Помните, у Пушкина: «Русский бунт, бессмысленный и беспощадный»? Так вот, по сравнению с европейскими событиями времен Реформации и крестьянских войн наш «родной» бунт кажется детсадовской игрой. Лютер, прибив свои тезисы на воротах храма, открыл тот самый ящик Пандоры, из которого на просторы Европы выплеснулись толпы беженцев, реки крови, ландскнехты с их невероятной жестокостью, алчные церковники, простодушные крестьяне, уверовавшие в возможность построения Царства Божия на земле, подлость, обман, надежды на справедливое мироустройство и страшные разочарования, подкупы, пытки, казни и снова — кровь, кровь, грязь, грязь…
И если бы только это, роман уже был бы невероятно интересен. Но перед нами, помимо ярчайшего, до ужаса, до оторопи осязаемого, словно мы сами участвуем во всех событиях, повествования — еще и тончайший интеллектуальный поединок. Между одним из руководителей народных восстаний и таинственным агентом всесильного кардинала Джампьетро Караффы, будущего папы Павла IV, стоящего на охране незыблемости постулатов католичества, фанатичного и жестокого властителя, при котором пытки и сожжения на костре стали обычным делом.
Кто он — таинственный Q, всевидящее око кардинала, почти идеальный шпион, раскрыть которого не удается без малого сорок лет, которые длится европейская смута?
Роман «Q» переведен практически на все европейские языки и стал невероятно популярен. Но, по всей видимости, это только начало…
Марко Морри посвящаю
На первой странице написано: «Одна из фигур на заднем плане фрески — я».
Почерк аккуратный, мелкий, без помарок. Имена, города, даты, мысли. Записи о последних безумных днях, днях конвульсии.
Пожелтевшие, рассыпающиеся в руках письма — пыль истекших десятилетий.
Монета царства безумия качается на моей груди, напоминая о вечных превратностях людских судеб.
Так и не открытая, книга эта, возможно, единственный уцелевший экземпляр.
И все эти имена — имена мертвых. Мои и всех тех, кто шел извилистыми тропами времени, избегая прямых и ровных путей.
Годы, прожитые нами и навсегда похоронившие первозданную невинность этого мира.
Я обещал не забывать вас.
Я сохранил вас всех в своем сердце.
Я хочу вспомнить все. С самого начала. Малейшие подробности, возможности и стечения обстоятельств. Хочу восстановить очередность событий. Прежде, чем время затуманит мой взгляд, устремленный в прошлое, заглушит шум голосов, лязг оружия, грохот движущихся армий, смех, крики. Однако лишь отдаленность событий, громадная дистанция во времени позволяет мне вернуться к истокам. К тому, с чего все, видимо, и начиналось.
1514 год. Альбрехт Гогенцоллерн становится архиепископом Магдебурга. В двадцать три года. Золота в сундуках папы прибавляется: к тому же он покупает еще и должность епископа Хальберштадского.
1517 год. Майнц. Крупнейшее церковное курфюршество[1] Германии ожидает избрания нового епископа. В случае выбора Альбрехта он наложит руку на треть немецкой территории.
Он объявил свою ставку: 14 тысяч дукатов — за архиепископство и еще 10 тысяч — за разрешение папы сохранить за собой тягостное бремя всех этих должностей.
Дело провернули через Аугсбургский банк Фуггеров, предоставивший всю необходимую сумму. После свершения сделки Альбрехт задолжал Фуггерам 30 тысяч дукатов.
Банкиры на то и банкиры, чтобы определить способ платежа. Альбрехт обязался: на своих землях он обеспечит продажу индульгенций папы Льва X. Верующие внесут свой вклад в строительство базилики при соборе Святого Петра, а взамен получат свидетельство: папа освобождает их от грехов.
Лишь половина сборов пойдет римским зодчим. Остаток Альбрехт использует для выплаты долга Фуггерам.
Миссия была возложена на самого известного предсказателя на местной площади Иоганна Тецеля.
Тецель выколачивал окрестные деревни все лето 1517 года. Он остановился лишь на границе с Тюрингией, принадлежавшей саксонскому курфюрсту, Фридриху Мудрому. Туда он сунуться не мог.
Фридрих и сам обеспечивал отпущение грехов, продавая мощи и реликвии. На своей территории он не потерпел бы конкурентов. Но Тецель был истинным сукиным сыном: он знал, что подданные Фридриха успешно преодолеют несколько миль, чтобы попасть за границу. Пропуск в рай того стоит.
Подобные хождения бедолаг, чьи души жаждали утешения, до смерти разозлили молодого августинского священника, доктора Виттенбергского университета. Он не стал терпеть всей этой грязной торговли, устроенной Тецелем, пусть и под папским гербом и с его же буллой, выставленной на всеобщее обозрение.
31 октября 1517 года этот священник вывешивает на северных дверях Виттенбергской церкви собственноручно написанные девяносто пять тезисов против торговли индульгенциями.
Его зовут Мартином Лютером. Этим поступком он кладет начало Реформации.
Отправная точка. Воспоминания, вновь соединяющие воедино фрагменты эпохи. Моей. И моего врага: Q.
Сиятельнейший и достопочтеннейший господин.
Преданнейший слуга Вашей Милости спешит представить Вам отчет обо всем случившемся в этих погрязших в грехах землях, которые вот уже год как превратились в очаг распространения скверны.
С тех пор как восемь месяцев назад августинский монах Мартин Лютер вывесил на портале собора свои пресловутые тезисы, город Виттенберг повсюду стал притчей во языцех. Молодые студенты из пограничных земель стекаются сюда, чтобы самим услышать проповедника этой невероятной доктрины.
В частности, проповедь против купли-продажи индульгенций, по всей видимости, получает особый отклик в молодых умах, открытых всему новому. То, что вплоть до вчерашнего дня было делом обычным и не подлежащим никакому сомнению, — отпущение грехов в обмен на богоугодное пожертвование церкви — ныне поносится всеми как гнусность и мерзость.
Столь неожиданно свалившаяся на голову Лютера слава сделала его спесивым и надменным: он вообразил, что именно на него была возложена божественная миссия, и это побуждает его отважиться на еще более дерзкие поступки.
Не далее как вчера в своей воскресной проповеди — трактовался текст от Иоанна 16: 2 «Изгонят вас из синагог» — он связал со «скандальной» торговлей индульгенциями другой тезис, на мой взгляд еще более опасный.
Лютер утверждает, что не стоит слишком бояться последствий несправедливого отлучения от церкви, потому что это касается лишь внешних отношений с церковью, а не внутренних, духовных. А они касаются лишь связи Бога с верующим, которую ни один человек, даже папа, не может объявить расторгнутой. Более того, несправедливое отлучение не может повредить душе, и, если выдержать его с сыновним смирением, оно даже может стать великой доблестью. Так что, если кого-то несправедливо отлучат, он не должен ни словом, ни делом отрекаться от убеждений, за которые его постигла столь несправедливая кара. Но лишь смиренно снести отлучение, даже если ему суждено будет умереть отлученным от церкви и быть похороненным в неосвященной земле. Ибо все это не так важно, как правда и справедливость.
Завершил он проповедь такими словами: «Блажен и славен будет тот, кто умрет несправедливо отлученным, ибо, подвергнувшись столь суровому наказанию во имя справедливости, которую он не будет ни отрицать, ни замалчивать, в воздаяние он получит венец спасения».
Я, Ваш смиренный слуга, осмелюсь выразить свое мнение по поводу вышеизложенного. Совершенно ясно, что Лютер чует собственное отлучение, как лис — запах преследователей. Он уже приготовил оружие, собственную доктрину, и ищет союзников на ближайшее будущее. Он добивается поддержки собственного господина, курфюрста Фридриха Саксонского, который пока публично не продемонстрировал своего отношения к брату Мартину. Не зря правителя Саксонии прозвали Мудрым. Он по-прежнему держит на службе такого ловкого посредника, как Спалатин, придворного библиотекаря и советника, который и должен выяснить намерения монаха. Этот Спалатин — особа хитрая и двуличная, его я кратко охарактеризовал в предыдущем послании.
Лютер намерен лишить Святой Престол его основного оружия — отлучения. Но сам он никогда не осмелится сформулировать этот тезис, прекрасно понимая, какое беззаконие он представляет и какую опасность может навлечь на него самого. Так что я счел возможным сделать это, дабы у Вашей Милости появилось время предпринять все необходимые меры предосторожности, которые помогут остановить этого приспешника дьявола.
Целую руку Вашей Милости в надежде никогда не лишиться вашего покровительства.
Из Виттенберга, 17 мая 1518 года.
Сиятельнейший и достопочтеннейший господин.
Мне, как преданному слуге Вашей Милости, безгранично льстит великодушие, с которым Вы изволили поставить мне эту задачу, так как служить Вам — уже громадная привилегия. Официальное обвинение в ереси, выдвинутое против священника Мартина Лютера, чему определенно способствовала проповедь о его отлучении, должно побудить курфюрста Фридриха окончательно определить свою позицию в отношении данного монаха, как и предсказывали Ваша Светлость. Факты, которые я собираюсь изложить Вам, возможно, уже являются первой реакцией курфюрста на непредвиденно быстрое развитие событий: фактически он готовится укрепить ряды теологов в собственном университете.
25 августа в Виттенберг прибыл профессор греческого языка Филипп Меланхтон, из престижного Тюбингенского университета. Не думаю, что в любом другом университете империи был когда-нибудь профессор моложе: ему всего двадцать один, а благодаря тщедушному виду и худобе он кажется еще моложе. Хотя, пока он ехал в город, молва опережала его, но от докторов Виттенберга на первых порах он не встретил теплого приема. Их отношение к нему, и в частности настроение Лютера, вскоре изменилось, когда этот феномен классической науки прочитал свою первую лекцию, где подчеркнул необходимость тщательного изучения Писания в подлиннике. С тех пор с Мартином Лютером у него установились самые тесные отношения, в которых царит подлинно сердечное согласие. Оба профессора, без сомнения, стали мощнейшим оружием в руках курфюрста Саксонского. Они прекрасно дополняют друг друга и представляют реальную угрозу для Рима. Лютер пылок и энергичен, однако груб и вспыльчив. Меланхтон необыкновенно просвещен и утончен, но слишком молод и деликатен — он больше годен для теоретических дебатов, чем для реальных сражений. Первым зловещим плодом этого союза, без сомнения, станет Библия на немецком языке, над которой они, как говорят, работают сообща и для которой познания Меланхтона нужны как манна небесная.
Ваша Светлость высоко ценит подробную информацию о столь важных вещах, и я продолжу внимательнейшим образом следить за двумя этими докторами и докладывать обо всем, скромно надеясь принести пользу Вашей Милости.
Смиренно целую руки Вашей Милости.
Из Виттенберга, 10 октября 1518 года.
Все — почти вслепую…
Сделать то, что я должен.
Крики в ушах заглушены пушками… Люди, толкающие меня со всех сторон… Пыль, кровь и пот забивают горло, кашель раздирает грудь.
Во взглядах бегущих — ужас. Перевязанные головы, раздробленные конечности… Я постоянно оглядываюсь: Элиас позади меня. Этот великан прокладывает себе дорогу в толпе. На плече он несет Магистра Томаса. Тот неподвижен.
Где же вездесущий Бог? Его паству пустили под нож мясника.
Сделать то, что я должен. Сумки оттягивают плечо. Не останавливаться. Дага больно бьет по боку.
Элиас по-прежнему сзади.
Размытые силуэты движутся навстречу. Лица наполовину скрыты бинтами, тела изуродованы. Вот женщина. Она узнает нас. Нельзя, чтобы Магистра обнаружили. Хватаю ее: ни слова. Она кричит мне через плечо: «Солдаты! Солдаты!»
Отбрасываю ее… вперед… только бы оказаться в безопасности… В переулок справа. Бегом, Элиас сзади, с опущенной головой. Сделать то, что я должен, — к дверям. Первая, вторая закрыты. Третья — открывается. Мы в доме.
Плотно закрываем за собой дверь. Шум стихает. Свет едва струится из единственного окна. В углу, в глубине комнаты, на соломенном стуле, наполовину сломанном, сидит старуха. Из мебели — лишь несколько убогих вещей: грубая скамейка, стол — головешки, напоминающие о погасшем огне в почерневшем от сажи камине.
Иду к ней:
— Сестра, у нас раненый. Ему нужна постель и вода, ради бога…
Элиас стоит в дверях, загораживая весь проем. По-прежнему с Магистром на плечах…
— Всего на несколько часов, сестра!
Ее водянистые глаза ничего не видят. Голова раскачивается из стороны в сторону. Голос Элиаса:
— Что она сказала?
Подхожу к ней поближе. В ревущем грохоте снаружи едва слышно заунывное пение. Я не разбираю ни слова. Старуха едва ли понимает, что мы здесь.
Не терять времени. Лестница ведет наверх, кивок Элиасу, и мы спешим туда. Наконец-то постель, куда мы укладываем Магистра Томаса. Элиас вытирает пот со лба.
Он смотрит на меня:
— Надо разыскать Якоба и Матиаса.
Я кладу руку на дагу и уже собираюсь уйти.
— Нет, пойду я, ты остаешься с Магистром.
У меня нет времени ответить — он уже спускается по лестнице. Магистр Томас, неподвижный, бессмысленно смотрит в потолок. Отсутствующий взгляд, едва заметное дрожание ресниц, кажется, будто он не дышит.
Выглядываю наружу: всего лишь быстрый взгляд из окна на соседние дома. Окно выходит на улицу: слишком высоко, чтобы прыгать. Мы на втором этаже. Еще должен быть чердак. Осматриваю потолок и с трудом обнаруживаю щели люка. На полу лежит лестница. Она изъедена древоточцами, но все же выдержит. Взбираюсь, карабкаюсь на четвереньках. Крыша на чердаке очень низкая, пол покрыт соломой. Балки скрипят при каждом движении. Окна нет, свет пробивается только сверху между досками.
Еще доски, солома. Приходится почти лечь. Выход на крышу — крутой спуск. Магистру Томасу его не одолеть.
Возвращаюсь к нему. Губы у него сухие, лоб горит. Ищу воду. На нижнем этаже, на столе грецкие орехи и кувшин. Заунывное пение старухи продолжается. Когда я подношу воду к губам Магистра Томаса, замечаю сумки: лучше их спрятать.
Сажусь на табуретку. Ноги не держат. Сжимаю голову руками, слышу снаружи: гудение сменяется оглушительными шумом из криков, грохота копыт и звона железа. Эти ублюдки, наемники курфюрста, входят в город. Бегом к окну! Справа, на главной улице, всадники с копьями наперевес прочесывают окрестности. Они в ярости и крушат всё вокруг.
С противоположной стороны в переулке появляется Элиас. Он замечает лошадей, останавливается. Пешие наемники возникают у него за спиной. Выхода нет. Он оглядывается по сторонам: где же вездесущий Господь?
Они движутся к нему. Пики направлены на него.
Он поднимает глаза. Видит меня.
Что ему делать? Меч вытащен из ножен, он с криком обрушивается на пехотинцев. Одному он вспарывает живот, второго валит на землю ударом плашмя. На него наваливаются сразу трое. Не чувствуя ударов, он хватает рукоять двумя руками, как косу, и продолжает рубить.
Они рассыпаются в стороны.
Сзади него медленный тяжелый галоп — всадник нападает с тыла. Его удар опрокидывает Элиаса. Ему конец.
Но нет, он поднимается — на лице яростная кровавая маска. Меч по-прежнему у него в руках. Никто не осмеливается к нему приблизиться. Я чувствую, как он задыхается. Рывок узды, лошадь разворачивается. Поднимается топор.
Снова галоп. Элиас расставил ноги, словно врос в землю. Руки и голова подняты к небу — меч он бросил.
Последний удар: «Omnia sunt communia,[2] сукины дети!»
Голова летит в пыль.
Они грабят дома. Двери вышибают пинками и ударами топоров. Скоро они доберутся до нас. Нельзя терять времени. Я нагибаюсь к нему:
— Магистр, послушайте, надо уходить, они уже рядом… Ради бога, Магистр… — Я трясу его за плечи. В ответ — шепот. Двигаться он не может. Мы в ловушке, в ловушке.
Как и Элиас.
Рука сжимает дагу. Как и у Элиаса. Хотел бы я иметь его мужество.
— Что ты думаешь делать? Хватит мучеников. Действуй, думай о спасении.
Голос… Словно из недр земли… Не могу поверить, что он заговорил. Передвигаться он еще менее способен, чем прежде. Грохот ударов снаружи. Голова у меня идет кругом.
— Иди!
Снова этот голос. Я оборачиваюсь к нему. Он неподвижен.
Удары. Дверь рушится.
Хорошо… Сумки… Их не должны найти… Вот так, на плечи… Вверх по лестнице… Солдаты насилуют старуху… Я оступаюсь… Не могу удержать вес — слишком тяжело… Вот я роняю сумку, дерьмо! Они поднимаются по лестнице… Скорее… Я втягиваю лестницу, закрываю люк, дверь открывается.
Их двое. Ландскнехты.
Я могу следить за ними через щель в досках. Двигаться нельзя, малейший скрип — и мне крышка.
— Только глянем и двинемся дальше, здесь нам ничего не найти… Ах, да тут кто-то есть!
Они подходят к постели, трясут Магистра Томаса:
— Кто ты? Это твой дом?
Ответа нет.
— Ладно, ладно. Гюнтер, смотри, что это тут!
Они заметили сумку. Один из них открыл ее.
— Дерьмо, тут только бумага, денег нет. Что за дрянь? Ты умеешь читать?
— Я? Нет!
— И я нет. Это может быть важным. Иди спустись, позови капитана.
— Чего ты мне приказываешь? Почему бы тебе самому не сходить?
— Потому что эту сумку нашел я!
В конце концов они решают, что тот, кого не зовут Понтером, спустится на первый этаж. Надеюсь, капитан тоже не умеет читать, иначе нам конец.
Тяжелые шаги… Должно быть, капитан поднимается по лестнице. Двигаться нельзя. Во рту все горит, горло забито чердачной пылью. Чтобы не закашляться, я прикусываю щеку и сглатываю кровь.
Капитан начинает читать. Остается только надеяться, что он не поймет. Наконец он отрывает глаза от бумаги:
— Это Томас Мюнцер, Чеканщик… Звонкая монета.[3]
Сердце мое подпрыгивает в груди. Довольные взгляды: оплата будет двойной. Поймать человека, объявившего войну князьям!
Я остаюсь в одиночестве, лежу в тишине, не в силах пошевелиться. Господь вездесущий, Тебя нет ни здесь, ни где бы то ни было.
Наконец-то слабый свет зари. Валюсь с ног от усталости. Когда я вновь открываю глаза в кромешном мраке ночи, первое ощущение — полное онемение всего тела.
Как давно они ушли?
С улицы доносится ругань пьяных, шум кутежа, крики женщин, с которыми обращаются по законам военного времени.
Дьявольский зуд, чтобы напомнить мне, что я еще жив: на коже образовалась настоящая броня из пота, опилок и пыли.
Жив, могу кашлять, стонать и скрипеть.
Просто подняться на ноги, а затем на крышу с сумкой и с мечом невероятно трудно. Жду, пока глаза привыкнут к темноте, изучая лицо города смерти.
Внизу свет костров, разбросанных повсюду, освещает усмешки кутящих солдат, намеренных пропить доставшуюся без всякого труда победу.
Впереди мрак. Непроглядный мрак равнины. Слева, меньше чем в десяти шагах, одна крыша возвышается над остальными, нависая над переулком, а дальше абсолютная тьма. Переползая по крышам, я дотащил свою разламывающуюся спину до этой границы — впереди стена. Высотой в три человеческих роста. Я преодолеваю ее.
Вначале не чувствую запахов: во рту помойка, нос забит грязью… Потом доходит: навоз. Навоз прямо подо мной. Значит, мне представилась возможность упасть… Упасть во тьму, что мне и нужно.
Куча дерьма.
Бегом… Как можно дальше… Умираю от жажды… Бегом… Потом бреду, спотыкаясь, все дальше и дальше, голодный, убегающий от смерти, прошедшей рядом, и от постоянно преследующего меня запаха дерьма… Падаю.
Рассвет.
Растянувшись в канаве, я пью грязную воду. Проваливаюсь во мрак, как только восходит солнце.
Небо на западе пылает. Каждый миллиметр кожи горит огнем, покрыт коркой из дерьма и грязи — значит, я жив.
Поля, снопы, лес в нескольких километрах к югу. Бежать дальше? Надо дождаться темноты.
Я остался один. Мои товарищи, учитель, Элиас…
Один. Лица братьев, трупы, разбросанные по равнине.
Сумка и дага кажутся вдвое тяжелее. Я ослаб: нужно поесть. В нескольких шагах — зеленые колосья пшеницы. Собираю их горстями. Глотаю с трудом.
Интересно, какой у меня вид — изучаю длинную тень на земле. Она поднимает руку и подносит ее к лицу: глаза, борода — это не я. Она больше никогда не станет мной.
Думать.
Забыть об ужасах и думать. Потом двигаться дальше, забывая об ужасах. Потом уничтожить ужас и жить.
Итак, думать. Еда, деньги, одежда.
Я беженец. Бежать подальше отсюда, в безопасное место, где я смогу узнать новости и разыскать спасшихся братьев.
Думать.
Ганс Гут, библиотекарь. Там на равнине… его бегство при одном виде бронированных рыцарей герцога Георга[4] еще до начала резни. Если кто и спасся, так это Гут.
Его типография в Бибре, рядом с Нюрнбергом. Много лет подряд там постоянно толпились братья. Это место стало пристанищем для многих из них.
Пешком, по ночам, если держаться в стороне от дорог, по лесам и по границам полей, — все это займет недели две, не меньше.
Солдатский бивак.
Длинные тени и грубый северный акцент. Два дня и две ночи я шел по лесу, все мои чувства обострились, я вздрагиваю при малейшем шорохе: взмах птичьих крыльев, далекий вой волка с перебитым хребтом, на бегу теряющего свои кишки. Там, вдали, внешний мир, возможно, уже прекратил свое существование, больше ничего не осталось.
Я шел на юг, пока ноги не подламывались подо мной, и я не валился на землю. Я глотал все, что могло обмануть голод: желуди, лесные ягоды, даже кору и листья, когда голод становился невыносимым… Я полностью истощен, кости ломит, а ноги становятся все тяжелее.
Солнце уже зашло, когда в темноте подлеска показались блики костра. Я подхожу поближе, прячась за стволом дуба.
Справа от меня, шагах в ста — стреноженные лошади: запах может выдать меня. Стою неподвижно, думаю, сколько времени мне понадобится, чтобы оседлать одну из этих бестий. Из-за ствола умудряюсь рассмотреть и все остальное: они сидят у костра, завернувшись в одеяла, фляга переходит из рук в руки, я почти физически ощущаю запах перегара.
— Ох! А когда мы атаковали, они бежали, как зайцы! Я проткнул копьем сразу троих! Ну и вид! Как куропатки на вертеле!
Взрыв пьяного смеха.
— А у меня было кое-что поинтереснее. Пока мы грабили город, я отымел пятерых бабенок, между делом не прекращая убивать голодранцев. Одна из этих сук едва не отхватила мне пол-уха зубами! Смотрите…
— А ты?
— Перерезал ей горло, будь она неладна!
— Зря мучился, дурья башка. Подождал бы денек, и она сама бы тебе дала, чтобы заполучить труп муженька, как и все остальные…
Новый взрыв смеха. Один из них швыряет полено в костер.
— Клянусь, это была самая легкая победа за всю мою службу, надо было только палить им в спину и насаживать на вертел, как голубей. Но каково зрелище: головы, летящие по воздуху, люди, молящиеся на коленях… Я чувствовал себя кардиналом!
Он позвенел полным кошелем, двое других ответили ему тем же, один сотворил крестное знамение.
— Святые слова. Аминь.
— Пойду отолью. Оставьте мне глоток этой дряни…
— Эй, Курт, отойди-ка подальше! Я не хочу, чтобы, когда лягу спать, твоя моча воняла у меня под носом!
— Ты так пьян, что не заметишь, даже если я наложу тебе на голову…
— Иди в зад, дерьмо!
В ответ — отрыжка. Курт вышел из круга света и поковылял в моем направлении. Он протопал в нескольких шагах от меня и направился дальше в гущу подлеска.
Теперь! Решайся!
Одежда. Одежда, не такая грязная, как эта, и кошель, полный денег, у пояса.
Ползу за ним, прячась за деревьями, пока, наконец, не слышу, как он поливает траву. Сжимаю дагу. Как учил меня Элиас: одной рукой заткнуть рот и не колебаться ни секунды. Перерезаю ему горло до того, как он успевает понять, что случилось. До того, как я сам понимаю это. Только приглушенное клокотанье: и кровь, и душа выплескиваются у меня между пальцами. Я смягчаю его падение.
Развязываю пояс и беру кошель, снимаю куртку и штаны, заворачиваю все в его одеяло. Теперь скорей отсюда… Только не бежать… Не шуметь… Вытянуть руку, чтобы защитить лицо от кустов и веток. Запах крови на руках, как на равнине, как во Франкенхаузене.
Головы, летающие в воздухе, люди, молящиеся на коленях, Элиас, Магистр Томас, ставшие призраками…
Я останавливаюсь. Тьма кромешная, едва различимые голоса. Шпага в руке.
Сделать то, что я должен.
Отправить в ад всех этих ублюдков!
Поворачиваю обратно… Шаг за шагом… Голоса становятся громче, приближаются. Я бросаю тюк и кошель. Их двое. Шире шаг. Их двое. На колебания нет времени.
— Курт, какого хрена…
Я вхожу в круг света.
— Боже!
Точный удар в голову.
— Святое дерьмо!
Клинок — в грудь, изо всех сил, пока он не блюет кровью.
Рука второго хватается за оружие слишком поздно — удар в плечо, потом в спину.
Он на локтях ползет в кусты, визжа, как свинья на бойне.
И вот я, теперь уже не спеша, зависаю над ним. Хватаю дагу двумя руками, погружаю ее между лопатками, дробя кости, разрезая сердце.
Побороть ужас.
Тишина. Лишь мое тяжелое разгоряченное дыхание, четко различимое в ночи. И треск костра. Оглядываюсь по сторонам: никто не шевелится. Больше нет…
Я прикончил их всех… во имя Господне!
Я еду верхом, одетый в мундир — символ предательства и подлости.
Этот мундир защитит меня на какое-то время. Возможно, это военная хитрость, я должен к нему привыкнуть, все возможно. Маска наемника, когда побеждает только подлость, и ничего больше.
Я должен привыкнуть к ней. Я никогда не убивал прежде.
Снова закат кропит поля и холмы пурпурными бликами, размывая контуры и окончательно уничтожая остатки уверенности.
Я проехал много миль, все время на юг, к Бибре, в седле, подгоняемый слабой надеждой. На местности, по которой я продвигался, остались следы пребывания орд убийц и разбойников. Как после стихийного бедствия, земля уже никогда не будет плодородной. Повсюду искореженное железо и все остальное, выброшенное армией подлецов, несколько гниющих трупов, останки бедолаг, имевших несчастье встретиться на ее пути. Отряды наемников спешат с очередной бойни на новый налет.
Пока тьма не поглотила горизонт и последние тени, я двигался по подлеску. Между деревьями я видел вдали вспышки — возможно, другие биваки. Еще несколько шагов, и я слышу слабый звук. Лошади, бряцанье доспехов, отражение факелов на металле. Мой конь топает, мне приходится крепко держать его под уздцы, спрятавшись за ствол дерева. Я стою в ожидании, поглаживая шею лошади, чтобы помочь ей преодолеть страх.
Грохот — словно паводок идет по реке. Наступление… Стук копыт и блеск доспехов… Орда призраков проходит всего в нескольких метрах от меня.
Наконец шум слабеет, но ночной тишины уже не вернуть.
Свет за лесом становится ярче. Воздух неподвижен, но верхушки деревьев колеблются: это дым. Я иду в том направлении, пока не слышу треск горящей древесины. Деревья расступаются, открывая картину полного разрушения.
Деревня горит. Жар ударяет в лицо, искры и сажа сыплются дождем. Волна сладковатой вони — запах горелого мяса — выворачивает мне желудок. Теперь я вижу их: обугленные трупы, неопределенные очертания, пожираемые огнем, — а рвота подступает к горлу, перекрывая дыхание.
Руки судорожно вцепляются в седло. Скорей убраться отсюда! Сломя голову нестись в ночь! Бежать от этого ужаса и кошмарных когтей ада!
Столпотворение вокруг станции смены лошадей. Большак, по которому постоянно идут возы — подводы с награбленным в деревнях. Приказы капитанов, выкрикиваемые на разных диалектах… отряды солдат, отправляющиеся по разным дорогам… обмен и купля-продажа добычи прямо посреди дороги между наемниками еще грязнее меня… бродяги в ожидании объедков. Изнанка разорения виднее всего на дороге — она словно сточная канава, куда стекает жир после бойни.
Лошади необходим отдых, мне — приличная кормежка. Но в первую очередь мне нужно сориентироваться, найти кратчайшую дорогу в Нюрнберг, а оттуда — в Бибру.
— В такое время не стоит оставлять лошадь без присмотра, солдат.
Голос раздается справа, из-за колонны отправляющихся в поход пехотинцев. Его обладатель крепок телосложением. Он — в кожаном фартуке, в высоких ботинках, сплошь покрытых навозом.
— Пока ты сходишь на постоялый двор, и тебя накормят ужином… В стойле ей будет намного спокойнее.
— Сколько?
— Два талера.
— Слишком дорого.
— Скелет твоей клячи будет стоить гораздо меньше…
— Ладно, но ты дашь ей воды и сена.
— Заводи.
Он улыбается: загруженные дороги — выгодное дело.
— Ты из Фульды?
Я изображаю наемника, получившего жалованье и возвращающегося с войны:
— Нет. Из Франкенхаузена.
— Ты первый, кто пришел… Расскажи, как там было? Большое сражение…
— Самая легкая победа во всей моей карьере!
Грум оборачивается и кричит:
— Эй, Гроц, тут один из Франкенхаузена!
Из тени возникают четверо — тупые рожи наемников.
У Гроца шрам, пересекающий всю правую щеку и спускающийся на шею: челюсть треснула там, где клинок разрубил кость. Серые невыразительные глаза человека, видевшего много сражений, привыкшего к вони трупов.
Голос звучит, как из пещеры:
— Вы перебили все это мужичье?
Глубокий вдох, чтобы загнать панику поглубже. Изучающие взгляды.
Я цежу сквозь зубы:
— Всех и каждого.
Взгляд Гроца опускается на кошель с деньгами, висящий на поясе.
— Вы были с принцем Филиппом?[5]
Еще один вдох. Не колебаться ни в коем случае!
— Нет, с капитаном Бамбергом, в войсках герцога Иоганна.
Взгляд остается неподвижным, возможно, даже внушающим подозрение. Он устремлен на кошель.
— Мы пытались догнать Филиппа, чтобы соединиться с ним, но добрались до Фульды слишком поздно. Они уже ушли: он несся как безумный, будь он неладен! Мы прошли Шмалькальден, Эйзенах и Зальцу форсированным маршем, не останавливаясь даже, чтобы отлить…
Второй:
— Нам остались лишь жалкие крохи — в округе и грабить-то нечего. Ты уверен, что там не осталось крестьян, которых можно вырезать?
У меня глаза солдата, истреблявшего крестьян на равнине: остекленевшие, как у Гроца.
— Нет. Они все мертвы.
Кривая рожа продолжает пялиться, раздумывая лишь об одном: насколько рискованно пытаться отобрать кошель. Их четверо против одного. Трое остальных без его указания не двинутся с места.
Он цедит сквозь зубы:
— Мюльхаузен. Князья собираются взять его в осаду. Вот где можно разгуляться. Дома торговцев — не халупы нищих… Ростовщики, торговцы…
— Женщины, — ухмыляясь, вставляет коротышка у него за спиной.
Но Гроц, великан-урод, не смеется. Не смеюсь и я — во рту пересохло, дыхание перехватило. Он все тщательно взвешивает. Моя рука — на рукояти шпаги, висящей на поясе вместе с кошелем с деньгами. Он понимает: мой единственный удар достанется ему. Я перережу ему горло, если смогу. Это написано во взгляде, устремленном ему в рожу.
Открытая дрожь: глаза медленно открываются и закрываются, словно вердикт вынесен. Рисковать не стоит.
— Удачи.
Они молча уходят, слышны лишь звуки их сапог, хлюпающих в грязи.
Толстяк, сидящий напротив меня, отрывает куски от окорока козленка, запивая смачными глотками из гигантской кружки. Пиво стекает по его грязной бороде, которая вместе с повязкой на левом глазу почти закрывает лицо. Куртка, рваная и грязная, едва прикрывает последствия всего съеденного и выпитого за десятилетия на службе у многих господ.
В паузе между этими занятиями боров спрашивает:
— Что такой молодой господин делает в этой клоаке?
Из набитого рта капает, он вытирает его рукой, а потом рыгает.
Избегая смотреть на него, я отвечаю:
— Лошади нужен отдых, мне — еда.
— Нет, молодой господин. Что ты делаешь в этой заднице, на этой поганой войне?
— Защищаю князей от мятежников…
Он не дает мне возможности продолжить.
— Ах… Ах, замечательно, замечательно… от кучки блох, — он жует, — от подонков в лохмотьях. — Глотает. — В какие времена мы живем? Мальчишки защищают господ от деревенского сброда. — Очередная отрыжка. — Вот что я тебе скажу, молодой господин, это самая дерьмовая из всех дерьмовых войн, которые я видел своим единственным глазом. Деньги, приятель, одни лишь деньги и сделки с этими свиньями из Рима. Епископы со всеми их шлюхами и детьми, которых надо содержать! Звонкая монета, я тебе скажу. Эти князья, графья, все эти подонки только о ней и думают. Вначале они отнимают у мужичья все, потом посылают нас бить тех, кто осмелится протестовать. А нам всегда достаются наши несчастные гроши. Ну и хватит об этом. — Он громко пускает газы, потом глотает пиво. — Мать твою…
Я больше не могу есть, может, от удивления, может, от отвращения. Эта свинья мне симпатична: у него не рот, а помойка, но он ненавидит господ. Это придает мне мужество: аристократы тоже сотворены из плоти и крови, а не из каленой стали.
— А где ты был? — спрашиваю его.
— В Эйзенахе, потом в Зальце, но мне надоело отбивать собственные руки о спины бедняков. Уж больно это мерзко. Я слишком стар для такого дерьма, мне уже сорок, мать твою, и двадцать лет — в этом дерьме. А тебе, господин?
— Двадцать пять.
— Нет, нет. А где ты был?
— Во Франкенхаузене.
— Чтоб мне провалиться!!! В самом сердце Чистилища?! Ходят слухи, что такого еще не бывало.
— Ты прав, дружище.
— Расскажи-ка мне вот еще что… Этот проповедник, этот пророк… ух, не прожуешь… как там его звали? Ах да, Мюнцер. Чеканщик. Что с ним стало?
Осторожность!
— Его схватили.
— Не убили?
— Нет. Я видел, как его увозили. Один из отряда, взявшего его в плен, рассказывал, что он дрался как лев и что схватить его было страшно трудно: солдаты боялись и его вида, и его слов. Когда его увозили в телеге, я слышал, как он кричал: «
— И какого хрена это значит?
— Все общее.
— Дьявол. Ну и тип. А ты знаешь латынь?
Он ухмыляется. Я опускаю глаза.
Несколько часов пути, и холмы Тюрингского леса уже тускло отражаются в сером куполе неба за моей спиной. Я только что проехал крепость Кобург и направляюсь в постоялый двор в окрестностях Эберна. Осталось еще дня два пути… Максимум три, по уже начавшим расстилаться передо мной лесным долинам Верхней Франконии. Широкая дорога, как обычно, забита повозками торговцев, снующими между Ицем и Майном. Сегодня вечером — в Эберне, через день — в Форсхайме, чтобы избежать излишне любопытных взглядов из Бамберга, потом — Нюрнберг и, наконец, — Бибра.
Впервые я понял, что способен на это. Усталость, почти свалившая меня с ног, отступила перед силами, которые помогают воспрянуть духом, когда находишься на грани поражения.
Они приближаются ко мне издалека, в то время как небо затягивают облака: удручающие, рваные, мрачные. Перед ними расстилается дымовая завеса: слабый сероватый свет с легким дождем, мешающие видеть и затрудняющие дыхание на уступе в узкой долине, где я надеялся переждать рассвет.
У них нет ни повозок, ни быков, ни лошадей. Только мешки за плечами. Колонна беженцев, наводнение нищеты с непреодолимой силой грядет к подножию роскошных колонн Кобурга.
Эта толпа истерзанных людей, едва волоча ноги, ползет вперед, беззащитная, словно раздавленная гигантской пятой Неба. С трудом тащащие домашнюю утварь… стонущие от боли… под пропитанными потом бинтами… со стариками на носилках, сделанных из всего, что попалось под руку. Непрерывные стенания и ругательства и плач детей едва ли способны выразить их страдания.
Лишь несколько женщин пытались навести в этой лавине хоть какое-то подобие порядка. Они несколько раз обходили нестройные ряды, утешая раненых и заставляя подняться тех, кто валился на землю под тяжестью собственного горя; всегда с маленькими детьми на руках, или привязанными на животе, или за плечами — лица у них возвышенные и трагические. Я следовал за этой лавиной отверженных, держась в нескольких метрах справа. И каждый раз один-единственный взгляд, один-единственный вопль буквально разрывал мне сердце на куски.
Одна женщина, расколов стену равнодушия, повернулась ко мне. Живая, но на последней стадии истощения, она отделилась от плачущей колонны, передав в чужие руки двух любимых детей, которых несла с собой.
— У нас ничего нет, солдат. Ничего, кроме ран наших калек и слез наших детей. Что еще с нас возьмешь?
Я не нашел слов, чтобы заглушить угрызения совести из-за собственного бессилия и вины из-за того, что остался жив. Мне пришлось слезть с лошади, посадить ее детей, помочь ей и дать денег. Помочь собственному народу, втоптанному в грязь, из которой он хотел выбраться. Выбраться и выжить.
Зарабатывать себе на хлеб — дело нелегкое и хлопотное. По поводу собственной работы человек выдумывает самую жалкую и гнусную ложь.
Топор и колода — с самого восхода солнца. Я колю дрова во внутреннем дворе, расположенном между огородом с хлевом и домом Фогеля. Вольфганг Фогель для всех — пастор Эльтерсдорфа и преемник Лютера, для Гута — отличный помощник в распространении книг, брошюр, манифестов, для мятежных крестьян — Читающий Библию, прозванный так из-за фразы, которую он постоянно повторяет:
— Теперь, когда Бог говорит с вами на вашем языке, вы должны научиться читать Библию самостоятельно. Вам больше не нужны ученые теологи.
— Тогда и ты нам не нужен. — Такой ответ он слышал чаще всего, но он его совсем не обескураживал.
Ну и молодец же этот Читающий Библию: теплый прием, дружеский хлопок по плечу, несколько вопросов о том, кто жив, а кто мертв, и вот я здесь, с топором в руках, напротив кучи дров. Я тут всего два дня, а уже приходится отрабатывать оказанное мне гостеприимство.
В Бибре Гута нет, типография закрыта. Мне рассказали, что он провел там неделю, но вскоре ушел в Северную Франконию. Узнав, что Фогель вернулся в Эльтерсдорф, я потратил какое-то время, чтобы сменить лошадей и закупить провизию, и уехал.
Эльтерсдорф. У меня есть комната, миска похлебки и новое имя: Густав Мецгер. Я еще жив, хоть и не знаю, как мне это удается. О том, чтобы встать на прежний путь, пока и речи нет.
Невыносимо долгие дни. Вычистить хлев, наколоть дров, задать корм свиньям и следить, не опоросится ли одна из них. Собрать плоды в крошечном саду, починить инструменты, которые так и норовят сломаться. Постоянные обязанности, повторяющиеся день ото дня, настоящее насилие над суставами, выворачивающимися каждый день, — только для того, чтобы получить миску похлебки, как дворовая собака.
Между тем новости, доходящие из самых разных мест, говорят о том, что зверства творятся повсюду: репрессии князей достигли пика — так они ответили на вызов, который мы им бросили.
Во всем городке нет никого, с кем можно было бы переброситься парой слов. Иду на мельницу помолоть муку для Фогеля, встречаю кого-то — пара шуток по поводу пастора Фогеля, единственного во всей деревне, у кого есть зерно для мельника.
Одно из немногих приятных занятий за весь день — болтовня с Германом, деревенским дурачком, ухаживающим за садом Фогеля. Вообще-то болтает только он, пока раздаются удары топора по полену. Он считает, что каждый при рождении получает те руки, которые заслужил, у него самого мозоли были уже от рождения, а таким умникам, как мне, можно браться только за книги. Он улыбается, выставляя напоказ свой щербатый рот, и божится, что эту войну выиграли такие же бедняки, как он. Он рассказывает, как они взяли графский замок и целых десять дней им прислуживал сам граф со своими рыцарями, а по ночам они имели графиню с дочерьми. Это была грандиознейшая победа: никто и представить себе не мог, что им удастся удержать власть так долго, хотя, если крестьяне будут править, а господа — пахать землю, все скоро помрут с голода, так как каждый имеет те руки, которые заслужил…
С Фогелем, напротив, говорить практически не о чем. Он неплохой мужик, но мне он не нравится. Он считает, что судьба и Божья воля предопределили развитие событий — резню безоружных людей, что непостижимая высшая сила побуждает понимать ее через знамения, даже роковые и трагичные, и воли людей, пусть даже самых честных и заслуживающих Царства Небесного, недостаточно, чтобы реализовать Его Промысел на земле. Будь он неладен, этот Фогель, со своим Божественным Промыслом и со всем остальным.
Я уже оборачиваюсь, когда меня называют Густавом, — я привык к этому имени, оно ничем не хуже всех остальных.
Вечер. Света свечи едва хватает, чтобы прочитать несколько страниц из Библии. Моя комната: деревянные стены, койка, табуретка и стол. На столе — сумка Магистра, бесформенный сверток, покрытый коркой из запекшейся грязи. Никто еще не прикасался к ней.
Больше ничего не осталось, ничего, кроме этой сумки, принесенной из Франкенхаузена и напоминающей мне о прошлом и о нарушенных обещаниях. Ничего, ради чего стоило бы так рисковать и хранить ее. Мне стоило сразу же сжечь ее, но каждый раз, когда я пытался сделать это, я ощущал ее вес, словно по-прежнему стоял на вершине лестницы, предоставляя магистра его судьбе.
Я открыл ее впервые. Она едва не раскрошилась у меня в руках. Все письма по-прежнему там, но они основательно подгнили из-за въевшейся в них влаги. Разделить их страшно трудно.
Замечательному учителю, нашему господину Томасу Мюнцеру из Кведлинбурга, привет от крестьян Черного Леса и от Ганса Мюллера фон Бюльгенбаха, восставших против подлейшего господина Сигизмунда фон Люпфена, виновного в притеснении своих крестьян и в голодании их семей зимой много лет подряд, что повергло их в отчаяние.
Учитель.
Я пишу, чтобы довести до Вашего сведения, что неделю назад наши «Двенадцать статей» были представлены в магистрате города Виллингена, который принял лишь некоторые из них. После этого часть крестьян пришла к выводу, что большего добиться уже не удастся, и вернулась по домам. Но часть их, и отнюдь не меньшая, напротив, решила продолжать борьбу. Я, со своей стороны, пытаюсь связаться с крестьянами соседних земель, чтобы соединить наши силы, и пишу Вам наскоро, стоя одной ногой в стремени, уверенный, что во всей Германии не найдется человека, который воздаст должное моей краткости, и от всего сердца надеясь, что это послание дойдет до Вас.
И да пребудет вечно Господь
с истинным другом крестьян.
Мюллер наверняка мертв. Хотел бы я познакомиться с ним тогда. Не прошло и года. Года, который остался совсем в другой жизни, как и эти слова. Года, когда могло произойти все, если это было вообще возможно.
Вытаскиваю из сумки еще что-то. Пожелтевший, превратившийся в лохмотья листок.
Учителю крестьян, господину Томасу Мюнцеру, защитнику веры от святотатцев, в церковь Пресвятой Богородицы в Мюльхаузене.
Учитель.
В день Святой Пасхи, воспользовавшись отсутствием графа Людвига, крестьяне напали на замок Хельфенштейн и после того, как взяли его, захватили графиню с детьми, направлявшихся к цитадели, куда бежал граф со своими дворянами. С помощью горожан им удалось проникнуть туда и схватить их. После этого графа и остальных тринадцать дворян отвели на лобное место, надев им на шею колоды. Хотя граф предлагал большой выкуп за свою жизнь, его убили вместе с его рыцарями, раздели донага и оставили посреди леса с колодой на шее. Вернувшись в замок, крестьяне подожгли его.
Вести об этих событиях вскоре достигли соседних графств, посеяв панику среди дворян, которые теперь понимают, что им тоже может быть уготована та же судьба, что и графу Людвигу. Я уверен, что все произошедшее, благодаря чрезвычайной важности, будет способствовать принятию двенадцати статей во всех городах.
В этот день Пасхи Христос восстал из мертвых, «чтобы оживлять дух смиренных и сердца сокрушенных» (Исайя, 57: 15). Да не оставит Вас милость Божья.
Комкаю заплесневевший листок. Я знаю это письмо наизусть: Магистр Томас перечитывал его вслух, чтобы напомнить всем: момент отмщения близок. Его голос — огонь, заставивший запылать всю Германию.
Дерьмовый городишко этот Виттенберг. Убогий, нищий, грязный. Нездоровый суровый климат, не позволяющий выращивать ни виноград, ни фруктовые деревья, задымленная, холодная пивнушка. Что останется от Виттенберга, если убрать замок, церковь и университет? Грязные переулки, улицы, полные нечистот, варварское население из торговцев пивом и старьевщиков.
Я сижу в университетском дворе со всеми этими мыслями, роящимися у меня в голове, поедая только что испеченный крендель. Верчу его в руках, чтобы остудить, наблюдая за студенческим биваком, типичным для этого часа. Вооружившись лепешками и мисками с луковым супом, мои коллеги блаженствуют, с аппетитом обедая на свежем воздухе в ожидании очередной лекции. Слышатся самые разные акценты — многие приехали из соседних курфюршеств и даже из Голландии, Дании, Швеции: молодежь со всех концов мира собралась здесь, чтобы услышать голос Учителя. Мартин Лютер, чья слава распространялась быстрее ветра, всего пару лет назад прославил это место, забытое Богом и людьми. События… события закручивают нас в своем водовороте. Совсем недавно никто и не слышал о Виттенберге, а теперь сюда постоянно прибывает все больше и больше молодых студентов: каждый, кто хочет сам участвовать в этом предприятии, должен присутствовать здесь, в самом важном и самом грязном болоте всего христианского мира. Возможно, так и есть: здесь выпекают хлеб, который застрянет у папы в глотке. Новое поколение учителей и теологов, которые освободят мир от жадных когтей Рима.
Вот он, выступающий впереди остальных, всего несколькими годами старше меня, с острой, выдающейся вперед бородкой, тощий, с ввалившимися щеками — таким может быть только пророк: Меланхтон, столп классического знания, которым курфюрст Фридрих решил подпереть Лютера, чтобы сделать свой университет самым престижным во всей Германии. Его лекции несравненны: цитаты из Аристотеля чередуются с выдержками из Писания, которое он может преспокойно читать на древнееврейском, словно черпая знания из бездонного источника. Рядом с ним ректор, Карлштадт.[6] Неподкупный, скромно одетый, тоже лишь на несколько лет старше всех остальных. Сзади Амсдорф и верный Франц Гюнтер, как марионетки на невидимых нитях. Они кивают, вот и все.
Карлштадт и Меланхтон обсуждают что-то на ходу. В последнее время они только этим и занимаются. Слышны отдельные фразы, цитаты на латыни, но тема остается непонятной. Вокруг неожиданно возникают кучки студентов, толпящихся с совершенно индифферентным видом. Мальчишеский голос Меланхтона доносится и до меня. Столь же захватывающе он стрекочет из аудитории, когда стоишь снаружи.
— …И ты должен уяснить раз и навсегда, дорогой мой Карлштадт: нет слов более ясных, чем слова апостола: «Всякая душа да будет покорна Богу, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению». Святой Павел написал это в Послании к римлянам.
Я решаю подняться и присоединиться к остальным зрителям как раз в тот момент, когда Карлштадт вставляет свое веское слово:
— Глупо воображать, что христианин, для которого, по словам того же святого Павла, «закон мертв», должен слепо приносить в жертву нравственные законы, данные людям Богом, — несправедливым законам, навязанным людьми! Христос говорит: «Отдавайте кесарю кесарево, а Богу — Божье». Евреям нужны были деньги кесаря, чтобы признать власть Рима. Поэтому они и приняли все гражданские обязательства, не соответствовавшие их религии. Таким образом, Христос своими словами отделил политическую сферу от религиозной и определил функции гражданской власти, но лишь при условии, что они не ставятся над законами Божьими, не противоречат им. Когда же они действительно подменяют законы Божьи, это не только мешает развитию общества, но и делает человека рабом. Вспомни Евангелие от Луки: «Господу Богу твоему поклоняйся, и Ему одному служи».
Голос становится все тише, уши напрягаются, а глаза бегают по сторонам. Образовалась своеобразная арена — правильный полукруг из студентов, словно кто-то обозначил мелом поля боя. Гюнтер стоит молча, гадая, чью сторону стоит принять. Амсдорф уже выбрал позицию — посредине.
Меланхтон качает головой и немного прикрывает глаза, кивая с великодушной улыбкой. Он постоянно разыгрывает из себя этакого доброго отца, объясняющего сыну истинное положение вещей. Словно знает, что у тебя на уме, каким-то образом постигнув и поняв все, что тебе еще предстоит узнавать отныне и до конца своих дней.
Он страшно доволен публикой: перед ним собрались все представители Нового Христианства. Перед тем как ответить, он тщательно взвешивает каждое слово:
— Ты должен копать глубже, Карлштадт, не останавливайся на поверхности. Понимание «кесарева» может быть очень разным… Христос проводит границу между двумя сферами: властью гражданской и властью Божьей, это правда. Но он делает это именно потому, что каждая обладает своими функциями — одна форма власти отражает другую. Такова воля Господня. Святой Павел объяснил нам эту концепцию. Он сказал: «Для сего вы и подати платите, ибо они, Божии служители, сим самым постоянно занятые. Итак, отдавайте всякому должное: кому подать, подать; кому оброк, оброк; кому страх, страх; кому честь, честь». Кроме того, мой дорогой друг, если верующие ведут себя честно, им нечего бояться власти, им, напротив, воздастся. Кто же творит зло, должен убояться, ибо, если правитель берется за меч, на то есть причины: он на Божьей службе для наказания тех, кто творит зло.
Карлштадт цедит медленно, взволнованно:
— Но кто накажет правителя, поступающего не по совести?
Меланхтон, уверенно:
— «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию». Ибо написано: «Мне отмщение, я воздам, говорит Господь». Неправедная власть — кара Божья, Карлштадт. Бог установил ее на земле, Бог может и свергнуть ее. Не нам ее судить. А что касается остального, кто скажет об этом яснее апостола: «Благословляйте гонителей ваших».
Карлштадт:
— Конечно же, Меланхтон, конечно. Я не говорю, что мы не обязаны возлюбить и врагов своих, но, согласись со мной, мы должны, по крайней мере, остерегаться тех, кто, сидя на троне Моисеевом, закрывает двери Царствия Небесного перед лицом людей.
Добрый батюшка Меланхтон:
— Фальшивые пророки, мой дорогой Карлштадт, это фальшивые пророки… А мир полон ими. Даже здесь, в этом центре науки, благословенном Господом… Потому что именно среди ученых укореняется гордыня, высокомерное желание перемалывать слова Божьи лишь для того, чтобы возвыситься, умножив собственную славу. Но он сказал нам: «Погублю мудрость мудрецов и разум разумных отвергну». Мы служим Богу и боремся за истинную веру против продажности светских властей. Не забывай об этом, Карлштадт.
Удар ниже пояса, удар предательский. Легкое облачко слабости, тень конфликта, который разъедает его, отражается на лице ректора. Он кажется сконфуженным, словно в чем-то уличенным — его уязвили до глубины души. Меланхтон на коне: он заронил сомнение, теперь остается лишь добить противника.
В этот момент раздается голос из партера. Сильный, уверенный голос, который просто не может принадлежать студенту:
— «Остерегайтесь же людей: ибо они будут отдавать вас в судилищах, и в синагогах своих будут бить вас. И поведут вас к правителям и царям за Меня, для свидетельства перед ними и язычниками…» Возможно, наш учитель Лютер боится появляться перед властями, чтобы его не привлекли к суду? Вам недостаточно его собственного признания, чтобы понять это? Это крик Лютера раздается с полей и из шахт, опровергая тех, кто уничтожает истинную веру. «Приходящий свыше и есть выше всех; а сущий от земли — земной и есть, и говорит, как сущий от земли». Лютер указал нам путь: когда власть противопоставляет себя подлинным свидетельствам из Писания, долг истинного христианина сопротивляться ей.
Мы смотрим в лицо человека, высказавшегося столь откровенно. Его взгляд еще тверже и решительнее слов. Он не опускает его перед взглядом Меланхтона.
Меланхтон… Его глаза глупо сужаются от ярости. Кому-то удалось положить его на лопатки в дискуссии.
Два удара колокола. Нас зовут на лекцию Лютера. Надо идти.
Тишина и напряжение тают в гомоне толпы студентов, потрясенных диспутом, и в подобающих случаю словах Амсдорфа.
Все устремляются в глубину двора. Меланхтон неподвижен. Его глаза устремлены на человека, укравшего у него уже гарантированную победу. Они сверлят друг друга взглядами, пока кто-то не берет профессора под локоть, чтобы отвести его в аудиторию. Перед тем как покинуть поле боя, тот произносит весьма многообещающим тоном:
— У нас еще будет не одна возможность поговорить. Без сомнения.
В плотно заполненном коридоре, ведущем к аудитории, где все мы ждем Лютера, я присоединяюсь к своему другу, Мартину Боррхаусу, которого все мы зовем Целлариусом, — он столь же потрясен.
Пониженным голосом:
— Ты видел физиономию Меланхтона? Мессир Острый на Язык так поддел его! Ты знаешь, кто он?
— Это Мюнцер. Томас Мюнцер. Он из Штольбера.
Сиятельнейший и достопочтеннейший господин.
Я пишу Вашей Милости по поводу серьезнейшего и таинственнейшего события: два дня назад, во время возвращения в Виттенберг с имперской охранной грамотой Мартин Лютер был похищен.
Когда Вы поручили мне следовать за этим монахом на имперский рейхстаг в Вормсе, Вы не изволили дать мне никаких указаний по этому поводу; если же от моего внимания ускользнуло нечто, что мне следовало знать, я с трепетом прошу Вашу Милость довести это до сведения Вашего скромного слуги. Если же, как я надеюсь, мои сведения не является ошибочными, я должен подчеркнуть, что над Германией нависла страшная и самая серьезная опасность. Поэтому считаю необходимым сообщать Вашей Милости все о взглядах и действиях Лютера и его окружения, как и о поведении его правителя, курфюрста Саксонского Фридриха.
В четверг, 16 апреля, в обеденное время городская гвардия выстроилась на стене собора, чтобы протрубить традиционное приветствие по случаю прибытия важного гостя. Утром новость о прибытии священника уже успела распространиться, и, чтобы его встретить, собралось множество народа. За его скромной повозкой, перед которой скакал имперский герольд, следовала сотня всадников. Улицу запрудила громадная толпа, мешавшая продвижению кортежа. Перед тем как въехать в постоялый двор Йоханнитерхофа, окруженный народом со всех сторон, Лютер оглядел всех вокруг демоническим взглядом, прокричав: «Бог — на моей стороне!» Неподалеку, в постоялом дворе «Лебедь», остановился курфюрст Саксонский со своей свитой. С первых минут пребывания в этой резиденции к нему постоянно заходили мелкие дворяне, горожане и представители магистрата, но никто из более значительных персон из рейхстага не захотел компрометировать себя связями с монахом.
Во всяком случае, серьезные переговоры велись не на публичных заседаниях, до 17 и 18 апреля, а в частных беседах и во время определенных событий, связанных с пребыванием Лютера в Вормсе. Как Ваша Милость уже убедились, несмотря на исконную неприязнь, питаемую молодым императором Карлом к этому монаху и его тезисам, рейхстагу не удалось заставить его отречься от своих слов или хотя бы принять надлежащие меры, чтобы события не вышли из-под контроля. Это произошло благодаря определенным маневрам, тонко и изысканно осуществленным таинственными покровителями Лютера, среди которых, по моему скромному мнению, следует назвать и курфюрста Саксонского, даже если этого нельзя утверждать с полной уверенностью из-за тайного и скрытного их характера.
Утром 19 апреля император Карл V созвал курфюрстов и князей и потребовал от них выработать определенную позицию в отношении Лютера, выразив достойное моменту сожаление в связи с тем, что вплоть до настоящего времени никто не принял энергичных мер против восставшего священника. Император подтвердил имперскую охранную грамоту Лютеру, сроком на двадцать один день, при условии, что брат не будет проповедовать по пути в Виттенберг. После полудня того же дня князья и курфюрсты собрались, чтобы обсудить это императорское требование. За осуждение Лютера проголосовали четырьмя голосами из шести. Саксонский курфюрст конечно же голосовал против, что стало его первым и единственным открытым выступлением в пользу Лютера.
Однако вечером 20-го неизвестные организовали в Вормсе два выступления: на первом высказывались угрозы в адрес Лютера, на втором, как говорят, четыреста дворян поклялись честью не отрекаться от «праведника Лютера» и объявили о том, что стали противниками князей и сторонников Рима, и в первую очередь архиепископа Майнцского.
Данное событие омрачило рейхстаг тенью религиозной войны и свидетельствовало о готовности сторонников Лютера к восстанию. Перепуганный архиепископ Майнцский обратился к императору с петицией, где просил пересмотреть вопрос в целом, дабы избежать опасности раскола Германии на два лагеря и угрозы восстания, и получил от него удовлетворительный ответ. Кто бы ни стоял за этими выступлениями, он достиг своей цели, растянув слушание дела и распространив опасения по поводу возможности осуждения Лютера.
Таким образом, 23-го и 24-го Лютер был подвергнут допросу назначенной императором комиссии, во время которого, как, возможно, уже известно Вашей Милости, он вновь решительно отверг предложение об отречении. Вопреки этому его коллега из Виттенберга, сопровождавший его на рейхстаг, некий Амсдорф, распространил слух, что вот-вот будет достигнут компромисс между Лютером, Святым Престолом и императором. Зачем, мой благороднейший господин? Мне кажется, по предложению курфюрста Фридриха, чтобы выиграть время.
В результате между 23-м и 24-м появилось множество самых разношерстных посредников, желающих наладить отношения между Лютером и Святым Престолом, который представлен здесь, в Вормсе, архиепископом Тревирским.
25-го состоялась частная, без свидетелей, встреча между Лютером и архиепископом Тревирским, которая, как и можно было предположить, свела на нет все дипломатические усилия двух предыдущих дней. И частным образом Лютер, как уже открыто и демонстративно делал на заседаниях рейхстага в присутствии императора, «сознательно» отказался отречься от своих тезисов. Таким образом, произошел окончательный и бесповоротный раскол. Одновременно в городе распространились слухи о предстоящем вскоре аресте Лютера.
Вечером того же дня были замечены выходившие из комнаты Лютера две подозрительные личности, завернутые в плащи с головы до ног. Хозяин гостиницы опознал в них Файлитцша и Туна, советников курфюрста Фридриха. Что замышлялось во время этой ночной встречи? Возможно, Ваша Милость сумеет найти ответ на этот вопрос в последующих событиях.
Утром следующего дня, 26-го, Лютер, не вызвав сплетен и пересудов, покинул Вормс с небольшим эскортом из своих сторонников, дворян. На следующий день он был уже во Франкфурте, 28-го — во Фрейбурге. Там он уговорил имперского герольда покинуть его и дальше проследовал в одиночестве. 3 мая Лютер съехал с главного тракта и продолжил свой путь по проселочным дорогам, объяснив изменение маршрута желанием повидать родителей, живущих в окрестностях городка Мера. Кроме того, он уговорил обоих спутников ехать дальше в другой повозке. По словам свидетелей, когда он выехал из Меры, в карете он был один, если не считать Амсдорфа и его коллеги Петценштайнера. Несколько часов спустя его экипаж остановили несколько всадников, спросили у кучера, кто из пассажиров — Лютер, и, опознав его, силой вынудили следовать с ними в неизвестном направлении.
Вашей Милости будет очевидно, что за всеми этими махинациями должен стоять курфюрст Саксонский. Но, дабы Вы точнее оценили ситуацию, избежав поспешного, принятого под влиянием чувств решения, осмелюсь обратить внимание Вашей Милости на несколько вопросов. Кто был заинтересован в том, чтобы помешать отлучению Лютера от церкви, в том, чтобы его резкая критика прозвучала во всеуслышание? А следовательно, кто, стремясь оттянуть вынесение приговора, был заинтересован в раздувании угрозы восстания части рыцарей, желающих защитить монаха от папы и императора? Наконец, в чьих интересах было обеспечить безопасность Лютера, инсценировав его похищение, не позволяя себя обнаружить и скомпрометировать в глазах императора?
Возьму на себя смелость предположить, что Ваша Милость придет к тем же выводам, что и его слуга. В воздухе пахнет войной, мой господин, а слава Лютера растет день ото дня. Новость о его похищении вызвала страшную панику и агитацию небывалых масштабов. Даже те, кто не согласен с его тезисами, все же признают его авторитет в реформации церкви. Вот-вот разразится страшная религиозная война. Похищенные из сокровищниц истинной веры семена, которые посеял Лютер, вскоре дадут плоды. Его последователи жаждут действий, и подготовка к ним идет полным ходом, дабы привести его идеи к дерзкому и логичному завершению. Раз уж искренность является добродетелью, Ваша Милость, возможно, позволит мне предположить, что покровители Лютера уже достигли своей цели, превратив монаха в таран против Святого Престола и создав ему массовую поддержку в народе. Теперь же они лишь выжидают благоприятного момента для открытого сражения.
Мне нечего больше добавить, кроме того, что, целуя Ваши руки, я всецело вверяюсь Вашей Милости.
Я пишу Вашей Милости, чтобы довести до Вашего сведения: не осталось больше никаких сомнений в том, что курфюрст Фридрих ответственен за похищение Лютера. Здесь, в Виттенберге, ходят слуги о добровольном заточении монаха в одном из замков курфюрста в Северной Тюрингии. Если же этих слухов, а их справедливость подтверждается день за днем, недостаточно, чтобы отбросить последние сомнения, стоит лишь увидеть безмятежное лицо ученейшего женоподобного Меланхтона или проследить за его поведением, когда он преспокойно исполняет свои повседневные обязанности по обучению и подготовке учеников, а еще лучше — за исступленной деятельностью ректора Карлштадта. Следовательно, Лютер не был похищен, а был лишь доставлен в безопасное место своим покровителем.
Но я должен тотчас же ответить на вопрос, который Ваша Милость поставили в последнем послании. Совершенно верно, время сейчас тревожное, и войска императора готовятся к войне с Францией, а для сторонников Лютера это может оказаться подходящим моментом, чтобы заявить о себе. Однако не думаю, что это произойдет скоро. Если эти глаза еще на что-то годятся, осмелюсь утверждать, что курфюрст Фридрих и его союзники тянут время. Совершенно не в его интересах начинать восстание против папы, так как он понимает, что оно может выйти из-под его контроля и в итоге обречь его на поражение. Император будет решительно бороться в защиту католицизма, а он слишком силен, чтобы кто-то осмелился открыто выступить против него.
Существует еще одна причина, по которой курфюрст Саксонский соблюдает осторожность. Мелкое безземельное рыцарство группируется вокруг двух обедневших дворян, сторонников Лютера, а именно фон Гуттена и фон Зиккингена, которые могут в следующем году поднять восстание. Таким образом, я полагаю, что князья, с Фридрихом во главе, не дадут возможности разгуляться своим буйным подданным и что они объединятся для их усмирения, чтобы самим контролировать реформы.
Наконец, есть и еще один мотив, побуждающий курфюрста тянуть время. Причина, о которой я еще не упоминал Вашей Милости, заключается в настроении народа, явно ощущающемся в воздухе в этих областях уже несколько месяцев. В частности, события в Виттенберге в отсутствие Лютера оказывают все большее давление на князя-выборщика. Ректор университета, Андреас Карлштадт, фактически возглавил движение за реформу, снискавшее громадную поддержку среди населения. Он отменил обет монашества и целибат для служителей церкви. Исповедальни, каноны, мессы и иконы вскоре постигла та же участь. Он дал вырваться на волю народному гневу против изображений святых, что привело к актам насилия, вылившимся в осквернение церквей и капелл. Сам же он немедленно женился на молоденькой даме, чуть старше пятнадцати лет. Одетый в монашескую рясу, он проповедует на немецком языке на улицах, рассуждая о смирении и об отмене всех привилегий служителей церкви. Он настолько утратил совесть, что смеет заявлять: Писание должно быть предоставлено народу, чтобы каждый мог трактовать и интерпретировать его, как ему нравится. Даже Лютер не осмеливался заходить так далеко. Что касается гражданского управления, Карлштадт создал выборный муниципальный совет, управляющий городом на паритетных основах с курфюрстом, что немало обеспокоило Фридриха. О чем он, должно быть, думает, сумеет ли он обратить весь этот риск себе в пользу: реформа церкви и независимость от Рима может обернуться реформой власти и независимостью от князей.
По этой причине я считаю, что курфюрст не замедлит выпустить Лютера из норы, в которую он его запрятал, чтобы избавиться от Карлштадта. Могу также заверить Вашу Милость, что, как только Лютер вернется в Виттенберг, Карлштадт будет вынужден его покинуть. Ему не выдержать схватки с пророком Реформации в Германии: он по-прежнему остается лишь ректором университета, тогда как, после Вормса, Лютер стал для всех своих сограждан новым германским Геркулесом. Следовательно, мой господин, я уверен, что этот Геркулес опустит свою дубину и на Карлштадта, и на каждого, кто посмеет угрожать его славе, если курфюрст позволит ему сделать это. Фридрих, в свою очередь, считает, что один лишь Лютер способен направлять реформы в то русло, где они принесут ему максимальную пользу: они необходимы друг другу, как кормчий и гребцы на судне. Я уверен, что Лютер не слишком запоздает с возвращением в Виттенберг и очистит сцену от узурпаторов своего трона.
Так что, по всем этим соображениям, князь Фридрих и его союзники пока открыто не выступили против церкви и императора.
А теперь, если слуге будет дозволено дать совет собственному хозяину, я, без сомнения, рекомендую следующее: «Мне кажется, мой господин, чтобы нанести удар по курфюрсту и по всем князьям, намеренным восстать против власти Римско-католической церкви, надо ударить по самому германскому Геркулесу, которым они привыкли прикрываться вместо щита. Народ: крестьяне и хуторяне — недоволен, готов к волнениям, он хочет более последовательных реформ, чем князь Фридрих или, возможно, тот же Лютер могут ему предложить. Суть дела — в том, что портал, открытый Лютером, он сам теперь хочет закрыть. Карлштадт никому не нужен — ему не устоять. Но уже сам факт, что здесь, в Виттенберге, у него столько последователей, явно свидетельствует о настроении народа. Следовательно, нужно, чтобы из бурного немецкого океана восстал новый Лютер, еще более зловещий, чем родной брат дьявола… Некто, кто затмит его славу и выразит настроения толпы… Некто, кто предаст огню и мечу всю Германию, втянув Фридриха и всех остальных князей в войну, вынудив их обратиться за поддержкой к императору и Риму, чтобы подавить восстание… Некто, мой господин, кто возьмет в руки молот и ударит по Германии с такой силой, что она содрогнется от Северного моря до Альпийских гор… Если такой человек существует, он для нас ценнее золота, так как станет самым грозным оружием против Фридриха Саксонского и Мартина Лютера».
Если Господь в своей бесконечной мудрости и ниспошлет подобного пророка, это станет очевидным напоминанием о том, как неисповедимы пути Господни, как безмерна Его слава, ради которой ваш смиренный слуга будет служить Вашей Милости, всеми средствами надеясь заслужить Ваше расположение. Целую Ваши руки.
Дверь едва держится на петлях. Я толкаю ее и протискиваюсь внутрь. Там темнее, чем снаружи, но ничуть не теплее. От стекла остались лишь осколки, статуи в нескольких местах расколоты. Ярость иконоборцев не обошла и эту церковь. Не могу понять, почему Целлариус назначил мне встречу здесь, он только сказал, что хочет поговорить со мной. В последнее время он слишком возбужден. В последнее время все в Виттенберге слишком возбуждены. Сюда заявляются проповедники даже из Цвиккау и объявляют себя пророками. Мы знаем одного из них, Стюбнера, — он учился здесь несколько лет назад. Их проповеди вызывают симпатии. Идеи новые и экстраординарные — смесь, против которой Целлариусу не устоять. Скрип старой скамейки, на которую я сажусь, сливается со скрипом двери, открывающейся у меня за спиной. Запыхавшийся Целлариус пробирается между колоннами к нефу. Присоединившись ко мне, он счищает грязь с ботинок.
Быстро оглядываюсь по сторонам: больше никого.
— На пороге — грандиознейшие события! Диспут с Меланхтоном был просто настоящим спектаклем. До чего мы дошли: взять хотя бы один пример — сравнивать такие вещи, как крещение ребенка и купание собаки. Ну и вид был у Меланхтона! Он аж побагровел! Ему удалось отразить удар, но такого нападения он конечно же не ожидал. А теперь все они надеются, что Лютер вернется, чтобы сразиться и с ним…
— Гм, ну и дождутся на свою голову. Лютер и не собирается этого делать — он надежно запрятан. Курфюрст позволил ему холить собственный зад в тепле и уюте в одном из своих замков. По мне, так вся эта история с Вормсом и с похищением напоминает одну из комедий господина Спалатина. Лютер, германский Геркулес… мастиф на привязи у курфюрста. — Он скалится в улыбке: — Им не составит труда удержать и всю свору, вот увидишь. И времени Лютеру потребуется совсем немного: только он доберется сюда, рявкнет на нашего старого доброго Карлштадта и сразу поставит его на свое место.
— Могу побожиться. Карлштадт слишком зарвался.
Он кивает:
— Но теперь он уже не одинок. Появились еще эти пророки. Потом, Стюбнер говорил мне об этом Мюнцере, помнишь его? Он был с ним в Цвиккау и в Богемии. Мне кажется, он воспламеняет народ и вызывает волнения одной лишь силой своего слова. Но это не значит, что все сделанное Карлштадтом должно быть утрачено…
— Что касается браков священников, проповедей на немецком языке и всего прочего, тут возврат к прошлому невозможен, но муниципального управления городу не сохранить. Карлштадт не относится к тем людям, которые идут на конфликт. Вот увидишь: вместо того чтобы насмерть противостоять Лютеру, он соберет свои пожитки и удерет. Действительно нужен такой человек, как Мюнцер. Когда он был здесь, он был больше Лютером, чем сам Лютер. А теперь, когда с Лютером покончено, он остается нашей единственной надеждой. Мы должны разыскать его.
— Надо расспросить Стюбнера. Он, без сомнения, знает, где его искать.
Ноги по колено утопают в снегу и в грязи. Мороз пробирает до костей. Целлариус говорит, что Стюбнер всегда останавливается у пивовара Клауса Шахта: идеальный храм для германского Исайи. Ладан — густой дым из запахов пива и кухни, псалмы — заунывные песни и брань завсегдатаев.
За круглым столом — дюжина людей: три или четыре студента среди ремесленников самого жалкого и зловещего вида. В центре всеобщего внимания — громадный тип с рыжей бородой и курчавыми волосами. Он говорит, разгоняя рукой воздух. Никто не прерывает его.
— Бросьте поститься, прекратите смиряться перед судьбой, чтобы гвалт, который вы устроите, услышали в верхах. Или вы считаете, что Богу так уж угоден пост, время, когда человек умерщвляет свою плоть? Вы склоняете головы, подобно тростнику, спите на тряпье и пепле — и это зовете постом, днем, желанным Господу? Бог требует другого! Порвите богопротивные цепи, сбросьте поработившее вас иго и освободите угнетенных! Вот что значит истинный пост: разделите хлеб с голодным, дайте приют нищему, бездомному, оденьте нагих, не отрывайтесь от народа. Скажите об этом трусливому прислужнику Меланхтону…
Очевидно, он пьян. Проповедь направлена против всех, но никого конкретно, и заслуживает аплодисменты завсегдатаев, набравшихся, вероятно, посильнее пророка. Когда оратор садится на место, гвалт возобновляется, но становится потише.
Я подхожу. Стол сплошь исцарапан надписями и рисунками. Самое четкое изображение: папа, развлекающийся с мальчиком. Я представляюсь как друг Целлариуса. Не оборачиваясь ко мне, он заказывает еще пива.
— Целлариус говорит, что ты можешь рассказать последние новости о событиях в Цвиккау…
Он хватает кружку и делает из нее два большущих глотка, отчего усы покрываются пеной.
— Почему тебя это интересует?
— Потому что я сыт Виттенбергом по горло.
Его взгляд впервые останавливается на мне, неожиданно просветлев: я не шучу.
— Брат Шторх вместе с ткачами восстал против городского совета. Мы напали на конгрегацию[7] францисканцев, забросали камнями одного нахального католика и выгнали проповедника…
Я прерываю его:
— Расскажи мне о Мюнцере.
Он кивает:
— Ах, Мюнцер, не так громко произноси его имя, чтобы Меланхтон не наложил в штаны! — Он смеется: — Его проповеди зажигают сердца всех и каждого. Его слова дошли даже до Богемии и муниципалитет Праги пригласил его проповедовать против фальшивых пророков?
— О ком это он?
Он тыкает большим пальцем себе в плечо.
— Обо всех тех, кто отрицает, что Божий дух может говорить с людьми, такими, как ты и я или как эти ремесленники. Обо всех, кто узурпировал слово Господне своими речами, лишенными веры. Обо всех, кому нужен немой, а не говорящий Бог. Обо всех, кто провозглашает, что хочет нести народу пищу духовную, оставляя животы пустыми. Обо всех краснобаях, состоящих на службе у князей!
Облегчение, свалившийся с сердца груз. Вещи, о которых я постоянно думал, становятся очевидными.
Я доберусь до тебя, Пророк!
— А что думает Мюнцер о Виттенберге?
— Здесь ничего не делают, только болтают. Суть дела в том, что Лютер сейчас в руках у курфюрста. Народ готов, но где его пастор? Жиреет где-то в роскошном замке! Поверь мне, все, за что мы боремся, в опасности. Мы пришли сюда специально, чтобы встретить Лютера и разоблачить его, если осмелится вылезти из своей берлоги. А пока мы дразним Меланхтона. Для Мюнцера же они оба давно мертвы. Его слова предназначены лишь крестьянам, которые жаждут жизни.
Оставить мертвых — найти живых. Выбраться из этого болота!
— Где сейчас Мюнцер?
— В пути, где-то в Тюрингии, проповедует. — Моего взгляда достаточно, чтобы он все понял. — Разыскать его несложно. Где он прошел, остается след.
Поднимаюсь и плачу за его пиво.
— Спасибо. Твои слова были страшно нужны мне.
Перед тем как я ухожу, он смотрит мне в глаза и почти приказывает:
— Найди его… Найди Чеканщика.
Я спешу, едва ли не еду по грязи, мое дыхание повисает впереди в утреннем промозглом воздухе. В университетском дворе Целлариус болтает с какими-то приятелями. Хватаю его и тащу за угол, заставляя остальных замолчать от удивления.
— С Карлштадтом покончено.
Его голос почти не слышен, как и мой.
— Я уже говорил тебе. Они удлинили поводок Лютера. Старому доброму ректору пора в ссылку.
— Уже давно. Уж слишком он хорош. Его дни сочтены. — Даю ему время, чтобы он заметил решимость в моих глазах, и продолжаю: — Я решил, Целлариус. Я покидаю Виттенберг. Здесь больше нет никого, ради кого стоило бы остаться.
Паника моментально отражается у него на лице.
— Ты уверен, что поступаешь правильно?
— Нет, но уверен, что здесь действительно не стоит оставаться. Ты слышал, что несет этот мерзкий Лютер с тех пор, как вернулся?!
Он кивает, опустив глаза, а я продолжаю:
— Он говорит, что долг каждого христианина слепо повиноваться властям, не поднимая головы… Что никто не может сказать «нет»… Он отказался повиноваться папе, Целлариус, папе Римско-католической церкви! А теперь сам стал папой, и никто не смеет и слова сказать против него!
Под ударами моих слов он мрачнеет и падает духом.
— Мне нужно было уйти еще два месяца назад вместе со Стюбнером и всеми остальными. Я слишком долго ждал… Но я хотел услышать, что скажет Лютер, хотел собственными ушами услышать все, что услышал. Послушай меня, наша единственная надежда в том, чтобы выбраться отсюда. — Я показываю рукой в направлении равнины, лежащей за стенами. — Приходящий свыше и есть выше всех; а сущий от земли — земной и есть, и говорит, как сущий от земли… Помнишь?
— Да, слова Мюнцера…
— Я найду его, Целлариус. Говорят, он сейчас где-то в районе Халле.
Он молча улыбается мне: глаза его просветлели. Мы оба понимаем, мы хотим уйти вместе. А еще понимаем, что Мартин Борхаус, прозванный Целлариусом, не тот человек, чтобы ввязаться в этакое предприятие.
Он крепко жмет мою руку, почти обнимает.
— Тогда удачи, друг мой. И да пребудет с тобой Бог.
— Мы еще встретимся. В лучшем месте и в лучшее время.
Человек, приведший меня к Чеканщику, — просто гора: черная туча из волос и бороды, украшающая бычью голову, громадные руки шахтера, рабочего с рудника. Его зовут Элиас, он следует за Мюнцером из Цвиккау, никогда не оставляя его, словно громадная тень, всегда готовая защитить его. Взгляд, оценивающий стоящего перед ним: несколько кило постного мяса для дробильщика камня из Эрцгебирге.[8] Вшивый студент, с головой, забитой латынью, просит разрешения поговорить с Магистром Томасом, как он зовет его.
— Почему ты ищешь Магистра? — моментально спрашивает он у меня.
Я рассказываю ему, как голос Мюнцера обратил в камень Меланхтона и о встрече с пророком Стюбнером.
— Если брат Стюбнер — пророк, тогда я архиепископ Майнца! — восклицает он со смехом. — Голос Магистра, вот он-то и пронял тебя до селезенки!
Дом рабочего человека, ремесленника. Три удара в дверь, и она открывается. Молодая женщина с ребенком на груди, жена Элиаса, проводит меня в единственную комнату. В углу бреется мужчина, повернувшись к нам спиной и затянув народную песню — я уже когда-то слышал ее в корчме.
— Магистр, тут вот один пришел аж из Виттенберга поговорить с тобой.
Он поворачивается, с бритвой в руке:
— Хорошо. Кто-нибудь расскажет мне, что происходит в этой клоаке!
Без колебания:
— Больше ничего не произойдет. Карлштадта выслали.
Он кивает в подтверждение своих мыслей:
— А с кем, по его мнению, он имел дело? За братом Мартином стоит Фридрих. — Он в ярости стряхивает с бритвы пену. — Наш старый добрый Карлштадт… Задумал проводить реформы в доме у курфюрста! И с личного позволения брата архиепископа Майнца! В зверинце из сельских жителей и мелких докторишек, которые считают, что все люди зависят только от их чернильниц… У них нет перьев, способных написать реформы, которые мы ждем.
Кажется, он первый обращается ко мне:
— Лютер с Меланхтоном сослали и тебя тоже?
— Нет. Я сам ушел.
— А почему ты пришел сюда?
Великан Элиас подвигает мне скамейку. Я сажусь и начинаю притчу о Замечательном Карлштадте, о фарсе с похищением Лютера и о приходе «цвиккауских пророков».
Они слушают внимательно, понимая мое разочарование, крах иллюзий по поводу реформы Лютера, ненависть к епископам и князьям, зревшую годами. Слова выбраны верно и легко слетают с языка. Оба серьезно кивают, Мюнцер кладет бритву на полочку и начинает одеваться. Великан больше не смотрит на меня с презрительной насмешкой.
Затем наставник униженных хватает плащ: и вот он уже — в дверях.
— За день надо еще многое успеть! — Он смеется: — Продолжишь рассказ по дороге.
Пока я говорю, уже начинаю понимать: мы не расстанемся.
Все мышцы болят от работы. Холод, усиливающийся с каждым днем, заставляет неметь пальцы, по-прежнему вцепляющиеся в желтую истершуюся бумагу: почерк элегантный, читается без труда, несмотря на тусклый свет свечи и грязные пятна времени.
Герру Томасу Мюнцеру из Кведлинбурга, глубокоуважаемому ученому, пастору города Альштедта.
Благословение Господне всем и, прежде всего, несущему слово Божье униженным, поднявшему меч Гедеонов против святотатства, которое творится вокруг. Примите привет от брата, которому самому довелось слышать голос Учителя, но не было дозволено покинуть тюрьму из рукописей и пергаментов, в которой его заточила судьба.
Человек, прошедший по лабиринту этих коридоров в поисках истинного смысла Писания, знает, как мрачно и грустно бывает, когда его смысл утрачивается. Я окажусь в Альштедте, среди крестьян и горняков, и Вы своими ушами услышите о многочисленных интригах, творящихся под предлогом милосердия и любви к Господу, я уверен, Вы не замедлите написать мне, дабы побудить поднять хлыст на этих торговцев верой. Ибо я не сомневаюсь, Вы поймете мотивы, побудившие меня взять в руки перо.
Слова апостола подтвердят это: «Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь» (2 Фес. 2: 7). Святотатственный союз между безбожными правителями и фальшивыми пророками готовит свое воинство, приближение грандиозных событий побуждает избранных хранить крепость веры, защищать ее любыми средствами.
Гнусный человек, вероотступник, восседает сейчас в храме Божьем и распространяет оттуда ложные доктрины. Так, один из флорентийских Медичи, Джулио, устроился на римском троне, под именем Климент.[9] Как и большинство своих предшественников, он не прекращает надругательств над Христом, прикрываясь именем Его.
Рим копается в собственном пупке и не видит ничего творящегося у него под носом, он не слышит труб, возвещающих о его осаде. Погрязший во грехе, омрачившем его разум, он будет неспособным противостоять тому, кто придаст новый импульс движению и принесет свет Истинной Веры, поставив Церковь на путь реформ.
Поэтому возникает громадное затруднение, герр Томас: кто поднимет меч, который поразит безбожников?
Брат Мартин показал свое истинное лицо, лицо наемника князей, какую презренную роль он играет, хотя так долго это скрывал. Значит, не Лютеру суждено нести Евангелие простому человеку, не тому, кто вышвырнул Карлштадта и кто ежедневно получает дары от сильных мира сего. Цели немецких правителей очевидны. Не вера наполняет их сердца и руководит их помыслами, а жажда наживы. Они присвоили себе славу Всевышнего и преклонение перед ним, превратив их в жалкое идолопоклонничество.
Вот почему я должен попросить Вас твердо стоять на своем и никогда не падать духом. А что касается меня, я позабочусь о том, чтобы и в будущем с этого своего аванпоста передавать Вам все сведения, которые могут быть использованы во славу Божью.
Уверенный, что Господь всегда пребудет с Вами,
Складываю листок и задуваю свечу. Лежа в темноте с открытыми глазами, я вновь переживаю пожар в часовне в Маллербахе.
Мы в Альштедте уже год; Магистр Томас был призван туда городским советом. Каждое воскресенье его проповеди возвышали сердца всех и каждого, и в эти дни мы могли делать все, что заблагорассудится: главным образом, расплачивались с францисканцами Нойдорфа, грязными ростовщиками, душившими крестьян. Мы могли сполна воздать им за все те годы, когда они жирели за счет бедняков.
Вначале мы грабили, затем — две вязанки дров, немного смолы: и их церквушку уже пожирает пламя. Пока мы стояли и смотрели за происходящим, появились два приспешника Цейса, сборщика налогов, предупрежденного монахами. Они тут же ринулись к колодцу, с двумя ведрами у каждого: их хозяин только щелкнул пальцами, и они устремились прямо в адское пламя. Перед тем как вылилась хоть одна капля, мы вышли из тени, черные от копоти, с шестами в руках:
— На вашем месте мы побеспокоились бы о лесе… Здесь больше нечего делать.
Двое против десятерых. Они смотрят на нас. Потом — друг на друга. Бросают ведра и уходят.
Пламя исчезает — я поворачиваюсь в кровати. Из тьмы выплывает поросячье рыло Цейса. Сборщик налогов при дворе курфюрста. Эти пожары так подпалили ему зад, что он призвал народ со всей округи для розыска поджигателей. Молодчина Цейс! Город наводнен вооруженными чужаками? Ничто более надежно не восстановит против тебя его жителей. Достаточно только произнести имя Мюнцера, как со всех сторон сбегутся его ангелы-хранители: сотня горняков с лопатами и кирками, возникающие, как из недр земли, и готовые закопать тебя. Горожанки, желающие тебя кастрировать! Все валится у тебя из рук: как испуганный ребенок, ты цепляешься за материнские юбки и бежишь плакаться к курфюрсту. Представляю себе такую сцену: ты пресмыкаешься и пытаешься объяснить, почему перестал контролировать город, а Фридрих Мудрый выговаривает тебе.
ЦЕЙС. Ваше сиятельство благодаря своему уже вошедшему в поговорку предвидению, наверное, уже догадываетесь о причинах визита своего скромного слуги…
ФРИДРИХ. Догадываюсь, Цейс, догадываюсь. Но тут моего предвидения совершенно не требовалось. В последнее время граф Мансфельд только и делает, что жалуется мне на твою деревушку Альштедт. Кажется, новый проповедник доставляет вам серьезные проблемы. Впрочем, именно вы не доложили мне о его назначении в ваш приход, и это внушает мне надежду, что в будущем вы будете проявлять большую прозорливость.
ЦЕЙС. Вашему сиятельству известно, что ответственность лежит не на мне: магистрат решил не сообщать вам о назначении господина Томаса Мюнцера. Вы хорошо знаете, что с моей стороны…
ФРИДРИХ. Никаких оправданий, Цейс! Ты прекрасно понимаешь, что перед этим троном тебе не стоит пытаться переложить свою вину на других. По большому счету мне лично этот Мюнцер не доставляет никаких хлопот! Действительно, в Тюрингии очень многие слишком возомнили о себе. Вначале Лютер выливает свой гнев на Спалатина, который столь унизил проповедника, что никто не воздает ему причитающегося уважения, затем граф Мансфельд пишет мне, что ваш совет защищает подстрекателя, который открыто его оскорбляет. Ну и кто следующий?
ЦЕЙС. Ну, именно об этом я и пришел поговорить с вами. Но вам уже кое-что известно, хотя я полагал, что события в нашем городе не имеют для вас особого значения.
ФРИДРИХ. М-да? Мне передали, что была сожжена часовня в какой-то деревушке.
ЦЕЙС. Если точнее, речь шла о капелле Пресвятой Богоматери в Маллербахе на дороге между Альштедтом и Кверфуртом, во владении францисканцев из монастыря в Нойдорфе. Во время воскресной службы стащили колокол, а на следующий день ее подожгли. Я послал двух надежных людей погасить пламя, но там была охрана, и они потом рассказывали, что им пришлось идти защищать лес от пожара, так как капеллу было уже не спасти.
ФРИДРИХ. Пока ничего нового. Святоши из Нойдорфа проявили необыкновенный педантизм, описывая ситуацию, когда просили о моем вмешательстве. Если память не изменяет мне, я, кажется, писал вам, требуя не допустить ухудшения положения, отыскать, на кого можно свалить вину, подержать его денек в тюрьме и заставить выплатить символическую сумму в качестве компенсации. Чтобы эти священники воспринимали меня как защитника веры, а не того, кто слишком симпатизирует распустившему хвост сборщику налогов!
ЦЕЙС. Но все в городе понимают, что поджигатели были сторонниками проповедника. Ваше сиятельство, только представьте, они создали лигу, «Союз избранных», как они ее называют, у них есть оружие. Будет сложно избежать открытого конфликта, не ударив в грязь лицом…
ФРИДРИХ. Значит, ответственность за это должна быть возложена на пресловутого Мюнцера?
ЦЕЙС: Конечно… и на его жену, эту Оттилию фон Гершен! Когда я искал виновного, эта ведьма постаралась настроить против меня все население.
ФРИДРИХ. Они уже натравливают на нас и своих женщин…
ЦЕЙС. Насколько мне известно, эта сумасшедшая одержима почище своего муженька. Ее просто боготворят и женщины и мужчины.
ФРИДРИХ. Продолжай, Цейс, ну и чем же все закончилось?
ЦЕЙС. Мне пришлось вызвать подкрепление, а жена проповедника принялась вопить, что чужаки пытаются захватить Альштедт и что я продался… Они хотели расправиться со мной!
ФРИДРИХ. И были абсолютно правы: ты сам подставил им собственный зад!
ЦЕЙС. Но что я мог поделать?! Францисканцы не давали мне покоя. В конце концов ко мне заявился целый отряд горняков из графства Мансфельд, человек пятьдесят, чтобы узнать, здоров ли Магистр Томас, все ли мирно и не нужна ли мне их помощь, и потребовали, чтобы подозреваемый в поджоге капеллы предстал перед ними… После этого визита я отказался от каких-либо насильственных действий. Я не хочу нести ответственности за разжигание волнений во владениях вашего сиятельства.
ФРИДРИХ. Замечательно, Цейс. А теперь я скажу тебе, что думаю об этих делах. Вы хотели пылкого проповедника, который наведет лоск на ваш провинциальный городишко. Но этим типом оказалось сложно манипулировать — он присвоил себе функции городского совета, вложил в руки простонародья несколько камней и навозные вилы, и вы с графом Мансфельдом обделались. А теперь приходите просить о помощи.
ЦЕЙС. Но, ваше сиятельство…
ФРИДРИХ. Молчать! Мне кажется, это вполне в вашем духе. Тем не менее такие вещи происходят в последнее время почти повсюду. Они начинаются с разграбления церквей и заканчиваются требованием создания муниципального совета для каждой занюханной деревушки. Крестьянские волнения начались по всей Германии, и нельзя оставлять на свободе горячие головы. Через пару недель к вам прибудет мой брат герцог Иоганн[11] с моим племянником Иоганном-Фридрихом. Подготовь им соответствующий прием, постарайся понять, что курфюрсту не нравится подобная агитация и что если народ уже настроен против францисканцев Нойдорфа, следует обращаться непосредственно к его представителям, через бургомистра или через своего проповедника. В любом случае, организуй им встречу с этим Томасом Мюнцером. Просто скажи ему, что мы, возможно, призовем его ко двору и что он должен подготовить проповедь, в которой выскажет свои идеи. В конце концов, он еще проходит проверку и должен получить наше высочайшее одобрение, чтобы стать пастором в вашей церкви.
ЦЕЙС. Ваше сиятельство всегда и всему находите лучшее решение.
ФРИДРИХ. Так-то оно так, только слишком часто оказывается, что у подданных, которые должны воплощать его, просто тупые головы.
Я улыбаюсь своим мыслям, тьма поглощает их очертания, возвращая ко мне Магистра Томаса на заре того великого летнего дня…
— Открой Библию, друг мой.
Голос неожиданно поднимает меня со стола, за которым я, должно быть, проработал всю ночь. Я почти сплю, губы склеились, язык не ворочается, я поворачиваюсь со стоном:
— Как?
Опухшие глаза человека, писавшего при слишком слабом свете, показывают на книгу на столе.
— Первое послание к коринфянам. Читай, прошу тебя.
— Нет, Магистр, вы должны хоть немного поспать, или у вас не будет сил говорить… Отложите ручку и ложитесь в кровать.
Он улыбается:
— У меня еще есть время… Прочитай мне вот этот отрывок.
Качаю головой, но открываю Библию и принимаюсь искать. Его способность обходиться без сна не перестает изумлять меня.
— «Но я писал вам не сообщаться с тем, кто, называясь братом, остается блудником, или лихоимцем, или идолослужителем, или злоречивым, или пьяницею, или хищником; с таким даже и не есть вместе. Ибо что мне судить и внешних? Не внутренних ли вы судите? Внешних же судит Бог. Итак, извергните развращенного из среды вас».
Пока я читаю, он молча кивает. Наверное, размышляет о словах, всплывших в памяти. Неожиданно он поднимает глаза, в которых, непонятно почему, нет сна:
— И как ты думаешь, что имел в виду апостол?
— Я, Магистр?
— Ну да. Как ты думаешь, что это значит?
Я лихорадочно перечитываю слова святого Павла, и мой ответ исходит от сердца:
— Что мы правильно поступили, когда сожгли храм идолопоклонников. Что францисканцы из Нойдорфа называют себя монахами, но проявляют корыстолюбие и побуждают народ обоготворять изображения и статуи.
— Ты сделал это в рвении своем. Но ты не забыл о том, что есть некто, кому Бог вручил меч, подходящий для этой цели? Кто служит Богу, чтобы воздать по заслугам всем, кто творит зло?
— Павел утверждает, что для этого нам и дана власть. Но она не для нас, без нас никто не покарает эту банду идолопоклонников и лихоимцев!
Он сияет:
— Именно так. Корыстолюбие избранных вынуждает вырвать меч из рук власть имущих, дабы сделать то, чего не делают они: защитить народ и христианскую веру. И разве Писание не учит нас, что правители, позволяющие святотатству процветать, не исполняют своих обязанностей и превращаются в пособников зла? Значит, по словам апостола, они должны быть извергнуты из нашей среды, как развращенные.
От столь необычных слов я содрогаюсь, как от удара кулаком, а он начал читать свою рукопись:
— «Христос и Павел убедили меня, и это полностью соответствует духу божественного закона, что нечестивых правителей надо убить, и в частности, священников и монахов, испохабивших ересью Святое Евангелие и, тем не менее, провозглашающих себя первыми среди христиан».
Такого просто не может быть, я с трудом сглатываю:
— Магистр, вы это… это собираетесь проповедовать сегодня в присутствии герцогов Саксонских?
Усмешка, веселый блеск в глазах, в которых словно и не было сна.
— Нет, друг мой, не только. Если не ошибаюсь, там будет еще канцлер Брюк, советник фон Грефендорф, наш обожаемый Цейс, бургомистр и весь городской совет Альштедта.
Я стою окаменев, а он, потягиваясь, произносит:
— Спасибо, ты помог мне отбросить все оставшиеся сомнения. Теперь, я думаю, мне стоит последовать твоему совету и немного поспать. Пожалуйста, разбуди меня, когда зазвонит колокол.
Сегодня пастор Фогель не говорил ни со мной, ни с братом Густавом. Его голос напоминал глухой далекий грохот. Я остался в одиночестве. Ни одному слову больше не убедить меня. И после жертвоприношения безоружных, и после того отчаянного вопля в пустоту. Он умел находить в Слове утешение — а я был одним из тех, кто верил в его силу.
Вечером в собственной комнате, посиневший от холода, я читаю письма. И чувствую, вот-вот должно произойти нечто непонятное, оно приближается с каждым днем: что-то борется за свое появление, но я вновь прячу его как можно глубже всеми своими силами. И с каждой ночью это сделать все труднее.
Глубокоуважаемому Магистру Томасу Мюнцеру, пастору и проповеднику города Альштедта.
Глубокоуважаемый наставник.
Да будет Святой Дух, вселяющий мудрость и отвагу, с Вами в этот час тревог и мучений.
Пишу Вам в спешке и в волнении, как человек, видящий бесшумно подкрадывающуюся опасность, неожиданно исходящую от того, на кого он возлагал свои надежды. Я уже имел возможность показать, как могут помочь Вам мои уши, приложенные к тем дверям, за которыми плетутся интриги. И все же не могу сказать, какие чувства преобладают во мне: радость оттого, что после многих месяцев, прошедших со времени моего первого послания, я смог оказаться в конечном итоге полезным Вам, или волнение и негодование на тех, кто затевает против Вас заговор.
Курфюрсту, который до сих пор занимал выжидательную позицию, не слишком понравился Ваш «Союз избранных». Точно так же как и проповедь, прочитанная в присутствии его брата. В особенности его беспокоит то, что в Вашем распоряжении имеется типография и что Ваши слова могут объединять очаги восстания, которые мало-помалу возникают и на его территории, и на соседних. Он не намерен открыто выступать против Вас: я думаю, он боится возможных последствий столь необдуманного поступка. Но он хочет удалить Вас из Альштедта, от Вашей типографии и из своей Саксонии. Некий Ганс Цейс был здесь на аудиенции несколько дней назад и неоднократно и долго беседовал с придворным советником, господином Спалатином. Они хотят изолировать Вас. Цейс сделает вид, что он на Вашей стороне, но, в соответствии со своим обещанием, настроит против Вас если не весь городской совет, то хотя бы бургомистра. Он утверждал, что уверен в успехе, и это не было пустым обещанием.
Спалатин, со своей стороны, напишет Вам письмо от имени курфюрста, приглашая Вас в Веймар, где Вам будет дана возможность подробно изложить Ваши тезисы в присутствии виднейших теологов. Не принимайте руки, которая старается казаться дающей! Не думайте, что сможете добиться успеха. Не рассчитывайте на поддержку Цейса и его окружения. Как только Вы окажетесь вдали от Ваших людей, они предадут Вас, клянясь и божась, что Ваше появление вызвало лишь смуту в их городе, что Ваши теории опасны, что у Вас полностью отсутствует покорность властям, которую проповедует Мартин Лютер.
Вы владеете великой силой: силой слова Божьего, которое достигает Его паству через Ваши уста. За этими стенами, вдали от крестьян и горняков, Вашу силу высосут из Вас, как из Самсона. Цейс станет Вашей Далилой — он уже сжимает ножницы в руках.[12] Повторяю: не покидайте Альштедт. Именно там они боятся Вас, боятся из-за Вашего печатного пресса и Ваших проповедей: они боятся реакции народа на любое насилие против Вас. Там они не осмелятся тронуть Вас. Не приезжайте в Веймар.
Да просветит и поддержит Вас Господь.
Это письмо конечно же пришло к Магистру слишком поздно, после его возвращения из Веймара, когда жребий был уже брошен. В те страшные дни у него, скорее всего, не было времени оценить его важность, во всяком случае, он никогда не упоминал о нем.
Нет сомнений, в этом послании заранее предвиделось все, что и должно было произойти. Человек, писавший эти строки, был вхож к самим князьям.
Лишь ясный ум Оттилии спасал нас в те дни. Мы могли окончательно пасть духом, но эта женщина утешала нас и буквально вытаскивала из болота безумного отчаяния. Оттилия… ты не появишься сейчас здесь, чтобы увести меня отсюда. Я не знаю, каким был твой конец: ты стала подстилкой для наемников или пищей для воронья. Но мое израненное сердце заставляет меня надеяться, что ты не дожила до пустоты леденящего одиночества, отпраздновавшего Рождество в тот год смерти.
Оттилия… Сильная, решительная, с прекрасно развитой грудью. Магистр, когда плоды брожения злаков или виноградного сока развязывают ему язык, заставляя касаться этих низменных частей тела, утверждает, что в этих больших и твердых молочных железах заключаются и тайна бытия, и сила созидания и что в эти исступленные дни именно из них он черпает воодушевление и откровение. И добавляет — с усмешкой, — что в последнее время все верующие, бедняги, знают об этом лишь из вторичных источников. Однако подобные заявления или похвальбы никогда не звучали в ее присутствии, так как помимо буйной плоти, неистовой силы духа и интуиции она обладала такой аурой, какой не было ни у князей, ни у епископов, ни у других законных правителей.
Блеск в глазах этой женщины нередко превосходил по своему воспламеняющему воздействию слова Магистра, которому удавалось зажечь целые площади. Мужская сила, какой бы великой, данной от самого Бога, она ни была в Томасе Мюнцере из Кведлинбурга, часто проявляется благодаря женщине и находит в ней свое упорядочение, словно в горном приюте, — женщина и направляет ее, и сопутствует ее истечению.
Сила Магистра иногда выливалась в приступах отчаяния, вспышках гнева, неожиданных проявлениях гордыни и страшной обиде несущего непомерный груз, который не в силах выдержать человеческие плечи. В таких случаях одна Оттилия могла справиться с этими выплесками, взывая к разуму и рассудку, которые возвращали ему твердость, необходимую, чтобы проникать в сердца простых людей всей Германии.
Жаркая ночь накануне первого августовского полнолуния… Я доверяю тебе и женщине, сидящей напротив, свою надежду и убогие мысли о том, как всем нам выбраться из пресквернейшей ситуации, в последнее время становящейся все более опасной и душащей нас, как петля на горле. Пока мы напряженно всматриваемся в озабоченные, взволнованные и раскрасневшиеся лица, сидя за простым столом, где пастор Альштедта пишет свои проповеди, Магистр, ослепнув от ярости, бродит по улицам и переулкам этого местечка с полным вооружением и в доспехах, призывая верующих последовать за ним, как волк, который в такие ночи обращает на луну свой одинокий вой в поисках братьев по крови. Во время подобных походов за его безопасность отвечает неутомимый Элиас, следующий за ним во тьме в нескольких шагах позади, готовый броситься на любого, кто осмелится угрожать ему.
В бурлящих событиях трудно разобраться. Бесспорно лишь то, что сейчас в Альштедте затягивается петля, вот-вот захлопнется капкан, готовый поглотить наши жизни и жизни восставших крестьян. Времени нет, Магистру нужно помочь.
— Змеи, правящие в этом городе, больше не смогут навредить нам. Мы уедем.
Голос тверд, полон уверенности, контрастирующей с юным лицом.
— Что? — Слова Оттилии внезапно срывают пелену с моих глаз: — Но… а Магистр?
— Он тоже поспешит отсюда, вот увидишь. Но давай поработаем головой, чтобы нас не раздавили, как тараканов.
Осиное гнездо сомнений гудит не переставая. Я поворачиваюсь к окну. В тишине пытаюсь прислушаться к отдаленным крикам Магистра. Не знаю, действительно я слышу их или мне только кажется, что я что-то понимаю. Он кричит, что Давид уже здесь, среди нас, с пращой в руках. Слова из его последней проповеди в «Союзе избранных», когда люди едва не оглядывались в поисках юного короля Давида с камнем в праще. Они не казались простым риторическим приемом — речь Магистра действительно создала этот образ. Если бы мы воздавали тебе должное, Господь, наши губы горели бы от восхищения твоим Словом. Но это пламя гасит страх.
— Мне кажется, у Магистра уже есть какая-то идея по этому поводу. — В моем голосе звучит надежда.
Она улыбается:
— Идеи… Ты видел, с какими глазами он выходил отсюда?! Конечно же тысячи идей и тысячи знакомых: от Северного моря до Черного Леса. Но решать нам…
— Почему бы не подождать еще немного? Так ли нужно уезжать?
Без малейшего колебания, растянутыми в узкую полоску губами:
— Да, брат, после Веймара, да.
— Для этого потребовалось всего дня три… три дня без Магистра, чтобы потерять все…
— Это был лишь последний удар. События с самого начала пошли не по тому руслу.
— Этого же не было, пока Магистр оставался с нами. Море отчаявшихся затопило эти болота, помнишь? Изгнанные своими господами, они нахлынули сюда изо всех окрестных городов. Эта волна едва не смела герцога Иоганна!
Пока я возвращаюсь на свое место, мне кажется, что она прислушалась к моим словам. Затем она поднимает со стола руку, полную оставшихся от обеда крошек.
— Видишь? — спрашивает она, собрав их в ладони и сжав в кулаке. — Вот что они сделали. — Она разжимает руку и дует на ладонь. — А теперь им остается — только смести нас.
Слова с трудом выходят из моего пересохшего горла.
— Но бесспорно одно, Оттилия. Они боятся Магистра Томаса, как дикие звери — огня. Им надо удалить его из города, чтобы перейти к открытым угрозам и избиениям. Никто не осмелится выслать нашего Вихарта и закрыть его типографию, если Магистр останется.
— Да уж, во всяком случае, сегодня вечером они не попытаются схватить его. Без сомнения, никто и не говорит, что мы должны бежать в Индию. Надо просто подумать, где мы сможем продолжить то, что начали здесь.
Я качаю головой:
— Как я могу помочь? Я точно знаю, в Баварии крестьяне пытаются отстоять свои права. Но не имею ни малейшего понятия, нужны ли мы им там.
— Правильно. Юг всегда развивался самостоятельно. — Она изучает мрак за окном. — Томас никогда не говорил с тобой о Мюльхаузене?
— Имперском городе?
— Вот именно. Год назад его жители заставили даже магистрат принять пятьдесят три статьи. Сейчас власть там — в руках представителей, избираемых населением города.
Гримаса.
— Мы по-прежнему будем иметь дело с городским советом, враждебным папистам из чисто эгоистических соображений? Лучше поискать себе союзников в полях и на фермах. Это и есть самые униженные люди на земле.
Она кивает, пристально глядя мне в глаза. Над этими словами она раздумывает очень долго.
— Да. Но, если в твоих руках город, несложно руководить крестьянством. Ведь именно так было с горняками из графства Мансфельда, помнишь? Напротив, если начать дело с деревни, придется иметь дело со стенами и с пушками.
Допиваю последний глоток пивной пены.
— …А если обосноваться в городе, пушки будут уже на твоей стороне.
— Да, а что нужнее в борьбе против князей, чем пушки?!
— Хм. Всеми этими горожанами очень легко манипулировать. Магистр говорил мне, что даже в Мюльхаузене один из руководителей восстания имел подозрительные контакты с герцогом Иоганном.
Я снова наполняю свою кружку и продолжаю, отпив первый глоток:
— Ты говоришь о Генрихе Пфайффере, насколько я понимаю. Да… Нам рассказывали о его отношениях с герцогом. Говорят, что Иоганн Саксонский имеет виды на этот город и воцарившийся там беспорядок только ему на руку: он послужит ему, чтобы представить себя миротворцем и захватить власть.
Развожу руками, делая логический вывод:
— Значит, ты думаешь, нам стоит вмешаться, использовать беспорядок на пользу своему делу и заставить этого Пфайффера работать на нас.
— Ведь это ты сказал, что этими людьми легко манипулировать.
Мы смеемся. Только пыл нашего воодушевления нарушает ночную сырость. Оттилия поднимает белокурую прядь со лба и заправляет за ухо. В этот момент она выглядит совсем девочкой.
— Мы не решили только одну весьма важную проблему: как нам выбраться отсюда.
— Это будет несложно: думаю, Цейсу меньше всего надо удерживать нас здесь и портить отношения с горняками, заточив в тюрьму их проповедника. Поверь мне, власти просто мечтают от нас избавиться.
— Никогда заранее не знаешь… Ему может не понравиться сегодняшняя провокация: он использует ее как предлог или решит унизить Томаса Мюнцера, чтобы обезопасить себя. Лучше не рисковать.
Закушенная в раздумье нижняя губа.
— В таком случае мы уедем ночью.
Корова Фогеля умерла от лихорадки. Я стоял и смотрел, как она подыхает: дыхание постоянно замедляется, сдавленный хрип, остекленевшие глаза наполняются безразличием к миру, к жизни.
Говорят, Магистр перед вынесением приговора написал письмо жителям Мюльхаузена. Говорят, он предложил им сложить оружие, потому что все потеряно.
Вспоминая об этом человеке, я пытаюсь объяснить почему. Почему Господь оставил своих избранных и позволил им потерять все.
Я вижу тебя, Магистр, лежащим во мраке клетки, со следами пыток на теле, в ожидании палача, который положит конец твоим мучениям. Но должно быть, рана в сердце заставила тебя написать последнее послание. Не их пытки… они никогда не смогли бы… или это потому, что все мы слишком высокого мнения о самих себе?! А может быть, мы настолько потеряли стыд, что возмутили Господа?! Потому что вообразили себя толкователями воли Его? Возможно, потому что мы убивали, потому что гнев униженных не вызвал жалости безбожников? Вы ли написали это, Магистр? Неужели вы так думали в те последние мгновения, когда безбожное воинство князей уже выступало, чтобы начать осаду героического Мюльхаузена?
Причина… Никакой причины, даже непостижимого Промысла Господа нашего Бога недостаточно, чтобы лишать нас надежды. Потому что все это — лишь крик отчаяния, исходящий из мрачных глубин клетки. Это лишь мучительное отчаяние поражения, приковывающее меня к этой кровати.
Увиденное показалось мне настолько четким, словно было вырезано на гравюре одного из великих художников наших краев, не всегда отличающихся дурных вкусом, но иногда, безусловно, утонченных и обладающих определенными способностями. Это было подобно взрыву на крохотном клочке пространства, зажатом между этими стенами. Дома и шпили церквей возносятся к небу, вырастая один из другого, словно колонии грибов на стволе дерева.
Без сомнения, только так я могу описать свои впечатления от приезда в Мюльхаузен: четверка лошадей, подгоняемая нашими дурацкими шутками, выкрикиваемыми по дороге в паре миль от стен имперского города, громоподобный смех Элиаса и ворчание Оттилии по поводу ветра. Затем гордый шаг, почти маршевый, поблизости от гигантского портала, чтобы придать себе достоинство особы, никем не оцененной, но от этого не менее важной, с гордым видом входящей прямо туда раскаленным утром августовского дня.
Уже можно мельком рассмотреть центр, кишащий отборными представителями рода людского, словно сераль, куда по прихоти владельца отбирают одну за другой по одной особи каждого вида, типа, красоты или уродства, из всех рас, какие только встречаются среди людей. И животные, и повозки, и гвалт, и беспорядочные крики, и эхо богохульства и площадной ругани. Вонь от хмеля и жизнерадостный шум Штайвега, на котором заключаются бесчестные сделки и пьют пиво. Пиво, обогатившее торговцев Мюльхаузена больше, чем любого другого немецкого города.
Слово Божье звучит на каждом углу; черный флаг тевтонских рыцарей реет над роскошными домами; продажность монахов вызывает ругань на улицах, подтверждая закон жизни: там, где пахнет деньгами, — всегда море священников. В лабиринте сухих и пыльных, после длительной засухи, переулков протянулись стены из жилых домов и магазинов, гостиниц и мастерских. Эти стены почти полностью замазаны надписями и вензелями, символами всевозможных видов, многие из которых прославляют германского Геркулеса — Лютера. ЛЮТЕР — кричала каждая стена на нашем пути, когда мы в первый раз ехали к церкви Святого Иоганна; он встречал нас и сопровождал своим презрением, на что мы вежливо платили ему взаимностью.
Очень отчетливо и ярко я вспоминаю вонь пота и скота с рынка на громадной площади, на которой потом произошли многие события, заставившие нас трепетать от волнения, а наши сердца биться сильнее, в то время как взывающий к возмездию молот Господний готовился упасть на головы тех, кто узурпировал слово Его. В воздухе переулков явно ощущавшееся напряжение, острый запах несправедливости, требующей отмщения, волнение, бурлящее под башнями собора Богородицы и на громадном рынке. Словно в ожидании искры.
Огромный Элиас бороздит толпу, как таран:
— Я уже был в этой дерьмовой дыре оборванцев и имперских послов!
Я тащусь за ним, стараясь не сбиться с пути, отвлеченный криками лавочных зазывал и недвусмысленными предложениями дам, знающих о наемных солдатах герцога Иоганна больше, чем собственные капитаны. Трудно не ответить на них после долгих изнурительных недель, наполненных похотливыми снами, чтобы расслабиться и получить удовольствие. Лишь язвительная улыбка Оттилии вынуждает меня отвергать их, а мое лицо — пылать адским пламенем.
— Добро пожаловать в пороховой погреб!
Я по-прежнему отчетливо помню его первую улыбку и первую фразу, которой он нас встретил. Генрих Пфайффер в церкви Святого Иоганна у Фельхтских ворот — постоянном месте встреч жителей прихода Святого Николая. Этот сомнительный проповедник, сын доярки, бывший повар, бывший духовник, бывший друг герцога Саксонского, — очень изворотливый сторонник униженных. Связи с герцогом были нужны ему, чтобы избрать пятьдесят шесть членов городского совета. Его проповеди побуждали к грабежу церковного добра и к уничтожению изображений святых. Без поддержки герцога ему никогда не удалось бы так долго продержаться в городе. Мы восхищались его умом и изворотливостью: нетрудно понять, что вдвоем с Магистром они были способны на великие дела.
И действительно, они сразу же с головой погрузились в дискуссию о том, как сделать проповеди более зажигательными и для горожан и для нищих, и для крестьян и для благородных, которым «уже давно бы пора положить конец, утопив их жирные свинячьи рыла в блюдах с горячим дерьмом».
Сейчас, из моего потаенного угла, Мюльхаузен кажется городом мечты, призраком, который посещает вас по ночам и рассказывает вам свою историю, но так, словно вы видели ее лишь написанной кистью и тушью, как, я вспоминаю, это сделал наш великий живописец герр Альбрехт Дюрер.
Статья первая… Мы смиренно просим, чтобы, отныне и во веки веков, община имела право выбирать и непосредственно назначать своего пастора…
Статья вторая… Наша воля такова, чтобы отныне и во веки веков десятина зерна рассчитывалась членами церковного совета, избранного общиной, и передавалась священнику для поддержания существования его самого и его семьи. Оставшееся должно быть разделено между местными бедными в соответствии с их нуждами…
Статья третья… До сего времени существовал обычай считать нас личной собственностью господина, что достаточно прискорбно, если вспомнить, что драгоценная кровь Христова стала жертвой и искуплением для всех нас, без исключения… Таким образом, мы не сомневаемся, что мы, истинные христиане, должны освободиться от рабства…
Вскоре после вечерни новости смешались с запахом пива, которым принялись наполнять кружки. Схватили какого-то пьяного за оскорбления бургомистра.
Короче, ни о чем другом и не говорили. Кто он был такой? Что он конкретно сказал? Где это именно случилось? Удалось узнать, что его заперли в подвале ратуши. Многие вскакивали со своих мест, возбужденно стучали кулаками по столу, спеша уведомить об этом всех и каждого. На этот раз они за это заплатят, ублюдки!
Высовываю нос из корчмы. Половина предместья Святого Николая вывалила на улицы — крики усиливаются, раскрываются все новые и новые рты. Самые возбужденные по-прежнему сжимают в руках кружки или гребни чесальных машин, словно удивительная новость разбудила их посреди ночи, заставила нервно прошагать по булыжной мостовой, ведущей к Фельхтским воротам и церкви Святого Иоганна. Они ищут Магистра. И он снисходит до них, окруженный бешеным напором голосов людей, одновременно стремящихся доказать ему, что необходимо сделать. Немного выше нас целая группа замедляет шаг и начинает естественным образом разрастаться вокруг постоялого двора «Медведь», где перед прачечной улица расширяется.
За месяц, проведенный здесь, я неоднократно имел возможность убедиться, что призрак всеобщего волнения — еще один житель этого города. И все же я не понимаю, почему все так реагируют на самый обычный арест. Ведь неизвестно даже, кого схватили. Из разрастающегося шума удается выяснить лишь одно: незадачливого сквернослова заперли в подвал ратуши, хотя должны были посадить в башню того же здания.
— Что это за история с башнями и подвалами? — спрашиваю у старика, наблюдающего за сценой рядом со мной.
— Восьмая статья нашего муниципального статута: заключенных нельзя содержать в подвалах, только в башнях. Видел бы ты, как загажены эти подвалы, сразу бы понял — это не проблема кодексов!
Смотрю поверх голов: Магистр Томас уже стоит на тумбе. Он что-то кричит по поводу злоупотреблений властей и их издевательств над народом. Люди под ним постоянно двигаются туда-сюда, разбегаясь, чтобы созвать остальных и вооружиться собственными орудиями труда и камнями. Посреди толпы возвышается Элиас, направляющийся ко мне. Заметив меня, он кричит, перекрывая весь остальной шум:
— Иди найди Пфайффера! Скажи ему: мы скоро будем под окнами ратуши, и пусть он приведет как можно больше народа.
Бегом — к крепостной стене. Караульный узнает меня: без проблем — ясно, они не ждут подобной реакции. По-прежнему бегом — и я уже на Киланшгассе. Шум в конце улицы, напротив церкви, свидетельствует: Пфайффер не терял времени.
Сворачиваю за угол и оказываюсь прямо перед ним, он тоже возвышается на импровизированной кафедре. Прервав свою речь, он указывает на меня и вопит:
— Вот… вот посланец из предместья Святого Николая! Не сомневаюсь, он пришел сообщить нам, что Томаса Мюнцера и его прихожан тоже потрясло решение этой свиньи, бургомистра… Не так ли, брат?
Головы слушателей поворачиваются ко мне, как подсолнечники на поле.
— Конечно, брат Пфайффер. Прихожане предместья Святого Николая уже движутся от Фельхтских ворот к ратуше.
Пока я приближаюсь к небольшой толпе, Пфайффер спрыгивает со своей тумбы и бежит мне навстречу. Он обнимает меня за плечи и шепчет:
— Скажи мне, брат, сколько вас там?
Я преувеличиваю:
— Можете рассчитывать человек на двести.
Его рука больно вцепляется мне в ключицу.
— Хорошо, на этот раз мы им зададим. — Уже громче: — Они еще пожалеют об этом оскорблении, даю слово. К ратуше, братья, к ратуше!
Это уже боевой клич.
Не знаю, откуда появились большие навозные вилы, факелы и шесты. Просто в какой-то момент они возникли над лесом голов, гораздо более страшные, чем алебарды стражников, перекрывших подходы к дворцу. Один из них поднимается по лестнице за инструкциями. Он возвращается в сопровождении по крайней мере пятнадцати точно таких же головорезов.
Между первыми рядами вспыхивает бурная дискуссия. Распространяется новость, что причиной волнений стало оскорбление Вилли Прыщом бургомистра Родеманна: «Поцелуй меня в зад!» — сопровождающееся демонстрацией соответствующего места. Многие восприняли это как приглашение к действию, и десятки задниц обратились к ратушной стене.
Неожиданно впереди раздается рев. Проталкиваюсь, чтобы лучше все рассмотреть уже предвкушая сцену окончательного унижения бургомистра Родеманна. Вместо этого вижу Элиаса, выжимающего вес — высоко поднимающего над головой крохотного мужичка средних лет, почти лысого, с багровым носом, сплошь покрытым гнойными прыщами. Он вопит от радости, протянутые руки принимают его и качают над головами:
— Это Вилли! Да здравствует Вилли! Раздери ваши задницы! Да здравствует Вилли! Вонючие крысы! Великий Вилли!
Толпа триумфально несет его через площадь, девица, сидящая на чьих-то плечах, оголяет свои сиськи, и Вилли бросается на них, как по волшебству спасшийся от смертной казни. В него кидают овощи и сладости, пачкающие его с головы до ног. Я со смехом кричу:
— Да здравствует король Вилли! Да здравствует народный герой Мюльхаузена!!!
Пьяный, словно услышав меня, разворачивается в мою сторону и творит в воздухе крестное знамение за миг до того, как прямо ему в лицо попадает вилок цветной капусты.
Помню, что в ночь коронации Вилли немногие в Мюльхаузене сомкнули веки. Конечно же не повезло Родеманну и Кройцбергу, двум бургомистрам, под чьими окнами развернулось им же и посвященное грандиозное состязание из оскорблений, богохульств и жестокой брани. Не до сна было и толпам бродяг, ожидающих возможности пограбить и заполнявших улицы до утра.
К сожалению, Морфей сморил в своих объятиях двух караульных, поставленных на задворках ратуши, поэтому бургомистрам не составило труда удрать в направлении Зальцы с городским флагом под мышкой.
Сразу после пробуждения — масса очередных новостей, новые волнения, новое собрание под окнами ратуши. Восемь делегатов от народа, выбранных еще до нашего прихода, пытаются убедить начальника стражи в том, какие тяжелые последствия может иметь поступок двух бургомистров, и в необходимости как можно быстрее смыть этот позор. Но тот отвечает, что никто не может приказывать ему, кроме законных представителей граждан города. И пока мы пытаемся навести порядок в собственных мыслях относительно нашего предместья Святого Николая, ему удается сплотить вокруг себя значительную часть населения, которую он настраивает против всех, кто может попытаться извлечь выгоду из тяжелого положения города, организовав в нем порядки по собственному усмотрению.
Это происходит незадолго до того, как стены домов расцвечиваются комментариями в духе: «ТОЛЬКО ТРУПЫ НЕ МЕНЯЮТСЯ». В то же время, устав ждать событий, которые можно использовать в собственных интересах, многие из признанных маэстро грабежа решают, не откладывая дела в долгий ящик, заняться работой, сея ужас внутри городских стен и среди защитников ратуши. Мы, со своей стороны, пытаемся как можно точнее оценить, наступило ли время использовать силу. В Зальцу отправлен посланник, чтобы выяснить у сторонников Магистра Томаса, есть ли у нас возможность для непосредственного вмешательства, чтобы заставить расплатиться обоих беглецов и создать ситуацию, благоприятную для восстания. Ответом становится самое сердечное пожелание — не совать нос в чужие дела.
Мюльхаузен готовился ко второй бессонной ночи. Группы горожан патрулировали город с факелами в руках, в то время как стражники толпились на подступах к Фельхтским воротам и к ратуше. Тщетная предосторожность: мы, со своей стороны, могли без труда прорвать эти пикеты, но, если бы мы оказались внутри, город превратился бы в ловушку, кипящее масло могло политься из каждого окна, из-за каждой двери могла грозить смерть. Более того, не стоило забывать: у них в распоряжении имелась по крайней мере сотня аркебуз, а у нас их насчитывалось от силы пятьдесят.
Так что мы выжидали. Сумеречное сияние заката, вместе с легким ореолом тайны, легло на воинство Божье, обучающееся бросать камни и дубины, опрокидывать противника в атаке, спать на булыжниках, есть ржаной хлеб с гусиным жиром, слушая одним ухом проповедь Магистра, а вторым — рассказ об амурных похождениях соседа.
На следующий день, через несколько часов после рассвета, Оттилия с Магистром, видя, что отдаленность битвы обессиливает все больше людей и многие хотят вернуться к своим делам, решили искать поддержку в Библии. «Когда Бог защитил свой народ, обрушились стены города от звуков труб. Вспомните конец Иерихона. И нам, своим избранным, Господь Бог дарует столь же легкую победу. Но нужно иметь веру и знать, что Бог не бросит свое воинство».
Магистр Томас мог быть весьма убедительным, и эту речь где-то около пятидесяти наших собратьев восприняли буквально. Вооружившись семью внушительными охотничьими рогами с металлическими мундштуками, они промаршировали по дороге, тянущейся вдоль бастионов, распевая и трубя во всю мощь, насколько позволяли их легкие. Это зрелище, по крайней мере, подняло боевой дух и, без сомнения, потрясло немало богатых пивоваров, забаррикадировавшихся на ратушной площади.
Но воинству Христову так и не удалось сделать семь кругов вдоль крепостных стен. Они как раз завершали пятый, вопя во всю глотку «Лакеи-дерьмолизы!» на стражников, выстроившихся в шеренгу под аркой Фельхтских ворот, когда в отдалении свершилось то, что должно было окончательно разрядить напряжение тех дней. Колоссальная толпа людей с лесом шестов, растущим у них над головами, быстро продвигалась к городу. Если бы это было подкрепление, спешившее из Зальцы, Мюльхаузен оказался бы у нас в руках еще до вечера. Но брат Леонард, которого мы послали навстречу, вернулся с известием, что это жители соседних деревень, спешащие на помощь городскому совету. Вскоре эта новость достигла защитников стен, и мы оказались между двух огней: с одной стороны крестьяне, уже поднимающиеся по мосту в город, с другой — горожане, явно наслаждавшиеся этой сценой, которую наблюдали из-за спины первого ряда стражников. В общем, чересчур…
Вот что происходит, когда забываешь о крестьянах, стремясь захватить лишь городские пушки! Магистрат обещает им снизить пошлину на ввозимые в город товары, и в мгновение ока они становятся твоими противниками. Когда-нибудь, в точно такой же день, когда крестьяне будут на нашей стороне… В противном случае войско униженных моментально растает, как масло в печи, не доводя дело до кровопролития. Крестьяне пожимают руки горожанам, разбивают вдребезги наши охотничьи рога и в обеденный час отправляются по домам.
Таким образом, резолюция магистрата избрать двух новых бургомистров выглядит настоящим издевательством — простейший способ избавиться от двух идиотов и усилить в городе собственную власть.
На следующее утро ратушную площадь вновь заполнила громадная толпа жаждущих узнать имена новых бургомистров. Один из избранных, лучший пивовар города, немедленно начинает празднование, одарив горожан двумя громадными бочками. Затем слово берет второй, владелец текстильной лавки. Он говорит, что лишь благодаря необыкновенной прозорливости магистрата положение, грозившее серьезными беспорядками, разрядилось, что Родеманн и Кройцберг полностью расплатились за свое преступление и никогда не вернутся в город. Тем не менее не они одни действовали вопреки интересам граждан; господин Томас Мюнцер, чего вполне можно было ожидать от чужака, сделал все возможное, чтобы создать в городе хаос, а Генрих Пфайффер слепо следовал за ним, помогая осуществлению его подстрекательских планов. Для сохранения правопорядка Мюльхаузен не нуждается в подобных людях. Таким образом, Томасу Мюнцеру и Генриху предлагается в течение двух дней покинуть город. Задержавшись дольше указанного срока, они будут заточены в башню ратуши.
Мне до сих пор непонятно, какой могучий алхимик мог сотворить подобное волшебство всего за одну ночь и какой парализующий эликсир хлынул на брусчатку площади. Без сомнения, приход крестьян был серьезным ударом, как и осознание того, что нас окружили. Но тем не менее должны быть какие-то другие причины, чтобы объяснить, почему так быстро и тихо была сметена громадная масса людей, настолько сильная, что могла запросто уничтожить нас, а мы не успели бы и глазом моргнуть. Это Магистр Томас, должно быть, почувствовал раньше меня, потому что в то утро он задержался в церкви Святого Иоганна, а когда я пришел к нему, он уже собирал свои вещи.
За стенами Мюльхаузена мы поняли, что совершили серьезную ошибку. Ошибку, которую нельзя повторять. Когда город остался позади, Оттилия шепотом призналась мне, что усвоила этот урок:
— Ты был прав. Без крестьян мы — ничто.
Статья четвертая… Поэтому мы выдвигаем следующее требование: если кто-то владеет ручьем и может документально, со свидетелями, подтвердить право собственности на него, мы не будем отнимать его силой, но достигнем с ним братского согласия. Если же он не сможет сделать этого, по справедливости, следует возвратить его общине.
Статья пятая… Община имеет право позволить каждому заготавливать и нести домой бесплатно древесину, необходимую для очага, а также нужную ему для строительства…
Статья шестая. Мы непомерно отягощены повинностями, которые должны нести перед господином и которые постоянно увеличиваются… Мы, по справедливости, требуем не увеличивать наши повинности, а позволить нам… нести все наши повинности лишь в соответствии со словом Божьим.
Мы въезжаем в Нюрнберг через северные ворота. Справа внушительные башни имперской крепости напоминают нам о том, что мы и без того уже знаем: этот город один из самых больших, самых красивых и самых богатых во всей Европе. Перед нами упирается в небо стройный силуэт колокольни Святого Шебальда, с обеих сторон улицы художники и скульпторы и не думают прерывать работу в своих мастерских. Оттилия клянется, что дом великого Альбрехта Дюрера находится всего в нескольких шагах отсюда. Жилище Йоханнеса Денка, который должен был встретить нас этим утром, напротив, с другой стороны Кеннингштрассе, в южном углу ромба, обрамляющего сердце города.
Проходим рыночную площадь, отравленную запахами ладана, духов и специй из Индии, с разноцветными китайскими шелками, колышущимися на солнце. Семь курфюрстов кланяются императору прямо у нас над головами, на часах церкви Пресвятой Богородицы.
Как только мы входим в город, Ганс Гут, книготорговец, тащится вместе с Магистром за нами следом, намеренно замедляя шаг. Причина: он утверждает, что в Нюрнберге, в какие бы ворота ты ни вошел, толпа, в которую ты вольешься, раньше или позже, непостижимым образом, приведет тебя на площадь Святого Лаврентия. Таким образом, чтобы не повлиять на результаты эксперимента, он держится на расстоянии, так как эти улицы ему хорошо знакомы. Вопреки данной предосторожности, демонстрация оказывается фарсом чистой воды: башни Святого Лаврентия показываются во всем своем величии именно в тот момент, когда мы пересекаем мост на реке, делящей город на две части.
В типографии — постоянный безумный поток народа. День до отказа заполнен важнейшими встречами: непрерывная круговерть обсуждений, разговоров, планов, предвещающих новые землетрясения и перевороты уже в ближайшие недели. Крестьяне неистовствуют: не проходит и дня без известий о грабежах, восстаниях, банальных драках, перерастающих в бунты в одной земле за другой. Сеть контактов, обширная и разветвленная, поддерживавшаяся Магистром с завидным постоянством все предыдущие годы, никогда не переставала расширяться, снабжая нас последними известиями. Вдобавок есть еще и типография — а это важнее всего. Изумительная техника со скоростью пожара в засушливое лето поставляет нам множество идей, как быстрее и дальше передавать послания и воззвания, чтобы объединять все новые и новые братства, появляющиеся во всех уголках страны как грибы после дождя.
Двое подмастерьев неистовствуют за работой в большой типографии герра Герготта в Нюрнберге. Их руки ловко превращают простые чернильные отметки на бумаге в свинцовые шрифты, размножающие слова. Беглый взгляд — и проворные пальцы уже набирают рукописи Магистра — разящие ядра, которые разлетятся во всех направлениях. По своей поражающей мощи они превосходят пушечные. Пресс в углу, кажется, дремлет в ожидании, когда будет поставлена последняя точка.
Убедить их оказалось несложно. Герготт на неделю уехал из города, а Гут, Пфайффер, Денк и Магистр Томас одновременно убедят кого угодно: ураган болтовни, веры и страсти этих людей заставил бы и мертвого встать и вернуться к работе.
Глуповато улыбаясь, я в то же время внимательно прислушиваюсь к диалогу, разворачивающемуся за столом в глубине типографии. Они с головой погрязли в дискуссии. Ганс Гут родом из здешних мест, он живет в Бибре, всего в нескольких милях отсюда, и уже несколько лет является непревзойденным распространителем печатной продукции. Он печатал первые части переведенного Лютером Евангелия, что принесло ему и доверие, и авторитет, и кредиты, которые он, однако, не положил в княжеские банки. Заваленный работой по горло, он пытается открыть собственную типографию в Бибре — важнейшая инициатива, которую, возможно, удастся осуществить в течение ближайших недель. Во всяком случае, он знаком со всеми последними техническими достижениями в печати, и его мнение никто не подвергает сомнению.
Йоханнес Денк, на вид примерно моих лет, изворотливый, как хорек, тоже уроженец здешних мест, прекрасно знакомый местным властям, но все же провел много времени в путешествиях по странам и весям вплоть до берегов Северного моря. Заводила и умелый агитатор — такого лучше иметь в друзьях, чтобы его свободолюбивый дух не обернулся против вас. Его блестящий ум ярко проявляется и в отношении Писания: город до сих пор бурлит после его проповеди, где он перечислил сорок парадоксов, встречающихся в Евангелии. Он утверждает, что для верующего «нет другого проводника» в чтении Библии, кроме «глубочайшего проникновения в мир гласа Божьего, проистекающего от Святого Духа». Магистр высоко ценит остроту его ума, изворотливость и уйму новостей, которые он приносит из своих скитаний. В рукописях, сочиненных им в Мюльхаузене, которые мы принесли с собой оттуда, он пишет и об этом.
— Эта глыба вялого мяса, что засела в Виттенберге, хочет держать Писание в удалении от глаз крестьян. Он боится, как бы его не сбросили с трона, на который он взгромоздил свой зад! Крестьяне должны низко склонять головы над плугами, а он сделается новым папой! Подобное бесчинство больше не может продолжаться — пришло время разоблачить его! Слово Господне должно стать доступным всем и каждому, и в первую очередь униженные должны усваивать его непосредственно и переосмысливать в собственном сознании без искажений, которым оно подвергается в слюнявых ртах переписчиков. — Это говорит Магистр.
Денк кивает и встревает в разговор:
— Все это правда, без сомнений. Но необходимо брать в расчет и многое другое. Крестьяне — это далеко не всё. Есть еще и города — вы убедились в этом в Мюльхаузене. Я уже рассказывал тебе, что много месяцев проторчал в том порту на Северном море, Антверпене. Торговцы там влиятельны и богаты, морские перевозки развиваются с каждым часом, и все в городе бурлит от душевного беспокойства. Есть там один брат, кровельщик, многим он кажется грубым и неотесанным, но он проповедует и побуждает свободных духом к мятежу против безбожников. Посмотри, кого ему удалось повести за собой: торговцев мехами, судовладельцев, ювелиров с их благородными семьями, вместе с пивоварами, плотниками и бродягами. Это же деньги, в конце концов, а с деньгами можно сделать все. Граждане нашего города — ханжи и лицемеры — и готовы продаваться, получая мелкие выгоды, за счет подавления крестьянства и сохранения князей. Именно им стоит хорошенько наподдать под зад!
— Если нам удастся завладеть их лавками, отпадет необходимость в деньгах для того, чтобы печатать наши рукописи! — смеется Гут.
— Уж лучше помолчи: сколько месяцев ты носишься с планами насчет своей типографии, а на деле мы вынуждены крутиться как бобики! — подначивает его Пфайффер.
— Нет, нет, на этот раз у нас получится! Она будет готова меньше чем через месяц. Меня заверили, что пресс уже в пути, и, если бы не беспорядки в работе почты, все было бы готово не одну неделю назад.
Денк заезжает локтем ему в бок:
— Эй, а тебя, господин Львиное Сердце, уже пугают беспорядки…
Мы лопаемся от смеха.
Все это время подмастерья Герготта не поднимают головы от наборного стола — и еще долго не поднимут. Какое-то время я пялюсь на корзину, наполненную бумажными полосками всевозможных размеров. Указываю на них Гуту:
— Для чего они нужны?
— Ни для чего. Это отходы: этот пресс печатает четыре страницы на одном большом листе. Когда их вырезают, всегда остается уйма бумаги.
— А можно уменьшить расстояние между строками, увеличив эти поля?
— Да, но зачем? Тебе что, мало напрасно потраченной бумаги?
— Возможно, это глупость, но я подумал, что, помимо рукописей Магистра, с каждого хода пресса мы могли бы получать дополнительные напечатанные листы, где мы коротко, но ясно будем формулировать и наше послание, чтобы, отправляясь путешествовать по окрестностям, бесплатно распространять его. Таким образом мы сможем объединить все существующие здесь братства, сможем связаться с каждым из них, не знаю, это просто глупая мысль…
Молчание. Пфайффер хлопает кулаком по столу:
— Мы сможем печатать их сотнями! Тысячами!
Глаза Магистра загораются, будто он готовится к одной из своих проповедей, его улыбка воспламеняет меня.
— Ты взрослеешь, парень; тебе надо только энергичнее отстаивать свои идеи.
Гут выуживает из корзины полоску бумаги, берет перо и чернильницу и принимается за расчеты. Про себя он бормочет:
— Это может сработать, может сработать…
Едва не подпрыгнув со своего места, он оборачивается и кричит печатникам:
— Вы, двое, остановитесь! Бросьте все это!
Чиню курятник в преддверии зимы — прибиваю доски, чтобы безрассудные твари не слишком страдали от холода. Вечером вновь погружаюсь в воспоминания.
Вспоминаю, как пришло время фена, ветра, который дует сейчас совсем в другом мире.
Фен — горячий ветер, насыщенный влагой и испарениями, который дует с юга, просачивается сквозь цепи и хребты Альп и разливается по полям и долинам, принося с собой настроение мрачного безумия и неистовые страсти. Этим он и знаменит. Он одолевал нас и той зимой, наполненной лихорадочным горячечным бредом, окутывал наши тела, наполняя их непонятной дрожью, прежде чем закружить в смертельной пляске, выгравировавшей все имена на моей живой плоти. Имена мест и людей. Имена мертвых… Я вначале прочел их в Писании, и они сорвались со страниц, собранных в тома, нерасторжимо сливаясь с радостью в глазах сестер, вбирая в себя светлые выражения лиц их детей, грубые точеные профили крестьян и горняков, освобожденных «по праву Божьему».
Якоб, Матиас, Йоханнес, Элиас, Гудрун, Оттилия, Гансик.
Сейчас — имена мертвых. У меня больше никогда не будет своих имен, больше никогда. Я не свяжу свою жизнь трупом имени. А значит, в моем распоряжении будут любые имена. Сейчас я жив, чтобы помнить, и слышу, как по крышам стучит дождь, а Эльтерсдорф вскоре готовится встретить снег и мороз после этого последнего порыва горячего ветра.
