. Для меня он — чужая биосистема, всего лишь мое зеркальное отражение.
Почувствовав, что выдает себя, Гроссе заговорил деловым, холодным тоном, будто читал лекцию перед собранием медиков:
— Рассмотрим вторую возможность, которую открывает выращивание вегетативных потомков. Клоны не расцениваются обществом как самостоятельные узаконенные личности, а всего лишь как своеобразный комплект… набор запасных органов для конкретного индивидуума — оригинала данного клона… Представь грандиозную ферму, на которой по заказам клиентов выращиваются сотни… тысячи клонов. И среди них — черноволосая смуглая девочка-подросток — твоя копия, Клара… — Он выдержал небольшую паузу, но Клара мрачно молчала.
Гроссе не желал сдаваться:
— Как только клиент начинает стареть или заболевать, он ложится на операционный стол — нему заменяют все износившиеся органы молодыми и здоровыми.
Разве моя идея не гениальна?!
Не дождавшись ответа, Гроссе спросил: — Что ты можешь на это возразить?
— Только одно: твой «вегетативный дубликат» — такой же человек, как и ты. — Голос Клары дрогнул.
— Я отрицаю! — резко выкрикнул Гроссе, будто находился в зале суда. Уверен, меня поддержали бы большинство ученых мира. Он — искусственно выведенная копия человека.
Гроссе вскочил, заметался по комнате.
— Мне нужно время! Много времени. Неужели ты не в состоянии понять? Я! Я один могу дать человечеству бессмертие. — Его глаза вспыхнули маниакальным огнем.
— Не актерствуй передо мной, Эрих, — тихо сказала Клара. — Меньше всего тебя волнуют проблемы человечества. Ты думаешь только о себе. О себе одном.
Он остановил на ней тяжелый взгляд, будто размышляя, уничтожить ее немедленно или пропустить выпад мимо ушей.
Потом, подойдя вплотную, ласково потрепал по щеке. Сел рядом.
— Хочу доказать, что ты заблуждаешься. Гроэр — не человек в общепринятом понимании. У него нет ни документов, ни, места в обществе, ни Даже собственного имени. Ведь «Гроэр», если ты догадалась, — вольная комбинация моих инициалов.
— Скажи проще, — сдержанно поправила Клара, — «Гроэр» — твои ходячие запчасти.
— Да, черт возьми. Да! Наконец-то ты правильно поняла меня. Ради него я пожертвовал простыми человеческими радостями и имею полное право распоряжаться жизнью Гроэра, поскольку цель его возникновения была мною заранее запрограммирована.
— А помолодеешь ли ты, завладев его внутренностями?
— Я продлю себе жизнь — это главное. — Почувствовав, что в Кларе произошел желаемый перелом, Гроссе воодушевился: — Я поменяю легкие и сердце, печень и почки… Я поменяю кровь. Всю до единой капли…
— Допустим, внутренне ты станешь двадцатилетним. Как он. Но внешне останешься пожилым мужчиной.
— Во-первых, внешность второстепенна. Внешность меня не волнует. А во-вторых, в моем организме непременно должен начаться процесс регенерации. Кожа разгладится, посвежеет, исчезнет седина. Отпечаток прожитых лет постепенно сотрется…
— Почему бы тебе не пересадить свой мозг в тело Гроэра? — перебила Клара. — Так сказать, сменить оболочку. А то еще лучше — поменяться головами. Тогда ты сохранил бы жизнь обоим, отняв у Гроэра только его молодость.
— Я думал об этом. Я перебрал все возможные варианты. Теоретически ни один из них не исключается. Но лишь теоретически. Когда-нибудь потом, с последующими клонами… Техника моя безупречна; Но ведь не могу же я сам делать себе операцию. Вот в чем загвоздка! Кому доверить свой мозг?
— Теперь мне, кажется, ясно все, — задумчиво проговорила Клара. — Кроме одного: кому ты собираешься доверить ответственную операцию?
Вот он! Трамплин в будущее!
Гроссе придвинулся вплотную к Кларе, взял ее руки и, глядя пристально в глаза, твердо произнес:
— Тебе, Клара.
Клара давно поняла, куда он клонит, но предпочла разыграть изумление: Я?! Ты сошел с ума! Я всего лишь хирургическая сестра. Твой ассистент.
— Не притворяйся! Ты не сестра и не ассистент. Ты — первоклассный хирург, владеющий всеми тонкостями моего собственного мастерства. У меня нет ни малейших сомнений, что ты блестяще проведешь операцию. Тем более если от этой операции будет зависеть жизнь любимого человека. Ведь ты любишь меня, Клара?
Так вот зачем он сделал ей предложение!
— Если ты доверяешь мне, я непременно справлюсь с любыми трудностями.
Гроссе ликовал. Тяжесть свалилась с плеч. Он глубоко, с облегчением вздохнул.
— Когда?
— Хоть завтра, — оживился он. — У меня все готово.
— А наша свадьба? — осторожно напомнила Клара. — Операция отложит ее месяца на два. А мне бы хотелось уже в больнице ухаживать за собственным мужем. Не как «мисс Клара», а как «мадам Гроссе».
— Словами «хоть завтра» я хотел подчеркнуть, что все зависит от тебя. Само собой разумеется, меня должна оперировать моя законная супруга. Тебе приятнее, и мне спокойнее…
…Шаги Гроссе гулко резонировали под сводами пустынного коридора, вплетаясь в удручающе-монотонное жужжание установок для кондиционирования воздуха.
Гроссе сдержал слово. Мэрия по всем правилам зарегистрировала их брак с Кларой. Свадебная «канитель» отняла несколько дней. За это время в Нижнюю клинику неожиданно доставили нового клиента, что было крайне некстати, так как грозило затянуть осуществление его собственных планов.
Новый больной лежал в постели. У его изголовья дремала сиделка. При появлении Гроссе она вскочила, вытянулась, по-военному четко доложила ситуацию:
— Состояние крайне тяжелое. Поддерживаем обезболивающими инъекциями и транквилизаторами. Только что уснул.
Гроссе подошел к постели, вгляделся в одутловатое желто-серое лицо спящего… и вдруг отпрянул.
— Прикажете разбудить? — осведомилась сиделка.
— Нет-нет! Ни в коем случае! Не сейчас.
…Стремительно влетел в кабинет. Крикнул в селектор: — Джека ко мне! Немедленно!
Сотрудник явился почти мгновенно.
— Что-нибудь случилось, шеф?
— Кто занимался вербовкой поступившего клиента? — Гроссе едва сдерживал гнев.
— Маклер за номером два, — не задумываясь, Джек.
— Привести его ко мне! — заорал Гроссе так, что Джек съежился и тенью скользнул за дверь.
Несколько минут спустя на пороге возник бледный перепуганный маклер № 2 — человек средних лет, среднего роста и неопределенной внешности.
— Садитесь, — холодно приказал Гроссе. — Рассказывайте о всех подробностях: где, как и когда вы заполучили вашего клиента?
Маклер затравленно молчал, собирался с мыслями, пытаясь понять, что ему угрожает.
— Я работаю, шеф, на отведенном мне участке в городе…
— Дальше!
— Два дня назад в мою контору обратился незнакомый человек с просьбой помочь тяжелобольному…
— Иными словами, не вы нашли клиента, как у нас положено, а клиент нашел вас. Поинтересовались ли вы, как он попал в вашу контору?
Вкрадчивый тон Гроссе не обманул маклера. Стараясь унять дрожь, он промямлил:
— Конечно, сэр. Он назвал фамилию одного из наших бывших клиентов.
— И что вы предприняли?
— Он умолял оказать помощь за любое вознаграждение. Больной был при смерти.
— Я спросил: что вы предприняли?
— Но, сэр… — маклер задыхался. — Если бы я выгнал его, он наверняка разгласил бы тайну, которую в случае оказания помощи обещал сохранить.
— Сколько?
— Что — сколько? — не понял тот.
— Я спрашиваю, сколько вам заплатили за предательство?
— Сэр?! Я никого не предавал! — Маклер чувствовал: Гроссе видит его насквозь. Возможно, даже читает в его бегающих глазах цифру полученного гонорара.
— И кто он, этот джентльмен?
— Крупный нефтепромышленник из Бразилии. Некто Борнель Олвуд.
Гроссе пододвинул маклеру чистый лист бумаги:
— Пишите: имя, фамилию, адрес, род деятельности человека, рекомендовавшего вас Олвуду.
Дрожащей рукой маклер взялся за ручку.
— Благодарю. Вы свободны.
Гроссе пробежал глазами корявые строки. Разгласителем тайны оказался… недавний клиент Р. О. Вспомнив их беседу, накануне операции, Гроссе скривил губы в зловещей усмешке, пробормотав не то с сожалением, не то с угрозой: «Идиот». Снова вызвал Джека.
— Слушайте меня внимательно. — Гроссе был мрачен, спокоен, уверен в себе. — Этого человека найти и ликвидировать. — Он протянул листок с координатами Р. О. — Срок — три дня.
Джек заглянул в листок, удивленно уставился на Гроссе.
— Это же наш клиент.
— Совершенно верно. Клиент, который нарушил договор… Повторяю: срок три дня. Маклера номер два убрать немедленно. Пусть окажет последнюю услугу клинике — пополнит наши запасы консервантов. Из-за его преступной халатности кое-кому удалось напасть на наш след… больше того, проникнуть в клинику. Да-да, я говорю о только что поступившем клиенте… Такой работник не может больше пользоваться моим доверием. А просто выгнать его, отпустить на все четыре стороны я, как вы понимаете, не могу. Ясно?
— Да, шеф.
— Ровно через… — Гроссе бросил взгляд на часы, — двадцать пять минут вам надлежит явиться в палату Олвуда. Пригласите сюда мисс… миссис Клару.
Гроссе метался по кабинету, нахмурив лоб, кусая губы. Обстоятельства сами диктовали единственно правильный выход из опасной ситуации. И все же его мучили сомнения… Судьба маклера его не тревожила, вовсе. С болтливым клиентом Р. О. потруднее — фигура заметная, влиятельная. Но и это не вывело бы Гроссе из равновесия. Как быть с тем, кто остался в палате, — вот что терзало его.
…Клара давно стояла в дверях. Наконец он заметил ее.
— Надо приготовить аппарат для электрокардиограммы. Тот, что хранится у меня в сейфе. Войдешь в палату поступившего клиента через десять-пятнадцать минут после меня. «Кардиограмму» будешь снимать сама.
Вернувшись в палату Олвуда, Гроссе отпустил сиделку и занял ее место у изголовья больного. Мрачно вгляделся в сомкнутые набрякшие веки. Помедлил… тихо позвал:
— Эдмонд… Эдмонд!..
Больной открыл глаза. Его поначалу бессмысленный взгляд отразил удивление и… радость.
— Эрих?! Какими судьбами? А я так ждал тебя дома, когда валялся с приступами.
— Бывает и так: не я, так ты пожаловал ко мне.
— К тебе?! — Больной удивился еще больше. — Но насколько мне известно, мы находимся в другом городе, правда, не знаю, в каком именно. Столько всяких нелепых предосторожностей. Они бесконечно долго везли в закрытой санитарной машине. Думал, не выдержу, отдам богу душу.
— Да, мы действительно далеко от дома. Сюда я приезжаю два раза в месяц как консультант…
Лицо Брауна перекосила болезненная гримаса.
— Что такое? — В тоне Гроссе беспокойство, участие.
— Болит, проклятая. Сил моих нет.
— Потерпи еще денек. Я сам сделаю тебе операцию, выкарабкаешься.
— Ох, скорей бы…
— Кто привез тебя в нашу контору? — как бы между прочим осведомился Гроссе.
— Мой домашний врач.
— По чьей рекомендации?
— Одного старого приятеля. Он избавился здесь от болезни, признанной врачами неисцелимой.
— Кто такой? Не мой ли пациент?
— Извини, не могу назвать его имени. Он подписал какой-то контракт о соблюдении тайны.
— Понятно. Ну а Долли? Она в курсе?
— Нет, что ты! Разве можно женщинам доверять тайны?
— Отлично.
— Что «отлично»? — не понял Браун.
— Хочу сказать: что все будет отлично. Одного не могу понять: почему ты записан у нас под чужой фамилией?
— Мой друг посоветовал не называть себя. Заведение уж больно сомнительное, хоть и работают на совесть.
— Вот как! — Глаза Гроссе сверкнули.
Двери раздвинулись — в палату вошла Клара с миниатюрным аппаратом в руках. Она остановилась в нескольких шагах от больного, выжидательно глядя на Гроссе.
— Тебе назначена ЭКГ? — Гроссе разыграл неведение. — Что, и сердечко пошаливает?
— Понятия не имею. А собственно, спроси лучше, что у меня не пошаливает. — Браун тяжело вздохнул.
— Не буду мешать. Когда покончишь с процедурами, снова загляну, поднялся Гроссе.
Дойдя до дверей, он остановился. Лежащий не мог его видеть.
Ни слова не говоря, Клара откинула одеяло, тщательно закрепила электроды. Покончив с приготовлениями, бросила быстрый взгляд в сторону двери: Гроссе кивнул головой. Клара заставила себя обратиться в автомат, четко выполняющий заданную программу. Отключив трансформатор, недрогнувшей рукой она вставила вилку в розетку.
Тело Брауна задергалось в конвульсиях. Выждав определенное время, Клара выдернула шнур из сети. Стараясь не смотреть на обмякшее тело, быстро собрала электроды.
Гроссе был уже рядом. Привычным движением схватил запястье — пульс не прощупывался.
— Моментальная остановка сердца, — констатировал он. И мрачно добавил: — Не сердись, Эдмонд, дружище. Мне искренне жаль, что так случилось.
Точно в назначенное время вошел Джек. Его беспокойный взгляд метался от распростертого на постели тела к лицам безмолвствующих коллег.
— Вот результаты безответственности маклера, — назидательно проговорил Гроссе. — Мне пришлось ликвидировать своего близкого друга.
Он попытался поймать убегающий взгляд Джека, найти поддержку в застывшем лице Клары. Неужели они не понимают, что именно он, а не Браун нуждается сейчас в сочувствии.
— Тело переправите в контору маклера номер два. Оттуда известите миссис Долли Браун, проживающую в нашем городе, — он назвал адрес, — о внезапной кончине ее супруга. Ей надлежит объяснить: болезнь оказалась настолько запущенной, что больной, не дотянул до операции — не выдержало сердце.
— Будет исполнено, шеф.
— Контору закрыть, чтобы и следа не осталось. Как обстоит дело с маклером?
— …Его тело в операционной. Им занимается патологоанатом, — ответил Джек. Он был бледен, подавлен, но пытался скрыть, какую панику вызвали среди сотрудников Нижней клиники предпринятые Гроссе меры предосторожности.
Люди Гроссе успели привыкнуть к тому, что жертвой бизнеса становятся уличные простофили, но так бесцеремонно расправиться с клиентом… больше того — со своим же работником — это уж слишком! И что самое страшное — один неверный шаг, и та же участь может постигнуть любого.
Первый раз за годы совместной работы обитатели подземных лабиринтов собрались группами, перешептываясь о событиях дня.
— …Так, — размышлял вслух Гроссе. — Остается домашний врач Браунов. Здесь, пожалуй, подойдет автомобильная катастрофа. И инцидент можно будет считать исчерпанным. Пусть сей случай послужит нам уроком. Вы все запомнили, Джек?
Джек молча склонил голову.
Гроссе взял Клару под руку и, бросив печальный взгляд в сторону бездыханного тела, вывел ее из палаты.
Глаза Гроэра пылали, вбирая в себя окружающее. Не знавший быстрого движения, он превратился в клубок напряженных мускулов, в сгусток страха и наслаждения.
Его везут в Большой мир! К Людям!
Прильнув лицом к стеклу, Гроэр жадно вглядывался в поля, селения, разноцветные, будто игрушечные, фигурки людей.
— Учитель! Мы будем жить вместе? Вы, я и мисс Клара? В большом городе? — неожиданно спросил Гроэр.
— Конечно, Гро, конечно, — пробормотал Гроссе.
— А работа? Я хочу работать. В книгах, которые я читал, у каждого человека есть свое дело. Я стану хорошим врачом. Таким, как вы, Учитель.
Вопрос Гроэра остался без ответа.
Налившись кровавой усталостью, солнце тяжело клонилось к закату, посылая косые лучи вдогонку машине. Гроссе специально подгадал время так, чтобы ночь скрыла их возвращение от любопытных глаз.
Казалось, все продумано до мелочен, выверено, распланировано, взвешено. Клон благополучно выращен, тайна сохранена.
Подготовлен человек, способный осуществить его замыслы; столько лет и труда потрачено на обучение Клары тонкостям хирургического мастерства. И именно сейчас, когда все так удачно складывается, в нем вдруг взбунтовался обыкновенный смертный, требуя пощады существу, па создание которого ушли лучшие годы его жизни. Гроссе расценивал это как само-предательство, как малодушие, бегство от великой идеи.
«Допустим, я пощажу его, — рассуждал он сам с собой. — Кто от этого выиграет? Мы оба проживем свой короткий человеческий век и бесследно исчезнем с лица земли. Тогда как, слив пашу плоть воедино, „мы“ сможем возродиться в новом качестве».
Вернувшись в строй после операции, с обновленными силами и энергией он приступит к созданию нового клона. Нет! Двух клонов! Одного — на «запчасти», на случай, если за ближайшие десятилетия все еще не будет найден более надежный и действенный метод продления жизни… Ну а другого — для души. И разумеется, для науки. Он открыто воспитает его в своем доме как родного сына. Он покажет его всему миру.
Гроссе понравилась эта идея: один клон обеспечит физическое бессмертие, другой — духовное!..
— Учитель, почему Гарри не поехал с нами? — прервал Гроэр его честолюбивые грезы.
— У него свои планы, — коротко ответил Гроссе.
…Вилла опустела. Давно смолк гул мотора за оградой. А Гарри все сидел на ступеньках веранды, бессмысленно глядя в одну точку. Его пальцы, как всегда, машинально теребили продолговатый жесткий рубец на груди. Все эти долгие годы он задавал себе один и тот же вопрос: как могло случиться, что он — тихий, безобидный человек, никому никогда не причинявший зла, — ради собственного спасения отнял чужую жизнь. Он не мог примириться сам с собой, не мог понять, где собственно он, а где тот, другой. Он дышит чужими легкими! В нем бьется чужое сердце!
Слезы струились по его обветренным щекам. Он думал о Гроэре единственном живом существе, которым судьба наградила его так же неожиданно, как теперь отняла. На протяжении двадцати долгих лет этот юноша заменял ему сына, друга… больше того — весь мир. Но что толку сидеть здесь и оплакивать невозвратное, если ничего невозможно изменить!
Пролетели годы… Много ли их осталось, чтобы насладиться свободой? Он все еще не верил в нее. Произнес несколько раз это магическое слово, внимательно вслушался в его звучание.
И вдруг заторопился. Схватил ключи от машины, бросился к выходу.
Медальон приятно позвякивал на груди. Автомобиль — его автомобиль, казалось, с нетерпением поджидал нового хозяина. Вот она — щедрая плата за жизнь ни в чем не повинного мальчика, вынянченного его собственными руками… Но как мог он позволить увезти его?! Почему не рассказал всю правду?!
В полной растерянности Гарри подошел к воротам… выпятил грудь, будто это могло усилить действие медальона, — ворота бесшумно разъехались. Перед ним открылось расцвеченное осенними красками плато. Гарри поспешно открыл дверцу машины, устроился на сиденье… Интересно, не разучился ли он водить… Но раздумывать некогда. Он знал — ворота остаются открытыми всего несколько минут. Гарри торопливо вставил ключ в зажигание и… повернул его.
Оглушительный взрыв разорвал тишину. Стройные ряды фруктовых деревьев озарились ярким пламенем, окутались едким дымом, почернели…
Ворота бесшумно сомкнулись. На этот раз навсегда.
В Нижней клинике по распоряжению Гроссе к предстоящей операции готовились особенно тщательно. Весь персонал, не имевший непосредственного отношения к надвигающимся событиям, был распущен. Остались только те, без кого нельзя обойтись: Джек, оператор Роджер, доктор Хилл со своим ассистентом, хирургические сестры Элизабет и Милдред, патологоанатом да старик Батлер — хирург-практик, чья карьера в медицине начиналась «с благословения» отца Гроссе, а заканчивалась в подземельях сына, поскольку пути наверх ему не было. Привыкших, казалось бы, к любым неожиданностям сотрудников тайной клиники интриговала загадочность приготовлений.
