В нашем классе тридцать учеников. Уже несколько лет мы вместе сидим за партами, которые — ну не чудо ли? — все еще не развалились, безропотно снося все наши измывательства. Уж мы их и разрисовываем, и скачем на них верхом, и перетаскиваем с места на место — зимой поближе к печке, летом к окошку, — а им все нипочем! На переменах мы гурьбой высыпаем во двор, дружно затеваем потасовки и так увлекаемся, что сторожу дяде Петре приходится порой два раза выходить на крыльцо и звонить в свой колокольчик, созывая нас на урок. Однажды мы с удивлением обнаружили, что наши головы совершенно неприметно для нас тянутся все выше и выше, увеличивая расстояние от носа до пальцев на ногах. Выявляется это обыкновенно в начале учебного года, когда на школьных дверях вдруг не находишь на прежнем месте одному тебе известных царапин — шаришь, шаришь глазами, а они, оказывается, сползли вниз. На уроках арифметики учитель частенько заставлял нас подсчитывать, сколько раз в году звенит звонок с урока на перемену, сколько — с перемены на урок и сколько дней остается до каникул. Результат получался сногсшибательный и приводил нас в восторг, а учитель всякий раз при этом повторял: «Вот видите, как время бежит… Время идет вперед, и мы вместе с ним. Да вы и сами видите, как день ото дня становитесь все умнее, набираетесь сил, а ваша дружба крепнет».

Так-то оно так, да только в одном учитель ошибался: никакой крепкой дружбы между нами не было. Мы тянулись друг к другу, но в товарищи брали не всякого. Иначе, наверно, и быть не может. Правда, на уроках все шло как обычно. Если бы кому-нибудь вздумалось украдкой подсмотреть за нами в окно или подслушать за дверью класса, он лишь зря потратил бы время — ничего из ряда вон выходящего ни услышать, ни приметить ему бы не удалось. Но только уроки кончались, нас словно подменяли. После школы мы были сами себе хозяева!

Этой осенью, когда начались занятия в школе, учитель, будто бы о чем-то догадавшись, велел нам заново расставить парты и каждому подыскать себе новое место.

— Ни о каких «верхних» и «нижних» слышать больше не желаю, — хмуро сказал он. — Что из того, что село поделено на две части? В классе вы одно целое, и размежевываться здесь неуместно. Отныне извольте обходиться без ссор, раздоров и прочих глупостей.

Учитель рассадил нас по собственному усмотрению, и жизнь в классе потекла без сучка без задоринки. Но так было лишь на первый взгляд…

В нашей команде шесть мальчишек, все из нижней части села. Первый — Коле. Коле сидит на последней парте, голова его часто подпирает стенку, отчего известка за его спиной облупилась. Место выбрал ему учитель, потому что Коле самый высокий в классе. Плечи у него вразлет, руки длинные и мотаются при ходьбе вроде сломанных веток. Помногу дней в году парта Коле пустовала, за что ему здорово доставалось от учителя: «Что с тобой происходит, Коле? Надо учиться, набираться знаний, а ты уроки пропускаешь. Куда это годится?»

Коле скреб ногтем парту и молчал, и наставления учителя на этом прекращались. Ему было хорошо известно, что не по своей вине этот способный, схватывающий все на лету ученик не ходит в школу. С тех пор как умер его отец, матери не на что стало кормить детей. Коле был самым старшим; кроме него, было еще два брата и совсем крошечная сестра. Отец Коле работал на кирпичном заводе, и, покуда был жив, семья еще кое-как сводила концы с концами. Теперь заботиться о куске хлеба приходилось матери и Коле. Когда мать, вскинув мотыгу на плечо, уходила спозаранку батрачить на поле старосты, Коле оставался дома приглядывать за сестренкой. Случалось, учитель посылал нас за ним, и тогда Коле прихватывал сестру с собой. Оставлял ее в коридоре или во дворе школы, но не проходило и минуты, как она поднимала рев, наевшись земли или известки. Сейчас полевые работы закончились, мать Коле нанялась стирать по чужим домам, малышка всегда при ней, и Коле снова может ходить в школу каждый день. Мы за Коле готовы в огонь и в воду. И он стоит за нас горой. Больше всего на свете Коле любит, чтобы его слушались и уважали.

Второй — Танас. Он сидит у окна. Не успеет учитель задать вопрос, а уж Танас руку тянет. Только учитель, вместо того чтобы похвалить, всякий раз выговаривает Танасу: «Тебе лишь бы руку побыстрее поднять. Знаешь ведь: поспешишь — людей насмешишь. Не мешает прежде подумать».

Танасу все как с гуся вода. Знай себе подмигивает одним глазом, а другим завороженно смотрит на учителя и продолжает преспокойно тянуть руку.

Митре сидит рядом с Танасом. Рот у него всегда чуть-чуть приоткрыт, из-за чего бедолагу подстерегают всяческие неприятности: то муха в рот залетит, то комар. Другой бы на его месте в панику ударился, а Митре — сама невозмутимость. Без тени отвращения прижмет муху языком к нёбу, вытащит за крылья и хладнокровно положит под ботинок. Учитель редко вызывает Митре, но, постоянно ловя на себе его заинтересованный взгляд, считает его прилежным учеником.

Четвертый — Анджелко. Мы зовем его просто Джеле. Он единственный в классе сидит с девочкой. Джеле страшно серьезный, — вероятно, поэтому учитель и удостоил его такой чести. Посади с девчонкой любого другого из нас, она бы от слез не просыхала, уж будьте уверены. А Джеле девчонкам обидного слова не скажет. Чудной он какой-то: насупит брови и вечно о чем-то думает. Дорого бы мы дали, чтоб хоть раз увидеть, как он смеется. Впрочем, мы и так в нем души не чаем, он добрый и верный товарищ. Учение дается Джеле легко, особенно история. Дня не проходит, чтобы учитель не сказал: «Берите пример с Анджелко, у него ветер в голове не гуляет».

Васе сидит за одной партой со мной. У него круглое, испещренное мелкими конопушками лицо и огненно-рыжая шевелюра, отсветы которой падают даже на брови. Васе ни минуты не может усидеть на месте, ерзает весь урок, ровно на иголках. Только пинком его и утихомириваешь; хорошо, он хоть никогда не дуется.

Шестой — это я. Друзья называют меня Йоле Дедушкин. Прозвищем я обязан своему деду, который помогает маме меня растить. Он нет-нет да и приласкает меня при посторонних, приговаривая: «Дедушкин любимец». Правда, это не мешает ему, разозлившись, кричать на своего любимца: «Паршивец! Антихрист!» — и гоняться за ним с палкой или пучком крапивы. В такие минуты дед наказывает маме и старшей сестре не кормить меня. Тогда собирается вся наша команда и хором заверяет деда, что я непременно исправлюсь.

Как видите, нас ровно шестеро. Чуть меньше, чем в команде Бузо. Но это не беда! Разве мы виноваты, что родились по другую сторону дороги, где испокон веку стояли дома наших родителей? А кроме того, не у всех же отцы служат в общине полевыми объездчиками и сторожами, как отец Бузо. Конечно, из-за этого Бузо здорово задирает нос, а когда в садах поспевает черешня, груши, виноград или орехи, «верхние» набрасываются на них, как саранча, а Бузо еще и подзуживает:

— Не робейте, пацаны, отец ругаться не станет!

Раньше в нашей команде был еще Марко, который переметнулся потом к Бузо. Марко живет в той части села, где и мы, поэтому всегда считался «нижним». Но однажды он разузнал, что появился на свет в доме своей тетки, что стоит в самом центре верхней части села. Это обстоятельство чрезвычайно обрадовало Бузо, и он назначил Марко своим заместителем.

«Верхние» никак не могут придумать название для своей команды, меняют его через день. То так себя окрестят, то этак, то назовутся каким-нибудь зверем пострашнее, то хищной птицей, а то присвоят себе имя какого-нибудь завоевателя древности. Как бы там ни было, для нас они по-прежнему просто шайка Бузо. Одно противно: все уши прожужжали, похваляясь своими цветистыми именами. И так они нас этим допекли, что наше терпение наконец лопнуло. На последнем уроке истории, когда учитель выводил на доске какие-то даты, Коле наклонился к Танасу и что-то шепнул ему на ухо, тот — другому, и засверчал шепоток-сверчок в разных концах класса, пока не добрался и до меня:

— По домам не расходиться! Сбор на перекрестке!

Уловив шушуканье, учитель процедил сквозь зубы свое излюбленное «тсс». На его уроках должна стоять гробовая тишина, чтоб слышно было, как муха пролетит. Пожалуй, строже его во всем селе не сыщешь, чуть что — хватает тебя и давай допытываться: «Как ты себя ведешь? Долго это будет продолжаться? Кто тебе позволил? Что ты себе думаешь? Где ты до сих пор пропадал? Почему дерешься?» — и все в том же духе. Короче говоря, учителя хлебом не корми, а дай ему все про всех разузнать. Ребята в нашем классе считают, что он чересчур строгий, но при этом добавляют: «Зато справедливый». Может быть, они и правы, да только у меня от такой справедливости мурашки по телу бегают.

На перекрестке растет высоченное дерево с толстым-претолстым стволом. Это вековой дуб. Учитель рассказывал, что посадили его два брата. А было это так.

В стародавние времена поселились в наших краях два брата. Поделили землю на две части и зажили каждый своим домом. Когда у братьев родились сыновья, а потом и внуки, между семьями начались раздоры, дальше — больше. И невесть к чему бы все это привело, если бы однажды состарившиеся и одряхлевшие братья, стоя, можно сказать, одной ногой в могиле, не решили положить предел вражде да ссорам. Как задумали, так и сделали. Собрали они оба семейства на границе между своими владениями — как раз по ней и проходит ныне дорога — и помирили их. А в память об этом важном и счастливом событии братья посадили дуб, который стоит здесь и по сей день…

Вот под этим-то дубом и был назначен сбор нашей команды. Когда все собрались, поднялся такой гвалт, что пришлось заложить два пальца в рот и свистнуть. Мгновенно все стихло. Коле подошел к дереву, окинул взглядом товарищей и, откашлявшись, торжественно произнес:

— Ребята, не мешало бы и нашей команде придумать название.

— Ура! Да здравствует наша команда! — раздалось под деревом.

— А какое? — вытягивая шею и силясь перекричать других, спросил Танас.

Коле дотронулся до дуба и постучал по стволу:

— Давайте назовем ее «Братское дерево».

— Ура! Согласны! — ликовали мы.

— Тогда переходим к главному. Тихо!

Коле во второй раз оглядел наши ряды и бережно вытащил из-за пазухи сложенный лист бумаги. Искоса стрельнув по нему глазами, он взволнованно начал:

— Сейчас я прочитаю клятву команды, которую мы сочинили вместе с Джеле. Каждый должен дать обещание, что будет выполнять все, что в ней записано. Слушайте:

Вот и все. Хотите что-нибудь добавить? — спросил Коле.

Мы переглянулись.

— Тогда поклянитесь, что будете верны нашей клятве.

— Клянемся! — взметнув руки вверх, прокричали мы.

— А что, если нам название команды на коре написать? — предложил Коле.

— И наши имена в придачу, — прибавил Танас.

— Конечно, и имена тоже, — подхватил Коле и стал выбирать подходящее место на стволе.

Держа наготове перочинные ножи, каждый с нетерпением ожидал своей очереди. Коле очень старался, работал медленно, усердно. Когда, вырезав под названием команды свое имя, он наконец отошел в сторону, я приписал рядом: «Командир». Коле досадливо поморщился, но в следующую секунду уже улыбался во весь рот. Под его именем я поставил свое.

Следом шли Танас, Джеле, Митре. Последним был Васе. Привстав на цыпочки и изо всех сил вытягивая руку вверх, он огорченно прошептал:

— Эх, не могу достать.

— А кто клялся не произносить слова «не могу»? — возмущенно воскликнул Митре. Он пригнулся, посадил Васе себе на плечи, и тот с грехом пополам тоже вырезал на дереве свое имя.

Внизу Коле поставил дату: 26.XII.1940. Когда все было готово, я на всякий случай пересчитал: один, два, три, четыре, пять, шесть. Вся команда здесь. Ой, погодите, одного имени не хватает! И как это нас угораздило забыть Калчо? В классе Калчо сидит на последней парте, за спиной Бузо. Сожмется, ровно ежик, в комочек, затаится за печкой, так и коротает время на уроках. Калчо всегда один, никто в нашем классе с ним не дружит. Даже учитель не хочет попусту тратить на него время. Раньше он хоть иногда обрушивался на Калчо: «Спрашивать тебя — только нервы трепать! И когда ты думать научишься?»

Но и учитель давно махнул на него рукой, проходит мимо Калчо, точно мимо пустого места. А уж коли остановится — считай, пропал урок. Да и Калчо старается реже попадаться ему на глаза, раскроет тетрадку и, тихонько бормоча что-то себе под нос, весь урок пишет и рисует. Оживляется Калчо только со звонком.

Не успеют, бывало, закончиться уроки, глядь, а он уж у меня во дворе с тыквой под мышкой. Пристанет к нам с Васе как репейник — сделайте да сделайте ему ловушку.

— Сгинь ты, надоел! — огрызается Васе и набрасывается на него с кулаками.

Но Калчо уже как ветром сдуло. Забившись в темный закуток, он выглядывает оттуда, словно затравленный зверек, и жалобно нудит:

— Ну что я вам такого сделал?.. Хотите, я и вам тыкву принесу?

Мы не откликаемся. Какое-то необъяснимое злорадство так и распирает нам грудь.

— Подожди-ка, — шепчу я, спускаю с цепи собаку и науськиваю ее на Калчо.

Разъяренный, засидевшийся пес стрелой вылетает за ворота и несется вдогонку за Калчо, а мы с Васе, распаляя его еще сильнее, кричим и улюлюкаем:

— У-лю-лю-лю! Держи вора!

И тут неожиданно Калчо исчезает, будто бы сквозь землю проваливается, — так ловко удается ему юркнуть в ближайшую подворотню.

Ну и чудак этот Калчо! За ночь все забывает, а на другое утро снова как ни в чем не бывало тенью бродит за нами и канючит принять его в нашу команду. Каких обидных прозвищ ему ни придумывай, как ни гони от себя, отвязаться от него не удается — Калчо повсюду бегает за нами, как собачонка.

Не знаю, какая муха нас укусила, но недавно мы все-таки приняли его в нашу команду. Вот как это произошло.

Давно наступила зима, а снега все не было. Как-то утром я проснулся оттого, что дедушка толкал меня в бок поленом, которое собирался сунуть в печь:

— Вставай! Хватит сопеть, как паровоз. Погляди-ка, что делается! — И он показал на залепленное снегом окно.

Выпрыгнув из-под одеяла, я приклеился носом к стеклу. Смотрел и не узнавал нашего двора, вчера еще такого до последней мелочи знакомого. Прикинув, что снега навалило, должно быть, по пояс, раз под ним не видно даже собачьей конуры, я выбежал из дома, зачерпнул в пригоршню снега, слепил снежок и откусил от него, точно это было яблоко.

Уроки в школе тянулись целую вечность, особенно последний. С каждым-уроком учитель все больше донимал нас своими придирками. Он словно бы досадовал на себя за то, что отступил от раз и навсегда заведенного порядка: войдя утром в класс, он задержался у окна, долго стоял в раздумье и наконец, очнувшись, мечтательно проговорил:

— Снег идет, ребятки… Глядите, какая красота…

Класс, как по команде, уставился в окно. Смотрим и молчим. Молчит и учитель. Ни шепота, ни скрипа парты. Удивительная, таинственная тишина воцарилась в классе.

Снежинки торопливо ударялись в окно и тут же разбивались наподобие крошечных кусочков стекла.

Никто не заметил, когда закончился урок… А второго и третьего лучше бы и вовсе не бывало. После звонка учитель влетел в класс взбешенный и сразу же напустился на нас:

— Да вы точно с привязи сорвались! Что это за дикарская игра в снежки, когда одни ревут от восторга, а другие — от боли? Если это не прекратится, я вынужден буду запретить…

И пошло, и поехало… Нам ничего не оставалось, как только молчать, но на сей раз молчали мы одни — учитель, как кнутом, хлестал нас словами. Очень хотелось, чтобы зазвенел звонок и взбучка закончилась.

Прежде чем распустить нас по домам, учитель сказал:

— К понедельнику всем написать сочинение о первом снеге.

Когда школа скрылась за поворотом, Коле подал знак рукой, чтобы мы остановились. Дождавшись, когда пройдут девчонки и все, кто мог нас ненароком подслушать, Коле строго, как подобает настоящему командиру, произнес:

— Ребята, у меня предложение.

— Какое?

— Давайте всю дорогу до дома рисовать себя на снегу!

— Как это? — раздираемый любопытством, выпалил Танас.

— Вечно ты спешишь со своими вопросами! — возмутился Коле. — Объяснить не дашь.

Он сунул свой портфель Митре и, разбросав руки в стороны, повалился в сугроб.

— Видали, как это делается? Проще простого. — Коле поднялся и посмотрел на оставленный в снегу отпечаток. «Картина» до смешного смахивала на пугало.

Тут мы поскорее принялись плюхаться в сугробы — чьих отпечатков окажется больше — и так увлеклись, что не заметили, как добрались до перекрестка. Здесь, укрывшись за толстый ствол дуба, нас поджидал Калчо. Завидев нашу шестерку, он робко шагнул из своего убежища и, заикаясь, спросил:

— Можно и мне с вами?

— Мотай отсюда, пока по шее не схлопотал! — заорал на него Коле.

— Пристал как банный лист, пора его хорошенько проучить, — разозлился я, а сам махнул Калчо рукой — вроде бы мы передумали и зовем его к себе.

Калчо приблизился и, как щенок, заюлил вокруг нас — смотреть было тошно.

— Хочешь получить свое изображение? — спросил я.

— Хочу.

— Тогда ложись!

Калчо растянулся на снегу, словно намереваясь всласть позагорать.

— Э, нет, так не годится, перевернись-ка на живот, чтобы и лицо отпечаталось.

Калчо беспрекословно подчинился. Как только он уткнулся носом в снег, я сел ему на спину и завопил во все горло:

— Заваливайте его снегом, ребята!

Два раза звать не пришлось. Не прошло и минуты, как Калчо был засыпан таким толстым слоем снега, что выбраться из-под него ему не удалось бы ни за какие коврижки.

Поначалу Калчо все же пытался выкарабкаться, из сугроба до нас доносились его приглушенные крики, но вскоре все затихло. Мы здорово струхнули. Быстрее, чем закопали, разгребли снег и не мешкая вшестером кинулись оттирать Калчо лицо, шею, руки.

— Кровь у него замерзла, — позеленев от страха, сказал Коле.

Смерив меня недобрым взглядом, ребята с еще большим рвением бросились растирать свою жертву.

Мало-помалу Калчо задышал, веки разлепились, и горло, точно кляп, вытолкнуло сдавленный стон. Придя в себя, он с недоумением и укоризной посмотрел мне в глаза. И странное дело: от этого взгляда на душе у меня полегчало, хоть я чуть и не разревелся.

Коле и Джеле помогли Калчо подняться и повели его домой. Я, как побитая собака, тащился следом.

На другое утро Калчо в школу не пришел. На все расспросы учителя мы упорно молчали. Когда на перемене все высыпали во двор, Коле окликнул меня:

— Прямо ума не приложу, что теперь с тобой будет. Не иначе — повесят.

— За что? — похолодел я.

— А за то, что Калчо на тот свет отправил, — одними губами прошелестел Коле. — Уж как только не допытывались, что с ним стряслось, так ничего и не узнали. Верно, память ему отшибло. Свое имя и то вспомнить не мог. Спрашивают его, а он глазами моргает и молчит. «Прощай, Калчо!» — подумал я, и так мне грустно стало. Но и тебя мне жалко.

— Откуда тебе все это известно? Ты его видел?

— Видеть не видел, люди говорят. Мама ходила его навещать, говорит, хотела ему яблоко дать, а он взял да отвернулся.

Не помню, как я расстался с Коле, как пересек двор, сколько времени простоял, подперев стенку, ошеломленный, с одеревеневшими руками и ногами. Очнулся, лишь когда кто-то взял меня за плечи и втолкнул в класс.

На следующий день было воскресенье и занятий в школе не было. Целый день я как арестант просидел дома, потому что на улице первый встречный непременно стал бы расспрашивать о Калчо, принялся бы его жалеть, а для меня слушать все это было непереносимой мукой. Пришлось бы затыкать уши пальцами или бежать куда глаза глядят.

В понедельник никто не обмолвился со мной ни словом. В классе мы молча расселись по своим местам, и учитель стал проверять домашнее задание о первом снеге. Проходя по рядам, он остановился возле парты Калчо.

— Где ты был позавчера?

— Болел.

— И что у тебя болело?

— Да вот простудился… — Вылезая из-за парты, Калчо ткнул пальцем в замотанную платком шею.

— Как же это тебя угораздило?

— Печку на ночь в доме плохо протопили, я замерз и заболел.

Учитель недоверчиво хмыкнул и двинулся дальше. Я опустил голову, хотя в ту минуту словно бы тяжеленная гора свалилась у меня с плеч.

— Ой, что это? — раздался вдруг в притихшем классе голос Миры.

Вскочив как ужаленная, она сконфуженно протянула учителю листок бумаги и, уткнувшись в ладони, разревелась.

С еле сдерживаемым раздражением учитель прочитал вслух:

— «Выпал первый снег… Я люблю Миру. Йоле». Этого только не хватало… — процедил он сквозь зубы.

Я почувствовал, как у меня вспыхнули уши. Голова пошла кругом, в глазах зарябило, когда учитель, а за ним и весь класс с удивлением уставились на меня.

— Это твои художества? — взорвался учитель.

— Я не писал, честное слово. — Сердце у меня отчаянно колотилось.

— Где ты это нашла? — обернулся учитель к Мире.

— У себя в парте. Кто-то подбросил, — хлюпая носом, сказала Мира.

Несколько долгих минут учитель разглядывал записку, потом принял решение: перевернув записку, он сунул ее мне под нос и приказал:

— Пиши: «Выпал первый снег».

Руки тряслись как в лихорадке, когда я выводил буквы. И снова учитель долго разглядывал треклятый клочок бумаги то с одной стороны, то с другой, видимо что-то сопоставляя. Наконец как рявкнет:

— Зачем ты лжешь? Почерк твой, значит, эту гадость написал ты!

— Я правду говорю, учитель, чем угодно могу поклясться.

— Не изворачивайся! — сердито прикрикнул он на меня. — Ведь я же предупреждал, чтоб вы выкинули из головы всякие глупости. А теперь, Йоле, выйди вон! — И он пальцем указал мне на дверь.

Жуткая тишина стояла в классе, когда я, а следом за мной и учитель выходили в коридор. Тут меня прорвало. Захлебываясь слезами, я талдычил свое:

— Не я это, ей-богу, не я, кто-то подшутил…

Но куда там! Учитель за шиворот втащил меня в канцелярию и битый час громко поучал, не давая мне и рта раскрыть в свое оправдание.

Неизвестно, сколько бы это еще продолжалось, если бы в дверь не постучали.

— Войдите. — Учитель на миг замолчал.

В канцелярию нерешительно, как-то боком протиснулся Калчо.

— Чего тебе? — набросился на него учитель. Калчо теребил платок, обмотанный вокруг шеи, три раза кряду сглотнул и пробормотал:

— Это я… ну, написал… Йоле тут ни при чем, отпустите его.

— Ты? — насторожился учитель.

— Да, я. Я нарочно подделал почерк, чтоб было как у Йоле, потому что он… В общем, я один во всем виноват. Знал бы, что все так обернется, нипочем не стал бы писать. — И Калчо расплакался.

Учитель попробовал было сказать еще что-то в назидание нам обоим, но запнулся и замолчал. Как видно, ему самому уже надоело ругаться, и он примирительно проворчал:

— Ну-ну, вот ведь сорванец… Ладно уж, идите в класс.

На перемене все ребята жали Калчо руку. Только я, едва прозвенел звонок, опрометью вылетел во двор. На душе кошки скребли, и было отчаянно стыдно смотреть Калчо в глаза. С того дня нас стало семеро… А на дереве я вырезал еще одно имя — Калчо.

Сегодня нам не терпится поскорее оказаться в классе. Школьный двор гудит, как растревоженный улей. Девчонки взвизгивают, будто их щекочут. Всем весело! А почему — скажу позже.

У входа в школу пытаемся построиться, как положено, в один ряд, да только это пустая затея: Васе что-то насвистывает и скачет на одной ноге; Танас осколком зеркала пускает солнечных зайчиков, норовя ослепить девчонок; Митре, вооружившись хворостиной, сбивает шапки со стоящих впереди ребят; Калчо сидит на пороге, роется в портфеле, и физиономия у него такая, как будто он что-то потерял, — словом, каждый развлекается кто во что горазд.

Наконец появляется сторож дядя Петре и носком опинка[1] отстраняет Калчо, загородившего проход; отпирает дверь, но впускать нас не спешит. Для пущей важности сторож постукивает себя по ноге коротким прутиком — похоже, ему очень хочется пересчитать нас по головам. Обтекая его сбоку, тонкой струйкой просачиваемся в школу. В нос ударяет привычный запах яичницы — это из квартиры учителя. Он живет со своей женой тетей Анджей здесь же, в левом крыле школьного здания. Дверь в квартиру чуть-чуть приоткрыта, и в щелочку видно, как, опершись головой на руки, у стола сидит тетя Анджа.

Со стороны может показаться, что у тети Анджи не жизнь, а малина: ни тебе забот никаких, ни хлопот. Особенно когда выдаются такие вот погожие, солнечные денечки, как сегодня. Не успеет учитель войти в класс, смотришь, а тетя Анджа уж во дворе. Сядет под сливовое дерево и плетет себе кружевные салфеточки, которым конца-краю не видно. Ручаюсь, не было среди нас никого, кто бы не любил тетю Анджу, мы все в ней души не чаяли. Еще не отзвенит звонок, выбегаем из школы и прямо к ней. О девчонках я уж и не говорю — облепят ее со всех сторон и давай тараторить: «Тетя Анджа, тетя Анджа…»

Правда, время от времени она перестает быть для нас тетей Анджей. Случается это раза два в месяц, когда учителя вызывают в город по школьным делам. Вот уж когда мы веселимся на полную катушку! Да может ли быть иначе, ежели учительницей в такие дни становится наша тетя Анджа? Дверь в классе открывается, и в нее бочком, чтобы не застрять в проеме, входит тетя Анджа — вернее, учительница. Мы по привычке срываемся с мест и гурьбой несемся в другую комнату за стулом, потому что тот, на котором сидит учитель, слишком мал для нее, да к тому ж еще и шатается. Отерев маленьким кружевным платочком пот со лба, учительница обычно спрашивает:

— Ну и чем мы сегодня займемся? Класс бурлит и клокочет:

— Хотим петь! Давайте рисовать! Пожалуйста, расскажите сказку! Будем считать!

— Тогда приступим. Да тише вы, совсем оглушили!

И мы приступаем. По правую руку от меня Васе мастерит хитроумную брызгалку. Интересно, чья шея первой пострадает от этой штуковины? За спиной что-то вырезают из жестянки — скрип и скрежет, аж мурашки по коже бегут. Единственное спасение — развернуться и показать кулак. Что я и делаю. Коле пересел вперед и что-то жует. По тому, как у меня сводит челюсти, нетрудно догадаться, что это сливы. Я разглядываю свой рисунок и сокрушенно вздыхаю: хоть прямо на него смотри, хоть сбоку, хоть зажмурься на один глаз — результат один. Не похожа учительница на себя, и все тут. Особенно нос. На что угодно готов поспорить, такой нос ни одному художнику не осилить: длинный, остренький, а кончик этак кверху вздернут. Но делать нечего, до звонка еще далеко, и я снова погружаюсь в муки творчества.

Васе тычет меня в бок:

— Спрячь, заметит!

Учительница и впрямь поднимает голову, рассеянным взглядом скользит по нашим головам и, словно припомнив что-то важное, семенит к двери. Из распахнутой настежь двери доносится запах пригоревшего жаркого, а в окнах класса дребезжат стекла.

Догадались теперь, отчего нам сегодня так весело? Еще до начала уроков пронесся слух, что учитель уехал в город, а скоро мы убедились в этом воочию: с клубком ниток и спицами под мышкой в класс вошла наша обожаемая тетя Анджа. Разложила на столе вязанье, подошла к окну и, задумчиво теребя мочку уха, не оборачиваясь, спросила:

— А не будет ли сегодня дождя?

Мы высунулись в окно.

— Нет, не должно.

— Почем вы знаете?

Класс на мгновение задумался.

— Так ведь на небе ни облачка, — раздался чей-то неуверенный голос с задней парты.

— Хорошо бы, а то я как раз собралась половики сушить.

Учительница вернулась к столу и села.

— Напишите на отдельном листе: «Что делают люди, когда идет дождь», — сказала она, принимаясь за свое вязание.

Не знаю, о чем думали и что писали другие, наверняка какую-нибудь несусветную чушь, но нам с Васе неохота было думать ни о дожде, ни о половиках тети Анджи. Мы мечтали о том, чтобы побыстрее прозвенел звонок и началась перемена. Чуть не забыл сказать: что было в такие дни самым замечательным, так это, конечно же, перемены. Были они гораздо длиннее урока, так что мы успевали переиграть во все игры. Однако больше других нам нравилось играть в «соленое мясо». По правде говоря, из-за этой самой игры на теле у нас не было живого места, все в синяках да ссадинах, от рубашек и пальто иной раз одни клочья оставались, но никто не роптал и не ныл: «Я не играю».

Нам здорово попадало от матерей, только при чем тут мы, раз такая игра? Ты водишь, другой тебя, наподобие сторожевого пса, охраняет, а все остальные норовят тебя побольнее лягнуть или ущипнуть, ловко увертываясь при этом от пинков и затрещин, раздаваемых сторожем направо и налево. Коли не находится доброволец сменить тебя, ты должен до конца дня оставаться «соленым мясом».

Кто-то дубасит меня по спине и сует в руку скомканную бумажку. Разворачиваю и читаю: «Мира говорит, что влюблена в тебя без памяти. А что выйдет замуж за Бузо, это она назло тебе сказала, потому что ты здорово задаешься и не обращаешь на нее внимания».

От злости у меня засвербило в носу. Переворачиваю поганую бумажонку и на обороте пишу: «Передай ей, черт бы ее побрал с ее кривыми ногами, глупыми зенками, щербатыми зубами и ослиными ушами, что плевать я на нее хотел!»

Вот ведь приставала, шагу ступить не дает! Куда мы, туда и она, никак от нее не отвяжешься. Коле и тот уже начал ее сторону брать. Не гони ее, говорит, Йоле, не видишь разве, что девчонка по уши втрескалась? А позавчера пришлось от ее брата стрекача давать — вот до чего дело дошло! Хорошо, дом был рядом, только это меня и спасло. Так он у ворот встал и давай меня на всю округу отчитывать:

— Чтоб я больше не видел, как ты вокруг моей сестры увиваешься!

Подумаешь, воспитатель нашелся… И я приписал: «А на брата ее плюю три раза. Пусть не воображает, что я его испугался, ха-ха!»

Звонок подкрался неожиданно, я даже вздрогнул.

Дописывать стало неохота. Побросав все, мы пулей вылетели во двор.

— Кому водить? — закричал Коле, протягивая нам соломинки.

Самая короткая досталась мне, сторожем выбрали Басе.

— Води! Соленое мясо, соленое мясо! — понеслось со всех сторон, и на меня посыпались щипки.

Внезапно кто-то вскочил Васе на спину, а меня, нещадно осыпая тумаками, поволокли по двору. Я кричал как резаный и отбивался. Наконец мне кое-как удалось вскочить на ноги, но в ту же минуту меня окружила гогочущая толпа ребят. В свалке я не заметил, как зацепился за гвоздь. Штаны были безнадежно разодраны. Я сжался и, как мог, заслонял руками дырищу, но ребята обступали меня все теснее и чуть не валились со смеху:

— Ха-ха-ха! Вы только посмотрите на него, хи-хи-хи!

Насилу пробившись сквозь плотное кольцо одноклассников, я сиганул было домой. Но тут как из-под земли выросла передо мной Мира и окоротила весельчаков:

— Нашли над чем потешаться! Сейчас же прекратите, недотепы!

Она сняла с себя фартук и протянула мне, чтоб я мог прикрыть оголившееся место. Руки чесались прогнать ее, но я сдержался.

Подоспела и тетя Анджа.

— Не вздумай бежать домой, — предупредила она. — Засмеют по дороге.

Тетя Анджа отвела меня к себе, достала иголку с ниткой, но Мира опередила ее:

— Дайте мне.

Озорно сверкнув глазами, тетя Анджа вышла из комнаты.

— Повернись! — скомандовала Мира, держа иглу на изготовку.

— Вот еще! — возмутился я. — Сам справлюсь.

— Самому тебе не с руки, а я мигом.

Не долго думая, Мира повернула меня и, как я ни упирался, взялась за дело. Латая штаны, она тихонько приговаривала:

— Ну что ты сердишься? Ну не злись на меня.

Я упорно молчал. Наконец мои мучения закончились, можно было отправляться на урок. Уже приоткрыв классную дверь, я замешкался. Мне было здорово не по себе.

— Не беспокойся, зашито — комар носа не подточит, — ободрила меня Мира и легонько подтолкнула.

Класс грохнул, будто в нем взорвалась мина. И вдруг осекся, потому что у тети Анджи брови сошлись на переносице и она с досадой сказала:

— Угомонитесь! Кто еще раз ухмыльнется, выйдет за дверь.

Я стал неуклюже пробираться к своей парте. Беда была в том, что я не был уверен в надежности заплаты, а потому придерживал ее ладонью.

После обеда, когда до звонка оставалось еще несколько минут, тетя Анджа, наша учительница, вышла на школьное крыльцо и помахала рукой, призывая всех собраться.

Нас словно ветром сдуло в одну кучу. Перед входом образовалась толкотня и неразбериха, было где разгуляться сторожу дяде Петре.

— Встаньте в строй! В строй, шкодники! — разорялся он, размахивая прутиком, с которым никогда не расставался.

Покуда сторож по-свойски наводил порядок, тетя Анджа, привалившись к дверному косяку, загадочно улыбалась и, когда мы утихомирились, нараспев спросила:

— А не отправиться ли нам на прогулку, как вы считаете?

— Ура-а-а! Идем гулять! — не сговариваясь, грянули мы в ответ.

Что тут началось! С трудом налаженный строй враз смешался, в воздух полетели портфели. Гвалт поднялся такой, что тетя Анджа поспешила заткнуть уши и стояла так до тех пор, покуда мы немного не поостыли.

— Прошу вас, постройтесь по одному, чтобы в селе не говорили, что мы бредем, как стадо.

Коле выскочил вперед и дал знак на построение. Отбивая шаг и глядя в затылок друг другу, мы подтянулись. Строй получился ровный, как стрела. На сей раз сторожу пришлось «поработать» с одним только Бузо. Он схватил Бузо за ухо, скрутив ухо, как затычку для бутылки, и втолкнул Бузо в строй. Тот фыркнул и, ни слова не говоря, пошел прочь.

Учительница из конца в конец обошла всю цепочку и, довольная, сказала:

— Вот теперь можно идти.

Мы вышли со школьного двора, промаршировали немного по дороге и, свернув к ручью, остановились.

— Куда дальше, тетя Анджа?

Тетя Анджа отерла платочком лоб и шею, отдышалась, словно бы выпуская из легких весь жар, скопившийся за дорогу, и сказала усталым голосом:

— Остановимся у ручья.

Мы скисли.

— Пойдемте дальше, на луг. Здесь и места-то совсем нет.

— До луга очень далеко, не дойти мне, — вздохнула тетя Анджа и примостилась на придорожном камне.

— Да разве ж это далеко? Рукой подать!

— Для вас, может, и рукой подать, а обо мне вы подумали?

Невелика радость топтаться у этого вонючего ручейка. Ну, побегали мы по берегу, покидали в воду камни, попрыгали через него, больше делать было решительно нечего, и мы снова сгрудились вокруг учительницы.

— Тетя Анджа, если вам тяжело идти, Йоле может привести своего ослика.

— Ну что вам стоит, тетя Анджа? Ну пожалуйста… — ныли мы.

Учительница улыбнулась и устало опустила веки.

С превеликими муками взгромоздили мы тетю Анджу на осла. Дорога была неровная, вся в рытвинах и ухабах, осел пошатывался под непомерно тяжелым грузом, и голова его, как качели, то падала вниз, то взлетала вверх. Тетя Анджа подскакивала в седле, тело ее ходило ходуном, а мы плелись сзади, палками и криками поторапливая осла.

— Потише, потише! Всю душу вытрясли, — сердилась тетя Анджа и еще крепче хваталась то за недоуздок, то за уши осла.

Но вот показалась цель нашего похода, и, подхлестываемые нетерпением, мои одноклассники припустились бегом, только пятки засверкали.

Заворачиваю осла к лугу. А луг у нас мировой! Ровный, словно бы его в те времена, когда земля была еще кашей, специально утаптывали тысячи людских ног. Он для каких хочешь игр годится: и для чехарды, и для «слонов», и для «соленого мяса». И девчонкам здесь раздолье, знай себе цветы собирают или гоняются друг за другом и визжат так, будто их кто по ногам крапивой стегает. А главное, тут можно было вдосталь поиграть в «пни шапку» — лучшую на свете игру, которая просто создана для нас. Пинаем, пинаем чью-нибудь шапку, покуда от нее одни клочки не останутся. Мои друзья прямо-таки в восторг приходили, когда я надевал свой треух. Даже самый настоящий футбольный мяч не мог бы с ним сравниться! Подбрасываешь его ногой, и треух свистит в воздухе точь-в-точь как надутый бурдюк. Соскребать грязь, а то и стирать шапку приходилось довольно часто, но однажды она все-таки не выдержала удара Танаса — порвалась. Зная, что дома мне устроят хорошую встрепку, ребята утешали:

— Не унывай, Йоле, из-за этого старья! Его, верно, еще твой дед носил.

Тетя Анджа натянула недоуздок и велела остановить осла. Захожу спереди, морда осла упирается мне в грудь. Тпру, ослиная твоя душа, тпру! Фу, кажется, остановился.

Но теперь нам предстояло самое тяжкое — снять тетю Анджу с осла. Поднатужившись, мы дружно принялись ее стаскивать, поддерживали под руки, подставляли спины, но не тут-то было! Тете Анд же мерещилось, что она вот-вот упадет, и все попытки шли прахом. Выход был один — отыскать камень побольше, чтобы учительница могла без нашей помощи спуститься на землю, и мы разбрелись по лугу в поисках камня.

Наконец все облегченно вздохнули: тетя Анджа слезла с осла и блаженствовала в густой тени дерева. Как ошалелые бросились мы в разные стороны.

— Чья очередь шапку давать? — спросил Коле.