24 октября закончилось еще одним изгнанием
Эта неделя была сплошь заполнена приходами и уходами курьеров и эмиссаров, начавших распространять рукописи Магистра в разных землях: сотня экземпляров уже была отослана в Аугсбург. Но обстановка в городе оставалась не слишком обнадеживающей. Громадную шумиху вызвало, к примеру, очередное предприятие Денка, который 24 или 25 октября произнес не вписывающуюся ни в какие рамки речь перед студентами семинарии Святого Шебальда, откровенно предложив им убивать каждого, кто присваивает себе исключительное право трактовать Слово Божье. Выступление закончилось тем, что лис Йоханнес, с типичной для него любовью к импровизации, провозгласил себя ректором данного учебного заведения под аплодисменты воодушевленных студентов. Все это не слишком понравилось местным властям, обеспокоенным еще и неподтвержденными новостями о распространении волнений в Шварцвальде и во всех прилегающих областях, и уже до исхода следующего дня стали распространяться слухи о неминуемом изгнании Денка из города.
Так и случилось. 27 октября груз с книгами для брата Хельтцеля был задержан у Штипллерских ворот и отправлен из города в направлении Майнца. Среди книг, найденных уже заранее предупрежденной стражей городского совета, было двадцать экземпляров
Городской совет не хотел неприятностей. Поздно вечером два бургомистра нанесли нам визит в камеру и сообщили, что решение уже принято: до рассвета нас выставят за пределы города, не сообщая о нашем аресте и высылке. Магистра Томаса, Оттилию, Пфайффера, Денка, Гута, Элиаса и меня.
Мы вновь оказались на дороге, получив возможность созерцать невероятное зрелище — рассвет, робко занимавшийся над башнями Нюрнберга и окрашивающий их в розовый цвет. На этот раз Магистр был не слишком удручен из-за всего произошедшего: Гут отвел нас в Бибру, в собственный дом, находившийся всего в нескольких милях пути, в безопасное место, где мы могли решать, что делать дальше.
Там Магистр заявил, что нам необходимо разделиться, и это в немалой степени обеспокоило нас: совместные неприятности последних месяцев сильно нас сблизили, так что разбивать нашу компанию казалось абсурдом.
Я помню решительное выражение его лица.
— Понимаю, но мы всемером должны проводить работу с сотнями, — заявил он, — а если мы останемся вместе, у нас этого просто не получится. Мы знаем, что является для нас самым важным и какому совместному делу мы служим. Время пришло, безбожников пора загнать в угол, половина Германии охвачена волнениями — такой момент нельзя упускать.
Он повернулся к Гуту:
— Прежде всего, необходимо убедиться, что, по крайней мере, книги, отправленные в Аугсбург, прибыли по назначению, и постараться распространить их как можно скорее…
Гут кивнул без комментариев. Эта миссия уже давно возложена на него.
Магистр продолжил:
— Что касается меня, мне жизненно необходимо побывать в Базеле. Я должен встретиться с Эколампадием и выяснить, действительно ли ситуация так накалилась, как пишут тамошние братья. Если важнейший город Гельвеции[15] перейдет на нашу сторону, жизнь князей сильно осложнится… — Его взгляд упал на Денка. — Думаю, что ты, Йоханнес, должен отправиться со мной. Ты уже работал в больших городах, и твоя помощь может оказаться весьма полезной.
— А как же мы, все остальные? — Пфайффер заметно озабочен. — Куда нам деваться?
Магистр Томас поднял тяжелую джутовую сумку и открыл ее на столе, так чтобы часть ее содержимого попала нам на глаза. Листовки заскользили по доскам, словно движимые невидимой рукой.
— Вот семена. Вашим полем станет вся сельская местность.
Мой потерянный взгляд встретился с такими же взглядами Пфайффера и Элиаса.
Оттилия подняла несколько листовок.
— Конечно, крестьяне… крестьяне. — Она посмотрела на меня. — Они должны суметь понять… необходимо заставить их понять, что их братья восстают по всей Германии. А тем, кто не умеет читать, их прочитаем мы… — Потом она обернулась к Пфайфферу: — Войско, Генрих, армия крестьян, которая пядь за пядью освободит эту землю от святотатства… — Она ждала одобрения Магистра. — Мы с крестьянами отправимся маршем на Мюльхаузен, там еще осталось много народа, желающего сбросить иго тиранов и фальшивых пророков!
Я почувствовал, как мужество наполняет мое сердце и разливается по мышцам, глаза и слова этой женщины зажигали пламя, которое, как тогда я думал, никто и никогда не сможет погасить.
Указав на нас, Магистр Томас обратился к ней с улыбкой и сказал:
— Жена, я поручаю тебе трех этих мужчин. Позаботься, чтобы остались живыми и здоровыми до моего возвращения. Вам придется быть очень осторожными. Головорезы князей рыщут по всей стране, нигде нельзя задерживаться, никогда не ночевать двух ночей подряд в одном и том же месте, не верить никому, чье сердце вы не будете читать как открытую книгу. И всегда доверяйте Богу. Это Его свет освещает наш путь. Старайтесь никогда его не терять. Уверен, в начале следующего года все мы встретимся вновь в церкви Богородицы в Мюльхаузене. Удачи вам, и да пребудет Бог с каждым из вас.
Ветер бьется в дверные доски, как бешеная собака. Кажется, свечи качаются даже здесь, внутри, словно достает ледяное дыхание зимы. Так и воспоминания смешиваются между собой и дрожат, по-прежнему чередуясь с дрожью ярости, — это были бурные дни. Сны на сеновалах, по сравнению с которыми эта койка покажется княжеским ложем; тощие грязные дети, благородные лица, без тени претензий к своей судьбе, исполненные решимостью освободиться от рабства; и постоянно в пути — через фермы, города, деревни. Мы были прилежными сеятелями, разжигающими искру войны против узурпаторов слова Божьего и мучителей Его народа. Я видел, как серпы превращались в мечи, мотыги становились алебардами, а простые люди бросали свои плуги, чтобы стать бесстрашными воинами. Я видел, как щуплый плотник начал великий крестовый поход и возглавлял воинство Христово, словно командир непобедимой армии. Я видел все это, как видел и женщин, принимавших истинную веру и превращавших ее в знамя возмездия. Любовь сжигала наши сердца тем общим пламенем, что горело у нас внутри: мы были свободны, равны перед лицом Господа и могли свернуть горы, остановить ветер, поубивать всех тиранов, чтобы установить Его царство мира и братства. Мы могли сделать все, в конце концов, мы могли сделать даже это — жизнь принадлежала нам.
Темар, Унтерхоф, Регендорф, Шварцфельд, Ордруф — никогда не проводить больше двух дней в одном и том же месте. К середине декабря мы решили остановиться в крошечной деревушке, Грюнбахе, меньше чем в дне пути от Мюльхаузена. Все жители деревни были крепостными крестьянами рыцаря Энтценбергера, при дворе которого многоликий Пфайффер исполнял обязанности повара и советника. Он заверил нас, что этот рыцарь — заклятый враг имперского города и что он, без сомнения, не будет мешать нашей богоугодной деятельности в своих владениях.
За помощь в самых тяжелых работах нам позволили разместиться в старой заброшенной конюшне рядом с лачугой вдовы Фриды Френнер. Вместо постели — солома, и одеяла из валяной шерсти. С самого утра в день нашего прихода женщина всячески и весьма демонстративно показывала, как рада оказать нам гостеприимство, повторяя, что всю прошлую неделю всевозможные предзнаменования указывали ей на прибытие в ее дом столь важных персон. Впервые в жизни я испытал странное ощущение — слушать человека, говорящего на моем собственном языке, не понимая ничего из сказанного. Кроме Пфайффера, родившегося в здешних краях, единственной, кто хоть как-то разбирал речь старой крестьянки, оказалась Оттилия, которая за время многочисленных путешествий с мужем научилась понимать тысячи способов, которыми можно изуродовать одно и то же наречие.
У вдовы Френнер была дочь лет шестнадцати, ходившая за господскими коровами и доившая их по утрам. Эта девушка была младшей из семи детей — шесть ее братьев погибли на службе под началом отважного капитана, наемника графа Мансфельда.
С самого утра на следующий день после нашего прибытия в Грюнбах мы отправились в поля, сады и в хлева, чтобы установить контакт с народом, раздать листовки и объявить о непременном свержении стоящих у власти. Конкуренция была очень острой: в тот же день мы встретили лютеранского проповедника, двух бродяг, пытавшихся получить стол и ночлег за толкование Библии и предсказание будущего, и, наконец, вербовщика солдат, превозносившего до небес жизнь в своем отряде наемников, щедрую плату, легкий успех и славу.
Большая часть встреченных нами крестьян выслушивала нас с несомненным вниманием, подробнейшим образом выспрашивала насчет конца света, выказывая несомненный страх при мысли о том, что для изменения их положения не Бог лично должен спуститься на землю и свергнуть правителей, а им самим придется сделать это серпами, косами и вилами. Некоторые из них благодаря врученным нами листовкам впервые увидели печатное слово, в то время как другие продемонстрировали, что даже немного умеют читать, и рассказали, что научились этому от бродячих торговцев альманахами и пророчествами. Грандиозным успехом пользовалась листовка с изображением Мартина Лютера, избивающего епископов и папистов здоровенной палкой. В результате мы решили, что в следующих листовках будем печатать картинки — правителей, вынужденных мотыжить землю; крестьян, восставших под присмотром покровительственного ока Всевышнего, и все прочее в таком духе.
Тем же вечером в Грюнбахе нас пригласили в мастерскую некого Ламберта, державшего кузницу и чинившего инвентарь. Горн, потухший совсем недавно, согревал комнату своим теплом. Нам предложили хлеб с тмином и кориандром, и Элиас, стараясь не слишком привлекать внимание, убедил даже Оттилию, не выносившую этих приправ, съесть хотя бы немного. Позже, когда мы уже завернулись в наши грубые одеяла, он объяснил нам, что ведьмы и колдуны отказываются есть тмин, так как здесь считается: он лишает их сил.
Ламберт, кузнец, предложил нам посостязаться в песнях-нескладушках и принялся выводить свою: «Этим утром, начавшимся после заката, я вышел с серпом и стал мотыжить землю на дороге, взобрался на дуб и съел всю вишню, а подошедший владелец яблони сказал мне, чтобы я заплатил за его виноград».
Другие тоже затянули всякую ерунду: о волках, которые блеяли; о раковинах, которые волокли на себе змеи; о цыплятах, которые превращались в яйца. Но главный приз заслужил Элиас с его адским голосом: «Я знаю одну песню-нескладушку и прямо сейчас спою ее вам: я толковал Евангелие приходскому священнику, пока он упрямо твердил что-то на латыни, я сказал ему: ты должен заплатить за зерно, а то, что останется, раздать бедным. К дворцу я подошел один, к хозяину пошли мы с другом, впятером мы решили, что земля наша, вдесятером объяснили это ему, двадцать человек обратили его в бегство, пятьдесят — взяли замок, и сто сожгли его, тысяча перешла через реку, сто тысяч идут на последнюю битву!»
Благодаря этой песне, вскоре ставшей настоящим гимном, мы моментально завоевали симпатии крестьян Грюнбаха. Элиас готовил их к последней битве — интенсивные тренировки целый день от восхода до заката, — обучая, как пользоваться мечом и кинжалом, как разоружить противника, бросить его на землю и как отделать его голыми руками. До этого мне никогда не приходилось пользоваться оружием, и, надо признаться, крестьяне оказались гораздо способнее меня.
Так как сельские жители не любят ничего абстрактного, несколько дней спустя мы с нашим маленьким войском предприняли первую пробу сил. Однако сражения не получилось: приходской священник ударился в бега еще до того, как вилы поднялись над головами. Оказалось совсем не трудно реквизировать зерно из прошлой десятины и раздать его жителям окружающих деревень.
Несколько дней спустя мы организовали грандиозный праздник в Шнеедорфе, во время которого община выбрала нового приходского священника, и впервые за много лет церковные власти разрешили исполнить танец петуха, прежде запрещенный из-за слишком фривольных пируэтов, когда обнажались женские ноги. Перед тем как напиться, как со мной случалось всего несколько раз, пока еще ноги слушались меня, я танцевал с Даной, младшей дочерью вдовы Френнер.
Через несколько дней известие об избрании верующими приходского священника достигло соседних общин, начавших посылать в Грюнбах гонцов с просьбами выступить на их стороне то против господина, то против священника. Наши собратья не колеблясь бросали работу и бежали туда, где в них нуждались, пока три дня непрерывного снегопада не сделали подобные перемещения невозможными.
Но помимо бурана и мороза нашу деревню постигла и другая катастрофа. Незадолго до рассвета нас разбудили крики крестьян, вышедших в поля, чтобы проверить, какие последствия оставили морозы.
Когда мы пришли на гумно, Фрида бегала из стороны в сторону, как сумасшедшая, а Дана плакала, стоя на коленях в снегу. Пфайффер остановил вдову, чтобы выяснить, что случилось, но в возбужденном состоянии ее речь стала еще более невнятной. Тогда я подошел к Дане и, согнувшись над ней, медленно спросил:
— Что случилось, сестра? Скажи хоть что-нибудь…
В ответ — громкие всхлипы:
— Ландскнехты снова здесь… Они убили моего отца, забрали моих братьев, а меня с матерью… — Она не смогла продолжить.
Появившийся неизвестно откуда, призванный неизвестно на какую войну отряд голодных, промерзших до костей, уставших до смерти наемников продвигался по деревушке, надеясь унести с собой хоть какую-то еду, угрожая побоями, поджогами и убийствами в случае, если им не удастся сделать этого.
Элиас первым нашел выход:
— Если я не ошибаюсь, нас в этой деревушке тридцать мужчин и двадцать женщин. Их конечно же гораздо больше. Побить их мы не сможем. Предлагаю отдать им скот рыцаря: четырех коров им должно хватить. — Высказав нам свое предложение, он поднялся и ушел предупредить остальных. Я поплелся следом, а Пфайффер остался с женщинами.
Крестьяне были приучены защищать добро своего господина даже ценой жизни, так как в ином случае им пришлось бы не на один год стать временнообязанными — отдавать хозяину почти весь свой урожай, чтобы возместить нанесенный ему ущерб. Именно по этой причине очень непросто было убедить их в том, что на этот раз, когда хозяин вернется и потребует свое имущество, они должны высказать ему все, что он заслужил. А сейчас, когда мы остались в изоляции, надо думать только о том, как спасти собственную шкуру.
Мы встретили наемников на улице, утопая по колено в снегу, с всевозможными инструментами, крепко зажатыми в руках. Их было не меньше сотни, но нам сразу бросилось в глаза, как доконали их марш и мороз. Многие из них скрючились из-за обмороженных ног, другие были на грани окоченения. С ними было несколько женщин, скорее всего проституток, самого жалкого вида.
— Нам нужна еда, очаг и травы против лихорадки, — сказал капитан, как только мы подошли настолько, что смогли его услышать.
— Вы их получите, — последовал ответ Ламберта, кузнеца.
— Но, — добавил Элиас, моментально оценивший положение, — отпустите всех мужчин и женщин, которые не хотят идти с вами.
— Никто не хочет дезертировать из моего отряда! — ответил капитан, стараясь, чтобы его слова звучали убедительно, но не успел он договорить, как по крайней мере тридцать мужчин и женщин, утопая в снегу, поспешили спрятаться за нашими спинами.
Капитан застыл на месте с поджатой челюстью. Затем он заговорил вновь:
— Ладно, тогда показывайте еду, дрова.
Мы отогнали поварам четырех довольно упитанных коров, и они немедленно принялись резать и разделывать их, а кровь мешалась с тающим снегом.
В эту ночь Дана, оцепеневшая от холода и страха, пришла навестить меня в моей соломенной постели, попросила разрешить ей остаться, чтобы я защитил ее, так как она боится, что солдаты снова сделают с ней и с матерью то, что и два года назад.
Она скользнула под меня, прежде чем я сумел хоть как-то среагировать, хотя бы привести в порядок свои мысли. Она была худой, с острыми локтями, с длинными ногами, стройными, как молодые деревца, с маленькими, упирающимися в меня грудями, под которыми уже едва сдерживалась страсть, она отразилась и у нее на лице, которое почти целиком занимали громадные черные глаза. Она словно сделалась меньше, ее лицо прижалось к моей груди, одна нога медленно обвилась вокруг моих бедер.
— Никто не обидит тебя.
Я мягко вошел в нее: дни, недели и месяцы напряжения и похоти выливались в ожесточенном сопении, сопровождавшем каждое прикосновение, каждое движение. Тонкие губы Даны не шептали ни единого слова, ни единого обещания. Я согнулся, мой рот нашел ее грудь: губы вначале легко коснулись соска, затем плотно сжали его. Я сжимал в руках ее лицо и ее волосы, короче, чем у мальчишки-посыльного, и оставался в ней долго, уже не помню сколько, пока она не заснула, по-прежнему крепко обнимая меня.
Они ушли через три дня, оставив на снегу обглоданные кости скелетов рядом с почерневшими ямами и тридцать отчаявшихся людей, которым не платили много месяцев подряд. Новоприбывшие принесли немалую пользу: почти все они были из деревни, но умели обращаться с оружием и выстраиваться в боевые порядки.
В первую пятницу каждого месяца в Мюльхаузене проходила большая ярмарка ремесленных товаров, привлекавшая народ со всех концов Тюрингии, из Халле и Фульды, Альштедта и Касселя. По словам Пфайффера, именно в этот день нам стоит попытаться вернуться в город и пройти через ворота, оставшись незамеченными в толпе народа. Приближался декабрь. Мы начали устанавливать контакты внутри Мюльхаузена, среди горняков графа Мансфельда, среди жителей Зальцы и Зангерхаузена. В первую пятницу декабря город пивоваров будет забит народом, который жаждет купить что-нибудь поинтереснее, чем соломенная корзина.
Статья седьмая. Отныне и во веки веков господин больше не должен увеличивать повинности по собственному усмотрению… Однако, когда надо выполнить какую-то работу для господина, крестьянин обязан смиренно и добровольно повиноваться ему, но в обмен на соответствующее денежное вознаграждение.
Статья восьмая… Мы просим господина расспрашивать самых уважаемых людей, дабы назначить справедливую арендную плату, чтобы крестьянин не работал бесплатно, так как каждый, кто работает, достоин вознаграждения.
Статья девятая… Мы убеждены, что нас должны судить по старинным, писаным уложениям, которые предусматривают справедливое наказание, и никто не должен страдать от произвола.
Резкий тошнотворный запах средства для дубления кож заставил поторопиться охранявших ворота гвардейцев. Скорняку позволили пройти после ускоренного досмотра, как и его многочисленным провожатым, в которых никто не имел возможности опознать запомнившегося многим жителя имперского города, бывшего студента Виттенбергского университета, громадного горняка и молодую женщину с нефритовыми глазами.
Улицы Мюльхаузена забиты повозками, волочащимися сквозь стоячее болото толпы лишь благодаря колоссальным усилиям быков, лошадей, ослов, а иногда и людей. Гигантские мешки, сдавленные паутиной веревок и шнуров, часто настолько высокие, что загораживают окна домов. Грузы из орудий для всевозможных ремесел, мебель для любых комнат, одежда для людей всех сословий.
На улицах пошире торговцы, расположившиеся с обеих сторон, оснащены не столь основательно — их товар разложен на земле. На площадях обосновались те, кто имеет по крайней мере два шеста с куском ткани для защиты от непогоды или дорогие повозки, которые с помощью хитрых приспособлений из шарниров и крепежей превращаются в самые настоящие лавки. Есть и те, кто криком расхваливает качество своей продукции, и те, кто предпочитает подзывать тебя шепотом, словно предчувствуя, что только ты сможешь оценить столь небывалое предложение. Кто-то посылает мальчишек в толпу завлекать клиентов и предлагает пиво тем, кто задерживается, чтобы поторговаться. Многие семьи ходят держась за веревку из страха потеряться в этаком безумии.
Элиас сверлит глазами толпу. В ряду торговцев глиняной посудой он уже узнал пришельцев из Альштедта. Взгляд в сторону стеклодувов подтверждает прибытие крестьян из Гейниха. Чуть подальше — приветствующие друг друга; приподнимая Библию, должно быть, они из Зальцы.
Оттилия поднимает взгляд, ожидая сигнала. Она уже узнала пройдоху из городского совета, указанного ей Пфайффером. Надо ждать горняков из Мансфельда, которых пока не видно. Без них ничего не выйдет.
Мальчишка проталкивается сквозь толпу:
— Господин, вам нужен новый костюм! Зайдите в лавку моего отца, я отведу вас туда, господин… — Он цепляется за мою куртку.
Я с отвращением отворачиваюсь, а он шепчет:
— Братья-горняки уже здесь, за повозкой с кирпичами.
Элиаса прорывает:
— Начинается, все мы уже здесь.
Вкладываю монету в протянутую ладонь маленького посыльного, треплю ему волосы и готовлюсь насладиться сценой.
Оттилия направляется к мужу, туда, где толпа гуще всего, как раз напротив игрока на лютне. Став позади него, она слегка упирается грудью ему в спину и подносит губы к его уху. Она что-то шепчет ему, позволяя прядям светлых волос упасть ему на плечо. Потом одной рукой она начинает усиленно работать у него между ногами. Я вижу, как затылок одураченного бедолаги багровеет. Он нервно поглаживает бороду, но не сопротивляется. По-прежнему стоя к ней спиной, он слегка наклоняется и начинает просовывать руку к ней под юбку. Когда та поднимается уже достаточно высоко, Оттилия отнимает свою руку-соблазнительницу, отступает на шаг и, поймав его руку за столь неприличным занятием, принимается кричать, другой рукой изо всех сил закатывая ему пощечину:
— Сукин сын, червяк, мерзкий червь, да проклянет тебя Господь!
Это сигнал. Вокруг Оттилии начинается рукопашная, а изо всех четырех углов площади одновременно, сомкнутым строем, наступают наши братья. Они опрокидывают прилавки, портят товар, топчут пивные кружки.
— Запускать руки под юбки — до чего докатились господа из Мюльхаузена?!
Первым до нас добирается один крестьянин, прошедший сквозь толпу, как таран: каждого попадающегося на своем пути горожанина он хватает за воротник и смачно бьет по голове. Вскоре после него прибыл и рудокоп с комплектом из аркебуз, палиц и кинжалов, украденных в оружейной лавке.
— Это вам, — сообщил он. — А там еще осталось более чем достаточно.
— Проклятый пивовар! — продолжает вопить Оттилия. — Я узнала его — он из магистрата!
Я ору во всю глотку:
— Они продали нас пивоварам!
Все новые и новые голоса сливаются в единый рев, набирая силу:
— Советники, ублюдки, убирайтесь вон из Мюльхаузена!
Многие из тех, кто кричит, не принимали участия в постановке данной сцены и искренне считают, что на площади начинаются волнения с целью смещения городского совета. И они правы.
Все происходит необычайно быстро. Волна, словно притянутая таинственным магнитом, начинает затапливать Киланшгассе, ведущую от рыночной площади к ратуше. Ручейки народа возникают то там то сям: благочестивым прихожанам вдруг срочно понадобилось посетить церковь.
В какой-то момент я осматриваюсь по сторонам и понимаю, что остался в одиночестве: Элиас, Генрих и Оттилия исчезли. Позади меня один крестьянин ударом локтя в горло, а кулака под ребра укладывает на землю своего противника, показавшегося ему слишком хорошо одетым.
— Да, брат, побьем безбожников как собак! — радостно воплю я.
Стражники очень постарались, чтобы их нигде не было видно. Город наш.
Раздается первый колокол вечернего звона.[16] Разыскиваю всех остальных у фонтана Архангела, где мы договорились встретиться, если потеряем друг друга из вида. Там стоят и двое других, которых я не знаю.
Пфайффер берет на себя роль хозяина, представляющего гостей:
— О, кто к нам пожаловал, наш мятежный студент! Это Бригель и Хюльм — двое из восьми представителей народа Мюльхаузена.
— А это, — говорит один из этой парочки, размахивая у меня перед носом чем-то, напоминающим массивную трещотку, — ключи от нашего города!
— …Что значит, — прерывает его второй, — право решать, кто должен выметаться отсюда, а кто может прийти сюда.
— Мы добились этого. Томас может вернуться, — объявляет Оттилия с улыбкой.
— А что касается всех вас, — продолжает Бригель или Хюльм, — добро пожаловать в свободный имперский город Мюльхаузен.
Статья десятая. Мы выражаем свое огорчение по поводу присвоения полей и пастбищ, в прошлом принадлежавших общине. Мы вновь возьмем их в свои руки, чтобы вернуть общине, за исключением тех случаев, когда это не будет подтверждено по закону…
Статья одиннадцатая. Мы не потерпим больше обычая выплачивать дань за умершего и не позволим больше позорного порабощения вдов и сирот против Божьей воли…
Статья двенадцатая. Наше искреннее убеждение и решительное требование заключается в том, что, если хотя бы одна статья из вышеперечисленных не будет подтверждена словом Божьим, она должна быть отменена… Мы намерены молить об этом Бога, ибо только Он, и никто другой, дает нам все это. Да пребудет со всеми нами благодать Господа нашего Иисуса Христа.
Новость о его прибытии передается из уст в уста по всей главной улице. Оба крыла толпы смыкаются, чтобы приветствовать человека, который бросил вызов князьям — тут и простые горожане, и крестьяне, сбежавшиеся из ближайших сел. Я едва не плачу от переполняющих меня чувств. Магистр, я хочу рассказать тебе, как мы боролись и как умудрились пробраться сюда, чтобы приветствовать тебя сейчас, когда поблизости нет ни одного шпика. Все они страшно напуганы, они наложили себе в штаны, а если только попробуют показаться на глаза, им угрожает смертельная опасность. Мы здесь, Магистр, и с твоей помощью мы поставим этот город с ног на голову и выгоним магистрат из его норы. Оттилия рядом со мной, ее глаза сияют, на ней новое платье, такое белое, что резко выделяется в толпе простонародья. Вот он! Он объезжает круг верхом на черном коне, а рядом с ним Пфайффер, который пошел встретить его на улицу. Две стальных руки обхватывают меня сзади и поднимают в воздух.
— Элиас!
— Дружище, теперь, когда он здесь, все эти из магистрата попросту наложат полные штаны, вот увидишь!
Грубый смех — даже неотесанный рудокоп из Эрцгебирге не может сдержать своего воодушевления.
Магистр Томас приближается, а толпа смыкается у него за спиной и следует за ним. Он издали замечает, как машет ему жена, и слезает с коня. Крепкие объятия и шепот — всего одно слово, которого я не слышу. Потом он оборачивается ко мне:
— Приветствую тебя, друг мой, рад видеть тебя живым и здоровым в такой день.
— Я добрался бы сюда, даже лишившись обеих ног, Магистр. Бог был с нами.
— И с ними… — Жест, указывающий на толпу.
Пфайффер улыбается:
— Идем, сейчас ты должен говорить в церкви, все хотят услышать твою речь.
Снова жест:
— Вперед, ты ведь не хочешь отстать?!
Он протягивает руку Оттилии и помогает ей взобраться на коня.
Я бегу к порталу церкви Пресвятой Богородицы.
Неф забит до отказа, народ толпится даже на маленькой площади напротив церкви. Взгляд Магистра с кафедры блуждает по морю глаз — в них он черпает силу своих слов. Моментально повисает тишина.
— Да пребудет с вами благословение Божье, братья и сестры, и пусть это позволит вам выслушать мои слова с чистым и твердым сердцем.
Ни единого вздоха.
— Зубовный скрежет раздается сегодня из дворцов и монастырей — и направлен он против вас, угрозы и ругательства, которые знать и монахи адресуют этому городу, не изменят ваших намерений. Я, Томас Мюнцер, приветствую вас всех, собравшихся в этой толпе, в Мюльхаузене, пробудившемся наконец ото сна!
Над толпой прокатывается овация — ответное приветствие народа.
— Прислушайтесь. Вы услышите, что повсюду вокруг вас раздается испуганный, рассерженный и яростный крик тех, кто постоянно угнетает нас: князей, жирных аббатов, епископов, городской знати. Слышите их брань там, за городскими стенами?! Это лай собак, у которых вырвали зубы. Да, собак, которые благодаря бандам своих солдат, своим сборщикам налогов объяснили нам, что такое страх, научили нас постоянно повиноваться, склонять головы в их присутствии, почитать их, как рабы должны почитать своих хозяев. Тех, кто наградил вас неуверенностью, голодом, налогами, непосильным трудом… Сейчас они, братья мои, воют от злости, потому что народ Мюльхаузена восстал. Когда один из вас отказывался платить им налоги или почитать их, они могли покарать его с помощью своих наемников, могли бросить его в тюрьму или убить. Но теперь вас здесь тысячи. И они больше не могут бичевать вас, потому что теперь вы держите хлыст в своих руках. Они больше не могут бросать вас в тюрьмы, потому что вы взяли тюрьмы и вышибли их двери. Они не смогут больше ни убивать вас, ни красть у Господа веру Его народа, так как Его народ восстал и обратил глаза к Царствию Небесному. Никто не сможет больше приказывать вам сделать то, сделать это, ибо отныне вы станете жить, как братья, в общине по закону Божьему. И не будет больше тех, кто обрабатывает землю, и тех, кто наслаждается ее плодами, ибо все мы будем обрабатывать землю и все вместе будем наслаждаться ее плодами в общине, братья. И лишь Господа мы будем почитать, так как у нас не будет больше господ!
Новый восторженный крик бьет в апсиду, как в барабан, отражается эхом, и кажется, что кричат десятки тысяч людей.
— Мюльхаузен — кость поперек горла всех богохульников земли, напоминание о гневе Господнем, который вот-вот обрушится на них, и поэтому они трепещут, как собаки. Но этот город не одинок. По дороге, которую я прошел, чтобы добраться сюда из Базеля, повсюду, в каждой деревне от Черного Леса[17] до Тюрингии, я видел, как поднимаются крестьяне, вооруженные собственной верой. Повсюду, вокруг вас, растет войско униженных, стремящихся сбросить оковы рабства. Они ждут сигнала. Вы должны стать первыми. Сделайте то, что многие, в других городах, еще боятся сделать. Знайте, вашему примеру последуют другие города, и ближние, и такие далекие, что мы даже не знаем их названий. Вы должны открыть дорогу закону Божьему. Ничто не помешает вам гордиться тем, что вы сделали это. В вашем лице я приветствую свободный Мюльхаузен, город, на который Господь опустил свой взгляд, ниспослав ему свое благословение, — город на земле, где униженные отмстили безбожникам! Здесь возрождается надежда мира, братья, она возрождается в вас!
Последние слова тонут в шуме, и Магистру Томасу приходится кричать во весь голос. Во время всеобщего ликования я тоже подпрыгиваю — больше никогда нас не выставят ни из одного города.
Собрание проходит в доме портного Бригеля. Пфайффер и Магистр собираются обсудить с представителями народа, какие требования будут представлены муниципальному совету. Меня тоже пригласили, а Оттилия отправилась поговорить с местными женщинами. Бригель — мелкий торговец, так же как и Хюльм, производитель столовой посуды и гравер. Крестьян представляет маленький косматый Петер, круглолицый, с черными глазами и непомерно развитыми от работы в поле плечами.
Обстановка в доме простая, но все солидно и чисто — совсем не похоже на лачуги, которые мы видели в Грюнбахе.
Первым говорит Бригель — он объясняет ситуацию:
— Значит, дело обстоит так. Представителей гильдий можно оставить в меньшинстве. Мы предлагаем предоставить право голоса не только состоящим в ремесленных цехах, но и всем живущим внутри городских стен и в предместьях за стенами. Кое-кто из этих жирных свиней может поднять изрядный шум, но они прекрасно понимают, что народ на нашей стороне, и, мне кажется, дабы не допустить восстания, согласятся на новый порядок.
Он передает слово Хюльму.
— Да. Я тоже думаю, что можно навязать им нашу программу, а также что они не захотят рисковать собственным имуществом. По существу, мы требуем лишь, чтобы граждане могли решать все самостоятельно, больше не руководствуясь их правилами.
На миг все замолкают, следует быстрый обмен взглядами между Пфайффером и Магистром. Под столом громадный серый пес сворачивается калачиком на моих ботинках, я глажу ему ухо, а слово берет Пфайффер:
— Друзья, позвольте мне спросить вас, почему мы должны опускаться до переговоров с врагом, которого мы уже разбили. Как вы сказали, население на нашей стороне, город можно защищать без помощи муниципальной гвардии — мы без всякого труда можем и сами делать это. Какой же у нас интерес в том, чтобы держать в совете разжиревших торговцев?
Он ждет, пока его слова переварятся, а потом продолжает:
— У Томаса Мюнцера есть предложение, которое я поддерживаю от всего сердца. Давайте вышвырнем из магистрата представителей гильдий и пивоваров и сформируем совершенно новый совет.
Воодушевленный Магистр вмешивается:
— Бессрочный совет, выбранный всеми жителями без каких-либо ограничений. В котором любой представитель или любое официальное лицо могут быть разжалованы в любой момент, если избиратели решат, что они не представляют их интересов или плохо управляют ими. Тогда можно будет периодически организовывать народные ассамблеи для совместного вынесения решений о работе совета.
Растерянный Хюльм нервно поглаживает бороду:
— Дерзкая мысль, но, возможно, ты прав. А как ты предлагаешь организовать сбор налогов?
Ему отвечает Пфайффер:
— Каждый будет отдавать в муниципальную кассу в зависимости от того, сколько имеет. Каждому надо дать возможность кормить и одевать семью. Поэтому часть налогов нужно предназначить для помощи бедным и неимущим — создать своего рода кассу взаимопомощи для закупок хлеба, молока для детей и всего остального.
Молчание. Потом невнятное ворчание из глубин груди Петера — крестьянин качает головой.
— Все это прекрасно для города, — слова из беззубого рта звучат невнятно, — но что изменится для нас?
Бригель:
— Уж не думаете ли вы, что Мюльхаузен возьмет на себя заботу о каждом домишке в округе, как я надеюсь?
Я надоедаю псу, и он разваливается на полу, но кивок хозяина дома заставляет его нехотя удалиться. Он забивается в угол и принимается грызть покрытую пылью кость.
Петер начинает снова:
— Крестьяне борются. Крестьяне должны знать, зачем они это делают. Мы хотим, чтобы этот город, да и все остальные, поддержали наши требования к господам.
Он не обращает внимания ни на Хюльма, ни на Бригеля, а смотрит Пфайфферу прямо в глаза:
— Мы хотим, чтобы двенадцать статей были приняты всеми.
Я смеюсь про себя, вспоминая, что именно я вчера читал их ему, когда привезли только что напечатанный текст.
Пфайффер:
— Это предложение кажется мне логичным. — Он смотрит на замолчавших Хюльма и Бригеля. — Друзья, город и деревня — ничто друг без друга. Необходимо сохранять единый фронт, у нас общие интересы: раз уж мы изгнали интриганов, теперь мы должны заставить заплатить и князей!
Его воодушевление на мгновение повисает в воздухе, словно оставшись где-то над столом.
— Да будет так, — взрывается Хюльм. — Пусть двенадцать статей будут одобрены городом и включены в нашу программу. Но прежде всего давайте решим все вопросы прямо сейчас, иначе мы тут по уши увязнем в дерьме.
Прошлой ночью мне снился Элиас.
Я шел ночью босой по извилистой тропе, а он был рядом со мной. Внезапно перед нами выросла стена из белого кирпича с узкой щелью у нас над головами. Элиас поднял меня, и я умудрился просунуть голову в эту дыру. Я попросил его передать мне факел, чтобы я смог там все рассмотреть: что-то похожее на длинную сырую галерею. Едва оказавшись в ней, я понял, что он никогда не сможет попасть ко мне — на стене было не за что уцепиться. Тогда я решил вернуться, но он уже исчез.
Я просыпаюсь и дожидаюсь, когда петух Фогеля во всеуслышание объявит о начале нового дня, полного тяжких и праведных трудов. Образ Элиаса не шел у меня из головы до вечера. Эта непомерная силища, этот голос по-прежнему остался со мной.
16 марта днем горожане собрались у церкви Пресвятой Богородицы, чтобы выбрать новый магистрат. С этого момента город стал нашим.
Мне вместе с Элиасом было поручено организовать городское ополчение. В случае нападения князья не застанут нас врасплох. Элиас обучал горожан выстраиваться в фаланги, одновременно наводить пики, встречать врага в рукопашной, лицом к лицу. С помощью Магистра он поделил их на отряды, человек по двадцать в каждом, поручив им в случае нападения защищать определенный участок стены. Любого, хоть немного знакомого с военным делом, назначали в ополчении капитаном. Я стал ответственным за связь между отрядами и подобрал себе нескольких надежных ребят побойчее, чтобы использовать их как посыльных. Мне вручили короткую дагу, и вечерами я учился владеть ею в паре с непобедимым Элиасом.
Позже, в апреле, восстали жители Зальцы. Предложение отправиться им на помощь было поставлено на голосование и принято единогласно. Мы отобрали четыре сотни человек, уверенные, что это станет прекрасной возможностью проверить результаты наших занятий. Магистр с Пфайффером долгое время посвятили разговорам с главами повстанцев, но они оказались больше озабоченными тем, как добиться минимальных уступок от господ, нежели происходящим вокруг. Они вручили нам две громадные бочки пива за то, что мы пришли к ним, и это была их единственная благодарность.
Тем вечером, когда мы расположились лагерем под открытым небом, я слышал, как Магистр долго обсуждал с Пфайффером опасность несогласованных действий городов. Лишь страшная усталость положила конец их оживленной дискуссии.
На обратном пути мы встретили гонца из Мюльхаузена, посланного Оттилией. Ганс Гут прибыл в город с важнейшими новостями и письмами. Магистр зачитал некоторые из них войскам: восстание распространилось уже по всей Тюрингии от Эрфурта до Гарца, от Наумбурга до Гессена. Примеру Мюльхаузена последовали другие города: Зангерхаузен, Франкенхаузен, Небра, Штольберг. И даже находящиеся в рудниках Мансфельда: Альштедт, Нордхаузен, Халле. А затем и Зальца, Эйзенах и Бибра, как и крестьяне Черного Леса.
Эти новости настолько возвысили наш дух, что нас больше ничто не могло остановить — пришло наше время. По дороге в Мюльхаузен мы ограбили замок и монастырь. Убитых не было, хозяева сдавались без сопротивления, стараясь разжалобить нас, чтобы мы пощадили их добро и их любовниц. Что касается женщин, ни одну из них никто и пальцем не тронул. А вот от золота, серебра и провианта мы не оставляли ни крошки. Мюльхаузен приветствовал нас как победителей, а две гигантские бочки пива быстро опустели, утолив жажду наших сограждан.
Празднество с песнями и плясками длилось всю ночь, и происходило оно в центре нашего мира, в нашем Городе-Сне, в свободном и славном Мюльхаузене, в последние несколько дней весны. Словно вся жизненная энергия собралась внутри этих стен, чтобы воздать должное вере избранных. Никто и ничто не могло бы омрачить прелести этого мгновения. Ни одно войско, никакой пушечный залп.
Перед закатом я нашел Элиаса — он сидел на стуле и пытался возродить потухшее пламя в очаге. Свет от углей бросал странные отблески на его темное лицо, на котором отражалась то ли тень обреченности, то ли тень волнения. Словно какие-то невероятные мысли пришли в голову Самсону.
Как только я подошел к нему, он обернулся:
— Большой праздник, да?
— Лучший из всех, какие я видел в жизни. Что случилось, брат?
Не глядя на меня, он ответил с той откровенностью, которую проявлял очень редко:
— Думаю… они не выстоят в настоящем бою.
— Ты хорошо их обучил. К тому же в любом случае мы вскоре это выясним.
— Да, так и есть. Ты никогда не видел наемников князей, людей, которым господа доверяют охрану собственной жизни…
В отблесках пламени я не видел его глаз.
— Почему… ты так?
— Где, как ты думаешь, я научился сражаться?
Он моментально прочел вопрос на моем лице.
— Да, я был наемником. Точно так же, как за свою жизнь испробовал и множество других дерьмовых занятий. Я был рудокопом и не думаю, что это намного лучше, хотя никого не приходится убивать. Ты убиваешь, поверь мне, ты убиваешь себя под землей, слепнешь все больше и больше, как крот, и постоянно боишься, что тебя раздавит, что ты останешься там, заваленный на веки вечные. Я занимался многими мерзкими вещами и надеюсь, что Господь Бог, в Его бесконечной милости, сжалится надо мной. Но сейчас я думаю о них, об этих несчастных, которых мы бросаем в бой против настоящего войска.
Моя рука ложится ему на плечо.
— Господь поможет нам, ведь до сих пор Он был с нами. Он не оставит нас, Элиас, вот увидишь…
— Я молюсь об этом каждый день, парень, каждый день…
Герру Томасу Мюнцеру, брату по вере, пастору церкви Пресвятой Богородицы в Мюльхаузене.
Дорогой друг.
Благодарю тебя за письмо, полученное мною только вчера, как благодарю и Господа нашего за известия, о которых я узнал до этого. Мы все надеемся, что Он нашел в Томасе Мюнцере из Кведлинбурга кормчего, который наконец-то отправит Левиафана в его бездну.[18]
Нельзя сказать, что со времени нашего расставания на моей жизни хоть как-то отражается вся важность событий, которые готовятся сейчас в сердце Германии: возможно, Господь решил заставить меня осознать свои ошибки, оставив в последних рядах, чтобы затем в полной мере дать возможность стать участником будущих славных дел. Моя семья осталась в Нюрнберге, став жертвой постоянных притеснений и издевательств. Сейчас, когда я нахожусь вне пределов их досягаемости и когда меня изгнали из города, они пытаются всеми способами поссорить меня с ними, чтобы заставить меня замолчать, не вызывая волнений. По счастью, наши сестры из Нюрнберга — соседи моей жены, помогают ей в этот час суровых испытаний. Что касается меня, то я захожу на постоялые дворы лишь для того, чтобы переночевать, и покидаю их еще до восхода солнца. Но уже совсем скоро я окажусь выброшенным на дорогу: деньги кончаются.
По всем этим причинам я жажду вернуться в Мюльхаузен: мне хочется внести свой вклад в дело избранных, да и передышка мне тоже необходима. Кроме того, в городе у меня будет возможность заработать, давая уроки. Ты увидишь, как можно еще много сделать в этот час волнений и тревог.
И пусть свет слова Божьего осветит твой путь.
С огромным уважением
Гут доставил нам новости с юга. Важные, просто жизненно важные. Роюсь в сумке Магистра в поисках того замечательного письма — слова человека, о чьих делах миннезингеры еще долго слагали баллады, дошедшие даже сюда.
В вольный город Мюльхаузен, Постоянному Совету и его проповеднику Томасу Мюнцеру, эхо слов которого вселяет надежду в сердца всех жителей долины Таубера.
Время пришло. Войско просветленных выступило, чтобы утвердить право Божье. Крестьяне под бой своих барабанов маршируют по улицам имперского города Ротенбурга, и, вопреки постановлению муниципального совета, никто не поднимает на них оружия. Дело в том, что горожане боятся неуправляемой ярости деревни и последствий, которые она непременно повлечет за собой.
Поэтому я пришел, дорогие братья, чтобы выдвинуть требования реформы, которые войско просветленных поднимет на остриях своих копий вместо знамен.
Помимо всего прочего, они объясняют горожанам, что закон и согласие состоят в проповеди слова Божьего, Святого Евангелия, в свободной, простой и ясной манере, без дополнений, сделанных руками человеческими. Но это крайне важно еще и потому, что очень долго, вплоть до последнего времени, простой народ был угнетен властями, заставлявшими его нести непосильную ношу, которую бедняки должны сбросить со своих плеч, чтобы получить возможность самим добывать себе хлеб, а не выпрашивать его. Народ не может быть угнетен никакой властью и не должен платить оброка, арендной платы, ренты с дохода, пошлины за право торговли на ярмарках, мертвечины, десятины, пока не будет проведена всеобщая реформа, основанная на Святом Евангелии, которая установит, что несправедливо и должно быть устранено, а что справедливо и что надо сохранить.
Но сейчас разрешите мне открыто говорить с теми, кто возрождает надежду и возвышает сердца бедняков. События, происходящие в этих землях на берегах Таубера, указывают нам два правила, которым мы должны следовать, чтобы дело Божье не было проиграно, а все, чего мы достигли, не было утрачено.
Во-первых, необходимо, чтобы силы, сегодня растущие день ото дня, как волны в бурном море, продолжали разрастаться до тех пор, пока не станут достаточно мощными и многочисленными, так что мы не будем больше бояться княжеских мечей.
С другой стороны, столь же важно иметь в виду, что различные требования, выдвигаемые городом и деревней, заведут нас в тупик и приведут к сомнительным результатам: страшнейшим привилегиям высшей знати и коррупции духовенства. Мы не можем позволить, чтобы подобные противоречия раскололи нас, разбросав по разные стороны пропасти, что послужит лишь на пользу общему врагу. Более того, города, подобные этому, действительно не могут существовать без налоговых поступлений, и мы, несомненно, должны достичь по этому вопросу соглашения между магистратами, собраниями граждан и крестьянскими общинами, что нам следует предпринять для содержания городов. В действительности мы хотим не полностью отменить все подати, а лишь достичь справедливого соглашения, выслушав мнение ученых, богобоязненных и возлюбленных Богом людей, которые выскажутся по этому поводу. С этой целью церковная собственность, без всякого исключения, должна быть отчуждена, чтобы использовать ее во благо крестьянской общины и сил добра. Для управления этим имуществом и его сохранения будут назначены особые люди, которые обеспечат раздел части его между бедными. Более того, каждого, кто займется этим — будет управлять и принимать решения во имя всеобщего мира и благоденствия, будь то житель города или деревни, должны уважать и те и другие ради сохранения единства против сил Зла и фаланг Беззакония.
С пожеланием, чтобы эти слова ниспослали Вашей душе Божественное просветление, в надежде на скорую встречу в день триумфа Господнего, шлю Вам братские приветствия того, кто борется с Вами под одним знаменем и молит о Божьей милости,
Гейер, легенда Черного Леса. Schwarztruppe,[19] войско, которое он создавал, лично набирая и обучая одного воина за другим, сеяло панику в рядах Швабского союза:[20] неуловимый, дерзкий и грозный отряд, за короткое время ставший образцом для подражания крестьянскому войску.
Флориан Гейер. Безземельный дворянин, член союза немецкого рыцарства, с двадцать первого года — непримиримый враг княжеского всевластия, бросивший собственный замок и посвятивший себя грабежам и разбою в Черном Лесу и округе, которые он знал как свои пять пальцев. Обладавший удивительным даром предвидения и несравненной отвагой, он, еще до того, как стать защитником дела униженных, необыкновенно тщательно, одного за другим, отбирал кандидатов в свой разбойничий отряд. Никаких пьяниц, никаких бесполезных маньяков-убийц, никаких насильников — только очень расчетливые, решительные люди, способные на кровопролитие лишь при необходимости или нужные для выполнения его планов.
Я помню, как сильно в те дни царившей в Мюльхаузене эйфории мне хотелось лично познакомиться с ним, увидеть вблизи этого человека, от одного упоминания имени которого бросало в дрожь всю знать Франконии.
Он брал штурмом десятки монастырей и замков, забирал имущество, оружие и продовольствие и раздавал его бедным. Неожиданно появляясь в деревнях со своей красной матерчатой сумкой, он разбрасывал по ветру пепел, оставшийся от последнего из сожженных им замков. Всего в течение нескольких месяцев его кавалеристский отряд разросся непомерно — он насчитывал много сотен человек, — и все прекрасно вооружены, прекрасно обучены и необыкновенно преданны.
Нередко, собравшись вечером у костра, крестьяне пели баллады о его подвигах. Вооруженный лишь топором и кинжалом, он убил кабана и оленя; на центральной площади в Ротенбурге он одним ударом обезглавил статую императора.
Его схватили в швабском Халле после того, как гнали и травили три дня и сожгли три гектара леса, где он пытался скрыться. Его труп поспешили спрятать, но многие до сих пор не верят, что он действительно погиб, они божатся, что он спасся, нырнув в воду подземной реки. В каждой деревне Черного Леса найдется хотя бы один человек, утверждающий, что видел, как он скачет на рассвете в лесной глуши, размахивая мечом, готовый вернуться, чтобы восстановить справедливость и помочь униженным.
Герру Томасу Мюнцеру, учителю всех праведников, придерживающихся истинной веры, величайшему проповеднику церкви Пресвятой Богородицы в Мюльхаузене.
Учитель наш.
Известия, пришедшие ко мне и касающиеся Вас и Вашего воинства избранных, внушают мне уверенность, что длань Господня простерлась над Вашей главой после тысячи трудностей и горьких разочарований Веймара, о которых, к моему горькому сожалению, я в то время не знал. Сам Бог в своей ненависти к власть имущим возвысил униженных и готовится отдать богатых в Ваши руки, помогая Израилю, своему слуге, как и обещано.
Нельзя терять времени: князья в замешательстве, область, охваченная восстанием, слишком велика, а пламя веры зажигает в Германии каждый день все новые сердца и земли. И хотя вербовка новобранцев происходит непрерывно, немало препятствий встретится на пути того, кто решится на неожиданные действия.
Филипп, юный ландграф Гессенский, самый усердный среди всех них, но его войска рассеяны, они передвигаются медленно, постоянно сталкиваясь с трудностями из-за засад и нападений крестьян во всех областях. Не все правители отдают себе отчет, что дело касается каждого из них, что они будут разбиты один за другим. Таким образом, тот, кто считает, что способен контролировать положение в своих владениях, предоставляя кое-какие привилегии и раздавая обещания, не хочет рисковать и вступать в бой. Доктор Лютер, личный советник герра Спалатина, пребывает в землях Мансфельда, дабы успокаивать разгневанных крестьян, но не в силах помешать развитию восстания и добился лишь плевков и бросков камней в свой адрес. С германским Геркулесом покончено.
Время не терпит, Учитель! Дайте князьям передышку, и они начнут опустошать наши деревни, не останавливаясь даже перед потерей урожая этого года, пока последнее зерно пшеницы не обратится в пепел и пока голова последнего крестьянина не упадет с плеч. Созывайте избранных, иначе их рассеют. К югу от Мюльхаузена разгневанный Бог уже выиграл многие битвы, но на северо-востоке положение гораздо менее определенное. Если вы сплоченными рядами двинетесь в этом направлении, у князей не будет времени на раздумья, они будут вынуждены остановить вас любой ценой, и Господь вашими мечами раз и навсегда воздаст всем по заслугам.
Не бойтесь открытого столкновения: именно в нем Бог докажет избранным, что Он на их стороне. Оставьте колебания — с Вашей помощью Всемогущий должен восторжествовать.
Будьте тверды отныне, и Святой Дух озарит Вас: близится день установления Царства Божьего на земле.
Первый день мая. Войска Филиппа Гессенского уже приближаются к воротам Фульды, во всей своей мощи, готовые к взятию города. Они движутся быстро. Мы встретились с армией, не испытывающей никаких трудностей.
Коэле. Третье письмо от информатора, изобилующее деталями, о которых известно немногим, как, например, знакомство с неприятностями в Веймаре.
Важные послания, завоевавшие доверие Магистра. Мне в голову вновь приходит та решающая дискуссия, Магистр Томас, потрясающий письмом… Этим письмом.
— Так что, Генрих, на сколько человек мы можем рассчитывать? — Тон у Магистра настойчивый.
Пфайффер качает головой:
— Хюльм и Бригель — больше не с нами. Они не пожертвуют и бочки с порохом для кого-то из Франкенхаузена. Здешние жители не пойдут туда.
С колокольни ратуши доносится эхо трех ударов колокола, в который бьет Ганс.
— Но чего они боятся?! Разве Господь ниспослал мало знамений? У меня по крайней мере пятьдесят писем, где ясно говорится: в войске избранных насчитывается не меньше двадцати тысяч человек.
Магистр Томас роется в кожаной сумке и извлекает письмо, которым размахивает, как знаменем:
— Если они не хотят слушать глас Господний, то не могут отрицать фактов. Брат, живущий в тесном контакте с виттенбергской кликой, написал мне несколько дней назад, подтверждая, что князья по уши увязли в дерьме: народ их ненавидит, их войска продвигаются медленно и полностью дезорганизованы. Настал момент встретиться с ними лицом к лицу, ударив в сердце Саксонии, куда они не могут нас допустить. Давай я поговорю с жителями города.
— Это не принесет пользы. Даже если мы позволим себе забыть о бургомистрах, жители этого города уже получили больше, чем смели надеяться. Они не станут рисковать собственными завоеваниями, участвуя в сражении с князьями.
— Вы хотите сказать, что Мюльхаузен, город, подавший пример всем городам Тюрингии, в решающей битве, за освобождение земель от Баварских Альп до Саксонии, будет просто наблюдать со стороны?
Пфайффер все больше и больше падает духом:
— Ты действительно считаешь, что другие города поддержат эту безумную авантюру? Такого не произойдет, заверяю тебя. Даже если Мюльхаузен предоставит тебе все свои пушки, положение не изменится. Мятежные города завоевали независимость и приняли двенадцать статей: никто не сочтет нужным поставить на карту все в одном-единственном генеральном сражении. А что, если мы потерпим поражение? Послушай. На пути, по которому мы идем уже так долго, мы добились максимальных результатов: восстание деревни дало городам ключ к реформам. События будут продолжать развиваться в этом направлении: нет смысла ставить все под угрозу.
— Бред! Именно города использовали себе на пользу крестьянские волнения, чтобы выцарапать магистраты из рук господ. Теперь же они должны бежать со всех ног в рядах армии просветленных, чтобы раз и навсегда смести богопротивную тиранию князей!
— Этого не случится.
— А тогда их и самих покарают из-за их несчастного эгоизма в день триумфа Божьего.
На минуту все успокаиваются. Денк, молчавший до сих пор, как и я, вновь наполняет стаканы вином, награбленным в огромных количествах в одном доминиканском монастыре и откупоренным по такому случаю.
— Нам необходимо не меньше тысячи человек и десяти пушек.
Магистр даже не смотрит на свой стакан.
— Какие пушки? Меч Гедеонов выкосит их войска.
Не глядя ни на кого, он уходит. Мгновение спустя Денк поднимает взгляд на Пфайффера, потом на меня и следует за ним.
Генрих Пфайффер говорит мне очень серьезно:
— По крайней мере, ты должен попытаться заставить его протрезветь. Это безумие.
— Безумие или нет, но ты считаешь разумнее бросать крестьян на произвол судьбы? Если город не снизойдет до деревни, в глазах крестьян он станет предателем. А кто скажет, что они будут не правы? Это станет концом союза, который мы создавали с таким трудом. Если мы будем разбиты, Генрих, ты будешь следующим.
Глубокий вздох — обреченность щипцами стискивает его сердце.
— Ты когда-нибудь видел войско в бою?
— Нет. Но я видел Томаса Мюнцера, возвышающего униженных лишь силой слова. Я не оставлю его теперь.
— Спасайся. Не ходи туда.
— Спасение, друг мой, — это восстание и борьба за дело Божье, а не выжидание и наблюдение.
Молчание. Мы крепко обнимаемся… в последний раз. Наши пути расходятся.
Новость об уходе Томаса Мюнцера во Франкенхаузен облетела весь город меньше чем за полдня. Утром, еще спящие на ходу после бессонной ночи, выглянув из окна, мы убедились, что во дворе церкви Пресвятой Богородицы уже толпится народ. Если бы мы хотели жить в мечтах, мы могли бы прийти к выводу, что благие намерения жителей Мюльхаузена наконец-то взяли верх над их интересами. Но теперь мы понимали, как все это происходит: проповеди Магистра Томаса, одобряете вы их или нет, стали событием, которое трудно игнорировать, своеобразной традицией, уже много дней дающей пищу для разговоров на площадях и в лавках. И каждому, даже знающему его лишь по слухам, ясно, что Томас Мюнцер не покинет имперского города, не устроив на прощание праздничного фейерверка его жителям.
— Магистр, — я кричу ему, чтобы он услышал меня в соседней комнате, — они уже там внизу!
Он присоединяется ко мне и показывается на миг на балконе, приветствуемый восклицаниями толпы.
— Подождем, пока площадь заполнится, чтобы Господь смог отобрать свое воинство. — Больше никаких слов.
Из церковного двора доносится яростный шум. Раздаются четыре решительных удара в дверь. Потом еще два.
— Магистр, Магистр, откройте!
— Кто там? — спрашиваю я, удивленный, насколько пронзительно звучит голос.
— Якоб и Матиас Зиглеры, сыновья Георга. Нам надо поговорить с вами.
Я с улыбкой открываю дверь двум сыновьям портного Зиглера, нашим преданным сторонникам вопреки оппозиции отца, который уже давно, не таясь, угрожал Магистру, но был вынужден отказаться от своих намерений по настоятельному совету Элиаса.
— Что вы тут делаете? — глупо спрашиваю я. — Разве вы не должны помогать своим родителям в мастерской?
— Нет, — отвечает старший, Якоб, ему уже пятнадцать, — с сегодняшнего дня больше нет.
— Мы идем с вами, — воодушевленно продолжает его брат, двумя годами младше.
— Тихо, тихо, — успокаиваю их я. — Идете с нами? Вы хоть понимаете, что это значит?
— Да, избранные наголову разобьют князей! Господь будет на нашей стороне.
Магистр улыбается:
— Ты видишь? Все исполняется: Христос обратит сына против отца, и нам придется вновь стать детьми.
— Магистр, они не могут сражаться вместе с нами.
Они не дают мне договорить:
— Мы решили, и нас не свернуть с пути. Будьте тверды духом, Магистр, и вскоре все свершится — мы не можем остаться здесь. — Выпалив все это, они закрывают за собой двери и уже спускаются по лестнице.
Магистр Томас чувствует, какое впечатление произвела на меня эта краткая встреча.
— Не бойся. — Он одобрительно обнимает меня за плечи: — Господь защитит свой народ, только храни веру! А теперь — выше нос, пора идти.
Я отправляюсь звать Оттилию и Элиаса. Йоханнеса Денка больше нет с нами: вчера вечером он ушел из города и направился в Эйзенах на поиски пушек, оружия и амуниции — он должен присоединиться к нам по дороге.
Мы в молчании выходим через переход, ведущий прямо в церковь: Магистр Томас во главе, остальные позади него. Не спеша пересекаем неф, исполосованный лучами солнца. Элиас открывает тяжелые двери, и мы оказываемся на ведущей к кафедре лестнице, по-прежнему в темноте. Взгляды всех и каждого в толпе обращены к окнам нашей комнаты. Томас Мюнцер чуть подается вперед, поднимаясь на центральную часть лестницы. Никто не замечает его. Его первый крик перекрывает площадь, где уже теснится не меньше четырех тысяч человек, немедленно утонув в волне сдавленных от волнения голосов:
— Жители Мюльхаузена, слушайте, близится последняя битва! Вскоре Господь отдаст в наши руки безбожников, как он поступил с мадианитянами и их царем, покарав их мечом Гедеона, сына Иоаса. Как и жители Сокхофа,[21] вы тоже сомневаетесь во власти Бога Израилева, отказываясь оказать помощь силам избранных, и бережете свои пушки и оружие для защиты собственных привилегий. Гедеон разгромил племя мадианитян с тремя сотнями человек, отобранных из трех тысяч, явившихся на его зов. Сам Господь сократил их число, чтобы народ не думал, что они побеждают лишь силой. Тех, кто убоялись, отослали по домам. Точно так же и ряды избранных сегодня сокращаются из-за отступничества жителей Мюльхаузена. Я говорю — это хорошо, ибо никто не забудет, что Господь сделал для своего народа, и, если понадобится, я отправлюсь один против наемников князей. Для тех, кто хранит веру, нет ничего невозможного. Но у тех, кто ее утратил, мы возьмем даже то, что у них есть. Так что слушайте, жители Мюльхаузена: Господь уже нашел своих избранников, а тот, в чьем сердце не хватает мужества и веры, кто препятствует осуществлению планов Господних, — пусть идет сейчас же навстречу своей судьбе. Прочь! Пусть возвращается в свою лавку, пусть возвращается в свою постель. Пусть уходит и никогда не возвращается.
Толпа начинает кричать и улюлюкать, дергаться, колыхаться, и постепенно везде вспыхивают драки между теми, кто считает себя достойными, и теми, кто хочет остаться дома и считает, что Магистр Томас сошел с ума, о чем они и кричат во весь голос.
В конце концов остается как раз сотни три: в основном пришлые, бродяги, притащившиеся в город, чтобы грабить церкви, нищие и прихожане церкви Святого Николая, которые не предадут Томаса Мюнцера, даже если солнце встанет на западе. Магистр, больше не произнесший ни звука, готовится произнести речь перед своим маленьким воинством, а оно расходится на две стороны, чтобы дать проход ополченцам, волокущим три пушки.
— А это откуда взялось? — спрашивает Элиас с надеждой в голосе.
— Они нам не нужны, — коротко отвечает стражник. — Вы можете взять их. Генрих Пфайффер сказал, что они понадобятся для дела Божьего.
Меньше чем через два часа колонна избранных, в абсолютном молчании, покидает город через северные ворота. Две повозки, загруженные провиантом, и мулы, тащащие пушки, плетутся в хвосте. Червяк покидает кокон, защищавший его так долго, и начинает потихоньку выползать навстречу новой жизни, новой эпохе, полной неизвестных угроз и опасностей, которые он выдержит лишь в надежде стать бабочкой.
Черная длинная грива с серебряным проблеском над двумя горящими глазами-углями и раздутыми ноздрями, пена изо рта и топот жеребца, который понесет меч Гедеона в битве… С седла свешиваются сумки, полные посланий, которые Магистр месяц за месяцем получал от повстанцев: он никогда не расстается с ними, в них — имена, названия городов и деревень, сведения, которые доставили бы неописуемую радость головорезам князей.
Я оборачиваюсь: за пушками, которые тащат мулы, на Мюльхаузен легло темное облако пыли. Очертания стен и башен выцветают, как печать, размытая водой, а на мою душу ложится тоска, какой я никогда не испытывал прежде. Больше ничего не видя позади, я разворачиваюсь и снова смотрю вперед — на Магистра, сурового, сдерживающего коня, сосредоточенного на горизонте, на дне расплаты, на каре безбожников.
Он наполняет меня силой — время настало, надо идти.
Именно так… Именно так мы и покинули Мюльхаузен. Воспоминания о тех последних днях так же отчетливы, как очертания холмов в этот погожий день. Каждое слово Магистра Томаса, каждая фраза Оттилии выплывают из моей памяти, как мелодия голландских музыкальных часов: вес прошлого тянет за тросы и цепи, и механизм приходит в движение. Грохот колес трех пушек на дороге… Приветствия деревенских женщин… Радостное воодушевление Якоба и Матиаса, парой воробьев носящихся вокруг повозки с зерном… Встреча с братьями из Франкенхаузена… Первая ночь, проведенная на равнине рядом с городскими стенами в ожидании, когда мы двинемся навстречу армиям ландграфа Гессенского, которые пришли, чтобы наказать восставшие города.
Именно так… Элиас, рассерженно повторяющий, что нас всего восемь сотен… Он с первого взгляда оценил состояние нашего воинства. Отголоски его ругательств в адрес горняков Мансфельда, так и не пришедших на помощь из-за обещания повысить поденную плату. Новость, что десять дней назад взята Фульда, точно так же, как Эйзенах, Зальца и Зондерхаузен. Отрезанные от городов, изолированные… Ландграф Филипп действовал оперативно и быстро окружил нас. Никаких известий о Денке, но даже если ему удалось найти людей и оружие, теперь он оказался уже за линией фронта.
— К вящей славе Господней, к вящей славе Его! — Это крик Магистра, услышавшего эту новость. Как бы мне хотелось повторить его сейчас… этот призыв… здесь, на заднем дворе каноника перед гусями и курами, — я знаю: он вышел бы точно таким же. Но у меня хватает сил сдержать его, стиснув зубы и сделав едва слышным.
Механизм снова начинает вращаться. Оттилия, организующая арьергард во Франкенхаузене: размещение людей, оборонительные рубежи, провиант.
Вращение продолжается. Множество лиц, четких, как портреты. Голубые глаза и крючковатый нос кузнеца Роттвайля… Новое лицо — мясистый подбородок и светлые усы… И еще одно — приплюснутый нос и выпученные глаза. Лица и голоса, одни за другими. Ганс Гут, складывающий книги в повозку… Лошадь, уже готовая, что ее сейчас впрягут: маленький книготорговец, не готовый к битве и стремящийся вернуться в свою типографию.
Через миг — что-то рвется, механизм ломается, ноты звучат фальшиво, с треском, сливаясь в единый гул. Краски смешиваются на палитре памяти. Воспоминание умирает, сменяясь смятением ужаса.
Знамение.
Полосатая, пылающая, пурпурная радуга неожиданно появляется за холмами и за войсками Филиппа прямо перед восторженными взглядами униженных.
На мгновение она, не предвещавшаяся дождем в чистом небе, уничтожает страх — символ искупления, уже изображенный на наших обветшавших знаменах из белого полотна, знак народа Божьего, поднявшегося приветствовать звук труб небесных, который звучит перед тем, как всем воздастся по заслугам.
Грохот… Повсюду дрожит земля… Недра разверзаются, чтобы поглотить их… Дрожит земля… идет трещинами… закручивается… гудит… плывет — из нее извергается мощь Господня.
Кулак, размером с человека, повергает меня, оглушенного, на землю, лицом в грязь. Я переворачиваюсь на бок, услышав стон — это мужчина со сгустком крови и костями вместо лица. Новые взрывы… Пыль забивает глаза… Люди ищут убежища под лошадьми, под повозками, в зияющих на равнине ямах. Я прячусь под одним из немногих деревьев, рядом с мальчишкой с большой щепой, вонзившейся между ребрами, зеленым от страха и боли.
Пушки продолжают палить…
Голова Магистра, насаженная на кол. Вот чего они хотят. За это они, возможно, проявят к нам милосердие.
Чертовы отряды дерьмовых рабов! Грязные ублюдки, вонючие сукины сыны! Не вам ставить условия воинству Божьему! Обглоданные трупными червями скелеты, высушенные на солнце. Гнусные фаланги Тьмы. Мы изнасилуем вас в задницы рукоятками мотыг. Грязные матери, которые вас родили, зачали вас в лесу с вонючими козлами. Возвращайтесь лизать зады своим хозяевам! Преисподняя раскроет свою ненасытную глотку, вас поглотит ее утроба. Если мы грешны… воля Твоя… да свершится воля Твоя. Она выплюнет их кости, обсосав одну за другой! С нами любовь и слово Спасителя в День Воскресения униженных. Мы не проявим жалости к вашим развращенным душам. Нас защитит вера в Бога Всемогущего.
— Магистр! Магистр! — Безумный крик. Мой. Круговерть паники повсюду — бегство овечьего стада от стаи волков.
Я вижу его перед собой, преклонившего колени, распростертого на земле, неподвижного, как статуя. Над ним разносится мой голос, пробивающийся сквозь грохот, который приближается к нам со стороны горизонта:
— Магистр! Магистр!
Глаза пусты, но губы все же с трудом бормочут молитву.
— Магистр, ради бога, вставай!
Я пытаюсь поднять его, но это все равно что пытаться вырвать из земли дерево или пробудить мертвого. Становлюсь на колени и пытаюсь перевернуть его за плечи — он падает мне на руки. Больше ничего нельзя сделать… Все кончено… Горизонт приближается к нам все быстрее и быстрее. Все кончено… Я поддерживаю его голову, грудь разрывается от плача и последнего крика, выплевывающего в небо и кровь, и отчаяние.
Едва светает, когда мы готовимся выйти навстречу князьям. Шнапс из походных фляжек, передаваемых по кругу, льется в горла — тщетная попытка залить страх и волнение. Едва светает, и в неясном бледном свете под холодной дымкой, которая медленно поднимается над горизонтом, словно перед нами висит занавес, вырисовывается черная бахрома на гребне холмов к северу. Никто не подал сигнала тревоги, но они уже здесь. Магистр Томас пришпоривает лошадь — галопом с одной стороны на другую разжигать огонь веры и надежды. Кто-то кричит, поднимает вилы, мотыги, превращенные в алебарды, стреляет в воздух и выкрикивает слова вызова или насмешки. Кто-то встал на колени и молится. Кто-то просто застыл на месте, словно пораженный взглядом василиска.
Отчетливая, словно проведенная углем линия протянулась вдоль холмов к востоку, обрисовывая зловещие контуры рассвета, испещренного мелкими отблесками. Войско Георга Саксонского располагается на восточном холме в ожидании. Черные продолговатые тени вытягиваются на равнине — это пушки.
Он выстреливает из пустоты горькой кровавой пылью, зверь бородатый обрушивается на отряды несчастных, застывших от ужаса, коленопреклоненных в молитве или окоченевших, как трупы, хотя и в ожидании смертельного приговора. Пика поднята на высоту груди, ноги и копыта сами несут под откос, в неглубокий ров, растаптывая, калеча беззащитных коленопреклоненных людей, превращая их в бесформенную массу деформированных конечностей, костей, кожи, клочков одежды. Вытащив длинный тонкий клинок и звеня доспехами, он прокладывает себе дорогу сквозь человеческую плоть, опуская меч на всех, кто оказывается у него на пути и тщетно взывает к милосердию. Он выгибает массивную шею, пыхтит, склоняется так, что едва не падает. Его левая рука срезана начисто, но он вновь бросается на поимку новой добычи, испуская рык дикой радости.
Пыль оседает… Просто фрагмент дня бойни. Ничего, кроме трупов и криков раненых. Никакого плача. Потом я увидел их. Появилось войско: доспехи, пики, знамена на ветру и сдержанная ярость коней, нетерпеливо перебирающих ногами. Галоп вниз по склону холма, грохот копыт и звон брони доспехов — черных, тяжелых и беспощадных, как смерть. Горизонт стремительно надвигается на нас, закрывая равнину.
Не удар стального клинка заставляет меня перевернуться, а стальные объятия Самсона, поднимающие Магистра к небесам и крепко сжимающие меня в объятиях.
— Поднимайся, быстро!
Элиас, древний герой с черным от земли и пота лицом, явился, словно из сна. Элиас — сила, указывающая мне путь, — который кричит на меня, заставляя бежать вместе с ним все дальше и дальше от смерти.
— Показывай мне путь, парень, ты мне нужен!
Магистр Томас лежит на его плечах, а я пытаюсь заставить собственные ноги двигаться.
— Возьми их!
Сумки Магистра, я крепко сжимаю их и бегу вперед, натыкаясь на трупы — прыжок к выходу из преисподней.
Бегом. К городу. И больше ничего. Ни одной мысли. Ни одного слова. Надежды этого человека разбиты вдребезги, я ищу путь к спасению.
Почти вслепую.
Мой достопочтеннейший хозяин.
С величайшим удовлетворением пишу Вам, чтобы сообщить радостную новость: приказания Вашей Милости были выполнены максимально быстро и абсолютно точно, что и привело к желаемым результатам.
Вы, скорее всего, уже получили известия из Германии и должны были узнать, что армия повстанцев разбита. Когда я пишу эти строки, наемники князей готовятся подавить последние очаги величайшего восстания, когда-либо происходившего в этих болотах.
Самый сильный повстанческий город, Мюльхаузен, бывший эпицентром волнений несколько дней назад, сдался войскам князей, а глава повстанцев, Генрих Пфайффер, был казнен на площади вместе с пресловутым Томасом Мюнцером. Говорят, в последние часы этот проповедник даже под пыткой хранил молчание, не проронив ни единого слова, ни единой жалобы в ожидании палача, и лишь однажды в последний миг своей жизни подал голос, чтобы произнести слова, прославившие его в толпе:
Теперь, когда кровь этих опасных людей омыла брусчатку мостовой, Ваша Милость может, без сомнения, гордиться своим предвидением и мудростью, в которую Ваш верный наблюдатель всегда слепо верил.
Но все же, чтобы не нарушать клятву говорить правду и только правду, которую Вы потребовали от меня, признаюсь, что был вынужден действовать в страшной спешке, рискуя месяцами работы и усилий, затраченных, чтобы завоевать доверие этого пылкого крестьянского проповедника. Более того, лишь благодаря тщательному и своевременному сплетению сети интриг стало возможным ускорить падение Мюнцера. Я как-то предложил ему собственные услуги и информацию об интригах в Виттенберге: мне удалось завоевать его доверие и передавать ему ложные сведения, побудившие его к финальному сражению. По правде говоря, надо отдать должное нашему человеку, который удачно вмешался, ускорив развитие событий: моему посланию не удалось окончательно затемнить последние проблески его разума. У армии оборванцев попросту не было надежды разбить прекрасно вооруженные отряды ландскнехтов и кавалерию князей.
Так что, мой господин, я воспользуюсь своими полномочиями, столь великодушно мне предоставленными, чтобы высказать собственное мнение: с этим покончено — и позвольте Вашему благодарному слуге облегчить свое сердце, изложив свои впечатления и примитивные выводы, которые он извлек из этого.
Когда, лишь благодаря доброму сердцу Вашей Милости, мне было поручено в непосредственной близости наблюдать за грязными делишками немецких князей с монахом Мартином Лютером, просто невозможно было представить, какой сюрприз приготовил Господь Бог для этого региона. Разуму человеческому не суждено постигнуть промысла, по которому отступничество и ересь заключат договор со светской властью и столь прочно укоренятся в душах людей.
Тем не менее при столь ужасных и тягостных обстоятельствах Ваша Милость приказали мне найти противника окаянному Лютеру, дабы создать повстанческие настроения в народе, настроив его против главных отступников, и, таким образом, подорвать их союз.
Не в силах человеческих было распознать, сколь серьезная опасность будет исходить от человека, представляющегося паладином католичества, императора Карла V. Но лишь Ваша мудрость указала своему верному слуге единственно верное направление, в котором надо действовать. И едва до нас дошло известие о пленении французского короля в Италии, в битве при Павии, Вы сразу же дали самое точное указание: ускорить окончание крестьянского восстания, чтобы наиболее влиятельные друзья Лютера стали решительными противниками Карла. Фактически, император после разгрома и пленения французского короля в Италии поднимается, как свирепый орел, который делает вид, что хочет защищать гнездо в Риме, но может закрыть его тенью собственных крыльев и хищного клюва. Обширность его владений и его власть таковы, что он без труда может поставить под угрозу автономию Святого Престола и духовную власть Рима. Таким образом, предпочтительно ускорить события, чтобы в одной из областей империи, как в той, откуда я пишу, еретики-князья продолжали бы постоянно уязвлять Карла, тыкая ему под ребра, чтобы жизнь не казалась ему медом, он не смог бы прибрать к рукам весь мир. Грешнику суждено узнать: милосердный Господь не устает напоминать нам, насколько таинственны и неисповедимы пути Его — тот, кто когда-то защищал нас, сейчас нам угрожает, а кто выступал против нас, теперь стал нашим союзником. И пусть свершится воля Божья. Аминь.
И вот что слуга ответит с той искренностью, которую требует от него господин: оценка ситуации Вашей Милостью всегда, согласно моему скромному разумению, была самой дальновидной и нестандартной. Более того, в этом последнем, самом необычном положении Вы превзошли самого себя, так что теперь Ваш верный исполнитель может гордиться тем, что действовал максимально эффективно, претворяя эту директиву в жизнь.
Целую руки Вашей Светлости и, как всегда, надеюсь на Вашу благосклонность.
Ваша Милость пожелали удостоить меня чести, сделав незаслуженный комплимент и выразив чрезмерную благодарность тому, кто просто стремится в меру своих скромных способностей служить Богу, лишь благодаря Вашей доброте. Но, стремясь выполнить приказы Вашей Милости и всецело полагаясь на Вашу мудрость, едва получив Ваше последнее послание, я направил свои стопы в имперский город, выполняя распоряжение своего господина.
Что касается последнего, я должен уведомить Вас о щедрости, с которой меня принял Фуггер-младший на основании Ваших рекомендаций. Это человек одновременно благочестивый и изворотливый, наделенный такой же мудростью и расчетливостью, как и его дядя, наряду с отвагой и предприимчивостью, свойственными его юному возрасту. Смерть старого Якоба Фуггера два года назад не принесла никакого ущерба делам и ничем не ограниченным интересам самой богатой и влиятельной семьи Европы. Рвение, с которым племянник заботится о делах, которые прежде вел его дядя, объясняется лишь его беспримерной верностью и преданностью Святому Престолу. Бросаются в глаза простота и искренний аскетизм, нетипичные для столь молодого человека, особенно если учитывать количество одалживаемого им золота всем дворам Европы.
Что касается возобновления войны и нового союза, заключенного Святым Престолом с Францией, этот человек, который запросто может сделать императора банкротом, если возникнут трудности, вероятно, надеется на мое ходатайство перед Вашей Милостью, дабы гарантировать собственный нейтралитет, который, должен добавить, может обеспечить лишь чистое золото. По моему мнению, как бы мало оно ни значило, этого богобоязненного банкира мало заботит, кто берет кредит из его сундуков: будь то имперцы или французы, католики или лютеране, христиане или мусульмане, — ему важно лишь, сколько и под какой процент. Для него нет никакой разницы, какая сторона одержит верх в этой войне. Совершенно очевидно, что идеальной ситуацией для молодого финансиста была бы ситуация вечного шаха, иными словами, многолетняя война, в которой не было бы ни победителей, ни побежденных, а коронованные головы всей Европы стали бы навеки привязанными к его набитым кошелькам.
Но не для того, чтобы судить о банкирах, я был послан в Аугсбург. Таким образом, что касается кредита, который Ваша Милость дозволили открыть на мое имя, Фуггер заявил, что для него честь иметь среди своих клиентов человека, пользующегося таким уважением, как Ваша Милость, и что сожалеет о том, что не имеет возможности познакомиться с Вами лично. Он счел необходимым снабдить меня символом, который позволит его представителям узнавать меня в каждом городе империи и позволит мне брать деньги в любом из его филиалов, что гарантирует мне полную свободу передвижений. По причинам, о которых можно догадаться без труда, он не захотел информировать меня о размерах кредита, оставив мне лишь предполагать, что может скрываться под словом «неограниченный». Со своей стороны, Господь не позволил, чтобы я возжелал просить чего-то большего, словно не испытываю доверия к Вашей Милости. Получив причитающее мне, я позаботился сообщить Вашей Милости, что буду пользоваться привилегией, которую он мне гарантировал, разумно и бережливо и, насколько это в моей власти, ежемесячно предварительно информируя моего Господина обо всех суммах, поступивших в мое распоряжение.
Мне остается лишь вновь поблагодарить Вашу Милость за его бесконечную щедрость и постараться добиться его признательности в ожидании новых указаний.
Да пусть Бог милосердный дарует здоровье и благоденствие моему Господину и своим великодушием не обойдет и недостойного слугу Святой Церкви Его.
Известие о том, что Вы, Ваша Милость, живы и здоровы, наполнило мое сердце радостью и окончательно избавило от боли, не дававшей мне спать в эти ужасные дни. Одна мысль о том, что трон святого Петра вновь разграблен вандалами, студит кровь в моих венах. Я стараюсь гнать от себя ужасные видения и мысли о смерти, которая могла в это время постигнуть столь выдающегося человека. Никто лучше Вашего преданного слуги не знаком с жестокостью и безбожием немцев, грязных солдат, накачивающихся пивом и не уважающих ни одну власть, ни одно святое место. Мне прекрасно известно, что разграбление церквей, обезглавливание статуй святых и Пресвятой Богородицы они считают заслугой перед верой и лучшим развлечением.
Но, как Ваша Светлость изволили подтвердить в своем послании, скандал не должен оставаться безнаказанным. Если Всемогущий Господь сумел покарать этих наглых зверей, послав им чуму, Он не преминет наказать и тех, кто выпустил их из клетки, позволив захватить всю Италию. Если не перед лицом папы, император должен ответить за это перед лицом Господа.
Габсбург лицемерно заявил о своем неведении, что в его войске, как и в войсках его князей, скрывались целые толпы еретиков — лютеран, не имеющих уважения ни к кому-то, ни к чему-то. Фактически, я имею все основания считать, что поручение итальянской кампании именно Георгу Фрундсбергу и его ландскнехтам не было простым совпадением. Здесь, на севере, они прекрасно известны своей жестокостью и своим безбожием, как и симпатиями, которые они питают к Лютеру. По правде говоря, я не удивлюсь, если то, что сегодня кажется результатом набега варваров-наемников, завтра окажется плодом военного плана, в котором был заинтересован сам император. Ограбление Рима ослабило папу, отдав его, беззащитного, в руки Габсбурга. Последний, таким образом, обеспечил себе способ стать одновременно и спасителем христианской веры, и тюремным надзирателем за Святым Престолом.
Мне не остается ничего иного, как присоединиться к твердым и решительным словам Вашей Милости, обвиняющим Карла, подтверждая, что Карл напрямую бесстыдно угрожает автономии церкви и должен заплатить за последнее немыслимое оскорбление.
Таким образом, я молюсь Всевышнему, чтобы Он помог мне разобраться в великой тайне беззакония, которое окружает нас, и дать возможность Вашей Милости противостоять тому, кто провозглашает себя защитником Святой Римской церкви, но настолько лишен совести, что позволяет своей грязной солдатне грабить ее.
Заверяю Вас в своей верности, от всего сердца целую Ваши руки.
Мой благороднейший господин.
В это время, отягощенное неизвестностью, мне остается лишь уповать на милосердие Божье, зная, что его свет, отраженный добротой Вашей Милости, прольется и на меня и сможет показать этому недостойному смертному путь во тьме, которая нас окружает. И поэтому я готовлюсь сообщить обо всем, произошедшем здесь, в прогнившем сердце империи, в надежде, что хотя бы одно из моих слов будет полезным в планах Вашей Милости.
Курфюрст Саксонский собирается сменить порядок богослужения: финальный акт деятельности, начатой десять лет назад, вот-вот свершится. С момента смерти Фридриха Мудрого, два года назад, фактически стали ясны намерения его брата Иоганна продолжить все, не завершенное его предшественником. Так что новый церковный уклад теперь предоставляет князьям право самим назначать приходских священников, которым теперь позволено жениться. Консистория из теологов и инспектора могут советовать ему по поводу выбора священника. Владения церкви поставлены под контроль князя, который раньше или позже приступит к их прямому захвату, наряду с введением преподавания лютеранской доктрины и управления школами. Таким образом, гарантируется формирование нового поколения лютеранских богословов. В Марбурге основан первый еретический университет.
По скромному мнению слуги Вашей Милости, к настоящему времени лютеранскую чуму не победить скромными человеческими силами, можно лишь попытаться сдержать ее в тех границах, где она уже распространилась. Но события прошлых лет научили бедного воина Божьего понимать: часто все, что кажется злом, в непостижимом промысле Господнем может обернуться благом. Брак еретической веры с немецкими князьями таков, что они уже не в силах от нее избавиться, как и от союзов, которые они стремятся заключить. Они могут стать самыми надежными нашими союзниками в борьбе против императора, и даже сейчас на дорогах, проходящих по землям Германии, нередко можно встретить французских послов. Бесспорно, преждевременно ожидать, что князья немедленно отправятся в бой против Карла, но отнюдь не безумие — ожидать этого в будущем. Я полагаю, мой господин, наши планы и расчеты со временем будут становиться все более точными и заблаговременными. Если же, однако, превратности войны в Италии обернутся на пользу Франции, Ваша Милость сможет утвердиться в мысли, что через несколько лет Карл рискует увидеть, как его восточные границы трещат под ударами турок и лютеранских принцев. Тогда его власть явно станет неустойчивой.
Но существует еще более изощренное зло, расползающееся по этой многострадальной земле, и на него я собираюсь обратить Ваше внимание.
В течение нескольких последних недель этот город сотрясается от репрессий против так называемых анабаптистов. Эти богохульники довели до крайности отступническую доктрину Лютера. Они отказываются крестить младенцев, утверждая, что Святой Дух может быть воспринят лишь по доброй воле верующего, на которого он снизойдет, отвергают принцип церковной иерархии и объединяются в общины: их пасторы выбираются самими верующими, они отказываются признавать труды теологов и считают Писание единственным источником истины, но — и в этом они даже хуже Лютера — к тому же отказываются подчиняться светским властям и провозглашают себя единственным христианским сообществом, следующим всем нормам гражданского управления. Более того, они отвергают богатство и все внешние формы культа: иконы и статуи, церкви, церковное облачение — во имя равенства всех потомков Адама. Они желают перевернуть мир с ног на голову, и далеко не случайно многие участники крестьянской войны испытывают к ним искреннюю симпатию, поддерживая их дело.
Перед властями стоит нелегкая задача — представить людей, собравшихся здесь, в Аугсбурге, в прошлом месяце на свой собор, сатанинскими развратителями. К счастью, в течение нескольких дней почти все их лидеры были арестованы. Среди них нет столь значимых людей, как Томас Мюнцер, но тем не менее представляемая ими опасность более серьезна из-за их многочисленности, которую просто трудно представить. Их ересь распространяется по всей Юго-Западной Германии с поразительной скоростью и легкостью. Они отдают предпочтение низшим сословиям — рабочим-механикам, по-прежнему зараженным ненавистью к богатству высших сословий. Население сельской местности, невежественное и недовольное, нередко участвует в их ритуалах в лесах, завораживающих сатанинской красотой. Именно потому, что анабаптисты не связаны ни с каким, светским или религиозным, порядком, они, считающие друг друга братьями, могут распространить эту заразу еще легче и быстрее, чем это удалось Лютеру в прошлый раз. Несложно предсказать, что их численность будет расти и вскоре анабаптизм выйдет за границы этого города. Любой недовольный, голодный, забитый крестьянин или ремесленник — уже потенциальный еретик.
Именно поэтому я не прекращу собирать информацию и постараюсь как можно подробнее проследить судьбы этих неверных, чтобы снабжать Вашу Милость новыми материалами для анализа ситуации.
Больше мне нечего добавить, помимо того, что я целую руки Вашей Милости, надеясь, что тот, к кому я питаю столь безграничное уважение и доверие, позволит мне и впредь использовать эти бедные глаза во имя дела Божьего.
Мой достопочтеннейший господин.
Душа Вашего скромного слуги преисполнилась благодарностью и волнением, как только я узнал о возможности предстать перед Вами. Не волнуйтесь о том, что я могу и не появиться на назначенной встрече: благодаря заключенному миру улицы Ломбардии стали гораздо более спокойными, и это обстоятельство наряду с возможностью встретиться со своим Господином заставляет меня со всех ног поспешить в Болонью. Мое сердце разрывается при мысли о том, что Его Святейшество, Климент, мог заключить столь подлую сделку с Карлом, гарантировав ему официальную коронацию в Болонье. Победа над французами в Италии, а теперь и признание понтифика возвысят Карла V до ранга величайших кесарей Античности, хотя он ни в малейшей степени не обладает ни их мужеством, ни их добродетелью. Он будет распоряжаться в Италии, как пожелает, и мне кажется, на этом рейхстаге все итальянские государства, и Папское в том числе, станут лишь бессильными наблюдателями, не способными повлиять на решения императора. Но хватит об этом:
Именно в связи с этой темой позволю себе откровенность, к которой Ваша Милость так великодушно приучили меня, позволив мне высказывать собственные мысли, настолько наивные, что они непременно вызовут мудрую улыбку моего Господина. Я отмечу, что сейчас у Карла три основных врага: король Франции — католик, немецкие принцы — лютеранского вероисповедания и турецкий султан — безбожник. И если бы они смогли поставить общие антиимперские интересы над различиями в вероисповедании, ударив по империи все вместе и единовременно, тогда ни у кого не осталось бы сомнений, что она зашатается, как шатер, сотрясаемый порывами ветра, а вместе с ней и трон самого Карла. Но этим глазам приказано наблюдать за событиями в Германии, а не во всем мире. Значит, я, по необходимости, замолкаю, с нетерпением ожидая встречи с Вашей Светлостью в Болонье и возможности лично доложить о ситуации в немецких землях, и в частности, о еретиках-анабаптистах, о которых, как помнит Ваша Милость, я уже несколько раз упоминал.
В надежде не опоздать ни на единый день на назначенную встречу, целую руки Вашей Милости и вновь поручаю себя Вашей мудрости.
Будучи заточен в карцере в Вилвурде, осужденный судом инквизиции к смерти, Иоанн ван Батенбург не отрекся от ереси, так и не смог обратиться к истинной вере, а решил умереть, упорствуя в своем преступлении.
За ужасающие издевательства и убийства, в которых он не раскаивался ни в малейшей степени, а, напротив, выказал истинное удовлетворение и мерзко ими хвастался, он был приговорен к смертной казни путем отсечения головы, с тем чтобы труп впоследствии был сожжен, а пепел развеян по ветру.
Подписано присутствовавшими свидетелями:
Николя Бюйссере, доминиканец
Себастьян ван Рунне, доминиканец
Лейвен де Бакере
Кристиан де Риддер
Для Рикарда Никласа, главы трибунала
К тебе, Ян. К твоим убийствам без всякого милосердия. К горланящей толпе, выдающей самые скабрезные шутки, когда сквозь нее медленно движется телега, везущая тебя в цепях на эшафот. К блевотине, поднимающейся в моем горле, и лихорадке, сжигающей мои внутренности. К вавилонской блуднице, сведшей с ума Давида, которому она рожала, смешав его кровь с кровью его братьев.[23] К нескончаемому ужасу, пожирающему нашу плоть. К забвению, воздвигшему башню смерти выше небес. К концу, к концу печальному, к концу жестокому, к какому бы то ни было концу, но окончательному и бесповоротному. Я забыл…
Меня тянет к тебе, Ян, брат, кровавый злодей, опухшая рожа, вызывающая ненависть и привлекающая удары, сыпавшиеся со всех сторон. К тебе, чертовому дерьму, к демону, рожденному из заднего прохода дьявола, лохмотьям одежды, пропитанным кровью, с бесформенным кровавым сгустком на месте уха. К тебе, свинья, освежеванная к празднику, я прячусь и вижу тебя, склонившего голову на пень, вновь выкрикивающего вызов: «СВОБОДА!»
Я избит, ограблен, уничтожен.
Толпа готова четвертовать тебя собственными руками, палач знает об этом и вращает топором по кругу, как в танце, пробует лезвие, тянет время, чтобы утолить жажду крови, грозящую утопить все в адском шуме.
Я разбит, ограблен, изнасилован.
Каждый палач и здесь, да и где бы то ни было. Каждый проклинает сына или брата, зарезанного Баттенбергским дьяволом или его меченосцами. Это не так, и все же это правда. Я забыл.
Он поднимает топор — неожиданная тишина — он рубит. Два или три раза.
Поток рвоты пачкает туфли и плащ, под которым я едва волоку ноги, согнувшись в три погибели, шум поднимается снова, окровавленный трофей поднят в воздух, грехи отпущены, гнусности могут продолжаться дальше.
Меня убьют как собаку. Для чего это нужно… Для чего… Для чего это нужно? Холод… во рту, холод… холод… Озноб беспомощности. Я должен отсюда выбраться… идти дальше… Я уже мертв. Я кашляю, левая рука безумно горит от запястья до локтя — я уже мертв. Сделать то, что я должен.
Толпа редеет… легкий дождь… убежище между корзинами, сложенными высокими штабелями у стены. Жопа, опустившаяся на дрожащие ступни. Хотя бы на что-то. (А это вещь.)
Меня повесят на столбе… Со мной покончено… Все, кем я был, требуют моей смерти. Или чтобы я был избит ногами и исполосован ножом на темной загаженной улице… Ради бога… Силы покидают меня… В Англию… Подальше от этого моря крови… Наверное, в Англию… Через море, или само море прекратит жизнь этого реликта — меня. Мои имена, жизни, Ян, сукин сын, вернись ко мне, убийца. Верни мне все… или забери то немногое, что осталось.
— Начинай погрузку!
Перед рассветом я — просто куча намокшего тряпья, оцепеневшая внутри плетеной корзины с кучкой соломы сверху.
— Беру лошадей на ночь, потом верну.
Не могу двигаться, не могу думать… Огонь, избавивший меня от клейма, все разгорается, разгорается… И так все это закончится?
— Ух, сукин сын, оборванец, хрен вонючий, берегись, выметайся отсюда.
Я не отвечаю. Не двигаюсь. Открываю глаза.
— Ооох! Грязная сука, кажется, он мертв… Чтоб я сдох, мне придется закапывать его, этого нищего… Иисус Христос!
Высокий парень с безбородым детским лицом… Сильные руки… Он слегка отворачивается, чтобы не смотреть на меня. Я собираюсь с силами:
— Я умираю. Не дай мне умереть здесь.
Он подпрыгивает:
— Свинья… Какого хрена ты там говоришь? Что? Ты не мертв, но… тогда все равно ты должен бояться меня, дружище, бояться.
— Не дай мне умереть здесь.
— Сумасшедший, не могу же я погрузить тебя. Хозяин порвет мне задницу на куски, сучья твоя порода, что мне теперь делать…
Он тупо глазеет на меня.
— Аарон! Какого хрена ты там делаешь? Уж изволь пошевеливаться, или, как пить дать, придется тебе сказать это на латыни, если тебе так больше нравится. Аарон!
Ужас в его глазах отражается в моих… Какое-то мгновение он колеблется, потом бессвязно бормочет: «Да-да, хозяин… Конечно же, сей момент, хозяин…» Он засыпает меня сухой соломой… да, удалось… один миг, и погрузка завершена, Аарон грузит и меня: все на месте, он прочно привязывает и эту корзину вместе с остальными.
— Давай, пошевеливайся! Мне еще надо поесть, опорожнить кишечник и поспать, пустая башка, еще не рассвело, а мы уже давно на ногах, едем в Антверпен дурить портовых грузчиков. Пошевеливайся, Аарон!
— Здесь, в Антверпене, у тебя все будет в порядке — тебя оставят в покое. Здесь распоряжаются гильдии и те, кто делает деньги, а не только эти идальго и имперские чиновники в напудренных париках. Фламандские торговцы знают цену вещам: они скажут тебе, сколько будут стоить монеты даже из Китая, да и из всего мира. Они знают, как вести дела, у них трезвые головы на плечах, не то что у этих идиотов испанцев, которые только и умеют, что изобретать новые налоги и изыскивать новые лазейки, как бы кого надуть.
Мы встретились случайно на обочине дороги у харчевни.
Его зовут Филипп.
Он выглядит еще хуже меня: нога потеряна, как он говорит, на войне, куда его отправили испанцы, которых он ненавидит больше, чем чертей. Филипп — это один сплошной монолог, прерываемый лишь яростными приступами кашля с отхаркиваемыми сгустками кровавой мокроты. Мы пересекаем мол, на каждом шагу сталкиваясь с движущимися туда-сюда моряками и грузчиками — невероятное смешение всех языков и диалектов. Проходим отряд испанцев с сияющими овальными шлемами, из-за которых их прозвали «чугунные яйца». Филипп ругается и плюется:
— Однажды вечером какая-нибудь шлюха заколет ножом одного из них, и тогда-то уж они засуетятся. Эти грязные сукины дети побесятся день-другой, а потом вновь примутся брюхатить наших девок. И так им и надо! Коль у них свербит в одном месте — все они и получат свою заразу!
Суда, загруженные всем, что есть на земле: рулоны материи, мешки со специями, с зерном.
К нам несется мальчишка, хромой хватает его за шиворот и что-то бормочет ему. Мальчик кивает, освобождается из его рук и бежит в противоположном направлении.
— Тебе повезло, англичанин сейчас в пивнушке, в нашем храме.
Большой стол на улице, окруженный матросами и капитанами судов, которые уж слишком увлечены переговорами, несколько местных судовладельцев, безошибочно узнаваемых по черным сюртукам с длинными полами — одежда элегантного покроя и без всяких безделушек. Хромой просит обождать его и направляется к толстяку, который хлопает его по плечу и, показывая на меня пальцем, делает знак приблизиться.
— Это мистер Прайс, боцман со «Святого Георгия».
Мы небрежно кланяемся друг другу.
— Филипп говорит, что вы хотите попасть в Англию.
— Я могу отработать за место на борту.
— До Плимута плыть два дня.
— Не до Лондона?
— «Святой Георгий» идет в Плимут.
Нет ни времени, ни причин думать об этом.
— Заметано.
— Тебе придется поработать на камбузе. Потрудись прибыть завтра на борт к пяти утра.
Жалкая кровать на постоялом дворе, указанном мне Филиппом, и ожидание назначенного часа.
Площади, улицы, мосты, дворцы, рынки. Разные люди, разные говоры и разные религии. Путь воспоминаний ненадежен и опасен: они в любой момент могут предать тебя. Дома банкиров в Аугсбурге, блестящие улицы Страсбурга, неприступные стены Мюнстера — все это возвращается в память перепутанными, бессвязными обрывками. Это был даже не я, это были другие люди, с другими именами, с другим огнем в крови. Огнем, сжигавшим до конца.
Сожженная свеча…
Слишком многое опустошено и разрушено у меня за спиной, на этой земле, которую, если бы это зависело только от меня, море бы затопило раз и навсегда.
Англия. Великий человек этот Генрих VIII. Закрывает монашеские ордена и отчуждает имущество монастырей. Пирует и грешит с утра до ночи, одновременно провозгласив себя главой англиканской церкви…
Страна без папистов и лютеран… Ну да, и еще, возможно, и Новый Свет. В конце концов, не важно куда, но прочь отсюда, от нового поражения, от потерянного царства Батенбурга.
От ужаса.
Образ катящейся головы Яна ван Батенбурга преследует меня по ночам, не давая мне спать, и наверняка никакое расстояние не сможет избавить от этого призрака.
Я видел вещи, о которых, наверное, могу рассказать один лишь я. Но я не хочу. Хочу избавиться от них раз и навсегда, свалить их в помойную яму, стать невидимкой, умереть спокойно, если мне хоть где-нибудь и когда-нибудь будет дарован миг покоя.
У меня в запасе — тысячи лет войны, в мешке — кинжал, рубаха и деньги, которые послужат, чтобы сняться с якоря.
И этого вполне достаточно.
До рассвета осталось совсем немного. Время выходить. Внизу, на улице — ни души, собака смотрит на меня подозрительно, обгладывая какие-то кости. Иду по пустынным улицам, ориентируясь по корабельным вымпелам, светящимся над крышами домов. В портовом квартале сталкиваюсь с парочкой пьяниц, накачавшихся пива. Эхо от их рвоты разносится далеко вокруг. «Святой Георгий», должно быть, пятый корабль в этом ряду.
Неожиданная суматоха в переулке справа. Краем глаза замечаю пятерых, плотно сгрудившихся вокруг шестого и занятых выбиванием из него дерьма. Меня это не касается, я ускоряю шаг, крики бедняги плохо слышны — их заглушают звуки рвоты и удары в живот. Мне хорошо знакомы шлемы в форме яиц. Патруль испанцев. Прохожу по переулку и вижу мачты «Святого Георгия». С трапа одного из кораблей, пришвартованных в гавани, к нам бежит толпа мужчин с гарпунами и острогами в руках. Спокойно. Минуя меня, они направляются в аллею: крики на испанском, шум драки. Чтоб им пусто было! Бегу к своему кораблю… Вот он, совсем рядом… Подножка сзади, я падаю и впечатываюсь рожей в булыжную мостовую.
— Что, сукин сын, думал уйти от нас, а?
Акцент, который не перепутаешь ни с чем. Новые шлемы-яйца, появившиеся неизвестно откуда.
— Какого черта…
От удара под ребра перехватывает дыхание.
Я свертываюсь в клубок, как кот… Снова удары… Голова… Главное — защитить голову руками…
В переулке продолжается драка.
Смотрю между пальцев и вижу, как испанцы вытаскивают свои пистолеты. Возможно, и мне достанется пуля. Нет, они возвращаются в переулок. Выстрелы. Топот бегущих сюда…
Избивающий меня приставляет меч к моему горлу.
— Вставай, несчастный.
Должно быть, он один знает несколько слов по-фламандски.
Я поднимаюсь на ноги и пытаюсь восстановить дыхание.
— Я не имею ко всему этому отношения… — Кашель, причем мой. — …Я должен отплыть на английском корабле.
Он смеется:
— Нет, благодари Бога, что я не убью тебя как собаку: мой капитан приказал лишь как следует обломать тебе бока.
Сапог с силой ударяет мне между ног. Я падаю и на миг теряю сознание. Все вокруг вертится: дома, корабельные вымпелы, нелепые усы ублюдка. Потом чьи-то неласковые объятия поднимают меня с земли и волокут куда-то.
Мы проходим по району волнений: отовсюду сыплются проклятия и удары. Ощущения притупились, конечности больше не слушаются меня.
Я чувствую, как мостовая скользит под ногами, — меня волокут двое.
Крик из окна… Падают какие-то вещи… Мы движемся все быстрее и быстрее.
Того, кто справа от меня, толкают, и мы падаем. Я — лицом в лужу. Оставьте меня здесь! Крики становятся громче, в конце улицы собрался народ, посредине опрокинута повозка, чтобы загородить проход, — положение напоминает шахматную вилку. Испанцы дерутся, вопя от бессилия. Поднимаю голову: мы заперты перед роскошным особняком: улица блокирована баррикадой, с которой в изобилии сыплются ругательства. Кто-то бросает из окон горшки и сковородки на головы испанцам. Один из них лежит на земле без чувств. Второй, тащивший меня, стоит позади меня с пикой, поднятой на изготовку. Пытаюсь подняться, но ноги не держат, все кружится. Тьма. Боже мой…
Голова лежит на чем-то сухом, должно быть, я связан, нет, шевелю рукой, ноги не слушаются… стопа… конечности словно весят по центнеру каждая.
Я не связан. Слова и обещания остались в голове, изо рта течет слюна и падает что-то твердое — выбитый зуб.
Открываю глаза — что-то льется на щеки. К лицу прикасается влажное полотенце.
— Я уж думал, ты не выдюжишь. Но, судя по твоей коллекции шрамов, тебе не раз приходилось бывать в передрягах.
Голос спокойный, с местным акцентом. Размытая тень напротив большого окна.
Сплевываю сгустки слюны и запекшейся крови.
— Дерьмо…
Тень приближается.
— М-да.
— Как я сюда попал?
Мой голос звучит глухо и нелепо.
— На руках. Тебя принесли сюда этим утром. Считают, что любой враг испанцев — друг Антверпена. Поэтому ты и жив. И поэтому ты здесь.
— Где это — здесь?
Позыв к рвоте, но я сдерживаю его.
— Там, куда ни испанцы, ни шпики никогда не придут.
Пытаюсь придать себе сидячее положение.
— А почему? — Голова валится на грудь, но я, с трудом, снова поднимаю ее.
— Потому что здесь живут люди, у которых есть деньги. Или скажу иначе: те, кто живут здесь, делают деньги. А это большая разница, поверь мне.
Он протягивает мне кувшин с водой и ставит тазик под ноги. Я выливаю полкувшина себе на голову, глотаю воду и сплевываю. Язык распух и прокушен в нескольких местах.
Пробую рассмотреть собеседника. Он тощий, лет сорока, седые виски, живые глаза.
Он протягивает мне тряпицу, которой я вытираю лицо.
— Это твой дом?
— Мой и всех тех, у кого случаются неприятности. — Он показывает на окно. — Я сидел здесь, на крыше, и все видел. В кои-то веки испанцам надавали по шее.
Он пожимает мне руку:
— Я Лодевик Пруйстинк, кровельщик, но братья зовут меня Элои. А ты?
— Со мной покончено — все пошло прахом, и ты можешь называть меня как хочешь.
— Тот, у кого нет имени, должен иметь их не меньше сотни, — необычная улыбка, — и историю, которую стоит послушать.
— Кто тебе сказал, что я горю желанием кому-нибудь ее рассказывать?
Он смеется и кивает:
— Если все, что у тебя есть, то тряпье, которое на тебе надето, ты можешь получить от меня деньги в обмен на интересную историю.
— Хочешь выбросить деньги на ветер?
— Ну нет, напротив. Я хочу выгодно вложить их.
Я перестаю понимать его. Какого черта я все это болтаю?
— Ты, должно быть, страшно богат.
— На данный момент я тот, кто обработал твои раны и вытащил тебя из дерьма.
Мы сидим молча, в то время как я пытаюсь хоть как-то заставить слушаться свои мышцы.
Вечер спустился на крыши — я провалялся без сознания целый день.
— Я собирался уплыть на корабле…
— Да, Филипп мне говорил.
Я и забыл о хромом.
— …и исчезнуть навсегда. Эти края — не слишком безопасное место. Богатые везде прекрасно помнят тех, кто имел их дочерей и драгоценности. И потом, ради бога…
Я лежу неподвижно, как убитый молнией, слишком истощенный, чтобы собраться с мыслями и понять, что говорю и что делаю.
Его смелый и серьезный взгляд останавливается на мне.
— Сегодня Элои Пруйстинк спас зад меченосца. Воистину неисповедимы пути Господни!
Я молчу. Пытаюсь прочитать угрозу в его голосе, но слышу лишь иронию. Он показывает на мое предплечье, где вплоть до сегодняшнего утра повязка скрывала клеймо.
Сожженная плоть горит — это ощущение трудно вынести.
— Око и меч. Я знал одного, который отрезал себе руку, чтобы избежать эшафота. Говорят, Батенбург ел сердца своих жертв. Это правда?
Пока я молчу, пытаясь выгадать время, чтобы хотя бы понять, куда он ведет.
— Фантазия народа не знает границ. — Он поднимает тряпицу, накрывающую корзину со съестным. — Тут кое-что из еды. Постарайся восстановить силы, иначе тебе никогда не выбраться из этой постели.
Он собирается уйти.
— Я видел, как отлетела его голова. Он кричал «свобода» перед тем, как его казнили.
Голос дрожит — я очень слаб.
Он медленно поворачивается на стуле — взгляд его решителен.
— Апокалипсис так и не наступил. И зачем было убивать всех этих людей?
Я падаю, как пустой мешок, — я так устал, что едва дышу. Его шаги слышатся все дальше и дальше за дверью.
Это большой дом. Два громадных этажа с комнатами, выходящими в широкие коридоры. Полуобнаженные дети бегают вверх-вниз по ступенькам, какие-то женщины готовят еду в больших котлах на кухне, полной даров Господних. Кто-то приветствует меня кивком и улыбкой, не отрываясь от работы. Все они выглядят умиротворенными и спокойными, словно счастливы здесь все вместе. Длинный стол, покрытый серебряной скатертью, вытянулся в самом большом зале; в камине горит березовое полено.
Я испытываю то же ощущение, какое иногда бывает во сне перед тем, как ты внезапно просыпаешься: понимаешь, что видишь сон, и хочешь узнать, что скрывается за следующей дверью, досмотреть его до конца.
Вдруг из комнаты вдали до меня доносится его голос:
— Эй, ты решил наконец-то встать?
Элои режет большущий кусок мяса прямо на мраморном столе.
— Как раз вовремя, чтобы поесть с нами. Ну, иди, иди, давай сюда руку.
Он протягивает мне большую кухонную вилку.
— Держи крепче, вот так.
Он режет мясо тонкими ломтиками и раскладывает их на блюдо с серебряными гербами на кромке.
Краем глаза он замечает сконфуженное выражение моего лица.
— Держу пари, тебе интересно, куда тебя занесло.
Губы склеились, я не могу выдавить из себя хотя бы слово — отвечаю мычанием.
— Дом предоставлен в наше распоряжение Мейером ван Хове, рыботорговцем и моим хорошим другом. Ты встретишься с ним, когда он вернется, возможно. Все, что ты видишь здесь, принадлежало ему.
— Принадлежало?
Он улыбается:
— Теперь это принадлежит всем и никому.
— Ты хочешь сказать: все для всех.
— Именно так.
Две девчушки идут по комнате, напевая детскую песенку, в которой я не понимаю ни слова.
— Бетти и Сара: дочери Маргариты. Я так и не смог запомнить, кто из них кто.
Он поднимает блюдо и кричит:
— За стол!
Человек тридцать собираются за большим накрытым столом. Меня усаживают рядом с Элои.
Высокая светловолосая девушка наливает мне кружку пива.
— Познакомься с Катлин. Она с нами уже год.
Девушка улыбается — она очень красива.
Перед началом трапезы Элои поднимается на ноги и призывает всех собравшихся к вниманию.
— Братья и сестры, слушайте. Среди нас появился человек без имени. Человек, долгое время сражавшийся и видевший много крови. Он был подавлен и изможден и получил от нас кров и лечение согласно нашим обычаям. Если он решит остаться с нами, он примет имя, которое мы дадим ему.
В конце стола красномордый юнец с роскошными светлыми усами кричит:
— Назовем его Лот,[24] как и того, который не возвращается!
Эхо одобрения разносится по залу, и Элои удовлетворенно смотрит на меня:
— Да будет так. Тебя будут звать Лотом.
Я принимаюсь за еду, хотя получается это с трудом: язык и зубы горят, но мясо нежное, высший класс!
— А я знаю, что ты хотел бы узнать.
Вновь разливается пиво.
— Что?
— Ты гадаешь, как мы умудрились получить все это.
— Догадываюсь, все это было предоставлено вам господином ван Хове…
— Не совсем. Он не единственный, кто доставал деньги из сейфов, отдавая коммуне свою собственность.
— Вы хотите сказать, что существуют и другие богатеи, подарившие все это бедным?
Он смеется:
— Мы не бедные, Лот. Мы свободные.
Он обводит рукой, показывая на весь стол:
— Тут у нас есть и ремесленники, и плотники, и каменщики. Но есть и лавочники и торговцы. Единственное, что их объединяет, — Святой Дух. Лишь это, что бы ты ни думал, может объединить всех здешних мужчин и женщин.
Я слушаю его и не могу понять: он окончательно спятил или нет.
— Собственность, Лот, деньги, драгоценности, товары служат телу, дабы дух тоже мог наслаждаться ими. Посмотри на этих людей: они счастливы. Им не надо горбатиться, зарабатывая себе на кусок хлеба, не надо красть у тех, кто имеет больше, или работать на них. С другой стороны, и тому, кто имеет больше, нечего боятся, если он сам решит жить с ними. Ты никогда не задавался вопросом, сколько людей могли бы прокормиться на то, что заперто в сейфах у Фуггера? По моим подсчетам, полмира — целый год, и пальцем не пошевелив. А ты никогда не задавался вопросом, сколько времени торговец из Антверпена тратит на то, чтобы скопить состояние? Ответ прост: всю свою жизнь. Всю жизнь лишь на то, чтобы скопить его, чтобы набить свои сейфы, ларцы для драгоценностей, построить тюрьму для себя и собственных потомков по мужской линии и собрать приданое дочерям. Зачем?
Я опустошаю кружку. Его мысли соответствуют моим.
— Так ты хочешь убедить торговцев в порту, что спасение для их духа в том, чтобы отдать все вам?
— Ничего подобного. Я хочу убедить их, что жизнь, свободная от денег и товаров, лучше.
— Забудь об этом. Говорю тебе, каждый богач будет всю жизнь бороться за свое состояние.
Он закрывает глаза и поднимает кружку.
— Мы вовсе не хотим бороться с ними — они слишком сильны. — Потягивает пиво. — Мы хотим соблазнить их.
Оба кожаных кресла в кабинете на редкость удобны: я медленно опускаюсь в одно из них, стараясь не причинять боли ребрам. Длинное гусиное перо торчит из темной чернильницы на столе. Элои угощает меня ликером в крошечных рюмочках граненого стекла.
— Официально Антверпен остался в фарватере Римской церкви. Набожнейший император следит за тем, чтобы все его чиновники были преданы истинной вере, и это в его власти. Но многие здесь тайно поддерживают идеи Лютера. Помимо всего прочего, торговое сословие больше не может терпеть испанской оккупации, как и священников, обвиняющих в ереси всякого, кто посмеет открыть рот против католицизма и его ленивых епископов. Торговцы получают доход, торговцы делают деньги, торговцы возводят дома и строят дороги. Испанцы собирают налоги и создают суды инквизиции. Это не приносит прибыли. Лютер проповедует уничтожение церковной иерархии и независимость от Рима, немецкие князья бунтуют и нападают на Карла и папу, организовав формальный акт протеста. Вывод: раньше или позже Фландрия и Нижние Земли тоже станут самой настоящей пороховой бочкой. С одной лишь разницей — вместо князей здесь будут жирные торговцы. Единственная причина, по которой они пока не выступают и которая была актуальной вплоть до последних месяцев, заключается в том, что посередине были вы.
— Кого ты имеешь в виду?
— Анабаптисты хотели всего. Они хотели Царства: свободы, равенства, братства. Ни император, ни торговцы-лютеране совсем не горели желанием предоставлять им это. Их мир основан на соперничестве между странами и торговыми компаниями, на угнетении и подчинении. Как говорил Лютер, которого я имел несчастье встретить больше десяти лет назад: вы можете отдать в общину всю свою собственность, которая принадлежит вам, но и не мечтайте сделать это с тем, что принадлежит Пилату или Ироду.[25] Батенбург был подобен красной тряпке, как для католиков, так и для лютеран. Теперь же, когда анабаптисты разбиты, остались две противоборствующих стороны, которые вскоре вцепятся друг другу в горло.
Пытаюсь понять, куда он клонит:
— Зачем ты рассказываешь мне все это?
Он размышляет, словно не ожидал этого вопроса:
— Чтобы ты получил представление о здешней ситуации.
— Зачем мне слушать рассказ о ней?
— Ты был на войне. Ты потерян. У тебя вид человека, который прошел ад насквозь и вышел оттуда живым.
Он встает и идет к окну, выливая в себя вторую кружку.
— Не знаю, верный ли ты человек. Тот, которого я ищу уже давно, — я имею в виду. Я хотел бы выслушать твою историю перед тем, как принять решение.
Элои играет пустой кружкой.
Я ставлю свою на стол.
— Ты относишься к людям, у которых непросто согнать улыбку с лица.
— Это похвальное качество, ты так считаешь?
— Как кровельщик может оказаться настолько информированным и говорить так складно?
Он пожимает плечами:
— Вполне достаточно водить знакомство с нужными людьми.
— Ты хочешь сказать, с торговцами в порту.
— Вместе с товарами в обращении участвуют и новости. Что же касается умения говорить, дружба, которой я обязан владению языком, не предоставила мне возможность выучить латынь, о чем я страшно сожалею.
—
Мгновенное замешательство, замаскированное типичнейшей полуулыбкой человека, посвященного в какой-то секрет или древнюю тайну.
— Это было лозунгом восстания двадцать пятого года. В том году я ездил в Виттенберг для встречи с Лютером и изложил ему свои идеи, в Германии царил хаос. Я был слишком молод и полон радужных надежд на монаха, жиреющего на хлебах князей. — Гримаса. Потом он неуверенно спрашивает меня: — Ты был с крестьянами?
Я поднимаюсь, уже слишком уставший, чтобы продолжать разговор: мне необходимо лечь в постель — ребра болят нещадно. Я смотрю на него и задаю себе вопрос, почему мне было суждено встретиться с этим человеком, но в голове все перепуталось, чтобы внятно ответить на этот вопрос.
— Почему я должен рассказывать тебе свою историю? И забудь о предложении, которое ты мне сделал. Мне некуда идти, я не знаю, что делать с твоими деньгами. Я хочу лишь одного — умереть спокойно.
Он настаивает:
— А я любопытен. По крайней мере, начни: где это все было, когда?
Глубокий колодец: глухой всплеск в черной воде.
Слова:
— Я забыл. Начало — это всегда конец, очередной Иерусалим, по-прежнему населенный призраками и безумными пророками.
— Боже мой, ты был в Мюнстере?
Я тащусь к дверям, мой голос хрипл и слаб.
— В этой жизни я понял лишь одно: ни ада, ни рая не существует. Мы лишь несем их в себе повсюду, где бы мы ни находились.
Оставив его вопросы у себя за спиной, я, пошатываясь, иду по коридору, пытаясь вернуться в спальню.
Что-то по-прежнему жжет меня изнутри. Во дворе девушка стирает белье: молодое белое тело просвечивает сквозь подоткнутое платье.
Это уже не весна, для меня — уже нет: апрель лишь вынуждает меня расчесывать собственные шрамы — географическую карту проигранных битв.
Это Катлин. Она не является ничьей женой, да и все дети здесь, кажется, имеют не одну-единственную мать и одного-единственного отца, а множество родителей. Они не боятся и не почитают взрослых, которые разрешают им подшучивать над ними и смеются над детскими шалостями. Женщины, у которых есть время поиграть, с круглыми от беременности животами, мужчины, ни на кого не поднимающие руку во гневе, дети, сидящие на коленях. Элои создал Эдем и знал об этом.
Тринадцать лет назад он сцепился с Филиппом Меланхтоном в присутствии Лютера. Тощий и Толстый решили, что он съехал с катушек, и отправили папистским властям Антверпена убедительную просьбу арестовать его. Несколько месяцев спустя брат Жирный Боров выступит инициатором убийства всех нас, дьяволов во плоти, осмелившихся бросить вызов своим хозяевам. Мы с Элои имели общих врагов, но встретились только сейчас. Сейчас, когда все уже кончено.
Катлин выжимает белье: тот же жар у меня в низу живота. Я все забыл… Война уничтожила все: славу Господню, безумие, дикую бойню — я все забыл… Однако что-то еще осталось и не может быть уничтожено… Заоблачное, но настоящее, затаившееся в засаде за каждой извилиной мозга.
Я поднимаю взгляд и вижу тебя — твою улыбку.
Это место, где нужно остановиться, вдали от неприятностей, от черного крыла[26] Сыщика, постоянно преследующего меня повсюду.
Она прекрасна. Она живая. Это жизнь, которая поскользнулась в грязи, но не хочет понять, что надо все бросить, и дарит мне еще один солнечный день, такой как этот, и жар глубоко внизу.
— Геррит Букбиндер.
Вздрагиваю и моментально разворачиваюсь: рука сжимается в кулак, готовая нанести удар.
Приземистый, дородный, седобородый коротышка с решительным выражением лица.
Он говорит со мной очень серьезно:
— Старина Герт из Колодца. Жизнь никогда не прекратит преподносить нам сюрпризы. Я мог представить все, что угодно, но конечно же не то, что встречу тебя. Да еще и здесь к тому же…
Пытливо вглядываюсь в незнакомое лицо:
— Ты меня с кем-то путаешь, дружище.
Теперь смеется он:
— Не думаю. Но это не особенно важно: здесь не вспоминают о прошлом. Я тоже, появившись здесь, доведенный до отчаяния, как и ты, вздрагивал от испуга, как дикий кот, когда произносилось мое имя. Ты был с ван Геленом, так? Мне говорили, ты присутствовал при взятии ратуши в Амстердаме…
Пытаюсь понять, кто передо мной, но черты его лица ничего мне не говорят.
— Кто ты?
— Бальтазар Мерк. Неудивительно, что ты не помнишь меня, но я тоже был в Мюнстере.
Должно быть, это ему рассказал Элои.
— И я тоже верил. У меня был магазин в Антверпене: я бросил все, чтобы присоединиться к братьям-баптистам. Я восхищался тобой, Герт, и, когда ты нас бросил, это стало тяжелым ударом не только для меня. Ротманн, Бокельсон и Книппердоллинг буквально сходили с ума, они были буквально на пороге безумия.
Имена, которые ранят, но, кажется, Мерк искренен — он хочет понять.
Я смотрю ему в глаза:
— Как ты выбрался оттуда?
— С Крехтингом-младшим. Его брата бросили в тюрьму вместе со всеми остальными, а его нет, в последний момент он умудрился вывести нас, когда сторонники епископа уже входили в город. — Тень ложится на его лицо. — Я оставил в Мюнстере жену, она была слишком слаба, чтобы последовать за мной, — она не вынесла этого.
— А ты решил окончательно остаться здесь?
— Я выпрашивал милостыню на улицах много месяцев подряд, меня даже однажды арестовывали, солдаты, знаешь, когда я вернулся в Голландию. Меня пытали, — он показывает свои опухшие пальцы, — хотели заставить признаться, что я был баптистом. Но я молчал. Было хреново, да, я кричал как сумасшедший, когда у меня вырывали ногти, но ничего не сказал. Я думал о своей Анне, похороненной в этой могиле. И молчал. Меня оставили в покое, когда решили, что я совсем сошел с ума… Элои привел меня сюда, спас мне жизнь…
Я оборачиваюсь, чтобы бросить взгляд на балюстраду: Катлин складывает белье в корзину и уносит его прочь.
— Она прекрасна, правда?
Мне хочется сказать, что сейчас она гораздо важнее наших воспоминаний.
Он на секунду кладет руку мне на плечо:
— Здесь нет ни жен, ни мужей.
Корчу гримасу:
— Я стар.
Он смеется — настоящий взрыв смеха. Такое впечатление, что я слышу этот звук впервые после того, как мое существование прервалось на годы.
— Ты просто устал, брат. Ты мертв: Геррит Букбиндер мертв и похоронен под стенами Мюнстера. Здесь ты Лот, тот, который не возвращается. Запомни это.
Рука у меня на плече. Я слежу за детьми во дворике, словно это сказочные создания. Дети-палачи из Мюнстера далеко в прошлом… маленькие монстры Бокельсона… Дети-инквизиторы, у которых кровь на руках.
— Кто эти люди, Бальтазар?
— Свободные духом. Они добились чистоты, отвергнув грех лжи, и свободны в своих желаниях — для них это и есть счастье.
Он говорит все это так естественно, словно объясняет порядок мироздания. Жар у меня в животе сменяется болью — для меня, для этого измученного тела — и такая простая будничная радость.
Рука чуть сильнее сдавливает мне плечо:
— Святой Дух во всех них, так же как и в каждом из нас. Они живут честно и открыто жизнью Божьей — им нет нужды браться за меч.
В глазах все становится туманным, словно я теряю зрение.
— Ты действительно веришь, что так оно и есть? Мы потеряли Царство, чтобы обрести его здесь?
Он кивает:
— Элои однажды сказал мне, что Царствие Небесное совсем не то, чего можно дождаться, оно не приходит однажды: будь то вчера или завтра и даже через тысячу лет. Это состояние души: оно существует повсюду и нигде… Оно в улыбке Катлин, в тепле ее тела, в радости ребенка.
Я понимаю, что мне хочется выплакать всю свою ненависть, страх, отчаяние, поражение. Но это трудно, больно. Мне приходится облокотиться на балюстраду.
— Для меня поздно.
— Никогда и ни для кого не поздно. Оставшись здесь, и ты поймешь это, брат.
— Элои хочет, чтобы я рассказал ему свою историю. Почему?
— Он верит в простых людей, униженных. Он верит, что Христос может возродиться в каждом из нас, в первую очередь в тех, кто изведал горечь поражений.
— Я видел лишь океан ужаса — он у меня за спиной.
Он вздыхает, словно действительно понимает:
— Пусть мертвые хоронят своих мертвых, чтобы живые могли возродиться к новой жизни.
Урок Спасителя.
— А тебя он тоже об этом просил?
— Нет. Я сумел выбраться из той пропасти, в которой ты погряз.
Не знаю, как это произошло. Наверное, само по себе — мне никто ничего не говорил, но я неожиданно понял, что вытесываю колья для ограды огорода. Я начал отвечать на приветствия всех встреченных, и молодой чесальщик даже спросил моего совета, как ему лучше наладить свой станок.
Складываю в кучу заостренные колья, в углу сада, за домом. Маленький топор остр и легок, он позволяет мне работать сидя и не прилагая особых усилий. На какое-то мгновение у меня вновь возникает перед глазами юноша, коловший дрова на заднем дворе пастора Фогеля… тысячу лет назад… Но я стараюсь побыстрее прогнать это воспоминание.
Светловолосая девочка, беззубо улыбаясь, подходит ко мне:
— Ты Лот?
Мне по-прежнему трудно выдавить из себя хоть слово.
Я бросаю работу, чтобы не поранить ее щепками.
— Да. А ты кто?
— Магда.
Она протягивает мне разрисованный камешек.
— Я раскрасила его для тебя.
Недолго верчу его в руках.
— Спасибо, Магда, ты очень добра.
— А у тебя есть маленькая девочка?
— Нет.
— А почему?
Прежде ни один ребенок никогда не задавал мне вопросов.
— Не знаю.
Она появляется совершенно неожиданно, в руках — мешочек с семенами.
— Магда, пойдем, мы должны засеять огород.
Вновь тот же древний жар. Слова вылетают сами по себе:
— Это твоя дочь?
— Да.
Катлин улыбается, делая день светлее, берет малышку за руку и смотрит на колья.
— Спасибо за то, что ты делаешь. Без ограды огород не просуществует и дня.
— Спасибо вам за то, что нашли мне занятие.
— Ты останешься с нами?
— Не знаю, мне некуда идти.
Крошка выхватывает мешок из рук матери и бежит в огород, бормоча что-то себе под нос.
Голубые глаза Катлин не дают покоя моему животу.
— Оставайся…
Элои ведет переговоры с двумя людьми, одетыми в черное, — у них вид серьезных, расторопных коммерсантов.
Я жду, сидя в отдалении: создается впечатление, что он на короткой ноге с этими людьми и общается с ними в свое удовольствие. Мне интересно, догадываются ли они, о чем он действительно думает.
Они прощаются друг с другом эффектными поклонами и фальшивыми улыбками, в чем никому и никогда не удавалось превзойти Элои. Обе напыщенные вороны уходят, не удостоив меня и взглядом.
— Это хозяева типографии. Я заключил с ними сделку — хочу использовать ее. Пришлось пообещать, что у них не будет неприятностей с цензурой, но нам придется соблюдать осторожность.
Он говорит со мной, словно уже как божий день ясно, что я стал одним из них.
— Представляю, какие деньги тебе приносят твои «знакомства»…
— Повсюду есть люди, способные понять то, что мы им скажем. Нужно общаться с ними и находить новые деньги, чтобы печатать и распространять наши послания. Свобода духа не имеет цены, но этот мир стремится для каждой вещи определить ее цену. Мы должны твердо стоять на земле: здесь у нас все общее, мы живем безмятежно и просто, работаем, чтобы обеспечить себе средства на жизнь, и поддерживаем знакомства с богатыми людьми для того, чтобы они финансировали нас. Но внешним миром правит война между странами, торговцами и церковью.
Обескураженно пожимаю плечами:
— И кого именно вы ищете? Человека, который сможет вращаться в этом мире, где все режут друг другу глотки? Того, кто оказался способен там выжить?
Очередная обезоруживающая улыбка, но уже с искренностью, которой торговцы не удостоились.
— Нам нужен некто толковый и расторопный, тот, кто сможет участвовать в интригах и вовремя шептать нужные слова в нужные уши.
Мы смотрим друг на друга.
— История длинна и запутанна, иногда память подводит меня.
Элои серьезен:
— Я не спешу, а ты наберешься сил, избавившись от всего, что мучает тебя.
Все так, словно мы всегда планировали это, словно он ждал меня, словно…
— Я знаю, ты встретился с Бальтазаром. Это он заставил тебя изменить мнение?
— Нет. Это сделала маленькая девочка.
Кабинет погружен в полумрак, разрываемый потоком света, струящегося сквозь закрытые ставни. Элои предлагает мне рюмку ликера и свое безмолвное внимание.
— Что ты знаешь о крестьянской войне?
Он качает головой:
— Не много. Когда я побывал в Германии в 1525 году, то встретился с братом, с которым какое-то время переписывался: его звали Йоханнес Денк, свободная душа, готовая сбить спесь и с папистов, и со сторонников Лютера. Но, как я тебе говорил, тогда я был молод и не так прозорлив.
Имя холодит кровь, заставляет всплыть на поверхность воспоминания: лицо, семью.
— Я хорошо знал Денка. Я боролся с ним плечом к плечу вместе с людьми, которые действительно считали, что смогут положить конец греху, неверию в Бога и несправедливости на земле. Наша надежда развеялась на равнине под Франкенхаузеном 15 мая 1525 года. Тогда я бросил человека на произвол судьбы, отдав его в руки ландскнехтов. Я унес с собой его сумку, полную писем, имен и надежд. И подозрение о том, что нас предали, продали войскам князей, как скот на ярмарке. — До сих пор тяжело произносить это имя. — Этим человеком был Томас Мюнцер.
Я не вижу его, но чувствую охватившее его изумление, возможно, даже недоверие человека, словно он говорит с призраком.
Его голос звучит едва слышно, как шепот:
— Ты действительно сражался вместе с… Томасом Мюнцером?
— И я тогда был молод, но достаточно проницателен, чтобы понять: Лютер предал дело, которое вручил нам. Мы отдавали себе отчет, что должны будем продолжить путь с того самого места, где монах сложил оружие. История и должна была так окончиться, на покрытой трупами равнине. Но я, несмотря ни на что, выжил.
— Денк погиб там?
— Нет. Ему поручили собрать подкрепление для битвы, но он так и не смог подойти вовремя.
Воспоминания даются мне с нечеловеческими усилиями.
— Под Франкенхаузеном я погиб в первый раз. Но не в последний.
Отпиваю глоток ликера, чтобы освежить память.
— В течение двух лет… двух бесконечных лет… я прятался в доме лютеранского пастора, который тайно симпатизировал нашему делу, в то время как за стенами его дома солдаты прочесывали область за областью в поисках выживших, вернувшихся оттуда. Со мной было покончено, у меня появилось новое имя, мои друзья были мертвы, мир населен призраками и людьми, готовыми предать тебя, если ты скажешь лишнее слово. Однажды, когда работа и одиночество, казалось, уже полностью доконали меня, нас разыскали, не знаю как… Но нас выследили. Мне снова пришлось бежать.
Я перевожу дыхание.
— Представь себе, это внезапное бегство оказалось для меня спасительным — оно спасло меня от медленной и жестокой смерти.
Возможно, он не понимает меня до конца — не может проследить за моей мыслью, но не осмеливается перебивать. Он действительно заворожен и с нетерпением ждет продолжения моего рассказа.
— Я взял имя человека, которому случилось перейти мне дорогу. Долгое время я шатался в поисках сам не знаю чего, наверное, места, где я мог бы исчезнуть навеки. Наконец летом 1527 года я добрался до Аугсбурга и вновь встретил Денка.
— Боже мой!
Он говорит медленно, понизив голос: он умеет слушать истории.
— Ну да. Выжившие объединились. Глупые, бесполезные выжившие.
Лукас Нимансон. Торговец парчой из Бамберга. Полный кошель, шикарная одежда из добротной материи, весьма основательный груз товара, относительно новая повозка, запряженная двумя лошадьми, немного потасканный, но еще молодой. Расслабляю мышцы, затекшие от долгой — много миль — тряски… На вполне сносной кровати на постоялом дворе прямо напротив западных ворот города еще долго звучат мои крики и ругательства по поводу состояния дорог в этих землях. Перед тем как браться за что-то еще, надо поспать несколько часов, чтобы не ныли кости, — назавтра размышления о грузе, о повозке, об измученных животных. Бросить взгляд на праздную толпу, затопившую широкие улицы этого людного имперского города, куда нахлынули горячие головы из всех остальных земель, чтобы скрыться от новой бойни. Как и Ганс Гут, пророк-книготорговец, способный основать общину на каждой станции, где перепрягают лошадей, и глазом не моргнув рассказывающий о собственных видениях, касающихся грядущего Апокалипсиса…
Осторожно! Не слишком много трепать языком, избегать всевидящего ока врага.
Наблюдать, проявлять осмотрительность, при необходимости полагаться на случай. В конце концов, я же попал в город. Трагедия, судьба, непостижимый рок ставят грубую материю и душу в такие условия, которых я никогда не представлял.
Случай вел меня, обессиленного, в рваных одеждах по дорогам и харчевням, деревням и постоялым дворам, рынкам и хлевам. После бесконечных одиноких скитаний 26 июня тот же случай свел бессмысленную судьбу горемыки торговца Нимансона с моей.
Он нервно осведомлялся по поводу безопасности на южных дорогах и по поводу лучшего времени для отправления. Без сомнений, он вез ценный товар. Под плащом очаровательно опухла сумка из светлого сафьяна — моя любовь с первого взгляда. Слуга, зараженный какой-то шлюхой, будет прикован к постели еще несколько дней, и это вынуждает его отправиться в путь в одиночестве завтра на рассвете.
Я следовал за ним, на некотором расстоянии, почти пять миль, пока дорога широкой петлей не углубилась в лесистую местность: невысокие холмы, полнейшее одиночество. Я догоняю повозку и, взволнованно размахивая руками, заставляю его остановиться.
— Господин, господин!
— Чего вы хотите? — спрашивает он, поднимая брови и натягивая вожжи.
— Ваш слуга, господин…
— Что у тебя, что ты хочешь?
— Оказался не так уж и болен. Его поймали этим утром, когда он тайком пытался улизнуть с постоялого двора. У него была большая сумка, полная драгоценностей, которые, как я думаю, были взяты из вашего груза. — С этими словами показываю ему сумку с перепиской Магистра Томаса.
— Каков сукин сын! Конечно же это не его добро, он совсем нищий. Подожди, я пойду посмотрю!
Он спускается, подходит ко мне, я сжимаю ручку сумки в левой руке, он склоняется над ней, чтобы посмотреть. Палка моментально опускается ему на затылок.
Он падает, как сухое дерево.
Блокирую ему руки коленями, три оборота веревки — и надежно завязанный узел.
Отрываю от сумки ремень и сбрасываю его в канаву. Готово.
Разрезаю веревку, которой закреплен груз, и подпрыгиваю, чтобы осмотреться: ткани — рулоны разного размера и расцветки. Бедный недоносок: с твоим делом покончено. Даже одежда теперь тебе не понадобится. Как и имя, вырезанное на боку повозки. Я читаю его: «Лукас Нимансон, ткач из Бамберга».
Йоханнес Денк в Аугсбурге. По пути я получил от него кое-какие известия и теперь точно знаю, где его искать. За грандиозным собранием пасторов общин, которое готовилось все последние месяцы, навязчиво ощущалась рука молодого ветерана восстания.
Указанный мне дом — в конце улицы торговцев шерстью. Мне открыла дверь высокая стройная женщина с ребенком на руках, за ней робко, нетвердыми шагами, шла девчушка, моментально спрятавшаяся за юбку матери. Я старый друг ее мужа, не видевший его много лет. Я задерживаюсь в дверях, а девчушка с любопытством разглядывает меня.
Йоханнес Денк — крепкие объятия, ясные глаза, в которых светится недоверие.
Он предлагает мне выпить из фляжки на поясе и дарит сердечную улыбку без слов. Ощупывает мои руки, плечи, словно чтобы удостовериться, что я не призрак, выплывший из пучины страшнейших кошмаров. Да, это действительно я. Но забудь мое имя, если не хочешь доставить ищейкам удовольствие. Он радостно смеется.
— Как мне теперь тебя называть? Лазарем? Возрожденным? Воскресшим?
— Два года я был Густавом Мецгером. Сейчас я Лукас Нимансон, продавец тканей. Завтра, а кто его знает…
Он продолжает с ужасом разглядывать меня. Нам обоим трудно подобрать слова, решить, с чего начать. Поэтому мы так и продолжаем молчать до бесконечности, думая обо всем. В тот день Мюльхаузен был островом, изолированным от мира и от жизни, на котором мы волей случая собрались искать путь к Богу. Из разных мест и по воле разных судеб.
— Ты один?
Голос напряжен и полон воспоминаний.
— Да.
Он опускает голову, восстанавливая в памяти лицо, фигуру, эйфорический крик и надежду, отзвуки которой эхом звучали далеко повсюду.
— Как?
— Удача, друг мой, удача и, возможно, чуть-чуть милости Господа Бога, который решил помочь мне. А ты?
Глаза, расширенные от воспоминаний, словно для него это тяжкий труд, словно речь идет о его детстве.
— Мы застряли в болотах где-то в районе Эйзенаха. Я умудрился набрать около сотни людей и разжиться небольшой мортирой. Но мы столкнулись с колонной солдат, вынудивших нас искать убежища в деревушке, названия которой я не помню. — Он поднимает взгляд, уставившись куда-то в пустоту поверх моей головы. — Мне жаль, что я не смог ничего сделать. Мы не оказали вам помощи.
Он кажется еще более удрученным, чем я. Я думаю, сколько раз за эти два года он вновь и вновь переживал собственную беспомощность в тот день.
— Вы тоже стали бы пушечным мясом. Нас было восемь тысяч, и я не знаю никого, кто спасся.
— Кроме тебя.
Я криво улыбаюсь и пытаюсь иронизировать по поводу собственного позора:
— Кто-то должен был рассказать об этом.
— И им оказался ты. А это важнее всего.
— Мы все потеряли.
В его глазах блестит ироничная мудрость.
— А ты разве не знаешь вещей, ради которых можно потерять все?
Гримаса удивления — это все, чем я могу ответить ему. Но я знаю, что он прав, и как бы мне хотелось с той же легкостью забывать собственное прошлое.