Никто не знал, что замышляет шеф на этот раз. В ординаторской царила угнетающая, вибрирующая от напряженных человеческих нервов тишина.
Наконец появился Гроссе. Бледный, сосредоточенный, хмурый. Сотрудники с удивлением отметили, что шеф нервничает.
Гроссе обвел присутствующих испытующим взглядом. Проговорил глухо:
— Сегодня я — ваш пациент.
Сам воздух в ординаторской зацементировался тишиной…
— А, собственно, что вас так потрясло? — Тон независимо от него получился запальчивым, вызывающим. — Не вес мне заботиться о здоровье других. Нужно подумать и о себе. Особенно когда за плечами полвека и барахлит сердце.
Ища поддержки, он попытался доверительно улыбнуться коллегам, но получилось что-то жалкое, неестественное. Сотрудники хранили молчание.
— Руководить трансплантацией будет мисс Клара… — Он запнулся и нехотя поправился: — миссис Гроссе.
Как ни странно, это заявление сразу разрядило напряженность. «Значит, доверяют», — удовлетворенно констатировал Гроссе.
— И вот еще что, — его голос зазвучал требовательно и властно, — всем приказываю… Слышите, всем! Беспрекословно повиноваться миссис Кларе. — Его взгляд подозрительно ощупал лица людей. — Останетесь в ординаторской, пока вам не подадут сигнал. Во избежание осложнений донор не должен вас видеть.
На самом деле он пытался скрыть от них лицо донора.
— Милдред! Приготовите литический коктейль номер три для инъекции. По моему звонку внесете его в донорскую. Джек, заварите чашку кофе для миссис Клары. Ей необходимо подкрепиться… Ну вот, как будто и все. Удачи всем нам.
— Удачи… — эхом отозвалось сразу несколько голосов.
…Клара с Гроэром ждали его в кабинете.
— Как у вас тут? — подозрительно осведомился Гроссе.
— Гроэр умирает с голода.
— Могу поручиться, что он не умрет, — иронически заметил Гроссе. Но тут же с заботливым участием обратился к Гроэру: — Потерпи еще немного. Вот закончим дела и отправимся в самый дорогой ресторан, где играет музыка и танцуют красивые девушки. Мы закатим настоящий пир в честь твоего вступления в Большую жизнь.
Потускневшие глаза Гроэра снова заблестели.
Клара сидела, поджав губы, с застывшим выражением лица…
— А сейчас, Гро, мальчик мой, небольшая профилактическая процедура — и ты свободен.
— Ну хорошо, — нехотя уступил юноша.
Все трое перешли в донорскую. Гроэр разделся.
— Ложись, — умиротворяюще и в то же время требовательно сказал Гроссе, Гроэр, с детства привыкший к нудным обследованиям, покорно лег. Учитель измерил давление. Озабоченно заглянул в глаза юноши: — Что с тобой, Гро? Что ты чувствуешь?
— Я чувствую только усталость и голод, — огрызнулся тот.
Будто не заметив его озлобленности, Гроссе с сокрушенным видом обратился к Кларе:
— Я так и знал. Все эти стрессы не прошли даром. Он тяжело адаптируется в новых условиях. Надо сделать инъекцию транквилизатора. Это его поддержит.
Милдред появилась мгновенно. Но Клара не дала ей войти. Отобрав шприц, она бесцеремонно выпроводила ее.
Когда Клара склонилась над Гроэром, он поймал ее взгляд.
Она улыбнулась одними глазами, ободряюще и чуть грустно.
— Сожми пальцы в кулак, — мягко сказала она, перетягивая жгутом плечо…
Игла вошла совсем безболезненно — он ничего не почувствовал. И, засыпая, Гроэр продолжал смотреть на нее. Клара видела, как затуманивается его взор, смыкаются веки…
Гроссе шумно, с облегчением вздохнул. Вид беспомощно распростертого, скованного наркотическим сном тела успокоил его. Он накрыл голову Гроэра салфеткой, закрепил пластырем края.
— Проследи, чтобы никто не увидел его лица.
Он подошел к Кларе, торжественно возложил руки ей на плечи. Заговорил проникновенно, значительно:
— Ну вот, дорогая, настал твой звездный час! Покажи, на что ты способна. Такой шанс бывает раз в жизни. Очень скоро, когда мы сможем открыто заявить о своих достижениях, твое имя рядом с моим прогремит на весь мир.
«Только что с тем же неподдельным воодушевлением ты обещал Гроэру праздничный ужин в честь его освобождения», — невольно подумалось Кларе. Но она промолчала.
Дверь отодвинулась, вошел Джек с подносом. Бросил быстрый взгляд на обнаженное тело.
— Кофе! Как кстати! Благодарю вас. — Клара торопливыми глотками осушила чашку.
— Джек, доставьте сюда обе каталки — для донора и для меня. Да поживее, — торопил Гроссе.
Джек вышел. Гроссе нервно прошелся по комнате. Остановился между спящим Гроэром и Кларой.
— Эрих, обними меня, — вдруг попросила Клара.
Он прижал ее к себе, даже естественнее, чем хотел бы, потому что искал убежища от собственного страха.
— Поскорее бы все кончилось. Так хочется открыть глаза и Увидеть себя в палате. И тебя рядом. Ну… Пора! И да поможет нам… не бог, не случай… твое мастерство, Клара.
Она прошла из донорской в предоперационную. Милдред, люто ненавидевшая Клару за то, что Клара, а не она заняла первое место в жизни Гроссе, помогла ей облачиться в хирургические «доспехи»: халат, фартук, шапочку, маску.
Гроэр уже лежал на операционном столе для доноров. Оператор с помощником хлопотали над ним. На другом столе сидел, завернувшись в простыню, нагой Гроссе и внимательно наблюдал за их работой.
Прошло еще несколько долгих минут, пока Хилл наконец объявил, что донор к трансплантации подготовлен.
— Дело за реципи… простите, я хотел сказать, за вами, миртер Гроссе… — поправился Хилл.
Затянувшееся двоевластие смущало сотрудников. Клара отошла к Гроссе.
— Ты готов? — тихо спросила она.
Он молча кивнул. Кадык на его шее прыгнул вверх — верный признак волнения.
— Ложись, пожалуйста.
Ей хотелось, чтобы никто, кроме нее, не заметил его малодушия.
Гроссе лег на спину, вытянул руки вдоль тела.
— Все будет хорошо, любимый, — прошептала она.
Тишину в операционной нарушало только монотонное жужжание включенных Роджером приборов.
— Скорее, Клара! Приступай. У меня сдают нервы. Усыпи меня сама. Я хочу побыстрее отключиться.
Милдред, державшая шприц наготове, передала его Кларе.
— Спи спокойно, дорогой. Клянусь тебе, ты ничего не почувствуешь… Она ввела снотворное в вену.
Эти слова напомнили Гроссе его собственные, которые он говорил обычно жертвам, чтобы усыпить их бдительность. А что, если…
— Ты — способная уче… — только и успел сказать Гроссе.
И в ту же секунду Клара преобразилась. От ее неуверенности не осталось и следа, движения стали четкими, лаконичными.
Оператор ловко опутал реципиента электродами, шлангами, датчиками.
— Я могу начинать? — спросил доктор Хилл.
Вместо ответа Клара потребовала у Милдред скальпель.
По заведенному здесь порядку донора и реципиента резецировали одновременно. Но Клара поспешно взмахнула лазерным «ножом» и рассекла кожный покров…
— Так мне начинать? — настойчиво повторил Хилл.
— Повремените! — грубо ответила Клара. — Вам ведь было сказано, во всем слушаться меня. Приступите к резекции через несколько минут… Доложите состояние реципиента, — потребовала она от оператора за стеклянной перегородкой.
— Незначительная синусовая тахнаритмия, — последовал ответ через динамик. — Артериальное давление упало: девяносто на сорок. Диастолическое продолжает снижаться. Компьютер принимает соответствующие меры. Через венозный катетер введено…
— Остановитесь! — резко крикнула Клара.
Рука Хилла повисла в воздухе.
— Подождем с донором, — более спокойно добавила она. — Меня тревожит состояние реципиента. Если нарушения будут прогрессировать, трансплантация может не состояться. В опасности мозг…
— Я не согласен, — возразил через микрофон Роджер. — Нарушения в пределах нормы и пока что не представляют опасности для жизни.
— Случай у нас сегодня, как вы понимаете, исключительный, — отрезала Клара. — Я не могу рисковать.
В операционной наступила тишина, тревожно пульсирующая ударами двух сердец, многократно усиленными тахометрами.
— Как сейчас? Есть перемены?
— Диастолическое давление не падает, но и не поднимается.
— Не поднимается, — проворчала Клара. — Ваш компьютер ни к черту не годится! Сестра! Pea семь с хлористым натрием! — четким, властным голосом потребовала она.
Милдред бросилась к столику с медикаментами, зная наизусть, в какой ячейке находится какой препарат. Выхватив две ампулы, наполнила баллон шприца.
— Введите раствор, — распорядилась Клара…
Милдред уверенно вонзила иглу в резиновый шланг катетера, закрепленного в вене на руке.
Все произошло так внезапно, что присутствующие в первый момент окаменели от неожиданности. Один из двух тахометров сбился с ритма, захлебнулся и умолк. Теперь в операционной ритмично и бесстрастно стучало только одно сердце.
Казалось, замешательство длилось бесконечно.
Все, что возможно предпринять в целях реанимации, безотказно выполняет компьютер. Но даже он оказался бессилен — тахометр Гроссе молчал.
Сотрудники окружили бездыханное тело, не смея верить в саму возможность летального исхода для человека, бывшего богом, дьяволом, кем угодно, только не обыкновенным смертным.
«Конец… конец… конец…» — стучало у Клары в висках.
— Конец? — не то вопросительно, не то недоуменно произнесла она вслух.
Медленно подошла к изголовью Гроссе, устремив тоскливый взгляд на его застывшее лицо, плотно сомкнутые губы и веки.
— Это она! Она убила его! — вдруг вонзился в звенящую напряжения тишину злобный вопль Милдред.
Сотрудники, выведенные из шокового состояния, все, как один, обернулись в направлении ее простертой руки.
Клара не удостоила Милдред даже взглядом. В эту минуту для нее никого не существовало. Склонившись над Гроссе, она прижалась щекой ко все еще теплой щеке и беззвучно прошептала ему на ухо:
— Прости, я сделала это из любви к тебе…
Она выпрямилась, обвела равнодушным взглядом безмолвно застывшие, вопрошающие лица… задержалась на Милдред… Казалось, только теперь до нее дошел смысл ее слов.
— Подайте сюда пустые ампулы, — тихо проговорила Клара. — Прочтите вы. — Она передала склянки Хиллу.
— Хлористый кальций! — прочел тот с содроганием. — Силы небесные! Pea семь с хлористым кальцием вызывает моментальную остановку сердца!
— Этого не может быть! — истерично крикнула Милдред, выхватывая из рук Хилла злополучные ампулы. Тупо уставилась на них… — Я сама перед операцией перебрала все медикаменты. Хлористый кальций лежит у меня в третьем ряду, вторая ячейка слева. Вот здесь! — Она извлекла из указанной ячейки ампулу и изменившимся голосом прочла: — Хлористый натрий…
Последовала долгая пауза. Милдред стояла белая, как кабельные стены операционной. Потом лицо ее покрылось багровыми пятнами.
— Ампулу подложили! — убежденно заявила она. — Это Клара поменяла их местами!
У брызжущей ненавистью Милдред не было прямых улик.
При желании Клара могла напомнить, что не прикасалась к шприцу, что инъекцию Милдред делала собственноручно, что прямая обязанность хирургической сестры тщательно проверять препараты, прежде чем вводить их больному, а не доверяться своей памяти.
Но для Клары сейчас существовала лишь одна-единственная реальность, которая потрясла ее. Гроссе мертв! Его больше не существует.
До самого последнего момента трагической развязки она не могла бы с уверенностью ответить себе на вопрос: желала ли она его смерти? Не знала наверняка и тогда, когда меняла местами ампулы на хирургической тележке Милдред. Она не хотела смерти, даже когда услышала свой собственный голос, твердо произнесший: «Введите раствор».
— Мисс Клара, объясните, что все это значит, — услышала она голос доктора Хилла.
Клара нехотя оторвала взгляд от Гроссе и с вызовом посмотрела на враждебно подступавших коллег.
— Во-первых, — очень медленно заговорила она, — не мисс Клара, а миссис Гроссе. Мне глубоко противна вся ваша шайка убийц и это омерзительное логово, в котором человеческой жизнью распоряжаются как своей собственностью, Я, не задумываясь, уничтожила бы его вместе с вами.
От такой неслыханной дерзости лица сотрудников вытянулись.
— И что же вас удерживает? — проговорил Батлер сдавленным от ярости голосом.
— Безразличие… На этом свете мне нужен лишь один единственный человек, Эрих Гроссе. Ну а ему нужны были вы. И жертвы. Много жертв. Им владела мания бессмертия. Мне же не было места в его жизни.
— Так что же вы выиграли, убив его, безумная женщина?! — воскликнул Хилл.
— Что я выиграла? — Какое-то время Клара рассеянно смотрела на Хилла, вернее, сквозь него, не понимая смысла его слов. — Что я выиграла… задумчиво повторила она.
И, словно очнувшись, стремительно подошла ко второму столу, туда, где лежал всеми забытый Гроэр. Сдернув с его головы салфетку, она резко выкрикнула: — Вот это!
И тут все увидели лицо самого Гроссе, спокойное, молодое.
Сходство усиливалось одинаково застывшими позами и сомкнутыми веками, четким, в мельчайших подробностях повторенным силуэтом профиля.
Сгрудившись вокруг операционного стола, сотрудники в растерянности разглядывали неожиданное, невероятное явление.
Воспользовавшись общим замешательством, Клара лихорадочно обдумывала свой следующий шаг. Уйти живой из этих зловещих казематов, к тому же не одной уйти, а вдвоем — вот что сейчас самое главное. И она заговорила. Голос ее звучал твердо и торжественно:
— Этот юноша — его сын! — Будто актриса на сцене, Клара выдержала эффектную паузу. — Больше того. Он — наш сын! Мой и Гроссе. И он, — она указала пальцем на тело Гроссе, — на ваших глазах с вашей и моей помощью намеревался убить сына, чтобы за счет его жизни продлить свою собственную… Мы все здесь давно забыли о чести и совести. Мы все — преступники. Но такое злодеяние чудовищно даже для нас.
Никто не пытался ее перебивать. Собравшихся потрясло признание Клары не меньше, чем гибель Гроссе.
— Он сам поставил меня перед необходимостью выбора. Он хотел принудить меня этими самыми руками убить собственное дитя… Как, по-вашему, мне следовало поступить?!
Люди хранили мрачное молчание. Клара заставила их задуматься и содрогнуться. Ведь если их грозный, не ведающий сострадания шеф для достижения своих личных целей не пожалел собственного сына, на что можно было рассчитывать остальным…
Почувствовав, что обстановка благоприятствует ей, Клара решительно перешла к заключительному акту представления.
— Отключите мальчика от систем. Снимите с наркоза, — властно потребовала она и не без удовольствия отметила, с какой поспешной готовностью оператор и ассистент Хилла бросились исполнять ее приказание.
Прошли долгие, невыносимо томительные минуты, прежде чем веки юноши дрогнули и затуманенный взор скользнул по напряженно взволнованным лицам людей в белых халатах, столпившихся вокруг него.
С материнской нежностью Клара взяла Гроэра за руку:
— Вставай, мой мальчик. Нам пора.
По мере того как сознание возвращалось к Гроэру, взгляд его становился все более тревожным. Наконец он узнал Клару.
— Где я?! Что происходит?..
Люди вздрогнули, попятились. Гроссе умер, но в стенах операционной снова звучал его голос. Их парализовал суеверный страх.
— Успокойся, дорогой. — Клару переполняло торжество собственника, отстоявшего в неравном бою объект своих притязаний. — От голода у тебя закружилась голова, и ты потерял сознание.
Свесив босые ноги, Гроэр сидел на операционном столе, с любопытством озираясь по сторонам.
Сотрудники смотрели на него затаив дыхание, боясь верить своим глазам: Гроссе восстал из мертвых, оставив по ту сторону черты половину прожитых лет.
Блуждающий взгляд Гроэра натолкнулся на неподвижное тело Учителя Милдред успела прикрыть его простыней, но голова осталась открытой.
— Что с ним?! — воскликнул юноша в странном смятении.
— Ничего страшного, — голос Клары звучал ровно, спокойно. — Он тоже почувствовал себя плохо, и ему дали снотворное. Пусть поспит. А мы поедем домой. Нас ждет хороший ужин. Тебе нужно подкрепиться и отдохнуть.
Отыскав глазами сестру Хилла, Клара потребовала тоном, не терпящим возражений:
— Элизабет, подайте ему одежду. Он может простудиться.
Сестра бросилась в донорскую.
С той минуты, как Гроэр пришел в себя и заметил неподвижное тело Гроссе, его взгляд постоянно возвращался к нему. Это был странный, необъяснимый взгляд: без любопытства или удивления, без страха, без волнения, без участия.
— Идем. — Клара взяла его за руку.
Он последовал за ней с безвольной покорностью. Никто даже не сделал попытки преградить им дорогу.
Клара привезла свою добычу в дом Гроссе, который теперь по праву могла считать своим собственным.
Двери отворила всклокоченная заспанная экономка. И, не заметив подмены, проворчала:
— Ужин на столе. Я накрыла в гостиной, как вы приказали.
— Благодарю, вы свободны, — холодно сказала Клара.
Гостиная тонула в красном полумраке. Клара не стала включать верхний свет, решив, что так уютнее и спокойнее.
— Клара! Ты всегда будешь помогать мне постигать этот огромный мир? — с серьезной торжественностью спросил Гроэр. — Ведь Учителя больше нет. Он мертв.
Она опешила.
— Откуда ты знаешь? — Ее голос дрогнул.
— Откуда?.. — Казалось, он сам размышлял над этим вопросом. — Я почувствовал. Сразу же как проснулся. Возникло такое ощущение, будто во мне что-то сломалось. Ну как если бы меня вдруг разделили пополам… Я физически ощутил его смерть. Каждой клеточкой своего тела. И будто что-то от него перешло ко мне, будто он во мне или я — это он. Мне даже кажется, что я стал намного взрослее, чем был еще вчера. Все очень странно, правда?
— Очень… Очень странно, — задумчиво пробормотала Клара.
В красном свете торшера, в привычной, до боли знакомой обстановке, где она провела множество дней и ночей, глаза, устремленные на нее, резковато-приглушенный тембр его голоса принадлежали тому, другому. И это походило на мистификацию.
— Его убила ты? — вдруг спросил Гроэр таким тоном, будто говорил о самых обыденных вещах.
— С чего ты взял?! — пронзительно крикнула Клара.
Он неопределенно пожал плечами.
— Так мне показалось. — Лицо его было бесстрастным.
Клара собралась заверить Гроэра в своей непричастности к смерти Гроссе, но он опередил ее:
— Ты правильно поступила, убив его. Я знал, что нам двоим было бы тесно в этом мире. Либо он, либо я, ведь так? — В его голосе прозвучали знакомые интонации. — Еще совсем недавно я чувствовал себя жалким зверенышем в клетке. Но стоило мне переступить ее порог, и я переродился… Нет, пожалуй, перерождение произошло несколько позже. Смерть Учителя пробудила меня! Теперь я ответствен за нас обоих: за себя и за него. Понимаешь?
Он поднялся, обошел вокруг стола, наклонился над Кларой, бесцеремонно разглядывая ее.
— На твоем лице красные блики. Будто кровь… Это кровь, Клара! — Он ткнул пальцем, едва не задев ее лицо, и грубо рассмеялся.
Если бы не этот проклятый красный свет, Гроэр увидел бы, как она побелела.
Гроэр заставил Клару сесть рядом с ним на диван. При этом непроизвольно принял позу Гроссе, любившего откидываться назад и, упираться затылком о мягкую спинку дивана.