— Йоле, Йоле! — закричали ребята, и несколько рук потянулись к моей голове.

— Стойте! — воспротивился я. — Дедушка запретил в нее играть.

— Брось, Йоле, не жадничай!

Сзади подскочили, стянули у меня с головы шапку, и она пошла перелетать от одного к другому. Напрасно я гонялся за игроками по всему лугу и требовал вернуть мне шапку — они так самозабвенно ее пинали, что попросту не замечали меня. Не знаю, сколько бы я еще пробегал, выклянчивая злополучную шапку, если бы она вдруг не отлетела к девчонкам. Не раздумывая, Мира отняла ее у подруги и принесла мне.

Ух, что тут началось! Ребята осыпали нас насмешками, язвили, а потом принялись скандировать:

— Жених и невеста, тили-тили тесто! Жених и не-вес-та, ти-ли-ти-ли тес-то!

Я мял в руках шапку, готовый сквозь землю провалиться. Мира улыбалась и бросала в мою сторону лукавые взгляды. Вдруг к ней подлетели несколько мальчишек, подхватили под руки и потащили ко мне.

Ну что, скажите на милость, я должен был делать? Я побежал. Я бегу, а они за мной. Я быстрей, и они ходу прибавляют, да еще орут как оглашенные. Залез я на первую попавшуюся вербу и затаился среди веток — спасся, думаю. Да куда там! Ватага преследователей, потешаясь вовсю, собралась под деревом. Когда этого им показалось мало, они решили, что и Мира должна составить мне компанию на вербе. Но тут меня будто что толкнуло: спрыгнул я вниз и выпалил им в лицо:

— Да, я люблю Миру! Люблю, и вас это не касается!

Чтобы дело приняло совсем уж никудышный оборот, прибежал брат Миры. Это Бузо его позвал, будь он неладен. Скроив зверскую мину и выпятив грудь, Мирин брат со всего размаху залепил мне пощечину.

— Я, кажется, предупреждал, чтоб ты не смел с моей сестрой шашни заводить! — И давай мне пинки отвешивать.

Все расступились. Только Мира стояла рядом и, прижав ладони к лицу, плакала.

Когда ее брат наконец убрался, к ней подошел Васе и сказал:

— Ну чего голосишь? Тебя, что ли, били? Мира взглянула на меня и опять зарыдала.

В довершение ко всему кто-то додумался разбудить тетю Анджу и доложить ей обо всем, что со мной стряслось.

— Больше уж я вас никуда водить не буду, — огорчилась учительница и велела привести осла.

Идея, подброшенная нам Коле, была быстро приведена в исполнение. На клочке земли, похожем на расстеленный у подножия холма зеленый ковер, закипела работа. Дело нашлось каждому: один таскал жерди, другой — ветки, третий добывал гвозди, солому, и всего за каких-нибудь три дня шалаши были готовы. Это были превосходные шалаши с дверями, окнами и крышей, а места в них хватало как раз для нас семерых. В случае необходимости там можно было даже пожить день-другой в свое удовольствие, переждать дождь, спрятаться от ветра или другой какой напасти. Но старались мы совсем не для этого, ради подобной ерунды мы бы пальцем о палец не ударили. Идея состояла в другом: открыть в шалашах лавки. И они открылись. Да такие, каких белый свет еще не видывал. В одну мы понатащили тыщу полезных мелочей и безделушек — от иголок и вязальных спиц до часов, служивших когда-то самым разнообразным целям: звонить, тикать, куковать на стенке или трястись в специальных кармашках на брюках. Были здесь и всевозможные консервные банки с пестрыми наклейками и надписями — читай их хоть целый день, все равно ничего не поймешь; бутылки разной высоты и толщины — одни из них умещались на ладони, другие можно было носить на плече на манер ружья; всякие там браслеты, колечки, ремешки, сережки, цепочки, пуговицы, перочинные ножички, расписные кувшины, свистульки, ручки от зонтов, подковы, шилья, колеса от тачек, ярмарочные трещотки… Легче сказать, чего не было.

Стены, окна, углы и столы второй лавки были увешаны и уставлены вещами совсем иного толка, вызывавшими оторопь и восхищение у всех, кто сюда входил. Это были разные по величине и исполнению картинки и фотографии, обертки от шоколадных конфет и вырезки из газет и журналов; рождественские и пасхальные ангелочки и святые угодники красовались здесь вперемежку с отцом Калчо в бытность его солдатом, с братом Танаса, с матерью Васе, когда она была невестой, и, конечно же, с моим дедом, обнявшим бочонок вина.

Все, что было выставлено на обозрение, продавалось почти даром: за печеные яблоки и тыкву, пригоршню сахарного песка, медную монетку, вареную картофелину, маринованный перец и прочую пустяковину. Яркие надписи над входом лавки лаконично сообщали: «ДАЙ — НА!» и «БЕРУ — БЕРИ!».

Не успеют, бывало, закончиться уроки, а к нам уже валом валят покупатели. Вся школа у нас перебывала. Шум, гам, давка… Будь наша команда хоть в два раза больше, пожалуй что, и тогда нам бы не навести маломальского порядка. Одни торгуют, другие безотлучно сторожат у входа, готовые в лепешку расшибиться, а не дать проникнуть в лавку никому из шайки Бузо.

Бузовцы кружили возле шалашей, прикидываясь, будто что-то потеряли, или кричали благим матом, что их якобы надули. Мы отгоняли их пинками, и торговля шла без сучка без задоринки.

Но сегодня в школу прибежал взъерошенный Танас и, с трудом переводя дыхание, выпалил с порога:

— Все пропало!

— Да что случилось? — затормошил его Коле. — Выкладывай все по порядку.

— Плакали наши шалаши, — всхлипнул Танас.

— Что с ними? — всполошились мы.

— Бузо, чтоб ему провалиться, захватил их со своей оравой.

Злость и возмущение захлестнули нас.

— А вы с Васе где были, дрыхли, поди? — напустились мы на Танаса.

— Так ведь они как снег на голову свалились! Мне кое-как удалось вырваться, а Васе бузовцы связали. Налетели, выкинули из шалашей все, что под руку попалось, ужас сколько всего переломали. Потом расставили по полкам какую-то свою дребедень и вывески испоганили, на одной осталось только «ДАЙ», а на другой «БЕРУ». Марко велели догнать меня, но тот разлегся на травке и говорит: «Была охота ноги ломать! Пусть убирается подобру-поздорову». А Бузо гоготал мне вослед: «Беги, доложи своим! То-то радости будет. Обещал я, что все здесь в пух и прах разнесу — по-моему вышло. А ежели что не так, милости просим в гости».

Все, точно по команде, посмотрели на Коле, ожидая его решения.

— Приготовиться к атаке! — приказал он. — Шалаши должны быть отбиты!

— Легко сказать! Их там знаешь сколько! Да они нас, как мух, раздавят, — предупредил Танас.

— Вся шайка в сборе?

— Все до одного.

Коле закусил губу и помрачнел.

— Все равно… Шалаши нужно отбить! — сухо повторил он.

— Правильно! — согласились мы. — Вперед!

Бесшумно ступая, мы незаметно подкрались к поляне. Залегли в овраге, и Коле, как прирожденный командир, стал разрабатывать план:

— Голыми руками их не возьмешь, это ясно, как дважды два. На стороне противника численный перевес, следовательно, придется действовать хитростью. Нужно натянуть им нос.

— А как? — шепотом спросил Танас.

— Шайка Бузо нас, скорей всего, с этой стороны поджидает, а я вот какую штуку предлагаю. Митре, Джеле и Калчо, вы должны выбраться из оврага и залезть на вершину холма. Отыщите там укромное местечко, откуда хорошо видны шалаши, и по сигналу начинайте сбрасывать вниз камни. Кидайте без передыху, не давайте бузовцам опомниться. В это время мы атакуем неприятеля из засады и выкурим его из шалашей.

Мы так и ахнули: план был гениальный. Митре, Джеле и Калчо тут же ушли, а остальные принялись собирать по оврагу камни.

К несчастью, план был сорван. Дозорные Бузо обнаружили нас раньше времени и со всех ног понеслись докладывать своему вожаку. В одночасье все рухнуло. Группа, посланная на холм, все еще не давала о себе знать, и нам, судя по всему, предстояло отбиваться малыми силами. Оставался один выход — задать деру. Да только Коле об отступлении и слышать не желал. Он лихорадочно прикидывал, как бы потянуть время, покуда Митре, Джеле и Калчо не доберутся до вершины холма.

— Начнем переговоры, — решил наконец командир.

Коле пошарил по карманам, отыскал обрывок бумаги и быстро-быстро стал писать:

Он завернул в записку камень, вылез из оврага и помахал носовым платком. Видно было, как Бузо цыкнул на своих, которым не терпелось разделаться с нами. Коле размахнулся, и камень с запиской полетел в сторону шалашей.

Таким же манером мы получили ответ:

Мы стиснули кулаки и вперились в холм: да где же они наконец? Ползут, как черепахи. Коле расправил скомканную записку и на обороте написал:

«Хоть вы так нахально присвоили себе чужое и строите из себя хозяев, не будьте разбойниками с большой дороги. Отпустите нашего товарища Васе, которого вы захватили в плен и держите, ровно собаку, на привязи. Васе вам ничего плохого не сделал, и изгаляться над ним мы не позволим».

Скрипя зубами, Коле швырнул записку в неприятельский лагерь. Ответ пришел не сразу, но лучше бы Он и вовсе не приходил. Шпана писала:

— Предатель! Перебежчик! Ничтожество! — Негодование и ненависть душили нас.

Забыв об опасности, мы выскочили из укрытия и остолбенели. Так и есть: Васе стоял плечом к плечу с Бузо и его подручным Марко и угрожающе размахивал палкой.

— Совсем спятил! — в сердцах произнес Танас.

— Товарищ называется! А еще клятву давал! Для таких клятва что гусиный гогот. Га-га-га! Вроде бы поклялся, а сейчас вон кривляется и плюет нам в лицо, — с гневным возмущением проговорил Коле.

— Пусть только попадется, он у меня козленком заблеет, — вконец обозлился Танас.

Вдруг Коле вскинул руку вверх:

— Тсс! Приготовиться! Ребята на месте.

На вершине холма, словно в дымке, маячили три фигуры. Коле отрывисто свистнул. Это был условный сигнал. С грохотом обрушилась на шалаши лавина камней, дробясь по дороге на множество мелких осколков. Как очумелые заметались по поляне бузовцы. Прикрывая голову руками, они шарахались из стороны в сторону, но камнепад настигал их всюду.

Тут подоспели и мы, у каждого карманы были битком набиты камнями. Теперь и наши камни засвистели в воздухе, круша все без разбору. Сбитая с панталыку, не зная, от кого защищаться, орава Бузо волчком вертелась по поляне. Да у них и камней-то не было. Некоторые, правда, пытались подбирать наши, но, большую глупость трудно было придумать: в ту же секунду они с воплем хватались за голову. Двое-трое поджали хвост и пустились наутек, а Бузо с остальными приспешниками решился на отчаянный шаг. Ища спасения от каменного дождя, они забежали в шалаш. И тут произошло событие, вернувшее доверие и спасшее честь нашего товарища Васе. Проворно, точно заяц, подскочил он к двери шалаша и накинул крючок, а для прочности обмотал крючок веревкой. Ух, как колотил в дверь рассвирепевший Бузо, когда до него дошло, что он попался, как кур в ощип!

Васе ликовал, бегал вокруг шалаша и звал нас:

— Быстрее сюда! Залетные пташки в силок угодили! Ха-ха-ха!

Теперь-то разделаться с ними было проще простого. Мы окружили шалаш и начали по одному вытаскивать оттуда бузовцев. Отпускали не сразу — тогда лишь, когда от их козлиного блеянья лопались барабанные перепонки или от пинков гудели ноги. Бузо мы оставили напоследок. Обмякший, точь-в-точь мешок с ватой, заковылял он по поляне, обещая пожаловаться отцу.

— Ну и хитрец! — со смехом теребили мы Васе. — И как тебе в голову взбрело к ним переметнуться?

Васе довольно улыбался:

— Думал, с развязанными руками от меня проку больше.

— Молодец! — торжественно произнес Джеле. — Примеры подобного мужества и смекалки встречаются только в истории.

— Когда мы то письмо получили, а потом своими глазами увидели, как ты рядом с Бузо хорохорился, я подумал, не рехнулся ли ты часом, — сказал Танас, удивленно разводя руками.

— Вечно ты с выводами торопишься, — пожурил его Васе. — Правильно учитель говорит, что у тебя язык наперед ума рыщет.

Все рассмеялись и пошли собирать бутылки и жестянки, разбросанные по поляне.

Слух о стычке у шалашей молниеносно разнесся по селу. Сначала пересказывали то, что произошло на самом деле, но этого показалось недостаточно, и вскоре слухи начали обрастать невероятными подробностями. Говорили, будто бы были раненые, а некоторых уносили без сознания; будто бы в ход пошел динамит и ружья, и кое-что еще в том же духе, от чего мороз подирал по коже.

Россказни дошли и до ушей учителя, но — честь ему и хвала — он и виду не подал, что сердится. Учитель не хмурился, не распекал нас своим строгим голосом. Он только сказал:

— Пусть каждый из вас прочтет дома сказку о торговцах жемчугом и письменно ее перескажет.

И вот сегодня учитель проверяет домашнее задание. Облокотившись на стол, видно приготовившись долго и внимательно слушать, учитель вызвал первым Коле.

Коле встал, покрутил шеей, как будто ему мешал тугой воротничок, полистал тетрадку и, отыскав начало, стал громко, наподобие оратора, читать:

— «Давным-давно несколько купцов объединились в артель, разжились кораблем и стали плавать на нем по бескрайнему океану от острова к острову, скупая жемчуг. Ладно и весело жили купцы. Когда на море поднималась буря, они все, как один, во главе с капитаном Кидом трудились на палубе, уберегая корабль от опасности. Чаще других наведывались купцы на остров Жемчужная Раковина, потому что жемчуга там было видимо-невидимо.

Обитавшее на острове племя туземцев поначалу со страхом и недоверием смотрело на бог весть откуда прибывших людей. Убедившись же, что купцы ведут честную торговлю и платят сполна, аборигены раз от разу стали все дружелюбнее относиться к купцам, а вскоре и вовсе с ними подружились. Песнями и танцами встречали и провожали на острове купеческий корабль».

— Бузо, продолжай, — прервал Коле учитель.

— Ну… «Прошло время, капитан Кид умер, а на его место купцы поставили своего сотоварища по имени Одноглазый Полип. Жизнь на корабле… э-э… в общем, была не та, что раньше… Купцы часто ссорились, порой даже до драки доходило. Как-то раз капитан предложил купцам такой план: дождаться, когда все жители острова уйдут промышлять со дна моря жемчужные раковины, проникнуть в их жилища, ограбить и, не мешкая, уплыть на корабле далеко-далеко в океан. Купцам план понравился…»

— Теперь Калчо.

— У меня книги не было, учитель.

— Тогда Джеле.

Джеле сосредоточился, щеки у него стали пунцовыми, и он взволнованно продолжал:

— «Только не всем план Одноглазого Полипа пришелся по вкусу. Несколько купцов заявили, что не намерены участвовать в грабеже, потому что они не пираты.

— Неужто мы так отплатим туземцам за их верную дружбу? — с горечью спросил один купец.

— Кому охота, пусть грабит, — сказал другой, — а я никогда не опускался до такой низости, не буду и впредь…»

— Танас!

— «…не буду и впредь, пока живу на белом свете…» — увлекшись, читал Джеле.

— Я просил Танаса, — громче повторил учитель. Танас загундосил:

— Дело было так: все побежали, напали, заварилась каша — где черные, где белые, не поймешь, бьют, крушат…

— Эк куда хватил! До этого еще далеко. Тебе бы одним махом все сокрушить, и конец. Расскажи-ка лучше все по порядку.

Танас вытаращил глаза и понес какую-то галиматью.

— Ну-ка ты, Васе.

— «Тогда Одноглазый Полип приказал связать бунтовщиков и держать их взаперти, покуда остальные купцы не обделают свое черное дело.

— А кто не уймется, — пригрозил он, — и станет будоражить артель, того чик саблей — и в море к акулам.

Ночью одному из купцов, не покорившихся Одноглазому Полипу, удалось разорвать на себе путы. Он прыгнул в воду и поплыл к острову, чтобы предупредить жителей о грозящей беде… А потом…»

— Митре, что произошло потом?

— Потом… потом… — мямлил Митре, тужась выудить что-нибудь из памяти. В тетрадь он, по обыкновению, не удосужился записать ни строчки. — Ага, потом, значит, приплыл купец на остров и давай из дома в дом ходить…

— Шу-шу-шу, шу-шу-шу… — разносилось по классу.

— «Просыпайтесь, вставайте, не то худо вам придется… А они…»

— Слушай дальше, — снова раздался шепот за спиной у Митре.

У Митре ушки на макушке — выручайте, мол, братцы. Однако продолжать ему не пришлось.

Учитель поднялся из-за стола и бросил строгий взгляд на подсказчика:

— Так что было потом?

— «Потом жители острова похватали ружья и, не успел Одноглазый Полип со своей командой высадиться на берег, набросились на разбойников: бам-бам, бум-бум, трах-тарарах, бьют, валят на землю… В общем, бой завязался не на живот, а на смерть. Когда он утих, туземцы поднялись на корабль, освободили томящихся взаперти купцов и, не обнаружив среди мертвых Одноглазого Полипа, разбрелись искать его по всему острову…»

— О том, куда подевался Одноглазый Полип, расскажет Марко.

— «Его долго искали, но так и не нашли. Видно, он убежал и схоронился в непроходимых дебрях. Купцы выбрали себе другого капитана и, как прежде, зажили на корабле одной семьей.

Минуло несколько лет. Однажды корабль снова приплыл на остров Жемчужная Раковина. На берегу к купцам подошел человек, и до того он был страшный, что в первую минуту купцы насмерть перепугались. Весь заросший волосами, борода до пояса, лицо обветренное и изможденное — чистый дикарь. Каково же было их изумление, когда незнакомец назвал свое имя! Это был Одноглазый Полип! Он просил у купцов прощения».

— Ну, хорошо, — одобрительно кивнул учитель. — Содержание вы пересказали верно, хотя кое-что все-таки упустили. В этой сказке много такого, что следовало бы объяснить. Жаль, что ни один из вас не потрудился этого сделать. Бузо, например, ничего не сказал о причинах, толкнувших Одноглазого Полипа на такой гнусный и бесчестный поступок. Джеле отчасти объяснил, почему не все на корабле приняли план капитана и бесстрашно восстали против него, однако о смельчаках, наделенных добрым сердцем и светлой душой, рассказал скороговоркой. Васе ни словом не обмолвился о мужестве и отваге того купца, что с неимоверным трудом освободился от пут и бросился в воду, ради спасения островитян поставив на карту свою жизнь. Марко не растолковал конец сказки. Что сталось с капитаном потом? Приняли его товарищи на корабль или нет?

— Об этом в книжке не говорится, — попытался оправдаться Марко.

— Знаю, что не говорится. Это каждый должен решить сам — так, как подсказывает ему совесть, ум и сердце. Постарайтесь, дорогие мои, сделать это к следующему уроку.

Звонок разрядил гнетущую тишину, но тут выяснилось, что урок закончился не для всех. Учитель по классному журналу прочитал фамилии учеников, кому надлежало задержаться в классе. Осталась вся наша команда и вся шайка Бузо.

— Что ему от нас надо? — толкнул меня в бок Васе. Я только пожал плечами.

Несколько тягостных минут, пока из класса, чуть не выворачивая себе шеи от любопытства, выходили наши одноклассники, показались вечностью. Вдруг стало душно и жарко. Готовые ко всему, мы лишь переглядывались украдкой. Наконец раздался голос учителя.

— Закрой дверь, — сказал он Мире, которая, ровно несушка на гнезде, топталась на пороге, перекладывая портфель из одной руки в другую. — Все в сборе? — спросил он, проводя по закрытым глазам большим и указательным пальцами.

Мы сидели как в воду опущенные.

— Догадываетесь, почему я вас задержал?

Молчание.

— Меня интересует, что произошло на днях у шалашей? Что вы на сей раз не поделили? Кто хочет ответить?

Все словно воды в рот набрали.

— Коле, может быть, ты объяснишь?

— Мы построили шалаши, насобирали кучу разных вещичек… Ну, и мечтали… А позавчера Бузо со своей оравой вломились туда, все переколотили и хотели присвоить себе наши шалаши. Танас, принеси корзину…

Танас вскочил, чтобы сбегать за вещественным доказательством разбоя — корзиной с битыми бутылками, но учитель преградил ему дорогу.

— Продолжай, Коле.

— Добром они уйти не пожелали, пришлось их проучить.

— Поколотить, хочешь сказать?

— Ну, да.

— Ладно. — Учитель обернулся к Бузо. — Давайте теперь вас послушаем. Так было дело?

— Врут они все! — крикнул кто-то с задней парты.

— Я не тебя спрашиваю. У Бузо своя голова на плечах.

Заикаясь, Бузо пробормотал:

— Это мы для острастки.

— Для какой еще острастки?

Бузо сопел, грыз ногти, наконец выдавил:

— А пусть в другой раз не хвастаются, какие у них распрекрасные лавки. Мы своими глазами видели, как они ходили по домам и потихоньку брали, что плохо лежит.

— Это правда?

— Нет, чем угодно могу поклясться, — возмутился Коле.

— Вранье это! — не выдержав, повскакали мы с мест.

— Тише! — одернул нас учитель. Мы прикусили языки. Учитель шагнул к Бузо:

— И ты можешь это доказать?

— Да вы у ребят спросите, любой вам подтвердит.

— Все верно! Бузо правду говорит! — загалдели бузовцы.

— Пожалуйста, не все сразу. Давайте по одному. Начнем с тебя, Марко. Ты честный мальчик и, я верю, скажешь по совести. Не надо ни под кого подлаживаться, каждый должен сам отвечать за свои поступки. Лишь тот достоин уважения, кто не кривит душой и умеет постоять за правду.

Марко потупил голову и растерянно уставился в одну точку.

— Почему ты молчишь, Марко?

Не дождавшись ответа, учитель сел на край парты и долго отчитывал нас за то, что мы попусту тратим силы на драки, вместо того чтобы жить дружно. Потом он отпустил всех, кроме Бузо и Марко.

Через раскрытое окно во двор долетали слова учителя:

— Значит, Бузо, ты во что бы то ни стало хочешь скрыть истинную причину этой некрасивой истории. Увиливаешь от ответа, ловчишь, как на уроке, когда сказку пересказывал. Подумай о своих поступках, о своем отношении к одноклассникам. Нельзя же бесконечно ссориться и враждовать, ведь вам долгие годы предстоит жить бок о бок, встречаться и работать вместе. На свете нет ничего дороже любви и согласия. Приглядитесь к тем, кто одинок, кого отовсюду гонят, загляните в их души — там холодно и тоскливо. А такое может запросто случиться с каждым, кто не научится дорожить дружбой. Перешагните же через все, что вас разделяет, что вызывает подозрение. Постарайтесь достойно прожить свой век в нашей большой семье, в которой все должны стать товарищами и братьями… — Учитель помолчал и добавил: — Надеюсь, больше мне никогда не придется об этом говорить.

Угрюмые, с низко опущенными головами вышли приятели из школы. Видать, здорово он их пронял. Теперь-то уж наверняка все образуется! Но Бузо на рысях пересек двор, смерив нас исподлобья злющим взглядом. Поди догадайся, что у него на уме.

Сегодня учитель рассказывает о первобытных людях, которые питались кореньями и травой. Чудно как-то получается, недоумеваю я, во все глаза глядя на учителя. Выходит, первобытные люди — ну совсем как я, Васе, Коле или, скажем, Длинный — шли в поле и собирали щавель или корешки горечавки? Ух и вкуснотища! А Длинный говорит, что только это и ест, ведь дома-то у него шаром покати.

Таращусь я на учителя, а Васе бац меня по колену и на окно показывает. Оборачиваюсь и вижу: к растрескавшемуся стеклу прилепился носом Длинный — точь-в-точь святой в рамке. Вот уж легок на помине! Рот до ушей, на нас глазеет. Через минуту уже весь класс смотрел в окно. Учитель сердито погрозил Длинному, но тот и ухом не повел. Тогда учитель постучал пальцем по стеклу, а Длинный знай себе моргает да зубы скалит. Пришлось и на этот раз позвать сторожа. Только раньше как бывало: хватал сторож дядя Петре хворостину — и под окно. Обломает хворостину о спину Длинного и тащит его за шиворот со двора. А вечером окна в школе оказывались разбитыми вдребезги. На партах, на полу столько камней, что впору корзинами собирать. Теперь дядя Петре, наученный горьким опытом, действует иначе.

— Длинный, слез бы ты, родной, — слышим мы, как ласково уговаривает он парня. — И учителю мешаешь, и ученики отвлекаются.

— А меня почему в школу не берут? Я тоже учиться хочу.

— Да как тебе сказать… кх-кх… нельзя тебе в школу.

— Ну да ладно, слезай, а я с учителем потолкую. Там видно будет.

Длинный неохотно отрывается от окна и садится под сливой. Но на месте ему не сидится, и, чтобы убить время до конца урока, он слоняется по двору. Куда уж тут думать о первобытных людях, скорей бы звонок! Наверняка Длинный пришел не с пустыми руками. Придется бежать домой за картошкой. Делаю я это не впервой, но всегда вскрытную, а не то не сносить бы мне головы. И так, что ни день, мама распекает меня на все корки:

— Друзей хоть отбавляй, так нет же — к убогому прикипел. Погоди, и ты такой же сделаешься. Неужто глаз у тебя нет, неужто не знаешь, какая у Длинного мать?

Ага, значит, это все-таки его мать. А люди судачат, что Длинный ей вовсе и не сын. Давным-давно нашла, мол, его Гога в поле. Хорошо, хоть у нас в команде недоумков нет, чтобы верить такой чепухе. Сколько раз мы куролесили у нее под окном, дразнились: «Горбатая Гога, горбатая Гога!» Она и впрямь была такая: скрюченная, скукоженная, испитое личико с кулачок — ни дать ни взять засыхающее на корню корявое деревце. Никто из сельчан в гости к Гоге не ходил. Жила она на отшибе в скособоченной развалюхе, затерявшейся среди холмов и оврагов, так что издали была видна лишь обросшая мхом и лишайниками крыша. В селе поговаривали, будто бы Гога водилась с нечистой силой. Было ей далеко за пятьдесят, но нам она казалась десятилетней девочкой. Вероятно, поэтому мы и дразнили ее. Но Гога словно не замечала обидчиков, задумчиво проходила мимо, уронив голову на грудь. Мы, бывало, кричим-надрываемся, а ей хоть бы хны. И невдомек нам было: рассердись она, прикрикни, мы бы ей вообще проходу не дали.

Если уж начистоту, до нас доходили слухи, что насмешки сильно ее огорчали. Запершись в доме, Гога втайне от Длинного плакала. Днем ее редко видели в селе, людей она сторонилась. Когда же случалось ей по какой-либо надобности появиться в селе, Длинный неотлучно следовал за ней. Тут мы и пикнуть не смели: кто не знает, что в карманах у Длинного всегда полно камней? Коле уверял, что по вечерам Гога выходила к чешме[2] за водой, а потом шла в церковку. Зажигала свечи и подолгу сидела, покуда однажды ее не прогнал церковный служка:

— Вишь, повадилась всякий вечер в церковь шастать! А потом у нас деньги пропадают. Уж и не знаю, кто их крадет. Чтоб духу твоего здесь больше не было!

— Да разве могла Гога церковные деньги взять? — встревожился я.

— Ничего она не брала, — ответил Коле, — но с тех пор служка не пускает Гогу в церковь. Она, дескать, цветы топчет и свечи непотухшие оставляет, того и гляди, церковь спалит.

— А у Длинного деньги откуда?

— Это он назло служке потихоньку из церкви крадет.

Звонок прервал рассказ учителя. Васе снова толкнул меня коленом:

— Дуй за картошкой! Не сойти мне с этого места, если Длинный нам денег не принес.

Я возвращаюсь с картошкой и по дороге в который уж раз думаю: «Ну за что моя мама невзлюбила Длинного? Чем он ей не угодил? Парень как парень, а уж какой смелый! Пойдем за птичьими яйцами, он заберется на высоченное дерево, куда и смотреть-то боязно, а потом все яйца нам отдает. А иногда насобирает по овражкам дохлых кошек, к шестам привяжет, а шесты те у церковного служки во дворе расставит. Вот умора!»

Отдаю Длинному картошины, взамен он протягивает мне несколько монет.

— Фишки-то покрупней выбирай! — наставляет его Танас — Мало даешь.

Длинный снова роется в карманах. Митре извлекает из портфеля какие-то ржавые замки и связку ключей и, погремев ими над ухом Длинного, назначает бешеную цену. Только на кой ему весь этот хлам, когда в животе пусто? Рассовав картошины по карманам, Длинный понуро побрел восвояси.

— Длинный, эй, Длинный! — окликнул его Митре, но тот даже не обернулся. — Что это с ним сегодня?

— Мать у него хворает. Говорят, ее полевой объездчик побил, — сказал Коле.

— Отец Бузо?

— Он самый. Увидал, что Гога хворост в ивняке собирает, да как рявкнет: «Убирайся прочь! Не будет ведьме дров!» Она ему на это: «Я же ни у кого не краду. Хворосту много, всем хватит». — «Сказано тебе — сюда больше ни ногой!» Выхватил у нее из рук вязанку и разбросал по земле. Гога, хоть и была до смерти обижена, но делать нечего — снова взялась хворост собирать. Тут отец Бузо рассвирепел и так ударил ее палкой по голове, что она, бедняжка, теперь подняться не может.

Несколько дней Длинный не показывался в селе. Подолгу стояли мы у него под окном, свистели, звали — никто не откликался.

Хоронила Гогу горстка сердобольных соседей. Плакать Длинный не плакал, только пальцы в кровь искусал.

Сегодня в разгар урока неожиданно сильно и тревожно загудел колокол. В класс поспешно вбежал переполошенный сторож дядя Петре и что-то сказал учителю на ухо.

— Пожар, ребята! У объездчика занялся сарай, — скороговоркой выпалил учитель и, поморщившись, словно от внезапной боли, бросился из класса.

За учителем с визгом и криком повалили и мы. Казалось, не прошло и минуты, как мы уже были на месте, готовые хоть сейчас ринуться в огонь. Да где там! Толпа оттеснила нас, умеряя наш пыл. Пламя бесновалось, разом пожрав всю хранившуюся в сарае солому. Объездчик рвал на себе волосы и мычал что-то нечленораздельное. Вокруг бестолково суетились люди, то и дело отскакивая от разлетающихся в разные стороны пылающих балок и дранки. Скоро от сарая ничего не осталось, но огонь еще долго лизал разбросанный повсюду хлам.

Как заведенный метался объездчик между догоравшим сараем и развалюхой Длинного.

— Ах, мерзавец! — вопил он и хватал то одного, то другого за грудки. — Где этот малахольный, я вас спрашиваю? Скрылся, висельник! Ох, и попадись он мне, уж я бы с ним поговорил!

— Да почем ты знаешь, что это он поджег? — недоумевали сельчане.

— Он это, больше некому. Ну и проучу же я тебя, чокнутый, дай срок! — долдонил свое объездчик.

Пожар потушили, но куча головешек курилась до вечера.

Длинный пропал. На какие только ухищрения не пускался отец Бузо, чтобы выведать, куда он подался! Раз кто-то столкнулся с ним в горах, так отец Бузо все горы окрест обрыскал, но Длинный как в воду канул.

Долго по селу ходили разные слухи: то там его видели, то сям встречали, но мы с Васе были уверены, что Длинного растерзали волки.

Тетя Анджа больше уж никогда не заменяет учителя. Учитель не разрешает, да только она и сама, я думаю, нипочем не согласилась бы войти к нам в класс еще хоть разок. У тети Анджи и раньше случались сердечные приступы, а после недавнего она совсем слегла. Учитель сам управляется по хозяйству: трясет половики, выносит яичную скорлупу и картофельные очистки. Он бы и дрова колол, если бы дядя Петре не отнимал у него топора. На урок учитель приходит грустный, часто задумывается, но с нами ведет себя по-прежнему ровно. Видно, он еще просто ни о чем не догадывается. Ну конечно, а не то страшно подумать, что бы он с нами сделал! Глаз от парты мы на всякий случай стараемся не поднимать. По крайней мере мы с Васе. На сердце у нас было тревожно: а вдруг тетя Анджа умрет? От таких мыслей внутри все холодеет, и мы отчаянно гоним их от себя.

Как по-разному устроены люди! Вот у меня сердце крепкое, точно камень. Делай с ним все, что заблагорассудится, а оно бьется себе и бьется и никаких сбоев не дает. А тетя Анджа из-за сущей ерунды, можно сказать, из-за безобиднейшей шутки заболела.

Несколько дней назад Коле радостно сообщил, что уроки у нас будет вести тетя Анджа, потому что учителя вызвали в город на совещание. Васе тут же со всех ног кинулся домой и за минуту до звонка влетел в класс, отдуваясь, как паровоз. Учительница разложила на столе салфеточки и приветливо сказала:

— Девочки, сегодня будем учиться вышивать. Согласны?

— Согласны! Согласны!

— А мы? — спросил Танас.

— Вы можете рисовать.

— А что рисовать?

— Да все, что видите вокруг. Доску, например, или печку, дверь, окна — весь класс.

— Ура! — завопил Танас, но Коле запустил в него сливой, и Танас смолк.

Я покопался в портфеле — пришлось даже книги вытащить, — но карандаша как не бывало. Хотел было попросить у Васе, но только рот раскрыл от изумления: из Васеного портфеля выглядывал мышонок.

— Зачем ты его приволок?

Васе выпустил мышонка из портфеля, щелкнул его по носу и сказал:

— Хочу нарисовать мышь.

— Ну и держал бы ее в портфеле, раз совсем спятил.

— Живьем рисовать лучше, не умею по памяти.

Мышонок испуганно забегал по парте, обнюхал завалявшиеся крошки и попытался спрыгнуть на пол, но нитка, которой он был привязан к портфелю, натянулась, и мышонок шарахнулся назад.

— Ладно, пусть остается, — сказал я. — Я тоже его нарисую. Ставь посередине.

Мы загородили мышонка портфелем и укоротили нитку. Коле и все остальные ребята с задних парт вытягивали шеи, стараясь получше его разглядеть. Обернулась и Мира и от неожиданности закрыла ладонью рот — вот-вот заверещит. Пришлось сделать свирепые глаза и устрашающе помотать головой. Вокруг нас скучились ребята с соседних парт. Ничего не подозревая, подошла к нам и учительница. Но мышонок есть мышонок, от него всего можно ожидать: разбежался, нитка лопнула, и — гоп! — прыгнул, проказник, прямо учительнице на грудь.

Брр, и сегодня еще у меня волосы дыбом встают от ее крика. Можете себе представить, какой тут поднялся переполох! Кричит и дико размахивает руками учительница, визжат девчонки! Такого я за всю жизнь не видывал. Вдруг учительница замолчала, страшно побледнела и, схватившись за сердце, рухнула на парту. Кувшин воды привел ее в чувство. Поддерживаемая под руки, она потихоньку добрела до кровати. Сторож дядя Петре, похоже, знал о ее болезни. Он засунул ей в рот несколько кусков сахара, а потом вытолкал нас из школы. Долго еще у нас с Васе тряслись коленки. Митре всю дорогу бубнил:

— О-хо-хо, вот чудно-то! Бывает, конечно, что у людей сердце не выдерживает. Медведя, допустим, испугаться можно, волка, носорога или там змеи, но чтобы мышонок, обыкновенный крошечный мышонок такого страху нагнал — этого мне еще слышать не доводилось.

— Умолкни! — прикрикнул на него Коле.

Как побитые, заплетая ногами, тащились мы домой. На душе было муторно.

Но вчера нас с Васе все же позвали в учительскую. Гневно сверкая глазами и расхаживая взад-вперед, учитель заставил рассказать, как было дело. Выслушал нас и выгнал, пообещав примерно наказать.

Сегодня с замирающим сердцем ждем мы учителя, а заодно и наказания. В классе галдят и смеются, а нам не до веселья. Входит учитель, но не такой, как вчера, — не хмурится, не нервничает, на лице улыбка. Видно, правду сказал дядя Петре: у тети Анджи дело на поправку пошло. Конечно, она еще не совсем оправилась, но сердце уже не болит. Настроение учителя передается и нам с Васе, мы тоже пытаемся улыбнуться, но только горько кривим губы. Учитель проходит по рядам, заглядывает в наши тетрадки, идет в конец класса и снова возвращается, собирая тетрадки на проверку. Дойдя до нас, он тихонько шепчет:

— Надеюсь, в другой раз вы никакой гадости в класс не притащите?

И течка. Но мы-то знаем, что учитель нас простил. После уроков Коле собрал команду во дворе. Дождавшись, когда все разойдутся, он сказал:

— Ребята, я считаю, нам следует навестить тетю Анджу и извиниться.

Мы согласно кивнули. Не знаю, что чувствовали остальные, а мне было страшно. Ручаюсь, что и Васе тоже. Коле постучался, и мы, помедлив немного и сняв шапки, вошли. Встретил нас взгляд тети Анджи — сначала потухший, но при нашем появлении ласково, по-матерински засветившийся.

— Вот пришли проведать вас, тетя Анджа. Вам в самом деле уже лучше?

— Да, мои милые, гораздо лучше. Да вы садитесь.

Не смея поднять глаз, я неловко примостился на краешке кровати. Тетя Анджа слабой рукой потянулась к висевшей над кроватью полке, собираясь нас чем-нибудь угостить.

— Спасибо, тетя Анджа, не беспокойтесь, пожалуйста, — почему-то шепотом произнес Коле. — Мы пришли извиниться. Так вышло, Васе не хотел…

— Правда, тетя Анджа, я не хотел, честное слово. Простите меня. — У Васе на глаза навернулись слезы.

— Я верю и не виню вас, милые мальчики. Не надо больше об этом. Такое уж у меня сердце.

К горлу подкатил ком, и, чтоб, не дай бог, не разреветься, я стиснул зубы и молчал. Когда мы уже были за дверью, Васе вернулся и положил на кровать тете

Андже три персика, которые он чуть было не забыл в портфеле.

— Простите, тетя Анджа, пожалуйста, простите меня.