Он сразу становится серьезным: у него не было недостатка во времени для размышлений:
— Когда я узнал, что Магистра Томаса и Пфайффера приговорили к смерти, я тоже подумал, что со мной покончено. Говорят, что во время репрессий после Франкенхаузена были убиты еще сотни тысяч человек. Я удрал, я прятался в лесах и пытался спасти собственную шкуру. Много месяцев я не спал по две ночи подряд в одной кровати. Но я не был одинок, нет, во мне жила надежда вновь связаться с братьями из других городов, со всеми друзьями и коллегами из университета. Это поддерживало во мне жизнь, это давало мне силы не опустить руки и не сесть на землю в ожидании последнего удара. Если бы я тогда остановился, меня бы здесь теперь не было и я не смог приветствовать тебя.
Мы выходим во двор за домом, где несколько ободранных цыплят роются в пыли и две свиные шкуры сушатся на солнце, как старые изношенные паруса.
Моя очередь рассказывать.
— Я отсиживался. Я был мертв. Я зарылся под землю на целых два года, колол дрова и выслушивал скучнейшие речи одного сумасшедшего, который приютил меня: Вольфганга Фогеля.
— Фогель! Господи Боже, я слышал: его казнили несколько месяцев назад.
— Я едва избежал его участи.
Он встревоженно свистит сквозь зубы:
— Как вас выследили?
— Они перехватили одного из компаньонов Гута, когда он направлялся на юг разыскать хоть кого-то из спасшихся.
Я представляю, как они мучили его, как выбивали из него имена. Фогель, должно быть, оказался в списке, поэтому ему пришлось бежать. И мне с ним. Ищейки проклятые. Они преследовали нас целых два дня, пока мы не решили, что нам лучше разделиться. Мне повезло, ему нет. И вот я здесь.
Он изумленно смотрит на меня:
— У тебя, должно быть, есть собственный ангел-хранитель, друг мой.
— Гм. В наше время для охраны лучше иметь надежный меч.
Воздух свеж, шум города едва доходит до нас. Мы сидим на полене. Солидарность выживших теряется, мысли и слова становятся спокойными, даже далекими, как звуки, доносящиеся с улицы. Мы живы, и этого чуда сейчас для нас довольно — вот что мы хотим сказать друг другу, не добавляя ничего больше.
От ликера его голос становится хриплым.
— На днях должен прибыть еще и Гут. Он вбил себе в голову, что Апокалипсис вот-вот наступит, если он отправится в народ, как святой, крестить людей. Просто удивительно, как его до сих пор не схватили. Он шатается по округе, останавливается поговорить с крестьянами и спрашивает их, как они понимают отрывки из Библии, которые он им читает.
Я усмехаюсь:
— Очевидно, он добился громадных успехов!
— Гут! Неудавшийся книготорговец, ставший пророком!
Какой-то миг мы оба надрываемся от смеха, вспоминая трусоватого Ганса, которого оба хорошо знали.
— До меня дошли слухи, что Стерх и Метцлер пытаются вновь создать армию, собирая выживших в той войне. Вот еще два безумца. Нет никакой надежды. Сюда, напротив, с конца прошлого года прибывают братья. Из Швейцарии и из соседних городов. Здесь хороший климат, и, по крайней мере, мы можем свободно встречаться. Это отличные парни, ты должен с ними познакомиться, они пришли из университета. Собор, который мы организуем, станет первым шагом к новому движению. Отсюда все начнется вновь, и уже сейчас становится все больше и больше тех, кто хочет свободно исповедовать истинную веру. Но мы должны быть осторожными.
Возможно, ты ожидал бурных проявлений энтузиазма, но на этот раз я разочарую тебя, брат. Я по-прежнему молчу, давая ему возможность продолжить.
— У нас есть и Якоб Гросс из Цюриха, мы выбрали его министром веры, и Зигмунд Сальмингер, и Якоб Дашер, его заместители, они из Аугсбурга и хорошо знают здешних жителей. Есть еще и последователи Цвингли, Леопольд и Лангенмантель. С их помощью мы учредили фонд помощи бедным…
Он говорит об отдаленных событиях, словно рассказывает сагу об исчезнувшем народе… Возможно, почувствовав это, он останавливается — тяжелый вздох:
— Не все потеряно.
И вновь та же двусмысленная усмешка, моя:
— Ты действительно хочешь начать все снова, Иоганн?
— Я не хочу, чтобы новые священники говорили мне, во что я должен верить и что я должен читать, будь то паписты или лютеране. Нас достаточно, чтобы просочиться в университеты и подорвать авторитет друзей Лютера и князей, потому что в университетах, в городах формируются и растут умы, и именно оттуда распространяются идеи.
Я пристально смотрю ему в глаза: неужели он действительно верит во все это?
— А ты рассчитываешь, что вам позволят это сделать, что они будут стоять и смотреть, пока вы будете создавать свою организацию? Я видел их. Я видел, как они набрасывались на невинных людей и вырезали их, мальчишек…
— Знаю, но в Аугсбурге все по-другому, здесь даже дышится свободнее, я убежден, что, будь Мюнцер сейчас здесь, он бы согласился со мной.
Это имя бередит мои раны, и я взрываюсь от ярости:
— Но его нет. И нравится тебе это или нет, это довольно важно.
— Брат, при всем своем величии он не был всем.
— Но тысячи, шедшие за ним, были. Много лет назад я покинул Виттенберг, потому что мне приелись теологические диспуты и доктора, объяснявшие мне, что читать, в то время как за его стенами вся Германия пылала огнем. Но после всего, что произошло, я по-прежнему думаю так же. Этим твоим теологам не остановить репрессий.
Мы молча идем по периметру двора, возможно, даже он не до конца верит себе. Он останавливается и передает мне фляжку.
— По крайней мере, попытаться стоит.
Особняк у патриция Ганса Лангенмантеля весьма внушительный — в гостиной помещаются все. Около сорока человек, многие из них уже крещены и обращены в баптизм Тутом, который только вчера вернулся в город. Обнимая меня, он повторил слова Магистра: «Время пришло», и я не знал: рассмеяться ему в лицо или уйти. В конце концов я попросту окончательно заткнулся: наш книготорговец не заметил, что время движется, а несправедливость продолжает торжествовать. Да и как он мог? Он сбежал при выстреле первой пушки.
Денк выводит меня в люди и представляет брату по имени Томас Пуэль. В ожидании Гута мы стоим в стороне от болтающей компании.
— Здесь будет грандиозная битва.
— Что вы хотите сказать?
— Гут был в Никольсбурге и встречался с Губмайером, братом из тех мест, который больше не хочет иметь ничего общего с безумием Гута. Кажется, наш Ганс предложил больше не платить налоги и отказываться служить в ополчении. В результате власти заперли его в замке, а он с помощью друга умудрился сбежать через окно. Представляю, насколько он был взбешен, но сейчас он может разыгрывать из себя мученика. Он и здесь будет выдвигать подобные предложения.
Незнакомые лица, серьезные выражения. Я убеждаю Иоганна сесть рядом со мной в стороне от остальных.
— Дашер и остальные твердо стоят на земле, а я попытаюсь ограничить ущерб, который может нанести Гут. Если мы сейчас вступим в конфликт с властями, у нас не будет времени для укрепления наших рядов. Но попробуй объясни это ему…
Словно призванный Денком, он появляется в центре гостиной в позе пророка, которая вместо того, чтобы заставить меня закатиться от смеха, лишь заставила меня пожалеть его.
Она одевается, не сказав ни слова. Свет струится в окно, впуская вечер в комнату.
Лежа на боку, я смотрю на колокольню на фоне неба — стаи ласточек… Дрозд прыгает по подоконнику, подозрительно изучая меня. Я чувствую тяжесть своего тела, вялых мышц, словно подвешенных в пустоте.
— Ты еще хочешь меня?
Не хочу качать головой, поднимать взгляд, говорить. Дрозд свистит и улетает прочь.
Рука дотягивается до сумки под кроватью. Протягиваю ей монеты поверх одеяла.
— Благодаря этому мы могли бы заняться любовью снова.
Мой голос звучит невнятно — я едва бормочу:
— Я богат. И устал.
Полная тишина говорит мне, что она ушла. Я по-прежнему не двигаюсь. Думаю об этих безумцах, спорящих, когда придет Судный день. О том, что своим поспешным уходом оскорбил их. О том, что Денка, без сомнения, поймут и оценят. И о том, что свежий воздух на улицах пьянил меня, пока я бесцельно шатался по городу. Что она выбрала именно того незнакомца, за которым стоило пойти следом, что он был молод и несчастен, как и сама Дана, что она предложила ему тепло и улыбку, показавшиеся почти искренними. Я решил не думать.
Друзья мертвы, а к словам тех, кто остался, я откровенно глух. Бога здесь больше нет, Он предал нас в один прекрасный весенний день, исчезнув из мира, забыв обо всех своих обещаниях и оставив нам жизнь взаймы. Оставив нас совершенно свободными, чтобы тратить ее на всяческую дребедень.
Дрозд, вернувшийся на подоконник, продолжает взывать к башням. Сон заставляет меня закрыть глаза.
Мне не удается вспомнить твое лицо: ты как тень, как призрак, проскальзывающий на границе между событиями дня и поджидающий в темноте. Ты нищий, выпрашивающий милостыню в аллеях, и жирный купец, остановившийся в соседней комнате. Ты, и та молодая шлюха, и шпик, выслеживающий меня повсюду. Все и никто — твой род пришел в мир вместе с Адамом: злосчастный и противный Создателю. Войско, ожидавшее нас за холмами.
Коэле,
Ты хотел, чтобы мы вышли на эту равнину и всех нас вырезали.
У Денка прекрасная семья, спокойная, хотя они отнюдь не преуспевают: одежда поношена и во многих местах залатана, в доме шаром покати. Его жена, Клара, готовила мне обед, а старшая дочь занималась братишкой, пока мать накрывала на стол.
— Тебе не стоит уходить так просто.
Сожаления нет, он разливает шнапс по стаканам и протягивает мне один.
— Возможно. Но меня уже тошнит от дискуссий на определенную тему.
Она склоняет голову, пытаясь возродить огонь в очаге, вороша угли кочергой.
— Если Гут немного болен на голову, это не означает, что…
— Не в Гуте дело.
Он пожимает плечами:
— Я не могу заставить тебя верить в этот собор силой. Я просто прошу тебя проявлять больше доверия к нашим знакомым.
— За эти годы я сильно изменился, Иоганн.
Я произношу имя пониженным голосом — теперь это вошло в привычку:
— Магистр Томас под Франкенхаузеном не хотел, чтобы всех нас вырезали: просто информация, которую он получал, была неверной. — Я смотрю Денку в глаза, давая возможность понять и оценить эти слова. — Кто-то, кто-то из тех, кому Магистр доверял, послал ему письмо с ложными сведениями.
— Томаса Мюнцера предали? Невозможно…
Запускаю руку под рубашку и втаскиваю оттуда пожелтевшие страницы.
— Прочти, если не веришь мне.
Голубые глаза быстро пробегают по строчкам, а на лице в это время отражается нечто среднее между недоверием и отвращением:
— Господь всемогущий…
— Оно датировано 1 мая 1525 года. То есть написано за две недели до бойни. Филипп Гессенский уже отрезал юг и форсированным маршем продвигался к Франкенхаузену. — Жду, пока мои слова дойдут. — Здесь у меня еще два других письма, написанные за два года до этого. Они полны самых возвышенных слов: никто не смог бы усомниться в их искренности. Этот человек какое-то время заискивал перед Магистром, чтобы завоевать его доверие.
Передаю ему остальные письма. Гримаса, исказившая его лицо, не оставляет сомнений, что слова жгут его изнутри. Он быстро пробегает глазами по плохо сохранившимся строчкам, разгадывая их скрытый смысл, пока лицо его не каменеет, а глаза не становятся крошечными.
— Я храню эти письма все это время.
Мы смотрим друг другу в глаза: в них пылает отражение костра, вокруг которого пляшут ведьмы на шабаше.
— Я был с ним, Иоганн, до самого конца. Это Магистр приказал мне спасаться бегством, предоставив его собственной судьбе. И я сделал это не раздумывая.
Мы молча сидим, вновь погрузившись в воспоминания, но мне кажется, я понимаю течение его мыслей.
В конце концов я слышу его бормотание:
— Коэле.
Я киваю головой:
— Человек из общины, любой из этих людей. Один из тех, кому Магистр доверял, и тот, кто послал его на бойню. Я больше не верю никому, Иоганн, писакам и докторишкам в особенности. Я не имею ничего против твоих друзей, но не проси меня сидеть и выслушивать ту чушь, которую они несут.
— Если ты не захочешь присоединиться к нам, я буду уважать твое мнение. Но об одном я должен тебя попросить — останься моим другом. — Он бросает взгляд во мрак соседней комнаты: — У меня семья. Если мне придется спешно бежать из города, я не смогу взять их с собой.
Больше в словах нет нужды: у нас по-прежнему есть то, чего не отнимет ни один шпик, ни одно поражение.
— Не беспокойся. Я присмотрю за ними.
Йоханнес Денк — единственный друг, который остался у меня.
Три удара и голос за дверью:
— Это я, Денк, открой!
Я вскакиваю с кровати, сбрасывая одеяло.
— Ищейки. Они взяли Дашера — ворвались к нему в дом, пока все спали.
— Вот дерьмо! — Я начинаю поспешно одеваться.
— В квартале полно стражников: они ходят по домам, им известно, где мы живем.
— А твои?
— У друзей, в безопасном месте, и нам тоже придется идти туда, здесь слишком опасно — они хватают всех, кто не живет в городе…
Собираю вещи и надежно прячу дагу под плащом.
— Это тебе совсем не пригодится.
— А может, и пригодится. Идем, показывай дорогу.
Мы спускаемся по лестнице и выходим в переулок. Он ведет меня по узким улочкам, где уже начинают открываться магазины. Я следую за ним, совершенно не ориентируясь в пространстве, мы входим в нищенский квартал. Я врезаюсь в собачью будку, которую отбрасываю ударом ноги: все время — за Денком, сердце бьется в горле. Мы останавливаемся перед крошечной дверью: два удара и невнятно промямленное слово. Нам открывают. Мы входим. Внутри темно. Ничего не видно. Он толкает меня к люку.
— Осторожно, лестница.
Мы спускаемся и оказываемся в погребе, свет падает на взволнованные лица: я узнаю нескольких братьев, которых видел в доме у Лангенмантеля. Жена Денка с детьми тоже здесь.
— Тут ты будешь в безопасности. Нужно предупредить остальных, я вернусь, как только смогу.
Он обнимает жену… плачущий сверток на руках… поглаживание дочери по голове.
— Я иду с тобой.
— Нет. Ты дал мне обещание, помнишь?
Он тащит меня к лестнице:
— Если я не вернусь, выведи их отсюда, стражников они совершенно не волнуют, но я не хочу, чтобы они подвергались риску. Обещай, что позаботишься о них.
Трудно бросать его на произвол судьбы — именно этого я больше всего и не хотел делать.
— Согласен, но будь осторожен.
Он крепко сжимает мне руку с грустной полуулыбкой. Я вытаскиваю кинжал из-за пояса:
— Возьми.
— Нет, лучше не давать им повода прибить меня как собаку.
Он уже карабкается по лестнице.
Оборачиваюсь, его жена стоит рядом — ни слезинки в глазах, сын у груди. Вновь вижу перед собой Оттилию — та же сила во взгляде. Вот такими я и запомнил их, крестьянских женщин.
— Твой муж необыкновенный человек. Он выпутается.
Они возвращаются втроем. Один из них — Денк. Я знал, что старый лис не попадет в капкан. Он умудрился прихватить с собой еще двух братьев.
Для тех, кто был заперт здесь во тьме, где лишь слабый свет сочился сквозь щель, эти часы показались бесконечностью.
Она обнимает его со вздохом облегчения. Во взгляде Денка решимость человека, не желающего терять ни секунды.
— Жена, послушай меня. Против вас они не имеют ничего, ты с детьми будешь в безопасности в этом доме, а как только буря уляжется, вы сможете спокойно уйти отсюда. Без сомнения, гораздо опаснее было бы попытаться скрыться сейчас, когда каждые ворота в городе контролирует стража. Жена Дашера приютит тебя. Я найду способ написать тебе.
— Куда ты направишься?
— В Базель. В единственный оставшийся город, где я не буду постоянно рисковать головой. Ты приедешь ко мне с детьми, как только все худшее останется позади — это вопрос нескольких месяцев. — Он оборачивается ко мне: — Друг мой, не бросай меня сейчас, поверь мне, я могу дать тебе слово: они не знают ни твоего имени, ни твоего лица.
Я киваю, не совсем понимая, что делаю.
— Спасибо. Я буду тебе благодарен всю свою жизнь.
Запоздало и тупо реагирую на его спешку:
— Как ты намерен покинуть город?
Он указывает на одного из своих компаньонов:
— Огород за домом Карла — как раз под стеной. Воспользовавшись лестницей, мы, с наступлением темноты, сможем сделать это. Придется бежать по полям всю ночь. Я найду способ дать тебе знать, что я добрался до Базеля живым и здоровым.
Он целует дочь и крошечного Натана. Обнимает жену и шепчет ей что-то на ухо: невероятная сила по-прежнему не дает ей плакать.
Я провожаю его до лестницы.
Последнее прощание:
— И да защитит тебя Господь.
— И да осветит Он тебе путь в ночной тьме.
Братья подбадривают его, и его тень быстро исчезает, карабкаясь вслед за ним вверх по лестнице.
— Больше я никогда не видел его. Уже много лет спустя до меня дошли слухи, что в конце того же года он умер в Базеле от чумы.
В горле у меня пересыхает, но со временем все слабеет, даже тоска.
— А его семья?
— Их всех приютили в доме брата Якоба Дашера. Гута схватили 15 сентября, это я еще помню. О своей дружбе с Томасом Мюнцером он рассказал лишь после того, как его долго пытали. Он умер глупейшим образом — так же глупо, как и жил. Попытался бежать, устроив пожар в погребе, где его заперли, чтобы стражники поспешили открыть камеру. Но никто не удосужился это сделать: он умер, задохнувшись от дыма после того, как сам же и развел огонь. Леопольд, самый умеренный из братьев, оказался и самым крепким орешком: он ничего не признал и никого не выдал. Его пришлось отпустить, но он был изгнан из города со всей своей сектой, мне удалось присоединиться к ним. Я покинул Аугсбург в декабре двадцать седьмого, чтобы больше никогда туда не возвращаться.
Элои — темный силуэт в кресле за массивным сосновым столом.
— И куда же ты тогда направился?
— В Аугсбурге я узнал, что мой старый товарищ по учебе живет в Страсбурге. Его звали Мартин Боррхаус по прозвищу Целлариус. Когда я писал ему с просьбой о помощи, я знал, что он окажется истинным другом. — Стакан снова полон: это поможет мне все вспомнить или напиться пьяным, что, впрочем, не слишком важно.
— Итак, ты отправился в Страсбург?
— Да, в баптистский рай.
Каблуки привратника стучат у меня над головой, когда мы проходим в дом. Анфилада просторных залов, где скрещиваются взгляды персонажей, изображенных на холстах и гобеленах, а безделушки самых разных форм и из всех возможных материалов теснятся на блестящем дереве и мраморе роскошной мебели.
Меня приглашают расположиться на диване между двумя большими окнами. Занавес едва скрывает роскошные формы лип в парке. Привратник снова проходит наверху в своих черных туфлях, стучится и появляется с другой стороны двери. Голос мальчика нудно твердит странные звуки, которые я тоже, как помнится, зубрил еще в школе, когда учил древние языки.
— Господин, посетитель, которого вы ожидали, прибыл.
В ответ — скрип отодвигаемого стула по полу и слащавый голос, торопливо прерывающий слова школяра:
— Хорошо, очень хорошо. Сейчас я отойду на минуточку, а ты в это время повтори эвристические и саркастические парадигмы, ладно?
Он останавливается прямо против дверей — выход опытного актера:
— В лучшем месте и в лучшее время, не так ли?
— Надеюсь на это, друг мой.
Мартин Боррхаус, прозванный Целлариусом, один из тех людей, с которыми я никогда не думал встретиться снова. До меня доходили слухи о его назначении наставником детей высшей знати, и я был уверен, что наши пути никогда не пересекутся.
Он, напротив, утверждает, что всегда надеялся на нашу встречу, а когда переехал в Страсбург — на то, что она состоится именно здесь. Он говорит, что студенты, заполнявшие аудитории Виттенберга, преисполнившись большими симпатиями к Карлштадту, чем к Лютеру и Меланхтону, покинули этот город, переехав в Эльзас. И сам Карлштадт тоже.
Он говорит о Страсбурге с необыкновенным энтузиазмом, пока мы проходим мимо достраивающейся части собора, направляясь к месту моего будущего проживания. Он описывает его как город, где никого не преследуют за убеждения, где ересь превращается в увлечение и главную тему для обсуждений в лавках и в гостиных, если она основана на блестящей аргументации и безупречной морали.
Повозка, везущая куски песчаника, с трудом продвигается по мощенной булыжником площади. Колокольня у собора Богородицы — самое высокое и внушительное здание, которое мне доводилось видеть за всю свою жизнь. Она расположена с левой стороны фасада, а еще через несколько лет ее близнец справа удвоит величие этого необыкновенного здания.
— У печатников, — вещает Целлариус, — нет проблем с публикацией самых последних рукописей. «Благословением Гутенберга» мы называем их привилегии перед многоуважаемыми коллегами из других регионов. Ибо именно здесь отец книгопечатания открыл свою первую типографию.
— Мне очень хотелось бы посетить ее, если это возможно.
— Конечно же, но вначале нам необходимо заняться более важными делами. Этим вечером ты обязательно должен познакомиться с собственной женой.
— Моей женой? — изумленно переспрашиваю я. — Я женат, а никто не удосужился сообщить мне об этом!
— Урсула Йост, девушка, вскружившая головы половине Страсбурга. Ты, Линхард Йост, — ее муж.
— Ладно, дружище, давай разбираться по порядку. Мне приятно узнать, что она роскошная женщина, но, прежде всего, кто этот Линхард Йост?
— Ты писал мне, что хочешь пожить спокойно, сменить имя, чтобы ищейки навсегда потеряли твой след? Доверься Мартину Боррхаусу: теперь я стал экспертом в подобных вещах. Страсбург полон людей, которые хотят замести свои следы. Ко всему прочему, Линхарда Йоста никогда не существовало, и это все значительно упрощает. Урсула тоже не замужем, хотя, едва прибыв в город, объявила себя замужней дамой.
— И почему, если мне будет дозволено спросить тебя?
— По множеству причин, — отвечает Целлариус с тем же выражением, с каким объяснял мне суть учения святого Августина. — Женщину, путешествующую в одиночестве, большинство в городе сочтет ведьмой, в то время как она предпочитает не слишком обращать на себя внимание: я даже не знаю, действительно ли ее зовут Урсулой. К тому же благородный господин, в доме которого она гостила вплоть до последнего времени, начал оказывать ей чересчур пристальное внимание, делая сомнительные предложения…
— …И рассказ о муже Линхарде, который рано или поздно объявится, должен был охладить его пыл, насколько я понимаю. — Я смеюсь. Встреча со старым другом действительно подняла мне настроение. — Хорошо. Что еще я должен узнать?
Солнце пытается прорваться между темными тучами. Луч света разрывает серое одеяло и освещает лицо Целлариуса.
— Я старался как можно меньше распространяться по твоему поводу. Ты был моим сокурсником в университете. У тебя были какие-то неотложные дела, и только теперь ты смог приехать к собственной жене, которая здесь, чтобы поговорить с Капитоном.[27]
Целлариус сообщил мне о двух самых важных религиозных деятелях города: Буцере[28] и Капитоне, довольно веротерпимых деятелях, любителях теологических дискуссий, более близких к Цвингли, чем к Лютеру. Он считает, что я очень скоро познакомлюсь с ними, возможно даже сегодня вечером, по случаю званого ужина, который устраивает мой будущий хозяин.
Она в саду особняка герра Вайса. Из-за колонны, оставаясь незамеченным, я рассматриваю точеный профиль, густую копну волос, которые она носит распущенными, тонкие пальчики, лежащие на краю бассейна.
Кот подходит к ней и трется о юбку. Ее беззаботные движения кажутся ритуалом, отрепетированным до жеста, а слова, которые она бормочет, — магической формулой: в ее движениях есть нечто необычное — невероятная зачаровывающая случайность.
Я выхожу на свет, льющийся сверху, но позади нее, так что она не может видеть меня. Подкрадываясь поближе, ощущаю резкий запах женщины — эту пьянящую смесь лаванды и телесных жидкостей, этот перекресток между землей и небом, ад и рай, которые в мгновение ока заставляют вас умирать и возрождаться. Я наполняю им свои ноздри и изучаю ее вблизи.
Равнодушный голос:
— Это моя менструация свела тебя с ума, мужчина?
Она немного поворачивается… горящие черные глаза.
Я ошеломлен:
— Твой запах…
— Это запах низменных вещей — выделения перегнившей дряни: телесных жидкостей, крови, меланхолии…
Я опускаю руку в ледяную воду бассейна. Ее глаза притягивают мой взгляд… Ее рот — необычный изгиб на овальном лице.
— Меланхолии?
Она смотрит на кота.
— Да. Ты когда-нибудь видел произведение мастера Дюрера?
— Я видел трубящих ангелов из цикла «Апокалипсис»…
— Но не ангела с гравюры «Меланхолия»… Иначе ты давно бы понял, что это женщина.
— Почему?
— У него женские черты. Меланхолия — женщина.
Я смущен: под одеждой распространяется сильнейшее желание.
Пытливо изучаю точеный профиль.
— А не ты ли, случайно?
Она смеется, а у меня по спине бегут мурашки.
— Возможно, и я. Но женщина есть и в тебе самом. Я была знакома с мастером Дюрером, один раз я ему позировала. Это очень мрачный человек. Он боится.
— Чего?
— Конца, как и все остальные. А ты боишься?
Откровенный вопрос, интересный. Вспоминаю о Франкенхаузене.
— Да. Но пока еще жив.
Ее глаза смеются, словно она ждала этого ответа годами.
— Ты видел моря крови?
— Слишком часто.
Она серьезно кивает:
— На мужчин моря крови производят сильное впечатление, поэтому они и развязывают войны, пытаясь обуздать свой страх. На женщин — нет: они видят потоки собственной крови после каждой смены луны.
Мы молча смотрим друг на друга, словно ее слова вызвали молчание своей сакральной мудростью.
Потом:
— Ты Урсула Йост.
— А ты будешь Линхард Йост?
— Твой муж.
То же молчание, скрепляющее союз беженцев. Ее глаза придирчиво изучают малейшие детали моего лица. Ее рука скользит под юбку, затем — мне на грудь, где выгравирован старый шрам, палец пробегает по нему, окрашивая в красный цвет ее кровью.
Я чувствую, как бледнею, волна холодного пота прокатывается у меня под рубашкой вместе с внезапным желанием коснуться ее.
— Да. Мой муж.
— В городе было спокойно, Михаэль Вайс, мой хозяин, был щедр и великодушен, а моя
Вольфганг Фабрициус, известный как Капитон, пожалуй, интересовал меня больше всего. Объявляя себя горячим приверженцем Лютера, он не забывал внимательно следить и за теми, кто стал называть себя анабаптистами, и, казалось, хотел бы приобщить и его к своему реформированному христианству. Он задавал мне множество вопросов с любопытством, показавшимся мне искренним. Он читал рукописи Денка и восхищался ими. Я не довел до его сведения, что был знаком с этой канальей, но мне доставляло громадное удовольствие испытывать его терпение, время от времени проявляя незаурядную наглость.
Я познакомился также с Отто Брунфельсом, ботаником, экспертом в области целебных свойств растений, собравшим уникальный гербарий и живо интересующимся миром природы. Я так и не смог извлечь из него никакой информации насчет его веры, но интуитивно ощущал, что скорее всего он симпатизировал крестьянам во время революции. Он был очень мягкосердечным, непримиримым противником любой жестокости, не мог избавиться от чувства собственной вины из-за того, как закончилось восстание. Однажды, когда он счел, что наши отношения стали достаточно доверительными, он даже дал мне прочитать кое-что из своих заметок. Там он утверждал, что в наши времена, как и во времена Нерона, истинным христианам лучше прятать ритуалы в катакомбах души, скрывая свою веру и притворяясь сочувствующими в ожидании прихода Господа на землю. Эта его личная религия каждый раз вызывала у меня приступы смеха, но спорить с ним было интересно.
Самым противным из всех был Мартин Буцер. Я встречался с ним всего один раз в доме Капитона: человек мрачный и серьезный, запуганный разрушительным воздействием времени… Сопротивляющийся жизни…
Страсбург был светским городом, культурным и в то же время мирным, отдаленным от ненависти, зревшей за его стенами.
Элои наливает мне воды, чтобы я мог продолжить рассказ. Он даже не открывает рта, молча смакует каждое слово, глаза горят в темноте, как у кота.
— Урсула была необычной женщиной, почти ведьмой. Волосы цвета воронова крыла, тонкий нос, черты лица тяжеловатые и в то же время чувственные. Мы не смогли долго притворяться: страсть внезапно опьянила нас, полностью подчинив себе. У нее тоже не было своей истории, я не знал, откуда она родом, ее акцент ничего не говорил мне, да я и не хотел ничего знать — так было проще. Она исподтишка подкралась ко мне, гибкая и молчаливая, как дикая кошка, прижалась грудью к моей спине, и я почувствовал ее желание. Что мучило нас, словно раскаленными щипцами, так это неизвестность. Если бы мы были другими, все могло бы сложиться иначе, все может быть.
— Ты любил ее? — Его голос звучит хрипло.
— Думаю, да. Так, как любишь, когда не имеешь прошлого за спиной: есть только бесконечное настоящее без каких-то обещаний. В наших жизнях больше не было Бога: они были разрушены до основания, возможно, и она хранила воспоминания о катастрофе, о каком-то страшном несчастье. Возможно, и она уже умирала когда-то. Часто ночью после очередного совокупления мне казалось, я мог прочесть у нее в глазах страдание. Да, мы действительно любили друг друга. Она была единственным человеком, которому я мог доверить все свои впечатления по поводу круга людей, в котором вращался днем. Она внимательно слушала, не говоря ни слова, а потом неожиданно подтверждала мои неуверенные суждения лапидарной фразой, с которой мгновением позже я был полностью согласен, словно она читала мои мысли, словно она мыслила быстрее меня. Я уверен, именно так оно и было. У нее отсутствовали ярость и мужество Оттилии, хотя иногда, когда она злилась, в ней проявлялись эмоции великой женщины, жены моего учителя. Она была другой, но тем не менее экстраординарной, из тех людей, которые заставляют возблагодарить Создателя за то, что он дал вам шанс идти по земле рядом с ними.
Я пялюсь в сумерки, опустившиеся в кабинете, и снова вижу перед собой ее гибкое тело.
— Мы все понимали с самого первого момента. Однажды мы проснемся где-нибудь в другом месте, далеко друг от друга, без какой-либо существенной причины, следуя по извилистым путям своих жизней. Урсула для моей души стала лишь сезоном, пятым временем года, наполовину весной, наполовину осенью.
Новый резец плавно скользит по дереву. Бальтазар не терял времени даром: этим утром я нашел его на столе в кабинете. Острие удаляет неровности с поверхности древесины, как ложка с масла, а недоверчивый взгляд Элои следит за каждым ударом молоточка, за каждой щепкой, летящей на пол, за каждой деталью Страсбургского собора, который появляется на деревянном рельефе.
— И правда, достойно внимания, — комментирует он, поджимая губы. — И где же ты научился так замечательно работать руками?
— Мне пришлось гораздо больше практиковаться во владении мечом, нежели в этом, — отвечаю я, поднимая остро отточенный инструмент. — Я жил в Страсбурге. Работал наборщиком в городской типографии. Там был один тип, делавший иллюстрации для книг. В перерыв он откладывал свои пластины с резцом и брал в руки стамеску: он сделал скульптурные портреты каждого из нас и каждому подарил с десяток копий. Он постоянно повторял, что прекрасная вещь ни в коем случае не должна быть уникальной. Он и научил меня резьбе по дереву.
Какое-то мгновение он изучает рисунок, а потом указывает на дату в углу:
— Давненько ты не занимался этим.
Я пожимаю плечами:
— Знаешь, я постоянно был в бегах. Мне иногда случалось попрактиковаться: я вырезал из дерева статуэтки, которые дарил маленьким детям. В Мюнстере я вернулся к этому занятию. Но знаешь… — Улыбка сопровождает мои извинения, — я где-то потерял свои инструменты.
Элои выходит из комнаты и возвращается с уже привычной бутылкой ликера. Теперь я прекрасно понимаю, что это значит. Он наполняет мой стакан до краев.
— Не знал, что ты смог устроиться на работу в Страсбурге.
— Благодаря Целлариусу. Меня всегда привлекали типографии. Книги обладают для меня особым очарованием.
Стамеска откалывает несколько щепок. Пора сменить ее на нож для проработки мелких деталей. Элои на время прерывается, чтобы проследить за работой, но потом продолжает:
— Просвети меня. В Страсбурге ты обрел стабильное положение, преданного друга, женщину, полную жизнь, профессию. Почему же ты не остался там?
Я смотрю ему в глаза и медленно говорю:
— Ты когда-нибудь слышал о Мельхиоре Гофмане?
На этот раз он не верит:
— Только не говори мне, что был знаком и с ним тоже!
Я молча киваю головой, смеясь над его реакцией:
— Можешь считать, что он стал окончательной причиной моего отъезда. К тому времени уже произошли многие другие вещи.
Я понимаю, что сам начал получать истинное удовольствие от собственной истории. Теперь мне нравится привлекать внимание, вызывать интерес. И Элои тоже, должно быть, заметил эту перемену. Время от времени он протягивает мне руку помощи, а иногда, как и в этот раз, замолкает и ждет от меня продолжения.
— По прошествии нескольких месяцев Урсула стала все острее и острее реагировать на атмосферу, царившую в городе. Она постоянно твердила мне, что в Страсбурге живет уйма народа с блестящими, новаторскими идеями, но единственное, что отличает его от других немецких городов, — возможность выражать эти идеи в рафинированной, просвещенной форме. Ее боевым кличем стало: «Жить в Страсбурге — действительно ересь».
Поднимаю глаза, отрывая их от тончайшей работы — я вырезаю окна собора. Элои слушает, уложив подбородок на запястья. Удовольствие от воспоминаний, как я проводил время, развязывает мой язык даже больше, чем ликер.
— Она начала отправляться в толпу на площадях, чтобы устраивать там спектакли, чаще всего исполнять танцы, считавшиеся низкими, грубыми или похотливыми, играть на лютне или петь уличные куплеты. Она и меня умудрилась привлечь к этому.
Элои смеется от удовольствия. Он ставит стакан на стол.
— Я слышал, как ты что-то пел, пока мастерил ограду для огорода. Если замысел и состоял в том, чтобы расшатать народу нервы, она была абсолютно права, привлекая тебя.
— Нет, никакого пения, благодарю покорно! Я стал возводить стены. В первую же акцию, которую мы учинили, мы отправились ночью в церковь и возвели там кирпичную стену от лестницы до кафедры. А на ней написали слова Целлариуса: «Никто не может говорить мне о Боге лучше, чем мое сердце».
Действие ликера уже начинает сказываться. Стамеска несколько раз срывается, оставляя отметины, хотя я еще не прорезал начисто все детали колокольни. Стоит отложить работу.
— Однако лучшей, без сомнения, была шутка, которую мы сыграли с Добросердечной Мадам Карлоттой Хазель. Тебе, должно быть, известно, что Карлотта Хазель была одной из тех высокородных дам, что устраивали в своем доме стол для бедных и бродяг. Она заставляла их есть и молиться, пить и петь псалмы.
— Я знаю таких дам, к сожалению.
— Урсула не могла выносить одного лишь упоминания о ней. Она ее ненавидела. Как только женщина может ненавидеть женщину. С другой стороны, Добросердечная Мадам обладала весьма раздражающей привычкой — считать бедняков святыми. Ее девизом было: «Дайте им хлеба, а они вознесут хвалу Господу». Урсула совершенно не разделяла ее мнения. Она утверждала, что у тех, кто ничего не умеет, как только наполнять желудки, на уме будут совсем другие вещи, отнюдь не молитвы: выпивка, совокупление, развлечения, жизнь. Можно сказать, как подтверждают факты, ее теория оказывается более жизнеспособной.
— Что вы сделали?
— Организовали потрясающую оргию в салоне дома Хазель.
— Не знал, что тебе довелось участвовать в практическом подтверждении этой теории! — восклицает развеселившийся Элои. — Тем не менее не вижу, какую связь имеет эта история с Мельхиором Гофманом.
Одно мгновение — надо собраться для последнего удара. Я сдуваю опилки и поднимаю панель на уровень глаз. Превосходно.
— Трудно поверить, друг мой: даже Мельхиор Провидец в конце концов стал одним из участников спектакля, поставленного театральной труппой Линхарда и Урсулы Йост.
— Время предсказателей Апокалипсиса прошло. Последнему отрубили голову у меня на глазах в Вилвурде месяц назад. Но в те десять лет я встречал их повсюду во множестве: на улице на каждом углу, в каждом борделе, в самой захолустной церквушке. Мои путешествия настолько изобиловали встречами с ними, что я мог бы написать трактат по этому поводу. Некоторые из них были попросту шарлатанами и актерами. Другие искренно верили собственным ужасам, но очень немногие обладали задатками истинных пророков: гениальностью, пылом, мужеством, — позволяющими отражать в душах людей все величие фрески Иоанна.[29] Эти люди умели подбирать верные слова, понимать ситуацию, особенности момента, заполнять его событиями и переносить их в настоящее. Безумные, конечно, но в то же время и талантливые. Не знаю, Бог или Сатана посылали им слова и видения, да и не важно это. Меня это и тогда не волновало, а сейчас волнует еще меньше. Франкенхаузен научил меня не ждать войска ангелов: Бог не спустится на землю, чтобы помочь униженным. Они должны сами помочь себе. А пророки Царствия Небесного все же были людьми, способными возвысить их и внушить надежду, за которую стоит бороться, — идею о том, что положение вещей не может оставаться прежним.
— Ты хочешь сказать, что снова вступил в борьбу?
Элои выглядит глупейшим образом. Я выпиваю глоток воды, чтобы промочить горло.
— Я не понимал, что делаю. Мы с Урсулой возненавидели тех докторов, которые продолжали только болтать и болтать, представляя себя великими теологами христианской веры, болтать о мессах и причастиях в гостиных у богатеев Страсбурга. Их веротерпимость была лишь предметом роскоши людей благополучных, которые никогда не пойдут на что-то большее, чем пожертвовать беднякам миску супа. Тамошние закормленные торгаши могли позволить себе содержать банду докторов и даже проявлять великодушие в отношении еретиков, потому что они были богаты. Именно их богатство обеспечило Страсбургу славу. Именно его слава заставила ученых и студентов хлынуть в этот город.
Я вздыхаю:
— Они были напуганы, о да, действительно напуганы, когда мы дали им понять, что бедных, униженных, которым они якобы хотели помочь своей щедрой милостыней, чтобы успокоить свое торгашеское сознание, можно вдохновить красть их кошельки и даже резать их изнеженные белые шеи. Нам не пришлось долго ждать, так как Капитон и Буцер ответили на наши провокации, начав вялую дискуссию о баптистах «мирных» и баптистах «мятежных». Не стоит объяснять, что мы попали во вторую категорию.
Элои криво усмехается, возможно, он думает о своем Антверпене, но меня не прерывает.
— Вопрос состоял не в том, чтобы возобновить войну, которую мы проиграли. Это было бы глупо. Но Урсула возродила меня, словно ее утроба во второй раз подарила мне жизнь. Мы хотели поджечь фитиль, собираясь довести до абсурда не выдерживающую никакой критики филантропию этих людей, чтобы они показали, каковы они на самом деле: войско богатеев, желающих лишь золота, пародия на истинных христиан. Это был один из самых беззаботных периодов моей жизни.
Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, возможно, в ожидании вопроса, чтобы вновь нащупать нить повествования. Элои задает мне его:
— И долго это продолжалось?
Пытаюсь вспомнить:
— Около года. Тогда, весной 1529-го, в Страсбург прибыл человек, которому предстояло положить начало моему путешествию. Сейчас он гниет в городской тюрьме: он совершил фатальную глупость, вновь сунувшись туда после всего, что мы там натворили.
— Мельхиор Гофман.
— А кто же еще? Один из самых необычных пророков, которых я когда-либо встречал, уникальный в своем роде, а в своем безумии и ораторских способностях уступавший только великому Матису.
— Я весь внимание.
Я выпиваю еще и восстанавливаю в памяти это далекое-далекое лицо.
— Гофман был когда-то скорняком. Но однажды на пути в Дамаск его постигло озарение, и он принялся проповедовать. Он обрабатывал Лютера, пока не заставил его написать себе рекомендательные письма во все общины севера. Эта подпись открыла ему двери Прибалтийских стран и Скандинавии, позволив завоевать там авторитет и даже кое-каких последователей. Он много путешествовал по северу. Но потом, в один прекрасный день, он внушил себе, что до Царства Христова со всеми его святыми — рукой подать, и начал проповедовать раскаяние и отказ от всех благ земных. Это продолжалось совсем недолго: Лютер моментально от него отрекся. Он рассказывал мне, как его выслали из Дании с обещанием, что, если его нога когда-нибудь ступит на землю этой страны, его голове суждено красоваться на шесте. Он был знаком со стариной Карлштадтом и был солидарен с ним в полном отрицании жестокости. Он прибыл в Страсбург убежденный, что он пророк Илия,[30] ищущий мученический венец, который подтвердит близость сошествия Господа на землю. Он моментально воспылал любовью к местным анабаптистам и умудрился восстановить против себя всех лютеранских реформаторов, вначале Буцера, потом Капитона и всех остальных.
Мы с Урсулой моментально сообразили, что это именно тот человек, который нам нужен, чтобы поставить город с ног на голову. Это случилось спонтанно, нам даже не нужно было ничего обсуждать. Во время одного ужина мы талантливо сымпровизировали сцену богоявления: она у него на глазах довела себя до состояния экстаза, а я в это время вещал ему, как богатые и власть имущие будут однажды сметены гневом Господним. В последующие недели мы постепенно, шаг за шагом, диктовали ему свои видения, из которых он не упускал ни единого слова. Когда все было готово, я нашел способ отослать в типографию все, что он написал: два трактата с пророчествами Урсулы и моими собственными. Потом он взялся проповедовать перед толпой на главной площади. Одни плевали ему в лицо, другие хотели поколотить его, но третьи все же решили брать штурмом ломбарды, чтобы раздавать все бедным. Когда книготорговцы распространили его рукописи, Буцер предпринял попытку засадить его в тюрьму. Это были сумасшедшие, лихорадочные дни. Год пожаров, горевших в крови, которая бурлила у меня в венах, а нервы были натянуты до предела.
Так оно и было… В начале тридцатого года, если не ошибаюсь, Гофман повторно крестился или обратился в баптизм и проповедовал в последний раз, провозглашая неизбежность установления Царства Христова в самом ближайшем времени, разоблачая приверженность к земным богатствам и требуя, чтобы анабаптистам разрешили использовать одну из городских церквей. Эта капля окончательно переполнила чашу. Буцер оказал на магистрат сильнейшее давление, чтобы заставить его изгнать проповедника из города. На Пасху тот получил предписание покинуть Страсбург. В случае неповиновения его грозили выбросить из города вместе с его рваными подштанниками.
И для меня самого положение стало достаточно напряженным. Целлариус больше не мог защищать меня от гнева Буцера и Капитона: он был со мной вполне откровенен, прекрасно понимая, что мы потеряем друг друга вновь, на этот раз навсегда. Это судьба, которую я сам себе выбрал, и старина Мартин ничего не мог с этим поделать. Я вновь обнял его, прощаясь с ним, как и много лет назад в Виттенберге, когда отправлялся на поиски Учителя и новой судьбы. Старый друг, кто знает, куда забросила тебя судьба: возможно, ты по-прежнему в Страсбурге или в каком-то новом университете обсуждаешь новую теологическую доктрину.
Я пожимаю плечами, чтобы отбросить грустные мысли. Элои весь внимание — он хочет услышать конец повествования.
— Я решил уйти с Гофманом. В Эмден, в Восточную Фризию. Южная Германия была для нас потеряна, отрезанный ломоть, разоренная страна, которую я с радостью оставлял волкам и Лютеру. Громадное количество людей были высланы из Нижних Земель за свое вероисповедание — новый народ, значительно менее привязанный к рясе Лютера, чем жители Страсбурга. Настоящая бродильная закваска, место, где могли начаться события. Я оседлал верного конька: мой швабский Илия предрекал неминуемое пришествие Христа и проповедовал против богатых. Он стал моим проводником, которым, правда, было трудновато управлять, но он был достаточно воодушевлен, чтобы обеспечить успех.
— А как насчет Урсулы?
Минутное молчание заставило его пожалеть о вопросе, но уже слишком поздно. Я по-прежнему улыбался, вспоминая эту женщину.
— Времена года постоянно меняются, чтобы пришел новый год.
Я взрываюсь внутри нее, не в силах сдержать стон, смешивающийся с ее стоном. Мое тело сотрясается от удовольствия, заставляющего его извиваться, как сухую ветку в огне. Она опускается на меня, влажная от пота. Меня обволакивает облако ее черных волос, запахи телесных жидкостей изо рта, с ее рук, с ее грудей — на моей груди. Она вытягивается рядом со мной, белая и соблазнительная, расслабляясь. Я вслушиваюсь в ее дыхание. Она берет мою руку — жест, который я научился предугадывать, и кладет ее себе между ног, чтобы я нежно поработал там: воздействие на этот орган все еще приятно ей. Урсула — это нечто, я никогда не встречал и не ощущал такого прежде: Меланхолия, выгравированная в душе и во плоти.
— Ты решил уйти с ним.
— В Эмден, на север. Гофман говорит, что там собираются беженцы из Голландии. Там произойдут грандиозные события.
— Те, за которые стоит умереть?
— Нет, те, ради которых стоит жить.
Ее указательный палец очерчивает мой изуродованный профиль, рыжую бороду, скользит по груди, останавливается на шраме и спускается на живот.
— Ты выживешь.
Я смотрю на нее.
— Ты не такой, как Гофман: ты ничего не ждешь. У тебя в глазах — поражение, безнадежность, но не безропотная покорность перед своей участью. Ты не поклоняешься рассудку. Это смерть. Ты уже однажды выбрал жизнь.
Я молча киваю в надежде, что она вновь удивит меня.
Она улыбается:
— Каждое создание во Вселенной следует своему циклу предназначения. Твое предназначение — жить.
— Этого я и тебе желаю.
— Но ты прекрасно понимаешь, что я все равно не пойду с тобой.
Не знаю, это грусть или какие-то другие чувства, но слов у меня нет.
Она тихо вздыхает:
— Меланхолия. Вот как мой муж звал меня. Он был врачом, культурнейшим человеком, он тоже любил жизнь, но не так, как ты. Он любил ее секреты, он хотел познать тайны природы, камней, звезд. Поэтому его и сожгли. Возможно, верная жена должна была последовать за ним. Но я сбежала: я выбрала жизнь. — Она гладит мое лицо. — И ты тоже. Ты будешь следовать своей звезде.
С огородом покончено. Все меня поздравляют. Никто не задает никаких вопросов, кто я такой на самом деле и чем занимался прежде, чем начал строить этот забор… Я просто один из них, равный среди равных.
Магда, дочь Катлин, по-прежнему носит мне подарки; Бальтазар справляется о моем самочувствии по крайней мере дважды в день, словно у выздоравливающего после тяжелой болезни.
— Я все еще жив, — отвечаю я, чтобы рассмешить его. Он хороший парень, старый анабаптист: кажется, его работа — находить покупателей на производимые здесь товары, и он с ней прекрасно справляется.
Я тоже не задаю ему никаких вопросов. Я учусь, день за днем стараясь постичь тайну этих людей.
Я спросил у Катлин об отце ее дочери. Она сказала, что он уплыл два года назад и с тех пор от него не было никаких известий. Потерпел кораблекрушение, высажен на необитаемом острове или жив и здоров во дворце из золота и бриллиантов в каком-нибудь индийском царстве. Судьба, к которой я стремился перед тем, как попал к этим мужчинам и женщинам.
Элои вежливо торопит меня — он хочет услышать продолжение истории. Ясное дело, он хочет узнать о Мюнстере. В Городе Безумия происходили самые фантастические вещи — одно его название до сих пор вызывает дрожь, а в свое время оно было подобно землетрясению. Он уже выспросил у Бальтазара все, что мог, по этому поводу, но именно я прошел этот путь до конца: Капитан Герт из Колодца был героем, лейтенантом великого Матиса, лучшим в осуществлении репрессий, в набегах на лагерь епископа, в распространении листовок и посланий баптистов: Бальтазар, должно быть, рассказал ему и об этом.
Да, Геррит Букбиндер был из тех, кому приходилось делать все.
Потом, однажды, не сказав ни слова, он ушел, уставший и пресыщенный до рвоты, увидев всю глубину пропасти ужасов, которая открылась под Новым Иерусалимом.
Герт вновь видит перед собой детей-судей, их поднятые указательные пальцы. Он вспоминает умерших от голода, тащившихся, как белые тени по снегу. Он вновь ощущает судорожные спазмы голода и облегчение от последнего броска — за стены, к несправедливости мира, но подальше от вышедшего за всяческие рамки кровавого бреда.
И все же там, снаружи, он нашел не Элои Пруйстинка, ожидающего его с распростертыми объятиями, а лишь новое насилие и очередные фантомы смерти и славы. Герт опустился вконец, вновь завербовавшись на Последнюю Битву с выжженным огнем клеймом избранного на руке. И снова Герт видел то же изношенное знамя, что развевалось над отрядом Батенбурга Ужасного, и не сумел остановиться. Герт влюбился в эту кровь и все продолжал, продолжал.
Он не мог остановиться.
На лице Элои написано выжидающее выражение, уже хорошо мне известное: он капает понемногу в оба стакана, чтобы облегчить мое повествование.
Я продолжаю распутывать нить воспоминаний:
— Мы направились на север, я и Гофман, вдоль по течению Рейна, на торговой барже. Прошли Вормс, Майнц, Кельн — и так до самого Арнема. Я умудрился заставить своего товарища по путешествию молчать, пока мы не добрались до Фризии — я не хотел, чтобы нас арестовали еще в пути. Да, это ему многого стоило, но он сдержал свое слово. Удалившись от Рейна, мы продолжили свой путь пешком и на мулах — все время на север. Мы шли от одной деревни к другой вдоль границы Нижних Земель к равнинам Восточной Фризии. Гофман уже бывал в этих краях во время своих бесконечных скитаний с проповедями. И на этот раз он тоже не упустил возможности просветить крестьянство этих земель по поводу выбора, который в ближайшее время придется сделать каждому христианину: стоит ли следовать в своей жизни примеру Христа. Он взял и перекрестил их всех, как новый Иоанн.
Одновременно он рассказал мне и о положении в Эмдене, месте нашей следующей остановки. В этом городе сейчас собралось множество беженцев, в основном голландских сакраменталистов, как они себя называли, то есть тех, кто не признавал таинств римской церкви и не верил в чистилище и в загробную жизнь. Это, он объяснял мне, выдвигает их на более передовые по отношению к Лютеру рубежи, превращая в наиболее прогрессивную силу нового тысячелетия. Он охарактеризовал их как стаю бродячих собак, ожидающих пророка, который принесет им послание надежды и свет возрожденной веры. Наше путешествие он назвал «нашей пустыней», которая должна закалить нас, испытав прочность нашей веры, и повысить наши шансы на оправдание Господом, благодаря полному подчинению Христу. Я слушал его, не пытаясь избавиться от чар, которые его слова обычно производили на бедняков: я действительно отупел от этой силищи. Я не рассказал ему, что боролся вместе с Томасом Мюнцером, — его осуждение жестокости остановило меня. Каждый раз, когда я провоцировал его, ссылаясь на возможность призыва Христом войска избранных для истребления безбожников, он нередко приберегал для меня лапидарную фразу: «Взявший меч от меча и погибнет».
— Мы добрались до Эмдена в июне. Это был холодный крошечный городишко, пристань для торговых кораблей из Гамбурга и голландских портов. Местный правитель, граф Энно II, в своих владениях позволял идеям реформаторов церкви развиваться своим чередом, даже не пытаясь препятствовать их распространению. С самого первого дня после нашего прибытия мой Илия начал проповедовать на улицах, привлекая всеобщее внимание. Вскоре стало очевидно, что другие проповедники не в силах тягаться с ним. По прошествии нескольких недель он повторно крестил по крайней мере человек триста и смог образовать общину, куда вошли недовольные самого разного статуса и происхождения. Выйдя из папистской церкви, они к тому же были недовольны и лютеранской, которая, даже без священников и епископов, уже кичилась собственной иерархией теологов и докторов, не слишком отличавшейся от той, которую они стремились уничтожить.
— Дурной славы мы, анабаптисты, добились почти сразу, до полусмерти запугав городские власти.
События завертели меня в своем водовороте, я чувствовал, как земля дрожит у меня под ногами, да и в воздухе ощущалось нечто странное. Нет, попутчик не заразил меня своим безумием, просто это было предчувствие действия, зов жизни, о котором говорила Урсула. Именно поэтому я решил предоставить Гофмана собственной судьбе — судьбе странствующего проповедника — и пойти дальше своим путем. Путем, который мог привести меня куда угодно, в самый центр урагана. Нельзя сказать, что я сам направлял свою жизнь, сознательно собираясь пересекать какие-то границы, или что следовать в данном направлении само по себе было пыткой.
Власти Эмдена выслали Гофмана, как нежелательный элемент и опасного подстрекателя. Он сказал мне, что вернется и снова начнет писать, что его задача здесь уже выполнена. Руководство новообразованной общиной он возложил на некого Яна Волкерца, прозванного Шлепмастером, так как его мануфактура выпускала сабо из кожи. Этот голландец из Хорна не был великим оратором, но Библию знал, обладал взглядом, вдохновляющим людей, наряду с определенной предприимчивостью. Я попрощался со стариной Мельхиором Гофманом у ворот города, когда его эскортировали за пределы Эмдена. Он улыбался и казался таким же доверчивым и наивным, как и прежде, признаваясь мне пониженным голосом, что уверен: Судный день наступит через три года. И я, в свою очередь, улыбнулся ему напоследок. Вот таким я и запомнил его: мы прощаемся издали, а он уезжает из моей жизни на старом костлявом муле.
Мне по-прежнему непонятно, чего добивается Элои. Он молча сидит за столом, захваченный моим рассказом, возможно даже с открытым ртом, в полутьме, которая не дает мне рассмотреть его лицо.
Уже решив дойти до конца, я продолжаю, намеренный поразить его каждой страницей своей ненаписанной хроники.
— Я вновь увиделся с Мельхиором Гофманом лишь два года спустя, когда он пришел в Голландию пожинать то, что посеял. Но я уже рассказывал тебе об Эмдене. Мы со Шлепмастером остались там, чтобы следить за процветанием анабаптистской общины, и уже близилось Рождество, когда мы получили предписание властей покинуть город. Мы не слишком огорчились: я давно чувствовал, пора отправляться в путь — я попросту не мог больше оставаться в этом северном порту. Ночью, с решительностью и твердостью духа людей, уверенных, что перед ними стоят грандиозные задачи, мы пришли к выводу: Нижние Земли с их ссыльными, которым без труда удается пересечь границу и вернуться в родные города, готовы воспринять послание небес и встретить вызов, который мы представляем для городских властей. Ничто не остановило бы нас. Шлепмастер воспринял это как миссию, как сделал бы это и Гофман. Для меня — это был новый бросок за горизонт, способ пойти дальше, в новую страну, к новому народу.
Мы собирались направиться в Амстердам. По дороге Шлепмастер должен был обучить меня нескольким фразам на голландском языке, чтобы меня могли понять, но право проповедовать и крестить оставил за собой. И приступил к этому немедленно. Перед уходом из Эмдена он окрестил одного портного, некого Зике Фрееркса, который затем вернулся в родной город, Лееварден, в Восточной Фризии, чтобы основать там общину, но в марте следующего года погиб на плахе.
Пока мы шли на юго-запад, проходя Гронинген, Ассен, Меппел — и так до Голландии, Шлепмастер просвещал меня относительно положения дел в стране. Нижние Земли были производственным и торговым центром империи, именно оттуда император получал основную часть доходов. Портовые города пользовались определенной автономией, но им зубами и когтями приходилось защищать свои права от автократических поползновений императора. Карл V продолжал аннексировать новые территории, перебрасывая свои войска по стране, что наносило серьезный ущерб и транспорту, и сельскому хозяйству. Кроме того, создавалось впечатление: Габсбург просто жаждал продемонстрировать всем, что Испания — его родина, и ставил своих чиновников на все важнейшие должности. Он сделал имперской столицей Брюссель, а сам отправился жить на юг.
Состояние церкви в этой части Европы было даже трагичнее, чем можно было вообразить: царствовала религия пиров и празднеств за счет крестьянства, роскошная деградация монашеских орденов и епископов. Нижние Земли остались без духовного руководства, и многие верующие начали отходить от церкви, чтобы вступить в светские сообщества, которые вели совместную жизнь и культивировали изучение Писания. Именно они в первую очередь и должны были воспринять нашу проповедь.
Идеи Лютера распространились среди бедняков и даже среди купцов, богатеющих за их счет. События в Германии казались здесь страшно далекими. Покорность, вновь навязанная крестьянам Германии, не распространилась на рабочих голландских мануфактур: ткачей, работающих на верфях плотников, ремесленников этого постоянно растущего и развивающегося города. Реформированная Лютером религия принесла с собой новые догматы, новые церковные власти, которые отдаляли веру от верующих почти столь же откровенно, как это делали паписты. Равенство в вере, совместная жизнь в общине говорили о необходимости влить новую кровь в тело общества. И мы были готовы ее предоставить.
Пейзаж этой плодороднейшей страны поразил меня. Для выходца из Германии с ее темными лесами было удивительно, как жители Нижних Земель подчинили природу своей воле, отвоевывая у моря каждый метр плодородной земли, чтобы выращивать пшеницу, подсолнечник, капусту. Потрясающее количество ветряных мельниц вдоль дорог, трудолюбивый, не знающий устали народ, способный противостоять стихии и побеждать ее. Город Амстердам поражал ничуть не меньше: рынки, банки, магазины, сеть каналов, порт, где в каждом углу бурлила плодотворнейшая деятельность.
Шли первые дни нового, 1531 года, и, несмотря на сильнейший мороз, улицы и каналы были забиты бесконечными прохожими, снующим взад-вперед. Перевернутый вверх дном город, в котором я мог потеряться. Но Шлепмастер знал нескольких братьев, живших здесь уже какое-то время, и мы начали с них.
Мы установили контакт с одним печатником, так как намеревались напечатать кое-какие отрывки из рукописей Гофмана, которые Шлепмастер перевел на голландский язык, и несколько листовок для раздачи народу. Этим занимался я, в то время как Шлепмастер пытался объединить всех, кого он знал в городе. Мы обрели немало последователей среди ремесленников и рабочих-механиков — людей, недовольных тем, как обстоят дела. В воздухе явно чувствовалось: что-то непременно должно произойти, то ли прямо сейчас, то ли чуть позже.
Меньше чем за год мы умудрились организовать надежную общину, властей, казалось, не слишком волновали какие-то фанатики-анабаптисты, презирающие богатство и возвещающие конец света.
В глубине души я чувствовал: все это — ненадолго. Шлепмастер продолжал проповедовать смирение, мудрость, пассивное сопротивление, как поручил ему Гофман. Я понимал: это временно. А что, если власти решат, что мы представляем опасность для правопорядка в городе? А что произойдет, если обращенным мужчинам и женщинам, подражающим образу жизни Христа, доведется противостоять вооруженным наемникам? Неужели он действительно считал, что в этом и заключается благо — позволить распять себя, не оказав никакого сопротивления? Я-то не был уверен в этом. К тому же я понимал, время не терпит: Гофман предсказал Судный день в 1533 году. Против подобных аргументов не возразишь, так что я просто пожал плечами и отошел в сторону, предоставив ему наслаждаться своей безграничной верой.
Наши ряды продолжали шириться, нравственность была на высоте, преданность крещенных вновь — безмерной. Из окружающих Амстердам деревень приходили неграмотные послания от новых адептов: крестьян, плотников, ткачей. Мне казалось, я очутился в громадном котле, плотно накрытом крышкой, который рано или поздно должен взорваться. Пьянящее чувство.
В конце концов проповеди против богатства в одном из самых процветающих городов Европы сделали свое дело. Осенью того же года Гаагский суд приказал властям Амстердама обуздать анабаптистов и задержать Шлепмастера.
Элои наливает мне воды.
— Ты устал, может быть, пойдешь спать?
В вопросе звучит просьба продолжить рассказ. Он, как ребенок, захвачен повествованием, несмотря на то, что я рассказываю ему вещи, которые он уже, вероятно, знает.
— Значит, надо рассказать тебе, что сделали со Шлепмастером и как я решил взяться за оружие. Вначале это было лишь средством оказать сопротивление людям, которым была очень нужна моя голова. — Я вытягиваю руку и ухмыляюсь. — Потом я встретил своего истинного Иоанна Крестителя, того, кто вновь убедил меня бороться против гнетущего ига священников, торговцев, знати. И, Бог ты мой, я это сделал: взял этот меч и начал бороться. Я не жалею об этом. Как и о выборе, который я сделал при виде отрубленных голов, насаженных на шесты. Первой была голова человека, который привел меня в Голландию, возможно, одержимого безумием, глупца, который искал мученического венца и обрел его. Но именно с ним это и сделали.
Я почти физически ощущаю, как рассержен Элои.
— Да, Шлепмастер сам выбрал свою смерть, смерть Христа. Он мог ее избежать, если бы сам захотел: Хубрехтс, один из бургомистров, был на нашей стороне и пытался до последнего момента помешать его аресту. Он даже послал к нам слугу, чтобы предупредить: вот-вот должны заявиться полицейские и арестовать главу общины. Я, как и многие другие, воспользовался моментом и быстренько собрал вещи. Но он был не таков, этот Ян Волкерц, производитель сабо из Хорна, ставший миссионером. Он сидел и ждал стражников: ему нечего было бояться, божественная истина и сам Христос были на его стороне. Одновременно с ним схватили еще семерых и отправили в Гаагу. Их пытали не один день. Говорят, Шлепмастеру жгли яйца и загоняли иголки под ногти. Единственное, чего не тронули, — это язык, чтобы он мог выдать имена всех остальных. И он их выдал. И мое тоже. Я никогда не осуждал его: пытки ломают и более сильные души. Мне кажется, его вера настолько пошатнулась под раскаленным железом, что ему было уже безразлично чье-то осуждение. Никто из нас не винит его, мы все же ускользнули от опасности: было много надежных мест, всегда готовых приютить нас.
— Казнили всех восьмерых?
Я киваю:
— Во время казни все восемь опровергли вырванное у них под пыткой: слабое утешение, не знаю, кому из них удалось после этого умереть спокойно. Их головы прислали обратно в Амстердам и выставили на площади. Недвусмысленный намек: каждого, предпринявшего подобную попытку, ожидает такая же участь.
Стоял ноябрь или декабрь тридцать первого, когда Линхард Йост протянул ноги. Это имя привлекало полицейских ищеек, как дерьмо — мух. Спрятавшая меня семья любезно предоставила мне и собственное имя, выдав меня за кузена, эмигрировавшего в Германию и вернувшегося много лет спустя. Букбиндеры, такая у них была фамилия, и их кузен действительно существовал, но погиб в Саксонии, утонул во время кораблекрушения на реке. Его звали Геррит. Вот так я стал призраком Геррита Букбиндера, для близких — Гертом.
Только начался тридцать второй год, как я получил письмо от Гофмана. Из Страсбурга — у него хватило наглости вернуться. Очевидно, узнав об изысканном обхождении, заслуженном Шлепмастером и компанией, старина Мельхиор попросту наделал в штаны. В письме объявлялось о начале
Что касается меня, я пока не знал, чем заняться. Но я не собирался сидеть сложа руки и прячась, как собака от палки, хотя приютившие меня люди были добры и благородны. Однажды в дровяном сарае я нашел старую заржавевшую шпагу, трофей из героического военного похода, в котором, должно быть, участвовал кто-то из Букбиндеров. Я ощутил странную дрожь, вновь сжав оружие в руке, и понял: пришло время совершить нечто грандиозное — мне необходимо покончить с мирным прозябанием, потому что всегда противник встречает нас сталью: будь то сталь алебарды стражников или топор палача. Но я понимал, что в одиночку я много не добьюсь. Это было начало чего-то нового, почти вслепую… Я чувствовал, как трепещу — еще никогда я не испытывал такой решимости и такого просветления: меня не пугало, что моя авантюра перерастет в войну, так как это единственное, за что стоит бороться, бороться, чтобы освободиться от угнетения. Гофман может и дальше продолжать плодить мучеников, я буду искать бойцов. И причиню властям еще немало неприятностей.
А теперь, друг мой, я действительно уверен, мне пора оставить тебя и оправиться в постель — я очень устал. Продолжим завтра, если не возражаешь.
— Один момент. Бальтазар назвал тебя Капитаном Гертом из Колодца. Почему?
Ничто не ускользает от внимания Элои: каждое слово для него — подвох, возможность увести рассказчика в сторону.
Я улыбаюсь:
— Завтра я расскажу тебе и об этом, о том, как обычно рождаются прозвища и как от них потом невозможно избавиться.
К счастью, цепь выдерживает мой вес… Вцепившись в ведро, я дергаюсь, как повешенный… Инстинкт… Инстинкт сильнее всего остального… Он задел мне по уху… Попади он точнее, я бы уже отмокал на дне… Какой удар… Я больше ничего не слышу… Все звуки стали страшно далеки… Крики… Летающие по воздуху стулья… Держаться крепче… Если я потеряю сознание, утону… По крайней мере, здесь они меня не возьмут… Дерьмо, их слишком много… а я, идиот, оказался между ними, как кусок дерьма… Из-за того, кого даже не знаю… Руки… Я должен держаться… Руки, или я упаду… если я выберусь наружу, меня тут же схватят… Если останусь здесь, мышцы рано или поздно не выдержат… Да, положеньице… Перед глазами все кружится… Спина разламывается… Скотина великан… Я не мог справиться с ним в одиночку… Никак не мог… Он угробит меня, если я высунусь наружу… Но, дерьмо, остальные бедолаги, возможно, уже убиты им… Сколько их было?.. Трое, четверо, разве ж было время их считать… Они навалились на нас… Все началось совершенно неожиданно… Этот начал орать, что там делали с их матерями?.. Какие козлы их имели?.. Стол пролетел у меня над головой… Хреново, что нас застали врасплох… А они вытащили ножи… Не думал, что они вооружены… Но ведь никто не ходит в кабак вооруженным… Туда ходят выпить пива… Или рассказать какую-нибудь байку, поговорить о делах, но этот тип выдал все, что думал по поводу их матерей… Руки… Боже мой… Руки… Я крепко держусь… Да… крепко держусь… Но не продержусь долго… Не могу же я вот так утонуть… Что за смерть… После всего, что со мной было, что я преодолел… После всех мест, откуда выбрался живым… Или, возможно, да… Именно так ты и закончишь… Ты ушел от солдат, от шпиков и стражи, а потом околеешь, как утонувшая крыса, по вине того, кто не смог держать язык за зубами… Я очутился в самом центре этой заварушки… Меня она совершенно не касалась… А я очутился в самом центре… Ужас… Четверо против одного… Потому что они трясли полными кошельками… Эти раскормленные судовладельцы, имеющие своих жен раз в год, а сифилитичек-проституток по всем святым праздникам… Кровопийцы… погруженные в молитвы и в мысли о больших делах, о золоте… И пошли все эти анабаптисты, продавшиеся папе… Эти анабаптисты — просто распространители чумы. Их надо вырезать, чтобы скормить их потроха собакам… Громадным роскошным борзым, которых они держат в своих загородных домах… Поганые задницы, набитые деньгами… Анабаптисты в сговоре с императором… Они проникнут к тебе в дом, чтобы соблазнить твою жену звоном слитков и своим членом… От них надо избавиться… Мои руки… Боже мой… Они уходят… Но почему я оказался втянутым в это… Ведь все начал другой безумец… Не надо было вставать и выливать пиво тому в рожу… А потом говорить такие вещи про их матерей… Хоть я и уверен, что они были изрядными шлюхами… Но следовало ожидать, что им это не понравится… А сейчас его, скорее всего, уже зарезали… Того, который смог плюнуть на них… Должно быть, был пьян, как и все остальные… Ну нет же… Он и сказанул… И поэтому я и торчу здесь… За те великие слова, которые я и сам хотел бы сказать… Руки… Дерьмо… Руки… Я выкарабкаюсь отсюда… Держаться… Вот… Не могу же я загнуться на дне этого мерзкого колодца… Не могу вот так окочуриться, как последний болван… А тот, возможно, еще жив… Возможно, он сказал что-то еще перед тем, как его выволокли во двор на расправу… Замечательные слова, брат… Потому что, да, ты мне брат… Иначе ты бы никогда не поднялся на ноги, никогда не произнес бы тех слов, которые сказал… Ты не сделал бы этого ни за что в мире… Именно это я и хотел сказать им… Я не стал бы вмешиваться в эту заваруху из-за какого-то пьяного анабаптиста… Я и так знаю слишком многих из них, друг мой… Но ты не из робкого десятка… Поднимайся… Ради бога… Поднимайся… Надо вылезти наверх… Вот так… Потихоньку… Вверх… Уже почти… Я должен выбраться… Ох, дерьмо… А вот и я… У самой бровки… Еще один рывок… Вот и все!
Теперь их пятеро. Мне казалось, их было четверо… Я мог бы поклясться, что насчитал четверых. Теперь их пятеро, и все столпились вокруг него… Ему крышка… Хозяин — на мощенном булыжником дворе… А этот не теряет головы… Кувшин, который я бросил, разбился вдребезги, но дело свое сделал! Неизвестный друг стоит себе столбом, открыто дразня их взглядом, словно он хозяин положения… Ну, давай… Выдай им что-нибудь… Как это было? Что ты там сказал перед тем, как тот громила обрушился мне на плечи… перед тем, как он сбросил меня в колодец?
Вскакиваю на ноги и начинаю сматывать цепь, даже не замечая, как кричу:
— Эх, как здорово ты сказал… Про Иисуса Христа и торговцев-дерьмоедов…
Он оборачивается, изумленный, почти настолько же, как и остальные. Немая сцена, все застыли, как на иллюстрации на бумаге… Я рискую потерять равновесие… Скорее всего, я похож на кусок дерьма в проруби или на полного идиота.
— Что ж, полностью с тобой согласен! А сейчас последуй совету собрата: нагни голову!
Великан, считавший, что утопил меня, багровеет, надвигается на меня… Ну, иди… Иди… Я уже намотал на себя всю цепь, а ведро у меня в руках… Ну, иди же… Замечательно… Иди, чтоб тебе оторвали эту громадную свинячью голову, которую ты носишь на плечах.
Приглушенный звон, глухой шум падения, какой бывает, когда коробится металл и дождь из зубов летит по воздуху. Он валится, как пустой мешок, без единого звука, выплевывая куски языка.
Начинаю раскручивать в воздухе цепь, все сильнее и сильнее, стоит показать этим изысканным господам, каким зверем может стать анабаптист. Ведро бьет по головам, спинам, летая по кругу все дальше и дальше от меня, цепь режет мне руки, но я вижу, как они падают, свертываясь калачиком на земле, бегут к двери, не добираясь до нее… Круг… Еще круг… Все сильнее и сильнее… Я больше не держу цепь — теперь она тащит меня… Это рука Божья, могу поклясться, господа… Рука Господа, который помог мне расправиться с ними. Кто-то падает, еще один, а в какой норе вы думали укрыться, безмозглые богатые пьяницы?
Сильный рывок, ведро застряло, зажатое ветвями деревца, которое само едва не повалилось.
Быстрый взгляд на поле боя: ух ты, все на земле. Кто-то стонет, полубессознательно зализывая раны, — взгляд полного идиота.
Брат оказался мудрым: он бросился на землю еще до того, как ведро прошло первый круг, а теперь поднимается, ошеломленный, со странным блеском в глазах — я неплохо справился с ролью карающего ангела. Я подпрыгиваю и, пошатываясь, направляюсь к нему. Он высок и строен, с заостренной темной бородкой. Слишком сильное рукопожатие — цепь изранила мне руку.
— Бог был на нашей стороне, брат.
— Бог и ведро. Такого я еще никогда не выделывал.
Он улыбается:
— Меня зовут Матис, Ян Матис, пекарь из Харлема.
Я отвечаю:
— Геррит Букбиндер.
Он спрашивает едва ли не растроганно:
— Откуда ты?
Я отворачиваюсь и пожимаю плечами:
— Из колодца.
— Так я и стал Гертом из Колодца.
Матис от души веселился, слыша это нелепое прозвище, но его грела и мысль, что наша популярность в народе была заслуженной, а отнюдь не плодом случайного успеха. В общем, для него ничто никогда не происходило случайно, все имело свое объяснение в рамках Промысла Божьего. Объяснение, сильно отличающееся от внешней стороны явлений, которые были понятны нам, избранным. Он считал баптистов избранниками Господними. Это предприятие стоило довести до логического конца, грандиозного и бесповоротного. Мой Иоанн[32] из Харлема знал Гофмана — тот лично крестил его — и читал нам его пророчества. Близился назначенный день, день искупления и отмщения. Но я почти сразу понял, этот булочник сделал иной выбор, чем старина Мельхиор: он хотел сражаться в этой битве, и еще как. Он ждал лишь знамения Божьего, чтобы объявить войну грешникам и прислужникам беззакония. У него был собственный план: объединить всех баптистов и повести их опустошать этот мир — мир рабства и проституции, на которые стоящие у власти хотят обречь их на веки вечные. Да, но как узнать избранных? Матис постоянно повторял, что Христос выбрал своих помощников и апостолов из бедных рыбаков, наплевав на торгующих в храме. Поэтому все дело в доходе, проклятом доходе голландских торговцев. Такие люди выбирают, какую веру им исповедовать, лишь на основе собственных интересов, что превращает их в наших смертельных врагов. Чем сильнее вера связана с догматами и ритуалами, не подлежащими никакому обсуждению, тем привлекательнее она для них. В конечном итоге единственная причина, по которой они не сочувствуют римской церкви, — в том, что ее величайший паладин, император Карл, задавил их налогами и захотел хозяйничать в Нижних Землях, как в собственном доме, не давая развиваться их хозяйству. Не важно, что многие богатые торговцы придерживаются благой веры: благой веры — как часто повторяет мой пекарь из Харлема — недостаточно, нужна истинная. Если бы было достаточно лишь благой веры, не понадобилось бы искупления: «Благая вера не исключает ошибок: многие благоверные евреи кричали: „Распять его!“ Благая вера — идея Антихриста».
Но еще более удивительным было, как Матис разоблачал лицемерие священников и докторов, читающих Библию с университетских кафедр и амвонов: эта злосчастная теология, опирающаяся на «нравственную честность» и «порядочность», часто и охотно используется лишь властями. «Евангелие, напротив, превозносит бесчестных, в нем обращаются к продажным женщинам и сводникам, не к раскаявшимся проституткам, а к шлюхам, какие они и есть на самом деле, к преступникам из всех сточных канав и выгребных ям земли». Призывы к честности и морали были, по его мнению, внесены в религию Антихристом.
По этой причине именно среди простого народа: ремесленников, нищих, уличной голытьбы — мы и найдем избранных, тех, кто страдает больше других и кому нечего терять, кроме участи отверженных миром. Именно в них может сохраниться искра веры в Иисуса и его неминуемое возвращение на землю, потому что положение этих людей ближе к предпочтенному Им образу жизни. Христос выбрал обездоленных: шлюх и сводников? Значит, именно среди них мы и должны вербовать капитанов для этой битвы.
— Каким он был? Я хотел сказать, каким человеком был Ян Матис?
Неназойливый вопрос Элои звучит лишь вечером, после дня, посвященного работе в огороде и улыбке Катлин.
— Он был самым решительным и одержимым безумцем из всех, кого я когда-либо встречал. Но это было до того, как мы отправились в Мюнстер. Он был достаточно силен и решителен, чтобы сожрать Гофмана вместе с его отрицанием насилия. Если старина Мельхиор был Илией, то ему бы следовало стать Енохом, вторым свидетелем наступления Апокалипсиса. Я видел, как проявилась его сила, когда некий Полдерманн, голландец из Мидделбурга, заявил, что именно он и есть Енох. Матис вскочил на стол и принялся клеймить и проклинать собравшихся там братьев. Любому, кто не признает в нем истинного Еноха, суждено вечно гореть в огне преисподней. После этого он вообще не раскрывал рта целых два дня. Его слова оказались настолько убедительными, что многие из нас заперлись в комнатах без пищи и воды, моля Бога проявить милосердие. Лишь одно доказывало его силу, ораторские способности и решительность — он всегда побеждал. Возможно, ему самому это было пока не ясно, но я уже понял: Ян Матис стал самым страшным конкурентом Гофмана, а кое в чем даже превзошел его — в способности вызывать ярость бедняков. Я знал, что, если бы он научился направлять народную ярость, он действительно стал бы капитаном войска Божьего и смог бы перевернуть весь мир вверх дном, сделав последнего первым и вызвав колоссальнейший катаклизм, возможно последний для этой разжиревшей северной провинции.
Он прибыл в Амстердам с женщиной по имени Дивара, совершеннейшим созданием, которое он ревниво прятал от посторонних глаз. Ходили слухи, что в своей стране он был женат на старухе и что он бросил ее, сбежав с этой девочкой, дочерью пивовара из Харлема. Так что у Еноха было свое слабое место, там же, где у большинства мужчин, посредине между коленом и сердцем. Эта женщина всегда пугала меня, даже до того, как стала королевой, пророчицей, великой шлюхой короля анабаптистов. У нее в глазах всегда было нечто ужасное — невинность.
— Невинность?
— Да. Та, которая может заставить сделать практически все, она может убедить тебя совершить самое страшное и беспричинное преступление. Эта женщина вообще не плакала, ее никогда и ничто не огорчало… Невежественная девчонка, не знавшая даже, какое белое у нее тело, и именно поэтому ставшая еще более опасной, когда, наконец, узнала об этом.
Но только гораздо позже я научился по-настоящему бояться эту женщину. В первые месяцы тридцать второго у нас было множество других проблем, которыми стоило заняться в первую очередь. Помимо всего прочего, это было связано с тем, что наша тайная проповедь — наш призыв к новым рекрутам — пришла в противоречие с Состоянием бездействия, провозглашенным Гофманом. Тогда до нас дошел слух, что вскоре германский Илия прибудет в Голландию, чтобы посетить нашу общину, и Матис понял, что ему придется выступить против учителя, если мы хотим, чтобы братья пробудились и присоединились к нам. Это была смертельная схватка: Гофман обладал авторитетом пророка, хотя и весьма потускневшим. Но в крови Яна Харлемского тоже горел огонь.
— Нет! Нет! Нет! И еще раз нет! — Голос возносится высоко над толпой. — Еще не пришло время возобновлять крещения! Заняться этим в настоящий момент означает бросить вызов двору наместника императора в Голландии и привести нас всех на эшафот. Вы этого хотите? Кто возвестит о сошествии Господа на землю, если все вы кончите, как бедный Шлепмастер вместе с его сподвижниками?
Он не ожидал, старый добрый швабский Илия, что встретит подобные возражения: он надеялся, мы примем его, как отца родного, а вместо этого… И вот, с побагровевшей рожей, противореча самому себе, он распаляется во гневе.
Енох нимало не смущается, его остроугольная бородка устремлена на противника: один пророк против другого — в притчах об Апокалипсисе ничего не говорится по этому поводу. Он смотрит ему в глаза с легким намеком на улыбку.
— Я знаю, что мученичество не напугает брата Мельхиора, я знаю это потому, что никто больше него не страдал от ссылок и лишений, связанных с поиском доказательств нашего учения. — Продуманная, эффектная пауза. — Чего он боится — так это того, что в течение нескольких часов, не дав нам времени скрыться или хотя бы отправить письмо, власти Гааги выследят нас и, застав врасплох, захватят. — К этому моменту он уже завладел всеобщим вниманием. — Но сколько нас здесь? А мы когда-нибудь задавались этим вопросом? И чем мы готовы рискнуть ради Судного дня? Заверяю вас, братья, что с Божьей помощью мы опередим мечи безбожников, возможно, это и есть предназначенное нам послание, знамение, предвещающее Суд Божий.
Гофман, обиженный, борется с переполняющей его яростью.
Матис продолжает наступать:
— Это правда: они могут преследовать нас, наводнять наши ряды своими шпионами, узнавать наши имена, наши убежища. Ну так что же, почему мы должны останавливаться только из-за этого? В Библии сказано, что Христос узнает своих святых. Петр в своем письме побуждает верующих ускорять приход дня Господнего. — Он цитирует по памяти строки, которые мы и без того прекрасно знаем: — «Мы ждем новых небес и новой земли, где воцарится справедливость». Кроме того, Иоанн подтверждает: «Кто от Бога, тот слушает слова Божии. Вы потому не слушаете, что вы не от Бога». Но как услышат нас праведники, если мы не будем говорить с ними?! Как мы отличим дух истинный, дух Божий от ошибок, если не выйдем в поле для открытой битвы?! Как мы сделаем это, если у нас не хватает мужества сражаться, проповедовать, доставляя им послания надежды, бросая вызов указам и законам человеческим?! Мы должны стать еще более изощренными, чем они! Или мы, возможно, считаем, что, лишь сочиняя теологические трактаты или красивые слова, сможем выполнить свое предназначение?! — Голос возвышается, становится железным, слова — как удары молота по наковальне. — До каких пор, братья, до каких пор святые апостолы будут выставлять нас на стражу против Антихристов, против фальшивых пророков и соблазнителей, которые в последний час будут неистовствовать на земле, отвлекая избранных от выполнения их миссии?! Нашей миссии. В Евангелии говорится: «Праведный верою жив будет; а если кто поколеблется, не благоволит к тому душа Моя». Адский пламень, который готовят для нас, братья, во всех Нижних Землях, чтобы запечатать нам рты и помешать тем, кто готовит поле битвы для Пришествия Христа и Нового Иерусалима! А мы должны лишь склонить головы и ожидать удара топора?!
Он играет своим голосом. Это иступленная музыка взрыва: звук начинается где-то вдали, рикошетом отдается в утробе и неожиданно обрывается. Собратья разделяются: харизма Илии против пламени Еноха — души сгорают в огне.
Гофман встает, качая головой:
— День прихода Господа уже близок. Это подтверждается множеством знамений, и прежде всего властью беззакония, которое так жестоко преследует нас и в Германии, и здесь в Голландии. Вот почему наша задача — ждать, оставаясь лишь свидетелями. Ждать Христа, да, братья, силу, которая заставит склониться страны и народы и уничтожит зло на веки вечные. Брат Ян, — он обращается к одному Матису, — ожидание не будет долгим. Тьма отступает, а истинный свет уже сияет на небе. Иоанн говорил нам: «Возлюбите не мир, а вещи в нем!» А также и Павел.
Мы должны остерегаться впасть в грех гордыни, стать смиренными и ждать, братья, ждать и терпеть, храня мир в наших рядах. — Взгляд в нашу сторону. — Это случится уже скоро. Без сомнения.
Матис: глаза сузились как щелки, кажется, он перестал дышать.
— Но время уже пришло! Сейчас! Сейчас Христос призывает нас к действию! Не завтра, не в будущем году, сейчас! Мы столько говорим о повторном пришествии Господа, что не замечаем — он уже здесь, это случилось, братья, и, если нам не удастся войти в Его Царствие, оно исчезнет, а мы и не заметим этого, погрузившись в свои теологические трактаты. — Он подскакивает к окну, когда он распахивает его, открывая вид на окраины Амстердама, у меня по спине пробегает дрожь. — Чего нам ждать, почему бы не уничтожить весь этот Вавилон, этот бордель торговцев, чтобы избавиться от него? Давайте же призовем из народа избранных, чтобы объединиться и с оружием в руках начать битву за слово Божье.
Гофман торопится — он взволнован:
— Подобные мысли приведут к гражданской войне! Мы же не к этому призываем!
Стеклянный взгляд Матиса фиксируется, становится убийственным; ответ готов — шипение змеи:
— Это ты так решил.
Две группировки, как взрывом, разбросаны в разные стороны. К этому моменту совершенно ясно: они разделились. Начинается обмен оскорблениями и очень даже меткими плевками. Я пытаюсь успокоить наших, уверенный, что жалкий взгляд Гофмана направлен на меня, на того, которого он никак не ожидал обнаружить на противоположной стороне. Возможно, он ищет поддержки, просит, чтобы я привел Матиса в чувство во имя страсбургской солидарности.
— Брат, ну хоть ты поговори с этим безумцем. Он сам не понимает, что говорит.
Мне хватает нескольких слов, чтобы дать ему от ворот поворот:
— Пусть говорят безумие и безнадежность: только это нам и остается!
Это окончательно гасит его страсти. Он застывает, как статуя, все глубже погружаясь в мрачную пучину отчаяния, полностью поглотившую его. Он понимает, что огонь Еноха спалит всю эту равнину.
— Вот улица, которую вы ищете, первая направо. Тут уже невозможно заблудиться.
Мальчишка, провожающий нас, останавливается в ожидании пары-тройки монет и указывает на узкую улочку в конце квартала. Видно и невооруженным глазом, он едва не оцепенел от страха. Шепот, глаза опущены.
— Там работает мама, она не хочет, чтобы я шлялся где-то поблизости.
Он протягивает руку, чтобы забрать медяки. Ян Матис никогда не упускает случая высказаться:
— Величайшая награда ожидает тебя на небесах, — весьма торжественная сентенция.
— Однако, — добавляю я, выуживая флорин из кошеля, — мизерный земной задаток не принесет тебе никакого вреда.
Белобрысый парнишка пускается наутек, одарив нас светом беззубой улыбки, в то время как Ян Матис разочарованно смотрит на меня, не пытаясь удержаться от смеха:
— Нам необходимо приучать их к мысли о скором приходе Царствия Небесного с самых юных лет, как ты думаешь?
Возможно, именно мама нашего маленького провожатого приветствует нас в переулке. Светловолосая, как и он, со светлыми глазами, подведенными черным, она вольготно расположила свои сиськи на выщербленном подоконнике в окне на втором этаже. Не успели мы и повернуть головы, чтобы рассмотреть ее, как сверху послышались смачные звуки десятков воздушных поцелуев, адресованных, разумеется, нам. Как в портретной галерее благородного семейства, вожделенные и роскошные бюсты лейденских проституток, выставленные на самых разных уровнях в окнах домов, заставляют нас поворачивать головы то налево, то направо.
Хоть мы и отвлечены подобным приемом, нам не требуется много времени, чтобы обнаружить зеленую дверь, которая и была-то нам нужна. Это последний дом в переулке на углу с мостиком без перил, изогнувшимся над одним из многочисленных притоков Рейна.
Матис, высокий и сухощавый, просто сияет. На лестнице, ведущей на первый этаж, он хлопает меня по плечу и кивает:
— Среди шлюх и сутенеров, Герт!
— И среди пьяниц из кабака, — добавляю я с улыбкой, намекая на обстоятельства вербовки Герта из Колодца.
На этот раз нас приветствует и проводит в дом девушка полностью одетая, правда, не совсем так, как порядочная дама, собирающаяся за покупками.
— Вы ищете Яна Бокельсона, Яна, или Иоанна Лейденского, не правда ли? В настоящий момент он не может…
— Пусть заходят! — Ее прерывает крик из конца коридора. — Разве ты не видишь, это пророки? Ну, заходите, заходите!
Голос низкий, роскошный, из тех, что начинаются в утробе и грохочут в горле. Без сомнения, он никак не соответствует сцене, открывающейся перед нами, как только распахивается дверь, из-за которой он исходит.
Нужный нам человек растянулся на коротком диванчике, одной рукой вцепившись в одеяло, другой — в собственные яйца. Он обнажен до пояса, вся грудь щедро намазана маслом. Женщина, тоже наполовину обнаженная, держит в руках бритву и активно лишает его волосяного покрова на щеках.
— Вам придется извинить меня, дорогие друзья. — Его голос звучит почти издевательски. — Я не хотел заставлять вас ждать слишком долго. В нашей прихожей, как правило, не слишком людно.
Мы представляемся. Матис выжидает момент, потом осматривается по сторонам:
— И это твоя работа?
— Я берусь за любую работу, от которой не потеют. — Ответ готов немедленно, как реплика актера на театральных подмостках. — Я, безусловно, отрицаю грехопадение Адама, как не принимаю и все последствия, которые из него вытекают. Когда-то я был портным, но вскоре забросил это неблагодарное занятие. Сейчас я играю на площадях библейских героев.
— А, значит, ты актер!
— Актер — не слишком точное определение, друг мой: я не твержу зазубренную роль, я вживаюсь в нее.
Он выхватывает из таза губку и вторично покрывает себя мылом. Он подскакивает с дивана, решительно покончив с тем, чем занимался между ног. Его лицо — маска скорбного смирения, взгляд направлен прямо мне в глаза:
— «Господу сказал ты ныне, что Он будет твоим Богом, и что ты будешь ходить путями Его и хранить постановления Его, и заповеди Его, и законы Его, и слушать гласа Его».
Девушка воодушевленно хлопает, зажав груди локтями:
— Браво, Ян! — Посмотрев на меня: — Разве это не великолепно?
Царь Давид отвешивает глубокий поклон. Из коридора раздаются странные звуки: шум падения, вопли, приглушенная ругань. Вначале наш Ян, кажется, не придает этому значения, полностью сосредоточившись на личной гигиене. Затем что-то заставляет его вскочить, моментально включившись в действие, возможно, крик «Помогите!», прозвучавший громче остальных или просто более убедительно. Он хватает бритву и вылетает из комнаты.
Рокот его голоса разносится по всему дому. Мы с Матисом смотрим друг на друга, не уверенные, стоит ли вмешиваться. Мгновение спустя Ян Лейденский вновь возникает на пороге. Он глубоко дышит, приводит в порядок ширинку и опускает бритву в эмалированный таз. Вода становится красной.
— Что вы об этом скажете? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Вы когда-нибудь слышали о благородном своднике, уважающем своих коллег и обладающем хорошими манерами? Сутенеры — грубые, жестокие люди. Я же, напротив, хочу стать первым в истории святым вымогателем. Да, друзья, я сутенер, который спит и видит себя сидящим по правую руку от Бога. Но каждый раз сон прерывается, и просыпается сутенер…
— Дело не во сне и бодрствовании. — Голос другого Яна звучит не как голос актера, а как голос Еноха. — Сутенеры, проститутки, воры и убийцы — вот святые наших дней!
Ян Лейденский подносит руку к губам, потом — к яйцам:
— Ух! Не говори мне о конце света, дружище. Я знаю здесь целую уйму пророков, и все до одного они отличаются дурным глазом.
— Мне это прекрасно известно, — немедленно парирую я, — просто сидеть и пассивно ждать Апокалипсиса — нудное дело. Возрождение начнется только снизу. С нас.
Он оборачивается со смехом. Трудно понять, это ирония или просветление.
— Понимаю. — Уголки его рта продолжают подниматься, подчеркивая тяжелые скулы. — Речь идет не больше и не меньше как о том, чтобы устроить Апокалипсис.
Выражение, с которым он произносит слово устроить, действительно производит на меня впечатление. Старая страсть к греческому и к этимологии толкает меня подобрать более точное название последнему предприятию. Слово «Апокалипсис», как апофеоз, содержит приставку, указывающую на нечто, приходящее свыше. Слово «Гипокалипсис» будет гораздо более уместным: стоит-то всего заменить одну букву двумя.
Я наблюдаю за Яном Бокельсоном, засунувшим руку между ног. Полуобнаженная женщина вытянулась на диване, окровавленная бритва отмокает в воде, и моим аргументам не преодолеть какого-то барьера, поставленного чужим разумом. Слова пекаря из Харлема прозвучат куда более убедительно.
Ян Матис поглаживает черную заостренную бородку. Святой сутенер, кажется, ему нравится, хотя у него пока не сложилось определенных мыслей на его счет. В любом случае, амстердамские баптисты, предложившие нам познакомиться с ним, рассказывали не о его способности к просветлениям и не о его вере, а лишь об утробной ненависти к папистам и лютеранам, его актерском обаянии и довольно грубых манерах.
Матис сжимает губы пальцами и решает перейти к сути дела:
— Послушай меня, брат Ян, мы мыслим так: двенадцать апостолов исходят эту страну вдоль и поперек. Они будут крестить взрослых, призывая их мостить дорогу для Бога и проповедовать от Его имени. Ко всему прочему они разнюхают обстановку во всех городах, чтобы выяснить, где можно объединить избранных. — Он поворачивается ко мне и кивает. — Мы ищем людей, способных на это.
Другой Ян делает своей очаровательной компаньонке знак покинуть комнату. Он плюхается на диван, приводя в порядок кальсоны, но его взгляд становится более сосредоточенным.
— Почему всех — в одном городе, дружище Ян? Не лучше ли охватить большую территорию? Сила идей измеряется и их способностью привлекать людей издали.
Матису уже несколько раз приходилось опровергать подобные аргументы. Его глаза сужаются в щелки, и он говорит очень медленно:
— Послушай, только когда мы будет управлять городом и отменим использование денег, уничтожим частную собственность и имущественные различия, лишь тогда свет нашей веры станет столь ярким, что сможет пролиться на всех и каждого! Мы станет примером, маяком! Если же, напротив, начиная с сегодняшнего дня мы займемся лишь распространением своих идей вширь, то лишь ослабим подрывной эффект, которого ожидаем от них, и они погибнут от нашей собственной руки, как сорванные цветы.
Ян Лейденский хлопает в ладоши, качая головой:
— Да будьте благословенны, друзья мои! Уже давно этот уличный актер жаждал подобного безумия — наконец-то сыграть своих любимых библейских героев: Давида, Соломона, Самсона. Боже мой, ваш Апокалипсис — спектакль, о котором я мечтал всю жизнь. Я берусь за эту роль, если вы именно этого добиваетесь: с сегодняшнего дня у вас будет одним апостолом больше!
— Потаскун?! Анабаптистский царь Мюнстера — сводник?! — Элои на мгновение утрачивает то снисходительное выражение, к которому я уже привык. Впервые он, кажется, не хочет мне верить.
Я подтверждаю:
— Даже если легенда, где он описан зловещим кровавым царем, и соответствует истине, правда в том, что и до, и после нашего вторжения в Мюнстер Ян Бокельсон, или Иоанн Лейденский, остался лишь тем, кем был всегда: актером, шарлатаном, сводником! И естественно, пророком. Это сделало эпилог нашей пьесы еще более гротескным: актер забыл о том, что играет роль, и спутал комедию масок с реальной жизнью.
— Легенды об анабаптистах, придуманные нашими врагами, превращают нас в коварных извращенных чудовищ. Ну а в действительности вот кто был всадниками Апокалипсиса: пророк-пекарь, поэт-сутенер и безымянный отверженный, вечный беглец. Четвертым стал настоящий сумасшедший, Питер де Утзагер, пытавшийся постричься в монахи, но отвергнутый из-за необузданности своего языка: прямо на улицах он обрушивал на народ собственные видения, полные крови и смерти — весьма оригинальное правосудие Господне.
Затем семейство Букбиндер поставило в банду Матиса еще одного родственничка, молодого Бартоломея, официально ставшего моим кузеном. Он присоединился к нам осенью тридцать третьего вместе с двумя братьями Купер: Вильгельмом и Дитрихом.
К тому же мы убедили и столь благочестивого и смиренного мужа, как Оббе Филипс, стать участником нашей компании. А в Амстердаме Утзагер крестил нашего нового сподвижника, Якоба ван Кампена. Таким образом, число последователей великого Матиса достигло восьми — достойно внимания. Рейнир ван дер Хулст с тремя братьями, мальчиками, у которых еще молоко на губах не обсохло, но руки уже выросли, как лопаты, присоединились к нашей компании в Делфте в конце ноября тридцать третьего. Почти незаметно наше число достигло двенадцати.
Для нашего пророка подобного знамения оказалось более чем достаточно. В его взгляде явственно читалось: он что-то замышляет. Впрочем, и нам, всем остальным, казалось: мир должен вот-вот взорваться, а наши слова постоянно производили желаемый эффект. Мы были всего лишь бандой безумных, актеров, сумасшедших, людей, бросивших работу, дом, семью, чтобы посвятить себя проповедям во имя Христа. Подобный выбор был сделан по множеству причин: от обостренного чувства справедливости до неудовлетворенности жизнью, на которую мы были обречены. Но все мы добровольно приняли одно и то же решение: привлечь как можно больше людей, чтобы показать человечеству: мир не может оставаться таким вечно и вскоре должен быть перевернут на голову Господом Богом лично. Или кем-то, кто ему поможет, к примеру нами. Вот так мы и стали теми, кто собирался вызвать всеобщий катаклизм.
— Вы подчинялись приказам Матиса?
— Мы руководствовались его предчувствием. В наших рядах царила полная гармония, а наш пророк был кем угодно, но не дураком: он-то умел разбираться в людях. Он высоко ценил мое мнение и часто советовался со мной, но в качестве тарана предпочитал использовать Яна Лейденского: актерские способности Яна весьма пригодились. Да и его внешняя привлекательность совсем не мешала делу: очень молодой, он выглядел уже зрелым мужчиной, блондин атлетического сложения с коварной улыбкой, разбившей множество женских сердец. Матис обычно посылал его прощупать почву в другие страны, входящие в империю, а Утзагер продолжал свою бурную деятельность в предместьях Амстердама.
К концу тридцать третьего Матис разбил нас на пары, совсем как апостолов, возложив на нас бремя — объявлять миру, от своего имени, что близится День Последнего Суда и что Господь истребит всех безбожников и спасутся лишь немногие избранные. Мы должны были стать его знаменосцами, посланцами единственного подлинного пророка. У него нашлись суровые, хоть и не без благодарности, слова и для старика Гофмана, сидящего в тюрьме в Страсбурге. Тот предсказывал Судный день в тридцать третьем — год уже подходил к концу, но ничего не происходило. Власть Гофмана была свергнута
Он не говорил об оружии. Не помню, чтобы он вообще упоминал о нем. Он не пророчил ничего и об участии апостолов в битве Господней, и я не знаю, принял ли он тогда окончательное решение по этому поводу. Насколько мне известно, никто из нас не был вооружен. Никто, кроме меня. Я заточил старую шпагу, которую нашел в конюшне Букбиндеров, превратив ее в дагу, оружие более легкое и привычное, которое я мог прятать под плащом, что придавало мне уверенность во время странствий.
По желанию того же Матиса я составил пару с Яном Лейденским: мой флегматизм и его способность воздействовать на публику оказались превосходным сочетанием. Я ничуть не возражал, Бокельсон был человеком, с которым мне не приходилось скучать: непредсказуемым и, в разумных пределах, сумасшедшим. Я был уверен, мы были способны на великие дела.
Вот тогда я впервые услышал о Мюнстере, городе, где голос анабаптистов звучал особенно громко. Ян Лейденский был там несколько недель назад и вернулся оттуда с совершенно незабываемыми впечатлениями. Местный проповедник, Бернард Ротманн, водил близкую дружбу с баптистскими миссионерами из последователей Гофмана и добился у горожан выдающихся успехов, выступая и против папистов, и против лютеран. Мюнстер стал конечным пунктом того маршрута, по которому мы решили следовать.
— Вы с Бокельсоном стали первопроходцами?
— Нет, по правде говоря, не мы. За неделю до нас там побывали Бартоломей Букбиндер и Вильгельм Куйпер. Они ушли оттуда, успев повторно окрестить больше тысячи человек. Воодушевление горожан выросло безмерно, и весьма впечатляющие доказательства этому мы получили сразу же после прибытия.
Мой милостивый господин.
Известие о заключении крайне желательного союза между Франциском и Шмалькальденской лигой[33] наполняет меня надеждой. Князья-протестанты и французский король-католик объединили свои силы, чтобы ограничить власть императора. Нет сомнений, скоро возобновится война, в особенности если слухи, дошедшие до меня по конфиденциальному каналу, относительно секретных переговоров между Франциском и Сулейманом Турецким, подтвердятся в ближайшие месяцы. Но Ваша Милость, бесспорно, больше понимает в этом, нежели его скромный слуга, который пытается разобраться в ситуации из того захолустья, где лишь благодаря Вашему великодушию он выполняет свою скромную миссию.
И все же, как справедливо заметил мой господин, время жесточайше требует от нас неусыпной бдительности, дабы нас не свергли, поэтому позволю себе заметить, что пламя, тлевшее под пепелищем, готовится возгореться с новой силой. Я имею в виду анабаптистскую чуму, продолжающую находить великое множество жертв в Нижних Землях и в близлежащих городах. Из Голландии прибывают купцы, сообщающие, что множество общин анабаптистов уже существует в Эмдене, Гронингене, Леевардене и даже в Амстердаме. Движение день ото дня расширяет свои границы, распространяясь, как чернильная клякса, по карте Европы. И именно теперь, преданнейший христианин, король Франции утверждается в намерении заключить благословенный — что еще больше запутывает ситуацию — альянс с силами, враждебными Карлу и его неограниченной власти.
Как прекрасно известно Вашей Милости, имперская провинция Нижние Земли является не княжеством, а федерацией городов, связанных друг с другом интенсивной торговлей. Они считают себя свободными и независимыми, настолько, что вполне способны на отважное и упорное сопротивление императору Карлу. Там на севере Карл V представляет католичество, и за неприятием местным населением Римской церкви нетрудно увидеть древнюю ненависть, которую они питают ко всему, связанному с императором.
В настоящий момент этот последний занят организацией сопротивления туркам и противодействием дипломатическим маневрам короля Франции. Таким образом, он не может уделять Нижним Землям особого внимания.
Стоит добавить, состояние церкви в этих краях самое плачевное: в монастырях и епископствах безраздельно господствуют Симония и Прибыль, вызывая недовольство и гнев населения, что ведет к его отходу от церкви или поиску другой в обещаниях бродячих проповедников.
Таким образом, еретики, используя всеобщее недовольство, умудряются находить все новые и новые каналы распространения своих учений.
По мнению скромного слуги Вашей Милости, опасность, представляемая анабаптистами, более серьезна, чем может показаться на первый взгляд: если они сумеют заручиться поддержкой в деревнях и торговых городах Голландии, ересь станет невозможно сдерживать, и она начнет распространяться на голландских судах неизвестно куда, пока наконец не нарушит стабильность, установленную в Северной Европе Лютером и его сподвижниками.
И так как Ваша Милость льстит своему слуге, спрашивая его скромное мнение, возможно, мне будет дозволено сказать со всей прямотой: перед лицом наступления анабаптизма более желательно распространение лютеранской веры. Лютеране — люди, с которыми можно заключать полезные для Святого Престола союзы, как показал альянс между королем Франции и немецкими князьями. Анабаптисты, напротив, — неукротимые еретики, противники любого компромисса, презирающие любой порядок, таинства и власть.
Но больше я ничего не осмеливаюсь добавить — я оставляю право делать выводы своему мудрому господину, сгорая от желания по-прежнему приносить пользу Вашей Милости своими скромными глазами и той толикой ума, которой Господь пожелал наделить меня.
Искренне надеясь на доброту Вашей Милости.
Мой благороднейший господин, пишу Вашей Милости после длительного молчания в надежде, что у Вас и впредь будут причины демонстрировать по отношению к своему верному слуге то внимание и заботу, которые Вы оказывали ему прежде.
Факты, о которых я хочу сообщить Вашей Милости, по моему мнению, являются полезными, а возможно, даже необходимыми, чтобы разобраться в запутанном контексте событий в северных землях, которые, как я уже упоминал, все больше осложняются день ото дня.
Сценой развития событий, которые настоятельно требуют освещения, является управляемое епископом княжество с центром в городе Мюнстере, на границе территории империи и Голландии, ныне доверенное мудрому правлению Его Высокопреосвященства, епископа Франца фон Вальдека.
Он показал себя решительным и преданным Святому Престолу человеком, но одновременно достаточно благоразумным и старающимся не потерять власть, которую передали ему в руки как папа, так и император. Его избрание на пост князя-епископа происходило в обстановке жесточайшей критики и вспышек недовольства той части населения, что исповедует лютеранскую веру, в основном торговцев, представителей цехов и гильдий, контролировавших магистрат, против которого он выступил с величайшей решительностью.
Все это не заслуживало бы и крупицы внимания Вашей Милости; если бы не то обстоятельство, что последние события в этом городе ныне стали темой всеобщего обсуждения, и даже сам ландграф Филипп Гессенский был вынужден посылать миротворцев, чтобы справиться с воцарившимся там переполохом.
Должен признать, вот уже некоторое время очень знакомое имя постоянно достигает моего слуха, распространяясь вдоль Рейна, и даже до меня доносятся отголоски его дерзких проповедей. И вчера я получил достоверное доказательство от торговца кожей, недавно вернувшегося из Мюнстера и остановившегося здесь.
Этот торговец рассказывал мне о новом Исайе, боготворимом простыми людьми и обладающим множеством последователей в трактирах и подворотнях, который вполне может поднять их против епископа фон Вальдека. Лишь получив от непосредственного свидетеля описание его внешности, я смог провести ассоциацию между этим именем и человеком, чья слава уже докатилась и до меня.
Его зовут Бернард Ротманн, и я, помню, мельком видел его здесь, в Страсбурге, года два назад, когда его пролютеранские симпатии побудили его посетить виднейших протестантских богословов. В то время я не считал его опасным, по крайней мере, более опасным, чем его сообщники, покинувшие лоно Святой Римской церкви, но теперь я постоянно слышу: о нем говорят все громче и громче.
Речь идет о мюнстерском проповеднике лет сорока, сыне ремесленника, который, как говорят, с самого детства демонстрировал недюжинный ум и изрядные способности, поэтому решил посвятить себя духовной жизни, а впоследствии был послан учиться в Кельн канониками, у которых он состоял на попечении. По дороге туда он проезжал этот город, но побывал и в Виттенберге, где встречался с Мартином Лютером и Филиппом Меланхтоном.
Скорее всего, по возвращении на родину он стал местным проповедником и начал жесточайшие атаки на церковь. Гильдии торговцев и ремесленников безоговорочно его поддержали, сочтя превосходным тараном для штурма ворот епископии. Уже вскоре он завоевал расположение простого люда и воспылал самыми честолюбивыми устремлениями.
С подобной наглостью в нем, по видимости, сочеталось и откровенное богохульство человека, претендующего на то, чтобы распоряжаться религией, как ему вздумается: мой торговец описывал шутовской способ, которым он осуществлял таинство Святого причастия, макая кусочки хлеба в вино и угощая ими верующих. Более того, он вскоре начал отвергать крещение младенцев.
Это, в частности, возбудило во мне живейшие подозрения и толкнуло меня к дальнейшему расследованию. И действительно, допросив торговца и убедив его поделиться со мной всеми ценными сведениями, я узнал, что этот фальшивый Исайя питает симпатии к анабаптистам.
Я выяснил, что в начале года в Мюнстер из Голландии прибыли какие-то анабаптистские проповедники, имена которых я скрупулезно отметил, по крайней мере, те, что сохранила превосходная память торговца. Они настолько воодушевили проповедника, что обратили его в свою ложную веру и добавили желчи в его выступления против епископа.
Оказалось также, что и Лютер несколько месяцев не спускал глаз с этой особы, очевидно, потрясенный шумихой, которую тот вызывал, и ходят слухи, что в ряде писем к городскому совету Мюнстера Лютер пытался предостеречь протестантов против людей такого рода. Очевидно, что брат Мартин страшно боится любого, кто может соперничать с ним в популярности и в ораторских способностях, угрожая отнять у него пальму первенства. Однако совсем недавно мое внимание к этому городу вновь привлекло известие, что ландграф Филипп счел своим долгом пригласить в Мюнстер двух проповедников, которые вернули бы Ротманна к лютеранской доктрине. Когда я спросил у посланного мне судьбой торговца, почему ландграф Филипп стал так утруждать себя из-за какого-то ничтожного проповедника, тот предоставил мне еще более полный отчет о последних событиях в Мюнстере.
Как сможет убедиться Ваша Милость, эти события подтверждают самые худшие опасения, которые Ваш скромный наблюдатель высказывал в предыдущих посланиях, что служит слабым утешением перед лицом подобной катастрофы.
В тот момент, когда Ротманн бросился в объятия доктрины, отвергающей крещение младенцев, от него отошли сторонники Лютера, ополчившиеся против человека, которого они прежде боготворили. Но, хотя многие и отвернулись от него, у него появилось ничуть не меньше новых последователей, если все рассказанное мне соответствует истине, а я верю, что так оно и есть.
Таким образом, горожане по трем религиям разделились на три партии, ставшие непримиримыми противниками: верные епископу католики; лютеране, в основном — торговцы, контролирующие городской совет; и анабаптисты — ремесленники и рабочие, последователи Ротманна и его пророков, прибывших из Голландии. Даже то, что последние являются иностранцами, не убеждает толпу отвернуться от любимого проповедника, более того, когда магистрат попытался выслать их из города, их вернули в ту же ночь, а вместо них народ изгнал местных священников!
Кто же этот человек, мой господин? Какой невероятной властью обладает он над плебсом? На память приходит лишь одно имя — Томас Мюнцер, с которым Ваша Милость также смогли познакомиться несколько лет назад благодаря этим скромным глазам и ушам.
Но лучше завершить этот рассказ, который может показаться плодом фантазии, так как я не слишком уверен в уме того, от кого я все это слышал.
Следовательно, чтобы ситуация не обострилась до открытой войны, представлялось оптимальным устроить публичный диспут о крещении между представителями трех религий.
В августе этого года лучшие умы города вступили в сражение на данном поприще. И все же, господин мой, Бернард Ротманн со своими голландцами одержал в нем решительную победу, что еще больше привлекло горожан на его сторону.
В целом ряде случаев Ваша Милость напоминали этому своему слуге о том, как лютеране, еретики, лишенные милости Божьей, могут оказаться полезными, хотя и нежелательными союзниками против еще большей угрозы Святому Престолу. Мюнстер вновь доказал это, породив союз между лютеранами и католиками против искусителя Ротманна.
Бургомистры запретили ему проповедовать, а вскоре даже выслали его. Но благодаря поддержке простонародья он пренебрег этими предписаниями, продолжив подстрекать толпу и распространять свою опасную доктрину.
Город оказался на грани взрыва, кровь в венах членов обеих фракций едва не кипела.
Это и объясняет, почему ландграф Филипп поспешил послать в город своих миротворцев. Людей ученых и способных к дипломатии, двух лютеран, неких Теодора Фабрициуса и Йоханнеса Ленинга, которые попытались отвлечь всеобщее внимание от проблемы крещения.
Но, по словам человека, сообщившего мне эти факты, им удалось добиться лишь перемирия в военных действиях — одной искры окажется достаточно, чтобы весь город воспылал. Мой торговец не сомневался в этом. Если дело дойдет до открытого противостояния, Ротманн и анабаптисты моментально возьмут верх.
К этому стоит добавить еще два события отнюдь не меньшей значимости. Глава гильдии ткачей, некий Книппердоллинг, открыто выступил в защиту проповедника, заручившись поддержкой городских ремесленников. Наконец, создается впечатление, что распространение славы Ротманна постоянно привлекает в город высланных из Голландии сакраменталистов и анабаптистов, с каждым днем укорачивая фитиль, ведущий к пороховой бочке.
А теперь стоит рассказать Вашей Милости о моих опасениях относительно данной ситуации. Везде и повсюду анабаптисты показали свое коварство и жизнеспособность благодаря искушению — так Сатана воздействует на смертных. Они распространяют свою чуму не только по всем Нижним Землям вдоль и поперек, но и в границах всей империи. Хотя пока их немного и они разбросаны по северным провинциям, им все же удается доказать, насколько привлекательна их доктрина, в основном для невежественной толпы, развращенной уже по природе своей.
Таким образом, что произойдет, если они объединятся? Что будет, если им удастся закрепить свой успех при том, как их доктрина сейчас расползается по подворотням, лавкам и мастерским, удаленным от влияния церковных властей? А что, если никто: ни епископ, ни курфюрст, каким фактически является Филипп, ни Лютер — не смогут помешать ее нелегальному распространению в низах: на деле они боятся их как чумы, которую стремятся держать подальше от своих границ, оставаясь в неведении, смогут ли без труда остановить ее незаметное для глаза наступление?
Ответы на все интересующие нас вопросы уже есть — стоит лишь приглядеться. Одна жизненно важная проблема уже существует и заключается в Мюнстере, где один человек держит под угрозой весь город.
Ландграф Филипп и Мартин Лютер, хотя и чувствуют, какую серьезную опасность представляют анабаптисты, фактически не знают, как их остановить, полагая, что смогут сдержать их злобный натиск, оставив их в изоляции. Боюсь, мой господин, это иллюзия, и они осознают собственную ошибку, лишь когда анабаптисты окажутся у дверей их домов.
Итак, я думаю, как Ваша Милость соблагоизволили великодушно научить меня, что угрозы следует обнаруживать заранее и упреждать до того, как они смогут реализоваться. Поэтому я никогда не упускаю случая информировать Вашу Милость обо всем, что может оказаться хотя бы в малейшей степени полезным, чтобы оценить степень риска, которому мы подвергаемся в этом регионе.
В рассматриваемом нами деле опасность уже очевидна, но, возможно, еще не поздно: нужно остановить эту эпидемию, подавить ее, пока она только зарождается, прежде чем она распространится по всей Европе и поразит всю империю — а это уже началось, — беспрепятственно преодолев Альпы и достигнув Италии и неизвестно каких еще областей. Чтобы этого не случилось, необходимо принять меры.
Так что я с нетерпением жду Ваших указаний, если Вы еще соизволите оказывать милость слуге Божьему, позволяя служить делу Его в столь трудный час.
Целую руки Вашей Милости и жду ответа.
Мой благороднейший господин.
Лишь сегодня я получил послание Вашей Милости, которого ждал с таким нетерпением. Бессмысленно скрывать, что в этом крайне серьезном положении время жизненно важно, и я был крайне обеспокоен. Мне было необходимо получить разрешение Вашей Милости, ибо для всего, что мы собираемся предпринять, потребуется покровительство Всевышнего, дабы все вышло к лучшему.
Однако позвольте вкратце доложить Вашей Милости, что, как я думаю, следует предпринять против анабаптистской чумы.
Прежде всего, мой господин, я изложу факты: анабаптизм распространяется снизу. У него нет одной единой главы, которую можно было бы отрубить от шеи и больше ни о чем не думать; нет войска, которое можно было бы разбить в бою; нет точных и определенных границ — он вспыхивает то там то сям, как черная оспа, моментально перебрасывающаяся из одной области в другую и пожинающая свои жертвы, независимо от того, в каких странах они живут, на каких языках говорят, перемещаясь благодаря телесным жидкостям, дыханию, на полах одежды. Мы знаем, что анабаптисты отдают предпочтение рабочим с мануфактур, но можно с полным основанием сказать, что теперь их обнаружишь повсюду. Так что от них не спасут никакие границы, ни городская милиция, ни войско на деле не могут помешать наступлению этой невидимой армии.
Как же мы можем сдержать опасность, угрожающую всему христианскому миру?
Сколько раз в течение последних недель, мой добрейший господин, я задавался этим вопросом… Как я напрягал свой мозг, едва не придя к выводу, что в столь затруднительных обстоятельствах слуга Вашей Милости никак не в состоянии помочь своему господину.
Возможно, Господь Бог возжелал, чтобы я понял, насколько ошибаюсь, и чтобы мне удалось послать Вам свои соображения в надежде на то, что они будут благосклонно приняты Вами.
А именно, я думаю, что решение проблемы будет достигнуто с помощью тех же распространителей заразы: анабаптисты сами указывают нам способ нанесения им эффективного удара.
Моему господину стоит освежить в памяти дела, которыми мы занимались десять лет назад, во время Крестьянской войны, когда Вы положились на этого своего скромного слугу. Тогда он вспомнит: для того чтобы обвести вокруг пальца сумасшедшего Томаса Мюнстера, нужно было с ним познакомиться, притвориться его сторонником. Так было легче заставить его, во-первых, стать помехой Лютеру, что было уже заложено в его природе. А затем низвергнуть его в преисподнюю, когда он решил перевернуть мир и, не желая того, оказать поддержку императору в борьбе против немецких курфюрстов.
Поскольку я убежден: воспоминания об этих эпизодах еще свежи в памяти Вашей Милости, позвольте своему скромному слуге напомнить и о том, что Томас Мюнцер был упрямцем, ведомым Сатаной, но вместе с тем умным и осторожным, и обладал даром поднимать толпу и выдающимися ораторскими способностями.
А разве наши анабаптисты не такие же «мюнцеры», но меньшего масштаба?
И среди них тоже, кажется, есть сильные личности, духовные вожди, как, например, этот Бернард Ротманн, и другие, чьи имена, возможно, ничего не скажут Вашей Милости, но повсеместно гремят в этих землях, и первые среди них — Мельхиор Гофман и Ян Матис.
Так что мой совет состоит в том, чтобы попытаться положить конец их очевидной распыленности и вездесущности. Надо попытаться собрать всех их лидеров, всех мюнцеров, чеканщиков, распространителей чумы в одном месте: все гнилые яблоки — в одной корзине.
Но стоит откровенно заметить, судьба уже благоприятствует нам. Ибо, как Ваша Милость могли узнать из моих предыдущих посланий: к городу Мюнстеру сейчас приковано пристальное внимание не только анабаптистов, но и целой толпы людей, целых семей, которые, забрав с собой оружие и домашний скарб, едут туда из Голландии и из всей империи. Мюнстер стал Землей обетованной для самых закоренелых еретиков.
Таким образом, я думаю, что некто сможет без труда влиться в этот поток и войти в город. Затем ему придется завоевать доверие вождей секты, притвориться их другом, чтобы влиять на их действия, не привлекая к себе особого внимания и способствуя стечению туда как можно большего числа анабаптистов.
Как только гнилые яблоки будут собраны, перспективы уничтожить самые опасные элементы одним ударом будет достаточно для заключения союза между ландграфом Филиппом и епископом фон Вальдеком, то есть между протестантами и католиками, против опаснейших подстрекателей.
Но в связи с тем, что выполнение подобного плана потребует привлечения одного-единственного человека, кто будет действовать на месте, я считаю вполне естественным: предложивший акцию должен и осуществлять ее. Вот почему я выезжаю в направлении Мюнстера с намерением занять определенную сумму в кельнском отделении банка Фуггеров и предоставить ее в дар ни о чем не подозревающим анабаптистским вождям.
Так как мне придется действовать тайно, необходимо, чтобы я мог рассчитывать на рекомендации от Вашей Милости к епископу фон Вальдеку, как и на то, что он будет информирован о моем присутствии в Мюнстере и о том, что я постараюсь как можно раньше связаться с ним, чтобы выработать план дальнейших действий.
Прибыв к месту назначения, я поспешу подробнейше известить Вас обо всем происходящем. А теперь мне не остается ничего иного, кроме как довериться Божьей воле и положиться на Его защиту, в надежде, что Ваша Милость упомянет скромного слугу в своих молитвах.
Целую руки Вашей Милости.
Я вскакиваю на ноги, услышав отдаленный грохот… В ушах звучат выстрелы пушек… Глаза сузились в щелки… Снова люди, бегущие по равнине.
Нет. Это всего лишь гром, преследующий нас в дороге уже много дней. Другое время, другой вид. Солома, вонючая и теплая: тепло животных — коров и людей, приведших меня сюда. И внезапный озноб — вырвавший меня из сна, прямо под носом у быка. Громадный круглый глаз наблюдает за мной: будничная жвачка уже снова во рту.
В окне — очень странный железный свет с низкого неба, затянутого облаками, а на улице — мороз, ожидающий храбрецов по дороге к городу.
Всего миг — и новая дрожь, пришедшая из памяти: волнующиеся животные больше знают о том, что ждет нас в пути. Я тщетно пытаюсь прогнать видения прошлого.
Третий раскат грома, и молния раскалывает горизонт. Гроза подошла довольно близко, и воробьи кричат от голода и безнадежности, потому что не могут улететь.
Нас раздавит… эта безграничная чернота по всему небу.
И кто знает, не будет ли таким его собственный конец: водоворот или потоп вместо землетрясения от пушечной канонады. Не думаю, что переживу это снова, во второй раз.
И все же совсем не этот вопрос стоит задавать себе на рассвете на пустой — уже в течение двух дней — желудок и со столькими милями за спиной.
Этот четвертый… гораздо ближе. Он почти над нами. Удар, сотрясающий землю, и внезапный шум, эхом отражающийся в листве, — струи дождя с крыши.
Я смотрю на дорогу — она уже превратилась в сплошной канал грязи, сползающей с пологого холма: лишь двое безумцев могут путешествовать в такую погоду.
Двое таких, как мы.
Я слышу, как он храпит во тьме хлева, и тихо матерюсь.
Горизонт полностью затянут: города, скорее всего, уже больше нет.
— Ох, Ян… Ты никогда не думал, что таким и будет Судный день? Пойди посмотри на улицу — ужасающее зрелище. Невозможно поверить, что земля и небо могут вновь стать ничем, как было до них…
Хруст сминаемого сена: еще не полностью проснувшись, он выглядывает наружу, часто моргая.
— Что ты там бормочешь… Это всего лишь зима.
— Нам туда! Вниз!
Серый профиль, размытый ливнем, едва виден.
— Ты уверен?
— Он там.
— Откуда ты знаешь? Мы сбились с пути.
— Нам туда, говорю тебе. Я бывал там раньше.
Мы почти бежим.
Забираемся на гребень холма, и, действительно, он там, всего в паре миль, просто тучи скрыли его. Над городом нет дождя: тучи разорвались над колокольней — столп света нисходит с небес, окружая крепостную стену.
Вот так, только так я представлял небесный город…
— Говорю тебе, они запомнят этот день, брат, они запомнят, с чего все началось.
Глаза сияют, вода стекает у него с бороды и с кромки капюшона.
— Несомненно. Они запомнят день, когда апостолы великого Матиса прибыли к ним, чтобы принести надежду. С этого все и начнется.
Я чувствую: он готов взорваться. Распутный поборник истины, апостол-вымогатель побежден экстазом восторга оттого, что мы добрались сюда.
Он демонстративно отвешивает мне шутовской поклон, пропуская меня вперед, но его воодушевление вполне искренне.
— Добро пожаловать в Новый Иерусалим, брат Герт.
Его глаза смеются.
— Добро пожаловать и тебе, Ян Лейденский, и позаботься о том, чтобы тебя выслали отсюда.
Мы бросаемся бежать вниз по холму, поскальзываясь на мокрой траве, снова поднимаясь на ноги и хохоча, как пьяные.
Латинское название, Монастериум, навевает мысли о мирном, удаленном от мира месте.
Мюнстер, напротив, должен быть окружен пламенем и железом, расплавленным в огне.
Девять ворот, через которые можно войти. Над каждыми из них — по три пушки: мощные стены, узкие проходы.
Четыре низкие массивные башни, обращенные на все стороны света, превращают город в неприступную крепость.
И все это вместе окружено стеной, по которой пройдут три человека плечом к плечу.
Во рву вода из рукава реки Аа, делящей город на две части.
Ров двойной: черная вода перед первой стеной крепости и черная вода за ней, ее пересекают мостики, ведущие ко второй стене, более низкой, с приземистыми башенками.
Неприступен…
— Братья и сестры, путники, которых мы ждали, уже здесь. Енох и Илия прошли весь мир и прибыли в Мюнстер, чтобы сообщить нам, что близок час, что дни богатых сочтены, а власть епископов будет навеки уничтожена. Сегодня мы уверены: нас ожидают свобода и справедливость. Справедливость для нас, братья и сестры, справедливость для каждого, кого держат в рабстве, кого принуждают работать за нищенскую плату, кто верит и видит дом Божий, загаженный иконами и статуями, и детей, которых купают в святой воде, как собак в тазах.
Вчера я спросил ребенка лет пяти, кем был Иисус. Знаете, что он ответил? Статуей. Именно это он и сказал: статуей. Для его детского разума Христос — не что иное, как идол, у которого родители заставляют его твердить молитвы перед сном! Для папистов это и есть вера! Вначале научиться почитать и подчиняться, а потом — понимать и верить! Какая же это может быть вера, и какое это бесполезное мучение для детей! Но они хотят крестить их, да, братья, так как боятся, что без крещения на них не снизойдет Святой Дух. Акт веры становится вторичным: сознание омывается святой водой до того, как оно способно осознать, что такое грех. А значит, за их крещением скрываются самые страшные мерзости: извлечение прибыли из труда ближнего; накопление имущества, собственность на землю, которую вы обрабатываете, на станки, которые вы приводите в действие. Приверженцы старой веры не дают никому выбирать, как жить: они хотят, чтобы вы работали на них и были довольны верой, которую навязывают вам их ученейшие доктора. Их вера — вера обреченных, это вера, распространяемая среди нас Антихристом! Но мы, братья, хотим Спасения! Мы хотим свободы и справедливости для всех! Мы хотим свободно читать слово Божье и свободно выбирать тех, кто будет вещать нам с кафедр и представлять нас в магистрате! Кто в действительности решал судьбу города перед тем, как мы вышибли его под зад коленом? Епископ. И кто решает теперь? Богатые, знатные бюргеры, преданнейшие почитатели Лютера лишь потому, что его доктрина позволила им противостоять епископу! А вы, братья и сестры, те, кто дает жизнь этому городу, не можете вставить ни единого слова в их пространные рассуждения. Вы можете лишь беспрекословно повиноваться грязной брани того же Лютера из его княжеской берлоги. Его последователи приходят и говорят нам, что добрым христианам грех заниматься мирскими делами, они должны совершенствоваться в вере в одиночестве, молча терпеть насилие, потому что все мы — грешники, осужденные на искупление собственной вины.
Но вот перед вами посланцы надежды, вот люди, которые пришли, чтобы возвестить о конце старых небес и старой земли, чтобы мы могли передать это остальным. Эти два человека услышали наши негодующие крики и пришли, как Енох и Илия, чтобы рассказать нам, что мы не одиноки, что время пришло. Сильные земли лишатся власти, их троны падут от руки Господа. Христос придет не с миром, а с мечом. Врата уже открыты для тех, кто смеет дерзать. Если они думают сокрушить нас ударом меча, мы парируем этот удар, вернув его стократно!
Бернард Ротманн. Передо мной — такое мужество, такой гнев, такая безграничная сила веры, каких я уже давно не встречал. Магистр, если бы вы были сейчас здесь, если бы все закончилось по-другому, возможно, и у вас возникло бы чувство, что не все потеряно, что кто-то, копошащийся в пепелищах и восстающий из них, выжил, чтобы оплодотворить новую землю. Сотня, две? Я забыл, как считать народ в толпе, вы учили меня, а я забыл. Я забыл, что такое сила, Магистр, а вы не сможете ничему меня больше научить. Я другой, возможно, сукин сын, разочарованный и взбесившийся, и все же впервые после стольких лет оказавшийся в нужном месте. Мы должны были добраться сюда, сюда, и никуда больше, чтобы прийти к простой истине: нет веры без конфликта. Так было всегда, и, даже если моя вера больше ничего не значит, сегодня возвращается и загорается что-то, утраченное мной на равнине в мае. Это знание, которое ты мне дал: мы никогда не освободим дух, не освободив плоть. А если нам этого не удастся, мы не будем знать, что делать с ними: настанет время, когда бедность и виселица больше не будут ни в чем отличаться друг от друга. Значит, стоит все же сбросить иго и принять участь, которая нам в конечном счете уготована. Мы снова будет бороться. Снова. Или умрем, пытаясь сделать это.
Теперь выход Яна Лейденского: живой, решительный, он сразу же овладевает аудиторией. Его взгляд скользит в пустоте поверх голов — не ошибись, Ян, это твой момент! Поза актера, как обычно, чрезмерно театральна и глупа, он извергает нелепые слова, которые через какое-то время в сознании выстраиваются в определенной последовательности и обретают смысл, нанося удар в цель. Возможно, дело — в его движениях, жестах, глазах, широко распахивающихся на миг, а затем опускающихся и затуманивающихся. Возможно, дело — в его красоте, молодости, не знаю в чем. Я знаю только, что это действует.
— Ян бесцельно идет по этим улицам, как дрейфующий корабль, без руля и ветрил, в поисках знаков, знамений, примет, которые заставят его понять, что он прибыл в то место, которое ищет. — Голос неожиданно повышается: — Глупый осел, сын лейденской шлюхи! Нигде вокруг тебя нет ни единого знамения: ни на стенах, ни на кирпичах, ни на известняке, ни на булыжниках мостовой. Нет, не там ты найдешь то, что ищешь. Знамение — это сам поиск, знамение — это ты сам, вылезающий из грязи под ногами. Это вы. Мы, те, кто ищет: мы — те, какие мы есть сейчас, какими были в прошлом и какими еще не стали. Лишь старики постоянны — они живы лишь прошлым. Последователи прежней веры уже мертвы. Кирпичи собора ничего не скажут. Ваши взгляды, наоборот, говорят: Бог здесь, Бог уже здесь, Святой Дух в нас самих: в этой юности, в этих руках, в этих мышцах, ногах, грудях, глазах. Что-то грандиозное возникает при одном лишь взгляде на этот оплот жизни, грязной, гнусной, проклятой жизни, которую вы считаете просто каплей дерьма, случайно упавшей на Божий план творения. Но это совсем не так! Слушай его, слушай в себе самом! Вот, слышишь, он обращается к тебе, призывая на последнюю битву. Ян, послушай, гнусный червяк! — Его глаза внезапно сужаются, как две голубые щелки, взгляд скользит низко над головами людей, паря в пространстве, а потом резко взмывает вверх со свистом. — Да, ты шут-и-шарлатан-и-шлюхин-ублюдок, именно об этом мы и говорим, а ты что думаешь? Ты уверен, что мы боремся за этот клочок бумаги, измаранный твоими гражданскими правами?! Гори он адским пламенем! Бог говорит с тобой о чем-то ином: не о Мюнстере, нет, не об этих домах, не об этих камнях, ни о чем из того, что существует сейчас! А о том, каким все станет. О вас и обо мне в этом городе, братья! Бог требует от вас бороться не за договор, не за приемлемый мир, а за Новый Иерусалим. За новые небеса и землю! За мир, наш новый мир, там, за Океаном! — Паника и явное недоумение во взглядах. — Это обещания, которыми бросаются нерешительные, ни на что не годные шуты: это призыв безголосого отребья. Пусть они прямо сейчас катятся своей дорогой — прямиком к фундаменту старой веры! Мы воздвигнем пирамиды огня, мы создадим Новый Иерусалим! В одиночестве, спросишь ты? Нет, Ян, сукин сын! Ты сейчас думаешь, что эти грязные, говенные руки, всегда строившие лишь замки из дерьма, никогда не сумеют замесить небесную мальту.[34] Ты ошибаешься, бездомный-шут-безмозглый-как-свинья! Вам было обещано: Я пришлю вам пророка, который поведет вас в битву и сосредоточит всю вашу силу, чтобы выплеснуть ее в лицо Моих врагов. Послушай! Мости дорогу пророку, приславшему сегодня двух своих эмиссаров: Яна Лейденского и Герта из Колодца, чтобы они зажгли искру. Как только сюда прибудет и сам пророк, мы больше не будем одиноки. Мюнстер станет громадным костром, гигантской пирамидой огня, вздымающегося до неба, разрывающего облака и строящего лестницу в Царствие Небесное. Я знаю: от его имени уже стынет кровь у стоящих у власти, богатых безбожников. Они бегут и прячутся за парчовыми занавесками, едва заслышав, как оно эхом разносится в толпах обездоленных. Они издают эдикты, назначают награды, глупые колоссы на глиняных ногах. Они не понимают, что он повсюду, что его апостолы проникают в города, в деревни, возвещая конец времен. Его зовут Ян Матис, братья! Это истинный Енох, тот, кто придет в конце времен, чтобы положить начало небесному городу! За нами Матис Великий!
Все оглушены, потрясены, молчат. Пока Ян говорил, в толпе распространилось волнение, необычное беспокойство, заставлявшее людей оглядываться и пристально вглядываться друг другу в лица, просто чтобы убедиться, что все остались прежними. Бюргеры, рабочие, ремесленники, матери — грубые лица, сильные руки. Все до единого — молодые: бедность не дает состариться. Неужели я действительно пришел сказать им, что у них по-прежнему существует надежда на освобождение и на Царствие Небесное? Ротманн — их проповедник, а сияющий мужественной красотой Бокельсон двадцати пяти лет нашептывает им в уши, что это возможно.
Тучный мужчина — пивное брюхо и мощные плечи — обнимает Яна Лейденского и целует его в бороду. Худоба Ротманна и его нежный вкрадчивый голос прекрасно дополняют медвежью тушу главы гильдии мюнстерских ремесленников — Берндта Книппердоллинга, ткача и портного. Он вскакивает на стол, на котором мы стоим, и озабоченно смеется трескучим смехом:
— Добро пожаловать апостолам Великого Матиса — вас приветствуют все братья из общины Мюнстера. Вы, присутствующие здесь сегодня, расскажете своим внукам об этом дне, потому что это начало начал. Бог опустил взгляд на наш город, Мюнстер, и решил: именно отсюда все и начнется. Мы вступили в борьбу, и мы должны довести ее до конца. Не сомневайтесь — это будет непросто: нам придется сопротивляться епископу, нам придется вырвать власть из рук знати, нам придется попотеть и, возможно, даже пролить кровь, чтобы добиться этого. Но момент настал — медлить больше нельзя. Именно поэтому я говорю вам: тот, кто не верит, пусть сейчас же уходит и катится в преисподнюю. Аминь.
Единодушный порыв: поднявшиеся кулаки, рукоплескания и звон от ударов инструментов.
— Твое имя разносится, как на крыльях ветра, Бернард Ротманн, проповедник угнетенных.
Он смеется, убедительно, сердечно — его манера жестикулировать сразу располагает, вызывает симпатию. Не могу сказать, было ли это сознательно отрепетированным или естественным. Но благодаря здешним слухам я уже знал о необыкновенном влиянии Ротманна на мюнстерских женщин. Говорили: не один муж жаждал бы увидеть его болтающимся на виселице, и не только из-за проблем веры. Казалось, женщины находили его проповеди просто неотразимыми и надолго задерживались после богослужения, чтобы обсудить их с проповедником наедине. Более того, он не страдал от недостатка паствы, как и не выглядел на свои сорок.
— Имя Матиса упоминают не реже, если не чаще. Мы ждем его с нетерпением.
— Он скоро будет здесь. Для всех нас важно, чтобы вы познакомились.
Он кивает, предлагая мне выпить:
— Нам еще предстоит куча дел. Ты видел, как мы тверды, но нас пока мало. Нам день за днем придется наращивать свой перевес.
— Гм-м. А сколько вас?
Он предлагает мне источенный червями стул — больше ничего из мебели в его жилище нет, не считая плетеной кровати.
— Трудно реально оценить силы, на которые мы можем рассчитывать. Епископ фон Вальдек, даже если открыто и не вмешивается в события в городе, уже начал потихоньку подъезжать к протестантам, и теперь он со своими феодалами всего в нескольких милях отсюда ведет с ними переговоры. Католики спрятались и затаились в ожидании, пока эта сволочь не вернется, возможно с оружием, чтобы полностью очистить город от нас, баптистов, и всех лютеран.
— А почему он этого не делает?
— Потому что знает, если он пойдет на это, пробудится муниципальный дух Мюнстера, и все объединятся против него самого. Город не хочет возвращаться к прежнему статусу — снова становиться его личной собственностью. — Улыбка. — Кое-чего мы уже добились, стоит признать это. Фон Вальдек хитер, друг мой, очень хитер. Нам не стоит совершать фатальной ошибки, недооценивая его или считая, что он уже вне игры. Он остается нашим главным врагом.
Я начинаю понимать:
— А в самом городе?