— Ну а любимым делом для меня будет, конечно, медицина, — вслух размышлял Гроэр. — Перекраивать живую трепещущую плоть в поисках истины это ли не увлекательно! Я никогда не держал в руках скальпель, но знаю… Уверен! Стоит мне взмахнуть им. Вот так! — Он в точности воспроизвел характерное движение Гроссе. — И рука моя сотворит чудо. Во мне такая уверенность, будто я проделал десятки, сотни операций… Все так сложно, так странно… О чем же я говорил? Ах, да! О любимом деле. Медицина должна принести мне… Славу! И еще… — Он заглядывал в глубь себя с нетерпеливым возбуждением, черпая из неведомых источников новые волнующие понятия. — И еще — бессмертие. Да, да! Я наконец нашел нужные слова: СЛАВА И БЕССМЕРТИЕ — вот ради чего стоит жить на свете! — выпалил Гроэр и испуганно умолк, вслушиваясь в отзвуки собственного голоса. Потом заговорил с новым приливом воодушевления: — Планета нуждается в чистке. Я должен стать Санитаром Человечества! Я помогу ему освободиться от скверны.
— Ты?! О какой скверне речь?
— О низших расах, разумеется. Ведь ты — арийка! Избранная. Помочь мне твой священный долг.
— И какой же помощи ты ждешь от меня?
— Мы завершим незавершенное. Идея биологической мутации расы должны быть реализована на деле.
«Биологическая мутация расы…» Клара встревожилась всерьез:
— Гро, мальчик мой, ты хоть отдаешь себе отчет в том, что говоришь?
Он не слушал ее:
— Человечество на пороге новой Космической эры. Нужно помочь ему приблизить заветный рубеж… — Он запнулся, будто прислушиваясь к неведомому суфлеру, скороговоркой докончил: — Наша миссия предопределена свыше.
Кларе стало страшно. Все это однажды уже было. Гроэр бессвязно выкрикивал идеи и символы ортодоксальных тайных доктрин, питавших патологически уродливую философию нацизма. Что, если он, использовав опыт, накопленный отцом и сыном Гроссе, и вправду займется осуществлением пресловутой гитлеровской идеи биологической селекции человечества?..
Клара содрогнулась. Своими неожиданными высказываниями Гроэр озадачил, ошеломил ее.
— Скажи, Гро, ты сам до всего додумался? — как можно хладнокровнее поинтересовалась она.
— «Додуматься» никто ни до чего не может, — нравоучительно изрек Гроэр. — Есть только два состояния духа: человек или знает, или пребывает в неведении. Я — ЗНАЮ.
Утомленный, он умолк. Потускнел, погас, как угли догоревшего костра. Клара поняла — поток информации, неведомо как прорвавшийся в его сознание, иссяк. Перед ней сидел прежний Гроэр.
Но не успела Клара прийти в себя от пережитого потрясения, как на нее обрушилось новое.
Гроэр вдруг забеспокоился, вскочил. Заметался по комнате.
— Что случилось, Гро? — встревожилась Клара.
— Случилось?.. Да-да, случилось! — Его глаза блуждали, он казался невменяемым. — Внутри такая странная тревога. Я должен что-то сделать. Обязательно должен. Но что? — Он хмурился, кусал губы. Снова засуетился, бормоча одно и то же слово: — Опасность… опасность…
Резко остановился, будто парализованный.
— Это где-то здесь. Совсем близко… Я должен найти.
Он двигался как лунатик. Глаза были пустые, незрячие.
Взволнованная Клара последовала за ним. Через буфетную Гроэр прошел в спальню. Уверенно пересек ее и оказался в кабинете Гроссе… На мгновение замешкался около массивной старинной вазы с гобеленом позади нее.
Ухватившись за гобелен, Гроэр резким движением сорвал его со стены. На месте гобелена оказалась дверца — он распахнул ее. Клара увидела нишу, внутри которой — электрощит с рубильником.
Спеша и волнуясь, Гроэр с силой отжал рубильник вверх — глубокий вздох облегчения вырвался из его груди. Он сразу успокоился, расслабился. Глазам вернулось осмысленное выражение.
— Пойдем обратно, — устало попросил он. — Где-то недалеко отсюда должен быть накрытый стол с остатками ужина. Я хочу пить. Пересохло в горле.
Он проделал обратный путь, удивленно озираясь по сторонам, будто шел здесь впервые. Вернувшись в гостиную, Клара налила ему сок, села напротив.
— Объясни, Гроэр, что с тобой было.
Он тупо смотрел на нее, хмурил брови, вспоминал…
— Мы о чем-то говорили с тобой. Не помню о чем. И вдруг я увидел этих людей… Ну, которые окружали меня, когда я проснулся. Увидел так же ясно, как сейчас вижу тебя. Они спорили, кричали, ссорились. Они обвиняли тебя в предательстве, жалели, что выпустили живой. Они… они обезумели от страха. Одни предлагали бежать, другие — убить нас. А один, тощий такой, сутулый…
— Да-да, Джек, — торопила Клара.
— Не знаю… Ему удалось ускользнуть от них. Он пробирался к выходу. Я ясно видел. Он собирался пойти в полицию, рассказать обо всем…
Гроэр умолк. Вид у него был странный: сосредоточенно-отключенный.
— И что же? Что дальше?
— Не знаю, — рассеянно пробормотал он. — Во мне вдруг возникло ощущение опасности. И потребность действовать. Я знал одно: нужно найти рубильник и включить его. Иначе все погибло… Ну вот и все.
— Но при чем тут рубильник?
И вдруг Клару осенило. Она вспомнила, как давно, еще в годы строительства клиники, Гроссе рассказывал ей о предпринятых мерах предосторожности на случай разоблачения. Тогда Клара не придала этому значения, но сейчас память услужливо пришла ей на помощь. По утверждению Гроссе, стены подземной клиники пронизаны, как кровеносной системой, сложной сетью не то труб, не то шлангов. И, как в кровеносной системе, имеются вены и артерии. К «венам» подключено обыкновенное водоснабжение. В «артериях» сухая смесь, нечто вроде разновидности бетона.
«Если когда-нибудь нападут на мой след, — рассказывал Кларе Гроссе, мне достаточно будет включить рубильник, и моя „кровеносная система“ моментально начнет действовать. Из „вен“ хлынет вода, из „артерий“ под огромным давлением будет выбрасываться сухая смесь. Соединившись с водой, смесь образует раствор, густую массу, которая в короткий срок заполнит собой все помещения подземной клиники и затвердеет. По своим свойствам она во много раз превышает прочность бетона. Мое подземное сооружение прекратит свое существование, превратившись в монолитный фундамент Верхней клиники. И никаким археологам не справиться с моей Помпеей в миниатюре».
— Боже мой! Ты похоронил их заживо… Но ведь даже я не знала, где находится рубильник, — с трудом проговорила она. — И уж тем более о нем ничего не мог знать ты. Как же тебе удалось найти его?
— Разве я искал? — удивился Гроэр.
— Непостижимо, — простонала Клара. — Ты хоть знаешь, что натворил?
— Включил рубильник, — спокойно ответил Гроэр. — Я сделал что-нибудь не так?
— Радуйся, — еле слышно прошептала она, потому что голос не повиновался ей. — Ты сделал свой первый взнос.
Из-за горизонта, слабо мерцая, просачивался свет. Еще немного, и мир вновь обретет очертания, реальность, смысл. Оформится в предметы, угрызения совести, мораль.
Клара понимала: единственно правильный выход — отправить Гроэра вслед за его оригиналом. Но что ей делать одной в этом огромном, враждебном мире? Если Гроэр — лишь эхо Гроссе, то она — его безликая тень. Но если не существует больше Гроссе, то по всем законам природы должны исчезнуть и эхо его, и тень… Гроссе проиграл. Выходит, был недостаточно силен?.. Проиграл ли? Не возродился ли он вновь в своем клоне? Не стал ли еще более опасен и могуч? Гроссе натуральный искал бессмертия для себя одного, довольствовался единичными опытами. Гроссе-дубликат замахнулся на все человечество.
Он только что продемонстрировал свою способность к действию: отсутствие собственной индивидуальности не помешало клону совершить вполне реальный поступок, весь ужас которого лишь усиливается неведением невольного палача.
Так как же понять, что такое Гроэр… Человекоподобная биомашина экстрасенсорного действия, доводящая до абсурда идеи, формировавшие психику его оригинала? Или вообще неспособная на самовыражение… Не случайно ведь Гроссе упорно отказывал ему в праве называться человеком…
А почему, собственно, она должна взваливать на себя ответственность за события, к которым непричастна! Разве она сделала Гроссе преступником? Ее помощь ничего не меняла. Не она, так другая заняла бы ее место. Разве она вызвала к жизни реликтовое ископаемое в облике юного Гроэра, вдохнула в него драконово нутро? Пусть человечество само позаботится о себе. Пусть проявит бдительность. С нее хватит. Она пыталась бороться, но потерпела фиаско.
Последний проблеск, последняя яркая вспышка угасающего костра озарила ее сознание: что, если события минувшей ночи лишь плод больного воображения? Стоит вернуться назад, и она увидит своего Гроссе с дорогим, как всегда, усталым и чуть недовольным липом. Кларой вдруг овладела уверенность — именно так и есть! Конечно же, Гроссе ждет ее, сердится за долгое отсутствие. А она попусту теряет драгоценные минуты…
Клара бросилась в гостиную. Дремавшая в кресле фигура пробудилась. Поднявшийся навстречу был до боли знаком и близок: силуэт, рост, осанка, походка… Клару обуял ужас. Гроссе… ее Гроссе воскрес из мертвых, чтобы расквитаться с ней за измену. Еще шаг, и цепкие пальцы стальным кольцом сомкнулись на шее.
Скэнлон повесил трубку. Вскоре пришел полицейский и забрал телеграмму. В течение последующих двух часов было пять телефонных звонков. Три раза из редакций газет интересовались подробностями моей биографии. Затем позвонил какой-то мужчина, назвался и принялся утверждать, доказывать, что считает меня невиновным. Другой мистер, не назвавшийся, наоборот, заявил, что, как только я буду пойман и доставлен в Карфаген, меня следует немедленно линчевать.
Когда Барбара отправилась на обед, то предупредила меня по интерфону, чтобы я не брал трубку. Во время ее отсутствия телефон звонил только раз. Вернувшись, Барбара по коридору направилась в сторону туалета, но вошла ко мне. Пододвинула кресло к столу и уселась, положив ногу на ногу.
— Я не все понял в вашем разговоре со Скэнлоном. — Меня распирало от любопытства.
— Знаете, времени всего минута. Я именно для того и пришла, чтобы объяснить. Вечером пыталась к вам дозвониться… хочу сказать, позавчера. Хотела узнать, в курсе ли вы тех слухов, что ходят по городу: ну, будто Робертс не застрелился, а убит. Но ваш телефон был занят.
— В котором часу? — Я чуть не подскочил к потолку.
— В этом-то вся и загвоздка! Знаю только, что было примерно без четверти двенадцать. Плюс-минус пятнадцать минут. Малхоленд утверждает, что вы вышли из дома как раз без четверти двенадцать, а перед этим говорили по телефону со Скэнлоном. В полиции считают, будто именно тогда я и не могла до вас дозвониться. Боже мой! Ну, что мне помешало взглянуть на часы!
— Нет сомнения, Фрэнс кому-то позвонила, едва мы с Малхолендом вышли из дома.
— Но зачем? Чтобы вызвать убийцу и дать себя прикончить?
— Не знаю, — меня охватила тупая усталость. — Ничего не знаю.
— Что ж, у нас еще остается Денман… К тому же скоро час, пойду звонить Дорис Бентли.
Барбара вышла. Я снял трубку и нетерпеливо ждал, пока она набирала номер.
— Кроун-театр. Вас слушают!
— Будьте любезны, скажите, какая картина сегодня у вас на экране? — спросила Барбара.
— Пожалуйста. «Храбрецы» с участием Грегори Пека.
Сердце мое забилось сильней. Конечно, это тот самый голос, никакого сомнения.
— А когда ближайший сеанс?
— В час тридцать. Но сначала будут новости и мультфильм.
— Благодарю вас.
Барбара положила трубку, а спустя минуту зашептала в интерфон:
— Ну, что скажете?
— Она!
— Что будем делать?
— Придется теперь и мне с ней побеседовать.
— Каким образом?
— Подождем, пока начнется сеанс. Сможете сыграть роль телефонистки с междугородной?
— Постараюсь. Но послушайте: если она поставит в известность Скэнлона, шериф тут же поймет, что мы плутуем. На телефонной станции наверняка подслушивают.
— Не в ее интересах болтать. Скрыла же, кто она и откуда. Видимо, ей есть чего опасаться.
Полчаса тянулись неимоверно долго. Я прокручивал в голове все возможные варианты. Не исключено, что Дорис Бентли не признается и откажется от собственных слов. Если только мне не удастся ее запугать. Почему она скрыла свое имя? Не хотела, чтобы знали о ее визитах в спальню Робертса? А ведь зажигалку Дорис могла найти только там.
Барбара включила интерфон и стала набирать номер.
— Кроун-театр. Вас слушают!
— Междугородная вызывает. Попросите к телефону мисс Дорис Бентли!
— Междугородная?
— Да. Эль-Пасо вызывает. Просят мисс Бентли.
— Я мисс Бентли, но право…
— Говорите! Мисс Бентли у аппарата!
— Алло! — сказал я. — Алло, Дорис?
Она тяжело задышала.
— Я все-таки вспомнил, где слышал ваш голос! Узнаете?
— Кто вы? О чем речь?
— Прекрасно знаете, кто я. Ближе к делу! И не вздумайте повесить трубку, иначе дам знать Скэнлону и вас упрячут за решетку! У меня достаточно друзей в полиции, будьте уверены! Там живо растолкуют, что полагается за анонимные телефонные звонки! А знаете, какие крысы у них в камерах?!
— Минутку подождите, пожалуйста! — любезно сказала Дорис Бентли. Она положила трубку и стала разговаривать с клиентом, пожелавшим приобрести билет. Звякнула мелочь в кассе, и Дорис Бентли вновь взяла трубку: — Вы не станете рисковать, ведь полиция тогда узнает, где вас искать.
— Там и так все знают. Рано или поздно меня схватят, будь то даже в Мексике. Мне терять нечего. Иное дело вы, не правда ли?
— Что надо?
— Имя другого мужчины.
— Какого «другого мужчины»?
— Послушайте. Хватит прикидываться! Когда вы мне позвонили, то сказали, что Дан Робертс у нее был не единственным. Как зовут другого?
— Я не знаю.
— Прекрасно! Дело ваше. Сейчас позвоню своим друзьям в полицию!
— Да говорю же вам — и правда не знаю! Знаю только, что был еще один. В ту пору, когда я у нее работала, до ее замужества.
— А откуда известно, что был еще один?
— Знаю, вот и все, — сказала Дорис капризным голосом.
— Откуда вам это известно?
— Что у меня, глаз нет? Она ведь меня за человека не считала, подлая шлюха…
— Вы ненавидели ее, не так ли?
— Ну и что?
— Из-за чего?
— Это мое дело. Во всяком случае, она ведь велела убить Робертса, а?
— Мне об этом ничего не известно.
— Конечно, она добрая и хорошая! Грех и подумать!
— Вы когда-нибудь говорили Робертсу об этом мужчине?
— Нет.
— Поскольку его просто не существовало на свете, не так ли?
— Послушайте, думайте, как вам угодно. А что я знаю, то и знаю. Был другой мужчина, был!
— А Робертс расспрашивал вас когда-либо о Фрэнс?
— Нет. Только один раз, мне кажется. Он спросил о девичьей фамилии Фрэнс до свадьбы. И откуда та приехала.
— Дан не сказал, почему его это заинтересовало?
— Нет.
— Когда случился разговор?
— Прошлым летом.
— Точную дату не припомните?
— О боже, какие дурацкие вопросы!.. Наверное, в первое же наше свидание. В июле… Нет, в июне! Не помню я. Вы меня утомили!!!
Тут она повесила трубку. Сразу же послышался голос Барбары в интерфоне:
— Ну что, интересные данные?
— Трудно сказать. Вряд ли. Не исключено, что Дорис просто врет по поводу другого мужчины.
— Я бы не сказала! Что-то ее уж очень сильно расстроило. И озлобило. Может быть, смерть Робертса? Вполне вероятно. И еще один любопытный момент: почему она так упорно цепляется за столь незначительный факт: ну, был у Фрэнс любовник, что из того?
— К тому же упорно заявляет, что ей неинтересно, о ком идет речь.
— Я вспомнила кое-что, пока вы с ней беседовали. Ведь Дорис когда-то встречалась с Джуниором Делеваном, не так ли?
Я наморщил лоб, припоминая.
— Да, точно! Она с ним гуляла!
— Не знаю, есть ли здесь какая связь но бедняжке, право, не везет с ухажерами! — решила Барбара.
Интерфон замолк.
Делеван был парнем высоким и красивым, но с тяжелым, вспыльчивым характером и с дурными наклонностями. Еще в годы учебы в колледже он не раз задерживался за угон автомашин; затем был уличен в квартирной краже и осужден условно. Спустя два года его тело обнаружили на городской свалке. Убийцу же так и не нашли. Случилось все как раз накануне нашей свадьбы с Фрэнс, тогда еще владелицей магазина готового женского платья, но какая тут взаимосвязь? Фрэнс в то время уже исполнилось двадцать пять, а Делевану еще не исполнилось и девятнадцати. Скорее всего, моя жена даже не подозревала о его существовании; в лучшем случае, видела этого парня раз-другой вместе с Дорис.
Снова голос Барбары в интерфоне.
— Телеграмма! — прошептала секретарша.
Я схватил трубку, когда она уже накручивала диск.
— Бюро шерифа. Малхоленд у телефона!
— А можно мистера Скэнлона? Барбара Райан говорит!
— Можно-то можно, котеночек! Ну а я разве не сгожусь? Помоложе, как-никак, а?
Мне представилась мерзкая улыбка на роже этого сволочного типа. Так хотелось двинуть ему кулаком в морду!
— Если не затруднит, — холодно произнесла Барбара, — я бы предпочла иметь дело с мистером Скэнлоном и только с ним!
— Ладно, ладно, котеночек!
— Это опять Барбара Райан, — сказала она, когда Скэнлон подошел к телефону. — Только что получена еще одна телеграмма…
— От Варрена? — не стерпел шериф.
— Нет. Из Хьюстона, штат Техас. Адресована мистеру Варрену. Я читаю: «Дан Робертс, родился в Хьюстоне в тысяча девятьсот тридцать девятом году, круглый сирота с двенадцати лет, воспитывался старшим братом Клинтоном Робертсом, владельцем городского магазина спортивных товаров. Точка. Поступил на службу в полицию Хьюстона в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году, назначен в отдел по борьбе с проституцией в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году, разжалован и исключен из состава полиции в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году за вымогательство. Точка. Подвергнут суду, осужден условно. Точка. В апреле прошлого года брат дал средства для организации делового предприятия в другом месте. Точка. Никогда не был во Флориде до апреля прошлого года. Точка, Никаких опасных врагов, были только опасные друзья. Подпись: Кейт». Как вы думаете, мистер Скэнлон, что все это может означать?
— Не знаю, — усталым голосом ответил Скэнлон. — Но я стал с опаской открывать ящик собственного стола. Мне так и кажется, что оттуда выскочит парочка детективов, нанятых Варреном, и вцепится мне в нос. Нам только что позвонили из Нового Орлеана…
— По поводу Денмана?
— Да. Он сам. Заявляет, что его нанял какой-то тип из Карфагена по имени Жозеф Рэндалл.
— Рэндалл? Не знаю его. Клиента с таким именем у нас нет.
— Вот именно!
— А что, сам Денман разве не видел этого Рэндалла? Может быть, тот дал ему свой номер телефона или адрес?
— Нет. Рэндалл позвонил ему по междугородному и нанял следить за миссис Варрен. Сказал, что гонорар вышлет почтой. Обязательство, кстати, выполнил. Пришел почтовый перевод с обратным адресом «проездом». Во вторник вечером он звонил Денману, потом в среду, тоже вечером, и детектив сообщил ему о своих наблюдениях. Денман собрал те же сведения, что и Норман. Мы, конечно, проверим, откуда были звонки, справимся в телефонной компании. Но я заранее уверен в ответе: из уличного телефона-автомата. Характерный почерк параноиков. Они стараются перехитрить целый мир, считая, будто все человечество состоит в заговоре против них. И не доверяют никому.
— А вдруг это был кто-нибудь еще, но не мистер Варрен?
— Миссис Райан, — вздохнул шериф. — Вы слышали когда-нибудь о том, чтобы мужчина нанимал сыщика следить за чужой женой?
— Тогда почему же Денман дал согласие на таких условиях?