Нынче воскресенье. День, что с незапамятных времен был назначен для отдыха. Я умел вычислять его еще в ту пору, когда под стол пешком ходил и только-только научился считать на пальцах. Отличал я его еще и потому, что всякий раз в этот день в доме поднималась невообразимая кутерьма. Только забрезжит, а мама уж на ногах, будит сестру, меня, деда и всех оделяет работой. Целый день мы трудились не покладая рук: перетряхивали постели, набивали матрасы свежей соломой, взгромоздившись на высоченную табуретку, обметали со стен паутину, лущили кукурузу и толкли сушеный перец, выгоняли во двор погреться на солнышке скотину, гонялись за курицей, предпочитавшей нестись в соседском курятнике. Дедушка ей еще с вечера вынес приговор, справедливо полагая, что нечего зазря кормить таких прохвосток. Больше всего я любил делать именно это, последнее. Носился за курицей по огородам и вопил, как целая стая орлов или шакалов. На все остальное я плевать хотел и проклинал тех, кому взбрело в голову сделать воскресенье днем, когда положено отдыхать.

Но сегодня я нарушил заведенный порядок. Встал, посыпал ломоть хлеба перцем и солью и сказал:

— Пока!

— Ты куда? — осведомился дед.

— По делам.

— Ах ты бездельник! — кричит дед и хватается за палку.

Поздно, дверь за мной уже захлопнулась.

На улице меня поджидают ребята. Идем на поляну, расставляем в шалашах товар, убираемся, но делаем все через пень колоду. Торговля в последнее время не спорилась, самое лучшее было давным-давно распродано, а на ту рухлядь, что завалялась на полках, никто не зарился. Даже задаром не удавалось ее всучить.

Сидим и кумекаем, что бы такое предпринять. Скиснуть было от чего, да только мы не из тех, у кого при первой неудаче опускаются руки. Идеи посыпались, как из рога изобилия.

Митре щелкнул по бутылке и сказал:

— Зачем нам продавать пустые бутылки?

— А чем их наполнишь-то?

— Сколько глины кругом пропадает! Тут тебе и синяя, и красная, и желтая.

— Ну и что с того?

— А то, что из нее можно делать краски и чернила.

— Здорово придумано!

— И у меня предложение! — Я прямо-таки подскочил от осенившей меня мысли.

— Выкладывай!

— Знаете, сколько у человека разных хворей бывает? То голова разболится, то живот или сердце, то кашель привяжется, то запор или еще какая-нибудь дрянь. Вот и давайте делать в бутылках лекарства.

— Легко сказать! Это ведь не чернила разводить: смешал краску с водой, и готово.

— Да ничего мудреного, я у дедушки всему научился. Скажем, болит у тебя живот — заваривай мяту, сушеный кизил, шиповник, крапиву и полынь. От горла — дикий виноград, бузину, льняное семя, можжевельник. При чесотке помогает смесь земляного ладана, воска, серы и смолы. От глистов — чеснок, черепашьи яйца, сушеные грибы, желуди.

Приняли и мое предложение.

— Еще можно делать отраву для мышей и клопов, — сказал Калчо. — Пепел от сгоревших копыт буйвола смешивается с сахаром и известью, добавляется деготь и горький перец.

— Годится! — согласились мы хором и, готовые немедленно приступить к делу, начали разбирать с полок бутылки.

Но тут прибежал встрепанный, запыхавшийся Танас — сегодня его очередь стоять в карауле — и все расстроил. Сквозь шипение, вырывавшееся из его груди, точно из дырявого меха, мы разобрали:

— Принес важное сообщение… Читайте.

— Что это? — насторожился Коле.

— Почем я знаю? Пришел Марко и говорит, передай, мол, это письмо Коле лично. Сдается мне, дело нечистое, затевают что-нибудь снова-здорово.

— Никак этот Бузо не уймется!

— Выходит, зря ему учитель нотацию читал! В одно ухо влетело, из другого вылетело. Так и жди от него подвоха!

— Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит.

Коле порывисто вскрыл конверт, пробежал глазами начало и усмехнулся.

— Что пишет? — навалились мы на Коле.

— Письмо от Марко. — Коле про себя дочитал до конца и начал читать сначала, на этот раз вслух:

— Вот это да… — Мы даже растерялись.

— Что будем делать, ребята? — спросил Коле. Мы молчали. Правда, не долго.

— А что, если это приманка? Как бы нам на удочку не попасться. Вдруг Бузо опять что-то подстроил?

— Не думаю, — твердо сказал Джеле. — Недавно я слышал, как они ссорились. Бузо упрекал Марко за то, что тот молчал тогда, после уроков. А Марко ему на это: «Да не мог я иначе, слова в горле застревали». Бузо рассердился и говорит: «Ну и катись к лешему! Больше я в тебе не нуждаюсь». Тогда и Марко взорвался: «Как и я в тебе, пират!»

— Тогда все ясно, — задумчиво произнес Коле. — Зови!

Танас сломя голову бросился назад к ручью. Но только Коле построил команду для торжественной встречи, как Васе, указывая рукой на вершину холма, закричал:

— Смотрите!

Нас точно громом поразило: двое здоровенных верзил вели вниз по круче — кого бы вы думали? — Длинного!

— Живой, — охнули мы от удивления. — Поймали его… Когда верзилы с Длинным спустились с холма, мы увязались за ними.

На площади перед зданием общины народу собралось видимо-невидимо. Окруженный плотным кольцом, Длинный был страшен: грязная одежда свисала с него лохмотьями, лицо и руки были покрыты коростой, глаза налились кровью. Люди пытались заговорить с ним, но он, как затравленный зверь, только молча озирался по сторонам. Один лишь раз, когда ему подали кусок хлеба, Длинный робко протянул руку. Мы силились протиснуться вперед, чтобы получше разглядеть бедолагу, но приведшие его пастухи палками расчищали пространство, никому не давая подойти вплотную.

— Где вы его отыскали? — спросили у пастухов.

— В горах, на летнем стойбище. По ночам костер жег. Не ровен час, мог наши хижины спалить.

— Длинный, зачем ты в горы-то подался? — удивился кто-то.

Длинный с жадностью набивал хлебом рот и молчал.

— Неужто не знаешь? — ответили из толпы. — Все из-за того сарая.

— А Длинный-то здесь при чем?

Внезапно все обернулись: по дороге, сипло дыша, с мотыгой в руке бежал объездчик. Толпа расступилась.

— Ага, сукин сын, добрался я до тебя! — зашипел объездчик и замахнулся мотыгой.

Длинный сжался и шарахнулся в сторону, но тут кто-то ухватил объездчика за руку, не давая ему замахнуться в другой раз.

— Эй, полегче! — предупредил пастух. — Куда это ты разлетелся с мотыгой?

— Да я этого мерзавца в порошок сотру!

— Что ты прицепился к парню? — подскочил и второй пастух.

— Это вы у него спросите. Кто его надоумил поджигать мой сарай?

Длинный ощерился и с пеной у рта, бешено сверкая глазами, процедил:

— Мать, которую ты в могилу свел, меня надоумила!

Объездчик дернулся, но, не желая разоблачать себя, попытался еще раз взмахнуть мотыгой. Его обступили со всех сторон и крепко держали за руки. Точно разъяренный бык, стоял он в толпе односельчан и вдруг рванулся прочь, выкрикивая на бегу угрозы. Вслед за отцом бросился и Бузо.

Длинный шагнул к людям. Не было у него в эту минуту ни слов, ни сил, чтобы высказать все, что переворачивало его душу. Он тихо плакал. Мы чутьем угадывали, как тронуло его истерзанное сердце человеческое участие и доброта.

Пастухи засобирались в обратный путь, и тут, словно очнувшись от страшного сна, люди стали думать, как быть с Длинным.

— Пусть домой идет, — предложили пастухи.

— Пропадет он один-одинешенек. Кто кормить-то его станет?

Среди наступившей тишины раздался чей-то голос:

— Староста его должен к себе взять. У него в доме, по крайности, с голоду не умрешь.

— Как бы не так! — недовольно проворчал староста. — Не обязан я чужих детей кормить да нянчить.

И вновь воцарилось тягостное молчание. Бедный парень совсем сник. Кто знает, о чем он сейчас думал? Вперед протиснулся учитель и, взяв Длинного за руку, сказал:

— Он будет жить у меня. Негоже нам оставаться равнодушными к его судьбе. Мы все за него в ответе, дорогие односельчане.

Толпа облегченно вздохнула и почтительно расступилась, давая проход учителю с Длинным. Женщины утирали слезы и поминали господа бога, а мы пошли провожать учителя до школы.

На другой день учитель немного опоздал на урок. Положив журнал на стол, он испытующе посмотрел на нас.

— Отныне, ребята, у вас в классе будет еще один ученик. Представлять его нет надобности, вы знаете, о ком идет речь. Да, Длинный, как вы его прозвали, будет учиться вместе с вами. Но прежде я должен вам кое-что объяснить. Вы насмехаетесь над ним, дразните, и я раньше прогонял его из школы. Мы все перед ним виноваты. Знаю, он для вас «чокнутый» — так, кажется, вы говорите? Поверьте, это заблуждение. Вы живете в теплых домах, вас кормят и одевают, у вас есть возможность ходить в школу, поэтому вы уже много знаете и умеете. У него такой возможности не было. Судьба обделила его. Он жил со своей несчастной матерью в нищете и одиночестве и на себе испытал, что такое несправедливость. Всеми гонимый, он вынужден был скитаться. Какая горькая жизнь!

Учиться ему будет необычайно тяжело, ведь ему еще никогда не доводилось сидеть за партой. Прошу вас, будьте к нему внимательны, помогайте во всем. Относитесь как к своему товарищу, принимайте во все игры, не отталкивайте его, не позволяйте снова почувствовать себя лишним. Если вам по привычке захочется над ним подшутить, подумайте, что такая судьба могла не обойти и вас, но выпала вот на его долю. Не пристало оскорблять людей, вдвойне не пристало оскорблять слабых.

Тихо скрипнула дверь, на пороге, потупившись, стоял Длинный. Мы встали, как вставали всегда, когда кто-нибудь входил в класс.

— Ну же, смелее! — И учитель указал Длинному на свободную парту.

Затаив дыхание, стояли мы и смотрели, как прилежно выводит учитель в журнале его настоящее имя — Славчо.

Вчера мы не учились. Учитель пришел в класс крайне встревоженный и мрачный, таким мы его никогда не видели. Сел за стол и, помолчав, сказал через силу:

— Ребята, с сегодняшнего дня занятия отменяются. Мы должны расстаться. Дай бог нам когда-нибудь снова собраться всем вместе, но надежды на это мало. Вы, конечно, уже слышали — на нашу страну напали фашисты. Идет война, а вы знаете, что это такое. По истории проходили. Я видел ваши полные ужаса глаза, когда говорил о том, как гибнут на войне люди. Часто вы просили рассказать об этом подробнее. А вот сейчас не спрашивайте меня ни о чем. Уроки кончились, я ухожу из села. Но пока мы еще вместе, послушайте меня в последний раз. На войне все может случиться, кто-то сложит голову, кому-то суждено будет вернуться. Если с этой войны не приду я, не огорчайтесь и не забывайте школу. Приходите сюда, вспоминайте обо мне. За эти годы я сроднился с вами, старался научить вас всему, что знал сам. Я страдал, когда с вами приключались несчастья, сердился, когда вы озорничали, радовался вашим успехам. Вспоминайте и о первых школьных днях, как я пытался посадить вас за парты, а вы, словно испуганные зайчата, с плачем цеплялись за материнские юбки.

Поднимите головы и посмотрите мне в глаза. Я хочу, чтоб вы поняли: вы остаетесь, а мы, старшие, должны уйти. Только и вы уже не маленькие, вам придется заменить дома ваших отцов и братьев, которых я сегодня увожу.

Вот что мне хотелось вам сказать. Спасибо вам за все… А теперь возьмите портфели и выходите во двор. Попрощаемся там, где я вас четыре года назад впервые увидел всех вместе.

Из-за парты поднялся Коле и нерешительно, страшно волнуясь, попытался от имени всех сказать:

— Обещаем вам, учитель… — Но губы у него задрожали и взгляд затуманился.

Учитель ласково, чего никогда раньше с ним не случалось, погладил Коле по голове. В горле у нас запершило.

Во дворе дядя Петре, не скрывая слез, долго жал учителю руку. Он знал, что с уроками покончено и ставший ненужным звонок будет теперь пылиться на полке. В коридоре и классах стихнет беготня и галдеж, которые так часто выводили его из себя… Но нет ничего печальнее школы, в которой устанавливается тишина и покой, она напоминает тогда храм, в котором живет лишь гулкое эхо…

— Значит, покидаешь нас, дорогой учитель, — всхлипывал старик сторож.

— Хоть и нелегко расставаться со всем, к чему прикипел сердцем, во что вложил душу, но выбора у меня нет. А случись, что я цел останусь и нам доведется свидеться, счастлив буду, если ни один из моих учеников, которых я любил, как своих детей, не пойдет по дурному пути. Это было бы больнее всего. Очень хочется верить, что этого не произойдет… Ну, прощай, старик, прощайте, мои дорогие!

Уже несколько дней, как опустело наше село. Почти все мужчины ушли вместе с учителем. На улице и у чешмы, да и то редко, можно встретить теперь одних женщин. Время от времени они собираются то в одном, то в другом доме, куда пришла весточка от мужа или сына. Тихо в селе, будто холера над ним пронеслась.

Сегодня мы условились собраться рано утром у шалашей. Пришли и глазам своим не поверили: шалашей как не бывало. На шесте трепыхалась записка:

«Если вам невдомек, чьих это рук дело, знайте: это сделали мы! Только уж на сей раз вам не удастся побить нас здесь, как слепых кутят. Захотите встретиться — добро пожаловать в кошару Чендры. Имейте в виду, придется немного попотеть. Ну и выдерем мы вас, небо с овчинку покажется!»

Взбешенные, мы хоть сейчас готовы были бежать и отомстить шайке Бузо за все.

— Негодяи! Наверняка ночью здесь побывали, — досадовал Коле.

— Что будем делать? — сжал кулаки Танас.

— Не сомневайся, в должниках не останемся!

— Тогда вперед! — закричал Танас.

— Экий ты торопыга, — охладил его пыл Коле. — Сперва нужно план налета обдумать. Крепкий орешек эта кошара. Во-первых, высоко в горах, а во-вторых, неприступна, что твоя крепость.

— Хорошо бы моего Шарко на них натравить, поплакали бы они у нас, — предложил Калчо.

— Ура! — хлопнул его по плечу Танас — Веди Шарко. Ух и задаст он им жару!

Коле задумался.

— Шарко, конечно, свиреп, как рысь, но для нашего дела не годится. Он же не кошка, чтобы карабкаться по стенам кошары. Пусть себе дремлет в конуре, а не то бузовцы от него мокрого места не оставят.

Неслышно, точно лисица, подкралась к нам Мира. Губы ее были сложены в хитрющую ухмылку. Увидав, что осталось от шалашей, она ойкнула и всплеснула руками:

— Не Бузо ли тут похозяйничал?

— Не твоего ума дело! — обозлился я.

— Можно я вам чем-нибудь помогу? — словно не слыша меня, спросила Мира и опять лукаво улыбнулась.

— Уж не слезами ли? — съязвил я.

Мира и впрямь готова была разреветься, но уходить и не собиралась.

— Ребята, — сказал Джеле, — с налетом придется, видно, повременить. Предлагаю сделать рогатки…

— Зачем? — перебил его Танас.

— …и начать осаду. Будем издалека обстреливать кошару из рогаток, так что бузовцы побоятся нос высунуть, а кончатся у них хлеб и вода, тут-то они и попались.

— И долго мы их там держать будем?

— Пока не сдадутся. Так поступали римляне и древние греки.

— Молодец! — похвалил Коле, предложение пришлось ему по душе. — Пусть каждый сбегает домой, смастерит рогатку и сразу назад. Никому ни гугу, все должно остаться в тайне. Кто протреплется, язык вырву. Пробираться к кошаре будем так: вдоль виноградников, через ивняк, по ручью и броском — наверх.

— А мне что делать? — опять встряла Мира.

— Будешь раненых перевязывать, — решил Джеле.

— По мне, лучше бы ей черта перевязывать, — сказал я. — В девчонках не нуждаемся.

Мира скисла и умоляюще поглядела на Коле. Коле недовольно поморщился, но не сказал мне ни слова. Из осады ничего не вышло. Когда мы переправлялись через ручей, лазутчики Бузо засекли нас и забросали камнями. Вода в ручье здорово поднялась и доходила нам до колена, а тут еще этот град камней! Оступившись, Коле свалился в воду и раздосадованно сказал:

— Эх, узнать бы, кто нас предал! Изменник! Кое-как выбравшись из ручья, мы пустились наутек.

Вслед нам свистели и отпускали ехидные шуточки бузовцы.

Добежав до первого попавшегося сарая, я осторожно выглянул из-за угла и чуть не лопнул от злости: мокрый как мышь, в ручье барахтался Калчо, а Бузо держал его за шиворот и окунал головой в воду. На берегу стояла Мира и весело смеялась, глядя, как Калчо вырывается из рук Бузо.

— Так вот кто нас предал!

Моему возмущению не было предела. Я бросился вызволять Калчо, и надо мной с новой силой засвистели камни.

Откуда ни возьмись, прибежали женщины и накинулись на нас с палками.

— Обормоты, опять они счеты сводят! Мало вам того, что вокруг творится? Забыли, где ваши отцы? А вы тут, бессовестные…

Не знаю, намеревались ли они и впрямь отходить нас палками — тогда, уж будьте уверены, по первое число досталось бы и правым, и виноватым, — но тут в небе раздался оглушительный вой, и мы увидели, как какая-то громада пронеслась над холмом и, вся в дыму и пламени, рухнула на луг.

— Самолет! Самолет! — закричали мы и, еще не остыв от драки, гурьбой помчались к тому месту, где упал самолет.

На лугу уже толпился народ; староста и две-три женщины осаживали назад всех, кто хотел подойти к самолету поближе. В нем каждую минуту что-то взрывалось. Забравшись в яму, мы дожидались, когда все утихнет.

— Господи, да чей же это? — испуганно перешептывались женщины.

Староста, сверля их глазами, бурчал:

— Не иначе, немецкий…

Через несколько минут на дороге послышался рокот моторов, а вскоре по лугу уже бежали солдаты.

— Наши, — пронеслось по толпе.

Быстро осмотрев самолет, солдаты поманили старосту и долго с ним о чем-то говорили.

Мало-помалу взрывы прекратились. Дым, столбом поднимавшийся к небу, осел и стелился по траве. Снова прибежали солдаты и принялись обыскивать самолет. Немного погодя они опустили на землю погибшего летчика.

— Ох, несчастный! — запричитали женщины.

— Не видите — враг это! — одернул их Коле.

Солдаты, казалось, до скончания века будут мельтешиться у самолета. От нетерпения мы места себе не находили. Наконец, погрузив в машины все самое ценное, что смогли отыскать, солдаты укатили. Пришел и наш черед! Стремглав вылетели мы из ямы и понеслись к самолету. Бузовцы увязались за нами.

— Стойте! — крикнул им Коле. — Куда это вы разбежались?

— Твой, что ли, самолет? — ощетинился Бузо.

— Нет, но и шалаши были не твои, с какой стати ты их разрушил?

— А вот захотелось — и разрушил.

— Вот и нам захотелось. Проваливайте, пока целы.

— Ну, это мы еще посмотрим, — хорохорился Бузо.

— Посмотрим, — подступил к нему Коле.

Мы затаили дыхание, ожидая любого приказа. Насторожились и бузовцы. Было ясно: сцепись сейчас вожаки, стычки не избежать. Жестокой стычки, от исхода которой зависит не только кому достанется самолет, самое главное — мы разом рассчитаемся за все: и за шалаши, и за предательство Миры, и за угрозы Бузо, говорившего, что Длинному-де лучше жить в лесу или вообще где-нибудь на краю света, иначе ему несдобровать.

Стоим, пялимся на Коле и Бузо, и кулаки сами собой сжимаются. У меня по спине бегут мурашки, так и подмывает выскочить. Коле решительно шагнул к Бузо, но тот вдруг попятился. Ну что ты пасуешь, заячья душа! Бей давай! Драка нужна была нам позарез, а при трусливом отступлении Бузо мы растерялись.

— Что ж ты медлишь? Или кишка тонка? — допытывался Коле. В его голосе было столько бесстрашия, что мы могли быть уверены — наш командир не дрогнет. — Ребята, идите к самолету!

Через минуту самолет был наш. Коле все еще не отходил от Бузо.

— Если хотите, можете перейти к нам, — обратился он к сбившимся в кучу бузовцам. — Кто прошлое помянет, тому глаз вон! Не дело сейчас враждовать, давайте объединимся в одну команду и перестанем ссориться. Подумайте, пока не поздно.

Робко, неуверенно один за другим потянулись к Коле бузовцы. Бузо бесился, кусал губы и ненавидящим взглядом окидывал каждого, кто осмеливался перейти к нам. И не выдержал — одним махом перескочил через яму и побежал в село. За ним ушла и Мира. На этот раз сама, никто ее не прогонял. Зря, выходит, я ждал, когда она подойдет, чтоб устроить ей хорошенькую встрепку! Ух и запищала б она у меня! Неповадно было бы в другой раз предавать. А Мира возьми да улизни…

С любопытством исследовали мы самолет. Мы даже не подозревали, что бывают такие громадины! Много раз видели мы самолеты на картинках — учитель на уроках показывал, да и у Васе все стены в доме были ими обклеены. Раз-другой пролетали они и над нашим селом. Все это были какие-то крошечные самолетики с крыльями, похожими на птичьи. Непонятно было, где там мог человек уместиться? Васе смеялся над нами, тыкал в картинки и все нам объяснял.

Одно крыло у самолета было разбито вдрызг, половины хвоста как не бывало, а другая искривилась наподобие рога, изрешеченная пулями передняя часть походила на железную бочку без крышки, внутри пахло паленой кожей и резиной, а перед тлеющим креслом пилота блестело несколько треснувших стеклянных дисков и стрелки часов.

— Гм, это называется… как его… бомбардировщик! — сказал Коле.

— Истребитель это, — высовывая из кабины чумазое лицо, со знанием дела возразил Васе. — Сиденье-то всего одно.

Попробуй не согласись с ним, когда у него отец летчик.

Мы облепили самолет со всех сторон. Васе опять нырнул в кабину пилота и докладывал оттуда обо всем, что видел и чему научил его отец.

Мы и не заметили, как солнце зашло за гору и на луг легла длинная тень. Не дожидаясь, когда вокруг все станет таким же черным, как этот сгоревший самолет, мы разошлись по домам.

На другой день спозаранку мы снова вертелись у самолета. Васе прихватил с собой отцовскую книгу, в которой, по его словам, рассказывалось обо всем на свете. До чего же интересно там про все было написано, не то что в школьных учебниках! С того дня стал Васе приносить книгу и читать нам ее страница за страницей. Стеснившись у самолета, который больше не казался нам грудой обломков, мы путешествовали на нем по всему миру, точнее, по тем краям, о которых читал Васе. Так мы побывали в Америке, в Азии, в Африке, видели бегемотов и крокодилов, залетели даже на Крайний Север с его белыми медведями, оленями, китами и с чем-то там еще. Кружили, кружили над холодными странами и застряли в том месте, о котором Васе, заикаясь, прочитал:

— Лап… Лап… Все, конец. — И захлопнул книгу.

— Что значит «Лап, Лап»? — спросили мы.

— Земля такая на Севере, Лапландия называется.

— Читай дальше, что там про эту Лапландию пишут?

— Не могу, дальше мыши съели.

— Вот жалость-то! — огорчились мы.

А Калчо откусил сухарь и передразнил:

— Лоп, лоп!

Дни напролет странствуя по миру с летчиком Васе, мы и думать забыли о шалашах. Теперь все наше воображение занимал самолет, к которому мы до того привыкли, что не представляли себе жизни без него. А недавно мы этот самолет возненавидели. Сейчас объясню почему.

Однажды Васе не пришел. Не приходил он и не приносил свою удивительную книгу еще дня два. Мы без дела топтались вокруг самолета, пока, наконец, Коле не выдержал. Он подозвал Калчо и сказал:

— Сходи за Васе. Скажи, мол, вся команда ждет. Нечего зазнаваться!

— Зови не зови — не придет он, — сказал я.

— Почему? Его кто-нибудь обидел?

— Васе не хочет больше и слышать о самолете. И книгу выбросил.

— Да что случилось?

— Извещение им принесли, отец Васе погиб, фашисты сбили его самолет. Вот Васе и не выходит из дома, плачет вместе с матерью.

Коле помрачнел, а мы свесили головы и, не сговариваясь, побрели прочь от самолета, который на наших глазах превратился в гору закоптелого металла и напоминал теперь скелет неведомого чудовища.

Бузо уже давно все избегали. Оставшись совсем один, он сделал несколько попыток отомстить тем, кто от него отступился, но, говорят, ему быстро отбили к этому всякую охоту. Таскается он теперь посрамленный по селу, шныряет по закоулкам, словно что-то вынюхивает. И не дай бог проехаться по его адресу — Бузо тут же взвивается на дыбы и обещает вместе с отцом извести всех под корень.

У нас появилось два новых места сбора: у чешмы и на заборе у общинной управы. Есть на то причины.

Не так давно в село нагрянула новая группа итальянцев. Облюбовали для себя здание общины, настелили в комнатах соломы и одеял, во дворе оборудовали кухню, понатащили котлов, а чешму загромоздили ведрами и кастрюлями. Посвистывают и зычно перекликаются.

И вот, как обычно, мы оседлали забор, глазеем на итальянцев и молчим. Коле полагает, что до поры до времени самое умное — помалкивать.

Это, наверно, третья или четвертая группа. Друг на друга они мало похожи. Язык у них, правда, один — писклявый и трескучий, но в первой группе были все сплошь какие-то попы и дьяки с бородами и в длинных, как рясы, шинелях. Других издалека можно было принять за фазанов или удодов — на головах у них красовались шляпы с длинными загнутыми перьями. А эти вот прибыли на мулах, с которыми разговаривают, ровно с людьми. На боку у каждого мула выжжены две буквы — VM. Мы выведали, что это означает «Вива Муссолини» — «Да здравствует Муссолини». Да только что с мулов возьмешь? Одному вон на столь возвышенные слова явно начхать. Плюгавый солдатик, который рядом с мулом выглядит всамделишным карликом, поймал его за недоуздок и тащит к чешме. Уж он и с одной стороны забежит, и с другой, и прикрикнет, и в бок пнет — мул знай себе очумело мотает головой и все норовит удрать. Неизвестно, чем бы это единоборство закончилось, если бы коротышке не приказали оставить мула в покое. Усталый и недовольный таким оборотом дела, коротышка развалился возле забора. Нам только того и надо! Коле на цыпочках подкрался к дырке в заборе и осторожно просунул в нее голову.

— Амико, вот, принесларе. — Коле показал коротышке мешок.

Тот лишь досадливо отмахнулся, как от назойливой мухи, и ничего не ответил. Вдруг, будто что его кольнуло, вскочил и затараторил:

— О-го-го, браво, бамбино, браво! — Запустил руку в мешок, вытащил оттуда черепаху и легонько пощекотал ей шею и лапки. Черепаха втянула голову в панцирь и выпустила струю. — Эй! — позвал он других солдат, и те в два прыжка оказались у забора.

Оставаться за забором и дальше не имело смысла. Перемахнув через него, мы очутились в толпе итальянцев. На все лады заквакали лягушки, когда мы вытряхивали их из мешков в большой котел. Взамен нам дали хлеба и какого-то сыра в банках, но уходить мы не спешили.

— Патронаре, патронаре, — сказал Коле повару и для пущей убедительности вынул из кармана один патрон.

Повар уразумел, куда-то сбегал и принес нам пустые гильзы.

— Но, но! — замахал руками Коле. — Нам полные нужны.

Повар подошел к кучке солдат и принялся им объяснять, чего мы хотим. Те отрицательно закачали головами и показали на офицера с нашивками на рукаве и плечах, который в эту минуту с интересом наблюдал, как расползаются из котла черепахи и лягушки.

Один итальянец отозвал нас в сторонку и начал расспрашивать, для чего нам нужны патроны. Насилу Коле растолковал ему, что мы высыпаем из них порох, набиваем его в пугачи и бабахаем.

Солдат рассмеялся и принес несколько патронов. После уж мы знали, к кому обращаться. Все горы, бывало, облазим, наберем черепах — и прямиком к тому солдату. Случая не было, чтобы мы с пустыми карманами ушли.

Сегодня мы сговорились собраться в школе еще засветло. Коле пересчитал нас по головам. Не хватало одного Васе.

В напряженной тишине Коле меряет класс шагами, с опаской поглядывает в окно. С того дня как ушел учитель, об уроках никто и не думает. Тетя Анджа все время плачет и жалуется, что до сих пор не получила от учителя никакой весточки. Живет она теперь в селе у подруги. Да и останься тетя Анджа в школе, разве до учения теперь? Не помню, говорил ли я уже, что в школьном подвале итальянцы устроили тюрьму? На днях вывели отсюда несколько сельчан и в город угнали. Так они поступали с каждым, кого подозревали в связях с партизанами. В городе, говорят, их страшно пытали, а потом расстреливали.

Коле остановился.

— Идет, — сказал он и отпер двери класса.

Как всегда, дядя Петре сперва обошел вокруг школы, помедлил на пороге, огляделся и только после этого, рывком отворив дверь, вошел.

— Ну, ребята, принесли? — спросил он, отирая пот со лба.

Коле высыпал на стол патроны.

— Сегодня меньше. Черепахи куда-то запропали.

— Уж не итальянцы ли всех съели? Или эти негодницы саботируют? — горько усмехнулся дядя Петре и уже серьезно добавил: — Как бы наших не подвести.

— Где ж нам патроны раздобыть? — шепотом спросил Коле.

— В селе есть дома, где еще со старых времен хранят ружья и патроны. Кое с кем я уже договорился. Нам нужно все это незаметно собрать и переправить нашим.

— А где они, наши? — как ни крепился, не выдержал Танас.

Дядя Петре большим пальцем показал себе за спину:

— В горах.

— А когда мы их увидим?

Испытующе оглядев всю команду, дядя Петре сказал:

— Сегодня ночью партизаны будут ждать нас у часовни.

В радостном волнении посмотрели мы друг на друга.

В дверь постучали. Дядя Петре в мгновение ока сунул в печку мешочек с патронами. Коле припал к замочной скважине и облегченно вздохнул:

— Это Васе. А я испугался — Бузо.

— Держите с ним ухо востро, — предупредил дядя Петре. — Уж больно часто они с отцом возле «лягушатников» отираются.

— Опоздал малость. Весь чердак пришлось перерыть, — прерывисто дыша, сказал Васе. Вытащил из кармана гранату и протянул ее дяде Петре. — Вот, думаю, нашим сгодится.

— Откуда она у тебя?

Васе ответил не сразу:

— От отца осталась.

Дядя Петре внимательно осмотрел гранату, завернул ее в тряпицу и положил за пазуху.

Из школы мы научились выходить тихо, не привлекая к себе внимания.

Когда мы вышли за околицу, луна предательски следовала за нами по пятам. Впрочем, яркий свет луны был нам только на руку — как бы иначе мы карабкались по такой крутизне, да еще густо заросшей лесом? Первый грудью раздвигает ветки, и они со всего размаха хлещут по лицу того, кто идет сзади. Защититься нечем — в руках у нас обмотанные мешковиной ружья. Приходится пережидать, покуда пройдет тот, кто впереди. Так гуськом и продвигаемся: во главе дядя Петре, за ним Коле, я, Васе, Джеле и Марко. Время от времени передаем по цепочке: «Тсс! Тише!» Останавливаемся, переводим дух, прислушиваемся. Разбуженные шумом шагов, гомонят на деревьях птицы. Как ни старайся ступать неслышно, опавшие листья оглушительно шуршат под ногами. Дядя Петре уже сто раз нас этим попрекнул.

Издалека часовня похожа на побеленный и взгроможденный на вершину холма валун. Конечно, мы бывали здесь и раньше, но всегда днем. Сейчас же все вокруг кажется непривычным и таинственным. На душе тревожно. От усталости дрожат колени, дышать все труднее. Ружье оттянуло руки, так и манит присесть на камень — вон их сколько разбросано по склону. Но я знаю, что оружие — коварная штука. Не зря говорят, что ружье раз в год само стреляет. Поэтому я с опаской перекидываю его через плечо и иду дальше след в след за Коле.

Дядя Петре оставляет нас дожидаться в кустах, а сам идет к часовне. Раздается его отрывистый, как у сойки, свист. Откликаются таким же свистом. Дядя Петре возвращается и ведет нас за собой. Перед входом в часовню стоит человек, одетый в итальянскую униформу. С перепугу у меня волосы на голове зашевелились. Но тут на его пилотку упал отблеск лунного света, и я перевел дух: звезда! Внутри нас ждал еще один человек — вот когда я прямо-таки обомлел.

— Узнаете? — улыбаясь, спросил дядя Петре.

— Учитель! — вскрикнули мы в один голос.

Не помню, то ли учитель так сильно прижимал нас к себе, то ли мы так крепко его обнимали, только от радости мы чуть не задушили друг друга.

— Так вы живы, учитель!

— Да, ребята, я жив и счастлив, что не обманулся в вас. Петре мне все рассказал. Молодцы! Родине и ваша помощь нужна, ведь вы ее сыновья. Я рад, что вы включились в нашу борьбу.

От гордости и от волнения сердца у нас колотятся часто-часто, еще немного, и выскочат из груди. Горло перехватило. Коле удалось-таки прошептать:

— А мы думали… И тетя Анджа плачет…

— Вчера Петре отнес ей записку. Товарищи направили меня в этот район, теперь будем видеться чаще. Мы вам доверяем, но дело предстоит опасное, будьте готовы ко всему. Связь будем поддерживать через Петре, от него будете получать задания.

И опять, как вражеский лазутчик, кралась за нами луна. Только на этот раз нам все было нипочем: ни бьющие по лицу ветки, ни с грохотом осыпающиеся из-под ног камни. С какой-то необыкновенной легкостью мы не бежали даже — летели вниз. Бедный дядя Петре из сил выбивался, остерегая нас.

Село встретило нас злобным собачьим лаем. Мы поскорей разошлись в разные стороны и растворились во мраке садов.

С тех пор как учитель ушел в партизаны, для тети Анджи и Славчо настали горькие дни. Оставшись без средств к существованию, тетя Анджа долго не хотела расставаться со школой, как могла, боролась с нищетой, на несколько дней растягивая горсть муки. Дядя Петре всячески утешал и ободрял ее в самые тяжелые минуты. «Дай срок, — говорил он, — еще лучше прежнего заживем». Но день ото дня жить становилось все тяжелее. Тревога о муже, голод совсем подкосили тетю Анджу, но виду она не подавала, скрывая ото всех свое горе и страдания. Только ведь нас не проведешь! Мы нюхом чуяли, когда у нее не оставалось ни крупинки, и несли из дома кто что мог. А в последнее время придумали и кое-что получше. Вечером подбираемся потихоньку к амбару старосты, раздвигаем висящие на одном гвозде доски и набиваем котомки кукурузой. Ух, сколько же ее здесь! Говорят, староста в этот амбар годами не заглядывает. Да и зачем? Семья-то у него — он да жена, а запасов столько, что хватило бы половину села прокормить. Да только он скорее удавится, чем подаст тебе даже плесневелую корку. Вон пугала у амбара понаставил, чтобы, упаси боже, птицы не повадились. Хороши сторожа, нечего сказать!

— Не дело это — у старосты таскать, — заикнулся как-то Джеле.

— Видали, «не дело»! По-твоему, пусть тетя Анджа с голоду умирает, так, что ли? — рассердился Коле.

Хозяева встречают нас радушно — нипочем не догадаешься, как тяжело у них на душе. Кукурузу тетя Анджа не мелет, не до того, варит как есть, да еще и нас угощает.

Но однажды она с грустью сказала:

— Мальчики, пожалуйста, не надо мне ничего больше приносить.

— Да почему же, тетя Анджа?

— В горле кукуруза эта застревает, краденая она.

Мы не знали, куда девать глаза. И как она узнала? Скоро тетя Анджа перебралась в дом к своей подруге, а дядя Петре принес ей весточку от учителя, и жить стало немного веселее.

Так Славчо опять остался один. Он вернулся в продуваемую всеми ветрами развалюху, где когда-то жил с матерью, но дядя Петре пожалел его и приютил у себя. Все дни Славчо проводит с нами. Куда мы — туда и он.

Правда, в последние дни он нас почему-то избегает. Днем Славчо исчезает из села, а вечером ухищряется прошмыгнуть незамеченным. И чего он скрытничает?

Сегодня Калчо позвал нас и вполголоса сообщил:

— Знаете, где Славчо пропадает?

— Где?

— В жандармерии!

— Что он там потерял?

— Почем я знаю! Видел ненароком, как он туда входил.

Разумеется, не долго думая, мы бросились в эту самую жандармерию, что стоит на перекрестке с ведущей в город дорогой. Раньше там жили жандармы, приставленные следить за порядком в наших краях, но сейчас это был просто заброшенный дом с окнами без стекол и снятыми с петель дверьми. Издали его можно было принять за башню с бойницами и проломами в стенах. Когда в село нагрянули фашисты, жандармов и след простыл, а сюда с кирками да клещами явились сельчане и унесли все стекла и двери — не пропадать же добру! Уже за километр от дома разило таким запустением, что отсюда давно убралась и последняя мышь.

Бесшумно обошли мы вокруг дома, собираясь ворваться неожиданно, чтобы огорошить Славчо, а заодно и выведать, какого черта он тут целыми днями околачивается. Но задумка наша сорвалась. Нежданно-негаданно из дома выскочил Славчо и наставил на нас винтовку:

— Стой! Стрелять буду!

Мы замерли на месте, аж душа в пятки ушла. Тут у Славчо рот до ушей, винтовку опустил, хохочет:

— Признавайтесь, маменькины сынки, трясутся поджилки-то? Ладно, пошутил я. — И он поманил нас за собой.

В углу одной из комнат лежала целая груда винтовок.

— Где ты их нашел? — разинули мы рты от удивления.

Славчо поднял глаза кверху:

— На чердаке, ветошью были завалены.

— Вот почему ты здесь скрывался! — присвистнул Коле, разглядывая находку.

— Как-то забрел сюда, глядь — а тут целый склад!

— А почему молчал? — насели мы на Славчо.

— Удивить хотелось, — лукаво усмехнулся он. Дядя Петре, прослышав про винтовки, радовался, как ребенок, и хлопал Славчо по плечу:

— Ай да герой! Богатство это жандармы, как видно, до лучших времен припрятали. Будет партизанам подспорье!

Славчо молча грыз ногти, но по глазам было видно, как он рад похвале.

Самое худшее, что могло случиться, случилось. Вся наша команда разбрелась по домам, и кто знает, придется ли нам еще когда-нибудь свидеться. И как только Коле отважился выйти на улицу? В сумерках постучал к нам в окно и сказал, что фашисты разъярились и добром это не кончится.