Он загорается:
— Лютеране и католики объединятся, чтобы помешать нашему успеху среди простого народа: рабочих и ремесленников Книппердоллинга. Почти все крупные торговцы, голосующие в магистрате, — лютеране, и бургомистрами они выбрали двух своих: Юдефельдта и Тильбека. Юдефельдт ненадежен, бесхребетник, который боится епископа больше, чем дьявола. Тильбек, кажется, имеет на нас определенные виды: он сделает все, чтобы не допустить возвращения сторонников епископа в город, но даже ему мы не можем слишком доверять. Простой народ целиком на нашей стороне, и это пугает их, они боятся лишиться власти. И они совершенно правы. Однако к тому же они не доверяют католикам, так как боятся, что те преподнесут город в дар епископу. — Он пожимает плечами. — Как видишь, положение можно назвать каким угодно, только не стабильным. Нам придется действовать на два фронта: против епископа за стенами с его шпионами в городе и против лютеран здесь, внутри, его врагов, но, без сомнения, не наших друзей. Пока нам удавалось одерживать над ними верх каждый раз, когда они пытались вышвырнуть нас из города. Нас защищал простой народ — в этом наша сила.
— Да, народ. Твои сегодняшние слова напомнили мне об одном человеке, с которым я был знаком много лет назад, когда был примерно одного возраста с Яном. Я сражался за эти слова. И я признаюсь тебе: никогда не думал, что займусь этим снова.
— Это можно считать комплиментом?
— Думаю, да. Но вы должны знать, что тогда я потерял все.
Внимательный взгляд.
— Понимаю. Ты боишься? Апостол Великого Матиса боится потерпеть поражение во второй раз?
— Нет, это не так. Я только хотел сказать, что вам надо быть более осторожными и предусмотрительными.
Он проводит рукой по волосам и поправляет складки одежды — костюм из дорогой ткани сидит на нем необыкновенно элегантно.
— Знаю. Но теперь на моей стороне превосходнейшие союзники. — Ему всегда удается польстить. — Речь Яна Лейденского зажгла огонь в крови.
Я громко смеюсь:
— Ян — сумасшедший, необыкновенный мерзавец, великий актер и удачливый сводник. Но он, без сомнения, знает, как взяться за дело. Хорошо, что он с нами, я видел его в деле: он становится настоящим тараном, если захочет.
На этот раз мы смеемся вместе.
— Боже мой, друзья, если вера жителей Мюнстера столь же крепка, как сиськи его женщин, я никогда не был так близок к раю!
Ян Лейденский прячет возбужденное лицо во впечатляющей груди своей первой мюнстерской почитательницы. Его слова — пороховой фитиль, вызывающий взрыв смеха Книппердоллинга.
— И ты никогда не видел впечатляющего копья главы городской гильдии, — без лишней скромности замечает он после нескольких бесплодных попыток членораздельно произнести хоть слово.
— Копья, дружище Берндт? — интересуется Ян с едким сарказмом. — Тогда аборигены Америки доберутся до Царствия Небесного гораздо раньше нас!
— Что ты хочешь сказать? — заинтересованно спрашивает Книппердоллинг, развязывая шнуровку на груди своей дамы.
— Ах, давай забудем, дружище. Не хочу ранить твою гордость.
Подушка попадает Яну в лицо. Две женщины довольно хихикают и спешат отплатить своим кавалерам усиленным вниманием.
Девушку, взявшую на себя заботу обо мне, не привлекают пустые разговоры: она не теряет времени. Два или три поцелуя в губы, а затем ее губы опускаются ниже, чтобы заняться всем остальным. Я едва слышал ее имя и почти моментально забыл его.
В это время Книппердоллинг грузно барахтается в одеялах. Он пытается повернуться так, чтобы сесть, не выходя из своей подруги, но живот сильно ему мешает.
— Эх, Ян, ты, промышляющий этим ремеслом, знаешь какую-нибудь позу, подходящую для нас, людей с большим торсом?
— Эх, друг Берндт, не знаю, что и сказать. Зато могу рассказать тебе о том, как работал с самой жирной шлюхой в Европе. Ты просто представить не можешь, сколько клиентов было у этой свиноматки!
— Воистину! Ну и какой жирной она была?
— Знаешь, уродливейшая толстуха. Но как раз для тех, кто любит большие масштабы.
— В каком смысле?
Ян поджимает губы и стискивает в руках груди блондинки. Его голос звучит пронзительнее обычного:
— «Да, Матильда, твои телеса приносят мне истинное удовольствие. Тощие не для меня, потому что я толстобрюхий».
— Не может быть!
— Клянусь тебе! Ее хотел каждый: хотя бы для того, чтобы потом рассказывать, что имел женщину, которую не поднимут и пятеро.
Настойчивый поцелуй заставляет Книппердоллинга замолчать. Что касается меня, мне уже не нужны никакие кляпы. Полулежа на полу с прижатой к стене шеей и девушкой, неторопливо высасывающей из меня соки, я давно утратил дар речи.
Теперь и Ян едва не задыхается благодаря своей нескромной партнерше. Определенно, ей успешно удается заставить его заткнуться.
Вот так, в обстановке всеобщего молчания звучит глухое, полузадушенное завершающее мычание Книппердоллинга.
— Ты всегда так спешишь добраться до финиша, дружище Берндт? — прерывает его Ян привычной насмешкой. — У меня есть лекарство, необходимое в твоем случае. Вскипяти несколько луковиц в воде, а когда они остынут, ты можешь смело засовывать их внутрь. — Он взмахивает руками. — Действует безотказно, я тебе гарантирую. Или, если тебе доведется побывать в Лейдене, спроси Хелен. Она работала на меня: уникальная шлюха, которая умеет доставлять удовольствие, так и не отдаваясь.
— И как же это у нее получается?
— Не имею ни малейшего понятия, а вот она знает. Представь себе, я платил ей за час, а клиентов приходилось записывать заранее. Говорю тебе: один раз пришел клиент, которому хотелось быстренько перепихнуться, ты меня понимаешь? Она, напротив, решила, что он должен остаться минимум на часок. Этот тип был доведен до белого каления, но ничего так и не происходило. Через какое-то время он действительно озверел. Он выхватил нож и порезал ее, ты меня понимаешь? Естественно, это было последнее, что он сделал в своей жизни. Идиот, так испортить товарный вид моего капитала!
Книппердоллинг убирает волосы своей красотки с потного лица и смотрит в направлении Яна.
— Дерьмо! — это его единственный комментарий.
У меня вырывается слабый смех, но уже не осталось сил, чтобы открыть глаза нашему актеру на его странную привычку: когда он заливает, он никогда не может удержаться от фразы: «Ты меня понимаешь?» Безотказный метод, чтобы определить, что вранье в его россказнях, а что — правда.
Теперь Книппердоллинг не хочет упускать ни малейшей подробности из рассказов нашего друга-сутенера:
— Что ты там говорил до этого про жителей Индии?
— Когда?
— До этого, помнишь? История о том, что они раньше нас попадут в Царствие Небесное?
— Ах, ничего. Мне рассказывал об этом один моряк, мой клиент, бывавший там. Они гораздо ниже нас, зато у них вот такие штуковины. А если тебе интересно, другой клиент, бывавший в Африке, говорил мне, что там их обрезают, потому что женщинам так больше нравится.
— Вонючие евреи! Теперь я уверен, что они делают это именно по этой причине, а вовсе не потому, что являются избранным народом.
Теперь и Ян собирается кончать. Упоминание об Израиле возбуждает его еще больше. Он вздымает руки к небу и не удерживается от возгласа:
— Вы станете для меня царством избранных и святым народом!
Последние слова звучат, как стон, и он медленно заваливается в постель.
Если я его хорошо знаю, он больше ничего не скажет.
Проходит всего несколько минут, и он снова в седле. Оказывается, я его знаю недостаточно хорошо.
— Дамы и господа, друзья,
— Ах да, да, экий ты мудак… иду… сейчас иду… но… но ты беспокоишь меня… ты пьешь, как лошадь — мы так не договаривались… — Брюхо Книппердоллинга трясется, перемещаясь в соседнюю комнату.
— Вот молодец, молоде-ец! — громко аплодирует он. — А ты, подруга, моя преданная святая шлюха, продолжай забавляться божественным кропилом, расположенным у меня между ног, пока Святой Вымогатель расскажет тебе историю о своем благородном происхождении. Да, молодец, вот так.
Книппердоллинг возвращается с тремя бутылками жизненной влаги. На его лице застыла идиотская улыбка, но она тает, как только он замечает, что его дама наполовину погрузила лицо в зад Яна.
— Хорошо, я готов, скорее готов, чем нет. Герт! Герт, где ты? Ты уверен, что девушка не высосала тебя целиком и полностью? Вот уже час, как она держит его во рту — она просто рискует задохнуться, бедняжка!
— Чтоб ты обосрался! — звучит мой ответ.
— Ах нет, мой дорогой, я не буду делать этого, хотя бы ради Мадам Поцелуй Меня в Зад, здесь снизу. Но хватит, а теперь минуточку внимания,
Книппердоллинг не слишком прислушивается к его словам — он неуклюже пытается втиснуться в гущу извивающихся тел и как-то восстановить свои позиции.
— Моя мать была беженкой из Германии, незамужней. В какой-то канаве ее отымел старый Шульц Бокель, великий развратник из Гааги, и она произвела меня на свет под именем Иоанн, на голландском — Ян. В шестнадцать лет я нанялся на торговый корабль: Англия… Фландрия, Португалия… Любек… Затем боцман начал уделять мне особо пристальное внимание. Однажды ночью во время шторма я расколол ему голову веслом и отправил за борт. Два дня спустя я высадился на берег в Лейдене, чтобы согреть постель его жены. Я утешал его вдову пару лет, проживая в ее доме и имея свободный доступ к ее сбережениям. Дама заставляла меня работать портным: она утверждала, что я рожден для этого ремесла — не знаю, что заставило ее так думать, я никогда не хотел ни черта делать. Ну и шлюха же она была: избавиться от жирного мужа-пьяницы ради обалденного двадцатилетнего юнца… Но мое истинное призвание было не в этом, я не хотел гнуть спину и ишачить всю жизнь. Я был рожден для чего-то лучшего, более возвышенного и духовного: стать актером, писать стихи, — пришлось оставить старую развратницу… Жить своей жизнью… Да. Я сохранил верность себе, да-да, когда оставил старую кошелку… И открыл свою корчму… Местечко для разврата высшего класса, хорошие деньги и непыльная работенка. Я очаровывал клиентов, читая им свои стихи, перед тем как за них принимались девочки. Один раз я декламировал даже в церкви: отрывки из Ветхого Завета по памяти, очень даже неплохо. Палата риторов сделала меня своим почетным членом. Знаете, все они были завсегдатаями моего казино, и я рассчитывался с ними по отдельным счетам, обслуживая по льготному тарифу. Среди своих шлюх я был ближе к Богу, чем все эти грамотные, у которых воняло изо рта и которые потом приходили ко мне, чтобы им пощупали их пипки!
Однажды в мой бордель забрели два странника, посланные Господом. Одним из них был Ян Матис, а вторым — тот, с кем Инга сейчас успешно разделывается на ковре. Герт, ты еще жив? И они сказали мне: «Ян Лейденский, ты нужен Богу, бросай все и следуй за нами».
— А ты это и сделал…
— Конечно же, потому что я почувствовал, что это стоит делать, что в этом мое предназначение, клянусь членом, Бог говорил со мной и сказал: «Ян, сукин-ты-сын-развращающий-и-губящий-женщин, я высрал тебя на землю ради великой миссии, не для того, чтобы ты ковырялся в грязи, в женских выделениях и придуривался всю свою жизнь! Восстань и следуй за этими людьми, за это дело стоит взяться». И вот мы здесь, и нас принимает твой благословенный комитет. И мы будем благодарны тебе, дружище Берндт, пока не попадем на небеса, где каждый получит то, что заслуживает!
Книппердоллинг грубо хохочет, запустив руки себе в яйца:
— Фиг тебе, Брендт паршивый, фиг тебе, но послушай… что ты там рассказывал про аборигенов… это сильно.
— Длиной с твою руку, Берндт, длиной с твою руку.
Книппердоллинг мрачнеет. Ян отпивает из бутылки, обрушиваясь во весь рост поперек кровати. Его несет:
— Кто я? Угадайте, кто я?
Молчание.
— Ну, ну, это просто. — Он подхватывает край простыни двумя пальцами и неторопливо начинает натягивать ее на себя: — Кто я?
— Пропащий пьяница.
Он поднимается, завернувшись в простыню, совершенно серьезный:
— …Проклят, Ханаан; раб из рабов будет он у братьев своих![35] — Истеричный крик в направлении Книппердоллинга: — Кто я?!
Глава гильдии ошеломленно смотрит на меня, он заметно напуган.
Я уже собираюсь успокоить его, когда Инга поднимает голову, поворачивается к Яну и произносит:
— Ной.
Мюнстер обладает своим неповторимым очарованием: узкие улочки, мрачные дома, рыночная площадь с церковью Святого Ламберта, возвышающейся на краю. Архитектура и расположение зданий — все кажется будничным, хаотичным, но со временем убеждаешься, что существует какой-то порядок, скрытый в сложном хитросплетении улиц. Я коротал свободное время, знакомясь с городом: бесцельно бродя по улицам часами, путаясь в этом лабиринте и вновь определяя верное направление каждый раз в новом месте. Я обнаруживаю мало кому известные проходы, болтаю с торговцами, народ не таится перед иностранцами, возможно, потому что анабаптизм пришел сюда вместе с бродячими голландскими пророками. Я познакомился с одним из них, Генрихом Ролом, даже получившим в городе приход. Мы подолгу говорили о Голландии, он назвал мне имена здешних братьев, с которыми я так и не встретился. Говорят, в Мюнстере пятнадцать тысяч жителей, но в ярмарочные дни народу в городе становится гораздо больше. Здешние горожане из тех, кто разъезжает повсюду, производит ткани, много рабочих. Изгнание епископа позволило им отменить налоги на текстиль и конкурировать с продукцией монастырей: священники, оставшись с носом, пришли в ярость, торговцы жиреют. Я научился впитывать силу, исходящую из этого места, сами стены излучают возбуждение, недовольство, энергию. Это важный перекресток между Северной Германией и нижним Рейном, но есть и какая-то жизненная сила, исходящая прямо отсюда, из всего, что существует в нем, — из зарождающегося конфликта между грязью на дороге и колесами телег, которые ее давят.
Мюнстер — один из тех городов, где возникает ощущение: рано или поздно обязательно что-то должно случиться.
Я лечу по грязной мостовой, уже погруженной во мрак, не обращая внимания на гадость, залепившую мне штаны… Лечу так, что пятки сверкают, семимильными шагами, до самого дома. Книппердоллинг послал нас собрать всех: меня разыскали в трактире, где я задержался исключительно из-за теологического диспута между двумя коновалами. Быстрее, быстрее… мы в большой беде… Мальчишка, который нашел меня, велел всем собраться в доме главы гильдии… И приколоть на плащ брошь… кусочек меди, где изображен акростих нашего девиза: СОП, «Слово обрело плоть»… Без него меня не пустят.
Три удара колотушкой, через мгновение чей-то голос спрашивает:
— Кто там?
— Герт из Колодца.
— Пароль?
Стискиваю брошь:
— Слово обрело плоть.
Засовы отодвигаются: Ротманн делает мне знак — заходи, быстрый взгляд на улицу перед тем, как закрыть дверь.
— К счастью, мы нашли тебя: в воздухе запахло паленым.
— Что случилось?
— Разве ты ничего не знаешь?
Виновато пожимаю плечами.
В его взгляде явно читается озабоченность.
— Епископ, этот сукин сын, издал эдикт: он лишил нас гражданских прав, нас и всех, кто нас поддерживает. Он угрожает всем жителям города расправой, если они и впредь будут покрывать нас.
— Дерьмо!
— Фон Вальдек что-то замышляет, я его знаю, он хочет разобщить нас, надеется перетащить лютеран на свою сторону, оставить нас в изоляции. Идем, мы созвали это собрание, чтобы решить, как отреагируем. Надо выслушать мнения всех собравшихся.
Столовая уже заполнена: человек двадцать теснятся за круглым столом, шум напоминает гомон отдаленной ярмарки. Книппердоллинг и Киббенброк обсуждают что-то между собой вполголоса: побагровевшие лица двух представителей текстильной корпорации говорят сами за себя.
Заметив меня, они жестом приглашают сесть рядом. Работая локтями, я пробираюсь к ним, Бокельсон уже здесь — кивок с самым серьезным видом в знак приветствия.
— Ты слышал об указе?
— Ротманн говорил, я ничего не знал — целый день валял дурака.
Ротманн широким жестом призывает к молчанию: собратья по очереди цыкают и шипят.
— Братья, время трудное. Нет смысла скрывать это. Наступление фон Вальдека имеет целью изолировать нас, поставить вне закона, сделать объектом преследований, возможно с согласия лютеран. Этой ночью мы должны решить, как нам защищаться. Сейчас, когда епископ открыл карты и готов дать бой, а над нами нависла непосредственная опасность.
В дверь колотят… Ошеломленные лица… Кто-то бежит открывать… Слова пароля доносятся даже сюда… Пришел не один человек… Их несколько.
Дюжина рабочих… В руках молоты и топоры… Во главе низкорослый и щуплый смуглый мужичонка… За поясом громадный пистолет… Взгляд еще того сукиного сына… Порывистые движения. Это Редекер, разбойник с большой дороги, присоединившийся к баптистам, чтобы облегчать кошельки богатеев, а затем обращенный на благо общему делу. Ротманн лично крестил его несколько дней назад после демонстрации доказательств его преданности — внесения в фонд баптистов роскошнейшего плода его грабежа, изъятия у рыцаря, вассала епископа, фон Бурена пяти сотен золотых флоринов… памятное событие.
Ротманн испепеляет всех взглядом:
— Что это значит?!
— То, что народ не желает сидеть сложа руки, когда у него вокруг шеи затягивается петля.
— Это не слишком достойное оправдание, чтобы заявляться вооруженным в дом Книппердоллинга, брат Редекер. Мы не должны давать своим врагам повод напасть на нас.
— Это произойдет в любом случае, разве ты не понимаешь? — Коротышка чернеет от ярости. — Нанести им удар вовремя — вот что мы должны сделать, и немедленно. Лютеране готовы лизать зад фон Вальдеку, продав всех нас! Оружие уже переправили через канал, в монастырь Убервассер, есть свидетели: они готовятся напасть на нас.
— Редекер прав, мать вашу! Мы не можем ждать, пока они войдут сюда, чтобы перерезать всех нас! — Все, кто услышал, отвечают, по залу прокатывается эхо… возбужденный хор: — Ну да! Черт их возьми, давайте покончим со всеми ними раз и навсегда!
Глаза Ротманна сужаются — передо мной настоящий волк.
— И что ты предлагаешь сделать?
Редекер смотрит на него, стоя столбом посредине комнаты:
— А я и говорю — избавимся от них. Перережем горло папистам, потом — лютеранам. Я скорее буду доверять змее, чем Юдефельдту и его сообщникам в магистрате.
— А как насчет Тильбека? Второй бургомистр — нам не враг, ты и ему хочешь перерезать горло?
— Все они заодно, Ротманн, разве ты не понимаешь этого? Один играет роль добряка, второй — злодея, но оба продажны и в любой момент предпочтут нам фон Вальдека.
Они ждут лишь благовидного предлога, чтобы перерезать нас во сне, а епископ преподнес им такую возможность на серебряном блюдечке. Мы должны положить всему этому конец, и пусть каждый, кому пора в ад, поскорее туда и отправится.
Ротманн пожимает плечами и делает несколько шагов, показывая всем, как глубоко он задумался:
— Нет, братья, нет. Нельзя, чтобы события начали развиваться по этому пути. — Он ждет, пока его слова привлекут всеобщее внимание. — Два года мы боролись, иногда все вместе, иногда в одиночестве, завоевывая поддержку населения Мюнстера, рабочих, шаг за шагом, рассевая семена своими посланиями, собирая последователей в городе и за его пределами. — Он переводит взгляд на меня, потом на Бокельсона. — Апостолы Матиса уже здесь. А вслед за ними и другие, ведомые надеждой, постоянно прибывают в наш город. И все они, эти мужчины и женщины, верящие в истинного Бога, и в нас, да, братья, в нас, в нашу способность выиграть эту битву, не должны увидеть, как все достигнутое моментально рухнет под волной паники. И не только их вера дает нам силу, но и их вклады: они жертвуют нам свои деньги и имущество.
По залу прокатывается шепоток. Заинтересованные взгляды ищут меценатов и дарителей.
Редекер, едва сдерживающий ярость, прерывает его:
— И я пожертвовал делу целую уйму денег. А теперь говорю, на эти деньги мы купим пушки!
— Да, пушки и мечи!
— И пистолеты!
— Нет, мы не можем потерять все, Редекер, ни наших людей, ни плодов нашего труда. Если мы сами станем зачинщиками резни, что скажут в соседних городах, что скажут братья, которые смотрят на Мюнстер как на маяк обновленного христианства?! Они сочтут нас кровавыми маньяками и отступятся. Все, что ты пожертвовал, все, что сегодня жертвуют другие, не пойдет в клоаку войны. Все это можно использовать совсем по-другому и извлечь немалую выгоду.
— Какого дьявола все это значит?
— Это значит, что сейчас епископ пытается настроить против нас жителей, угрожая всем, кто нас поддерживает. Значит, мы должны действовать так, чтобы народ остался на нашей стороне. Нам надо стать капитанами войска униженных, а не ограничиться созданием войска из нас самих. Ты не понимаешь, чего добивается фон Вальдек?! Я не собираюсь играть ему на руку — мы ответим ему, Редекер, но более эффективно. — Продуманная пауза, чтобы привлечь внимание. — Предлагаю собрать ассамблею и принять решение о создании фонда для бедных из собранных средств. Дабы все нуждающиеся могли брать из кассы взаимопомощи, руководствуясь теми правилами, которые мы примем. А тот, у кого есть лишнее, должен внести туда, сколько сможет.
Он садится, Книппердоллинг и Киббенброк кивают — они удовлетворены.
Редекер остается торчать как столб, он в нерешительности — этого явно недостаточно.
Ротманн настаивает:
— Тогда бедняки поймут, что наше дело — их дело. Фонд взаимной помощи сделает больше любой проповеди: внесет в их жизнь нечто осязаемое. Лютеране могут сколько угодно плести свои интриги, но мы станем сильнее них, епископ может издавать тысячи эдиктов, но народ будет на нашей стороне!
Он закончил: двое стоят и долго смотрят друг на друга. За спиной Ротманна — кивки, за спиной Редекера — неуверенный ропот.
Разбойник кривит рот:
— А что, если они решат поиметь нас в зад?
Я вскакиваю — стул сзади летит на пол, достаю дагу из-под плаща и бросаю на стол. Ротманн и Книппердоллинг подпрыгивают.
— Если они хотят отведать стали, они ее получат, — слово Герта из Колодца. — Но, если народ будет на нашей стороне, поднимется тысяча мечей. — Гробовое молчание по всей комнате. — А теперь идем на улицы срывать эдикты епископа. И лютеране увидят, что мы не боимся ни фон Вальдека, ни их самих. И пусть они подумают дважды, прежде чем выступить против нас.
Всеобщий шок быстро проходит. Как и напряжение Ротманна. Редекер нагло пялится на меня, потом на меч и едва заметно кивает:
— Договорились. Сделаем так, как ты сказал, но никто из нас не намерен делаться мучеником. Если кто-то захочет драться, я встречу его с мечом в руках и захвачу с собой на тот свет побольше этих ублюдков.
Соглашение достигнуто. Благодаря речам Ротманна и эффективным действиям апостола Матиса. Вопрос о создании кассы для бедных ставится на голосование — принято единогласно. Киббенброк, старая чернильница, записывает всех в свои бухгалтерские книги. Редекер организует группы по пять человек, чтобы срывать эдикты с городских стен.
Ротманн и Книппердоллинг атакуют меня с двух сторон, а братья расходятся группами по три-четыре человека, чтобы не вызывать подозрений. Ночь поглощает их силуэты, один за другим.
Похлопывание по плечу и комплимент:
— Нужные слова. Ты сказал то, что все хотели услышать.
— И то, что думаю. Редекер сумасшедший, но свое дело знает. Нам удалось убедить его: он все понял.
Книппердоллинг пожимает плечами:
— Он разбойник с большой дороги, с ним трудно иметь дело…
— Разбойник, который грабит богатых, чтобы раздать все бедным. Нам нужны такие люди. Матис считает, что именно в дорожной грязи мы и найдем воинов Божьих, среди последних, поставленных вне закона: паяцев, сутенеров…
Я показываю на Бокельсона, свернувшегося в кресле у камина и обхватившего руками яйца.
Толстый ткач чешет подбородок:
— По-твоему, дойдет до вооруженной стычки?
— Не знаю. Фон Вальдек не похож на человека, который легко сдается.
— А лютеране?
— Думаю, многое зависит от них.
Книппердоллинг продолжает раздирать бороду:
— Гм-м. Слушай, до новых выборов в магистрат остается меньше месяца. Мы с Киббенброком могли бы выставить свои кандидатуры.
Ротманн качает головой:
— Наши сторонники слишком бедны, чтобы голосовать: или мы меняем всю систему, или с самого начала обречены на поражение.
Кажется, мнение апостола Матиса будет решающим, и я вмешиваюсь:
— От всего сердца желаю вам добиться успеха и овладеть городом мирным путем. Но даже в воздухе явно ощущается — события могут начать развиваться совсем по другому руслу.
Ротманн серьезно кивает:
— Конечно. Посмотрим. Однако пусть фонд для бедных откроется уже сейчас. Будем ли мы участвовать в выборах или нет, но мы обязаны оставить католиков и лютеран в меньшинстве. В качестве меры предосторожности мы перенесем проповеди из приходов в частные дома, чтобы в наши ряды не затесались шпионы.
— Да поможет нам Бог.
— Не сомневаюсь в этом, друзья мои, а теперь позвольте уйти вместе с братьями — будем делать конфетти из эдиктов епископа.
— А Ян? Ты оставляешь его здесь? — Книппердоллинг напоминает мне о бесчувственном теле друга, полностью расслабившегося у очага.
— Пусть спит, особой пользы от него не будет.
На улице — ледяная ночь. Света нет. Я отыскиваю дорогу и дрожу, плотно завернувшись в плащ. На помощь приходят воспоминания о бесцельных шатаниях по этим улочкам. Едва заметная тень… Ощущение чьего-то присутствия… И я уже выхватываю меч из ножен, направляя его во мрак перед собой.
— Останови руку, брат.
— Почему?
— Потому что слово обрело плоть.
Из темноты появляется лицо — он был на собрании.
— Еще чуть-чуть, и я проткнул бы тебя не раздумывая… Кто ты?
— Тот, кого восхищает твоя манера решать любые вопросы. Меня зовут Генрих Гресбек. — Шрам пересекает лоб по диагонали. Глаза голубые. Он хорошо сложен, примерно моих лет.
— Ты здешний?
— Нет, из местечка неподалеку, хотя в последний раз бывал в здешних краях лет десять назад.
— Проповедник?
— Наемник.
— Не думал, что среди баптистов есть те, кто умеет сражаться.
— Только ты и я.
— Кто тебе это сказал?
— Всегда узнаю добрый меч и добрую дагу. Матис умеет подбирать себе сторонников.
— Ты только это хотел мне сказать?
Лицо осунулось, в темноте из-за шрама его черты кажутся более мрачными и зловещими, чем при свете дня.
— Я восхищаюсь Ротманном — он крестил меня. У нас есть великий проповедник, но рано или поздно нам понадобится и свой капитан.
— Ты имеешь в виду меня… А почему бы не ты сам?
Он смеется… Зубы у него белые.
— Издеваешься: я просто Гресбек, ты великий Герт из Колодца, апостол. Все пойдут за тобой затаив дыхание, так же, как слушали сегодня вечером.
— Они не наемники, брат.
— Я знаю. Но они будут бороться не за кучу дерьма. Они будут бороться за Царствие Небесное и поэтому смогут надрать всем зады. Но кто-то должен их возглавить.
— Я замещаю Матиса, пока он не…
— Матис был пекарем, не будем закрывать на это глаза, этот… из Лейдена, был сводником, Книппердоллинг и Киббенброк — ткачи, Ротманн — книжный червяк, проповедник.
Я киваю — добавить нечего. Следует вывод:
— Когда придет время, ты знаешь, где меня найти.
— Мы все будем там. А теперь идем подтирать зады этим эдиктом.
Он уже углубился во тьму улицы — охота за призраком фон Вальдека продолжается.
Тиле Буссеншуте, по прозвищу Циклоп, продавец тары, коробок и ящиков — гигантское, попросту мифологическое создание.
Буссеншуте — один из тех людей, о которых вспоминают вконец потерявшие терпение матери:
— Вот, не будешь спать, позову картонщика…
В нем всего с избытком, даже чересчур, кроме мозгов. Не знаю, что Книппердоллинг рассказывал ему, чтобы вытащить его из лавки, но, даже если он объяснял все по слогам, сопровождая жестами, я убежден: тот не получил ни малейшего представления о том, что делает. В единственном парадном костюме, в который мы умудрились его втиснуть, он чувствует себя отвратительно — костюм этот происходит из гардероба Книппердоллинга, и совершенно очевидно, что этому портняжному произведению с трудом удается удерживать брюхо, зад и бесчисленные подбородки главы нашей делегации. Обычно он не говорит, а хмыкает. Ходят слухи, что за убийство он был приговорен к трем годам на галерах: занимаясь погрузкой на лестнице в одном роскошном особняке, он швырнул своему помощнику груз настолько тяжелый, что тот потерял равновесие, прокатился по всему лестничному пролету и в конце концов был раздавлен.
Сразу за Буссеншуте, совершенно скрытый его массой, шествует Редекер, когда-то сидевший в одной камере епископской тюрьмы вместе с главой нашей делегации. Он определенно не избавился от скверной привычки щипать чужие сумки, но, что гораздо хуже, имеет обыкновение хвастаться подобными подвигами, а это рано или поздно плохо кончится.
Замыкает столь впечатляющую троицу Ганс фон дер Вик, адвокатишка-крючкотвор, вплоть до последнего момента искренне считавший себя членом миротворческой делегации. Он действительно верил в возможность мирных переговоров с епископом и лютеранами и не знал, как выпутаться из этой истории, когда мы решили превратить встречу в цирк.
Епископ созвал собрание городских представителей, пытаясь достичь компромисса между сторонами, чтобы ему позволили вернуться в город. И если бы это зависело лишь от бургомистра Юдефельдта, имевшего полное право участвовать в городской делегации, компромисс, к нашему величайшему сожалению, был бы достигнут немедленно. Фон Вальдек предоставил бы кое-какие муниципальные свободы, осчастливив богатых лютеран, друзей Юдефельдта, восстановил бы свою власть в княжестве, уничтожил баптистов, а людей их поддерживавших унизил бы самым позорным способом.
Выбор был не слишком велик — нам оставалось лишь разыграть подобную сцену, сделать из переговоров балаган и привлечь к ним всеобщее внимание. Мы вынудили Юдефельдта и магистрат согласиться на присутствие выбранных по этому случаю представителей народа Мюнстера: страшенного великана, разбойника с большой дороги, сутяги-неудачника и всех остальных, решительно шагавших за их спинами.
Мы поднимаемся по лестнице, один за другим, в строгом порядке, стараясь сохранить важный вид. У Книппердоллинга — слезы на глазах, а из-за плотно сжатых губ иногда прорываются раскаты его монументального смеха. Он первым назвал это имя, когда подбирали главу делегации, которая удовлетворила бы наши требования:
— Тиле Циклоп! Да, да, этот человек послужит общему делу!
Зал, где состоится собрание, в доме рыцаря Дитриха фон Мерфельда, обладателя одного из самых ловких языков, лижущих зад епископу: оставшиеся на виду балки инкрустированных потолков, безвкусные, грубо выделанные гобелены — дешевое тщеславие. Ряды стульев, на которых сидят вассалы епископа, открываются перед нами, как крылья птицы. Хозяин восседает справа от трона и едва не лопается от гордости: развернуты все парадные знамена, чтобы поразить бедных невежественных бюргеров.
Трон в центре, деревянные подлокотники в форме львиных голов, епископский герб рядом с фамильным гербом хозяина на деревянном изголовье спинки.
Он очень импозантен, одет во все черное с головы до ног.
Ботинки с блеском, штаны из хорошей шерсти и элегантная блуза, пряжка на ремне, удерживающем меч, судя по инкрустации на эфесе — Толедо чистой воды. Епископский перстень сверкает на свету — рубин в золоте, на груди — медальон имперского курфюрста. Внутри столь пышного одеяния сухощавое тело с высоко поднятой головой.
Лицо врага.
Серебристые волосы и седая борода, изможденное лицо, щеки ввалились — червь власти точил его годами.
Фон Вальдек, моложавый для своих пятидесяти, взглядом орла высматривает с высоты добычу.
Вот он каков.
Тиле Буссеншуте, оробевший среди всего этого золота и алебастра, сгибается в глубоком поклоне, подвергая величайшей опасности швы и пуговицы на костюме Книппердоллинга.
Один из епископских рыцарей разворачивается на стуле, вытягивает шею и поднимается, опираясь на подлокотники, чтобы рассмотреть, кто скрывается за горой мяса, мало-помалу продвигающейся к центру зала. Пока циклоп-картонщик не кланяется, являя на всеобщее обозрение наглую усмешку Редекера.
Вот это момент! Мельхиор фон Бурен, подвергшийся нападению на дороге к Тельгту не больше месяца назад и ограбленный при свете божьего дня, сталкивается лицом к лицу с человеком, умыкнувшим его земельную ренту. Наверное, он узнает его не сразу. Генрих Редекер не сдерживается, он подается вперед, словно собирается одним прыжком перескочить согнувшуюся перед ним спину. Лицо покраснело, грудь выпячена.
— Твой зад еще горит, дружище? — интересуется он сквозь стиснутые зубы.
В ответ на столь вежливый вопрос жертва ограбления почему-то моментально вытаскивает из ножен меч и принимается размахивать им перед носом побледневшего Буссеншуте:
— Защищайся, падаль, ты заплатишь по капле крови за каждый флорин.
— Пока что довольствуйся несколькими каплями вот этого! — смеется наш делегат, плюнув ему в лицо через плечо главы делегации.
Рыцарь пытается ответить ударом меча. Этот поступок немного нервирует Тиле Буссеншуте, увидевшего лезвие, мелькающее рядом с его ухом. Реакция у него хорошая: он размахивает рукой и впечатывает раскрытую ладонь в лицо меченосца, который летит на пол вместе со стулом, увлекая с собой еще двух рыцарей.
Юдефельдт что-то кричит, пытаясь заставить его утихомириться и охладить пыл Редекера.
Орел, фон Вальдек, не теряет самообладания. Не произнося ни слова, он удостаивает нас самым презрительным взглядом из своего арсенала. Редекер превосходит самого себя, вспоминая родителей, покойных, святых покровителей. Его ругань рубит на корню генеалогическое древо врага. Наш фон дер Вик посреди всеобщего беспорядка принимается кудахтать, пытаясь говорить тоном серьезного адвоката, которым никогда в жизни не был:
— В месте, назначенном для собрания, всем гарантируется иммунитет, применение оружия полностью запрещено!
Товарищи сдерживают фон Бурена, порывающегося добраться до Редекера, Юдефельдт предпринимает безнадежные попытки всех успокоить, растерянный и побагровевший, как бессильный ребенок.
Все на сцене замирает, едва встает фон Вальдек. Мы стоим, как окаменевшие. Его взгляд испепеляет зал: теперь он твердо знает, что бургомистр не стоит и ломаного гроша, что мы — его непримиримые враги. Он молча мечет молнии, потом раздраженно разворачивается и неуверенно, прихрамывая, направляется к выходу в сопровождении фон Мерфельда и своей личной гвардии.
Редекер сосредоточенно вертит в руках монету. Какое-то мгновение он смотрит на стену, а потом, прищурив глаза, добывает уже пятое пиво, смешанное со шнапсом.
— Эта — последняя, — немедленно заверяет он, когда мы возвращаемся за наш стол.
На двух аренах, устроенных между столами в таверне «Меркурий», давится толпа. Этим вечером здесь проходит карнавальный турнир. С одной стороны танцуют под лютню — вышедший из круга последним выигрывает бочонок пива. С другой — разыгрывается пинта пива со шнапсом: она достается тому, кто бросит монету как можно ближе к стене, не коснувшись ее. Редекер — абсолютный чемпион.
Книппердоллинг имеет у хозяина кредит и использует его в полной мере. Четыре пустые кружки уже выстроились перед его пористым носом. Он довольно неуверенно поднимается со стула, пытаясь привлечь внимание зала, и принимается импровизировать под музыку лютни, сочиняя песню о событиях, о которых все только и говорят:
За два стола от нашего моментально улавливают ритм куплетов главы гильдии и продолжают описание бегства послушниц из Убервассера. Не успевает он закончить, как кто-то уже принимает вызов и тоже восхваляет подвиг Ротманна под стенами монастыря. Договорились так: начавший песню, в данном случае наш Книппердоллинг, платит за пиво тому, кто ее закончит. Очень интересное состязание — кто сможет настолько поразить присутствующих в таверне, что никто уже не сможет ответить ему очередным куплетом.
— Предел всему настал, когда он напомнил монашкам по поводу их обязанностей воспроизводительниц. Не знаю, как ему удалось сохранить серьезный вид, — вспоминает Киббенброк, качая головой.
— Ну, так ведь он был прав, разве нет? — вмешивается кто-то еще. — Что тут смешного? Даже в Библии говорится, что мы должны плодиться и размножаться.
— Да, верно, а меня особенно насмешило, как аббатиса высунулась в окно, призывая сестер вновь возлюбить их единственного мужа!
— Эта старая сука фон Мерфельд! Шлюха и шпионка епископа! Так и сохнет по всем смазливым послушницам!
Приносят новую партию пива — пожертвование Редекера от плодов его грабежа в Вольбеке. Бандит-коротышка танцует на столе под звуки осанны, исполняемой в его честь. Он пьян. Спустив брюки, он вихляет бедрами, громогласно повторяя предложение, сделанное монахиням соратниками Ротманна всего несколько часов назад:
— Сжальтесь, сестры, утешьте этих грешников!
Старик с парой пышных усов обнимает нас с Книппердоллингом сзади.
— Следующую забаву предлагаю я, ребята, — радостно объявляет он. — С тех пор как я понял, для чего мой стручок, мы с друзьями ходим на карнавал под окна монастырей делать монашкам сомнительные предложения, но, Бог мой, мне никогда не приходилось видеть, чтобы они так ломились наружу, потеряв голову. Честь вам и хвала, да, вы, похоже, далеко пойдете!
Поднимаем кружки, обмывая комплимент. На столе остается только одна — Яна Лейденского. Как ни странно, он пока не сказал ни слова. Он сидит на своем месте с совершенно безразличным видом. Насколько я его знаю, он злится из-за того, что не пошел с нами устраивать цирк под стенами Убервассера. Он попытался поставить аналогичный эксперимент со шлюхами из городского борделя, предложив им бесплатно обслуживать каждого, кто был крещен Ротманном, но в ответ добился лишь оскорблений.
Он поднимает взгляд и замечает, что я смотрю на него. Тогда он принимается чесать плечо со скучающим видом — ему хочется казаться самым важным, но не получается. Воспользовавшись установившейся на миг тишиной, он вставляет свое слово:
— Эй, народ, это просто, смотрите: кто я, а? Кто я? — Он чешется все сильнее и сильнее, используя для этого половник. Книппердоллинг, оцепенев, замирает. Кое-кто отводит взгляд, избегая ответа на вопрос. Я чувствую, что пора прийти на помощь:
— Ты Иов, страдающий от чесотки, Ян, это ясно. — Продолжаю, повернувшись к остальным: — Как вы умудрились этого не понять? Он сыграл великолепно, разве нет?
Все хором:
— Правда, правда, браво, Ян!
Актер корчит рожу:
— Да ладно, это было просто. А теперь внимание! — Он по-кошачьи мягко соскальзывает со своего места под стол, с силой шипя сквозь зубы: — Кто я? Кто я?
Книппердоллинг поднимается, стараясь не шуметь и бормоча, что ему надо пописать.
Голос снизу настаивает:
— Не уходи, невежа! Я протяну тебе руку помощи: «Когда изнемогла во мне душа моя, я вспомнил о Господе, и молитва моя дошла до Тебя, до храма святого Твоего».
— Кто в харчевне по памяти цитирует книгу Иова? — Недоумевающий и довольно ироничный голос принадлежит Ротманну, только что подошедшему к нашему столу. Не успевает пророк появиться из чрева кита, как раздается восторженный рев, приветствующий покорителя Убервассера. Неделю назад он убедил всех женщин Мюнстера отказаться от своих драгоценностей и передать их в фонд для бедных, теперь же убедил множество монашек броситься в объятия обновленной веры.
— Когда-то, чтобы доставить удовольствие женщинам, нам были нужны деньги, — замечает ткач, — сейчас надо только заинтересовать их Писанием. Что ты делаешь с нашими дамами, Бернард?
— Я и не заикаюсь по поводу ваших дам. А послушницам Убервассера надо было только сказать, что, если они сейчас же не выйдут, Господь обрушит на них колокольню. — Взрыв смеха. — И все же, сограждане, особого убеждения тут не потребовалось: жирные лавочники, их отцы, заставили их уйти от мира, в послушницы, чтобы для них не пришлось собирать приданого.
Рюмка ликера от хозяина «самому обворожительному из всех жителей Мюнстера» ставится на наш стол. Ротманн медленно потягивает спиртное. Взгляд на Бокельсона:
— Какой удрученный вид у нашего Яна! Что с тобой случилось, где ты пропадал весь вечер?
Святой сутенер вскакивает на ноги:
— Я ждал вдохновения, ты меня понимаешь? Для грандиозного спектакля сегодня вечером! Я полностью отвергаю идею первородного греха. Поэтому я сейчас сниму одежду и голый, как отец Адам, пойду по улицам, предлагая жителям города вновь открыть внутри себя честных людей. — Он тут же принимается снимать куртку, все больше и больше возбуждаясь, и вдруг обращает внимание на жирное брюхо Книппердоллинга: — Мужайся, друг Берндт, мы с тобой будем главными действующими лицами в этой великой комедии об Эдеме!
— Мать твою, Ян, но ведь уже идет снег!
Книппердоллинг встревоженно смотрит на улицу, но все же позволяет себя убедить. Ян уже расстегивает ремень:
— Раскайтесь, граждане Мюнстера, освободитесь от грехов!
Крик заставляет присутствующих подпрыгнуть. Кое-кто начинает подражать ему шутки ради, а видя, как на улице холодно, просто из чувства противоречия раздевается еще дюжина людей. Тщетно пытаясь понять, что происходит, Редекер отваливает, чтобы бросить к стене монету, и проигрывает первую из пятнадцати игр.
Ян вопит во всю глотку. Ян совершенно гол. Ян выходит из заведения. Книппердоллинг подражает ему во всем. За ними — не меньше дюжины Адамов. В дверях таверны «Меркурий» собирается толпа. Чтобы принять участие в этом действе, надо поработать локтями…
Книппердоллинг, несмотря на надежный слой жира, не выдерживает холода и несется, как полноводная река, стараясь согреться. Ян присоединяется к нему. Он оказывается во главе этой необычной процессии. Люди, выходя на улицу, осеняют себя крестными знамениями, правда, неизвестно, из набожности или чтобы отвести от себя беду. Мы, рассеявшись среди кучек обалдевших людей, в возбуждении бросаемся на землю, тщетно пытаясь сдержать смех. Ротманн возвещает о своих видениях из книги Екклесиаста, Редекер пускает изо рта пену, я поражаю мечом воображаемых демонов.
Многие с удовольствием подражают нам, считая это чем-то вроде карнавального шествия. Другие воспринимают все чересчур серьезно. Некоторые начинают плакать и бросаются на колени, умоляя окрестить их. Есть и те, кто жаждет телесного наказания и выбрасывает на улицу собственное имущество. Один старик, раздевшийся в числе первых, падает на землю, не в силах пошевелиться. Книппердоллинг укрывает его своей шубой и уносит.
Портной Шнайдер, чью дочь уже давно забрали ангелы, поднимает взгляд на небо и кричит:
— Узрите: Бог сидит на троне небесном. Узрите знамя победы, которую мы одержим над безбожниками!
Он принимается бегать вдоль стен, бить и размахивать руками, имитируя полет. Он прыгает, но, не имея крыльев, падает в грязь и лежит, как распятый.
Я просыпаюсь от града ударов в дверь.
Рука инстинктивно лезет под матрас, чтобы нащупать эфес даги.
— Герт! Герт! Вставай, Герт, пошевеливайся!
Сна как и не бывало, ощущение такое, будто кто-то двинул мне в лоб… Кто там, будь ты неладен?
— Герт, мы в полном дерьме, просыпайся!
Вытряхиваюсь из постели, пытаясь сохранить равновесие.
— Кто это?
— Это Адриансон! Пошевеливайся, все бегут на площадь!
Натягиваю штаны и хватаю старую куртку, а в голове уже копошатся мысли о самом худшем.
— Что случилось?
— Открой, надо идти к магистрату!
Пока он договаривает последние слова, я уже распахиваю дверь прямо ему в лицо.
Должно быть, я похож на привидение, но мороз в считаные мгновения проясняет мне мозги.
У кузнеца Адриансона совсем не то бодрое настроение, которое постоянно оживляет наши вечерние дискуссии. Он тяжело дышит:
— Редекер… Он привел на площадь чужестранца, человека, только что прибывшего в город… Тот говорит, что видел, как в Анмарше епископ собирает войско, три тысячи человек. Они вот-вот обрушатся на нас, Герт.
Спазм в желудке.
— Ландскнехты?
— Пошевеливайся, идем, Редекер хочет обратиться к бургомистру.
— А ты уверен? Кто этот иностранец?
— Не знаю, но, если он говорит правду, нас скоро возьмут в осаду.
В коридоре я пробую достучаться в дверь напротив:
— Ян! Просыпайся, Ян!
Открываю дверь, которую, вопреки моим советам, лейденский соратник никогда не запирает: постель — так и не тронута.
— Вечно он заберется с какой-нибудь шлюхой куда-нибудь на сеновал…
Кузнец уже тащит меня вниз по лестнице. Я едва не растягиваюсь у ее основания. Адриансон первым выходит на улицу: снег шел всю ночь, грязь брызгает из-под сапог, кто-то посылает меня в зад.
Мы бежим к центральной площади — засыпанное нетронутым снегом поле. Темная громада кафедрального собора посредине нее кажется еще больше. В группках людей под окнами муниципалитета распространяется возбуждение.
— Епископ хочет войти в город с оружием в руках!
— Хрен ему! Он войдет сюда только через мой труп!
— Это аббатиса, сука, призвала его!
— И все за счет наших налогов… Этот ублюдок платит своему войску, чтобы они нас поимели.
— Нет, нет, виновата эта шлюха, аббатиса Убервассера… Это все из-за истории с послушницами.
Несмотря на мороз, не меньше пятидесяти человек заполонили площадь на волне только что полученных известий.
— Мы должны защищаться, нам нужно оружие.
— Да, да, давайте послушаем бургомистра.
Я замечаю Редекера в центре группы человек из тридцати. Наглый вид говорит о том, что он готов сражаться хоть со всем миром.
— Три тысячи вооруженных людей!
— Да, они уже у ворот города.
— Достаточно просто залезть на башню у Юдефельдертора,[37] чтобы их увидеть.
От хлопка по плечу я оборачиваюсь. Редекер со снежками в руках, один — против всех остальных. Кто-то, должно быть, пытался заставить его заткнуться. Суматоха неожиданно прекращается. Взгляды устремляются наверх: бургомистр Тильбек появляется в окне муниципалитета.
Настоящий взрыв протеста:
— Войско епископа продвигается к городу!
— Кто-то подложил нам кучу дерьма!
— Нас продали фон Вальдеку!
— Мы должны защищать городские стены!
— Аббатиса, аббатиса, в тюрьму аббатису!
— На хрен аббатису, нам нужны пушки!
Группы сливаются в толпу. Кажется, народу прибавилось. Тильбек театрально поднимает руки, пытаясь объять всю площадь.
— Жители Мюнстера, давайте не будем терять голову! Эта история о трех тысячах вооруженных людей не заслуживает никакого доверия.
— Заткнись, их видели у стен города!
— Да, да, тот, кто прибыл из Анмарша. Они идут сюда.
Бургомистр не смущается. Он качает головой и пытается успокоить всех своим ангельским видом.
— Главное — хранить спокойствие: мы пошлем кого-нибудь проверить.
Все в толпе обмениваются недоверчивыми взглядами.
— Идет ли сюда войско или нет, но епископ фон Вальдек лично дал мне гарантии, что не нарушит муниципальных привилегий. Мюнстер останется свободным, вольным городом. Он лично обещает это. Мы докажем им, что не потеряли головы — в такой момент нужно действовать ответственно! Мюнстер должен доказать, что по-прежнему живет в соответствии с древними традициями гражданского единства. Во время, когда все сопредельные территории охвачены безумными войнами и бунтами, Мюнстер обязан остаться образцом, как…
Снежок попадает ему прямо в лицо. Бургомистр обрушивается на подоконник, раздавленный лавиной оскорблений. Кто-то из советников помогает ему подняться на ноги. Кровь капает из рассеченного подбородка: чего-то не спрячешь даже под снегом.
Во всем Мюнстере остался только один человек с подобными взглядами.
Тильбек ретируется, сопровождаемый разъяренными криками:
— Продажная шкура! Он продался!
— Тильбек, дешевая ты шлюха, ты и все твои друзья-лютеране!
— А чего же, мать вашу, вы хотели? Если бы вам не были так любезны проклятые анабаптисты, фон Вальдек не поднял бы руки против города.
— Ублюдки, мы знаем, что вы заодно с епископом!
Кто-то начинает толкаться. Наносятся первые удары — в воздухе мелькают палки. Редекер по-прежнему в одиночестве. Его противников трое, все прекрасно сложены. Но они не представляют, с кем связались. Самый жирный метит ему кулаком в лицо, Редекер нагибается, удар скользит по уху, Редекер отскакивает и направляет кулак противнику между ног: лютеранин сгибается пополам — яйца у горла. Затем удар ногой в нос, а двое других уже крепко держат Редекера, который брыкается, как бешеный мул. Жирный бьет его в живот. Я не даю толстяку времени, чтобы повторить маневр: удар двумя руками по шее. Когда он оборачивается, я обрушиваю град ударов ему в нос. Он валится на свой зад. Я разворачиваюсь, Редекер освободился от объятий двух других. Спиной к спине мы защищаемся от нападения.
— Кому пришла в голову история о трех тысячах рыцарей?
Он плюет во врага, пихая меня локтем:
— Кто тебе сказал, что это рыцари?
Я едва сдерживаю взрыв смеха, пока мы расправляемся каждый со своим противником. Но драка уже стала всеобщей, и нас сметают. Из-за собора появляется отряд — человек пятьдесят ткачей из прихода Святого Эгидия, поднятых проповедью Ротманна. Лютеране моментально оказываются на противоположной стороне площади.
Редекер, еще больший сукин сын, чем обычно, смотрит на меня с издевательской усмешкой:
— Все же это лучше, чем кавалерия!
— Согласен, но что нам теперь делать?
С рыночной площади звучат колокола собора Святого Ламберта. Как призыв.
— В собор Святого Ламберта, в собор Святого Ламберта!
Мы бежим к рыночной площади и заполняем скамьи под недоуменными взглядами торговцев.
— Епископ вот-вот войдет в город!
— Три тысячи наемников!
— Бургомистр и лютеране в сговоре с фон Вальдеком!
В рядах между лотков самые обычные инструменты и орудия труда становятся оружием. Молоты, топоры, пращи, заступы, лопаты, ножи. В мгновение ока сами лотки превращаются в баррикады, блокирующие подходы к площади. Кто-то вытащил из Святого Ламберта скамейки, чтобы укрепить импровизированные стены.
Редекер в замешательстве хватает меня:
— Эти, из прихода Святого Эгидия, принесли десять арбалетов, пять аркебуз и два бочонка пороха. Я иду поговорить с оружейником Веселем, посмотрим, что еще можно сделать.
— Я — к Ротманну, надо привести его сюда.
Мы, не теряя времени, уходим, продираемся сквозь разъяренную толпу горожан.
В доме священника собора Святого Ламберта я нахожу и Книппердоллинга с Киббенброком.
Они, страшно рассерженные, сидят за столом, но, увидев меня, моментально вскакивают на ноги.
— Герт! Какое счастье! Что происходит, черт возьми?
Я смотрю на баптистского проповедника:
— Час назад пришло известие, что фон Вальдек вооружает войско, чтобы двинуться на город. — Оба представителя гильдии ткачей бледнеют. — Не знаю, насколько это верно, слухи, должно быть, постоянно преувеличивались, но, несомненно, это не одна из карнавальных шуток.[38]
Книппердоллинг:
— Но уже звонят в колокола, тащат все на улицы, я сам видел, как опустошили церковь…
— Тильбек опозорился у всех на глазах. Возможно, лютеране заключили договор с фон Вальдеком. Народ разъярен, рабочие-ткачи уже на площади — воздвигают баррикады, Ротманн, они вооружены.
Книппердоллинг стучит ногой по полу:
— Дерьмо! Они что, все сошли с ума?
Ротманн нервно барабанит пальцами по столу: он должен решить, что делать.
— Редекер пошел искать оружие — лютеране могут попытаться выставить нас, чтобы передать город епископу.
Живот раздосадованного Книппердоллинга трясется, как желе.
— Все этот головорез! Только он мог раздуть подобную историю. Но разве ты не говорил ему, что он рискует отправить в задницу все, чего мы добились? Мы идем к открытому вооруженному конфликту…
— Мы уже вступили в него, друг мой. Если вы сейчас же не отправитесь на баррикады, вы останетесь в одиночестве, а народ будет действовать сам по себе. Вы должны вмешаться.
Кажущееся вечным мгновение молчания.
Проповедник пристально смотрит мне в глаза:
— Ты считаешь, что епископ решил нарушить договор?
— С этой проблемой мы разберемся потом. Сначала надо взять ситуацию под контроль.
Ротманн обращается к двоим другим:
— Все произошло гораздо раньше, чем мы себе планировали. Сейчас любое колебание станет фатальным. Идем.
Мы выходим на площадь, там не меньше трехсот мужчин и женщин вопят за баррикадами, инструменты и орудия труда превращаются в копья, палицы, алебарды. Редекер толкает к середине площади тележку, закрытую полотняной завесой. Когда он откидывает ее, на зимнем солнце блестят клинки: там есть и мечи, топоры, да к тому же еще пара аркебуз и пистолет. Оружие быстро распределяется — все хотят иметь в руках хоть что-то для самозащиты.
Перед нами появляется бывший наемник Гресбек с мечом и пистолетом за поясом, он быстро шагает по площади.
— Лютеране устроили в Убервассере склад оружия. Они перевозят его к центральной площади.
Он пристально изучает нас, словно ожидая приказа от меня или Ротманна.
Проповедник хватает скамейку из лавки, выволакивает ее в центр и вскакивает на нее.
— Братья, мы не хотим разжигать междоусобный конфликт между жителями нашего города. Но если кто-то не понимает, что истинный враг — епископ фон Вальдек, нам придется защищать свободу города от тех, кто ей угрожает! И всякий, вступивший в эту битву за свободу, не только получит поддержку, которую Господь предоставит своим избранным, но и доступ к фонду взаимной помощи, который с настоящего момента поступает в распоряжение сил нашей совместной обороны. — Рев одобрения. — Фараон египетский сейчас за пределами городских стен, но жаждет вернуться, чтобы снова сделать нас своими рабами. Однако мы не позволим ему этого. И Бог будет на нашей стороне. Ведь сказал же Господь: «И придет, и поразит землю Египетскую: кто обречен на смерть, тот предан будет смерти и кто — в плен, пойдет в плен; и кто — под меч, под меч. И зажгу огонь в капищах богов Египтян; и он сожжет оныя…»
Сердца замирают от невыразимого восторга: народ Мюнстера вновь обрел своего проповедника.
Внушительный Книппердоллинг и рыжий Киббенброк снуют между кучками ткачей: костяк самой организованной и многочисленной корпорации уже здесь.
Гресбек отводит меня в сторону:
— Кажется, пришло время платить по счетам. — Быстрый взгляд назад через плечо. — Ты знаешь, что нужно делать.
Я киваю:
— Собери у церкви человек тридцать потолковее, из тех, кто хорошо знает город и не слишком щепетилен.
Мы подходим к Редекеру, уже полностью опустошившему тележку.
— Сформируй три отряда по четыре человека каждый и пошли их патрулировать в район Убервассера — я хочу, чтобы мне каждый час рапортовали о маневрах лютеран.
Коротышка сматывается.
Обращаюсь к Гресбеку:
— Мне надо, по возможности, сохранить свободу передвижений. Тебе придется командовать на площади. Не позволяй никому проявлять инициативу и не дай захватить нас врасплох: руководи людьми на баррикадах, поставь наблюдателя на церковную колокольню. Сколько у нас аркебуз?
— Семь.
— Три — напротив церкви, четыре — у входа на площадь. Если их разбросать по периметру, они не принесут никакой пользы.
Гресбек:
— А ты чем займешься?
— Я должен выяснить, каковы границы боевых действий и дислокация сил.
Сияющий Редекер собирает людей. Он смотрит на меня, поднимает пистолет и кричит:
— Надерем им задницы!
Со стен крепости рекогносцировка выглядит обнадеживающе: насколько видно невооруженным глазом — никаких следов наемников, о которых нас предупреждали.
Подходит второй патруль, чтобы сообщить, что лютеране направили людей с аркебузами на городскую колокольню и что они контролируют город от собора до ратушной площади, вход на которую перекрыт двумя повозками, установленными напротив наших баррикад. За повозками — не больше десяти лютеран, но они прекрасно вооружены, и у них за спиной Убервассер: в случае нападения им не придется тратить пули попусту. Нам же надо обходиться тем, что имеется у нас в распоряжении, а оружия у нас мало!
На рыночной площади, где мы забаррикадировались, обороняться просто, но она легко может превратиться в ловушку. Придется обойти ее по периметру, перекрыть мосты через Аа и отрезать ратушную площадь от монастыря.
— Редекер! Десять человек с двумя аркебузами. Надо перекрыть мост Пресвятой Богородицы за площадью. Немедленно!
Мы выходим из-за баррикады и направляемся на юг от нашей крепости. Первый квартал пройден быстро, в поле зрения — никого. Затем дорога раздваивается, нам — направо, по петле, которая приведет к первому мосту через канал. Если мы преодолеем ее, мост окажется прямо перед нами. Выстрел из аркебузы крошит стену в метре от Редекера, идущего впереди всех. Он оборачивается:
— Лютеране!
Они выходят из узкой улочки, ведущей к центральной площади, новые выстрелы из аркебуз.
— Быстрее, быстрее!
Мы бежим обратно по улице, преследуемые криками:
— Анабаптисты! Вот они! Драпают!
У церкви Святого Эгидия останавливаемся, чтобы перевести дух.
Я кричу Редекеру:
— Скольких ты насчитал?
— Пять, от силы — шесть.
— Дождемся их здесь, стреляем, как только они покажутся из-за угла!
Пули и порох — в стволы: в две аркебузы, в мой пистолет и в пистолеты Редекера.
Они выскакивают из переулка шагов за десять от нас. Я насчитываю пятерых. Они ни о чем не подозревают и замедляют шаг, лишь когда мы стреляем залпом.
Один из них получил пулю в голову и уже костенеет, второй опрокидывается на спину — он ранен в плечо.
Бросаемся в атаку — они в беспорядке отступают, волоча за собой раненого. Их собратья появляются из-за угла, несколько человек проскальзывают в церковь Святого Эгидия. Новые выстрелы — потом рукопашная. Я парирую удар мечом, а рукояткой пистолета пробиваю лютеранину голову. Адская карусель. Вот дьявольская свистопляска. Снова стрельба.
— Быстрее, Герт! Они стреляют с колокольни. Уходим! Кто-то хватает меня сзади, мы несемся как сумасшедшие под свист пуль, летящих сзади. Здесь не пройдешь…
Добираемся до наших баррикад и скрываемся за ними. Сразу же подсчитываем потери: все живы, более или менее целы, если не считать пореза от меча на лбу, который придется зашивать, вывихнутого плеча из-за отдачи от выстрела аркебузы и изрядной порции страха на каждого. Редекер сплевывает на землю:
— Ублюдки! Давай притащим пушку и обрушим Святой Эгидий им на головы!
— Забудь об этом, хреново все вышло. Книппердоллинг со своими людьми бежит к нам:
— Эй, кто-нибудь ранен? Есть убитые?
— Нет, нет, к счастью, но одну голову надо зашить.
— Не волнуйся, шить и штопать — наша специальность. Раненый поступает в распоряжение ткачей и портных. За время нашего отсутствия в центре площади, там, где прежде царствовали торговцы, уже развели костер, чтобы приготовить обед: несколько женщин жарят теленка на вертеле.
— А откуда эта манна небесная?
Одна из них, краснощекая толстуха, несущая глиняные миски, бесцеремонно отодвигает меня в сторону:
— Любезный дар щедрейшего советника Вердеманна. Его конюхи не захотели взять наши деньги, так что взяли его просто так… с премногими благодарностями! — Она довольно хихикает.
Я качаю головой:
— Нам не хватало еще и проблем с готовкой…
Толстуха ставит на землю свою ношу и с вызовом упирает руки в бока:
— А чем ты намерен кормить своих людей, капитан Герт? Свинцом? Без женщин Мюнстера ты пропал бы, скажу я тебе!
Я оборачиваюсь к Редекеру:
— Капитан?
Разбойник пожимает плечами.
— Да, капитан. — Голос Ротманна, приближающегося сзади вместе с Гресбеком, в руках у них какие-то бумаги. Вид проповедника говорит, что он не намерен тратить времени на объяснения: — А Гресбек твой лейтенант… — Он сразу же замечает волнение Редекера, просунувшего между нами шею, чтобы его заметили, и моментально добавляет со значением: —…а Редекер — заместитель.
— Наши дела совсем плохи. Я хотел обойти площадь по периметру, но нас застали врасплох, не успели мы и пересечь канал.
— Патрули доложили, что они забаррикадировались с оружием в Убервассере. Бургомистр Юдефельдт, а с ним — и большинство советников, Тильбека там нет. Их человек сорок, не думаю, что они попытаются напасть на нас, — они приготовились к обороне. У них там пушка на монастырском кладбище, здание неприступно.
Яростно фыркаю, чтобы выпустить пар. А что теперь?
Ротманн качает головой:
— Если епископ действительно собрал людей, дело может обернуться очень плохо.
Гресбек разворачивает передо мной свиток:
— Посмотри-ка сюда. Мы раздобыли старые карты города. Они могут пригодиться.
Чертеж не точен, но на нем обозначены даже самые узкие переулки и все изгибы Аа.
— Отлично, посмотрим, чем они могут нам помочь. Но прямо сейчас надо сделать одну вещь — идею мне подал Редекер. Мы стащим с крепостной стены пушку, небольшое орудие, не слишком тяжелое, чтобы его без труда можно было дотащить сюда.
Гресбек чешет шрам:
— Нам понадобится лебедка.
— Раздобудь ее. Если нам придется защищаться от приступа, семи аркебуз будет явно недостаточно. Бери людей, которые тебе нужны, но обязательно притащи ее сюда, и побыстрее — время идет, а к наступлению темноты надо обеспечить, по возможности, самую надежную защиту.
Я остаюсь наедине с Ротманном. Восхищенное выражение на лице проповедника сменяется едва ли не укоризненным.
— Ты уверен в том, что все делаешь правильно?
— Нет. Что бы там ни думал Гресбек, я не военный. Мысль изолировать тех, кто засел на площади, показалась мне стоящей, но они, понятное дело, организовали небольшие отряды, прочесывающие все улицы вокруг. Прикрывают свои зады, ублюдки.
— Ты уже участвовал в сражениях, так?
— Бывший наемник учил меня управляться с дагой… Много лет назад. Я сражался вместе с крестьянами, но тогда я был совсем мальчишкой.
Он убежденно кивает:
— Делай все, что считаешь нужным. Мы с тобой. И поможет тебе Бог.
В этот момент за спиной Ротманна на другом конце площади появляется Ян Лейденский, он тоже замечает нас и подходит с довольным выражением на лице.
— Наконец-то, где ты шлялся?
Он с многозначительным видом водит рукой вверх-вниз.
— Знаешь, как это… Но что произошло, мы взяли город?
— Нет, распутник хренов, мы забаррикадировались здесь, снаружи — лютеране.
Проследив за движением моей руки, он воодушевляется:
— Где?
Я показываю ему на баррикаду, напротив которой у входа на центральную площадь выстроились повозки.
— Они за ними, там внизу?
— Как ты догадался? А те, кто их охраняет, вооружены до зубов.
Узнаю взгляд своего святого сутенера — он бережет его для особенно торжественных случаев.
— Стоять, Ян…
Поздно, он уже направляется к нашим оборонительным рубежам. У меня нет времени думать о нем, я должен инструктировать патрули. Но во время разговора с Редекером и Гресбеком краем глаза слежу и за Яном, который приближается к защитникам баррикады… Что еще взбрело ему в голову? Я успокаиваюсь, когда вижу, как он садится и достает из кармана Библию. Вот молодец, почитай что-нибудь.
На карте Мюнстера показано, какие переулки мы должны перекрыть, чтобы обойти позиции лютеран. Редекер дает ряд советов: какие районы наиболее уязвимы, какие здания мы можем использовать в качестве укрытий, если попытаемся к ним приблизиться. Но все предположения разбиваются вдребезги о неприступность Убервассера: одно дело — соблазнить послушниц и заставить их сбежать оттуда, совсем другое — вырвать его из рук сорока вооруженных людей.
Неожиданно на противоположной стороне площади начинается переполох. Дерьмо! Надо лишь бросить взгляд на наши оборонительные рубежи, чтобы увидеть Яна Лейденского, вытянувшегося во весь рост на баррикаде с голой грудью, — зрелище того стоит.
— Что он там еще делает?!
— Беги, Герт! Он явно хочет стать мучеником!
— Я-а-а-а-а-а-н!
Я несусь через площадь, едва не опрокидывая теленка на вертеле, спотыкаюсь, поднимаюсь на ноги:
— Ян, безумец, спускайся!
С расстегнутой рубашкой он демонстрирует свою безволосую грудь, словно призывает — стреляйте. Пылающий взгляд обращен на повозки лютеран.
— Скоро придет время вылиться гневу моему, и я обрушу на тебя свою ярость. Я буду судить тебя по делам твоим и спрошу с тебя за все твои преступления, гнусный лютеранин.
— Спускайся, Ян! — Я пытаюсь оставаться невидимым.
— И ничто не скроется от глаз моих, и не будет у меня жалости, я заставлю тебя ответить за все, что ты совершил, и станут очевидны все твои грехи, ты поймешь, что только я — Господь, тот, кто карает. Ты понял, сукин сын, лютеранин: мне не страшны твои пули. Они отскочат от моей груди и вернутся к тебе, ибо во мне — Бог Отец! Он может запросто проглотить их и выстрелить ими из задницы, когда захочет, прямо тебе в рожу!
— Ян, Бога ради!
Он стоит, выпрямившись во весь рост, с широко открытым ртом, издавая жуткие звуки. Потом сумасшедший лейденский блондин возвышает голос к небесам:
— Отец, послушай своего сына, снизойди к просьбе своего несчастного ублюдка: смети с брусчатки мостовых это говно собачье! Слышишь меня, лютеранин, можешь изойти дерьмом, ты утонешь в плевке Божьем, а Царствие Небесное будет нашим. Мы со всеми святыми еще будем пировать на твоем трупе!
Выстрел из аркебузы заставляет Яна окаменеть. В первую минуту я думаю, что его застрелили.
Он поворачивается к нам, с правого уха стекает струйка крови, в глазах — безумие и одержимость. Он падает — я ловлю его, не давая разбиться о землю… Он без сознания, нет, приходит в себя:
— Герт, Ге-е-е-ерт! Убей его, Герт, убей его! Он едва не оторвал мне ухо! Дай мне пистолет, я должен убить его… прошу тебя, дай! Убей его, Герт, убей, или я сам сделаю это… Он там внизу, посмотри на него, он там, Герт, пистолет, пистолет… Он погубил меня!
Я прислоняю его к стене и отдаю распоряжение нашим защитникам: пусть свяжут его, если он попытается проделать это снова.
Солнце заходит за колокольней собора. Собаки гложут кости теленка, сваленные громадной кучей в центре площади. Я установил очередность смены охраны баррикад: через каждые два часа, чтобы все могли немного поспать. Женщины устроили походные постели из всего, что нашлось под рукой, и жгли костры всю ночь. Холод сильный: кое-кто предпочел крышу над головой. Однако все решительно настроенные остались — это люди, на которых можно рассчитывать.
Мы греемся у костра, завернувшись в одеяла. Неожиданная суматоха на баррикаде, закрывающей площадь с юга, заставляет нас вскочить на ноги. Патрульные ведут к нам парня лет двадцати, вид у него испуганный, дышит тяжело.
— Он говорит, что служит у советника Палькена.
— Сенатор и его сын… их увели, они были вооружены… я ничего не мог сделать… Вердеманн… И бургомистр Юдефельдт был там, они их взяли…
— Спокойно, переведи дыхание. Кто это был? Сколько их?
Мальчишка обливается потом, я посылаю кого-то принести одеяло. Его взгляд мечется по нашим лицам, от одного к другому, я протягиваю ему чашку дымящегося бульона.
— Я служу в доме советника Палькена. Полчаса назад… с дюжину вооруженных людей ворвались туда. Их возглавлял Юдефельдт. Они силой вынудили советника с сыном пойти с ними.
— Чего они хотели от Палькена?
Книппердоллинг разъярен:
— Это один из немногих наших сторонников в магистрате. Вердеманн, Юдефельдт и все остальные лютеране ненавидят его.
Ротманна это не убеждает. Зачем нужно было устраивать вооруженное нападение? В Убервассере лютеране неуязвимы. Потом — паника в глазах Ротманна.
— Ключи!
— Что?
— Ключи, Палькену отданы на хранение ключи от северо-западных ворот города.
— Да, да. — Слуга отрывается от чашки с бульоном. — Им нужны были именно ключи!
— Гресбек, карту!
С помощью Книппердоллинга развертываю ее при свете костра. Фрауэнтор и Юдефельдертор — ворота за Убервассером, дорога на Анмарш.
— Они хотят впустить сторонников епископа в город.
Дело оборачивается хуже некуда.
Это явно читается на лицах всех и каждого. Заперты на узкой рыночной площади, отрезаны от противоположного берега Аа, где лютеране совершают мерзкое преступление, планируя уничтожить нас. Может быть, стоит предпринять вылазку? Уйти из этой клетки и сломя голову броситься в совершенно непредвиденную атаку на Убервассер? Весь город накрыла невероятная тишина: все, кроме противоборствующих сторон, заперлись в своих домах. Молча сидеть вокруг мерцающих костров в ожидании неизвестной и неминуемой участи… Кто придет в город? Три тысячи наемников фон Вальдека? Его передовой отряд, чтобы разбить нас еще до рассвета? Эта ночь даст ответы на все вопросы.
Книппердоллинг в ярости:
— Круглые идиоты! Разбогатевшие хамы! Я помню все эти красивые речи против епископа, против папистов, всех, кто трепался о муниципальных свободах, об обновленной вере… Попробовали бы они сказать мне в лицо, что собираются продаться епископу за горсть монет! Мы изгоняли епископа все вместе! Хочу сказать тебе, Герт, вплоть до вчерашнего дня никто и подумать не мог, что они сами передадут город в руки наемников. Пусть эта свинья Юдефельдт прямо скажет мне, что ему пообещал фон Вальдек! Предоставь мне эскорт, Герт, я хочу переговорить с этими негодяями!
Редекер качает головой:
— Ты сошел с ума. Их слова ничего не стоят, они думают только о собственных кошельках, это ты будешь идиотом, если потратишь время на болтовню с ними.
Вмешивается Ротманн:
— Возможно, и стоит попытаться. Но не надо идти на бессмысленный риск. Возможно, они не так сплоченны, как кажется. Возможно, они чертовски напуганы…
Посылаем два отряда. Один направляется к Фрауэнтору на юг, потом поднимается на крепостную стену — десять призраков сливаются в одно целое. Редекер — в противоположном направлении, к Юдефельдертору.
Никаких личных инициатив или бессмысленных атак — пока не стоит… Наблюдать за воротами, попавшими им в руки, контролировать любые передвижения: в город и из него. Попытаться, исходя из их действий, определить будущее. Перед обоими отрядами поставлена задача — произвести разведку и оставить наблюдательные посты на дороге к Убервассеру: чтобы мимо них и муха не пролетела и чтобы они могли в любой момент отправить курьера с новостями.
Вместе со мной эскортировать главу гильдии ткачей отправляется человек двадцать, почти все — мальчишки лет шестнадцати—семнадцати, но храбрости им не занимать, и глаз у них острый.
— Ты боишься? — интересуюсь у обладателя едва прорезающихся усов.
Он с трудом выдавливает из себя слова хриплым после пробуждения голосом:
— Нет, капитан.
— Каким ремеслом занимаешься?
— Я помощник лавочника, капитан.
— Отставить капитана, как тебя зовут?
— Карл.
— Карл, ты быстро бегаешь?
— Резвее зайца.
— Прекрасно. Если на нас нападут, меня ранят и ты увидишь, что дело плохо, не теряй время, пытаясь вытащить меня, а беги быстрее ветра поднимать тревогу. Все понял?
— Да.
Книппердоллинг, взяв с собой троих из своих людей, выдвигается вперед с белым флагом, символом перемирия. Мы следуем за ним в нескольких десятках шагов позади.
Глава ткачей уже у монастыря — он просит выслать парламентариев для переговоров. Мы останавливаемся, немного не доходя до церкви Святого Николая: пули в стволах, пращи готовы выпустить камни. Из Убервассера — никакого ответа. Книппердоллинг подходит ближе.
— Ну, Юдефельдт, давай выходи! Бургомистр недоделанный, вот как ты собираешься защищать город?! Похищаешь советника, чтобы открыть ворота фон Вальдеку? Город хочет знать, почему ты решил обречь всех нас на смерть. Выйди и объяснись по-человечески!
Кто-то подает голос из окна:
— За каким хреном вы приперлись, анабаптистские свиньи?! Привели к нам кого-то из своих шлюх?
Книппердоллинг трясется, потеряв терпение:
— Сукин сын! Это твоя мать была шлюхой!
Он подходит еще ближе. Слишком близко…
— Ты объединился с папистами, Юдефельдт, с епископом! Что за мерзость втемяшилась тебе в голову?!
Вернись, идиот, ну же, не подходи так близко.
Ворота распахиваются, оттуда выскакивают с десяток вооруженных людей и наваливаются на него.
— Вперед!
Мы бросаемся в атаку, Книппердоллинг, страшно ругаясь, отбивается, его держат четверо. Они отступают, а мы обстреливаем их из пращей и арбалетов. Раздаются первые выстрелы аркебуз, у нас несколько раненых — стреляют из башни. Ворота вновь захлопываются, а мы остаемся без прикрытия и, нарушив боевое построение, в беспорядке разбросанные по площади, ведем ответный огонь под несмолкающие крики Книппердоллинга и грохот выстрелов аркебуз. Нас жестоко обманули. Ничего не поделаешь, надо отступать, подобрав раненых.
Я отдаю приказ:
— Отходим! Отходим!
Сквернословие и богохульства немного скрашивают нам дорогу к рыночной площади.
Нас жестоко обманули, мы по уши в дерьме. Перелезаем через наши баррикады и располагаемся на ступенях Святого Ламберта, взбудораженные, орущие, ругающиеся — все собираются вокруг нас толпой. Мы кладем раненых на землю, доверив их женщинам, известие о захвате Книппердоллинга распространяется немедленно… Вместе с озлобленным ревом.
Ротманн подавлен, Гресбек, напротив, сохраняет спокойствие, он приказывает удерживать позиции — важно не дать распространиться панике.
Я разъярен — чувствую, как бурлит кровь, как пульсируют вены в висках. Мы тонем в дерьме и не знаем, что делать.
Гресбек трясет меня за плечи:
— Редекер вернулся.
Он тоже вымотан до смерти: лицо мрачнее тучи.
— Они в городе. Их не больше двадцати… несутся бешеным галопом… рыцари фон Вальдека.
— Ты уверен?
— Я видел доспехи, их поганые гербы. Бьюсь об заклад, и эта свинья фон Бурен с ними.
Ротманн причитает, обхватив голову:
— Это конец.
Всеобщее молчание.
Киббенброк пытается поднять наш дух:
— Давайте сохранять спокойствие. Пока главные силы войска епископа не вошли в город, они не посмеют нас тронуть. Нас больше, и они понимают, что нам нечего терять. Но мы должны что-то делать.
Ткач прав, надо думать. Думать.
Время идет. Мы усиливаем охрану баррикад. Нашу единственную пушку ставим в центре, чтобы остановить наступление, если один из оборонительных рубежей будет прорван.
Нельзя давать людям времени терять мужество. Новые отряды и поиск оружия — удается перехватить еще несколько аркебуз. Сообщают, что католики вывесили на дверях домов гирлянды, чтобы их пощадили банды фон Вальдека. Новые отряды, чтобы срывать их.
Город замер. Площадь, освещенная кострами, кажется островом в океане тьмы. За ее пределами, словно объятые ужасом звери, попрятавшиеся по норам, все ждут, укрывшись в своих домах.
В своих домах.
Мы уединяемся с Гресбеком и Редекером. Быстро обговариваем все с глазу на глаз.
Это еще можно предпринять. По крайней мере, попытаться стоит. В еще большее дерьмо мы уже не вляпаемся… Последние инструкции Гресбеку:
— Итак, все решено. Предупреди Ротманна. Пусть он поторопится, дай ему людей потолковее. Времени в обрез.
— Герт… — Бывший наемник протягивает мне свои пистолеты, взяв их за стволы. — Возьми их. У них надежный прицел — подарочек со времен швейцарской кампании.
Я засовываю пистолеты за пояс:
— Ждите нас через час.
Редекер показывает мне дорогу почти в полной тьме, я решительно шагаю вслед за ним. Мы кружим по двум-трем узким улочкам, еще несколько шагов, и вот — он показывает мне дверь. Шепчет:
— Юрген Блатт.
Заряжаю пистолеты. Три настойчивых удара в дверь.
— Юрген Блатт, капитан муниципальной гвардии. Войска епископа входят в город. Бургомистр хочет, чтобы мы эскортировали госпожу с дочерьми в монастырь. Быстрее. Откройте!
Шаги за дверью:
— Кто там?
— Капитан Блатт, я сказал, откройте.
Я сдерживаю дыхание — скрип отодвигаемого засова — просовываю в дверную щель ствол пистолета. Она чуть приоткрывается. Сношу стоящему за ней полголовы.
Мы в доме. У мужчины на верхнем пролете лестницы нет времени навести аркебузу: я хватаю его за ноги, он падает, кричит, вытаскивает из ножен кинжал. Редекер в два прыжка оказывается на вершине лестницы и приканчивает его ножом. Потом сплевывает на пол.
Дага в руке… В конце коридора женский крик — передо мной старуха.
— Веди меня к хозяйке.
Просторная спальня, балдахин и прочие ухищрения. Фрау Юдефельдт в углу прижимает к себе двух девочек, перепуганная служанка падает на колени и молится.
Между нами и ними — молоденький придурок с мечом в руках — от силы лет двадцать. Он дрожит, не произнося ни слова. Не знает, что ему делать.
Редекер:
— Лучше положи, а то порежешься.
Я смотрю на нее в упор:
— Госпожа, беспорядочные события этой ночи вынудили меня посетить вас таким образом. Я не намерен причинять вам зла, но хочу попросить следовать за мной. Ваши дочери останутся здесь вместе со всеми остальными.
Редекер скверно ухмыляется:
— Пойду осмотрю дом, не осталось ли еще слишком ревностных слуг.
Жена бургомистра Юдефельдта — красивая женщина лет тридцати. Она, исполненная чувством собственного достоинства, сдерживает слезы и поднимает на меня взгляд:
— Подлец.
— Подлец, который борется за свободу Мюнстера, госпожа. Город подвергается опасности — ему грозит нашествие орды убийц, нанятых епископом. Нельзя терять времени.
Свищу Редекеру, который поднимается по лестнице со шкатулкой под мышкой. Его не смущает выражение моего лица.
— Мы убиваем его слуг, забираем его жену. Почему бы нам не взять и его золото?!
В дверях старуха накидывает на плечи своей хозяйки шубу, бормоча «Отче наш».
Мы эскортируем госпожу Юдефельдт на рыночную площадь. Когда узницу узнают, мы удостаиваемся оваций. Боевой дух поднят, всеобщий салют оружием к небу: анабаптисты еще живы!
С противоположной стороны к нам приближается Ротманн, он обнимает за плечи изысканную даму в соболях с длинной черной косой, спускающейся на спину.
— Позвольте вам представить фрау Вердеманн, жену советника Вердеманна. Госпожа — наша сестра: я лично крестил ее.
Редекер приникает к моему уху:
— Узнав от своих шпионов об этом крещении, муж укрепил ее веру собственной палкой. Бедняжка думала, что умрет: долго еще она не могла даже ползать, не говоря уже о том, чтобы ходить.
Фрау Вердеманн, суровая красавица, кутается в свою шубу:
— Надеюсь, господа, вы позволите нам согреться у костра, после того как силой вытащили из дома посреди ночи.
— Конечно же, но вначале я должен конфисковать у вас кое-что из личной собственности.
Снимаю кольца с тонких пальцев, две золотые безделушки с инкрустацией.
— Карл!
Парнишка бежит со всех ног, после сна лицо у него в грязи и закоптилось от дыма.
— Возьми белый флаг и дуй в Убервассер. Это послание бургомистру Юдефельдту: скажи ему, что через полчаса мы будем в монастыре — нам надо кое о чем переговорить. — Сжимаю ладонь Карла с кольцами в кулак. — Это передашь ему лично в руки. Все ясно?
— Да, капитан.
— Ну, давай, быстро!
Карл, сняв грубые ботинки, которые слишком велики ему, остается босым на снегу. Он несется через весь лагерь, как заяц — я делаю знак охране пропустить его.
— Кто из нас пойдет? — спрашивает Ротманн.
Рыжий Киббенброк выступает вперед, расстегивает пояс, на котором висит шпага, и вручает ее Гресбеку:
— Пойду я. — Он смотрит на меня и на проповедника. — При виде одного из вас они попросту могут не справиться с искушением и начать стрельбу. Я представляю гильдию ткачей, в меня они стрелять не станут.
Гресбек вмешивается:
— Он прав, Герт, ты нужен здесь.
Вытаскиваю пистолеты из-за пояса:
— Это твое. Сейчас темно, меня не узнают, воспользуюсь чужим именем.
— Так и напрашиваешься, чтобы тебя шлепнули. — По голосу ясно: он уже смирился.
Я улыбаюсь ему:
— Нам нечего терять, и в этом наша сила. Карту, живо.
Обращаюсь к Редекеру:
— Ты знаешь проходы за кладбищем?
— Конечно, мы попадем туда по пешеходным мостикам через Рейне-Клостер.
— Возможно, они повсюду расставили часовых. Сформируй группы по два-три человека и пошли их на другой берег.
— Сколько людей всего?
— Не меньше тридцати.
— А часовые?
— Убрать, но без шума.
— Что ты собираешься делать? Мы остаемся тут без защиты. — Гресбек следит за движением моего пальца по пергаменту.
— Монастырь неприступен. А вот кладбище…
Гресбек терзает бровь:
— Они вооружены до зубов, Герт, к тому же там пушка.
— Но захватить ее не сложно, к тому же она за пределами досягаемости выстрелов из монастыря. — Вновь обращаюсь к Редекеру: — Подберитесь к ней как можно ближе: они заперлись внутри и не охраняют внешнюю стену. Но поспешите, максимум через час начнет светать.
Решительный взгляд на Киббенброка:
— Вперед!
Пока мы идем по площади, нас настигает голос Ротманна:
— Братья!
В свете факела его видно совсем нечетко: высокий, очень бледный, облака дыхания тают в морозной ночи — он вполне мог бы сойти за Аарона. Или даже за Моисея.
— И пусть Бог направит ваши шаги… и да пребудет Он со всеми вами.
Почти сразу за нашей баррикадой мы сталкиваемся с Карлом — ноги у него замерзли. Он дышит так тяжело, что едва может говорить:
— Капитан! Они говорят, что придут… Что не будут открывать огонь.
— Ты передал кольца?
— Бургомистру лично, капитан.
Хлопаю его по плечу:
— Хорошо. А теперь беги греться к костру, сегодня ночью ты сделал все, что мог.
Мы идем дальше. Уже виднеются смутные очертания Убервассера, черной крепостью возвышающегося над Аа. Церковь Пресвятой Богородицы прикрывает монастырь с фланга: наши патрули битый час слушали с башни звонницы непотребную брань Книппердоллинга, пока у него не сел голос.
Теперь здесь — полная тишина, слышится лишь слабый плеск речного течения.
Мы с Киббенброком идем рядом, бок о бок, с развернутой белой простыней в руках.
Скрип полуоткрытой двери и встревоженные голоса:
— Стой! Ни с места! Кто идет?
— Киббенброк, представитель цеха ткачей.
— Пришел составить своему дружку компанию? Кто там еще с тобой?
— Кузнец Сведарто, парламентер от баптистов Мюнстера. Мы хотим говорить с бургомистром Юдефельдтом и советником Вердеманном — жены просили передать им привет.
Мы ждем, время не движется.
Наконец — другой голос:
— Я Юдефельдт, говорите.
— Нам известно, что вы впустили в город авангард армии епископа. Нам надо поговорить. Выходите с Вердеманном на кладбище. — Никакой бессмысленной снисходительности. — И запомните, что, если мы через полчаса не вернемся в лагерь, рабочие из прихода Святого Эгидия отымеют твою жену вдоль и поперек, так что, возможно, госпожа принесет тебе сына, которого ты так давно хотел!
Тишина и ледяной холод.
Затем:
— Хорошо. На кладбище. В вас не будут стрелять.
Мы огибаем монастырь: кладбище, где гниет по меньшей мере три поколения монахов, с трех сторон ограничено рекой, а с тыла прикрыто низкой каменной стеной. Между деревянных крестов разбит лагерь. Двадцать лошадей, привязанных у стены, примыкающей к монастырю, говорят о том, что наши патрули хотя бы считать умеют. Есть там и небольшая пушечка, выглядывающая из-за кучи песка, ее охраняют трое лютеран, еще двое с аркебузами стоят у входа, настороженно наблюдая за нами. Рыцари фон Вальдека начищают мечи, расположившись вокруг костров, на лицах — откровенное презрение и осознание собственного превосходства: «Дела каких-то бюргеров нас не касаются».
Бургомистр и самый богатый человек Мюнстера выходят нам навстречу, в руках факелы, за спиной — дюжина вооруженных людей.
Я показываю на охрану:
— Пусть твои головорезы отойдут на положенное расстояние, Вердеманн, или госпожа может решить, что клювик Ротманна действительно лучше твоего…
Суровый и грозный торговец выходит из себя и пытается уничтожить меня презрительным взглядом.
— Анабаптист, твой проповедник — лишь мятежный шут.
Юдефельдт делает ему знак успокоиться.
— Чего вы хотите?
Голова у него не покрыта, волосы растрепались после бессонной ночи, вспотевшая рука судорожно сжимает стилет за поясом.
Даю высказаться Киббенброку:
— Ты собираешься сотворить самую большую в своей жизни глупость, Юдефельдт. Глупость, о которой ты будешь сожалеть весь остаток своих дней. Остановись, пока не поздно. На рассвете войска фон Вальдека возьмут город, и он восстановит здесь свою власть…
Бургомистр раздраженно прерывает его:
— Епископ заверил меня, что не тронет муниципальных привилегий, у меня есть документ, подписанный его рукой…
— Идиоты! — сплевывает Киббенброк. — Как только установится его власть, он подотрет зад вашими муниципальными привилегиями! Кто сможет ему хоть что-то возразить, когда он вновь станет хозяином Мюнстера?! У тебя осталась хоть крупица здравого смысла, Юдефельдт? А ты, Вердеманн, просто немного посчитай: как отразятся епископские поборы на твоих делах? Продукция монастырей вновь останется вне конкуренции, и францисканцы будут обогащаться, в то время как ты будешь платить налоги фон Вальдеку. Подумайте. Епископ еще тот сукин сын, его обещания ничего не стоят, паписты привыкли к подобным уловкам: ты это знаешь не хуже меня.
Киббенброк чересчур возвысил голос. Скрип доспехов и звон шпор свидетельствует о приближении к нам рыцарей, факелы освещают ухоженную бородку и кожаные перчатки Дитриха фон Мерфельда фон Вольбека, брата аббатисы Убервассера, правой руки епископа. Рядом с ним Мельхиор фон Бурен: возможно, он и прискакал сюда лишь затем, ртобы свести личные счеты с Редекером.
Юдефельдт предупреждает их вопрос:
— Господа, это баптисты, они пришли, чтобы вести переговоры. Мы обещали гарантировать их безопасность.
Дитрих Острый Ус идиотски усмехается:
— Что происходит, Юдефельдт, ты еще возишься с этими оборванцами? Через час от них не останется ничего, кроме кучки костей. Это же просто ходячие мертвецы, забудь о них.
— Господин фон Мерфельд не ошибается, — вмешиваюсь я. — Из всех противоборствующих сторон этой ночью мы единственные, кому нечего терять. Въезд епископа в город, без сомнения, означает для нас смерть. Так что будьте уверены: мы будем сражаться и дорого продадим свои шкуры, вам придется брать город пядь за пядью.
Фон Бурен фыркает:
— Вы трусливы, как кролики, мы сломим ваше сопротивление, не успеет его светлость и глазом моргнуть. Карманники и уличные воры — вот вы кто.
Киббенброк улыбается и качает головой, стремясь обратить на себя внимание двух заметно взволнованных торговцев:
— Вы так боитесь лишиться власти, что пускаете вассалов фон Вальдека в собственный дом из страха перед четырьмя нашими аркебузами. Знаешь, что я тебе скажу, Юдефельдт? Фон Вальдек с самого начала знал об этом. Он понимал, что может использовать наши разногласия, чтобы расколоть город на две половины.
Высокий лоб бургомистра изборожден морщинами, бегающий взгляд, мрачный как никогда, старается не останавливаться ни на лице Вердеманна, ни на моем.
Киббенброк не дает ему передышки:
— Это гнусный обман, разве ты еще не понял?! С самого начала епископ играет на две руки, он дает вам гарантии, чтобы заручиться поддержкой в городе, чтобы кто-то открыл ему ворота в нужный момент… Но, вернувшись, неожиданно вспомнит, что вы лютеране, восставшие, как и мы, против власти папы. — Пауза, необходимое время, чтобы они успели все переварить, а затем: — Можешь забыть о своих муниципальных свободах: после нас и вы пойдете на эшафот. Подумай об этом, Юдефельдт. Подумай хорошенько.
Оба бургомистра стоят неподвижно, глядя то на Киббенброка, то вокруг себя, словно в поисках невидимого советчика.
Фон Мерфельд не в силах поверить:
— Юдефельдт, не собираешься же ты слушать двух этих голодранцев? Разве ты не видишь: они пытаются спасти свою жизнь?! Они в отчаянии. Как только его светлость прибудет сюда, мы все устроим. Мы же заключили договор, не забывайте об этом.
Вновь устанавливается молчание.
Слушаю удары собственного сердца — лишь его биение говорит о том, что время бежит.
Вердеманн мысленно молится своим бухгалтерским книгам.
Юдефельдт думает о своей жене.
Юдефельдт думает о собранной епископом армии.
Юдефельдт думает о сорока своих сторонниках, забаррикадировавшихся внутри монастыря.
Он думает о смешных и пошлых усах фон Мерфельда.
Он думает о его сестре, этой шлюхе аббатисе, которая, да это каждому известно, всегда была шпионкой епископа в городе.
Он думает о гирляндах на дверях домов католиков…
Я протягиваю ему руки:
— Мы пришли безоружными. Давайте прекратим драться друг с другом и будем вместе защищать город. Какого дьявола сюда приперлись благородные? Мюнстер — наш город, не папистов, не сторонников епископа.
Фон Мерфельд не выдерживает:
— Ради бога, не давайте себя убеждать двум хамам с длинными языками!
Юдефельдт вздыхает и душит в кулаке воображаемого змея:
— Не они убедили меня, господин фон Вольбек… Вы, дали нам обещание.
— Слово его милости Франца фон Вальдека!
— Но эти… хамы, как вы их назвали, предлагают мир без присутствия в городе вооруженных наемников, а это предложение стоит принять во внимание.
Фон Мерфельд срывается:
— Не собираетесь же вы поверить этим кускам дерьма?!
— Я пока еще бургомистр этого города. И должен заботиться об интересах всех его жителей. Нам известно, что католики получили приказ вывесить гирлянды на дверях своих домов. Почему, господа, можете мне это объяснить? В нашем соглашении об этом не было ни слова…
Фон Мерфельд каменеет — подлый лютеранин открыто обвинил его, но фон Бурены никогда не отступают без боя:
— Если дело обстоит так, я знаю, как поступают с изменниками! — Он вытаскивает меч и моментально приставляет его к горлу бургомистра.
Лютеране реагируют, но одного кивка фон Мерфельда достаточно — его рыцари уже на ногах: двадцать дворян, вооруженных до зубов и готовых сражаться против двенадцати насмерть перепуганных бюргеров. В случае вооруженного столкновения не стоило бы особенно гадать о его исходе.
Фон Мерфельд удостаивает меня торжествующей улыбки.
Страшный крик со стены в глубине кладбища, похожий на карканье ворона, заставляет ее потускнеть. Вопль, от которого стынет кровь, а волосы становятся дыбом. Страх поднимается по спине, как паук:
— Остановись, свинья!
Длинные тени призраков движутся между надгробий — армия восставших мертвецов. Кто-то падает на колени и молится.
— Я тебе говорю, свинья!
Жуткие привидения пересекают поле, появляясь из ночи в свете факелов, армия теней, тридцать призраков с поднятыми арбалетами и аркебузами, их капитан идет во главе. Он приближается, два пистолета, больше него самого, — крылья ангела смерти:
— Фон Бурен, гнусный ты сукин сын. — Он останавливается, сплевывает на землю и шипит: — Я пришел съесть твое сердце.
Дворянин бледнеет, меч его дрожит.
Ангел тьмы, Редекер, останавливается в нескольких шагах от нас:
— Все в порядке, Герт?
— Как раз вовремя. Ситуация, мягко говоря, изменилась коренным образом, теперь ваше слово, господа. Или мы решаем все наши проблемы в бою, или вы садитесь на лошадей и убираетесь туда, откуда пришли.
Усы по-прежнему стоят по стойке «смирно», но фон Бурен уже проголосовал — он опустил свой меч, Юдефельдт наконец дышит.
На нашей стороне численный перевес, и настроены мы более решительно. Нам нечего терять, и фон Мерфельд это прекрасно знает.
Щелчок языком и ругательство себе под нос, последний презрительный взгляд на бургомистра — он разворачивается на каблуках и с громким звоном шпор присоединяется к своему отряду.
Редекер прислоняет ствол пистолета к груди фон Бурена, который закрывает глаза и, окаменев, ждет выстрела. Опытная рука отвязывает кошель от его пояса.
— Катись-ка ты отсюда, ублюдок. Возвращайся лизать задницу твоему епископу.
Солнце едва пробивает дымку за церковью Святого Ламберта, когда мы возвращаемся на рыночную площадь. Рыцари ушли из города, эскортируемые людьми Редекера вместе с лютеранами: кто-то божится, что видел, как фон Бурен плакал от ярости, когда выезжал из городских ворот.
Фрау Юдефельдт и фрау Вердеманн вернулись к своим мужьям, а Книппердоллинг, как и советник Палькен с сыном, идет вместе с нами, осипший голос едва слышен, один глаз заплыл, но настроение бодрое, мы гуляем в поисках трактира.
В лагере нас встречают ликующие крики, аркебузы палят в небо, над головами вздымается лес рук, женщины нас целуют, я вижу, как люди раздеваются, Яна Лейденского торжественно несет на руках толпа восторженных почитательниц, свято верящих, что одна сила способна отвести любую беду. Люди разбирают баррикады и возвращаются на улицы… Те самые улицы, которым этой ночью угрожала страшная опасность. Открываются окна, женщины, старики и дети выходят на улицы, хотя мороз сильный и едва рассвело.
Книппердоллинг ставит всем пиво.
Ротманн подходит ко мне с улыбкой, вид у него усталый, но довольный.
— Мы сделали это. Говорил я тебе, что Господь защитит нас.
— Да, Господь и аркебузы, — улыбаюсь я. — А теперь?
— Что?
— А что мы будем делать теперь?
Вопрос принадлежит Гресбеку, почерневшему от дыма факелов, грязному и помятому. Белый шрам на лбу кажется вдвое больше на столь мрачном лице.
— А теперь у нас передышка, Капитан Герт из Колодца.
Он улыбается мне, а я пожимаю ему руку в знак благодарности.
Книппердоллинг, выслушав донесение одного из патрулей с озабоченным видом, пошатывается, но бредет к нам:
— Герт, тебе это не понравится…
— Что еще случилось, сукины дети?!
— Фон Вальдек натравил на нас крестьян со своих земель. Они идут сюда. Говорят, их три тысячи. Они хотят разрешить все свои проблемы с городом раз и навсегда.
Трактир — писсуар войны.
Если кровь человека орошает его бренное тело, пиво — источник мочи, которая постоянно это поле затапливает.
Пиво надувает животы воюющих мужчин, притупляет их страх перед сражением, усиливая опьянение после победы и ее сладость. Моча безмерно обогащает запасы клозета. Ее количество не менее важно для исхода битвы, чем присутствие у воинов крови и мужества.
Отлить на врага прежде, чем ударить его! Он должен очнуться, обуздать свою ярость из-за охватившей его жажды крови. Он должен понять всю нелепость судьбы, которая ему уготована или которая покарает его. И отступить.
Они пришли страшно злые, они уходят, измазанные дерьмом.
Двадцать бочек пива, весь резерв муниципального трактира… Дар от горожан Мюнстера своим братьям из деревни, чью делегацию с такой помпой встретили в Юдефельдерторе.
Тупая ненависть трех тысяч крестьян растаяла вместе с пивной пеной.
Новой опасности удалось избежать, превратив праздник в вакханалию со множеством самых гротесковых моментов.
На рыночную площадь прибежала толпа легкомысленных экзальтированных женщин, наполовину раздетых или попросту голых. Они бросались на землю и замирали в позе распятия, катались по грязи, плакали, смеялись и били себя в грудь, призывая Отца Небесного.
Они видели кровь, пролившуюся с небес.
Они видели адский огонь.
Они видели галопом скачущего по небу мужчину в золотой короне, на белом коне, с мечом, карающим безбожников.
Они громогласно объявили его царем Сиона, но единственный мужчина, который мог их удовлетворить одним своим присутствием на сцене, надирался в каком-то трактире.
Народ смеялся и развлекался вовсю, в разной степени вовлеченный в очередную мизансцену Яна Лейденского. Но не коновал Адриансон, сытый по горло истеричными криками — он схватил аркебузу и снес ее выстрелом флюгер с крыши дома. Тот обрушился под ужасающий звук фанфар. Действие прекратилось практически мгновенно. Женщины сразу же пришли в себя, словно пробудились от ночного кошмара. Адриансон заслужил аплодисменты всех присутствовавших.
В последующие дни становилось все яснее и яснее: фон Вальдеку не удастся вернуться в город.
Многие католики собирают вещи.
Соотношение сил полностью в нашу пользу, даже лютеране теперь не смогут противостоять нам: бургомистр Тильбек, один из самых закоренелых оппортунистов, тем не менее был успешно крещен Ротманном, возможно в надежде на переизбрание. Юдефельдт принял нас в муниципалитете и не смог не принять нашу резолюцию: на следующих выборах предоставить право голоса всем главам семей, без какого бы то ни было имущественного ценза. Ему было нелегко переварить это, но и отказать было невозможно: все горожане — на нашей стороне. Книппердоллинг и Киббенброк выдвинули свои кандидатуры.
Теперь ясно, что богатеям-торговцам не удержать город в кулаке.
Многие лютеране собирают вещи.
Они пакуют золото, деньги, драгоценности, столовое серебро, даже лучшие окорока. Но им придется пройти через таможню Сундерманна, бдительного стража рыночной площади времен нашей победы. Вердеманн Богатый, задержанный во Фрауэнторе с приставленным к голове пистолетом, был вынужден с позором отдать четыре кольца, которые он засунул себе в зад, в то время как госпожа подверглась весьма тщательному личному досмотру, а слуги не могли удержаться от смеха.
Женские протесты привели к смещению Сундерманна с этого поста: каждый желающий уехать был волен отправляться на все четыре стороны. Именно это и планировал сделать благородный Йохан фон дер Реке, а вот жена с дочерью придерживались совсем другого мнения. Они считали, что каждый желающий остаться имеет на это право… И устремились в объятия любезного Ротманна, приютившего их в собственном доме. Когда же старый дурак приперся забирать их, то вышел полный конфуз: он обнаружил, что больше никто не считает его ни мужем, ни отцом, что он больше не может поднимать палку на собственных женщин и распоряжаться ими, как ему вздумается. И вообще, ему лучше забыть, что у него когда-то была и жена и дочь, а убираться в зад или куда-нибудь подальше. Когда фон дер Реке покидал город, его персона стала уже столь знаменитой среди женской части населения, что ему пришлось драпать, увертываясь от града из всевозможных предметов домашней утвари.
Адриансон пользуется рабочими инструментами, чтобы сбить замок. Мы заходим в дом. Просторная гостиная, роскошные ковры и мебель. Законные владельцы даже не потрудились потушить угли в камине перед тем, как покинуть дом. Кто-то из братьев Брундт возрождает их к жизни. Лестница ведет на второй этаж. Там спальня и комната поменьше. В середине деревянная бадья, умывальник и ведро в углу. Соли для ванной и все необходимое для гигиены благородной женщины.
Адриансон появляется в дверях: вид у него явно недоумевающий.
Я киваю:
— Мне это нравится. Разогреваться и возбуждаться от воды.
Я раздеваюсь, сбрасываю куртку и рубашку в одну кучу, от которой не слишком приятно пахнет. И носки туда же. Сжечь все это. В большом шкафу нахожу чистую одежду — ткань просто превосходная. Это мне подойдет.
Адриансон выливает в бадью два первых дымящихся кувшина, неуверенно глядя на меня. Он выходит, качая головой.
С улицы доносится нестройный хор:
— Ты слышишь?! — с издевательской усмешкой врывается Книппердоллинг. — Они тебя любят! Ты завоевал их сердца! Иди, иди, посмотри.
Он тащит меня к окну. Человек тридцать фанатиков, которые в унисон вопят от восторга, едва завидев меня.
— О тебе уже поют в песнях. Весь Мюнстер рукоплещет тебе. — Он высовывается наружу, одной рукой обняв меня за плечо, и кричит собравшимся внизу: — Да здравствует Капитан Герт из Колодца!
— Да здравствует!
— Слава освободителю Мюнстера!
Я смеюсь и отступаю. Книппердоллинг тянет меня обратно с криком:
— С вами мы освободили Мюнстер, с вами мы сделаем его гордостью всего христианского мира! Да здравствует Капитан Герт из Колодца! Всего пива в городе не хватит, чтобы каждый желающий мог выпить за его здоровье!
Гам, крики, вещи, летящие в воздух… Книппердоллинг, вот пройдоха, мы еще засунем твое брюхо в ратушу. Он смеется, бокалы поднимаются к небу…
Наконец Книппердоллинг закрывает окно, махнув всем на прощание рукой.
— Мы победим. Мы победим на выборах. Достаточно одного твоего слова, и у нас не будет конкурентов.
Я показываю на город за окном:
— Гораздо проще избавить от тирана, чем остаться на высоте и оправдать их надежды. Наверняка у нас вот-вот начнутся трудности.
Он озадаченно смотрит на меня, потом выдает:
— Не наводи тоску! Как только мы победим на выборах, тогда и решим, как управлять этим городом. А пока насладимся славой.
— Слава ожидает меня в ушате с горячей водой.
Волна продолжала вздыматься вплоть до того самого, критического дня. Вчера Редекер произнес перед рядовыми горожанами речь на ратушной площади: в результате двадцать четыре из них были избраны в городской совет. Кузнецы и коновалы, ткачи, плотники, разнорабочие, наконец, пекарь и сапожник. Новые представители горожан в самой полной мере отражали весь калейдоскоп презреннейших профессий — отбросы общества, подонки, которые и помыслить не могли, что будут решать судьбы мира.
Ночь прошла в бурных празднованиях и карнавальных танцах, а утром были утрясены последние формальности: Книппердоллинг и Киббенброк стали новыми бургомистрами. Карнавалу пора начинаться.
Его начали мюнстерские нищие, которые пришли в собор и, будучи последними из павших — нищими духом, решили получить авансом все то, что ожидает их в Царствии Небесном: бесследно исчезло золото, канделябры, парча со статуй, а подаяние для бедных перешло непосредственно к заинтересованной стороне, лишив священников возможности наложить на него руку. Когда Бернард Мумме, чесальщик и прядильщик, с топором в руках оказался перед часами, которые много лет подряд отсчитывали время его каторжного труда, он, недолго раздумывая, разнес столь злокозненный механизм. В это время его коллеги испражнялись в капитулярной библиотеке, оставляя источники зловония на литургических книгах епископа, картины с алтаря выбросили на улицу, и, дабы они послужили хотя бы слабительным средством для страдающих запором, из них была сооружена публичная уборная над Аа. Баптистерий под стук дубин отправился на улицу вместе с трубами органа. Под сводами храма была устроена разгульная пирушка — банкет проводили на алтаре, и, наконец, все присутствовавшие секли себя розгами между колоннами нефа на полу, а чтобы их дух освободился от бремени, все дружно помочились на надгробные камни правителей Мюнстера, оросив благородные скелеты, лежащие там под полом. Получив огромное удовольствие от удобрения аристократических останков, нищие подмыли себе зады святой водой.
Плачьте, святые, рвите себе бороды, с вашим культом покончено. Плачьте, правители Мюнстера, вы, отгородившиеся от яслей Христа преклонением перед золотом: ваша эпоха подходит к закату. Ничто из того, что веками символизировало гнусную и неправедную власть священников и господ, не должно остаться в силе.
Другие церкви тоже подвергаются подобным посещениям: ватаги нищих, отягощенных добычей, шастают по улицам, дарят священные одеяния шлюхам, разводят костры из свидетельств на собственность, захваченных в приходских церквах.
Празднует весь город, повозки карнавальных процессий разъезжают по всем улицам. Тиле Буссеншуте, одетого священником, запрягают в плуг. Развернув благородные знамена, самую известную городскую шлюху обносят вокруг кладбища в Убервассере под аккомпанемент псалмов и колокольного звона.
— Вы будете Герт Букбиндер? — Рассеянный кивок. — Меня прислал Ян Матис. Он хочет сообщить вам, что будет в городе до захода солнца.
Отрываю глаза от сцены. Передо мной — совсем молодое лицо.
— А?
— Ян Матис. Разве вы не один из его апостолов?
Ищу в глазах намек на шутку, тщетно.
— Когда, ты сказал, он придет?
— К вечеру. Мы переночевали в тридцати милях отсюда. Я отправился в путь с утра пораньше.
Хватаю его за плечо:
— Идем.
Работаем локтями, пробивая себе дорогу в толпе. Спектакль собрал множество зрителей: на сцене лучший исполнитель роли фон Вальдека во всем Мюнстере. Сегодня на каждой площади развлекаются по-своему: музыка и танцы, пиво и свинина, состязания в ловкости, представления на библейские темы — все поставлено с ног на голову.
Мой молодой друг задерживается, отвлекаясь на пару сисек, непринужденно демонстрируемых на углу.
— Идем, ну же. Ты должен познакомиться со вторым апостолом.
Сейчас без него нам не обойтись. Бокельсон — единственный, кто может хоть что-то сымпровизировать в данный момент. Если я не ошибаюсь, он устраивает представление перед церковью Святого Петра.
Карнавальный кортеж, движущийся нам навстречу, припечатывает нас к стенам домов. Его открывают трое мужчин на крупе крошечного ослика. Сзади тащится телега, которую волокут десять королей. В середине — деревце корнями кверху, в ушате — голый мужчина обмазывает себя грязью. На углу с самым серьезным видом молится папа римский.
— И пусть Самсон умрет вместе со всеми филистимлянами! — Голос Яна доносится издалека, актер превосходит самого себя, заставляя его вибрировать с нечеловеческой силой, словно собирается разрушить колонны храма в Тире. Энтузиазм зрителей ничуть не уступает энтузиазму исполнителя.
Я запрыгиваю на сцену за спиной Святого Сутенера, и буря аплодисментов стихает почти мгновенно. Чувство ожидания, приглушенное бурление сдерживаемых голосов.
В ухо:
— Матис будет здесь еще до заката. Что делать?
— Матис? — Ян Лейденский не умеет говорить вполголоса. Имя пророка из Харлема брошено в воздух над нами, как камень в пруд. Круги по воде расходятся быстро.
— Сегодня вечером мы собирались устроить праздничный банкет за счет советников, торговцев мехами и всех остальных… — Он поглаживает бороду: — Спокойно, дружище Герт, я позабочусь об этом. Иди хотя бы предупредить остальных, если еще не успел сделать этого. Книппердоллинг будет в восторге от знакомства с великим Яном Матисом.
Я киваю, все еще в нерешительности. Оставляю его на сцене, почти умоляя:
— Ян, прошу тебя, благоразумие…
Ближе к вечеру поднимается ветер, сопровождающийся зверским холодом. Его порывы приносят острую ледяную крупу. Улицы становятся белыми.
Слух о прибытии Матиса уже распространился по всему городу. Вокруг Цитадели, вдоль всей улицы, ведущей к собору, уже заблаговременно занимают места. Темнеет, и факелы зажигаются один за другим.
— Вот он, это он! Вот Енох!
Киббенброк с половиной советников с одной стороны, Книппердоллинг с другой половиной — с другой распахивают снаружи тяжелые створки ворот. Скрип петель звучит как сигнал. Шеи вытягиваются в сторону дверей. Слабый свет уходящего дня вначале падает сверху столбом, затем разливается, заполняя весь свод.
Ян Матис похож на темную тень, он не сутулится, в руках палка. Он приближается медленным шагом, не удостаивая толпу ни единым взглядом. Два новых бургомистра вместе со всем магистратом выходят ему навстречу с поднятыми над головой факелами. Его продвижение сопровождают приглушенные пересуды.
Я приглядываюсь: на снегу, продолжающем падать на брусчатку мостовой все более крупными хлопьями, отпечатки ступней пророка — он бос. В руках он держит не просто посох, а лопату для веяния — орудие, используемое крестьянами для отделения зерен от плевел.
Матис идет, а два крыла толпы, запрудившей улицу с двух сторон, смыкаются за ним, и кортеж все увеличивается и увеличивается. Ян Харлемский останавливается, хватает веялку двумя руками и указывает ею в небо. Пересуды мгновенно прекращаются.
— Господь вот-вот выметет свой ток![39] — кричит он вначале в одиночестве, а затем под громоподобное сопровождение сотен голосов. Длинная лопата яростными взмахами сметает снег.
— Господь вот-вот выметет свой ток!
Его голос эхом отдается в толпе, сообщающей только что прибывшим:
— Пророк, пророк уже здесь!
— Он пришел!
— Ян Матис, великий Ян Матис в Мюнстере!
Все толкаются, протискиваясь вперед к центральной площади. Все хотят видеть посланца Божьего, высокого, тощего, мрачного, заросшего щетиной, босого.
Вот он.
Вот Енох.
Он останавливается. Может быть, на его лице мелькает намек на улыбку. Быть может.
Бокельсон устремляется к нему навстречу с раскрытыми объятиями:
— Учитель. Брат. Отец. Мать. Друг. Ангел сказал мне, что ты придешь именно сегодня. Ангел, которого я видел, вошел в город вместе с тобой и сейчас кружит у тебя над головой. Сегодня, не вчера, не завтра. Сегодня, когда победа за нами, а враги разбиты. Ангел Божий. Как я люблю тебя.
Матис подходит к нему и дает ему пощечину, от которой тот валится на спину. Все холодеют и замирают. Бокельсон поднимается. Он улыбается. Два Яна крепко обнимаются, словно хотят раздавить друг друга, и стоят в этом обоюдном медвежьем захвате, раскачиваясь, довольно долго. Бокельсон плачет от радости.
Я подхожу к нему, стараясь поймать его взгляд:
— Добро пожаловать в Мюнстер, брат Ян.
Он обнимает и меня, очень крепко, так, что перехватывает дыхание. Я слышу, как он растроганно бормочет:
— Мои апостолы, мои сыновья…
Его глаза — черные факелы, глаза того же человека, который тысячу лет назад поручил мне эту миссию. Но что-то, какое-то странное ощущение вызывает у меня острую горечь: я только сейчас понимаю, что ни разу не вспомнил о Матисе все то время, пока мы были здесь. События полностью захватили меня. Он ничего не знает ни о нашей борьбе, ни об опасности, которой мы подвергались вместе с этими людьми. Мы сами всего добились, а теперь он здесь, и я вспоминаю, от чьего имени мы прибыли сюда, с чьими словами на языке. Мюнстер словно высосал нашу энергию, заставил нас бороться, взяться за оружие, рисковать жизнью. Как я могу объяснить тебе все это, Ян, как? Тебя здесь не было.
Я ничего не говорю ему. Я смотрю, как он поднимается на театральный помост, воздвигнутый у собора. Факелы очертили его продолговатую тень на церковной стене — танцующий демон, насмехающийся над собравшимися. Снег прорезает свет, кружится над головами: холод мгновенно разливается по телу.
Высоченный и сухощавый — таким я его не помню — он внимательно вглядывается в наши лица, одно за другим, словно хочет запомнить их черты, вспомнить наши имена.
Повисает совершенно нереальное молчание. Все взгляды устремлены на него, снизу вверх, на этой площади на миг затаили дыхание сотни мужчин и женщин, их жизни словно прервались.
Его голос — глухое клокотание, которое, кажется, исходит из глубин земли.
— Не меня. Не меня. Не меня ты боготворишь, благословенный народ избранных. Не меня. Пожар этой ночи уже пылает на алтарях, разрушает статуи, сжигает адским пламенем все, что было. И больше никогда не будет. Старый мир горит в огне, как пергамент. Мир, небо, земля, ночь. Время. Их больше никогда не будет. Не меня ты возносишь к вечной славе. Не меня. Слово не знает ни прошлого, ни будущего, Слово — лишь настоящее. Живая плоть. Все, что вы знали — память, прогнивший и порочный здравый смысл мира, который был. Все. Это прах. Не я веду тебя к этому дню славы. Не меня защищаешь ты своим сжатым кулаком от врага твоего. Я не твой капитан в этой войне. Не этот рот, не эти кости, разрушенные страстью. Нет. Твой Господь. Тот, кто всегда вынуждал тебя молиться в церквах, перед алтарями, преклоняться перед статуями. Он здесь. Бог — в этой крови, в этих лицах, в этой ночи. Его слава не бабочка-однодневка, что живет всего лишь один сезон, а та, что стремится к вечности. Ты завоюешь ее холодным железом, все разрушая и круша своею мертвой хваткой. Снаружи, там, за этими стенами с миром уже покончено. Чтобы добраться сюда, я прошел сквозь пустоту. И поля проваливались у меня под ногами, и реки пересыхали, и деревья валились, а снег падал, как огненный дождь. И всюду кровь. Бурное море у меня позади. Вздыбившийся океан, волна гнева. Четыре всадника скакали рядом со мной: их лица — смерть, болезнь, голод, война. Города, замки, деревни, горы. Больше ничего не осталось. Бог остановился лишь у этих стен, чтобы воззвать к твоей душе, к твоим рукам, к твоей жизни. И он теперь объявляет тебе, что Писание мертво и что на твоей плоти он выгравирует новое слово, напишет последний завет этому миру, который сожжет в огне. Ты — грязный и распутный Вавилон. Ты последний на земле. И ты первый. Все начинается здесь и отсюда. С этих башен. С этой площади. Забудь свое имя, своих людей, своих безбожников торговцев, своих священников-идолопоклонников. Забудь. Ибо прошлое принадлежит мертвым. Сегодня у тебя появилось новое имя, и имя это — Иерусалим. Сегодня тебя ведет в битву Тот, кто взывает к тебе. Твоей рукой Его топор будет возводить Царствие Небесное, шаг за шагом, камень за камнем, голова к голове. Вплоть до неба. Последний из подонков, повергнутых в прах во время прошлой эпохи, ты будешь бороться, не боясь зла. Ты принадлежишь к воинству Божьему грядущего Царствия Небесного на земле. Ибо поведет тебя в бой Господь.
Я дрожу. Мгновенное оцепенение. Остановив время, ночь уничтожила мир за пределами площади… Больше ничего не осталось, только мы, здесь, слившиеся в едином вздохе. Сплоченная ужасом от этих слов армада Света. Его глаза пробегают по рядам, вербуя одного за другим. Страх и гордость, а еще уверенность, потому что никто другой не сможет справиться с ужасом перед этими словами. Только бы стать достойным этой миссии.
Я дрожу. Мы хотели город. Он распахнул перед нами дорогу в Царство. Мы хотели Карнавал свободы. Он подарил нам Апокалипсис.
Боже мой, Ян. Боже мой…
Разве адское пламя холодное? Мы будем полуголыми, голодными, выстроившись один за другим, ждать того часа, когда Цербер швырнет нас к воротам в вечный ледник богохульства?
Ток нужно вымести.
Но можно ли выдержать подобный позор — вести этих плачущих детей, которые цепляются за своих нечестивых матерей, перепуганных стариков, ссущих в свое тряпье? Кто объяснит им, почему их изгнали из Эдема?
Голова к голове — так судил Енох. Головы на башнях, на крепостной стене, украшающих стену зубцах, брошенные в кучу, сложенные аккуратно, выставленные так, чтобы они были прекрасно видны епископу и случайному прохожему, монахине и солдату, благочестивому и вору, а в первую очередь — армии Тьмы, которая вскоре начнет осаду Нового Иерусалима — так предписал пророк.
Так что слова: «Прочь отсюда, безбожники! И никогда не возвращайтесь, враги Отца Небесного!» — выкрикнутые Матисом во время самобичевания, кажутся почти милосердными.
Медленно движущаяся по белоснежному покрывалу колонна — это исход приверженцев прежней веры. Все они голы. Глаза потуплены, чтобы считать шаги, которые им осталось сделать прежде, чем замерзнуть. Кто-то, возможно, надеялся добраться до Тельгта или Анмарха. Этого не сделать никому. Возможно, удалось бы самым сильным взрослым… Одним, но они не бросят своих жен, детей, родителей…
— Нечего ждать. Богу Отцу сейчас угодно вершить свое правосудие.
— Что ты имеешь в виду?
— Они должны умереть. — Он почти спокойно говорит это — он ангельски спокоен, даже взгляд не бегает.
Они оступаются. Плачут. Поддерживают раздувшиеся от беременности животы. Паписты, лютеране — старый мир, который похоронен вызванной Яном Матисом бурей. Мы способны истолковать и воплотить в жизнь это знамение — такова воля Божья.
— Так предначертано, это все, что тебе нужно знать, ты это имеешь в виду? Они обречены, они должны умереть. Ты хочешь отрубить всем им головы?
— Это город избранных. Это Новый Иерусалим: в нем нет места тем, кто не возродился. У них еще есть выбор, они могут обратиться. Но пришло время последнего набата. Они должны поспешить.
— А если они не сделают этого?
— Они будут сметены вместе со всем устаревшим.
— Тогда изгони их. Дай им хотя бы уйти, вернуться к своему вонючему епископу или к своим гнусным друзьям-лютеранам.
Все решилось окончательно у нас на глазах. Мы все-таки победили. Но где же непередаваемая радость и веселье, живой смех, желание сливать тела в одно: тела обычных женщин и мужчин в горячем пылу ни к чему не обязывающих объятий?
Наша миссия выполнена: время закончилось — Бог Всемогущий позаботится обо всем остальном. Апокалипсис, Откровение приходят сверху. Мы захвачены ужасной трагической пантомимой, из которой нельзя выйти, если мы не хотим отречься от всего, за что боремся, сделать наше пребывание здесь бессмысленным, прекратить противостоять всему миру.
Мы победили? Откуда же эта горечь у меня во рту? Почему же я, словно бегу от чумы, избегаю взглядов братьев?
«Это будет предупреждением, предупреждением для всех».
Меня коробит от выпадов исступленных. От того, как плюют на побежденных и избивают их до потери сознания. Они больше не враги народа Мюнстера, не те люди, которые притесняли нас веками, они больше не мужчины, женщины, дети, а изуродованные, чудовищные, омерзительные создания. Только их уничтожение позволит нам жить, подтвердит слово Божье об участи, которая нам уготована.
А может быть, это только я постоянно терплю поражение: во все времена, во всех битвах.
Святой Шут из Лейдена обегает эту вереницу, едва касаясь голов тоненькой палочкой. Его подсчеты заканчиваются на маленьком мальчике — взгляд Яна устремляется в небо.
— Почему? Почему тут невинный? — Он с плачем падает на колени. — Он не виновен! Ангел света кружит над ним! — Он бьет себя в грудь, вопит еще громче, рыдает. — Почему?!
Малыш прячет лицо в юбке матери. Она, доведенная до крайнего отчаяния, становится на колени, обнимает его и прижимает к груди, поливая слезами. Потом женщина решительным жестом отстраняет его от себя и собственной смерти и просит:
— Спаси его. Возьми его с собой.
Апостол Матиса поднимается на ноги, теребит бороду и, обращаясь к ангелу, заявляет:
— Отец отделяет зерна от плевел, — затем опускает взгляд на мальчика: — С сегодняшнего дня ты будешь Шеар-Яшуб, «оставшийся, который вернулся» — тот, кто обратился и таким образом избежал кары. Идем.
Он берет его с собой, а ворота уже поглощают исход проклятых.
Буря застилает мне взгляд, подобно самому мрачному знамению.
Карнавал закончился.
Все плохо. Рухер, кузнец, прикованный к большому колесу телеги тяжелыми цепями, возможно, выкованными им самим, окружен четырьмя совершенно неожиданными, как и все остальное в эти дни, стражниками. Он ждет.
Жители города вместе с новоприбывшими, число которых растет день за днем, были призваны собраться во втором часу пополудни верховным пророком: рассерженным, разочарованным, опечаленным, озверевшим из-за поведения своих святых подданных.
Рухер, кузнец, этот величайший мерзавец, дерзнул высказать грубые неодобрительные комментарии по поводу выхода из трехдневной медитации, посвященной абсолютной отдаче чувствам и пролившей свет Всевышнего на бренное земное тело Матиса Великого, который принимал важнейшие решения.
«Что за бред, — сказал кузнец, выразив то, о чем многие думали. — По мне, так все здорово: уничтожение частной собственности, полное обобществление всего, что есть в наличии, богатство без хозяев — для всех… Конечно же, мы и сами думали об этом, и уже давно… Фонд для бедных, все священно, новые правила и законы… Но на кой хрен назначать семь дьяконов для управления и распределения ресурсов, для решения всех конфликтов или проблем, при том, что ни один, ни один из них не был рожден в Мюнстере и даже не жил в нем. Ни один! Все голландцы… Все его ученики и последователи… И какого, спрашивается, рожна, — сказал он, — мы рисковали жизнью ради муниципальных свобод, не хватало только, чтобы наши головы украшали зубцы на крепостной стене, гори оно все огнем… А потом пришел бы кто-нибудь, пусть и великий пророк, просветленный, несомненно, святыми ангелами… Но за каким дьяволом нам все эти голландцы! Его не было здесь, когда мы брали город, чтоб ему провалиться… Приходит тут, моментально сует во все свой нос, командует и ставит своих, чтобы они распоряжались нами, и оказывается, что нас всех снова отымели в зад».
Он арестован. Моментально.
Хуберт Рухер. Кузнец и слесарь. Коренной житель Мюнстера. Баптист. Герой баррикад 9 февраля. Тот, кто ковал снаряды… Кто боролся за освобождение Мюнстера от тирании епископа…
Хуберта Рухера в цепях волокут на рыночную площадь: предатель, нечестивец, который посеял сомнение, высказывался против… Сказал, что Матис молился три дня, чтобы в результате назначить дьяконами самых преданных своих сторонников. Все товары общие, прекрасно: собрать их в больших лавках — по одной на каждый квартал — и распределять нуждающимся, но зачем ставить управлять ими голландцев? Зачем исключать жителей Мюнстера? Бред какой-то, Ян, непростительное свинство. Ты боишься? Чего? Кого? Все мы святые, ты сам сказал, мы были избраны, мы братья. Ты думаешь, что, сосредоточив всю власть в собственных руках, ты не оставишь ни в ком сомнений? Тот, кто боролся за освобождение своего города, теперь может решить, что зря старался, что ему не удалось стать настоящим хозяином, который имеет полное право распоряжаться в собственном доме.
Как и Хуберт Рухер.
Тебе все донесли — ты наверняка наводнил своими шпионами город? Ты послал своих головорезов притащить его сюда силой. Теперь он в цепях, пускающий от ярости пену изо рта — предостережение для всего города. Ты сошел с ума, Ян, мы же не за это боролись.
Вижу, как ты важно восходишь на сцену, в глазах лед, а борода заострилась, как никогда прежде.
Я вижу тебя.
— Господь разгневан, потому что нашелся тот, кто посеял сомнение в миссии Его пророка.
Он боролся рядом со мной, этот человек, выполнял мои приказы, а теперь, я знаю, жалеет об этом. Возможно, он возненавидел все то, что делал. Я пытаюсь поймать его взгляд, чтобы понять, но, наверное, лучше не делать этого. Вот ты стоишь там прямо как столб, скрученный цепями, в ожидании, пока Бог подскажет пророку Матису, как обойтись с тобой.
— Время закончилось. Выбор сделан. Каждый, кто предает знамя Господне, кто показывает, что всегда сомневался, что просто последовал за другими, не чувствуя в действительности внутреннего призвания взять в руки святое оружие, — это враг. А сейчас он распространяет неуверенность в рядах святых, чтобы отсрочить нашу победу. Но наша победа неизбежна — нас ведет Господь.
Ты сумасшедший, сумасшедший, мерзкий пекарь, и я тоже сумасшедший, потому что именно я преподнес тебе все это на блюдечке.
— Если мы немедленно не вырвем грешника из гущи святых людей, гнев Господний обрушится на всех нас.
С мечом в руке он обходит вокруг Рухера, лицо у того побагровело и исказилось от ужаса.
Презренный адвокатишка фон дер Вик вместе с тремя другими дворянами возражает, что в Мюнстере никого никогда не судили без надлежащей судебной процедуры, что требуются свидетельства, адвокат…
Матис молча ходит и ходит кругами: он взвешивает эти слова и продолжает кружить. Напряжение, возрастая и поднимаясь над головами людей, достигает и его. Он останавливается.
— Судебная процедура. Свидетельства, адвокат. Выходите вперед, ну же.
Потупив встревоженные взгляды, неуверенными шагами они поднимаются на помост.
Какого дьявола ты все это делаешь, Ян? Я обнаруживаю, что сжимаю рукоятку пистолета. Отделенный от меня несколькими головами, на меня смотрит Гресбек, его лицо окаменело, стало бесстрастным, шрам, дергающийся над бровью, — единственный признак нервного напряжения.
Осторожно, Ян, эти люди научились бороться.
— Сегодня вы станете свидетелями величайших событий. Вы станете свидетелями рождения Нового Иерусалима: Мюнстер больше не существует, в Божьем городе Его слово станет единственным законом. А Он говорит и действует рукой своего пророка. Вы свидетели.
Лезвие взлетает вверх и опускается на горло Рухера, перерубая его одним ударом.
Всеобщее смятение. Фон дер Вик, облитый хлынувшей кровью, стоит опустошенный и уничтоженный в центре площади, Книппердоллинг и Киббенброк уставились в землю, Ротманн беззвучно шевелит губами в молитве, Гресбек окаменел.
Тишина, промораживающая до костей больше, чем адский холод, прерывается лишь смиренной мольбой, взывающей к воле Божьей: кто-то в толпе падает на колени.
Сцену захватывает Бокельсон:
— Какой безмерный дар — эта кровь, очищающая святой народ от позора сомнения! — Положив на плечо аркебузу, он выходит вперед и гладит лицо фон дер Вика, собирая кровь Рухера. Размазывает ее по своему лицу.
— Этот ублюдок. Этот гнусный червь удостоился высшей чести. Почему?! Почему он?!
Он в упор стреляет в грудь трупу, погружает руки в раны и кропит толпу щедрыми брызгами:
— Благословляю вас кровью и духом, мои святейшие братья!
Никто не двигается с места.
Матис простирает руки, обращаясь ко всем нам:
— Паства Господня! Бог Отец преподал нам великий урок. Он пробудил порок — он копнул глубже в поисках страстного стремления к привилегиям и к собственности, которые еще живы среди нас, и очистил нас от них. Пока еще кое-кто думает, что Его дух может содержаться в жалких муниципальных привилегиях одного города. Нет. Новый Иерусалим сегодня — маяк для всех святых людей, прибывающих сюда со всего христианского мира, чтобы разделить славу Всевышнего. Мы боремся не за привилегии меньшинства, а за Царство Божье. И в действительности это чудеснейшее явление: говорю вам, в этом году Пасха придет на новую землю и новое небо и станет началом Царства святых. Бог Отец придет и подметет землю внутри этих стен. То короткое время, что осталось, — осталось для вас, не для меня, не я буду хранить паству от искушений старого мира. Бог Отец говорит, что так и должно быть, что каждый, избранный людьми для этой миссии, будет выполнять ее от Его имени. — Он вручает свой меч Книппердоллингу. — Не сомневайся, брат, такова воля Отца небесного.
Бургомистр смущенно и недоверчиво берет оружие, потом ищет поддержку в лице Матиса, но не находит.
— Все мы лишь его орудия.
Пророк затягивает псалом, и постепенно к нему присоединяются все присутствующие…
Стук в дверь. Я не двигаюсь. Я устал, сижу в темноте. Сильные удары, настойчивые.
— Герт, открой. Открой эту идиотскую дверь.
Снова стук. Поднимаюсь… медленно. Уходить он явно не собирается.
Открываю.
В тяжелом темном плаще с капюшоном — в таких отправляются в путь, — закутавшись в него головы до ног, передо мной стоит Редекер.
Он входит.
Я разваливаюсь в кресле, голова — на подлокотнике. Как валялся и перед его приходом. Как и последние три часа. Что мне сказать тебе? Ответа нет. Шепчу совсем без убеждения:
— Я не думал, что все так кончится.
— А о чем вы думали? Какого хрена, скажи, вы притащили его сюда?
Я что-то мямлю.
Ярость Редекера лишает меня слов.
— Я верил в вашего Бога, Герт, потому что Он сражался на баррикадах, надирался в трактирах, грабил церкви и внушал ужас рыцарям. Если хочешь знать, я все еще верю в Него. А не знаешь ли ты, случайно, куда Он отправился, когда ушел отсюда?!
Эти слова как эхо звучали в моей голове все время после прихода Яна Харлемского.
— Матис — дерьмо, Герт. Судья, стражники, палач — злейшие враги бедняков, которые сражались вместе с нами. Этот сукин сын говорит о Боге подонков. Но кто Он, его Бог? Еще один судья, стражник, палач.
Три часа назад на площади… Пистолет зажат в руке… Я глотал слюну и воздух. Ждал.
И другие тоже ждали. Меня.
— Этот сумасшедший скот все разрушил. У меня от него стынет кровь.
— А почему ты ни хрена не делаешь? Почему не избавишься от этого ублюдка? Сделай это сейчас, Герт из Колодца, порви ему зад! Вы все святые, ты помнишь, а я вор. Вор. Я взял свое. Я ушел отсюда — и был таков.
Сжимаю кулак, пальцы впиваются в ладонь. Ответить мне нечего.
Слабый свет падает на человека, не похожего на уроженца здешних мест: нервный маленький ястребок, на ногах — единственный предмет его гордости, солидные ботинки, грязные скороходы. Я интуитивно ощущаю, как торчат его пистолеты и переметная сума, маленькая и пухлая, короткие курчавые волосы и необычная борода, редкая, аккуратно причесанная к кончику, мягкие усы, полукругом спускающиеся к подбородку, — эксцентричная геометрия метиса, неправильный остроугольный треугольник, с которым лучше не встречаться беспокойными ночами в этих краях.
Он постарел. Он сидит на краю кровати, нимб обаятельного проповедника совершенно пропал. Черты лица обострились, кожа покрылась язвами от мороза. Согнувшись, он на миг теряет нить мыслей, уставившись на меня невидящим взглядом, потом поворачивается и вновь опускает голову.
— Что нам делать?
Бернард Ротманн проводит руками по лицу, трет глаза.
— Мы же не можем все бросить. Все свершилось не так, как мы планировали, но все же свершилось.
— Что?! Что свершилось?!
Вздох.
— То, чего никогда не происходило прежде: уничтожение частной собственности, обобществление имущества, освобождение самых униженных и обездоленных на этой земле…
— Кровь Рухера!
Он мрачнеет, снова обхватывает лицо руками.
— Он убил нашу надежду, Бернард. Новые законы ее не вернут. Раньше Бог сражался на нашей стороне. Теперь Он стал нас ужасать.
Ротманн по-прежнему пялится в одну точку, бормоча:
— Я молюсь, брат Герт, я много молюсь…
Оставляю его наедине с тоской, согнувшей ему спину, шептать молитвы, которые никогда и никем не будут услышаны.
Сделать то, что я должен.
Я оказываюсь напротив парадных дверей особняка Вердеманна, щедро украшенных бронзовыми бляшками и луковицами, изысканная резьба тянется по столетним деревянным створкам до самого верха. Здесь, в доме самого богатого человека города, и остановился пророк.
Внутри сразу же сталкиваюсь с четырьмя вооруженными людьми: лица незнакомые — все нездешние, скорее всего голландцы.
— Я должен обыскать тебя, брат.
Он смотрит на меня, вероятно, узнает, но обязан выполнить приказ.
Суровый взгляд.
— Я Капитан Герт из Колодца, какого рожна тебе надо?
Он выходит из положения:
— Я не могу пускать никого внутрь, вначале не обыскав его.
Второй стражник кивает, на плече у него аркебуза, морда топором.
Отвечаю на голландском:
— Ты знаешь, кто я.
Он смущенно пожимает плечами:
— Ян Матис приказал нам не впускать никого с оружием. Что мы можем сделать?
Ладно, оставляю пистолет и дагу. Еще одного взгляда достаточно, чтобы окончательно лишить его присутствия духа — он не осмеливается меня обыскивать.
Он сопровождает меня по лестнице, освещая ступени фонарем.
Сделать то, что я должен.
Наверху, в конце второго пролета начинается коридор, взгляд ловит новый источник света. Он исходит из комнаты сбоку, дверь открыта: она сидит, расчесывая блестящие волосы, почти достающие до пола. Она поворачивается: ужасающая красота, невинность во взгляде.
— Проходи, — голос стражника.
— Дивара. Не знал, что он привел ее сюда.
— Вообще-то ее не существует. Ты ее не видел — так лучше для всех.
Он доводит меня до гостиной. В огромном камине горит огонь, освещающий всю комнату.
Он сидит во внушительном кресле, неодетый, со спутанными волосами, взгляд направлен на пламя, пожирающее полено. Голландец делает мне знак войти, неслышно поворачивается и возвращается на свой пост.
Мы одни. Сделать то, что я должен.
Звуки шагов разносятся, как удары колокола: гулко, тяжело.
Останавливаюсь и пытаюсь поймать его взгляд, но его мысли где-то в другом месте, тени рисуют причудливые фигуры на его бледном лице.
— Я ждал тебя, брат мой.
Кочерги выстроились в ряд вдоль каминной стенки, как пики на войне.
Массивный канделябр на длинном туалетном столике.
Нож, которым он резал мясо во время обеда.
Мои руки. Сильные.
Сделать то, что я должен.
Он чуть разворачивается: взгляд отрешенный, без всякого выражения.
— Бесстрашные сердца любят глухую ночь. Это время, когда труднее всего лгать, и все мы становимся наиболее слабы, наиболее уязвимы. Это алый цвет крови в глазах застилает все остальные цвета.
Он закидывает ногу на спинку кресла, и она безвольно свисает.