— А он из тех, кто не слишком заботится о репутации клиента. Для него главное — лишь бы платили!
Последняя нить оказалась оборванной. Что делать? Отдаться в руки полиции — и дело с концом! В коридоре зацокали каблучки, и боковая дверь тихонько открылась. Появилась Барбара с сумочкой в руках.
— Любая женщина имеет полное право уединиться на несколько минут и почистить перышки перед чашкой кофе, разве не так? — улыбнулась секретарша.
Она села в кресло у письменного стола и вынула из сумочки какой-то желтый конверт.
— Вот только что принесли! У меня не хватило смелости достать и прочитать, что там написано, — призналась Барбара.
— Спасибо.
Я откинулся в кресле и надорвал конверт. В нем оказалась телеграмма от Кросби.
Я прочитал телеграмму и, не говоря ни слова, протянул листок Барбаре.
Секретарша прочитала и спросила:
— Что скажете?
— Только одно. Пора кончать. Отдамся в руки полиции. Позвоните Скэнлону.
— Так уж сразу! — возразила Барбара. — По-моему, борьба только начинается. Вам удалось узнать чрезвычайно много интересного, позволяющего по-новому взглянуть на все дело. Есть человек, выгнанный из полиции за вымогательство, и авантюристка, которая…
Она в нерешительности заколебалась.
— Ладно… — Мне давно было безразлично, кто и как назовет Фрэнс. — Времени на светскую беседу нет! Называйте вещи своими именами. Авантюристка с уголовным наверняка прошлым. В итоге — шантаж. Но это еще ничего не значит.
Я показал Барбаре суммы расходов Фрэнс за прошлый год.
— Это совпадает с тем, что сказала нам Дорис Бентли. Если верить ей, то как раз прошлым летом Робертс и стал задавать ей вопросы о Фрэнс. Спорить попусту нужды нет, но допустим, что у него были причины подозревать: она не та, за кого себя выдает. И вероятно, принялся разнюхивать, что к чему, в конце концов обнаружив то, что она пыталась скрыть. Пока все сходится. И вот в августе ее расходы вдруг резко увеличиваются. Но взгляните, тем не менее, в сущности, пустяки! Максимум двести долларов в месяц. И все это время она держит про запас шесть тысяч долларов, не притрагиваясь к ним… И вдруг швыряет их под ноги рысакам все за одну неделю. Можно подумать, возникла какая-то кризисная ситуация. Но чтобы исключить нелепую версию, следует помнить, что, будучи тогда в Новом Орлеане, жена никак не могла убить Робертса.
— Да, — согласилась Барбара. — Но не будем упускать из вида, что могли существовать и два шантажиста. Если Дорис не ошибается и не врет, то у покойницы был еще какой-то дружок.
Я в задумчивости рассматривал свою секретаршу. А ведь ума у нее хватит, пожалуй, на троих представителей сильного пола вроде меня.
— Возможно, вы попали в яблочко, Барбара! Тогда понятно, откуда вдруг у Робертса появились тайные доходы, источник которых Эрни никак не мог определить. Точно так же, как и сумму непонятных доходов. У нас нет никаких данных, сколько он стриг с этого второго. Чего боялся тот, коль платил Робертсу, судя по всему, немалую дань? Скандала? Развода?
— Наверняка чего-нибудь более серьезного, — решила Барбара. — Он не только ему платил дань, он его в конце концов и прикончил. И ее тоже.
— А мне кажется, — столь же уверенно заявил я, — что эта Дорис Бентли знает гораздо больше, чем хочет показать. Нет ли у вас ощущения, что дело каким-то образом связано со смертью Джуниора Делевана? Дорис в то время еще работала у Фрэнс.
Барбара покусала губу, сморщила нос. Наконец, лицо ее приняло обычное выражение:
— Да, в мае позапрошлого года Дорис еще работала в магазине. Тело Делевана обнаружили в воскресенье утром, а на вскрытии установили, что убийство произошло около полуночи…
— Момент! В субботу на вечер я назначил Фрэнс свидание и собирался отправиться с нею на бал. Затем из-за срочных дел перенес встречу и выехал из Карфагена. А когда вернулся, она встретила меня странно, с какой-то обеспокоенностью. Я подумал еще, что это из-за сорванного свидания.
В уме у меня вдруг возникла невероятная идея. Просто безумная. Но иная не приходила!
— Надо бы потолковать с Дорис. Если той известно что-либо, я из нее это выбью!
— Вам нельзя выходить отсюда. Вы в отъезде! — встревожилась Барбара.
— Ну не торчать же мне тут всю жизнь! И смысла уже нет. Вначале я хотел выяснить, кто убил Фрэнс. А сейчас мне неясно даже, кто она сама. Дело не продвигается, мы, наоборот, пятимся назад!
— Вас могут узнать! Или же Дорис вызовет полицию…
— Что делать, придется рискнуть. Вы знаете, где она живет?
— Нет, но, если настаиваете, могу узнать. И отвезти в своей машине.
— Об этом не может быть и речи!
— Что ж… Мне пора на свое рабочее место! — поднялась Барбара.
Она позвонила Скэнлону и прочитала ему телеграмму от Кросби.
— Что скажете? — спросила его моя покровительница.
— А то, что скоро взбешусь! — рявкнул Скэнлон. — Ну и занятьице же выбрал, черт побери!
— Вам не кажется: эти новые данные придают делу совершенно иной оборот?
— Факты — упрямая вещь, миссис Райан, от них никуда не денешься. Но как бы там ее ни звали, Варрен ведь убил жену.
— А мне показалось, что вы не судья, а только следователь? Сами же говорили, что судить — не ваше дело, мистер Скэнлон!
— Боже упаси! — вздохнул шериф. — Но Варрен-то находился дома, когда его жена поставила машину в гараж. А когда тот уехал, она оказалась мертвой. Это установлено окончательно. А там кто его знает… Постарайтесь все же задержать разговором как можно дольше, если ваш шеф вдруг позвонит. Телефонная компания и полиция Эль-Пасо предупреждены и сделают все как положено. Думаю, вот-вот он объявится.
Спустя некоторое время Барбара отправилась пить кофе и вернулась не одна. Судя по голосу, ее сопровождал мужчина, вероятно, Тернер, который решил-таки зайти. Пишущая машинка застучала опять. В половине шестого секретарша и ее спутник, насколько можно было понять из их разговоров, решили отбыть. Каблучки Барбары процокали по коридору мимо моего кабинета. В щели под дверью показалась сложенная вдвое бумага. Я осторожно встал, взял ее и прочитал отпечатанный на машинке текст:
Мысль Барбары была ясна как день и полностью совпадала с моими подозрениями. Невероятно, чтобы два лица совершенно случайно и примерно в одно и то же время прибыли в один и тот же город, где никто их не знал и они никого не знали, и оба открыли здесь по магазину. Почему Фрэнс привлекло помещение именно в моем доме? Может быть, что-нибудь особенное в его расположении? Я постарался припомнить, имелись ли в ту пору еще какие-нибудь незанятые помещения в нашем районе… Да, было одно, причем гораздо более подходящее под магазин готового платья, чем то, что Фрэнс решила снять у меня. Помнится, я ей об этом говорил, убеждал, но она настояла на своем. Мои «апартаменты» трудно было даже назвать квартирой: кухонька, ванная и комната. Правда, они имели два входа: один через магазин, а другой вел в переулок и одновременно к лестнице на второй этаж.
Меня охватило волнение. Разумеется, любой, кто захотел бы проникнуть в квартирку через основной вход, никак не остался бы незамеченным. Другое дело — попасть в квартиру по лестнице, ведущей в переулок. А кто жил на втором этаже? Доктор Мартин, Джордж Клемен, доктор Этли, дантист Сойер. И Мартину, и Сойеру уже перевалило за семьдесят, доктор Этли женат, а Джордж… Смешно и подумать!
Волнение понемногу улеглось. Но «варианты» в голове прокручивались лихо: Джордж и доктор Мартин члены клуба охотников на уток. И оба считаются столпами городского истэблишмента. Человек же, которого надо найти, убил двоих людей. Значит, его вынудило к этому нечто пострашнее боязни развода или мелкого скандальчика…
Начинало смеркаться, затем сидеть пришлось уже в полной темноте. О, если бы только Барбара могла позвонить! Не в состоянии больше сдерживаться, я чиркнул зажигалкой и при свете ее огонька набрал номер. Но телефон оказался занятым. Подождав минут пять, собрался еще разок позвонить, но как раз в это мгновение телефон затрезвонил сам. Выждав условленные десять сигналов, снял трубку.
— Алло! — негромко сказала Барбара. — Только что говорила с Полем Денманом из Нового Орлеана.
— Есть что-нибудь новое?
— Очень немного и вряд ли пригодится. Он плохо помнит голос Рэндалла, утверждает только, что у него баритон. Денман считает, что говорил человек образованный. А подобное можно сказать о сотне граждан Карфагена. Однако, он полагает, что наверняка мог бы узнать этот голос. Деньги же, которые ему выслал Рэндалл, находились в обычном белом конверте, такие можно купить в любом магазине писчебумажных товаров. Адрес был отпечатан на машинке.
— Сплошной тупик. Однако тысячу раз спасибо!
— Я сейчас пойду узнаю, что делает Дорис после работы, и тут же позвоню.
— Хорошо! Буду ждать!
Барбара повесила трубку, а я принялся думать о Фрэнс. Но через пять минут «увидел» в сплошной темноте ее разбитое лицо, сообразил, что пора переключаться на что-то другое, иначе и впрямь сойдешь с ума. Что ж, попытался еще раз осмыслить обстоятельства дела, найти ход к решению проблемы. Но скоро мысли запутались окончательно. Ожидая звонка, стал думать о Барбаре. Пословица права: друзья познаются в беде. Родом моя помощница из Нового Орлеана. Имела несчастье влюбиться в парня, у которого все лучшее давным-давно уже осталось в прошлом. Страсть к регби в крови у всех новоорлеанцев, а Джонни Райан слыл лучшим нападающим сборной команды местных колледжей. Большинство молодых людей обычно не принимает близко к сердцу свои спортивные успехи или неудачи школьных лет. Что же касается Джонни, то переполненные трибуны и исступленные вопли сверстников: «Джонни! Давай жми, Джонни!», поклонение девичьих толп — все оказало на него слишком сильное впечатление, отравило жаждой славы на всю жизнь. Он решил посвятить себя спорту. Ему удалось добиться стипендии для занятий в школе спортивной атлетики, но в большой спорт непросто попасть. В ту осень, когда Джонни женился на Барбаре, его, правда, приняли в профессиональную команду «Чикагские медведи», но, не продержавшись и месяца, после травм он был вынужден бесславно вернуться в Новый Орлеан.
Барбара никогда ни о чем не говорила, но, полагаю, ей нелегко было слыть женой недавнего героя. Впрочем, Джонни поначалу неплохо вышел из положения, принявшись торговать машинами от фирмы Джима Макбрида. Сначала в Новом Орлеане, затем в Оксфорде, а потом и у нас, в Карфагене. Однако вскоре комиссионные стали уменьшаться, а выпивки увеличиваться. В общем-то неплохой человек, честный и порядочный, он был сломлен обстоятельствами. Винные пары, надо полагать, позволяли ему верить в себя. В конце концов Джонни уехал во Флориду, а Барбара осталась. В то время у нее уже было место стенографистки в «Саутлэнд титл компани» и диплом помощника нотариуса. Джордж Клемен оформил ей развод, а затем предложил место в своей конторе с более высоким окладом. Впрочем, спустя год она уволилась и поступила на работу ко мне.
Телефон зазвонил только в половине первого.
— У Дорис действительно свидание. С Малхолендом, — сообщила Барбара.
Я навострил уши.
— Что бы это значило?
— Все, что угодно! Ему ведь двадцать пять лет, и он холостяк, а она хорошенькая. К тому же сегодня уик-энд.
— Ну а вы что? — вдруг полюбопытствовал я. — Перенесли свое свидание или как?
— Нет, никаких свиданий и не назначалось. Со мной ведь все непросто. Для того чтобы ходить на матчи по регби, слишком стара. Но достаточно молода, чтобы ложиться спать спозаранку… Дорис с кавалером отправилась потанцевать в «Неон-касл».
«Ага, в ночной ресторанчик, кажется, километрах в пятнадцати от города…»
— Я туда проехала следом, — продолжила Барбара, — чтобы убедиться самой в их намерении. Ясно — пробудут там пару часов, а затем отправятся в какое-нибудь укромное местечко. Неплохо бы оказаться поблизости… Мне, знаете, нравится играть роль детектива-любителя! Тем более, что, представьте себе, появились новые идеи, которыми хотелось бы поделиться с вами. Я сейчас заеду…
— Нет! Не могу позволить вам больше рисковать…
Но Барбара была непреклонна.
— Не спорьте, Джон! Пешком вы до нее не доберетесь — легко могут задержать. Через пять минут подъеду к переулку. Выходите через заднюю дверь. Если вдруг ничего подозрительного не появится, дам знак. Тогда быстренько влетайте в машину и ложитесь на пол.
Я открыл рот, намереваясь возразить, но «детектив-любитель» повесила трубку. Ничего не поделаешь! Пришлось на ощупь отыскать плащ и выйти в коридор.
Осторожно приоткрыл дверь, выглянул — кругом тихо и темно. Только у Фуллера нудно жужжал электровентилятор.
Скоро появился «форд» Барбары и остановился в начале переулка. Профиль девушки за рулем машины четко вырисовывался в круге фонарного света. Барбара сделала знак. Я бегом пересек тротуар, нырнул в машину и опустился на колени на пол между сиденьями.
— Все в порядке! — шепотом сказала девушка. — В радиусе мили ни души.
«Форд» тронулся с места, повернул направо на Клебурн-стрит. Попетляв несколько минут по улицам города, мы выехали на шоссе, а там оно сменилось гравийкой. Через час Барбара повернула чуть ли не под прямым углом вправо, машина проехала еще несколько метров и остановилась.
— Порядок, Джон, — с облегчением выдохнула моя спасительница.
«Форд» стоял на вершине небольшого холма у северной окраины города. Сзади и слева виднелись темные ряды деревьев. Впереди светились огни Клебурн-стрит и других улиц города, в котором я родился и провел большую часть своей жизни. Город, где никто, кроме приезжей девушки Барбары, не захотел протянуть мне руку помощи! Я открыл переднюю дверцу автомобиля и присел рядом с Барбарой.
Барбара улыбнулась. Ее лицо едва виднелось при свете звезд.
— Ну а теперь, — сказала она, — потрясем-ка ящик Пандорры, поглядим, что там.
— Хорошо. Но прежде всего позвольте сообщить: если вдруг мне удастся выбраться невредимым из этого осиного гнезда, то первое, что я сделаю, так это подам прошение в суд с просьбой, чтобы вы меня усыновили.
Барбара покачала головой.
— Вам и впрямь нужен хороший опекун! Вы поступаете иногда словно упрямый ребенок! Но оставим шутки. Прежде всего, как мне кажется, этот Малхоленд — вот уж противный тип! — понял, что Фрэнс вернулась домой. Если он заметил перчатки, то мог догадаться, что и чемодан ее. Стало быть, вы еще находились во Дворце правосудия, когда он оттуда ушел?
— Да.
— Но с другой стороны, помощник шерифа, наверное, поверил, что миссис кому-то звонила, когда вас не было дома. Потому что, я настаиваю, все произошло после одиннадцати часов сорока пяти минут вечера. Стало быть, Фрэнс могла звонить кому угодно. А теперь постарайтесь припомнить точно: сколько прошло времени после того, как вы позвали Джорджа Клемена к телефону и после его появления в конторе шерифа?
— Не более десяти минут.
Я на мгновение задумался.
— Джордж?!
— А почему бы и нет? — спросила Барбара. — Полицейские действуют точно таким образом, если верить детективным романам, которые мне довелось прочитать. Каждый находится под подозрением, пока не будет доказано обратное. Кроме того, существует еще одно обстоятельство, о котором вы вскользь упоминали. Но сначала давайте-ка подумаем о злополучных десяти минутах. Какое расстояние должен преодолеть Джордж, чтобы заехать сначала к вам домой, а затем примчаться во Дворец правосудия?
Я быстро прикинул в уме:
— Пять тысяч четыреста метров. Не получается, невозможно! Ведь ему еще надлежало одеться.
— Это он так сказал. Но представьте себе: Джордж одет и как раз намеревается выйти, ведь ему только что позвонила Фрэнс.
— Бог ты мой!..
— К тому же, если время для него ровным счетом ничего не значило, то спрашивается: чего ради он так старался заострить на этом ваше внимание? Сами же сказали, что помните слово в слово, как Джордж заявил: «Я только что лег». Я хорошо знаю адвоката, подобное абсолютно не вяжется с его характером. Клемен — человек особого склада, совсем не из тех, кто много говорит, он человек действия. И выехал бы по вашей просьбе без лишних слов. Значит, Джорджу просто необходимо было убедить вас, что ему еще придется потратить время на одевание. Улавливаете мысль, Джон?
— Да, но ведь всего десять минут. Так мало?!
— Может быть. Но учтите, уличное движение в столь поздний час весьма редкое, можно прохронометрировать все расстояние на моей машине. Для того и заехала.
— Минутку, минутку, подождите! — взмолился я.
Гипотеза казалась абсолютным абсурдом.
— Ведь речь идет о Джордже Клемене, Барбара, о Джордже Клемене, моем друге, бывшем мэре, уважаемом гражданине нашего города! И друге Фрэнс к тому же! Мы ведь каждую неделю вместе играли по вечерам в бридж. Джордж Клемен — воплощенное уважение к закону, даже преклонение перед ним!
— Мне все это известно, — спокойно сказала Барбара.
— Но послушайте, не может же существовать на свете человек, способный спустя три-четыре минуты после убийства как ни в чем не бывало появиться на людях. Черт побери! Он меня еще задирой обозвал, когда я там расшумелся. Разве можно вообще спокойно смотреть в глаза мужу женщины, которую только что убил зверским ударом кочерги по голове?!
— Можно, — Барбара была непреклонна. — Именно таков Клемен. Не забывайте, что я проработала у него около года и достаточно хорошо изучила его. Джордж в любой ситуации превосходно владеет мимикой своего лица. Другой такой человек мне просто не встречался. Конечно, нельзя утверждать, что Клемен точно так же управляет своими страстями, но, коль пожелает, уверена на все сто процентов, может полностью скрыть истинные чувства. Словно бы опускает какую-то непроницаемую занавеску, что ли. Мне не раз доводилось наблюдать за ним на суде, когда тот имел дело с враждебно настроенными свидетелями или судьями. А однажды я ему дала пощечину…
— Что?
Барбара улыбнулась.
— Я дала вашему Джорджу Клемену по морде.
— Но… но за что?
— Право, все может показаться и смешным, но, по совести говоря, в тот момент подобный метод показался мне наиболее уместным — ведь требовалось заставить Клемена мгновенно вынуть руку из моего лифчика.
— Вы хотите сказать… Джордж? Да не может быть!
— Уверяю, Джон, у него есть руки.
Я глядел на нее ошеломленно.
— Бог ты мой! Старый боров! Двуличная душа! Так вот почему вы уволились!
— Да. Но не тогда, немного позднее. Он извинился, и я решила, что это был случайный порыв. Но оказалось, Клемен просто изменил тактику. В конце концов мне надоело отбивать его атаки, прямые и косвенные, и я уволилась. Само собой разумеется, никому ничего не говорила, даже вам. Да и сейчас не сказала бы, не имей подобные детали прямого отношения к вашему делу. Так вот, мы говорили о его способности чудесно владеть выражением лица. Кто-нибудь другой, получив увесистую оплеуху, наверняка бы рассердился, обругал меня, наконец, сделал обиженный вид. Или же, наоборот, обратил бы все в шутку, рассмеялся, во всяком случае, как-то проявил свои чувства. А Джордж сделал безучастный вид. Представьте себе его физиономию — на щеке красное пятно от пощечины, а лицо спокойное. Лишь невозмутимо произнес: «Прошу извинить, миссис Райан!» Про себя, наверное, чертыхался и в мой адрес, и в свой, поскольку поставил себя в смешное положение. Тем не менее, продолжал диктовать, словно ничего не произошло. Ни одной запятой не пропустил!
Я начал приходить в себя.
— То, что вы рассказали, существенно меняет дело. Вполне может оказаться, что Джордж именно тот человек, который нам нужен!
— Разумеется. Но важно знать другое. Есть ли полная уверенность, что Фрэнс прибыла к нам в город именно из Флориды?