Я лег в кровать, но вместо сна в голову лезли мысли одна страшнее другой. От беспомощности щемило сердце, хотелось плакать, но я стискивал зубы и переворачивался на другой бок. Рядом угрюмо бормотал дедушка:

— Все село изничтожат, звери! Что ни день, в город кого-нибудь тащат, а там — чтобы у них руки поотсыхали! — из живых людей душу рвут… Нынче, знать, сторожа Петре черед пришел.

— Да чем же он им, горемычный, не угодил? Неужто детей сиротить не жалко? — горестно сокрушалась мама.

— Говорят, оружие он партизанам переправлял, а кто-то донес.

— Да откуда у бедолаги оружие? О школе одной и радел…

— Так в селе шепчутся, завтра разузнаем.

Иногда ночи тянутся бесконечно долго, кажется, конца-краю не будет. Ну когда же наконец рассветет? Так и подмывало выскочить из дома и закричать на все село. Просыпайтесь, делайте же что-нибудь! Но кровать тисками впилась в тело. На улице кровожадно рычат собаки, словно кого-то терзают. Потихоньку сажусь в кровати и силюсь выдохнуть навалившуюся на сердце муку. Жду, когда поблекнет в окне луна. Больше делать нечего.

Наутро мы вертелись у здания общины, заглядывали в щели забора, выбегали на дорогу. Все напрасно! Дядя Петре не появлялся. На рассвете его угнали в город.

— Знать бы, кто донес. Чья поганая душонка посмела… — в бессилии скрипел зубами Коле.

— Отец Бузо донес, — шепнул Митре. — Так тетя Анджа моей маме сказала.

— Выродок! — горячился Коле. — Сколько ему за это заплатили? Предатель!

— Тетя Анджа говорит, это он из мести. Раз он подстерег Славчо, убить хотел, а дядя Петре у него топор отнял и велел убираться подобру-поздорову. «Я, — говорит, — Славчо в обиду не дам, а коли парня хоть пальцем тронешь, головой поплатишься». Отец Бузо позеленел и огрызнулся: «Мало тебе своих детей, еще ублюдка пригрел!» Дядя Петре не выдержал, схватил объездчика за грудки и ну трепать, а когда отпустил, тот пригрозил разделаться с дядей Петре, пусть, мол, только в руки попадется… И дядя Петре попался… Выследил его объездчик и быстрей старосте с офицером докладывать.

Лицо у Коле перекосилось от гнева. Он достал из кармана листок с клятвой команды и приписал еще одну строчку: «Ненавидеть врага!»

Село взбудоражено. Кругом заполошный крик и плач. Мечутся по улице обезумевшие женщины, проклинают фашистов. На одном краю села к небу взвились языки пламени. Кажется, в той стороне полыхает само небо. Вскоре все прояснилось: ночью неожиданно загорелся дом объездчика.

Заря давно уже рассеяла ночную мглу над горами. Пожар был потушен. На месте, где стоял дом объездчика, торчал лишь обугленный остов.

Во дворе общины солдаты били Славчо. В безмолвном смятении толпились у забора сельчане.

— Зачем ты дом поджег? Зачем ты дом поджег? — как заведенный, спрашивал Славчо один солдат, покуда другие били его чем попало.

Славчо, точно окаменев, не проронил ни звука.

— Смотрите, все смотрите! — истошным голосом кричал отец Бузо. — Говорил я вам, что прикончу когда-нибудь этого ублюдка? Он будет дома поджигать, а село его корми! Не бывать тому!

— Кто надоумил Славчо пустить объездчику красного петуха? — на ухо спросил Митре у Коле.

— Никто, он сам… Слышал, должно быть, твой рассказ.

Солдаты скрутили Славчо руки и повели в город. Отец Бузо вприпрыжку бежал следом и что-то тявкал. У забора Славчо обернулся и посмотрел на нас. Прощался.

Коршуном налетел на село голод. Всякое лихо бывало, говорят старики, но такой нужды и они не упомнят.

Мать тряслась над каждым зернышком, часто перебирала их и, запирая в сундук, вполголоса проклинала «лягушатников»:

— Чтоб у них под ногами земля разверзлась! Дочиста обобрали… Чем детей-то кормить? Знать, конец нам пришел.

А недавно она в последний раз отперла сундук и заплакала:

— Осталась, дети, одна картошка, да и той кот наплакал.

— Вот и хорошо! Страсть как картошку люблю! — выпалил я, желая ободрить маму, но дед сурово оборвал меня. И был прав: пришел день, когда кончилась и картошка.

Сейчас мама печет лепешки из отрубей. Пока мягкие, они еще туда-сюда, но стоит им немного полежать, и тогда разгрызть их под силу разве что волку. Дедушка размачивает лепешки в воде и крошит на ладонь, но тогда от них исходит такой затхлый дух, что с души воротит… Да это я только так говорю, а засосет под ложечкой, и не такое проглотишь.

Кому я завидовал, так это сестре: для нее всегда находилось в доме то яйцо, то картошина. Сегодня мама ей даже рис варит — соседка горсточку отжалела. Вот каша готова. Мама ставит мисочку подле сестры, но та и головы не повернет. Я слюнки глотаю, а она говорит:

— Не хочется что-то…

По маминому лицу пробегает судорога, она едва сдерживается, чтобы не расплакаться. Теперь мама часто плачет, особенно с того дня, как сестра захворала.

— Попробуй, доченька, вдруг понравится, — уговаривает ее мама, но сестра, закашлявшись, спрашивает вдруг:

— Отчего это солнца нет, давно уж рассвело?

— День нынче ненастный, дождь идет.

Я припал к окну. От дождя на лужах вздуваются пузыри. По привычке считаю их. Обыкновенно мы это делали вместе с сестрой, но сегодня она не поднимается, да и не радует ее дождь. По целым дням сестра ждет солнца. Оно приносит ей ветки яблони. Ветки сплетаются на стене в замысловатые узоры, сестра не пытается прикоснуться к ним рукой, знает, что это всего лишь тень. Подолгу задумчиво глядит на них, а однажды сказала:

— Чего только нет в этих узорах! Приглядись — и вот тебе самовила[3], вот жеребенок, а вон там олень. Солнце приносит их на ветках яблони.

Не мигая смотрю на пляшущие пузыри. По дороге, шлепая босиком по лужам, бежит ватага ребят. Коле и Васе повисают на заборе и высвистывают меня на улицу, машут руками.

Я не отзываюсь, гляжу на пузыри и молчу. Не оборачиваясь, знаю, что рисовая каша прокиснет, как вчера молоко.

Мама зашмыгала носом и поспешно вышла из комнаты. Иду за ней и, глотая слезы, спрашиваю:

— Когда же и я заболею, мама?

— Что ты такое говоришь, глупенький? — Мама обняла меня, и на лоб мне закапали ее слезы.

Сегодня солнце опять не появляется, и сестра не открывает глаз. Мама принесла молока, но она одними губами прошептала, словно вздохнула:

— Яблок бы сейчас.

— Зеленые ведь они еще, доченька. Взгляни-ка на яблоню.

— А я знаю, где они созрели, — сказал я.

— Да где же? — Мама бросила на меня умоляющий взгляд, а у сестры дрогнули веки.

Ничего не ответив, я сломя голову припустил к саду церковного служки. Только у него в саду росли ранние яблоки. Правда, их, будто бы они золотые, стерегла жена служки. Убедившись, что в саду ее нет, я перелез через забор. Вдруг на тебе, несется, проклятущая! Пришлось распластаться в траве под забором. И чего ей неймется? Уж и так со всех сторон обнесла яблоню колючей проволокой, чтоб ей самой на нее напороться! Собрала с земли червивые яблоки, недовольная тем, что слишком много их нападало, и пошла восвояси, то и дело оглядываясь на ходу.

Сестра с трудом ела яблоки, но просила еще. На другой день я снова принес, но мама сказала сердито:

— Не смей больше приносить их в дом. Не нужны нам яблоки с проклятиями!

— С какими еще проклятиями?

— Видела тебя жена служки. Пришла и давай кричать: «Предупреждала я, чтоб в мой сад ни ногой, а он, негодник, опять тут как тут! У меня тоже дети есть, чтоб ему подавиться теми яблоками!» Говорю, он, мол, для больной сестры, а она еще пуще: «И я хворая, да по чужим садам не шастаю. Пусть только явится — ноги переломаю».

Сестра уже стала впадать в забытье и в бреду опять просила яблок, и я носил и носил ей яблоки, пряча их от матери за пазухой.

Однажды утром меня разбудили глухие рыдания: плакал дедушка, плакала мама и все, кто набился к нам в дом. Не помня себя от ужаса, я закричал и кинулся в комнату сестры, но женщины подхватили меня и вывели во двор. Долго гладили по голове и уговаривали не плакать. У других детей тоже нет сестер.

— И у меня больше нет сестры, — грустно сказал Коле и обнял меня за плечи.

Вечером меня одели во все новое и повели к сестре. Окаменев от горя, застыл я у ее изголовья.

Вдруг дверь отворилась, и вошла жена церковного служки. В груди у меня что-то оборвалось. Перекрестившись, она положила сестре на грудь стебель базилика и яблоки. Да как она смеет! Я хотел закричать и вытолкать ее за дверь, но только осторожно собрал яблоки и вышвырнул их на улицу.

Люди недоуменно поглядывали то на меня, то на нее.

На стене, как раз над головой сестры покачивалась тень от яблоневых веток. Я долго не сводил с нее глаз.

Позавчера сестру похоронили. С большим трудом выкопали яму. Могильщики в сердцах бросали лопаты и ругательски ругали дождь. Лило как из ведра. «Дьявольская погода», — ворчали люди и прятались под деревьями. Только мы втроем с мамой и дедом никуда не спешили. Стояли и плакали. Насилу сердобольные соседи увели нас с кладбища — так, мол, недолго и самим занедужить.

Сегодня в доме никто не плачет. У мамы воспаленные, ввалившиеся глаза. Отрешенная, бродит она по дому, говорит мне:

— Пойдем на реку, постираем ее постель. Перекидываю через плечо одеяло и иду за мамой.

Будто второй раз сестру хороним. Сижу на берегу и смотрю, как мама входит в воду. И мне ничего не стоит разуться, да мама не велит.

Вижу, бежит Коле и машет рукой. Поднимаюсь и на цыпочках пячусь от мамы.

Коле хватает меня за руку и шепчет:

— Солдаты получили приказ и сегодня должны увезти самолет в город.

— Ну и что с того?

— Погоди, нам дано задание. Ночью мы с Васе ходили в горы, рассказали учителю, а он и говорит: «Очень хорошо». Тотчас позвал Сандре, и они придумали план. У каждого из нас есть своя задача. Ты и Митре должны спуститься к ручью и караулить на опушке леса. Смотрите в оба — чуть кто покажется, дадите знак. Понятно?

— Чего тут не пенять? Только к чему все это?

— Больше пока ничего сказать не могу, скоро сам узнаешь.

Мы с Митре все глаза проглядели, стараясь не пропустить ничего подозрительного, но ни на дороге, ни у ручья, ни на лугу, ни в лесу никто не появлялся. Ни солдаты, ни разбойники!

— И чего мы тут торчим? — спрашиваю у Митре, но тот лишь плечами пожимает и шепчет:

— Ничего не попишешь — задание.

С холма доносится свист. Коле залез на дерево и зовет нас. Как оглашенные бежим к нему.

— Ложитесь! — кричит Коле и тащит нас к яме, где уже залегла вся команда.

— От кого мы прячемся? — недоумевает Митре.

— Сейчас увидишь, — говорит Васе и, высовывая голову из ямы, всматривается в то место на лугу, где упал самолет.

— Едут! — сообщает Коле.

Сначала на дороге послышался рев моторов, и вскоре из-за поворота показался грузовик с немцами.

Грузовик остановился, словно в раздумье, и свернул на луг. Из кузова высыпали солдаты. Один кричал и размахивал руками — видно, что-то объяснял. Солдаты поглазели на самолет и принялись по частям складывать его в грузовик.

Внезапно земля под нами затряслась, а потом громыхнуло так, что мы на мгновение оглохли! Страшно! В жизни не видывал зрелища ужасней: море огня, дыма и фонтан обломков на месте, где только что лежал самолет. За взрывом послышался крик и стоны, вспыхнул и взлетел в воздух грузовик. Досмотреть не пришлось, Коле приказал удирать.

Никогда — ни прежде, ни потом — не доводилось мне так молниеносно забираться на гору! Во все лопатки улепетывали мы по раскисшему склону, едва успевая хвататься за ветки, чтобы не поскользнуться. Об отдыхе нечего было и думать.

Подгоняемый страхом, я так ни разу и не остановился, пока не оказался на самой вершине. Дальше бежать было некуда. Я повалился без сил и, уткнувшись в траву, жадно глотал исходивший от земли холодок. Ни на самолет, ни на луг смотреть не хотелось, но Коле заставил всех посмотреть вниз.

— Видите, — кричал он, — ничегошеньки не осталось! Здорово! — Он крепко пожал Васе руку. — Молодец! Отлично справился с заданием!

— Ну и тяжела ж она, окаянная… — смутился от похвалы Васе. — До сих пор руки болят.

— А учителю сказал, что носил и потяжелее. Как бы ты справился, не будь меня? — улыбнулся Коле.

— Неужели мина? — подскочил Танас.

— Да, и притом громадная.

— Как же вы ее подложили?

— Очень просто. Васе получил задание, выкопал ямку под самолетом и заложил в нее мину. Потом, как его научили, шнур от мины спрятал в траве, а конец привязал к брюху самолета. Солдаты начали разбирать самолет, и… готово дело!

— Вот чертяка! — восхищенно глядя на Васе, сказал Марко.

Взволнованный, я поднялся и дал Васе тычка, а потом долго тряс ему руку. Он краснел до ушей и улыбался.

Внизу все еще клубился дым, сквозь который то тут, то там виднелись разметанные по всему лугу обломки.

— Что будем делать дальше? — спросил Калчо.

— Дождемся темноты и — врассыпную, — ответил Коле.

— А если…

— Что «если»? О том, что произошло на самом деле, знаем только мы. Фашисты подумают, что в самолете осталась бомба, вот она и взорвалась.

Все согласно закивали головами.

В село входили по одному. Снова накатил страх, от которого подламывались колени. В нашем окне беспокойно мелькала мамина тень.

Безмолвно и пусто в селе. Ворота на запоре, редко кто метнется по переулку или выйдет за водой. На днях к нам из города понаехали немцы. Рыскали по селу, вызвали в общину нескольких сельчан и всем остались недовольны, кричали, ругались. Были они и на лугу, но, сдается мне, так ни о чем и не догадались.

Но вчера дело приняло совсем дурной оборот. Рано утром нас разбудили громкие крики и вопли. Подбежали к окну и оцепенели. Картина была страшная: с автоматами на изготовку немцы вламывались во дворы и выгоняли на улицу коров, овец, лошадей — у кого что находили. Люди цеплялись за скотину, умоляли не губить, но немцы лишь отрывисто прикрикивали и отгоняли хозяев прикладами. Скоро затряслись и наши ворота. Оглядев двор, солдаты направились к хлеву и вывели оттуда корову с теленком. Напрасно мама плакала, просила, напрасно осыпала их проклятиями: «Чтоб вам пусто было! Чтоб вы живьем сгорели!» — солдаты замахивались прикладами, а один даже наставил на маму дуло автомата. Хорошо, дедушка успел оттащить ее в сторону.

— Идем, пусть подавятся, — уговаривал он маму. На школьном дворе ревел согнанный со всего села скот. Прямо жуть брала! Сбегались перепуганные люди, выкликали своих буренок, но солдаты с автоматами не давали приблизиться к забору. На крыльце появились староста и немецкий офицер.

— Люди! — визгливо начал староста. — Что вы бунтуете? Прежде прочтите распоряжение. — И он ткнул пальцем в желтый плакат, наклеенный на дверях. — Вот что здесь сказано: «Каждому надлежит без сопротивления отдать свой скот немецкой и итальянской армиям, которые ведут борьбу во имя всех вас. Тот, кто утаит или переправит свой скот партизанам, будет казнен».

— Как нам теперь жить-то прикажете? — раздалось со всех сторон.

Староста откашлялся, шепнул что-то на ухо офицеру и сказал:

— Неужто вы думаете, что братья союзники допустят, чтоб вы умерли с голоду? Не беспокойтесь, у них и хлеб для вас найдется, и все остальное.

— Вот пусть и дают! Может, там сказано, что мы и зерно обязаны им отдать?

Староста снова кашлянул и подобострастно уставился на офицера. Тот заложил руки за спину и проорал что-то неразборчивое, похожее на собачье тявканье. Староста перевел:

— Господин офицер говорит: «Бунтовщикам полагается не хлеб, а виселица! Кто не успокоится, будет незамедлительно ликвидирован!» Понятно вам?

Подавленные, люди стали расходиться, кое-кто утирал слезы. Со школьного двора еще долго доносился тоскливый рев скотины.

Сегодня прибежал ко мне Васе — бледный, ни кровинки в лице.

— Все пропало! — выпалил он.

— Как? Почему? — в страхе спросил я.

— Коле повели в школу. Нужно немедленно бежать из села.

— Да постой ты, откуда ты все это взял?

— Своими глазами видел, честное слово, как староста и немец его в дверь втолкнули.

— Это как же понимать — Коле схватили?

— Выходит, схватили.

Опрометью бросились мы с Васе оповещать команду. И так, и эдак прикидывали и решили подаваться в горы.

— Я не согласен, — сказал Марко. — Предлагаю сначала разведать, что с Коле. Нельзя его одного оставлять.

Предложение приняли единогласно.

И вот уже битый час мы сидим в куче соломы, наваленной возле школьной ограды. Не отрываясь глядим на двери и окна. Над ухом назойливо жужжат и стрекочут невидимые насекомые, словно подбадривают нас: когтям, в которых бьется сейчас ваш командир Коле, сюда не дотянуться. Не нас, а его бросили в темный и сырой подвал; не нас, а его безжалостно бьют, ему выкручивают руки, заставляя во всем признаться. Бедный Коле! Я закусил губу и сморщился, боясь разреветься. Вижу, и остальные, прикрывшись ладонью, трут лоб и украдкой смахивают слезы.

— Бедный, бедный Коле, — шепчу я. — А вдруг да не выдержит пыток? И как они пронюхали?

— Что ты причитаешь? — перебивает Васе. — Дойдет очередь и до нас.

Немцы то входят, то выходят из школы, перетаскивая ящики с боеприпасами, дверь почти не закрывается, но ни Коле, ни старосты не видно. За школой раздается душераздирающий рев коровы, и от этого напряжение становится нестерпимым. Нет томительней минуты, чем когда ждешь чего-то! Время точно замирает, скребет по натянутым нервам и гудит в голове, сливаясь с гудением насекомых вокруг.

Высовываю голову из соломы, но Васе втаскивает меня назад:

— Смотри!

На крыльце появляется Коле, за ним староста. Но что это? На прощание староста дружелюбно машет Коле рукой. Выбираемся из соломы и поодаль поджидаем командира. Тот подходит, как ни в чем не бывало улыбается и жует:

— Не меня ли встречаете?

Молчим, обескураженные.

— Никак, языки проглотили? — усмехается Коле.

— Что они тебе сделали?

— А что они могли сделать? Вот шоколада во все карманы понасовали. И староста дал, и тот офицер, что на крыльце разорялся. Ха-ха-ха, ну что вы на меня уставились? У меня пузо скоро лопнет от этого шоколада.

— За что тебе шоколад?

— Подкупить хотели, да я им все карты спутал. Они мне про Ивана, а я им про болвана.

— О самолете спрашивали?

— Нет, о самолете не заикались. «Ты, — говорят, — по соседству с Калчо живешь?» А я отвечаю: «Да, но нас забор разделяет». — «Но ведь Калчо твой товарищ?» — «Так-то оно так, да только мы часто ссоримся». — «Стало быть, ты у него в доме бываешь?» И шоколад мне суют. «Захожу иногда, но у них собака злющая». — «Вот и вчера тебя там видели». — «Кто?» — «Придет время — узнаешь». — «Ну, был… Только в дом не входил, во дворе дожидался, хотел Калчо шею свернуть, как он нашему петуху». — «Ладно, ладно, — оборвали они, — а ты ничего не приметил?» Я насторожился. «Кто вчера приходил к отцу Калчо Секуле?» И опять плитку шоколада дают. Меня то в жар, то в холод бросает. «Не видал я никого». — «А чем они занимались?» — «Почем мне знать, ежели я их не видел?!» — «Тэкс, — обозлился староста и забегал по комнате. — Разве ж можно было не заметить?» — «Кабы знать, может, и заметил бы».

Тогда староста подошел ко мне и заговорил елейным голоском: «Ну, хорошо, на нет и суда нет. А позвали мы тебя вот для чего. Малец ты смышленый и честный, весь в мать. Когда твоя мать у меня работала, я ее не обижал, всегда сполна платил. Жалко смотреть, как она надрывается, чтобы вас прокормить. Вот мы и решили о тебе позаботиться. Господин капитан и деньжат посулил подкинуть. Цени это… А пока что дадим мы тебе одно пустячное заданьице, да только чтоб ни одна живая душа о том не знала! Не то господин капитан тебе язык ножницами вжик — и ауфвидерзейн. Ясно? Да ты и сам догадливый. А требуется от тебя совсем ничего — всякий вечер к Калчо наведываться. Делай вид, будто бы играешь, а сам на ворота поглядывай. Обо всех, кто к Секуле заглядывает, будешь нам докладывать. Ну, ступай. Аривидерчи!» Он похлопал меня по плечу и сунул в карман еще одну плитку шоколада.

— Выходит, прознали они, что вчера в доме Калчо сельский народно-освободительный комитет собирался?

— Вроде начинают догадываться.

— Отцу нужно сказать, — заспешил Калчо.

— Скажи, пусть комитет подыщет себе другое место.

— Эх, учителю бы сообщить, — вздохнул Коле и запустил в кусты плитку шоколада.

Мы припустили в село, поднимая за собой тучи пыли.

Больше староста не зовет Коле. По крайней мере, пока. Последний раз он заманил его в школу неделю назад, пообещав купить рубашку и шапку, и завел старую песню, но на сей раз куда более сурово:

— Похоже, мы только зря теряем с тобой время! Где сведения?

— Какие сведения?

— Такие! Чей дом на краю села? Твой! А с чего это собаки там по вечерам брешут, знаешь? Нет! Почему до сих пор не выведал, кого нелегкая ночью в село приносит и за какой надобностью?

— Поди, боязно из дома-то по ночам выходить. Волков, говорят, страх сколько поразвелось. Да и патруль на что?

— Ты больше всякого патруля узнать можешь. От тебя никто хорониться не станет.

— Никого я не видел.

Староста постоял у окна, в раздражении попыхивая трубкой, и снова набросился на Коле:

— Допустим, об этом ты и впрямь ничего не знаешь, но о другом сказать обязан. Ты с приятелями часто около самолета вертелся. Что вы там делали?

— Играли.

— И ничего особенного вам в глаза не бросилось?

— Да что ж в нем особенного? Ну, разбитый вдрызг, хвост помят, а на боку крест нарисован, как этот вот, на стене.

— Это я и без тебя знаю. А отчего он, по-твоему, взорвался? Солдат сколько погибло!

Коле пожал плечами.

— А не припомнишь, кто туда в последнее время наведывался?

— Да вроде никто.

— Так-таки и никто?

— Один раз тебя вот видел, когда ты коней на луг водил. А больше… Постой-ка, Бузо там иногда околачивался. Больше никого не заметил.

Староста поперхнулся дымом и, наливаясь яростью, заорал:

— Мерзавец!

Прибежали капитан и солдаты, схватили Коле и бросили в подвал.

Кому-кому, а нам было доподлинно известно, где в подвале оконце, сколько раз мы в него зимой дрова для школьных печей кидали! Правда, теперь оно забрано железной решеткой. В подвале темно, хоть глаз выколи. Пришлось тихонько свистнуть. В наискось падавшей на пол полоске света появилась голова Коле. Увидел нас и зашептал:

— Сейчас же уходите отсюда!

Но нас не так-то легко прогнать. Зарываемся в стог соломы и ждем. Ужас как медленно тянется время! Снова крадемся к оконцу, но Коле в подвале уже нет.

Наконец выходит — лицо распухло, рубаха порвана, кулаки крепко сжаты.

Вот с тех пор Коле и не зовут в школу. Его роль передоверили Бузо. Бузо напустил на себя важность, ходит по селу — грудь колесом, ни с кем знаться не желает. Как же — он теперь фигура! Заметит где кучку сельчан, сразу шасть туда и голову вверх задерет, якобы звезды считает, а у самого ушки на макушке — подслушивает. От нас, когда мы все вместе, бежит, как черт от ладана, но, стоит с ним встретиться один на один, начинает подлизываться да с разговорами приставать. Только не на таковских напал! А один раз Бузо подстерег Калчо и говорит:

— Вижу, сердишься ты на меня за тот ручей. Так ведь это я так, в шутку. Ты обиду на меня не держи, давай лучше помиримся.

Но и Калчо не промах: вместо того чтоб повернуться и уйти, усмехнулся и отвечает:

— А я и не сержусь. Чего не бывает!

Раз от разу Бузо все охотнее разговаривал с Калчо, а нынче совсем осмелел — напросился к нему в гости.

— Давай, — говорит, — выставку устроим. Я картинки принесу, у меня и танки есть, и самолеты, и пушки, и солдаты разные.

— Тащи, — согласился Калчо.

Поиграли они во дворе, а когда стемнело, Бузо сложил свои картинки в коробку и предложил Калчо доиграть в доме. А Калчо только того и надо! На радостях он чуть было не выдал себя раньше времени. Калчо украдкой ослабил цепь на шее у Шарко, и, как только Бузо ступил на порог, пес рванулся и повалил его на землю. Не знаю, на каком бы свете был сейчас Бузо, да повезло ему — на крик выбежала мать Калчо и прогнала собаку. Женщины, ходившие посмотреть на Бузо, качали головами и крестились:

— Господи помилуй, живого места на парне не осталось! Целый день лает и рычит, точно умом тронулся.

Долго лечили Бузо от бешенства, каких только припарок и снадобий к ранам не прикладывали! Но поручиться, что он совсем оправится, все одно никто не может.

Сельский народно-освободительный комитет перенес свои сходки в дом бывшего машиниста Лозана, сын которого Сандре воюет в горах вместе с нашим учителем. Вот уж понапрасну пострадал Бузо, понапрасну и староста, как ищейка, рыщет по селу — не видать им комитета, как своих ушей.

Коле перестал собирать команду. Появись мы сейчас все скопом, это непременно вызвало бы подозрения у тех, кто приставлен следить за нами. Сегодня он каждому по отдельности приказал:

— Вечером быть в гостях у дяди Лозана! Пробираться вдоль ручья, вход с огорода.

Коптилка чадила, дым разъедал глаза, забивался в нос, щипал горло, но о том, чтобы отворить окно, не могло быть и речи. Чтобы ни один луч света не выбился наружу, оно было занавешено тяжелым рядном. Сандре придирчиво оглядел нас и сказал:

— Товарищи, учитель послал меня к вам с чрезвычайно важным заданием. День ото дня становится все холоднее, в горах выпал снег, а у партизан нет ни башмаков, ни теплых носков. Неужто мы допустим, чтобы мерзли наши товарищи? Поэтому партизаны просят вас собрать по селу опинки и носки. Разумеется, делать это следует осторожно и втайне. Враг ни о чем не должен догадаться.

— Сынок, что-то я в толк не возьму, — вмешался дядя Лозан, — почему мы никак не выбьем отсюда этих гадов? До каких пор они будут опустошать село?

— Придет час, отец. В таком деле спешить нельзя. Сложа руки мы не сидим, слышали небось о взрывах на шоссе, железных дорогах, мостах? К более серьезным операциям мы пока не готовы, а рисковать не имеем права: фашисты могут в отместку село спалить. Всему свой черед, доберемся и до них.

— Так-то оно так, да мочи нет терпеть их злодеяния, — сказал дядя Лозан, подавая Сандре опинки, которые все это время сушил над очагом, и обернулся к жене: — Неси-ка сюда все носки, что в сундуке найдешь. Нашим в горы отправим.

Сандре благодарно улыбнулся.

Операция развивалась по плану: для начала предстояло обойти родственников и надежных соседей. Что до меня, то прежде всего я перетряхнул собственный дом. Тайком от мамы залез в сундук, вытащил оттуда все носки и запихал их в мешок. Вышел во двор и снял с забора еще несколько пар, которые мама развесила сушить. Положил мешок под матрас и, довольный собой, лег спать.

Наутро слышу — мама кричит и охает. Бегает босая по двору, ищет пропажу. Удрать бы куда-нибудь! Несдобровать мне, коли узнает.

Каково же было мамино удивление, когда и в сундуке не оказалось ни одного носка!

— Нас обокрали! — в ужасе закричала мама.

— В чем дело? — всполошился и дедушка.

— Носки! Кто-то унес из дома все носки! Съеживаюсь, чувствую, как начинают гореть щеки.

Дедушка, ни секунды не колеблясь, идет ко мне и чеканит над моей головой:

— Куда ты спрятал носки?

Не отвечаю, но долго так продолжаться не может.

— Я хотел…

— Где носки?

Достаю из-под матраса мешок. Мама развязала его и схватилась за голову:

— На что тебе столько?

Молчу, уставившись в пол. Мама опять за свое:

— Отвечай, что ты с такой прорвой собирался делать?

— Носки нужно отдать.

— Да кому же?

— Партизанам. В горах холодно, а они там разутые-раздетые. Вот нам и поручили собрать сколько можно.

Мама смотрит на меня ни жива ни мертва.

— Не брани огольца, — увещевает ее дедушка, засовывая в мешок еще и свои носки. Губы у него дрожат, когда он говорит: — На, Йоле, неси нашим.

Сегодня на улицах села творится что-то несусветное, народу кругом тьма-тьмущая! «Лягушатники» рысью носятся по всем закоулкам и разгоняют людей по домам. То тут, то там притормаживают и с остервенением срывают со стен листовки, в которых говорится:

«Товарищи, братья и сестры!

Долгожданный и решительный час пробил! Все от мала до велика поднимайтесь на защиту отечества! Будем верны заветам прадедов, встанем плечом к плечу с отважными борцами, что проливают за нас кровь на полях сражений, томятся в лагерях и тюрьмах. Борьба разгорается! К оружию, многострадальный народ! Уничтожить тиранию и врагов нашей родины — наш священный долг. Долой оковы и чужеземное рабство!

Все на борьбу, товарищи! Смерть или свобода!»

Солдаты комкают и в ярости топчут листовки сапогами. Мы сидим у дяди Лозана, глядим в окно и слушаем растроганное бормотание старика:

— Ай да молодцы, пострелята! Любо-дорого смотреть, как поручение выполнили. Ох и беспокоился я, прямо места себе не находил, покуда вас не было! Только, видать, поднаторели вы в таких делах.

С замиранием сердца наблюдаем за действиями солдат. Листовок на домах остается все меньше. Джеле жалуется дяде Лозану:

— Вчера с Калчо чуть насмерть не поругались. Не Дал нам все листовки в дело пустить.

— Это почему же? — спрашивает Калчо дядя Лозан.

— Чтоб и для другого раза осталось. Сегодня солдаты все поснимают, а у меня и на завтра припасено.

В дверь постучали. Дядя Лозан дал знак затаиться. Когда постучали во второй раз, спокойно спросил:

— Кто там?

— Коле.

Мы облегченно вздохнули, но смятение на лице Коле ничего хорошего не сулило.

— Секулу схватили, — проговорил он надтреснутым голосом.

Мы окаменели. Калчо коротко и глухо вскрикнул.

— Ты ничего не путаешь? — строго спросил дядя Лозан.

— Нет, Секулу под конвоем отвели в школу и целый час допрашивали.

— Откуда ты знаешь?

— Да ведь я сам там был. Как увидал, что его два солдата с автоматами ведут, сразу все понял. Пробрался к школе, притаился за дверью класса, а оттуда крик, треск — глухой услышит: «Нас не проведешь! Что это, я тебя спрашиваю, листовки или нет?» — «Не мои они…» — «Ха-ха-ха, кто-то забрался в дом и спрятал их тебе под подушку. Уж не мы ли?» — «Не знаю». — «Ах, не знаешь!» И Секулу стали бить.

— Вот что ты наделал. — Джеле укоризненно поглядел на Калчо.

Калчо плакал, уткнувшись в ладони.

— Черт тебя дернул спрятать листовки под матрас.

— Не трогай его, — сказал дядя Лозан и снова обратился к Коле: — А потом?

— Не знаю. Тут пришел Бузо, присвистнул и пошел докладывать старосте. Староста пулей вылетел из класса: «Что ты здесь делаешь?» — «Тебя ищу. Дело есть». — «Ну, выкладывай». Я сунул руку за пазуху. «Вот, смотри, что нашел».

Староста посмотрел листовку на свет и спросил, где я ее взял. «На церкви висела». — «Вон! Чтоб духу твоего здесь не было!» — процедил он сквозь зубы.

Вот уже три дня Секулу держат в школьном подвале. Не раз пытались мы подкрасться к зарешеченному оконцу, но с некоторых пор школа усиленно охранялась. И всякий раз Калчо удрученно нес обратно хлеб и бутылку с водой. Дома потерявшая голову от горя мать не давала ему житья.

— Окаянный, разве ж можно такие вещи в дом приносить? — трясла она сына за плечи.

— Не думал я, что они с обыском придут, — всхлипывал Калчо.

Сегодня к ним в дом ввалились фашисты и увели Калчо. Значит, и наша очередь не за горами. Коле велел нам не сидеть по домам, а в случае чего, дорогу знаем — в горы к партизанам. Расскажем им обо всем, и они уж не будут говорить, что наше место в селе, а к ним-де всегда успеем.

Целый день мы были начеку, готовые в любую минуту бежать из села. Когда свечерело, Калчо, бледный, измученный, вернулся домой. Его отпустили!

— Зачем ты им понадобился? — не терпелось узнать нам.

Но Калчо начал рассказывать со всеми подробностями:

— Староста схватил меня за руку и силой усадил на стул. Раскурил трубку и говорит: «Твой отец утверждает, что найденные у вас в доме листовки были не его, а твои. Это правда?»

Я растерялся, не знаю, что и отвечать. Наконец промямлил: «Правда…» — «Так-так, а откуда они у тебя?» — «Вижу, валяются на дороге, я и подобрал». — «И зачем же ты их подобрал? Почитать хотел или с друзьями-приятелями поделиться? А может быть, тебе отец велел?» — «Никто мне не велел. Просто так взял да подобрал. Мне бумага нужна, я шапки из нее мастерю». — «Ага. А что в них написано, знаешь?» — «Нет». — «Неужто не прочитал?» — «Ни к чему мне это». — «Тогда зачем ты их под подушку упрятал?» — «Да все из-за матери. Ох и охоча она до разных бумажек, увидит где, хвать — и на растопку». Староста отвесил мне пару оплеух: «Лжешь, поганец!» И вышвырнул меня во двор.

— Стало быть, ты не сознался? — спросил Коле.

— Нет.

Мы бросились обнимать Калчо. Калчо охал и отбивался.

Два дня в доме Бузо творилось светопреставление. Отец с матерью с ног сбились в поисках своего сыночка. Насилу отыскали в каком-то заброшенном сарае, окоченевшего, полуживого. Два или даже три часа приводили его в чувство: растирали ракией[4], поили горячим чаем. А когда Бузо немного очухался и его стали расспрашивать, что да как, он едва слышно пролепетал:

— Навалились на меня сзади, глаза и рот тряпкой завязали и как треснут по голове. Дальше уж я ничего не помню.

— А как ты в сарае-то очутился? — спросил у него отец.

— Говорю же, не помню!

— Доберусь я до них, спуску не дам! — повторил свою излюбленную угрозу отец Бузо.

— Взгляни-ка, — оборвал его староста, вынимая торчавшую из кармана Бузо записку. Развернув, он пробежал ее глазами, а потом прочитал вслух: — «Получай по заслугам, гад! Довольно ты поползал на брюхе. Так будет со всеми прихвостнями!»

— И подпись стоит? — подскочил объездчик.

— Без подписи. Наверняка это те же самые, что и меня… Да только и я не лыком шит, посмотрим еще, кто кого. — Староста разорвал бумажку на мелкие клочки и заковылял к школе.

Раздосадованный, Коле распекал нас на все корки:

— Говорил я вам, нужно было его еще раз как следует садануть, а вы заартачились: «И так сойдет». Полюбуйтесь теперь, ему все как с гуся вода.

Ну что тут скажешь?

Бывают такие тусклые, серые дни, когда рассвет, кажется, и не наступит вовсе. Ждешь его, ждешь, и вдруг глядь — туман вокруг тебя рассеялся, и становится все светлее и светлее. Так было вчера, так и нынче. Промозглый холод пробирает до костей, иголками впивается в пальцы на руках и ногах. Лицо одеревенело, губы смерзлись. Зарываюсь в воротник пальто и усиленно дышу, чтобы хоть немного согреться. Прыгаю то на одной, то на другой ноге и осторожно — не ровен час, сломаются! — растираю давно онемевшие уши.

Чтоб не было так одиноко, тихонько окликаю Джеле. Тот не оборачивается: прислонился к дереву и не отрываясь глядит на дорогу. Иду сменить его.

— Ничего не видно?

— Ничего, — едва шевелит Джеле посиневшими губами.

— Только зря время теряем. Коле, верно, напутал — не сегодня, а завтра…

— Как бы там ни было, нам поручено наблюдать.

Теперь мы оба смотрим вниз, но ни Коле, ни Танаса, ни Калчо — никого не видно. Больше всего на свете хочется спуститься к ним, но задание есть задание, сюда нас поставили, и здесь мы — кровь из носу — останемся, покуда не дадут отбой. Притулившись у спины Джеле и понемногу отогреваясь, начинаю задремывать. Неожиданно Джеле вздрагивает и кричит:

— Едут! Бежим!

Кубарем скатываемся вниз. Урчание мотора все ближе, и вот уже сквозь туман проступили очертания «джипа». Машина ползет еле-еле, точно прощупывает дорогу. Когда она была метрах в пятидесяти от нас, грохнули выстрелы, и в следующую секунду со свистом спустились две шины. «Джип» закачался, как пьяный, и, вильнув вправо, врезался в дерево у дороги. Из машины выскочили четверо фашистов и принялись беспорядочно строчить из автоматов. Тут по обеим сторонам дороги вновь раздалась пальба, и автоматчики, скорчившись, упали на снег. Учитель и Сандре подбежали к «джипу» и помогли выйти из него связанному Секуле. Радостный и счастливый, Секула крепко обнимал нас. Долго не могли оторвать Калчо от отца.

На прощание учитель пожал Коле руку и сказал, обращаясь ко всей команде:

— Поздравляю вас, ребята! Благодаря вам операция удалась на славу!

Партизаны подхватили под руки с трудом державшегося на ногах Секулу и поспешили скрыться в лесу. Мы поодиночке возвратились в село.