— Бывают времена, когда надо сделать нелегкий выбор, с которым разум человеческий не в силах справиться. Мы, собираясь с силами, боремся каждый день, стараясь это понять. И молим Бога послать нам знамение, знак, одобряющий наши поступки. Об этом мы молимся. Мы хотим, чтобы нас взяли за руку и вели сквозь эту мрачную ночь, пока не увидим свет истинного дня. Мы хотим уверений в том, что не одиноки, что не совершаем ошибку, поднимая нож Исаака. Мы ожидаем увидеть ангела, который появится, чтобы остановить наше лезвие и уверить в любви Божьей. Нам действительно нужно одобрение всех наших поступков, которые могут оказаться лишь глупой пантомимой без цели, годной лишь, чтобы показать, что все мы ходим под Богом. Но это не так. Бог не подвергает нас испытанию, чтобы позабавиться с этими несчастными существами из глины и грязи, чтобы проверить нашу преданность. Нет. Бог делает нас свидетелями своего промысла, Он хочет, чтобы мы пожертвовали собой, своей гордыней смертных, заставляющей нас желать, чтобы нас любили, освящали, возвышали, как пророков, святых. Капитанов. Господь не знает, что делать с нашим благочестием. С нашей порядочностью. И Он превращает нас в убийц, бессовестных сукиных сынов точно так же, как обращает убийц и воров, руководствуясь собственным промыслом.
Голос Матиса, его бормотание, восходит к потолку, касаясь голов наших вытянутых теней. Это голос смертельно больного, страдающего запущенной гангреной: есть что-то зловещее, леденящее и в этих словах, и в этом теле, выглядящем теперь таким изможденным, нечто, вызывающее дрожь даже в нескольких шагах от камина. Словно он понимает, зачем я пришел. Словно какое-то зеркало отражает все, что у меня внутри.
— Иногда бремя этого выбора становится невыносимым. И ты хотел бы умереть, заткнуть уши и попытаться понять Бога. Из-за Царства, Герт, того, о котором мы мечтали с тех самых пор, когда были в Голландии, помнишь? Царство Божье — это сокровище, которое можно завоевать, лишь испачкав руки в грязи, в дерьме и в крови. И только ты должен сделать это, ты, и никто другой… Так было бы проще, но нет — только ты. Сыграть свою роль в предначертаниях Его. — Он криво улыбается своим призракам. — Однажды человек спас мне жизнь. Он выпрыгнул из колодца и в одиночестве справился с теми, кто хотел содрать с меня шкуру. Когда я доверил этому человеку миссию: отправиться сюда, в Мюнстер, и подготовить приход Царства, я знал: он не подведет. Потому что такова была его роль в предначертаниях. А моя — в том, чтобы хранить трон Бога Отца вплоть до назначенного дня.
Сделать то, что я должен.
Кочерга.
Канделябр.
Нож.
— И какой это день, Ян?
Говорю я, но голос чужой: мысль возникает где-то внутри, но выходит наружу без помощи языка и губ. Это голос моего разума.
Нет, он оборачивается, уходя от удара без колебаний:
— Пасха. Вот назначенный день. — Кивает себе самому. — И вплоть до него, Герт, брат мой, я поручаю тебе защиту нашего города от полчищ тьмы, которые собираются вокруг него. Сделай еще и это. Защити народ Божий от последнего удара старого мира.
Да, ты знаешь, что я собирался сделать. Ты знал это с тех пор, как только я вошел.
Мы долго смотрим друг на друга — в глазах обещание. Ты законченный пророк, пророк до мозга костей, Ян Харлемский.
Мы в разведке. Наматываем и наматываем круги, все больше удаляясь от городских стен. Всемером мы проверяем прочность епископской блокады. Передвигаемся в полной тишине, подавая звуковые или световые сигналы, на некотором расстоянии друг от друга, чаще всего под прикрытием темноты, по голому камню, выложенному Мастерицей Зимой и отполированному Кузнецом Ветром. Едва завидев позиции наемников, начинаем незаметно лавировать, пока не находим где-нибудь брешь пошире, чтобы незаметно проскользнуть в нее.
Терпеливое выжидание, мороз, пробирающий до мозга костей… Короткие перебежки, тайные вылазки, разбросанные отметки с комментариями на импровизированных картах, где отмечаются возможности прохода, прорыва или пути бегства.
Мы уже дважды избежали осады фон Вальдека и сейчас пытаемся добиться того же. Мы поняли, что она неплотная, малоэффективная, вялая.
Нам не хватает койки, на которой мог бы раскинуть свои косточки наш храбрый брат Майер, герой февральских баррикад. Нам не хватает чашки, чтобы налить настойку из трав, щедро разбавленную спиртом кузнецом и коновалом Адриансоном. Пива — для самого старшего из братьев Брундт, простого, наивного и восторженного, как ясный день.
Генрих Гресбек страшно сожалеет — хотя и молчит об этом — о лампе, которая позволила бы читать все ночи напролет этому бесстрашному и исполнительному воину, чья жажда знаний, должно быть, родилась во времена, очень не похожие на это.
Вместо всего этого у нас есть Стрела, охотничий сокол, которого Барт Букбиндер-младший, блудный кузен, вырастил с отеческой заботой и лаской, добившись потрясающих результатов.
Что касается меня самого, не могу сказать ничего определенного по поводу своего состояния в эти дни: разум и тело словно существуют в разных измерениях, не открыто противостоя друг другу, а находясь на определенном расстоянии. Даже мои мысли разделились, как бы это сказать, собирая, словно страницу за страницей, поступки и воспоминания, размышления и решения, слой за слоем, превращая меня в гигантскую луковицу, в сердцевине которой пронзительно резонируют глубокие и проникновенные слова Матиса Великого, Бога-Пекаря.
Сразу за Юдефельдертором мы пришпориваем лошадей — нам надо на северо-запад, чтобы обойти позиции епископа.
Гресбек скачет рядом со мной вместе с пятерыми лучшими людьми. Я выбирал их из тех, кто сражался под моим началом девятого и десятого февраля: новоприбывшие из Голландии не вызывают у меня особого доверия. Они, без сомнения, умеют обращаться с оружием, но привезли с собой жен и детей — лишние рты, которые придется кормить зимой. Они почти не знают, кто такой фон Вальдек, как и не знают, с чего все начиналось. Они видят лишь огонь маяка Иерусалима в ночи. Они видят лишь своего вдохновенного пророка.
Епископ набрал смехотворное войско: тысячу людей, которые вооружены прекрасно, но им не платят, а значит, у них нет причин рисковать собственной шкурой — на свергнутую с
Мы скачем галопом к лесу Вассербергер вдоль по тропе, отходящей от дороги на Тельгт. Молча спешиваемся и ведем лошадей на берег пруда, к традиционному месту привала всех пришедших с севера: животные вдоволь напьются, а старая заброшенная сыроварня укроет нас от дождя и снега.
Сильный холод замораживает пар изо рта у нас на бородах. Мы затаились на сыром мху.
Насчитываем дюжину людей. Аркебузы, выстроившиеся в ряд знамена, маленькая пушка.
— Наемники епископа. — Белый шрам выделяется сильнее, чем обычно.
— Ты узнаешь знамена?
Гресбек пожимает плечами:
— Не думаю. Возможно, капитан Кемпель… Я же тебе говорил, что не был в этих краях уже целую вечность.
— Это люди, готовые драться из-за нескольких монет. Шакалы. Из конфискованного у лютеран и папистов мы можем предложить им более высокую оплату, чем фон Вальдек.
— Гм. Это идея. Но лучше оставаться начеку, наша сила—в единстве.
— Мы могли бы напечатать листовки и распространять их в округе.
— Мюнстер не может бесконечно принимать новых жителей.
— Ты прав. Нам нужно как можно скорее установить контакты с голландскими и немецкими братьями. Мюнстер станет примером. Мы показали, что можно сделать. А почему бы это не повторить в Амстердаме или в Эмдене?
Мы возвращаемся к лошадям и отправляемся в поход производить дальнейшую рекогносцировку.
Решаю все ему рассказать. Я должен знать, на кого можно рассчитывать.
— Матис опасен, Генрих. Он может разрушить то, чего мы добились. Для этого хватит и одного дня.
Бывший наемник как-то странно смотрит на меня: его что-то мучает.
Я продолжаю:
— Не хочу, чтобы все так кончилось. Я познакомился с Мельхиором Гофманом еще до того, как он определил точную дату конца света. Этот день наступил, ничего так и не произошло, и его репутация пророка была уничтожена полностью и окончательно.
Мы скачем впереди остальных: они не слышат нашего разговора.
— У этого человека есть стержень, Герт: он уничтожил деньги, а я, сколько живу на свете, ни разу не слышал, чтобы это было возможно. А он проделал это запросто…
— И заставил замолчать каждого, кто посмел открыть рот.
— Говори прямо. Что ты намерен делать?
Надо сказать ему.
— Хочу остановить его, Генрих. Помешать ему превратиться в нового епископа Мюнстера или утопить всех нас в крови. Именно мне придется это сделать. Ротманн слаб и болен. Книппердоллинг и Киббенброк никогда не выступят против власти пророка — скорее наложат в штаны от страха.
Мы молчим, прислушиваясь к стуку копыт, к фырканью лошадей.
Теперь он прерывает молчание:
— На Пасху ничего не произойдет.
Возможно, это больше чем просто согласие.
— В этом-то и проблема. Что намерен сделать Матис в этот день? Он сумасшедший, Генрих, опасный сумасшедший.
Просто невероятно: меньше месяца назад мы были хозяевами Мюнстера, теперь говорим вполголоса, прячась от чужих ушей, словно замышляем преступление.
— Он назначил дату — в этот день он установит абсолютную власть. Мы должны помешать ему.
— Опозорить на глазах у всех?
Я сглатываю слюну:
— Или убить.
Как только эти слова произнесены, холод пробирает меня до костей, словно зима сдавливает меня в своих ледяных тисках.
Еще несколько метров мы едем в молчании. Мне даже кажется: я слышу беспокойный гул его мыслей.
Его взгляд направлен в конец дороги.
— В городе скоро начнется война. Новоприбывшие боготворят своего пророка. Коренные жители Мюнстера пойдут за тобой, но с каждым днем они все больше и больше остаются в меньшинстве.
— Ты прав. Но нельзя просто сидеть и смотреть, как все, за что мы боролись, будет пущено по ветру.
Снова шум его мыслей.
— Каждый, кто пытался бросить ему вызов, полил своей кровью брусчатку площади.
Я киваю:
— Совершенно верно. А ведь не ради этого ты поднимал свои пистолеты против лютеран и против людей епископа.
Город кажется вымершим. Тишина, на улицах никого. Мы обеспокоенно переглядываемся, словно почувствовав в воздухе запах катастрофы, но, ни слова не говоря, оставляем лошадей и, как притягиваемые магнитом, вместе идем к центральному балагану — соборной площади. С каждым шагом все больше и больше возрастает ощущение неизвестной опасности, непонятной, но совершенно очевидной, нависшей над городом и поглотившей всех его обитателей. Куда все подевались? Больше нет никого, даже блохастых бродячих собак. Мы, не сговариваясь, ускоряем шаг.
Бледное облако нависло над вереницей зданий вдоль узкой улочки, ведущей к площади.
Все столпились там.
Шум заполнившей площадь толпы усиливается к центру и восторженно замирает там, где вырисовывается груда дров, которую лижут языки пламени. Страшный алтарь на пути к забвению. Слово Божье вытесняет человеческое, извергая свой триумф дрожью на наши спины, погребая наши взгляды непроницаемым покрывалом дыма. Его дыхание колышется у нас над головами; его взгляд неумолим. Он устроил охоту и гонит нас, так что мы не можем укрыться даже внутри своих мыслей, где живет желание поумнеть однажды, хоть когда-нибудь. Уничтожая все великое, все разумное.
Дым медленно поднимается над костром из книг. Их тома, сброшенные на мостовую с телег, собирают в охапки и швыряют в величественный костер — столб пламени поднимается вверх и лижет небо, призывая ангелов небесных дымом от произведений Петра Ломбардского, Августина, Тацита, Цезаря, Аристотеля…
Пророк стоит на помосте, гордо выпрямившись и сжав Библию в руке. Я уверен: он видит меня.
Он читает по слогам, и его голос не заглушают ни экзальтированные крики толпы, ни треск пламени — тонкие змеиные губы произносят это лишь для меня:
— Тщетны слова человеческие, ибо не увидеть им день гнева. Лишь Слово воспоет суд Отца.
Груда растет и тут же уничтожается, поднимается к небу и обращается в пепел — я различаю томик Эразма, демонстрирующий, что этот Бог больше не нуждается в нашем языке и что Он не оставит нас в покое. Старый мир корчится, как пергамент в огне…
Рядом со мной мертвенно-бледное лицо Гресбека, решительное и ожесточенное.
— Я на твоей стороне.
Я вскакиваю в холодном поту, пробудившись от беспокойного сна, весь мокрый, словно дождь, яростно барабанящий по крышам, проникает в помещение. Дрожу от первобытного страха и глухим хрипом пытаюсь прочистить грудь. Беспомощно таращу глаза в пустоту.
Желтый свет ламп разрывает сумерки раннего утра.
Пасха, день Воскресения.
Сценарий первый. На закате площадь забита до отказа: все там, мы ждем речь пророка. Матис выходит на помост, обращается к толпе, приводит несколько причин, по которым не состоялся Апокалипсис, вполне возможно, возложив вину на тех избранных, которые до сих пор не очистились. У южной стены собора сооружен помост. Двадцать человек, в том числе и я, входят в собор с восточной стороны и выпрыгивают из окна нефа прямо за спиной пророка. Еще десять стоят в первых рядах. У стражников нет времени, чтобы хоть как-то отреагировать. Гресбек хватает Матиса за плечо и приставляет лезвие ему к горлу. Капитан Герт объясняет, почему Енох должен умереть.
Сценарий второй. Енох ведет избранный народ на последнюю битву. И пусть. Отребье из войска фон Вальдека вполне можно разбить. Двадцать моих людей занимают в битве ключевые позиции. Остальные образуют каре вокруг пророка, присматривая за его личной охраной. Только найти нужный момент в неразберихе сражения. Пистолет капитана Герта оставляет Еноха на поле боя.
Собор разинул свою хищную пасть.
Четыре ступени, низкие и широкие, по пяди каждая, ведут к двум пилястрам, поддерживающим арку, предшествуя порталу и возвышаясь над ним — заостренные сверху, они состоят из тринадцати резных камней, напоминающих острые клыки. Две ступени, потом еще четыре, выше и круче, лежат перед двумя створками ворот. Посредине своеобразный язык — статуя, поддерживаемая субтильной колонной. По бокам второй лестницы три ниши, постепенно сужающие проход. От арки губ и зубов и до темного горла, теряющегося в глубине, — настоящее столпотворение статуй, предназначенных для дворцов. Напоминает толпу грешников, проглоченных мифическим чудовищем.
Над входом пялятся гигантские глаза-окна с роскошными узорами, обрамленные с обеих сторон узкими окошками. Завершает портрет лоб — треугольный фронтон, на котором возвышаются три зубца-рога.
Фасад закрыт массивными квадратными башнями, обрамлен двумя рядами навесных арок, первые арки простые, вторые — двойные: оттуда смотрят два ряда окон, разделенные колоннами и постоянно увеличивающиеся в размерах. С каждой стороны двух крыльев нефа прильнули к земле тяжелые лапы.
Он глотает меня, насквозь промокшего от дождя.
Почти половина теперешнего населения Мюнстера еще с субботней вечерни собралась между тремя внушительными нефами. На коленях, сложив руки и переговариваясь вполголоса, все ждут того, что предсказано пророком на этот день.
— Сегодня я смою все с лица земли, говорит Господь. Истреблю и людей, и животных. Уничтожу и птиц небесных, и рыб морских, покараю грешников. Уничтожу людей на земле. Последний день будет подобен потопу. Наш город — ковчег, построенный из дерева покаяния и праведности. Он всплывет над водами последнего возмездия.
Бог не просил Ноя предупреждать мир о том, что произойдет. А когда воды схлынули, он пообещал, что никогда не будет больше убивать живых существ, как в тот день. С самых тех пор каждый раз, когда Господь задумывает разрушение, Он избирает пророка, который укажет себе подобным путь к обращению. Иеремия говорил с царем Иудеи, Иона пересек Ниневию, Иезекииль был послан в Израиль, Амос бродил по пустыне.
Если я подниму меч против всех стран, народ этой земли выберет себе оплот, и этот оплот, видя, как карающий меч обрушивается на землю, затрубит в трубы и подаст сигнал тревоги. Если же кто-то, слышавший трубный глас, не остережется, и карающий меч обрушится на него, застигнув его врасплох, он сам будет виновен в собственной погибели. Если же оплот, видя карающий меч, не протрубит в трубы, и меч обрушится на кого-то и застигнет его врасплох, тот погибнет за собственные злодеяния, но я потребую и от оплота ответа за его смерть.
Меня не радует смерть грешников, говорит Господь Бог, а радует, когда грешник кается в собственных прегрешениях и продолжает жить. Если бы Бог хотел судить мир таким, какой он есть, Он не посылал бы туда пророков. Если бы Бог возжелал обратить всех грешников, Он вселил бы в них Святой Дух, и Ему бы не служили пророки.
Ян Матис из Харлема был призван распространять Слово Божье там, где его могут услышать. За пределами этих границ Господь, должно быть, избрал себе других пророков: среди турок, в Новом Свете, в Китае.
За пределами этих стен, там, где смерть точит свою косу, собрались люди, которые не по рассеянности не слышат трубного гласа. Это наемники, получающие от князей деньги, отчаявшиеся люди, вынуждаемые голодом сражаться на войнах, которые их не касаются, те, которые слышали про нас лишь ложь и выдумки. Сколько из них вошло бы в ковчег, если бы узнали, что деньги отменены, что все стало общим, что единственное знание — знание Библии, а единственный закон — Закон Божий?
Если пророк Нового Иерусалима не попытается поговорить с ними, чтобы отвратить от грешной жизни, порожденной нищетой, тогда Господь предъявит ему лишь счет за их гибель.
Есть время и место начала и конца всего сущего. Итак, наше время закончилось. Господь придет, и Его пророк обратится во прах. Двери Царствия Небесного распахнуты настежь. Он исполнит свое предназначение, как было записано в Плане.
Книппердоллинг ничего не понимает. Недоверчивым взглядом он следит, как Матис идет к выходу. Он спрашивает что-то у Ротманна, но не получает ответа. На больном лице проповедника не отражается никаких чувств, дрожащие губы шевелятся, шепча молитву. Возможно, знание Библии и библейских пророков сделает его более дальновидным в отношении планов Матиса, чем мы с Гресбеком. Генрих, прислонившийся к пилястру, кажется статуей. Я вижу, каких усилий ему стоит повернуть голову, чтобы встретиться со мной взглядом. Что нам теперь делать? Ян Лейденский исступленно листает Библию в поисках ответа, который может прозвучать со сцены. Кто-то запевает
Я проталкиваюсь в направлении дверей, готовый к любому сценарию.
Слабый луч блеклого, словно смертельно больного солнца освещает его решительное выступление.
Мюнстерский пророк проходит через Людгеритор[41] в сопровождении дюжины человек, оставляя город у себя за спиной. Больше никому не разрешено следовать за ним: у каждого своя роль в Плане.
Мы теснимся на крепостной стене.
На небольшом расстоянии прекрасно виден лагерь епископа-курфюрста, затянутый лишь легкой дымкой испарений, которые поднимаются от влажной земли.
Мы видим, как они приближаются к земляному валу, насыпанному наемниками епископа. Суматоха в рядах противников, они прицеливаются из аркебуз.
Матис жестом велит своим людям остановиться.
Дальше Матис идет один.
Матис не вооружен.
Всеобщее замешательство. Что он собирается делать?
Все затаили дыхание.
Матис поднимает руки к небу… Очень высоко… Его черные волосы намокли и свалялись под дождем…
Он за пределами огня, но достаточно одной короткой перебежки, нескольких десятков шагов.
Все замолчали, словно ветер может донести нам его слова.
Тысячи взглядов сосредоточились в одной точке. Последнее мгновение.
План.
Он по-прежнему идет вперед. Взбирается на первую стену укрепления.
Боже мой, он действительно собирается это сделать!
Только до Пасхи!
Пророк до мозга костей! И на определенный срок!
Кажется, даже что-то слышно, возможно, эхо какого-то слова, произнесенного громче остальных.
Неожиданное движение — прыжок за спиной пророка. Кто-то поднимается на вал, блеск меча. Оба падают вниз.
Отряд рыцарей выезжает из лагеря и бросается на дорогу, чтобы помешать отступлению Матиса. Люди и лошади смешались в одну кучу.
У всех в глазах застыл ужас, словно сухие листья во льду.
Ни единого крика, ни единого вздоха.
Ликующий вопль наемников епископа.
На моем плече лежит чья-то рука.
— Идем, Герт. — Это Гресбек, лицо у него мрачное, как ночь. — Что, черт возьми, происходит?
— Он действительно сделал это…
Жители Мюнстера так и остались на стене, они ждут: что-то еще вот-вот произойдет, труп восстанет и разверзнет небеса словом гнева.
— Что мы будем делать, Герт?!
Он с силой трясет меня. Я пытаюсь избавиться от чрезмерного напряжения, глупо улыбаясь:
— Этот сукин сын умудрился расстроить все наши планы…
— Главное, мы от него избавились. Но что теперь?
Пока мы бродим в поисках бургомистра, повсюду проталкиваемся сквозь толпу, затопившую главные улицы. Опустошенные, инертные призраки и сомнамбулы, у которых не осталось сил даже бояться. Они сорвали Апокалипсис, пророка больше нет. От Бога — ни единого знамения. Но это действительно Последняя Пасха с незарытыми могилами и душами покойников, бродящих в ожидании последнего суда. Кто-то видел, как ангелы унесли пророка в небо, кто-то другой — как демон уволок его в ад. Люди толпятся на улицах, на рыночной площади. У них пропало желание молиться: они уже не знают, за кого или за что стоит это делать. Постепенно повсюду образуются кучки людей, слышатся разговоры на повышенных тонах. Надо взять ситуацию под контроль, найти Книппердоллинга и Киббенброка, пока уныние не переросло в панику и отчаяние.
Мы находим второго бургомистра, сидящего на ступенях Святого Ламберта с поникшей головой.
— Где Книппердоллинг?
Смущенно:
— Он был со мной на крепостной стене, но потом я его не видел.
— Ты уверен, что в церкви его нет?
Он качает головой:
— Здесь он не проходил.
Мы спешим к соборной площади. Мне не надо даже смотреть на Гресбека: у нас одинаково отвратительные предчувствия.
Худшие из них подтвердились незадолго до наступления темноты.
Тело Яна Харлемского было катапультировано через стену в корзине. Разрезанное на куски.
Книппердоллинг словно сошел с ума. Носясь по оцепеневшему городу, он во все горло выкрикивает имя Яна Бокельсона, нового Давида.
На помосте позади собора вырисовывается незабываемый, очень четкий профиль Лейденского Сумасшедшего.
Сцена первая: сон царя Давида (КНИППЕРДОЛЛИНГ
МАТИС. Да, да. Ты ублюдок, Иоанн Лейденский. Сукин сын. Ублюдок и сукин сын, который станет моим преемником, возглавив воинство Господне.
БОКЕЛЬСОН. Нет, нет и нет! Я скользкий и гадкий червяк, я не достоин, не достоин!
МАТИС. Ян, мой тезка и апостол, ты знаешь, как я люблю тебя. Но моя любовь — лишь отражение высшей любви, любви Бога Отца к тебе. Ты червь, и никто другой. А я вытащил тебя из грязи борделей, чтобы заставить бороться за Мюнстер. Червь. Царственный червь, который примет на себя миссию взять мой меч и учредить Царство Святых. Через восемь дней пророк должен занять свое место рядом с Господом. А Господь выбрал тебя, чтобы ты стал вождем, который поведет нас к Новому Сиону.
БОКЕЛЬСОН (
Интермедия (
КНИППЕРДОЛЛИНГ: Это правда. Восемь дней назад Иоанн Лейденский сказал мне, что во сне к нему явился Матис и заручился его согласием довести План до логического конца.
Сцена вторая: выполнение Плана (
БОГ. Женщины и мужчины Мюнстера, смотрите на этого жалкого человечка. Смотрите на Давида. Женщины и мужчины Нового Иерусалима: Царствие Небесное ваше! С Божьей помощью я победил! Вы получите все, что вам было обещано! Вы хозяева Царства. Бегите на стены и смейтесь в лицо врагам, выплесните свою радость в их звериные рыла! Они не в силах ничего изменить — Матис показал это! Он хотел сказать вам, что безбожники-жополизы могут даже разрезать его на куски, размером с козюльку из носа, но не помешают исполнению Плана его! А мой план в том, чтобы победить! Победить! Пращу! Пращу Давиду!
(
ДАВИД. Граждане Нового Иерусалима, я тот человек, который пришел от имени Бога Отца — новый Давид, ублюдок, сводный брат Христа, избранник Божий! Восславьте Бога Отца, возжелавшего избрать придурка, развратника и сделать Его апостолом, Его капитаном! И устами архангела Михаила Он возвестил о его бремени. Да, о бремени выполнения Плана. Ян Матис не умер! Матис Великий оплодотворил меня Словом Божьим и живет во мне, живет во всех вас, потому что нам предначертано дойти до конца! Мы воинство Божье, мы лучшие, избранные, святые, те, кто унаследовал землю и может делать с ней все, что пожелает. Наши возможности безграничны: с миром покончено, он у наших ног! (
КНИППЕРДОЛЛИНГ (
Ответ подобен сбивающему с ног удару, опьянению, выстрелу, пощечине, ведру ледяной воды — он лишает меня чувств. Это восторженный, во всю глотку, вопль тысяч людей, уничтожающий отчаяние, уныние, осознание того, что мы последовали за безумцем, который теперь лежит разрезанный на куски в корзине. В таком случае лучше верить до конца, лучше жить в грезах, чем очнуться от коллективного сумасшествия. Я читаю в их глазах, по их взволнованным лицам: пусть будет паяц-сводник, да, да, сын Матиса, пусть будет он, но верните наш Апокалипсис, верните нашу веру. Верните нам Бога!
Пошатываясь, потеряв дар речи, я вижу, как Бокельсона поднимает лес рук и триумфально обносит вокруг площади. Он смеется и посылает всем воздушные поцелуи, чувственные, вызывающие, возможно, у него останется один и для товарища, который не раз вытаскивал его из дерьма и постоянно был рядом с ним. Или, возможно, все это для Святого Развратника больше не имеет значения. Больше никогда он не выйдет из этой роли в лучшем спектакле за всю свою жизнь. Ян, наконец-то тебе удалось подобрать целый мир, как театральный костюм, чтобы приспособить его под свой актерский репертуар. Или, наоборот, твои персонажи сошли со сцены прямо в сердца этих людей, прямо в события этого мира.
Отныне ты Моисей, Иоанн, Илия и всякий, кем тебе заблагорассудится стать. Теперь ты останешься таким навсегда: у тебя нет ни малейшейшего намерения повернуть события вспять. Об этом говорит и твоя улыбка, да и то, что у тебя нет никаких причин так поступать.
Общий финал.
БОКЕЛЬСОН. Да. Хотя я оставил в Лейдене законную жену, чтобы последовать за Великим Матисом, он велит мне стать мужем и его жене. Я должен жениться на вдове пророка, чтобы мои яйца легли на место его яиц. (
Аплодисменты.
Конец.
— Не называй меня сумасшедшим!
Его кулак неожиданно встречается с моей скулой — я падаю на пол.
Багровая маска ярости на лице белокурого Яна.
Я вскарабкиваюсь на стул:
— Этим ты действительно подтверждаешь, что ты всего лишь несчастный паяц.
Он сдерживает дыхание, делает несколько шагов, массируя отбитую руку, склоняет голову, качает ею. Вспышка гнева моментально сменяется приступом отчаяния.
— Помоги мне, Герт, я не знаю, что делать.
Вид у него самый жалкий: плачущий портняжка, жалкий, ничтожный и убогий.
— Помоги мне. Я ничтожный червь, помоги мне, скажи, что мне делать. Потому что я не знаю этого, Герт…
Он садится на оставшееся после Матиса кресло, тупо уставившись на пол.
— Ты и так уже наделал всего предостаточно.
Он кивает:
— Я идиот, да, проклятый идиот. Но им была нужна надежда, ты их видел, они хотели, чтобы я сказал им именно то, что сказал. Они хотели этого, и я сделал, я сделал их счастливыми, возродил их к жизни.
Я по-прежнему молчу, неподвижный. В голове стучит, удар, еще удар: вот уже несколько часов там происходит вавилонское столпотворение.
Он, кажется, немного оправился:
— Вчера они были потеряны, сегодня — готовы оторвать голову фон Вальдеку голыми руками! — Он настойчиво ищет мой взгляд. — Я не Матис. Мы можем начать все с нуля, можем иметь любых женщин, а? Устраивать пирушки, можем делать все, что заблагорассудится. Мы свободны, Герт, свободны — мы хозяева мира!
Я не хочу говорить, нет смысла, но слова вылетают сами: они предназначены и для меня, и для этого сумасшедшего, сводного братца, с которым я вместе нюхал вонь в хлевах и конюшнях, — нового мюнстерского пророка.
— Какого мира, Ян? Фон Вальдек — далеко не дурак, те, кто стоят у власти, никогда не бывают глупцами. Власть имущие помогают власть имущим, князья поддерживают князей: паписты, лютеране… Не имеет никакого значения, кто они… Когда восстают их подданные, оказывается, что все они объединились и со своими рыцарями в блестящих доспехах выстроились, уже готовые к выступлению. Таков уж мир. И поверь, он не изменится лишь потому, что ты подарил этим людям красивую мечту о Сионе.
Он скулит, как щенок, погрузив пальцы в белокурые кудряшки.
— Скажи мне. Ты знаешь, как делают такие вещи. Я выполню все, что ты скажешь, не бросай меня, Герт…
Совершенно обалдевший, я встаю:
— Ты ошибаешься. Я тоже не знаю этого. Я знаю не больше тебя.
Направляюсь к дверям, несмотря на его детское хныканье.
За дверью стоит она. Она все слышала.
Волосы настолько яркие и блестящие, что кажутся платиновыми…
Дивара… Неподпоясанное платье позволяет смутно разглядеть контуры совершенного тела. Во взгляде — невинность девочки, белой королевы-девочки, дочери харлемского пивовара.
Легкое, но многообещающее прикосновение к моей руке, и туда моментально скользит крохотное лезвие.
— Убей его, — едва слышно бормочет она, словно речь идет о пауке на стене или старой больной собаке, от которой пора избавиться.
Низкий вырез платья над пухлой грудью обещает солидное вознаграждение. Глаза — настолько пронзительно синие, что ужас пробирает до костей, волосы встают дыбом, сердце бьется, как барабан. Само по себе возникает видение — гора трупов, пропасть — все это может действительно произойти… Настоящая пропасть, распахиваемая пятнадцатилетней девчонкой. Приходится схватиться за перила, когда я, пошатываясь, лечу вниз, подальше от этой Венеры, Богини Дарительницы Смерти.
Полное оцепенение. И тела, и разума. Я никого не узнаю: это не те люди, которые за одну ночь разбили и людей епископа, и лютеран. Мои люди, да, они последуют за мной и в ад, но я не поведу их туда: кто-то должен остаться, чтобы держать в руках Шута, Белую Царицу и их Царство Миражей.
Сделать все одному. Выбраться отсюда как можно скорее, найти выход из этой клоаки, пока не слишком поздно.
События последних нескольких дней попросту ужасают. Хотя моральный дух по-прежнему на высоте. Во время одной вылазки я захватил отряд рыцарей, пытавшихся прорваться через Юдефельдертор, и теперь мы ведем переговоры об обмене пленными. К тому же мы напрочь отбили у сторонников епископа желание заявляться под крепостную стену, оставаясь за пределами огня аркебуз, и показывать свои бледные зады с криками: «Отец, засади мне, я жажду твоей плоти!» — скверная привычка, приобретенная ими за долгие вечера кутежей и пьянства. Наших скромных познаний в баллистике хватило, чтобы всадить одному из них ядро точно между ягодиц, превратив его в лакомый кусок для бродячих собак.
Целую неделю все мужики на бастионе опорожнялись в одну бочку, которую потом откатили в епископский лагерь. Когда ее там открыли, вонища дошла даже сюда.
Вместе с Гресбеком мы организовали обучение стрельбе для всех жителей, в том числе — для женщин и детей. Кроме того, мы учим девушек варить смолу и сыпать негашеную известь на головы осаждающих. Очередность дежурств на крепостной стене распределена между всеми горожанами обоих полов в возрасте от шестнадцати до пятидесяти лет.
Я приказал повесить на каждый бастион по колоколу и звонить в него в случае пожара, чтобы мы знали, куда бежать с водой.
Мы обнаружили, что Матис составил опись конфискованного у лютеран и папистов имущества, как и опись продовольственных резервов города. Он учел все, вплоть до последней курицы и последнего яйца. Мы сможем продержаться по крайней мере год. А что потом? Или скорее, сможем ли мы сделать это?
Этого не хватит, не может хватить. Щедрыми посулами пророка паяца никого не накормишь.
Там в Нижних Землях — братья. Надо рассказать им обо всем, что произошло в Мюнстере, организовать их, набрать подкрепление, возможно, даже научить сражаться. Найти деньги, амуницию.
Но я не знаю… Не знаю, что нужно делать, — я никогда не знал этого, каждый раз выбирая не тот путь. Я лишь чувствую, что так больше не может продолжаться, что стены города и домов стали давить на меня слишком сильно, что разуму нужен свежий воздух, телу — ощущать оставшиеся позади мили дороги.
Да. Ты еще можешь сделать кое-что для этого города, Капитан Герт из Колодца.
Хотя бы помешать ему впасть в безумие, подобно его пророкам.
Мой багаж легок. В старом кожаном мешке: галеты, сыр и вяленая селедка — их хватит на несколько дней, карта местности от города до Нижних Земель, полный рог пороха, который не должен намокнуть, два пистолета, которые я взял по настоянию Гресбека, и три почти истлевших и покрытых жирными пятнами старых письма, предавших Томаса Мюнцера. Реликвии, с которыми я не расстаюсь никогда, — весомые свидетельства того, что умерло и погребено под обломками несостоявшегося Апокалипсиса.
— Ты уверен, что тебе нужно идти?
Хриплый голос бывшего наемника раздается за дверью. Это тон человека, у которого нет возражений… Только вопрос, почему я не беру его с собой.
— Мы просчитались, Генрих.
— Ты хочешь сказать, с Матисом?
— Я хочу сказать — с этими людьми. — Бегающий взгляд следит за тем, как я завершаю свои приготовления. — Они хотят верить, что они святые. Они хотят, чтобы им постоянно твердили, что все пойдет как по маслу, что Мюнстер — Новый Сион и что им нечего бояться. — Проверяю вес мешка: все оптимально. — Иначе они попросту наложат себе в штаны. Ты видел, что творится за стенами? Фон Вальдек воздвигает укрепления, а я знаю: на северо-западе валят деревья. Что это значит? Военные машины, Генрих, они готовятся к осаде. Они намерены продержать нас здесь как можно дольше, по крайней мере, до тех пор, пока не прекратят слушать последнего пророка, целующего Бога в губы, и нас не поимеют окончательно. Корабли, везущие братьев-баптистов из Голландии, перехватывают на Эмсе. Они везли нам оружие и припасы. Люди фон Вальдека перекрывают границы, дороги. Есть все свидетельства этого, но никто не хочет их замечать. А они все прекрасно продумали.
Гресбек бросает на меня мрачный взгляд:
— Что ты имеешь в виду?
— Длительную осаду. Они запрут нас здесь, сжимая кольцо и выжидая: голод, наступающая зима, яростные бунты, и кто его знает что еще. Время играет им на руку. На месте фон Вальдека я бы так и сделал: нацелил бы пушки и просто сидел бы сложа руки.
Мешок на плече, Адриансон внизу, должно быть, он уже оседлал лошадь. Я пытаюсь держать себя в руках.
— Нам необходимо восстановить контакты с голландскими братьями. Нам нужны деньги, чтобы купить наемников фон Вальдека и обратить их против него. Нам надо найти безопасные пути для выхода из окружения. И в первую очередь, нам надо понять, есть ли снаружи хоть кто-то, готовый взять в руки оружие и последовать нашему примеру, или, как говорил Матис, там действительно пустыня. Нужно сделать это максимально быстро: каждый прошедший день — подарок наемникам фон Вальдека там, за стенами.
— А как быть с Бокельсоном?
Я не могу удержаться от смеха. Мы спускаемся по лестнице, кобылы готовы. Кузнец и коновал подтягивает ремни на моем седле.
— Если уж они его выбрали, что с этим поделаешь?
Вскакиваю на круп и натягиваю поводья, пытаясь охладить пыл лошади.
— У Яна нет характера, он мерзавец и негодяй. Поэтому я и не беру тебя с собой. Я хочу, чтобы за ним присматривали, а ты единственный, кто может сделать это: Книппердоллинг и Киббенброк впали в маразм, Ротманн болен. Подбирай людей, на которых можно рассчитывать, поддерживай надежность обороны города. Это — прежде всего: фон Вальдек постарается использовать каждый промах, каждое упущение. Отвечай ударом на удар, бомбардируй его наемников листовками — они часто бывают эффективнее пушечных ядер, помни об этом. Я скоро вернусь.
Крепкое рукопожатие: новый поворот судьбы. Гресбек не позволяет себе показывать чувств — не в его это привычках. Да и не в моих тоже, как я сейчас понял.
— Удачи, капитан. И да будет у тебя всегда заряженный пистолет за поясом.
— До скорой встречи, друг.
Адриансон едет впереди меня. Пятки бьют по бокам лошади: я не смотрю ни на дома, ни на людей. Вот я уже у Унсерфрауэнтора, вот уже — за городом, вот уже — проехал десять миль по дороге на Антверпен.
Я снова выжил.
Ветер, играя, ворошит пучки травы, словно бороды великанов. Маленький барак, у которого привязаны рыбацкие лодки, кажется, держится каким-то чудом под напором ветра и волн.
Солнце вот-вот поднимется, ночь кончилась, но день еще не начался: розоватый свет освещает чаек, лениво парящих поблизости и готовых подраться с крабами из-за мертвой рыбы, выпавшей из сетей во время ночного лова. Слабый прибой, низкий прилив, небо над побережьем, спрятавшееся в дымке на севере и на юге… Ни души…
Крошечные насекомые бегают по стволу дерева, принесенного бог его знает откуда. Руки сами сжимаются на мокрой коре. Проводник, предоставленный мне братьями из Роттердама, сказал, что это то самое место. Он не захотел ждать: ван Брахт — не из тех людей, с которыми общаешься с удовольствием.
Три тени, вытянувшиеся на песке… в южном направлении. Вот и они.
Руки сжимаются на пистолетах, скрещенных под плащом, который защищает меня от бриза с Северного моря.
Они приближаются медленно, плечом к плечу.
Мрачные невыразительные лица, нечесаные бороды, мятые рубахи, мечи на портупее.
Я не двигаюсь.
Они приближаются ровно настолько, чтобы были слышны слова:
— Ты немец?
Жду, пока они подойдут поближе:
— Кто из вас ван Брахт?
Он высок, тучен, лицо вытравлено морем и солнцем, мелкий пират, хвастающийся, что захватил двадцать испанских судов.
— Это я. Ты принес деньги?
Позвякиваю мешочком у пояса.
— Где порох?
Он кивает:
— Его доставили прошлой ночью. Десять бочек, верно?
— Где?
Три пары глаз уставились на меня. Ван Брахт едва заметно качает головой:
— Имперские силы прочесывают все побережье, было небезопасно оставлять его здесь. Он на старой дамбе, в полумиле отсюда.
— Идем.
Мы пускаемся в путь, четыре параллельных следа на песке.
— Ты Герт Букбиндер, да? Тот, которого прозвали Гертом из Колодца?
В вопросе нет ни любопытства, ни особого выражения — просто констатация факта.
— Я покупатель.
Дамба — это частокол из прогнивших стволов, море продырявило ее, образовав небольшой канал, теряющийся под землей. На вершине покосилась низкая будка сторожа.
Бочки покрыты промасленной парусиной, по которой разгуливают чайки. Когда материю поднимают, с прогнившей рыбы, наложенной в ящики, поднимается рой мух. Внизу выстроились в ряд бочонки. Один из трех мне разрешают открыть: я указываю на тот, что в центре: пират сбивает крышку и отходит в сторону.
Он стремится заверить меня:
— Его привезли из Англии. Рыбная вонь отпугнет шпиков.
Я запускаю руку в черный порох.
— Успокойся, он совершенно сухой.
— Как мне его везти?
Он указывает рукой за дюны, над которыми виднеются голова лошади и высокое колесо телеги:
— Дальше управишься сам.
Я отвязываю кошель и протягиваю ему.
— Пока ты будешь считать, твои люди могут заняться погрузкой.
Достаточно одного кивка, и пара пиратов нехотя поднимает первые бочки и начинает неуклюже шагать по тропе.
Чайка кричит у нас над головой.
Крабы заползают под остов старой лодки.
Солнце начинает разгонять утренний бриз.
Абсолютное спокойствие.
Ван Брахт заканчивает подсчеты:
— Здесь достаточно, дружище.
С силой сжимаю обе рукоятки:
— Неправда. Тут меньше половины того, что вам причитается. — Мгновенное колебание: они не видят пистолетов под плащом. — Награда за поимку Герта из колодца в десять раз больше.
Я не даю ему времени пошевелиться — стреляю прямо в лицо.
Остальные возвращаются бегом с обнаженными мечами. Двое против одного… Засыпаю порох в разряженный пистолет, забиваю пули; снова порох, утрамбовываю его поршнем, оттягиваю собачку… Они всего в нескольких шагах с оружием наперевес… Глубокий вдох, не дрожать… Целюсь в движущиеся конечности: два выстрела звучат почти одновременно, первый валится к моим ногам, второй падает, его пистолет стреляет… Возможно, я уже мертв, но мой призрак вытаскивает короткий меч и засаживает его ему в горло.
Хрип.
Тишина.
Я стою на том же месте. Смотрю на чаек, которые возвращаются, чтобы вновь рассесться на пляже.
Бочки приходится грузить самому.
— С этими будет пятьдесят.
Адриансон заканчивает проверку, потом протягивает мне перечень груза.
— Пятнадцать аркебуз, десять бочек пороха, восемь бочек свинца. И десять тысяч флоринов.
— Нам понадобятся две повозки. Рейнард дал тебе пропуска?
— Вот они. Он говорит, их не отличишь от настоящих — на них печать, какую ставят в Гааге.
— Они послужат нам до границы. Потом придется придумать что-то еще. Надо выехать как можно раньше. Придется останавливаться еще в Нимвегене и Эммерихе, и я не знаю, надолго ли мы там застрянем. Путь будет долгим, придется избегать самых прочесываемых дорог.
Коновал предлагает мне свернутый в трубочку сушеный табачный лист, присланный из Индии, и рассказывает, что научился курить у голландских торговцев. Испанцы называют их
Мы валимся на койки, предложенные братом Магнусом, проповедником баптистской общины Роттердама. Его стол скуден, но щедрость в отношении нашего дела позволяет простить ему полное отсутствие пиршеств.
Мы выпускаем дым, закручивающийся, подобно нашим мыслям, и он еще долго остается висеть в воздухе в комнатушке, приткнувшейся на чердаке.
Здешние братья — слабые люди. Они восхищаются Мюнстером и пожертвовали нам золотые горы, причем буквально. Но они не станут дразнить власти восстанием: они привыкли исповедовать свою религию тайно, на ночных собраниях и совместных чтениях Библии. Я не нашел в них боевого духа, на который, признаюсь, рассчитывал, но их щедрость и уважение к нам вполне компенсировали его отсутствие.
Трудно в чем-то их обвинить: в крупных торговых городах все совсем по-другому, нежели в наших немецких городах-государствах. И здесь тоже прибавилось испанцев — значит, император заправляет и у них в доме.
Я открыл, что и здесь существует партия недовольных, несколько бунтующих братьев, которые хотели бы последовать нашему примеру. Но они малочисленны и неопытны, и у них нет настоящего вождя. Оббе Филипс, давно отрекшийся от своего апостола Матиса и делающий вид, что всегда придерживался той же умеренной линии, что и сегодня. Потом, есть еще молодой Давид Йорис из Делфта, блестящий оратор, которого наш хозяин считает самым многообещающим лидером. Кажется, судьба будущего движения во многом зависит от него. Его мать стала одной из первых баптистских мучениц, обезглавленных в Гааге, когда Давид был еще ребенком. Он разыскивается по всей Голландии как особо опасный преступник, так что встретиться с ним чрезвычайно трудно. У него нет определенного местожительства, он постоянно пребывает в бегах и появляется то там, то там, часто под фальшивыми именами, даже среди братьев и соратников, из страха перед предательством. Кажется, ему не претит ограбление церквей, но он, как и Филипс, яростный противник насилия.
Положение далеко не стабильное, но скорее всего выльется лишь в реки красивых слов.
Между тем мы завтра снова отправляемся в путь, в обратном направлении, с нашим драгоценным грузом, который придется держать подальше от дорожных постов и от княжеских глаз. Надо посетить еще две общины. В Мюнстер мы вернемся только через месяц.
— Спокойной ночи, Петер.
— Спокойной ночи, капитан.
Он показывается из-за горизонта, мрачный и угрюмый. Холодный ветер швыряет в лицо снег, заставляя постоянно щурить глаза. Я различаю черный силуэт на равнине, дамбы на Аа, крепостную стену, фонари стражи — единственные звезды в непроглядном мраке ночи.
Мы погоняем лошадей, чтобы сделать последний рывок, промокшие, изнуренные. Адриансон на второй телеге следует за мной по пятам — вопреки всему, мы добрались. Колеса разбрасывают грязь с дороги, мы едем медленно, но все же приближаемся к цели. Вдали на севере я отчетливо различаю черный ряд укреплений: земляные валы фон Вальдека стали непреодолимым барьером, перекрывшим подъезд к городу и пути к отступлению.
— Что-то не так.
Голос кузнеца теряется в шуме дождя: он прав, необычное тревожное ощущение клещами сжимает мой живот изнутри — это предчувствие страшной катастрофы.
— Колокольни, Герт… башни. Куда они подевались?
Вот чего не хватает. Город стал плоским. Пушки епископа не бьют так высоко и так далеко. Что же случилось с колокольнями?
Не от ночного холода дрожат мои руки и ноги: невидимая рука все сильнее сжимает внутренности.
Мы представляемся охране Людгеритора. Мне не знаком ни один стражник, нет, возможно, знаком один, похоже, это сапожник Хансель, но одряхлевший, седой.
— Хансель, это ты?
Бегающий взгляд, как у преступника.
— С возвращением, капитан.
Я хлопаю его по спине:
— Что, черт возьми, случилось с башнями Мюнстера?
На лице виноватое выражение, глаза потуплены, ответа нет. Я протягиваю ему руку, одновременно пытаясь справиться с паникой, подступающей к горлу:
— Хансель, расскажи мне, что случилось.
Он освобождается от моей хватки, как вор, стоящий перед судом:
— Не стоило вам уезжать, капитан.
В ночном воздухе ощущается запах преступления, чего-то жуткого, о чем не говорят вслух. Охваченные тревогой, мы углубляемся в город, направляясь по пустынным улицам к дому Адриансона. Без слов, в них нет необходимости, мы спешим, хоть и вымокли до нитки.
Я вижу, как он стучится в дверь, крепко обнимает жену и крошку сына. В их взглядах нет радости — так ведут себя люди, пережившие общее горе.
Женщина потчует нас горячей настойкой перед тем, как накормить каштанами, которые пекутся в камине:
— Это все, что я могу вам предложить. С тех пор как ввели пайки, трудно достать молоко.
Она очень худа… В горле нервно пульсирует синяя жилка… Необходимость справиться с бедой — единственная сила, которая пока поддерживает ее. После каждой фразы взгляд падает на сына, словно ей хочется защитить его от неведомой опасности.
— Все действительно так плохо?
— Епископ сжал кольцо окружения и усилил блокаду, с каждым днем становится все тяжелее доставать еду. Нам приходится целыми днями простаивать в очередях, чтобы накормить детей. Дьяконы, ответственные за раздачу пайков, постоянно их урезают.
Адриансон умудряется разжечь огонь так, словно это будничное дело может развеять нависший мрак.
— Что случилось с колокольнями, Грета?
Она смотрит на меня без дрожи и колебания — ей чужды трусость и малодушие мужчин.
— Не надо было тебе уезжать, капитан.
Звучит почти как обвинение — теперь я стараюсь избегать ее взгляда.
Муж моментально выговаривает ей:
— Ты не имеешь права предъявлять ему претензий, он рисковал жизнью ради нашего общего дела. В Голландии мы нашли и деньги, и свинец для пушек, и порох для ружей…
Женщина качает головой:
— Вы не понимаете. Вам ничего не известно.
— В чем дело, Грета? Что случилось?
Адриансону не удается сдержать страха и злости:
— Рассказывай, жена. Что произошло с колокольнями?
Она кивает, не отрывая от меня колючего, сурового взгляда:
— Их снесли. Ничто не должно возвышаться, бросая вызов Всевышнему. Никто не должен возгордиться: все мы обязаны смотреть вниз, когда ходим по улицам, нам нельзя носить ожерелья — их реквизировали. Трое детей: две девочки и мальчик — были назначены судить народ. Они освободят тебя от всего лишнего: любой роскошной вещи, слишком нарядной одежды. Все золото и серебро попадает в придворные сундуки.
Адриансон хватает ее за руки:
— А твое кольцо?!
— Все… к вящей славе Господней.
Я глубоко вдыхаю, нужно сохранить спокойствие, хотя бы попытаться понять.
— Какой еще двор, Грета? О чем ты говоришь?
Ненависть, нескрываемый гнев звучат в ее словах.
— Он провозгласил себя царем. Иоанном, царем Мюнстера, царем избранного народа.
Удушье не дает мне заговорить, а она продолжает напирать:
— Все затеял Дусеншнуэр, ювелир, этот мерзкий хромой, вместе с Книппердоллингом. Чудовищное представление: они пресмыкались перед ним, умоляли его, чтобы он принял корону. Они объявили: Бог говорил с ними во сне о том, что он должен принять корону Бога Отца и вести нас в Землю обетованную. А этот грязный паяц отказывался, утверждая, что недостоин…
Кузнец разъярен: он хочет защитить свою жену, он обнимает ее за плечи.
— Мерзкая свинья. Трехгрошовый альфонс.
Я бормочу:
— Никто его не остановил… Где были мои люди… Генрих Гресбек?
— Не стоит винить их, капитан, их больше нет здесь. Они сопровождают миссионеров, которые отправились на поиски подкрепления. Царь окружил себя вооруженными людьми, каждого, кто осмелится сказать против него хоть слово, уводят — и они исчезают неизвестно где, в какой-то подземной тюрьме, возможно… чтобы потом очутиться на дне канала.
Я должен спросить ее, должен понять:
— Бернард Ротманн?
Предшествующая ответу пауза, возможно, даже хуже того, что меня ожидает.
— Он был назначен придворным теологом. Книппердоллинг, Киббенброк и Крехтинг получили графские титулы. Царь говорит, что вскоре поведет свой избранный народ через Красное море вражеских войск завоевывать всю Германию. Он уже раздал принципаты вернейшим своим сторонникам.
Гнев и страх становятся невыносимым грузом, тянущим меня к земле. Я обессилен и истощен, но меня ожидает новый сюрприз — я читаю это в непоколебимом, как сталь, лице, сохранившем свою возвышенную, несмотря на множество перенесенных невзгод, красоту.
— Ротманн заявил, что надо следовать обычаям патриархов Писания. Плодиться и размножаться, а еще он сказал, что каждый мужчина может взять себе столько жен, сколько сумеет удовлетворить, для увеличения числа избранных. У короля — пятнадцать жен, все почти девчонки. У Ротманна — десять, так же как и у остальных. Если бы мой муж не вернулся через месяц, и меня ожидала подобная участь.
Руки Адриансона побелели от напряжения — как бы им, независимо от него самого, хотелось разнести каминную полку.
— О да, мы кричали во весь голос, говорили, что это несправедливо. Маргарет фон Оснабрюк даже высказала, что раз уж Господу столь угодно деторождение, тогда пусть и женщины берут себе по нескольку мужей.
Долгий вдох помогает ей справиться с переживаниями.
— Она плюнула в лицо проповедникам и наплевала на тех, кто пришел забирать ее. Она понимала, что ее ожидает, но не стала молчать. Когда ее уводили, она кричала во весь голос, что женщины Мюнстера боролись бок о бок со своими мужьями совсем не за то, чтобы стать наложницами.
Еще одна пауза, чтобы сдержать слезы ярости. В этих словах необыкновенное достоинство, достоинство того, кто сопереживает отчаянному поступку своего брата или сестры.
— Она умерла, убив их своими словами. Ее примеру последовали многие другие, которые предпочли умереть, оскорбив тиранов, чем принять их законы. Элизабет Хельшер, посмевшая оставить собственного мужа. Катарина Коэнкенбекер, жившая с двумя мужчинами. Барбара Бутендик, обвиненная мужем в том, что осмелилась противоречить ему. Ее не казнили, нет. Она была беременна, и лишь это спасло ее.
Тишина. Только потрескивание в очаге. Глубокое дыхание малыша Ганса в постельке. Шум дождя, барабанящего по крыше.
— Никто не восставал против него?
Она кивает головой:
— Кузнец Молленхеке. Вместе с еще двумя сотнями мужчин. Им удалось запереть царя и его свиту в ратуше, но потом… Что они могли сделать? Открыть ворота епископу? Это означало бы обречь город на смерть. Они не этого хотели. Но потом кто-то освободил царя, и через два часа их головы покатились по площади.
Петер Адриансон хватает старый меч, которым он сражался в феврале на баррикадах. Лицо избороздили морщины — он страшно устал.
— Позвольте мне убить его, капитан.
Я поднимаюсь на ноги. Сделать то, что еще можно.
— Нет. Твоей жене и сыну совершенно ни к чему, чтобы ты стал мучеником.
— Он должен заплатить за все.
Оборачиваюсь к Грете:
— Собирай вещи. Вы уезжаете сегодня ночью.
Адриансон тупо сжимает эфес, не видя ничего вокруг.
— Он нас жестоко обманул, нельзя, чтобы это сошло ему с рук.
— Увози своих подальше отсюда. Это мой последний приказ, Петер.
Ему хочется плакать, он смотрит вокруг: дом, вещи… Я…
— Капитан…
Грета готова, сын на руках уже завернут в одеяло. Хотелось бы мне, чтобы и у Адриансона в этот момент была ее сила воли.
— Идем. — Я волоку его за руку, мы выходим под ливень, идем по улице. Пробираемся вдоль стены — путь, который кажется бесконечно долгим.
Вдруг жена Адриансона шарахается в сторону.
Рука инстинктивно ложится на меч. Два низких силуэта в капюшонах. Один держит фонарь. Они приближаются к нам мелкими шагами по грязи.
Свет поднимается до уровня наших лиц. Я смутно различаю юные глаза, гладкие щеки. Не больше десяти лет.
Мороз по коже.
Девочка указывает пальчиком на сверток, который Грета крепко прижимает к груди. Крошечным белым пальчиком.
Ужас в глазах женщины. Она поднимает уголок одеяла и показывает Ганса, окоченевшего от мороза.
Вторая не отрывает взгляда от моего лица.
Голубые глаза. Белокурые пряди, вымокшие от дождя.
Надменное равнодушие слепого правосудия.
Невероятный ужас.
Инстинктивное желание раздавить ее. Убить.
Сердце стучит, как барабан.
Они проходят мимо.
У Людгеритора.
Наши повозки уже разгрузили, лошади отдыхают под навесом.
— Стой! Кто идет?
— Капитан Герт из Колодца.
Они подходят поближе, чтобы опознать меня. Хансель стал похожим на призрак от голода.
— Запрягайте лошадей в одну повозку.
Неуверенно:
— Капитан, мне жаль, никто не может покинуть город.
Указываю на сверток, который Грета прижимает к груди.
— У малыша холера. Хочешь, чтобы вспыхнула эпидемия?
Перепуганный, он бежит звать напарников. Лошадей запрягают.
— Открывай ворота, живей!
Заталкиваю Адриансона в повозку, всовываю вожжи ему в руки:
— Беги как можно дальше.
Его слезы смешиваются со струями дождя, стекающего с капюшона.
— Капитан, я не брошу тебя здесь…
Крепко затягиваю воротник его плаща:
— Никогда не отрекайся от того, за что боролся, Петер. Поражение не означает, что дело было несправедливым. Всегда помни об этом. А теперь поезжай.
С силой наподдаю лошади по крупу.
Я больше не чувствую дождя. Пар изо рта висит передо мной, когда я иду по улице, ведущей к соборной площади. Никого. Словно все вымерли: лишь кладбищенская тишина вокруг.
Помост по-прежнему возвышается у церкви, но теперь он увенчан балдахином над троном. Над ним четкими буквами высечено название места, куда решили навечно эмигрировать разумы этих людей: ГОРА СИОН.
Я шагаю дальше, пока не дохожу до света и шума пиршества — сверху, из окон дома, прежде принадлежавшего господину Мельхиору фон Бурену.
Я прибыл ко двору Царя-Шута.
У него на голове корона.
На нем бархатная мантия.
В руках у него скипетр. Сфера, увенчанная короной и двумя мечами, свисает у него с шеи. На каждом пальце — по кольцу, борода уложена волосок к волоску, щеки неестественно нарумянены, как у прихорошенного трупа.
Он сидит в самом центре за столом в форме лошадиной подковы, заваленным множеством обглоданных костей, заставленным сосудами с гусиным жиром, кружками и бокалами с остатками вина и пива. В самом центре зала застыла наглая ухмылка свиньи на вертеле. Справа от царя — царица Дивара, одетая во все белое, еще прекраснее, чем в моих воспоминаниях, ее роскошные волосы удерживает венок из колосьев. Справа от короля коротышка с курносым носом — несомненно, знаменитый Дусеншнуэр. Жены сидят рядом с придворными, подавая вино своим господам и хозяевам.
В глубине зала на троне Давида бесцеремонно развалился мальчишка, закинувший ноги на подлокотники. От скуки он играет с монеткой. На одежде, которая слишком велика ему, множество золотых ожерелий, рукава закатаны до локтей. С трудом узнаю Шеар-Яшуба, любимца Бокельсона, однажды зимним днем спасенного им от участи последователей старой веры.
Царь поднимается, оперевшись руками о стол. Он вертит головой в поисках жертвы, с которой можно скреститься взглядом. Среди участников пирушки переполох. Глаза моментально опускаются.
— Крехтинг!
Министр подскакивает. Все остальные вздыхают с облегчением. Царь напирает:
— За герцогство Саксонское, Крехтинг!
Нарочито подражая крестьянскому говору:
— «Для чего же ты ныне так громко вопиешь? Разве нет у тебя царя? Или не стало у тебя советника, что тебя схватили муки, как рождающую? Страдай и мучайся болями, дщерь Сиона, как рождающая, ибо ныне ты выйдешь из города и будешь жить в поле и дойдешь до Вавилона. Там будешь спасена, там искупит тебя Господь от руки врагов твоих». Кто я? Кто я?!
Крехтинг краснеет, уставившись на обглоданный задок барашка у себя перед носом, толкает локтем соседа в надежде на подсказку.
Царь явно огорчен:
— Достаточно, ты не знаешь…
Взгляд буравит всех, сидящих за столом:
— Книппердоллинг! За курфюршество Майнцское!
Кончиком скипетра он слегка постукивает по кувшину.
Затем одним решительным ударом разбивает его на куски. Вода разливается по столу.
— «Господь Бог твой, который среди тебя». Да или нет?
Бургомистр спешит с ответом:
— Да! Да!
— Нет, ты должен сказать мне, кто я, кто я!
Облаченный в кафтан из парчи, вероятно скроенный из занавесок или обоев дома фон Бурена, Книппердоллинг нервно теребит бороду. Живот, весьма внушительный какое-то время назад, теперь обвис и опал вместе со вторым подбородком. Черный хохолок безвольно свалился набок, как ухо легавой. Потухший взгляд побитой собаки. Он пытается блеснуть ответом:
— Исайя?
— Не-е-е-е-е-т!
Он нервничает. Взбирается на стол:
— Пальк! За Гельвецию и Утрехт!
Он набрасывается на голову поросенка и ввязывается в безнадежную борьбу, сопровождаемую внушительным ревом и криками, пока не раздирает ее пополам. Отбрасывая прочь клочья, он резко оборачивается:
— Кто я, кто я?
Дьякон заметно пьян, он начинает раскачиваться на своем месте и вынужден прилечь на стол. На лице играет довольная улыбка.
— Да, да, простой вопрос: Симеон!
— Неверный ответ, тупица!
Он хватает ребро свиньи и запускает им в Палька. Глубоко вздыхает и обращается к Ротманну, почти незаметному в конце стола.
— Бернард…
Старое изнуренное тело облачено в грязную одежду, на лице печать смерти, крошечные глазки. Кажется, прошли годы с тех пор, как обаятельный проповедник знакомил последователей Матиса с положением дел в Мюнстере, и с тех пор, как монастырь Убервассер опустел от его слов.
— Михей, Моисей и Самсон.
Царь аплодирует, его примеру моментально следуют все остальные.
— Хорошо, хорошо. А теперь, Дивара, царица моя, сыграй Саломею. Давай, давай, Саломея! Музыку, музыку!
Дивара запрыгивает на стол и начинает вращаться и извиваться под звуки лютни и флейты. Платье соскальзывает с ее плеч, ноги обнажены. Она рассекает воздух волосами и сжимает руки над головой, изогнув спину.
Танец Саломеи, стремящейся заполучить голову Иоанна.
Яна Бокельсона, портняжки и сводника из Лейдена, комедианта, апостола Матиса, мюнстерского пророка и царя.
Яна и всех остальных.
Гора трупов. Она это знает.
Я смотрю на танцующую смерть, выбирающую одного за другим, пока не решаюсь выйти из тени, дав ей возможность заметить и меня.
Она останавливается, совершенно неожиданно, словно первая увидела призрак. Сидящие за столом, окаменевшие и разглядывавшие меня с открытыми ртами, возвращаются к жизни, на миг увидев себя моими глазами: одряхлевшие и слабые, безумные, омерзительнейшие калеки и уродцы.
И снова она дарит мне мимолетную улыбку, словно нас лишь двое.
Забери их прочь, их всех.
Мой достопочтеннейший господин.
К тому времени, когда Вы будете держать в руках страницы этого послания, известие о конце Царства Сиона в городе Мюнстере уже, без сомнения, достигнет ушей Вашей Милости. Ибо величайшее внимание всех стран было приковано к исходу осады, а Вашей Милости — к отдельным деталям, которые Вас особо интересовали. Следовательно, к этому интересу, как и к естественному для культурнейшего и образованнейшего человека любопытству, я апеллирую, а значит, мое письмо может оказаться полезным, если осветит некоторые подробности, показавшиеся мне важными после многих месяцев молчания.
Но вероятно, мне стоит начать рассказ с личного восприятия, что, без сомнения, послужит Вашей Милости для того, чтобы понять в истинном свете мое положение, так как за тридцать шесть лет, отпущенных мне Всевышним, я никогда не переживал столь изматывающих тело и столь угнетающих дух событий. Так что, случись самому трезвому и разумному человеку пережить такое, и он стал бы безумнейшим из безумцев.
В критические дни осады Мюнстера я наблюдал, как запасы продовольствия становились все более ограниченными, а лица жителей — все более изможденными. Я видел, как всего за неделю крысы исчезли с городских улиц, и начал подозревать, что не только из-за явного сумасшествия, но и в силу трезвого расчета Ян Бокельсон стал казнить все больше и больше недовольных: меньше ртов, которые надо кормить, больше мяса, которое можно съесть.
Надо сказать, что, будь фронт анабаптистов более прочным, моя миссия оказалась бы не столь трудной. Я бы с легкостью назвал народ в городе силами Сатаны, а расположившихся снаружи наемников — воинством Божьим. Но в свете развития событий становилось все труднее не видеть в Царе Сиона и его придворных — единственных истинных врагов, а в остальных осажденных — безвинную паству. Абсолютное сумасшествие Бокельсона сделало анабаптистское безумие всех остальных не столь страшным.
Таким образом, не единожды выслушивая, как он обещает людям, что превратит для них камни мостовой в хлеба и фазаньи ножки, я испытывал непреодолимое желание убить его, стереть с лица земли, освободить народ от этого ига, которое он вынужден терпеть лишь из-за внешней опасности.
Тем не менее корреспондент Вашей Милости лично причастен к зародившемуся в городе расколу. После пришествия Яна Матиса я завоевал дружбу главного проповедника общины, Бернарда Ротманна, человека большого ума и высокой культуры, о котором я уже упоминал в письме, написанном больше года тому назад. Как только я увидел, каким образом его вывел из игры новый пророк, Матис, я сразу понял, насколько его ум и опыт могут оказаться полезными для выполнения моих планов. Я мог воспользоваться недовольством бывшего лидера, прекрасного знатока Библии, отодвинутого в сторону простым пекарем и вульгарным сводником. Но Ротманн тяжело заболел, а вместе со здоровьем у него пропало и желание бороться. В конечном итоге он удовлетворился ролью придворного теолога Иоанна Лейденского. И все же ни один просвещенный человек, как бы слаб и изможден он ни был, не смог бы долго выносить спектакля о Сионском царстве.
Не помню, как появилась идея полигамии, возможно, меня вдохновила легенда о том, что анабаптисты помимо вещей обобществляют и женщин. Я долго дискутировал с Бернардом Ротманном по поводу взглядов библейских патриархов на вопросы семьи и брака, пока проповедник не посоветовал Бокельсону принять этот обычай, настолько одиозный, что вызвал враждебность народа. После этого все утонуло в море крови, а сам Ротманн в конце концов взял и себе четырнадцать жен. Но дух осажденного города, который до этого момента единым фронтом противостоял атакам епископа фон Вальдека, был безнадежно сломлен — больше никогда там уже не было единства.
Таким образом, особой нужды в предателе не было, даже если бы осажденные были лучше организованы и меньше боялись поражения. И все же казалось, осада не закончится никогда. Бесспорно, Новый Сион был на грани падения от голода, как бесспорно и то, что железное кольцо, созданное войсками епископа вокруг города, — не прошло и года — стало действительно эффективным, но при длительных кампаниях в наемных армиях начинаются заметное брожение и падение боевого духа, усиливающиеся по мере задержки оплаты.
Я пробрался в лагерь епископа на рассвете 24 мая, несмотря на аркебузы наемников, нацеленные мне в голову, и крики городской стражи, требовавшей, чтобы я вернулся. Недоверие капитана Вириха фон Дауна мне удалось преодолеть, слепив из глины модели укреплений Мюнстера и детально охарактеризовав недостатки городской охраны. Достоверность своих слов мне пришлось подтвердить, вскарабкавшись глухой ночью на городские бастионы и ускользнув из ворот живым и невредимым.
Месяц спустя войска епископа вошли в Мюнстер. О разыгравшейся в городе битве сообщить никаких подробностей не могу, так как не имел возможности там присутствовать. То, что произошло потом, лучше не видеть человеческому глазу и не описывать никаким языком. Обыски, убийства и пытки продолжаются и по сей день. Убивали на месте. Только Иоанн Бокельсон и двое его ближайших людей, Крехтинг и Книппердоллинг, были схвачены для дознания. В роковой час царя анабаптистов не видели среди доблестных защитников города сражающимся на площади, его конечно же нашли в тронном зале, спрятавшимся под столом и умоляющим пощадить ничтожного портняжку и несчастного сводника. Что касается Бернарда Ротманна, его участь и по сей день остается предметом всяческих домыслов: он не был арестован, а его труп так и не был найден. Но кое-кто утверждает, что сам видел, как венгр всадил ему меч между лопаток, а потом, узнав в нем человека, которого епископ приказывал взять живым, надежно припрятал труп.
Тела брошены прямо на улицах, и весь город пропитан невыносимой вонью. На центральной площади возвышается бледная гора трупов, раздетых донага и сваленных друг на друга.
Прибытие епископа фон Вальдека не слишком способствовало оздоровлению обстановки в Мюнстере. Улицы города и сейчас пустынны, даже в полдень, а овощные лотки еще не вернулись под крышу ратуши. Много времени пройдет, пока жизнь в Мюнстере вновь войдет в нормальное русло, хотя работы по восстановлению собора уже начались.
Вот таким образом анабаптисты от здешних мест до Нижних Земель утратили свой маяк надежды. Многие сторонники дела Мюнстера, отправленные Бокельсоном для подстрекательства населения Голландии, все еще бродят по тем краям, но дни их сочтены, и остается все меньше и меньше дураков, готовых их слушать. Вот почему я считаю, что на судьбе этой мерзкой ереси поставлен крест и опасность устранена полностью.
По этой же причине полагаю, что выполнил миссию, возложенную на меня Вашей Милостью, миссию, ради которой я пожертвовал всеми своими физическими и духовными силами, будучи вовлеченным в ужасную трагедию, в которой я был и зрителем и участником. В связи с этим моему господину будет нетрудно понять, почему я прошу удалить меня от тошнотворного, смердящего запаха этих земель, чтобы продолжить служить ему, если мои услуги когда-нибудь понадобятся ему вновь в ином месте и в иное время.
Надеясь на благосклонность Вашей Милости, скромно целую Ваши руки.
— Я не стал дожидаться конца. Я покинул Мюнстер в начале сентября. Никогда больше моя нога не ступала на эту землю.
Элои прикуривает для меня сигару от углей в камине. Широкие кольца дыма медленно поднимаются в воздух, в то время как я ощущаю величайшее умиротворение, медленно разливающееся по телу. Уж никак не ожидал встретить здесь этот роскошный индийский товар.
Ласточки, испещренные светом заката, низко летают над крышами — значит, пойдет дождь. Время от времени скрип проезжающих по улице повозок, голоса, лай собак где-то вдали…
Я пробегаю по списку имен, лиц, впечатлений, гнездящихся в изгибах моих шрамов. Что-то исчезло, забыто, похоронено навсегда на дне темного колодца.
Память… Сумка, полная разных пустяков, свернутых случаем и в конце концов поражающих тебя, словно не ты сам собирал их, превращая в величайшие драгоценности…
Я беззвучно смеюсь над временем, над былыми трагедиями, над случайными героями давно ушедших времен. Я смеюсь.
Элои понимает, мне надо дать время, — непросто встретить человека, умеющего слушать историю, которую рассказывают у очага.
Наконец он прерывает обволакивающую нас дымом тишину:
— А потом?
— Провал. Я сорвался. Даже не подумав, даже не задав себе ни единого вопроса. Как и со мной, это произошло и со многими другими, вовремя бежавшими из города, обезумевшими, потерянными, выбившимися из сил. Мы несли в себе обиду и злость на утраченные возможности — вялотекущую гангрену, медленно разъедающую разум. Для нас больше не было места в этом мире.
В Нижних Землях начались волнения, казалось, с минуты на минуту все там должно взорваться. Поэтому мы и собрались там без определенной цели, пытаясь хоть как-то собрать осколки. В Голландии разногласия между участниками движения обострились, как никогда: с одной стороны, там были сторонники мирного пути во главе с Филипсом и Йорисом. С другой — более решительные, упрямцы, желающие взять в руки оружие. Мы встретили их прямо на улице, молодых, готовых на все.
Элои прерывает меня взрывом кашля:
— Ты забываешь про нас. Йорис всегда меня ненавидел, ненавидит до сих пор. Подожди, подожди, как там он меня назвал? «Распутником, любителем разврата и кутежей». Я бы и сам не смог придумать лучше!
Он улыбается: теперь мы можем поговорить о вещах, в которых он прекрасно разбирается.
— Потом в декабре появился ван Гелен, этот великан из Лимбурга — я знал его еще с Мюнстера — туда он забрел в поисках надежды для угнетенных, а нашел лишь старого сумасшедшего Бога, пожирающего людей. Бокельсон поставил перед ним задачу — искать новых прозелитов среди братьев в голландских общинах, но Новому Сиону не суждено было увидеть, как он умирает, как крыса в ловушке, из-за сумасшествия одного комедианта. У него почему-то не возникло никакого желания туда вернуться.
Так я снова вступил в борьбу, больше не умея ничего делать, кроме как сражаться.
Март тридцать пятого мы встретили в Болсварте взятием монастыря Олдеклостера. Мы засели там, забаррикадировавшись на неделю. Ван Гелен считал, что из этого стратегически важного пункта мы сможем контролировать весь залив, одновременно облегчив положение во Фрисландии, где крестьяне уже подняли восстание. Но поддерживать связь оказалось гораздо труднее, чем мы представляли.
В мае мы взяли муниципалитет в Амстердаме. По плану ван Гелена предусматривалось, что простые горожане тоже восстанут и присоединятся к нам. Обязанность повести их за собой была возложена на меня, в то время как он забаррикадировался внутри здания, оттянув на себя муниципальную гвардию.
Это стало подлинной катастрофой, настоящим концом. Никто не поддержал нас. Ван Гелен просчитался: ни у кого не возникло ни малейшего желания рисковать ради нас собственной жизнью, мы зашли слишком далеко, слишком вырвались вперед, опередив свое время, не заметив, насколько черви страха и бедности источили людские души. Захватчики сопротивлялись до последней пули, а потом предприняли отчаянную попытку прорыва с одними мечами. Их вырезали всех до единого.
Нам не оставалось ничего… Ван Гелен — мертв. У меня было всего около тридцати человек, практически невооруженных, и старая рыбачья лодка. В такой ситуации я принял решение распустить отряд: при определенной доле везения кто-то еще мог спастись, всех вместе нас бы скорее обнаружили и схватили. Они все поняли, никто не задавал вопросов. Это был последний приказ Капитана Герта из Колодца.
Элои пытается заставить меня улыбнуться:
— Новое имя?
— Никаких имен. Никаких друзей. Солдаты доскональнейшим образом прочесывали весь район, надежных укрытий не существовало, любой крестьянин мог предать тебя, любой путник на дороге мог стать загонщиком, участвующим в твоей травле.
Я шел много дней, спал на сеновалах, выпрашивал пищу. У меня не было никаких известий от братьев, я не знал, что происходит вне того места, куда меня занесла судьба. К тому же и способность ориентироваться в пространстве стала подводить меня, разум затуманился. Я только знал, что иду на север. Я потерял все — Мюнстер, своих людей, ван Гелена, братьев из общины в Амстердаме, которые в меня верили. Все было кончено. После четырехдневного поста ноги перестали меня слушаться, я видел вещи, сулившие мне неминуемое сумасшествие. Я был мертв, стал призраком, мне так хотелось свалиться на землю и просто ждать конца. У меня больше не осталось причин снова собираться с силами и пытаться выжить.
Они нашли меня в грязи, оборванного, бездыханного. Я мог лишь надеяться на удар ножом, полученный от разбойника: я едва не плакал, потому что у меня не было ничего ценного, что стоило бы украсть. Они не оказали мне этой милости, а подобрали меня и взяли с собой.
Оставляю сигару дымиться над камином, воспоминания смешиваются, кажутся событиями, виденными во сне:
«И вот конь бледный, и на нем всадник, которому имя „смерть“; и ад следовал за ним…»
Элои серьезен, он притаился, как ночной хищник, хоть и развалился в своем кресле. Я слышу, как он бормочет это имя:
— Ян ван Батенбург.
— Меченосцы. Шайка оборванных ветеранов, почти все — беженцы из Мюнстера, выжившие и выстроившиеся в колонну за последним оставшимся в строю всадником Апокалипсиса. Наше время кончилось, как говорил Ян Матис. Трудно было не поверить, что именно тайна неравенства, распространившись по всей земле, в одну голову за другой, от брата к брату, и вызвала в нас в конце концов эту слепую ярость. Нам оставалось лишь сделаться предвестниками гибели мира и поклясться в том, что взорвем его. Мы все могли бы кончить так: с мечами в руках и в лохмотьях, едва прикрывавших зады, опьяненные отвагой и собственным величием, сражаясь, пока еще есть силы. Мы больше ничего не ждали, наш Апокалипсис уже ушел в Лету. Остались лишь мы, безразличные ко всем и всему — просто убийцы. Невинность старого мира умерла: в наших глазах она превратилась в трусость, в вечное проклятие. Так мы швыряли осколки собственных жизней в лица всем остальным.
Элои растворился в тени в глубине кресла, мне кажется — я физически ощущаю, как он дрожит.
— У меня не сохранилось отчетливых воспоминаний об этом периоде — да как такое возможно. Я мучил, калечил, убивал. Я видел, как жгли целые деревни. Я видел ужас крестьян, моментально исчезавших, едва мы показывались на горизонте. Я видел, как священников поджаривали на вертелах, словно свиней. Я видел пугало Бледного Всадника, скачущего галопом по гребню холмов по краю пучины на границе, лежащей между грехом и святостью, и нас у него за спиной. После Матиса и Бокельсона третий Ян стал моим третьим проклятием всей моей жизни. Когда в конце концов его схватили, он смеялся в лицо мучителям и палачам. Он смеялся, как победитель, даже на эшафоте: я сам слышал…
Я расслабляюсь в кресле, скрестив ноги.
— Это действительно так: слава и трагедия всегда ходят рядом.
В ответ — молчание. Я устал.
Его безмятежный голос убаюкивает мое усталое сознание:
— Это самая потрясающая история из всех, которые я когда-либо слышал. И ты, без всякого сомнения, и есть тот человек, которого я так долго искал.
Сощуриваю глаза, но он остается лишь темным пятном в тени за письменным столом.
— Я устал, Элои. Слишком устал.
— Но ты жив. И это главное.
Я устал.
Коридор, отделяющий меня от постели, кажется бесконечным, мерцающий свет свечи едва освещает его, когда я пробираюсь по нему почти на ощупь.
Я устал.
Но я чувствую, что заснуть мне не удастся. Жажда знаний Элои пробудила и мою собственную. Мюнстер пал 24 июня 1535 года. После этого Капитан Герт из Колодца пропал на девять месяцев. А все остальные?
На стук в дверь отвечает сонный голос:
— Кто там?
— Это я, Герт.
Свет его свечи сливается со светом моей, я всматриваюсь в лицо Бальтазара Мерка. Не задавая вопросов, старый баптист указывает мне на стул у кровати.
— Садись, пожалуйста, хотя сомневаюсь, что смогу тебе чем-то помочь.
— Только один вопрос: кто спасся?
Он ставит свечу на столик и садится на край кровати, массируя лицо.
— Все, что я могу тебе сказать, нас было пятеро: Крехтинг-младший, мельник Шкрауп, Шмидт — оружейник, гравер Кербе и я. Все люди Крехтинга. Кербе схватили в Нимвегене вскоре после того, как мы расстались. Я слышал, что Шмидта и Шкраупа казнили в Девентере два года тому назад. Крехтинг, насколько мне известно, по-прежнему в бегах, а говорят, что и Ротманн тоже. Его тела не было среди трупов в Мюнстере.
— А кто-то из моих людей?
Он качает головой:
— Не имею ни малейшего представления. Многих из них попросту не было в городе. Бокельсон избавился от них, потому что ужасно боялся тебя.
— Гресбек и братья Брундт…
Он кивает:
— Они вернулись как раз вовремя, чтобы принять участие в заключительном акте массового безумия. Они рассчитывали встретиться с тобой, но ты ушел и так и не вернулся.
— Почему они остались?
— Гресбек и Брундты пытались бежать, но сторонники епископа схватили их сразу за стенами. Страшный конец.
Я устало вздыхаю, сил на воображение у меня не осталось, вопросы вылетают сами собой:
— Какой фронт был прорван?
— Кройцтор и Юдефельдертор — самые незащищенные части стен: должно быть, кто-то донес епископу… Ночью передовой отряд проник туда, а утром открыл ворота основным силам. Бойня продолжалась еще много дней. Я оставил больную жену на попечение монашенки-бегуинки, взяв с нее обещание, что она ее не выдаст, и бежал с остальными. Уже три года от нее нет никаких известий.
Мы молча сидим, вслушиваясь в отдаленный шум воспоминаний и смакуя горькую солидарность выживших.
Я виновато встаю:
— Прости меня.
— Капитан…
Я оборачиваюсь, его глаза опухли от слез и усталости.
— Скажи мне, что все, за что мы боролись, не было ошибкой.
Челюсти скрипят, руки сжимаются в кулаки.
— Я никогда так не считал, ни единого мига.
Вот-вот рассветет. Небо свинцового цвета… Но мысли проникают даже в сон и заставляют выбраться из-под одеяла.
Катлин спит, невероятное зрелище: рассыпавшиеся волосы, а рот — теплое дыхание.
Я встаю тихо, чтобы не разбудить ее. Мороз раннего утра бодрит. Собраться с мыслями, завернуться в большую козью шкуру, пока волочишь ноги в поисках ведра, чтобы отлить, воды, чтобы протереть глаза, и глотка горячего молока, чтобы проснуться. Прошли годы, вставать с постели не так просто, как раньше: сколько раз холод пробирает до суставов, ревматизм, неожиданно сковывающий движения, дает тебе понять, слишком долго ты себя мучил чрезмерным напряжением. Мышцы болят и сокращаются, как у старика, словно оскорбившись и желая напомнить тебе, что на пятом десятке жизни ты должен разумно тратить силы, если не хочешь остаться прикованным к постели задолго до того, как разум покинет тело. Подобный конец действительно страшен, попросту ужасен.
Так что я остаюсь. Остаюсь здесь, слишком старый, чтобы учиться ремеслу, и слишком уставший, чтобы снова вступить в борьбу. Возможно, резец или токарный станок, но меч… Нет, пусть остается ржаветь в канале, куда я его забросил.
Магда с расширенными от любопытства глазами молча наблюдает, как я втыкаю последний штырь между плечом и рукой куклы с суставами на шарнирах.
— Для кого это? — спрашивает она, встряхивая кудряшками с прирожденным кокетством.
— Для всех детей, — отвечаю я. — Но ты будешь ее мамой, хорошо?
— Да-а-а-а! — Крик такой высоты, что чуть не лопаются барабанные перепонки, и звонкое чмоканье в заросшую щетиной щеку.
Ни один ребенок никогда не целовал меня прежде.
Элои, улыбаясь, смотрит, как она идет между колоннами портика. Магда не дает ему времени поздороваться, выпрыгивая навстречу и размахивая деревянной куклой:
— Смотри, смотри! Ее сделал Лот!
Элои становится на колени, чтобы подвигать руки марионетки:
— Она твоя?
— Она принадлежит всем детям, — отвечает Магда, как ее научили. — Но заботиться о ней буду я. А Лот сделал еще и миски с ложками для мамы, знаешь?
Элои кивает, а малышка убегает показывать новую игрушку всем остальным.
Моя мысль, высказанная вслух, и жест рукой:
— Это мое последнее увлечение. В течение последних десяти лет другого у меня не было.
Я пытаюсь иронизировать:
— Не так уж и много…
— Не знаю, много это или мало. Без сомнения, моя история не идет ни в какое сравнение с твоей.
Протягиваю ему руку с ухмылкой:
— Если хочешь поменяться, я заключу эту сделку и глазом не моргнув.
Он серьезно смотрит на меня:
— Нет, мне ни к чему твое прошлое. Я просто хочу понять, какой сумасшедший волшебник сделал так, что ты видел то, чего не довелось пережить мне, и наоборот.
— Хорошо. И если сможешь, попытайся еще объяснить мне, почему в моем прошлом никогда не было ничего подобного: Магды, Катлин, этого места…
— Мы были рождены и воспитаны в разных мирах, Лот. С одной стороны — господа, епископы, князья, графы и крестьяне. С другой — торговцы, богатые банкиры, судовладельцы и наемные рабочие. Антверпен и Амстердам — не Мюльхаузен и не Мюнстер. Этот город — важнейший порт Европы. Не проходит и дня без того, чтобы целые корабли загружались шерстью, шелком, солью, коврами, специями, мехами и углем. За тридцать лет торговцы превратили свои лавки в коммерческие агентства, дома — во дворцы, рыбачьи лодки — в корабли дальнего каботажа. Здесь нет древнего несправедливого порядка, который надо низвергать, и нет хамов, воссевших на троны. Здесь не надо устраивать никакого Апокалипсиса, здесь он происходит, и уже давно.
Я прерываю его хлопком по колену:
— Вот где я впервые услышал твое имя! Это Йоханнес Денк в Мюльхаузене рассказывал нам, как ты соблазнял торговцев своих земель. Ты убеждал их, что в городе без денег ты ничего не стоишь.
Элои вытаскивает монету, вертит ее в руках, несколько раз подбрасывает в воздух и ловит.
— Видишь? Деньги нельзя переделать: как бы ты ни вертел ими, они всегда показывают тебе всего одну свою сторону.
Прищурив глаза, он наслаждается солнечными лучами, просачивающимися между деревьев, одновременно пытаясь выстроить план — найти отправную точку для начала своего рассказа.
Он улыбается:
— Вначале я задумал что-то похожее на общину гуттеритов…
— Этих безумцев из окрестностей Никольсбурга?
— Вот именно, они живут в полной изоляции от остального мира и усиленно делают вид, что этого им вполне достаточно.
Заметно удивленный, я нарочито медленно оборачиваюсь к нему:
— Они, без сомнения, не скажут о деньгах того же, что ты высказал минуту назад. И что же заставило тебя изменить свое мнение?
Он ищет слова, это трудно, он понимает, что должен начать издалека, и, возможно, даже рискует запутаться в извилистых поворотах слишком пространной дискуссии.
— Апокалипсис — не цель, к которой надо стремиться, он вокруг нас. За последние двадцать лет я слышал столько криков об Апокалипсисе, который настанет именно сегодня и будет для нас высшим благом, так что мы сразу сможем отличить его от будничных дел, оставленных простым людишкам. Истинное Царство Божье начинается здесь, — он тыкает пальцем себе в грудь, — и здесь, — дотрагивается до лба. — Блюсти чистоту — не значит уйти от мира, прокляв его, чтобы слепо повиноваться Закону Божьему: если ты хочешь изменить мир людей, ты должен жить в нем.
Я встаю, чтобы достать воды из старого колодца в середине двора. Спина яростно протестует, когда я тяну веревку, чтобы поднять ведро. Я смотрю на Элои: если бы он сам не сказал мне, что он мой ровесник, я бы решил, что он намного моложе.
— Если ты хочешь убедить меня, что Батенбург был сумасшедшим, можешь не тратить времени понапрасну, я это уже давно понял. Но, возможно, его мысли не слишком отличались от твоих: он считал, что избранные уже чисты, то есть не способны на грех, он считал, что Апокалипсис уже в разгаре. Поэтому и резал, и убивал, не подумав дважды.
Он отхлебывает глоток ледяной воды.
— Он в каждом, кто стремится изгнать из других злых духов, которые мучают его самого. Кто обвиняет их в собственных поражениях. В каждом, кто возлагает на других вину и судит, но не хочет, чтобы его судили и обвиняли его.
Это старый трюк священника, который хоть и желает остаться незамеченным, но по-прежнему каркает среди воронов-староверов. Каждый, у кого достаточно ума, чтобы понять мир, но недостаточно, чтобы научиться жить в нем, не может рассчитывать ни на что, кроме мученического венца. — Он оборачивается, улыбаясь мне. — Я никогда не говорил об избранных. Я лишь утверждал, что каждый может открыть в себе дух Божий, который свободен, стоит выше любых законов и не способен творить зло. Я утверждал, что грех — в сознании грешника.
Я начинаю понимать.
Он спокойно продолжает:
— В двадцать лет я верил, что Лютер подарил нам надежду. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что он вскоре продал ее стоящим у власти. Старый священник освободил нас от папы и от епископов, но обрек на искупление греха в одиночестве — в мучительном одиночестве, — разрешив священнику соваться в нашу душу, суду — в наше сознание и судить каждый наш поступок, не признавая свободу духа из-за неизменной порочности человеческой натуры. Лютер сорвал со священников черные тряпки лишь затем, чтобы одеть в них сердца людей.
Он переводит дыхание, играя с деревянной стружкой на земле. Ему действительно хотелось рассказать мне это в обмен на мою историю. А мне хотелось его слушать.
— Мне надо, чтобы ты понял, мы с тобой начинали с одинаковых разочарований. Те же люди, которые хотели реформировать церковь, реформировали еще и старую власть, снабдив ее новой маской. Ваши, анабаптистов, надежды были вполне законными: вы отреклись от Лютера и пошли дальше с того места, где он остановился. Но представления о борьбе заставили вас делить мир на белое и черное, христиан и их противников. — Он качает головой. — Подобное мировоззрение обычно помогает выиграть справедливую битву, но его недостаточно для освобождения духа. Напротив, оно может создать новые тюрьмы для души, новые возможности шантажа с помощью морали, новые суды. Смысл, заложенный в истории, которую ты мне рассказал, подтверждает это: Матис, Ротманн, Бокельсон, Батенбург… Разница между папой и пророком лишь в том, что они состязаются друг с другом в монополии на истину, на слово Божье. Я думаю, что это слово каждый должен попытаться найти сам. Я остался вдали от этих сражений и много сделал для этого. — Он взмахивает рукой, указывая на двор, который нас окружает. — Не думай, что это было легко. Не раз я рисковал тюремным заключением и много лет был вынужден жить в подполье.
— Катлин мне говорила.
Он кивает:
— Пару раз меня привлекали к суду. Презрение к муниципальным законам, мошенничество, нанесшее ущерб торговцам тканями. Я выкарабкивался — благодаря тому, что много людей, скитавшихся по всей Европе, пользовались моим именем, вспомни старину Денка, и да упокоится его душа в мире. Я всегда оказывался совершенно не в том месте, откуда на меня поступал сигнал властям. В этом мы с тобой очень похожи…
Я думаю, сколько разных жизней я прожил и сколько имен мне приходилось носить, но не могу вспомнить точное число.
— Я носил разные имена, становясь совершенно другим человеком, так же как и ты. Да, разница между нами очень незначительна.
Мы сидим на ступеньках бок о бок, машинально я поднимаю деревяшку и принимаюсь стругать ее перочинным ножом. Сильный запах мха, растущего в саду повсюду, пьянит: он мне нравится — он напоминает о лесах Германии.
Я догадываюсь, что он хочет продолжить, рассказать мне что-то еще и что он очень долго ждал этого.
— Из Антверпена все кажется более ясным. Даже такой ничтожный кровельщик, как я, может понять уйму вещей, до которых он не смог бы додуматься ни в одном другом месте. Я научился читать и писать, я научился говорить, водя дружбу с торговцами этого города, соблазняя их свободной и счастливой жизнью. Но помимо всего прочего я узнал о вещах, которые движут миром, людьми, религиями. Смотри, здесь бывают купцы из всех стран, сюда прибывают и отбывают по назначению самые разные товары: польскую медь отправляют в Англию и в Португалию, шведские меха — к императорскому двору, золото из Нового Света идет на переработку к местным ювелирам, английская шерсть, минералы из шахт Богемии. Эти перевозки дают работу невероятному множеству людей: торговцам, судовладельцам, морякам, ремесленникам, грузчикам… И естественно, солдатам, гарантирующим безопасность, завоевывающим новые земли, подавляющим восстания. Жизнь целых стран и народов вертится вокруг торговли. Империя Карла V не удержалась бы без Нижних Земель. Нижние Земли — легкие империи: большую часть налогов Карл выкачивает отсюда, прежде всего — из коммерсантов и судовладельцев.
— Поэтому-то они и начали налоговый бунт против императора?
— Вот именно: они устали финансировать его войны и не приносящую никакой прибыли роскошь его двора.
Он вновь вытаскивает монетку, подбрасывает в воздух и ловит, когда она падает.
— Платить рабочим, перевозить товары, оснащать суда, вербовать экипажи, держать наготове стражников, которые защищают грузы от пиратов… Все это можно сделать благодаря лишь одной вещи — деньгам.
Не знаю почему, но, когда он произносит эти слова, меня охватывает дрожь, возможно, и вполне предсказуемая, но от этого не менее жуткая.
— Все зависят от денег, торговцы и императоры, князья и папа — это и роскошь, и война, и торговля.
Он прерывается, словно ему в голову неожиданно пришла новая мысль.
— Если ты закончил вырезать кукол, мне хотелось бы показать тебе одну вещь.
Я озадаченно смотрю на него, он встает и кивком показывает мне, чтобы я шел за ним.
— Идем, небольшая прогулка нам не повредит.
— Это порт, где обращается большая часть товаров всей Европы.
Мы стоим напротив громадного торгового трехмачтовика: движения грузчиков с мешками за плечами, снующих взад и вперед с почти сверхчеловеческими усилиями, впечатляют. Мол запружен людьми, вовлеченными в оживленные переговоры: моряками и рекрутами. В отдалении смутно виднеется испанский патруль — я внутренне содрогаюсь.
— Нет, нет, успокойся. Посреди этого маразма никто тебя не узнает. Эти не из тех, что нарываются на неприятности. Живи и дай жить другим — вот их девиз. Тогда тебе просто не повезло: ты попал в облаву. Идем.
Элои подводит меня к небольшой конторе в каменной стене с выцветшей надписью — я не могу ее прочесть. Увы, мне не слишком знаком письменный язык этой страны.
— Это обменная контора. Торговцы обменивают здесь свои монеты: английские, шведские или из германских княжеств — на флорины или любую другую монету, находящуюся в обращении, в зависимости от того, с какой страной они ведут дела. Валюта меняется, но деньги остаются одними и теми же, не важно, чей профиль на них отштампован.
Мы останавливаемся напротив большого трехэтажного здания. На этот раз я умудряюсь разобрать надпись: ДОМ ТОРГОВЦЕВ И СУДОВЛАДЕЛЬЦЕВ.
— Здесь торговцы решают, какие сделки им заключать: какие благоприятнее всего для их дел.
Мы усердно работаем локтями, выбираясь из толпы: языки и диалекты половины Европы продолжают окружать нас словно Вавилонское столпотворение, хотя здесь, как нам кажется, все понимают всех.
— Видишь эти повозки? Они прибыли из Льежа. Они перевозят шерстяные ткани, произведенные текстильщиками Кондроца, их загрузят вон на те суда, которые, в свою очередь, отвезут обратно в Англию ткани из шерсти, которую купцы из Антверпена закупили на английских овечьих фермах.
— Но это же попросту глупо!
Элои громко смеется:
— Нет. Это выгодно. Возможно, однажды англичане поймут, что им рациональнее развивать текстильные предприятия в своей собственной стране, но пока все обстоит именно так.
Мы идем дальше, удаляясь от канала, к центру города по узким улочкам, куда не проникают солнечные лучи.
— Деньги приводят в движение весь механизм. Если бы не деньги, никто бы и пальцем не пошевельнул и в Антверпене, а возможно, и во всей Европе. Деньги — истинный символ Зверя.
— И что ты этим хочешь сказать?
Мы останавливаемся неподалеку от киоска, где продают капусту и копченые сосиски, их проникающий повсюду запах обволакивает и нас.
— Как, по-твоему, Карл V добился, чтобы его выбрали императором в девятнадцатом? Попросту заплатив. Он подкупил курфюрстов: некто предоставил в его распоряжение большую сумму, чем мог предложить Франциск Французский. А война против крестьян? Кто-то одолжил германским князьям деньги, чтобы снарядить армии, которые вас подавили? А как, по-твоему, Карл V финансирует войну в Италии против французов? И экспедиции против пиратов-сарацин? И антитурецкую кампанию в Венгрии? Возможно, ты считаешь, что у здешних торговцев имеются в распоряжении суммы, необходимые для снаряжения торговых экспедиций? Ничего подобного. Деньги, целая уйма денег предоставляется им под соответствующие проценты. Так это и происходит, друг мой.
Он смотрит прямо перед собой, потом показывает на здание, напротив которого мы стоим, и бормочет.
— Банки.
— Теперь ты понимаешь, где скрывается Антихрист, против которого ты боролся всю свою жизнь?
— Там? — Я указываю на внушительное здание перед нами.
— Нет. В кошельках, кочующих из рук в руки по всему миру. Ты боролся против князей и собственников. А я скажу тебе, что без денег все эти люди стали бы пустым местом, ты бы давно уже разбил их в пух и прах. Но всегда найдется банкир, который протянет им руку помощи, чтобы поддержать их начинание.
— Понимаю, насколько это выгодно в торговых предприятиях, но что выигрывают банки, финансируя войну против крестьян?
— И ты у меня это еще спрашиваешь? Чтобы они вернулись работать на поля своих синьоров, копать в их шахтах. С этого момента банкиры будут иметь определенную часть товара. Смотри, Карл V и князья — класс паразитов, которые ничего не производят, но имеют огромную необходимость тратить: войны, дворы, любовницы, дети, турниры, посольства… Единственный способ выплатить долги банкирам — предоставить им концессии, позволить использовать шахты, фабрики, земли, целые области… Вот так банкиры постоянно богатеют, а стоящие у власти все больше зависят от их денег. Образуется порочный круг.
Мрачный вид Элои не оставляет сомнений: он искренне увлекся, описывая мир со своей точки зрения. Он покупает сосиску, от которой еще идет дым, и дует, прежде чем откусить от нее.
Потом он показывает на банк:
— Уверен, ты слышал об аугсбургских Фуггерах — имперских банкирах. Во всей Европе нет порта, где не было бы их филиала. Нет дела, в котором они не имели бы своей доли, хотя бы самой незначительной. Наши торговцы пропали бы без денег, которые Фуггеры предоставляют для финансирования их предприятий. Карл V не смог бы бросить в бой ни единого солдата, если бы не имел неограниченного кредита в их сейфах. Более того, император обязан Фуггерам своей короной: они финансируют войну против Франции, крестовый поход против Турции, содержание всех его шлюх. Он расплачивается с ними тем, что предоставляет возможность пользоваться доходами с шахт Венгрии и Богемии, собирать налоги в Каталонии, иметь монополию на разработку минералов в Новом Свете, и бог знает чем еще. — Сосиска указывает на здание, возвышающееся напротив. — Поверь мне, без Фуггеров и их денег этот человек давно бы разорился. — Он поворачивает голову, обводя взглядом вокруг: — И возможно, всего этого попросту не существовало бы.
С самым непринужденным видом он обсасывает жирные пальцы.
Я делаю несколько шагов к центру улицы и рассматриваю бездушную громаду здания, а потом смущенно оглядываюсь — во мне проснулись самые противоречивые чувства: гнев, удивление и даже ирония. Я останавливаюсь и повышаю голос, давая им возможность выплеснуться:
— Почему никто и никогда не рассказывал мне прежде о банках?!
— От твоего рассказа, невероятной истории Герта, Сброшенного в Колодец и Поднявшегося из Него, у меня перехватывало дыхание. Мне даже не удалось заснуть после того, как мы тогда расстались перед рассветом. Вот почему я люблю тех, кто умеет рассказывать истории словами, пером или кистью. Ты описал Мюнстер с мастерством Брейгеля, и теперь ты сам тоже пережил все это дважды.
Дважды, Лот: один раз — когда пережил все это, а второй — когда сбросил этот груз со своих плеч. Как требует имя, данное тебе нами, смотри вперед. Смотри прямо перед собой: за корабли, каждый день отправляющиеся в плавание, за эстуарий, расширяющийся миля за милей, а потом открывающийся в открытое море. В море, Лот. Не проходит и дня, чтобы мы не получали из-за моря известий о новых землях и новых народах. И новых преступлениях. За этим морем Апокалипсис начинается каждое утро вместе с восходом солнца.
Не оборачивайся назад, не оставайся узником собственной истории. Выйди в море, разруби концы, связывающие тебя с сушей, держись по ветру, лови волну. Давай поймаем волну. Один мир кончается — начинается другой. Помоги мне оснастить судно, способное выдержать любой шторм.
Элои поднимается и отходит на несколько шагов от киоска с сосисками и большого серого здания, потом возвращается и садится на ступеньки.
— Что у тебя на уме?
Он смотрит на голый фасад, массивный деревянный портал:
— Убить Зверя. И получить уйму денег.
Вдоль пристани со множеством пришвартованных судов, привязанных к столбикам, торчащим из стоячей воды, по одному ответвлению запутанного лабиринта из гниющей воды и дерева я почти бегу, чтобы не отстать от Элои, постоянно ускоряющего шаг.
Перед нами — маленькое торговое судно, пузатое и неуклюжее: вместительный трюм, две высоченные мачты, маленький кубрик на полуюте. На носу корабля птица с развернутыми крыльями, давшая кораблю название: «Феникс».
— Лодевик Пруйстинк!
Приветствующий нас человек перегнулся через ограждения капитанского мостика: седые волосы и борода, рябое лицо со следами давней оспы, маленькие бегающие глазки.
— Полниц, маг числа!
Элои хватается за ограждение трапа и одним прыжком оказывается на борту. Я следую за ним.
Элои обезоруживает его своей улыбкой:
— Гоц, это Лот, выбирающийся даже из колодцев. Признанный мастер в искусстве выбираться из колодцев.
— Проходите, проходите, сюда.
Приходится нагнуть голову, чтобы зайти в кубрик. Стол на крючках, подвешенный к противоположной стене, два стула по бокам, скамейка, прибитая к полу. Свет исходит только из двери, в которую мы вошли, если не считать горящей на столе свечи.
Элои предлагает мне стул и присаживается на скамью рядом, Полниц — напротив меня. Он совсем не похож на моряка.
— Так, господа. — Он оборачивается к Элои: — Полагаю, нашему другу придется многое объяснить.
— Без сомнения. Но я привел его сюда потому, что это тот человек, которого мы искали.
Делаю умное лицо и жду.
Полниц вольготно разваливается на стуле:
— Тогда не будем терять времени. Ты знаешь, кто такие Фуггеры из Аугсбурга? — Его взгляд останавливается на мне.
— Какие-то банкиры.
— Банкиры. — Его глаза внимательно изучают меня, он уже знает, что будет мне говорить. — Позволь рассказать тебе одну историю.
Элои закуривает сигару и исчезает, замолчав и замкнувшись в себе, за клубами дыма.
Десять лет назад самым влиятельным банкиром Антверпена был конечно же Амброзий Хохштеттер, незыблемый как скала, твердолобый старикашка, доминировавший на рынке много десятилетий подряд. Каждый флорин, потраченный венгерским королем, Фердинандом, происходил из его сундуков, но в обмен на всю ртуть из Богемии, да и многое другое. Чтобы занять подобное положение, старый Амброзий много лет назад сумел продумать все на много лет вперед. Помимо понимания необходимости дружбы с Габсбургами, он понимал и то, что, если князья не предоставят ему концессии на использование своих полезных ископаемых и земель, монеты будут проходить через другие руки, более грязные и ловкие. Руки торговцев Антверпена. Поэтому он начал прибирать к своим рукам их сбережения: плоды торговли, деятельности мануфактур и всех сделок, крупных и мелких, совершавшихся в этом порту. Каждому, положившему к нему на хранение даже небольшую сумму, он гарантировал постоянные проценты. Одалживая деньги всплывающим на поверхность купцам, финансируя их деятельность, он получил такую власть над их состояниями, что никто в Антверпене и представить не мог, что однажды его сбросят с трона.
Гоц фон Полниц не отрывает взгляд от моего лица, чтобы удостовериться, что я не пропускаю ни слова из его истории.
— В 1528 году Хохштеттер еще был королем Антверпена, но у него возникли проблемы. Он был стар, почти ослеп, и многие за пределами этого города надеялись занять его место. В 1528-м Лазарь Тухер, купец родом из Нюрнберга, управлял скромным обменом товарами между Лионом и Антверпеном. Тухер был и состоятельным и способным, но не пользовался особой любовью Хохштеттера: а значит, понимал, что его делу не суждено развиться как следует. С весны того года именно из Лиона начали раздаваться голоса относительно реальной наличности, находящейся в распоряжении Хохштеттера. Старик оказался обложенным со всех сторон: люди требовали возврат значительных сумм, в то время как он предоставлял деньги торговцам, под грабительские проценты одалживал их Габсбургам, да и война за монополию на ртуть требовала больших затрат. Сбережения мелких торговцев и корпораций ремесленников Антверпена оказались безнадежно далеко — на кораблях, направляющихся в Новый Свет, при дворе Фердинанда и в шахтах Богемии. Невероятно, но факт: вскоре целая толпа стала требовать возвращения своих вкладов.
Гоц переводит дыхание, предоставляя мне возможность представить эту сцену, а потом продолжает.
— Банкротство стало неизбежным. В сейфах Хохштеттера не оказалось достаточно денег, чтобы удовлетворить все требования кредиторов. Тщетно он пытался выкрутиться, прося о помощи даже у злейших конкурентов, но его судьба уже была решена. В 1529-м его молодой обидчик Антон Фуггер, племянник патриарха Якоба Богатого,[42] торжественно въехал в город, выступив гарантом для всех рядовых вкладчиков и в одночасье став хозяином облигаций, складов и трюмов и прочих предприятий Хохштеттера. Обвиненный в обмане вкладчиков, старик кончил свои дни на галерах.
— Но на деле молодой Фуггер триумфально завершил операцию, начатую им больше года назад, когда он искусственно вызвал недоверие к Хохштеттеру благодаря ловкости самого амбициозного его агента — Лазаря Тухера. Так Антверпен короновал нового короля.
Вопрос вырывается из меня сам по себе:
— А что в конечном итоге стало с Тухером?
Он тщательно взвешивает каждое слово:
— Это не важно, его больше нет в городе. Эта история должна заставить тебя понять основной закон финансирования: тот, кто хочет, чтобы в его банк делали вклады, должен пользоваться доверием.
Еще одна пауза. Элои рядом со мной внимательно слушает — он совершенно неподвижен.
Гоц вытаскивает из куртки листок бумаги, не слишком большой, и кладет его на стол.
— Ты не поверишь, но большинство сделок здесь заключается через векселя. Вот такие клочки бумаги.
Я верчу листок в руках: обычное письмо, написанное каллиграфическим почерком, с двумя печатями и подписью внизу.
— Антон Фуггер или кто-то от его имени собственной печатью гарантирует наличие твоего депозита в его сейфах. Иметь на руках такой клочок бумаги — то же самое, что иметь на руках деньги, которым действительно безопаснее лежать в сейфах Фуггера. Ты можешь отправиться в плавание, можешь путешествовать, избегая неудобств и риска, которым ты бы подвергался, взяв их с собой. Но вся штука в том, что, в соответствии с основными законами кредитования, тебе даже не нужно делать этого.
Гоц прерывается при виде моих недоуменно нахмуренных бровей, складывает руки, подыскивает нужные слова и продолжает:
— Я торговец специями, ты хочешь купить мой товар, и у тебя с собой вексель, гарантирующий твой кредит у Фуггеров на две тысячи флоринов. Ты можешь заплатить мне непосредственно вот этим. — Он указывает на расписку, которую держит в руках. — Вполне достаточно просто перевернуть его и написать на обратной стороне, что ты переводишь свой кредит на меня. С этого момента я в любое время могу взять эти две тысячи флоринов из сейфов Фуггера потому, что его печать, заметь, не твоя, гарантирует это. Понимаешь? Я не обязан доверять тебе, не ты обещал заплатить мне, вполне достаточно, что я верю слову Антона Фуггера.
Я переворачиваю карточку и вижу на обратной стороне пять или шесть строчек с разными подписями в конце. Шесть раз эта бумажка, которую я держу в руках, заменяла металлическую монету, а деньги так и не покидали банковских сейфов.
— Пока все понятно?
— Я не могу понять только одного: какой интерес во всем этом имеют сами банкиры?
Гоц кивает:
— Пока вексель переходит из рук в руки, реальные деньги находятся в их распоряжении. Вспомни старика Хохштеттера: он брал у людей сбережения и вкладывал их в выгодные предприятия. Именно этим и занимаются банки. Твои две тысячи флоринов вместе с деньгами других инвесторов идут на оплату оснащения торгового флота, набора армии, содержания княжеских дворов и многое другое, чтобы вернуться в сейфы Фуггера в двойном размере. У Фуггера есть деньги в банке, Фуггер дает их в долг князьям и торговцам, Фуггер кладет их обратно в сейфы вместе с процентами. — Он дает мне время на обдумывание. — Деньги делают деньги.
Молчание свидетельствует: он уже сказал мне все, что хотел. Элои больше не курит, его руки сложены, вид задумчивый. Гоц по-прежнему обращается ко мне:
— Теперь ты можешь понять, почему Фуггер охотно увеличит твою горсть монет, если ты решишь оставить свой вклад надолго.
— Что ты хочешь этим сказать?
— То, что он выплатит проценты и тебе, восприняв это как должное, так как, поместив определенную сумму к нему в сейф, ты дал ему возможность распоряжаться деньгами, увеличив объем его инвестиций.
Я пытаюсь добраться до сути:
— Ты говоришь, что, если я помещу свои две тысячи флоринов в банк и оставлю их там, через год они превратятся в две тысячи сто?
Гоц впервые позволяет себе улыбнуться:
— Вот именно. Поэтому кредиторы и не спешат забирать свои вклады слишком быстро, не подвергая Фуггера угрозе, что все денежки утекут из его сейфов. — Он вновь показывает на вексель. — Вот так простой клочок бумаги позволяет вложенным в банк суммам увеличиваться, потому что, если их не забрать оттуда, они будут расти как на дрожжах, творить чудеса в руках Фуггера.
В голове путаница: по словам Гоца, механизм достаточно прост, но я не могу отделаться от ощущения, что безнадежно упускаю что-то очень важное.
— Гм, посмотрим, насколько я понял. Вексель стоит две тысячи флоринов. Я могу сразу же обменять его на деньги или оставить его там и подождать, пока они вырастут — на них набегут проценты. — Гоц сопровождает мои доводы энергичными кивками. — Что ж, мне кажется, выбор зависит лишь от того, насколько жесткая необходимость в деньгах существует у меня в данный момент.
— Замечательно.
— Дьявольский механизм.
Элои громко смеется, наконец и он решает вставить свое слово:
— Давай не будем вмешивать сюда еще и дьявола. Все и без того достаточно сложно.
Гоц вновь завладевает моим вниманием:
— Весь механизм полностью основан лишь на доверии к подписи Антона Фуггера. Именно его слово управляет этим обменом.
— Да, это вполне понятно.
— Хорошо. — Впервые он ищет поддержку во взгляде Элои. Едва заметный кивок друга, и изрытое оспой лицо Гоца вновь обращается ко мне: — Тогда перейдем к сути дела. Как ты отреагируешь, если я скажу тебе, что вексель, который ты держишь в руках, фальшивый?
Я вновь верчу в руках пожелтевший листок, внимательно разглядываю подписи, печати.
— Я скажу, что этого не может быть.
Гоц сияет от удовольствия. Из небольшой сумки у себя на боку он достает неприметную черную шкатулку, листок тех же размеров, что и тот, который я держу в руках, чернильницу и длинное гусиное перо.
Он пишет медленно, внимательно, стараясь не испортить бумагу — только скрип пера в тишине и два зрителя.
Над пламенем свечи он топит красную восковую палочку, позволяя двум каплям упасть на листок. Затем открывает шкатулку и достает из нее две маленькие свинцовые печати, которыми давит воск. Разворачивает листок и выкладывает его передо мной на столе.
Почерк идентичен, те же буквы, те же росчерки. Печати — одни и те же, даже подпись Антона Фуггера в том же месте, те же чернильные волоски на согласных, где рука давила сильнее.
Поднимаю взгляд на лицо Гоца, пытаясь понять, что за бестия — сидящий передо мной человек. Его это не смущает ни в малейшей мере.
— Да, они оба фальшивые.
— Как тебе удалось раздобыть эти печати?
Он прерывает меня:
— Все в свое время, друг мой. А теперь хорошенько посмотри на обе эти бумажки.
Взгляд несколько раз перемешается от одного листка к другому.
— Они идентичны.
— Не совсем.
Я всматриваюсь более внимательно:
— На этой пометки на полях справа, внизу, но они почти незаметны.
— Именно так. Это тайный шифр. Тот самый, с помощью которого финансовые агенты, которые работают на Фуггера в филиалах, разбросанных по всей Европе, общаются между собой. Первый знак обозначает филиал, в котором был выписан вексель, то есть где были уплачены деньги. Каракули, которые ты здесь видишь, говорят о том, что деньги были вложены в Аугсбурге. Второй — личная подпись, тоже зашифрованная, агента, который выписывал вексель, в данном случае Антона Фуггера собственноручно. Третий значок указывает на год выдачи.
— Как тебе удалось узнать шифр?
Гоц делает вид, что не расслышал вопроса:
— Если ты заявишься с незашифрованным письмом в одно из агентств Фуггера, тебя немедленно арестуют. Поэтому, как бы блестяще ты ни научился подделывать подпись кого-то из его агентов, не зная шифра, ты не сможешь подделывать векселя.
— А как тебе удалось узнать его?
Молчание. Мы долго пялимся друг на друга.
Элои кивает ему, разрешая:
— Скажи ему, Гоц.
Тот вздыхает:
— Я семь лет проработал агентом Фуггера в Кельне.
Мысли беспорядочно скачут. Я оборачиваюсь к Элои:
— В этом и состоит все дело? Подделывать векселя и голыми руками очищать сейфы Фуггера?
Элои смеется:
— Почти. Но все далеко не так просто, как кажется с первого взгляда.
Гоц снова берет слово:
— Фуггер и его агенты знают в лицо самых крупных своих кредиторов, то есть тех, с кем заключают наиболее выгодные сделки. Кроме того, они имеют весьма четкое представление об обмене, происходящем от Балтики до Португалии: это их царство, не забывай об этом. Антверпен расположен в центре пересечения торговых путей — это их цитадель. Так что, если завтра какой-нибудь незнакомец в едва прикрывающих зад лохмотьях заявится в местный филиал с векселем, открывающим ему кредит на пятьдесят тысяч флоринов, ему вряд ли удастся беспрепятственно уйти с этой суммой. Надо все проработать. Шаг за шагом.
Гоц — молодец: он напускает много тумана, на деле — все гораздо проще. Но теперь мне надо понять, о чем же мы в действительности говорим.
— Сколько?
Без малейших колебаний:
— Триста тысяч флоринов за пять лет.
Глотаю слюну при одной мысли о горе денег, которую не рискую даже представить: настоящий удар по самым богатым банкирам христианского мира.
— Каким образом?
Он кивает: я остался сидеть на своем месте, и это уже хороший знак.
— Сейчас я тебе все объясню.
— Прежде всего, надо досконально разработать операцию прикрытия. Ты знаешь, как обращается товар?
— Я убил одного купца по дороге из Аугсбурга и трех пиратов неподалеку от Роттердама. Наверное, это выгодное предприятие, но, как мне представляется, довольно рискованное.
Гоц в восторге:
— Отлично. Вообще-то банкиры занимаются и страхованием грузов, так как в нынешние времена торговцам трудно в одиночку нести весь риск на своих плечах.
— Давай дальше.
— Представь, что ты делец, у которого появилась возможность начать прибыльную торговлю с Англией. Ты закупаешь рафинированный тростниковый сахар на мануфактурах Антверпена и Остенде и продаешь его на рынках Лондона и Ипсуича. Дело это сулит большую выгоду, и ты намерен лезть из кожи вон для его развития. Ты нанял два судна, но владелец потребовал, чтобы ты оплатил и риск транспортировки, включая стоимость кораблей. Что ты сделаешь, чтобы защитить свои интересы?
На обдумывание уходит одно мгновение — ответ я уже знаю:
— Пойду в контору Фуггера в Антверпене и расскажу эту историю, чтобы застраховать и груз и корабли.
В маленьких черных глазках Гоца не выражается ничего.
— А у тебя хватит духа?
— Как насчет груза и кораблей?
Элои спешит с ответом:
— Первый груз сахара благополучно прибудет в Лондон. Во второй раз груз, предназначенный для Ипсуича, и два корабля, которые будут его транспортировать, попадут в засаду пиратов Шеланна.[43]
Гоц продолжает:
— Таким образом, у тебя появится полное право потребовать пятнадцать тысяч флоринов страховки.
Хладнокровно обдумываю, пока все не становится ясно.
— А потом?
— Вместо того чтобы забрать деньги, ты выпишешь вексель, подтверждающий твое намерение продолжать развивать дело и оставаться клиентом агентства. Ты попросишь агента Фуггера положить твой вексель с фиксированной суммой на депозит сроком на три года, чтобы любой, кто обналичит его по истечении данного срока, но не раньше, получил и соответствующие проценты.
— Три года?
— Чтобы выиграть время. Чем позже будут обналичены наши векселя, тем лучше для нас. Потому что в течение этих трех лет ты будешь разъезжать по своим делам с векселями, доказывающими, что у тебя имеются кое-какие сбережения в сейфах Фуггера, но одновременно начнешь пускать в обращение и фальшивые векселя, которыми снабжу тебя я. На все эти векселя, и фальшивые и настоящие, мы будем закупать товары на самых разных рынках, а потом обращать их в звонкую монету. Часть ее мы вновь положим в банк. Это нужно для поддержания отношений с агентством и подтверждения того, что наша коммерческая деятельность относительно процветает. Все остальное станет заслуженным вознаграждением за нашу ловкость.
— Почему ты уверен, что нас не раскроют сразу?
— Это моя работа. Вопрос лишь в сбалансированности платежей с векселями, отражающими, сколько денег реально лежит в банке, и выплатах, сделанных фальшивыми бумагами. Основную часть фальшивок мы пустим в обращение на периферийных рынках. Таким образом мы выиграем время, а Фуггеру будет труднее нас обнаружить.
— Сколько времени продлится игра, если нас не исключат из нее в самом начале?
— По моим подсчетам, если мы будем соблюдать осторожность, размещая фальшивые векселя на разных рынках, потребуется не менее пяти лет, чтобы раскрыть нас. Да и в любом случае, именно столько времени нам нужно, чтобы обеспечить себе старость. По сто тысяч флоринов на брата. Хорошо звучит, господа?
Повисает абсолютная тишина, кажется, даже плеск волн о корму корабля прекращается.
Я смотрю на Элои:
— Твоя роль?
Глаза друга сияют, но отвечает Гоц:
— В этом предприятии он будет твоим компаньоном, или соучастником. — Взрыв кашля. — Последнее предупреждение: в таком деле нельзя пренебрегать даже мелочами — вам придется привыкать пользоваться фальшивыми именами.
Пока Элои лопается от смеха, я отвечаю:
— Никаких проблем.
Я вслушиваюсь в эхо наших шагов, когда мы идем от корабля вдоль пристани. Гоц фон Полниц, маг числа, попрощался с нами, назначив нам свидание на послезавтра.
Мы шагаем, погруженные в одни и те же мысли; скорее всего, Элои ждет от меня возражений.
— Есть одно обстоятельство, которое не дает мне покоя.
Он кивает:
— Я знаю, о чем ты думаешь. Зачем мы нужны ему? Почему бы ему не проделать все это в одиночестве или не обратиться к людям, занимающимся торговлей?
— В самую точку.
Он понимает, что уже бесполезно играть в молчанку — с этого момента мы стали соучастниками.
— По тем же причинам, по которым он не может показаться в Антверпене. Полниц — вымышленное имя. Ты только что познакомился с человеком, который вот уже три года как мертв.
— Что же это за бестия?
Элои улыбается:
— Тот, кому Фуггер обязан своим господством в Антверпене. Его лучший агент — Лазарь Тухер.
Мои глаза вылезают из орбит. Элои усмехается, приставив ко рту указательный палец:
— Шшш. После того как он покончил со стариком Хохштеттером и вымостил дорогу для торжественного вступления Антона Фуггера в Антверпен, его заслуги принесли ему пост главы филиала агентства в Кельне. Но в тридцать пятом, когда Фуггер решил снарядить экспедицию за золотом из шахт Нового Света, руководство столь важной операцией было доверено усердному Лазарю. Буря у португальского побережья отправила на дно весь флот, только что отошедший от берега. Это подтвердит любой моряк в порту — самая большая неудача Антона с тех пор, как он стал главой семейного предприятия. Но никому не известно, что один корабль спасся — флагман, на котором находились все деньги, предназначенные для финансирования добычи полезных ископаемых в Перу.
— А Тухер был на этом корабле…
Финал представить нетрудно, но Элои не из тех, кто бросает рассказывать историю посередине:
— Он направился в Ирландию, а оттуда — в Англию, где скрывался в течение трех лет, проворачивая дела с друзьями Генриха VIII.
— А теперь решил запустить руку в кассу своих бывших хозяев.
— В самую точку.
Мы шагаем по узкой улочке, протянувшейся вдоль эстуария. Колокольни Антверпена возвышаются в дымке на горизонте. Чайки с высоты высматривают что-то в воде, аист неподвижно изучает нас из гнезда на флюгере выброшенной на мель прогнившей развалюхи.
Элои потупил взгляд, обдумывая, что стоит рассказать мне.
Неожиданно он останавливается:
— Это не только ловкое мошенничество.
Еще несколько шагов, я жду, что он намерен мне выложить.
— Дело не только в деньгах.
— А в чем же еще?
— В доверии. Как, по-твоему, отреагируют торговцы, когда обнаружат, что фальшивые векселя Фуггера ходят по всей Европе?
— Мне кажется, они больше не захотят принимать ни единой бумажонки с подписью Антона Фуггера.
— Вот именно. Что такое банкир без доверия и без кредита? Он похож на капитана без корабля. Если люди прекратят считать его подпись достаточной гарантией, так как она может оказаться поддельной, с ним покончено, он мертвец. Помнишь историю старого Хохштеттера? Именно так его и уничтожили! Лишили доверия. Из банков начнут изымать сбережения. Недоверие — эпидемия, распространяющаяся практически мгновенно: кто захочет иметь дело с банкиром, который теряет клиентов вместо того, чтобы приобретать их?
— Так ты утверждаешь, что Тухер хочет сделать Фуггера из Аугсбурга облапошенным мошенником?
Он качает головой:
— Его интересуют деньги. И меня тоже. Но, если действительно удастся подорвать доверие к Фуггеру, тот рухнет лет через пять.
Сердце бьется отчаянно, нервы натянуты.
— А вместе с ним и Фердинанд, Карл V, папа, немецкие князья. Все, привязанные к мошне Антона Хитрого.
Я тихонько бормочу, словно меня посетило видение:
— И вместе с ним половина дворов Европы.
Элои тоже понижает голос, хотя поблизости никого не видно:
— «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали».
— Он видел груз?
— Да.
— Корабли?
— Да.
— Он не выдвинул каких-либо возражений?
— Задал несколько вопросов по поводу маршрута, по которому мы собираемся следовать.
Лазарь Тухер, воскресший, Гоц фон Полниц, маг числа, с самым разочарованным видом качает головой:
— Должно быть, они считают себя всемогущими. Настолько уверены в собственной силе, что и представить себе не могут, что кто-то попытается надуть их. Ну и мудаки!
— Ладно, но это, без сомнения, играет нам на руку, так ведь?
Гоц игнорирует вопрос, следуя нити собственных рассуждений:
— Он согласился на пятьдесят тысяч флоринов?
— Глазом не моргнув. Он потребовал от нас положить к ним в банк три тысячи в качестве гарантии, которую вернут нам после первой экспедиции. Я все сделал, как ты сказал, — вручил ему эту сумму, не делая из этого истории, а он решил, что в нашем распоряжении достаточно денег.
— Хорошо. Но, если бы я был на его месте, все прошло бы далеко не так гладко.
— Значит, нам повезло, что ты на нашей стороне.
Бывший агент Фуггера протягивает мне рюмашку:
— Это дело надо обмыть. Ты оказался на высоте. Первый шаг сделан.
Баржа, на которой Лазарь Тухер прячет тайну своего воскрешения, скрывается в луке реки. Внутри она выглядит, как нормальный дом, если не считать очень необычных предметов, развешанных повсюду по стенам и в каждом углу: шпаги, пистолеты, музыкальные инструменты, карты, отполированный черепаший панцирь.
Я знаю, что лучше молчать, но не часто доводится встречать столь любопытных персонажей.
— Элои рассказал мне твою историю.
— Зря он это сделал. Если нас схватят, чем меньше мы будем знать друг о друге, тем лучше будет для всех нас.
Я устраиваюсь поудобнее на кожаном диване.
— Ты хочешь сказать, что Элои ничего тебе про меня не рассказывал?
Гоц пожимает плечами:
— Я знаю только, что ты был в Мюнстере с теми безумцами, и скажу тебе совершенно откровенно, что, если бы это было твоей единственной верительной грамотой, я никогда бы не взял тебя в дело. Но Элои сказал, что ты подойдешь, а я верю его чутью. Тот, кто умудрился остаться на плаву среди акул этого города, не дав себя сожрать, должен прекрасно разбираться в людях!
Я чокаюсь с ним и цежу ликер.
— Ты прав, они были безумцами. Но они овладели городом. Тебе когда-нибудь приходилось делать это?
Глаза Года — две узкие черточки, погруженные в воспоминания. Ему не надо ни о чем меня расспрашивать, кажется, анабаптист и торговец прекрасно поняли друг друга.
— Надо быть фанатиком, чтобы попытаться провернуть подобное предприятие.
— Надо верить в это.
— А ты действительно верил в это?
Хороший вопрос, стоящий.
— Скажем, что не деньги привлекали меня… тогда.
Он улыбается и наливает себе вторую рюмку.
— Хочешь услышать действительно интересную историю о Мюнстере?
— То, что мне еще неизвестно?
— То, что известно только мне, Антону Фуггеру и, возможно, папе.
— Звучит, как государственная тайна.
Он хитро кивает, поглаживая усы. Чайки кричат за маленьким окном, все остальное тихо.
— В начале тридцать четвертого я вел дела Фуггера в Кельне. Именно там я овладел хитростями своего ремесла и обучился всему, что нужно для данной операции. Случилось так, что однажды я получил письмо, где была проставлена лишь сумма. Никакой подписи, только печать — заглавная буква Q.
— Q?
— Отпечатанная на воске. Я обратился за разъяснениями к бухгалтеру агентства, служившему у Фуггера уже десять лет, и он сказал мне, что, получив такое письмо, надо приготовить деньги и ждать того, кто придет и заберет их, показав печать.
Я прерываю его:
— Не понимаю, как это связано с Мюнстером.
Гоц едва заметно вздрагивает:
— Дай мне закончить. Тогда я попросил его ввести меня в курс дела — как можно отдавать деньги в руки совершенно незнакомого человека? Старый счетовод рассказал мне, что несколько лет назад из Рима поступило распоряжение открыть во всех банках Фуггера неограниченный кредит секретному агенту, работающему на территории империи. «Геру Q», как звали его бухгалтеры из немецких филиалов.
— Шпион.
Он не намерен прерывать рассказ:
— Значит, я подготовил вексель на требуемую сумму и приготовился вручить его. И знаешь, кто пришел? Какой-то святоша. Облаченный в темную рясу с капюшоном, закрывающим глаза и половину лица. Он показал мне кольцо с буквой Q, идентичной той, что была на печати в записке. Но, увидев вексель, он порвал его на тысячи кусков прямо у меня на глазах и сказал, что ему нужна только монета. Я указал ему, насколько опасно путешествовать с таким количеством денег в кармане, но он настаивал: он хотел золото. Ладно, я открыл сейф и отдал ему все, что ему причиталось. Потом он попросил показать ему, где можно нанять лошадей, чтобы добраться до Мюнстера. Я направил его в самую большую конюшню Кельна.
Он замолкает. История закончена. Мрачное предчувствие закрадывается ко мне в голову, но я не отваживаюсь сформулировать его. Ставлю рюмку на стол — руки слегка дрожат.
Гоц ждет моей рекции:
— Разве не превосходная история? Возможно, для того чтобы взять город, нужны фанатики, у которых есть вера, но, чтобы внедрить туда шпиона, потребуются деньги. Потребуется Фуггер. Деньги — главное в любом деле.
Он замечает мое напряжение.
Темная поверхность ликера в бутылке медленно покачивается одновременно с баржей.
На черепашьем панцире играют блики эбонитового цвета.
Белая цапля парит на крохотном кусочке неба, ограниченного рамками окна.
На карте английского побережья в правом углу, снизу, нарисована роза ветров, кажущаяся отсюда черно-белым цветком.
Гоц погрузился в кресло и замер.
Гоц. Лазарь. Разные имена, разные люди. Одна и та же история.
Густав Мецгер, Лукас Нимансон, Линхард Йост, Геррит Букбиндер.
Лот.
— Никто, вот кем он был.
Не знаю, я ли это говорю, или голос Гоца, или просто мысль, пришедшая в голову.
Вопрос выскакивает сам собой:
— Кто открыл этот кредит?
— Я так никогда и не узнал этого. Скорее всего, какая-то шишка из Рима.
— Опиши того человека, который пришел, чтобы забрать деньги.
— Его лицо было закрыто, я уже говорил тебе. Судя по голосу, он был не слишком стар, но прошло уже четыре года…
Он отзывается на мою просьбу, все понимает, старается вспомнить:
— Я помню, как меня удивило, что он собирается в Мюнстер с такой суммой — ведь его могут ограбить — две-три тысячи, как мне кажется, и зачем отправляться в подобное путешествие с полным кошельком?
— Чтобы не оставить следа. Не вызвать подозрений.
Я смотрю на него. Теперь моя очередь говорить, чтобы рассказать свою историю в обмен на его.
— В начале тридцать четвертого баптисты Мюнстера получили первые подозрительные денежные пожертвования — вклад в дело от разных общин и даже от отдельных братьев.
— Ты говоришь, эти деньги должны были послужить для того, чтобы завести дружбу с баптистами…
— Какой пропуск лучше для шпиона?
Мы снова слушаем ленивый плеск волн, скрип дерева.
Он заговаривает первым, и в тоне его голоса звучит нечто среднее между ложной скромностью и недоверием:
— Я не слишком разбираюсь в вопросах религии. Объясни мне, зачем Риму понадобилось внедрять шпиона в баптистскую общину в захолустном городишке на севере?
Мысли формулируются, когда я уже выпаливаю ответ:
— Возможно, потому что этот захолустный городишко на севере становился маяком для анабаптистов всего мира. Возможно, потому что эта община наподдала под зад господам и подняла народ там, где никому прежде не удавалось этого. Возможно, потому что кто-то весьма дальновидный, там, на юге, при дворе папы, понял, чего они добились.
Гоц качает головой:
— Нет, что-то не вяжется: у кардиналов масса других проблем, о которых им надо думать.
— Они должны думать о том, как защитить свою власть.
— А почему же тогда они не оторвали яйца лютеранам?
— Потому что лютеране могут оказаться отличными союзниками против восстания обездоленных. Кто резал крестьян во Франкенхаузене? Католические и лютеранские князья плечом к плечу. Кто предоставил мюнстерскому епископу пушки для возвращения в город? Филипп Гессенский, почитатель Лютера.
— Нет, нет, не верится. Лютер обанкротил папу, выставил его пинком под зад из Германии, имущество церкви было отчуждено в пользу немецких князей…
— Гоц, чтобы поддерживать арку, нужны две колонны.
Бывший купец задумывается, потом косо смотрит на меня:
— Противники, и вместе с тем — союзники. Ты это имеешь в виду?
Я киваю:
— Тайный агент, действующий на территории империи. С какого времени?
— Больше десяти лет, как мне говорили.
И вновь то же мрачное предчувствие, страшное давление, буквально разрывающее глаза.
Мецгер, Нимансон, Йост, Букбиндер, Лот.
Все и один. Те, которыми был я.
Все и один. Каждый человек.
Человек из толпы. Замаскировавшийся внутри общины. Один из наших.
— «Ибо всякое дело Бог приведет на суд, и все тайное, хорошо ли оно или худо».
Гоц в недоумении:
— Что ты имеешь в виду?
Давление ослабевает, предчувствие выливается в слова:
— Это последний абзац
Эстуарий, насколько хватает взгляда, все расширяется, а корабль быстро скользит к морю, уже виднеющемуся на горизонте. Рассвет рассыпает свои лучи в зеркале воды прямо перед нами, освещая наш путь.
Море. Элои был прав: оно дарит ощущение свободы, отрывая от берега, притягивая взгляд к бесконечному множеству волн. Я никогда не плавал в море: возникает странная тревога, даже опьянение, притуплённое лишь размышлениями прошлой ночи.
Экипаж состоит из рулевого и шести матросов под началом капитана Сайласа — все англичане, уже работавшие с Гоцем, которым мы можем безоговорочно доверять. Они говорят на своем странном языке, из которого я уже научился понимать некоторые чаще всего встречающиеся выражения: междометия и основные ругательства.
Я прибыл в Антверпен с мыслью уплыть в Англию и больше никогда не возвращаться. Сейчас я собираюсь вести там дела. Все меняется самым непредсказуемым образом: вчера я был оборванцем, преследуемым полицейскими ищейками, сегодня — уважаемый торговец сахаром, застраховавший свой груз и корабли на пятьдесят тысяч флоринов.
Оглядываюсь назад — второе судно следует за нами на расстоянии в четверть мили. Его ведет помощник Сайласа, молодой валлийский буканер,[44] уже побывавший во всех Индиях[45] и гораздо дальше.
Торговец Ганс Грюэб собирается продать сахар в Лондоне. Плоские острова Зеландии, земли, вырвавшейся в море якорными мысками, протянулись впереди, заселенные толпой чаек. Постепенно они все сужаются и сужаются. А Северное море обнимает их своей умиротворяюще яркой синевой, темной, как мысли, беспорядочно толпящиеся в голове с прошлой ночи.
Невероятная история Лазаря Воскресшего заставляет меня постоянно возвращаться к воспоминаниям о Мюнстере, возможно, ставшим более живыми после моего рассказа Элои.
Всегда один и тот же вопрос: кто? Кто был тем шпионом? Кто с самого начала работал на папистов? Кто внес деньги на благо общего дела, чтобы быть принятым в среду возрожденных?
Кто?
Кто был тем подлецом?
В памяти пробегают лица, места, события. Мой приход в город, встреча, баррикады, а потом бред, сумасшествие. Кто сделал так, чтобы все так кончилось? Я уже говорил Элои. Все мертвы. Никто не выжил. Только Бальтазар Мерк и его друзья. Крехтинг-младший? Не может того быть!
Но это лишь возбуждает самые худшие подозрения.
Один из нас. Союзник. Сумевший добиться доверия. И отправить всех на бойню, как только пришел подходящий момент.
Письма.
Письма магистру Томасу.
Шпион, действовавший еще до двадцать четвертого года.
В Германии.
Некто и никто. Каждый человек.
Франкенхаузен. Мюнстер.
Одна и та же стратегия. Одни и те же результаты.
Один и тот же человек.
Коэле.
Мой достопочтеннейший господин.
Новости, которые Ваша Милость сообщили мне по поводу поражения императора в Алжире и разгрома его войск в Венгрии турками, наполняют мое сердце надеждой, что вскоре мы увидим Габсбурга рухнувшим под ударами его противников, и его неимоверная власть падет. Если добавить к этому известия из Франции относительно намерений Франциска I возобновить войну, то станет ясно, почему я считаю данный момент особо благоприятным для надежд Вашей Милости и Вашего преданного слуги. Никогда прежде император не испытывал стольких трудностей в управлении своими безграничными владениями; никогда прежде его долги у немецких банкиров не были столь громадными и столь далекими от выплаты.
Таким образом, неудивительно, что он пытается вновь объединить христианский мир под своими знаменами, делая уступки протестантским князьям в Германии, дабы они помогли ему противостоять наступлению Сулеймана на венгерских равнинах и на Балканах. Лютеране на данный момент укрепили свои позиции в Саксонии и в Бранденбурге, и император намерен сделать на это ставку, согласившись с тем, что Рим навсегда будет отстранен от этих княжеств.
И все же надежда для тех, кто намерен ослабить власть Карла V, состоит в том, что немецкие князья не поддаются на его лесть и считают его, как и считали, врагом до гроба, с которым можно подписать договор, но на которого нельзя делать ставку как на союзника. Симпатии Филиппа Гессенского совсем не являются для нас добрым предзнаменованием: император полностью закрыл глаза на двоеженство ландграфа лишь для того, чтобы вновь сделать его своим союзником, и этот последний малодушно позволил себя подкупить.
Но в действительности дело обстоит так. Заставить Римскую церковь и протестантских теологов сидеть за одним столом — в этом и заключается замысел Карла V, и он будет осуществлять его любыми средствами. Не осталось никаких сомнений, он готов идти в бой: после того как ему не удалось разбить лютеранских князей, он хочет стать паладином христианского мира, объединенной под знаменем нового крестового похода против турок, и он уверен, что это сделает его непобедимым. На это он намерен бросить все имеющиеся в его распоряжении средства.
К моему величайшему удовольствию, я узнал, что рейхстаг в Вормсе не принес результатов, столь страстно желаемых Карлом: лютеранские доктора по-прежнему с ненавистью смотрят на папский престол и на католические княжества.
Так как я лично знал Лютера и Меланхтона во время их восхождения к власти, могу добавить, что это люди слишком гордые и подозрительные, чтобы согласиться на примирение с Римом. И это играет нам на руку, в соответствии с планами Вашей Милости, одновременно препятствуя сближению между католиками и лютеранами, которое может оказаться для нас фатальным.
Тем не менее опасность может возникнуть скорее не за Альпами, а в самом лоне Святой Римской церкви.