— Да. Никаких сомнений. Хотя Кросби пока не удалось напасть на ее след, но она прикатила в Карфаген из Майами, это точно. На автомобиле был флоридский номер. И арендную плату за помещение под свой магазин Фрэнс вносила сначала чеками, выписанными на один из банков Майами. Конечно, она многое наврала, но приехала, бесспорно, из Флориды, где называлась Фрэнс Киннан. Именно эта фамилия значилась в документе на ее машину, которую я продал перед покупкой «мерседеса».
— А не помните дату выдачи документа? Или дату покупки ее авто?
— Нет. Я тогда не придавал, как вы понимаете, подобным деталям никакого значения. А что?
— Насколько помнится, Фрэнс прибыла в Карфаген в январе шестьдесят девятого года. Не так ли?
— Да. На днях исполнилось ровно два года.
— Прекрасно! А Джордж как раз вернулся из поездки во Флориду, куда недели за три отправился… на рыбную ловлю.
— Не может быть! Вы в этом уверены?
— Абсолютно! Я все прекрасно помню. Я поступила к нему в контору в ноябре 1968 года, а это все случилось месяц спустя. Мы в то время занимались двумя бракоразводными процессами, и Джордж куда-то отлучался на неделю во второй половине декабря. Вернулся в Карфаген за несколько дней до Нового года. А затем один отправился во Флориду.
— Бог ты мой! — воскликнул я. — Кажется, все сходится! Так вот зачем он ездил во Флориду! И всегда один, без жены.
— Во Флориде Джордж вполне мог встретиться с Фрэнс, ну и, конечно… — Лицо Барбары исказила гримаса отвращения. — Знаете, не очень-то приятно говорить о подобном!
— Мне тоже. Но ничего не поделаешь, приходится. Итак, наш адвокат там с нею познакомился. А потом прихватил с собой, решив удобства ради пристроить любовницу поближе к дому. Затем провернул комбинацию с магазином модной одежды. Ему ведь было отлично известно, что там имеется и квартирка, и пустующее помещеньице… Значит, целых два месяца…
Я не стал продолжать. Объяснения все равно шились белыми нитками.
— Что остановились? — удивилась Барбара. — Продолжайте!
— Опять тупик, Барбара! Что бы там любовники ни вытворяли, во всем нет и намека на мотивы преступления! Посудите сами. Предположим, Робертс разнюхал что-нибудь о проделках Фрэнс, — ну, узнал, кто прекрасная леди на самом деле, — и моя жена платила ему за молчание. Затем Фрэнс выходит за меня замуж. Допустим, ее разыскивает полиция, скажем, за присвоение денег или мошенничество. Я бы, конечно, выбранил ее как следует, может быть, развелся. Но что в таком случае можно инкриминировать Джорджу, даже выплыви его комбинация с магазином?! Тертый калач, опытный юрист, он никогда не позволит поймать себя на предоставлении убежища беглой преступнице! О, мистер Клемен двадцать раз все продумает… И заявил бы с чистой совестью, что знать не знал о преступлениях Фрэнс! А утверждай миссис обратное, кто ей поверит? Слово Джорджа Клемена в Карфагене весомее речей тысячи граждан города. Конечно, любой скандал совсем не в его интересах. Но при уме Джорджа и его опыте адвоката он бы трезво оценил опасность.
— Согласна, — кивнула Барбара. — Тут кроется что-то еще. Мы не до всего докопались.
— Вот потому ваш покорный слуга и продолжает настаивать, что Джордж ее не убивал! Не верю! Слишком ничтожное число минут прошло между моим телефонным звонком к нему и его появлением в конторе шерифа.
— Можно проверить! — деловито предложила Барбара. — Чем теперь и займемся. Но сначала давайте-ка еще раз проверим гипотезу с Делеваном. Мне все время кажется, что анонимный звонок как-то связан с нашим делом. Считайте предположение женской интуицией, но, на мой взгляд, ненависть Дорис к Фрэнс — вовсе неспроста. Сначала мне казалось, будто Дорис считает вас убийцей Робертса и возлагает вину за преступление на Фрэнс. Возможно, она и сейчас не отказалась от своей версии. Но думаю, совсем не это ее обозлило. Не очень-то Дорис за него и держалась. Надо копать глубже. Вот от Делевана, судя по слухам, наша истеричка была просто без ума!
Барбара закурила и продолжала:
— Я навела кое-какие справки, не слишком, конечно, демонстрируя свой интерес к пикантному делу, и мне известно все, что установлено в связи с убийством Делевана. По правде говоря, очень мало. Скэнлон наряду с другими расспрашивал и Дорис, но милашка сказала лишь, что в тот день не встречалась с Делеваном. Точнее, свидание намечалось, но парень не пришел.
Какое-то смутное воспоминание вдруг прорезалось в моем мозгу. Я попытался удержать его, но оно исчезло. И наверное, пробурчал какую-то фразу, поскольку Барбара, прервав свой рассказ, спросила:
— Что?
— Извините, — промямлил я в ответ. — Просто попытался кое-что припомнить. Продолжайте.
— Возможно, Дорис солгала насчет несостоявшегося свидания с Делеваном. Но Скэнлон сделал вид, будто полностью ей верит. Дорис вроде бы даже звонила Делевану после того, как убедилась, что он не появился в условленном местечке. Они договорились встретиться в девять вечера после закрытия магазина. Во всяком случае, мать Делевана подтвердила ее слова, сообщив, что Дорис дважды звонила Делевану домой в тот вечер. Вот, собственно говоря, и все. Полиции, впрочем, известно, где находился Делеван до половины двенадцатого: оказывается, с двумя приятелями, Кенни Доулингом и Чаком Маккинстри, катался в машине по городу и накачивался пивом. Скэнлону оба парня сказали потом, что Делеван расстался с ними на Клебурн-стрит, около кафе Фуллера. Как раз в половине двенадцатого. Он заявил собутыльникам, что есть необходимость срочно уладить какое-то важное дело, а потому, дескать, ему некогда с ними, пьянчугами, время терять. Те решили — речь идет о свидании с девушкой. Делеван любил похвастаться своими амурными победами. Друзья даже спросили его, как зовут красотку, но ответа не дождались. С той минуты они его больше не видели. Скэнлон продержал молодых любителей пображничать у себя в конторе часов шесть, не меньше. А когда наконец отпустил, вид у парней был не ахти какой: шериф их буквально выпотрошил. Но ни тот, ни другой не могли сказать ничего определенного, видимо, и впрямь не знали, куда отправился Делеван и зачем. Но они оказались последними, кто видел его живым. По всей вероятности, Делевана убили в течение следующего получаса. И неизвестно где.
— Видит бог, нам ничего больше не остается, как попытаться узнать у Дорис, что та скрывает от нас. Поехали?
— Хорошо. Но сначала займемся хронометрированием.
Я опять забрался в машину, сел на корточки между сиденьями и вооружился маленьким электрическим фонариком, который Барбара достала из своей сумочки. Скоро вернулись в город. Машина повернула налево, проехала несколько сотен метров, свернула вправо и затормозила.
— Мы находимся сейчас на Стюарт-стрит, — взволнованно объявила Барбара.
Стюарт-стрит — первая улица, проходящая около дома, где жил Клемен.
— Стоим на Клебурн-стрит, в ста метрах от перекрестка. Время, которое потребуется на это расстояние, как раз равно тому, что понадобилось Джорджу на вывод автомобиля из гаража. Вы готовы?
Я прикрыл фонарик ладонью и осветил циферблат часов.
— Начали!
Барбара тронула машину с места и повернула вправо к перекрестку. Навстречу проехал автомобиль. Я пригнулся как можно ниже. Барбара опять повернула, теперь налево. Выехали на площадь Монтроз. Машина шла не спеша. Немного спустя повернула направо, потом еще раз налево.
— Я сделала круг, чтобы сзади подъехать к вашему дому, — пояснила Барбара. На сей раз голос ее звучал спокойно. — Не думаю, что адвокат оставил бы машину у всех на виду.
Очень даже вероятно, что так оно и было. Перед моим домом, через улицу, стоят еще два многооконных особняка, оттуда его легко могли бы увидеть.
— Машину припаркую прямо под окнами, — сказала Барбара и въехала на тротуар. — Сколько прошло времени?
Я не поверил своим глазам.
— Одна минута тридцать две секунды. Итого две минуты.
— А скорость не превышала и пятидесяти миль в час! — торжествовала Барбара. — Но хорошо, проверим вторую часть.
Едва Барбара отъехала от дома, я снова засек время. Окрест стояла тишина. Даже на Клебурн-стрит не слышалось шума моторов. Навстречу всего раз попался какой-то «фордик».
Остановились.
— Сколько? — нетерпеливо повернулась ко мне Барбара. — Подъехали прямо ко Дворцу правосудия…
Я взглянул на часы.
— Одна минута тридцать две секунды. Итого две минуты сорок четыре секунды.
— Именно то, чего и следовало ожидать! — ликовала Барбара. — Видите, у него в распоряжении имелось по меньшей мере семь минут. Ладно, отнимем две: допустим, столько понадобилось, чтобы выйти из машины, войти в дом, а затем вернуться назад. На остальное времени у адвоката хватило с лихвой…
Итак, Джордж! Ведь ни в какие диалоги, дискуссии с Фрэнс вступать ему нужды не было. Он приехал с единственной целью — убить. Хладнокровное, заранее обдуманное убийство. Фрэнс позвонила, затем спокойно впустила любовника в дом, а едва отвернулась, тот схватил каминные щипцы и… Узнает ли кто когда, зачем Клемен совершил убийство?
Мы двинулись в обратный путь. Вернее, к следующему объекту нашего внимания. У перекрестка высилось многоквартирное здание, обращенное входом в нашу сторону. Я взглянул на часы — без пяти минут три.
— Дорис уже, наверное, вернулась.
— Да, но нам неизвестно, где находится Малхоленд. Тот мог подняться к ней. Если через полчаса они не появятся — вернусь к себе домой и позвоню, узнаю, тут ли наша красавица.
С четверть часа молча наблюдали за темной пустынной улицей и светлым пятном на перекрестке; никто не появлялся.
Ночь казалась бесконечно долгой, но я с тоской спрашивал себя, что станет со мной, когда она в конце концов пройдет. Буду ли я жив? Окажусь ли в тюрьме? Вряд ли. Тот, кто заинтересован в моей гибели, не станет зря рисковать и постарается прикончить, стоит только мне нос высунуть…
У Дорис было назначено свидание с Делеваном, а тот не пришел. Девица пыталась связаться с ним, звонила ему. Два раза. Может быть, просто от ярости при мысли, что милый ее надул, или зачем-либо еще? Может быть, ей не терпелось сообщить что-то срочное? Но тут мне пришлось отвлечься от своих мыслей. Какая-то автомашина повернула на Тейлор-стрит.
— Пригнитесь! — прошептал я.
Мы легли на сиденья. Машина приблизилась и проехала мимо. Пересекла перекресток и остановилась у тротуара напротив входа в многоквартирный дом. Грузный, высокий мужчина выбрался из машины, обошел ее спереди и открыл дверцу. Дрожь пробежала у меня по спине, заставила напрячься. Малхоленд!
Тот помог Дорис выйти, и они, взявшись за руки, направились к дому. Я пристально глядел им вслед, спрашивая себя, последует ли Малхоленд за девицей? Но полицейский остался у входа. На мгновение оба силуэта слились, потом Дорис исчезла, а Малхоленд вернулся и сел в машину. Какое-то время ехал по Тейлор-стрит, а у первого перекрестка свернул.
— Подождем минут пять — вдруг вернется! — прошептала Барбара. — И запомните: вам ни в коем случае нельзя ее пугать больше, чем необходимо. Если Дорис перепугается, начнет кричать. Я высажу вас у входа, а сама останусь рядом, через дом-другой.
Выждали несколько минут. Вокруг спокойно и тихо. Пора отправляться, пока решимость совсем не покинула меня. Тихо открыл дверцу и выскользнул из машины.
— Желаю удачи! — услышал вслед голос Барбары.
Преодолел тротуар и прижался к стене дома у входной двери. Та, разумеется, была заперта и открывалась автоматически по сигналу изнутри. Наугад нажал сразу на несколько кнопок и стал ждать; мускулы вмиг словно бы одеревенели. Наконец дверь, скрипя, открылась. Тихо прикрыл ее за собой и бегом помчался вверх по лестнице, застеленной на несколько пролетов старой, потертой ковровой дорожкой.
Быстро сориентировавшись в коридоре второго этажа, отыскал дверь Дорис — слева, вторая по счету. Резко надавил на кнопку звонка и крепко взялся за ручку. Какое-то время по ту сторону стояла тишина. Мне в голову пришло, что если вдруг дверь у нее снабжена цепочкой, то я пропал.
— Кто там? — спросила Дорис.
Я пробормотал что-то невнятное, рассчитывая на ее любопытство. Ручка медленно повернулась.
Увидя меня, Дорис икнула и в ужасе открыла рот, собираясь, видимо, закричать. Но я бросился на нее и ладонью накрыл лицо. Ударом ноги захлопнул дверь и потащил девушку в комнату, где рядом со старомодной кроватью стояло вытертое кожаное кресло. На столике горела небольшая лампа под розовым абажуром.
«Пока что везет, вот и шума удалось избежать; но не будет же вести бесконечно!» Меня одолевали сомнения.
Комнатка Дорис, очень маленькая, оказалась настолько нашпигована мебелью, что заниматься борьбой здесь нам просто было негде. Я мягко усадил Дорис в кресло, продолжая зажимать ей рот ладонью. Желая облегчить ее участь, пообещал:
— Не бойтесь, плохого ничего не сделаю. Утихомирьтесь — и тут же будете отпущены.
Дорис перестала сопротивляться и дрыгать ногами. Выбеленные перекисью волосы упали ей на лицо, а карие глаза, обычно тусклые и невыразительные, сверкали страхом и злобой.
— Что вы собираетесь со мной делать?
— Задать несколько вопросов, только и всего. Но на сей раз жду точных и правдивых ответов, не то шею сверну! Из-за тебя, дрянь, я попал в жуткое положение, так что давай помогай выкручиваться! Что за мужчина ходил к Фрэнс, когда ты у нее работала?
— Не знаю!
— Сама же говорила, что кто-то ходил?!
Она старательно прятала от меня глаза.
— Я, наверное, просто ошиблась.
— Ничего ты не ошиблась, давай-ка выкладывай все начистоту! Только тебе одной удалось вызнать про него, так что не стесняйся, говори! Ты видела его?
— Нет.
— Ты заходила на квартиру Фрэнс?
— Только раз или два. Вместе с ней.
— А мужской одежды там не заметила? Окурки? Трубку?
Дорис отрицательно завертела головой.
— Понятно. Мы тогда с Фрэнс начали встречаться и часто бывали вместе. Все уже считали нас женихом и невестой. Стало быть, если ты и заметила какие-либо следы мужчины у нее на квартире, то решила, что это я. Так?!
— О боже! Ну конечно, так, наверное, и было…
— Хорошо, допустим. Но когда ты мне позвонила и сказала, что у Фрэнс был кто-то еще, кроме Робертса, то не меня же ты имела в виду, так? Может быть, узнала, что у нее ночевал какой-то мужчина, когда меня не было в городе или когда я наверняка сидел у себя дома, а? Припомни, пожалуйста!
Дорис заколебалась.
— Послушайте… Наверное, я ошибаюсь, но…
— Нет, ты не ошибаешься. Ты абсолютно права, и скажу тебе почему. Я ведь все знаю! Твой парень, как его, Делеван, он же был сильный, здоровый лоб! Настоящий мужчина!
— Ничего я об этом деле не знаю!..
— ….Достаточно сильный, чтобы какая-то бабенка в пятьдесят пять килограммов веса могла его прикончить, а затем затащить в машину и выбросить на помойку. Ты не находишь?
— Я же сказала, что ничего не знаю.
— Возможно. Но держу пари, тебе наверняка известно, куда он в тот вечер собирался пойти, не так ли?
Взгляд ее устремился на дверь, потом обежал всю комнату, словно в поисках выхода.
— Я… Я его в тот вечер даже не видела! Справьтесь в полиции, если хотите, или спросите его мать…
Разбросанные части мозаики-головоломки складывались теперь в ясную картинку. Звено, которого мне так недоставало, наконец нашлось. Все встало на свои места. Я презрительно усмехнулся.
— О'кэй, я тебе верю! Ты ему дважды звонила. Так?
— Да. Он мне назначил свидание. Обещал встретиться после закрытия магазина, но не пришел, обманул!
— Значит, твоего дружка убили именно в тот вечер, когда он не пришел на свидание?
— Что вы хотите сказать?
— Видишь ли, дело в том, что у меня тоже намечалось свидание, с Фрэнс. Помнишь?
— Нет. Чего ради я должна помнить о чьих-то свиданиях?
Дорис пыталась храбриться, но по-прежнему избегала моего взгляда.
— Нет, ты прекрасно помнишь. Тогда, в пятницу, после обеда, ты сидела в магазине. А я зашел и пригласил Фрэнс на бал в субботу вечером в Кантри-клуб в Разерфорде.
— Может, так оно и было. Откуда мне знать?
— Ты говорила Делевану, что нас с Фрэнс в субботу вечером не будет дома?
— Столько времени прошло! Я не помню…
— Ты ему об этом говорила?
— Не помню! Разве я записываю все, что говорю?!
— А я утверждаю: ты ему об этом сказала!
— Утверждайте, что хотите! Вы только и думаете, что о своей бесценной персоне да собственных свиданиях! А мне-то до вас какое дело? Даже если бы и помнила, какое это имеет значение?
— Не знаю, — ответил я. — На сей вопрос тебе скорее смог бы ответить Скэнлон. Однако займемся делами посерьезней. Когда в субботу вечером в день убийства Делевана я зашел предупредить Фрэнс, что вынужден срочно уехать и мы не сможем сходить на бал, ты тоже еще сидела в магазине, не так ли? Ты утверждаешь, что в тот вечер не виделась с Делеваном. И сама же минуту назад сказала о попытке дважды до него дозвониться. Стало быть, тебе срочно требовалось сообщить ему нечто важное. Чрезвычайно важное! Так что же?
Дорис не отвечала.
— Тебе не удалось связаться с Делеваном, — продолжал я. — Значит, он не знал, что в субботу вечером Фрэнс вместо того, чтобы отправиться со мной на бал, осталась дома. А на следующее утро его нашли на городской свалке с расколотой башкой. Ты знала, что он намеревался в тот вечер пошарить в магазине?
— Джуниор не хотел совсем…
— Ты утверждаешь, будто Джуниор не хотел! Да он уже отсидел срок за кражу со взломом! Но на сей раз у него нашлась верная подруга, которая обеспечила его ключом от магазина! Или твой дружок опять воспользовался фомкой?
По выражению ее лица все стало понятно, но Дорис еще пыталась отпираться.
— Просто не знаю, о чем вы? Выдумки какие-то…
— Фрэнс не могла прикончить твоего сообщника, вот почему ты и решила, что Фрэнс проводила вечер с каким-то мужчиной! Ты знаешь, кто он?!
— Нет! И вы все равно ничего не сможете доказать! Сплошные выдумки! Никакая я не сообщница! — истошно завопила Дорис. В мгновение ока она вдруг вскочила, захлопнула за собою дверь ванной и защелкнула ее на задвижку.
Мне ничего не оставалось, как броситься вон из комнаты. В коридоре еще стояла предутренняя дремота. Но когда я скатился по лестнице на первый этаж, удача изменила. Какой-то мужчина выскочил в вестибюль, другой высунул голову в коридор. Они, конечно, тут же меня узнали и заголосили как оглашенные. Задержать, впрочем, не пытались, им я представлялся опасным психом, который прикончил уже двоих и запросто мог перерезать горло еще полдюжине. Тот, что оказался в вестибюле, даже отступил в сторону, открывая дорогу. Но я тоже подался влево, чтобы не столкнуться с ним, и врезался в беднягу, словно пушечное ядро. Мы оба свалились на мраморный пол.
Захлопали двери, послышались голоса, и какая-то баба стала визжать, словно сирена при налете бомбардировщиков:
— Полиция! Зовите полицию! На помощь!