Со старостой творится что-то неладное. С ружьем через плечо он ночи напролет караулит свой дом — боится, видать, что и ему, как недавно объездчику, пустят красного петуха. Днем носится как невменяемый по селу, ищет двух своих коней.

— Да этим коням цены нет! А уж как я их кормил, как обряжал, пуще глаза берег, а вот поди ж ты, как сквозь землю провалились. Знать бы, кто их украл! — плачется он объездчику.

Тот почесывает нос и доверительно, вполголоса говорит:

— Это все он, голову могу прозакладывать.

— Да кто же?

— Длинный, чтоб ему пусто было! Я тебе еще когда говорил: сбежал он из тюрьмы и, как вурдалак, в селе затаился. Надо бы его выследить, не то он нас всех на тот свет отправит.

— На что ему кони-то мои сдались?

— Мстит он. Заколол их небось и в укромном местечке закопал, а теперь еще на что-нибудь зарится. Дом получше стереги.

Староста и жену свою вооружил, и каждый вечер, лишь только стемнеет, выходят они сторожить дом.

Слухи о том, как партизаны отбили Секулу, и вовсе лишили старосту покоя, о байках объездчика он и думать забыл. Уразумел, прохвост, что не Длинного это рук дело, а чьих — в толк не возьмет и оттого еще пуще бесится. Насмерть перепуганный, трусит он теперь в школу и, запершись, просиживает там по целым дням, а Бузо с отцом у него на побегушках. Бузо словно подменили — присмирел и нос не задирает. От отца ни на шаг, бегает за ним, ровно побитая собачонка. Староста умасливает Бузо, цепляет ему на отворот свисающей до пят шинели какие-то значки. Выдали Бузо и сапоги, в которых он едва ноги переставляет. Пилотку ушили, стянув на затылке дулей. Жаль, хвоста недостает, чтоб привязать к нему консервную банку!

Как-то раз Бузо похвастался Мире, что его отцу приглянулся дом Калчо и на днях они туда переселяются. Мира брезгливо отвернулась от него и ушла.

Дом Калчо действительно стоит пустой и холодный. Позавчера их с матерью куда-то увели, даже проститься не дали. Солдаты со старостой на пушечный выстрел никого не подпускали к их дому.

Вчера Коле прочитал письмо от нашего товарища Калчо. Слушали мы, и души сжимала печаль.

Мы были потрясены. Сердца разрывались от муки и жалости.

Сейчас далеко за полночь. В селе пропели первые петухи. Притаившись, мы выжидаем, когда в доме старосты погаснет свет. Вот погас наконец. Видать, надоело старосте пялиться в темноту, всю ночь вокруг дома слонялся. К тому же поднялся ветер, воет шакалом и ломает ветки на деревьях. Одно спасенье — укрыться в доме. Да и заря не за горами, а у ворот сидит на цепи верный пес.

К дому со всех сторон примыкает большой сад — как раз то, что надо. Пригнувшись, пробираемся вдоль забора к тому месту, откуда недавно выводили коней. Здесь Коле приказал всем остановиться, а сам вместе с Васе крадучись подошел к окошку, в котором еще несколько минут назад горел свет.

Гранату нес Васе, он должен бросить ее в окно. Уши никто из нас больше не затыкает, взрывы для нас теперь дело привычное. Прибежали запыхавшиеся ребята, еще через мгновение в доме сверкнуло и отчаянно грохнуло. Напрасно рвался с цепи обезумевший пес, напрасно надсаживалось в селе все собачье племя — мы уже были далеко и спокойно взирали с холма на зарево, разливавшееся по вершинам гор.

По селу поползли страшные слухи: немцы собираются сжечь село дотла. Потерянно бродят по улицам женщины, собираются вместе и плачут. Домой не тянет. Мама, нахохлившись, день и ночь сидит у очага, и слезы текут у нее по щекам:

— Изверги, голодом не уморили, так вон что удумали.

Увидит меня, за руку ухватит и ни на шаг от себя не отпускает. Говорит, вместе надо беду встречать. Дедушка ходит чернее тучи. Считает, что нужно готовиться у худшему. Немцы на все горазды, да и объездчик, ехидна, зря болтать не станет. В сопровождении Бузо таскается он по селу и грозит:

— Достукались! Поглумились надо мной — хватит, скоро вас всех, как цыплят, передавят.

Село замерло в напряженном ожидании.

Сегодня с утра немцы расклеивают на заборах прокламации. Никто их не читает.

Неожиданно Коле приказал всей команде собраться у дяди Лозана. Не пришел только Митре. В ту ночь, когда мы сводили счеты со старостой, Митре простудился и заболел воспалением легких.

Коле достал из кармана скомканную немецкую прокламацию и прочитал:

— «Сообщение. Тот, кто живым или мертвым доставит Секулу Секулова, получит в награду 1000 марок, а дом его будет взят под охрану. Вышеупомянутый бандит совершил побег, скрывается в лесах и бесчинствует, за что и приговорен к смертной казни. Для спокойствия односельчан, а также для безопасности властей, которые вас защищают, каждый должен сделать все от него зависящее для поимки преступника».

Дядя Лозан предложил, не мешкая, отправиться в горы, чтобы известить обо всем партизан.

Пастушье стойбище, где укрывались партизаны, словно вымерло. Лишь часовой расхаживал взад-вперед да у хижины, где лежали раненые, суетился санитар. Отряд получил задание любой ценой преградить путь направляющейся к городу неприятельской колонне машин. Время от времени порывы ветра доносили с шоссе отзвуки перестрелки — значит, бой в самом разгаре. Странное чувство охватывает тебя, когда вот так вслушиваешься в звуки отдаленного боя. При каждом залпе екает сердце — может, и еще кого-то не стало. Криков и стонов не слышно, но ты хорошо представляешь, как падают на придорожные камни скошенные пулей партизаны. Однако горше всего бывает, когда поредевший отряд возвращается в лагерь и ты воочию убеждаешься, скольких товарищей, с которыми виделся еще вчера, унес бой. А сколько их, смертельно бледных от боли, не доживет до утра! И нет этому конца. Сегодня затихло — завтра разгорится с новой силой. И все знают: иного пути не дано, во что бы то ни стало нужно выстоять.

Вечером мы сидели вместе с учителем у костра, и для каждого из нас у него нашлось теплое слово. Пробежав глазами прокламацию, учитель озабоченно сдвинул брови и надолго задумался.

— Вот Секула удивится, — проговорил он наконец и повел нас к двери, из которой за секунду до этого вышел санитар. — Ранен он, в ногу его задело.

Тихо вошли мы в хижину. При нашем появлении с кровати у стены приподнялся Секула, но учитель бережно уложил его обратно. Глаза Секулы радостно блестели, ему не терпелось как можно скорее расспросить обо всем:

— Как там мои?

Внутри у нас все похолодело.

— У них… все в порядке, — робко прошептал Коле.

Секула вновь приподнял голову и недоверчиво взглянул на нас:

— А почему Калчо не с вами?

— Дома остался. Не знал он… — едва сдерживая волнение, отозвался Коле.

— Вы что-то скрываете, — резко перебил его Секула. — Что случилось? Мои все живы?

— Конечно, живы, — закивали мы головами.

— Да что это вы нынче такие кислые?

— Из-за этого вот. — Коле посмотрел на учителя. Тот развернул прокламацию и стал читать.

— Да неужто мне тысяча марок всего и цена-то? — усмехнулся Секула. — Наверняка старосте именно столько понадобилось. Только пусть не надеется, шкура продажная!

— Со старостой покончено, — сказал Коле.

— Что значит «покончено»?

— Его положили на носилки и повезли в город, да он по дороге окочурился.

— Ничего не понимаю.

Мы чуть не прыснули со смеху, насилу сдержались.

— Чья-то граната его дом вверх тормашками пустила, — объяснил Коле.

— Ну и ну! — повеселел Секула. — И кто же этот смельчак?

— Да вот они, гранатометчики, — улыбнулся учитель, притягивая нас к себе.

Когда мы, простившись с Секулой, вышли из лазарета, учитель сказал:

— Вы хорошо сделали, что не рассказали Секуле о семье. Я сам ему скажу. Позже.

От прокламаций с именем Секулы и следа не осталось, как корова языком слизала. На дверях общины, правда, одна висит. Объездчик ее, наверно, уже раз триста прочитал. Дойдет до вознаграждения за поимку Секулы и кумекает: «С такими деньжищами запросто можно из сторожа хозяином заделаться. Да и заработать их легче легкого. Так вот всю жизнь по полю мотаешься: карауль то, присмотри за этим, а в кармане все одно пусто. А тут только бац из ружья — и готово дело. Скручу его, как барана, и бегом к господину капитану. Капитан обрадуется, похлопает меня по плечу, поплюет на пальцы и отсчитает, сколько причитается».

Мысль о наживе крепко засела у него в голове. Объездчик уже потирал руки: сначала он построит дом, прочный, каменный, чтоб уж ни один леший его поджечь не смог. Обнесет дом оградой с длинными железными шипами наверху — птица не перелетит. А потом… О-го-го, сколько всего можно будет понакупить! Однако вот загвоздка: где ты этого бандита найдешь? Вроде бы все обыскал, ни одного дома не пропустил. В селе разное говорят: один, мол, в одном месте его видел, другой — в другом. Шушукаются даже, что будто бы как кинул он гранату в дом старосты, так в подвал залез и, напившись вина, кричал во все горло: «Староста свадьбу играет! Вот веселье так веселье, аж гранаты в доме рвутся!»

А на днях пошла молва, будто Секула посрывал с заборов прокламации, развел из них на огородах костер, жарил цыпленка и созывал народ: «Угощайтесь, ешьте за упокой моей души! Еще день-два, и на тот свет переберусь».

От всех этих пересудов объездчик совсем ополоумел, метался из конца в конец села, всюду выискивая Секулу.

Третьего дня разнесся слух, что Секула ночует в кошаре Чендры, и объездчику вновь замерещился каменный дом с оградой. Тайком пробрался он к кошаре, зарылся в солому, выставив наружу лишь дуло винтовки, и приготовился ждать. Ждал час, ждал два, глаза слипались, глядишь, и заснул бы, кабы не остервенелое собачье тявканье, но от Секулы ни слуху ни духу. Объездчик сердито выплюнул соломинку, которую незаметно сжевал, подстерегая жертву, приотворил дверь, и тотчас ему на голову обрушился удар, да такой, что он упал навзничь и ничего уж больше не чувствовал. Если бы объездчик пришел в себя, он увидел бы, как над ним склонился Сандре.

Пошел второй день, как неведомо куда запропастился объездчик. Немцы даже собак к кошаре Чендры водили. Собаки обнюхали все внутри и снаружи и, взяв след, привели преследователей к ручью. Здесь след, к ярости собак и их хозяев, обрывался.

В вечерней тишине гулко раздается топот ослиных копыт. Луна еще не взошла, и придорожные кусты выскакивают на обочину, словно пригнувшиеся часовые. Минуешь их, и на душе веселей делается. Плавно покачиваюсь в седле и, закутанный с ног до головы — только глаза торчат — в платки, сладко подремываю. От дыхания платок на лице покрылся инеем.

Сзади идет дядя Лозан и хворостиной подгоняет осла. Иногда кашлянет, чиркнет спичкой — на часы смотрит. Разговаривать нельзя.

До станции еще далеко. Надо по мосту перейти на Другой берег реки, пересечь шоссе и потом еще невесть сколько идти по тропинке вдоль железной дороги, по которой до города и обратно снует «кукушка».

Осел еле перебирает ногами в темноте.

— Спишь? — шепчет дядя Лозан, тормоша меня за рукав.

— Нет.

— Сейчас не зевай!

У моста путь нам преграждает часовой. Наставив на нас автомат, он что-то сердито спрашивает — должно быть, допытывается, куда мы идем.

— В город, — жестами объясняет дядя Лозан. Часовой продолжает крутить у его груди дулом автомата.

— Мальчишка захворал, везу в больницу, — говорит дядя Лозан, тыча в меня пальцем.

Из будки выбегает еще один солдат, светит мне в лицо фонариком, обшаривает переметные сумы. Потом переводит фонарик на дядю Лозана, заставляет поднять руки и роется у него в карманах. Несколько мгновений фашисты таращатся на нас, что-то лопочут по-своему и наконец показывают, что мы свободны.

За мостом дядя Лозан облегченно вздохнул:

— Фу, кажется, пронесло. Вот только кашлять ты позабыл.

Я покраснел.

— Ладно, главное — пропустили, — потрепал он меня по колену.

Пассажиров на станции почти не было, лишь несколько немецких солдат сидели в ожидальне. Поезд запаздывал, дядя Лозан нервничал, притягивал меня к себе всякий раз, когда в дверях появлялся очередной немец. Осла мы оставили у начальника станции, на которого, по словам дяди Лозана, можно было положиться.

Наконец поезд прибыл. Отдуваясь, как загнанный конь, и обдавая всех удушливым дымом, остановился. Мы вошли в первый за паровозом вагон, выбрали место поближе к выходу и сели. Дядя Лозан беспокойно курил.

Как только поезд стал набирать скорость, в другом конце вагона началась проверка документов. По мере того как приближались к нам солдаты, я холодел все больше и больше. Но вот они поравнялись с нами, и от неожиданности я даже ойкнул: под немецкими фуражками делали нам знаки глазами учитель и Сандре. Мы вышли вслед за ними в тамбур, и Сандре быстро-быстро зашептал дяде Лозану:

— Пока все идет по плану. Один из наших пробрался в кабину машиниста и у Превалеца заставит его остановить поезд. Ты должен будешь тут же занять его место и, как договаривались, повернуть поезд к Голем-Вису. А нам за это время предстоит уничтожить фашистов, едущих в последнем вагоне. Задача ясна?

— Ясна.

— Тогда встань у дверей и жди. А ты, Йоле, дождись, пока мы уйдем, и приходи в последний вагон.

Приложив ухо к двери последнего вагона, Сандре прислушался:

— Тихо, дрыхнут, стало быть. — И он осторожно нажал на ручку.

Дверь не поддалась. В растерянности Сандре еще подергал ручку — тщетно.

Учитель крикнул что-то по-немецки, щелкнул замок, и в дверь просунулась голова без фуражки. Учитель и Сандре с автоматами наперевес ворвались в вагон и приказали всем поднять руки вверх. Выпучив от удивления глаза, прыгали с полок заспанные фашисты. Покуда они не опомнились спросонок и как завороженные смотрели в зияющие дула автоматов, я бегал по вагону, собирал оружие и складывал его у ног учителя и Сандре.

Скоро поезд замедлил ход. К нам на помощь подоспели еще двое партизан, переодетые в немецкую форму. Постояв минуту, поезд дернулся и пошел в нужном нам направлении.

У Голем-Виса партизанский отряд долго разгружал вагоны с продовольствием, оружием и боеприпасами.

Фашисты торопятся привести в исполнение свои чудовищные угрозы. Привезли в село целый грузовик бензина, до поры до времени прячут его в подвалах школы и общины. Село оцепенело от страха. Все, что с таким трудом создавалось веками, в мгновение ока обратится в пепел, воздух запахнет гарью, а на месте домов будут выситься обуглившиеся развалины — немые свидетели зверской расправы. Огонь не пощадит ни малых, ни старых, мешкать нельзя, нужно подаваться в горы. Поздно! Немцы оцепили село — мышь не прошмыгнет. Видно, всем нам суждено сегодня погибнуть.

Солдаты вытаскивают из домов женщин, детей, стариков и сгоняют всех на школьный двор. Я, Васе и Коле лежим на огороде позади школы и с ужасом видим, как ведут Танаса, Джеле и Марко. Мама с дедушкой ищут меня в толпе, им страшно, мое место сейчас рядом с ними. То и дело порываюсь бежать, но Коле крепко прижимает меня к земле. Вышел капитан и с пеной у рта что-то закричал. Переводчик перевел:

— Наше терпение лопнуло! Невзирая на многочисленные предупреждения не помогать бандитам-коммунистам, не причинять вреда нашей армии, не укрывать тех, кто нам пакостит, не уходить в леса и не примыкать к голодранцам, вы все-таки осмелились не подчиниться и жестоко поплатитесь за это.

В селе орудует подпольная организация. Выдайте нам преступников, и вас помилуют, в противном случае вы будете казнены заодно с ними.

Толпа онемела, стих и последний робкий шепоток. Долго молчали сельчане, с ненавистью глядя на капитана. Доведенный до бешенства, он крутанулся на носках и гаркнул:

— Молчите?! Жизнь вам не дорога? — И, не дожидаясь ответа, отдал распоряжение стоявшим рядом солдатам.

Те выхватили из толпы несколько женщин и детей и приказали им поднять руки и отвернуться к стене. Толпа ахнула и отшатнулась. Солдаты вскинули автоматы.

— Стойте! — взлетел над толпой крик, и к школьному крыльцу протиснулся дядя Ламбе. — Остановитесь, звери! Что сделали вам эти безвинные женщины и дети? В меня стреляйте, я один из тех, кого вы называете бандитами и преступниками. Но разве бандиты те, кто хочет вернуть своему народу все, что у него отнято, кто смело борется против грабежей, убийств и поджогов? До последней капли крови будем мы отстаивать самое дорогое и светлое — нашу свободу!

Сильный удар прикладом по спине заставил дядю Ламбе замолчать. Но через мгновение он поднял руки над головой и дрогнувшим от волнения голосом прокричал:

— Не падайте духом, братья и сестры! Весь народ истребить невозможно! И не оплакивайте меня, не перевелись еще у нас герои, которых не поставить на колени…

Приклад не дал ему договорить. Дядя Ламбе втолкнули в двери школы. Люди во дворе плакали.

Ранние сумерки оплели село густой дымчатой паутиной. Задул холодный, пронизывающий ветер, с новой силой разворошивший в душе ужас и нетерпение.

Ни одна ветка не хрустнула под ногами партизан, пробиравшихся по заросшему ивняком и заполненному талой водой оврагу. Когда завиднелись первые дома и отряд остановился, учитель подозвал нас:

— На этот раз, ребята, вам предстоит решить трудную, может быть, самую трудную в вашей жизни задачу. Но я верю в успех и, как всегда, рассчитываю на вашу помощь. Я рад, что вы вовремя сообщили о готовящейся расправе. Любой ценой нужно выбить фашистов из села, но при этом не должен пострадать ни один наш односельчанин. Для проведения операции решено разбиться на группы, каждая из которых будет действовать в одиночку. Одна группа ударит по общине, другая займет школу, а третья будет контролировать дорогу, ведущую к шоссе. Налет должен быть внезапным и застать фашистов врасплох. Во главе каждой группы будет стоять один из вас, потому что никто лучше вас не знает здешних мест. Ваша задача — садами и огородами незаметно провести группы в село. Пожалуйста, будьте осторожны. — И он крепко пожал нам руки.

Перед тем как отправиться на задание, Коле спросил учителя:

— А нам разве ничего не полагается?

Немного поколебавшись, учитель отстегнул от пояса три гранаты и протянул каждому по одной.

— Не волнуйтесь, учитель, — прищурился Коле, — не впервой нам с ними дело иметь.

Как действовали остальные группы, рассказывать не берусь, а наша благополучно добралась до огорода на задах школы. Залегли мы и видим: у школы усиленная охрана, то один, то другой часовой подходит к 'оконцу, из которого доносится приглушенный плач и причитания, и окриком заставляет людей замолчать. Сердце бешено колотится в горле, из последних сил креплюсь, но слезы нет-нет да и набегают на глаза. В школьном подвале вместе со всеми томятся моя мама и дедушка. Вскакиваю и выхватываю гранату, но кто-то успевает дернуть меня за рукав:

— Далеко, не попадешь.

Прижимаясь к земле, ползем к забору. Отсюда хорошо видно, как в комнате фашисты зажигают керосиновые лампы и подкручивают в них фитили — готовятся!

Мощный взрыв, прогремевший со стороны общины, словно прибавил нам сил. В школу полетело сразу несколько гранат. В грохоте, огне и дыму раздались и тут же смолкли крики. На крыльцо выскочило двое-трое уцелевших фашистов, но их тотчас скосила автоматная очередь, и они повалились рядом с часовыми.

Село бурлит, со всех сторон доносится пальба.

— В подвал, скорее в подвал! — закричал я и в два прыжка преодолел ведущие вниз ступеньки.

Партизаны сбили прикладами замок, и я, задыхаясь от счастья, распахнул дверь:

— Это мы, это мы! Вы свободны!

Думаю, до конца жизни не придется мне уже испытать такого: из темноты ко мне потянулись десятки рук и сжали, до боли сдавили в объятиях. Мама окликала меня из глубины подвала.

Утро разлилось по селу ярким светом. Солнце вызолотило покрытые первой листвой верхушки деревьев. День обещал быть прекрасным.

С рассвета на школьном дворе веселятся и поют. На лицах больше нет застывшего страдания и холодящего душу страха. Не слышно фашистской ругани и угроз, исчезли и баки с бензином.

Над входом в школу развевается пробитое пулями красное знамя, и сердце наполняется ликованием: пришла наконец свобода, вот она, среди нас, обнимает, ласкает!

В дверях появляется учитель, веселый гомон стихает.

— Дорогие товарищи! Дорогие братья и сестры! Сегодня большой и радостный день для всех нас. Мы снова вместе, мы стали еще сплоченней, мы свободны! За одну ночь нам удалось расквитаться с врагом и сорвать его черные замыслы.

Ваши муки и страдания — это и наша боль. Вечная слава тем, кто отдал жизнь за ваше освобождение! И да будут прокляты и уничтожены вражеские прислужники, изменившие своему народу! Нашлись предатели и в нашем селе, вы знаете их: это староста и объездчик. Вот один из них.

На крыльцо вывели объездчика, руки у него были связаны, голова свесилась на грудь.

— Предателя должен судить народ! А староста еще раньше получил по заслугам.

Васе отыскал Коле и шепнул:

— Надо бы и Бузо сюда привести.

— С Бузо мы сами рассчитаемся, — ответил Коле.

На другой день учитель позвал нас в школу. Собрались, по обыкновению, в своем классе, только теперь его было не узнать: стекла выбиты, стены изрешечены пулями. Пахло порохом, дымом и прелой соломой. В углу свалены сломанные парты. Несколько нам все же удалось вытащить на середину класса. Безмолвно сидели мы, глядя на провалы окон, похожие на пустые глазницы, ждали учителя. Вспоминали обо всем, что было с нами до войны и теперь навеки исчезло. Душа переполнялась каким-то странным, щемящим чувством, каким-то особым волнением.

В коридоре послышались знакомые размеренные шаги. Подойдя к двери, учитель помешкал. Мы знали: сейчас он одернет гимнастерку, оглядит в последний раз сапоги и войдет.

Осунувшийся, побледневший стоит перед нами наш учитель и, заметно волнуясь, говорит:

— Садитесь, дорогие мои. Если не возражаете, устроим перекличку, как положено перед началом урока.

Листок дрожит у него в руках, учитель вызывает, мы встаем и громко отвечаем. Доходим до Митре.

— Митре болен.

Следом идут Калчо и Славчо.

Мы молчим, молчит, глядя куда-то вдаль, и учитель. Потом он говорит:

— Я счастлив, что нам привелось снова встретиться здесь, где два года назад мы расстались. Расстались с книгами, со звонком, суматохой на переменах, чтобы вступить в борьбу за свободу своей родины. Вы честно выполнили свой долг. Благодарю вас за смелость и отвагу. Вы сделали все, что было в ваших силах. И даже больше… — Глаза у учителя затуманились, мы тоже едва сдерживали слезы. — Но война продолжается. Завтра мы снова должны расстаться. Наш отряд уйдет из села, чтобы в другом месте продолжить борьбу.

— А как же мы? — робко спросил Коле.

— Будет лучше, если вы останетесь здесь. Людям еще потребуется ваша помощь.

Мы приуныли.

На школьном дворе строится отряд, который вот-вот должен выступить. Вдоль колонны торопливо снуют женщины, оделяя бойцов хлебом, носками, опинками, яблоками, цветами. В углу двора построена и наша команда. У каждого на голове пилотка, еще с вечера мы нашили на них красные звездочки. Пилотки приходится поминутно поправлять, чтобы не сползали на уши. Коле повезло больше всех — бойцы подарили ему винтовку, а чтобы приклад не мешал при ходьбе, его немного укоротили.

Но вот из школы выходит учитель и, заметив нас, расплывается в улыбке. Расправив плечи, к нему решительно подходит Коле:

— От имени команды прошу взять нас с собой. Хотим сражаться вместе с вами.

Учитель пристально смотрит на нас и задумчиво произносит:

— Не детское это дело — война. Нам предстоят тяжелые испытания.

— Мы готовы к ним, учитель!

— Ну что ж, будь по-вашему, — усмехается учитель. — Становитесь в строй!

Поднимается суматоха. Теперь и к нам бегут женщины, старики и дети, спеша отдать нам все, что у них осталось. Напутствия, слезы, объятия.

— Счастливого пути, ребята. Берегите себя, возвращайтесь живыми и здоровыми.

В последнюю минуту прибежала Мира, обняла меня и ткнулась губами в щеку:

— До свидания, Йоле! Не сердись на меня и поверь, я никогда не любила Бузо, честное слово. Особенно с того дня, когда поняла, кто он. Возвращайся поскорей!

Влажный кружок, оставшийся на моем лице от Мириных губ, я не стал вытирать.

Когда отряд проходил по селу, мы увидели Митре. Он стоял, тяжело привалившись к воротам, и по его желтым, впалым щекам текли слезы.

— Простите, ребята, не могу я с вами… Напишите, где вас искать, чтоб и я, если поправлюсь… — чуть слышно проговорил Митре и с трудом поднял руку, чтобы помахать нам на прощание.

Уже дом Митре скрылся из виду, а мы все махали и махали.

На дорогу выбежала тетя Анджа и, раскинув руки, заставила нас остановиться. Вся в слезах, она крепко-крепко обняла нас, как будто не желая отпускать, а когда, собравшись с духом, все же отпрянула, с ее дрожащих губ слетело:

— Счастливый путь, родные мои.

Извиваясь змеей, взбирается по утесу колонна партизан. Под нами, как на ладони, лежит село. Блестят на солнце красные крыши домов — ни дать ни взять развернутые знамена. Когда мы перевалили через хребет и перед нами, куда хватал глаз, простерлись горы и долины, Коле достал заветный листок с клятвой команды и приписал: «До конца бороться за свободу».

С чего начать и как рассказать мне о своем отце? Бывают дни, когда он такой тихий, добрый и приветливый, что лучше его на всем свете не сыщешь. Ласково кладет мне руку на плечо, усаживает рядом и говорит:

— Не пора ли браться за ум, сынок? Вон ты какой вымахал, а в голове все одни шалости. Свистнут под окном друзья-приятели — тебя и след простыл. Да и что проку дружить с теми, кто, как и ты, витает в облаках? Хочу, чтоб мой сын человеком вырос, понимаешь?

— Да, папа.

— Раз и навсегда заруби себе на носу, что хорошо, что плохо, что можно, чего нельзя. Не надоело разве доводить людей до белого каления, выслушивать от них упреки? Не лезь на рожон, не обижай сестру и не огорчай маму. Образумься наконец, чтобы отец мог гордиться тобой. Я должен быть уверен, что все мои старания и муки не напрасны, что у меня растет хороший сын. Понимаешь, о чем я говорю? — Да, папа.

Я сглатываю застрявший в горле ком и не решаюсь поднять на отца глаз. Так, кажется, и вскочил бы, поцеловал ему руку, прижался к груди, но невесть какая сила крепко-накрепко приковывала меня к стулу.

Но иногда отец приходит в неописуемую ярость. Вот как два дня назад, например. И из-за чего, спрашивается, весь сыр-бор загорелся? Да из-за такой чепуховины, что и говорить смешно. Ну, запальники с ребятами взрывали. Знаете, что это за штука такая? Берешь кусок железа с углублением или гильзу побольше, набиваешь отверстие порохом, потом вставляешь в него гвоздь, привязываешь проволоку и со всего размаха шваркаешь об камень. Гвоздь ударяется в порох, и гильза взрывается.

Так вот, ходили мы по селу, били запальниками по камням да по углам домов, и грохот заглушал все остальные звуки, как если бы снова началась война. Это только поначалу бывает тяжко, приходится уши пальцами или ватой затыкать, но зато, когда малость пообвыкнешься, ничего, кроме щекотки в ушах, не чувствуешь. Надо только рот пошире открывать, чтобы не оглохнуть. Так и артиллеристы на войне делают.

Из домов повыскакивали люди — что за напасть? Переполох поднялся страшный, прибежали милиционеры. Тут уж мы задали стрекача. Милиционеры гонялись за нами по садам, пока не выдохлись, а потом растянулись в тенечке, отдувались и вытирали взмокшие шеи. Куда удачливее милиционеров оказался мой отец. Уже затемно возвращаюсь я домой, тихо, как мышь, поднимаюсь по ступенькам, тенью прокрадываюсь в комнату и с ангельской улыбкой юркаю под одеяло. А через минуту одеяло летит в сторону, отец хватает меня за шиворот и вскидывает вверх, так что ноги в воздухе болтаются.

— Откуда у тебя порох? — кричит отец.

— Нашел.

— Где нашел?

— Ребята дали.

— А у них он откуда?

— Почем я знаю?

— Тогда, может быть, ты знаешь, куда подевался порох, который я для своей двустволки купил?

— Откуда мне знать?

— Так-таки и не знаешь? — грохочет отец и подзывает сестру. — А ну-ка, скажи ему!

— Признавайся, Роме, коли уж попался, — хитро щурится этот маленький чертенок.

— В чем это я должен признаваться?

— А о чем ты просил меня никому не говорить? Я вспыхиваю до корней волос. Дать бы ей хорошего тычка! Запираться было глупо.

— Ну, признаюсь.

— Эх, и когда ты только поумнеешь? — укоризненно качает головой отец. Он тяжело дышит и переминается с ноги на ногу, словно не знает, какое наказание придумать.

Наконец он берет меня за руку и ведет в дальнюю комнату. Два дня меня держат взаперти, ни шагу не давая ступить из комнаты. Правда, три раза в день дверь приотворялась — ровно настолько, чтобы могла пролезть кружка с водой и миска, в которой мне приносили завтрак, обед и ужин. Первое время я бастовал, отказывался и от воды, и от хлеба, но долго я не выдержал. Когда от голода слиплись кишки, а живот стал плоским наподобие доски, я смилостивился и начал есть. Единым махом проглатывал все до последней крошки и, свернувшись калачиком в углу кровати, долго-долго лежал, уставившись в одну точку. Потом мне становилось жалко себя и до того одиноко, что я забирался на окно и снова и снова исследовал тот клочок двора, что был виден из моего окна. Высунув голову — точь-в-точь птица из клетки, — я прислушивался к лаю собак, кукареканью петухов, мычанью коров, слушал крики детей, и мне хотелось плакать. Конечно, подумывал я и о побеге, но, к моему огорчению, в оконный проем была вделана металлическая решетка. Обломком проволоки я ковырял в замочной скважине, но все безрезультатно. Слонялся взад-вперед по комнате, и все во мне кипело от бессильного гнева. А иногда вдруг такая тоска наваливалась, что впору было волком завыть. Однажды из коридора донеслись тихие голоса. Я прислушался.

— Ей-богу, пора бы уж выпустить ребенка, — говорила мама отцу.

— Пусть сперва ума наберется, — недовольно бурчал отец.

— Кроме страха, ничего он в твоей тюрьме не наберется. Неужто по-другому его образумить не можешь?

Неожиданно в замке заскрежетало, и дверь с овечьим блеяньем подалась — едва-едва я отскочить успел.

— Ну что, одумался? — спросил отец. Я не отвечал.

— Ты случаем не оглох?

— Одумался.

— Тогда выходи.

Я сгреб шапку, окинул взглядом свою «одиночку» — не забыл ли чего? — и поспешил выйти. Отец привел меня в другую комнату и, поставив посередине, принялся допрашивать:

— Будешь еще порох брать?

— Не буду.

— И дурь из головы выбросишь?

— Выброшу.

— Ну ладно, целуй руку. Я поцеловал отцу руку.

— И маме. Поцеловал и маме.

— И бабушке. Поцеловал и бабушке.

Тут подходит сестрица и тоже руку тянет. Будь моя воля, взгрел бы я ее, света бы не взвидела, но в ту минуту пришлось ограничиться испепеляющим взглядом.

— Сестричке тоже надо ручку поцеловать, — умильно пропела бабушка.

Черт бы побрал такую сестричку, этого только не хватало! По мне, пусть бы уж лучше побили, чем такой позор сносить. Да делать нечего, наспех ткнулся ей в руку, хотя все нутро кипело от злости. А у этой продувной бестии рот до ушей, наклонилась ко мне и, чтобы не слышали родители, спрашивает:

— Когда снова нашкодишь, братик?

— А тебе на что?

— Больно понравилось, как ты мне руку целуешь.

У меня аж в глазах потемнело! До сих пор удивляюсь, как я в ту минуту удержался, чтобы не отвесить ей оплеуху.

Бог с ним, с порохом, сейчас я решил со всей серьезностью заняться школьными делами. Стараюсь ни во что не встревать, чтобы снова не попасть ненароком в какую-нибудь переделку. Кто ко мне с добром, и я ему плачу тем же. Только ведь, как назло, попадаются недотепы, которых хлебом не корми, дай только сделать пакость. Взять хотя бы сестер-близняшек Мару и Пару. Ну кто их за язык тянул трещать на перемене, будто я

Бале, дочери нашего соседа Лешо, купил на ярмарке зеркальце? Всюду эти противные сестры суют свой нос! На уроке, пока учитель распинается у доски, я, пригнувшись к парте, осторожненько беру косичку одной близняшки, связываю ее тугим узлом с косичкой другой и нетерпеливо дожидаюсь звонка. Наступил долгожданный миг! Класс вскочил и бросился врассыпную. Вскочили и сестры, кинулись бежать, да не тут-то было! Точно волы в упряжке, каждая тянула в свою сторону, но косы у них были так крепко связаны, что разойтись они не смогли бы ни за какие коврижки. Что было силы дергали сестры головами и выли на всю школу от боли и обиды.

На шум прибежал учитель:

— Что тут происходит? Чья это работа?

Все головы повернулись в мою сторону.

Учитель схватил меня за воротник, ни о чем не спрашивая, словно ему и без того было все известно, отвел в школьный подвал и запер на ключ.

Когда все, в том числе и учитель, ушли на обед, я подергал дверную ручку — дверь не поддавалась. Попробовал открыть одно окно, второе — тщетно, окна были наглухо заколочены досками. Оставалось третье, самое маленькое оконце. Дотянулся я до него, дернул — оконце легко отворилось. Все предусмотрел учитель, но вот о том, что существует такая замечательная лазейка, забыл. Голова свободно пролезла в отверстие, но дальше пришлось изрядно попотеть. Извиваясь угрем, я насилу выбрался наружу и собирался было пуститься наутек, как меня осенила другая идея. Окна в классе стояли настежь раскрытые, и проникнуть туда никакого труда не составляло. Я собрал со всех парт тетради, ручки и чернильницы, запихнул добычу в портфель и побежал. Куда, спросите вы? Ну конечно же, в пещеру, ту, что за околицей!

Нетрудно вообразить, какая кутерьма поднялась в классе, когда прозвенел звонок на урок! Выглядываю из своего убежища и вижу: все, как один, несутся к пещере мои одноклассники. И как они пронюхали? Открываю портфель, а там все чернилами залито. Чернильницы опрокинулись, и чернила всю дорогу до пещеры капали из портфеля. Выходит, я сам им путь указал! Зажав в каждой руке по камню, встаю у входа в пещеру и кричу:

— Назад! Назад, а не то пеняйте на себя!

— Сейчас же отдай ручки и тетрадки! — хором требует класс.

— Как бы не так!

— Это еще почему?

— А чтоб вам неповадно было царапать в тетрадках, будто бы я в Балу влюбился, и рисовать дурацкие сердца со стрелами.

— Ладно, не будем больше, только верни нам все.

— Так я вам и поверил! Убирайтесь отсюда, слышите? — рычу и угрожающе вращаю глазами.

— Эй ты, не больно-то выпендривайся! — отваживается кое-кто подойти поближе.

— Ах так! Ну, держитесь, паиньки! — надвигаюсь я на них и швыряю камень поверх голов.

Орава визжит и кубарем скатывается вниз.

— Совсем чокнулся, — кричат мне из-под горы одноклассники.

Тут на дороге показывается учитель. Со всех ног бросаются к нему ребята, обступили и давай жаловаться. Только учитель и слушать их не хочет, велит всем дожидаться внизу, а сам карабкается в гору. Вижу, в руках у него ни палки, ни веревки, чтобы меня связать, нет. Чудеса! Знай себе посвистывает и время от времени спрашивает:

— Эй, робинзон, ты где? Не найдется ли и для меня ^местечка?

В полной растерянности топчусь я у своей пещеры, ожидая какого угодно подвоха.

— Эгей, где твой лук и стрелы? Куда подевался твой томагавк? — весело кричит учитель. — Смотри, какой у меня превосходный пистолет! — Он вынимает изо рта трубку и поворачивает мундштуком в мою сторону, точно метясь из всамделишного пистолета. — Ну как, принимаешь меня?

Стою как истукан, не понимая, что все это значит.

— Фу-у, фу-у, не легко, однако, с непривычки, — шумно отдувается учитель. Пот в три ручья течет по его лицу.

Из-под горы, задрав кверху головы, во все глаза смотрят на нас одноклассники.

— Ты и вправду решил жить один? — спрашивает учитель.

Я все еще не решаюсь открыть рта.

— Наверно, ребята тебя обидели?

— Да.

— Сильно?

— Да.

Учитель ласково потрепал меня по голове.

— Не принимай близко к сердцу. Что бы с нами было, ежели бы мы не умели прощать друг друга? Вот я же тебя прощаю. — И учитель подал мне руку.

Вниз мы спускались, крепко держась за руки.

Когда моего отца одолевает хворь, с ним происходит странная вещь: либо он уже на другой день поднимается на ноги, либо целую зиму зимует в постели. Тогда куриные ножки, яйца всмятку, рисовая каша, слоеный пирог, мед — все самое вкусное, что стряпается в нашем доме, достается отцу. Сестре здорово везет — она носит отцу еду и по дороге откусывает от всего по кусочку. Мне же остается только слюнки глотать. Мама отмахивается от нас, как от стаи орлов: вы, мол, здоровые, как-нибудь перебьетесь. Ежели так дальше пойдет, говорит она, то будь мы хоть царями, и то недолго протянем. Какие уж тут цари, когда всего и богатства-то что пяток куриц, а у единственной буренки с того дня, как, обвившись вокруг ее ног, ее пососал уж, пропало молоко! С завистью гляжу я на сестру и мечтаю поскорее расхвораться.