Новое одеяние, в которое Ваша Милость позволила мне облачиться, чтобы я продолжил служить делу Божьему, и привилегированный наблюдательный пост, который я занял, позволяют мне получать информацию из первых рук и собирать элементы мозаики, которыми Ваша Милость научили меня не пренебрегать. И на сей раз необыкновенная прозорливость Вашей Милости оказалась очень полезной.
Можно, однако, со всей уверенностью утверждать, что именно здесь, в Витербо, в патримониуме[46] святого Петра, формируется настоящая партия, склонная к диалогу с лютеранами и способная оказать поддержку устремлениям императора. Ваша Милость назвали их
Однако, если мне будет дозволено изложить свои впечатления, я, без сомнения, могу сообщить, что вдохновителем этой конгрегации считаю английского кардинала Реджинальда Пола. Он снискал себе неувядаемую славу мученика за дело католической церкви, так как был вынужден покинуть Англию из-за схизмы Генриха VIII, и уже это само по себе ставит его ортодоксальность выше всяческих подозрений. Это человек культурный и утонченный, которого невозможно заподозрить в нечестности, искренне верящий в возможность диалога с протестантами ради возвращения их в лоно Святой Римской церкви.
Как я уже упоминал выше, совершенно неудивительно, что император видит в этом благочестивом человеке, слуге Божьем, защитника собственных интересов.
Пол пользуется также благосклонностью кардинала Болоньи Контарини, выбранного Его Святейшеством папой Павлом III для проведения новых переговоров с лютеранами в Регенсбурге после провала рейхстага в Вормсе. К ним мы можем добавить кардинала Мороне, епископа Модены, Гонзага из Мантуи, Джиберти из Вероны, Кортезе и Бадиа из папской курии. Все они придерживаются довольно гибкой линии в отношении протестантской доктрины, проповедуя применение убеждения к братьям, сбившимся с магистрального пути Рима, и являются последовательными противниками борьбы с ними с помощью силы.
Реджинальд Пол, как прекрасно известно Вашей Милости, учился в Оксфорде вместе с Томасом Тором, превратности судьбы которого так потрясли христианский мир. Мученик и друг мученика — его верительные грамоты попросту безупречны. Потом он завершил обучение в Падуе, где к тому же стал прекрасным знатоком итальянских реалий.
Следовательно, нетрудно представить, что он понимает людей образованных, которые его окружают, и, в частности, поэта и переводчика, пользующегося благосклонностью Его Святейшества Павла III — именно в связи с этим Ваша Милость наверняка слышали это имя. Прочный союз между Полом и Фламинио, укрепившийся здесь, в Витербо, по моему мнению, не менее опасен, чем заключенный более двадцати лет назад в Виттенберге между Мартином Лютером и Филиппом Меланхтоном. Когда слепая вера сближается с ученостью и литературным даром, всегда рождается что-то грандиозное: либо хорошее, либо плохое.
Чем скорее я смогу сообщить Вашей Милости последние известия об интригах в Витербо, тем скорее будет удовлетворено мое желание служить Вам.
Целую руки Вашей Милости и надеюсь на Вашу дальнейшую благосклонность.
Мой благороднейший господин.
С глубочайшим удовлетворением я узнал о провале инициативы, выдвинутой в Регенсбурге кардиналом Контарини. Как я и предвидел, лютеране по-прежнему не хотят ограничиться доктриной оправдания
Это стало горьким разочарованием для членов кружка Реджинальда Пола — на их опечаленных лицах до сих пор можно прочесть след, оставшийся после поражения.
Но не время вкладывать шпаги в ножны: опасность, представляемая этими умами, еще не миновала. А теперь мне следует дать Вам самый полный отчет по поводу новой угрозы, чтобы Ваша Милость посоветовали своему слуге, какие меры необходимо предпринять.
Регенсбургский рейхстаг обозначил опасность, которой католическая доктрина о спасении может подвергнуться со стороны еретиков-лютеран.
Как известно Вашей Милости, протестантские теологи, опираясь на ряд неверно интерпретированных цитат из Нового Завета (Мф. 25: 34; Рим. 8: 28–30; Еф. 1: 4–6), утверждают, что только те, кого Бог избрал своими святыми с начала мира, спасутся в день Страшного суда. Значит, вознаграждение за добрые дела, как залог достижения вечного спасения, становится просто иллюзией. Спасение будет гарантировано избранным не за их заслуги, а лишь за божественный дар веры, и ни за что другое. Следовательно, ни одно доброе дело христианина не способно повлиять на этот изначальный дар, предназначенный каждому человеку, в том числе и избранному, чье спасение уже предопределено промыслом Божьим.
Нет необходимости напоминать, какую опасность представляет эта доктрина для всего правопорядка в христианском мире, который, напротив, должен укрепляться благодаря свободе выбора веры или отречения от нее со стороны людей. Более того, я могу без колебаний утверждать, что так называемая доктрина оправдания
Именно то, чего не удалось сделать кардиналу Контарини — исказить и изуродовать католическую доктрину о спасении
В прошлом я уже сообщал Вашей Милости об опасности, представляемой для молодых и наивных душ сочинениями этого молодого женевца, который перенял у Лютера эстафету в рассеивании ереси. Я имею в виду некого Жана Кальвина, автора тлетворнейшего труда
Данный труд и вдохновил самое опасное, по моему мнению, произведение итальянских земель со времен коварных проповедей Савонаролы. И этому мы обязаны извращенным гениям, интеллектуалам Витербо, в среде которых я вращаюсь.
Я имею в виду совсем небольшой трактат, опасность которого значительно превышает его объем, так как
Нет сомнений, речь идет о попытке круга литераторов и церковников представить на уровне доктрины постулаты, способствующие сближению между католиками и лютеранами, в соответствии с доктриной спасения, которой придерживаются эти последние.
Автор книжонки, о которой идет речь, монах-бенедиктинец, некий Бенедетто Фонтанини из Мантуи, в настоящее время проживающий в монастыре Сан Николо Арена на склоне горы Этны. Но над редакцией текста, представляющего почти буквальный перевод
Расследования, проводимые с особыми предосторожностями, позволили мне узнать, что кардинал Пол имел возможность познакомиться с монахом Бенедетто еще в 1534 году, когда, во время бегства из Англии, ему довелось проезжать через монастырь на острове Сан Джорджио Маджоре в Венеции. Фонтанини в то время действительно жил там. Вашей Милости, должно быть, известно, что аббатом монастыря Сан Джорджио Маджоре тогда был не кто иной, как Григорио Кортезе, сегодня являющийся одним из самых пылких сторонников
К данному прецеденту мы можем добавить тот факт, что два года спустя, в 1536 году, Марко Антонио Фламинио прибыл в тот монастырь, призванный самим Кортезе под предлогом осуществления печати латинского перевода XII тома
Итак: кардинал Пол, Кортезе и Фламинио. Все друзья и последовательные сторонники соглашательской политики кардинала Кортезе из Болоньи. Именно их умы породили этот гнусный труд. Если монах Бенедетто из Мантуи и предоставил глину, круг
Название трактата говорит само за себя — оно буквально повторяет выражение, несколько раз использованное Меланхтоном в его знаменитых
«Праведности Христа вполне достаточно, чтобы сделать всех нас праведниками и наследниками его благодати и без наших добрых дел, которые не могут быть добрыми, если прежде, чем мы совершим их, мы не станем добрыми и праведными благодаря одной лишь вере».
Ваша Милость может без труда оценить угрозу, которую распространение подобных идей представляет для христианского мира и, в частности, для Святого престола, если они будут встречены с пониманием. Если же в итоге эта книжонка получит одобрение у виднейших деятелей курии, эпидемия сближения с протестантами вспыхнет в самом сердце Римской церкви. Я не осмеливаюсь и помыслить, какие страшные последствия это будет иметь для политики Святого престола в его отношениях с Карлом V.
Таким образом, я готов к получению новых указаний от Вашей гениальной Милости и уверен, что Вы и на сей раз покажете своему ревностному слуге оптимальный путь.
Лишь в одной вере находя утешение, целую руки Вашей Милости.
Мой достопочтеннейший господин.
Я пишу, чтобы сообщить Вашей Милости, что мне доподлинно известно:
С тех пор как год назад папа Павел III поручил заботу о делах возрожденной «Святой службы»[48] престола святого Петра Вашей Милости, исходя из того, что ересь должна пресекаться повсюду, где зарождается, всеми доступными средствами,
Моему господину прекрасно известно, каким опасным оружием может стать печать: без нее Лютер до сих пор оставался бы преподавателем никому не известного университета в крошечном и грязном саксонском городке.
В надежде, что вскоре смогу вновь предоставить полезную информацию своему господину, целую руки Вашей Милости.
Вашей Милости, столь выдающемуся господину, я шлю свои приветствия и наилучшие пожелания, храня надежду, что эти строки, начертанные благочестивым христианином, преданнейшим слугой Святой Римской церкви, не увидят ни одни другие глаза, кроме глаз Вашей Милости.
Долгие годы дружбы, связывающие мою семью с Вашей Милостью, освобождают меня от обязанности применять фальшивые слова лести, к которой меня обязывает обращение к Вам с просьбой. Уже не раз Ваше Высокопреосвященство соблагоизволяли предоставить мне возможность служить делам Его на территории Германии; уже не раз эта душа была удостоена чести помогать всеми средствами, которые милосердный Бог пожелал предоставить в мое распоряжение на земле, в сделках и в переговорах, осуществлявшихся здесь Вашей Милостью. К подобным услугам можно, без сомнения, отнести и предоставление определенной денежной суммы для агентов, которых Ваша Милость держит в немецких землях и при дворе императора.
Причем данные расходы обязательно исчезали из бухгалтерских книг нашей компании, словно их и не существовало вовсе, как Вы соблаговолили от нас требовать.
Необходимо довести до Вашего сведения, что наша компания стала объектом чудовищного мошенничества, против которого необходимо как можно скорее применить все необходимые меры. И в силу того что я считаю публичное распространение информации губительным для интересов нашей семьи, я вынужден просить о вмешательстве Вашей Милости.
Не стоит чрезмерно вдаваться в детали этой дьявольской аферы, вам достаточно знать, что некоторое время назад я заметил некое несоответствие в годовых отчетах компании; что-то не сходилось полностью — вопрос нескольких запятых, нескольких незначительных цифр в бухгалтерских книгах. И все же возникло какое-то интуитивное ощущение. В силу обширности интересов Фуггеров в Европе их состояние, уже по определению, практически не поддается подсчетам: представьте, насколько тяжело обнаружить небольшую утечку. Но утечка была, и с каждым прошедшим годом это ощущение усиливалось, приобретая характер подозрения, а постепенно переросло в уверенность. Словно периферийные филиалы компании совершали в отчетах мельчайшие ошибки, словно они округляли в большую сторону количество денежной эмиссии в форме векселей. Вначале я решил, что в этих махинациях виновен один из наших агентов. И все же это было очень странно: прежде чем выбрать человека, которому мы можем доверить наши интересы, мы проверяем его с головы до ног. А зачастую присовокупляем его личное имущество к нашему, чтобы знать: он будет делать все в интересах компании.
Но в действительности я ошибался. Паразит проник извне.
Ваша Милость просто не может представить, сколько времени и усилий потребовалось, чтобы обнаружить злоумышленника: мы были вынуждены послать особых эмиссаров во все филиалы и все агентства Фуггеров, чтобы они в течение целого года наблюдали за их деятельностью. А наших агентств и филиалов по всей Европе в общей сложности больше шестидесяти.
Понадобился целый год, чтобы проследить пути векселей, которые мы выписывали, от одного купца к другому, и понять, где же ошибки в наших счетах. Таким образом мы узнали, что часть векселей, выходящих якобы из наших контор, оказались фальшивыми.
Во всех рассмотренных нами сделках была одна общая деталь — присутствие совершенно безобидного торговца полотном, сахаром и мехами. В связи с тем, что в наших глазах это уже было достаточно подозрительно, мы проследили маршруты его передвижений, и они показались нам весьма странными. Торгуя не слишком ценным товаром, он преодолевал вдвое большие дистанции, чем было необходимо для его дела. Товары из Швеции, которые могли продаться на рынках Антверпена, он вез в Португалию; товары из Бреста, на которые существовал громадный спрос в Англии, заканчивали свой путь на рыночных площадях Гамбурга, и все в таком роде. Короче говоря, наш купец предпочитал периферийные рынки. Вначале мы решили, что подобный выбор диктует ему погоня за прибылями, но затем поняли, что ошибались, так как его цены не слишком превышали средние. Но еще более необычным оказалось то, что он сам являлся кредитором нашей компании, открывшим счет в нашем отделении в Антверпене шесть лет назад.
Его зовут Ганс Грюэб, следовательно, он немец по национальности. И все же мои эмиссары не нашли ни малейших его следов ни на одном из немецких рынков. Выяснилось, что он впервые появился в Антверпене в 1538 году. Мы провели расследование в этом городе, узнав, что его компаньоном является еще более сомнительный и скользкий тип, некий Лой, или Лодевик де Шалидекер, или Элои Пруйстинк, бывший шесть лет назад простым кровельщиком и уже известный властям Антверпена, подозревающим его в ереси.
К настоящему времени мы уверены, что нашли виновных в ужасающем мошенничестве, совершенном по отношению к нашей компании. Правда, нам пока неизвестно, как им удалось изготовить столь совершенные копии векселей Фуггеров, тем не менее мы не намерены больше ждать, еще больше увеличивая свой ущерб.
Причина, по которой я решился просить о вмешательстве Вашей Милости, состоит в том, что в подобной ситуации я не считаю нужным сообщать о своих подозрениях местным властям. Если распространятся известия о том, что на рынках циркулируют фальшивые векселя, нашей компании будет нанесен невосполнимый ущерб. Это вполне могло бы вызвать кризис доверия к нашим делам, и вскоре мы бы увидели, как кредиторы забирают деньги из наших сейфов. Да будет мне дозволено добавить, что это имело бы самые страшные последствия для многих людей, не только для Фуггеров: интересы компании тесно связаны с жизнью многих дворов, в том числе и Святого престола.
К нашему общему счастью, существует приемлемый способ решения проблемы, который удовлетворит все стороны, без нанесения особого вреда.
Как я уже говорил, этот Элои Пруйстинк уже какое-то время подозревается в ереси, так как проповедует и практикует общность женщин, отрицает частную собственность и не признает, как мне сообщали мои информаторы, существования греха. Вплоть до последнего времени ловкость этого ничтожного еретика позволяла ему и его соучастникам постоянно избегать обвинений в богохульстве и отступничестве. Но так как Его Святейшество Павел III возродил инквизицию, поставив во главе ее Вашу Милость, я могу надеяться, что все эти ловкачи будут в конце концов выловлены и подвергнуты суду.
Таким образом, я умоляю Вашу Милость быть настолько великодушным, чтобы просто обратить внимание трибунала «Святой службы» на этих проклятых еретиков и ловких мошенников, дабы пресечь распространение их богохульных идей и одновременно гарантировать, что больше никому не станет известно об ущербе, нанесенном ими нашей компании.
Скромно надеясь на вмешательство Вашей Милости и веря в святость уз дружбы, которые нас соединяют, целую Ваши руки.
— Можешь не подходить ко мне и не жаловаться, что я тебя не предупреждал, дружище Опоринус. Вот уже два года, как я твержу тебе: не спускай глаз с этого Себастьяна Мюнстера. Ученик Меланхтона, настоящий мужик, член, два яйца,
Пьетро Перна — настоящий поток слов на убогом немецком, перемешанном с латынью и итальянским, ворвавшийся без предупреждения в типографию мессира Опоринуса, одного из самых влиятельных печатников всей Швейцарии.
— Мы хотим
—
Он мелькает между столами и нервно потирает руки, в то время как Опоринус бросает на меня виноватые взгляды. Итальянец, один из самых невысоких людей, которых мне доводилось встречать, кроме настоящих лилипутов, чертовски упрямый, почти полностью лысый и не способный ни минуты стоять спокойно, Пьетро Перна — весьма известный в Базеле человек. Кажется, он каждый месяц ходит по типографиям. Лезет с советами, что печатать. Осматривает все новшества и новинки. Безжалостно критикует почти все произведения и, в первую очередь, пополняет свои запасы книг запрещенных и изданных подпольно, которые он, в свою очередь, сбывает в книжных лавках во всех графствах, республиках, государствах и синьориях Северной Италии.
— Станкаро? Брось его, Опоринус, друг мой. Он слишком скучен!
— Скучен, говоришь? — Голос Опоринуса полон удивления и возмущения. — Франческо Станкаро — культурнейший человек, один из лучших знатоков древнееврейского языка. В его последнем сочинении проводятся параллели между анабаптистами и евреями в отношении пришествия…
— Великолепнейший, интереснейший и культурнейший! — Он опускает крошечную ручку и начинает размахивать ею, разгоняя воздух перед собой. — Какие сумасшедшие, как ты думаешь, купят подобное барахло?
— Послушай, ты-то сам думаешь только об этом. Но есть книги, которые в любом случае стоит печатать: из соображений престижа, чтобы заставить замолчать клеветников…
— Единственные соображения престижа, дружище, заключаются для меня в следующем: книги, которые я советую публиковать и распространяю, заставляют печатников трудиться от рассвета до заката. В общем, брось лобовые атаки, диспуты, от которых раскалывается голова, обвинения — все это больше никому не нужно. Ключевое слово сегодня сме-ше-ни-е,
Он показывает на меня. Он подходит ко мне. Ряд легких быстрых шлепков по плечу.
— Ах, конечно же! Замысел даже коварен. Не оригинален, но коварен. Этот Станкаро подвергает анафеме анабаптистов. Но там есть и не только общие фразы. Стоящий товар. Хорошо: каким образом можно распространить вашу веру по всей Италии?
Косой взгляд, мой.
— Вы это мне? Моей веры? — Я от души смеюсь и награждаю его ответным шлепком. — Вы слишком плохо меня знаете!
Пьетро Перна поднимается с пола, отряхивая от пыли одежду.
—
Опоринус вмешивается с воистину отеческой заботой: ему прекрасно известно, что, если уж Перна заговорил об Италии, его не остановить:
— Мужайтесь, мессир Пьетро, перейдем к делу. Эти господа ждали меня, а вы проскочили перед ними. Что вас интересует?
Итальянец по-прежнему еще немного снует между столами и полками, хватая книгу на каждом шагу:
— Эта — нет, эта — нет, эта… тоже не пойдет. Эту! — Он стучит по обложке тыльной стороной руки. — Дайте мне двадцать копий этой и сотню Везалия.
В это время колокольный звон напоминает мне, что уже слишком поздно. Я киваю Опоринусу, что еще вернусь, и направляюсь к выходу.
— Нет, подождите. — Визгливый голос Перны и его шаги уже раздаются позади меня. Словно мы и не говорили только что. — Я это вам, подождите. Опоринус должен был дать тебе взглянуть… Третий том сочинений Рабле переведен и стоит в очереди на печать, да? Потом Мигель Сервет, вы, скорее всего, прочли его трактат против Троицы… Да, вас не очень задело то, что я говорил о вере, а?
Он догоняет меня после того, как преследовал где-то с полмили, вытирая носовым платком весь свой широкий лоб:
— Но до чего же вы обидчивы, дружище! Должно быть, у вас, северян, отсутствует чувство юмора?
— Должно быть, — отвечаю я, стараясь подальше отодвинуться от его потной руки, — и вы должны простить меня за тот удар. Но, как вам, должно быть, известно, северяне не любят, когда распускают руки, если не собираются драться.
Итальянец пытается восстановить дыхание после столь длительной пробежки, одновременно стараясь не отставать от моего быстрого шага.
— Мне рассказывали, что вы довольно богаты, что вы повидали столько, что невозможно даже представить, что вы анабаптист и что вы интересуетесь книготорговлей. По поводу анабаптизма, как я понимаю, мне кажется, так оно и есть. А как насчет всего остального?
— Скажем так, если бы и все остальное оказалось правдой, о чем бы вы стали со мной говорить?
— Я бы предложил вам вести со мной дела.
Я качаю головой:
— Последний человек, имевший со мной дело, был казнен несколько месяцев назад или около того. Забудьте об этом, мой вам совет!
Он настаивает, вцепившись той же потной рукой мне в плечо:
— Итальянцы не суеверны, дружище!
— Речь идет не о суеверии. Так происходило и происходит до сих пор: всех, кто имеет со мной дело, ждет страшный конец.
— Но вы-то живы! — кричит он раздражающе высоким голосом. — А мне всегда везет.
Он останавливается передо мной и отступает назад, разводя руками:
— По крайней мере, выслушайте, о чем идет речь! Это касается книги, о которой я упомянул в самом начале
Я поднимаю меховой воротник куртки, чтобы защитить уши от ледяного ветра.
— Поговорите об этом с Опоринусом, ладно? Я уверен, этот вопрос его заинтересует.
— Опоринус вне игры, дружище.
— И где ее печатают?
— В Венеции. Она там действительно печаталась. Но ее вот-вот должны запретить, это вопрос нескольких месяцев, возможно, теперешние издатели вскоре прекратят выпускать новые экземпляры,
— О Венеции мне известно не слишком много. Кто-то рассказывал мне, что там есть каналы, как и в Амстердаме.
Мой непрошеный попутчик неожиданно замирает на месте, словно услышав что-то неприличное. Он вцепляется рукой в кольцо, торчащее из стены, — к таким привязывают лошадей — и медленно поворачивает ко мне голову:
— Вы утверждаете, что никогда не были в Венеции?
Он продолжает вызывающим тоном, так и не отпустив кольца:
— Но тогда все, что мне о вас наговорили, ложь. За исключением того, что вы анабаптист,
Какое-то время я смотрю на него, по-прежнему не понимая, в какой момент этот нахальный и неуклюжий человечек стал мне чем-то симпатичен. В любом случае, с ним пора распрощаться, он и так уже завел меня довольно далеко от того места, где я должен сейчас находиться.
— Если вы хотите провести все утро, вцепившись в эту железяку, мне нет до этого ровно никакого дела. Но, что касается меня, я должен до полудня передать на почтовую станцию важное письмо.
Вид у него совершенно убитый.
— Идите, конечно же, дружище! Я уже прекрасно понял, что вы принимаете мое предложение. Вам не нужны никакие другие мотивы и оправдания — это ваш шанс увидеть Венецию.
Я провел несколько неуверенных линий, пересекающих холмы за Франш-Конте, там, где она изгибается к Сене, следуя ее руслу, все более широкому и пологому, туда, где корабли поднимаются к Парижу и к морю. Потом — Ла-Манш и английское побережье. Месяц, возможно, чуть больше. Так они смогут бежать от войны, спастись от наемных армий немецких князей, армий вассалов императора, сосредоточенных на границе.
Письмо я отправил.
Письмо, адресованное призраку по имени Гоц фон Полниц, в Лондон.
Никто не говорил об этом открыто, но мы понимали, что конец уже близок. У нас было двести пятьдесят тысяч флоринов, отложенных в безопасном месте. И ощущение, что Фуггер начал что-то подозревать.
Гоц фон Полниц, единственный, кто всегда оставался в тени, вне подозрений, более того, умер несколько лет назад под именем Лазаря Тухера.
Именно ему я доверил судьбу самых дорогих мне людей — Катлин и Магды. К нему они должны были обратиться, как только начнутся неприятности. Судьба Лота — бежать быстрее полицейских ищеек, никогда не оглядываясь назад.[56]
Я как раз сходил с судна, когда ко мне подбежал какой-то мальчишка и отсоветовал возвращаться домой.
— Они стали хватать всех подряд.
Мой договор с Гоцем. Если ему удастся забрать их с собой, он повесит красную занавеску на окно в доме, где мы спрятали деньги.
Гардина была там и, пожалуй, висит до сих пор. Дом принадлежит старому купцу, переселившемуся в Гоа, в Индии. Там были и деньги — сто тысяч флоринов.
Я должен был присоединиться к Катлин и Магде, быть уже в безопасности, прожить в мире остаток своих дней.
Но я не отважился — история постоянно учит меня: все, с кем я имел дело, погибали. Друзья, братья, попутчики. За моей спиной море крови, разлившееся уже давно, в один майский день, и продолжающее разливаться до сих пор.
Томас Мюнцер — замучен и казнен двадцать лет назад.
Элиас, рудокоп, — обезглавлен мечом наемника на грязной улице.
Ганс Гут — задохнулся в карцере, когда поджег собственную постель.
Йоханнес Денк — умер от чумы в этом городе.
Мельхиор Гофман — скорее всего, сгнил в страсбургской тюрьме.
Ян Фолкерц — первый мученик на голландской земле.
Ян Матис из Харлема — разрезан на куски и катапультирован в ивовой корзине.
Ян Бокельсон из Лейдена, Бернард Книппердоллинг, Ганс Крехтинг — подвергнуты пыткам раскаленными клещами, казнены и выставлены на публичное обозрение в трех клетках, повешенных на колокольне Святого Ламберта.
Ян ван Батенбург — обезглавлен в Вилвурде.
Все эти имена — имена мертвых.
Единственный выживший из целого поколения невезучих, людей, которых решила уничтожить сама история. Единственный выживший, вместе с женщинами, придававшими силы сражающимся и питавшими их разум. Оттилия, Урсула, Катлин… Магда спасена… и сейчас живет под другим небом. Прошедшие двенадцать лет были лишь темным пятном в ее жизни, которая осталась позади и от которой ей удалось бежать — от поражения длиной в полвека.
Я последний выживший из целой эпохи, и мне тащить за собой всех своих мертвых — тяжкая ноша, на которую я не хочу обрекать никого больше. А меньше всего — семью, которую я мог бы иметь. Они в безопасности, и это главное. Гоц о них позаботится. Он мне обещал.
Возможно, ты сделал бы все это и для меня, великий маг числа, но это было рискованно, я был подобен зачумленному. Я был тем, кого могли узнать повсюду. Поэтому ты ничего не сказал и снялся с якоря, возможно, сам не желая того. Ты говорил об этом с самого начала: если что-то пойдет не так, мы никогда не знали друг друга, мы не будет помогать друг другу, каждый позаботится о себе. Ты забрал свою долю и ту, что причиталась Элои, для Катлин и Магды. Ты оказался очень благородным сукиным сыном, с добрым сердцем.
Катлин. Этих строчек недостаточно, чтобы все объяснить, — не хватило бы и тысячи писем. Искали меня, а не вас, но они взяли бы и женщин и детей, без всяких сомнений, если бы не Гоц-призрак. А теперь он доставил вас в безопасное место, в Англию, в руки своих английских друзей и их вечно пьяного короля.
Катлин. Возможно, в тот день по моему лицу ты прочла, что все кончено. Что мы больше никогда не увидимся, даже если мне повезет, даже если мне удастся спастись. Потому что древний рок вновь настиг меня и вновь обрек на гибель тысячи друзей вместе с Элои.
Взяли Бальтазара, который больше никогда не увидит своей жены. Взяли Давиона и Дорхута. Взяли Доменика, чья проза умерла вместе с ним. А потом ван Хува, — на этот раз ему не помогли и деньги, и Стенартса, Стевенса, ван Гера. Большой дом опустел. Я снова выжил, и опять лишь один, в очередной раз.
Мы боялись гнева Фуггера Хитрого: мы и представить себе не могли, что нас будет преследовать папа, который нанесет нам смертельный удар.
Он не назвал ни единого имени. Его вольный дух воспарил над истерзанной плотью. Говорили, он смеялся, громко смеялся, смеялся вместо того, чтобы кричать. Я предпочитаю думать так: когда его обволакивал дым, он ломался от смеха, смеялся в лицо монахам-воронам. Но лучше бы он был здесь, чтобы предложить мне рюмочку ликера и те ароматные сигары из Индии.
В этом мое предопределение — выживать всегда, чтобы продолжать жить и после поражения, немного мучаясь время от времени.
Я стар. Каждый раз, когда в небе гремит гром, я дрожу, вспоминая пушки. Каждый раз, когда я закрываю глаза, чтобы заснуть, я знаю, что вновь открою их лишь после того, как меня посетит множество призраков.
Катлин… Она теперь далеко от войны, а я проведу остаток своих дней, прячась среди беженцев половины Европы, на которых, как и на меня самого, охотится папская инквизиция или инквизиция Лютера и Кальвина. Мирных людей, пребывающих со своими стопками книг, своими историями и приключениями — ученых и литераторов, преследуемых священников, баптистов. Я вновь один среди многих, достаточно богатый, чтобы рассчитывать на то, что меня не узнают. Деньги на остаток моих дней… Тысяча флоринов… И никакой стоящей возможности их потратить.
Я стар. Возможно, в этом все дело. Я прожил без перерыва десять разных жизней, а сейчас я устал. Отчаяние уже какое-то время больше не посещает меня, будто душа закрылась от страданий и научилась наблюдать их со стороны, словно читая книгу.
Но все же с этих страниц души иногда сходит Черная Тень, которая всегда сопровождает меня, твердя и повторяя, что никакой цены не достаточно, чтобы заплатить по всем счетам, что ты никогда не перестанешь платить и что нет для тебя убежища. Это партия, которую нужно доиграть до конца, она обязательно должна закончиться, каким бы ни был ее финал: будь что будет. Все, о ком я заботился, в безопасности, я снова остался один. Я и призраки, которые меня окружают. Целой толпой.
Среди них есть и Лодевик де Шалидекер, или Элои Пруйстинк, сожженный
— В Венеции ты можешь заблудиться, даже если уверен, что прекрасно ее знаешь,
Пьетро Перна, как обычно, с головой ушел в разговоры об Италии, открывая бутылку «лучшего в мире вина». Из окна задней комнаты типографии Опоринуса небо Базеля из серого превращается в белое, словно кто-то обесцветил его, но, то ли из-за аромата вина, то ли из-за латинского акцента моего собеседника, мне кажется, что комната залита солнечным светом.
— Разве вы только что не говорили о предполагаемых авторах
— Точно, — отвечает он, вытирая усы тыльной стороной ладони, — давайте не будет упускать из виду этот принципиальный вопрос. Официально книга анонимна, но говорят, что ее написал брат Бенедетго Фонтанини из Мантуи, а очень глубоко в подполье ходят слухи, что этот труд — плод работы интеллектуалов, близких к английскому кардиналу Реджинальду Полу.
Я сразу же прерываю его:
— Мне кажется, вы не будете возражать, если я попрошу вас больше рассказать мне о событиях в Италии, потому что вся эта история о кардиналах, которые цитируют Кальвина, для меня — темный лес. И возможно, не самое мудрое — пить вино во время нашей дискуссии.
Он выпучивает глаза и наливает себе второй стакан.
— Это вино из Кьянти, мой господин, вы можете пить его, сколько пожелаете, и у вас в голове лишь просветлеет. Мои родители сами разливали его в бутылки, на ферме неподалеку от деревни Гайоле. Это вино, которое удостоилось чести подаваться к столу Козимо Медичи,
Он замечает мой жест и продолжает:
— Давайте перейдем к делу, дружище! Испанский врач Мигель Сервет пишет, что итальянцы во всем отличаются друг от друга: и правительствами, и языками, и костюмами и антропометрическими данными. Нас объединяет лишь ненависть ко всем остальным, трусость в сражениях и высокомерие по отношению к тем, кто живет за Альпами. В отношении веры он утверждает почти то же самое: с одной стороны — те, кто требует примирения с лютеранами, с другой — абсолютная готовность к войне против ереси и возрождение из праха, как птица феникс, «Святой службы». В народе распространена ненависть и к священникам, и ко всем тем, кто питает симпатии к «германской вере», но с полным правом можно утверждать и обратное,
Я пытаюсь представить страну, описанную Пьетро Перной, потягивая второй стакан его эксклюзивного продукта. Италия — возможно… Правда, я не могу умереть, не побывав там. Однако у меня складывается вполне определенное ощущение, что многое в моем прошлом проистекало именно оттуда, и не только недавняя гибель Элои и Свободных Духом, которых именно инквизиция описала Карлу V как еретиков, нелояльных граждан и неверующих.
Перна продолжает болтать, сопровождая каждую фразу соответствующим жестом.
— Шмалькальденский союз, лига протестантских князей имеет в Венеции свое посольство,
Третий стакан:
— Раз уж вы заговорили о деньгах, господин Пьетро, у меня есть для вас одна идея. Напишите о Венеции книгу, чтобы вся европейская знать захотела ее посетить, причем подробно опишите там, где можно поесть, где выпить, где искать женского общества, где провести ночь. Я уверен, эта книга будет пользоваться громадным спросом, и хозяева тех местечек, которые вы перечислите, вознаградят ваши труды.
Он вытягивает руки над столом и хватает мои прежде, чем я успеваю убрать их:
— Дружище, прислушайтесь к моему мнению, вы тут только теряете время. Базель, вы это знаете лучше меня, город, где собираются самые передовые мыслители, самые опасные ересиархи, самые мятежные умы Европы, чтобы запутать следы, передохнуть, просто немного подышать воздухом свободы. Все это, будем откровенны, не для вас. Вы человек действия.
— Возможно. Но уж слишком недавно я получил свои последние раны — кожа еще не успела затянуться.
— Тогда выпейте, дружище, лучшего лекарства не сыщешь.
Четвертый стакан: в голове действительно просветлело.
Дом Иоганна Опоринуса достаточно велик, чтобы вместить всех нас. Общество беженцев, окопавшихся здесь, в Базеле, насчитывает человек двадцать: все более-менее известные протестанты — свора бешеных псов, лично знакомых с лучшими умами Реформации, друзья Буцера, Капитона и Кальвина, который именно здесь, в Базеле, напечатал первое издание «Наставления в христианской вере».
Многие из этих ученейших людей выразили свое несогласие с отцами Реформации по поводу создания новой церковной иерархии. Решение Буцера в Страсбурге и Кальвина в Женеве превратить столицы Реформации в города-церкви приветствовалось далеко не всеми. Некоторые из тех, кто бежал сюда, были подвергнуты остракизму своими собственными учителями, теперь занятыми построением новой церкви в замену старой. Новые доктора, которые преподают катехизис… новые дьяконы… новые пасторы и новые старики, следящие за отправлением ритуалов и нравственностью верующих.
Дисциплина — это слово сегодня передается из уст в уста во всех уголках реформируемых земель. Слово, вызывающее недовольство свободных умов — людей неудобных для тех, кто стремится установить новый порядок и иерархию.
Опоринус собрал нас всех здесь, чтобы поговорить, он не сообщал о чем, но я думаю, речь идет о распространяющихся слухах по поводу Вселенского собора, несколько раз объявлявшегося папой, который теперь действительно состоится в конце года.
Единственная важная персона здесь — Давид Йорис, всего несколько месяцев назад возглавлявший общину голландских анабаптистов, но даже он, прибывший сюда с немногочисленными последователями, был вынужден бежать от затягивающегося аркана инквизиции. Бохольт, август 1536 года — совет анабаптистов, Батенбург против всех, против Филипса и Йориса, я хорошо это помню: меч против слова. Не думаю, что он узнал меня — прошло уже почти десять лет.
Я вижу Пьетро Перну, пробирающегося к своему месту: в руках пара книг, которые он листает со скучающим видом, качая головой в такт своим мыслям, словно все происходящее подтверждает самые худшие его опасения.
Присаживаюсь и я, но немного в отдалении. У меня нет ни малейших опасений, ни малейших ожиданий относительно Опоринуса и его друзей. Я высоко ценю труд нашего друга-книгопечатника: Парацельс, Сервет, Социни — опасные авторы, способные причинить неприятности, люди, которыми Кальвин готов пожертвовать, чтобы стать новым Лютером. Но одной лишь храбрости такого рода явно недостаточно, и, даже если время, в которое мы живем, и не позволяет нам ничего другого, я слишком много боролся, чтобы меня хоть как-то волновал теологический диспут.
Наш хозяин делает нам знак прекратить болтовню — он собирается произнести речь.
— Друзья мои, — голос вялый, тон примирительный, — я собрал вас всех сегодня, так как считаю, что всем нам будет необычайно полезен обмен мнениями по поводу события, которое вот-вот должно состояться. — Он повышает голос. — Вы вскоре услышите о созыве собора, в котором должен участвовать весь расколовшийся христианский мир, чтобы выработать статьи соглашения и обсудить возможности примирения между всеми группировками.
Он зачитывает проект соглашения перед всеми присутствующими. Перна зевает в углу, вцепившись в стул, слишком высокий для него — коротенькие ножки болтаются в воздухе.
Опоринус продолжает:
— В любом случае, не можем же мы просто наблюдать со стороны событие такой важности, оставаясь пассивными зрителями. Вполне вероятно, для привлечения к участию в соборе виднейших лютеранских теологов местом его проведения станет город Тренто,[58] расположенный между Римом и немецкими землями, не так уж далеко от нашего Базеля.
— Уж не собираетесь ли вы пригласить всех нас на этот собор? — Тон полон иронии и недоверия — колкость звучит от человека, стоящего напротив Опоринуса.
Печатник качает головой:
— Я не об этом говорю. Но мы можем написать в Женеву Кальвину и его людям, что не желаем оставаться в стороне, что хотим сказать свое слово, хорошо бы что-нибудь напечатать, хотя бы один документ, который станет нашим письмом к католическим кардиналам. Мы должны черкнуть пару строк Сервету в Париж — он может написать что-нибудь для нас по такому случаю.
Из второго ряда встает бледный, тощий мужчина, у него французский акцент; Опоринус, должно быть, знакомил нас, но я не запомнил его имени.
— Вы ведь не верите, что Лютер, Меланхтон и Кальвин на самом деле собираются участвовать в этом соборе?
— А почему бы и нет? Раз уж кардиналы решили созвать собор, это значит, они обеспокоены распространением Реформации и согласны на компромисс, возможно даже, до некоторой степени согласны на переговоры…
Леру — вот как его зовут! — восклицает:
— Если Лютер явится на этот собор, ему оттуда не вернуться. Это же относится и ко всем остальным. Если они приблизятся к папистам на расстояние пушечного выстрела, тем не справиться с искушением. Они попросту схватят их и сожгут. Мы их слишком хорошо знаем…
Кивки, несколько гримас, Перна болтает ногами и лениво листает книги у себя на коленках.
За спиной француза поднимается Йорис, высокий и белокурый, размахивая белоснежной рукой:
— А я вам скажу, что, если Кальвину и Лютеру удастся наложить руки на кого-то из присутствующих, с ними обойдутся точно так же. Что для нас этот собор? Даже если он действительно состоится и если им когда-нибудь удастся добиться соглашения с Римом, это станет губительным для каждого, кто целиком и полностью не согласен с их доктринами. Что будет с Мигелем Серветом, с Лелио Социни, с Себастьяном Кастельоном? — Взгляд Опоринуса настойчиво обегает лица присутствующих. — Что будет со всеми нами, братья?
С самого крайнего места в конце ряда в дискуссию вмешивается проповедник из Базеля, Сере:
— Никакого соглашения не будет, Опоринус, потому что паписты никогда не откажутся от доктрины оправдания
— Наверняка-то этого мы утверждать не можем, Сере. В Италии есть множество кардиналов, которые благосклонно смотрят на примирение с протестантами и высоко ценят лютеранскую теологию. Уже существуют и сочинения по этому поводу, возможно, и небольшие труды, но от этого не менее важные. Все вы читали
Коротышка вытягивает свои крошечные ручки — он не ожидал, что его ввяжут в это дело, — чешет лоб и поднимается на ноги, но даже после этого не возвышается над головами остальной аудитории.
Долгий вздох:
—
Повисает гробовое молчание, крошка Перна не признает полумер: мне кажется, он вот-вот лопнет, если не выскажет все, что думает.
— Если этот собор и состоится, это произойдет только из-за давления, оказываемого императором на папу. Габсбург хочет объединить католиков и протестантов, потому что империя ускользает у него из рук, а турок Сулейман — мужчина, который, как говорят, может удовлетворить двадцать женщин за одну ночь и которого почему-то никто не прозвал Великим[60]*, — доставляет ему серьезные проблемы. Карла не волнует, договорятся ли между собой теологи или нет, он хочет объединить всех христиан для сопротивления туркам и вернуть контроль над собственными границами. — Он кивает головой: — А теперь послушайте меня внимательно: там, в Риме, множество кардиналов, которым очень нравиться сжигать людей. Но не стоит думать, что эти святые люди умирают от желания поджарить Лютера, Кальвина, Буцера и всех присутствующих. Потому что, видите ли, пока эти еретики, как они их называют, продолжат маячить на горизонте, они могут преспокойно натравливать инквизицию на самых неудобных интеллектуалов, в первую очередь своих политических противников внутри католической церкви. С начала времен внешних врагов использовали для того, чтобы держать под угрозой внутренних. Опоринус совершенно прав, когда говорит, что существует партия кардиналов, благосклонно относящихся к диалогу с протестантами, и именно на них император делает ставку, стремясь реализовать свой проект. Но давайте посмотрим, кто собрался с другой стороны. — Перна считает, загибая жирные пальцы. — Так, у нас есть германские князья, которые повторят то, что скажут Лютер и Меланхтон. У них, именно для того, чтобы сохранить автономию от Рима и императора, нет никакого интереса посылать на конгресс своих теологов. Более того, если на соборе их сочтут отступниками, императору больше не придется кричать
Перна переводит дыхание, лица присутствующих окаменели, словно в комнату вошел дрессированный медведь. Через миг итальянец снова бросается в атаку:
— Собор,
— Мессир Пьетро, подождите!
Коротышка прекращает ковылять по грязи, поворачивается, видит меня и возвращается на середину улицы.
— Ах, это вы. Я думал… — Расстояние не позволяет мне расслышать конца фразы.
Теперь я пытаюсь держаться рядом с ним:
— Что вы имели в виду? Вы хотели сказать, что надо думать о чем-то другом?
Итальянец улыбается и качает головой:
— Идемте со мной. — Он тащит меня за руку к повороту, и мы углубляемся в переулок. Его нелепая прыгающая походка вызывает у меня совершенно нетактичную улыбку. Как ни странно, этот человечек всегда умудряется поднять мне настроение.
— Послушайте, дружище. Здесь больше нечего делать. Все ваши друзья… — Он прерывается, заметив мою поднятую руку: — Простите меня, друзья мессира Опоринуса — милейшие люди, но они ровно ничего не сделают. — Черные глазки всматриваются в шрамы на моем лице, словно в поисках чего-то. — Их волнуют лишь расхождения и совпадения их точки зрения с мнением Кальвина. А такие люди, как вы, дружище, прекрасно понимают, что все в мире устроено совсем по-другому,
— Чего же вы хотите добиться?
Он вновь тащит меня за руку:
— Идемте! Не будем ходить вокруг да около: если нужен итальянский книготорговец, чтобы рассказать им, как обстоят дела, это значит, что эти светлейшие головы не видят дальше собственного носа! Пишут теологические трактаты для других докторов,
Я освобождаюсь от его хватки, опьянев от его слов.
Перна пожимает плечами и разводит свои невероятно короткие ручки:
— Я занимаюсь своим делом,
— А вы нет?
Одного взгляда достаточно.
— Идея ценна, когда она распространяется в нужном месте и в нужное время, друг мой. Если бы Кальвин напечатал свое
— Я пока все еще не понял, к чему вы ведете?
Он нервно подскакивает на месте:
—
Он переводит дыхание и смотрит на меня с минуту, кажущуюся вечностью, прищуренными глазами:
— А если следующий папа будет склонен к диалогу? А возможно, он будет еще и противником методов «Святой службы»?
— Папа всегда папа.
Он делает неодобрительный жест.
— Но остаться в живых и иметь возможность так рассуждать — лучше, чем быть сожженным на костре.
Он уже готов подхватить свою сумку и уйти, но и на этот раз я останавливаю его:
— Подождите.
Он останавливается. Кажется, у этого крохотного человечка и пот, и сила исходят из всех пор. Во взгляде есть что-то от Элои, в решительности — от Гоца фон Полница.
Он улыбается:
— Скажу-ка я вам, вам стоит отправляться в Италию как можно скорее, пока пыль и грязь этого города окончательно не засорили вам мозги.
— Шлюхи, совместное дело, запрещенные книги и папские интриги? И вы мне это предлагаете?
Он слегка подпрыгивает, уже удаляясь и пытаясь ускорить шаг:
— А что еще придает жизни смак?
— Я слышал, вы уезжаете? Может быть, поговорим о делах?
Он жизнерадостно смеется и проводит меня в гостиную, где потрескивает огонь и для нас приготовлены два кресла.
Непременная бутылка вина — уже на столе. Все почти так, как я ожидал.
Он потирает руки, наклоняясь вперед, весь во внимании.
Я не могу сдержать улыбки, глядя на этого человечка.
— Если я должен вложить свои деньги, надо хотя бы объяснить мне, что у вас на уме.
Он энергично кивает:
— Конечно же, обязательно. Но вы в обмен скажете мне, что заставило вас согласиться.
— Мне это кажется вполне приемлемым.
Вприпрыжку он отправляется к своей сумке, из которой вытаскивает пожелтевшую книжонку.
— Вот она —
— Давайте ближе к делу.
Встав на цыпочки, он придвигает свое кресло к моему, а на лице у него прехитрейшее выражение, как у торговца мехами, который собирается впарить их шведу. — У Биндони есть мужество, но не хватает денег, которые расширяют, кругозор. Пожалуй, лучше я объясню это так. В Венеции часто встретишь книгу, скажем так, далеко не ортодоксальную — венецианцы пытаются остаться независимыми от папы даже в религиозных вопросах, в ином случае Биндони не отважился бы напечатать
— Гм. Хорошо бы увеличить тираж. А вы уверены, что этот Биндони захочет нам помочь?
— Почему бы нет? Венецианцы всегда и везде чуют прибыль, и, даже если он не заинтересуется, всегда можно найти другую типографию,
Он замолкает, отыскивая признаки одобрения в выражении моего лица.
На улице группа студентов затягивает похабную песню, разносящуюся далеко по кварталу.
Другие мили, другие земли, другие города.
— Я думал, это мне придется путешествовать по Италии, распространяя книгу.
— Мы разделим работу поровну,
Косой взгляд.
— Я всю свою жизнь боролся с Лютером и кардиналами, а теперь вы пытаетесь заставить меня работать на кардиналов, обожающих Лютера?
— Весьма высокооплачиваемая работа, дружище. К тому же очень полезная для тех, кто, как и мы с вами, считает, что пусть уж лучше книги и идеи распространяются свободно, без вмешательства трибунала инквизиции. Я не уговариваю вас жениться на авторах этой книги, но лишь помочь им, немного облегчить им жизнь, а возможно, и спасти ее,
И вновь тишина, только треск огня и скрип повозки, проезжающей по улице. Итальянец прекрасно знает свое дело, приводит очень веские аргументы. Он разливает вино и предлагает мне бокал. Вздох, а потом — неожиданный переход к почти братской интонации:
— Друг мой, вы же не хотите провести остаток своих дней в Базеле? Неужели вам не надоели все эти бесконечные дискуссии? Вы человек действия, об этом свидетельствуют и ваши руки, и ваш взгляд.
Легкий намек на улыбку.
— А о чем еще вам говорит мой взгляд?
Он понижает голос:
— То, что вам не так уж важно, как развиваются события, но прекрасный пейзаж еще способен очаровать вас. И что именно поэтому вы решились на эту авантюру. Иначе вы бы попросту не пришли ко мне, или я ошибаюсь?
Перна — очень своеобразный человечек, практичный и мелочный, но в то же время способный очень точно судить о людях. Философская мудрость в нем соседствует с практичным взглядом на вещи — сочетание, которое мне редко доводилось встречать в людях.
Я посасываю вино — сильнейший аромат заполняет мой рот. Я не прерываю его: я уже успел понять, что не так-то просто остановить его словесный поток.
— Ты знаешь и людей образованных, и военных. Ты боролся за то, во что верил, и проиграл, но сохранил жизнь. Пойми меня, я говорю о вкусе жизни, который есть у таких людей, как мы с тобой, о неспособности остановиться, удобно устроившись в какой-нибудь дыре в ожидании конца. Весь смысл и заключается в том, что мир — не рыночная площадь, на которой лицом к лицу толпятся целые народы и отдельные личности: от самых бесцветных до самых эксцентричных, от головорезов до правителей. И каждый со своей уникальной историей, которая происходит в контексте всех остальных. Вы, должно быть, познали смерть и потери. Возможно, где-то там, скорее всего, в северных землях, у вас есть семья. И без сомнения, множество друзей, потерянных по дороге, которых вы никогда не забудете. А еще счета, по которым надо заплатить, те, что остались открытыми.
Свет очага освещает половину лица, превращая его в сказочное создание — мудрого и в то же время хитрого гнома или, быть может, в сатира, шепчущего тебе на ухо свою тайну. Его крошечные глазки блестят в отблесках пламени.
— Именно об этом и идет речь,
Вымученная улыбка, должно быть, все это время блуждала у меня на лице. Но она родилась из ощущения, которое возникает, когда слушаешь старого друга.
Он слегка касается моей руки:
— Завтра я отправляюсь в Милан — я еду туда продавать книги Опоринуса. Мне придется немного задержаться там, чтобы закончить кое-что из давно отложенных дел. Потом я отправлюсь в Венецию. Если вас соблазнило мое предложение, встретимся в книжном магазине Андреа Арривабене, под вывеской с колодцем, запомните это имя… Почему вы смеетесь?
— Ничего, просто я подумал, какие совпадения бывают в жизни. Под вывеской с колодцем, вы говорите?
— Именно так. — Он смотрит на меня с явным недоумением.
Я допиваю бокал. Он прав: мне сорок пять, и терять совершенно нечего.
— Не волнуйтесь, я буду там.
Мой достопочтеннейший господин.
Я пишу Вашей Милости, чтобы сообщить, что жребий брошен. Реджинальд Пол действительно намерен сделать первый шаг.
Как, без сомнения, уже известно Вашей Милости, Его Святейшество Павел III возложил на Пола задачу разработать проект документа, отражающего задачи собора, который должен открыться в декабре.
Именно поэтому сегодня я изыскал способ подслушать разговор между англичанином и Фламинио, в котором они обсуждали данный документ с почти нейтральным названием
Думается, что первый довод, приведенный англичанином, заключается именно в доктрине оправдания верой. Для изложения проблемы он использовал безобидные и совершенно невинные слова, но тем не менее тенденциозные, ведущие к сближению между протестантской и католической доктриной. Таким образом, уже совершенно очевидно, что этот кардинал желает изначально склонить отцов, участников собора, к компромиссу с лютеранами.
Печать и распространение
Вот уже два года Пол и его друзья сеяли в данной области семена своих криптолютеранских идей, опираясь на эту гнусную книжонку и вызывая дебаты по поводу ее содержания, а теперь надеются пожать плоды в Тренто.
И да охранит Господь Всемогущий нас от несчастья, просветив душу и разум моего господина и посоветовав ему необходимые превентивные меры.
Целуя руки Вашей Милости, всецело отдаюсь в Ваше распоряжение.
На фреске я одна из фигур на заднем плане.
В центре стоят папа, император, кардиналы, европейские князья и принцы.
На полях агенты, скромные и незаметные, просовывающие головы в просветы между тиарами и коронами, но в действительности поддерживающие всю композицию картины и заполняющие пространство, совершенно не привлекая к себе внимания и позволяя великим мира сего занять весь центр.
Представляя все это перед глазами, я решился взяться за эти записки.
В течение всей своей жизни я никогда не писал ни строчки о самом себе: в прошлом нет ни единой страницы, которая могла бы бросить тень на настоящее — за мной никогда не оставалось ни единого следа. Ни одного имени, ни одного слова. Лишь воспоминания, которым невозможно поверить, потому что это воспоминания призрака.
Но сейчас ситуация изменилась: сегодня все гораздо труднее и рискованнее, чем в Мюнстере. Годы, проведенные в Италии, научили, что дворцы столь же опасны, как и поля сражений, только там шум войны приглушен, поглощен шелестом голосов переговоров и убийственной остротой умов.
В римских палаццо все далеко не так, как представляется с первого взгляда.
Никто не в силах воспринять всю картину целиком, увидеть и главных героев, и задний план — завершенное произведение. Никто, кроме тех, кто держит в руках нити интриги, таких людей, как мой господин, как папа, как деканы «Святой коллегии».
Для памяти: все понимать, записывать, не упускать из виду малейшие детали, которые могут оказаться ключевыми моментами всей стратегии.
Детали картины: опасная книга, неминуемый собор, очень могущественный человек, самый тайный и надежный агент.
О
Книга была напечатана около двух лет назад. Она сразу же вызвала самые ожесточеннейшие споры — еще кардинал Червини запретил ее в своей епархии, — несмотря на официальное запрещение, она постоянно продолжала ходить по рукам, распространившись очень широко.
Члены витербоского круга прикидываются, что им ничего не известно, но в то же время готовятся выдвинуть тезисы из этой книги на Тридентском соборе. По словам Реджинальда Пола: «Для всякой идеи существует свое место и время, которые, если тщательно выбирать их, могут предотвратить возникновение новых трибуналов». Пол надеется со временем одолеть Караффу: распространение реформаторских идей против воссоздания инквизиции.
Может ли книга
Сделать так, чтобы собор начался как можно скорее, и запятнал ее авторов? Приписать ее Полу и кругу его друзей?
Нет, англичанин будет все отрицать: ему слишком верят, чтобы обвинить его в ереси, к тому же нет никаких доказательств, что он написал эту книгу. Если же он оправдается, он станет сильным, как никогда прежде. Мой господин это прекрасно понимает — он слишком благоразумный человек, чтобы предоставлять подобную возможность своему главному противнику.
Лучше наоборот — расставить сеть, в которую один за другим попадутся все кардиналы, симпатизирующие реформаторам. Пусть эта книга так и переходит из рук в руки, из библиотеки в библиотеку, оскверняя каждого, кто к ней прикоснется. А когда невод вытащат, все крупные рыбы будут выловлены за один раз. Нужно, чтобы она осталась в обращении, даже если собор предаст ее анафеме, пусть друзья Пола читают ее и восхищаются ею так же, как восхищаются выдающимся умом англичанина. В это время Караффа будет действовать, шаг за шагом создавая свою машину, которая позволит ему поразить их всех одним ударом. Да, именно так рассуждает мой господин. Но подобная игра может выйти из-под контроля, став слишком сложной и грандиозной даже для столь уникального разума.
29 июня 1542 года — опубликована папская булла о созыве Экуменического, или Вселенского, собора.
21 июля 1542 года — папская булла
Между этими двумя датами возобновилась война между Карлом V и Франциском I.
В связи с этим представляется: если не собор, то война, и не слишком важно, война с применением оружия или война разумов.
Можно только удивляться, как Везалий, этот некрофил,[64] оказался в окружении такого человека, чей взгляд простирается далеко за горизонты и видит не только эту грешную землю. Возможно, все дело в страхе, который он вселяет. Или Божественная благодать и непостижимый божественный Промысел скрыли жестокость за внешней красотой.
Что это за человек?
Мой господин — монах, непревзойденный мастер притворства и лицемерия, рожденный, чтобы повелевать, вначале ставший священником, а уж затем — нищим театинцем, по собственному желанию. Враг императора, еще в детстве поставивший его на колени, и уже тогда ненавидевший его. Обладатель интуиции, которая могла бы показаться дьявольской, если бы не его известная преданность вере.
Главный архитектор «Святой службы», воссозданной для него и под его началом, блюдущий ее тайны и цели, лелеющий ее, как любимого ребенка, с безграничной энергией, в возрасте, когда большинство мужчин уже давно лежат под землей в обществе червей. Настоящий апостол всего того, что приводит его в восторг. Война спиритуалистам, внешняя и внутренняя борьба, без отдыха и пощады, против любых соблазнов ереси, в какой бы форме они ни проявлялись.
Кто же он такой?
Око Караффы.
Мне совсем не стоило делать этого. Смогу ли я теперь контролировать свои поступки, мысли?
Необычное, прекрасное, пугающее видение.
Или я сумею полностью предать самого себя?
Густые леса Швейцарского плоскогорья на всем пути вплоть до Ааре, потом медленное продвижение на плоской и широкой барже мимо Ольтена, Цюриха и, наконец, к Люцерне, в самые ее низовья — в темное озеро кантона, где она сливается с Реусом. Оттуда — на муле, вернее, на двух мулах — один для багажа и для книг Перны, через зубчатые могучие хребты, возвышающиеся вокруг мрачной горы Пилата вдоль перевалов, зачастую с трудом проходимых, но все же пригодных для передвижения людей, повозок и животных. Вверх и вниз по этому обязательному для всех переходу, окруженному остроконечными вершинами, которые отчетливо видны в чистом колюще-холодном воздухе, разрезаемом на заоблачной высоте лишь орлиными крыльями: залитые солнцем склоны, альпийские луга, роскошнейшие дикие леса, ясное весеннее утро, я впадаю в пьяный восторг от высоты. Я смотрю на неприступную преграду к новой жизни, перевал, ведущий от Андерматта к Айроло, Сен-Готард, стерегущий итальянские земли.
Должно быть, я совершенно сошел с ума. Старый безумец, кубарем спускающийся с этих гор в величайший бордель мира, обращенный лицом к туркам.
Нелепое и прекрасное зрелище.
Неожиданно паника заставляет онеметь конечности. Косуля молнией мелькает между деревьями.
Мне стоило умереть прямо сейчас. В экстазе страшной эйфории, потеряв способность к движению под горячим солнцем, согревающим старые ноющие мышцы. Сейчас. Забыв, кто я такой. Без планов на будущее, без двух тяжеленных сумок с книгами. До того, как вернется нелепая покорность судьбе, до того, как свихнувшийся разум вернется на спину этого мула. Две сумки… Я смотрю на крутые итальянские долины, спускающиеся на равнину к морю. Мне предстоит встреча с призраками под вывеской с изображением колодца. Пойдем со мной, кровельщик, потому что я уже не знаю, кто я такой. И мои ноги не так прочны, как прежде. Увы, теперь уже нет.
Должно быть, все это — лишь результат нескольких затяжек длинных свернутых листьев из-за моря, душистых сигар, которые я привез с собой из голландских земель. Могли ли они вызвать столь сильное чувственное потрясение?
Я до сих пор взволнован. Но скорее всего, это страх, вызванный головокружением человека, оторванного от земли, очарованием неизвестного, новыми возможностями, необычностью окружающего и каким-то глубинным зрением. Совсем не похоже на опьянение от вина, пива или спирта. Без тумана в голове, смешения мыслей и безумной говорливости.
Словно внутри тебя просыпается другой человек, который моментально исчезает, не оставляя ни малейшего следа, только лишь постоянно преследующие тебя вопросы.
Вдоль по реке Тичино спуститься до деревушки Бьяска. Оттуда в сопровождении проводника вдоль по горным тропам — на восток в направлении Кьявенны по долинам рек Каланки и Мезолчины. Надо, по поручению Перны, доставить книги ссыльным реформаторам, хлынувшим из Северной Италии в Швейцарскую Республику.
Дальше по берегам реки Меры, местам болотистым и труднопроходимым, зачастую заваленным древними оползнями, где суша смешивается с водами озера Комо, а высочайшие бесплодные горы еще больше затрудняют туда доступ. Кьявенна — ключ к господству в долинах, но, если бы не ее выгодное стратегическое положение и не автономия, привлекающая беженцев, совсем не тот город, который стоило бы рекомендовать путешественникам.
Двухдневная стоянка, чтобы кости отдохнули от альпийского перехода, и снова на юг — туда, где Адда впадает в озеро Ларио. Полдня, чтобы добраться до Лекко, к границе Светлейшей республики.
Оттуда, после невероятного количества подъемов и спусков, идет ровная и прямая дорога вплоть до Венеции. При хорошей работе почтовых станций — всего четыре дня пути.
При первом взгляде издали она вырисовывается очень неотчетливо из-за туманной дымки, превращающей солнце в белесый диск, и тебе непонятно, то ли это мираж, то ли — море, которое ты бороздишь, или, наоборот, суша, или палаццо и церкви, стоящие на воде, на самом деле — лишь скалы причудливых архитектурных форм.
Потом баржа заходит в широкий канал. Окна, балконы и сады кружатся в танце яркими пятнами, разбросанными по берегам.
С каждой стороны открываются переулки, по которым может проплыть только одна лодка, некоторые из них настолько узки, что кажется, крыши домов соприкасаются, не давая солнечным лучам проникать внутрь. Перна рассказывал мне о церквах, палаццо, площадях и борделях, но я не ожидал увидеть мираж на воде со столь впечатляющим количеством судов всевозможных форм и размеров, заменяющих повозки, паланкины и лошадей. Кажется, в этом городе так и не изобрели колесо: в нем нет ничего похожего на проспекты и главные улицы. Эта абсурдная конструкция, бросающая вызов любой архитектурной логике, кажется плавающей на воде, заставляя побледнеть Амстердам и голландские земли, вырванные у моря лишь благодаря упорству северных народов.
Чайки разрезают бледное небо, усаживаясь для отдыха на уходящие в воду сваи ярких цветов, украшенные щитами с изображением гербов. Они выступают со дна канала, как стволы деревьев в лесу, и служат швартовыми тумбами для самых разных судов всех форм и размеров.
Узкий горизонт понемногу расширяется, открывая справа еще один остров, и вместе с ним — величественные здания приглушенных тонов, среди которых выделяется высочайшая массивная колокольня, четырехугольная в основании и заостренная сверху, как стрела.
Слева виднеется еще один водный путь — настоящая текучая улица с дверями и лестницами особняков, выходящими прямо к воде, чего я никогда не видел ни в одной стране, где есть река или что-нибудь в таком роде. Город и море кажутся сросшимися воедино.
Судно швартуется почти под роскошным балконом особняка, полностью отделанного розовым мрамором, рядом с колонной, украшенной статуей с крылатым львом, должно быть эшафотом для публичных казней. Орудия и символы власти Венецианской республики должны первыми попасться на глаза любому иностранцу, произведя на него сильнейшее впечатление.
Однако сразу же после высадки я испытываю настоящее потрясение от оживленного движения, криков, скоплений народа, приветствий, ссор и споров. Возможно, это единственный район, отделенный морем, приглушающим звуки, от всего остального города.
Едва я ступил на твердую землю, меня сразу же вычислили — действительно не понимаю, по каким признакам, — как иностранца, говорящего на немецком языке. Меня окружила толпа человек из двадцати мальчишек, решительно намеренных объяснить мне, что невозможно путешествовать по Венеции, не зная ее до конца, как велик риск заблудиться и кончить жизнь в чьих-то нечистых руках или быть надутым во время обмена. При этом они пытались всеми мыслимыми и немыслимыми способами засунуть руки в мой кошелек.
— Милостивый господин, оттуда-то и оттуда-то, иди со мной, благородный господин, тебе ведь нужно где-то спать? Да? Иди со мной, сиятельнейший, я покажу тебе самый прекрасный город в мире. Где твой багаж, о великолепнейший? На почтовой станции? Плохое место, совсем не подходящее для столь благородного человека.
Голос звучит из практически беззубого рта и похож на старческий, хотя парнишка, всего за горсть монет обещавший показать мне город, выглядит не старше пятнадцати.
— Идем, идем, хочешь выпить вина? Нет? Хочешь женщину? Здесь ты найдешь самых красивых женщин от Константинополя до Лиссабона, не бойся, господин, не бойся, нет, идем, хочешь женщину? Я отведу тебя туда, где ты найдешь самых красивых, самых чистых и культурных, никакой заразы, нет-нет, самых молодых. Ты здесь по делам, благороднейший? Шелк? Специи? Нет? Я отведу тебя в нужное место, здесь рядом, идем, лучшее место, как раз для таких великих людей, как ты, синьор, купцов, идем…
Пока мы пересекаем площадь, его язык ни секунды не пребывает в покое, а как только кто-то пытается приблизиться к нам, он переходит на венецианский диалект, удерживая всех на соответствующем расстоянии, и прижимает руку к груди, чтобы показать: иностранец мой, никому не стоит его трогать.
— Следуй за мной, господин, через минуту мы придем к Риальто и к Фондако-деи-Тедески.[65] Там ты можешь поменять все свои деньги, провернуть все свои торговые дела, да. Но, если хочешь соблюсти свою выгоду, имей дело со мной: я дам тебе пятьдесят дукатов за тридцать полновесных флоринов.
Пьяцца Сан-Марко[66] не похожа на обычный городской район, скорее это бальный зал какого-нибудь палаццо, крытая палуба громадного судна, где в роли мачты выступает массивная колокольня, широкая в основании и сужающаяся кверху, на ней башня с часами, а вершина ее похожа на нос корабля: под ней мы и проходим сейчас. У подножия стоят два адмирала, готовые звонить в колокола.
— Это резиденция прокураторов Сан-Марко, великих магистров республики, она называется Прокурация. Сейчас мы подойдем к Мерчерии,[67] ты будешь покупать ткани? Специи? Я покажу тебе, где что купить и продать по хорошей цене. Хочешь вести дела в Риальто? Тогда доверься мне и не связывайся с продавцами — страшные люди, о благороднейший, бесчестные.
Не уверен, понял ли я все, что болтал мальчишка. Он говорит, глядя перед собой и не слишком часто оборачиваясь, на языке, который я понимаю с трудом среди невероятного смешения лиц и голосов. Выслушиваю возбужденное бормотание и отстаю — уже через мгновение я оказываюсь шагах в пятидесяти позади него, уносимый течением, как пробка в потоке. Я изучаю лица людей, толпящихся на этих узких улочках у магазинов и скамеек, слушаю причудливые диалекты и модуляции голоса: один язык наверняка, славянский, в другом я угадываю арабский.
Эта мощеная улочка в мгновение ока зашвырнула меня далеко-далеко от мира, который я знал до сих пор. Иногда я принюхивался к запахам специй, иногда вдыхал табачный дым, но никогда не испытывал подобного ощущения, будто нахожусь на перекрестке дорог всего мира. Здесь и сук в Константинополе, и пункт обмена лошадей в Самарканде, и праздник на улицах Гранады…
— Великий господин, ты хочешь что-нибудь купить? Спроси меня, я тебе посоветую.
Проводник вновь со мной и яростно тянет меня за рукав. Он пристально смотрит на меня настолько странным взглядом, словно начал сомневаться в моих умственных способностях.
— Идем, глубокоуважаемый? Тут так: то, что во всех городах Италии называется
Улица вновь возникает из воды, где пересекается с въездом на внушительный деревянный мост. Судя по количеству кораблей, пришвартованных к берегу канала справа от моста, кажется, мы действительно дошли до торгового центра Венеции.
— Риальто, синьор!
Впереди великолепный деревянный мост, верхняя часть которого может раздвигаться, пропуская самые большие корабли.
Справа громадная лоджия, ее внешние стены расписаны фресками, протянувшимися во всю длину дома.
— Расписано Джорджоне, о знаменитейший, и его учеником, Тицианом, ты их знаешь? Нет? Просто невероятно, синьор… Это же знаменитые живописцы, Тициан пишет для самого императора!
Во внутреннем дворе стоит приглушенный гомон торговых переговоров по крайней мере на четырех немецких диалектах. Здесь собрались люди с севера: белокурые волосы, пышные усы и громадное количество выпитого пива.
— Немецкий квартал, о благороднейший, как раз для всех твоих дел. Банки, агенты, богатеи. Видишь это агентство внизу? Агентство Фуггера, крупнейшего банкира мира, я знаю его агента, могу представить его тебе, если захочешь, синьор, он мой друг, я привожу ему шлюх, он учит меня твоему языку…
— Если бы я хотел встречаться с немцами, я бы остался в Германии, ты так не думаешь?
— Совершенно верно, синьор, дела скучны, гораздо лучше — просто получать удовольствие, разве нет? Прекраснейшие путаны…
— Мне нужно место, где я могу привести себя в порядок. Приличная постель, приличная еда.
— Где вы не будете слишком бросаться в глаза? Конечно же, великолепнейший, сказано — сделано, идем, я отведу тебя. Порядочное место, хорошая кухня, хорошие постели, прекрасные женщины… очень хорошие женщины, и никаких вопросов, Корте-Рампани, в Сан-Кассиано, идем, тут недалеко, через мост, донна Деметра будет просто счастлива познакомиться с тобой, с таким важным синьором, как ты…
— Улица де Боттаи, о славнейший синьор, мы почти пришли.
— Тут повсюду шлюхи. В этом городе женщины занимаются каким-то другим ремеслом?
— Все остальное не так выгодно, синьор. Совет хотел ограничить бордели лишь районом Корте-Рампани, но там не хватило места для всех, так что, как говорится, они закрыли на это глаза, да? Вот, постоялый двор «Винный бочонок» или «Карателло». Я представлю тебя донне Деметре.
Две девушки, стоящие на пороге, говорят что-то на венецианском диалекте: широкие улыбки и великолепные сиськи, выпирающие из-под весьма скудной одежды. Деревянный и оштукатуренный дом высотой в три этажа. Над дверью выделяется символическое изображение крошечного бочонка. Проводник проскальзывает внутрь, оставляя меня в обществе молоденьких шлюшек.
— Немец?
Я удостаиваю их легкого кивка, который они обе спешат мне вернуть. Та, что с виду помоложе, пытается общаться со мной, с трудом подбирая слова на моем языке:
— Торговец?
— Путешественник.
Она переводит это подруге, и они вместе смеются.
Обнажается роскошная грудь.
— Хочешь?
Отвечаю самым вежливым тоном, на который способен:
— Не сейчас, моя дорогая, старым костям нужен отдых.
Возможно, она не поняла, но пожала плечами и прикрылась.
Узенькая просека между лесом домов прерывается мостом, на первый взгляд слишком хрупким, чтобы выдержать вес даже двух человек. Внизу лениво протекает грязный канал. Я понимаю, что полностью перестал ориентироваться в пространстве: мы пересекали бесчисленное количество улочек, мостов, площадей. И еще я уверен, что нигде мы не шли по прямой. В Венеции это попросту невозможно.
Проводник показывает на дверь, приглашая меня войти.
Просторное помещение, таверна с громадными бочками, выстроившимися в ряд вдоль стены, внушительный камин, столы в середине. Женщина лет сорока, волосы цвета воронова крыла и точеный профиль — экзотические черты, говорящие о средиземноморском происхождении.
— Я донна Деметра Боэрио. Малыш Марко сказал мне, что ты ищешь пристанище, господин. Добро пожаловать.
Она обращается ко мне на языке необычном, но вполне понятном, похожем на грамотную латынь, значит, она получила образование, хотя приветствие прозвучало на немецком.
Я выбираю латынь:
— Я Людвиг Шалидекер, немец. Хотел бы остановиться здесь на несколько дней.
— Оставайтесь сколько пожелаете. У нас удобные кровати, а комнаты не дороги. Марко сказал, что вы оставили багаж на почтовой станции. Не беспокойтесь, я пошлю мальчика принести ваши вещи, ему можно доверять, он работает у меня с детства.
Ситуация проясняется, и я умудряюсь вымучить из себя улыбку.
— Как только принесут багаж, я заплачу за комнату вперед.
Беззубый Марко оставляет сумку валяться на мостовой и рукавом вытирает пот со лба.
Золотой дукат заставляет моментально испариться все признаки усталости с его лица.
— Благодарю, о щедрейший синьор, тысячу раз благодарю. Если я как-то еще смогу помочь тебе, только позови, и ты всегда будешь доволен.
— В настоящее время мне нужен лишь проводник. Я должен попасть в одно место.
Он сияет:
— Скажи мне, скажи мне, синьор, я знаю всю Венецию вдоль и поперек, в какой район ты хочешь пойти? Я отведу тебя туда, куда пожелаешь.
— Не сейчас. Ты знаешь книжный магазин Андреа Арривабене?
— Книжный магазин Арривабене, конечно же, он находится на Мерчерии.
— Под вывеской с изображением колодца?
— Конечно же, благороднейший, немного пройти пешком, это за мостом через Риальто. Ты хочешь пойти туда?
— Завтра. Сейчас я хочу отдохнуть.
Он уходит, несколько раз поклонившись.
Из окна видны величественные купола собора и колокольня. Значит, вот где я бросил якорь. И каким-то образом пересек лабиринт этого безумного города, который теперь отделяет меня от собора Сан Марко. Я при всем желании не смог бы повторить этот путь, если бы захотел вернуться обратно той же дорогой. Нет сомнений, я оказался в нескольких шагах от гигантского собора, даже не подозревая об этом, закончив свой путь непонятно где. Именно это поражает сильнее всего: ты можешь бесконечно бродить и попасть совсем не туда, куда нужно, или оказаться в местах, о которых ты и не подозревал, тайных, скрытых от всего мира местах. Чудеса поджидают тебя за каждым углом, в конце каждого переулка.
Венеция. Торговцы, шлюхи и каналы, окаймленные фресками, церквами, особняками, стройками. Перна был прав: разительные контрасты и необыкновенные возможности чувствуются даже во влажном воздухе этих улиц.
Постель удобна — ногам нужен отдых. Отсюда недалеко до собора, но все время приходится карабкаться по мостам, пробираться по изогнутым улочкам. Первое, что надо сделать, — это достать лодку.
Пьетро Перна уже в городе. Он оставил для меня записку в книжной лавке Арривабене, назначив встречу в мастерской Якопо Гастальди, художника, у которого он хочет заказать картину.
Маэстро дает указания одному из подмастерий, какой цвет надо использовать для завершения полотна.
— Мессир Перна еще не пришел? — спрашиваю у него из-за двери.
Кивком головы он приглашает меня войти. Холст на подрамнике действительно величествен: на нем изображена вся Венеция с высоты птичьего полета. Этот невероятный лабиринт из суши и воды, камня и дерева, где живет по меньшей мере пятьдесят тысяч человек разных рас и наций, с церквами, количество которых превышает сотню, семьюдесятью пятью монастырями и не менее чем восемью тысячами «веселых» домов.
Несколько мгновений я парю над городом.
Я поражен отсутствием стен и ворот, оборонительных башен и бастионов. Воды в лагуне вполне достаточно, чтобы охладить пыл самого яростного врага. Многие здания там и сям не ниже, а иногда даже выше крепостных стен, и я мог бы держать пари, что потребовались бы все краски с палитры живописца, чтобы передать оттенки мрамора, которым инкрустированы фасады.
С разрешения Гастальди я коротаю время, прохаживаясь между картинами, законченными и еще находящимися в процессе доработки.
На одном из полотен, значительно меньшем, чем предыдущее, изображен канал, заполненный судами: от весьма внушительной галеры с гребцами-неграми до самой простой лодки с одним веслом. На набережной, протянувшейся вдоль него, можно различить турка в весьма экстравагантном кафтане, и не меньше трех женщин, потому что они возвышаются над толпой благодаря высочайшим цокколи,[72] которые, я видел, тут носят. Они белокурые, насколько могут быть белокурыми здешние девушки, не блондинки от рождения, как в Германии, а из-за привычки выставлять на солнце волосы, омытые в эфирных маслах и в эссенциях, и распускать напомаженные пряди под странными широкополыми шляпами без тульи.
Сразу же за ним следуют еще два холста аналогичных размеров. Два незаконченных портрета: один — женщины, а второй — магистра. Женщина вся увешана побрякушками: невообразимые золотые подвески в ушах, как принято у женщин Венеции устраивать на собственном теле выставку из непомерного количества жемчугов и драгоценных камней. Магистр одет в тогу яркого цвета, которая, должно быть, указывает на его принадлежность к одной из слишком многочисленных фракций венецианского правительства.
От богохульств до драк, от иностранцев до ночной жизни: нет ни одной области жизни Венеции, которая бы не регулировалась соответствующей магистратурой. Пьетро Перна утверждает, что система стала настолько сложной, что народ даже перестал пытаться что-либо понять, выражать свои протесты и спорить с властями, отдав все силы жестоким забавам: истреблению быков и традиционному соперничеству между Кастеллани и Николотти, кулачным боям на мостах и боям на палках.
Драгоценная ажурная рама с лепниной обрамляет довольно непонятную картину: перед нами открывается лагуна, загроможденная судами всех видов, среди которых выделяется одно, украшенное флагами и коврами, где какой-то человек, по всей видимости дож, делает странный жест в сторону открытого моря.
— Вы интересуетесь живописью, дружище? — Скрипучий голос Перны, раздавшийся из-за спины, застает меня врасплох. — Или вас увлекают ее сюжеты?
Я показываю на фигуру в центре картины:
— Это дож, да?
— Собственной персоной, его сиятельство во время церемонии обручения с морем, бросающий золотое кольцо в волны, как принято на празднике Чувств, или Вознесения Богородицы. Венецианцы сходят с ума от подобных ритуалов. — Он трясет мою руку и расплывается в улыбке: — Добро пожаловать в Венецию!
— Счастлив вновь видеть вас, мессир Пьетро. Теперь, когда вы здесь, я надеюсь, сможете провести меня по этому лабиринту, в котором я еще не научился ориентироваться. А если вы сможете сделать хоть что-то на почтовой станции…
Заговорщический взгляд — он подходит близко-близко:
— Вот если вы сможете передать, сможете передать… это для одной синьоры,
— Вы наконец-то накормите меня ужином, который обещали еще в Базеле?
— Просите, и вам воздастся, друг мой, любящее сердце не остановится ни перед чем!
Переполох сзади заставляет меня вскочить на ноги. Крики, опрокидываемые стулья… Кто-то бегом поднимается по лестнице. Пахнет дракой.
Дверь распахивается, на мне останавливается испуганный взгляд Марко.
— Что случилось?
— Великое несчастье, синьор, ужасное… Он хочет убить ее, я уверен, он хочет убить ее! — Сбивчивая нудная болтовня продолжается на венецианском диалекте.
— Ничего не понимаю. Что случилось?
— Мул, мой господин, Мул там, внизу, с двумя своими людьми, он хочет наказать донну Деметру. Святой Боже, смертоубийство!
Я выталкиваю его из комнаты.
— Кто такой Мул?
— Он держит шлюх на улице де Боттаи, он говорит, что донна Деметра украла его девок… — Остальное совершенно непонятно.
Спускаюсь по лестнице. Таверна выглядит так, словно по ней прошли ландскнехты: столы перевернуты, стулья поломаны. Перепуганные девушки забились в угол, трое мужчин стоят в зале, один держит нож у горла донны Деметры.
Пять шагов между мной и ближайшим: ему от силы лет тридцать, заостренная палка в руках. Самый здоровый держит донну Деметру за волосы, лезвие на шее, третий — в дверях.
Они замечают меня. Здоровяк говорит что-то на венецианском наречии. Бесчувственное лицо убийцы. Это главарь.
Тот, что с палкой, бросается на меня — неумелый удар, блокирую его руку и разбиваю ему нос ударом головой. Он в удивлении отшатывается назад. Поднимаю палку, смотрю Мулу в глаза и сплевываю на пол.
Кривая усмешка. Он швыряет донну Деметру на пол и что-то кричит, указывая ей в противоположном направлении.
Он приближается ко мне: обламываю палку об его спину и коленом засаживаю в живот. Он сгибается пополам — я сделал ему больно.
Вытаскиваю кинжал и вгоняю его в ноздрю, удерживая голову за волосы.
Бросаю быстрый взгляд на двух других: у одного руки на кровоточащем носу — этот вне игры, второй уже думает, как бы смыться, — об этом свидетельствует его вид.
— Марко!
Парнишка возникает позади меня:
— Святой Боже, вы хотите убить его?!
— Скажи ему, что если я снова увижу его здесь, то оторву ему голову.
Мальчишка бормочет что-то на венецианском наречии.
— Скажи ему, что, если он тронет донну Деметру или одну из ее девушек, я разыщу его и оторву ему голову.
Марко набирается храбрости и пышет яростью, которой мне явно не хватает.
Толкаю Мула к выходу, напоследок наградив его пинком под зад. Оба его дружка выскакивают вслед за ним.
Донна Деметра поднимается, приводя в порядок платье и волосы.
— Благодарю вас, синьор. Я никогда не смогу расплатиться с вами за все, что вы для нас сделали.
— Вполне достаточно, если вы просветите меня, кого я побил, и мы будем квиты.
Она садится стул, девушки окружают ее заботой и вниманием, а Марко приносит ей воды.
— Мул — владелец борделей на калле де Боттаи.
— А за что он вас так ненавидит?
Она распускает волосы.
— Несколько девушек, работавших на него, решили перейти ко мне. Они были недовольны, как Мул с ними обращался: низкая плата и побои, не знаю, вполне ли вы поняли…
Я киваю:
— Могу себе представить, в этом районе живут далеко не благородные люди.
Донна Деметра улыбается:
— Благородные люди могут вести себя и гораздо хуже, мой господин, и поэтому даже вашего сегодняшнего вмешательства недостаточно, чтобы избежать всех опасностей, связанных с моей профессией.
— Понимаю. Так что, пока я здесь, донна Деметра, вы вполне можете рассчитывать на мои услуги.
Пьетро Перна хватает кусок хлеба с маслом и, смачно откусывая от него, в перерывах начинает описывать главное событие этого вечера.
— Синьоры, маленькая лекция о том, как кулинарное искусство этих земель смогло начисто изменить вкус и дать новую жизнь типичнейшему с той стороны Альп блюду — вяленой треске. Наши северные друзья ограничиваются тем, что варят эту рыбу, предварительно замочив ее на два дня. — Он придвигается ко мне и обнимает с видом искреннего сострадания: — А я скажу: этим имперцам не хватает фантазии. Кстати, дружище, а ты никогда раньше не дегустировал пищу?
— Конечно же, много раз.
Итальянец выдавливает из себя смешок и поднимает глаза к потолочным балкам.
— Без сомнения, едва коснувшись нёба, она не оставляла там особых впечатлений. Вкус, который ты ощутишь сегодня, напротив, оставит у тебя просто незабываемые воспоминания. Вот так: сварившись, наша треска будет обваляна в муке, посыпана солью, перцем и восточной пряностью, которую мы называем корицей. Вот на сливочном масле жарятся лук и чеснок,
Служанка Арривабене наваливает мне целую гору этого произведения кулинарного искусства, в то время как Биндони наполняет мой стакан благоговейно медленно. Он говорит со мной на смеси латыни, немецкого и итальянского — языке, напоминающем тот, которым пользуются торговцы из Испании. Из всей его речи я умудряюсь понять несколько слов.
— Ни один напиток не подходит к рыбе так, как вина с веронских холмов. *
Перна подпрыгивает на своем стуле и обращается ко мне на немецком:
— Надеюсь, вы не поняли, что сейчас сказал наш живописец, иначе в своей записной книжке вы начнете вести заметки под рубрикой: «Глупости Биндони». — Затем он переходит на латынь: — Наши друзья не знают, что у вас уже была возможность попробовать лучшие тосканские сорта,
— Давайте-давайте, мессир Пьетро, вы в Тоскане не имеете ни малейшего представления, что пить под рыбу, — это всем известно!
— Как известно и то, что дож заказывает свои оплетенные бутыли в Мон-те-пуль-ча-но!
— Мне говорили, — я вновь перехожу на исковерканную латынь, — что торговцы из Венеции после открытия Нового Света озабочены ростом коммерческого значения восточных портов. И без сомнения, если каждый раз, когда нужно говорить о делах, они собираются за столом и начинают обсуждать соусы и вина, не только один Колумб будет виноват в упадке их торговли.
Перна какое-то мгновение смотрит на меня, прицеливается и выстреливает:
— С другой стороны, если торговцы с севера и впредь будут говорить только о делах, они скоро окажутся заваленными горами денег,
— Хорошо, — улыбается Биндони, — тогда поговорим о книгах — это, по крайней мере, может хоть чуточку сбить спесь с тосканцев. Что вы, в частности, предлагаете?
Перна говорит нарочито медленно, возможно, для того, чтобы я понял каждое слово:
—
Биндони чешет черную бороду. Это мужчина лет сорока, с первыми признаками облысения и оливковой кожей.
— Спокойнее, Перна, не стоит так лезть на рожон. Ты представляешь все это слишком просто.
— Что? Сколько экземпляров книги ты уже продал?
— Около трех тысяч, весь тираж. Но теперь нам придется вести себя более осмотрительно. С прошлого года магистратура экзекуторов не расположена больше просто играть в игрушки, сочетая самые дерзкие выходки с запретами, а намерена ужесточить законы о печати.
Перна предусмотрительно информирует меня на немецком:
— Это венецианские цензоры. — Потом сердито смотрит на Биндони и смачно отхлебывает вина. — Но до сих пор все всегда печаталось в Венеции.
Биндони отвечает:
— Да, но сейчас Совет десяти становится все изощреннее и изощреннее. Каждая книга перед тем, как напечататься, должна получить одобрение экзекуторов. Я сильно сомневаюсь в том, что они одобрят
Перна смотрит на меня, чтобы удостовериться, что и я все понимаю, а потом обращается к двум другим компаньонам:
— Разве существуют какие-то проблемы в том, чтобы напечатать ее подпольно?
Биндони парирует:
— Нет, но нам нужно другое название для прикрытия. Если я запрошу разрешение на печатание еще девяти книг, возможность, что десятая останется незамеченной, значительно увеличится, вы меня понимаете?
Перна бросает на меня странный взгляд, словно я готов начать есть треску руками, и сует мне под нос необычное разветвленное приспособление:
— Э-то вил-ка!
Затем он нанизывает на нее кусок рыбы, подносит ее ко рту и ждет, что я последую его примеру.
— Так не испачкаешь руки.
Арривабене — огроменный тучный мужчина лет сорока, как и я сам, с редкими черными волосами, немного жеманной манерой речи и постоянно поджатыми губами:
— В отношении печати не должно возникнуть никаких проблем, кроме финансовых. На какой тираж вы рассчитываете?
Кивок служанке, которая появляется с большим блюдом черных моллюсков, наполовину открытых.
Перна скромно берет представление на себя:
— Мидии. Их едят руками. — Он берет раковину, открывает ее, выдавливает туда несколько капель лимонного сока и съедает содержимое. — Вы положили петрушку? Вы обязательно должны их попробовать, и лучше всего с тертым хлебом, острым перцем и капелькой оливкового масла… Тосканского, естественно! Я рассчитывал на десять тысяч экземпляров за три года.
Вино попадает у Биндони не в то горло. Он кашляет, а Арривабене бьет его по спине.
Печатнику удается отдышаться.
— Вы шутите?! За кого вы меня принимаете? За Мануция? Я не могу вложить столько усилий и столько денег в одно-единственное издание.
— Это все потому, что вы до сих пор не поняли сути дела, — парирует Перна. — Наш немецкий друг может финансировать первые десять тысяч,
Арривабене далеко не так уверен:
— Почему ты считаешь, что тебе удастся их продать?
Перна разводит своими крохотными ручонками:
— Именно потому, что, вероятнее всего, книгу запретят. Напечатанную в подполье книгу можно продать по любой цене,
— Гм. Здесь, в Венеции, — уточняет Арривабене, — круг покупателей будет состоять из друзей Строцци и английского посла: все они симпатизируют Лютеру и Кальвину… И конечно же стоит рассчитывать на путешественников, торговцев и людей образованных.
— Убежден, — заверяет его Перна, — что есть неплохие возможности продать эту книгу в Милане, а еще большие — в Ферраре, или в Болонье, где полно студентов. Во Флоренции. Вначале мы охватим территорию республики, а потом, если дела пойдут хорошо, начнем расширять сферу деятельности.
Биндони погружен в раздумья: он приглаживает бороду и зыркает покрасневшими глазами во все стороны. Он оценивает степень риска и размер прибыли, он слишком хорошо осведомлен и о первом и о втором, чтобы последнее моментально перевесило.
Перна добивает его:
— Половину прибылей нам, половину вам.
Биндони кивает:
— Если тираж придется выпускать подпольно, на нем не будет моего имени.
Перна разводит ручонками:
— Сказано — сделано. Возможно, в Тоскане мне бы и удалось провернуть более выгодное дельце, но, так как мы в лагуне, придется удовольствоваться и этим скромным вином с венецианских холмов.
Духи донны Деметры источают тонкий горьковатый аромат — эссенция ландыша. Этот запах без труда позволяет проследить ее путь или почувствовать ее присутствие в одной из комнат дома.
Она сидит за письменным столом, в передней части своей комнаты, с помощью пера и бумаги подводя месячный баланс.
— Заходите, дон Людовико, располагайтесь здесь, поближе.
Серо-зеленые глаза приглашают к разговору… Несколько седых волос, сознательно не покрашенных, — единственные следы сорока лет, оставленные жизнью на облике этой женщины с Корфу, дочери венецианского капитана и гречанки. От ее тела по-прежнему исходит необыкновенная жизненная сила.
— Вы хотели поговорить со мной, донна Деметра?
— Вы правы, — отвечает она с понимающей улыбкой. — Но прошу вас, садитесь.
Отдаленные университетские воспоминания позволяют мне понимать ее немецкий, перемешанный с латынью и греческим, странную смесь, которая, кажется, служит здесь универсальным языком, к которому привыкли практически все здешние купцы — языком переговоров о делах, специях, тканях и фарфоре.
В чистоте этих глаз есть что-то магическое, древнее и завораживающее. В них светится ум женщины, разбирающейся в том, как устроен мир, этот многоликий и разношерстный мир, превративший Венецию в перекресток между странами и континентами.
— Признаюсь вам, дон Людовико, я немного смущена.
Заученная фраза, фальшивая по содержанию и произнесенная совершенно не соответствующим тоном — преамбула к некой театральной импровизации, которая меня ожидает.
Донна Деметра складывает руки на коленях.
— Вы немец, и я прекрасно понимаю, что вам покажется странным, а может быть, и неприличным, если женщина заговорит с мужчиной о делах.
Я заверяю ее:
— Если лишь в этом причина вашего смущения, не стоит беспокоиться. Превратности судьбы заставили меня понять, что естественная для женщин практичность гораздо лучше узколобого материализма мужчин.
Улыбка становится шире.
— Я считала, что сделаю вам приятное, стараясь казаться наивной: как правило, мужчины находят особое удовольствие в том, что могут понять женские мыслишки и заботиться о них с недоступных вершин собственного жизненного опыта. Имея дело с вами, мужчинами, на равных, приходится постоянно притворяться, демонстрируя свое зависимое положение, иначе существует опасность ущемить вашу столь чувствительную гордость.
Я киваю, позволяя взгляду скользить по ее оливковой шее к роскошному декольте.
— Тогда забудем о нелепой гордости и один-единственный раз отступим от правил.
Именно этого она от меня и ждала.
— Я бы хотела вести с вами дела и превратить это место в эксклюзивный и самый дорогой дворец любви во всей Венеции. У меня есть несколько идей по этому поводу, а у вас есть деньги для их реализации.
Удобно устраиваюсь на стуле и кладу подбородок на руку.
— Уникальнейший случай, донна Деметра, постояльцу предлагают стать совладельцем борделя.
Она поднимает руку, призывая меня помолчать и дать ей закончить:
— Я не жалуюсь по поводу того, как идут дела в настоящий момент. Но жизненный опыт говорит мне, что нужно провести кое-какие модификации, чтобы увеличить рентабельность этого дома.
Улыбаясь про себя, я едва сдерживаю свое удивление: от Одера до Рейна я не встречал женщины, которая с такой легкостью и непринужденностью могла бы рассуждать о подобных вещах.
— Сейчас дело обстоит так: мужчины подыскивают девушек на улицах или приходят сюда, чтобы прогуляться по проходу между диванами с девушками, садятся рядом с той, которая понравилась им больше всего, знакомятся с ней и, если решают взять ее, оплачивают комнату и услуги. Что больше всего привлекает мужчин в этом?
Она ждет ответа, а я спешно привожу в порядок мысли, пытаясь сохранить лицо:
— Многое, я бы сказал, в зависимости от того, насколько они увлечены. В первую очередь — это естественность ритуала.
— Правильно. Как я всегда говорю девушкам: не показывайте виду, что вы на работе, а когда вас приглашают, поднимайтесь так, словно вас пригласили на танец… Следовательно, мы должны сделать этот процесс еще более естественным. У клиента должно создаваться впечатление, что его избранница соблазняет его. На первом этаже будет роскошная таверна с прекрасным выбором самых изысканных вин и блюд. Место, куда богатый торговец может просто прийти, чтобы пообедать.
— Помедленнее, помедленнее, донна Деметра, у меня уже кружится голова.
Ее улыбка становится шире, и она возвращается к теме:
— Представьте, все будет так: в определенное время девушки входят в зал. Кто-то садится в зале, кто-то прислуживает за столами, кто-то идет за стойку разливать вино. Более решительные клиенты приглашают их присесть за свои столы, более скромные просят официанток выступить в роли посредниц.
Донна Деметра медленно поднимается: я уверен, что поза продумана, и это сделано намеренно, чтобы дать мне возможность снова бросить взгляд на вырез ее платья. Она становится сзади и начинает массировать мне шею кончиками пальцев. Дрожь заставляет меня испустить глубокий вздох.
— Думаю, дон Людовико, что завоевывать женщину во время ужина, хотя на деле это лишь видимость, гораздо предпочтительнее, чем делать это в коридоре на диване. Или я ошибаюсь?
— Вы совершенно правы…
— Мое второе предложение состоит в том, чтобы увеличить число девушек. Пятнадцать постоянных и еще пятнадцать, которые приходят, когда захотят, когда им понадобятся деньги или когда они почувствуют в этом потребность. Чем шире выбор, тем больше у клиентов будет создаваться иллюзия, что они имеют дело не с профессионалками, а просто могут переспать здесь… с девушками, к которым они не осмелились бы и приблизиться на улице.
Массаж снимает напряжение со спины и с шеи: меня никогда не касались более опытные руки.
— Почему вы думаете, что меня может заинтересовать подобное заведение?
Ее волосы слегка касаются моего уха.
— Любой иностранец приезжает в Венецию только для того, чтобы заняться делами… или чтобы спрятаться. Торговцу я предлагаю выгодную сделку. Беженцу — деятельность, которая гарантирует скрытность и абсолютное отсутствие внимания со стороны властей.
Я киваю:
— Меня можно отнести и к тем и к другим. Но на данный момент меня больше всего интересует информация.
Естественный смех, как у девочки.
— Мой господин, тогда позвольте, я расскажу вам то, что знаю по собственному опыту: в постели мужчины болтают о таких вещах, в которых не признались бы и на исповеди. Я знаю о темных делишках дожа больше, чем его ближайшие советники.
Эта женщина не перестает изумлять меня.
— Знаете, донна Деметра, мне кажется, я принесу вам удачу. Не успеете вы и глазом моргнуть, как станете новой Викторией Колонной Венецианской республики.
Она позволяет своим рукам соскользнуть мне на грудь, а ее рот приближается к моему уху.
— С той разницей, дон Людовико, что Виктория Колонна занималась той же работой, что и я, но совсем ее не любила. Она старалась казаться великой соблазнительницей, но делала вид, что не понимает, чего хотят от нее такие художники, как Микеланджело.
— Тогда остановимся на том, что вы разбогатеете.
— И вы тоже. А когда-нибудь, быть может, расскажете мне чуть больше о том, что привело вас сюда. Но советую вам поторопиться, если хотите испытать удовольствие, рассказав женщине то, что ей еще не подсказала интуиция.
— Осторожнее с этой, мне доставили ее сюда по заказу из самой Падуи!
В зале рабочие бережно катят бочку по полу.
Большие старые столы убраны и заменены новыми, сделанными лучшим столяром Венеции. Старые отсыревшие стены, теперь перекрашенные, закрыли цветные занавески, а за стойкой, где разливают вино, повесили большое зеркало. Оно отражает мужчину крепкого телосложения со следами, оставленными на лице временем, и с седыми волосами. Я останавливаюсь и некоторое время рассматриваю, изучаю себя, каким я стал в сорок пять. Тело пока еще в норме и полно сил, но в глазах уже нет прежней живости и легкости, растраченных на баррикадах. Какое нелепейшее создание в нем отражается, а весь город буквально заполнен зеркалами, здесь нет ни одной лавки или магазина, где ты не встретишься с этими шедеврами местных мастеров. Перевернутый мир зазеркалья, где правое становится левым, — не думал я, что у меня настолько искалеченный кривой нос.
Надо немедленно собраться с мыслями, еще многое предстоит сделать: сегодня вечером состоится торжественное открытие.
Донна Деметра подходит ко мне с улыбкой:
— Девушки готовы.
— А жаркое?
— Повар превзошел сам себя.
Она осматривается, почти удивленно:
— Это место совсем не узнать!
— В этом преимущественно ваша заслуга, вы всегда делаете выбор со вкусом.
— Сегодня вечером вы оденетесь во что-нибудь новенькое?
— Не бойтесь: не затем я потратил такую уйму денег на одежду, чтобы она пылилась в шкафу.
Пьетро Перна врывается в таверну с широко разведенными руками. Он останавливается, открыв рот, едва заметив донну Деметру, делает попытку успокоиться и выступает вперед с поклоном:
— Мое уважение прекраснейшей жемчужине во всей Венеции!
— Вы самый галантный льстец из всех, кого я встречала, мессир Перна. Но вы слишком поспешили, мы откроемся не раньше захода солнца.
— Я это знаю и уверяю вас, что не дождусь того часа, когда смогу отведать блюда, которые здесь готовят.
— Итак, что же привело вас в эти края?
— Перед тем как переступить через порог, я был уверен, что помню об этом, но свет ваших глаз заставил смешаться все мои мысли.
Донна Деметра взрывается от смеха, а я хватаю Перну за руку и отвожу его в глубь зала.
— Хватит ломаться, что случилось?
Он отступает на шаг, вытянув руки вперед:
— Ну, дружище? Ты готов?
— Я весь внимание, говори.
— Мартин Лютер мертв.
Вино льется из бочек потоком, стаканы передаются из рук в руки по длинной людской цепочке, змеей вьющейся по переполненному залу заведения. Голоса развеселившихся мужчин и женщин: торговцев, авантюристов и, наконец, нескольких довольно незначительных аристократов.
Биндони захватил фазанью ножку, которую обгладывает с величайшей осторожностью, пытаясь не испачкать новую одежду. Арривабене гладит волосы весьма симпатичной девушки, посмеиваясь над тем, что она говорит ему на ухо.
Перна завладел вниманием целой компании за одним из столов, рассказывая анекдоты из прошлой жизни, проведенной в разъездах по разным городам:
— Ну, синьоры, Колизей — это сплошное надувательство… ужаснейшее место, уверяю вас, сплошь полное паршивых котов и крыс размером с теленка!
За следующим столом четверо юных отпрысков из корпорации фармацевтов тщательно дожевывают все, что осталось от жаренной на вертеле свиньи, бросая весьма выразительные взгляды на девушек, сидящих в глубине зала.
Скрытая толпой, за столом у стены пылко перешептывается парочка: мужчина и женщина.
Я подхожу к донне Деметре, стоящей за стойкой.
— Кто эти двое, сидящие в углу? Никто не приходит в бордель с любовницей…
Она пристально смотрит на них и кивает.
— Приходит, если она чужая жена. Это Катерина Тривизано, жена Пьера Франческо Строцци.
— Строцци? Бежавшего из Рима? Того самого, который крутит какие-то дела с английским послом?
— Вот именно. А с ней лучший друг ее мужа, подожди… Донцеллини, да, Джироламо Донцеллини. Он бежал из Рима вместе со своим братом и Строцци, потому что там их преследовали. Он человек ученый, переводит с древнегреческого, как мне говорили.
— А ты знаешь, за что их преследовали?
Донна Деметра прищуривает свои яркие глаза:
— Нет, но в Риме, кажется, сейчас не найдут другого способа занять свободное время.
Я смеюсь и запоминаю имя. Круг интеллектуалов, образованных людей, противников Рима, которых стоит прибрать к рукам.
Немного подальше три незнакомца откровенно наслаждаются видом веселой компании, собравшейся вокруг Перны.
Донна Деметра опережает меня:
— Никогда не встречала их прежде. По одежде скажу, что это иностранцы.
Беру бутылки и стакан и приближаюсь к столу отщепенцев, выслушав до этого отрывок болтовни Перны:
— …Флоренция, да, без сомнения, Флоренция, мой господин, я напишу об этом, если захотите, это прекраснейший город мира!
Элегантная одежда, дорогие ткани и утонченный покрой, черты лица, без сомнения, средиземноморского типа: черные волосы длиннее, чем обычно, перевязанные сзади у шеи черными кожаными ленточками. Очень изящные бородки, начинающиеся у ушей и заканчивающиеся ярко выраженным острым кончиком.
Я обращаюсь к ним на латыни:
—
Легкий кивок.
— К сожалению, моя латынь не идет ни в какое сравнение ни с португальским, ни с фламандским.
— Тогда мы можем общаться на языке Антверпена, если пожелаете. Надеюсь, вы оценили ужин, приготовленный для вас в «Карателло» сегодня вечером.
Один из них немного удивлен:
— Меня зовут Жуан Микеш, я родился в Португалии, но принял фламандское подданство. — Он указывает на юношу справа. — Мой брат, Бернардо. А это Дуарте Гомеш, агент моей семьи в Венеции.
Если бы у меня и оставались какие-то сомнения по поводу благосостояния этого человека, массивное золотое кольцо в левом ухе моментально бы их развеяло. Чуть старше тридцати, пронзительно черные глаза и приятные запахи кожи, специй и моря, перемешанные все вместе.
— Хотите выпить со мной?
— Буду просто счастлив выпить за здоровье того, кто предложил нам столь роскошный стол. Если вы удостоите нас чести своим присутствием… — Изящным жестом он указывает мне на стул.
Я сажусь:
— Вообще-то знаете, господа, сегодня один мой старый враг наконец-то протянул ноги. Мечтаю отметить столь знаменательное событие.
Вся троица обменивается недоверчивыми взглядами, словно может общаться мысленно, но говорит за всех всегда один и тот же:
— Тогда расскажите нам, если вам угодно, кем был этот человек, вызвавший у вас столь лютую ненависть.
— Всего лишь старым августинским священником, немцем, как и я сам, который в молодости подло предал и меня, и тысячи других несчастных.
Португалец любезно улыбается. Превосходные белоснежные зубы.
— Тогда позвольте мне выпить за мучительную смерть всех предателей, которых, как ни прискорбно, так много в этом мире.
Бокалы наполнены.
— Вы давно в Венеции, господа?
— Мы приехали позавчера. Остановились у моей тетушки, которая здесь уже больше года.
— Торговцы?
Слово берет младший брат:
— А разве в Венецию приезжает кто-то еще? А вы, синьор, вы говорили, что вы немец?
— Да. Но достаточно долго вел дела в Антверпене, чтобы говорить на языке этих земель.
Микеш сияет:
— Прекрасный город. Но не такой, как этот… И без сомнения, не столь свободный.
Его улыбка непроницаема, как маска, но во фразе ощущается легкий болезненный намек.
Я снова наполняю стаканы. Мне не надо ничего говорить, я у себя дома.
— Вы знаете Антверпен?
— Я провел там последние десять лет, просто невероятно, что мы никогда не встречались.
— Значит, вы решили перенести свои дела сюда.
— Правильно.
— Как только я приехал, мне сказали, что каждый прибывающий в Венецию — либо торговец, либо беженец. А зачастую и то и другое вместе.
Микеш подмигивает, двое других выглядят немного растерянно.
— Ну и к какой же разновидности вы принадлежите?
Кажется, ничто не может вывести его из равновесия, как кота, греющегося на солнце на подоконнике.
— К богатым беженцам… Но не столь богатым, как вы, разумеется.
Он смеется от удовольствия:
— Мне хотелось бы предложить тост, синьоры. — Он поднимает бокал. — За удачное бегство.
— За новые земли.
Последние посетители с трудом вписываются в дверь, нетвердо держась на ногах и покачиваясь, как лодки на ветру. Я присоединяюсь к Перне, присаживаясь за стол, на который он улегся.
— Куда подевались твои слушатели?
Громадным усилием он поднимает голову — глаза затуманены — и нечленораздельно ревет по-ослиному:
— Все они оказались говнюками… Потащились за девками…
— Но, какими девками… Кстати, тебе тоже просто необходимо отправиться в постель. И даже не тосканский нектар, а простое венецианское вино позволило тебе накачаться до такой степени.
Я помогаю ему подняться и волочу его к лестнице.
Донна Деметра подходит к нам:
— Что мы можем сделать, чтобы отблагодарить нашего галантного книготорговца, так любезно развлекавшего посетителей?
Перна визжит, извиваясь с вытаращенными глазами:
— Королева моих бессонных ночей! Мое уродство не помешает мне восхищаться вами, боготворить вас, о-бо-жать… — Он трупом обрушивается к юбкам донны Деметры, которую это откровенно развлекает.
— Если бы я не знал, какой непревзойденной соблазнительницей вы являетесь, я бы подумал, что вы испытываете слабость ко мне, женщина столь образованная и лишенная типично женских слабостей.
Я вынужден держать его на весу, чтобы он не завалился на спину.
— Умоляю вас!
Мне удается забросить его на кровать, теперь уже совершенно безобидного и почти безжизненного.
— Ну, тосканец, на сегодняшний вечер тебе достаточно, увидимся завтра утром…
Он обращается ко мне едва слышным голосом:
— Нет, нет… Подожди. — Он хватает меня за руку. — Пьетро Перна не унесет в могилу свою тайну. Подойди ближе…
Выбора нет — перегар едва не сбивает меня с ног.
Он шепчет:
— Я… — он в нерешительности, — из Бергамо.
Он едва не плачет, словно признался в чем-то непристойном:
— Мелочный и скаредный народец… Страшные женщины… Горняки… Невежи… Я врал тебе, дружище, врал всем вам.
Я закусываю губу, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Когда открываю дверь, слышу, как он продолжает бубнить:
— Но моя душа… душа тосканца.
С узкого мостика мы попадаем на улицу де Боттаи. Марко ковыляет с тележкой, доверху нагруженной продовольствием. Я возглавляю процессию, но вскоре понимаю, что происходит нечто странное: прохода нет, четыре типа, весьма напоминающие громил, перегородили улицу. Один из них — Мул.
Марко тоже видит его и замедляет шаг. Обмен взглядами, я забираю у него тачку:
— Иди за мной.
Я нарочито медленно продвигаюсь по улице, упираюсь в них и использую тачку как таран.
Я прижимаю одного к стене, остальные подкрадываются сзади, кинжалы в руках. Приглушенный шум у меня за спиной и испуганные крики Марко. Три темных силуэта приближаются к нам бегом, обнажив шпаги и ругаясь по-португальски.
Мул и его люди замедляют шаг, один из португальцев становится у меня за спиной, двое других бегут вперед с поднятыми шпагами. Головорезы Мула отбиваются.
Дуарте Гомеш держит клинок у горла единственного вставшего на поле боя:
— Мне доставило бы громадное удовольствие убить тебя как собаку.
Братья Микеша быстро возвращаются к нам, Жуан улыбается и кричит по-фламандски:
— Не стоит пачкаться, друг!
Гомеш проводит кривую линию на щеке, оставляя кровавое пятно:
— Убирайся прочь, сукин сын.
Тот бежит к Большому каналу.
— Мне кажется, я должен вас поблагодарить, дон Жуан.
Португалец вкладывает в ножны шпагу, инкрустированное золотом лезвие из Толедо — «толедское золото», кланяется мне и смеется:
— Сущая мелочь по сравнению с великолепным приемом, оказанным нам вчера вечером.
Младший брат Микеша, Бернардо, успокаивает донну Деметру:
— Вам нечего боятся, синьора. Эти четыре оборванца уже больше ничего вам не сделают.
— Надеюсь на это, господа, очень надеюсь на это. Я бесконечно вам благодарна.
— Вы в этом действительно уверены?
Мне отвечает младший:
— В этом нет сомнений. В определенных кругах слухи распространяются очень быстро. С этого дня и во веки веков все запомнят, что зло, причиненное вам или вашим девушкам, будет расцениваться как причиненное нам.
— Ваша семья действительно настолько могущественна?
Дон Жуан говорит медленно, стараясь предугадать мою реакцию:
— Все сефарды[76] — одна большая семья, члены которой привыкли помогать друг другу, чтобы противостоять трудностям, которые всегда возникают у приезжих в, чужой стране.
Минутное молчание.
— Я потрясен. Просто не представляю, как мы с донной Деметрой сможем стать частью вашей семьи.
— Если вы примете мое приглашение на обед, я с радостью все вам объясню.
Длинная лодка разрезает Большой канал перед тем, как войти в реку Сан-Лука (Святого Луки).
Ругательства горбуна Себастьяно, кормчего Микеша, не прекращаются ни на минуту, и направлены они против всех, кто норовит проскочить перед носом у нашего судна.
В юности я именно таким и представлял перевозчика в Аид во время классических лекций доктора Меланхтона. Грязным, с густыми спутанными волосами, которые не держатся под его головным убором, испускающим гнилостный смрад, который доходит до нас даже с кормы. Склонившись, он держит длинное-предлинное весло в уключине почти вертикально.
Микеш наделен необычной интуицией и прекрасной памятью.
— Мы пили за смерть предателей, помните? Привлекательная внешность и хорошие манеры — ничто по сравнению с преданностью верного слуги.
Мы поднимаемся по реке Баркарола, пересекая место, где она разливается, напоминая плавательный бассейн, но потом русло резко сужается, и поток стремительно несется под высоким мостиком.
Микеш показывает мне что-то слева:
— Церковь Сан Мозе, или церковь Святого Моисея. Венеция — единственный христианский город, где есть храмы, Посвященные ветхозаветным пророкам. Не думайте, что это стало уступкой иудеям, обратившимся в христианство, тем, что все зовут «новыми христианами» или, презрительно, маранами. С нами здесь считаются.
— Дон Жуан, мне очень интересно все, что вы рассказали. Симпатия к беженцам, отщепенцам всех религий — подобная реакция почти инстинктивно возникает у человека, который всю свою жизнь спасался от священников и пророков. Надеюсь, что вы не будете что-то скрывать от меня в своих рассказах.
— За хорошим столом у нас не будет нужды скрывать от вас что-либо.
Мы входим в конец Большого канала напротив Дворца дожей. Я не могу справиться с удивлением при виде интенсивнейшего движения по каналу. Настоящий рой самых разных судов, снующих по главной артерии Венеции. Бригантины и галеоны, пришвартованные к большому молу у Сан-Марко, галеры, бросившие якорь вдали, сплошной поток приходящих и уходящих судов на веслах и под парусами всевозможных форм и размеров. Но Себастьян, ругаясь себе под нос, плывет дальше.
Мы направляемся к острову Джудекка.
Кампо-Барбаро. Самый конец острова Джудекка.
Роскошное жилище Микеша выходит на площадь Сан-Марко (Святого Марка), до которой в ясный солнечный день, такой, как этот, кажется, можно дотянуться и дотронуться рукой.
Жилище аристократа с внутренним двором, сплошь засаженным незнакомыми растениями… Внутреннее убранство, свидетельствующее о бесконечных скитаниях по свету: ковры, фарфор, мебель, ткани — собраны со всего мира от разных районов Африки, ограбленных Испанией и Португалией, до пути на Восток — Турции, выходящей на Адриатику, и перемешаны с изделиями мавров из Иберии. Причудливое и оригинальное собрание. Греческие и громадные испанские кресты из серебра, но рядом с ними — канделябры с семью ветвями[77] и футляры, содержащие свитки пергамента и монеты, которые, возможно, происходят из гробниц библейских пророков.
Меня приглашают расположиться во внутреннем дворе, выходящем в сад. Жуан Микеш с величайшими предосторожностями открывает деревянную шкатулку и предлагает мне сигару. Не могу удержаться от неожиданного прилива энтузиазма и теплых воспоминаний.
— Мне необыкновенно приятно встретить человека, способного оценить ароматы Индии.
Неожиданно какая-то тень омрачает мои мысли о прошлом.
— Дон Жуан, в своей жизни я редко встречался с роскошью и великолепием и всегда привык полагаться на интуицию. — Оценивающий взгляд по сторонам. — По-моему, вы самый богатый человек в Венеции. Вы приходите на ужин в мой бордель, спасаете мне жизнь и приглашаете к себе в дом? С какой целью?
Обезоруживающая улыбка. Он кивает головой:
— Наконец-то естественная реакция немца. — Он наливает мне с палец вина в крошечную хрустальную рюмку. — Если бы очень многие не подтвердили, что вы действительно тот, кем назвались, мне было бы весьма трудно поверить в это. Знаете, если ты только что прибыл в новый город и решил не сидеть сложа руки, надо быстро понять, какие возможности здесь открываются и с кем стоит завести знакомство. — Он смотрит на меня многообещающим взглядом. — Ваши соотечественники считают себя деловыми людьми. Я бы назвал их родственными нам по духу, теми, кто умеет делать жизнь более интересной, открывать новые перспективы.
Я прерываю его:
— Вы уверены, что человек, неожиданно ставший содержателем борделя, именно тот, кого вы ищете?
— Немец приезжает в Венецию из Швейцарии. Его прошлое сплошь покрыто мраком, у него есть определенное состояние, сколоченное, вероятнее всего, в северных портах. Он на равных, с глазу на глаз общается с местными книготорговцами и книгопечатниками. Он может сохранить трезвую голову в трудный час. И открывает лучший бордель в городе. Более того, он носит имя еретика, сожженного на моих глазах под стенами Антверпена, — Лодевика де Шалидекера, больше известного как Элои Пруйстинк.
Кровь бешено пульсирует у меня в венах. Глубокий вдох: надо расслабиться.
Я выдерживаю его взгляд.
— Как вы думаете, стоит продолжать это разговор?
Черные глаза резко контрастируют с белыми зубами, выставленными на всеобщее обозрение.
— Все мы деловые люди и беженцы. Нам ни к чему условности.
— С этим я согласен. Тогда расскажите мне, кто вы.
Он комфортно устраивается на стуле, расслабившись, с сигарой в одной руке и рюмкой в другой.
— Мое бегство началось за двадцать лет до моего рождения, когда в 1492 году самые «католические короли» Арагона и Кастилии, Фердинанд и Изабелла, решили избавиться от своих огромных долгов у еврейских банкиров, натравив на них инквизицию. Мои предки тогда впервые были вынуждены спешно бежать, укрывшись в Португалии, где, по вполне понятным соображениям, обратились в христианскую веру, сохранив в неприкосновенности наше родовое имущество. Я родился в Лиссабоне в 1514 году, а моя тетя, Беатрис де Луна, на четыре года раньше меня. Мы были богаты и входили в число наиболее уважаемых семейств Португалии. Моя тетя, донна Беатрис, с которой вы вскоре познакомитесь, объединила свое состояние с состоянием банкира Франсиско Мендеса незадолго до начала тридцатого года. Через несколько лет история повторилась: португальские монархи, страшно ограниченные в средствах, спустили с цепи инквизицию и натравили ее на евреев, чтобы прибрать к рукам их собственность. Но мы были готовы, мы были готовы уже сорок лет: моя тетя овдовела и унаследовала состояние Мендеса как раз перед тем, как мы собирались навсегда покинуть Португалию. Шел 1536 год, когда мы переселились в Нижние Земли.
Пауза. Он пожимает плечами:
— Жоао Микеш, Жуан Микас, Жан Мише, Джованни Микес или Дзуан, Жуан, как меня зовут здесь. У моего имени столько же вариантов, сколько стран я исколесил. Для императора Карла V я был Эханом Микасом.
Напряжение понемногу развеивается, читающееся на лице откровенное выражение говорит о том, что он мне доверяет.
— Вы были императорским банкиром?
Он кивает:
— Да, но он не был столь щедр к нам, как к Фуггеру из Аугсбурга. Мы были вынуждены выдолбить себе крохотную нишу, буквально вырывая крохи у его жадных соотечественников, которые не терпели конкуренции. По прошествии некоторого времени сам император стал заглядываться на наше состояние и предложил выдать замуж мою кузину за своего родственника, благороднейшего Франциска Арагонского. Моя тетя, питавшая здоровое недоверие к матримониальным планам императора, отказалась. А следовательно, Его Сверхкатолическое Величество решил обвинить нас в скрытом исповедовании иудаизма, и инквизиция объявила нас лжехристианами. Великолепнейший пример лицемерия, вы не находите? Но деньги есть деньги, и инквизиция в Нижних Землях проявила особую заботу об интересах Карла и его друзей Фуггеров…
Он прерывается, ожидая, что я вставлю свое слово — я не вполне уверен, но это больше чем простой намек. Он еще до конца не понял, перед кем изливается, но гипотезы и предположения, должно быть, мучают его разум не меньше, чем мой.
Он продолжает:
— Мы знали, что Карл V не даст нам просто так покинуть его империю, поэтому разработали план. Притворившись любовниками, мы с кузиной Рейной бежали во Францию. Моя тетя, под предлогом поисков своей распутной дочери, отправилась вслед за нами. Я остановился на границе и, когда женщины оказались в безопасности, вернулся в Антверпен, чтобы помешать реквизировать семейную собственность. Мне удалось это лишь через два года, после изнурительнейших переговоров с Карлом и «пожертвования» инквизиторам целой горы золота. И вот, наконец, мы здесь.
Слуга бесшумно подходит к нему сзади и что-то шепчет на ухо.
Микеш поднимается:
— Стол накрыт. Вы не изменили своего намерения пообедать с нами?
Я в нерешительности смотрю ему прямо в глаза:
— Сегодня вы спасли мне жизнь. Вы ведь оказались там не случайно, правда?
Он улыбается:
— Одно из преимуществ большой семьи и состоит в том, что у тебя появляется множество дополнительных ушей и глаз. Но я надеюсь, вы научитесь ценить и все остальные наши качества.
— Когда началось ваше бегство?
Роскошная библиотека, длинная и узкая, инкрустированные деревянные шкафы, древние книги. У него за спиной на стене — он сидит за письменным столом — висит кривая мавританская сабля.
— Говорил же я вам: с тех пор, как священники и пророки стали относиться к моей жизни, как к своей собственности. Я воевал вместе с Томасом Мюнцером и крестьянами против принцев. Участвовал в анабаптистском безумии Мюнстера. Вершил страшный божественный суд с Яном Батенбургом. Был компаньоном Элои Пруйстинка в общине Свободных Духом Антверпена. Вера каждый раз менялась, но враги по-прежнему оставались одни и те же, как и итог — поражение.
— Поражение, которое позволило вам сколотить определенное состояние. Как вы умудрились этого достичь?
— Обманув Фуггера, обыграв его с помощью его же собственного оружия и заплатив цену, которую бы мне не хотелось платить. Элои подобрал меня, когда я был мертв. Он подарил мне жизнь, новые возможности, любимых людей. И вернул древний инстинкт сражаться, но с новыми целями, новым оружием. Он действовал, пока на нас неожиданно не обрушилась инквизиция. Как ни смешно, мы ждали преследования полиции, а нас настигли священники.
Он прерывает меня:
— А вас это удивляет? Хотя бы из нашей истории вам следовало извлечь кое-какие уроки по этому поводу. Я всегда считал дело об обмане Фуггера легендой, в Антверпене ходили слухи, но это казалось попросту невозможным. И на сколько вы его нагрели?
— На триста тысяч флоринов. Благодаря фальшивым векселям.
Его лицо так и светится от удовольствия, он свистит.
— И вы действительно рассчитывали, что Антон Шакал будет спокойно смотреть на все это? Я склонен предположить, что именно он натравил на вас воронов из «Святой службы». В Нижних Землях даже инквизиция — филиал дома Фуггеров, и, несомненно, Антон скорее постарался бы убедить, чтобы вас выставили как еретиков, чем признался в том, что его надули. Мне кажется чудом, что вы до сих пор живы.
Я продолжаю размышлять: простые и искренние заверения Микеша практически не оставляют сомнений.
— Ну и каков же урок из всего этого? Тебя разыщут повсюду. Надо тихо сидеть в какой-нибудь дыре, никуда не высовываться.
Микеш говорит очень серьезно:
— Все наоборот: ты должен действовать очень быстро. Быстрее них. Затеряться в толпе, выбрать цель, умаслить врагов и всегда иметь наготове легкую дорожную сумку. — Он вытягивает руки, указывая на все, что его окружает. — Иначе как бы мы оказались здесь? В Венеции, в величайшем борделе мира?
Я иду в наступление:
— Тогда перейдем к делу. Что у вас на уме?
Он вновь зажигает остаток сигары, и на мгновение его правильные черты исчезают за клубами дыма.
— Печать. — Он подбирает слова. — Печать — это главное дело всего нашего времени. Она важна не только потому, что прибыльна, но и потому, что является средством распространения идей, оплодотворения умов и, не стоит недооценивать этого, укрепляет отношения между людьми. Для семьи, которой всегда угрожает опасность, как моей, а возможно, и для всех евреев она нужна, чтобы установить контакты между интеллектуалами, людьми известными и пользующимися уважением, которые могут повлиять на всех остальных в нашей общине. Если хотите, это своего рода меценатство, и именно поэтому меня привлекает не только иудейская литература. Я уже веду переговоры с крупнейшими венецианскими издателями: Маницием, Джолито. Вместе с донной Беатрис, моей тетей, мы основали типографию здесь, в Ферраре. Мы печатаем Талмуд, но еще и итальянских писателей, таких как Ландо, Рушелли, Рейнозо. Мы прививаем любовь к литературе. Донна Беатрис с удовольствием бросила бы все остальные свои дела ради этого. Я не сомневаюсь в том, что сейчас она одна из образованнейших и культурнейших женщин Европы. — Он слегка склоняется над столом. — Вам не составит труда понять, почему я заинтересован в поддержке терпимых и умеренных фракций, как вне, так и внутри церкви, и стараюсь помешать религиозной розни и войне разумов, практикуемой «Святой службой». Мне нужны люди, способные развивать новые идеи и направления, произведения, которым судьбой предназначено волновать души и изменять историю.
Я скольжу глазами по названиям книг, выстроившимся в шкафу: арабские, иудейские, христианские тексты, — узнаю Библию Лютера. Потом снова оборачиваюсь к нему:
— Не буду притворяться, что этот вид деятельности так уж для меня чужд. Как раз сейчас я занялся предприятием такого рода. Вы когда-нибудь слышали о
Он поднимает взгляд — его глаза вылезли из орбит от удивления.
— Нет. Но не исключено, что о ней что-то слышала донна Беатрис.
— Официально ее автором является бенедиктинский монах из Мантуи, но за ним стоят несколько образованнейших людей, симпатизирующих Кальвину и представляющих умеренную фракцию в курии — их называют спиритуалистами. Речь идет об очень тонкой и сложной книге, которая может бесконечно ворошить «осиные гнезда»: в ней содержатся очень недвусмысленные намеки, выраженные простым и общедоступным языком. Шедевр лицемерия, уже сейчас сильно накаливший обстановку. Он был впервые напечатан три года назад именно здесь, в Венеции. С тех пор его популярность никогда не падала. У нас уже готово несколько тысяч экземпляров для продажи, но не здесь, а на территориях, лежащих западнее и южнее Республики. За три года мы рассчитываем продать десять тысяч экземпляров.
Одобрительно кивнув, он барабанит по столу тонкими пальцами.
— Гм. Очень интересно. Амбициозное предприятие, нуждающееся в соответствующем финансировании. Вы упомянули о территориях к западу и к югу от республики. А почему бы не подумать о востоке и севере? Пятнадцать, возможно, двадцать тысяч экземпляров потребуют новых типографий, привлекут к выпуску новых издателей. У меня обширнейшие контакты в Хорватии и во Франции. Кроме того, остается еще и Англия — страна бесконечных возможностей. В моем распоряжении есть и корабли, и сети контактов, и десятки торговцев, которые с закрытыми глазами бросятся делать все, что я пожелаю. Надеюсь, что вы удосужитесь на досуге обдумать мое предложение. В любом случае, я буду бесконечно признателен вам, если вы предложите мне экземпляр книги, который я подарю своей тетушке. Она всегда просто горит желанием быть в курсе последних скандалов.
— Уверен, что вы вполне отвечаете за столь щедрые предложения. Но не могу принять решения, вначале не проконсультировавшись со своими компаньонами. Если мы будем иметь с вами дело, это значительно расширит перспективы предприятия.
Микеш разводит руками и довольно улыбается.
— Я все прекрасно понимаю. В вашем распоряжении — столько времени, сколько вы сочтете нужным. Теперь вы знаете, где меня найти.
— Так же, как и вы. И я надеюсь, у меня еще будет возможность отплатить за ваше гостеприимство. Несколько наших девочек положили на вас глаз.
Он пожимает плечами и смотрит на меня с нескрываемой иронией.
— Увы, женщин часто привлекает то, что им недоступно. У каждого свои сексуальные предпочтения, и удовольствие тоже можно получать по-разному. — Он замечает мой крайне удивленный вид и спешит добавить: — Но не волнуйтесь, мы с Дуарте не откажемся от прекрасной кухни и роскошного винного погреба «Карателло».
Мой блистательнейший господин.
Новости, дошедшие из Тренто в Болонью за последние несколько месяцев, не могут не радовать преданное сердце вашего ревностного слуги.
Император не только на деле убедился, что надежды, которые он возлагал на лютеран, принимающих участие в Соборе, развеялись как дым, но и был вынужден стать свидетелем решительного осуждения протестантской теологии, доктрины первородного греха и оправдания
Усилия кардинала Пола противостоять некоторым решениям Собора, санкционировавшим решительное отделение лютеран от Святой Римской церкви, оказались тщетными, и это, возможно, стало величайшей победой Вашей Милости и партии ревностных.
Опираясь на факты, могу заверить Вашу Милость, что недомогание английского кардинала, которым он объяснил свой преждевременный отъезд с Собора, является отговоркой: он отступил в Витербо скорее из-за необходимости зализать раны, чем из-за альпийской лихорадки.
Но долгие годы, проведенные на службе Вашей Милости, учат меня не трубить победу до тех пор, пока враг полностью не разбит. Реджинальд Пол остается фаворитом императора, человеком, на которого Габсбург возлагает надежды изменить отношение к протестантам, и нет сомнения, что он продолжит свои интриги, обеспечив англичанину и карьеру, и славу.
По этой же причине запрещение
Но хватит об этом. Сегодня, наверное, стоит не наслаждаться плодами сиюминутных побед, а оценить, что необходимо сделать, когда энтузиазм пройдет, и сделать все необходимое.
Надеясь на благосклонность Вашей Милости, в ожидании дальнейших указаний целую руки.
Лютер мертв.
Реджинальд Пол бежал из Тренто, разбитый в пух и прах.
Император разродился указом.
Витербоский круг и все скрытые лютеране затаились.
Старость, возможно, единственная причина, побуждающая меня к написанию этих строк, которые никогда не будут прочитаны. Безумие.
Я перечисляю имена и места. Кардинал Мороне из Модены, Гонзага из Мантуи, Джиберти из Вероны, Соранцо из Бергамо, Кортезе. Некоторые сомнения еще остаются по поводу Червини и дель Монте. Оба друзья Пола, но двое последних — слишком робкие и незначительные людишки.
Его Святейшество Павел III выбирает членов Святой коллегии, чтобы они уравновешивали друг друга: на одного ревностного — одного спиритуалиста, на каждого фанатика — умеренного. Этой политике равновесия суждена недолгая жизнь: уже вскоре счеты будут сведены. Павел III Фарнезе — старый человек, склонный к манипуляциям, сторонник семейственности, со множеством незаконнорожденных сыновей, которых он облачил властью и устроил на высокие посты. Последний папа умирающей эпохи, который изо всех сил цепляется за престол и свои смехотворные делишки. Он не понимает, что его время уже кончилось. И здесь, и в северных землях идет в наступление новое воинство: святоши из сторонников Кальвина, торговцы, ревностные, непреклонные, преданные защитники реформированной веры и своего воистину страшного Бога, люди из инквизиции, фанатики, занятые своими обязанностями мелочного и убогого полицейского ремесла, придирчиво собирающие информацию, слухи, доносы.
Игнасио Лойола и его орден «воинства Божьего», рота Иисуса, Гисльери и новые доминиканцы; а за всеми ними Джампьетро Караффа, человек будущего, семидесятилетний, неподкупный и непреклонный лидер духовной войны, битвы за власть над душами людей.
А я сам посредине. Я тоже плачу дань времени, событиям, которые мне довелось пережить. Лютер, Мюнцер, Матис. Я сожалею не о врагах, павших на поле боя, а о людях, которыми они были, о себе самом, которым я был тогда. Сегодня передо мной отступил Пол, человек высокоинтеллектуальный, который искренне верит, что Богу надо служить честно. Он и его друзья не знают, что такое истинная вера, им никогда не приходилось жертвовать людьми, стоящими на их пути, или жертвовать собой, уничтожая других — это убийство, да, уничтожение и предательство веры. Мюнцер, анабаптисты и бог его знает сколько всех остальных. Какое проклятие — истинная вера, и сколько невинности было похоронено во всем этом безумии. Сколько утрачено. Но гораздо хуже высокомерие откровенной невинности, которая скрывается за чрезмерной самонадеянностью, за честностью. Это касается и судьбы Томаса Мора, и Эразма, и Реджинальда Пола. Безумцы, идиоты, готовые умереть из-за своей неспособности понять природу власти: либо служить ей, либо бороться с ней.
Ты старше меня, ты паришь в каких-то мечтах, настолько же далеких от папского престола, как и от грязи оборванцев. Ты мне отвратителен, меня тошнит от тебя, хотелось бы мне иметь свою прежнюю терпимость, но я заблудился, потерялся где-то на дороге, которая привела меня сюда. Годы не укрепили моего духа, они лишь ослабили его. Страшно, когда кончаешь тем, что смотришь в глаза врагов, заглядывая внутрь, чтобы увидеть пустоту, полное отсутствие разума, и ловишь себя на том, что готов простить глупость.
Посередине… И пока твои глаза еще на что-то годятся, пока кто-то не понял, что вера уже давно покинула тебя, только когда ты пьян, ты, как старый палач, отваживаешься с силой опустить на чью-то шею свой острый топор, невидимый в тумане.
Коротышка итальянец крепко сжимает меня в дружеских объятиях.
— Друг мой, мне удалось провернуть замечательнейшее дело. Милан — неисчерпаемый рынок, уверяю тебя, где множество немцев, таких же, как и ты… А еще там полно испанцев, швейцарцев, французов. И сами миланцы — прекрасные читатели, народ, который может оценить выдающееся произведение: мне удалось продать почти три сотни копий
Единственный способ заткнуть его — взять за плечи и заставить сесть. Он замолкает, ловит мой красноречивый взгляд и кривит рот.
— Что случилось? — Тон человека, ожидающего катастрофы.
Я сажусь напротив него и прошу одну из девочек принести мне что-нибудь выпить.
Взрыв кашля.
— Послушай, Пьетро, произошло несколько событий. И далеко не все столь уж трагичны.
Он поднимает глаза к потолку:
— Я этого ожидал, я знал это, мне нельзя было уезжать…
— Дай мне договорить. Ты знаешь о запрещении книги собором?
Он кивает:
— Конечно, нам придется стать более осторожными, но мы же этого ожидали, разве нет? И в чем проблема? Мы будем продавать ее по цене, вдвое превышающей нынешнюю, и мы продадим во много раз больше.
— Ты можешь помолчать хотя бы минуту?!
Он складывает ручонки на груди и прищуривает глазки.
— Пообещай, что не будешь прерывать меня.
— Хорошо, говори.
— Биндони заявил, что выходит из дела.
Никакой реакции, за исключением, пожалуй, почти незаметного подъема одной брови. Он сидит неподвижно, а я продолжаю:
— Он говорит, что, раз книгу запретили, он боится, что ему несдобровать — могут закрыть его типографию. — Поднимаю руку, чтобы предотвратить его реакцию. — Минуточку! Думаю, он действительно ждал серьезного предлога, чтобы выйти из дела… Из-за нашего нового партнера.
Поднимается и вторая бровь, лицо становится багровым, как свекла. Он больше не может сдерживаться.
— Знаю. Была договоренность, что я поеду в Падую распространять книгу между друзей Донцеллини и Строцци. И я это сделал. Но я добился еще и многого другого.
Багровый цвет бледнеет, взгляд тухнет, круглая голова Перны клонится к столу, ярость сменяется отчаянием.
Убитым голосом он просит:
— Расскажи мне все с самого начала и не упускай ничего.
Мы наливаем себе граппы. Перна осушает первую рюмку и сразу же наполняет следующую.
— Есть одна шишка, крупнейший банкир, заинтересованный в предприятии с
Взгляд Перны светлеет — он возвращается к жизни.
— Он может осуществить ее перевод на хорватский и французский языки.
Кажется, даже его уши стали торчком.
— У него есть контакты с крупнейшими издателями и даже с подпольными типографиями в Венеции и за ее пределами.
Его глаза светятся.
— К тому же он хочет увеличить тираж по крайней мере на десять тысяч экземпляров.
Перна подпрыгивает на стуле:
— И чего вы ждете? Когда вы представите меня ему?
— Спокойно, спокойно. Биндони не захотел с ним знаться, он сказал, что это слишком большая рыба, что нас попросту раздавят…
— Его действительно раздавят! Из-за его глупости! Кто этот банкир, как его зовут?
— Это маран, сефард португальского происхождения. Жоау, или Жуан, Микеш: он вел дела императора… Он живет в палаццо на Джудекке.
Перна вскакивает:
— Пусть Биндони обосрется. Говорил же я тебе,
Франческо Строцци. Римлянин. Образованнейший, культурнейший человек, читал Лютера.
Джироламо Донцеллини. Римлянин. Образованный, скрытый лютеранин. Знаток древнегреческого. Занимается новой наукой. Он начинал на службе у кардинала Дуранте де Дуранти. Бежал из Рима, потому что испанский монах, работавший переписчиком, выдал его инквизиции.
Пьетро Кокка. Интеллектуал из Падуи. Обладатель одной из самых обширных и структурированных библиотек во всей Венецианской республике. С энтузиазмом приобрел и
Эдмонт Харвел. Английский посол в Венецианской республике. Повертел томик в руках, озадаченный и воодушевленный одновременно. Он изучал меня с большим вниманием, чем остальные, стараясь понять, кто я такой.
Бенедетто дель Борго, юрист, Маркантонио дель Бон, Джузеппе Саттори, Никола Александрийский.
Состоятельные образованные люди, обожающие Кальвина и самих себя.
Идиоты.
Бесполезные идиоты.
Они не обращают внимания на расставленные сети и подводные камни, они обожают лишь собственный словесный понос и обсуждение красивых идей. Им предназначено стать первыми жертвами в войне идей.
Их дыхание должно смутить умы уважаемых людей, затуманить салоны. Даже хорошо, что они сами не понимают, о чем рассуждают, важно, чтобы они продолжали говорить.
В тумане разрастающейся распри будут незаметны наши маневры.
Открываются новые перспективы, более широкие. Известия, приходящие с Тридентского собора, подтверждают очевидную слабость чересчур честных спиритуалистов. Они не бойцы, они лишь отражают мнение о церкви всех этих венецианских писателей и интеллектуалов. Нужно хорошенько потрясти их, но как? Я никогда не претендовал на то, чтобы разыгрывать столь грандиозную партию, а еще меньше предвидел, что у меня будет столь могучий союзник, как еврей Микеш, не меньше меня заинтересованный в сдерживании наступления инквизиции.
Какой будет моя роль? Оставаться незамеченным, чтобы другие могли идти в битву? Подталкивать спиритуалистов так, чтобы они сами не подозревали об этом?
В общем, стоит наблюдать за вражеским лагерем: распылять его силы, выявлять вождей, попытаться понять стратегию.
На этой земле, которая и не земля вовсе, яркие цвета постоянно привлекают взгляд, как вызов, а повседневная одежда людей своими шутовски геометричными формами кажется предназначенной для дезориентации прохожих. Пудра, смешанная с румянами, высокие головные уборы, фантастические декольте и просто невероятная обувь. На каждой улице все постоянно проявляют сильнейшие эмоции и срываются, что выливается в неожиданные вспышки гнева, столь дорогие лишь жителям этого уникального города мира.
На этой земле, которая и не земля вовсе, женщины обладают властью менять развитие истории, благодаря постоянному взрывному воздействию на разум усталых мужчин. Что в очередной раз, как это уже было неоднократно, подтверждает мое искреннее убеждение в их необычайной силе, которую они черпают из — увы! — недоступных нам источников.
На этой земле, которая и не земля вовсе, где повсюду царят любопытство и напряжение, вызывающие сильные чувства, мне предстоит встреча с той, чья слава более всего подтверждает справедливость моих рассуждений, — с донной Беатрис Мендес де Луной.
Меня принимают в одном из роскошных салонов палаццо Микеша. Диваны с изящными подлокотниками задрапированы дорогими шелками, арабские ковры на стенах прекрасно сочетаются со сценами из фламандской жизни Брейгеля Старшего. Одна гравюра маэстро Дюрера, очаровательнейший портрет Тициана, изображение грандиозного местного празднества и инкрустированные шкатулки неутомимых венецианских резчиков, первыми встающих и ложащихся с последними колоколами местной колокольни, прозванной в их честь Марангоной.[78]
Горящие черные глаза пытливо изучают меня. Мастерски отшлифованная зрелость испанской женщины с лицом, обрамленным волосами цвета воронова крыла с еле заметными седыми прядями, изысканная грация и приятное обхождение, не вызывающие страха. Белоснежные зубы, демонстрируемые во время двусмысленной молчаливой улыбки, которой меня приветствуют. Отрепетированным движением она поднимается с дивана, чтобы провести меня в комнату, по-кошачьи вытягивая словно вырезанную резцом скульптора шею — настоящая жемчужина Востока.