В тот самый момент, когда мне удалось наконец выпутаться из чужого халата и вскочить на ноги, сзади набросился какой-то тип посмелей и попытался заломить руки за спину. Пришлось ему врезать, тот упал. Я с размаху наскочил на дверь, забыв, что та открывается вовнутрь, и двинул ее плечом. Стекло разлетелось на куски, осколки с жалобным звоном усеяли пол вестибюля. Дернув дверь на себя, наконец скатился по ступеням вниз. Когда бегом пересекал мостовую, то заметил слева от себя, довольно далеко, машину Барбары, трогающуюся с места. Я сделал ей отчаянный знак рукой, мол, уезжай прочь, и бросился к Вестбюри-стрит. Минуту спустя, обернувшись, через плечо заметил, что автомобиль следует за мной и намерен свернуть на Вестбюри-стрит. Я нырнул в кусты живой изгороди и лег на землю. Машина проехала мимо. Моля небо о том, чтобы Барбара успела покинуть квартал до прибытия полиции, стал потихоньку прикидывать свои шансы на спасение. У перекрестка машина свернула направо. На улице перед зданием, откуда меня только что вынесло, уже собралась толпа. Кругом кричали, там и сям стали вспыхивать окна соседних домов, кто-то бился в истерике, но с места толпа не двигалась.
Я вскочил, бегом пересек двор, куда меня занесла нелегкая. На пути возникла невысокая кирпичная стена. Перелез через нее и помчался по какому-то пустырю, потом очутился на соседней улице. Поблизости уже не было ни души. Но вдали выли сирены полицейских машин. Первая из них пересекла Тейлор-стрит. Я устремился в сторону центральной улицы.
О возвращении назад, в контору, не могло быть речи, даже если бы это вдруг и удалось осуществить. Полицейские, конечно, перевернут там все вверх дном. Но буквально в двух шагах — квартира Робертса, надо лишь добраться до конца переулка, пересечь одну улицу и успеть завернуть за угол.
…Дверь слева вела на лестницу, выходившую на второй этаж, правая — через кухню — позволяла попасть в квартиру Робертса. Отдышавшись немного, я вскочил на ноги и бросился вперед, выставив плечо. С третьего удара дверная щеколда поддалась, и дверь с грохотом распахнулась. Вбежав вовнутрь, закрылся, чиркнул зажигалкой. Только тут заметил, что вся рука в крови, и та вовсю капает на линолеум. Кровь сочилась из глубокого пореза на тыльной стороне левого запястья.
«Значит, поранился еще у Дорис, — лихорадочно забегала мысль. — А, спасаясь бегством, оставил за собой кровавый след, который любой мальчишка обнаружит без труда. Влип. Укрыться больше негде…»
Ощупью я направился в ванную комнату. Окон в ней, конечно, не имелось, следовательно, можно без опасений зажечь свет. Промыл пораненную руку. Порез начало сильно щипать. В пылу схватки с истеричной дурой я даже не почувствовал боли. В настенной аптечке нашелся бинт, так что с перевязкой все обошлось без хлопот. Однако кровь тут же промочила повязку и вновь стала капать на пол. Пришлось туго перевязать кисть полотенцем.
В квартире покойного тускло блестели стекла двух окон. Одно из них, в жилой комнате, выходило на Монтроз-стрит, другое, на кухне, — в переулок. Заперев дверь в кухню, я снял с постели в жилой комнате одеяло и завесил им окно. Зажег верхний свет. Чтобы обыскать все помещение, много времени не понадобилось. У стены, рядом с дверью, ведущей в торговый зал, стоял допотопный комод. Напротив — полированный секретер. Параллельно окну в нише располагалась кровать, рядом высился стенной шкаф.
Начать решил с ящиков комода. Тщательно все осмотрев, убедился, что меня опередили. Предшественник постарался аккуратно положить все на место, но действовал весьма непрофессионально.
Если даже и допустить, что у Робертса имелись какие-то материалы, касающиеся личности Фрэнс и ее прошлого, то теперь, без всяких сомнений, искать их здесь совершенно бесполезно. Неведомый тип имел в распоряжении по крайней мере две ночи. И проникнуть в квартиру к Робертсу ему не составляло никакого труда. Ключ можно было забрать у Робертса после убийства. Никто ведь не удосужился сменить замок. Тут припомнилось, что Скэнлон и Эрни разыскивали сведения о ближайших родственниках Робертса. Может быть, они и шарили?
Пришел черед заняться секретером. В нем на самом виду лежало с десяток писем, оставленных после прочтения прямо в конвертах. Два из них, со штемпелем Хьюстона, были, видимо, те самые, помогшие Скэнлону обнаружить адрес брата Робертса. Остальные, написанные от руки на бумаге разных цветов, были от женщин с обратным адресом Гальвестона. Пробежав некоторые из них, я пришел к выводу, что для написания их скорее бы подошла не надушенная бумага, а в лучшем случае асбест, с таким жаром изъяснялись корреспондентки. И все листочки содержали один и тот же страстный призыв: почему, дорогой, ты больше мне не пишешь?! Робертс, судя по письмам, придерживался железного принципа: с глаз долой — из сердца вон. Не рассчитывая обнаружить в амурной переписке покойника каких-либо улик, проливающих свет на причины его убийства, я пробегал глазами абзац-другой и брался за следующее послание. Последнее из писем, с адресом Лос-Анджелеса и датированное ноябрем прошлого года, я поначалу даже вовсе отбросил. Но вдруг внимание привлекло в последней строке слово «вырезки»…
Вырезки?
Пришлось прочитать письмо с самого начала.
Отбросив письмо, я принялся лихорадочно перерывать весь секретер. Никаких вырезок, разумеется, не обнаружилось, равно как и других писем со штампом Лос-Анджелеса. Пришлось вновь приняться за комод. На этот раз тщательно просмотрел каждую рубашку, каждую пару носков, все бумаги. Ничего! Сорвав с кровати простыни, подверг изучению матрас. Обшарил карманы всех костюмов в стенном шкафу, прощупал швы. И пришел в уныние, убедившись, что улики, которые искал, когда-то действительно находились в этой квартире. Может быть, даже вчера. Не исключено, впрочем, что они и сейчас еще здесь. Но где?
Я продолжал безнадежные поиски. Исследовал стенки всех чемоданов, прощупал подкладку, содрал пленку со шкафа, отогнул ленты на шляпах, отодвинул от стены комод и секретер, перевернул кресла и проверил подушки, сунул нос в сливной бачок, пошарил под ванной. Затем просмотрел стволы двух охотничьих ружей и порылся в резиновых сапогах. Наконец, проверил, не поднимался ли линолеум пола кухни. Ничего. Если у Робертса имелись какие-либо вырезки из газет, касающиеся Фрэнс, значит, их взял Джордж.
Вернувшись в жилую комнату, в изнеможении бросился на кровать. Поиски заняли у меня почти два часа, было уже половина шестого. По Монтроз-стрит опять пронеслась автомашина и, повернув на Клебурн-стрит, взвизгнула тормозами. Я вообразил, как полицейские прочесывают весь город, просвечивают фарами и фонарями подъезды, скверы, перекрывают все ходы и выходы.
Приподняв голову, я уставился в потолок. Прямо надо мной на следующем этаже размещалась контора Джорджа. Протянув руку к телефону на секретере, набрал номер и слушал, как наверху раздаются телефонные звонки. Пожав плечами, положил трубку на место. Потом позвонил Барбаре. Пожалуй, стоит напомнить о себе. Она наверняка уже вернулась домой. Моя хранительница отозвалась немедленно:
— Да?
— Это я.
— Ох! Слава богу! Чуть с ума не сошла от страха! Где вы находитесь?
— У Робертса на кровати. Послушайте… Полиция должна обнаружить мой чемодан в конторе. Строго придерживайтесь версии: вы абсолютно ничего не знали о моем возвращении в Карфаген.
— Оставим это, — перебила Барбара. — Что вы узнали у Дорис?
Вкратце я обрисовал ей ситуацию. И заключил:
— Значит, истеричка не хочет признаться, но ей известно, что Делеван в тот вечер собирался ограбить магазин. Ей не удалось с ним увидеться или связаться по телефону и предупредить, что у меня изменились планы и Фрэнс остается дома. А парень по-прежнему думал, что квартира и магазин пусты и субботняя выручка полностью в его распоряжении. Только ему не повезло: дома их оказалось двое, и вторым, я теперь в этом ни минуты не сомневаюсь, был мой дружище Джордж. Только что проверил: из квартиры Робертса прекрасно слышно, как звонит телефон в конторе Клемена. Трудно лучше устроиться с любовницей в таком маленьком городке, как наш, да еще женатому человеку! Мне кажется, ему частенько приходилось допоздна задерживаться на работе…
— Да, причем обычно он оставался один. Мне доводилось замечать, когда, допустим, возвращалась вечерами из кино, что свет в окнах его кабинета еще горел. И адвокат никогда не просил меня задержаться поработать вместе с ним. Я считала, он упорно трудится над речами по делам своих подзащитных.
— Прекрасно устроился, мерзавец! Если кому-либо в голову пришло бы вдруг его проверить и позвонить — женушке Флерель, например, — ему достаточно было через кухню выйти на лестницу, подняться наверх и снять трубку. Конгениально! Но, видимо, в тот вечер, когда их застал Делеван, Джордж потерял голову. Не думаю, что ему хотелось прикончить парня. Просто его застигли врасплох, и он чересчур сильно ударил воришку чем пришлось. Остальное — дело техники. Убрать труп из помещения труда не представляло. Подогнали машину со стороны переулка к задней двери, только и всего. Нет сомнений: Джордж не развода боялся и не просто скандала…
— А бедняга Робертс об этом мог и не знать, — предположила Барбара.
Я усмехнулся. Невозможно испытывать жалость к шантажисту, и все же Робертс вызывал непонятное чувство жалости. У него был прекрасно отлаженный рэкет, он безо всяких хлопот и забот регулярно тянул с Фрэнс понемногу деньжат. А тут, очевидно, вознамерился сорвать крупный куш за убийство Делевана, не подозревая, чьих рук это дело. Стал угрожать Фрэнс.
— Просто чудо, что Робертс продержался так долго. Делеван — вот истинная причина его гибели. Точнее, его полная неосведомленность об отношениях между Джорджем и Фрэнс.
Но интересно, чем ее шантажировал Робертс до убийства Делевана. Видно, Фрэнс совершила нечто противозаконное еще до переезда в Карфаген.
— Как вы думаете, откуда Робертсу об этом стало известно?
Я рассказал Барбаре о письме девицы из Лос-Анджелеса, в котором шла речь о газетных вырезках.
— Квартиру всю обшарил, каждый сантиметр. Никаких вырезок нет. Не исключено, что Робертс хранил их где-то в другом месте. Или же Джорджу удалось найти их раньше меня. Кстати, а ведь газетные вырезки могли подтверждать только то, что Робертсу уже было известно. И вот тут маленькая несообразность. Фрэнс приехала из Флориды, Робертс — из Техаса, а вырезки делались из калифорнийских газет в другом конце Америки. Полагаю, что какой-нибудь сыщик в Хьюстоне или в Майами мог бы обнаружить что-нибудь полезное для нас, да только сейчас не до этого. Мы по-прежнему ужасно далеки от цели. А потому примите мою самую искреннюю благодарность за помощь и поддержку. И поставим точку. Не вижу больше смысла сопротивляться.
— Но почему бы вам не рассказать Скэнлону все, что нам стало известно?
— Я не в состоянии ничего доказать. Все ведь сплошь наши с вами домыслы. Кроме того, чего ради Джордж убил Фрэнс? Мы не обнаружили никакого мотива преступления.
— Мотив? Он ее просто ненавидел!
— Возможно, но где доказательства? К тому же Джордж отлично сведущ в юриспруденции и слишком хитер, чтобы где-то подставиться.
— Ну, промах им допущен, и нам об этом известно. Я имею в виду убийство Робертса — дробь ведь оказалась другого калибра.
— Совсем незначительный промах. Попробуйте на его основе инкриминировать Джорджу умышленное убийство. Фантастика! К тому же с минуты на минуту полиция будет здесь.
— Им никогда в голову не придет искать вас у Робертса!
Пришлось рассказать о кровавых следах.
— Как только рассветет, они обнаружат капли крови на асфальте и наверняка догадаются, где искать «психа».
— Может быть, мне заехать за вами? Уверена, сумею сделать все незаметно.
— Выбросьте из головы эту мысль! Они уже оцепили город, не исключено, что на дорогах устроены заставы и проверяется каждый путник. Прорваться нереально. Еще раз спасибо, Барбара, за все.
Я повесил трубку, не дав ей возразить мне что-либо. Затем тяжело опустился на кровать и тупо уставился на окровавленное полотенце на руке. Под окном послышались шаги, потом по улице пронеслась автомашина. Где-то раздался громкий крик. Порылся в карманах в поисках сигареты. Обнаружил лишь пустую пачку. Скомкав, зашвырнул ее в угол. Черт побери, даже сигареты — недолгое счастье Джона Варрена — и те кончились!
Зазвенел телефон. Машинально снял трубку.
— Послушайте, Джон! — Голос Барбары прерывался от волнения. — Я только что сообщила им, где вы находитесь.
— Прекрасная идея! Мне она как-то не пришла в голову. Теперь вы полностью вне подозрений.
— Идите вы знаете куда! Рано сдаваться и самому лезть на электрический стул! Всегда успеется. Просто в голову пришла неплохая идея. Вы еще в состоянии соображать?
— Допустим. Так что?
— Они вас все равно бы скоро нашли, так что терять нам нечего. Но можно сделать ход конем…
— Валяйте!
— О, не подумайте, пожалуйста, только, что гарантия стопроцентная. Но шанс есть. Чем черт не шутит, а? Рискнем?
— Рискнем.
— Отлично. Теперь слушайте внимательно. Расскажите Скэнлону обо всем, что удалось узнать про Делевана. Но ни слова относительно Джорджа! Пусть адвокат будет пока вне подозрений. Скажем так: замешан еще какой-то человек, он и есть убийца, но кто это — у вас нет ни малейшего понятия и никаких подозрений. Вы потребуете, чтобы Клемен стал вашим защитником на суде и присутствовал на всех допросах. Вы поняли меня?
— О'кэй!
Я совершенно не представлял, что там еще придумала мой любитель-детектив, но не согласиться с ней не мог: терять-то было нечего.
— Желаю удачи! — необычайно нежно сказала Барбара и повесила трубку.
Прошло минут пять. Я сидел и ждал полицейской сирены. Их подъедет не меньше роты, они окружат здание, ослепят фарами все входы и выходы и прикажут в мегафон выходить с поднятыми руками. Я выйду, и у кого-нибудь дрогнет палец…
Снова зазвонил телефон.
— Алло?
— Мистер Варрен, говорит Барбара Райан. Выслушайте меня, пожалуйста, это очень важно. Я звоню вам из конторы шерифа, прошу не вешать трубку, пока не кончу говорить.
Брови у меня полезли к затылку. Что еще за штучки? Какая идея взбрела ей в голову? Открыл было рот, собираясь перебить ее, но девчонка трещала как пулемет, не давая мне и слова сказать:
— Так надо, мистер Варрен, у вас нет другого выхода. Я сообщила шерифу, где вы находитесь. И прошу, обещайте мне не предпринимать ничего безрассудного. Я постараюсь вам помочь, если вы будете меня слушаться.
Тут меня озарило. Скэнлон, разумеется, подслушивал по параллельному телефону, поэтому-то Барбара и торопилась высказаться до конца, прежде чем я ляпнул бы что-нибудь не то.
— Вы должны сдаться без всяких условий, — продолжала Барбара скороговоркой. — Вся эта история может уладиться, если вы будете вести себя разумно. Мы призовем на помощь адвокатов и детективов. Вас не бросят одного в беде. Но если станете безрассудно сопротивляться, вас убьют. Тогда не останется ни одного шанса. Мистер Скэнлон сейчас направит к вам своих людей, но я его попросила позволить мне прежде договориться с вами и убедить сдаться. Прошу вас не оказывать полиции сопротивления. Обещайте мне это!
Очень хотелось бы знать, каким образом я смогу оказать сопротивление полиции, даже если бы подобная, откровенно дурацкая мысль и впрямь пришла мне в голову. Но тут же вспомнил, что рядом, за дверью, магазин спортивных и охотничьих принадлежностей. Там на полках на несколько тысяч долларов ружей и патронов. Будучи уверен в моем сумасшествии, шериф, конечно, отнюдь не в восторге сейчас от мысли, что ему придется направить своих людей брать штурмом дом, обороняемый хорошо вооруженным маньяком. Понятно, Скэнлон с радостью согласился на предложение Барбары помочь ему уговорить меня сдаться и избежать кровопролития. Само собой разумеется, взамен Барбара попросила его отнестись ко мне с максимально допустимым участием. Черт побери, я должен был ей в этом подыграть, хотя бы ради того, что она делала для меня.
— А какой шанс остается у меня, когда они схватят меня за шиворот? Банда тупиц, с которыми шериф вынужден иметь дело, они же толком ничего сделать не могут! Где гарантия, что, когда я сдамся, они со страха не прикончат меня, а потом свалят на мою персону все проклятые убийства? Если они до сих пор не могли найти подлинного убийцу… Да куда им! Стадо тупоумных баранов, индюки надутые!
В трубке раздался голос Скэнлона:
— Вы бы лучше послушались своей секретарши, Варрен! Не то нам придется окружить дом и применить слезоточивый газ.
— Мистер Скэнлон! — вмешалась Барбара. — Позвольте мне сказать!
Голос ее зазвучал приглушенно, словно Барбара, прикрыв трубку рукой, говорила с кем-то в комнате. Я слышал, как она уговаривала Скэнлона набраться терпения и не подвергать своих людей риску быть убитыми или ранеными.
Потом Барбара обратилась ко мне, вновь прося сдаться без сопротивления.
— Подождите-ка минутку! — Я вошел в роль. — Не так быстро. Прежде всего, пусть мне гарантируют адвоката. Хватит вешать на Варрена убийства, которые были и есть во всем графстве!
— Адвокат вам гарантируется. Я приглашу любого адвоката, какого вы пожелаете.
— Требую, чтобы пригласили Джорджа Клемена. И немедленно. Я сдамся только в том случае, если при акции будет присутствовать адвокат. Всякие там политические штучки со мной не пройдут!
— Я немедленно вызываю мистера Клемена! Так мы договорились, мистер Варрен?
— Ладно, согласен! Скажите им, что я выйду через главный вход с поднятыми руками.
— Ну, слава богу!
Барбара вложила в последнюю фразу столько пыла и искреннего чувства облегчения, что я чуть не прослезился от умиления. Бросив трубку, почувствовал даже нечто вроде самодовольной гордости за собственную персону: ну, ни дать ни взять знаменитый гангстер!
Сев на кровать, я снял с пораненной руки полотенце. Иначе, чего доброго, полицейские подумают, что в тряпке прячется револьвер. Голова трещала, просто раскалывалась от боли. Откровенно говоря, до меня не доходило, что придумала Барбара, какой нашла выход. Очевидно лишь одно: ей зачем-то нужна помощь и поддержка Скэнлона. Она выдала меня полиции отнюдь не из страха быть заподозренной в предоставлении убежища преступнику.
Полицейские появились спустя минут пять-семь, подогнали к зданию несколько автомашин, окружили дом, уставились автомобильными фарами во все окна и двери и приказали выходить с поднятыми вверх руками.
— Тихо! — прорычал Скэнлон. — Малхоленд! Вышвырни-ка всех вон и запри дверь! И прикажи Симпсону очистить коридор. В этом сумасшедшем доме пора, наконец, навести порядок, работать невозможно!
Окна Дворца правосудия посветлели, начался новый день. Рану мою на руке зашили и забинтовали. Скованный наручниками, я сидел за столом в конторе шерифа. Скэнлон и Говард Брилл, один из его помощников, расположились напротив и не спускали с меня глаз. Малхоленд и еще один тип сдерживали разъяренную толпу, которая напирала на двери кабинета.
Лицо Скэнлона, серое, изможденное, с покрасневшими глазами, подсказывало, что поспать ему так и не довелось. Очевидно, и моя физиономия выглядела не лучше.
Малхоленд вытолкал всех в коридор, запер дверь и подошел к нам. Пристально посмотрел на меня, покачал головой и уселся за стол по соседству.
Скэнлон что-то сказал.
— Чего еще? — вырвалось у меня.
— Не хотите ли сделать какое-либо заявление? — повторил шериф.
— Да, хочу. Целых три. Во-первых, я не убивал свою жену. Во-вторых, я не убивал Робертса. И, в-третьих, я требую присутствия своего адвоката Джорджа Клемена.