Только ни одна болезнь ко мне не пристает. С ранней весны и до поздней осени я хожу босиком. Бывало, не успеет сойти снег, сажусь на коня — и в поле. Все кусты обшарю, собирая улиток. Нет такого дома в селе, где бы не ели улиток. Правда, собирать их можно только до вербного воскресенья, потом улитки начинают пахнуть ядовитой травой, которая к этому времени вылезает из земли. Мама знает тысячу способов их приготовления: улитки, запеченные в тесте, жареные, вареные, улитки с рисом, похлебка из улиток. Что до меня, неважно, как они приготовлены, лишь бы их было побольше. Вот с сестрой мы хлебнули горя, пока она не научилась есть улиток.

Когда мама хочет меня похвалить, она обыкновенно говорит, что я хоть с обувью не ввожу семью в расходы. Обувь мне и впрямь без надобности. К чему мне опинки, а тем более башмаки, если подошвы ног у меня твердые, как подметка, и я могу преспокойно ходить разутым и по камням, и по колючкам? Наступлю нечаянно на ящерицу, лягушку, кузнечика, муравейник или там крапиву — не ойкну. На дерево взлетаю не хуже белки, а уж через забор босиком перемахнуть мне вообще ничего не стоит.

Зимой дело другое, иногда так сдавит в груди, что аж дышать больно. Кашель донимает, голова горит. Отец силком укладывает меня в постель, а мама поит горячими отварами из липы, бузины, ромашки, мяты, душицы и бог знает еще из чего. Скука смертная! Лежи тут, когда под окном тебе друзья свистят! Их у меня четверо: Русале, Гино-Гино, Джеро и Дудан. Отец не успевает прогонять их, запуская в них чем попало.

— Куда это годится, поболеть спокойно не дадут! — ворчит он.

Вот и сейчас я лежу с простудой и проклинаю ее на чем свет стоит. Перечитал все, что нашлось в доме, хрестоматию от корки до корки вызубрил. Гино-Гино носит мне разные романы. Читаю взахлеб, ничего вокруг не замечая. Родители не нарадуются, что сыночек в кои-то веки не рвется из постели. Время от времени то мама, то отец заглядывают ко мне в комнату и тихонько прикрывают дверь.

Единственная связь с внешним миром — это моя сестра. От нее я узнаю обо всем, что делается за стенами дома. Знаю, к примеру, что произошло с ребятами, которые катались на коньках по замерзшему пруду. Лед треснул, образовалась полынья, и Дудан плюхнулся в воду. Ребята насмерть перепугались и кинулись его спасать, а Дудан смеется и ни в какую не хочет вылезать. В воде, говорит, теплее, чем на воздухе. Действительно, покуда Дудан сидел в воде, ничего особенного с ним не стряслось, но стоило ему выкарабкаться, как брови у него обледенели, а когда добежал до дома, вообще стал похож на стеклянного человека. Прохожие шарахались от него. Дома, у очага, Дудан оттаял, и, не успели еще руки-ноги как следует отогреться, он переоделся и, сунув коньки под мышку, снова дунул на каток.

А позавчера к нам, оказывается, приезжала из города бригада врачей делать собакам прививки от бешенства. Вся ребятня привела своих собак к общине и чинно выстроилась в очередь. Русале первому надоело топтаться на одном месте, и он от нечего делать науськал свою собаку на другую собаку. Началась грызня, вся собачья очередь вмиг перемешалась и сплелась в один клубок, который визжал, рычал и катался по земле. Ребята прыгали от восторга и еще пуще раззадоривали псов.

Ветеринары со шприцами в руках метались по двору общины и грозились:

— Шалопаи, вас самих не мешает привить от бешенства!

После того как отец основательно, получше всякого врача помучил меня, заставляя то глубоко дышать, то вовсе не дышать, открывать рот, кашлять, высовывать язык, вращать глазами, он, наконец, выпустил меня на улицу. Русале, Джеро, Дудан и Гино-Гино уже поджидали за воротами. Обнюхав друг друга, как сто лет не видевшиеся собаки, мы бухаемся в снег и до вечера кувыркаемся в сугробах и играем в снежки.

Когда свечерело, Гино-Гино отозвал меня в сторонку.

— Книги все прочитал?

— Спрашиваешь!

— А еще хочешь?

— Конечно, хочу!

— Тогда айда со мной.

Гино-Гино привел меня к зданию общины. По черной лестнице мы проникли в служебные комнаты. В одной были в беспорядке разбросаны кипы книг. Покопавшись в них и отобрав при лунном свете несколько особо приглянувшихся, мы спрятали их под пальто.

В дверях нас остановил сторож.

— Откуда вас нелегкая несет?

Мы с Гино-Гино стоим ни живы ни мертвы.

— Что вы здесь делали, я вас спрашиваю? — напустился на нас сторож и погрозил палкой.

Нас точно ветром сдуло, до сих пор в толк не возьму, как это мы ноги на той лестнице не переломали.

Прошло два дня — все тихо. Прошло еще несколько дней — опять ничего. Когда мы совсем уж было успокоились и потеряли бдительность, сторож подкараулил меня и потащил к председателю общины. Стою у него в кабинете, трясусь, как осиновый лист, а тут еще общинный бухгалтер змеей шипит мне в лицо и дергает за ухо:

— Хорош гусь, это кто ж тебя надоумил книги красть?

Председатель вышел из-за стола и приблизился ко мне:

— Любишь книги читать?

— Ясное дело, люблю, — вконец оробев, прошептал я. Председатель обернулся к бухгалтеру, все еще державшему меня за ухо, и сказал:

— Отпусти мальчишку. Разве это кража, ежели книгу для чтения берут? Слава богу, что хоть о чин охотник до них нашелся. Книга на то и книга, чтоб ее читали.

— А зачем он их тихомолком берет? — не унимался бухгалтер.

— А затем, что ему так интереснее, — улыбнулся председатель.

Случалось ли вам хоть раз в жизни убить собаку? Ох, скажу я вам, нет на свете ничего страшнее и отвратительнее этого. А вот на мою долю выпало такое испытание. Горемычному псу нашего соседа Лешо на роду было написано принять смерть именно от меня. Пока он щенком был, мне и в голову ничего подобного прийти не могло, и не поздоровилось бы тому, кто посмел бы об этом заикнуться. Через дыру в заборе я кормил щенка хлебом, а когда он принимался скулить, втаскивал за лапу или за ухо к себе во двор, чтобы приласкать и успокоить. Это было трогательное и забавное существо. Щенок бегал за мной по пятам и мог тысячу раз подряд приносить в зубах палку, которую я старался забросить как можно дальше. Когда дыра в заборе стала ему тесна, он раскопал под забором лаз и по следам отыскивал меня всюду, где бы я ни был. Но чем старше становился пес, тем большие разбои учинял. Посади его хоть на триста цепей, он все равно умудрится сорваться и полетит прямиком в наш двор. Что ни ночь, то несколько задушенных кур или уток. В те редкие ночи, когда псу почему-либо не удавалось освободиться от привязи, он поднимал жуткий вой, от которого кровь стыла в жилах. В такие ночи в нашем доме никто не смыкал глаз.

— И как это соседа угораздило обзавестись таким добром? — недоумевал обычно мой отец. — Нечистый дух это, а не собака. Порешил бы он ее, что ли.

— Выходит, папа, ты против собак?

— С чего ты взял? Ничего я против них не имею, да ведь у соседа не собака, а сущий дьявол. А вообще-то это умнейшие создания. Самое главное — щенка правильно выбрать. Вот когда я был в партизанах, была у меня собака. До конца жизни ее не забуду, пусть земля ей будет пухом. В отряде меня назначили связным и дали собаку по кличке Марулко. Первое время Марулко держался поодаль, приглядывался, а как привык немного, здорово ко мне привязался. Не разлучались мы с ним ни днем ни ночью, куда я — туда и он. Не было в отряде бойца, который бы не любил Марулко. Таких умных псов я уж больше не встречал: по глазам, по губам, по жесту понимал он, что от него требуется.

Однажды я получил задание прорваться через вражеское кольцо и доставить донесение в штаб бригады. До штаба я добрался без приключений, а на обратном пути заприметили меня фашисты и взяли на мушку. Шаг ступлю — они огонь открывают. Дождался я сумерек, поводок в руке покрепче зажал, и со всех ног припустились мы с Марулко по лесу. Думали, убегаем, а на самом деле кружили на одном месте. Шел дождь, но нам это было на руку, его шум заглушал шаги. Фашисты травили нас, как диких зверей. Ночью дождь перестал, по лесу перекатывалось глухое эхо выстрелов. Тесно прижавшись друг к другу, сидели мы с Марулко в какой-то промоине и слушали, как все ближе и ближе, понося нас почем зря, подходили фашисты.

Я понимал, что конец нам приходит. Душу стиснула тоска и страх. Хоть бы с кем словом перемолвиться, посоветоваться, как быть. Марулко дрожит всем телом и заглядывает мне в глаза. Как ему объяснить, что вот-вот расстанемся мы с ним навеки? Живыми в руки фашистам не дадимся, значит, выход один — пустить себе пулю в лоб. Пробую все же спасти Марулко: отвязываю поводок и подталкиваю — беги, мол. Да не тут-то было! Еще сильнее прижимается ко мне Марулко и ни с места. Что оставалось делать? Достаю пистолет и лихорадочно прикидываю, куда лучше выстрелить, чтобы бедный пес не мучался? Рука трясется, никак не решусь спустить курок. Неужто и впрямь должен я убить своего верного друга? Нет, не поднялась у меня рука на Марулко. Пропадать, думаю, так вместе. Погладил его по голове, успокоил, упросил не скулить.

Завернулись мы с Марулко в шинель, лежим, от страха да от холода зуб на зуб не попадает. Раза два порывался вылезти, но поди угадай, где тебя фашист проклятый подстерегает. Из письма, что мне в штабе вручили, катышек сделал, чтобы в случае чего проглотить.

Незадолго до рассвета я, видно, задремал. Очнулся, когда заря уже занялась, а была она в то утро красная, что кровь. Хватился — нет рядом Марулко. Откуда-то издалека доносится душераздирающее рычанье собак. Тут меня осенило: да это ж мой Марулко сцепился с какой-то собакой! Слышу, фашисты кричат, ругаются. Марулко налетает на их пса, аж охрип от лая, но вдруг автоматная очередь заставила его замолчать.

Не раздумывая, выбрался я из своего убежища и что есть духу кинулся в противоположную сторону. В отряде я рассказал обо всем, что со мной приключилось.

Наутро мы с моим товарищем Разме отправились поглядеть, что сталось с Марулко. На месте собачьего побоища нашли немецкую овчарку, которой Марулко успел перегрызть горло, и самого Марулко, изрешеченного пулями.

Подняли мы его и с грустью в сердце похоронили. Над могилой Марулко я несколько раз повторил «спасибо», потому как, не задержи он тогда фашистов, не миновать бы мне плена или чего похуже.

Вот это, я понимаю, собака, не чета соседской, от которой никому житья нет.

Однажды ночью, когда пес, по обыкновению, поднял вой на всю округу, из дома в одном исподнем выскочил сосед Лешо и спустил его с привязи. Набегавшись по садам, пес по привычке залез в наш курятник и давай за курами гоняться.

— Что за напасть, опять этот дьявол спать не дает! — разозлился отец.

Спасибо Гино-Гино, который дал мне на время двустволку. Я прицелился и со словами: «Прощай, пес!» — выстрелил. Что тут началось! На выстрел сбежались все соседи. Сосед Лешо пообещал спалить наш дом.

— Роме, прах тебя побери, кто тебя просил убивать собаку Лешо? — всплеснул руками отец.

— Ты, папа.

— Я?! — опешил он.

— Но ведь ты же сам постоянно твердил, что по этому дьяволу пуля плачет!

— О, боже мой! — хлопнул себя по лбу отец.

С той поры сосед Лешо глядит на меня зверем, а своей дочери Бале строго-настрого запретил дружить со мной. Иногда из-за забора слышно, как сосед костит меня и припугивает:

— Убивайте, убивайте, отольются вам мои слезы! Увижу вашу курицу у себя во дворе — пощады не ждите!

Где проволокой, где прутьями, где дощечками залатали мы все дырки в заборе, чтобы куры не могли проникнуть во двор Лешо. Даже крылья им подрезали, чтоб не вздумали через забор перелетать. Но с Балой мы, несмотря ни на что, продолжали дружить и переговаривались украдкой через щель в заборе.

Из всех моих друзей Дудан самый молчаливый. Спросишь его о какой-нибудь безделице, он сперва будет долго на тебя таращиться и только потом ответит. Слова из него клещами не вытащишь. А уж ежели заговорит когда, то говорит медленно, через час по чайной ложке, — опостылеет ждать, так и не узнаешь, о чем он сказать хотел. Уже несколько лет мы учимся с Дуданом в одном классе. На первых порах хватил с ним учитель лиха.

— Как тебя звать? — спрашивает его учитель на самом первом уроке в первом классе.

Тот сидит набычившись и молчит.

— Разве у тебя нет имени? — подходит к нему учитель.

Дудан скукожился, как улитка, и рта не раскрывает.

Когда мы учили азбуку, а потом начали читать, Дудан водил глазами по буквам, по словам, но губ, хоть ты тресни, все равно не разжимал, вслух не читал и у доски стоял, словно воды в рот набравши. Считал он тоже про себя. Когда Дудана вызывали, руки у него тряслись, как в лихорадке.

Делать нечего — учитель пригласил в школу дедушку Дудана.

— Внук у вас, случаем, не немой? — спрашивает его учитель.

— Помилуй бог, учитель!

— Я до сих пор не слышал от него ни единого звука, не представляю даже, что у него за голос. Вот смотрите, при вас спрашиваю: — Как тебя зовут, мальчик? Что мы сегодня проходили?

Дудан не отвечает.

Дед мнет в руках шапку и упрашивает:

— Ну скажи хоть полсловечка! Дудан молчит.

Дед прикрикнул на него, и Дудан заплакал.

— Ума не приложу, какой бес в него вселился? — изумленно развел руками дед.

Все письменные работы Дудан выполнял на «отлично». Вероятно, поэтому учитель не оставлял его на второй год.

В третьем классе к нам пришел другой учитель. Не было урока, чтобы он не вызвал Дудана: «А ну-ка, Дудан, прочитай нам. Какой у тебя ответ, Дудан? Расскажи нам стихотворение, Дудан».

Дудан встанет, постоит столбом и, не проронив ни звука, сядет. Насупится и промолчит все уроки напролет. Чего только не делал учитель, на какие хитрости не пускался, чтобы его разговорить! Скажем, велит нам читать всем по порядку, дойдет черед до Дудана — он ни гугу. Начнем по очереди стихи читать — Дудан ни звука. Выйдем на перемену, учитель как бы невзначай подойдет к нам, чтобы хоть так убедиться, что Дудан не немой, — да куда там!

— Что ты все молчишь, почему учителю не отвечаешь? — удивлялись мы.

— Да так, — мямлил Дудан.

Учитель досадовал, но терпел. Иногда его, правда, прорывало.

— Не нужны мне в классе немые ученики, — бросал он в сердцах. — И упрямцы не нужны.

Однажды утром был у нас урок физкультуры. Учитель вывел класс во двор и устроил соревнования по прыжкам в длину. Построил нас в затылок друг другу и мелом провел черту, с которой мы должны были прыгать. Каждый старался прыгнуть дальше всех. Учитель отмечал. Когда прыгнул Дудан, учитель спросил:

— Докуда ты прыгнул, Дудан?

Не знаю, что стряслось с нашим товарищем, верно, он здорово увлекся игрой, только Дудан вдруг ткнул пальцем в землю и произнес:

— Досюда.

Обрушься на наших глазах скала, мы и то меньше бы удивились, чем услышав от него это простое слово. Дудан и сам стоял как громом пораженный, потом густо покраснел и убежал.

С того дня все пошло как по маслу — он стал отвечать на уроках. Отчего же он так долго молчал, спросите вы? От страха. Когда у Дудана умер отец, а мать во второй раз вышла замуж, он остался жить с дедушкой. Рос Дудан непоседливым, озорным, чем и доставлял деду уйму хлопот. Многих трудов стоило деду угомонить внука, а когда совсем уж ничего не помогало, он стращал его:

— Ну, погоди, сорвиголова, в школу пойдешь, там тебя учитель живо порядку научит! Учитель не дедушка, цацкаться не будет, попляшешь ты у него! Почему, думаешь, у меня на руках столько рубцов? Это еще с тех пор, когда учитель меня, мальчишку, розгами охаживал. А откуда ожоги на лице? Разозлится, бывало, учитель да головой в печку и сунет. И тебе того же не миновать, коли не переменишься.

Сегодня учитель отпустил нас за несколько минут до звонка, и мы пулей вылетели из школы. Во дворе уже толпились сельчане. Раз в неделю наш учитель проводил с ними занятия по гражданской обороне и противовоздушной защите.

Школьный сторож открыл в классе окна. Стоит чудесный день. Солнце опустилось на верхушки тополей и словно бы отдыхает. В цветущих акациях жужжат пчелы, разнося по округе их аромат. Вдалеке мычит скот. Хозяева загоняют его во дворы и спешат в школу на занятия. Учитель рисует на доске что-то замысловатое, объясняет, какие существуют средства нападения и как следует от них защищаться.

Я, Русале и Джеро сидим под окном класса и слушаем. Руки у Русале трясутся от страха, раза два замахивался он запальником, но ударить так и не решился. Джеро, как командир артиллерийской батареи, поднимает руку и командует:

— Пли!

Грохнул взрыв, точно ударила настоящая пушка.

Сельчане повскакали из-за парт. Но мы уже, не разбирая дороги, неслись прочь из села.

На другой день в классе стояла гробовая тишина. Учитель медленно прохаживался по рядам, разглядывал нас, будто бы впервые видел, и кусал губы. Казалось, мы всем скопом провалились в колодец, а сверху глухо раздаются шаги учителя.

Внезапно тишина взорвалась.

— Кто это сделал? — чеканя каждое слово, спросил учитель.

В классе ни звука.

— Я спрашиваю, чья это затея?

Меня обдает сильным жаром, верно, я покраснел как рак. Боюсь пошелохнуться, не мигая пялюсь на доску.

Учитель перестал мерять класс шагами и сел за стол.

— Пусть тот, кто устроил вчера взрыв, признается сам, добровольно. — Голос его становится чуть-чуть мягче.

— Это сделал я, учитель, — поднимается из-за парты Джеро.

— Ну и с какой же целью, позволь узнать?

— Я больше не буду…

— Ладно, а кто еще с тобой был?

Джеро опустил голову. Слышно было, как жужжат и бьются о стекло мухи.

— Пусть сознаются и остальные, — упорствует учитель.

Я не знал, куда девать руки, и от волнения колупал краску на парте.

— Русале, ты был с Джеро? Русале не отвечает.

— Так был или нет?

— Ну, был.

— А почему сам не признался? Бери пример с Джеро. Ведь говорил же я вам, что о человеке судят по тому, насколько он честен. Как ты думаешь, Русале, хорошо вы вчера поступили?

— Нет.

— А честно это — набедокурить и сбежать?

— Мы больше не будем.

— Кто был третий?

— Я, — подает голос Дудан.

— Ты? — От удивления учитель даже привстал.

— Да, учитель, — заливается краской Дудан. Учитель подошел к нему и положил руку на плечо:

— Зачем ты на себя наговариваешь, ведь ты тут ни при чем?

— Потому что… — Дудан осекся.

— Так почему же?

— Роме жалко. Вижу, бледный сидит, того и гляди, сознание потеряет.

— Эге, значит, товарищеская солидарность. А ты что молчишь, Роме? Смелости не хватает сознаться?

— Я, учитель, себя в душе ругаю. И сам не понимаю, что меня дернуло так глупо пошутить.

— А в самом деле, зачем вам понадобилось беспокоить взрослых людей?

— Честно говоря, нам просто хотелось их попугать. Пусть, думаем, на деле убедятся, что может произойти, когда начнется вражеская бомбардировка.

— Это надо же! — Учитель только за голову схватился.

В той части двора, где у нас стоят ульи с пчелами, бываем только мы с отцом. Маму или сестру сюда и калачом не заманишь. Боятся они пчел как огня. Раз пчела укусила сестру в веко, так та, бедняжка, чуть без глаза не осталась. Жало мы вытащили, но веко так вздулось, что две недели глаз не открывался. Какими только травами не лечили сестру, каких примочек не перепробовали! А отек не спадает, и все тут. «Видать, кровь у тебя сладкая, — говорил отец сестре. — Меня вот пчелы, поди, каждый божий день жалят, а хоть бы раз волдырь вскочил». Что правда, то правда — отец никогда не надевал ни перчаток, ни сетки, а в бегство ударялся лишь в том случае, если из ульев разом вылетали все пчелы. Ну, с сестрой дело ясное. А почему недолюбливала пчел мама, и по сей день остается загадкой. «Коли господь бог нам хлеба вдоволь не дал, — говаривала она, — то уж меду и подавно не жди».

Бабушка любила повторять: «С пчелами надобно ухо востро держать, нраву они чудного, не всякому их постигнуть дано». И как в воду глядела. В одно прекрасное утро из самого большого улья вырвался огромный пчелиный рой, прогудел над нашими головами, словно набирающий высоту самолет, и опустился на сливовое дерево в саду нашего соседа Лешо. Отец бросился было к соседу, но тот запер ворота на засов и не пустил отца.

— Верни мне рой, — попросил отец Лешо.

— Какой еще рой?

— А тот, что у тебя на сливе сидит. Мой он.

— С какой это стати твой? Был бы твоим, так и сидел бы у тебя, а не на моей сливе, — ответил сосед Лешо.

— Не ломай комедию, — разъярился отец и схватился за дубину.

Тут подоспела мама и увела отца домой. Только мой отец не из тех, кто легко примиряется с несправедливостью.

Вечером сосед Лешо собрал пчелиный рой в корзину.

— Или он вернет мне пчел, или я убью его! — кричал отец.

Бабушка от греха подальше спрятала пистолет и умоляла отца отступиться: будь они неладны и пчелы эти, и сосед Лешо с его местью!

Отец и слышать о том не желал. Он пошел в общину и спросил:

— Есть в селе власть или нет?

— В чем дело? — в свою очередь спросил его председатель общины.

— Я хочу знать: ежели ко мне во двор забредет теленок, овца, курица или осел, кому они должны принадлежать — мне или своему хозяину?

— Разумеется, хозяину.

— А коли так, пойдите посмотрите, как мошенники себе чужое добро присваивают.

Во двор соседа Лешо набилось чуть не все село. Председатель общины пытался вразумить Лешо:

— Не глупи, верни соседу пчел.

— И не подумаю.

— Верни, добром тебя прошу.

— Не верну!

— Да почему, черт тебя побери?

— А потому, что он мне собаку не вернул. Он ее вместо этого бац — и пулей наповал.

— Со всеми, кто взбесится, только так и поступают! — вставил отец.

Дело дошло до милиции, и тут уж соседу Лешо пришлось идти на попятную. Председатель общины кивком головы велел моему отцу забирать пчел. Отец приблизился к соседу, глаза которого грозно блеснули, и осторожно поднял стоявшую у его ног корзину. Сельчане расступились, давая ему проход.

У себя во дворе отец дымом выкурил пчелиный рой из корзины Лешо, собрал его в нашу корзину, а Лешину я отнес назад.

Спустя несколько дней после этого происшествия отец и сосед Лешо сошлись нос к носу в трактире. Насупившись, смотрели друг на друга, но не проронили ни звука.

И когда открылись курсы по ликвидации неграмотности, учитель стал нас пораньше отпускать с уроков. Но расходиться по домам никто и в мыслях не держал. Взобравшись на липу, что росла посреди школьного двора, мы рассаживались на ветках и поднимали галдеж — точь-в-точь стая скворцов. Сверху хорошо было видно, как учитель у доски втолковывал что-то великовозрастным ученикам, а те старательно выводили в тетрадках буквы, высунув от усердия язык или почесывая в затылке. Стекла в окнах класса звенели, когда они принимались хором читать по складам. Каждому из нас не терпелось получше разглядеть кого-нибудь из своих: отца, деда, дядю, бабушку.

Один раз, когда мы, как обычно, расположились на липе, Дудан долго не мог найти себе подходящего места. Увидав в окно, что внук прыгает с ветки на ветку, дедушка Дудана погрозил ему пальцем. Тут и остальные начали оборачиваться. Мало-помалу весь класс повернул головы в нашу сторону. Взрослые люди грызут карандаши и глазеют на нас — умора, да и только! Учитель делает вид, что ничего не происходит. И вдруг на тебе — как из-под земли под липой вырос сторож и приказал нам немедленно слезть с дерева. Мы надеялись улизнуть от него, да все вышло по-другому. Как только мы оказывались на земле, сторож своей длинной палкой преграждал нам путь к отступлению, а дождавшись последнего, втолкнул всю ватагу в школьный коридор. Покуда мы ломали головы, какое наказание нам грозит, из класса вышел учитель, досадливо поморщился и поднял было Руку, чтобы прогнать нас, но передумал. Он поманил нас в класс и обратился к своим ученикам-переросткам:

— Принимайте помощников. Авось с такой подмогой дело веселей пойдет.

Ученики задвигались на партах, уступая нам место рядом с собой. Глядели на нас с уважением, будто мы и взаправду учителя какие. Начинать пришлось с самого простого: как правильно держать карандаш, как его точить, с какой до какой линейки писать… Я держал руку отца в своей, помогая ему выводить на бумаге палочки, крючочки, кружочки. Стоило убрать руку, как отец останавливался и растерянно глядел на меня.

Когда после урока мы шли домой, отец все еще крепко держался за мою руку. До самых ворот не отпускал.

Однажды утром стены нашего дома расцвели, сплошь исписанные карандашом, мелом и углем. Ручаюсь, будь у нас еще столько же стен, отец и их не преминул бы разукрасить буквами. Взволнованный, с сияющими глазами ходил он из комнаты в комнату и громко выкрикивал буквы, радуясь, что выучился читать и писать. За отцом по пятам ходила мама, качала головой и горестно вздыхала:

— Господи боже мой, совсем в детство впал!

Теперь все, что попадалось ему под руку — книгу ли, обрывок газеты, — отец прочитывал от слова до слова. Читая мои книги и учебники, он не забывал ставить па последней странице свою подпись. Наладился отец и письма писать, переписывался со своим товарищем по партизанскому отряду. Писем на почту он не носил, а отдавал их мне, и я бегал с ними на другой конец села, где жил его друг.

С тех пор как дядя Ламбе, отец Гино-Гино, приехал из Австралии в отпуск, мой отец от него не отходит. По целым дням толкуют они о заморском житье-бытье, дядя Ламбе и отца подбивает ехать в Австралию на заработки. Мама ни в какую не хочет отпускать отца. Из-за этого родители часто ссорятся. Мама говорит:

— И что тебе загорелось уезжать? С голоду, кажется, не умираем, на жизнь хватает.

А отец ей:

— Молено ведь и получше жить. Вон Ламбе за несколько лет и дом себе построил, и машину купил.

— А какой ценой? Семьи, почитай, и не видит, хорошо, если раз за четыре года домой наведается. Гори огнем такое богатство, раз тебя с нами не будет. Как нам жить-то одним прикажешь? — сокрушалась мама.

— Как-нибудь выдюжите, не я первый, не я последний — тысячи наших туда подались.

— У каждого своя голова на плечах.

— Да не тревожься ты, — успокаивал маму отец. — Перетерпим, зато потом заживем как люди.

Слушаю их споры, и хочется мне заступиться за отца. Да я не вмешиваюсь, вижу, что и маме нелегко. По правде говоря, мне тоже. Одно я знаю наверняка: все проходит, все забывается. Помню, как тосковал поначалу Гино-Гино, когда его отец в Австралию эту уехал. А года не прошло, тоску его как рукой сняло. Отец прислал Гино-Гино телефон на батарейках, по которому можно было из дома в дом или с дерева на дерево переговариваться. Вот тут-то всем ребятам из нашего села сразу захотелось, чтобы и их отцы немедленно отправились в Австралию. Любому захочется, когда увидит, как Гино-Гино раскатывает по селу на новеньком мотоцикле! Вихрем проносится он по улице, на зависть ребятам. На первых порах Гино-Гино частенько падал, зато теперь лихо перескакивает через канавы, на полной скорости может запросто проехать но узкой дощечке. Когда на улице тарахтит мотоцикл, из домов высыпает и стар и мал. На Гино-Гино кожаный шлем, защищающий уши от грохота, очки, как у летчика, кожаные штаны, кожаная куртка и перчатки с крагами. Старики сперва ворчали, мол, от реза мотора заснуть не могут, но скоро и они притерпелись. В первые дни Гино-Гино задавил несколько уток, так его отец быстро все уладил, заплатив хозяевам австралийскими долларами. Счастливчик этот Гино-Гино! Сейчас он с нетерпением ждет, когда у его отца закончится отпуск и тот вернется в Австралию. Машина отца останется в полном распоряжении Гино-Гино, ух и покатаемся мы тогда! В Австралии машина Дяде Ламбе без надобности, с утра до вечера он работает в руднике, в горах, где и дорог-то нет.

Мама молчала, не говорила отцу ни да, ни нет, и он начал потихоньку готовиться к отъезду, выправлял какие-то бумаги, как его научил дядя Ламбе.

Через несколько дней после того, как отец отослал документы в австралийское посольство, из Белграда пришел ответ. Отца, маму, сестру и меня приглашали на медицинский осмотр.

Чтобы поспеть на автобус, проходивший через наше село в Скопле, пришлось вставать чуть свет. Мама взяла за руку сестру, отец повесил мне на плечо торбу, битком набитую снедью, и мы вышли из дома. Только-только стало развидняться, небо на востоке чуть розовело. Дома оставалась одна бабушка. Она долго махала платочком нам вслед и утирала слезы, как будто мы расставались на вечные времена. Отец на каждом шагу оборачивался, знаками заставлял ее войти в дом, но бабушка все стояла и махала, махала. Дойдя до шоссе, мы сели на обочину перевести дух. Мимо нас односельчане гнали на пастбище скот.

И только сестра, решив заморить червячка, сунула руку в торбу, как вдалеке показалось облако пыли и послышалось урчание мотора. Отец вышел на середину шоссе, раскинул руки, словно изготовившись поймать автобус, и не опускал до тех самых пор, покуда шофер не затормозил.

В автобусе мы тотчас повытаскивали из торбы припасы, что наготовили в дорогу, и принялись есть. То ли от лука, то ли от тряски маме стало не по себе. Она надвинула на глаза платок и за всю дорогу не проронила ни слова.

Когда в Скопле мы пересели на поезд, я был на седьмом небе от счастья. Еще бы — первый раз в жизни мне предстояло ехать на поезде, да к тому же так далеко! Я бегал от одного окна к другому и все не мог насмотреться. Сестра бегала за мной и от восхищения ойкала. Скоро у нас кончилась вода, и тут, как и следовало ожидать, ужасно захотелось пить. Как только поезд остановился на каком-то полустанке, отец взял бутылку и побежал за водой. Поезд тронулся, а отец все не возвращался. Что с нами будет? Мама тихонько запричитала, следом за ней заплакали и мы с сестрой. Все быстрее и быстрее проносились за окнами деревья, все громче и громче стучали колеса, а я метался по вагону и умолял пассажиров остановить поезд. Вокруг нас сгрудилась толпа и на все лады принялась утешать:

— Да не волнуйтесь вы, ничего с вашим отцом не случится. Сядет в другой поезд и догонит вас. Где это видано, чтобы взрослый человек да потерялся?

Мы не унимались, рыдали взахлеб и твердили свое:

— Пропадем мы без отца… Куда ехать, что делать — не знаем…

Вдруг дверь в вагоне с лязгом отворилась и из коридора донесся голос отца:

— Здесь я, здесь, успокойтесь… В последний вагон успел вскочить.

Чудной народ эти женщины: радоваться надо, а мама возьми да упади в обморок. Насилу в чувство привели.

В Белград поезд прибыл затемно, и ночь мы коротали на лавке в привокзальном зале ожидания. Страсть как хотелось спать! Сестра прикорнула к маме, я к сестре, так мы и продремали до утра. Отцу места на лавке не нашлось. Он то садился на пол, то поднимался и выглядывал в окно — не рассвело ли?

В посольстве врачи проверили сначала отца, потом маму, потом нас с сестрой.

Чтобы мы не скучали, врач дал нам коробки из-под лекарств. Мы играли, а он смотрел на нас и улыбался. Когда все было кончено и мы вышли на улицу, отец, как ребенок, прыгал от радости. Сгреб нас в охапку и закричал:

— Я здоров, слышите, здоров и могу хоть сейчас отправляться в Австралию!

В поезде мы умирали от жажды, но виду не подавали: боялись, отец опять из вагона выйдет.

Вечером накануне отъезда отца в нашем доме собрались родственники, друзья, соседи — одним словом, все село пришло проститься с отцом. По такому случаю зарезали бычка, стол ломился от угощения. Бабушка плакала, жалела и отца, и бычка. А я так считаю: и хорошо, что мы от бычка избавились, одной заботой меньше стало. Ведь это ж сущее наказание было искать его, когда он в бега ударялся! Ни тебе с ребятами поиграть, ни побегать всласть, так и следи, чтобы с ним какая беда не приключилась.

Кто-то из гостей протяжно затянул: «Чужбина горькая…» Песню подхватили. Отец, в новой белой рубахе, подстриженный и гладко выбритый, сидит во главе стола. Гости не сводят с него глаз, ловят каждое его слово. От гордости за отца, от такого к нему уважения сердце готово выпрыгнуть из груди. Да вот беда — отец не в своей тарелке, катает по столу крошки и молчит.

Не помню, спали мы в ту ночь или нет. Когда в окне чуть забрезжило, все домочадцы, приодетые, как на праздник, были уже на ногах. Бабушка положила у дверей уголек, серебряную ложку, подкову, стебель базилика и окропила все святой водой — на счастье и добрый путь. Отцу бабушка велела перепрыгнуть через порог на правой ноге.

По дороге отец трепал меня по голове и давал наставления:

— Ты единственный мужчина в доме, сынок, за старшего остаешься. Присматривать за тобой будет некому, отныне ты сам себе голова. Что бы ты ни делал, всегда помни: отец уехал на заработки ради вас.

Когда автобус, увозивший отца, скрылся за поворотом, мы еще долго-долго махали руками.

Домой вернулись в слезах, точно с похорон.

Три дня подряд в одно и то же время к нам на крышу прилетала сорока и поднимала такой стрекот, хоть уши затыкай.

— Птицы весть приносят. Не сегодня завтра письмо от отца придет, — говорила бабушка.

Вскоре мы и в самом деле получили письмо. Отец писал: «Вот я и в Австралии, дорогие мои, на другом краю света. Чувствую себя, слава богу, хорошо. Кабы можно было, нарисовал бы вам весь путь, какой я проделал, добираясь сюда. За тридцать дней, что мы плыли на пароходе, сменились все времена года. Видел я и зиму, и весну, и лето, и осень. Побывал в самом что ни на есть пекле, где небо раскалено, как противень в печи. Л вокруг, куда ни кинь взгляд, вода. И день и ночь — лишь вода и небо. За пароходом летели чайки — тысяча их, наверно, было, не меньше, и все белые, что твои облака. Кричат, кричат, будто плачут. Видел я и акул. Акулы выпрыгивали из воды и хватали все, что падало за борт. А любимая пища у них — человеческое мясо. Не дай бог, умер бы кто на пароходе, мигом бы оказался у них в пасти.

Много стран и городов я повидал, всего и не упомнишь. Расскажу лишь о том, что врезалось в память. Ну, приехал я в Италию и сел в Генуе на пароход. Первая остановка в Неаполе, потом в Мессине, потом долго-долго плыли, покуда не приплыли в Александрию. Через Суэцкий канал попали в Красное море, пересекли его из конца в конец и бросили якорь в Джибути. Л тут и до Индийского океана рукой подать. Я счет дням потерял, когда наконец на горизонте показалась Индия. В Бомбее мы разгрузились и наутро снова вышли в открытый океан. Через пять или шесть дней нам сказали: «Джакарта». Это значит, прибыли в Индонезию. По набережной сновали полуголые люди с корзинами на голове, а в корзинах видимо-невидимо каких-то диковинных плодов. Пароходное начальство не позволило нам сойти на берег. Ну, поплыли мы дальше, плыли, плыли, вдруг кто-то как закричит: «Вижу Австралию!» Пристали в Перте, кому нужно было — сошли, а я и еще несколько человек поплыли кто до Мельбурна, кто до Сиднея, кто до Ньюкасла, а я так до самого Брисбена. Ах, матерь божья, конца-краю этой Австралии нет! Много дней будешь по ней идти, а не то что села — хижины не увидишь. Встречаются даже такие места, где вовек нога человека не ступала. Есть здесь непроходимые джунгли, бескрайние пустыни и саванны. Города вдоль побережья все большие, за день не обойдешь, и собрался в них люд со всего белого света. В джунглях и пустынях живут дикари, которые питаются тем, что сумеют добыть, — от мяса зверей до червяков, а спят там, где их застигнет ночь.

Вокруг нашего рудника огромные горы из красного камня. За день они так раскаляются на солнце, что аж блестят; иной раз вдруг померещится, будто в горах пожар. И день и ночь, в три смены, копаем мы руду, грузим ее в вагонетки и отправляем в плавильню. Мне поручено разгружать вагонетки и засыпать руду в печь. На день по три раза приходится переодеваться, рубаху хоть выжимай, будто тебя в котел с кипящей водой окунули. Но все пройдет, дорогие мои, все образуется».

До дыр зачитали мы то письмо. Я читал, а мама с бабушкой слушали и плакали. За обедом бабушка теперь строго следила, чтобы мы с сестрой не крошили хлеб.

«Отрезайте ровно столько, — говорила она, — сколько съесть сможете, кусков не оставляйте, не расходуйте хлеб понапрасну, отец ваш вон какие муки за него принимает».

От отца пришло еще одно письмо, в котором он сообщал, что жив-здоров, но денег пока выслать не может, потому как сперва должен вернуть долг дяде Ламбе за билет до Австралии. Отец писал: «Потерпите немного, на худой конец, продайте что-нибудь».

— Ох, горе нам, горе! Что продавать-то будем? — вздыхала мама.

Я обшарил весь дом, заглянул во все углы, но ничего мало-мальски стоящего не отыскал. Одна мысль гвоздила мозг, не давала покоя: что бы продать, что бы такое продать? И вдруг меня осенило:

— Надо продать коня!

— Ишь чего удумал! — всполошилась мама и поискала глазами, чем бы меня огреть. — Да мы без коня что без рук. Пахать, сено возить, в горы за дровами поехать — всюду конь нужен.