Я кланяюсь.
— Лодевик де Шалидекер, немец, который произвел такое впечатление на Жуана, моего любимого племянника, в конце концов! Немец, но с фламандским именем, и с каким именем! Главного врага церковных и гражданских властей Антверпена в те тревожные времена, когда я покидала эту страну страшной жадности и неустанного труда. Какие неожиданные предположения могут вызывать имена, вы не находите? Люди, как правило, так сильно к ним привязаны, но стоит пройти несколько крещений… и не одну страну, чтобы понять, как полезно и необыкновенно приятно иметь их множество. Вы согласны со мной?
Слегка касаюсь губами руки, украшенной кольцами. Меня бросает в холодный пот.
— Без сомнения, донна Беатрис. Я научился судить о людях по мужеству, которое они проявляют, а не по имени, которое они носят. Для меня огромная честь — познакомиться с вами.
— Мужество. Хорошо сказано, господин Людовико, это имя вас вполне устраивает, не так ли, Людовико? Хорошо сказано. Пожалуйста, садитесь сюда, рядом со мной. Я тоже очень ждала встречи с вами, и вот, наконец, вы здесь.
Перед нами — низкий инкрустированный столик с серебряным подносом, его роскошные ручки выполнены в форме переплетенных змей, на нем — ароматный настой из трав.
— Все, что связано с вами, настолько загадочно, вы понимаете? — Она поднимается, чтобы разлить настойку в большие фарфоровые чашки. — Не буду удаляться от темы, но замечания на ваш счет, догадки моего племянника, мягко говоря, вызвали у меня удивление. Ваши контакты, прошлые и настоящие, аура тайны, которую вы излучаете, и пути, по которым вам довелось пройти, — все это, вместе взятое, вызывает глубочайший интерес. Поверьте мне, есть много причин, по которым я настояла на этой встрече, и главная из них — я надеюсь, вы не обидитесь — состоит в том, чтобы рекомендовать вам большую осторожность во всем, что вы делаете: во всех ваших поступках, словах, даже в мыслях. Умоляю вас, не пренебрегайте моим предостережением.
Я наблюдаю, как она меняет позу во вмятине на диване, на которой предлагает мне сесть, обеими руками подносит чашку ко рту и глотает горячую ароматную жидкость. У меня перехватывает дыхание.
— Не волнуйтесь. Я постараюсь быть тактичной, насколько смогу, но позвольте мне задать вам вопрос, подумайте, почему я так настоятельно советую вам проявлять осторожность. Может даже создаться впечатление о некой скрытой опасности, присутствующей постоянно.
Она ставит чашку обратно на поднос.
— И это именно так. Позвольте мне немного рассказать вам о том, как обстоят дела здесь, в Венеции. Необыкновенная власть этого города, ставшего мостом между Востоком и Западом, зиждется не только на воде, на которой он стоит, и гениальности задумавших и построивших его беженцев. В той же мере она исходит и из горнила духа художников и писателей, которыми он перенаселен. В течение многих столетий правители этой лагуны плели сложнейшую паутину из стоящих у власти и шпионов, стражников и магистров, от которых не уйти никому. Необыкновенно сложный баланс поддерживает взаимоотношения этого народа с королями и дипломатами всех стран, с теологами, церковниками и высшими властями каждой религии, с собственниками и владельцами: полей или товаров, какие только производят на земле. В то же время внутри самого города раскинулась сложная сеть, в которую попадаются и приезжие, и прожившие в городе какое-то время. Существует одна полиция для богохульников, а вторая — для проституток, эта — для сводников, а та — для драчунов. Есть те, кто контролирует лодочников, и те, кто наблюдает за оружейниками. Никто не скажет, кто здесь командует, но все должны опасаться тысячи глаз, постоянно придирчиво изучающих эти улицы, стоящие на воде. Сложная система из множества грузов и противовесов гарантирует власть Республики Венеция. Это единственная вещь, которая принимается здесь в расчет, как в королевстве кривых зеркал, отражающих совсем не то, что существует на самом деле, где все не то, чем кажется, а все реальное часто скрывается за тяжелыми портьерами. Возьмите, к примеру, дожа, прославляемого на грандиозных регатах и почитаемого всем народом от его назначения до самой смерти. Даже он, тот, кто не обязан ни перед кем отчитываться, тем не менее не может открыть адресованное ему письмо, не получив предварительно разрешения советника, специально для этого предназначенного. Не говоря уже об утонченных мыслителях, направляющих ненависть низших классов, разделяющих их и изобретающих тысячи предлогов, тысячи игр, чтобы они боролись между собой с ненавистью столь же кровавой, сколь и беспричинной, но никогда не поднимали оружия против тех, кто держит бразды правления. Великое множество проституток и режущие глаз цвета, уйма художников и гурманов, мой дорогой Людовико, служат лишь для того, чтобы скрыть шпиков и стражников, судей и инквизиторов, неустанно наблюдающих за всем городом.
Мой взгляд привлекает декольте: пока мне не удалось привыкнуть к этим роскошным венецианским вырезам. Меня бросает в жар. С опасением изучаю дно чашки — кашица из черных листьев. Чувствую, как размякаю до костей, все глубже утопая в диване. Неожиданно я начинаю беспричинно смеяться.
— Вы находите это смешным?
— Простите меня великодушно, но столь приятное общество совсем не соответствует вашему мрачному рассказу. Я видел многие войны, да и просто бойни, но мало разбираюсь в тонком оружии власти.
— Никогда не стоит его недооценивать. Я хотела сказать, что власть не всегда находится в руках одного-единственного правителя, а распределена между различными магистратами и корпорациями, а значит, можно предпринимать очень дерзкие маневры. Но только если ты способен понимать и подкупать эти власти, когда необходимо. Такова свобода, царящая в Венеции, но не ее устройство, которое многие пытаются подкосить, но никто так и не понимает до конца.
Она подвигается ближе, и я упиваюсь запахом ее духов.
— Видите ли, мы одалживаем им деньги. И как всегда, те же люди, которые нам угождают сейчас, вскоре начнут на нас охоту. Мы научились делать то же самое. Мы сажаем на крючок влиятельных людей, мы поддерживаем жизненно важные отрасли и виды деятельности, решаем, когда и при каких условиях развязать тесемки своих кошельков. Купцы Риальто — наши должники, как и оружейники Арсенала. Семьи патрициев Совета десяти и династии, поставляющие республике епископов и магистров, всегда склонные к расточительству, обязаны нам большей частью роскоши, которой они привыкли себя окружать. Для них наши деньги столь же важны, как воздух, которым они дышат, — им придется подумать дважды, прежде чем выступить против нас. С другой стороны, мы должны понимать, что подобная идиллия не затянется надолго.
Вставляю фразу:
— Надо иметь легкую сумку.
Она улыбается:
— Коррупция — это всегда тонкая нить, которую очень сильно натягивают множество грузов и противовесов. Это и есть та осторожность, о которой мы говорили. — Выражение тревоги появляется на ее лице. — Надо знать, от кого защищаться, какие силы способны нарушить существующее равновесие. Появилась совершенно новая порода инквизиторов, людей хитрых и фанатичных, направляемых кардиналом Караффой, опасным, как никто другой. Уже не одно десятилетие он всегда вовремя оказывается в нужном месте, все более и более повышая собственную роль в «Святой службе», которую папа учредил специально для него, а с сорок второго он стоит у ее руля, выращивая новую свору свирепых преданных и неподкупных гончих. Именно их вам и следует особо опасаться — они выслеживают добычу, делают стойку и преследуют жертву, пока та не упадет.
Донна Беатрис умудрилась передать мне свое волнение — древний страх, который, кажется, всегда был присущ ей еще с начала времен. Меня пробирает дрожь.
— Я знаю людей этой породы. Страх — вот оружие, которым они покоряют людей. Страх перед Богом, перед Божьей карой и перед подобными им самим. Мы не можем мобилизовать армии, которые будут сражаться с ними, но можем, по крайней мере, вдохновить других людей пойти на это. Существует партия кардиналов, враждебных инквизиции, — спиритуалисты — но, к сожалению, они не способны к борьбе, в то время как другие думают лишь о собственной карьере, — и вот единственная реальная вещь, которую им удалось создать.
Я вытаскиваю из сумки томик.
Она кивает:
—
— Какая замечательная парочка!
В комнату врывается Жуан Микеш, Дуарте Гомеш — следом за ним. Блеск обнаженных в улыбке зубов, шорох расшаркиваний и скрип сапог.
— Ну и как, Беатрис, тебе удалось окрутить нашего гостя? Обрати внимание, он, в отличие от твоего испорченного племянника, предпочитает женщин.
Донна Беатрис моментально парирует:
— Но он окружил себя девушками самого юного возраста, как вы мне сами рассказывали.
Я смущенно отвожу взгляд. Давно я не попадал в столь неловкое положение:
— Пожалуйста, прекратите.
Микеш, дурачась, изгибается в чересчур низком поклоне, а Гомеш лопается от смеха. Я выбираюсь из-под перекрестного огня.
— Друзья, немногие люди принимали меня так просто и сердечно, как вы. Необыкновенная интуиция, которой вы обладаете, не перестает меня поражать, открывая передо мной широчайшие перспективы. Только сейчас мне во всей полноте открылось, какой путь выпал на долю вашего народа. Надо пройти весь мир вдоль и поперек, чтобы так хорошо понимать его. Я благодарен вам за доверие, которое вы мне оказали. И по-прежнему жду, когда буду удостоен чести принимать вас у себя, дон Жуан. Что касается вас, донна Беатрис, то любой из девушек, посещающих «Карателло», пришлось бы прожить по крайней мере три жизни, чтобы стать столь же очаровательной, как вы. Жуан и Дуарте воодушевленно аплодируют. — Наше расставание будет недолгим: считайте нашу первую сделку уже заключенной.
Сорок пять дукатов. Еще тридцать, восемьдесят один, шестнадцать. Вычесть плату девушкам, еду и вино.
— Деметра! У нас кончились чернила!
Из кухни доносится капризный и ворчливый, отнюдь не почтительный голос:
— Делай подсчеты в уме, Людовико, в уме!
Сорок пять плюс тридцать — семьдесят пять. Еще восемьдесят один — семьдесят пять плюс восемьдесят один…
— …Эти паршивые ублюдки, моя дорогая, раз уж сели тебе на хвост, ни за что тебя не упустят. К тому же они захотят совать повсюду свой нос, все подслушивать…
Он ругается как проклятый, а рука в это время роется под юбками. Семьдесят пять плюс восемьдесят один будет сто пятьдесят шесть… Так, плюс шестнадцать.
— Ах, но здесь, в Венеции, жизнь у ищеек Караффы очень сурова, мы не позволяем им иметь нас в хвост и в гриву… так запросто заявляться повсюду, чтобы совать нос в наши дела. Мы сами решаем все проблемы и с еретиками и с безбожниками…
Еще шестнадцать, и закончить со всем этим дерьмом… Еще шестнадцать — сто семьдесят два.
— …Да, моя прелесть, а ты знаешь, кто такой кардинал Караффа? Нет? Тогда я расскажу тебе: это морщинистый и беззубый старик, и, увидев его ночью, можно попросту наложить в штаны от страха… Я его знал, да, но даже мне не часто удавалось увидеть старика, нет, не любит он этого…
Он предпочитает действовать под покровом мрака, как демоны, как ведьмы…
Краем глаза отмечаю активные действия руками под юбками и в декольте. Все верно, остается вычесть плату девушкам, следовательно…
— Это великий шпион, он хочет знать все обо всех, а я, к сожалению, моя милочка, буду первым в его списке, потому что люблю вино и шлюх.
Двенадцать плюс пятнадцать плюс…
— Никто не знает, сколько ему лет, кажется, он существовал всегда, он шпионил еще тогда, когда мы с твоей матерью лежали в колыбели. Он всегда шпионил за всеми. Шпионил за императором, за английским королем, шпионил за Лютером, шпионил за князьями и кардиналами. Потом папа осчастливил его, поставив во главе инквизиции, где он действительно сумел развернуться. И он воистину заставил услышать о себе… Он собрал своих шпионов, разбросанных по всей Европе, чтобы внедрить их в церковь. — Плата девушкам. — Он был рожден, чтобы шпионить, говорю я тебе. Он опасен. И если бы мы тут, в Венеции, не проявляли бдительности, он бы и нас всех сровнял с землей… —
Я поднимаю взгляд, подсчеты прекращены — вокруг только девушки, больше никаких тисканий. Пустой стул. Страшно давит в голове, на глаза, сдавливает горло — руки и ноги стали тяжелыми, как камни.
— Куда он ушел?
Легкое пожатие плечами — они демонстрируют мне монеты в руках.
На улицу. Ночь, я скольжу по мокрой брусчатке — болтовня вдали говорит мне о том, что он пошел к Риальто. Бегом! Быстрее, или я его упущу! Бегом! За угол… Снова за угол… Мостик… Следовать за голосом… Пьяная песня… На венецианском наречии… Там — под покровом ночи, в самом конце улицы какая-то тень шатается от вина.
Мои тяжелые шаги заставляют его остановиться, он вытаскивает стилет — по меньшей мере в две пяди длиной.
— Не бойся! Я управляющий «Карателло».
— Я заплатил, господин…
— Знаю. Но не попробовал вина, которое мы бережем для особо уважаемых гостей.
— Вы хотите меня обмануть?
— Ничего подобного, я приглашаю вас к себе, не могу позволить вам уйти, не попробовав этой бутылки.
— А, ладно, если в этом дело и если вы изволите показывать мне дорогу, я с удовольствием последую за вами.
Хватаю его под руку:
— Постарайтесь не свалиться в канал!
— Не беспокойтесь, Бартоломео Бузи принимал на грудь еще и побольше…
— Бартоломео Бузи, бывший монах-театинец. Прежде чем черные вороны Караффы вышвырнули меня вон из монастыря. Всего два года назад, да, синьор, я слуга Божий, и по-своему продолжаю им оставаться, вот какая незадача. Я хожу по шлюхам, нет сомнений, быть может, немного злоупотребляю вином, но все это вещи вполне объяснимые — для милосердного Бога это не представляет особых проблем, нет. А теперь мне приходится просиживать свой зад в Арсенале и целый день шить паруса — посмотрите на мои руки! Ублюдки! В монастыре все было по-другому, жизнь там не так уж плоха: я ухаживал за огородом, иногда помогал на кухне, встречал множество людей, важных гостей, кардиналов, князей. Вы думаете, монастырь — место затворничества? Ничего подобного: постоянные хождения туда-сюда, и женщины тоже приходят. Я был там со дня основания, грязные свиньи, да, у меня и мысли не было делать карьеру, как всегда поступают невежи. Шпионы! Да, согласен, иногда я мог стащить несколько картофелин, кусок говядины и продать на стороне — но никогда ничего большего. А они представили дело так, будто я был содомитом. Содомитом! Да, было известно, что я всегда любил женщин… Не мальчиков… И не все эти мерзости аббатов. Использовать любые предлоги! Дело в том, что события уже некоторое время назад приняли дурной оборот, мой дорогой. Стало очевидно, что шпионы, информаторы и полицейские ищейки взяли власть в свои руки. Красивые слова — принять обет бедности, обновить церковь, выгнать воров из Рима. И все это за спиной такого святого человека, как Гаэтано Тьенский! Ах да, святой, настоящий дурак. А кто стоял у него за спиной?! Знаете, кто за ним стоял, кто дергал его за ниточки, как марионетку?! Я вам скажу: родной отец всех шпионов, Джованни Пьетро Караффа. Этот старикашка, да, господа, как всегда, он, фу-ты, ну-ты! Тот, который и через сто лет, когда наши скелеты дочиста обгложут черви, по-прежнему будет шпионить. Он еще станет папой, это я вам говорю. Но подумать только, сорок лет назад он уже был епископом, сорок, мой дорогой. Папский легат при английском и испанском дворе, ты обязательно должен послушать это. Говорят, будто он поставил на колени самого императора, когда тому было всего семь лет. Императора! До двадцатого года он был архиепископом Бриндизи, и что же произошло тогда? Он почувствовал запах дерьма: Лютер, скандалы, и весь Рим летит к ядреной матери! Что он сделал? Он все забросил, если можно так сказать, отрекся от всех постов и разослал шпионов работать по всей Европе. В то время он, фактически, и стал святым вместе с беднягой Гаэтано, этим олухом, и основал наш орден. Таким образом, после двадцать седьмого, когда немчура нагадила в Сан Пьетро,[79] все стали распускать перед ним нюни, слезно умоляя его вернуться, поставить все и всех на свое место. И что он сделал? Не стоит рассказывать тебе, как он воспринял эти просьбы. Он заявил: все должно измениться, надо отнестись к этому со всей серьезностью, иначе Лютер отправит вас всех к той самой матери. Вот тогда-то он словно с цепи сорвался. В тридцать седьмом его назначили кардиналом, чтобы он давал высочайшие указания, как избавить церковь от продажных священников, содомитов и еретиков, которых в ней полным-полно. И теперь шпионы постоянно будут дышать тебе в затылок. Они везде и повсюду. А он по-прежнему неустанно плетет интриги, словно собирается жить вечно. Но вот скажу я тебе, что же он в действительности сделал? В сорок втором папа, тоже еще тот типчик, подарил ему «Святую службу», замечательную вещицу, специально под него и сработанную. Ублюдки! Он заявил: настало время поставить все на свои места. И что он сделал? Собрал здесь всех своих шпионов, даже тех, которые считали, сколько раз сходил отлить Лютер. Я видел их, о да, и испанцев, и немцев, и голландцев, и швейцарцев, и англичан, и французов… И всех — в одном монастыре. Все они прибывали туда, чтобы получить новые указания. А он заявил: господа, все изменились. Есть время разбрасывать камни, а есть время — собирать. Сейчас время собирать камни. И вновь они бросились шпионить, а меня послали в зад, потому что мне никогда не было по вкусу такое дерьмо. Хорошо, наводите порядок в собственном доме, но все это ворошение грязного белья, постоянное ожидание, пока ты обронишь неосторожное слово, чтобы схватить тебя и подвергнуть суду. Бог — не суд, это любовь, мать твою. Это сказал Иисус, не я, Иисус Христос собственной персоной. У этих все наоборот — ты должен наложить в штаны от страха — в этом-то вся и соль. Мне тогда предъявили обвинение: брат Бартоломео — содомит, и тому есть уйма свидетелей. Мерзкие твари! Но со мной еще все обошлось, понимаете? Я слишком мелкая рыбешка, чтобы отделять мне голову от туловища. Но теперь мне приходится горбатиться целый день в Арсенале, чтобы заработать себе на кусок хлеба. Я уже старик — почти пятьдесят. И все потому, что я люблю шлюх и вино. Ах, но вы же большой человек, и ваш бордель кажется райским садом. Какие женщины! И за ту нищенскую плату, которая мне положена, я не могу их себе позволить. Могу только немного потискать — больше ничего. Уж извините меня великодушно, поймите, как только я вспоминаю об этих свиньях, кровь ударяет мне в голову.
Отвар донны Деметры заставляет его чуть протрезветь, и он бросает заинтересованный взгляд на бутылку, которую я выставляю на стол. Я откупориваю ее.
— Немцы… Вам приходилось встречаться с немцами в монастыре?
— Э, немцы? Они были его любимчиками, самыми надежными людьми, большого ума и безупречной репутации. Вслед за ними шли испанцы, да, но это потому, что он говорил им, кого надо убить, и они убивали. Сукины дети!
— Меня интересуют немцы. — Я наполняю его бокал.
— Немцы, конечно же я их видел. Постоянно одни разговоры о Лютере… — Он пьет вино залпом. — Он говорил, Караффа, что немцы замечают все, очень пунктуальны, ничуть не похожи на нас, оборванцев, погрязших в болтовне. Самые надежные.
— Ты помнишь имена?
Пузо трясется под столом от хохота.
— Эй, а не слишком ли много вы спрашиваете? Имена. В монастыре ты всегда лишь Бартоломео, Джованни, Мартино… Имена ничего не значат.
— Скольких ты видел?
Отрыжка от красного вина.
— Шестерых, семерых, а может быть, десятерых, если считать и швейцарцев, говорящих на том же языке. Немцы… Опасные люди.
Голова начинает раскачиваться. Я кладу деньги на стол:
— Скажи моим девочкам, чтобы они достойно позаботились о тебе.
Он приходит в себя:
— Мой господин, да благословит вас Бог, я уже говорил, что вы благороднейший господин. Как только вы вновь захотите послушать болтовню Бартоломео, только свистните…
Ведущий к Риальто мост заполнен лотками, торговцами и прохожими. Кажется, он вот-вот рухнет в канал — такая на нем давка. Работаю локтями, прокладывая себе дорогу и совершенно не обращая внимания на брань, которой меня поливают. Подхожу к Мерчерии — в переулках еще слышны крики торговцев тканями и ювелиров, но, по крайней мере, уже можно дышать.
Старый немец, бесцельно шатающийся, как и все здесь. Вначале была мысль отправиться в монастырь театинцев, но сейчас я больше не хочу этого — нет смысла.
Монастырь. Никто не знает, что происходит в монастыре, никто не знает, кто ты есть: в монастыре твое имя ничем не отличается от других имен, имен всех и каждого, как сказал Бартоломео.
Немцы, по крайней мере дюжина немцев. Люди, считавшие, сколько раз сходил отлить Лютер, отправленные в нужное место в те времена, когда никому не известный августинский монах обнародовал в Виттенберге свои тезисы.
Пересекаю реку Сан-Сальвадор и направляюсь к кампо Сан-Лука.[80] Вопли продавцов и покупателей чуть стихают.
Виттенберг. Переломный момент, ошибка, стоившая одной жизни. Моей. Лютер мертв. Протестанты создали свою реформированную церковь, все игры кончились. Шпионы призваны в Италию для нового предприятия. Ставка — власть Рима, возможно, Святой престол. Новые указания, несложно представить какие: внедриться во враждебную партию внутри самой Римско-католической церкви, к спиритуалистам, тем, кто хочет заключить соглашение с протестантами, шпионить за каждым их шагом и сообщать хозяину. Пожалуй, даже заискивать перед ними, по достоинству оценивая их блестящие умы, ожидая ошибки, а потом — нанести им смертельный удар. Точно так же, как и в Германии.
Как и Мюнцеру.
Как и анабаптистам.
«Время насаждать, и время вырывать посаженное».
Коэле 3,2.
Я сажусь на уступ пилястра на берегу реки Фузери.
Бумага крошится между пальцев, но слова по-прежнему читаются там, где следы, оставленные временем, не разрушили четкой линии чернил. Письма, рассказывающие историю двадцатилетней давности, когда Германия воспламенялась от слов Магистра Томаса — их тщательно сберегли. Теперь мне понятно, почему я носил их с собой все эти годы. Чтобы они напоминали мне о тебе.
Коэле.
Я подбрасываю в воздух монетку и ловлю ее, когда она падает. Надпись все еще прекрасно видна: ОДИН ГОСПОДЬ, ОДНА ВЕРА, ОДНО КРЕЩЕНИЕ. Реликвия, оставшаяся после очередного поражения. Редкая вещь, почти уникальная, выкованная на монетном дворе в Мюнстере.
Лодочник издает предупреждающий крик перед тем, как обогнуть излучину реки и скрыться из вида. Чайки мирно плавают на поверхности, внимательно изучая что-то в глубине воды.
Ты шпионил за Лютером. Ты шпионил за Мюнцером. Ты шпионил за анабаптистами, более того, был одним из них. Одним из нас. Возможно, я знал тебя.
Коэле.
Крестьяне на равнине.
Жители Мюнстера, забаррикадировавшиеся за крепостной стеной.
Женщины и дети.
Трупы, сложенные в штабеля.
Ты здесь. Караффа не может обойтись без такой важной пешки, как ты. Ты достойно служил ему, но теперь есть инквизиция, время героев-одиночек прошло: они собирают слухи, информацию, шпионят за спиритуалистами, выжидая самый подходящий момент.
Ты здесь. Там, где разыгрывается решающая партия, как всегда, как было и двадцать лет назад. Двадцать лет из моей жизни.
Трупы, сложенные в штабеля.
Магистр Томас, Генрих Пфайффер, Оттилия, Элиас, Йоханнес Денк. Якоб и Матиас Зиглер, совсем еще мальчишки.
Мельхиор Гофман, умерший несколько лет назад в страсбургской тюрьме. Верный Гресбек и братья Брундт, захваченные и казненные под стенами Мюнстера. И Майеры, и одолживший мне свое имя Бартоломе Букбиндер, которые погибли во время героической обороны города.
А еще Элои Пруйстинк и все братья из общины Антверпена.
Процессия призраков на берегу канала.
Остались только ты и я.
Последние свидетели эры, катящейся к закату. Две старые усталые тени.
Во мне больше нет прежней ненависти, и в этом — мое преимущество: я стану внимательнее, хитрее и изощреннее.
Теперь я смогу выгнать тебя из логова.
За площадью Сан-Марко мол вытягивается в направлении Арсенала, где непревзойденные венецианские корабли ожидают спуска на воду.
Напротив остров Сан-Джорджио-Маджоре с бенедиктинским монастырем. Док Арсенала находится слева — плотники не покладая рук работают над каркасами двух внушительных галер.
Я сажусь, чтобы посмотреть за работой этих прославленных на весь мир мастеров, но не так-то просто привести в порядок собственные мысли.
Элементы картины всегда одни и те же. С одной стороны — английский кардинал, любимец всех тех, кто хочет воссоединения с протестантами, лошадка, на которую сделал ставку император, рассчитывающий на религиозный мир между христианами, потому что империя уплывает у него из рук. Враг, которого яростно ненавидят кардиналы инквизиции, развязавшие интеллектуальную войну.
С другой стороны — черный князь «Святой службы», кардинал Караффа, готовящийся к бою и строящий боевую машину одноразового действия. Он созвал всех своих шпионов в Италию, чтобы надежно приклеить их к спиритуалистам. Целая свора наблюдателей, армия глаз и, без сомнения, доносчиков.
Один из них — самый важный, тот, кому доверяют больше всего. Самый храбрый, если он был и в Виттенберге, и в Мюнстере.
Мюнстер.
Анабаптисты — старые знакомые.
Идея. Всего лишь на интуитивном уровне.
Никто здесь никогда и не слышал об анабаптизме. В отличие от него — он был в Мюнстере и сумел нанести предательский удар в нужный момент.
Что есть в нашем распоряжении: книга
Поднимаюсь и, не останавливаясь, чтобы подумать, быстро шагаю к площади.
Инквизиторы — это гончие, делающие стойку, выслеживающие добычу и после этого никогда не упускающие жертву. Так сказала донна Беатрис.
Нужен заяц.
Мишень, которая выгонит их наружу. И в этой охоте примет участие самая храбрая, самая опытная гончая. Коэле.
Если добыча будет анабаптистом, а еще лучше немцем, пошлют именно его. Того, кто уже предал их всех в Мюнстере, того, кто прекрасно их знает.
Неистово шагая, я пересекаю площадь Святого Марка, пока не достигаю Мерчерии.
Анабаптист в Италии, тот, кто знает, что нужно делать.
Останавливаюсь напротив Немецкого товарного склада, потому что задыхаюсь, а сердце, подскочив в груди, бьется уже где-то в горле.
Делаю несколько глубоких вдохов.
Партия для двух игроков. Тех двоих, которые участвовали в одних и тех же битвах.
Старые счеты, которые нужно свести.
Я смогу выгнать тебя из логова.
А что, если
Караффа и его гончие бросятся на охоту. Но помимо всего прочего, кардинал Реджинальд Пол и все спиритуалисты будут вынуждены выйти в поле и дать бой, чтобы защитить себя от атак ревностных. И пусть уж лучше это случится до того, как непримиримый, фанатик, друг Караффы, или — что еще хуже — сам Караффа станет новым папой. Лучше начать сводить счеты прямо сейчас, до того, как шпионы и соглядатаи князя тьмы смогут загнать наивного Пола и его простодушных последователей.
Разжечь конфликт. Вынудить Пола отвечать ударом на удар вместо того, чтобы молча продолжать сносить их. Заставить этот блестящий английский ум взяться за оружие. Именно он должен стать следующим папой. Ему придется избавиться от старого театинца.
Зеркало отражает все прожитые годы, но в глазах еще осталась какая-то живость. Та, что, должно быть, горела в них на баррикадах Мюнстера или в крестьянском войске в Тюрингии. Нечто такое, что не смогло потеряться в пути, потому что даже пройденный путь не убил этого. Сумасшествие? Нет, как сформулировал это Перна — просто желание узнать, что будет в конце пути.
У мужчины в зеркале длинные волосы. Да и борода уже чересчур выросла. Одежда не слишком элегантна: явно не венецианские ткани — старые немецкие тряпки.
Отраженное в зеркале лицо почти прижимается к стеклу, пронзающий насквозь взгляд устремлен в небеса, чтобы время от времени проконсультироваться с Отцом Небесным.
— Вчера я спросил у ребенка пяти лет: кто такой Иисус? И он ответил: статуя…
Старый сумасшедший восторженно ухмыляется.
Я нашел анабаптиста.
Мой внимательнейший и заботливейший господин.
Странное обстоятельство, о котором я собираюсь сообщить вам, потребует надлежащего размышления.
Я знаю наверняка, что
Мне известно, что власть Вашей Милости не распространяется на территорию Венецианской республики, но тем не менее может оказаться небесполезным, если мы возбудим подозрения венецианской инквизиции или герцога Эрколе II д'Эсте.
Вообще-то я не считаю, что венецианцы горят желанием, чтобы их сочли людьми, которые позволяют печатать книги, преданные Собором анафеме.
Странная вещь, но здесь, в Витербо, кажется, никто и не догадывается о том, кто стоит за распространением книги. Наиболее вероятным представляется, что кардинал Пол и его друзья на сей раз действительно не имеют с этим ничего общего. Есть причины подозревать, что речь идет о масштабной операции, разработанной блестящим умом, который не принадлежит к кругу
Что ж, как известно моему господину, в Венеции нашли убежище многие радикалы из скрытых лютеран. И будет очень полезно собрать как можно больше информации о их деятельности, не возбуждая подозрений у жителей Венеции, которые, как известно, проявляют особую щепетильность, когда Святой престол вмешивается в их внутренние дела.
Целую руки Вашей Милости и надеюсь на Вашу благосклонность и в дальнейшем.
Император не терял времени. У старого льва еще не затупились когти. Он притащил своих ландскнехтов на юг, в Трентино. А с ними — и ту чуму, которая теперь всегда их сопровождает.
Смысл всего этого вполне ясен: после поражения императорского паладина на Соборе кардиналам придется соблюдать особую осторожность. Этот глупец, папа, начал демонстрировать свое желание договориться с французами.
Но Карл всегда останется Карлом, правителем Священной Римской империи, и никому не удастся плести интриги у него за спиной.
Собор затягивается, его собираются перенести в Болонью, подальше от опасного дыхания ландскнехтов. Так говорят.
Караффе придется стать более осмотрительным: император — не тот человек, который позволит обвести себя вокруг пальца, как он только что продемонстрировал. Возможно, именно поэтому старик медлит вместо того, чтобы бросить инквизицию по следу
Или, быть может, это всего лишь нелепое промедление. Возможно, старик думает, что время еще не пришло — плод не созрел, что гораздо больше рыб должно попасться в его сети, и необходимо, чтобы книга оставалась в обращении.
Но он играет с огнем, так как вместе с книгой распространяются и идеи.
Кто может быть насколько заинтересован, чтобы отчаянно рисковать, печатая и распространяя
Если Пол и спиритуалисты тут ни при чем, то кто стоит за всем этим?
Торговец, человек или несколько человек, обладающих деловым чутьем? Но с какой целью? Можно хорошо заработать и на печати других книг, не рискуя быть посаженным в тюрьму или лишиться жизни из-за вульгарного изложения кальвинизма?
В этом есть еще что-то, чего я пока не понял. Надо довериться собственной интуиции.
— Вчера я спросил у пятилетнего ребенка: кем был Иисус? Знаете, что он ответил? Статуей.
Заинтересованные лица, едва освещенные свечой. С дюжину студентов сгрудились вокруг единственного источника света, немногие, кто смог побороть сон и презреть суровый устав монастыря. С парой из них я познакомился этим утром в кабинете анатомии после лекции по теологии. Пары фраз, брошенных в коридоре, оказалось вполне достаточно, чтобы они предложили мне пойти с ними в бенедиктинский монастырь и провести там ночь.
Кто такой Христос в разуме простого человека? Статуя. Это богохульство? Нет, потому что желание оскорбить его отсутствует полностью. Значит, это ложь невежи? И это не так. Я утверждаю, что этот мальчик не врал, напротив, он дважды сказал правду. Во-первых, перед его глазами, когда его приучали преклонять колени, всегда было каменное распятие. Что вдохнуло жизнь в этот камень? Что отличает его от остальных? Знание о том, что он олицетворяет. Знание — только оно придает значение миру, вещам и даже статуе. Следовательно, чтобы сделать эту статую живой, мы должны знать Христа. Можно ли сформулировать в нескольких простых словах, кем был Христос? Да, любовью и милосердием. Он Бог, который из-за любви к людям пожертвовал собой на кресте, искупив их грехи, спас их от тьмы ада. И вера в один лишь этот поступок оправдывает людей перед Богом: это то благодеяние, которое Христос совершил ради нас. Благодеяние Христа распятого.
Значит, если знание и любовь делают статую живой, наша задача — взращивать и лелеять эти вещи, как ценнейшие дары, и, более того, бороться с теми, кто отдаляет нас от них.
Это подводит нас ко второй истине, высказанной младенцем. Сейчас мы действительно являемся свидетелями агонии Христа. Не с любовью и не со знанием церковь дает новую жизнь Христу, которого знают дети. Христос становится символом безоговорочного подчинения церковным властям, коррумпированной иерархии Рима, торгующим церковными должностями папе. Он превращается в страх перед божественным наказанием, выводя на сцену «Святую службу». Это — не живой Бог, а действительно статуя, бездушная и немая.
Значит, всем нам придется опять стать детьми, обрести неискушенный ум ребенка, полный мудрости, и вновь открыть в себе милосердие. Новое крещение снова сделает нас причастными к благодеянию Христа.
Уверенные в своей правоте, мы не будем бояться открыто исповедовать истинную веру, даже вопреки лицемерию трибуналов и продажных церковных властей. Именно поэтому я заявляю вам, если кто-нибудь когда-нибудь спросит вас, кто поведал это вам, не бойтесь — скажите ему, это был я, Тициан Креститель.
— Только вчера, выходя из церкви, я встретил пятилетнего мальчика и спросил его: кем был Иисус? Знаете, что он мне ответил? Статуей.
Брат Витторио пожимает плечами, позволяя улыбке мелькнуть под окладистой бородой.
— Если это вас хоть как-то утешит, в нашей деревушке есть один человек, плотник, наверное лет сорока, который каждый день по три раза ходит в церковь, бормочет «Отче наш» перед распятием, а потом возвращается на работу. Я спросил его, почему он стал так прилежен в своих визитах к Господу, и он ответил, что якобы именно я сказал ему, что, трижды молясь Иисусу каждый день, он вылечит свою больную спину. Это ближайшее место, где он может найти Иисуса, добавил он. Я не смогу описать вам, какое было у него лицо, когда я попытался объяснить ему, что Иисуса можно найти повсюду: в женщинах и детях, в воздухе и в ручье, в травах и в деревьях.
Я складываю руки и развожу их с многозначительным видом. Жест привлекает внимание двух других монахов. Они подходят к нам, чтобы понять, о чем идет речь.
— Ваш пример нисколько не успокоил меня, брат. Если сорокалетний человек верит, что Иисус — статуя, точно так же как и пятилетний ребенок, значит, тридцать пять лет строгих норм и предписаний, догматов и наказаний ни на йоту не укрепили христианскую веру.[81] Как дошло до того, спрошу я вас, что ребенка заставляют становиться причастным к таинству, преклонять колени перед тем, что для него всего лишь статуя, и слушать Евангелие, когда для него это — всего лишь история, ничуть не лучше тех, что рассказывают ему, сидя у очага? Вам все это кажется осмысленным? А я вам скажу: это не только абсурдно, братья, но и по-настоящему опасно. Каких верующих мы в действительности выращиваем? Насколько искреннюю преданность Христу мы надеемся взрастить в этих маленьких созданиях, если приучаем их с самого нежного возраста пассивно принимать вещи, которых они не понимают? Научить преклонять колени перед статуей? Я заявляю, братья мои, что вера в Иисуса Христа может быть только сознательным и обоснованным выбором, а не сказочкой, рассказанной наивному младенцу. Но сейчас от нас требуют именно этого. От нас требуют верить, не понимая, молча повиноваться, больше того — бояться, жить в страхе перед наказанием, перед пыткой, перед тюрьмой. Может ли среди подобных чувств зародиться истинная вера? Конечно же нет, братья мои.
Трое францисканцев обмениваются неуверенными взглядами. Они не осмеливаются прервать молчание, установившееся после последних слов. Один из них делает знак приблизиться к нам еще двоим монахам.
Я Тициан, немецкий пилигрим, направляющийся в собор Святого Петра. Францисканцы из этого маленького провинциального монастыря оказали мне самый теплый прием и были очень добры ко мне.
Они негромко разговаривают между собой — краткое изложение последних новостей.
Брат Витторио застывает в позе статуи, но не может удержаться от смеха:
— Не принимайте это так близко к сердцу, брат Тициан. Лучше подумайте вот о чем: рядом с деревней нашей епархии стоит древний тополь, возможно, самое большое дерево, которое мне когда-либо приходилось видеть. И крестьяне уверены, что если в октябре, во время полнолуния, встать под этим деревом и поймать рукой один из листьев, сорванных ветром, и съесть его, они обретут силу и долголетие.
Мрачный взгляд:
— Не понимаю, к чему вы ведете.
— Двадцать лет назад, — продолжает он, сложив руки за спиной, — один пилигрим, такой же как вы, зашел отдохнуть в этот монастырь. Он был убежден, что подобные чудеса природы могут действительно случаться в местах, где Богородица возжелала явиться детям своим. Он пошел туда, и Богородица, явившись ему, сказала: «Плоть и кровь моего Сына дают вечную жизнь». С тех пор каждое полнолуние в октябре мы празднуем день Тополиной Богородицы, и крестьяне приходят туда, чтобы причаститься, а листья, упавшие на алтарь, мы благословляем и раздаем верующим.
Я сажусь на одну из каменных скамеек, вытянувшихся вдоль стены. Число монахов увеличилось — теперь их по крайней мере с десяток. Самые старшие сели рядом со мной, остальные устроились на земле.
— Ну и, — спрашиваю я, повернувшись ко всей группе, — что имел в виду ваш брат в этой истории про тополь?
Мне отвечает молодой монах: все лицо занимают нос и острые скулы.
— На то, что, донося образ Христа до деревенских людей, не стоит слишком вдаваться в подробности: одни верят, что он статуя, другие вкушают его плоть, как молодежь поедает листья с дерева.
Теперь, когда все вокруг видят меня, я внезапно вскакиваю на ноги:
— «Плоть и кровь Сына Моего даруют вечную жизнь». Тополиная Богородица открыла пилигриму суть христианской веры. Деревенские жители не понимают Христа, потому что вы преподносите его им слишком сложно. Именно поэтому им нужна статуя или древняя легенда, чтобы стать ближе к нему. Бог воплотился в человеке и умер на кресте, чтобы и мы могли обрести вечную жизнь. Лишь вера в это спасает — все остальное бесполезно. Подобную веру не может исповедовать ни один младенец — поэтому, скажу я вам, в крещении новорожденного не больше пользы, чем в купании собаки. Крещение возможно лишь с верой в благодеяние Христа!
Он вскакивает, едва не запутавшись в своей длинной рясе, — густые черные брови и борода, растущая почти от самых глаз. Он бросается вперед, чтобы обнять меня, целует, а потом, отстранившись, останавливает на мне горящий взгляд:
— Адальберто Риззи выражает тебе свою глубочайшую благодарность, наш немецкий брат. Я живу здесь вот уже двадцать лет с тех пор, как Богородица показалась мне в гуще листьев тополя и многими знамениями доказала свое присутствие. — Братья помоложе обеспокоенно смотрят на него. — Да, да, спросите брата Микеле — я никому здесь не сказал правды. После Ее явления я начал проповедовать те же вещи, о которых вы, брат Тициан, как раз сегодня говорили. Слово в слово, уверяю вас. Но меня стали убеждать, что разум мой был смущен, что мне надо отдохнуть и заняться медитацией, что Мадонна не могла сказать всех тех вещей, о которых я рассказывал. Они меня убедили. Но теперь, услышав тебя, я вновь обрел то, что у меня отняли, и пламенными речами я возвещу миру: вера — в обновленном баптизме и в новом крещении, в благодеянии Христа распятого!
Он падает на колени, словно ноги больше не держат его.
— Окрести меня, брат Тициан, так как полоскание, которым меня удостоили в детстве, уже ничего для меня не значит. Окрести меня, хоть грязной водой из этого колодца: моей веры хватит, чтобы очистить ее.
Я оглядываюсь по сторонам: все замерли с открытыми ртами, кроме брата Витторио, грустно качающего головой. В этом месте, куда меня занесло совершенно случайно, я сделал уже достаточно. Лучше не рисковать, не совершать слишком пошлых поступков.
— Ты и сам вполне можешь окрестить себя, брат Адальберто. Именно ты должен стать свидетелем собственного обращения.
Какое-то мгновение он восторженно смотрит на меня, затем со всего размаху опускает лицо в грязную воду и начинает вертеть головой, вопя во всю глотку.
Все свершилось до обидного пошло.
Подпольный склад книжного магазина Ускве находится под землей. Единственный способ попасть туда — пролезть через люк, меньше локтя в диаметре, спрятанный между половых досок. Потом надо спускаться по лестнице, пока не окажешься в помещении, напоминающем и погреб, и столовую. Но в комнате сухо: семейство Ускве тщательно продумало, как избежать того, чтобы хранящиеся там книги, самые неудобные и опасные, не пожрала сырость. Люки на входе и на выходе обеспечивают циркуляцию воздуха, так что я не смог сдержать дрожи — там гораздо холоднее, чем на поверхности.
Наш книгопечатник с фонарем показывает дорогу, пока мы не доходим до стопки книг, сложенных по всем правилам типографского искусства.
— Это здесь, господа. Тысяча экземпляров уже готова к отправке. Остальные будут напечатаны меньше чем через месяц.
Микеш показывает на половину пачки:
— Через несколько дней придут мои люди, чтобы забрать пять сотен экземпляров и переправить их на побережье. Остальные я возьму прямо сейчас и отвезу их с собой в Милан. Мы рассчитаемся еще до Пасхи.
Ускве прерывает его:
— Оставьте и мне сотню. Мне кажется, я смогу продать их здесь.
Свет лампы подчеркивает классическую средиземноморскую правильность его лица.
— Значит, вы вычтете это из моей доли. Повозка — на улице, можете начать грузить их прямо сейчас.
Мы возвращаемся в элегантно обставленную контору одного из крупнейших еврейских печатников Феррары. Шесть печатных прессов, дюжина страшно занятых рабочих, я зачарованно наблюдаю за синхронным ритмом их движений: заполнить печатную матрицу, закрасить ее чернилами, закрепить бумагу на станке, а потом опустить пресс и плотно прижать его, чтобы буквы отпечатались на бумаге. Немного погодя они уже вновь набирают страницы: одну за другой вставляют буквы в рамку, выуживая их из больших коробок, одним глазом наблюдая за манускриптом, а вторым — за кусочками свинца.
В конце цепи — переплетчики, вооружившиеся иголкой, ниткой и рыбным клеем, чтобы придать книгам их окончательный вид.
Микеш подходит ко мне с самым равнодушным видом. Он понижает голос:
— Ускве и его компаньоны публикуют исключительно сочинения по иудаизму. Но для
Я ухмыляюсь:
— Взаимные одолжения в большой семье…
— Да. И возможно, предчувствие выгодной сделки.
Ускве спрашивает что-то по-испански.
— Да. Можете продолжать работу. Мой брат, Бернардо, там, на улице, я думаю, он позаботится о безопасности груза.
Печатник явно смущен:
— Вот еще какая штука, дон Жуан… — Один взгляд Мигеша убеждает его, что можно говорить в моем присутствии. — Недавно ко мне обратились с очень странным заказом. Со двора. Прислать один экземпляр
Мы в недоумении переглядываемся, и опять говорит Микеш:
— Герцогиня?
— Нет. Принцесса Рената, француженка. Она интересуется теологией.
Кьявенна. Швейцария.
Два года назад.
Камилло Ренато и его кружок ссыльных. Я привез ему книги из партии Перны, когда впервые приехал в Италию.
Камилло Ренато, он же Лизиа Филено, он же Паоло Риччи. Сицилианец, писатель, доморощенный реформатор-любитель, верящий в предопределение, отрицающий церковные таинства, скандально прославившийся перед всеми и каждым, отметив Последнюю Вечерю торжественным банкетом. Когда я познакомился с ним, он играл роль хозяина, приютив Лелио Социни и других просвещенных ссыльных. Я пробыл там совсем недолго, но вполне достаточно, чтобы узнать, что он объехал всю Европу: в Страсбурге он имел дело с Капитоном, а в Болонье столкнулся с инквизицией. Приговоренный в Ферраре к пожизненному заключению за ересь, он умудрился бежать не без помощи одной благородной придворной дамы. Принцессы Ренаты. Его благодарность была так безгранична, что он принял имя своей спасительницы.
Я оборачиваюсь к Ускве:
— Надо доставить ей книгу сегодня же.
Книгу я вынимаю из сумки, а перо и чернила нахожу на столе Ускве. Пишу на первой странице:
Ни одно хорошее произведение или доброе дело не идет ни в какое сравнение с благодеянием Христа, совершенным ради всего человечества. Лишь Избавление от грехов, полученное от самого Спасителя, и Его безмерный дар веры отмечают души избранных. Повторное рождение объединит истинно верующих во Христа.
С надеждой на встречу с дамой, так много сделавшей для нашего общего друга.
Оба еврея в ужасе смотрят на меня.
Я вручаю книгу Ускве:
— Вот этот экземпляр.
Реплика Микешу:
— Пусть он обязательно сделает это.
Тот откровенно веселится:
— С тех пор как ты отрастил эту бороду, ты ведешь себя очень странно.
— А ведь ты сам учил меня заводить высокопоставленных друзей.
Он качает головой и прощается с печатником по-испански. На улице ждут Бернардо и Дуарте — коробки с книгами погружены и закреплены ремнями.
Жуан обнимает меня за плечи:
—
— Передавай от меня привет крошке Перне.
Кивок двум его спутникам, и повозка трогается.
Девушка рассказала, что клиент был смуглым, довольно высоким, с вытатуированной сиреной на плече.
Девушка рассказала и то, что он непрерывно играл в кости: один кубик постоянно был у него в руке, потому что он обожает азартные игры, а чем чаще он прикасается к костям, тем ласковее с ним обходится фортуна.
Девушка плакала. Потому что такие порезы, зарубцевавшись, оставляют длинные белые шрамы, которые в морозные дни краснеют и кажутся признаками болезни.
Хотя все и произошло четыре дня назад, она плакала, рассказывая мне об этом, потому что теперь ее лицо изуродовано навсегда.
Глаза Деметры были ледяными. В них можно было прочесть осуждение, даже обвинение: меня здесь не было, а она одна была не в силах что-то изменить. Юный Марко мог тоже получить удар ножом, но какая от этого была бы польза?
Между приступами рыданий девушка рассказала, что незнакомец говорил как-то странно. Нет, не с таким акцентом, как у меня, а по-другому, с греческим или, возможно, славянским. Нет, он не бил ее… Только нож, но ей казалось, он хочет убить ее… А еще он заявил, что, если она закричит, он зарежет ее, как овцу.
Я ничего не сказал. Я действительно считал, что слова тут ни к чему. Мой взгляд скрестился с взглядом Деметры, и этого оказалось вполне достаточно.
Сделать то, что я должен.
Грек, который без ума от азартных игр.
Не помню, как прошел через весь город. Но я сделал это, потому что, когда звонили колокола, я стоял перед игорным домом Мавра, уставившись в лицо громилы у дверей.
— Передай Мавру, что Немец хочет его видеть.
Перед тем как скрыться в дверях, Голиаф, как мне показалось, злобно усмехнулся, или, возможно, это было естественным выражением его лица.
Я ждал до тех пор, пока узкая дверь вновь не приоткрылась и белые зубы Мавра не блеснули в свете фонаря.
Улыбка акулы.
Никто не обратил внимания на отсутствие формальностей.
— Грек, возможно, далматинец, любитель игры в кости, элегантно одет, на плече татуировка — сирена. Он порезал одну из моих девочек.
Мавр и глазом не моргнул, но выражение его лица явно свидетельствовало, что эта новость дошла и до него.
— Одно условие, Немец. Я заплатил полиции, чтобы меня оставили в покое: расправляйся с ним подальше отсюда — не в моем заведении. А свой кинжал оставь Кемалю.
Я киваю, вытаскивая лезвие из ножен и вручая его великану. Мавр отодвигается в сторону, жестом приглашая меня войти.
В комнате стоит тишина, только звук катящихся по столу костей и приглушенные ругательства.
Представители всех рас мира собрались здесь, в этом подвале. Немцы, голландцы, разодетые испанцы, турки и хорваты демонстрируют свои ставки, написанные мелом на деревянных дощечках. Никакого вина или другого спиртного, никакого оружия: Мавр умеет предотвращать неприятности.
Хожу, изучая каждого, одного за другим, обращая особое внимание на руки. Руки могут рассказать очень интересные и недвусмысленные истории: отсутствующие пальцы, надетые для удачи перчатки, кольца, которые могут превратиться в ставку и быть брошенными на стол.
Затем я заметил игральную кость, вращающуюся в чьей-то правой руке, крошечную вещичку, бегающую между пальцев туда-сюда каждый раз, когда левая рука поднимается, чтобы метнуть.
Он ничего не замечал, пока не почувствовал лезвие на своей щеке.
Кто-то завел его правую руку за спину, одновременно обнажив левое плечо.
Он ругался на своем языке, когда игральные кости из слонового бивня выпали из его кармана, унося с собой его удачу.
Потом он мог только кричать и смотреть, как лезвие аккуратно срезает с его руки все пальцы.
Его нашли на рассвете торговцы рыбой, собирающиеся один за другим у нефов на рыночной площади.
В Венеции я снова стал Людовико Немцем. Теперь я должен вплотную заняться делами борделя.
Микеш и Перна в Милане.
Немец дал всем понять, что связываться с ним не стоит.
Тициан был замечен в трех разных местах. В Ферраре он наконец-то встретился с принцессой Ренатой Французской, подругой ссыльных и весьма активной поклонницей
Можно удовлетвориться и этим, но для меня этого явно недостаточно. Я думаю о новом вояже. В Тревизо, Азоло, Бассано и Виченцу, а затем — вернуться в Венецию. Теперь с помощью моего проповедника-анабаптиста можно значительно ускорить события. Остается дней десять, от силы — две недели.
Этой ночью мне снились Катлин и Элои. Всего лишь размытые образы — больше я ничего не помню, но проснулся я с тяжелым ощущением, будто над судьбами всех и каждого нависла непонятная, но страшная угроза. Словно черная тень, давящая на мозг, разум, мысли.
Дурные мысли я развеял прогулкой к собору Сан Марко, и по дороге меня приветствовало множество людей, которых я не знаю. На обратном пути у меня возникло ощущение, что меня «ведут», возможно, этим утром я уже обратил внимание на чье-то лицо на кампо Сан-Кашино. Я сделал большой круг лишь затем, чтобы подтвердить свои подозрения. Двое неизвестных в длинных черных плащах с капюшонами шли шагах в тридцати позади меня. Возможно, стражники. Нетрудно предположить, кто мог отрезать пальцы этому греческому матросу. Я должен привыкать к тому, что за мной будут постоянно следить во время моего пребывания в городе. Еще одна причина для скорейшего отъезда.
— Ты снова уезжаешь?
Она беззвучно возникла у меня за спиной, изумрудные глаза остановились на только что закрытой сумке.
Пытаюсь избежать ее взгляда.
— Я вернусь уже через две недели.
Тяжкий вздох. Деметра садится на кровать за дорожной сумкой. Приходится потерять время, чтобы завязать носовой платок вокруг запястья: уже довольно давно ревматизм не оставляет меня в покое, поэтому приходится ограничивать движения.
— Если бы ты остался с нами, Сабина сохранила бы свое хорошенькое личико.
Наконец я поднимаю на нее взгляд:
— Этот сукин сын за все заплатил. Никто больше не посмеет тронуть и волосок на головах девочек.
— Стоило убить его.
Стараюсь не слишком возбуждаться:
— Чтобы в результате на нас обрушились полицейские. Этим утром за мной следили на рынке!
Еще один вздох, чтобы больше не приставать ко мне по поводу этого шрама на лице Сабины.
— И поэтому ты уезжаешь? Ты боишься?
— Есть одна вещь, которую я должен сделать.
— Более важная, чем «Карателло»?
Замираю на месте. Она права, я должен ей хоть что-то рассказать.
— Есть вещи, которые нужно обязательно сделать, чтобы покончить с ними раз и навсегда.
— Когда мужчины так говорят, это значит, что либо они собираются уйти навсегда, либо у них остались старые счеты, которые надо свести.
Улыбнувшись ее прозорливости, сажусь с ней рядом.
— Я вернусь. В этом ты можешь не сомневаться.
— Куда ты едешь? Это связано с евреями, с которыми ты ведешь дела?
— Этого тебе лучше не знать. Это старые счеты, ты права. Старые, как и я сам.
Деметра качает головой, пелена грусти застилает изумрудную зелень глаз.
— Надо лучше думать, выбирая себе врагов, Людовико. Не связываться с теми людьми, с которыми не стоит.
Удостаиваю ее широкой улыбки — она больше заботится обо мне, чем о борделе.
— Не бойся, я выкарабкивался еще и из худших положений. Это моя специальность.
Совершенно неэффективные действия. Вялое ползанье насекомых, которых можно различить, лишь приглядевшись очень внимательно, — остается лишь завороженно наблюдать легкую дрожь стеблей травы.
Трудно представить, что за этим копошением существует какой-то скрытый порядок, гармония, цель.
Надо прислушаться к собственной интуиции. Я написал Караффе, что собираюсь встать на след, чтобы найти виновных в распространении еще одного тиража
Жизненно необходимо понять, кто они такие, выяснить, чего они хотят.
Милан. Инквизиторы там, на севере, задержали обращенного в христианство еврея по обвинению в распространении
Кажется, это венецианец португальского происхождения — некий Джованни Микеш.
Что общего мараны имеют со всей этой историей?
Жуан и Бернардо Микеш возвышаются в дверях, как два настоящих великана, по контрасту с лысым карликом, высовывающимся между ними, — контрабандистом, торгующим книгами, и экспертом в области вин. Он кидается приветствовать меня, схватив мою вытянутую руку:
— Это действительно потрясающе, старина, ты просто представить себе не можешь, как развиваются события… Книги продаются, как горячие пирожки на углу, практически под носом Самого Католического Императора.
Останавливаю болтовню Перны, приветствуя двух братьев:
— С возвращением!
Меня хлопают по плечу:
— Надеюсь, ты не заставишь нас умереть от жажды. А она во время нашего путешествия мучила нас безмерно.
— Сейчас принесу бутылочку. Садитесь и рассказывайте мне обо всем.
Перна приклеивается к стулу и бросается в наступление:
— Нам еще удалось благополучно отделаться. Они уже собирались заставить разговориться твоего еврейского дружка, да-да, теперь тебе это смешно, но тогда все это было просто страшно, скажу я тебе, и, если бы не мешок денег, который он выложил тому жирному монаху, мы бы все сейчас не пили за твое здоровье,
— Спокойно. Расскажите все с самого начала.
Перна становится примерным мальчиком, складывая подрагивающие руки на столе. Говорит Бернардо, а Жуан надевает на лицо одну из своих завораживающих улыбок.
— Инквизиция три дня продержала его в каком-то неизвестном месте. Его обвинили в продаже еретических книг.
Я смотрю на старшего брата, тот молчит, воодушевляя брата продолжить рассказ:
— Ему задавали уйму вопросов. Кто-то, должно быть, шпионил за нами. Все обошлось хорошо, оказалось достаточным выложить деньги нужным людям, и его отпустили, это были мелкие сошки, но в следующий раз все может не сойти так гладко.
Минута молчания, Перна ерзает, ожидая, что Жуан тоже скажет хоть что-нибудь.
Тот скрещивает тонкие пальцы, опершись локтями на стол.
— Они все преувеличивают. Эти люди ничего не знали о
Наш книготорговец взрывается:
— Да-да, ему это все кажется таким простым, но нам придется стать гораздо осторожнее. Я знаю и то, что им ничего не известно, этим четырем воронам, но кто из нас сейчас сможет вернуться в Милан? Кто? Этот рынок теперь для нас закрыт, страна недоступна,
Жуан успокаивает его:
— Мы получим свой навар в другом месте.
Когда мы разливаем вино по второму разу, Перна снова встревает:
— На какое-то время мы можем забыть о Милане. Вместе с тем всем нам придется постоянно оставаться бдительными: инквизиция укрепляет свои позиции. Павел III — трус, интриган, но ему не суждено жить вечно. От следующего папы зависят судьбы всех и каждого. И наши тоже.
Трое соучастников и компаньонов кивают в унисон. Больше не надо ничего говорить: мысли у всех одни и те же.
Рекомендательное письмо Караффы оказало свое действие: я прочитал это по взмокшему от пота лбу брата Ансельмо Гини и потрясенным жестам его коллег. В монастыре развернулась необычно бурная деятельность. Уши у всех навострились, а глаза опустились в пол.
Брат Ансельмо Гини, сорока двух лет от роду, два последних провел, скрупулезно просматривая рукописи и стараясь обнаружить в них малейший запах ереси, по непосредственному указанию руководства «Святой службы». На протяжении всего разговора он мучительно заламывал руки за одним из своих рабочих столов в читальне доминиканского монастыря. Возбужденное хождение за моей спиной не прекращалось ни на минуту, это я был инквизитором. Нервозность ощущалась в поведении всех присутствовавших в зале. Мы говорили понизив голос — очень тихо.
Джованни Микеш — это имя выдал нам один книготорговец, уличенный во владении десятью экземплярами
На вопрос о причинах своего пребывания в Милане Микеш ответил, что ему необходимо встретиться с правителем, герцогом Ферранте Гонзага, так как он рассчитывает на его посредничество в переговорах с императором по поводу снятия ареста с части семейного имущества во Фландрии.
Он полностью отрицал собственную причастность к распространению
На следующий день, после второй беседы, во время которой не велось записей, Микеш был освобожден. В ответ на мой вопрос по поводу причин подобного упущения брат Ансельмо ответил, что не услышал ничего нового, что не было сказано в первый день.
Первые выводы: Джованни Микеш, без сомнения, необыкновенно изворотливый тип, обладающий потрясающими связями. Нет смысла признаваться в контактах столь разного рода, если не можешь подтвердить их.
Кто такой Джованни Микеш?
Брат Ансельмо не сказал всей правды: слишком сильно его беспокойство, слишком много несоответствий.
Почему спутники Микеша не были задержаны?
Почему не осталось ни малейшего следа записей второго расследования?
Сегодня я только слушаю и наблюдаю. Завтра постараюсь извлечь максимум из худших страхов брата Ансельмо.
Мы в келье брата Ансельмо. Никто не подслушивает.
Все заняло гораздо меньше времени, чем я рассчитывал: одно имя Караффы вызывает слепой ужас.
Микеш заплатил.
Монах начал безудержно болтать, едва я пригрозил ему, потребовав, чтобы он перестал рассказывать байки. Он дрожал, сидя на своей койке, а я, согнувшись, стоял над ним. Он с самого начала принялся оправдываться.
Их информировали заранее: Микеш действительно знаком с правителем Милана. Многие господа голубых кровей ведут с ним дела: они зависят от его кошелька, а здесь дела обстоят не так, как в Риме, здесь все пляшут под дудочку императора, и герцогу Гонзага очень не нравится, когда у его друзей возникают проблемы. Здесь не как в Риме — приходится проявлять осторожность.
Их информировали заранее: очень важная персона, влиятельная семья. Именно поэтому и не были арестованы все остальные. Это банкиры — сам император занимал из их сейфов. Как удержать одного из них в каталажке? Стража самого герцога придет, чтобы забрать из любой тюрьмы. Поэтому они рассудили сами выгадать кое-что от этого. Совсем немного для нужд монастыря. Речь не о коррупции, это трудная работа, связанная со множеством препятствий. Здесь не так, как в Риме.
Он умолял меня не сообщать ничего Караффе. Он смертельно боится его.
Я заявил ему, что с этого дня он будет работать на меня, передавая мне всю ценную информацию.
Он горячо благодарил меня, целовал мне руку.
Алехандро Рохас. Советник по особым делам архиепископа Милана. А также испанский информатор, которого Караффа намертво прикрепил к себе, надежно держа под пятой.
Он постарел и сильно разжирел благодаря столу епископа. Он все подтвердил и добавил много дополнительных сведений.
Хуан Микас, он же Жуан Микеш, он же Жан Мише; он же Иоганн Микеш, он же Джованни Микес. Из богатой семьи сефардов Микеш, благодаря браку породнившихся с семьей Мендес, императорских банкиров.
Изрядное состояние, которое нельзя не принимать в расчет, и весьма извилистые пути в прошлом. Всегда ходят по лезвию ножа между уважением и бедой, но способны найти выход практически из любого положения. Обращение в христианство не помешало их вчерашним друзьям на следующий день превращаться в их преследователей. Они хитры и изощренны, как никто другой, на их состояние заглядываются многие, но они научились защищать его. Несколько лет назад они переселились в Венецию, где занимаются различной коммерческой деятельностью.
Обращенные евреи. Банкиры, лишенные предрассудков. Известные правителям и дворам половины Европы.
Каков может быть их интерес в распространении
Тайные союзники
Без сомнения, в их распоряжении имеются и средства, и необходимые контакты, чтобы распространять эту книгу как по маслу — быстро и без проблем.
Прочие соображения: боевая машина, которую Караффа строит день за днем, еще далека от завершения. Далеко не всем можно доверять. Милан и Венеция — не Рим. У каждой страны свой правитель, а все правители допускают определенный уровень коррупции.
Караффе придется принять это во внимание.
Теперь вполне можно уезжать. Брат Ансельмо и остальные малодушные трусы сломя голову бросятся выполнять любую мою просьбу. Деятельность Микеша и его партнеров в этой партии не останется без внимания. Собирать все полезные детали. Я возьму всех их за яйца.
Мой благороднейший господин.
Я только сейчас решил сообщить Вашей Милости результаты собственных изысканий, потому что столько времени потребовалось мне, чтобы собрать все элементы головоломки и увидеть картину в целом.
И я должен добавить, что, вопреки этому, я еще не могу с абсолютной уверенностью говорить о том, что мне удалось вынести на свет белый, потому что люди, с которыми мы имеем дело, необычайно хитры и предусмотрительны.
Но перейдем непосредственно к фактам. После ряда путешествий в Милан, Венецию и Феррару и установления тесных контактов с инквизиторами этих городов благодаря рекомендательным письмам от Вашей Милости, мне удалось собрать надежные свидетельства. И теперь я могу утверждать: в неожиданном и труднообъяснимом распространении
Семья не слишком велика: у донны Беатрис есть дочь, Рейна, и сестра, некая Брианда де Луна, вдова — кого бы, вы подумали? — брата Франсиско Мендеса, Диего. У нее, в свою очередь, есть дочь, девица на выданье, Грасия ла Чика.
Мужчины в этой семье — сыновья ныне покойного брата: Джованни, которого венецианцы называют Жуаном, и Бернардо Микеш. Всего шесть человек, четверо из которых — женщины.
Тем не менее дела, которые семья Мендес ведет с крупнейшими венецианскими торговцами и судовладельцами, достигли просто невероятного оборота. Их богатство должно быть невероятным, а их интересы, скорее всего, пересекаются с интересами самых древних патрицианских семейств Венеции.
Но вот что, без сомнения, заинтересует Вашу Милость, так это интенсивная книготорговля. Здесь они играют роль меценатов и компаньонов печатников и не в последнюю очередь ответственны за распространение книг.
Однако необходимо рассказать обо всем по очереди.
В Венеции я столкнулся с бесспорными свидетельствами, касающимися вовлечения Жуана Микеша в распространение
Единственным человеком, который смог дать мне хоть сколько-то полезную информацию, был Бернадино Биндони, первый книгопечатник, работавший над
Но, когда я, уже сильно разочарованный, покидал его типографию, он осмелился посоветовать мне, раз уж я так заинтересован в приобретении партии
Это заявление не было пустой болтовней.
Книгопечатник-еврей Даниэле Бомберг наконец указал мне на своего коллегу, Ускве из Феррары.
И вот я здесь, на территории герцога Эрколе II д'Эсте. Если бы я собирался напечатать книгу, преданную на Соборе анафеме, то, без сомнения, выбрал бы именно это место. Здесь, где руки инквизиции связаны герцогом, человеком темпераментным, крайне жестоким и совершенно не терпящим никаких попыток вмешательства со стороны Рима. Феррара на полпути от Венеции и Болоньи к Риму, она находится посредине между Венецианской республикой и Папским государством, крошечная независимая страна, имеющая собственный выход к морю.
Началась очень медленная, кропотливая работа, требующая ожидания, но результаты того стоили. У нас есть все причины предположить, что семейство Ускве передает книги на венецианские корабли, которые спускаются на пару миль вдоль побережья. Таким образом, мы можем объяснить распространение
Но почему богатая семья сефардов заинтересована в распространении христианской книги?
Чтобы усилить врагов Вашей Милости, чтобы помочь кардиналу Полу и
В Венеции я смог понять некоторые из хитрых стратегий выживания, применяемых этими богатыми евреями. Состояние Мендесов основывается на тонко отрегулированном равновесии властей, оказании различных услуг, участии в сделках, подтасовке карт в колоде и сборе «грязного белья». Именно таким способом им до сих пор постоянно удавалось уходить от преследователей. Они и подобные им могут потерять все, в случае усиления власти «Святой службы», в случае усиления религиозной нетерпимости. Вероятнее всего, они надеются, что такие люди, как Реджинальд Пол, нанесут
В Венеции богатые евреи обладают достаточной властью, не такой, чтобы стать совершенно независимыми, но, без сомнения, к ним трудно подступиться, используя нормальные средства. Евреи в целом — необыкновенно важный компонент жизни этого города, они настолько органично вплелись в нее, что без них Венеция рискует утонуть в море. Как прекрасно известно Вашей Милости, правопорядок в Республике Венеция основывается на необыкновенно тонком равновесии между компетенциями властей, политики и коммерции, которое практически невозможно нарушить. Напасть на такую семью, как Мендесы, означает — задеть живой нерв Венеции со всеми вытекающими последствиями.
В настоящий момент я направляюсь в Феррару в ожидании ответа Вашей Милости и в надежде собрать дополнительные доказательства, которые связаны с их участием в деле, касающемся
Целую руки Вашей Милости и надеюсь на Вашу дальнейшую благосклонность.
Мой благороднейший господин.
Известие об убийстве сына папы, Пьера Луиджи, герцога Пармы и Пьяченцы, дошло и до нас здесь, пробудив у скромного слуги Вашей Милости самые печальные мысли.
Я действительно считаю, что слухи, приписывающие это преступление семейству Гонзага, имеют под собой реальную почву. Более того, нетрудно вплести это убийство в сложную панораму разворачивающихся перед нами событий. Если мы вспомним о том, что Ферранте Гонзага правит в Милане от имени императора и что уже какое-то время он не спускает с Пьяченцы своих жадных глаз, очень легко представить, что подобное грязное дело действительно имело место. От устранения Пьера Луиджи Фарнезе выигрывает Гонзага, так же как и Карл V, что дает ему возможность превратиться в страшную угрозу для Его Святейшества Павла III.
Считаю, что это предупреждение императора в ответ на слабые призывы заключить союз, которые Его Святейшество посылает новому королю Франции.
Но у Карла отнюдь нет намерений упустить благоприятные возможности, посланные ему самой судьбой, — в течение года умирают два его древнейших врага: схизматик Генрих VIII Английский и воинственный Франциск I Французский. К этому можно добавить победу, одержанную войсками императора над Шмалькальденским союзом под Мюльбергом: протестантским князьям там был нанесен серьезный удар, и это значительно укрепило императора.
Значит, нас не должно удивлять, что и в Италии Габсбург вновь возобновил наступление. То, чего ему не удалось достичь дипломатическим путем на Тридентском соборе, он может получить, посадив на Святой престол своего человека, а именно Реджинальда Пола, которого Ваша Милость предпочли бы видеть раз и навсегда выдворенным из Италии.
Сегодня больше чем когда-либо мы должны действовать с удвоенной осторожностью, чтобы избежать непоправимого ущерба.
Теперь перейду к своим последним достижениям в выполнении задачи, поставленной передо мной Вашей Милостью.
Благодаря рекомендациям, предоставленным Вашей Милостью, я начал переписку с полицейскими властями и инквизиторами некоторых крупных городов полуострова. В результате я смог удостовериться в том, что сфера действий распространителей
Я получил от местных властей предварительный список имен людей, за которыми, как я полагаю, лучше понаблюдать с определенного расстояния.
Паж Симоне в Неаполитанском королевстве; Альфредо Бонатти в герцогствах Мантуя, Модена и Парма; Пьетро Перна в герцогстве Милан; Николо Брандини в Тоскане, Франческо Строцци и Джироламо Донцеллини в Венеции.
Речь идет о поставщике двора в Неаполе, о придворном, фаворите герцога Мантуи, о человеке, объездившем пол-Европы, торговце Библией, обменивающемся книгами со ссыльными в Базеле, члене флорентийской корпорации сукноделов и двух интеллектуалах, бежавших из Рима.
Список этих людей наглядно показал, как
Мой совет: если нет возможности отдать могущественных Мендесов инквизиции, потяните за последние звенья цепи, чтобы дать сефардам почувствовать, как «Святая служба» наступает им на пятки.
Мне больше нечего добавить, остается лишь ждать приказаний Вашей Милости, надеясь на Вашу дальнейшую благосклонность.
Закат. Мы в салоне в доме Мендесов. Беатрис молча стоит напротив меня, ее силуэт вырисовывается на фоне окна, в которое она смотрит. Против света ее черты кажутся затемненными и размытыми. Я сижу на тахте-оттоманке, потягивая греческое вино. Вино ароматизированное, оставляющее аромат смолы средиземноморских кедров.
Меня позвали сюда всего час назад, записку принес мальчишка. Я думал, появились какие-то новости, но ни Жуана, ни его брата, ни Дуарте Гомеша нет дома. После моего прихода даже прислуга исчезла. Я открываю дверь, два шага в прихожую — там улыбающаяся Беатрис.
Слабые звуки, отдаленные голоса доносятся до меня, пока я потягиваю вино, о котором даже Перна мне никогда не упоминал, между ковров, картин, мебели и цветов, которые мне никогда не доводилось видеть, даже в Антверпене.
Нормальный человек никогда не полезет на улицы и в катакомбы, где я бывал постоянно: каждый день и каждую ночь. Нормальный человек совсем по-другому провел бы эту зиму, да и все остальные зимы тоже. Он руководствовался бы не принципом — сделать то, что должен, а принципом — жить как можно лучше.
С этой женщиной, не похожей на всех женщин, которых я когда-то встречал…
Ее фламандский, на котором не смог бы так спеть ни один фламандец, язык, совершенно лишенный резкости, состоит из посвистываний, удлиненных гласных и фонем, которых я никогда не слышал прежде. Отголоски разных северных и романских языков смешиваются время от времени с греческим, а иногда с ливийским, сильно дополненным восточными нотками, которые пробирают меня до мозга костей. Возможно, когда-нибудь все мужчины и женщины во всех уголках континента научатся модулировать эти ноты, эту всеевропейскую полифоническую песню в тысячах местных вариантов.
Ее улыбка… Она одна. Наедине со мной. Королева-мать династии Микешей, общающаяся с аристократами и торговцами, покровительствующая художникам и ученым. Королева в городе проституток и придворных. Поэты, которым она оказывает покровительство, посвящают ей свои произведения. Я листаю книгу известнейшего Ортензио Ландо: «Благороднейшей и изысканнейшей Беатрис де Луны». Она улыбается, но не смущенно, а приглашающе.
Она расспрашивает меня о «Карателло», об управлении им, о девушках. Она садится рядом со мной. Эта женщина, которую не волнует, кем я был, не хочет знать, какие реки крови я пролил и видел. Эту женщину интересую
Еще один глоток вина.
Эта женщина. Эта женщина хочет меня.
Беатрис.
Как все могло бы случиться.
Сейчас.
Мы спускаемся вдоль по руслу По, которое соединяет Феррару с побережьем, с пятьюстами экземплярами
Я замечаю это слишком поздно.
Лодка, транспортирующая первую половину груза, резко сворачивает в сторону прямо перед нами. Нос лодки уходит вправо, чтобы избежать столкновения с плотом, неожиданно выскочившим из камышей и направившимся к середине реки. У меня за спиной раздаются испуганные крики рулевого. Мгновение спустя плот исчезает в старице, вход в которую скрыт густыми зарослями. Плот — рядом с ней, справа, с тремя низко склонившимися силуэтами на борту.
Инстинктивно хватаюсь за аркебузу и пытаюсь прицелиться, но они уже исчезли. Командую рулевому:
— За ними!
Резкая смена курса, чтобы не отстать. Слышатся крики и всплески воды, мы входим в узкий канал лишь для того, чтобы столкнуться с двумя плавающими в воде лодочниками. Плот и лодка постепенно удаляются. Мы поднимаем их на борт. У одного идет кровь из виска — голова разбита.
— Не упустить их!
Себастьяно Горбун ругается. Упираясь в дно длинным шестом, мы потихоньку продвигаемся вперед.
Перебинтовывая голову раненого тряпкой, я оборачиваюсь ко второму пострадавшему:
— Что за мудаки это были?
Он отвечает на одном дыхании:
— Разбойники, дон Людовико, это была засада. Безбожные бандиты. Смотрите, что они с ним сделали!
Я тоже хватаю шест, перехожу на нос, чтобы направить корабль в незнакомое русло. Раздается гнусавый голос кормчего Микеша:
— Это похуже, чем лабиринт, ваша милость. Болота и змеи миля за милей. Оттуда никто не возвращался.
Я возражаю:
— Больше половины груза было на той лодке. У меня нет ни малейшего намерения потерять его.
Мне удается разглядеть корму лодки — они плывут не слишком быстро, возможно, не ожидают преследования. Еще одна излучина слева, а потом — вход в новый, очень узкий канал, и тут мы полностью теряем ориентацию. Полдень, солнце в зените — ландшафт совершенно незнаком. Мы по крайней мере на две мили удалились от реки.
Изо всех сил оттолкнувшись шестом, я ловлю себя на мысли, что вернусь в Феррару, лишь отобрав свой груз. Если я сконцентрируюсь на мысли, что утону здесь, то так оно и будет, и от этого я едва не смеюсь, но меня сдерживает то, что Себастьяно сзади ругается и обливается потом, отталкиваясь от илистого дна.
Я вижу, как две лодки исчезают прямо перед моими глазами, словно провалившись под воду. Ищу приметы: рассматриваю пейзаж на берегу протоки, чтобы вспомнить конкретное место, где я потерял их из виду. Так — засохшее дерево с ветками, погруженными в воду.
— Быстрее, быстрее!
Ругань Себастьяно ускоряет ритм наших судорожных бросков по воде. Вот и дерево. Я киваю Горбуну, делая знак остановиться. Обшариваю шестом противоположный берег, пока не нахожу место, где тростник растет чуть реже. С виду место совершенно не пригодно для навигации, но они не могли уплыть ни в каком другом направлении.
— Вперед! Сюда!
Себастьяно гнусавит:
— Ваша милость, послушайте меня: оттуда нам не вернуться.
Бросаю взгляд на раненого. Кровь остановилась, но он по-прежнему без сознания. Второй лодочник решительно смотрит на меня, сжимая в руках изящное весло:
— Идем!
Я расчищаю путь для лодки, раздвигая тростник, который смыкается сзади и у нас над головами. С помощью шеста исследую заросли пядь за пядью, в нескольких локтях перед носом суденышка. Этот тростниковый лес, должно быть, тянется перед нами еще много миль. Мы продвигаемся осторожно, в полной тишине. Трясина тянется вплоть до низкого и плоского песчаного островка.
Лодка. Пять человек: один защищает плот, остальные четверо тащат два ящика. Они уже добрались до узкой косы твердой земли. Оба моих гребца поддерживают ритм, в то время как я сосредотачиваюсь на аркебузе. Они нас не видят. Мы быстро скользим по стоячей воде. Он поднимает взгляд слишком поздно, когда я уже прицелился. Выстрел разгоняет тучи птиц в разных направлениях. Когда дым рассеивается, я вижу, как он ползет к своим подельникам. Одна коробка брошена — его грузят на плечи. Мы отважно вытаскиваем свою лодку на островок. Я беру дагу и прыгаю туда: в грязи по пояс, увязая, как бревно. И все же мне хочется смеяться. Себастьяно выбирается на землю чуть подальше и помогает мне.
— Быстрей, быстрей, ваша милость, они уходят!
Бросаю второму лодочнику:
— Заряжай аркебузу, оставайся здесь и стереги лодку!
Вперед по тропинке на узкой косе… Мы видим их, ковыляющих впереди с коробкой и с раненым. Я совсем выбился из сил, сбил дыхание, но по-прежнему страшно хочется смеяться.
Снова просвет, и множество островков, заросших тростником. Если я пробегу хотя бы еще немного, у меня разорвется сердце.
Неожиданно они останавливаются.
Я замедляю ход.
Себастьяно рядом со мной сплевывает на землю. Делаю глубокий вдох, вытаскиваю пистолет. Мы идем в наступление — оказалось, они вооружены только палками. Раненый уже на земле, должно быть, он мертв. Бледные, испуганные лица, вместо одежды — грязные лохмотья. Все они тощие, со спутанными волосами, босые ноги… Теперь, когда мы приблизились вплотную, я навожу пистолет и встречаю взгляд раненого: он не потерял сознания — моргает. Крови не видно.
В этот момент и появляются они.
Легкое шуршание тростника, и возникает тридцать призраков, одетых в лохмотья, с заостренными палками и косами в руках.
Дерьмо.
Они повсюду вокруг, насколько простирается взгляд — какой же я набитый дурак! — Горбун Себастьяно показывает на громил, выступающих из зарослей.
Неужели именно так все должно закончиться?
Вот теперь я смеюсь. Смеюсь, чтобы выплеснуть усталость и напряжение. Должно быть, это их совершенно поражает, потому что они прижимают свои орудия к груди и в сомнении отступают.
Из гущи тростника вырывается настоящий смерч. Силуэт, заставляющий склониться все остальные. Ряса, облепленная грязью, две перекрещенные деревяшки, свисающие с цепи, образуют распятие. В руке он сжимает сучковатую палку, которую опускает направо и налево на плечи своих верноподданных, бормоча непонятные слова.
Он подходит к ящику и открывает его. Я вижу, как он возводит очи к небу. Он обращается к толпе с речью, в которой звучат уже укоризненные ноты.
Он приближается к нам:
—
—
В тот же миг я чувствую движение на всех окружающих островках. Тростник сплошь заполнен людьми — я повсюду вижу дыры, тени жилищ. Широкие гнезда, удерживаемые ремнями и палками на уровне воды.
Деревня. Боже мой! Тростник оказался деревней.
— Они не знают о вашей миссии. Они не умеют читать. Они не преступники, просто бедные невежественные. Я, — он прикладывает руку к груди, — брат Лючиферо, францисканец.
Он пытается подобрать слова:
— Не бойтесь, глубокоуважаемые братья, я все понимаю. Вы миссионеры из аббатства. — Он указывает на ящик: — Христианские книги. Они не понимают, что это.
Он обращается к собравшимся со словами, которых мы не можем понять, но звучат они очень убедительно.
— Идите, идите.
Как по сигналу, просвет на болоте оживает. Женщины и дети появляются из хижин и приближаются к болоту. Мужчины устремляются к жилищам, крича каждый что-то свое. Раненый поднимается, тоже что-то говорит, даже он пытается принять участие во всеобщей суматохе.
Себастьяно стоит с открытым ртом. Я тащу его за собой, приказав ему молчать.
Брат Лючиферо, несущий свет отверженному народу, скрытому в болотах вдоль старицы По, как в неприступной крепости. В болоте, тянущемся от дельты реки По до Эмилии-Романьи. Ничейная земля, далекая и дикая. Брат Лючиферо, посланный нести свет Евангелия этим забытым людям тридцать лет назад, был и сам, в свою очередь, тоже забыт здесь. Вдали от современного языка и мировой политики. Потерянный в болоте, нанесенном на карты, он следовал примеру святого Франциска Ассизского, словно вырыв крест Христов, чтобы вбить его в зыбучие пески этих земель, бросить вызов языческим суевериям.
Тридцать лет…
Почти невозможно представить. Тридцать лет вдали от судеб церкви. От Лютера и Кальвина, от инквизиции и Вселенского собора. Чтобы прививать веру, основанную исключительно на милосердии к униженным.
Совершенно не обратив внимания на наш вид, он принял нас за таких же миссионеров, как и он сам, брата Тициано и брата Себастьяно, посланных из аббатства Помопоза распространять христианскую доктрину и книги. Он благожелательно и сердечно принял нас и попросил отслужить мессу в его местечке. Отвертеться мне так и не удалось.
Вот так дону Людовико, управляющему самым роскошным в Венеции борделем, под личиной брата Тициана пришлось столкнуться лицом к лицу с жителями болот и торжественно исполнить единственный религиозный ритуал, на который он был способен. Он перекрестил всех взрослых. От первого — до последнего.
Когда пришло время возвращения, нам предоставили проводника и подарили бочонок местного вина под угри в обмен на новую веру и два экземпляра
Если я знаю старика, он начнет с мелкой рыбешки, как я ему и предлагал. С книготорговцев, посредников, печатников… И если этого окажется недостаточно, чтобы напугать крупных игроков, тех, кто финансирует всю операцию, тогда он придумает что-нибудь еще, чтобы убрать их со сцены. Старик никогда не действует импульсивно, под влиянием чувств. Он умеет выжидать. Даже смерть, кажется, заждалась его. Создается впечатление, что она не хочет забирать его, пока ему не удастся полностью выполнить свой План. Не так-то просто отделаться от таких людей, как Реджинальд Пол, или такой влиятельной семьи, как Мендесы. Надо изобрести что-то очень сложное, нарушить установившееся равновесие. Богатые венецианские евреи — хитрые люди, привыкшие, что за ними постоянно ведется охота, привыкшие платить за свое спасение, устанавливать надежные связи с людьми образованными и торговцами, общаться с ними на равных. Семейство Мендес вызывает искреннее восхищение, и в первую очередь женщины, владеющие искусством переговоров и многими уловками, способные одновременно и вести дела, и заниматься политикой.
Но выступать против Караффы — это всегда ошибка. Фатальная ошибка. Кто может сказать это лучше меня, человека, который служит ему уже тридцать лет?
В то же время новости от венецианских инквизиторов вновь вызывают озабоченность, и это касается распространения
Венецианские инквизиторы вышли на след францисканца, известного под именем брата Пьоппо, действующего в дельте реки По. Многие крестьяне в этих краях признались на исповеди, что он крестил их во второй раз, обратив «в новую веру в благодеяние Христа распятого».
С другой стороны, на противоположном берегу По семья рыбаков отказалась крестить собственного сына, «который еще не может понять тайну Иисуса Христа, распятого на кресте». Они никоим образом не упомянули о брате Пьоппо.
В Бассано одна женщина попросила убежища в монастыре потому, что муж избил ее, убеждая креститься во второй раз. В доме у этого человека был найден экземпляр
Религиозные суеверия и глупость народа принимают все более и более абсурдные формы. Великие идеи отданы в распоряжение примитивных умов. Откуда распространилась идея крещения взрослых? И я не уверен, что из содержания еретической книжонки.
Надо искать другие свидетельства.
Поговорить с Караффой?
Почему старик до сих пор не воспользовался
Скорее всего, Караффа боится слишком быстро израсходовать собственные козыри. Он по-прежнему выжидает. Но с какой целью? Павел III долго не протянет, и англичанин может стать папой, к великой радости императора, который собирается использовать его как посредника в переговорах с протестантами.
Возможно, именно этого и выжидает старик воистину с нечеловеческим терпением, смертельного удара, нанесенного в последний момент. Но сколько он еще сам рассчитывает прожить?
Брат Микеле да Эсте, приор монастыря Сан Бонавентура в Ровиго, был допрошен инквизиторами Светлейшей дня 12 марта 1548 года по поводу деятельности некого брата Пьоппо, подозреваемого в ереси.
Имя и фамилия: Адальберто Рицци, францисканец из монастыря Сан Бонавентура, исчезнувший в конце января 1547 года вместе с немецким гостем, пилигримом, перекрестившим его водой из грязной лужи.
Виченца, 17 марта 1548 года — арестованы плотник и хозяин постоялого двора, подозреваемые в том, что лаяли во время крещения младенцев. Во время дознания на вопрос, кто убедил их в том, что «крещение новорожденных подобно купанию собак», они ответили: «Некто, исповедующий немецкую веру и имеющий дела с властями, потому что он немец».
Падуя, 6 апреля 1548 года — студент Лука Бенетти публично утверждает, что «крещение бесполезно для умов, которые не могут постигнуть таинств веры, в первую очередь благодеяния Христа в отношении всего человечества».
Ровиго. Бассано. Виченца. Падуя.
Пройденный путь, целая дорога. Путешествие из одного места в другое? Или полуокружность, центром которой, без сомнения, является Венеция.
Немец. Немец, чье присутствие может объяснить происхождение идеи повторного крещения.
Анабаптист?
Немец, утверждающий, что его зовут Тициан. Тот, кто раздаривает экземпляры
Немец Тициан.
Фондако-деи-Тедески в Венеции. Фрески, написанные Джорджоне и его учеником Тицианом на внешних стенах Фондако.
Наш анабаптист — немец, живущий в Венеции.
Так сказать, иголка в стоге сена.
Для каждой вещи существует время и место начинаться и кончаться. Но кроме того, есть и вещи, которые повторяются. Они выплывают на поверхность из темных уголков сознания, как куски пробки на поверхность пруда. Подобно страшным угрозам или причинам жить: месть, обломки, осколки.
Есть время войне и время миру. Бывает время, когда ты можешь сделать все, что угодно, а бывает, когда выбора нет, потому что внезапно отвага и пыл двадцатилетней давности исчезают за морщинами, избороздившими лицо.
И ты начинаешь бояться прихода посыльного. Какой будет твоя следующая миссия? Я боюсь брезгливости, передающейся по узким протокам от желудка к мозгу. Той, которую ты мог бы спрятать за важностью выполненной миссии, за опытом… Но она не пропадает, а, напротив, с каждым днем становится все сильнее и сильнее, тебе хочется загнать ее поглубже. И без всяких причин перед тобой появляются лица тысяч мужчин и женщин, отправленных тобою в ад.
Потом, одним прекрасным днем, ты ловишь себя на том, что говоришь себе: это был вовсе не ты. И тогда ты понимаешь, что с тобой покончено.
Из Феррары пришел протокол допроса некого брата Лючиферо, обвиняемого в распространении ереси в общине так называемых «пиратов с реки По», ставших настоящей чумой для торговцев Феррары и недавно искорененных герцогом Эрколе II д'Эсте.
У допрашиваемого проявились очевидные признаки сумасшествия: он заявил, что не знает, в каком году от Рождества Христова мы живем, и о своем убеждении в том, что Лев X по-прежнему является папой.
Обвиненный в исполнении еретических и языческих ритуалов среди живущих вне закона жителей болот и в частности в практике крещения взрослых, он защищался, утверждая, что получил подобные указания от одного миссионера, некого брата Тициана, посланного из аббатства Помпоза. Именно он преподнес им в дар
Письмо я разорвал. Инквизиторы Венеции — просто невежественные слуги дожа. Они не имеют ни малейшего представления об анабаптизме. Они не найдут нашего анабаптиста, даже если будут искать его сотни лет. Он никогда не появляется в одном и том же месте дважды. Каждый сигнал всегда исходит из нового пункта, но эпицентром всегда остается Венеция. Это схема его действий. Достаточно лишь собрать воедино все куски головоломки. Один человек перемещается по территории Светлейшей и Феррары и повторно крестит народ, желая, чтобы избранное им имя стало известно властям. Когда туда добирается инквизиция, его и след простыл, он уже в анналах истории, которую сам же и сочинил. Вполне очевидно: речь идет не о пилигриме, его невозможно выследить. Только появления в отдельных местах, удары наверняка, крещения, прекрасно выбранное имя, которое хорошо запоминается, и исчезновения. В противном случае зачем выбирать себе имя столь эксцентричное, сколь и известное?
Из признания брата Адальберто Рицци, известного также и под именем брата Пьоппо, схваченного на берегу По со стороны Феррары дня 30 июня 1548 года и содержащегося в карцере герцога д'Эсте:
«Он предложил мне подумать вот о чем: когда он спросил пятилетнего мальчика, кто такой Иисус Христос, тот ответил: статуя. И это убедило его, что неправильно навязывать доктрину разумам, не способным понять ее…»
«Он говорил, что поклонение статуям и изображениям открывает дорогу неграмотной и невежественной вере…»
«Да, я подтверждаю, он называл себя Тицианом и направлялся в Рим…»
Ребенок и статуя.
Какой-то озноб. Какой-то озноб во всем моем теле.
Ребенок и статуя.
Нечто отдаленное, приближающееся очень быстро и вызывающее ветер, уносящий воспоминания прочь.
Черная тень четко вырисовывается в дверях. Дуарте Гомеш делает шаг вперед, останавливается и стукает каблуками своих ботфортов. Лицо оливкового цвета, утонченные черты, немного напоминающие женские, в которые вносит дисгармонию лишь морщина на лбу.
Кивок Деметре, которая выгоняет девочек.
— Что случилось?
— Идем со мной, прошу тебя.
Слуга Микеша сопровождает меня — вначале мы минуем галерею, а затем — переулок, где может пройти всего один человек.
Оба брата там. Словно два наемных убийцы поджидают в переходе жертву.
Жуан повыше, на голове у него внушительных размеров черная шляпа, украшенная кожаной ленточкой. Бернардо кажется маленьким мальчиком с нелепым намеком на бороду на щеках. Их мечи из толедской стали торчат из-под плащей. С каждым мгновением темнеет все больше и больше.
— Что случилось, синьоры? Зачем такая таинственность?
Его обычная улыбка кажется вымученной, словно он пытается выдавить ее, но состояние души не позволяет.
— Взяли Перну.
— Где?
— В Милане.
— Какого черта он поперся в Милан?! Разве мы не решили забыть об этом рынке?
Лица троих сефардов мрачнеют, темнеют еще больше.
— Он должен был посетить Бергамо, собрать деньги у книготорговцев и вернуться. Наверняка он решил рискнуть. Его обвинили в торговле еретическими книгами.
Я слышу, как мой вздох эхом разносится по всему переулку, и прислоняюсь к стене.
— «Святая служба»?
— Можно побиться об заклад.
Гомеш продолжает нервно постукивать каблуками ботфортов.
— Что нам делать?
Жуан вытаскивает свернутый лист бумаги.
— Мы заплатим и вытащим его, пока дело не приняло слишком серьезный оборот. Дуарте уезжает сегодня ночью. Гонзага должен мне деньги: я предложу списать его долги, если он замолвит словечко в нужном месте.
— Это подействует?
— Надеюсь, что да.
— Дерьмо. Мне это не нравится, Жуан, мне это совсем не нравится.
— Это была лишь случайность, мы в этом убеждены. Невезение и беспечность.
Дурные предчувствия: я не отваживаюсь сформулировать их про себя.
Старший из Микешей дарит мне более искреннюю улыбку:
— Успокойся. Я пока еще самый важный финансист этого города. Меня не посмеют тронуть.
Я упираюсь руками в противоположные стены переулка, словно хочу их раздвинуть:
— Долго ли еще, Жуан? Долго ли еще?
Возможно, кому-то удалось собрать воедино все куски головоломки. Плохие новости из Неаполя: Пажа, нашего человека там, на юге, бросили в тюрьму и пытают инквизиторы.
Они понемногу начали распутывать интригу, которую мы плели в течение двух последних лет.
Кардинал Пол пока не двинул в бой свои самые сильные фигуры: пока Пол, Мороне, Соранцо и все остальные спиритуалисты еще остаются в силе в папской курии, у него связаны руки.
Если Реджинальд Пол станет папой, прежде чем Караффа отважится начать наступление, инквизиции придется остановиться: возобновятся прежние игры, вплоть то того, что запрещение
Сети слишком обширные для одного человека. Возможно, это даже кажется привлекательным для того, кто разменял пятый десяток и умудрился разобраться в их геометрии, в их структуре, но ему осталось сделать еще кое-что. Кое-что личное.
Кое-что, чего он ждал двадцать лет. Когда мышцы начинают коченеть и мерзнуть, а кости — болеть, старые счеты становятся важнее битв и стратегий.
Тициан Креститель должен нанести новый удар, но подальше отсюда: поднимающийся ветер сулит бурю, и стоит перенести вендетту подальше от венецианских дел.
Ты должен явиться сам, чтобы искать меня. И в результате я смогу взять тебя.
В Венеции ересь повсюду.
В женской манере одеваться, выставляя груди из платья напоказ, в толстых подошвах и высоких каблуках этой невероятной обуви. В тысячах узких переулков, где шепчутся забытые доктрины. В невероятном фундаменте, на котором она воздвигнута.
В Венеции — немцы тоже повсюду. Нет ни одной
Венеция: идеальное место для того, чтобы запутывать следы.
Пивная в Фондако. Забрасываю удочку, случайно упоминая там об анабаптизме: глупейшие лица, воспоминания о резне в Мюнстере — никакой полезной информации. Тициан:
Прогуляться по рынку на Риальто, подышать воздухом. Вверх и вниз по мосту, а потом спуститься к Сан-Марко, вдоль по улице Мерчерии. Все заняты своими делами: немцы торгуют мехами, невозможно представить никого из них крестящим священника из монастыря в Ровиго, не говоря уже о студентах Падуи.
Студенты: Тициан — культурный человек, тот, кто может говорить на языке университетов, по крайней мере, не хуже, чем на языке хозяев постоялых дворов и плотников из Бассано.
Неожиданное ощущение — человек, которого я ищу, не часто бывает в этих местах.
Архив инквизиции.
Трое немцев привлекались к суду по обвинению в ереси.
Матиас Клебер, тридцать два года, баварец, скрипичных дел мастер, в Венеции живет уже двадцать лет, пойман во время кражи святых мощей в дарохранительнице церкви Сан Рокко, приговорен к высылке, но реабилитирован благодаря раскаянию и обращению в католическую веру.
Эрнст Реус, сорок один год, торговец шерстью, родом из Майнца, привлечен к суду за то, что писал высказывания на стенах Сан Мозе и Сан Дзаккарии Лютера. Приговорен к тому, чтобы привести стены в порядок и уплатить обеим церквам штраф в размере ста пятидесяти дукатов.
Вернер Кальц, двадцать шесть лет, бродяга, из города Цюриха, признанный виновным в колдовстве из-за занятий хиромантией, алхимией и астрологией. Сбежал из тюремного карцера Пьомби и по-прежнему скрывается от правосудия. Скрытый иконоборец, фанатичный поклонник Лютера и колдун.
Я попытался представить их в ситуациях, где главным героем был Тициан, но ни один из них ничуть не тянет на роль анабаптистского проповедника.
Действую от противного: пытаюсь представить Тициана, дающего жизнь собственному призраку, заставляющего его двигаться, подобно марионетке, по улицам и магазинам всего города. Ничего не получается.
В Венеции Тициан — не Тициан. Это кто-то другой. Если бы он и здесь перекрещивал людей, кто-то вспомнил бы об этом. Тициан прячет собственное лицо и в то же время, кажется, хочет придать своим поступкам максимальный резонанс.
Кто же ты, Тициан в Венеции?
Письмо их опередило. Именно поэтому мы здесь, на волнорезе, не отрываем глаз от канала перед Джудеккой, где они вот-вот должны появиться.
Бернардо Микеш ходит взад-вперед. Жуан, элегантный, как обычно, неподвижен, как статуя. Кожаные перчатки засунуты за пояс, а широкие рукава камзола развеваются по ветру.
Из-за этих осенних холодов Деметра всучила мне шерстяной шарф. Я благодарен ей за это, потому что горло в последнее время играет со мной в довольно жестокие игры.
Я смотрю, как лодки медленно подходят к пирсу и выгружают свой разноцветный и эксцентричный человеческий груз.
— За дожа и святого Марка!
Вздрагиваю от скрипучего голоса громадной черной птицы, переносимой в клетке.
Жуан громко смеется при виде выражения моего лица:
— Говорящие птицы, друг мой! Этот город полон сюрпризов.
Бернардо нагнулся и сполз к краю скамейки, рискуя потерять равновесие:
— Вот они!
— Где? — Приходится признать, что зрение у меня уже не такое, как прежде.
— Вон там, они уже высаживаются!
Делаю вид, что вижу лодку, по-прежнему остающуюся для меня размазанным темным пятном:
— Это точно они?
— Я уверен! Посмотри на Себастьяно!
— Клянусь Моисеем и всеми пророками! Вон Перна. Ему это удалось! Дуарте это сделал.
Жуан позволяет себе даже начать жестикулировать от восторга.
— Ублюдки, гады, подлецы, мешки с дерьмом, еще немного — и я остался бы там, под землей, навсегда, обросший грибами и плесенью!
Он переводит дыхание — в глазах все еще застыл ужас.
— Убийцы — вот кто они! Настоящие безумцы, Людовико, друг мой, там были крысы размером с собаку,
Поредевшие волосы спутались, глаза ввалились, а зубы вцепились в бифштекс, который ему принесла Деметра, такой кусок трудно проглотить целиком, и лишь это остановило словесный поток.
Наконец он заглатывает первый кусок и, кажется, вновь обретает всегда присущий ему и столь необходимый светский лоск.
Он на секунду отрывает глаза от тарелки:
— Еще кого-нибудь арестовали?
— Пажа в Неаполе.
Он пыхтит.
— И это еще не самая худшая новость.
Крошечные глазки Перны боязливо вперяются в меня.
— Кого еще?
— Бенедетто Фонтанини.
Книготорговец нервно проводит рукой по голове, приглаживая остатки волос:
— Святые небеса, мы по уши в дерьме…
— Его держат в монастыре Санта Джустина в Падуе. Ему выдвинуто обвинение в том, что он является автором
Перна вновь опускает голову.
— С этого момента нам действительно придется стать очень осторожными. — Он по очереди оглядывает нас. — Всем. — Его взгляд останавливается на Жуане. — И не рассчитывай, что ты в большей безопасности, чем все мы, компаньон, — если они решили взяться за дело всерьез, всем нам придется очень туго. Здесь, в Венеции, мы пока в безопасности, но нам было сделано весьма недвусмысленное предупреждение.
— Что ты имеешь в виду? — Я снова наполняю вином его бокал.
— Они все поняли. Они знают, кто мы и кто вовлечен в дело. Вначале арестовали Жуана, затем меня и старого доброго Пажа, потом посадили Бенедетто Мантуанского… — Он прожевывает и глотает.
Дуарте смотрит на всех нас:
— О ком и о чем мы говорим?
Вилка Перны падает в его тарелку. Молчание. «Карателло» закрыт, мы одни, три сефарда и два закоренелых атеиста, разуверившиеся во всем, сидят за одним столом и готовят заговор — какой восторг для любого инквизитора.
Перна сворачивается в клубок, как кот.
— Мы говорим о Великом Дуболоме, синьоры! Да-да, о Его Высокопреосвященстве Величайшем Дуболоме, о Джованни Пьетро Караффе. Мы говорим о ревностных, о тех, кто хотел бы сделать себе брелки из яиц Реджинальда Пола и его друзей. Величайших ублюдках, о них и о их наемных убийцах. Пока они не спустили на нас собак, но они не замедлят этого сделать, еще увидите. — Взгляд на Жуана. — А эти люди, компаньон, не покупаются,
Я прерываю его:
— Милан, Неаполь, Венеция в еще большей степени, пока остаются городами, которые не позволят, чтобы римская инквизиция совала нос в их дела.
— Дела, это верное слово. Пока у них нет особой убежденности, стоит ли натравливать на нас своих гончих, — они оставят и нас, и наши дела в покое, ты прав. Но все зависит от того, кто будет устанавливать правила игры после того, как Павел III протянет ноги. К тому же, чтобы избежать вмешательства Рима, венецианцы могут решить сами свести с нами счеты, не ожидая Караффы и его друзей.
Он глотает все, что было во рту:
— Какая мерзость. Когда я думаю об этой клоаке, настоящей яме с дерьмом, я теряю аппетит.
Ребенок, который верит, что Христос — статуя.
Я обхожу весь город вдоль и поперек. Я ищу немца, руководствуясь интуицией: книжные магазины, где он, должно быть, покупает
Я зашел в лавку Андреа Арривабене, на вывеске которой нарисован колодец — место, которое Тициан, без сомнения, хорошо знает. Я сделал вид, что интересуюсь доктриной анабаптистов, надеясь, что он укажет мне на кого-то, кто сможет обратить меня.
Все впустую.
Ребенок и статуя Христа.
Ребенок, который верил, что Христос — это статуя.
Ребенок
Ребенок, которого Бернард Ротманн, пастор из Мюнстера, спрашивал, кто такой Христос.
Статуя.
История, повторявшаяся бесконечно в те дни всеобщего сумасшествия.
Дни правления царя Давида.
Трудно возвращаться назад. Больно. Воспоминания о разговорах, длинных, попросту бесконечно долгих, пробудивших сумасшествие проповедника, предложившего разочарованным и отчаявшимся умам самый безумный выбор.
Последние дни Мюнстера.
За пределами тех стен это первая дрожь неуверенности. Я хотел бы навеки забыть об этом.
Тициан, немецкий пилигрим, который окрестил Адальберто Рицци, брата Лючиферо и пиратов с реки По, был знаком с Бернардом Ротманном.
Кто-то из Мюнстера, кто-то, кого я тоже знал.
Снова возвращаюсь на улицы, на этот раз в поисках знакомого лица. Дергаюсь, как сорвавшийся с цепи, каждый раз, когда слышу слово на родном языке. Пытливо изучаю лица людей под бородами, пытаясь увидеть их под волосами, длинные они или короткие, за шрамами и морщинами. Это напоминает галлюцинацию: каждый из увиденных чем-то возбуждает мои подозрения.
Все это бесполезно. Надо найти иной путь.
Непросто объяснить им, почему я должен уехать. Непросто рассказать о старом враге. О Коэле, извечном союзнике, предателе, постоянно внедрявшемся в наши ряды.
Это будет нелегко, но все же необходимо. Объяснить цели путешествий последних месяцев, эту бороду — Тициан, апостол с
Не важно, сколько времени я мог бы воскрешать Элои, нося его имя, — отныне я стану только Тицианом, сумасшедшим анабаптистом.
Жуан позаботится о борделе, а Деметра займет мое место. Я буду все время перемещаться, оставляя следы, буду идти, пока не выведу Коэле на свет Божий.
Перна тоже скажет тебе: стоит увидеть, чем все закончится, стоит сыграть, поставив свою жизнь на кон, если ты хоть что-то значишь. Чтобы объяснить причины всех поражений, всех и каждого, и того, что было потеряно. Они не бросят эту партию, и я тоже хочу довести ее до конца. Каким бы он ни был.
Лишь после удивленного взгляда и гримасы, немного исказившей великолепные щеки, раздается чистый голос Беатрис:
— Лишь потому, что мы повсюду были беженцами — так уж распорядилась жизнь моей семьей, — это отнюдь не мешает нам высоко ценить правду, Людовико.
Она улыбается, мои слова ничуть не омрачили ее черных глаз.
— Позволь только мне тоже ответить откровенностью на откровенность. Вовсе не в тебе заключается причина угрожающей нам опасности: мы все с самого начала прекрасно знали, чем рискуем, когда ввязались в распространение
Беатрис подходит к окну, тому, что выходит на канал перед Джудеккой, на расписанную стену Сан Марко. Она превращается в темный силуэт.
Она продолжает оттуда:
— Ты говорил о своей личной судьбе, о том, что тебе надо свести счеты. О черной тени, которая всю жизнь простиралась у тебя над головой и уничтожала все, что тебе дорого. Твои опасения вполне обоснованны, благородны и разумны, но у каждого в этой пьесе — своя роль. Я тоже убеждена, что нам лучше разделиться, но все равно оставаться связанными для выполнения нашего общего плана. След Тициана, который удалится от нас, сея ересь и волнения, может сбить гончих с пути, лишить их нюха, замедлить их продвижение, пока мы будем ждать нового папу. Но если это будет твоей задачей, каждый из нас в это время должен выполнять свою.
Жуан встает, на этот раз без улыбки:
— Ты, тетя, обеспечишь нам пути к отступлению. Твое обаяние и твои связи при дворе в Ферраре, где к нам обоим благоволят, благодаря долгам герцога и твоей утонченности, смогут обеспечить нам безопасный проезд, если здесь станет слишком горячо. Я останусь в Венеции — кому-то надо следить за тем, чтобы получать отдачу от наших вложений. Настало время, когда патриции и торговцы этого города должны продемонстрировать, что способны воздать по заслугам людям, позволяющим им жить в такой роскоши, и вести дела как следует. А я в это время позабочусь о новых делах, которые мы будем вести с турками.
Он оборачивается к Перне:
— Тебе придется какое-то время держаться подальше отсюда. Ты станешь моим агентом на восточном побережье. Позаботишься о распространении
Коротышка подскакивает:
— Продавать книги туркам?! Всю жизнь только об этом мечтал! Разъезжать туда-сюда на этих вонючих лоханках?! И это судьба уготовила Пьетро Перне, тому, чье имя уважают все и повсюду, от Базеля до Рима! Людовико, скажи хоть ты что-нибудь!
— Да, ты прав, тебе нужно новое имя. Пусть и не пользующееся таким уважением, но менее известное ищейкам.
Перна съеживается на стуле, почти исчезнув из вида — только ножки болтаются в воздухе.
Жуан улыбается Деметре:
— Очаровательная донна Деметра продолжит управлять «Карателло», словно ничего не случилось, постоянно прислушиваясь к болтовне своих богатых клиентов. Любая информация может оказаться драгоценной. В отсутствие Людовико мы присмотрим за ней и за девочками.
Беатрис:
— Нет смысла скрывать, что наша судьба в значительной степени зависит от того, кто станет следующим папой. Давайте дождемся этого момента, чтобы решить, как действовать в новых обстоятельствах.
Бернардо уже наполняет стаканы. Жуан поднимает свой бокал первым, на его лицо вновь вернулась обычная улыбка.
— Тогда — за будущего папу!
Мы все разражаемся громким смехом.
Информация, полученная из мест, часто посещаемых или управляемых немцами:
— книжный магазин «Серебряная лилия», специализирующийся на лютеранских и сакраменталистских книгах, владелец Герман Рейдель;
— Фридрих фон Меллерен, граф, глава небольшого кружка образованных немцев в Венеции, имеет собственное палаццо напротив Фондако;
— таверна «Черный Лес», управляемая немкой, вышедшей замуж за венецианского купца. Это постоянное местовстреч ремесленников: резчиков по дереву, ювелиров, сапожников;
— таверна «Карателло», собственность Людвига Шалидекера, прозванного Немцем, и одной гречанки. Излюбленный бордель немцев высших классов с толстенным кошельком;
— таверна «Шелк», место встреч купцов, управляемая Гансом Гаствиртом. Азартные игры и обмен денег по выгодному курсу;
— мастерская и магазин Якопо Маньеро, стеклодува, каждый четверг после вечерни становящаяся местом собраний кальвинистов: итальянцев, гельветов[87] и немцев.
День, проведенный в «Черном Лесе» и в книжной лавке Германа Рейделя.
Ничего.
Одно имя я где-то уже слышал: Людвиг Шалидекер. Где? От немецких проповедников? Что-то, связанное с Виттенбергом.
Людвиг Шалидекер, владелец «Карателло».
Завтра проверить.
Она прижимается ко мне, чтобы не потерять равновесия, когда всходит на борт лодки, которая отвезет нас на каракку[88] братьев Микеш, остановившуюся с другой стороны острова. Второй рукой она придерживает тяжелую накидку — ей помогает служанка, внимательно следящая, чтобы не намок подол. Она умудряется сохранить бесконечное достоинство в ситуации, когда любая другая знатная женщина показалась бы попросту неуклюжей и стесненной теми причиндалами, которыми они себя украшают. Невозможно разубедить меня в том, что Беатрис — необыкновенное, неземное создание.
Я помогаю ей устроиться на сиденье — свернутый плащ лежит у нее на руке.
Горбун Себастьяно ловко управляется с веслом на корме.
Жуан и Бернардо обнимают нас.
— Тетя, не бойся, мы оставляем тебя в надежных руках. Напиши мне, как только приедешь в Феррару, и передай от меня привет герцогу Эрколе и принцессе Ренате.
— А ты будь осторожен, Жуан, эти улицы могут оказаться опаснее казематов замков. И не спускай глаз со своего брата Бернардо, если с ним что-то случится, отвечать придется тебе.
— Не бойся. Мы все вскоре встретимся.
Жуан демонстрирует свою шикарную улыбку:
— Друг мой, удачи тебе. Береги свою шкуру и не веди себя чересчур легкомысленно. Это опасные люди…
— И я могу стать таким при случае.
Себастьяно уже оттолкнул барку от мола, два брата прощаются с нами, их руки воздеты к небесам.
Новость пришла на рассвете. Францисканец ничего не нашел в «Карателло»; венецианская инквизиция планирует арестовать Беатрис. Сегодня они возбуждают расследование по ряду доносов, обвиняющих ее как скрытую иудейку, принявшую христианство лишь из лицемерия.
Угроза: слабая попытка оказать давление на неудобную для всех семью, возможно, даже шантажировать ее, чтобы отсрочить выплату долгов. Патриции Светлейшей попросту потерпели фиаско. Кто не брал взаймы у Мендесов, когда их звали сюда? Кто разевает пасть на неимоверное богатство их семьи?
Жуан немедленно готовит каракку — нельзя терять времени.
Так мы и уезжаем, не имея даже времени, чтобы подумать.
Феррара. Отсюда Тициан отправится в путешествие. На этот раз в длительное путешествие, используя города династии д'Эсте как надежные убежища, куда я буду возвращаться, чтобы узнавать новости из Венеции. Я хочу пойти на юг, к Болонье, пересечь Апеннины, добраться до Флоренции. Когда я прощался с Перной, он заявил мне, что я не могу умереть, не увидев Флоренции. Бедный коротышка Перна отправится на хорватское побережье. У меня нет сомнений, что и там его ждет потрясающий успех: книготорговец Перна может плакать и впадать в отчаяние, но в конце концов его громадная лысая голова снова и снова поднимается, готовая нести бесконечный вздор.
Итак, вот мы и добрались сюда. На последней ступени, на последнем участке нашего пути и перед новой авантюрой. Я сумасшедший, старая птица, присевшая на своем насесте со своей старой бородой и со своими старческими болезнями, не оставляющими меня в покое. Я сумасшедший, и мне по-прежнему хочется смеяться. Я все еще не могу поверить, что вновь отправлюсь в путь, чтобы вернуться и вызвать бурю. Ловлю себя на мысли, что вспоминаю, с чего это все началось. Ловлю себя на мысли, что вся жизнь была растрачена на войны, на бегство, на искры, которые поджигали равнины, и волны, которые затапливали их. Я должен был оставить свои больные старые кости в какой-нибудь дыре и безмятежно скользить по течению, иногда нежно и не слишком болезненно баюкая в памяти лица женщин и друзей. А вместо этого я здесь, чтобы заставить собак преследовать меня и рассчитаться за всех них. Навязчивая идея старого еретика, который до сих пор не может успокоиться.
Последний вызов, последняя битва. Я мог бы умереть во Франкенхаузене, на площадях Мюнхена, в Голландии, в Антверпене, в тюрьме инквизиции. Но я здесь. И я намерен закончить игру, разгадать тайну — это последнее, что мне осталось сделать.
Посещение «Карателло». Людвига Шалидекера, или «дона Людовико», владельца, там нет. Он ушел неизвестно куда. Я прекратил задавать повсюду случайные и бесполезные вопросы — не хочу возбуждать излишних подозрений.
Более четкие воспоминания: Элоизиус де Шалидекер, Виттенберг, более двадцати лет назад, человек, пришедший, чтобы бросить вызов Лютеру и Меланхтону. Он тогда заставил весь университет говорить о себе из-за своих абсурдных представлений о грехе и об избранности.
Возможно, он прибыл из Нижних Земель или из Фландрии, больше я ничего не помню.
Собрать как можно больше информации. Написать инквизиции Амстердама и Антверпена. Здесь пригодятся рекомендательные письма Караффы. А это означает — придется сообщить ему о своих подозрениях.
На все это могут уйти месяцы.
Продолжать расследование здесь, в Венеции. Не спускать глаз с «Карателло» в ожидании того, что владелец вернется.
Написать инквизиторам Милана, Феррары и Болоньи, чтобы получить новую информацию о Тициане-анабаптисте.
Мой господин.
Только сегодня я получил Ваше срочнейшее сообщение. Это мое послание будет доставлено Вам самое большее за два дня до моего приезда в Рим. Постараюсь как можно скорее прибыть в Ваше распоряжение, чтобы выполнить любую миссию, которую Ваша Милость изволит поручить мне.
Моей обязанностью, как и моим желанием, является сообщить Вам, что резкое ухудшение здоровья папы Фарнезе — не могу с огромным неудовольствием не признать этого — увело меня с многообещающего следа, который я взял, охотясь на распространителей
Доверяя себя резвости итальянских рысаков, чтобы как можно быстрее прибыть в Ваше распоряжение, целую руки Вашей Милости.
Станция смены лошадей — одинокий крестьянский дом посреди плоской равнины. Несколько кустиков нарушают монотонную линию горизонта. Лошадь устала, как и моя спина, и ноги.
Внутренний двор — место, где свободно разгуливают куры и воробьи, дерущиеся из-за невидимых крошек в соломе. Старый пес лает на меня без особого усердия, возможно, из чувства долга, под бременем лет, которые он провел, охраняя это место.
— Послушай, конюх, у тебя есть место для этой старой клячи?
Выходит крепкий мужик, усы у него свисают до подбородка. Он показывает мне на низкую дверь: верхняя панель закрыта.
Я с трудом спешиваюсь и делаю несколько шагов на полусогнутых ногах, еще сохраняющих форму седла.
Он берет у меня уздечку:
— Неудачный день для путешествия.
— Почему?
Неопределенный жест в западном направлении.
— Будет гроза. Дорога превратится в настоящую реку грязи.
Я пожимаю плечами:
— Ты хочешь сказать, что лучше мне переждать здесь.
Он качает головой:
— Комнат нет. Все занято.
Оглядываюсь по сторонам в поисках очевидных признаков перенаселения, но двор пуст, из дома тоже не доносится ни звука.
Конюх щелкает языком, и кончики его усов горделиво вздымаются.
— Мы ждем епископа.
— Ты можешь поселить меня и на сеновале.
В очередной раз пожимая плечами, он исчезает в конюшне с моей лошадью.
Пес уже вернулся на свое место, чтобы развалиться на солнце: торчащие пучки седой шерсти вокруг морды делают его почти точной копией конюха. Видя, как тот возвращается из конюшни, я улыбаюсь, думая об этом сходстве.
— Сколько ему лет?
— Псу? Ну, восемь-девять, где-то около того. Он стар, уже начал терять зубы. Давно стоило пристрелить его.
Глаза сужаются в щелки, лапы вытягиваются, всего одно едва заметное движение хвостом и поднятая бровь. Даже написанное на морде выражение напоминает лицо хозяина.
Я потягиваюсь, и мои кости хрустят во всеуслышание.
— В доме есть горячий суп, если хотите. Спросите у жены.
— Отлично. Но разве вы не хотите оставить его для епископа?
Он в недоумении останавливается, почесывая сзади вспотевшую шею:
— Ну, мы в здешних краях не привыкли принимать знатных господ. К нам сюда еще никогда не приезжали епископы.
Я сажусь на корточки, чтобы удостовериться, что колени еще сгибаются, верчу головой, и вот я уже просто как новенький.
Он размышляет о предстоящем событии:
— В действительности все это — настоящая катастрофа. Весь этот кортеж, лакеи…
— Секретари, слуги, личная охрана…
Он озадаченно вздыхает и пожимает плечами.
— Пусть удовольствуются тем, что тут есть.
Он поднимается по лестнице, собираясь вернуться в дом.
— Для лакеев сойдет и суп. Но епископу может захотеться дичи… Кстати, а кто он?
Он оборачивается в дверях:
— Епископ, кардинал, его преосвященство Джованни Мария дель Монте Чокки. Он едет из Мантуи, направляясь в Рим.
— Ах да. Значит, на конклав…[89] Говорят, что папа совсем плох, но мы-то знаем, папы умирают долго…
Он озадаченно изучает мыски собственных ботинок, не решив, сразу ли послать меня к черту или еще помучить.
— Я в этом совершенно не разбираюсь. Я должен только встретить епископа и дать ему возможность переночевать здесь.
— Да, да. Но у вас нет дичи, которую положено подавать к ужину.
Он багровеет, и, если бы не разделяющая нас лестница, непосредственная опасность угрожала бы моей шее.
— У нас здесь ее нет! Это станция смены лошадей, а не постоялый двор!
Он уходит в дом.
Оставшись в одиночестве, я направляюсь к псу. Теперь он, кажется, успокоился и позволяет себя погладить — у него не осталось особого желания скалить зубы, как, впрочем, и жить вообще. Скоро пробьет и его час.
— Ты сам ничуть не лучше папы. Но по крайней мере, у тебя над головой постоянно не кружит стая стервятников.
Кардинал дель Монте.
С Караффой он или с Полом?
Он из Мантуи.
Пес откровенно зевает мне в лицо беззубым ртом.
Мантуанец, как и брат Бенедетто Фонтанини.
Епископский герб на дверках кареты заляпан грязью. С дюжину стражников устроили бивак во дворе прямо на гравии. Множество людей снуют туда-сюда по лестнице. Конюх суетится, пытаясь очистить епископский герб тряпкой.
Солдаты едва удостаивают меня взглядом. Нарядная одежда, должно быть, делает меня похожим на придворного.
Утонченный субъект поднимается по лестнице вприпрыжку — он облачен в элегантный плащ, на голове роскошная шляпа. На вид ему лет тридцать.
Он оборачивается к конюху:
— Его преосвященство будет очень признателен за горячую воду
Усатый кивает с глупейшим выражением на лице, оставляет в покое карету и бросается вверх по лестнице.
Тут приближаюсь я:
— Обслуживание на таких станциях постоянно дает повод желать лучшего.
Удар застает его врасплох — ему остается только кивнуть:
— Это действительно из рук вон…
— Человек такого ранга…
Он не рискует поднимать на меня взгляд — благожелательный вид обезоруживает его.
— После всех этих превратностей дороги, в его возрасте… И со всеми этими тревожными мыслями…
Он решает отреагировать, маленькие серые глазки смотрят на меня сверху вниз.
— Вы, случайно, не из тех же краев, что и его преосвященство?
— Нет, господин, я по происхождению немец.
— Ах. — Выражение лица человека, открывшего глубочайшую тайну. — Я Феличе Фильюччи, секретарь его преосвященства.
— Тициан, как и живописец. — Легкое обоюдное расшаркивание. — Вы направляетесь в Рим, как я понимаю.
— Действительно. Мы уезжаем завтра утром.
— Трудные времена…
— Вы правы. Папа…
Какое-то мгновение мы молча стоим потупив глаза, словно погруженные в глубочайшую теологическую дискуссию — я знаю, что он хочет попрощаться, но не даю ему такой возможности:
— Если я смогу что-нибудь сделать для его преосвященства, не стесняйтесь — только попросите.
— Очень любезно с вашей стороны… Конечно же… Но сейчас вы должны извинить меня — мне надо удостовериться, что все в порядке.
Он смущенно прощается.
Льет как из ведра, но мне страшно хочется выкурить сигару. Укрывшись под навесом, я глотаю дым, презрев непогоду. Пса и след простыл. Только сверкают кошачьи глаза перед тем, как исчезнуть за решеткой.
Я буду методично крестить нужных людей, из которых может сформироваться ядро настоящей секты. Инквизиторы обожают секты — о них можно бесконечно травить байки, им можно приписать все, что угодно: народное недовольство, чуму, проституцию, бесплодие чьей-то жены… Мне понадобятся апостолы, которые будут разгуливать по этим местам и крестить, как это было принято у старины Матиса. У меня уже есть несколько человек на примете, несколько жителей Феррары, но надо идти дальше: в Модену, Болонью, Флоренцию. Потом, еще есть Романья. Кажется, жители этих земель — самые беспокойные из всех подданных папы. Просто необходимо еще больше расширить круг интересов. Ересь и восстание, а что еще?
Зажимаю сигару в зубах и складываю руки за спиной. Дрожь немедленно сообщает мне, что лучше все же вернуться. Я не могу позволить себе заболеть.
В комнате еще не потушен камин, кто-то ворошит угли кочергой — темный силуэт, сидящий ко мне спиной на одном из деревянных стульев гостиной. Фланелевая ночная рубашка до пят внушительных объемов, а на тонзуре — пурпурная шапочка.
Он немного оборачивается, обнаружив мое присутствие.
Спешу успокоить его:
— Не беспокойтесь, ваше преосвященство, это всего лишь одинокая прогулка страдающего бессонницей.
Необычный звук — что-то среднее между мычанием и вздохом, круглые глаза глубоко запали в морщинах щек.
— Тогда нас двое, сын мой.
— Могу ли я чем-то быть вам полезен?
— Я пытался заставить этот огонь разгореться вновь, чтобы прочесть несколько строк.
Я подхожу ближе, беру мехи и принимаюсь раздувать угли.
— Бессонница — страшная штука.
— Можно вновь и вновь повторять это. Но после шестидесяти не стоит так часто жаловаться. Нужно лишь смиренно принимать все, что ниспошлет тебе Господь. Мы должны возблагодарить Его за то, что наши глаза пока еще могут читать, чтобы немного скоротать ночные часы.
Огонь начинает вновь потрескивать, кардинал дель Монте поднимает с пола раскрытую книгу. В исходящем от камина свете я умудряюсь рассмотреть название и не скрываю своего удивления:
— Вы читаете Везалия?
В ответ смущенное бормотание:
— Всемилостивый Бог простит любопытство старика, у которого не осталось иных удовольствий, нежели следить за всем причудливым и необычным в течениях человеческой мысли.
— Я тоже читал эту книгу. Действительно, очень необычно так обращаться с трупами, но после прочтения этой книги остается необычайное восхищение величием Бога и совершенством всех Его творений, вы не находите? Если бы больше людей удовлетворяло свое любопытство так же, как и вы, можно было бы избежать многих досадных недоразумений, например, видения зла там, где нет ни малейшего его следа.
Он взирает на меня с угрюмым видом, похожий на старого добродушного медведя, свернувшегося клубочком на своем стуле.
— Значит, вы тоже прочли ее? Но что вы имеете в виду, когда говорите о досадных недоразумениях?
Я испытываю судьбу:
— Столько ревностных христиан в наши дни подвергаются опасности тюремного заключения за свое желание обновить Римско-католическую церковь, влить в нее свежую кровь. В них тыкают пальцами, как в членов опасных сект, как в алхимиков, волшебников, распространителей чумы. С ним обращаются, как с врагами церкви, лютеранами, хотя они никогда не подвергали сомнению незыблемость власти папы и правоту теологов. Если хоть кто-то уделял бы им сотую часть того внимания, которое только что продемонстрировали вы, думаю, их не трудно было бы отличить от еретиков и схизматиков с той стороны Альп.
Дель Монте удостаивает меня отеческого взгляда:
— Сын мой, сейчас, перед этим камином, мы с тобой — просто двое страдающих бессонницей. Завтра утром я вновь стану кардиналом, епископом Палестины, и не смогу позволить себе подобной либеральности. Трудно сочетать высокий пост и заботу обо всей пастве с ответственностью за отдельную заблудшую овцу, сбившуюся с пути из-за собственного интеллекта, дурных книг и нечестивых мыслей.
Решаю идти до конца:
— Я боюсь распространения страха перед трибуналами, боюсь, как бы он не убил духа новаторства, когда всех ровняют под одну гребенку…
Глаза кардинала сужаются.
— Вы имеете в виду нечто конкретное, не так ли?
— Вы правы. Не знаю, будет ли мне позволено говорить об этом с вашим преосвященством, но поздний час и возможность говорить с вами наедине позволяют мне набраться храбрости и сказать несколько слов об одном деле, уже давно волнующем меня и касающемся одного из ваших сограждан.
— Прихожанина моей епархии?
— О благочестивом человеке, ваше преосвященство. О брате Бенедетто Фонтанини из Мантуи.
Никакой реакции, но первый шаг сделан — надо идти дальше.
— Уже несколько месяцев он заключен в монастыре Санта Джустина в Падуе по обвинению в том, что является автором
Короткое покашливание.
— Эта книжонка угрожает отлучением, сын мой.
— Знаю, ваше преосвященство. Но прошу вас, выслушайте мои аргументы. Книга была запрещена Тридентским собором в 1546 году, и в связи с очень конкретным поводом: именно тогда теологи Римско-католической церкви и определили окончательно католическую доктрину спасения, объявив воззрения лютеран еретическими. А брат Бенедетто написал
Он молча кивает.
Я продолжаю:
— Брат Бенедетто писал эту книгу, движимый искренним желанием найти возможность примирения с лютеранами. В
— Матфей, 25: 34 и Послание к римлянам, 8: 28–30…
— И Послание к ефесянам, 1: 4–6.
Дель Монте вздыхает:
— Понимаю, о чем вы говорите. Я читал
Слегка наклоняюсь к нему:
— Так что я оставляю за собой право надеяться, что арест брата Бенедетто не имеет большего отношения к интенсивной войне, сотрясающей сейчас церковь, чем конфликт с лютеранами. В таком случае может больше чем когда-либо потребоваться вмешательство личности, не принадлежащей ни к одной из сторон, чтобы невиновные не стали жертвами сведения счетов, к которым они не имеют ни малейшего отношения.
Он едва заметно кивает:
— Вам удалось уловить самую суть дела. Но уверяю вас, это не так просто, в особенности сейчас, когда папа болен и в Риме даже в воздухе ощущается, насколько тяжелыми будут переговоры. Для того, кто хочет остаться нейтральным, непросто уйти от конфликта. Любой поступок, даже совершенный из простого милосердия, сегодня будет истолкован как поддержка той или иной стороны. Для того, кто хочет избежать наказания невиновных, единственный способ достичь цели — взывать к милосердию и здравому смыслу Отцов Церкви.
Я прерываю его:
— Поступки, совершенные из простого милосердия, тоже могут многое значить.
Он смотрит на уже затухающее пламя, словно ищет там что-то. Вид у него смиреннейший и усталый.
— Я хорошо знаю главу бенедиктинцев. — Бесконечно долгое мгновение кажется, что ему нечего больше сказать. — Письмо в Монте-Кассино еще относится к тем вещам, которые я пока могу себе позволить…
— Это уже будет очень многое.
— А теперь мне кажется, я смогу заснуть.
Вполне недвусмысленный намек. Пора прощаться.
— Ваше преосвященство, ваше великодушие — редкая вещь в нынешние времена. Не многие из святых отцов нашей церкви согласятся говорить с незнакомцем в глухую полночь, не говоря уж о том, чтобы удовлетворять его настойчивые просьбы. Меня зовут…
Он поднимает руку:
— Нет. Завтра епископ Палестины уже не сможет позволить себе подобной фамильярности, как в эту ночь. Уж лучше оставайтесь просто страдающим от бессонницы эрудитом, который составил мне компанию этой ночью.
Фарнезе умирает. Это может произойти и завтра, и через три месяца. Страсти в переговорах накаляются день ото дня по мере того, как жизнь оставляет изможденное тело Павла III.
Баланс сил не в пользу
Король Франции, Генрих II, следуя примеру собственного отца, возобновил союз с протестантскими князьями. Караффа побуждает его продолжить и войну, но нам оказывают сильнейшее сопротивление: финансы страшно расстроены, соотношение сил внутри страны внушает тревогу, король все больше и больше отворачивается от событий в Италии. Глава «Святой службы» должен продемонстрировать все свое искусство, чтобы изменить результат игры, который может стать для него фатальным.
В воздухе явно ощущается: вот-вот должны быть сведены счеты. Тот, кто победит, без сомнения, поспешит избавиться от соперника. Ведутся самые интенсивные подсчеты: каждый голос может оказаться решающим. Все обещают всем золотые горы. Распределяемые привилегии и оставшееся время — решающие факторы в этой партии.
Караффа, должно быть, переживает тяжелый момент, когда судьба явно улыбается столь ненавистному императору: кажется, можно физически ощутить его мрачное настроение и ледяную решимость. Здесь, в Витербо, напротив, лица людей напряжены значительно меньше, распространилась уверенность в том, что неминуемо будет сжато то, что было посеяно издревле, как они любят называть ожидаемый ими финал. Англичанин раздает улыбки и немногочисленные краткие фразы, в то время как внутри у него все кипит от восторга.
Фарнезе умирает долго.
И у них существуют на то причины. У старого театинца всегда найдется в запасе секретное
Если не останется другого выхода, он использует его без малейших колебаний. Он дал мне распоряжение глядеть в оба, но свои планы пока держит в тайне.
Он может использовать
Печальная картина, которая должна устрашить многих, перетянуть голоса избирателей на противоположную сторону.
Караффа лишь тогда вступит в игру, когда конклав будет идти полным ходом, и лишь в качестве того, кто обеспечит порядок и высшую справедливость. Караффа Поборник Справедливости и Сторонник Мира.
Мне страшно смешно от этого.
Павел III Фарнезе мертв. Одна из самых влиятельных династий в Европе прекратила свое существование.
Длительная агония, а теперь все затаили дыхание, словно в предчувствии чего-то неминуемого. Вопрос больше не в том, какая семья будет в будущем держать бразды папской власти, не это сейчас поставлено на кон. Ставка слишком велика — роль Римско-католической церкви, концепция власти, которую она будет осуществлять. Мы пришли к концу эпохи и к глубочайшей конфронтации двух фракций, двух противоположных концепций христианства.
Бесспорно лишь одно: вернуться в прошлое невозможно.
Больше нет знатных семейств, которые будут сменять друг друга, заключая династические союзы и порывая между собой отношения, осталась только необходимость поддерживать равновесие между множеством сил, институтов, систем и новой реальностью, которая постоянно возникает вокруг. Лютеранская церковь, кальвинистская со своими последователями, инквизиция, благотворительные ордена, иезуиты с этим пресловутым Игнасио,[91] который никого не оставит в покое. И все это перед лицом превратности судьбы целых империй, королевств, княжеств.
Поэтому даже такие злейшие враги с полностью противоположными взглядами, как Караффа и Пол, понимают, что церковь должна стать чем-то иным, нежели она была до сих пор. Они смотрят вперед, гораздо дальше старых моделей и прежних образцов.
Кардиналы собрались на конклав. В закоулках Рима делают ставки на фаворита, Пола.
Я поставил на противоположную сторону.
Следуя распоряжениям Караффы, я обхожу группы священников, клириков, просто любопытных и зевак, игроков и простолюдинов, толпящихся на площадях. Я дезориентирую их с помощью болтовни об истинных авторах
Не имея возможности противостоять
Черный дым.[92] Двадцать один голос за Пола. Им нужно двадцать восемь, чтобы набрать необходимые две трети.
Как новости умудряются просачиваться наружу, всегда остается тайной, но, без сомнения, по крайней мере дважды в день они распространяются — точнейшие и детальнейшие.
Черный дым. Пол заполучил двадцать четыре голоса. Вероятность сговора высока, ряды смыкаются, но ходят слухи, что вот-вот прибудут французские кардиналы. Если Караффе удастся оттянуть выборы Пола хотя бы еще на один день, англичанин может оказаться не у дел.
Распространяются слухи, что Караффа выдвинул обвинение.
Не в лобовой атаке — это не его стиль. Скорее, было сделано предупреждение, предложение подумать, какой опасности можно избежать. Он конечно же изложил благожелательно настроенным слушателям, каким парадоксом, какой страшной проблемой станет избрание папой соавтора
Он посеял сомнения в тех, кто отвечал англичанину на его змеиную улыбку.
Голосование сегодня после полудня.
Он передал мне свое послание. Всего несколько слов, но и их вполне достаточно, чтобы представить напряжение старого театинца. Спиритуалисты заключили с тремя нейтральными кардиналами соглашение: если Пол получит двадцать шесть голосов, они тоже проголосуют за него. Если это произойдет, мне приказано немедленно отправляться к главе ордена доминиканцев.
Если это случится, это означает конец всему.
Голосование через час.
Нервничаю, убивая время.
Двадцать пять голосов. Им не хватило одного голоса, всего одного.
Они долго смотрят друг на друга.
Больше не поднялась ни одна рука.
Черный дым.
Французские кардиналы на конклаве. Теперь Полу не победить.
Мы висели на волоске, но он не порвался.
Полное истощение. Они сидят там взаперти уже сорок восемь дней. К соглашению так и не пришли: каждый день называют новые имена, даже те, о ком никто никогда и не думал.
Делаются ставки на тех, кому не пережить конклав. Облеченные громадной властью старцы, испускающие дух в собственных покоях, провонявших мочой и экскрементами. Представляю старческие лица, немощные тела, затуманенные умы. Идеальный вариант для Караффы.
Белый дым.
Мы молча проскальзываем в переулок, не оглядываясь назад. Останавливаемся, чтобы сделать вид, что болтаем, — нас никто не преследует.
Идем дальше до нужного дома — три удара, потом — еще один.
— Кто там?
— Пьетро и Тициан.
Дверь открывается — перед нами круглое лицо с курчавой бородой и остроконечными усами.
— Заходите, заходите. Мы давно вас ждем.
Он ведет нас через мастерскую, загроможденную инструментами и рабочими скамейками, пол засыпан стружкой, хрустящей у нас под ногами.
По лестнице мы поднимаемся в его жилище: нас ждут четверо, завербованные в прошлом году и перекрещенные Тицианом лично.
Плотник предлагает нам стулья, от которых пахнет свежеоструганной древесиной.
— Ты им все объяснил?
— Лучше, если ты тоже сделаешь это…
Я киваю прежде, чем он успевает закончить фразу.
Внимательно оглядываю их — почтительные лица.
— Все очень просто. Мы с Пьетро планируем собрать все общины на собор. Нам надо познакомиться друг с другом, знать, сколько нас. — Некоторые вздрагивают. — До сих пор я только крестил. Проповедовал и крестил, не прекращая этого ни на миг. Пьетро за последние месяцы обошел все великое герцогство и болота вдоль и поперек. А теперь пришло время собраться. А вам — внести в дело свою лепту.
Один из них, не смущаясь, прерывает меня:
— Когда?
Неодобрительные взгляды остальных, но я не обращаю на это внимания:
— Осенью. Где, мы еще решим. Но прямо сейчас надо отправиться в болота, чтобы установить контакт со всеми общинами отсюда до Абруцци. Каждое братство пришлет по два представителя. Место, которое мы выберем для собора, будет объявлено, как только все соберутся в Ферраре. Не стоит подвергаться бессмысленному риску.
— Зачем этот собор?
— Мы должны знать, сколько нас. Нам надо организоваться.
— Это опасно. Тициан, инквизиция…
— Инквизиции едва известно, кто я такой. О тебе не известно ничего, и, без сомнения, она и не подозревает, насколько нас много. Не волнуйся. Просто продолжай постоянно использовать мое имя — это единственное, что должны знать братья.
— Но, если одного из них схватят, ты первым и поплатишься.
— Я. Только я, и никто другой. Ты же их знаешь: их не интересуют прозелиты, им нужны ересиархи.
Мы оба смеемся.
— Да сохранит нас Господь, но собор увеличит опасность, что всех арестуют.
— Он будет проведен в подполье. Выслушай меня внимательно, Пьетро: именно поэтому я хочу, чтобы было только по два представителя от общины. Нас должно быть не меньше пятидесяти, но не больше сотни.
— А если мы просто подождем, посмотрим, какой будет политика нового папы? Мы не знаем, на чью сторону он станет:
— Он не собирается становиться ни на чью сторону.
— Что?