— Ну вот опять все сначала! — завопил Малхоленд.
Скэнлон вытащил из кармана сигару, привычно откусил кончик; глаза его смотрели бесстрастно, холодно, словно объектив фотоаппарата. Мы были с ним старые друзья, но он находился при исполнении служебных обязанностей, ему за это платили, и шериф честно отрабатывал свое содержание.
— Клемен уже выехал, — произнес наконец Скэнлон.
«Чего уж там, — подумал я. — Этот не задержится! На сей раз ему ведь не понадобится никуда заезжать».
Тут же у двери раздался приглушенный шум голосов, и вошел Клемен, изящным движением оправляя пиджак. Я встал, и мы пожали друг другу руки, неловко, правда, мешали наручники. Барбара велела мне ломать комедию, и я ее ломал.
— Ужасно расстроен, Джон! — начал Клемен таким тоном, каким говорят обычно ветеринары, когда речь идет о перебитой собачьей лапе. — Эта история, конечно, сплошное недоразумение, и скоро все разъяснится. Как адвокат, не могу, само собой разумеется, вмешиваться никоим образом в расследование, но я с вами, и вы можете полностью на меня рассчитывать.
— Прекрасно! Всегда знал, что смогу на вас положиться. Уверен, что и вы разделяете мое мнение. Есть лишь один-единственный способ распутать эту историю: надо установить, кто убил Робертса, Фрэнс и почему. У меня есть подозрения, и если полиция постарается хоть немного помочь нам, то мы…
— Хватит, Варрен! — холодно перебил мои словоизлияния Скэнлон. — Вы здесь не затем, чтобы произносить пылкие речи. Вы задержаны по подозрению в убийстве, и я должен предупредить, что все сказанное вами может быть обращено против вас. Намерены ли вы сделать какое-либо заявление?
— Я его уже сделал. Не имею ничего общего со всеми убийствами. Если бы вы допросили Дорис Бентли…
— Оставьте Дорис Бентли в покое!
— Намерены вы или нет внести ясность в расследуемое преступление?
— Бросьте, Варрен! Или желаете заработать еще и обвинение в попытке изнасилования? Дорис Бентли не предъявила нам жалоб, но на вашем месте я не стал бы искушать судьбу.
— Мисс сообщила, зачем я с ней встретился?
— Да. Заявила, что вы пытались ее изнасиловать.
— И все?
— Видите ли, она, без сомнения, считала, что этого достаточно. Вы ворвались в квартиру в три часа ночи и стали сдирать с нее одежду. Надо полагать, что если вы скажете, будто заявились туда лишь затем, чтобы узнать рецепт приготовления рагу из баранины, то это будет звучать малоубедительно.
Джордж уселся за стол и спокойно положил руки перед собой. Я бросил на него взгляд и опять обратился к Скэнлону:
— Настаиваю, чтобы девушка была вызвана сюда. Именно она сможет вам сообщить, где, как и почему был убит Джуниор Делеван.
Скэнлон прищурил глаза.
— Что еще за выдумки?!
На лице Джорджа не дрогнул ни один мускул. Он лишь с любопытством взглянул на меня, словно спрашивал самого себя, с какой стати я вдруг вспомнил о столь давнем и полузабытом деле.
— К тому же Дорис Бентли, — спокойно продолжил я, — именно та особа, которая звонила вам в четверг вечером, чтобы сказать, будто Варрен, то бишь ваш покорный слуга, убил Робертса, поскольку тот имел интимную связь с Фрэнс.
— Откуда вам это известно? — рявкнул Скэнлон.
— Она мне тоже звонила.
— До возвращения вашей жены?
— Вот именно.
Дело сдвинулось с мертвой точки. Не поворачивая головы, Скэнлон сказал Малхоленду:
— Немедленно доставьте мне девушку!
Тон его приказа исключал всякие возражения. Малхоленд вскочил и чуть ли не бегом бросился к двери. Я обернулся к Джорджу:
— Понимаю, метр, что усложняю вашу задачу, но так надо!
— Разумеется, если Дорис подтвердит свои слова, сказанные ею по телефону, то сторона обвинения извлечет из этого максимум пользы: станет возможным утверждать, что имелась бесспорная причина для убийства, которое и осуществлено с заранее обдуманным намерением.
— Но так как ваш покорный слуга не убивал Фрэнс, — продолжил я, — это ничего, по сути дела, не меняет.
Все посмотрели на меня с жалостью. Кроме Джорджа. Тот достал сигарету из серебряного портсигара, задумчиво взглянул на нее.
Молча мы принялись ожидать. Я спрашивал себя, удастся ли сейчас вытянуть признание из Дорис? Если вздорная провокаторша будет стоять на своем, налицо тупик. Ее утверждения против моих — и только. Может быть, Скэнлон сумеет как-то помочь? Шериф достаточно опытный сыщик и не упустит возможности пролить свет на нераскрытое убийство.
Спустя несколько минут в коридоре раздался шум, и они вошли в зал. Девушка не успела наложить косметику. Малхоленд наверняка не разрешил ей терять время. Заметно, что Дорис изрядно трусит. Бросив взгляд на меня, сразу же отвернулась.
— Я не собираюсь подавать жалобу, — сказала Дорис угрюмо. — Он же псих.
— Мы вас не за этим вызывали, — произнес Скэнлон. — Скажите, вы звонили в полицию в четверг вечером? И заявили, что Фрэнс Варрен навещала Дана Робертса у него дома?
Какое-то мгновение я полагал, что та станет отрицать. Дорис посмотрела на меня с укоризной.
— Что, он меня в этом обвиняет?
— Не имеет значения.
— Ну и что? Я сказала правду.
— Конечно, конечно! Вы также звонили мистеру Варрену и сообщили ему то же самое, так?
— Да.
Отрицать не имело смысла, она ничем не рисковала.
— Вы сначала позвонили нам или мистеру Варрену?
— Ему.
— Во сколько, не помните?
— Что-то между десятью и одиннадцатью вечера. А минут через двадцать — вам.
Скэнлон кивнул головой.
— Готовы ли вы подтвердить свои слова под присягой?
— А что, надо?
— Вероятно. Если говорите правду, то это ведь для вас не составит труда?
— Н-нет… Нет, я полагаю. Ведь так и было, я говорю правду!
— Ну и прекрасно!
С минуту Скэнлон молча разглядывал девушку, как будто собираясь с мыслями. Затем спросил:
— Когда звонили мистеру Варрену, вы назвали ему свое имя?
— Нет, — ответила Дорис.
— Понятно. Тогда откуда же он узнал, что говорили именно вы?
— Думаю, по голосу.
— Возможно. А вот когда мистер Варрен ворвался к вам в комнату прошлой ночью, он по этому поводу ничего не говорил? Только пытался изнасиловать?
Дорис заколебалась. По части вранья девица не отличалась большим воображением.
— Ага, он стал меня раздевать.
— А может, хотел убить? Знаете, вашего свидетельства достаточно, чтобы обвинить его в преднамеренном убийстве.
Дорис явно ободрилась.
— Конечно! Конечно, хотел убить! Он же сумасшедший!
— Ну, это еще надо доказать. Вы лучше скажите, как долго мистер пробыл в вашей комнате, когда пытался вас убить?
— Наверное, минут пять. Может, больше.
— И вам подобное расточительство не кажется странным? Чего ради он вдруг стал тратить столько времени?
Тут мисс поняла, что допустила промашку.
— Ух! Я не знаю. Может быть, меньше пяти минут. Не помню уже!
— Хм… Пусть меньше. Скажем, три минуты?
— Да. Наверное. Около трех минут.
— Понятно. Но мне кажется, даже три минуты — слишком много. Зачем убийце тратить время на какую-то болтовню да расспросы, если он пришел лишь с одной целью — прикончить опасную свидетельницу? Да еще в доме, где много соседей рядом, за стеной? Явись мистер Варрен с целью убить, он сделал бы это немедленно, вы не успели бы закричать и позвать на помощь. Кстати, почему вы немедленно не позвали на помощь? Подождите, подождите-ка. Когда его увидели, вы еще не догадывались, что он намерен вас убить. Думали, наверно, что хочет вас изнасиловать.
— Уф!.. Да… Вот именно.
— Почему? Он ведь до вас еще не дотрагивался!
— Ага… Я не знаю, чего ему надо было от меня.
— А почему не спросили его? О чем же вы с ним беседовали? Надо думать, не о новинках кино и не о погоде, а? Так о чем с вами говорил мистер Варрен?
— Да так, о всякой всячине! Выдумки сплошные, чепуха! Совсем спятил, форменный псих. А потом я очень испугалась, ничего не помню.
— А что за выдумки? Постарайтесь припомнить. Ну, слово, другое. О Джуниоре Делеване он с вами говорил?
Дорис попыталась спрятать глаза. Взгляд ее заметался по стене, словно у пойманного зверька. Она искала выхода. И молчала. Я посмотрел на Джорджа. Тот давно уже уяснил себе оборот, который принял допрос Скэнлона, но физиономия его не выражала ничего, кроме профессионального любопытства и самого доброго участия.
— Так как? Шла речь о Джуниоре Делеване? — повторил Скэнлон свой вопрос.
— Вот привязались…
— Ну!
— Как сказать… В общем, да.
— Почему?
— Уф! Ну откуда мне знать почему? — завизжала Дорис.
Сигара Скэнлона потухла. Он вынул ее изо рта и задумчиво уставился на обмусоленный конец.
— В нашем деле, Дорис, я имею в виду полицию, много всякого случается! Как вы объясните мне, что некий мужчина врывается в комнату симпатичной девушки в три часа ночи, срывает с нее одежду, и все лишь затем, чтобы побеседовать о покойном Джуниоре Делеване?
Внезапно Скэнлон стукнул кулаком по столу и закричал:
— Говори быстро, что у тебя спрашивал Варрен по поводу Делевана?
Этого оказалось достаточно. Дорис сникла, словно воздушный шарик, который проткнули иголкой. И чуть ли не слово в слово изложила шерифу содержание нашей ночной беседы.
— А Джуниор спрашивал у тебя, какой была обычно сумма недельной выручки?
Дорис рыдала в три ручья.
— Да, может быть… Не помню, ведь так давно…
— Ключ от магазина у него имелся?
— Нет, — замотала головой девушка. — Я… Я не уверена, не знаю.
— А у тебя он был?
— Нет. Точно нет. Миссис Варрен ведь там жила, она всегда и открывала магазин.
— Каким же образом Делеван раздобыл ключ?
— Нет… У него не было никакого ключа!
— А я считаю, был. Видимо, есть причина, коль ты раньше не сообщила обо всем в полицию. И ты явно подозреваешь, что Делевана убили в магазине. Ты и сама, конечно, замешана в этом деле, у меня, во всяком случае, нет ни малейшего сомнения. Придется, видимо, взять тебя под стражу. Или вы вместе замыслили кражу, или же ты о ней знала заранее. Откуда у него взялся ключ? Ты украла его у своей хозяйки, признавайся!
— Нет! Я ничего не крала!
— А у Делевана случалась такая возможность — подержать в руках ключи от магазина?
Дорис колебалась, страх полностью овладел ею, и она как-то пыталась его одолеть.
— А мне… Что мне за это будет?
— Ничего не могу обещать. Может быть, и ничего, если ты скажешь всю правду.
— Хорошо. Но я тут ни при чем.
— Слушаю.
— Все случилось, когда миссис куда-то выходила, я не знаю куда, а ключи оставила на прилавке около кассы. Джуниор был в магазине, мы с ним беседовали. А тут вошла какая-то дама. Я занялась ею, а потом увидела, что Джуниор разжевал жевательную резинку и сделал оттиск ключей.
— Когда это произошло? — спросил Скэнлон.
— Недели за две до того… До его убийства.
— И ты ей ничего не сказала? Я имею в виду Фрэнс Киннан.
Дорис вновь зарыдала.
— Я боялась. Джуниор пригрозил, что убьет меня, если проболтаюсь!
Скэнлон устало махнул рукой.
— Ладно, можешь проваливать!
Дорис не заставила себя долго просить и выскочила вон. Скэнлон разжег сигару и вздохнул.
— Нам никогда не удастся доказать суду ничего в этой истории.
— Совершенно верно! — поддакнул я. — Если только вам не удастся найти того мужчину, который находился в ту ночь в квартире Фрэнс. То есть убийцу. Кстати, имейте в виду, на ту ночь у меня абсолютное алиби. В Карфагене вообще не был, что легко проверить.
Скэнлон раздраженно буркнул:
— Вы-то тут при чем? С вашим делом убийство Делевана никак не связано!
Я стукнул по столу скованными кулаками.
— Черт побери! Связано, да еще как!
— Заткнитесь! — рявкнул Скэнлон. — Надоело слушать всякую чепуху! Вы прикончили Робертса, узнав, что он состоит в интимной связи с вашей женой. И ее стукнули по той же самой причине. А все, что касается домыслов, где и когда был убит Делеван, не имеет к этим двум убийствам никакого отношения! У вас, Варрен, нет ни малейшего шанса выйти сухим из воды! Нечего и пытаться, выкладывайте все начистоту! Ваша правдивость, может быть, послужит смягчающим обстоятельством.
— Правдивость! Тогда слушайте меня внимательно, шериф. Робертс шантажировал Фрэнс. И не из-за Делевана вовсе, а потому, что знал какие-то подробности из ее прошлого, какой-то компрометирующий факт, из-за чего та и сменила фамилию. Если бы удалось установить, кто она на самом деле и что заставило ее переехать в Карфаген…
— А нам это известно, — промолвил Скэнлон.
Я с надеждой взглянул на него.
— Известно? Каким образом?
— Ее опознали по фотографии, которую вы передали Норману. На нее имеется целое досье.
— Крупная растрата?
— Нет, — ответил Скэнлон, качая головой. — Я тоже сначала так подумал, когда узнал про ее увлечение скачками. Однако все оказалось не так просто. Могу сказать со всей авторитетностью, что за четверть века службы в полиции мне с таким не доводилось встречаться! Ее имя — Элен Мэллори, так во всяком случае она называла себя в юности. Со временем количество имен, под которыми мисс выступала, значительно увеличилось.
Я взглянул на Джорджа. Его физиономия выражала лишь умеренное любопытство воспитанного человека. Может быть, мы с Барбарой просто-напросто ошиблись? Возвели поклеп на невинного человека?
— Судя по всему, она лет семь назад была объявлена в розыск под различными именами штатами Невада и Калифорния по обвинению в контрабанде, уклонении от налогов, неумышленном убийстве, двоемужестве, неявке в суд, причинении увечья в автомобильной катастрофе с последующим бегством и многом другом, всего не перечислишь! Но чертовка ловко умела прятать концы в воду!
Наконец-то в руки попало нечто существенное и осязаемое.
— Двоемужество?
— Да. Судя по всему, с этой женщиной легко возникали всякие неприятности. В досье указано, что родилась от матери ирландки и отца испанца, образование получила в Соединенных Штатах. После окончания школы вышла замуж за тренера школы верховой езды в Калифорнии. Потом ее муж лишился диплома по обвинению в даче допинга скаковой лошади. Впрочем, он заявил, что это сделала его жена. Элен ушла от него и, не дав себе труда оформить развод с прежним мужем, вышла замуж там же, в Калифорнии, за довольно состоятельного торговца автомашинами. Таким он, во всяком случае, был, пока молодая жена не заполучила доступ к его банковскому счету и не принялась за старое — играть на скачках. Состояния нового мужа ей хватило на несколько месяцев. После чего она от него сбежала. Сбила насмерть на шоссе пешехода и, не оказав ему помощь, даже не остановившись, умчалась прочь на новенькой спортивной машине. Фрэнс заметили было на скачках во Флориде, но та опять бесследно исчезла. Это произошло за несколько недель до ее появления в Карфагене.
На мой взгляд, все совпадало. Он подобрал мою женушку во Флориде в самом жалком состоянии и снял ей магазин в нашем городе. И меньше чем через полгода Фрэнс сумела бросить его и очаровать меня, снова выйти замуж, выгодно продав снятый и обеспеченный им товарами магазин, обокрав любовника и благодетеля на шесть тысяч долларов! А что осталось ему? Ужасное сознание того, что доверился авантюристке, лишенной каких бы то ни было моральных устоев и способной в любой момент запрятать его в тюрьму за убийство Джуниора Делевана.
Я в который раз пристально посмотрел на Джорджа. Тот чувствовал себя превосходно. Никто никогда ни в чем не сможет его обвинить. Ни она, ни Робертс уже не смогут свидетельствовать против него.
И все же я решил продолжать борьбу.
— Отлично, Скэнлон. Вот вам и объяснение, почему к ней приставили Поля Денмана. Кто бы ни был его наниматель, он превосходно знал, что полиция ждет, не объявится ли снова Фрэнс где-нибудь на скачках. Вот затем и нанял Денмана. Ну и, конечно, узнал от сыщика, что Фрэнс не удержалась и вновь принялась за старое. А раз так, то ее могли найти буквально с минуты на минуту. Вот почему, едва миссис вернулась домой, он ее и прикончил. Постарался даже уничтожить ее единственную фотографию, ту, что была в спальне, нашу свадебную фотографию. Убийца боялся, что газеты опубликуют ее и все выплывет наружу. Ему было невдомек, что у меня имелась другая.
Скэнлон привычно покачал головой.
— Он не мог ее убить. Никто, кроме вас, Варрен, не знал, что миссис вернулась домой.
Тут распахнулась дверь и дежурный полицейский доложил:
— Господин шериф! Миссис Райан. Говорит, что ей нужно вам что-то сообщить. Вам или мистеру Клемену.
— А по какому поводу? — удивился Скэнлон.
— Говорит, со свидетельскими показаниями!
— Хорошо, впустите ее.
Когда Барбара вошла, у меня буквально перехватило дыхание. Вид у нее был прекрасный, хотя и несколько усталый. Она улыбнулась мне, затем сделала вид, что улыбается всем присутствующим, и подошла к столу.
— Извините, что помешала, мистер Скэнлон, — проворковала Барбара, — но мне кажется, есть одно обстоятельство, которое должно вас заинтересовать.
— Что вы имеете в виду? — буркнул Скэнлон, подозрительно глядя на мою секретаршу.
Барбара слегка повернула голову, обращаясь одновременно к Скэнлону и Клемену.
— Не знаю, можно ли считать серьезной уликой, но мне кажется, нельзя ее оставлять без внимания, вот почему я и решила прийти.
— О любой улике, миссис Райан, — улыбаясь, сказал Джордж, — сколь бы незначительной та не казалась, необходимо сообщить полиции. И защита тоже должна быть в курсе дела, вы не возражаете, шериф?
— Нет, нисколько! — ответил Скэнлон. — Выкладывайте, что там у вас, миссис Райан!
— Дело в том, что я беседовала с этим Денманом. Помните — частный сыщик? Вчера ему звонила, спрашивала, сможет ли он узнать голос Рэндалла, нанимателя, по телефону. Денман ответил, что вряд ли. Вернее, заявил, что не в состоянии различить голос Рэндалла среди прочих и его свидетельство поэтому вряд ли будет иметь какую-либо ценность. Тогда я спросила про конверт, в котором Рэндалл послал ему гонорар. Дэнман ответил, что ничего особенного конверт не представлял. Обычный, из белой бумаги, купленный в каком-нибудь газетном киоске или на почте, а адрес был напечатан на машинке. И только деньги, никакой записки или письма там не было. Тут мне пришло в голову, что можно установить, на какой машинке печатали. Ведь шрифт каждой из них имеет свои особенности.
— Разумеется, — согласился Скэнлон. — Тонкости может определить любая лаборатория криминалистики. Но вряд ли конверт сохранился. Их ведь обычно тут же выкидывают.
— В том-то и дело, что сохранился! — с жаром воскликнула Барбара. Лицо ее разрумянилось от волнения.
— Откуда вам это известно?
— Я же сказала: только что звонила Денману. Прямо домой. Он действительно швырнул конверт в мусорную корзину, но полагает, что уборщица еще не убиралась в конторе, а сам сыщик корзину не вытряхивает до среды! А ведь как раз в среду и пришел конверт с деньгами. Через полчаса Денман будет в конторе, только позавтракает, а потом пошарит у себя в корзине. Я просила его позвонить вам, если он обнаружит вдруг конверт.
— Хорошо. Если конверт найдется, я сам передам его в лабораторию криминалистики.
Скэнлон вынул изо рта погасшую сигару и задумчиво уставился на нее.