Однако с конем пришлось-таки расстаться. Глотая слезы, мама умоляла покупателя не торговаться и закончить все побыстрее. Но тот так придирчиво разглядывал и ощупывал коня, словно намеревался показывать его на какой-нибудь выставке. С особенным наслаждением покупатель пересчитывал коню зубы, сгибал ноги в коленях, осматривал подковы и копыта, выворачивал веки. Прищурив один глаз, приглядывался к коню сперва вблизи, потом издалека, потом снова вблизи, в раздумье прохаживался по двору, возвращался, снова ощупывал коня и в конце концов решился. Взял коня за недоуздок и не спеша повел к воротам, наблюдая за каждым его шагом. Когда ворота захлопнулись, мама привалилась на них и зарыдала, а я уже несся сломя голову по селу. Ура! Я свободен! Больше уж мне не скажут: «Роме, запряги коня и отправляйся за дровами» или «Отведи коня на пастбище». Надоел он мне хуже горькой редьки. Сто раз мог отец продать нашего коня — и цыгане клянчили, и перекупщики приходили, только отец и слышать ничего не хотел. От себя кусок отрывал, лишь бы конь был сыт. А после того случая, когда конь ему жизнь спас, стал он отцу еще дороже.

В ту осень отец чуть не каждый день ездил за дровами. Еще и не рассветет толком, а он уж выводил коня, приторачивал к седлу топор и торбу с овсом и, не дожидаясь, когда мы проснемся, отправлялся в горы. К полудню отец возвращался. Но однажды конь пришел домой один. Недоброе предчувствие шевельнулось в наших душах. Смотрим мы на коня, а что делать — не знаем. Время шло, от отца ни слуху ни духу. Не иначе, несчастье с ним случилось, да только куда идти, где искать?

— Идите за конем, — надоумила нас бабушка. — Вперед его пустите, а сами сзади ступайте. Конь вас выведет.

Пустились мы с мамой на поиски. Конь впереди идет, мы — за ним. Миновали село, поднялись на гору, конь вправо — и мы вправо, конь влево — и мы туда же, конь остановится — и мы стоим как вкопанные. Следом за конем продирались мы сквозь заросли, переходили вброд ручьи, пока не привел он нас на поляну, где под буком лежал отец. У него была вывихнута и сильно болела нога. Мы помогли ему подняться, туго стянули ногу платком и с грехом пополам усадили на коня. Всю дорогу отец стонал и сокрушался:

— И как это меня угораздило на засохший сук наступить? Охо-хо, искры из глаз посыпались, как я с бука на землю грохнулся. Кричал, кричал, да разве кто в такой глухомани услышит? Подошел ко мне конь, обнюхал и давай головой тыкаться, поднять меня пытался. Куда там! Постоял он, послушал мои стоны да и пошел прочь. Уж я звал его, просил не бросать меня одного, а он и ухом не повел. Теперь-то мне ясно, куда он ходил. — Отец разглаживал коню гриву и все приговаривал: — Негоже с таким умным конем расставаться.

Когда мы отдавали коня в кооператив, отец никому не позволял к нему прикасаться, сам его кормил, сам на нем и работал. Раз взяли нашего коня на военные учения, так отец все учения при нем находился, следил, чтобы не повредили ему чего, чтобы не нагружали сверх меры…

Я скакал от радости по огородам, мама вытирала слезы, а бабушка спрашивала:

— Никак, вы коня продали? Признавайтесь, ироды вы этакие!

Что на это ответишь?

Не случись той истории с кражей, мне ни в жизнь не прочитать бы такую уйму книг. С того злополучного дня председатель общины постоянно стал мне давать книги.

Если я долго не появлялся, он сам шел ко мне и в обмен на прочитанную приносил новую книгу.

— Это здорово, — говорил председатель, — что ты так любишь читать. В детстве я тоже любил читать, но семья у нас была бедная, книг покупать было не на что. Даже выучиться как следует мне не довелось. Всю жизнь работал я писарем в общине, но с книгой не расставался. Улучу минутку — и за книгу. Ночью при коптилке да при свече читал, зрение напрочь загубил, оттого теперь и очки ношу, да только и они слабо помогают. Откроешь книгу, а буквы расплываются, строчки друг на друга наползают, какое уж тут чтение. Потому душа радуется, когда вижу, как дети к книге тянутся. И до слез обидно, что собственные мои сыновья не в меня пошли, читать им, видишь ли, скучно.

Благодаря председателю перечитал я великое множество полезных книг. Теперь мне известно, от чего, к примеру, погибают виноградные лозы и как их нужно лечить; знаю я и как производить осеннюю и весеннюю вспашку; как выращивать и защищать от вредителей сады, как уберечь от разных болезней скот, кур — от чумы, злаки — от грызунов, людей — от чесотки, от тифа и прочих напастей.

А сколько других занимательных и поучительных книг прошло через мои руки! Читая запоем, я не ленился выписывать из них то, что, как мне представлялось, могло пригодиться в будущем. Никакой особой системы я не придерживался, записывал для памяти в том порядке, в котором мне попадались книги.

Позже все эти разрозненные записи оказались чудесным образом связаны и обрели смысл…

Первой в моей тетради появилась вот какая запись:

Считаю и задумываюсь: сколько же ударов осталось сделать сердцу моего отца?

Из другой книги я узнал, что в незапамятные времена люди не знали денег. Они им были попросту не нужны, потому что каждый сам производил все необходимое. Когда одни племена стали заниматься скотоводством, а другие земледелием, между ними зародился обмен. Зерно, муку, лен, полотно и другие продукты земледелия обменивали на скот, шерсть, кожу, сыр и иные продукты скотоводства. За одного теленка, например, давали пять мер пшеницы, за глиняный горшок — ягненка, а за медный нож — трех ягнят.

Однако не всегда был возможен такой непосредственный обмен. У кого-то, скажем, был медный нож, но ему нужны были не три ягненка, а три глиняных горшка. В таких случаях прибегали к непрямому обмену: нож обменивали на ягнят, а затем уже ягнят — на горшки.

В далеком прошлом роль денег выполнял скот, служивший единицей обмена. Подобным примитивным образом еще и сегодня ведется торговля в некоторых неразвитых уголках мира. Эскимосам, например, деньгами служат рыболовные крючки, тибетцам плиточный чай, мексиканским индейцам какао-бобы, а в некоторых частях Африки раковины особого вида моллюсков — каури, слоновая кость и т. п. На острове Яп в Тихом океане до недавнего времени в качестве денежной единицы употреблялись овальные камешки с отверстием посередине, ценность камешка зависела от его величины.

Вот почему для более удобной оплаты люди придумали деньги, которые изготавливались вначале из меди и железа, а позднее — из серебра и золота. Такие деньги перевозить было гораздо легче, чем скот. Поначалу золото и серебро отвешивали на весах, поскольку скот продавали за определенное количество этих драгоценных металлов. Однако всюду возить за собой весы было несподручно, и золотые слитки стали заранее рубить на куски определенного веса, верность которого удостоверяла выбитая на каждом куске печать. Как правило, на печати были изображены правители, первыми начавшие чеканить деньги. Со временем свои деньги стали чеканить и другие видные люди, а также города. Впоследствии это стало привилегией государства.

Оказывается, первыми деньгами, имевшими хождение в нашей стране до переселения сюда славян, были древнегреческие обол и драхма, потом римские асе и денарий, от которого произошло название нашей денежной единицы динар. Динарами называются деньги также в Иране, Ираке, Кувейте, Алясире, Тунисе и на островах Бахрейн.

У нас металлические деньги чеканятся на Монетном дворе в Белграде. Чеканка производится при помощи двух специальных штампов, отлитых из особого вида стали, с углублениями в виде обеих сторон монеты. Между штампами помещается кусочек металла, из которого под сильным давлением и изготавливается монета…

— Вырасту, пойду работать на Монетный двор. У нас будет куча денег, и отцу не придется ездить на заработки ни в какую Австралию, — делюсь я с бабушкой своей мечтой.

— Глупыш ты еще, — почему-то сердится бабушка. — Деньги-то трудом добываются.

Хоть убейте, не понимаю, что моего отца не устраивало в нашем кооперативе? Месяца не проходило, чтобы он не поднимал шум из-за трудодней. Для меня и моих друзей лучше места и придумать было нельзя: потребовались тебе деньги — иди поработай в кооперативе. Мы охотно помогали убирать хлеб, яблоки, подсолнечник, низали табак для просушки.

Нет ничего веселее, чем косить подсолнечник. Вжик, вжик серпом — и, будто срубленные вражеские головы, летят на землю подсолнухи. Расуле, Джеро, Гино-Гино, Дудан и я врезаемся в чинные ряды подсолнухов и, словно лихой кавалерийский отряд, на всем скаку рубим неприятеля серпами-саблями. Закончим сражение па одном фланге, несемся на другой. И подмога не нужна, за считанные часы впятером управляемся с целым полем.

А что за удовольствие собирать яблоки! На самые верхушки яблонь, куда ни рукой, ни палкой не достать, мы с приятелями взлетаем, как белки. Снизу кричат: «Осторожно, не убейтесь!» — но это только пуще нас раззадоривает, и мы стараемся вовсю, все до последнего яблочка с веток обираем.

На заработанные деньги я перво-наперво покупаю то, что мне позарез нужно, а все, что остается, отдаю маме. Она пересчитывает деньги и раз, и другой и плачет от радости.

Приходилось ли вам стоговать сено? Нет? Это не работа, а чистое наслаждение! Подцепишь на вилы охапку, поднимешь над головой и воображаешь, что не навильник сена держишь, а весь земной шар. А устанешь, ляжешь ничком, зароешься лицом в скошенную траву и дышишь, дышишь, надышаться не можешь. Духмяные запахи щекочут нос, обволакивают душу и дурманят голову. Солнце стоит высоко, его лучи пробиваются сквозь ветки осин, изгоняют из потаенных уголков кузнечиков, и те скачут и стрекочут по всему лугу. Когда стога уложены, мы резвимся напропалую: прыгаем наподобие кузнечиков со стога на стог, кувыркаемся или роем в них, как кроты, ходы и норы. Приятнее всего укрыться в стогу во время дождя. Капли дождя скользят по сену, ровно по пушистому меху, просачиваются вниз, земля впитывает влагу, и от нее исходит аромат валерианы, богородицыной травы, терна и можжевельника. Зачарованные, сидим мы каждый в своем стогу и, расковыряв в сене дырочку, смотрим, как парит пересохшая земля. Когда дождь уйдет за горы, выбираемся из нор, вскакиваем на коней, и кони, освеженные дождем, во весь опор несут нас к дому.

Первый снег приносит новые развлечения. В эту пору в кооперативе обычно сортируют табак. Напрашиваемся на работу и мы с друзьями. Берем по нескольку низок высушенного табачного листа и уединяемся в одной из комнат. Перебираем табак, а мысли наши заняты совсем другим. Прислушиваемся: по чердаку, по подоконникам расхаживают горлицы и воркуют, воркуют. Через раскрытое окно залетают в соседнюю комнату, где для них приготовлена ловушка. Клюют зерна, которые мы заранее рассыпали по полу. Выходим в коридор и, затаив дыхание, заглядываем в замочную скважину. Отнимаем друг у друга конец веревки, другой конец которой привязан к створкам окна, каждому хочется дернуть первым. В комнате уже целая стая горлиц, они перелетают с места на место, роются в зернах, дерутся. Терпению приходит конец, дергаем за веревку, и окно захлопывается. В комнате поднимается переполох, птицы вспархивают, бьются в стекло, силясь вырваться из западни, отчаянно пищат. Но спасения нет! Мы ловим их и заталкиваем в мешки. Смотрим друг на друга и не можем удержаться от смеха — вся компания с ног до головы в перьях.

Дома каждый волен распорядиться горлицами по своему усмотрению. Один варит из них похлебку, другой печет на углях, а третий отдает кошкам.

Обыкновенно в такие дни наш дом сотрясается от бабушкиных проклятий. Иной раз она так распалится, что готова схватить сковородку с углей и швырнуть ее на улицу.

— Чтоб у вас, бесстыжих, руки поотсыхали!

— Это еще почему? — недоумеваю я.

— Не для того господь бог пташек сотворил, чтобы люди над ними глумились да жаркое из них стряпали.

— А какой еще от них прок?

— У всякой пичужки свое назначение имеется. Кабы мы соловьев есть начали, кто бы нам пел в лесу? А надумай люди воробьями, ласточками, зябликами, дятлами, малиновками, скворцами, дроздами да удодами питаться, кто бы тогда деревья от букашек и гусениц очищал? Некому будет змей с лягушками уничтожать, ежели мы аистов съедим. Не дай бог сорок тронуть — кто весточки-то носить станет? Почему, думаешь, так много на свете птиц всяких? А потому это, что завещал нам господь оберегать их.

И действительно, как-то раз я прочитал, что на Земле обитает свыше 25 000 видов птиц. Самая большая из них — страус. В высоту страус достигает трех метров, а весит порой до ста килограммов. Самая маленькая птичка — колибри, она чуть больше шмеля. Некоторые виды пернатых, например пингвин, райская птица, ибис, индюк, отличаются причудливой внешностью. Однако самой необычной без преувеличения можно назвать первоптицу археоптерикс, которая жила на земле сто пятьдесят миллионов лет назад, когда людей еще не было и в помине. Ее окаменевшие останки ученые обнаружили в одной из каменоломен на территории Германии. В клюве у археоптерикса были зубы, на крыльях — пальцы, и, хоть по оперению она сходна с птицами, хвост у нее, как у ящерицы, по всей длине состоял из позвонков. Это подтверждает, что древнейшие птицы произошли от пресмыкающихся. Как же это случилось?

Много миллионов лет тому назад небольшие ящерицы в поисках пищи лазали по деревьям и, охотясь за добычей, прыгали с ветки на ветку. Некоторые виды ящериц обзавелись полезным приспособлением: передние ноги у них превратились в подобие крыльев. На первых порах ящерицы использовали их в качестве парашюта, когда приходилось прыгать с дерева на землю. Со временем у них развились настоящие крылья, служившие уже не только для прыжков, но и для полета. Пальцы на крыльях, помогавшие карабкаться по деревьям, захирели и отмерли, постепенно стали появляться перья. Крылья приобретали все большую прочность, потому что удержаться в воздухе можно было лишь благодаря сильным движениям тела. Кости у птиц полые, заполнены воздухом, это уменьшает вес птиц, а строение тела позволяет им без особых усилий передвигаться по воздуху.

Птичий мир весьма многообразен. Птицы хорошо приспособились к месту своего обитания и к пище, которая им необходима. Некоторые из них в погоне за крылатыми насекомыми научились отменно летать. Так, например, ласточка за день пролетает шестьсот километров. Иные птицы, наоборот, летать разучились. Страус — быстроногий и выносливый бегун, но крылья ему нужны только для поддержания равновесия при беге. У загадочной птицы киви, обитающей в Новой Зеландии, крыльев и вовсе нет.

Некоторые птицы в поисках пищи опускались на воду и мало-помалу превратились в отличных пловцов.

Живут птицы повсюду. Больше всего их в лесах, где кормом им служат мириады насекомых. Птиц можно встретить даже в пустыне. Ночью, когда спускается прохлада, выходят они на охоту, а днем прячутся в норках. Африканская белая трясогузка живет на спине у крупного рогатого скота, поедая различных насекомых из его шкуры. Есть птицы, которые предпочитают кормиться на крокодильих спинах, тем самым чистя крокодилам кожу. Чайки могут долго летать над морем, выхватывая на лету плавающую на поверхности воды рыбу. Пингвины, нырки, пеликаны и некоторые другие водоплавающие птицы тоже кормятся рыбой, ныряя за ней на глубину.

Многие виды птиц живут большими сообществами. В книге говорится, что американские голуби, сейчас почти полностью истребленные, сбивались в такие огромные стаи, что заслоняли солнце. Цапли, ибисы, фламинго и пеликаны селятся колониями по берегам рек и озер, строя гнезда чуть ли не впритык одно к другому. Африканские ткачики вьют свои гнезда из прутьев под одной общей крышей. В таких птичьих поселениях старые самцы, как правило, несут караульную службу, зорко глядят по сторонам, криками предупреждая об опасности. Миллионные скопления пингвинов и других птиц, обитающих в Антарктиде, густо покрывают прибрежные скалы.

Большинство видов птиц собираются в стаи только накануне отлета в теплые края. Каждый год с наступлением осенних холодов инстинкт гонит перелетных птиц — аистов, ласточек, журавлей, диких гусей и уток — на юг, к постоянному месту зимовок. Наука все еще не дала исчерпывающего ответа на вопрос, каким образом ориентируются птицы в пути. Вероятно, все они обладают той же способностью, что и голуби-почтальоны, которые всегда находят правильный и самый короткий путь к дому. Поистине удивительна выносливость птиц, совершающих длительные перелеты. Иногда, правда, можно наблюдать, как в открытом море тысячи обессилевших птиц опускаются на палубу корабля или какой-нибудь островок, чтобы немного передохнуть. На острове Капри, что неподалеку от Неаполя, каждый год миллионы кочующих птиц набираются сил перед перелетом через Средиземное море. Много веков жители острова ловили птиц сетями и использовали их в пищу. Когда птичьи стаи стали заметно убывать, был принят закон, запрещающий уничтожение птиц.

Читал я эту увлекательную книгу и все дальше отодвигал от себя миску с вареными горлицами. Только вот ведь закавыка — не прошло и часа, как она снова оказалась передо мной.

Какое время года лучше? Все зависит от того, кому что больше нравится. Когда зацветают сады и начинает зеленеть лес за околицей, учитель на уроке нет-нет да и подойдет к окну.

— Хорошо-то как, прямо рай на земле, — мечтательно говорит он.

Настроение учителя передается классу, и вот уже все головы повернулись к окну. Еще как хорошо — ни тебе мороза, ни снега! На перемене высыпаем во двор, и учитель ведет нас на опушку леса. Подгоняемый нетерпением, он срывается с места и бежит, мы едва поспеваем за ним. Увидит цветок, остановится, присядет на корточки и подзывает нас:

— Взгляните на этот цветок. Что бросается прежде всего в глаза? Сравните два цветка, и вы заметите, что один расцвел, а второй так и завял, не распустив лепестков. Отчего это происходит? А вы никогда не задумывались, почему цветы такие разные — красные, желтые, голубые, пестрые? Остановитесь на минутку, посмотрите, сколько кругом травы! Подумать только, как причудливо распорядилась природа: одни травы живут в воде, другие — в коре и во мху на деревьях, на камнях, а эту траву, что у нас под ногами, немилосердно топчут и люди, и скот, а она знай себе растет да зеленеет. Присматривайтесь, дорогие мои, ко всему, что вокруг нас, наблюдайте, и природа многому вас научит.

Мы и присматриваемся. Правда, с некоторых пор меня, Расуле, Дудана и Джеро больше всего интересует та часть природы, где водятся лягушки. Чуть где квакнет, мы летим на звук и хорошенько запоминаем это место. После уроков устраиваем облаву на лягушек, и не поздоровится тому, кто опередит нас! Когда кооператив начал закупать лягушек, все село от мала до велика взялось за них. Много синяков и шишек набили мы, прежде чем научились ловить лягушек. Зато теперь мы в этом деле мастаки. Умеем ловить лягушек руками, деревянными щипцами, баграми, шапками, привязанным к длинному шесту решетом, даже сетями, точно рыбу.

У приемного пункта, куда охотники за лягушками приносят свою добычу, стоит такое жуткое кваканье, что поневоле затыкаешь уши. Не ровен час, оглохнешь. Получив квитанцию, мы вновь отправляемся на промысел и не успокаиваемся до тех пор, пока не облазим все болотца и канавы в округе.

— Благослови, господи, страну Италию и Францию, где люди лягушек едят, — говорят старики. — Как заголосят, проклятые, ввечеру, спасу нет.

— С лягушками то, ей-богу, веселей жилось, — возражают другие. — Бывало, послушаешь их перед сном, и на душе легче, а теперь от тишины и сон нейдет.

В селе только и разговоров что о лягушках: долго ли их еще будут скупать, не повысят ли цену, нельзя ли их как-нибудь искусственно разводить?..

Придешь в школу — там опять у всех на языке одни лягушки да жабы. Учитель и тот увлекся, несколько уроков кряду объяснял нам, как они размножаются, как развиваются, что едят, чем дышат, показывал картинки, рисунки с изображением внутренних органов, демонстрировал препарированную жабу, а раз даже живую в класс принес. Потом он велел и нам принести на урок по лягушке. Сами понимаете, проще задания и придумать было нельзя. Принесли мы лягушек, распластали их на парте, а чтобы не убежали, лапки им иголками прикололи. Изучай, сколько душе угодно! Но лягушкам наша затея пришлась не по вкусу. Мы и глазом не успели моргнуть, а они уж отцепились и давай по партам скакать. Девчонки визжат, на стулья с ногами забираются — смех, да и только!

На перемене мы квакали на разные лады и пугали девчонок, прыгая по-лягушачьи на четвереньках.

Лягушкам я обязан тем, что открыл для себя уйму интересного. Читая про них, я выяснил, что животные размножаются половыми клетками. Самца от самки (например, у лягушек) зачастую невозможно отличить по внешнему виду. В теле самца развиваются мужские половые железы, семенники, а в теле самки — женские половые железы, яичники. В семенниках образуются мужские половые клетки, а в яичниках — женские.

Новая особь зарождается от соединения двух таких клеток.

Когда водные животные — каракатицы, раки, рыбы и т. д. — достигают зрелости, они выбрасывают в воду половые клетки. В воде мужские и женские клетки встречаются и соединяются. Водные животные производят огромное количество таких клеток, потому что, если клетки не находят друг друга, они вскоре погибают.

Для животных, обитающих на суше, подобный способ размножения неприемлем, ведь выброшенные наружу половые клетки непременно погибли бы от солнца, мороза или ветра. Вот почему самцы вводят свои половые клетки в организм самки. Оплодотворенное яйцо продолжает расти в теле самки, и, когда достигает определенных размеров, самка откладывает его. При нагревании из яйца вылупляется детеныш.

Самка млекопитающего яиц не кладет. Развитие зародыша из яйца происходит внутри материнского организма, в специально для этого предназначенном органе — матке. В положенный срок самка котится — рожает детеныша.

После рождения молодые особи похожи на своих родителей. Однако из яйца бабочки на свет появляется не новая бабочка, а гусеница. Гусеница растет, превращается в куколку, и уже из куколки вылетает бабочка. Такие же стадии развития проходят и другие насекомые. Это доказывает, что в стародавние времена насекомые произошли от простейших червеобразных живых существ, а подобные превращения остались как бы на память об общих прародичах.

Удивительно, что и те детеныши, которые вылупляются из яйца или родятся живыми, претерпевают до этого ряд видоизменений, только наблюдать их мы не имеем возможности, поскольку они происходят в яйце или в организме самки.

Взять, к примеру, высшее существо из класса млекопитающих — человека. Каждый из нас произошел от слияния мужской и женской половых клеток. Из оплодотворенной клетки постепенно развивается зародыш, на первых порах почти ничем не отличающийся от эмбрионов других видов.

Это свидетельствует о том, что у всех позвоночных были общие предки. Некоторое время у человеческого эмбриона сохраняются жабры. Следовательно, наши далекие пращуры походили на рыб, жили в воде и дышали жабрами. В процессе развития человеческий зародыш приобретает все больше черт, отличающих его от зародышей других млекопитающих. В материнской утробе у него сохраняется хвост, и незадолго до рождения он еще покрыт нежным пушком. Это тоже «привет» от наших далеких предков.

Разные животные по-разному заботятся и выхаживают свое потомство в первые дни, когда детеныши еще нуждаются в родительской опеке. Большинство животных откладывают яйца в таких местах, где у детенышей не будет недостатка в пище. Пчелы и муравьи кормят и оберегают свое потомство. Всем известно, как пекутся о своих птенцах птицы. Вообще, чем выше ступень развития того или иного вида животных, тем большую заботу о потомстве он проявляет. Многие млекопитающие живут семьями, где самцы охраняют и заботятся о самках и детенышах.

Животные делают это инстинктивно, а человек — сознательно. Человеку присуще чувство, которого лишены животные, — любовь. Движимые любовью, мужчина и женщина вступают в брак — образуют семью, в которой они будут растить свое потомство — детей, создавая им благоприятные условия для жизни.

Теперь мне понятно, почему отец так часто внушал маме: «Ехать на заработки — мой долг… Я обязан создать детям хорошие условия для жизни».

В нашем доме праздник — от отца пришла посылка. Мне отец прислал кожаную куртку, подбитую овечьим мехом, и сапоги. Вообще-то сапоги оказались велики и болтались на ноге, но это не помешало мне измерить все лужи и рытвины в селе. Сестра получила в подарок шапку с ушами и кучу других красивых вещей. На шапку она даже не взглянула, а бросилась примерять блузки, юбки, чулки. На маме огнем полыхает новое платье, украшенное кружевами. Такого яркого цвета я еще не видывал — хоть глаза закрывай. Носить платье мама стесняется, боится — засмеют. А бабушка не расстается с теплыми домашними туфлями, готова в них даже спать.

Друзья с моей куртки глаз не сводят, завидуют. Повезло тебе, говорят, у тебя отец в Австралии. Бала гладит куртку руками:

— Ух ты, какая теплая!

От этого куртка нравится мне еще больше.

Есть в посылке и другие занятные штуковины. Ну, во-первых, крошечный верблюжонок, в горбу у которого зажигалка. Всякий, кто приходит к нам в дом, требует, чтобы ему дали прикурить непременно от этой зажигалки.

Во-вторых, маленький глобус, чтобы я мог изучать Землю и показывать всем желающим Австралию. Место, где работает отец, обведено красным кружочком. По нескольку раз на день бабушка надевает на нос очки и недоверчиво разглядывает глобус.

— Да неужто эта игрушка и впрямь Земля? Покажи-ка, куда тут мой сыночек забрался?

Еще в посылке мы нашли нож, который открывается автоматически, стоит лишь на кнопку нажать. Прислал отец и тарелки, разрисованные австралийскими пейзажами. Деревья там всякие, диковинные растения, животные. Теперь за столом мы меньше едим, больше картинки эти рассматриваем. Среди них есть одна: стоит дерево, а вкруг него змея обвилась, Сестру из этой тарелки есть не заставишь, от змеи ее мутит.

Но конечно, больше всего обрадовались мы часам. Таких удивительных часов не было ни у кого в нашем селе. Сделаны они в виде избушки на курьих ножках. Каждый час из избушки вылетает птичка и, вытянув шею, кукует: «Ку-ку, ку-ку!»

Нас с сестрой от часов оторвать нельзя. Дни напролет на них глазеем, с замирающим сердцем дожидаясь, когда снова закукует кукушка. Одна бабушка недовольно ворчит:

— И что ему в голову взбрело этакие часы посылать? Не к добру это, ох, не к добру…

К посылке было приложено письмо и фотографии. Отец писал, что никак не может решить, нужно ли нам рассказывать о своей жизни в Австралии со всеми подробностями или нет. По-моему, тут и думать нечего: нам ведь сейчас про него все знать интересно. Да и на память о дальних краях пусть останется. Так он еще одного зайца убьет: буквы не забудет и писать не разучится.

Отец сообщал, что жара у них стоит, как в преисподней, леса сами собой загораются. Они боятся, что пожар доберется и до их бараков. От страха ночью глаз не смыкают, а выдастся свободная минута — кусты и траву вокруг барака уничтожают, чтобы огонь на них не перекинулся. Носят деревянные башмаки, но и от них проку мало, словно по раскаленным углям ходят.

Теперь только, по словам отца, он стал понимать, какое это великое благо — вода. Дома у нас ее хоть залейся, вот и не знаем ей цену. А там вода на вес золота. Привозят ее в цистернах, отмеряют и разливают по бадейкам. Вода в бадейках нагревается, только что не кипит, попробуй такую пить! Отец говорит, что все бы они погибли, как рыбы на берегу, ежели бы не выдавали им по кусочку льда, который они в воду кладут. Впрочем, и лед охлаждает ее всего на мгновение, потом воду снова в рот не возьмешь.

Спасаясь от пожара, из лесов с шакальим воем бегут дикари. Тут прибывают экспедиции, хватают их и водворяют за колючую проволоку, как в концлагерь. Там дикарей пытаются приручить, цивилизировать. Напяливают на них одежду, но те разрывают ее в клочья и выбрасывают. А опостылеет дикарям в лагере, снова в лес подаются. Когда приходит им пора умирать, умирают в одиночку, как звери.

Отец считает, что в одиночку он бы в тех краях пропал. Все земляки крепко держатся друг за друга. Часто собираются вместе: и дни рождения отмечают, и наши праздники, и пасху, и рождество. А принесет почтальон кому-нибудь письмо из дома — радость всем. При каждом удобном случае фотографируются.

Фотографии цветные, глаз не оторвешь. На одной отец сидит на крылечке барака и пьет пиво, на другой стоит, обнявшись с дядей Ламбе, в свободной руке у каждого по лопате, на головах — защитные каски. Есть фотографии, где отец снят у печи, из которой вырывается пламя — ну прямо извержение вулкана. Сестре больше всего нравится та, где отец прислонился к огромному ковшу подъемника для загрузки руды. Фотографии мы часто разглядываем и наклеиваем в альбом.

В школе мы начали проходить континенты. Учитель водит указкой по карте и объясняет, где какой находится и чем примечателен.

— Один из самых отдаленных континентов — Австралия, — говорит он, — Туда уехал отец Роме. Там много и других наших рабочих.

Класс с завистью смотрит на меня.

— Когда дойдет очередь до Австралии, — продолжает учитель, — мы поговорим о ней поподробнее. Вот и Роме, я надеюсь, расскажет нам много интересного, а может, и фотографии, что ему отец прислал, покажет.

Скорей бы уж разделаться с другими континентами и добраться до Австралии!

Это надо же, столько лет живу на свете, а только недавно узнал, какую ценность представляют рукописи, подписи, автографы и все такое прочее. Оказывается, есть даже коллекционеры, которые собирают автографы знаменитых людей. Купить и продать их можно в специальных магазинах и на аукционах.

Собиратели автографов не ограничиваются рукописями и подписями только лишь выдающихся людей, но коллекционируют и подписи своих приятелей, родственников и коллег. Со временем такая коллекция становится бесценной реликвией.

Автографы знаменитостей можно получить при встрече с ними или по почте. Особо редкие автографы для лучшей сохранности покрывают целлофаном.

На крупных предприятиях, в банках, судах, милиции и других учреждениях тоже хранятся коллекции подписей, только служат они иным целям. С их помощью можно проверить, является ли подпись на документе, чеке или векселе настоящей или поддельной. Если человек расписывается не всегда одинаково, графологи — специалисты, занимающиеся изучением почерка, — могут установить достоверность подписи.

Ну, я, конечно, не удержался и стал собирать автографы отца. В конце каждого письма отец писал свое имя и от раза к разу старался усовершенствовать подпись. Как только приходило письмо, я брал ножницы, аккуратно вырезал из него подпись и приклеивал ее в альбом под фотографиями. Бабушке мое новое увлечение пришлось не по душе.

— Голову тебе оторвать мало, так-то ты отцовы письма бережешь! — накидывалась она на меня и, отняв письма, прятала их за пазуху.

Вчера мы отправили отцу новое письмо. Мама прочла мне, что она написала:

— «Дома у нас все хорошо, все живы и здоровы, одно нас только беспокоит — давненько нет весточки от тебя. Здоров ли ты? Кажется, целая вечность минула с того дня, как уехал ты на чужбину. Мать каждое утро садится у окна и смотрит, смотрит на дорогу, по которой ты уходил. До того иной раз досмотрится, что померещится ей, будто ты назад идешь. Письма твои и карточки на груди хранит, с ними и спать ложится. Спрашиваешь, как тут Роме? Так вот, нашего Роме совсем не узнать: повзрослел и, слава богу, день ото дня становится все умнее. Во время каникул работал в кооперативе, деньги домой приносил. Сердце радуется, на него глядючи, вот бы и тебе на сыночка полюбоваться. Ждем не дождемся, когда ты домой воротишься. Все мы только о тебе и думаем, только о тебе и говорим, даже ночью ты нам снишься. Уже в который раз видела я сон, будто бы скачешь ты на коне по горам, по долам, через реки перелетаешь, по зрелым хлебам несешься, у коня грива на ветру раздувается, видно, спешишь ты, и все ближе, все ближе к дому, а добраться никак не можешь. Я уж и ворота настежь растворяю, жду, а тебя все нет как нет. Тут от страха и просыпаюсь.

Роме снится, будто плывешь ты на корабле в дальние страны. И будто бы везешь ты на том корабле по нескольку пташек и зверюшек изо всех, какие только есть на белом свете, а ты среди них словно праведник Ной, когда он от потопа спасался. Бури обрушиваются на корабль, со всех сторон треплют его волны, того и гляди, ко дну пойдет… Роме кричит, просыпается и до утра уже заснуть не может.

Мать часто видит тебя во сне маленьким мальчиком, помнишь, когда тебя собака укусила и пришлось зашивать рану? Всякий раз повторяется одно и то же: откуда ни возьмись, выскакивает собака и набрасывается на тебя. Мать силится закричать, хочет заслонить тебя, но не может сдвинуться с места. Просыпается вся в холодном поту.

А доченька спрашивает: «Почему же мне папа не снится? Почему не приходит в мой сон?» Роме ее утешает: «Подумай о папе, он и приснится».

Часы, что ты нам прислал, на стену повесили. Дети нарадоваться на них не могут, дай им волю, они бы только и делали, что кукушку слушали».

Сегодня мне попалась книжка по истории письменности, ведь сейчас невозможно представить себе нашу жизнь без письменности, без написанного слова.

Письменности люди обязаны тем, что могут передавать грядущим поколениям накопленные за многие века знания и опыт. С письменным словом мы встречаемся в исторических памятниках, в рукописях, в книгах, в газетах. Благодаря письменности люди переписываются, договариваются, дают распоряжения, записывают свои воспоминания и мысли. Вот почему письменность принадлежит к важнейшим достижениям культуры. В настоящее время на земле существуют различные виды письменности, у каждого из которых свой долгий путь развития.

Поначалу люди обменивались сообщениями с помощью предметов, кое-где такой способ бытует и поныне. Когда в некоторых индейских племенах хотят что-то сообщить, то оставляют в известных местах особым образом сложенные камни, перекрещенные веточки, стрелы и другие предметы. Всякий такой знак имеет свое значение. Например: «Продолжай путь в этом направлении!», «Туда не ходи!», «К источнику — направо!».

Однако подобные знаки можно толковать по-разному, тут недалеко и до путаницы. Древнегреческий историк Геродот, живший в V веке до нашей эры, описывает такой случай. Персидский царь Дарий готовился напасть на древние племена скифов. Прослышали о том скифы и снарядили к Дарию посла, дав ему мышь, жабу, птицу и несколько стрел. Дарий спросил посла, что все это должно означать, но посол велел ему самому догадаться. Честолюбивый Дарий так отгадал загадку: «Мы, скифы, отдаем тебе наши земли (потому что мышь живет на земле), все наши реки (потому что жаба живет в воде) и небо над нашей землей (потому что птица летает в небе) и складываем к твоим ногам свое оружие (стрелы). Но мудрый советник Дария Габрия нашел для этих знаков иное, правильное истолкование: «Если вы, персы, не спрячетесь, как мышь в норе или как жаба в воде, или не взлетите высоко под облака, мы разобьем вас!»

И сегодня еще вместо письма мы зачастую прибегаем к помощи предметов. На дверях парикмахерской висит латунный диск или умывальник, над входом в слесарную мастерскую — огромный ключ и так далее. А витрины магазинов — это своего рода объявления: здесь вы можете купить то-то и то-то.

Более точно мысли могут быть переданы посредством рисунка. Такие рисунки мы находим на камнях, деревянных и глиняных дощечках, пальмовых листьях, коре деревьев, шкурах животных. Подобное письмо называется рисуночным. Десятки тысяч лет служило оно людям, а в некоторых малодоступных уголках земли им пользуются и поныне. Да и мы иногда прибегаем к рисуночному письму. Например, крошечные рисунки луны в календаре обозначают, когда будет молодой месяц, когда — первая четверть луны, полнолуние, последняя четверть. В расписании движения поездов по рисункам можно узнать, есть ли в поезде спальные вагоны, вагон-ресторан и еще что-нибудь в том же духе. Рисунок черепа с двумя перекрещенными костями предупреждает об опасности (взрывчатые вещества, высокое напряжение и тому подобное). Дорожные знаки — тоже не что иное, как одна из разновидностей рисуночного письма.

Египтяне выбивали иероглифы на камнях или рисовали красками на стенах гробниц и дворцов. Позже стали писать на папирусе. Для письма использовались тростниковые палочки и чернила, изготовленные из разных трав.

Китайцы писали свои иероглифы сперва заостренными металлическими палочками, а впоследствии — кисточками и тушью по шелку и бумаге.

Вавилонцы, не имевшие ни папируса, ни шелка, наносили свои знаки на мягкие глиняные таблички, которые затем для прочности обжигали в печи. Предки индийцев применяли для письма особым способом обработанные пальмовые листья. Американские ацтеки «писали» волокнами агавы, наклеивая их на оленью шкуру.

Весьма своеобычный метод письма существовал в государстве древних инков. Инки передавали сообщения при помощи завязанных на шнурке узлов. Это «узелковое письмо», или кипу, со временем так усовершенствовалось, что, комбинируя цвета и оттенки шнурков и всевозможные группы узлов, можно было «записать» даже большую эпическую песню.

В ходе дальнейшего развития письменности появилось так называемое слоговое письмо. Рисунки уже означали не целое слово, а лишь его начальный слог. В древнеегипетском языке были слова, состоявшие всего из одного звука. Рисунок, обозначавший такое слово, постепенно превратился в знак, соответствующий на письме определенному звуку, то есть в букву. Но настоящее буквенно-звуковое письмо (азбука) зародилось не в Египте, а в Палестине. Его возникновение совершило настоящий переворот в развитии письменности. Прогрессивность такого письма, где сколько звуков — столько знаков, очевидна, если сравнить его с китайским письмом, в котором и доныне всякому знаку соответствует понятие, и к этим знакам постоянно добавляются все новые. В Китае, можно сказать, нет ни одного человека, который был бы совершенно «грамотным», потому что для этого нужно выучить свыше сорока тысяч иероглифов. Правда, во всем этом есть и положительная сторона: каждый знак может быть прочитан на любом из семи диалектов китайского языка.

Узнал я, что новое, звуковое письмо, состоявшее из двадцати двух знаков, распространили по свету финикийцы. К этому письму восходят алфавиты, которыми в настоящее время пользуются большинство народов мира, — кириллица и латиница.

Бабушка внимательно выслушала мой рассказ и сказала со вздохом:

— Уж и не знаю, милостивый боже, как мне благодарить тех, кто буквы придумал. Без них как бы мы узнали, что не пропал мой сыночек в чужих краях?

Отец прислал деньги и попросил отдать их соседу Лешо за собаку, чтобы тот не держал на нас зла. Пусть, мол, купит на эти деньги овцу. Но сосед Лешо снова купил себе щенка. Я этого щенка за версту обхожу, не то что поиграть — погладить его не решаюсь, боюсь, не повторилась бы старая история.