— Клянусь всеми святыми, миссис Райан, вы молодец! Хотелось бы только надеяться, что все это не обернется против вас.
— Я так не думаю, — просто сказала Барбара. И вышла. Какое-то время все молчали. Затем Скэнлон раскурил свою сигару и с кривой улыбкой обратился к Клемену:
— Мне кажется, метр, вы это дело проиграете. Если установят, на какой машинке напечатан адрес на конверте и «трещотка» вдруг окажется из конторы Варрена, то, принимая во внимание все факты, которыми мы располагаем… Одним словом, ваше дело труба.
Джордж безразлично пожал плечами.
— Шрифт еще не идентифицирован, так что говорить пока рано.
Я взглянул на часы. Было семь тридцать пять. Как она сказала? Через полчаса он будет в конторе, только позавтракает.
А Джордж даже не дал себе труда взглянуть на часы. Он лишь закурил новую сигарету и внимательно слушал Скэнлона, который возобновил допрос. Стоящий на столе рядом с нами телефон казался мне бомбой замедленного действия, черной и безмолвной. Другой аппарат стоял рядом с Джорджем, прямо под рукой. Он не обращал на него внимания.
Нет, мы все-таки ошиблись. Невозможно иметь такие крепкие нервы. Если же мы не ошиблись, то он вполне мог допустить такой ход с нашей стороны и правильно оценить его, как типичный блеф. Нет, сказал я себе, еще не все потеряно. На его месте я бы в уме отсчитал некоторое время, а затем вышел под каким-нибудь удобным предлогом, элегантно и не вызывая никаких подозрений. Но бог мой, какую надо иметь силу воли и выдержку, чтобы спокойно выжидать это время! Сколько он еще может терпеть?!
Скэнлон о чем-то спросил меня, я даже не расслышал.
— Что?
Он бросил на меня угрюмый взгляд и саркастически промолвил:
— Извините, Варрен, за надоедливые и дурацкие расспросы! Но дело, видите ли, в том, что в этом городе убиты два человека, и люди почему-то разнервничались: хотят знать, кто это сделал.
— Прекрасно. Удовлетворите их любопытство.
— Готовы ли вы сделать заявление?
— Я только тем и занимаюсь с той минуты, как меня сюда притащили, — заявляю, что ни в чем не виноват. Но у вас в голове мои ответы никак не умещаются; в одно ухо влетают, из другого вылетают!
Семь часов тридцать девять минут.
— Долго вы еще будете упрямиться?
— Так долго, пока способен дышать. Я же объяснил, как все произошло.
— Вы были единственным в городе, кто знал, что ваша жена вернулась домой. Как мог убить ее кто-либо другой?
— Фрэнс ему позвонила. В тот момент, когда я вышел из дома с Малхолендом.
— Ну да! И позвала пробить себе голову каминными щипцами. Вот уж поистине железная логика!
Я подробно рассказал шерифу о последней семейной сцене.
— Может быть, по моему поведению Фрэнс — мир ее памяти! — и впрямь решила, что я прикончил Робертса. Увидела у меня в руках зажигалку, о которой говорила Дорис. А это была новая зажигалка. Во всяком случае, Фрэнс решила, что пора сматываться. Но денег-то у нее не было ни цента, где же ей раздобыть их на дорогу? Не у меня же! Вот она и позвонила тому типу.
— Но зачем же ему понадобилось ее убивать, раз миссис все одно уезжала из города? Что она могла ему сделать?
— Мистер Икс не доверял ей. Ведь та была слишком неосторожной. Вы же ознакомились с ее досье. Рано или поздно Фрэнс бы попалась. Но самое важное — мистер ее ненавидел. Вот почему так изуродовал ей лицо. И чтобы в газеты не попало.
Семь часов сорок четыре минуты.
Мои руки, скованные наручниками, безвольно и устало лежали на столе. Настенные часы висели прямо перед глазами: прошло уже девять минут… Нет, десять.
Зазвонил телефон, и звонок его прозвучал словно взрыв бомбы. Если он вдруг не взвоет, не подпрыгнет до потолка, решил я, значит, у него вообще нет нервов. Или же он невиновен. Я опять взглянул на него. Лицо Джорджа выглядело по-прежнему абсолютно спокойным, словно он ничего и не слышал. Ан нет! Слегка повернул голову и смотрит, как Скэнлон снимает трубку.
— Контора шерифа. Скэнлон у телефона.
Все внимательно наблюдали за ним.
— Да, да, знаю, — сказал шериф.
Скосив глаза, я заметил, что Джордж достал из пачки еще одну сигарету. Но тут же, увидев, что предыдущая еще дымится в пепельнице, сунул ее обратно.
— …Но черт побери, дорогая! Я никуда не могу отлучиться. Да, да, прекрасно знаю, что еще не завтракал. И не спал, да, тоже знаю. И мне вовсе не надо об этом напоминать. Нет, я отсюда не двинусь, пока не покончу с делом.
Скэнлон повесил трубку.
Джордж отогнул манжету и посмотрел на часы.
— Кстати, насчет завтрака, шериф. Вы наверное, еще долго намерены терзать Джона?
— С такими темпами, конечно, придется повозиться, — ответил Скэнлон с сокрушенным видом.
Джордж поднялся со стула.
— В таком случае думаю, вы не посетуете, если я добегу до Фуллера, проглочу кусок-другой. Пришел к вам, знаете, тоже на голодный желудок.
Он повернулся в мою сторону.
— Пока что я не могу быть ничем вам полезен, Джон. Минут через двадцать вернусь. Не возражаете?
— Нет. — Что мне оставалось говорить?
— Может быть, попросить у Фуллера принести вам поесть?
— Нет, спасибо. Знаете, не могу даже думать о еде…
Джордж удалился. После того как дверь захлопнулась за ним, наступило общее молчание. Скэнлон и Малхоленд обменялись красноречивыми взглядами. Шериф кивнул головой. Малхоленд вышел, и тут же вошла Барбара. Она, наверное, ждала где-нибудь в соседней комнате. Подойдя к столу, Барбара села рядом со мной.
— Переключите телефон на внутреннюю радиостанцию! — приказал Скэнлон Бриллу.
Тот чуть ли не бегом бросился в личный кабинет шерифа, оставив дверь за собой открытой. Мы втроем — Барбара, шериф и я — остались сидеть на своих местах, уставившись на телефон. Скэнлон пристально посмотрел на Барбару, глаза его блестели жестко, словно острые стекла.
— Никогда не думал, что мне придется идти на такую авантюру. Если бы у меня в душе не горела искра надежды, что вы правы, я бы без лишних фокусов упрятал вас за решетку! Вас, мадам, вас! Вместе с вашим обожаемым Джоном Варреном!
Барбара ничего не ответила. Лишь посмотрела на меня и попыталась улыбнуться. Но у нее ничего не получилось. Прошла минута или две. В воскресное утро в столь ранний час за две-три минуты можно домчаться в любой конец города. Все должно произойти именно за эти несколько минут.
Минута. Еще минута… Я то и дело посматривал на телефон и на Барбару. Она опустила голову, плотно закрыла глаза. Руки ее лежали на столе, пальцы тихонько выстукивали какой-то странный ритм.
Зазвонил телефон. Барбара затаила дыхание. Потом закашлялась, на ощупь вытащила из сумочки платок, прижала к губам.
Скэнлон снял трубку. Послушал, затем поблагодарил телефонистку и сказал Бриллу:
— Уличная кабина на углу Клебурн-стрит и Мэсон.
Барбара закрыла лицо руками, сдерживая рыдания.
Я слышал, как Брилл повторил сказанное шерифом по другому телефону, видимо, патрульной автомашине. Скэнлон продолжал слушать. Брилл вышел из кабинета, схватил трубку параллельного телефона. Мгновение спустя Скэнлон жестом указал мне на наушник и прижал палец к губам. Брилл поднес поближе телефонный аппарат и приложил к моему уху наушник. Я услышал мужской голос.
— …Вы всерьез полагаете, что конверт еще там?
Да, разговаривал Джордж.
— Право, не совсем уверен в этом, — отвечал другой мужской голос. — Как уже сказал, я только-только собирался в контору, чтобы проверить корзину.
— А я больше чем уверен, что там нет никакого конверта! Ведь прошло столько времени. Вы, часом, не любитель пари, мистер Денман?
— Почему же нет? Ей-богу, я не прочь иногда побиться об заклад, особенно если ставка стоит того. А что?
— Могу спорить на что угодно, вам ничего не найти в своей конторе.
— Хм… На что угодно? А если поконкретнее?
— Скажем, две тысячи долларов.
— Ну, ну, мистер Рэндалл! Несерьезно! Судя по всему, там запахло жареным, а вы требуете, чтобы я уничтожил важную улику.
— А кто говорит, что надо уничтожать какую-то улику? Я ничего подобного не говорил, а я уверен, что предмет сей был выброшен еще пять дней тому назад! И ничего более! Ставка четыре тысячи долларов против одного, что вы ничего не найдете!
— Пять.
— О'кэй. Но поймите меня правильно, ни цента больше.
Тут послышался какой-то шум.
— Я держу его! — хриплым голосом произнес Малхоленд. — Не уйдет, негодяй!
— Хорошо, давайте мистера Икс сюда! — со вздохом облегчения произнес Скэнлон. Потом добавил в трубку: — Спасибо, Денман!
— Чего там! — послышался смешок. — Наш долг помогать полиции. А счет направляю миссис Райан, предупредите ее, что сумма крупная! Услуги классных специалистов — штука дорогая!
Скэнлон повесил трубку. Брилл взял наушник, положил его на стол и снял с меня наручники. Руки мои совсем онемели, запястья отекли. Я потряс кистями, чтобы восстановить кровообращение, затем правой рукой обнял за плечи Барбару.
Она напряглась всем телом, повернулась ко мне. Подбородок ее дрожал, по щекам катились по-детски крупные слезы.
— Вам… а… а… Вам надо немедленно побриться, — промолвила наконец. — У вас просто ужасный вид!
Барбара вскочила и устремилась к дверям. Спустя несколько минут появилась вновь. Все следы слез на ее лице были ликвидированы. Женщина оставалась женщиной.
— Извините, пожалуйста, за истерику. Наверное, подобные испытания просто не для меня, — сказала Барбара, обращаясь ко мне и Скэнлону.
— Вполне вас понимаю, — меня охватила непонятная нежность. — Мне тоже здорово не по себе.
— Но теперь-то, надо думать, все кончено?
Скэнлон выудил вторую сигару.
— Для вас-то все кончено, разумеется! А для нас только начинается! Неужели вы думаете, что этот тип сразу расколется? Как бы не так! С ним немало придется повозиться!..
Когда мы с Барбарой, взявшись за руки, спускались по ступеням Дворца правосудия, Джорджа вывели из полицейской машины. Правая рука его была скована наручниками с рукой Малхоленда. «Один другого стоит!» — почему-то подумал я. Джордж выглядел вполне уверенным в себе и держался весьма независимо. Но при виде нас тут же отвернулся.
Было как-то странно вновь оказаться на улице средь бела дня среди людей. Мы перешли на другую сторону, забрались в машину Барбары и какое-то время молча, не двигаясь, посидели в ней, отгороженные от всего мира. Потом Барбара предложила:
— Сводите-ка меня лучше к Фуллеру да угостите завтраком. И отгул на понедельник неплохо бы получить, шеф.
— Отвечаю по порядку. К Фуллеру идем. Отгул предоставляется. Теперь вы мне ответьте: чего ради ввязались в это дело? С какой стати?
Барбара минуту поколебалась. Потом на ее лице появилась прежняя, хорошо знакомая мне усмешка.
— Да просто от скуки! Суббота, вечер, делать нечего. А в кино я уже ходила…
У Фуллера нам удалось устроиться за отдельным столиком в глубине зала, мы скромно заказали яичницу с ветчиной. Спустя какое-то время публика в закусочной разошлась, предоставила нам возможность разговаривать свободно.
— Очень сожалею, Джон, — сказала Барбара, — но у меня не было иного выхода…
— А что произошло?
— Понимаете ли, сначала я по наивности думала, что стоит мне заявиться к Скэнлону и рассказать ему о том, где вы находились, про конверт, про Денмана, как все само собой образуется. Да не тут-то было! С полицией сговориться трудно! Те тут же начинают угрожать наручниками и тюремной камерой! Короче, поладить миром с ними оказалось невозможным. Тогда, припомнив все криминальные фильмы, которые смотрела, я предложила Скэнлону, так сказать, помочь: он мне дает разрешение позвонить вам, а я, мол, постараюсь вас уговорить сдаться, добровольно. Подумайте, пришлось постращать шерифа, — ведь речь идет о человеческих жизнях, так просто Варрен не сдается, он же отличный стрелок! По правде говоря, уверенности, что шериф принял все за чистую монету, нет, но, кажется, он поверил моим подозрениям в отношении Клемена. Хотя бы наполовину. Во всяком случае, согласился.
— Как вы ему преподнесли тот факт, что вам известно, где я нахожусь? Надеюсь, не сказали, что мы провели весь день вместе?
— Нет, конечно. Сообщила лишь, что вы позвонили мне в контору и задавали разные вопросы о Клемене, потому что я у него раньше работала. Кроме того, поделились со мной некоторыми своими подозрениями, а когда повесили трубку, я посчитала своим гражданским долгом сообщить полиции о вашем местонахождении, чтобы избежать, так сказать, лишнего кровопролития.
Я восхищенно взглянул на нее:
— Знаете, Барбара, мне просто повезло, что вы оказались на моей стороне! А как вам пришла в голову идея с конвертом? Ведь именно это и доконало Джорджа!
— Так вы же сами мне сказали: он слишком хитер, чтобы положиться в чем-либо на случай! Лису ловят, как известно, именно на ее хитрости. Само собой разумеется, адвокат на сто процентов был уверен: конверт давно уже попал в мусоропровод. Скажем, уверен на девяносто девять процентов. Но Клемен не такой человек, чтобы пренебречь вероятностью даже в один процент! И решил иметь стопроцентную гарантию. Кроме того, Клемен знал, что пойди Денман на сделку, он абсолютно ничем не рисковал. А две тысячи долларов — очень приличный куш, тем более для такого, в общем-то, мелкого сыщика, как Денман!
— Действительно, вы ловко поймали Клемена на крючок! Но мне кажется, больше всего на него подействовала психологическая обстановка у шерифа. Ожидание звонка. Молчащий долго телефон. Получасовой срок… Он ведь не мог сразу же выйти из комнаты после того, как вы подожгли этот, так сказать, бикфордов шнур с конвертом! Такая спешка всем показалась бы подозрительной. Вот каналья и сидел, вынужденный сохранять спокойствие, ожидая, что вот-вот позвонит Денман. В довершение ко всему телефон и впрямь зазвонил! А оказалось, миссис Скэнлон всего-навсего позаботилась лишний раз о муже.
Барбара отрицательно покачала головой.
— Это была я.
— Что?!
— Так и задумано было по сценарию. Мне пришла мысль, что неплохо бы нанести Клемену сокрушающий психологический удар. И решила: подобный телефонный звонок, так сказать, холостой выстрел, — именно то, что нужно. Скэнлон со мной согласился.
Я вздохнул и с унылым видом произнес:
— Знаете, если вы и далее намерены совершать нечто подобное — предупредите меня, пожалуйста, дня за два-три. Я постараюсь успеть сбежать куда-нибудь подальше, скажем, в Австралию!
Барбара улыбнулась:
— Шериф, представьте себе, сказал мне то же самое!
Скэнлон оказался прав. Клемен сдался далеко не сразу. Полиция работала как каторжная, потребовалось много часов кропотливого поиска, чтобы постепенно, фрагмент за фрагментом, восстановить картину преступления. Вооружившись фотографиями, детективы прочесали всю Флориду и в одном из отелей Майами-бич обнаружили следы уединенного пребывания нашей парочки, после того как Джордж познакомился с Фрэнс во время одной из своих рыбацких экспедиций. Сыщики переворошили гору чеков и счетов, расписок и ведомостей… И в конце концов, конечно, откопали, когда и сколько денег ссудил Клемен Фрэнс на магазин модной одежды.
Впрочем, в ходе расследования обнаружилось кое-что такое, чего никто и представить себе не мог. Джордж Клемен, самый известный в городе адвокат, один из столпов высшего общества Карфагена, был… тесно связан с преступным миром. Еще в бытность Клемена мэром мобстеры купили его на корню. За соответствующую мзду он оказывал преступникам любые услуги, начиная от выдачи лицензий и кончая прекращением уголовных дел. Джордж был под каблуком у своей супруги Флерель, контролировавшей все его расходы. А ему были нужны деньги не только, чтобы по нескольку раз в год ездить во Флориду ловить рыбу, но и на любовные интрижки. И Клемен, будучи мэром, быстро нашел себе дополнительный источник доходов. Нетрудно представить, как, подобно многим нашим политиканам, оправдывал он этот тайный бизнес в собственных глазах: «Меня избрали на пост мэра, чтобы я помогал своим гражданам. Но ведь и мобстеры тоже граждане Америки. Значит, моя обязанность помогать и им». Видимо, те шесть тысяч долларов, которые Клемен дал Фрэнс на покупку магазина, тоже были получены от мафии.
А затем стал давать показания и Клемен. Он рассказал, что тщательно обыскивал квартиру Робертса, но тоже не обнаружил никаких газетных вырезок. Те, как оказалось, хранились в банковском сейфе, ключ от которого находился в бумажнике Робертса в момент убийства. Бумажник, разумеется, сдали шерифу для передачи родственникам покойного. Таким образом, Джордж, как и я, был в полном неведении относительно местонахождения вырезок. Полицейские получили разрешение прокуратуры на вскрытие сейфа и обнаружили там три тысячи долларов наличными, а также пачку газетных вырезок, которые приятельница Робертса из Лос-Анджелеса настригла из подшивок различных газет. Имелись фотографии Фрэнс, а также текст повествования о ее исчезновении.
Что возбудило вдруг подозрения Робертса в отношении Фрэнс, полностью установить не удалось. Однако, как оказалось, в момент ее очередной громкой проделки, незадолго до увольнения из полиции Хьюстона, он отдыхал в Лас-Вегасе и, очевидно, читал сообщения о ней в газетах. Фотографию ее он, конечно, мог запомнить. В отель в Новом Орлеане в тот день, когда Фрэнс вернулась домой, звонил, конечно, Клемен. Адвокат уже получил сообщение Денмана о результатах слежки, очень опасался, что ее застукают, и, надо полагать, был на грани паники.
Прошел почти год, и события тех дней начали уже понемногу забываться. Эрни перекупил магазин спортивных товаров и успешно справляется с делом. Всю мебель из квартиры за магазином мы продали с аукциона, и Эрни устроил там первоклассную оружейную лавку. Барбара пока еще работает у меня в конторе, но это продлится недолго. В январе мы повенчаемся.
Как-то после полудня мы сидели за столиком Фуллера и пили кофе. Вошел Скэнлон. Заметив нас и поприветствовав, он уселся за наш столик. Затем заказал кофе, вытащил свою сигару, как обычно, откусил кончик и сказал с задумчивым видом:
— Знаете, что я вам скажу? Мне всегда хотелось быть свидетелем у кого-нибудь на свадьбе. Но, сам не знаю почему, как-то все не получалось. Так вот, если у вас еще нет никого на примете…
Глаза Барбары весело заблестели.
— Было бы просто здорово, не правда ли, Джон?
— Разумеется, — согласился я. — Потрясающе.
— Право, не думал, что вы так легко согласитесь!
Скэнлон чиркнул спичкой и стал раскуривать сигару.
— Знаете, даже настроился прибегнуть к шантажу…
— К шантажу? Какому шантажу? — спросила с невинным видом Барбара.
— Шантажу невесты.
Шериф дунул на спичку, молча повертел ее пальцами, внимательно разглядывая.
— Я тут как-то между делами порылся в судебном законодательстве. Меня заинтересовали такие, понимаете ли, моменты: укрывание от властей преступника, помехи, чинимые отправлению правосудия, и шантаж в отношении представителя полиции. Заметьте, что ничего из этого набора мной в ход не пущено. Но если бы вынудили обстоятельства…
— Нет, разумеется, нет! — рассмеялась Барбара.
— Прежде всего я имею в виду тот способ, которым вы побудили Джона сложить оружие и выйти на свет божий.
— Честное слово, — скромно опустила глаза Барбара, — я старалась, как могла!
Печатается с сокращениями.
Окончание. Начало в предыдущем выпуске.