Бала давно уже не выходит на улицу — болеет. Пару дней я слонялся вокруг ее дома, но так и не нашел в себе смелости войти. Наконец, улучив мгновение, когда Балиного отца не было во дворе, я на цыпочках поднялся на крыльцо, потянул на себя дверь и обомлел: передо мной стоял сосед Лешо.

— Куда это ты разлетелся, живодер? — загремел он.

— Вот пришел Балу проведать.

— Давно хочу тебя спросить, да ты к нам глаз не кажешь, за что ты пса моего убил?

— Так надо было.

— Что значит «надо было»? Чем он тебе помешал?

— Не мне — отцу. Эта собака все нервы отцу истрепала, расхворался он из-за нее, сон потерял.

— И ты ничего умней не придумал, как ее укокошить? И оставить мой дом на растерзание волкам?

— Так ведь отец вам денег прислал…

— Передай отцу, чтоб не смел со мной шутки шутить. Не овца мне нужна, а сторожевой пес. И смотри у меня, надумаешь в другой раз за ружье взяться, отец твой вовек со мной не рассчитается, хоть всю Австралию продаст.

Бала слушала, теребила одеяло и молчала. Когда сосед Лешо кончил меня распекать и ушел, Бала спросила слабым голосом:

— Ты навестить меня пришел?

— Посылку от отца получил, есть кое-что и для тебя. Держи.

Я протянул ей цепочку. На цепочке висело маленькое сердечко с картинкой, на которой обнимались влюбленные. Как зачарованная смотрела Бала на картинку, потом подняла на меня глаза и проговорила:

— Очень красивая, только скажи по правде, она ведь не из Австралии, не от твоего отца?

Я покраснел до ушей.

— Сознайся, ты ее здесь купил? В лавке такие продавались.

Я готов был сгореть со стыда.

— Ну да, купил… для тебя… — через силу выдавил я. Бала ласково улыбнулась и повесила цепочку на шею.

Сегодня почтальон задержался у нас дольше обыкновенного. Бабушка поставила на стол бутылку ракии и сказала:

— Пей сколько влезет, для тебя ничего не жалко. И то сказать, некому стало в доме ракии отведать.

— Знаю, потому и захожу к вам в последнюю очередь, — хитро подмигнул почтальон. — Все письма разнесу, увижу, что больше работы нет, — и к вам. — Он не спеша отхлебнул ракии и заговорил: — За те, почитай, тридцать лет, что при почтовом деле состою, прошагал я столько километров, сколько их отсюда до самой Австралии. А может статься, и больше. Адресов перечитал — на книгу в миллион страниц достало бы. И хоть дальше своего села нигде не был, все страны и города на земле знаю. С тех пор как ваш хозяин Зарко уехал в Австралию, стало у меня одним адресом больше. И где только не работают наши земляки! Из каких только стран не шлют они весточки: из Франции, Германии, Австрии, Англии, Италии, Швейцарии, Румынии, Греции, Болгарии, Бельгии, Голландии, Польши, Чехословакии, Венгрии, Советского Союза, Дании, Норвегии, Швеции, Индии, Ирака, Ирана, Египта, Турции, Канады, Северной и Южной Америки. Кто давно там живет, кто только что уехал. Вот ведь как получается: хоть и маленький мы народ, а по всему белому свету разбросаны. Эх, как говорится, бодливой корове бог рог не дал! Был бы у меня талант, чтоб про это рассказать, непременно бы роман написал.

Нам стало совсем невтерпеж, хотелось побыстрей прочитать письмо, и, когда почтальон в очередной раз налил себе из бутылки, мы разорвали конверт.

Каждое письмо сулило встречу с неведомым. Так было и на сей раз. Отец писал о том, что работу он поменял. Бросил рудник и нанялся в компанию по строительству дорог. Сейчас они тянули дорогу в непроходимых джунглях. И дебрям этим нет ни конца ни края. Иногда на отца тоска находит, кажется, что уж нипочем ему оттуда не выбраться. По сю пору не ступала там нога человека. Таких гигантских деревьев отец отродясь не видывал. Бывает, соберется их человек десять, возьмутся за руки, а ствол все одно обхватить не могут. Всюду — по деревьям, по лианам, по высоким стеблям травы — ползают громадные змеи, толщиной в ногу. Нужно рабочим дерево повалить, подойдут к нему, а змея с ветки прыг да на другое дерево всползет. Тут они топоры и пилы побросают и врассыпную. Отбегут, соберутся с духом и снова за работу. Ночью вокруг барака костры жгут, змей отпугивают — больно змеи до запаха человеческого жилья охочи. На чем свет клянут себя отец с товарищами, что в эти гнусные места подались. Чиновники из компании уверяют, дескать, не так страшен черт, как его малюют, — человек со всем свыкнуться может. Змееловов присылают, а те за каждую уничтоженную змею обдирают наших земляков как липку. Да никто не ропщет: работенка у змееловов — не позавидуешь, страшная и дьявольски опасная. Отец говорит, что это как на войне: чтобы добыть сведения о неприятеле, вперед разведку высылали, так и змееловы продираются сквозь дебри, очищая участок за участком, где деревья валить предстоит. Крики и выстрелы разносятся по всему лесу. Каждый день представители компании привозят змееловам по нескольку ягнят. Отец был страшно удивлен, когда увидел, как ловят змей в джунглях.

Ягнят привязывают к дереву, те верещат как резаные и криком своим приманивают змей. Когда змея проглотит ягненка (а заглатывают они их целиком), от тяжести не то что убежать — пошевелиться не может. Тут змееловы преспокойно набрасывают на нее сеть и заталкивают в клетку. Змей компания продает в зоопарки и имеет с того хороший барыш.

И, уже закончив письмо, отец приписал: «Раза три принимался я за это письмо, не хотелось вас, мои дорогие, огорчать. Да только если не вам, то кому ж мне все и рассказать? Пока пишу, душой отдыхаю, потому как здесь до меня никому нет дела. Здесь нужны лишь мои мускулы».

— Немедля отпиши отцу, пусть он чеснок за пазухой держит, — обливаясь слезами, заторопила меня бабушка. — Змеюки его на дух не переносят, авось хоть так убережется от напасти.

— С чего бы это змеям чесночного запаха не любить? — усмехнулся я.

— А с того, что когда господь бог захотел от змеи избавиться, он ее чесноком из рая изгнал.

Почтальон, прикончив ракию, заметил глубокомысленно:

— Кабы наши люди так-то вот у себя дома работали, как на чужбине этой, они бы здесь еще больше заработать могли. Чудно мы, однако, устроены: покуда не занесет нас за тридевять земель, покуда чужого хлеба не отведаем, своему цены не знаем.

На днях в моей тетради появилась новая запись, на этот раз о том, как надо оказывать первую помощь. Несчастный случай может произойти неожиданно, когда поблизости не окажется врача. Пока он прибудет, может быть уже поздно, особенно если речь идет о кровотечении, удушье или отравлении. Чтобы помочь попавшему в беду человеку, одной доброй воли мало, нужно также знать, какую помощь следует оказать ему в первую очередь. От этого зависит жизнь человека.

При оказании первой помощи необходимо соблюдать хладнокровие, действовать осмысленно и быстро. Медики рекомендуют придерживаться следующих правил:

Если у человека открылось кровотечение, необходимо как можно скорее остановить кровь. Человек, потерявший одну треть крови, может умереть. Если у пострадавшего вскрыта вена, наложи жгут между раной и сердцем.

В случае открытого перелома сначала останови кровотечение, а затем наложи на сломанную кость дощечку и туго примотай ее повязкой.

При укусе змеи пострадавший не должен двигаться, чтобы замедлилось распространение яда по телу. Место укуса перевяжи несколько раз в направлении сердца. Ножом, предварительно продезинфицированным на огне, осторожно надрежь ранку. Свободный отток крови вымывает яд из тела.

Если тебя укусит собака или любое другое животное, тотчас же промой рану водой с мылом, чтобы удалить из нее слюну животного. Это необходимо сделать из предосторожности, чтобы не заразиться бешенством. Срочно обратись к врачу, который сделает тебе прививку от бешенства.

Если ты обожжешься, боль можно унять холодной водой или холодным компрессом, вазелином, маслом и т. п. Чтобы в рану не проникли микробы, забинтуй поврежденное место. Если ожоги обширные, немедленно вызывай врача. При поражении ожогами трети тела наступает смерть.

Когда в мозг не поступает достаточное количество крови, с человеком может случиться обморок (чаще всего это происходит от сильного волнения, переутомления, боли). Потерявшего сознание человека положи головой вниз, чтобы усилить прилив крови к мозгу; дай ему понюхать нашатырного спирта, одеколона, хрена или другого вещества с сильным запахом; оботри шею холодной водой.

Тепловой удар может наступить при сильном перегреве тела, особенно во влажном воздухе (например, в переполненном помещении). Больного следует вынести на свежий воздух, обрызгать холодной водой, помахать над ним тряпкой, веткой и т. п.

Чтобы утопающий не увлек за собой на дно спасателя, вытаскивать его из воды должен тот, кто умеет хорошо плавать.

Если человек не дышит, нужно извлечь язык, чтобы он не перегородил дыхательное горло, и сразу же приступать к искусственному дыханию.

При поражении электрическим током следует немедленно освободить пострадавшего от контакта с источником поражения.

Будь осторожен, оказывая первую помощь! Обмотай руки шерстяной или хлопчатобумажной тряпкой, встань на сухую доску и сухой палкой отодвинь провод. Затем не мешкая начинай делать искусственное дыхание и массаж сердца.

При пищевом отравлении необходимо промыть желудок, напоить больного горячим молоком или кофе и вызвать скорую помощь.

Что бы я ни делал, мысленно я всегда с отцом. Вот и в тот день, когда я выписывал из какого-то справочника все эти рекомендации на случай несчастья, меня охватило страшное беспокойство: а что, если отец не знает о них? Сможет ли он, когда потребуется, оказать себе первую помощь?

Бабушка погладила меня по голове и сказала:

— Не расстраивайся, о всяком смертном господь бог печется, всякого оберегает. Семьдесят годочков на свете живу, а ни разу на своем веку ни в чем таком не нуждалась.

Я уже говорил, что наш сосед Лешо завел себе новую собаку. Правда, не поймешь, какой породы. Вот, скажем, у бульдога большая голова, широкая морда, отвислые, как щеки у стариков, брыли, висячие уши, куцый хвост, гладкая, лоснящаяся шерсть. У гончей, что за зайцами охотится, длинные лапы, над глазами двойные брови, вытянутая острая морда, тонкий хвост, короткие свисающие уши; это миролюбивая собака, с тонким чутьем. Пудель — нежное, кроткое создание с маленькой головкой, под высоким лбом красивые брови и блестящие глаза-бусины, длинная в кудряшках шерсть, разросшаяся на шее пелериной, а на лапках — манжетами. Ступает грациозно, как на высоких каблуках. Окликнешь его, оборачивается не сразу, сперва прислушается, словно бы прикидывая, знаком ему голос или нет. У шарпланинца — нашей пастушьей собаки — все огромное: туловище, голова, лапы, толстая мощная шея, широкая, всегда чуть приоткрытая пасть, крупные острые зубы, а между ними постоянно торчит длинный красный язык. Шерсть у него одноцветная или пегая, глаза большие, пронзительные. По глазам шарпланинца можно узнать, когда он в ярости, а когда его одолевает дремота. Шагает важно, точно царь. Лает редко, на разные пустяки внимания не обращает, но уж если залает, вздрогнешь и дара речи лишишься. Не тронь его — и он тебя не тронет. Карликовый пинчер — совсем махонькая собачонка, то ли от злости, то ли от плутовства не растет, зато пустобрех, каких мало, тявкает почем зря, даже когда поблизости никого нет. Но стоит замахнуться на него палкой — шмыгнет за угол и оттуда повизгивает. Встретить этого забияку можно в самых неожиданных местах: на помойке, в лавке, на свадьбе, в курятнике, на кладбище. От горшка два вершка, а всюду за большими собаками увязывается, первым поднимает брёх и первым же пускается наутек.

И так и эдак приглядывался я к новой собаке соседа Лешо, но ни к одной породе — а знаю я их о-го-го сколько! — причислить ее не смог. Это был не сенбернар, не легавая, не сеттер, не борзая, не волкодав, не лайка, а какая-то несусветная помесь. Целыми днями носилась она по саду, отиралась у забора, безуспешно пытаясь пробраться к нам во двор. Это, похоже, сильно ее огорчало, и от бессильной ярости она вертелась юлой и кусала себя за хвост.

Но однажды ночью меня растолкала бабушка:

— Подымайся, разбойники в дом забрались!

Подбежал к окну — никого, взлетел на чердак — и там никого. Прислушался — кто-то скребется под дверью, открыть пытается. Схватил кирпич и как запущу его в дверь — сразу все стихло.

На другую ночь снова будит меня бабушка. Кто-то расхаживает по кухне, гремит крышками, верно, в кастрюли заглядывает.

— Стреляй! — шепчет бабушка. — Стреляй, чего ждешь?

Не успела бабушка договорить, как в кухне — трах-тарарах! — что-то грохнуло, а вслед за тем раздался оглушительный визг. Смотрим, с кастрюлей на голове летит соседский пес. Мотает головой из стороны в сторону, пытается кастрюлю скинуть, да не тут-то было! Скулеж на весь дом! К забору подскочил, голову в дырку просунул, а кастрюля возьми да застрянь. В доме соседа Лешо зажегся свет, сосед во двор выбежал, кричит. Высыпали из дома и мы и тоже кричим кто во что горазд.

На этот раз все обошлось куда лучше прежнего. Собака, каким-то чудом отделавшись от кастрюли, задала стрекача, только ее и видели.

Наутро решил я проведать Балу, она опять хворала.

— Знаешь, что стало с собакой? — спросила Бала, когда я не без опаски входил в ее комнату.

— Нет.

— Я упросила отца продать ее.

— Зачем?

— Очень она лает. Из-за нее, наверно, и болею так часто, из-за нее и отец с вами ссорится.

— Да что ты, какие ссоры!

— Думаешь, я не видела, как ты ночью с ружьем по двору бегал?

Коли уж человеку везет, так во всем везет. Недели две назад Гино-Гино раздобыл где-то пистолет, всем дал его подержать, попрощался и исчез в неизвестном направлении.

А вчера получаем от него письмо. Вот послушайте: «Привет, ребята! Как видите, пишу вам из Италии. Здесь я временно нахожусь в лагере для переселенцев. Собираюсь ехать дальше, в Америку. А сделал я это потому, что отец наотрез отказался взять меня с собой в Австралию. Что до лагеря, так ничего примечательного в нем нет: спим в бараках, едим в столовой, есть еще спортивная площадка. Вы, наверно, думаете, раз лагерь, значит, как те, что в войну были? Ничего подобного. Люди здесь не задерживаются — выправляют документы и разъезжаются кто куда. Каждого новичка в лагере спрашивают, как его зовут, из какой страны он прибыл, какая у него семья, куда хочет поехать и с какой целью, — и все записывают.

Когда доберусь до Америки, обязательно вам напишу и пошлю все, что попросите. Я бы уже и сегодня разгуливал по Америке, не произойди со мной одна история. Дело было так. Приехал я в Италию и в Генуе на пристани увидал американский пароход, на который грузили какие-то ящики. Затесался в толпу грузчиков, снес на пароход два-три ящика и, когда на палубе никого не было, залез под лавку и притаился. Но один матрос меня все же заприметил, выволок на свет божий и давай расспрашивать, кто, мол, да откуда. А как скумекал, что перед ним иностранец, отвел в полицию. Там вызнали, куда я лыжи навострил, и велели дожидаться своего череда в лагере вместе с прочими переселенцами. Вот я и жду, когда пройдут положенные три месяца, а там — не поминайте лихом — махну в Америку. Скорей бы уж! А вас, как друзей, прошу: до поры до времени никому ни слова. Ладно? Чао!»

Ах ты шельма, смотри куда его занесло! Мы только диву давались. Ну скажите, разве не счастливчик наш Гино-Гино? Мир посмотрит, нагуляется в свое удовольствие!

Гино-Гино стал знаменитостью нашего села. На всех углах только о нем и судачили. Строились всевозможные догадки. Зачастили в село милиционеры из города, выспрашивали у родственников про Гино-Гино, всю подноготную хотели знать: да как он себя вел, да что говорил, да по какой такой причине за границу подался?

Бедная мать Гино-Гино от горя совсем голову потеряла. Встретит нас, плачет:

— Где мой сынок, где мой сынок?

Невмоготу было видеть, как она убивается, выложили мы ей все, что знали.

Мать Гино-Гино тут же собралась и уехала в Италию. Несколько дней назад она вернулась домой вместе с сыном.

Мы, по правде говоря, опасаемся ему на глаза показываться: кто знает, как он нам отплатить надумал?

Всякий раз, когда я читаю письма отца, мама с бабушкой плачут. Но сегодня заплакали и мы с сестрой. Читаем, перечитываем письмо и все плачем-заливаемся. Бабушка и мама — от горя, мы с сестрой — от радости. Отец писал, что скучает без нас и хочет, чтобы мы переехали к нему в Австралию. Просит без долгих проволочек готовиться в дорогу. Как тут не радоваться?

— Вот уж накатаемся так накатаемся! — ликовала сестра. — А на чем мы поедем, Роме? На автобусе?

— На автобусе, — как можно серьезнее отвечаю я, хотя самого так и распирает от счастья.

— А на поезде? — не унимается сестра.

— И на поезде.

— А на пароходе?

— И на пароходе.

— А на самолете?

— И на самолете.

Сестра смеется и кружится по комнате. Мама с бабушкой утирают слезы:

— Виданое ли дело дом родной бросать? А что за жизнь на чужбине?

— Писал же отец, что многие живут там с семьями, — пытаюсь успокоить женщин. — И веселее всем вместе, и денег больше…

Но у бабушки текут и текут по щекам слезы:

— Вам-то, молодым, легко. А зачем вы меня, старуху, в земли заморские тащите? Я уж одной ногой в могиле стою, не ровен час, помру на корабле, куда вы тогда со мной? В море, поди, акулам бросите?

Мы подавленно молчим. Тишину нарушает бабушка.

— Отпишите отцу, — решительно заявляет она, — что я отсюда ни ногой. Здесь буду свой век доживать. Где родилась, там пусть и похоронят.

В одной потрепанной книжке рассказывается о том, как в незапамятные времена люди расселились по всему земному шару. Где только не живет человек: и на равнинах, и в труднодоступных горах, и в безводных пустынях, и в заболоченных местах, и в тропических джунглях, и в холодных полярных краях. В зависимости от условий и места обитания люди строят себе самые разнообразные жилища — от примитивных нор, вырытых в земле, до небоскребов.

Эскимосы живут в районах вечной мерзлоты, где почти круглый год не тает снег и нет ни деревьев, ни камней, ни травы. Поэтому они строят свои дома из глыб слежавшегося снега, который эскимосы режут большими ножами, складывают одну глыбу на другую, а вместо цементного раствора используют воду. При замерзании вода намертво скрепляет снежные «кирпичи». Чтобы тепло в таких жилищах из снега дольше сохранялось, эскимосы проникают внутрь ползком через узкое отверстие, которое тут же закрывают. В этих домах они готовят себе пищу, спят и заготавливают впрок выловленную рыбу.

В саваннах и джунглях жилища делаются из веток, листьев, тростника и травы. Иногда это просто крыша без стен. В этих краях стоит вечное лето, поэтому людям нет нужды прятаться от холода, подобно эскимосам, а крыша защищает их от палящего солнца и проливных дождей.

Тем, кто живет по берегам больших, часто разливающихся рек, приходится строить свои дома на высоких сваях или на деревьях.

И по сей день живущие на степных просторах кочевники, перегоняя свои стада с места на место, не обзаводятся постоянным жилищем. Убежищем им служат юрты, которые можно быстро собрать и разобрать.

В отдаленных уголках Центральной Азии, Северной Африки и Центральной Америки люди иногда селятся в вырытых в холмах пещерах.

Наконец, встречаются даже такие племена, которые обходятся и вовсе без жилищ. Так, немногочисленные группы бушменов, населяющие самые отсталые районы африканских пустынь и промышляющие охотой, ночуют в кустах или зарывшись в горячий песок.

Интересно, какой дом будет у нас в Австралии? И какие там вообще строят дома, похожи они на наши или нет? А пища? Что мы там будем есть? Где-то я прочитал, что пища должна быть разнообразной и богатой витаминами А, В, С, Д, Е, К и PP. Потом предлагалось вспомнить, что я обычно ем и достаточно ли в моей пище витаминов. Ну что тут вспоминать? Чаще всего мы едим: фасоль, перцы, лук, чеснок, помидоры, баклажаны, лук-порей, капусту, рис, брынзу, яйца, молоко, шпинат, мясо, грибы, улиток, щавель, пироги… А вдруг в Австралии не будет фасоли и перцев? Дома-то мы и дня без фасоли прожить не можем. Бабушка говорит, что фасоль — пища, благословенная богом. Сдается мне, что так оно и есть. Когда в доме остается всего одна пригоршня фасоли, мы бросаем ее в горшок и варим похлебку. И растягиваем эту «благословенную пищу» на целый день.

Человек, купивший у нас коня, пришел покупать и наше поле. Меряя его шагами вдоль и поперек, он то и дело придирается:

— Ишь сорняков-то сколько! Почему не выпололи?

— Некому, — вздыхает мама.

— Почему канавы не прорыты?

— Рук на все не хватает, — отвечает мама.

— А почему деревья вокруг поля не посажены?

— Ты зачем сюда явился — поле покупать или огрехи выискивать? — не выдерживает мама.

Покупатель, как геолог какой, берет в руку комок земли, растирает его пальцами, разглядывает и качает головой:

— Гм, гм…

Мама, бледная от волнения, ждет, какую покупатель назначит цену. Я держу ее за руку и стараюсь ободрить:

— Не переживай, сколько бы ни дал — все хорошо, лишь бы руки нам развязал. Мука одна с этим полем. Сначала вспаши его, удобри, засей, потом хлеб сожни, зерно на мельницу свези…

Не дослушав, мама вырывает свою руку из моей и говорит в сердцах:

— Вот когда будет у тебя свое поле, продавай его, как знаешь, а я свое за так не отдам. Одному богу известно, сколько горя мы с отцом хлебнули, прежде чем его купить смогли.

Оставался у нас один ягненок. Ягненок был маленький, и мы торопились его откормить, чтоб было чем попотчевать гостей, которые придут нас проводить. А родственников и друзей у нас много, почитай все село.

Сегодня на луг, где мы с сестрой пасем ягненка, пришла мама и спрашивает:

— Ведь правда, дети, ягненка можно пасти и в другом месте?

— Правда, — настораживаемся мы. Глаза у мамы заволокло слезами.

— И корысти нам от этого луга никакой, — как-то неуверенно говорит она.

— Никакой, — эхом отзываемся мы.

— А помнишь, дочка, когда ты была совсем махонькая, тебя на этом треклятом лугу змея укусила?

— Помню, мама.

— Одни несчастья нам от него, правда?

— Правда.

Мама заплакала навзрыд.

— Что с тобой, мама? — забеспокоились мы с сестрой.

— Пропади он пропадом, этот луг, продала я его. Она крепко прижала нас к себе и еще горше заплакала.

Во всей школе не сыщется никого, кто бы лучше меня изучил Австралию. Я читал про нее все, что удавалось достать. Это один из самых отдаленных континентов. Когда у нас весна, там осень, а когда там зима, у нас лето.

Еще до того, как была открыта Австралия, европейцы, предполагавшие, что в этой части света находится какой-то участок суши, отмечали его на географических картах как неизвестную южную землю (Тера Аустралис).

В начале семнадцатого века в поисках суши мореплаватели добрались наконец до Австралии.

По сравнению с остальными континентами природа Австралии не отличается особым богатством. Свыше трети ее поверхности занимает выжженная солнцем безводная пустыня, получившая название Мертвое Сердце Австралии. Пустыню обрамляет пояс полупустынь с растущей в них редкой травой и колючим кустарником. Ближе к морскому побережью полупустыни переходят в саванны. Вдоль северо-восточного побережья Австралии, где выпадают обильные дожди, тянутся леса и джунгли. В этой части океана много коралловых рифов, на которых разбиваются корабли. С легкой руки первопроходцев земля эта долгое время считалась негостеприимной и малопригодной для жизни. Поначалу англичане использовали Австралию как место ссылки. Позже, когда в западной части материка были обнаружены залежи золота и других полезных ископаемых, сюда устремились переселенцы из Англии и Ирландии, а потом и из других стран мира. Число жителей с белой кожей резко возрастало, в то время как коренных жителей, австралийских негров, становилось все меньше.

Оказывается, в стародавние времена Австралия откололась от остальных материков, и теперь ее со всех сторон омывают моря. Вот почему там сохранились реликтовые растения и животные, которых нет больше ни в одной части света. Там еще и по сей день встречаются некоторые виды, которые давным-давно, много сотен миллионов лет назад, обитали и на других континентах, а потом вымерли. Не случайно Австралию, а также острова Тасманию и Новую Зеландию называют страной «живых ископаемых». К ним относится клювоголовая ящерица туатара с сохранившимся на темени следом от третьего глаза. Это и рыба цератод, которая дышит как жабрами, так и легкими. Это и диковинные животные утконос и ехидна, самки которых откладывают яйца наподобие пресмыкающихся, но выкармливают детенышей молоком, как все млекопитающие. Здесь водится свыше ста семидесяти видов сумчатых животных. Самые распространенные среди них — кенгуру. Большие кенгуру стадами скачут по саванне, а маленькие живут на деревьях или в подземных норах. На деревьях живет сумчатый зверек коала, похожий на крошечного медвежонка. Среди сумчатых попадаются и хищники (сумчатый волк, сумчатая куница), которые питаются мелкими животными и птицами.

Из птиц особенный интерес представляет киви — у нее начисто атрофированы крылья, а перья больше напоминают шерсть животных. Птицы эму и казуар очень похожи на страуса. Восхищает красотой райская птица. Много в Австралии черных лебедей и попугаев какаду.

Немало «живых ископаемых» и среди австралийских растений. В гористых местностях растут огромные папоротники, величиной с дерево. Сотни миллионов лет назад такие папоротники росли и на других континентах.

Три четверти населения Австралии живут в современных городах. Самый большой из них — Сидней — один из красивейших портов мира. Во все части света отправляются отсюда корабли, груженные шерстью, мясом, сыром, мехами, зерном, рудой.

Австралия богата различными полезными ископаемыми, особенно много рудников каменного и бурого угля, железной руды, меди, серебра и золота на юге страны. Месторождения золота открыты и в зоне пустынь, где, как грибы после дождя, растут рудничные поселки.

Вот что пишет нам об этих пустынях отец: «Чего только не перевидает человек на своем веку! Закончили мы тянуть дорогу в джунглях, и компания перебросила нас в пустыню, где мы тоже будем прокладывать дорогу. Днем строим дорогу, а ночью поднимается ветер и засыпает ее песком, точно снегом. Все труды насмарку. Из-за этого приходится по обеим сторонам дороги устанавливать щиты, получается что-то вроде туннеля. Только в пустыне для ветра нет преграды, песок проникает в любую щель. Нет от него спасения даже в бараках: подушки, одеяла — всё в песке. За ночь он забивается в уши, нос, а волосы так густо им запорошены, что наутро мы походим на мельников.

Но хуже всего, когда песок на зубах скрипит. Тут уж не до еды, всякая охота пропадает. Просим компанию присылать нам одни консервы…»

В книгах я нахожу подтверждение тому, о чем рассказывает в своих письмах отец. Действительно, в поисках месторождений полезных ископаемых, тучных пастбищ переселенцы немилосердно истребляли аборигенов, сегодня их численность не превышает сорока тысяч. Живут они в труднодоступных местах, и жизнь их мало чем отличается от жизни первобытных людей. Как в каменном веке, им неведомо скотоводство, земледелие и обработка металлов. Питаются аборигены тем, что сумеют найти. Женщины и дети собирают коренья и плоды или ищут воду. Мужчины охотятся на диких животных, оружие делают из камня или прочного дерева. У самого отсталого австралийского племени питьянтьяров язык настолько скуден, что они общаются друг с другом при помощи пальцев.

Мудро поступает бабушка, что не позволяет отрезать хлеба больше, чем мы можем съесть, а кусочки, что остаются от обеда, бережно заворачивает в тряпицу и сберегает до ужина.

— В турецкие-то времена[5], — говорит бабушка, — мы отруби ели, вместо кукурузного зерна початки мололи, а фашисты нагрянули — за горсть муки последнее с себя продавали. Упаси вас боже голод изведать.

Бабушка права. Вот и в книжке пишут, что каждый год на земле умирают от голода сотни тысяч людей. И столько же или почти столько умирают от обжорства, от тучности. В то время как одних косит голод, другие выбрасывают на помойку миллионы тонн недоеденного хлеба в год.

— Все шиворот-навыворот на белом свете, и когда этому конец придет? — вздыхает бабушка.

Мы все еще прятались от Гино-Гино, но вечно так продолжаться не могло. В один прекрасный день он все-таки отыскал нас, но, странное дело, вместо того чтобы переломать нам ребра, спросил:

— Что это вы бегаете от меня?

— Да так… Слово-то свое мы не сдержали, маму твою пожалели.

Гино-Гино похлопал каждого из нас по плечу и усмехнулся:

— И правильно сделали. Теперь, когда все расстроилось, могу вам признаться. Это только поначалу все казалось интересно и заманчиво, а как очутился в лагере, таким я себя одиноким почувствовал… Так плохо, наверно, только птице бывает, когда она от стаи отобьется и заблудится. Стал меня страх одолевать: зачем убежал, куда еду, кому я в чужих краях нужен?

Часто по ночам, когда весь лагерь спал, я подпирал голову рукой и думал, думал… Как там мама? Плачет, должно быть, день и ночь. Что делаете вы? Что в селе происходит? Скоро придет срок отправляться в Америку, но что я там буду делать, где работать? Что меня ждет? Кто мне в этой постылой Америке поможет, кто приласкает? А если отец узнает и поедет за мной, разве сможет он меня отыскать? Пропаду, как иголка в стогу сена. Мучительные это были ночи! В одну из таких бессонных ночей и нашла меня мама. Всю дорогу домой мы с ней проплакали.

Милиция больше не интересуется Гино-Гино. Один только раз его спросили, зачем он из дому убежал.

— По глупости, — ответил Гино-Гино.

Тогда же я в первый раз услышал новое выражение. Когда милиционер расспрашивал учителя о Гино-Гино и о том, что его заставило искать приключений, учитель сказал:

— Переходный возраст его заставил. Сейчас у него переходный возраст.

От отца долго не было никаких известий. Мы все чуть с ума не посходили. Каждый день я поджидал за воротами почтальона и вопросительно смотрел на него, но тот лишь разводил руками:

— Я и сам был бы рад принести вам письмо. Думаешь, мне не хочется отведать вашей ракийки?

Дома не сиделось, невыносимо было слушать горестные вздохи мамы и бабушки.

Но сегодня на крыше нашего дома застрекотала сорока, а это верная примета, что весточка не за горами. Так оно и вышло. Пришел почтальон и принес письмо из Австралии. Мы облегченно вздохнули, и не успел почтальон откупорить заветную бутылку, а я уже читал вслух:

— «Вы, конечно же, очень беспокоитесь, почему я так долго не пишу. Приболел я немного, но сейчас, слава богу, поправляюсь. Работать, правда, еще не могу, врачи велят месяц полежать в постели. Все ли у вас готово к отъезду? Пишете, что продали поле и луг. Не тревожьтесь, здесь мы все это купим. До болезни я съездил в город, подыскал дом, похожий на наш, и начал договариваться о его покупке. Во дворе посадим деревья, заведем кур, а хотите, и ульи с пчелами, чтоб все было как прежде».

Бабушка слушала и плакала:

— Все можно наладить: и деревья посадить, и кур с пчелами завести, да только тутошнюю нашу жизнь как с собой заберешь? Не будет уж там ни нашего поля, ни этих гор, ни реки, ни села, ни кладбища, где наши предки покоятся и куда рано или поздно всем нам перебираться назначено.

— Что теперь поделаешь, — вздохнула мама. — Слезами горю не поможешь, видно, пришла пора трогаться в путь. Собирай вещи, и будь что будет.

— О господи, неужто ж мы птицы перелетные? — не унималась бабушка. — Так у птиц хоть гнездо есть, куда они воротиться могут, а нас, горемык, что ждет? Негоже разорять свое гнездо.

В дом к нам зачастили мои друзья, взбудораженные известием о нашем скором отъезде. Одни говорят:

— Эх, и на кой тебе Австралия эта сдалась? Не жаль разве с нами расставаться? С селом нашим? С кем ты там дружить-то будешь? Другие говорят:

— Везет тебе, Роме! Шутка ли — полмира, объедешь, чудес всяких наглядишься.

Любопытствуют и на чем мы поедем. По мне, так лучше бы на пароходе. И непременно на большом, чтобы на нем было все: каюты с кроватями, кухня и столовая, бассейн для купания, зал, где можно разные фильмы смотреть, библиотека, читальня, спортивные площадки, даже велосипедные Дорожки.

На таком пароходе могут свободно уместиться три тысячи пассажиров. И чтобы оснащен он был, как полагается, радаром, компасом, глубиномером, сигнальными и навигационными приборами, приборами для измерения скорости…

— Откуда тебе все это известно? — удивляются ребята.

— В книгах прочитал.

— А сколько дней до Австралии добираться?

— Три недели.

— А как вы будете плыть, знаешь?

— По тому же пути, что и отец. Все места, через которые он проплыл, я на карте отметил.

— А когда назад вернешься? Через год? Два? Через десять лет?

— Не знаю.

— Может, и вовсе никогда?

— Не знаю…

От отца пришло еще одно письмо. Он сообщал, что здоров и с нетерпением ждет нашего приезда. Специально для меня отец приписал: «Я очень рад, что ты так много читаешь об Австралии. Хочу, чтоб ты знал и еще кое-что. В компании, где я работаю, собрались люди разных национальностей, у каждого своя вера и свой язык. Есть среди нас турки, греки, итальянцы, испанцы, югославы. Легче живется тем, кто работает в Сиднее или другом большом городе. Им ничего не стоит набрать номер телефона, где сидят переводчики со всех языков. Скажешь ему по-нашему, он тебе по-нашему и ответит. Спросит, какая у тебя нужда, а ты ему можешь любой вопрос задать. Можешь спросить, к примеру, как будет по-английски хлеб, соль, брынза, конверт, почтовая марка, улица. Переводчик все тебе толково разъяснит. Этот наш земляк должен помогать и в других делах. Скажем, схватила тебя полиция, а ты ни бе ни ме по-ихнему. Тогда полиция набирает номер переводчика, и с его помощью объясняется с тобой: ты говоришь переводчику — он полицейскому, или полицейский ему — он тебе.

Покуда держишь трубку у уха, покуда слышишь голос своего земляка, чувствуешь себя уверенно. Но стоит повесить трубку, ты снова один, оторван от всех, и сердце сжимает страх. Этот голос, как проводник, как палочка-выручалочка. Он поможет, если ты захвораешь и не знаешь, где получить чек с жалованьем; сообщит, в какой фирме требуются рабочие, когда прибывает наш пароход, сколько стоит проезд и на какой счет в банке следует перевести деньги, если неожиданно умирает кто-нибудь из наших земляков и его нужно похоронить на родине.

Чтобы как-то облегчить нам жизнь, компания заставляет нас в свободное время учить английский язык. Ровно попугаи, твердим мы одни и те же слова: имя, фамилия, год рождения, специальность, номер смены, размер спецовки, сверхурочная работа, жалованье…

Шефы компании, наоборот, стараются овладеть нашим языком, так им легче заполучить к себе работников. Услышит человек родное слово и летит на него, как муха на мед».

У нас все готово к отъезду. Вещи уложены, все лишнее продано. Тяжелее всего было расставаться с домом. Приходили покупатели, осматривали все углы, торговались. Бабушка молила бога, чтобы никому наш дом не пришелся по вкусу. По целым дням просиживала она во дворе, не желая видеть тех, кому он достанется. Мама встречала покупателей на пороге и тут же исчезала. Мы с сестрой водили их по дому, показывали комнаты, молотком откалывали от стен кусочки, чтобы те могли убедиться, что все сделано из камня, притаскивали лестницу, чтобы сподручнее было залезать на чердак и крышу. Сосед Лешо придирчиво разглядывал каждого, кто приходил к нам во двор, и слезно умолял маму не продавать дом абы кому.

— Пусть и дешевле выйдет, — говорил он, — но чтоб соседи у меня были людьми покладистыми, чтоб не браниться мне с ними по любому пустяку. Вам-то ведь все равно, кому продавать, а мне с ними век коротать придется.

Его дочь Бала сидела у окошка своей комнаты, смотрела на наши сборы и плакала.

Досюда я все рассказал. Но как рассказать о том, что случилось сегодня? Два известия принес нам утром почтальон. Одно из Италии. Пароходная компания уведомляла, что билеты до Австралии для нас забронированы. Наш пароход «Виктория» отходит из порта Генуя через четыре дня. А другое… Ох, другое — это телеграмма от дяди Ламбе, отца Гино-Гино. Он писал: «Тяжело такое сообщать, но что поделаешь? Ваш Зарко умер. Он хотел, чтобы его похоронили на родной земле. Выполняя волю Зарко, гроб с его останками отправили самолетом».

Бабушка, а за ней и мама упали без чувств. Почтальон брызгал их холодной водой. Я молчал, словно окаменелый, не в силах сдвинуться с места. Сестра с отчаянным криком побежала звать на помощь соседей.

На похороны собралось все село. Отец лежит в металлическом гробу, сверху проделано маленькое оконце, чтобы мы могли в последний раз увидеть родное лицо. Кажется, отец просто заснул. Бабушка голосит и порывается открыть гроб, чтобы поцеловать сына. Соседи пытаются вразумить ее, но бабушка, припав к оконцу, все глядит и не может наглядеться на своего сыночка.

Когда гроб опускали в яму, все село плакало. Плакал и сосед Лешо, приговаривая:

— Все бы тебе простил, Зарко, все бы простил, лишь бы ты живым домой воротился.

Почтальон помогал закапывать могилу и печально вздыхал:

— Эх, чужбина горькая, каких людей ты у нас крадешь!

Слушаю я вздохи почтальона, слушаю, как горестно бьется в груди мое сердце, и думаю: «Разве сердце отца уже сделало два миллиарда ударов?»

Со слезами на глазах подходит ко мне Бала и говорит:

— Не плачь, Роме. Так, видно, нам с тобой на роду написано. Вот и у меня мамы нет, и она в земле лежит.

Когда мы вернулись домой, из часов на стене вылетела кукушка и принялась куковать. Я сорвал часы и разбил их вдребезги.