— Он не встанет ни на одну сторону, я его знаю. Он не присоединится ни к одной из партий — это самый трудный путь, потому что ему придется угождать всем, а интересы одних противоречат интересам других.
— Как… Когда ты познакомился с папой?
— Еще до его избрания. Мы говорили с ним очень долго. Он разделяет нашу точку зрения по поводу инквизиции. Он против методов Караффы и его друзей. Он знает, что если развязать им руки, то пострадает множество невинных. Он обещал мне лично похлопотать перед генералом бенедиктинцев по поводу освобождения Фонтанини.
— Какого Фонтанини? Бенедетто из Мантуи? Автора
— Сейчас он вновь на свободе. Разве это не доказывает тебе, что стало чуть легче дышать? Мы должны провести собор как можно быстрее, до того, как
— Если ты считаешь, что это нужно, я на твоей стороне.
Пьетро Манельфи идет рядом со мной по виа делла Вольте. Я познакомился с ним во Флоренции — клирик из Марша,[94] весьма беспокойный подданный папы. Зараза спиритуализма пристала к нему много лет назад, заставив бросить семинарию и все быстрее и быстрее скатываться за ту тонкую грань, что отделяет мистические откровения от ереси. Я предоставил ему ответы на вопросы, которых он домогался, и он привязался ко мне, как собака к хозяину, — первый ученик Тициана. Чтобы устроить ему проверку, я послал его в родные края — вербовать последователей. Потом он вернулся ко мне сюда, полный надежд. Он молится слишком часто, но обладает уникальной памятью: помнит родные города, имена и занятия всех крещенных им, помогая мне поддерживать связь между общинами. Он рассказывает мне обо всем — за пределами Феррары все знают только мистического Тициана. Если кого-то и схватят, никто не предаст других собратьев — лишь одного Тициана, зайца, мишень.
Мы проходим под арками, изогнувшимися над узкой улочкой. Улицей, где никогда не спят: днем — из-за страшного шума, устраиваемого кожевенниками, кузнецами и сапожниками, ночью — из-за соблазнительных ляжек и сисек. Мы молча проскальзываем в переулок, не оглядываясь назад. Останавливаемся, чтобы сделать вид, что болтаем, — никто нас не преследует.
Идем дальше до нужного дома — три удара в дверь, потом — еще один.
— Кто там?
— Пьетро и Тициан.
В Ферраре все идет своим чередом. Это город, где все происходит в своем размеренном ритме, где все гармонично и взаимосвязано. Но он не похож на Венецию. В Венеции все сложно, в Венеции невозможно и шагу ступить, не наступив на любимую мозоль какой-нибудь «шишке».
Феррара крошечная, она прильнула к реке, но в ее древних переулках все равно можно запутаться. В Ферраре свободнее, можно сказать, проще, нет таких толп, меньше стражников и шпионов. В Венеции за тобой все время следит чей-то взгляд, здесь — нет. Ты спокойно идешь, и тебе не надо постоянно останавливаться, делая вид, что перепутал улицы, чтобы проверить, не совершил ли еще кто-то вслед за тобой той же глупейшей ошибки. Полезная привычка, но ненужная в Ферраре, здесь можно расслабиться. Эрколе II всегда растягивает рот в самой подобострастной улыбке при виде папы, но в то же время позволяет находить в своем городе убежище самым острым и опасным умам Италии. Он безумно любит свой дворец, полный писателей и ученых, и никогда не позволит осквернить гробницу Лодовико Ариосто, которого здесь почитают как святого. Должно быть, ему страшно обидно, что при его дворе нет людей такого калибра. Потом еще, есть Рената, вдова Альфонсо д'Эсте, которая не лицемерит, скрывая свои симпатии к кальвинистам. Многим беглецам удалось скрыться за юбками этой принцессы, избежав преследования стражников и инквизиции.
Как и в Венеции, евреям не причиняют никакого вреда, но здесь они больше занимаются ростовщичеством, одалживая деньги под меньший процент, чем их собратья в лагуне, и их дела процветают. Деньги находятся в обороте, не прекращающемся ни на секунду, а это верный признак, свидетельствующий о благополучии города. Так же осуществляется и правосудие, без многочисленных магистратов, полиции и судов, которым требуются многие месяцы, чтобы определить собственные компетенции и собственный гонорар в случае драки, повлекшей за собой смерть. Здесь все делается быстро: если ты привлек к себе чрезмерное внимание, тебя выдворяют за границу. Если ты кого-то убил, тебя ведут к палачу, старому пьянице, живущему у крепостной стены и во время работы напевающему себе под нос похабные куплеты. Если двоим надо свести счеты, они назначают встречу в дуэльном переулке, вход в который с обеих сторон перекрывают калитки: входят двое, выходит только один. Все делается без чрезмерного шума, не нарушая будничного ритма жизни города.
Мой анабаптист здесь — просто как рыба в воде.
Я завербовал с полдюжины адептов — не только из жителей Феррары, — готовых отправиться в другие города, чтобы распространять новую веру и повторно крестить. В то же время, я не забываю и о личной жизни, встречаясь с Беатрис в ее доме, куда пробираюсь через заднюю дверь.
Братья Микеш передают мне сообщения через Кью, хозяина «Горгаделло»,[95] самого популярного в городе трактира, сразу же за собором. Говорят, что сюда приходил, чтобы надраться, сам Ариосто, а кое-кто даже помнит, как он не раз декламировал отрывки из «Неистового Орландо». Кьюккьолино, прозванный Кью всеми, кого он удостаивает своим доверием или дает в кредит, — весьма впечатляющее создание. Глаза у него расположены с двух сторон головы, как у жабы, и смотрят в противоположных направлениях. Львиная грива из густых черных кудрей, спутанных и жестких, как щетина кабана, свешивается на лоб. Это большой человек, жизненно важный элемент в сложной мозаике этого города. Если у кого-то возникнут трудности, он может поговорить о них с Кью, и тот рекомендует человека, который почти наверняка решит проблемы. Кью — настоящий банк, хранящий тайны. Ему можно рассказать обо всем и при этом остаться уверенным, что он никогда не раскроет рта. Он собирает информацию в свои сейфы, а потом возвращает ее с процентами в виде советов, имен и адресов, куда ты можешь обратиться. И моя тайна тоже лежит в его банке. Ключ — несколько условных знаков. Вино — никаких новостей. Аквавита — важные новости.
Сегодня он предлагает мне аквавиту. На закате надо быть в доме Микешей.
Плетусь через весь город к своему дому. Маленькая комнатушка, где можно избавиться от маски Тициана и отдохнуть хотя бы несколько часов.
Развожу огонь в крохотном камине и ставлю туда воду — подогреть. Венеция приучила меня часто мыться, настолько, что это вошло в привычку. Неудобная и весьма дорогостоящая привычка для того, кто все время проводит в разъездах.
Стою голым, проверяя, что пятьдесят лет сделали с моим телом. Старые шрамы и несколько седых волосков на груди. К счастью, я никогда не позволял мышцам слишком расслабляться — в них есть еще сила, даже более надежная, более основательная и зрелая. Но ревматизм уже никогда не оставляет меня в покое. Только летом я еще умудряюсь кое-как справляться с ним, растягиваясь на солнце, как ящерица, и выпаривая из себя всю влагу этих низин. Кроме того, я открыл, что больше не могу до конца сгибать спину, не рискуя расплатиться острой болью, и по возможности избегаю ездить верхом.
Странно, как в старости учишься ценить самые будничные вещи — например, возможность побездельничать, удобно устроившись в кресле-качалке, в тени под деревом, или поваляться в кровати, стараясь выдумать достойный предлог, чтобы не вставать с нее.
Я тщательно вытираю каждую пядь собственной кожи, ложусь в постель и закрываю глаза. Легкая дрожь заставляет меня достать чистую одежду из сундука — единственного предмета мебели во всей комнате. На мне мой элегантный венецианский наряд. Шляпа с большими полями, полностью прячущими лицо, острый стилет надо повесить у пояса.
Звонят колокола — скоро надо идти.
Черные волосы, рассыпавшиеся по плечам, пахнут духами. Я чувствую еще прижавшееся ко мне теплое тело, которое можно обнять и руками и ногами.
Они с трудом верят словам моего рассказа. Встреча с будущим папой, ходатайство об освобождении Фонтанини.
Я не вижу лица, но знаю, что она не спит и, возможно, улыбается.
Парадокс. «Или собор совершил ошибку, запретив
Мне так бы хотелось ей что-то сказать, что-то о волнующем ощущении, щипцами сдавливающем мой живот и едва не заставляющем меня плакать.
Ни
Я слишком стар, чтобы говорить о любви, вещи, которую в собственной жизни я отодвинул на задний план и которой всегда жертвовал, пренебрегая моментами близости, такими, как этот, возможностью продлить их на много лет, позволить им полностью изменить мою судьбу.
Как нам выйти из этой патовой ситуации? — спросил Дуарте. Что делать с
У нее все, должно быть, сложилось почти так же. В конечном счете наши истории чем-то похожи. Истории, которые мы не рассказываем друг другу. Вопросы, которых мы не задаем.
Самим перейти в наступление, сказала она. В очередной раз удивившая всех нас своей уверенностью. Инквизиция не может ничего сделать без разрешения местных властей. В Венеции знают, как защититься от вмешательства Рима. Идти вперед. Не останавливаться. Продолжать разжигать недовольство церковью.
Беатрис лежит неподвижно, предоставляя мне возможность слушать ее дыхание, словно мы оба знаем, что в действительности важно, словно мысли у нас полностью совпадают.
— Ты нашел его?
— Кого? — Мой голос звучит, как из пещеры.
— Своего врага?
— Пока нет. Но чувствую, что он рядом.
— Почему ты настолько уверен в этом?
Я ухмыляюсь:
— Лишь это дает мне силы не остаться здесь, с тобой, до самой смерти.
Новый папа реформировал конгрегацию «Святой службы»: Караффа и де Купис,
Караффа проводит все дни в напряженнейших переговорах, словно конклав все еще продолжается. Он написал мне, что гоняет там блох, «среди этих стариков, скорее мертвых, чем живых». Семьдесят четыре года, старше папы, и почти не спит.
Хотелось бы мне иметь его энергию. Вместо этого я здесь, в ожидании приказов, остаюсь уже много недель, совершая бесполезные прогулки по римским холмам, наслаждаясь теплой погодой этого времени года, как старый дурак, на склоне своих дней.
Я вновь написал инквизиторам половины Италии, чтобы собрать информацию о Тициане. По-прежнему ничего стоящего.
Тициан во Флоренции.
Пьер Франческо Риччо, мажордом и секретарь Козимо де Медичи.
Пьетро Карнасекки, старый знакомый, еще с Витербо, уже бывшей под судом в сорок седьмом и оправданный благодаря непосредственному заступничеству папы.
Бенедетто Варки, преподаватель Флорентийской академии, член группы
Козимо Бартоли, консул Флорентийской академии, а также читатель
Антон Франческо Дони, писатель, гонец, осуществляющий связь между Флоренцией и Венецией.
Пьетро Веттори, друг Марко Антонио Фламинио, переписывающийся с кардиналом Полом.
Якопо да Понтормо, выдающийся живописец, и его ученик Бронзино.
Антон Франческо Граццини, поэт, обличающий пороки церкви.
Пьетро Манельфи, клирик из Марша.
Лоренцо Торентино, печатник.
Филиппо дель Мильоре и Бартоломео Панчатичи, патриции.
Тесный круг флорентийских скрытых лютеран. Разные жизненные пути и разные ошибки, приведшие в одно и то же место: под могучее крыло покровителя, герцога Козимо де Медичи, мецената и злейшего врага Фарнезе, всегда готового вновь разжечь любые выступления против папы в собственных интересах.
Тициан всю прошлую зиму мутил воду в этом пруду. Там он и провел дни конклава, среди ближайших сторонников Реджинальда Пола.
Инквизиторы сообщили, что обществу всех остальных он предпочитает живописца Якопо да Понтормо и его подмастерья Бронзино.
Якопо да Понтормо, которому уже перевалило за шестьдесят, проводит дни и ночи в работе над тем, что, скорее всего, станет его величайшим творением, фреской в базилике Сан Лоренцо, заказанной Пьером Франческо Риччо для Козимо I. Труд над этим произведением окружает обстановка величайшей секретности, даже эскизы фрески привозят запечатанными. Только Бронзино и немногим другим дозволено смотреть на то, что делает маэстро.
Слухи, анонимные записки, доходящие до флорентийской инквизиции, как и бесцеремонное подглядывание некого не очень скромного священника, говорят: Понтормо детально представляет
После окончания конклава из Флоренции нет никаких новостей о Тициане.
Караффа рассчитывает на французов. Но приходящие из Франции новости свидетельствуют, что Генрих II не может позволить себе возобновить войну против Габсбурга, в которой увяз его отец, так как она требует денег, а их-то никто не собирается ему предоставлять.
Караффа сообщает, что император стремится заключить соглашение с лютеранскими теологами, и, если ему это удастся,
Караффа хочет удалить Пола из Рима. Он просто мечтает, чтобы тот вообще оказался за пределами Италии.
Караффа утверждает, что в Англии вот-вот должна разразиться война за престолонаследие. Генрих VIII умер, оставив кучу дочерей, оспаривающих друг у друга корону.
Караффа считает, что необходимо подготовить почву для отвоевания Англии для католичества, причем сделать это таким образом, чтобы столь важная миссия была возложена именно на Пола.
Караффа велит, чтобы я отправился в Англию для установления контактов со сторонниками Марии Тюдор, преданной папе и Риму и намеренной бороться за корону со своими сводными сестрами.
Караффа называет эту миссию важнейшей и деликатной, настолько, что может поручить ее только самому верному своему слуге. Раньше он никогда не говорил со мной таким тоном.
Караффа преподносит раствор цикуты[97] в серебряном кубке.
Раньше или позже это должно было произойти.
Караффа отвлек меня от более значительной партии, которую я разыгрывал с самого начала.
Звезда Коэле закатилась.
В Англию. Чтобы иметь дело с четырьмя невежественными и дурно одетыми дворянами.
В Англию. Операция
Мне кажется, я могу и не вернуться. Возможно, я так никогда и не попаду в Лондон. Где-нибудь по дороге, вдали от любопытных глаз, я случайно наткнусь на лезвие наемного убийцы. Мое время истекло. Тайны, накопившиеся за тридцать лет, испугают любого, намеренного начать новую главу в истории борьбы за абсолютную власть в Риме. Есть молодые, ни о чем не подозревающие фанатики: гислиеры,[98] доминиканцы. Есть еще и иезуиты. Места для всех уже не хватает. Пора помахать на прощание рукой.
Я устал. Я напуган и изможден. Багаж готов, но я смотрю на него, словно он не мой. Несколько тряпок, унаследованных от жизни, которая заканчивается без излишнего шума. Эта мысль уже преследовала меня некоторое время, но я не думал, что все произойдет так быстро, а сердце будет буквально разрываться от столь банальных чувств. Не так к этому готовятся.
Хотелось бы оставить кому-нибудь эти страницы, свидетельствующие обо всем свершившемся. Но зачем? И кому?
Мы пробираемся по лабиринтам истории. Мы тени, о которых не упоминают хронисты. Нас попросту не существует.
Я пишу для себя. Исключительно для себя. Себе самому я посвящаю и оставляю этот дневник.
Дни, заполненные дождем и переговорами. Тупые английские аристократы, плетущие интриги при свете дня, совершенно не способны к дипломатии. Они умеют владеть мечом, который здесь носят все, выставив на всеобщее обозрение. И больше ничего. Все решится лишь в смертельной схватке, а победит тот, кто наберет более многочисленную армию.
Три претендента, три партии. Совершенно невероятная расстановка сил.
Эдуард, маленький мальчик с короной на голове, выбравший своим учителем ни больше ни меньше как самого Мартина Буцера, величайшего лютеранского теолога. Мария, дочь Генриха VIII от первого брака с Екатериной Арагонской и, таким образом, наполовину испанка — предайнейшая подданная папы. Есть еще и молодая Елизавета, рожденная на крови[99] своей матери Анны Болейн, которая, как видно по всему, в восторге от схизматического пути, избранного отцом.
Семьи, поддерживающие католичку Марию, весьма благожелательно отнеслись бы к возвращению в страну Реджинальда Пола, как паладина католицизма, и уже нашлись те, кто готовит для него Кентерберийский престол.[100] В течение многих веков эти аристократы развлекались, по очереди полностью вырезая друг друга в клановых войнах, больше напоминающих варварские сражения кельтов, чем искусство политики.
Здесь хуже, чем в ссылке. Никаких новостей из Италии.
Нож наемного убийцы так и не нашел меня. Караффа дал мне еще немного времени. Или, возможно, все это — часть его Плана.
Решения, принятые стоиками,[101] меня не касаются. Меня уже ничто не может разочаровать. Как не о чем и сожалеть.
Здесь постоянно идет дождь. Все время идет дождь. Остров, где нет времен года и все дни как две капли воды похожи один на другой.
Я умру где-нибудь в другом месте.
Моя миссия исчерпана. С моей точки зрения, здесь нет и не будет никакой стабильности: я возвращаюсь с массой обещаний и полной уверенностью в том, что английским дворянам абсолютно нельзя доверять. Мария не только видит в нас курицу, несущую золотые яйца: я встречал у нее и испанских советников. У Карла V есть сын, которого можно вновь женить, хотя он по крайней мере на десять лет моложе Марии. Если Караффа желает возвращения Пола на родину, он должен понимать, что это будет означать сближение Англии с Испанией, к огромному удовольствию императора.
Совершенная незаинтересованность в этих событиях помешала мне писать отчеты, которые я прежде регулярно отсылал в Рим, а теперь, когда пришло время отъезда, понимаю, что не слишком спешу вернуться.
Я хочу получить какое-то время, чтобы вновь пройти собственный путь. Понять, что вот-вот должно случиться.
— Эрудиты, художники, поэты, книгопечатники. А также секретари благородных господ, преподаватели университетов, низшее духовенство. Существует целый мир, мир в подполье, вступивший в конфликт с церковью. Мир, существующий в перпендикулярной плоскости, проходящей через важнейшие точки, куда входят видные фигуры, занимающие значительные посты при дворах, распространители идей и советники правителей. Все недовольные усилением власти инквизиции и кардиналов из числа непримиримых. Нет города, где не было бы своего кружка, объединяющего откровенно недовольных, и где не понимали бы того, что удушающая петля затягивается. Это вальдесианцы[102] Неаполя, скрытые кальвинисты во Флоренции, друзья Пола в Падуе, венецианские сторонники реформации. А есть еще Милан, Феррара… Правители, подобные Козимо де Медичи и Эрколе II д'Эсте, используют эти брожения духа и этих деятелей как барьер, чтобы держать инквизицию подальше от своих границ, но в то же время сами вынуждены открыть в своей политике эру либерализма и веротерпимости. Древняя власть знатных семейств может оказаться очень полезной для сдерживания наступления новой власти — инквизиции. Эти аристократические семейства воспринимают вмешательство Рима как глаз любопытного, нахально заглядывающий к ним в дом, как нежелательное вмешательство, ограничивающее их власть. Заметив рост народного недовольства привилегиями духовенства и церковной иерархией, они наверняка решат направить его против трибуналов «Святой службы».
Главная задача для нас, баптистов, и состоит в том, чтобы преодолеть уже ставшую хронической нерешительность этих кружков, буквально подогнать их палками, заставить выйти на свет Божий, пока не стало поздно.
Но существует еще и народное недовольство, распространяющееся не только в деревнях, но и повсюду вокруг. Инстинктивное, естественное отвращение к чрезмерной власти духовенства, вытекающее из ужасающих условий, в которых живет народ. Построить мост между евангелическим духом плебеев и их недовольством — нелегкая задача, которую мы и должны выполнить.
Это не обязательно будет происходить при свете дня, скорее нам придется действовать с удвоенными мерами предосторожности, скрывая наши намерения и нашу веру. Наш собор и послужит для того, чтобы уже в ближайшем будущем обеспечить единство всех общин, разбросанных по полуострову. Он состоится в Венеции в октябре и будет подпольным. Меня там не будет.
— Как?! Ты единственный, кто может объединить все братства! Ты авторитет для всех…
— За меня будет говорить документ, который я доверю тебе. Если я действительно являюсь единственным представителем духовной власти, мне лучше остаться в тени. Чтобы Тициана не знали в лицо, но почувствовали силу его слов.
Манельфи почтительно опускает взгляд и разглаживает бумагу на столе. Заметки, сделанные мелким почерком. Они станут голосом Тициана на совете итальянских анабаптистов.
Лодевик де Шалидекер, он же Элоизий Пруйстинк, он же просто Элои.
По профессии кровельщик.
Подозреваемый в распространении еретических книг, в отрицании существования Бога, в отрицании первородного греха, в утверждении совершенства мужчин и женщин, в осуществлении кровосмешения и во внебрачном сожительстве.
Сожжен на костре, как еретик, 22 октября 1544 года вместе с многочисленными членами своей секты, так называемыми лоистами.
Его имя всплывает несколько раз в анналах властей Антверпена вместе с именами Давида Йориса, Йоханнеса Денка и нескольких местных дворян и богатых купцов.
Уже в тридцатых годах многие его сподвижники и последователи были арестованы.
Несмотря на свое скромное происхождение, Пруйстинк стал одним из столпов антиклерикальной деятельности Антверпена, хотя был ненавистен и лютеранам.
Он был судим и приговорен к незначительному наказанию в феврале 1526 года по доносу Лютера, который, после встречи с ним в Виттенберге, написал властям Антверпена, чтобы сообщить, какую опасность тот представляет. Благодаря отречению он полностью избежал наказания и даже тех мягких, формальных санкций, которые пытались к нему применить.
В 1544 году его подвергли пыткам, дабы заставить признаться в греховных делах и богохульных мыслях.
Он так и не назвал своих сообщников или последователей, тем самым подписав себе смертный приговор.
Приговор был утвержден Николасом Буцером, доминиканцем, снявшим с него последние показания.
Немец, которого я ищу, мертвец, заполнивший целую папку в архивах инквизиции Антверпена.
Этот мертвец сейчас возглавляет самый роскошный бордель Венеции.
Этот немец, которого я ищу, побывал в этих краях во время восстания анабаптистов.
Сейчас Николас Буцер — правая рука главного инквизитора Антверпена.
Лет сорок, высокий, сухощавый, с взглядом человека, привыкшего держать в своих руках судьбы людей.
Он выслушал меня весьма любезно. Он вспомнил все, без уклончивых недомолвок, практически все подробности невероятной истории.
Антверпенский ересиарх был человеком хитрым, образованным, способным сплести сложные сети интриг как в отношениях с чернью, так и с городской знатью. Даже сейчас многие считают его мучеником и героем. Если в порту просто упомянуть имя Элои, народ по-прежнему улыбается.
Элои-кровельщик был весьма своеобразным еретиком. Он отвергал грех с помощью остроумных аргументов, которые трудно опровергнуть. Казалось, он хотел создать рай на земле. Ему даже удалось добиться того, чтобы богатые ремесленники и торговцы делились своим товаром и собственностью с городским плебсом. Непревзойденный мастер в искусстве проворачивать трюки, плести интриги и убеждать. Его последователи в Антверпене жили все вместе в домах, предоставленных в их распоряжение богачами. По прошествии ряда лет многие десятки мужчин и женщин прошли через общину лоистов. Элои давал приют всем, не важно, от каких превратностей судьбы кто скрывался. Очень необычный еретик, противник экстремистских, кровавых крайностей анабаптизма. Тем не менее несколько беженцев из Мюнстера и из банды Батенбурга нашли у него приют. Великолепный мошенник и лицемер, он мог бы далеко пойти, если бы не перешел дорогу очень опасным людям.
Об этом в протоколах нет ни единого слова. Сложная схема мошенничества, нанесшая ущерб банкам Фуггера, фальшивые векселя, сотни тысяч флоринов. Невероятная вещь: сами банкиры затрудняются объяснить, как все произошло. И это до сих пор не совсем ясно.
Украденное так и не было возвращено.
В этом предприятии у Элои был партнер. Некий немецкий купец по имени Ганс Грюэб, исчезнувший бесследно.
Фуггер не мог позволить себе, чтобы об этой афере узнали, поэтому ему пришлось обратиться к инквизиции. Приказ принять меры против лоистов пришел непосредственно из Рима.
Не все они были арестованы. Полагают, что многие из них бежали в Англию.
Что касается бывших участников мюнстерской коммуны, трудно сказать, сколько из них стало лоистами. Запротоколировано лишь, что один из них некоторое время тому назад умер в тюрьме. Некий Бальтазар Мерк.
Имена других неизвестны. Их не было среди арестованных.
Неизвестный немецкий торговец, партнер Элои.
Невероятное мошенничество в отношении банкиров самого императора.
Так и не возвращенные деньги.
Двуличная, лицемерная стратегия.
Старый боец из Мюнстера.
Мальчик и статуя.
Тициан-анабаптист.
Тайна возвращает меня в прошлое. К стенам Мюнстера.
Возможно, это помрачение разума, события, которые я случайно связал между собой. Погоня за мертвецом.
За кем? Им мог оказаться и я сам. Последняя охота, чтобы оттянуть неминуемый конец. Что делает человек, когда понимает, что уже мертв? Прежде всего, он должен расплатиться по старым счетам. Окончательно выбросить из головы воспоминания, которые уже стираются в памяти. Уйти подальше от стен этой крепости.
В грязном рву моя жизнь висит на волоске и на перепачканных руках, отчаянно цепляющихся за землю. Наглая усмешка под усами наемника, приставившего лезвие к моему горлу.
Запах мокрой травы; я, как насекомое, распластан на ничейной земле — между городом и всем остальным миром. Обратной дороги нет. Впереди — неведомое: продажная армия наемников, готовых стрелять в каждого, кто выйдет за пределы этих стен.
Грязь, по которой скользят пальцы: главные крепостные башни, лучшие места для вторжения.
Твоя жизнь не стоит ломаного гроша, так он сказал мне, можешь считать, что ты уже мертв.
Я пылко описывал ему каждое укрепление, каждый проход, смены караула и время обходов охраны, количество стражников у каждых ворот.
Возможно, ты и продлишь свою жизнь, побывав в палатке у капитана, сказал он и рассмеялся. Ударил меня и потащил дальше.
Капитан фон Даун спас мне жизнь, предоставив мне шанс.
Вот что он сказал, дословно: если этой ночью ты сумеешь взобраться на стены и вернуться живым, ты докажешь, что тебе можно доверять.
Вот так и свершилось это предательство: втайне расчетливо планируемое с моего прихода в город сумасшедших, где я прожил с ними бок о бок больше года.
Последние месяцы голода и безумия, скрытые за мрачным пятном, вымараны памятью. Все это время я никогда не оглядывался назад, в прошлое, а через пятнадцать лет пытаюсь вспомнить слова и лица этих людей… Возможно, это потому, что я пытался скрыть от себя самого, что и сам заразился, на какое-то мгновение, там, в этом рву, что безумие поразило и меня, отвлекая разум от поставленной задачи. Возможно, это потому, что в те дни я мог провалиться самым жалким образом, заколотый наемником епископа, который вместо этого по какой-то прихоти судьбы решил оттащить меня к своему капитану.
В те дни, что последовали за всеобщей резней, епископ фон Вальдек, вновь ставший абсолютным правителем Мюнстера на троне из сложенных в штабеля трупов, постоянно повторял, что таких, как я, героических защитников христианства никогда не забудут и воспоют и в литературе, и в искусстве.
Он знал, что врет, сукин сын. Все следы таких, как я, стираются. Исполнителей, готовых спускаться в клоаки, куда их посылают знатные господа обделывать свои грязные делишки.
Тогда я попросил моего господина, несущего знамя Христа, отозвать меня из этих земель, подальше от этих ужасов, изранивших мое тело и разрушивших мою веру.
Сейчас, больше не веря ни во что, я должен вернуться туда, чтобы мои шрамы открылись вновь.
Свидетельства бедности всегда похожи друг на друга как две капли воды. Тощие, оборванные дети. Пустые животы, босые ноги. Крошечные ловкие ручонки, выпрашивающие милостыню. Младенцы, привязанные платками за спиной, чтобы не отрываться от работы… Женщины, наполняющие мешки зерном, стоя в нем по колено внутри большой цистерны с урожаем этого года.
Несколько стариков, костлявых, скрюченных, косоглазых.
Покрытая высохшей грязью дорога, ведущая из южных ворот. Прижавшиеся к крепостной стене лачуги, как бесформенные и уродливые опухоли города, которые постепенно редеют по пути к равнине.
Не видно ни одного мужчины. Должно быть, все в поле, сгребают в стога солому для постелей на предстоящую зиму или сено для скота своих господ.
Только трое грузят мешки в повозку — сгорбленные потные спины.
Лачуги предместья. Провонявшее дерево и тростник, слепленные между собой грязью с комарами.
Я ломаю хлеб с сыром, лежавший в сумке, и раздаю детям, толпящимся вокруг. Совсем малыши — едва научились ходить, а те, что постарше, пытаются рогатками разогнать воробьев, атакующих цистерну с зерном. Один из самых шустрых дарит мне свое оружие.
Я приветствую их всех улыбкой и благословением. Едва заметные кивки в ответ.
Трое мужчин недоверчиво посматривают на меня. Все они приземистые и коренастые, с большими головами.
Бедность обезличивает.
Свист эхом отражается от стен.
Взгляды всех устремляются к воротам. Троица спешит накрыть повозку большим куском мешковины.
Возбуждение нарастает, мужчины яростно ругаются.
Вот-вот что-то должно произойти.
Конный отряд вылетает из-под арки. Я насчитываю с дюжину всадников. Доспехи с копьями выставлены на всеобщее обозрение. Знамя с гербом епископа.
Они решительно продвигаются вперед, несмотря на протесты женщин, но все же останавливаются, не решаясь ехать дальше, — слышны возбужденные крики.
Одна из женщин, наполнявших мешки, противостоит командиру отряда.
Они кричат друг на друга на неграмотной латыни, смешанной с местным жаргоном, почти непонятным.
— …получить десятую часть зерна…
— …в середине месяца…
— …все раньше и раньше…
— …мы больше не намерены ничего платить…
— …никаких рассуждений…
— …его преосвященство приказал…
Трое мужчин так и стоят у повозки. Вид у них озадаченный. Один из них взбирается на козлы, двое других надежно закрепляют груз пеньковыми веревками.
Сборщик налогов замечает их.
Он указывает в их направлении, что-то бормоча себе под нос.
Женщина хватает вожжи и резко их дергает.
Этот мерзавец бьет ее хлыстом в лицо.
Я вскакиваю на шаткую скамейку:
— Грязный сукин сын!
Ублюдок оборачивается — но я уже прицелился.
Камень попадает ему прямо в лицо.
Он падает на шею лошади, хватаясь за лицо руками, а все вокруг словно срываются с цепи, закрутившись в адской карусели. Мальчишки одновременно выпускают камни, словно выстроившиеся в линию лучники. Женщины подползают под лошадей, перерезая им подпруги маленькими ножичками. Повозка срывается с места и стремглав несется прочь, словно за ней черти гонятся. Истекающий кровью ублюдок орет:
— Держи ее! Держи ее!
Кони встают на дыбы, падают на землю, на стражников обрушивается град камней. В воздух вздымаются палки, орудия труда. С полей бегут мужчины, привлеченные криками.
Двое грузивших телегу жестом показывают, чтобы я следовал за ними. Они ныряют в просвет между лачугами. Мы быстро проходим несколько переулков, постоянно сужающихся, я прикрываю тыл, влетаем внутрь какой-то прогнившей и источенной червями хижины, выходим с другой стороны, на берег речушки, чуть шире сточной канавы.
Там узкая и хрупкая плоскодонка… Скорее в нее! Они толкают лодку шестами как сумасшедшие, сыпля проклятиями, которых я не понимаю.
Впереди нас ждет чаща соснового бора.
Юдефельдертор — ворота, через которые провозят товары. Крестьяне въезжают со своим урожаем, торговцы выезжают с изделиями ремесленников. Повозки, загруженные тканями. Говорят, что самая прибыльная в Мюнстере отрасль вновь бурно развивается, но никто уже не помнит Книппердоллинга, бывшего главу гильдии ткачей.
На улицах толпятся мужчины и женщины, разыгрывая сцены будничной жизни.
Монастырь Убервассер теперь стал больницей. Возможно, какая-то из монашек и осталась жить там. Но можно не сомневаться — там теперь нет ни Тильбека, ни Юдефельдта, двух бургомистров-лютеран, забаррикадировавшихся внутри монастыря во время анабаптистского восстания.
На главной площади, в центре города, собор и ратуша по-прежнему стоят друг напротив друга. Собор был полностью реставрирован, украшен статуями и шпилями, столь возвышающими Римско-католическую церковь и приводящими ее в такой восторг. У городского муниципалитета — отряды стражников, их присутствие ощущается повсюду.
Потом — рыночная площадь. Прилавки вытянулись в линию по периметру, каждый торговец демонстрирует свой товар. Голоса… Кто-то выкрикивает цены, кто-то торгуется.
Церковь Святого Ламберта.
Три клетки висят на колокольне. Пустые…
Никто на них не смотрит.
Бокельсон, Книппердоллинг, Крехтинг.
Один я торчу тут, задрав голову, не думая о времени, а все проходят мимо: кто-то направляется к прилавкам, кто-то заходит в церковь.
Никто не смотрит на них…
Прошлое висит прямо над головами. И если кто-то осмелится поднять их, клетки всегда будут на своем месте, чтобы никто и ничто не забыл.
Мюнстер — напоминание для всех христиан: все возвращается на круги своя, от зла не остается ни следа, кроме вечных символов страшной кары.
Перед тем как тела Бокельсона — царя Давида, Книппердоллинга — министра юстиции Сионского царства и Крехтинга — царского советника выставили в клетках, их пытали раскаленными клещами, их пронзили кинжалы палача.
В стенах церкви больше не звучит эхо проповедей Бернарда Ротманна, пастора восстания. Тех проповедей, которые он всегда начинал с истории о ребенке и о статуе Христа.
Бесполезно выяснять, что с ним стало, — его тело так и не было найдено в штабелях трупов.
Мне почти хочется, чтобы он, такой же старый, как и я сам, оказался разгуливающим по Италии Тицианом.
Но тогда он, по крайней мере, должен был излечиться от сумасшествия, которым я заразил его. Долгие дискуссии в том нефе об обычаях древних героев Библии, о многоженстве, о том, что Закон Моисеев не подлежит обсуждению, разожгли огонь безумия.
Бернард Ротманн, духовный вождь жителей Мюнстера, пастор повстанцев, враг номер один епископа Вальдека. Но потом — стремительное падение в пучину отчаяния и Апокалипсис, откуда нет выхода. Нет. Это не Ротманн. Жив он сейчас или мертв, он попросту никогда не сумел бы пройти весь этот путь с самого начала.
Если бы во всем этом Содоме нашелся хотя бы один праведник, город был бы спасен.
Но этот самый человек так и не вернулся сюда. Только поэтому мне удалось сделать то, что я сделал, живя бок о бок с придворным теологом и направляя его по дороге, ведущей к гибели. И даже сегодня я уверен, что лишь ускорил неизбежное.
Единственный праведник ушел от нас.
Он спасся от кошмара и от безумной бойни.
Я смотрю на площадь с лестницы Святого Ламберта. Прилавки, сваленные в кучу и образующие баррикады, факелы, оружие, приказы, выкрикиваемые с одного конца площади на другой…
Надежды и иллюзии анабаптистов, поднявших восстание на этой площади, — Ротманн, Матис и Бокельсон предали их.
Не я. Я предал лишь одного праведника.
Именно на эту площадь я должен был вернуться, чтобы свести собственные счеты с человеком, которым я был когда-то. Не в аудитории Виттенберга и уж тем более не в палаццо Витербо. Томас Мюнцер, Реджинальд Пол: наивность, подобная сумасшествию пророков, предательская сама по себе. Никакого чувства реальности в отношении возможных последствий собственных действий: этих дней и этих поступков, никакой ответственности за тех, кого они вдохновили.
Лучше бы он свел со мной счеты — он, а не нож Караффы. Но тогда ты должен был остаться в живых, как-то пережить пятнадцать лет поражений и выжить даже во время голландского восстания. Должно быть, ты был принят в общину лоистов в Антверпене, ты должен был избежать мести Фуггера и, захватив с собой плоды той нашумевшей аферы, вновь появился в Венеции, стране беженцев, стал управляющим роскошным борделем и одновременно под именем Тициана начал путешествовать по Италии, распространяя анабаптизм.
Да. И турка можно обратить.
Теперь я могу спокойно возвращаться в Рим, чтобы встретить свою судьбу, которая всегда ждет использованных, изможденных и постаревших слуг. Банальный финал жизни, прожитой в гуще событий, слишком грандиозных, чтобы принимать в расчет тревожные чувства какого-то шпиона на закате его карьеры. Перед лицом всего этого, перед этими клетками можно сказать, что я никогда и не жил, никогда не проявлял особого мужества, особо не рисковал, даже в дни своего подлого и превосходно продуманного предательства — самого грандиозного предприятия, которое могут вообразить только безумно отважные люди. Безупречный расчет шпиона… И преданность лейтенанта капитану, которым он восхищался с первого дня… Эти дни переполнены воспоминаниями, единственными, которые наполнены противоречивыми чувствами, как и сама жизнь… Воспоминаниями, от которых я старался держаться подальше — ничтожный исполнитель грандиозного Плана. Пришло время окончательно разгадать эту тайну, так оно и есть. Наверное, мне следовало убить тебя тогда. Только так я мог бы выразить свое восхищение твоими действиями. Только так я мог бы удержаться от желания через пятнадцать лет, почти на склоне своих дней, вновь увидеть огонь в твоих глазах, грудью встретить холодную сталь твоей шпаги, Капитан Герт из Колодца.
Луны нет. Я с трудом различаю блеск самых больших волн на берегу.
Малькантон, напротив, пытливо всматривается в темноту, словно может без проблем определять, что впереди и какое расстояние нас разделяет. Трудно сказать, сколько ему лет — обветренное лицо моряка, с которого не сходит озабоченное выражение. Руки как у паука, и шрам, протянувшийся от глаза до плеча. Кто-то, должно быть, безуспешно пытался оторвать ему голову. Кто-то, скорее всего, очень пожалевший об этом. Малькантон, зона бедствий, северо-запад, откуда приходит непогода, губящая урожаи, штормы, топящие корабли. Если кого-то заинтересует его истинное имя, он вполне может отправиться на главную площадь Равенны, чтобы прочитать его, где оно выставлено на всеобщее обозрение вместе с ценой, назначенной за его голову.
И все остальные тоже могут похвастаться, как высоко их оценили. Мельга и Гуачин, братья Рази, больше года разыскиваются за убийство таможенника.
Тамбокк, не больше двадцати лет, с ангельским личиком и немереной силой. Законченный мошенник, унаследовавший от отца это ремесло вместе с ненавистью к властям и к священникам. Он скрылся от нас за стволом дерева — вглядывается в ночь за нашими спинами. Все звуки из соснового бора: стук и шелест ветвей — он распознает один за другим.
Эта узкая полоска из смешанных между собой земли и моря совпадает с границей. Она проходит между Венецией, Феррарой и Папским государством и в то же время остается ничейной территорией, где голову сломаешь от разных пошлин, таможенных сборов и налогов, которые все господа пытаются наложить на все товары, перевозимые транзитом или выращиваемые на этой земле. В результате, бедняки здесь угнетены больше, чем где-либо, а транспорт и торговля чахнут.
Именно поэтому все здесь занимаются контрабандой.
Все здесь знают каждую пядь земли на равнинном побережье от дельты По до Римини. Возможные места высадки, многочисленные молы, старые заброшенные каналы римских времен, дающие возможность проникать далеко на сушу, в глубь мшистых болот, простирающихся на многие мили под густым пологом девственного соснового бора. Настоящий лабиринт из комаров и воды, где лишь поставленные вне закона могут ориентироваться, не сходя с ума от ненадежных ориентиров и многочисленных, прекрасно замаскированных ловушек.
Не только далматинские купцы, но и венецианские заинтересованы в ведении дел с контрабандистами Романьи. Никакого бесконечного ожидания в портах, никаких непомерных налогов или таможенных сборов, никакого процента с оборота, который выплачивается местным «шишкам».
Все прячется очень быстро. В случае поимки контрабандистам не только грозит серьезнейшее наказание — они рискуют самой жизнью.
Но лишь благодаря этой невидимой торговой сети народ здесь не умирает от голода. Жизнь контрабандиста выбирают из-за мрачной бедности, из бессознательной, но прекрасно мотивированной ненависти, которую все и каждый в этих местах питают к властям. Почти всегда речь идет о людях, которые уже обвиняются в каком-то преступлении, разыскиваются и вынуждены прятаться в чаще соснового бора, чтобы не попасться стражникам.
Здесь не найдется ни одной женщины, старика или крестьянина, который не защищал бы их, хотя бы своим упрямым молчанием. Потому что часть всего, что находится в обращении, регулярно распределяется между населением. Это и есть единственная таможенная пошлина.
Перед тем как епископ спускает с цепи сборщиков налогов, чтобы вытрясти из крестьян десятину с урожая, часть его прячется контрабандистами в многочисленных тайниках в лесу, чтобы сделать начисляемую дань менее тяжкой и обеспечить выживание общины зимой.
Именно это и произошло месяц назад, когда нагрянула свора стражников, которых науськивают на крестьян с каждым годом все раньше и раньше.
Именно Малькантон, Гуачин и Мельга были теми мужчинами, которые должны были доставить зерно в потайные склады на болотах.
Одной пращи и точного прицела вполне хватило, чтобы завоевать прочное доверие этих людей. Все, что потребовалось, это немного огня в крови.
Безлунная ночь. Мы затаились в ожидании сигнала факелов. Я, промокший и продрогший до костей, кутаюсь в плащ, а Малькантон не спускает с моря пристального взгляда.
Мельга, лоцман, уже подготовил лодку: весла в уключинах.
Его брат держит фонарь, готовый просигналить в ответ.
Тамбокк, кажется, даже уши развернул в направлении сосен.
Для них эта ночь означает начало нового дела, которое страшно их удивило и даже вызвало их любопытство.
Они и помыслить о таком не могли. Они смеялись. Задавали уйму вопросов. Запрещено? И почему? Именно этого никто из них просто не понимает.
Нет. Они действительно никогда не думали, что на контрабанде книг можно делать немалые деньги.
Осталась еще одна последняя работа, которую надо сделать. Караффа приберег ее для меня. Столь же деликатная и важная, как и все остальные миссии. Возможно, даже в большей степени. Настолько важная, что он не может поручить ее никому, кто не заслужил такого доверия, а лишь самому достойному из своих воинов. Он знает, так как не раз подвергал меня испытаниям, что я постоянно делаю все с максимальной отдачей. После выполнения этой последней миссии я смогу наслаждаться заслуженным отдыхом, само собой разумеется, столько, сколько захочу.
Я принял это предложение с энтузиазмом. На этот раз старику не удалось прочесть мои мысли.
Поганые евреи, эти ненавистные паразиты, нераскаявшиеся убийцы Христа, всегда обращающиеся в истинную веру лишь для собственного удобства, лишь для того, чтобы продолжать извлекать выгоду из своих грязных делишек, сказал он. Зараза, поразившая изнутри весь христианский мир. Зараза, которую пора искоренить. И начать надо оттуда, где она пустила корни глубже всего.
В Венеции.
Он сказал, что благодаря моим отчетам вновь понял, что я и есть тот человек, который больше всего подходит для этой миссии. В действительности важность этого вопроса стала для него столь очевидной после того, как он прочел, какое богатство накопили семьи этих гнусных ростовщиков. Он уже какое-то время обдумывал наиболее подходящий способ решения проблемы, а теперь плод созрел, все готово, все договоры уже подписаны.
Принятие Индекса запрещенных книг на территории Светлейшей — очевидный признак того, что венецианские власти наконец-то поняли необходимость компромисса, отказавшись от спеси и чванства, которые всегда их отличали. И мотив вполне ясен: патрицианские семейства Венеции по горло в долгах, их благосостояние полностью зависит от кошельков банкиров, маранов. Долги такого размера можно погасить, лишь уничтожив кредиторов. Сделка свершается к взаимному удовлетворению: для Караффы — это демонстрация силы «Святой службы» в городе, где враждебнее всего относятся к вмешательству Рима, прелюдия к той железной власти, которую инквизиция собирается установить в каждой католической стране; для венецианцев — оздоровление финансов за счет конфискации собственности богатых евреев.
Механизм уже запущен. Инквизиция и венецианские магистратуры начали привлекать к суду отдельных второстепенных членов общины сефардов по обвинению в скрытом исповедовании иудаизма. Но есть и крупные рыбы, к которым трудно подобраться.
Для того чтобы подкопаться под них, нужен кто-то такой, как я. Некто с тридцатилетним стажем тайной войны за плечами, тот, кто может создать в различных слоях городского населения враждебность в отношении евреев, обвинив их во всех грехах и подготовив почву для всестороннего наступления, в которое ринется все общество.
Я воспринял его предложение с энтузиазмом.
Я скрыл свое удивление, узнав, что мое время продлилось.
Я продемонстрировал ему маску фанатика, к которым я больше не принадлежу.
Последняя работа перед заслуженным отдыхом.
Последняя подлость.
Оставленная про запас для того, кто всегда был посвящен в тайны Караффы.
Я думал, что пришел мой конец. Мне дали отсрочку. На какое время? И почему?
Сильные, изголодавшиеся доминиканцы, толпящиеся в этих коридорах, не способны на такие интриги. Они слишком фанатичны. Гордясь доверенными им делами, они не способны применять тонкие стратегии, хотя и очень надежны в слепом преследовании добычи. Все — лишь при дневном свете. Караффа готовит их к самому важному наступлению в спиритуальной войне. К сведению счетов после десяти лет тщательного планирования. Здание, в строительстве которого я участвовал, закладывая камень за камнем, будет закончено другими, и очень быстро. Возобновление деятельности Собора, которого так жаждет император, станет тем мигом, когда Караффа раскроет карты, развернув фронтальную атаку против спиритуалистов. Взволнованные и решительные лица и голоса молодых послушников, возглавляемых Микеле Гисльери, стервятником, который, по планам старика, должен взлететь очень высоко, свидетельствуют, что дело не терпит отлагательств — момент наступления близок, скоро всем колебаниям будет положен конец.
Я не буду участвовать в розыгрыше этой партии, потому что мне известны все предыдущие ходы: Караффа прекрасно знает, что двое способны хранить тайну лишь тогда, когда один из них мертв.
В то же время он доверяет мне последний из грязных крестовых походов, от которых меня уже тошнит: срочно найти нового врага и повернуть против него воинство Христово. Каждому, кто поддастся на уговоры вступить в эту битву, гарантирована щедрая компенсация: богатства ее жертв и билет в рай. Венецианцы первые, все остальные непременно должны последовать за ними.
Передо мной, как обычно, поставлена задача — подготовить почву для первого решающего хода или для первой бойни. Потом мне не останется ничего другого, кроме как хранить все тайны. В двух локтях под землей.
Я принял его предложение с энтузиазмом. Еще осталось время, чтобы разгадать последнюю загадку. На этот раз я не буду прежним, не знающим устали и всегда добивающимся успеха слугой, которого всегда знал Караффа. Тайна и ее непременная разгадка займут все оставшееся мне время.
— В Далмации нас ожидал триумфальный успех, друзья и соучастники! — Перна запускает камень прыгать по поверхности воды. — Народ там совершенно ничего не понимает в еде. Понятно? Зато тщательно выбирает, что читать. Если мы и впредь будем продвигаться такими же темпами, мы станем знаменитыми поставщиками самой распространенной после Библии книги.
Холодный ветер пахнет ночью, морем и смолой. Мы устроили на берегу встречу с Пьетро Перной и Жуаном Микешем, чтобы обменяться новостями и обговорить планы на ближайшее будущее. Настоящая встреча пиратов, как и много лет назад на голландском побережье. Моя рука медленно скользит по мокрому песку, солнце тоже неторопливо скользит, опускаясь за сосновым бором.
Мы входим в хижину рыбака. Внутри уже разведен огонь. С потолка свисают сети, развешанные для просушки.
Я пытаюсь поймать взгляд Жуана:
— Есть новости от Деметры?
Он, обернувшись, кивает:
— Эта госпожа пытается сделать из тебя богача. В последний раз, когда я заходил в «Карателло», там не было ни одного свободного стола. Насколько мне известно, она процветает — я не слышал, чтобы кто-то пытался доставить ей неприятности.
— А тут, в Романье? — Перна трясет меня за плечо. — Надеюсь, ты не потерял восхитительнейшее Санджовезе Сангве ди Буэ.[103] Говорят, это просто сказка,
Вытаскиваю бутылку из сумки и откупориваю у него под носом. Пожалуйте, угощайтесь на здоровье.
Перна делает несколько торопливых жадных глотков.
— Я должен был вылезать из своей норы и тащиться черт его знает куда лишь для того, чтобы ты предложил мне еще немного своего шикарного вина. А что еще хорошего в этой глуши, среди болот?
— Население этих краев ненавидит духовенство до глубины души. Я познакомился с самыми разными людьми, перекрестил крестьян и рыбаков, торговцев и пьяниц: все они одинаково упрямы, у них всех горит огонь в крови. Поднять восстание в этих землях будет не слишком сложно.
Жуан:
— А как насчет
— Грузы приходили регулярно. И продавались хорошо. Я осуществляю перевозки через здешних контрабандистов. Грубые люди, свирепые с виду, ругающиеся так, что мне трудно их понять, но очень практичные и близкие к народу. Никто из них не умеет ни читать, ни писать, но все очень быстро поняли, насколько выгодно это дело.
Жуан свистит сквозь раковину и качает головой:
— Так надежнее. Я думаю, тебе нужно еще какое-то время попутешествовать по стране.
Я смотрю на него в ожидании объяснения.
— Власти прослышали про собор анабаптистов. Пока никто из нас не арестован, но угроза явно ощущается в воздухе. Венеция полна стражников, шпионов, доносчиков, никому нельзя доверять… После обнародования Индекса они глаз не спускают в первую очередь с печатников, книги больше не могут обращаться с прежней легкостью. К тому же есть еще одна новость: несколько обращенных евреев, наших друзей, людей, которых мы хорошо знаем, арестованы по обвинению в скрытом исповедовании иудаизма. Начались первые процессы, на данный момент пока только против отдельных личностей, без особого шума, но есть и очевидные признаки чего-то нового. Первое черное облако, сулящее бурю, — несокрушимое наступление святой инквизиции, как это уже было в Испании и в Португалии.
Перна:
— Твой друг, папа, слишком уж образованный — до скверного образованный — человек, не похож на того, кто может стать обычной платной шлюшкой «Святой службы». Он может продаться лишь за что-то грандиозное,
Микеш:
— Я использую все дипломатические средства, которые только имеются в моем распоряжении, чтобы прощупать настроения купцов, ведущих с нами дела. Пытаюсь возбудить у них реальную озабоченность насчет пагубных последствий нашего неожиданного предания суду. Но я не уверен, что этого достаточно. Дипломатия и коррупция в такой момент необходимы, но их не всегда бывает достаточно. Лучше быть готовым к любому возможному исходу. Однако если учитывать, откуда дует ветер, тебе лучше пока держаться подальше от Венеции.
— Согласен, но не слишком долго. Я здесь потихоньку начинаю сходить с ума, по-настоящему превращаясь в пророка преклонных лет. Тициан уже посеял достаточно семян — они закончились. Собор анабаптистов одобрил союз общин, несогласных с церковью. Круги, в которые входят виднейшие люди каждого государства полуострова, оказывают давление на собственные правительства. Выдающийся живописец, с которым я имел честь подружиться, Якопо да Понтормо, пишет фрески на тему
Мы сидим в молчании. Прибой убаюкивает наши сонные мысли, головы у всех тяжелые. Наши длинные-длинные тени скользят по стенам до потолка.
Перна вдруг поднимает голову, словно разбуженный каким-то неожиданным звуком. Его крошечные глазки покраснели от усталости.
— А можно мне еще капельку того божественного нектара?
В Венеции я всего лишь один среди многих. Шпион — в стране шпионов. Тут много таких, которые наблюдают, записывают, а потом докладывают каждый своему хозяину по очереди — зачастую они служат многим господам одновременно. Турки, австрияки, англичане: нет ни одной властной структуры, партии или коммерческого предприятия, не заинтересованного в том, чтобы иметь свои глаза и уши в каждом уголке этого города. Все шпионят за всеми в запутанной одновременной игре на двух, трех или четырех досках. И внутри целого лабиринта стратегий и союзов самых непримиримых противников мне придется выявить общий интерес, чтобы все воспылали желанием вырезать евреев.
И как мне это сделать?
В то же время я тренирую собственный мозг с помощью интриг, служащих вместо гимнастики, участвуя в договоре между Караффой и венецианцами.
Три дня назад Совет десяти выслал из Венеции братьев барнабитов и ангелических сестер по обвинению в передаче сведений, полученных на исповеди, губернатору Милана, Ферранте Гонзага, вассалу императора. Таким образом, Караффа избавился от конкурента, лишив Карла V глаз и ушей в Венеции. Изощренность старого театинца попросту ужасает. Он не только очистил поле боя от врагов, готовясь к более масштабному сражению, но и позволил венецианцам подтвердить свою репутацию, гласящую, что они и сами могут уладить свои внутренние дела и не позволят никакого вмешательства извне, даже со стороны Рима. Старик делает вид, что раскаивается, одновременно все сильнее стягивая петлю.
Я в Венеции уже пару месяцев. Я не часто выхожу куда-то лично, но за мои деньги всегда найдутся глаза, наблюдающие за всем, что меня интересует. За борделем покойного ересиарха из Антверпена — в первую очередь. О нем не слышно ни звука, как не осталось и ни малейшего следа: он стал еще более призрачным, чем раньше. Надо быть внимательным. Собирать новую информацию о Тициане. И одновременно выполнять поставленную передо мной задачу.
Мои платные информаторы из кабинетов магистратуры по делам иностранцев сообщили о необычном наплыве в город в октябре прошлого года. Сомнительные личности, небогатые ремесленники, торговцы, мелкое духовенство, эрудиты, в том числе и прибывшие издалека. С сотню тех, чье присутствие трудно объяснить происходящими в Венеции событиями. Ни один из них не задержался больше чем на неделю. Черная дыра в местных архивах.
Их имена ничего не говорят. За одним исключением. Пьетро Манельфи, сын Ипполито Манельфи, ученого-духовника из Анконы.
То же самое имя, что мелькало среди других приспешников скрытых протестантов Флоренции.
Этот кружок часто посещал Тициан между 1549 и 1550 годами.
След.
Сообщить это имя инквизиторам пограничных областей: Милана, Феррары, Болоньи.
Доставлено послание от старшего инквизитора Романьи.
Нескольких ремесленников из Равенны допросили по поводу крещения взрослых. Они утверждают, что слышали о неком Тициане, занимавшемся этим, не больше месяца назад, где-то на низинах, окружающих город. Они также утверждают, что вышеупомянутый Тициан высказывался против власти духовенства и собственности церкви. Они говорят, что он завоевал симпатии плебса, который, со своей стороны, всегда готов дать возможность себя обмануть, лишь бы устроить волнения.
Сообщение от инквизитора Феррары.
Он утверждает, что имя Тициана Крестителя известно в определенных кругах этого города.
Вся ночь была посвящена размышлениям над стратегией, которую стоит применить против евреев. Возможно, этот способ подействует.
Написать Караффе.
Мой многоуважаемый господин.
Трех месяцев моего пребывания в этом мерзком и абсурдном городе оказалось достаточно, чтобы подсказать мне единственную стратегию, которую можно на практике применить против евреев. В связи с этим я спешу дать Вашей Милости отчет, чтобы Вы могли выразить свои мудрейшие суждения по этому поводу и дать мне возможность вновь служить нашим общим целям.
Баланс сил в Венеции настолько же сложен и запутан, как и лабиринт ее водных путей. Нет ни единой новости, ни события, более или менее секретных, которые не достигли бы, по своим каналам, глаз или ушей шпиона, иностранного соглядатая или купца, находящегося на платной службе у кого-то из власть имущих. Я и сам для получения тщательно скрываемой информации был вынужден использовать тот же метод. На все дела, регулярно ведущиеся здесь официально, при свете дня, приходится такой же, если не больший, объем махинаций, контрабандных превозок и теневых договоров, касающихся всех сторон жизни Светлейшей. Султан имеет своих шпионов на Риальто, точно так же как и английский король, и император Карл. Гонзага имеет собственных информаторов даже в кругах венецианского духовенства, как прекрасно известно Вашей Милости. Крупные торговцы действуют в тени, чтобы не упустить выгодных договоров и не увидеть, как сулящие необыкновенную выгоду возможности испаряются как дым. Никто, будь то принц или торговец, не сможет выжить в Венеции без собственной сети квалифицированных шпионов, способных оперативно сообщать обо всех новостях деятельности внешних и внутренних сил в Республике святого Марка.
Евреи играют в этой иерархии далеко не последнюю роль, напротив, их принадлежность Венеции лишь наполовину, роль банкиров и финансистов, двойное вероисповедание делают их столпами коммерческой и политической жизни города. Подобное положение, с одной стороны, создает видимость их независимости, но одновременно указывает и на их слабые стороны.
Многие из еврейских семей обратились в христианскую веру лишь для того, чтобы устранить всевозможные препятствия своим делам и защитить себя от каких-либо нападок. Подобное лицемерие может само по себе быть выдвинуто в качестве обвинения против них и стать источником антипатий самых разных слоев общества. К этому мы можем присовокупить и тот факт, что турки часто обращаются к таланту еврейских финансистов, поручая им представлять в Венеции свои интересы. У нас есть великолепнейший пример Мендесов, уже обвинявшихся в распространении
Так как евреи — непревзойденные эксперты убеждать людей, что их крах обернется крахом для всех, необходимо, чтобы все поняли, какие выгоды принесет осуществляемая против них широкомасштабная операция. Если мы припишем все интриги евреям, каждый сможет вести собственные дела со спокойной совестью. Никто не сможет не оценить всей пользы подобной стратегии.
Ложное обвинение в не имеющих места переговорах позволит венецианцам конфисковать деньги евреев, наполняющие сейфы страны. Обвинение в заговоре с султаном исключит возможное вмешательство христианских держав в их защиту.
С нетерпением ожидаю совета Вашей Милости, рассчитывая и на дальнейшее Ваше благоволение.
Фронда начинается.
Микеле Гисльери — в Бергамо. Местный епископ, Соранцо, обвиняется в попустительстве распространению
Гисльери будет пытать его, пока тот не сломается.
Епископ Комо тоже под следствием. И в его приходах распространение
Доминиканца Гисльери спустили с цепи.
Как и можно было ожидать, Караффа дождался возобновления деятельности Тридентского собора, чтобы пойти в решительное наступление.
Пали и епископы Аквилеи и Отранто.
Им предъявлено то же самое обвинение.
Голова летит за головой, стратегия Караффы не встречает никаких препятствий. Это выгодно вдвойне: освободить церковь от ее внутренних врагов и одновременно разрушить планы императора, который решил поставить на возобновление деятельности этого собора все.
Под ударами доминиканца, нового молота Христианства, пала величайшая скала — Мороне, епископ Модены, член конгрегации «Святой службы», ближайший сподвижник и советник Реджинальда Пола, бывший еще несколько месяцев назад независимой фигурой.
Всем, находящимся под следствием, придется подумать, как защищаться. А всем остальным стоит бояться. После падения таких людей никто не может чувствовать себя в безопасности. Никто из притронувшихся к яду
Плоды, созревшие благодаря моему труду, падают один за другим. Меня следовало убить уже давно, чтобы я хранил под землей тайны операции, разработанной несколько десятилетий назад.
Неосторожность, или, возможно, излишняя самонадеянность, или даже горячее желание окончательно сокрушить врага. Мне остается еще немного времени, чтобы пронзить распятием сердца евреев.
Новое письмо — от инквизитора Романьи. О присутствии немца по имени Тициан сигнализировали из местечка Баньякавалло, между Имолой и Равенной.
Венеция, 29 июля 1551 года
Все в городе только и говорят о расследовании, ведущемся против кардиналов-
В то же время и мои анонимные письма местной инквизиции начали приносить свои первые плоды: к евреям стали относиться с неким предубеждением, распространяются слухи об исполнении маранами древних религиозных ритуалов как и о нелицеприятных сторонах деятельности богатейших еврейских семейств. Община торговцев Венеции не поддерживает этих слухов — их дела слишком тесно связаны с еврейскими банкирами. Начавшиеся трибуналы питают враждебность населения, которая, как представляется, вполне может распространиться. Но чтобы заставить пламя разгореться, нам нужна искра.
Я пристально наблюдаю за несколькими левантинцами, которые при данных обстоятельствах могут оказаться весьма полезными. Правильно инструктированный турок, который признается венецианским властям в том, что он шпион султана, находящийся на содержании богатой еврейской семьи, должен вызвать желательную реакцию.
Инквизитор Феррары пишет, чтобы сообщить о присутствии Пьетро Манельфи в этом городе герцогов Эсте.
Караффа лично выступил перед публикой. Перед всем собором он обвинил спиритуалистов в бездействии, в том, что они никогда не мешали распространению
Старый театинец никогда не вступал в бой сам. Если спиритуалисты вовремя не отреагируют, они обречены на поражение.
Виа делла Гаттамарча, улица Гниющих Котов. Имена людей ничего не говорят, названия мест, как правило, очень выразительны.
Страшная вонь от навоза и разложения падали. Оставшиеся от кошек скелеты, рассыпающиеся пучки перьев, когда-то бывшие цыплятами, еще до того, как крысы обглодали их косточки. Дерьмо повсюду, почти невозможно не вляпаться. Сюда не приходит никто, если ему не надо свести тайных счетов или обстряпать какие-то грязные делишки. Пешеходные пути для нормальных людей находятся внутри зданий: целые кварталы, туннели и галереи в сложной конструкции из жилых домов, контор, мастерских и лавок. Эта узкая улочка — настоящая сточная канава для экскрементов, протекающая на открытом воздухе.
Пьетро Манельфи возбужден, мелочен, напуган.
— …И довольно часто у меня возникало ощущение, что за мной следят, шпионят. Но хуже всего, как я уже говорил тебе, все эти постоянные вопросы, мое имя обсуждают в тавернах. Люди, которых я никогда не видел, задают мне вопросы. А потом еще… вот что говорят: даже за городом, в Романье, в Марше, стали заарканивать целые общины. Все это явно ощущается в воздухе: существует список запрещенных книг, а весь этот бордель начался вокруг
— Хватит, Пьетро! Я понимаю твое беспокойство: ты чувствуешь, как за тобой охотятся, но зловоние этой клоаки, где ты назначил мне встречу, полностью затуманило твой разум. Ты что же, вообразил, что римское духовенство будет нашим союзником?! Или что правители будут компрометировать себя, выгораживая нас? Тогда зачем же нам вообще скрываться? Ты не понимаешь, что они напуганы? Такова их стратегия: подозревать всех, чтобы те, у кого существуют причины бояться, сделали неверный шаг и позволили себя обнаружить!
От него тоже воняет — потом и страхом.
— Но если меня схватят?! Я не хочу окончить свою жизнь, как Сикуло!
— Говори обо мне, только обо мне, и все отрицай. Говори, что это я забил тебе голову ложными верованиями, что ты был слаб, а я искушен в выдаче откровенной лжи за истинную доктрину.
Он возбужденно заламывает руки:
— А если возьмут тебя?
Я поднимаю его над землей, прижав к стене — мы «стоим» лицом к лицу:
— Послушай меня, Пьетро, уезжай из Феррары. Возвращайся в Марш. Запрись в каком-нибудь монастыре, заберись на вершину горы, спрячься в каком-нибудь месте, где ты будешь чувствовать себя в безопасности, чтобы твои страхи остались в прошлом, ушли безвозвратно. Я не люблю трусов, которых парализует уже от чрезмерного количества вопросов. — Я отпускаю его, и он, скрючившись, сползает по стене. — Страх может стать союзником, если он делает тебя более хитрым и изощренным. Если же ты попросту наложишь полные штаны, враг найдет тебя по запаху дерьма.
Я ухожу, подальше от этой невыносимой вони.
Кью налил водку. Шутка, а затем сразу же прощание — быстрее в резиденцию Микешей.
Беатрис стоит напротив большой вольеры. Индийский дрозд клюет яблоко у нее из рук.
Каждый раз, увидев ее, я понимаю, почему больше не хочу отправляться в путь, чтобы вербовать таких типов, как Манельфи. Я стою и смотрю на нее в ожидании, когда же она заметит мое присутствие.
— Людовико! Ты пугаешь меня. Что случилось? Почему ты такой грязный?
— Прости меня, но у меня не было времени придать себе более респектабельный вид.
— У меня для тебя записка от Жуана.
— Жуана-Жуана.
Я моментально разворачиваюсь к клетке, а Беатрис лопается от смеха:
— Просто поразительно, как им удается подражать голосам людей.
Она вручает мне запечатанное письмо.
На первый взгляд — самая настоящая белиберда: набор фраз, воспевающих прелести сельской жизни.
— Попробуй вот с этим, — Беатрис вручает мне тонкую металлическую пластинку размером со страницу с крошечными дырочками. — Это наш семейный шифр. Мы уже много лет используем его, чтобы защититься от излишне любопытных глаз. Наложи «сито» на страницу.
В пространствах, вырезанных в пластинке, видны отдельные слова, обрывки фраз, слоги, неожиданно обретающие смысл.
Новая… гончая… с римских полей… немец… охотник… из самых изощренных. Он все изучает… читает… советует. Он всегда — внутри… зверинца… никогда не показывает… лица… Помогает пастырям считать своих овец… отделять зерна от плевел. Он служит хозяину… не нося… черных одежд. Не пытайся… вернуться… в лагуну. Они ищут… живописца. Скоро будут… и другие новости.
Человек Караффы, помогающий венецианским инквизиторам. Немец. Мирянин.
Он ищет Тициана.
Коэле.
Мы будем там.
Сделать то, что я должен.
Глухая ночь. Джудекка кажется длинным языком с домами и деревьями, вытянувшимися к небу. Лодка тихо скользит под маленьким мостиком в направлении Ка-Барбаро. Я велю лодочнику остановиться и привязать канат к свае.
Быстро расплачиваюсь — время дорого — и отталкиваю лодку подальше от берега, рискуя свалиться в воду.
Мои шаги стучат по доскам, как барабанная дробь. Вот она дверь.
Стучу.
Никого.
Стучу сильнее.
Шум из окна, открывающегося у меня над головой.
— Кто это там?
— Это я, Людовико. Я вернулся.
Неожиданно дверь распахивается, мерцающий свет падает на ствол пистолета.
— Дуарте, это я!
Он трет сонные глаза:
— Черт возьми! Ты сумасшедший?! Что ты тут делаешь?
— Я должен поговорить с Жуаном.
Я вхожу в сад. С лестницы раздается шум.
— Кто это?
— Это Людовико!
Ругательство на португальском.
На нем тончайшая рубашка, отороченная кружевом, волосы рассыпались по плечам.
— Почему ты вернулся? Я же тебе писал…
— Я знаю, что ты мне писал. Но время не терпит. Мы должны поговорить.
Жуан нажимает на глаза большим и указательным пальцем.
— Ах, черт возьми, ты сумасшедший. Заходи.
Он проводит меня к столу:
— Инквизиция расследует дело о соборе, проводившемся твоими друзьями, анабаптистами. Имя Тициана упоминалось уже неоднократно. Заявиться сюда — глупейший поступок с твоей стороны.
Он ворошит угли в камине. Потом садится, продолжая тереть глаза, чтобы прогнать сон.
Даже то, как он смотрит на меня, ясно говорит — он ждет объяснений.
— Ты давно знаешь о немце?
Он с трудом сдерживает зевок.
— Уже несколько недель. К нему невозможно подобраться, его никто не видел.
— Когда он появился в Венеции?
— Не знаю. Месяцев шесть назад, возможно раньше.
Я ругаюсь себе под нос:
— Я бы сказал, в то время, когда начались аресты евреев.
Выражение лица Жуана моментально становится серьезным.
— Говорят, это советник инквизитора по особым делам. Он проводит все свое время за чтением книг, которые печатают в Венеции, чтобы отыскать там малейший намек на ересь.
— Забудь об этих слухах. Дела обстоят намного хуже.
— Что ты имеешь в виду?
— Тебе не кажется странным, что Рим посылает в Венецию своего человека и неожиданно начинаются аресты евреев?
Он вскакивает, как ни странно, совершенно проснувшийся, делает несколько нервных шагов, опустив глаза к полу.
— Ты считаешь, что они сговорились нас КАСТРИРОВАТЬ?
— Это очевидно. И если речь идет о немце, которого я подозреваю, это человек Караффы. Лучший.
Он проводит рукой по подбородку и громко фыркает.
— Если так оно и есть, мы должны будем разузнать это наверняка. Но уже какое-то время становится все труднее и труднее получать информацию. Словно вокруг нас образуется пустыня. И будто этого недостаточно, за нами постоянно следят. Даже «Карателло» постоянно находится под наблюдением. Мне придется приставить к их шпионам своих соглядатаев.
Он останавливается, избегая моего взгляда.
Я давлю:
— Расскажи мне все.
— Откуда-то взялся турок, мелкий мошенник, крутившийся вокруг Арсенала. Прекрасное средство — вымазать всех нас дерьмом. Он утверждает, что получал деньги у богатого еврея за то, что передавал туркам сведения о венецианском флоте.
Участившийся пульс заставляет меня стиснуть зубы.
— Нам придется что-то предпринять, Жуан. Пока еще не слишком поздно.
Его колотит дрожь. Он берет длинный теплый халат и надевает его. Золотые арабески блестят в свете пламени камина, когда он вновь погружается в свое кожаное кресло.
От сна не осталось ни малейшего следа, тон его голоса вновь стал обычным.
— Говори, что у тебя на уме.
Три дня назад Пьетро Манельфи неожиданно сдался инквизитору Болоньи.
Парнишка прекрасно знает, что он должен сделать. Парнишке десять лет. Как только прозвонит колокол, он должен доставить в палаццо записку с условным знаком — оттиском змеи, обвившейся вокруг лезвия меча. В записке говорится:
«Немец в Венеции. Место и время те же».
Парнишка знает, он должен настаивать, чтобы его превосходительство принял его немедленно, иначе его выпорют. Он будет всхлипывать: господин, который послал его, сказал, что это срочно, что иначе «и у меня и у тебя» будут неприятности.
Парнишка с золотистыми локонами до плеч, зубами белыми как первый снег, хитрая бестия: он настаивает, плачет, отдает то, что должен был передать, и вот его уже и след простыл.
Место — церковь Сан Джованни за Турецким Фондако.
Человек без лица пунктуален. Как и было условлено, он садится в исповедальне и ждет.
С другой стороны решетки плешивый коротышка начинает исповедоваться, рассказывая свою историю.
Он говорит о своей грешной жизни, о том, как редко посещал мессы, о том, сколько лет не был на исповеди. Но церкви ему нравятся, они навевают ощущение умиротворения, и в особенности эта. Она такая крохотная, такая удаленная от городской суеты, что ему хочется облегчить свою совесть.
Человек без лица ругается про себя. Он ждал совсем не эту педантичную шавку с тосканским акцентом.
Он молча сидит, ожидая, пока тот окончит.
Голос квакает о том, как его обладатель не смог преодолеть искушения перед азартными играми. О том, какой это тяжкий камень для души — выиграть громадные деньги, и о необходимости использовать их на благие дела.
Что-то с трудом проскальзывает под решеткой, сверкает в свете, струящемся сквозь полог, балансирует на краю и, наконец, словно совершив невероятное усилие, отскакивает ему в ладонь.
Человеку без лица не по себе.
Обладатель голоса рассыпается в благодарностях, ему действительно нужно было избавиться от этой тяжкой ноши, но, по счастью, всегда найдутся такие святые люди, расположенные тебя выслушать. Наконец голос затихает. Его последние слова напоминают о том, что рано или поздно всем нам предстоит явиться перед лицом Всевышнего.
Исповедальня пуста.
Человек без лица вскакивает на ноги. Выходит в неф — никого.
Он раскрывает ладонь, сжимающую монету. Надписи выгравированы на ней с обеих сторон: ему приходится поднести ее к глазам, чтобы разобрать их. Они сделаны на его языке.
«ОДИН ГОСПОДЬ, ОДНА ВЕРА, ОДНО КРЕЩЕНИЕ.
ИСТИННЫЙ ЦАРЬ НАД ВСЕМИ ЛЮДЬМИ.
СЛОВО СТАЛО ПЛОТЬЮ.
МЮНСТЕР. 1534»
Человек без лица вырывается из церкви.
Яркий свет ослепляет его. Он останавливается. От коротышки не осталось и следа.
Царство Сиона. Мюнстер. Венеция.
Между ними — океан времени, заполненный тайной.
Немец… Носящий имя мертвеца.
Призрак, доставивший сюда эту монету.
Затем все происходит слишком быстро, слишком неожиданно, под ясным небом, отражающимся в брусчатке мостовой.
Крохотная площадь неожиданно оживает, даже в воздухе ощущается какое-то необычное возбуждение. Молодые здоровяки с искаженными гримасами ярости лицами, словно безумные, выбегают с противоположных сторон: камзолы Николотти против камзолов Кастеллани. Первые оскорбления, ругательства, несколько ударов, в воздухе уже мелькают палки, затем клубок из переплетенных между собой тел сошедших с ума людей заполняет всю сцену.
Человек без лица, ошеломленный, спиной к стене пытается выбраться через узенький переулок, идущий вдоль церкви Сан Джованни.
Рядом с ним, словно из-под земли, возникает гигантское создание, подталкивающее его в этом направлении. Человек без лица отступает, потрясенный невероятным зрелищем — женщина, высотой метра в два, в шляпе, перегораживающей весь переулок, над которой возвышается высоченная прическа Медузы Горгоны, с белым лицом и глазами подведенными ярко-синим. Окрашенные кармином соски направлены прямо ему в лицо. Высоченные цоколи… Она выступает на них, как на ходулях, и смеется.
Человек без лица больше не верит собственным глазам. Он разворачивается и пытается ускорить шаг в постоянно сужающемся переулке.
В конце его ждет парнишка. Он изо всех сил машет ему рукой: идите же, господин, идите сюда.
Парнишке десять лет, и он знает, что ему делать.
Человеку без лица не остается ничего иного, как направиться к этому сияющему водопаду золотистых кудрей. Когда он видит открывающуюся справа дверь, ведущую во тьму, возвращаться уже поздно. Прямо ему в мошонку упирается нож, который этот парнишка держит твердой рукой.
Человек без лица больше не верит своим глазам.
Его передают брату-сефарду: лезвие кинжала теперь упирается ему в горло. У этого мужчины тонкие и правильные черты лица, на котором играет какое-то подобие улыбки. Дверь закрывается у него за спиной. Человек без лица спускается по узкой лестнице в направлении слабого света факела. Он ощущает прогорклый запах плесени, сырость пробирает его до костей.
Верный друг сефарда накидывает ему на голову капюшон и завязывает руки за спиной. Никто не произносит ни слова.
Его усаживают на неустойчивую скамейку.
Человек без лица больше ничего не видит, он утрачивает чувство времени. Брат-сефард говорит, что ему надо подождать, объяснения обязательно последуют — но в надлежащий момент, никак не раньше. Затем вновь повисает молчание.
Целую вечность спустя раздаются три удара в дальнем конце подвала. Брат-сефард и его друг берут его под руки, поднимают и волокут куда-то по узкому проходу. Человек без лица не оказывает никакого сопротивления: ноги больше не слушаются его. Он чувствует покачивание лодки на воде. Его грузят в лодку.
Горбун опускает шест в воду и направляет лодку в окутанный тьмой лабиринт каналов.
Человеку в капюшоне неизвестно, какая участь его ожидает.
Сефарда ждут в убежище, особняке, выходящем на Сакка-делла-Мизерикордиа. Человека в капюшоне высаживают из лодки и сопровождают в дом. Быстрые спуски и подъемы по лестницам, и его усаживают в удобное кресло.
Сефард сидит напротив. Человек в капюшоне чувствует аромат сигары и видит слабый свет.
У сефарда — изысканные манеры, он умеет ясно излагать свои мысли. Он говорит, что досадное положение пленника сделает всякого, даже самого сильного из мужчин, неспособным предсказать свое ближайшее будущее. Если же в подобное положение попадает тот, кто привык распоряжаться судьбами других, нетрудно представить, насколько это ему неприятно. В любом случае, кое-какая информация, которая поможет объяснить происходящее, без сомнения, немного облегчит камень у него на сердце.
Сефард говорит, что в Венеции необходимо соблюдать особую осторожность в выборе доносчиков. Что здесь, в Венеции, профессия доносчиков, возможно, самая распространенная после проституции, можно даже сказать, что она практически ничем не отличается от последней. В Венеции доносчики быстро меняют хозяев. Впрочем, шпиону нужны лишь приличный заработок и гарантии собственной безопасности; любой, кто предложит ему их, вправе пользоваться его услугами. Так что, вполне возможно, все теперешние неудобства являются лишь следствием скудной оплаты, предложенной инквизиторами, или же чрезмерной щедрости их врагов. И самое смешное во всем этом, что столь щедрая компенсация затрат за труды была предложена теми, кого постоянно обвиняют в скаредности и в жадности.
Человек в капюшоне слышит, как его собеседник расхаживает по кругу.
Несколько мгновений спустя голос раздается вновь. Он говорит, что доверяться непроверенным доносчикам, без сомнения, — беспечность, но и не только это. Еще большая глупость — не оставлять своим врагам путей к отступлению. Накидывать аркан на шею целой общины, обещая ее членам в ближайшем будущем лишь смерть и страдания, — это обязательно должно было вызвать самую непредсказуемую реакцию. Войны бывают не только религиозными, война — еще и изысканное искусство дипломатии, которое из нее вытекает. А уж в этом искусстве, к своему великому сожалению, евреи были вынуждены преуспеть. Если тебя окружают, тебе приходится вырабатывать стратегию выживания, перед лицом смерти приходится бороться.
Сефард заявляет, что им еще о многом предстоит поговорить, например, об этом турке, который бахвалится, что получает от них деньги за то, что шпионит в пользу султана. Но всему свое время. Потому что вначале, после нескольких часов отдыха, его ожидает новое путешествие.
Человека в капюшоне укладывают на жесткую кровать, и он проваливается в беспокойный сон.
Холодные лучи рассвета.
Я пристально изучаю невысокие пенистые волны лагуны, которые должны принести мне Поражение. Поставить меня перед его лицом.
Остров Сан-Микеле. Церковь, ограда, кладбище.
Дело всей жизни сконцентрировано всего в нескольких днях. Разыгрывается последняя партия, и никто не может предугадать ее исхода.
Любая потеря темпа может стать фатальной. Старого баптиста, зайца-еретика, Тициана, наконец-то выследили. Его охотник — в Венеции. Евреи угодили в капкан, из которого одна дорога — на эшафот.
Десятилетия интриг и наступлений, предательств и поражений, терзаний, страхов и мучений уничтожаются одним ударом. Пророки и царь на один роковой день; кардиналы и папы, и новые папы; банкиры, князья, торговцы и предсказатели; интеллектуалы, художники, и шпионы, и советники, и сводники. Повсюду, но для всех — одна война. Они, и я среди них, были самыми счастливыми. Они воспользовались привилегией — сражаться в ней. Оборванцы или благородные, ублюдки или герои, бесчестные шпионы или защитники униженных, грязные наемники или пророки нового времени, они, объятые верой, сами выбирали поле боя, заставляли разгораться костры надежд и тщеславия. И на этом поле они встречали того, кто кромсал их тела, разрубая на куски; находили веру, предававшую их в последний момент; пламя, становившееся костром, на котором они горят сегодня. Они сами были виновны в превратностях собственной судьбы, как и в неизбежности собственной гибели. День за днем они наполняли чашу ядом, который в конце концов убьет их.
И все же мы должны просить прощения за слишком благосклонную к нам судьбу. Разработать последний план. Попытать счастья в этом финальном безумном выходе на сцену.
Ждать осталось не долго. Слабый свет рассвета начинает очерчивать надгробия и белые кресты, выстроившиеся боевыми рядами и тянущиеся к воде.
Колокольня Сан Микеле нависает над плоским островом, вытянувшись к звездам, которые гаснут одна за другой. Ветер с моря горбатит мой шерстяной плащ, забравшись под него. Крайняя усталость ощущается во всем теле и в пульсирующей боли под правым глазом. Мое внимание приковано к каждой мелочи, малейшей детали — мне просто необходим перерыв после всех бесконечных бессонных ночей, проведенных бок о бок с Жуаном, когда мы планировали эту операцию в мельчайших подробностях. Вдали возвращаются лодки рыбаков, старающиеся держаться открытого моря, подальше от отмелей, которые образуются во время отлива. Первые чайки поднимаются в воздух или садятся на холодную воду.
Мне, наверное, следовало испытывать напряжение, возбуждение. Вместо этого я чувствую лишь усталость, ревматические боли и даже какую-то нерешительность. Возможно, в глубине души я даже не хотел узнать это. Я бы лучше сохранил подозрение, существовавшее у меня все эти годы. Перевернул бы страницу и начал бы не столь беспокойную историю, состоящую из мягких постелей и встреч с любимыми людьми. Уполз бы подальше от поля боя и наконец-то отдохнул.
Но мертвые вернутся, чтобы спросить с меня. Все эти лица, настаивающие, чтобы их помнили, и повторяющие, что последний оставшийся в строю должен свести счеты. Выяснить правду. Возможно, я должен сделать это в большей степени для них, чем для себя, для тех, кто остался на поле боя, для пророков, обманутых собственными пророчествами, для крестьян, использовавших мотыги вместо мечей, для ткачей, ставших солдатами, чтобы лишить власти князей и епископов, для товарищей всей моей жизни. Я должен сделать это и ради евреев, необычного народа, пилигримов без цели, с которыми мне выпало пройти последний участок пути.
Или нет. Иногда я думаю, что все это лишь иллюзия, помогавшая мне продолжать идти, отыскивать новые дороги, не останавливаться, чтобы признать, что больше всего меня предали годы.
Или, быть может, это и то и другое вместе. Я больше не придаю вещам такого значения, как прежде. Хотя и надо бы. Теперь, когда я вот-вот должен получить подтверждение тому, что я так долго пытался выяснить, теперь, когда история может подойти к своему логическому завершению. А я почти не хочу этого. Потому что я знаю, что почти наверняка разочаруюсь. Разочаруюсь оттого, что достиг конца, разочаруюсь, узнав человека, тридцать лет продававшего нас врагу. Это абсурдно, глупо, но больше всего я хочу попросить его вспомнить прошлое, вновь заставить появиться передо мной все эти лица. Он единственный, кто действительно знает мою историю, кто еще может рассказать мне о той прежней страсти, о той надежде. Глупое и банальное желание старика. Ничего больше. Или, возможно, лишь усталость тянет меня назад, старый сон, затуманивший разум.
На горизонте появляется лодка, направляющаяся прямо к острову.
Что ж, пришло время покончить со всем этим.
Горбун пришвартовывает барку к крошечному мостику. Человеку в капюшоне помогают сойти на берег. Сефард развязывает ему руки и снимает капюшон. Потом возвращается обратно и вновь садится в лодку.
Старик трет запястья, часто мигая покрасневшими глазами. На его лице лежит печать измождения, седые волосы спутаны. Он поднимает руку ко лбу и растирает глубокий шрам, потом поднимает взгляд на меня.
Я пытаюсь соскрести годы с его лица.
Коэле.
Он заговаривает первым:
— Операция, достойная Капитана Герта из Колодца.
— Когда ты понял это?
Ладонь массирует старую рану.
— Я возвращался в Мюнстер. — Он кашляет, плотнее заворачиваясь в темный плащ. — Я искал тебя много лет, а в конце концов именно ты нашел меня.
— Но ты меня уже вычислил.
— Это было не слишком сложно: Тициан Креститель, сводник с именем еретика. Антверпен, выжившие в Мюнстере… Три дня назад я получил последнее подтверждение. Прекрасно сооруженная западня. Только ты мог подготовить ее.
— Мне рассказывали, что ты погиб в Мюнстере, пытаясь прорвать блокаду епископа.
Он прислоняется к одному из надгробий: руки на коленях, взгляд устремлен в землю. И он, как и я сам, уже слишком стар для таких холодных рассветов. К тому же теперь у него не осталось причин не вспоминать о прошлом.
— Ты ушел от нас весной тридцать четвертого искать деньги и амуницию в Голландию. Ты оказал мне услугу: мне бы очень не хотелось видеть, как и тебя бы увлекло в бездну, которую я собирался разверзнуть. Я прибыл в Мюнстер с заданием: присоединиться к анабаптистам в их борьбе с епископом, стать одним из них со всеми вытекающими последствиями, помочь им превратить город в Новый Иерусалим и в подходящий момент заставить их надежды развеяться как дым. Я представился Бернарду Ротманну, внеся солидное пожертвование на благо общего дела, и рассказал, что я наемник, не бывший в Мюнстере много лет. Если он и не поверил в мою историю, деньги сделали свое дело.
Я смотрю на этого сгорбившегося старика, с трудом узнавая в нем человека, которому я доверял охрану рыночной площади в те дни, когда мы брали Мюнстер. Это лишь осколок, оставшийся от моего лейтенанта, Генриха Гресбека.
Он продолжает:
— Я связался с тобой, потому что мне рассказали, ты сражался с Томасом Мюнцером: ты был единственным, которого приходилось брать в расчет. Приход Матиса, его скорая кончина и избрание Бокельсона его преемником намного облегчили мою работу. Нужно было только, чтобы ты тоже ушел. Я стал доверенным лицом Бернарда Ротманна, превратившегося в простую тень пылкого проповедника, поднимавшего анабаптистов против епископа. Мне пришлось вспомнить лекции Виттенберга, когда я проводил с ним дни и ночи в дискуссиях о порядках Нового Сиона, об обычаях библейских патриархов, чтобы помочь его больному разуму породить фатальное безумие.
Это оказалось не слишком сложно: вскоре после того как Бокельсон провозгласил себя новым Давидом, царем Сиона, по предложению придворного теолога Ротманна, он ввел полигамию, чтобы восстановить обычаи отцов. Это и стало концом. Не помню, сколько женщин было казнено из-за отказа подчиниться новым порядкам. Об этих месяцах у меня сохранились самые смутные воспоминания, как о дурном сне. Голод… Дома, где устраивали обыски, чтобы отыскать последнюю горбушку хлеба… Дети-судьи с печатью смерти в глазах, которые могли показать на любого неугодного, прямо на улице. Бледные, истощенные призраки горожан, почти бессознательно тащившиеся через весь город. Я мог бы уйти уже тогда, и конец наступил бы сам по себе. Но вместо этого, словно по какому-то волшебству, я почувствовал, что последний акт милосердия могу совершить только я. Именно я был обязан положить конец агонии.
Он выпрямляет спину с таким трудом, словно на его плечах лежит тяжелейший груз. Взгляд сфокусирован на какой-то точке в лагуне.
— Я прыгал по стенам, преодолел полмили, отделявшие город от линии фронта епископа, рисковал получить пулю, мок во рву и проторчал там с час, уверенный, что, подняв голову, превращусь в прекрасную мишень для наемников фон Вальдека. Меня схватили, и я избежал смерти, лишь слепив из глины модель крепостных стен и указав, где их можно штурмовать. Этого оказалось недостаточно: мне пришлось доказать справедливость своих слов, взобравшись ночью на стены и вернувшись невредимым. Помнишь? Ты же сам поручил мне проверку оборонительных сооружений. Я изучал их пядь за пядью. Только я мог сделать это. Совершить этот благородный жест пришлось мне.
Он снова скрючивается под тяжестью собственного веса.
Я протягиваю ему пожелтевшие страницы, рассыпающиеся между пальцев. Он читает, отодвинув листы от глаз на большое расстояние и сильно прищурившись.
— И ты хранил их все это время… — Он отдает мне обратно письма, написанные Томасу Мюнцеру двадцать лет назад.
— Ты уже тогда служил Караффе?
— Я был лишь одним из камешков мозаики, собиравшейся в течение многих десятилетий. Когда меня завербовали, я был всего лишь скромным помощником библиотекаря в Виттенбергском университете. Мне поставили задачу — не спускать глаз с Лютера. Тогда очень немногие люди понимали, как может разбушеваться этот тупой и никчемный монах-августинец. Караффа первым взял в расчет, что немецкие князья смогут использовать его как таран для штурма ворот Рима и для наказания спесивого отпрыска, которому Фуггер купил императорскую корону. В столь сложной ситуации передо мной поставили задачу — возбудить у злейшего врага Лютера, Томаса Мюнцера, желание разжечь пламя крестьянского восстания против князей и отступника, ставшего их придворным. Когда восстание распространилось на всю Германию, Рим выиграл время, и Караффа попытался убедить кардиналов в том, насколько опасен Лютер. Но затем ситуация изменилась. Мальчишка-император оказался более амбициозным, чем ожидалось: его положение паладина католицизма на территории, простирающейся от Испании до Богемии, сделало его в глазах Рима значительно более опасным, нежели мелкие германские княжества. С этого момента защитники Лютера превратились в потенциальных союзников против императора. В то же время и восставшие крестьяне уже внушали страх. С крестьянской войной надо было покончить. Эти письма послужили хорошей смазкой для всего механизма. Они стали моим вкладом в эту битву, способствовав моему продвижению по службе.
Постаревший Гресбек переводит дыхание, снова кашляет и смотрит на меня. На его лице появляется ухмылка.
— После взятия Рима в двадцать седьмом Караффа извлек из собственной способности к предвидению все возможные преимущества, теперь никто не осмеливался возражать ему, он с самого начала был прав: лютеране — пропащие люди, которых совершенно не испугало отлучение и которые разграбили папскую резиденцию. Он начал понемногу сосредоточивать в своих руках власть, поднимаясь все выше и выше в церковной иерархии и используя все новые и новые меры предосторожности.
Эти слова вылетают у меня сами собой:
— Сеть собственных шпионов в каждой стране.
Он кивает:
— Ему всегда удавалось получить информацию раньше всех остальных благодаря множеству наблюдателей, которых он держал во всех важнейших местах. Повсюду, где происходило что-то более-менее значимое, можно смело биться об заклад, у старика был свой человек.
Я прерываю его:
— Зачем он приказал тебе покончить с анабаптистами Мюнстера? Какое отношение они имели к Риму?
— Рим повсюду, Герт. В вас постоянно живет бунтарский дух, отказ подчиняться стоящим у власти. Лютер проповедовал безусловное повиновение. Вполне достаточно: с правителями всегда можно договориться. Но не с вами, вы постоянно стремитесь сбросить их иго, проповедуя свободу и неподчинение, а Караффа просто не мог позволить подобным идеям распространяться и впредь. Благодаря моим детальнейшим отчетам он понял, какую силу представляют организованные массы, увидел, что может натворить даже один-единственный Проповедник, такой как Томас Мюнцер. Анабаптистов надо было уничтожить до того, как они превратились в серьезную угрозу.
— В конце тридцатых Караффа отозвал всех своих шпионов. Монастырь театинцев стал местом вашего сбора.
Он заметно удивлен:
— А ты действительно молодец. — Дрожь сотрясает его плечи, но он продолжает говорить: — Мы были нужны в Италии. Караффа вот-вот должен был заставить папу одобрить его проект воссоздания «Святой службы». Мотивы были самыми благородными: противодействовать распространению ереси новыми средствами. В действительности же старик собирался использовать все эти средства для борьбы со своими внутренними врагами в Риме. Ставка на кону была высочайшей.
— Святой престол.
Дрожь пробирает и меня.
— И устранение всех его соперников. Англичанин Пол задал ему хлопот, оказавшись по-своему крепким орешком, но Караффа великолепно разыграл карты, которые были у него на руках. И переиграл его. Мы висели на волоске, но нам это удалось.
—
— Вот именно. Я курировал эту операцию с самого начала. По крайней мере, до того, как вновь не понадобился Караффе. Мы с самых первых дней знали, что за Фонтанини с его книжонкой стоит кружок Пола и его друзей. Мы понимали, что кардиналы-
Солнце встало над лагуной: кроваво-красный диск разливает по воде свой свет. Мысли беспорядочно теснятся в моем разуме, прорываясь наружу, но я должен заставить себя сдержаться. Я должен помнить — время слишком ценно.
— Что общего имеют со всем этим евреи? Караффа заключил с венецианцами договор, так?
Снова кивок в знак согласия, его глаза впадают все глубже и все больше щурятся от усталости.
— Евреи — это разменная монета. От их уничтожения выиграют все: если маранов признают виновными в тайном исповедании иудаизма, венецианцы смогут конфисковать их имущество. Караффе преподнесут их на серебряном блюдечке, а взамен он водрузит в Венеции стяг инквизиции, провернув столь грандиозную операцию в стране, повсеместно известной своей независимостью от Рима. Очень немногих властелинов в Европе не бросит в холодный пот, когда они узнают подобную новость. Ты снова играешь не на той стороне, Капитан.
Тишина, только ленивый плеск прибоя и крики чаек.
— И в этом и заключалась твоя миссия? Уничтожить евреев?
Тень омрачает его взгляд, словно он говорит через силу, его голос — едва различимое бормотание:
— За этим я и был послан в Венецию.
Усталость завладела всем моим телом, от раскалывающей голову боли она кажется еще сильнее: я прижимаю пальцы к вискам и тоже вынужден прислониться к надгробию, чтобы удержаться на ногах.
Генрих Гресбек изучает горизонт, затем оборачивается и смотрит на меня — годы не пощадили и его, эта бессонная ночь оказалась слишком длинной для нас обоих.
— И какой же будет награда на этот раз?
Он улыбается:
— Быстрый конец, возможно.
— И это награда самому верному слуге?
Он пожимает плечами:
— Только я знаю всю историю с самого начала: Караффа не может рисковать, по-прежнему оставляя меня в обращении. Не сейчас, когда он готовится окончательно взять всю власть в свои руки.
Мой взгляд скользит по надгробиям. На каждом из них я мог бы прочесть имя товарища, мог бы вновь пройти все повороты пути, приведшего меня сюда. Но я не испытываю ненависти. У меня больше не осталось сил кого-то презирать. Я смотрю на Генриха Гресбека и вижу только старика.
Лодка вновь устремляется в открытое море. Бернардо и Дуарте гребут в унисон, а Себастьяно сидит на корме, в любой момент готовый оттолкнуться шестом, чтобы избежать мели или сменить курс. Жуан — на носу, рядом со мной. Человек в капюшоне сидит напротив меня.
Где-то еще в миле за городом нас ожидает один из грузовых кораблей Микешей, мы плывем в тишине, нарушаемой лишь ударами весел по воде и криками чаек.
Итак, заканчивается дуэль, длившаяся всю жизнь?
С галеона Микешей нам сбрасывают канат и веревочную лестницу. Еще в лодке я слышу, как Гресбек разражается просто неприличным смехом, показавшимся мне предвестником смерти. Наверняка и Жуану тоже, потому что, всего на миг утратив свою привычную улыбку, он шипит:
—
— Господа, я знаю, вам есть о чем поговорить. Но, к сожалению, ситуация не позволяет нам пускаться в воспоминания.
Он смотрит Гресбеку в лицо:
— Как вы уже поняли, ваше превосходительство, я и есть Жуан Микеш. Тот самый, которого вы пытались уничтожить.
Гресбек не поворачивает головы, не говорит ни слова.
В этот день знаменитая улыбка Жуана не так уж и часто сияет на его лице.
— Ваш договор с десятью стервятниками из совета, возможно, и имеет такую ценность — для обеих сторон, — что вы готовы прибегать даже к глупейшему блефу. Как тот, что основан на исповеди… как его там? Танусин-бея, мне кажется, обвиняющего мою семью в содержании сети султанских шпионов в Венеции. Хотелось бы мне знать, из какой ямы с дерьмом вы его вытащили. Я представляю, насколько нетрудно было убедить какого-нибудь головореза заставить работать на вас.
Гресбек по-прежнему молчит, он совершенно бесстрастен.
Микеш продолжает:
— А как насчет процессов по поводу тайного исповедования иудаизма? Вы заставляете нас целовать крест, когда костры уже сложены и горят, а теперь приходите и заявляете нам, что мы проделывали все это лишь ради собственной выгоды, оставшись точно такими же, как и были. — Он кивает в подтверждение собственных слов. — Что ж. Вас прислали сюда из Рима, чтобы покончить с нами. А венецианцы позволяют вам это сделать, более того, они помогают вам в этом предприятии. Они совсем обезумели и сами мостят дорогу к собственной гибели. Мы с вами это прекрасно понимаем. Здесь нет ни одного торговца, который не вел бы дела с моей семьей в течение последних пяти лет. Нет ни одного шакала из заседающих в совете, который не брал бы у нас взаймы. Без евреев Венеция потеряет все свои торговые маршруты: султан перережет их один за другим, ее дела заглохнут — этот город превратится в простую полоску на карте, зажатую между империями. Эти спесивые аристократишки станут простыми провинциальными дворянчиками.
Он вздыхает:
— Но так оно и есть. Если уж так они решили, вы прекрасно понимаете, ваше превосходительство, что мы не сдадимся без борьбы. Купцам, зависящим от моего кошелька, уже объявлено, что они должны прекратить всю торговлю с Востоком, пока власти не прекратят открытую травлю евреев. А что касается вас лично, если ваш старый знакомый сказал правду, мне кажется, кардиналу Караффе придется на этот раз обойтись без своего лучшего агента.
Гресбек, тяжело дыша, продолжает смотреть на негр и глазом не моргнув, в выражении его лица нет вызова, одна усталость.
Жуан поднимается и, размышляя, бродит туда-сюда.
— Вы чертовски хитры и изощренны, мой дорогой господин, и, без сомнения, можете понять, в чем я заинтересован.
Он вновь садится на свое место. Тишина. Лишь плеск волн и едва слышный звук шагов на палубе. Солнечный свет, проникая в два больших окна, освещает капитанскую каюту: стол, два кресла, койку.
Подняться на ноги стоит мне непомерных усилий. Гресбек бросает на меня безмятежный взгляд. Я сажусь на край стола, отодвинув карту Адриатики. Пришел мой черед.
— Преимущество того, что мы зашли так далеко, состоит в том, что нам больше не надо обманывать друг друга. В пятьдесят лет у меня больше не горит священный бунтарский огонь в крови, и я не спал две ночи. Усталость поможет мне высказаться ясно, сведя слова к минимуму. — Прижимаю пальцы к вискам, чтобы хоть как-то облегчить головную боль. — Твоему хозяину семьдесят пять лет. Возраст, в котором большая часть людей уже гниет под землей. Меня действительно интересует, что же этот мерзкий старикашка готовит себе, своим людям и всем нам. Меня интересует, какой же план он в действительности вынашивал все эти годы. Искоренить ересь? Наказать нищих за то, что они пытаются выпрашивать милостыню? Создать трибуналы инквизиции, чтобы контролировать даже мысли людей? Мне хотелось бы знать, с какой целью он сосредоточил в своих руках такую власть? И даже теперь, когда головы кардиналов-
Под усами Гресбека играет улыбка, в которой нет вызова.
Хрипло вздохнув, он начинает глубоким голосом:
— План. Тот, над которым Караффа работал всю свою жизнь. Та фраза, которая звучит и в проповеди последнего сельского священника, и написана на флагах армий, и на мечах завоевателей Нового Света, и на фасадах приходских церквей, и на кафедрах. — Эти слова звучат твердо, словно падают камни. — К вящей славе Господней.
Он слегка наклоняет голову:
— Установить порядок во всем мире. Позволить церкви святого Петра оставаться верховным судьей, решающим судьбы отдельных людей и целых народов. Лучше всех остальных Караффа понял, что лежало в основе ее тысячелетней власти. Простая мысль — страх перед Богом. Сложный и гигантский аппарат, который вобьет эту мысль в головы и в поступки людей. Распространять эту идею, контролировать развитие мысли, следить за всем, что творится в душах и в разумах, контролировать все, натравливать инквизицию на любую попытку преодолеть этот страх. Караффа взял на себя непосильную для человека ношу — обновить основы этой власти в свете наступления нового времени. Он намерен искоренить все недостатки в организации церкви, обратив их в ее сильные стороны. Лютер был и самым непримиримым его противником, и самым надежным его союзником. Не отвергая страх перед Богом, этот августинский священник дал всем понять: перемены необходимы. Первыми это поняли самые умные люди, такие как Караффа, такие как Пол, как основатели новых монашеских орденов. Лишь они одни участвуют в этой игре уже более тридцати лет. Караффе пришлось ответить соответствующим оружием на вызов, брошенный Лютером. И это породило конфликт: Пол и
Гресбек останавливается, совершенно изможденный.
Микеш больше не в силах сдерживаться:
— Хотя мы и зашли так далеко, мой уважаемый господин, я позволю себе задать вопрос немного из другой области. Что стало бы с нами?
Тот же ледяной тон:
— Вами бы пожертвовали.
Я смотрю ему прямо в глаза:
— К вящей славе Господней.
— Вот именно. И на этот раз, герр Микеш, все будет совсем не так, как в Португалии, или в Испании, или в Нижних Землях. На этот раз с вами покончат раз и навсегда. Дело донны Беатрис уже запущено в производство; ее будут судить всего через пару дней. Венецианцев интересуют только ваши деньги. Караффа жаждет продемонстрировать власть инквизиции. Он желает лишить вас сил, создать вокруг вас пустыню и раздавить вас. Но так, чтобы это стало уроком для всех. Вы не сможете купить свободу, как делали в прошлом: люди Караффы неподкупны. Им поручена миссия, а свою работу они делают очень хорошо. Торговцам не испугать их бойкотом — они попросту ничего не значат. Вы правы: Венеция нанесет себе непоправимый ущерб. Но тот, кто не приспособится к новым временам, обречен на гибель.
Жуан почернел, он, выпрямившись, сидит на своем стуле, как статуя из красного дерева, не произнося ни слова.
Гресбек вновь обращается ко мне:
— И твоих анабаптистов сметут. Всех до единого.
— Невозможно.
— Идея Тициана была прекрасно продумана. Но совершенных планов не существует: довериться не тому человеку — обычная ошибка, за которую всегда приходится расплачиваться.
У меня в животе спазм.
— Две недели назад Пьетро Манельфи сдался инквизитору Болоньи. У него действительно превосходная память. Он выдал нам все имена, профессии и адреса членов секты. Естественно, он рассказал и о Тициане. Если он и в дальнейшем будет столь же полезен, то, возможно, заслужит прощение.
Я глубоко вдыхаю: в голове все перепуталось. Потом возникает предчувствие.
— Ты с ним встречался.
Он кашляет:
— Некоторое время я был на возбужденном против него процессе: я надеялся, что он выведет меня на тебя. Едва узнав эту новость, я поспешил в Болонью. И как раз успел встретиться с ним, так как Леандро Альберти, главный инквизитор, уже решил передать его в Рим, чтобы не брать на себя ответственность, расследуя столь важное дело. В данный момент Манельфи повторяет свои признания перед конгрегацией «Святой службы». Дни всех тех, кого он повторно крестил в эти годы, сочтены. — Взгляд его серых глаз перемещается с меня на Жуана. — А вы молодцы. Печатать
Жуан элегантным жестом моментально вытаскивает шпагу из ножен:
— Тогда, ваше превосходительство, позвольте мне по крайней мере получить удовольствие, лично отправив вас в преисподнюю, лишив возможности насладиться лицезрением плодов собственного труда.
Гресбек неподвижен. Он даже не смотрит на лезвие.
Я поднимаю руку:
— Нет. Ты нам еще не все сказал. Ты знал, какая судьба тебя ожидает, ты знал это уже тогда, когда посмотрел мне в глаза. Ты можешь молчать. Ты можешь ничего не сказать и встретить свою смерть, заставив нас всех страдать от неуверенности.
Он улыбается:
— Мое время истекло, Герт. Как только евреев поставят на колени, Караффа прикажет убить меня. Я слишком много знаю.
— Но ведь есть еще что-то, так?
— Не существует превосходных планов. Не бывает ни одной интриги, застрахованной от непредвиденных обстоятельств. Неожиданности случаются всегда: мелочь, которая может разрушить все в последний момент из-за того, что о ней забыли или не обратили на нее должного внимания, внезапно превращается в ключ, с помощью которого можно разобрать весь механизм.
Жуан опускает шпагу:
— О чем вы говорите?
Гресбек:
— И у меня больше нет прежнего огня в крови, Герт. Я уже мертв. Покончишь ли со мной ты или наемные убийцы Караффы — не слишком большая разница. Всю свою жизнь я выполнял приказы. Но я все же могу позволить себе другой конец, чем тот, что ждет меня за ближайшим углом. Я могу предоставить эту привилегию тебе, капитан Герт, сопернику и врагу всей моей жизни.
— Почему?
— Потому что мы две стороны одной и той же монеты, потому что мы оба сражались на одной и той же войне, и никто из нас не вышел победителем. На поле боя господствует Караффа, надежды голодранцев растоптаны в грязи, но даже Коэле должен уйти со сцены.
На этот раз улыбаюсь я: слова слетают с моего языка легко, словно сами собой:
— Ты ошибаешься, Генрих. Хотя в это довольно легко поверить, мы с тобой совершенно не похожи друг на друга. Ты сражался на чужой войне, всегда подчинялся приказам, выполнял свою часть чьего-то Плана. Ты кому-то служил всю свою жизнь ради цели, воплощения которой в жизнь ты так и не увидишь — и в этом твое поражение. Ты сам не сражался на поле боя, как тысячи нищих и еретиков, боровшихся против своих господ и против власти Рима. У тебя ничего не осталось — даже удовлетворения от того, что ты сделал. Именно поэтому ты и должен дать мне последний шанс, потому что это и твой последний шанс вернуть себе жизнь, которую ты продал другому.
Он долго молчит. Наконец его рука скользит под куртку, и он вручает мне лист бумаги.
— Манельфи выдал нам не только имена своих собратьев по вере. Встретившись с инквизитором, он рассказал одну историю. Историю о еретике, путешествовавшем по округе и повторно крестящем людей, и о кардинале, впоследствии ставшем папой. История, которая, если будет услышана нужными людьми, разрушит весь План Караффы.
Et in primis interrogatus de quis eum initiavit doctrinae anabaptistae, respondit:[105]
Во Флоренции Тициан начал проповедовать мне анабаптистскую доктрину и повторно окрестил меня, заявив мне, что я не был действительно крещен в детстве, потому что тогда я не верил. Он рассказал мне о древнем поверье анабаптистов, по которому христиане не могут становиться судьями или господами, владеть принципатами или царствами. Это первый принцип анабаптизма. Но анабаптисты не отрицают божественного происхождения Христа, как и новых статей, принятых на Соборе, который проходил в Венеции, как я уже говорил.
Вышеупомянутый Тициан заявил, что анабаптисты пользуются благосклонностью Нашего господина Юлия III и что он может доказать это, так как встречался с ним до его избрания папой.
Interrogatus an credat dictum Ticianum convenisse ad cardinalem Ioannem Mariam Del Monte, respondit:[106]
Вышеупомянутый Тициан рассказывал мне, что проговорил с Его Преосвященством, кардиналом, целую ночь, обсуждая различные вопросы. И, в частности, печально известную книжонку «Благодеяние Христа» и ее автора, монаха Бенедетто Фонтанини из Мантуи. Тициан сказал мне, что спросил Его Преосвященство относительно содержания ереси в этой книге, и Его Преосвященство согласился с ним, что никакой ереси в ней нет. Item:[107] он попросил Его Преосвященство заступиться за вышеупомянутого Фонтанини, сидящего в карцере в Падуе, настаивая на его невиновности. Тот распорядился, чтобы Фонтанини освободили, и я поверил рассказу Тициана.
Item: Тициан — на короткой ноге со многими интеллектуалами, придворными и даже знатными господами, он пытался их всех убедить в преимуществах анабаптистской доктрины и в пользе, представляемой ставшей притчей во языцех книжонки «Благодеяние Христа». Это он проделал во Флоренции с придворными Козимо де Медичи, а также в Ферраре с принцессой Ренатой д'Эсте.
Item: подобная попытка убедить в угодности Господу анабаптистской доктрины была предпринята Тицианом, названным в моей исповеди, фамилии которого я не знаю, и в отношении Святого Отца. И по этой причине я знаю, что именно он принес анабаптистскую доктрину в Италию и постоянно путешествует по округе, проповедуя и обучая этой доктрине.
Он ждет, пока Жуан закончит читать.
— Эта самая удивительная часть исповеди Манельфи, признания, сделанного Пьетро Манельфи Леандро Альберти, инквизитору Болоньи. Один ее экземпляр уже попал в Рим вместе с самим раскаявшимся, и можете не сомневаться, он будет изъят одним из людей Караффы, как только попадется ему на глаза. Второй экземпляр с подписями допрашиваемого и допрашивающего я получил от того же Альберти с заданием доставить его Караффе собственноручно. Я скопировал этот отрывок перед тем, как положить все досье в филиал Фуггеров в Немецком Фондако. Это, без сомнения, самый ценный депозит, когда-либо хранившийся в их сейфах, и, к счастью, они даже не подозревают об этом. Там черным по белому написано, что человек, разыскиваемый всей инквизицией, баптист Тициан, имел возможность сблизиться с кардиналом дель Монте до его избрания папой и убедить его в отсутствии ереси в
Мой смех звучит, как еще одно подтверждение.
— Как ни абсурдно все это звучит, но так оно и есть.
Микеш все еще в недоумении:
— Но я не понимаю, почему же эта исповедь настолько ценна.
Гресбек отвечает совершенно серьезно:
— Гисльери со своими дружками прижимают к ногтю
Жуан нависает над столом:
— Караффе несдобровать. Но кто гарантирует, что подобный документ действительно существует?
— Ни вам, ни мне нечего терять.
Двух дней бодрствования и всего восьми часов сна для пятидесятилетнего больного старика вполне достаточно, чтобы не суметь правильно зашнуровать камзол. Лишь с третьей попытки мне наконец удается справиться с этим будничным делом. Скапливаю в себе возбуждение, необходимое для того, чтобы справиться с усталостью.
Гресбек уже в прихожей, завернутый в плащ, он прислонился спиной к комоду с запрокинутой назад головой. Он глубоко дышит, словно пытаясь сконцентрироваться. Огнестрельного оружия у него не будет. Только кинжал. Он стар так же, как и я. Я могу ему доверять.
Пульсирующая боль в запястье, постоянно плотно забинтованном тонкой яркой восточной тканью, сложенной несколько раз так, чтобы она стала шириной с ладонь. Она закрывает чуть меньше половины предплечья.
Он войдет в агентство, не вызвав подозрений. У него там карт-бланш — Фуггер знает, с кем иметь дело.
Тонкие перчатки из черной кожи, мягкой и блестящей, подаренные мне юным Бернардо Микешем.
Таковы уж превратности судьбы — сведение счетов происходит совсем не так, как ожидаешь. Бросаю взгляд на свое отражение в роскошном зеркале — высотой в мой рост, но в два раза шире — в резиденции Микешей в самом конце Джудекки. Совсем не то, что ты хотел там увидеть. Редкая седая борода обрамляет мое лицо.
Он пробудет внутри ровно столько, сколько нужно, чтобы забрать досье: никаких рассюсюкиваний.
Из-за старой горбинки кончик моего носа немного смещен влево. Волосы забраны назад и смазаны маслом — подарком донны Беатрис. Пистолеты скрещены за поясом, я провожу рукой по рукоятке ножа, закрепленного за спиной.
Он выйдет ко мне и передаст мне небольшую полотняную сумку с документом внутри.
Прикрываю свое оружие, перекинув полу плаща через плечо. Взгляд на Генриха, отражающегося в зеркале — он в той же позе.
Себастьяно ждет нас в лодке.
После обмена мы выйдем с противоположной стороны Фондако к Большому каналу. Оттуда — в «Карателло». Затем — на материк.
Неожиданно появляется Жуан, и все становится на свои места. Кивок Гресбеку — мы отправляемся.
Мы поворачиваем в Рио-дель-Вин между куполами Сан Марко и колокольней Сан Дзаккария. Себастьяно правит лодкой, мы с Гресбеком сидим напротив друг друга. Он долго массирует шею, чтобы снять мышечное напряжение. Ни у кого не возникает необходимости говорить. С широкого речного русла мы сворачиваем в узкую, постоянно извивающуюся Рио-ди-Сан-Северо. Мы проходим под несколькими мостами, пока не попадаем в реку Сан-Джованни, потом налево, туда, где открывается канал, и все время прямо.
Едва очутившись на твердой земле, мы во весь дух помчимся к Тренто, поднимаясь по долине Бренты. Два дня галопом, останавливаясь лишь для смены лошадей, в сопровождении лучших людей братьев Микеш. Надо добраться до Пола любой ценой.
Доставить исповедь Манельфи в руки английского кардинала. Только Генрих способен сделать это.
Двадцать пять шагов, и мы добрались. У входа толпится множество кучек болтающих людей: мой взгляд скрещивается с взглядом Дуарте. Один лишь кивок. Гресбек рядом со мной. Мы заходим в квадратный внутренний двор Фондако-деи-Тедески.
В центре возвышается колодец, к которому ведут две каменные ступеньки. Мое место. Занятые делами люди расхаживают туда-сюда — здесь же и неизменный бочонок пива.
Гресбек заходит в портик слева, направляясь прямо к агентству Фуггеров. Достигнув третьей арки, он входит внутрь.
Я трогаю рукоятки пистолетов под плащом.
Трехэтажные портики возвышаются со всех четырех сторон внутреннего двора. По пять арок на земле, по десять на каждом из верхних этажей, поднимаясь вверх, они все больше уменьшаются в размерах.
Справа четверо мужчин яростно спорят, считая что-то на пальцах.
Человек, прислонившийся к колонне, у выхода, ведущего к каналу…
В углу, у меня за спиной, несколько немцев передают друг другу какие-то бумажки.
Мой взгляд скользит дальше. Другие с головой погруженные в дела мужчины постоянно проходят по портику. С первого этажа раздается теряющийся в болтовне шум завсегдатаев пивной, выходящей во двор.
У главного входа, где расхаживает больше всего народа, двое мужчин в черном подпирают стены с обеих сторон.
Их плащи подозрительно оттопырились.
Они не сводят глаз с входа в банк.
Дерьмо.
Гресбек все еще внутри. Четверка справа не перестает что-то считать. Самый дальний из них жестом показывает в направлении агентства — внимание. Он смотрит на верхние арки позади меня.
Я оборачиваюсь. Из пивной еще один головорез наблюдает за банком.
Прислонившийся к колонне по-прежнему здесь. И его взгляд устремлен в том же направлении.
Это ловушка.
Обратно — к главному входу. Оба ворона заметно разнервничались из-за переполоха, происходящего снаружи.
Дуарте входит в Фондако во главе торговцев с Риальто. Шум усиливается.
Агентство.
Гресбек выходит и направляется ко мне. Он поднимает руку, нацеливая пистолет.
Он снова меня обманул.
Он стреляет.
Мужчина у меня за спиной падает и кричит, обрушиваясь в колодец. Лязг и клацанье железа заполняют все вокруг.
Торговцы входят во двор, создавая там неразбериху.
Гресбек протягивает мне сумку:
— Быстрее, мать твою!
Страшный шум, я подхвачен течением толпы, мне приходится пробивать себе дорогу сквозь море людей, толкающих меня, пытающихся раздавить и вопящих на всех языках мира.
Пьетро Перна подходит ко мне сзади. Он забирает у меня из рук сумку, заменяя ее точно такой же.
Он подмигивает мне:
—
Он выскальзывает из толпы, направляясь к главному выходу. Исповедь Манельфи — в надежном месте.
Меня захлестывает волна торговцев с Риальто, движущаяся в противоположном направлении, к выходу на канал. Я не вижу Гресбека. Приходится вновь вернуться к главному входу, продираясь сквозь кричащих людей, которые словно сошли с ума. Удары, вопли. Громил у ворот моментально смели. Гресбек вновь появляется рядом со мной, двери открываются, и мы спрыгиваем в лодку.
Быстрей, быстрей — в «Карателло».
Мы проходим мимо Риальто, Себастьяно толкает лодку изо всех сил, и мы сворачиваем в Рио-Сан-Сальвадор.
Руки у меня трясутся от волнения. Я весь горю, с головы до ног.
Я просто не понимаю, что происходит. Лицо Гресбека, сидящего напротив меня, наоборот, кажется спокойным, на удивление бесстрастным.
Когда мы поворачиваем направо в Рио-дельи-Скоакамини, он высыпает оставшийся порох и перезаряжает пистолет. Оглядывается и кивает с обнадеживающим выражением: нас не преследуют.
Я привожу мысли в порядок, проведя рукой по лицу.
— Где ты его взял?
— Герт, у Фуггеров можно хранить все, что угодно. Я знаю, о чем ты подумал. Но, как видишь, я никогда не подводил тебя — всегда оправдывал твое доверие. Как и в Мюнстере — Генрих Гресбек был хорошим лейтенантом.
— Я думал, та пуля предназначалась мне.
— Это были наемные убийцы Караффы. Они охотились за мной. Интересно, почему они меня там ожидали.
Рио-деи-Фузери… Мы поднимаемся по ней до Рио-ди-Сан-Лука, чтобы вновь свернуть в Большой канал. Мы направляемся прямо к Рио-деи-Мелони.
— Фуггеры знают, с кем иметь дело, Генрих. Их вошедшая в поговорку осторожность исчезает без следа, едва они встречаются с теми, кто гарантирует, что Бог на их стороне. Именно они предупредили Караффу.
Мы входим в устье Рио-Сант-Аполлинаре, поворачиваем. Мы почти у цели.
Гресбек качает головой:
— Охота только началась. Как мы доберемся до Тренто? Даже если нам удастся сделать это, Караффа будет ожидать нас там с распростертыми объятиями.
Лодка причаливает.
Гримаса, которая должна означать улыбку.
— Мы уже старые, Генрих. Мы попытаемся.
Он достает из кармана маленький блокнот. Пожелтевшие страницы, в кожаном переплете, скрепленные между собой петлей.
— Это тоже хранилось в сейфе Фуггера. Это единственный след, оставленный мною в жизни. Сохрани его, капитан, он твой.
Я сую его в рукав. Мы выпрыгиваем на берег.
Мы поднимаемся по узкому переулку, один за другим, пока не оказываемся у заднего входа в «Карателло».
Сведение счетов всегда происходит не так, как ожидаешь.
— Грязные ублюдки, поганые друзья евреев! — Оплеуха. — Вот и кончился ваш праздник!
Пьетро и Деметра привязаны к стульям, избитые и опухшие.
— А с тобой, уродина, говеный карлик, я хорошенько позабавлюсь прежде, чем увижу, как ты изжаришься тут внутри!
Запах смолы.
Я уверенно вхожу в зал, оружие наголо, Мул не успевает обернуться, когда выстрел разносит ему плечо. Он мешком валится на пол.
Нацеливаю второй пистолет.
Гресбек — свой.
Их трое.
У них нет времени вытащить оружие.
Выпученные глаза уставились на стволы.
Они неподвижны.
Краем глаза нахожу: вот она, сумка. На стойке. Исповедь Манельфи.
Броситься вперед и схватить ее!
Но Генрих уже движется… Медленно… Вдоль стены, его рука скользит по отшлифованному мрамору.
Она у него!
Тень на лестнице, прямо у него за спиной.
— Осторожно!
Он моментально разворачивается… Лезвие скользит по его лицу… Его пистолет стреляет… Пуля попадает головорезу Мула прямо в грудь… Тот заваливается на спину на лестнице.
Стоящий у камина пинает бочку… Смола выливается на горящие угли… Стена пламени поднимается до потолка.
Он бросается на меня с ножом в руке.
Страшная боль в левой руке, как от укуса собаки.
Я кричу.
Хватаю его за волосы сзади, он теряет равновесие, а я впечатываю его лицом в угол стойки.
Пламя поднимается по портьерам, расползается по полу к ногам Пьетро и Деметры.
Быстрее… Не обращая внимания на жгучую боль!
Я развязываю веревки.
Освобождаю Деметру.
Затем Пьетро. Всхлипывая, он шипит:
— Сукины дети!
Я вижу, как по другую сторону огненной стены Генрих вытаскивает кинжал.
Схватка один на один.
Его противник — в нерешительности.
Генрих смеется. Вдруг молниеносным движением он бросает кинжал.
Хрип, и душа ублюдка покидает его тело.
Я кашляю, дым заполнил комнату. Деметра оступается и падает, и я несу ее одной рукой. К дверям! Мы на улице.
За нами — кровавый след. Мой. Голова кружится, ноги подламываются.
Перна кашляет:
— Сумка… Исповедь…
Я оборачиваюсь. Гресбека с нами нет.
Мне придется вернуться. Я совсем слаб, желудок выворачивает, зрение помутилось. Делаю глубокий вдох — нельзя потерять сознание. Ковыляю несколько шагов обратно к дверям — расстояние кажется бесконечным.
Уже в дверях различаю его силуэт в центре зала: сумка у него в руках.
Между нами стена огня.
Узкий проход между двух опрокинутых столов.
— Туда!
У меня подламывается колено.
У него за спиной в дыму поднимается разорванная в клочья кровавая маска Мула. Он сжимает в руках кочергу.
Я кричу, а он опускает ее, рассекая воздух.
Они оба падают.
Я больше ничего не вижу. Нет, Гресбек, пошатываясь, вновь поднимается на ноги. У него в руках больше нет сумки — он оглядывается.
Всего один миг.
Которого достаточно, чтобы его накрыла обрушившаяся балка потолка.
Матросы вытаскивают узкую длинную лодку на берег.
Здоровой рукой я помогаю донне Деметре волочить подол намокшего в воде плаща. С другой стороны Перна, провалившийся по пояс в воду, ругается себе под нос.
Мы останавливаемся на песке, под бледным солнцем, которое уже не греет.
Деметра ощупывает мою повязку:
— Будь осторожен, не мочи рану. И ешь побольше мяса, ты потерял много крови.
Я улыбаюсь ей: грим так и не скрыл синяков на ее лице.
— Не беспокойся, ты сделала с этой злосчастной рукой все, что могла. Скоро она будет как новая.
Жуан и Бернардо пожимают руку крошке Пьетро.
— Вы уверены?
Перна разводит руками. Из-за швов, наложенных на щеку, один глаз у него полуприкрыт.
— Ну, давай, Жуан, сможешь представить меня среди этих мусульман? Тюрбан совсем мне не идет, к тому же они даже не пьют вина. Они вообще не пьют ничего, кроме воды! Нет уж, спасибочко, все это не для Пьетро Перны из Лукки. Я предпочитаю остаться.
Он поднимает восхищенный взгляд на донну Деметру:
— К тому же у меня будет отличная компания.
Бернардо обнймает его, подняв в воздух.
Дуарте целует его в здоровую щеку, заставляя покраснеть.
Изумрудные глаза Деметры светятся.
Я глажу ее по щеке:
— Что ты теперь будешь делать?
— Начну все с начала как-нибудь, я думаю. Или, возможно, приму предложение Пьетро. Я выкарабкаюсь, не бойся.
Перна смущен:
— Феррара всегда была прекрасным рынком сбыта,
— Если это говоришь ты, Пьетро, наверняка так оно и будет.
Он растроганно смеется. Мы обнимаемся.
Жуан указывает на опушку соснового бора:
— Повозка уже ожидает вас.
Пьетро поднимает свою сумку:
— До встречи, упрямый НЕМЕЦ. — Он понижает голос: — Берегите свои зады там, среди мусульман, и хорошенько смотрите, куда суете своих петушков,
Деметра:
— Удачи, Людовико. И счастливого пути.
— Удачи и вам двоим.
Они уходят по мокрому песку. Он, низенький и круглый, и она, высокая и элегантная. На опушке Перна оборачивается к нам, чтобы в последний раз помахать на прощание рукой. Он что-то кричит, но его слова уносит ветер.
Мы видим, как они исчезают за соснами.
Ко мне подходит Жуан:
— Нам пора. Лодка Беатрис, должно быть, уже подошла к кораблю.
Она приветствует нас на палубе флагманского корабля флотилии Микешей. Ветер растрепал локоны ее прически, но эта женщина совсем не утратила своей привлекательности, напротив, это придало ей столь соблазнительный вид, что сводит внизу живота и замирает сердце.
Я целую ей руку, на миг сжав ее в своих:
— Перспектива путешествовать с тобой смягчит даже горечь поражения, Беатрис.
Она осторожно отводит волосы от лица:
— Поражения, Людовико? Ты действительно так считаешь? Разве все мы пока не живы и не свободны, чтобы бороздить моря и океаны?
Бернардо отдает какие-то указания капитану судна, и с капитанского мостика начинают раздаваться крики и свистки, передающиеся от одного флотского начальника к другому.
Я улыбаюсь ей:
— Ты права.
Добавить мне ничего не удается. Дочь с юной служанкой провожают ее в каюту.
Жуан с кормы машет мне, делая знак присоединиться к нему.
— Капитан говорит, что ветер попутный. Лучше не тянуть. От силы через несколько дней вы будете на Лиссе. Потом — в Рагузе. Еще через два дня — на Корфу. Добравшись до Ксанфа, вы станете недосягаемыми для венецианских властей.
— Что это значит?
Он отводит взгляд:
— Мы с Бернардо возвращаемся в Венецию.
— Ты сошел с ума?! Там вас убьют.
Сефард смотрит на берег, затянутый дымкой.
Он вздыхает.
— Людовико, ты не поймешь. Мы все одна семья — у нас есть имущество, которое придется защищать. Моей задачей станет — вырвать все, что возможно, из когтей венецианцев. И поверь мне, не я выбирал себе подобную участь.
Мой взгляд инстинктивно устремляется в направлении каюты Беатрис.
Знаменитая улыбка Микеша.
— В определенном смысле я, как и все здесь на корабле, тоже вольнонаемник.
Его взгляд вновь фокусируется на берегу.
— Мы не можем бросить в Венеции все.
— Так ты считаешь, что сможешь увести добычу прямо у них из-под носа после всего, что они сделали, чтобы вас отыметь?
— Ничего подобного. Мне придется использовать и дипломатию, и обман, и, возможно, даже силу. Все виды оружия из арсенала Микешей.
Я выдавливаю из себя какое-то подобие смеха.
— К тому же есть еще одна причина для возвращения. Семья, о которой я тебе рассказывал, включает в себя весь народ. В Венеции — пять тысяч маранов, как их там называют, и все они рискуют быть арестованными или уничтоженными. Мне придется отыскать способ вытащить оттуда как можно больше народа.
Я киваю.
— И что мы будем делать во владениях султана?
— Константинополь тебе понравится, вот увидишь. Самый большой город в мире — больше полумиллиона человек. Многие там пользуются нашими услугами, Сулейман — в первую очередь.
— Какими услугами? Уж не теми ли, в которых вас обвинял Танусин-бей?
Он улыбается:
— Людовико, дом Микешей так же велик, как этот мир. Если одна дверь закрывается, другая обязательно должна открыться. — Ощутимый хлопок по плечу. — Hasta luego,[109] друг мой. До встречи в Константинополе.
Жуан спускается на палубу, где его уже ждут Дуарте с братом. Они садятся в лодку, пришвартованную к кораблю. Порыв ветра наполняет паруса.
Я смотрю, как их лодка уходит, в то время как капитан флагманского судна отдает приказ сняться с якоря.
Только вдали от берегов Романьи, оцепеневший от холода, я прекращаю пялиться на линию горизонта.
Спустившись с палубы, я бросаю свои ноющие кости на койку. Меня ждет Беатрис, но вначале я должен распутать клубок собственных мыслей и воспоминаний.
Старые письма, ставшие теперь лишь пылью тридцатилетней давности.
Монета царства, недолговечного, как бабочка-однодневка.
Экземпляр книги, от которой не останется и следа.
Блокнот с заметками.
Необычное наследство, доверенное мне судьбой.
Генрих Гресбек, или как бы его ни звали, стал последним, занявшим место в галерее моих призраков. Вполне возможно, лучшие дни своей жизни он провел рядом со мной. Наверное, именно так я должен вспоминать о нем.
Он решил, что лучше умереть от моей руки, чем от рук наемных убийц Караффы. Но вместо этого он стал жертвой самого нелепого из моих врагов и своих собственных махинаций. Мул, жалкий сводник, решивший отомстить, воспользовавшись начатой повсеместно травлей евреев. Наверное, мне стоило убить его тогда. Смех, от которого я в последнее время просто не могу избавиться, вновь застревает у меня в горле: судьбы самых могущественных, как и судьбы простых людей, зависят от глупейшего поступка последнего придурка.
Исповедь Манельфи сгорела. Никто и никогда не узнает, как эти несколько страниц могли раз и навсегда изменить развитие истории. Детали стираются, тени тех, кто делал историю, размываются, о них забывают. Сводники, жалкие мелкие клирики, стоящие вне закона безбожники, стражники, шпионы. Безымянные могилы. Их имена ничего не скажут, но именно они разрабатывали стратегии, планировали войны, заставляли их разразиться, иногда сознательно вступая в борьбу, иногда — по чистой случайности: из-за одного неосторожного поступка или слова.
Я тоже был среди них. Я выступал на стороне тех, кто бросил вызов существующему в мире порядку.
Терпя поражение за поражением, мы испытывали на себе гениальность Плана. Теряя все каждый раз, мы ставили барьеры на его пути. Голыми руками, без права выбора.
Я по очереди просматриваю все эти лица, одно за другим, громадную толпу мужчин и женщин, которых я возьму с собой в другой мир.
Один-единственный вздох вырывается из моей груди, и вместе с ним я избавляюсь от этой путаницы в мыслях и чувствах.
Братья мои, они нас не победили. Мы по-прежнему свободны и можем бороздить океаны.
На палубе ветер обжигает мое лицо, пока я бездумно глазею на закат. Я верчу в руках записную книжку. Снимаю петлю, скрепляющую страницы. Просматриваю их. Даты, места, имена. Мысли и впечатления, записанные мелким почерком.
Сложенный лист падает мне в ладонь. Это письмо.
Джованни Пьетро Караффе.
Мой господин, это последнее послание человека, служившего Вам больше тридцати лет.
Новой эпохе, в которую Вы готовитесь торжественно вступить, придется забыть о своих анонимных архитекторах, тех, кто следил за тем, чтобы все происходило в соответствии с планом. Известнейшие имена победителей и побежденных останутся в хрониках, доступные каждому, кто захочет восстановить сложные события эпохи и все то, что ее породило. Когда все эти события канут в Лету, а живущие ныне уступят место будущим поколениям, не останется ни малейшего следа от безмолвной армии солдат удачи, безвестных строителей лабиринта. Однако не остается ничего иного, кроме как ускорить момент их исчезновения, и этого вполне достаточно, чтобы мы избежали казни.
За те полвека, что лежат у нас за плечами, была окончательно утрачена невинность вместе с надеждами, которые я сам помогал сокрушить: я не питаю никаких иллюзий по поводу судьбы, которая, как мне прекрасно известно, меня ожидает. Такая жизнь — не для меня, потому что вне Плана я лишь старый безоружный наемник, окруженный мертвецами. Теми, что остались на поле боя, и теми, которые стали хозяевами мира. Я не бежал бы ни от одного из них, но моя миссия здесь заканчивается. Другие доведут План до его логического завершения. Я же готовлюсь к встрече с одним своим старым врагом и очень надеюсь, что он погасит свет в глазах, так лояльно служивших Вам в течение всей моей жизни. Жизни, сметенной вместе с жизнями тысяч других людей, которых я десятилетие за десятилетием топил в крови. Жизни, конец которой я выбрал сам.
Вы ничего не сможете изменить, Вы не сможете даже предугадать провал своего лучшего агента на последней миле пути: мысли людей меняются самым удивительным образом, и не существует такого Плана, в котором все это можно было бы предусмотреть.
Это не позволит никому до конца насладиться собственной победой. Даже Вам.
Это означает, что никто не умирает напрасно, даже тот, кто этим своим последним поступком решил преподнести Вам урок.
С князьями всегда можно договориться. С ними можно иметь дело.
Это было решено в Аугсбурге, два месяца назад, и записано в договоре, санкционировавшем раздел имущества, земель и религий в границах империи.[111] Новый папа Павел IV[112] позволил протестантам сохранить конфискованные на тот день церковные владения и благословил восстановление мира.
Таким образом, была окончательно закрыта крышка ящика Пандоры, которую Лютер, марионетка немецкой знати, приоткрыл почти сорок лет назад, породив десятилетия надежд, восстаний, отмщений и реставраций. Сорок лет, именно такой срок понадобился, чтобы лишить народ права выбирать собственную судьбу, а людей — собственную веру.
Так заканчивается эпоха. Карл V, ныне бессильный правитель империи, стоящей на пороге краха, собирается отречься от престола, оставив в наследство юному Филиппу собственные долги и продолжающиеся войны.
Даже звезда всемогущих Фуггеров клонится к закату, омраченному громадным долгом, который уже невозможно выплатить. Почти полвека они финансировали все требования и пожелания Габсбурга — теперь они по полной программе расплачиваются за это.
К тому времени, когда на Риальто сжигали Талмуд, 21 августа 1553 года, Жуану уже удалось организовать бегство на Восток почти тысячи сефардов. После буллы Юлия III, после костров, арестов, гетто, другого выхода не оставалось. Теперь то же самое происходит повсюду по мановению руки Павла IV.
Генрих Гресбек знал это. Венеция должна была лишь перетянуть чашу весов, открыв дорогу еще более лицемерным и жестоким гонениям. Библейский народ уносит с собой бесценные сокровища собственного опыта, своих знаний и умений в своем энном по счету исходе. Для них открылись врата новой империи, единственной, пожелавшей принять их и признавшей их мужество. Но вместе с евреями туда отправляется и множество христиан, тоже не имеющих собственной страны мужчин и женщин, чтобы начать новую жизнь на другом берегу Средиземного моря, среди тех неверных, которых их с детства учили ненавидеть и которые сейчас одни готовы принять их, не требуя исполнения религиозных ритуалов.
Их несравненный владыка — Сулейман Великолепный, от одного упоминания имени которого бросает в дрожь любого венецианца, самый богатый и самый могущественный в мире правитель империи, простирающейся от Крыма до Геркулесовых столбов, от Венгрии до Багдада. Тонкий знаток психологии отдельных людей и целых народов, он восседает на троне в Константинополе, окруженный аурой непобедимого воина и мудрого тирана. Нельзя предстать перед его светлыми очами, не упомянув о его завоевании Месопотамии и не вспомнив о том, как он лично привел свои войска под стены Вены, разгромил Карла V в битве при Мохаче. Этот человек, лишь кивнув головой, может перекрыть торговые пути на Восток, превратив Венецию в захолустный портовый городишко.
Если он спросит меня о континенте, на который распространяются его владения, я расскажу ему свою историю. И я надеюсь, что он оценит ее выше доклада какого-нибудь посла.
Из нее не извлечешь никакого урока. Никакого плана, которому надо следовать. Я пока жив, вот и все. Я лишь разделил мир на две части, оставив вторую половину мира, ту отдаленную землю, которую я видел удаляющейся в дымке под небом зимнего дня, и мне больше нечего делить. Я оставил ее правителям, укрепляющим свои троны и решающим, какую веру исповедовать их подданным; новым банкирам, которые готовятся занять место Фуггеров, цитируя Кальвина по памяти. Самому Кальвину, отправившему на костер Мигеля Сервета, ученого и богослова. Я оставил ее сжигающим книги инквизиторам; Реджинальду Полу, который еще вчера был защитником примирения с протестантами, а сегодня стал архиепископом Кентерберийским и преследует протестантов в Англии.
Но в первую очередь, я оставил ее архитектору Плана, который сейчас претворяется в жизнь. Джованни Пьетро Караффе, воссевшему на Святой престол под именем Павел IV, в возрасте семидесяти девяти лет, 23 мая 1555 года.
— Все еще в постели?
Как она вошла в комнату, я не слышал. Я, бормоча себе под нос, поворачиваюсь.
Беатрис склоняет голову, чтобы встретиться со мной взглядом:
— Султан будет недоволен, если ему придется ожидать двоих неверных вашего ранга.
Сидя в постели, я обвиваю одной рукой ее талию, крепко обнимая другой.
— Заставляй могучих ждать и показывай, что ты их не боишься.
— Да, и он отрубит тебе голову.
Мы смеемся. Я с трудом поднимаю себя и тащусь в ванную, отраду моей старости. Каждый раз, когда моя нога ступает туда — а это происходит по крайней мере дважды в день, — я испытываю одновременно и настоящий шок, и удовольствие от условий собственной жизни. Пол и стены выложены синей плиткой. Большая ванна занимает целую стену, в два локтя длиной. Ее постоянно можно наполнять из двух труб, по которым течет горячая и холодная вода. Вода, нагревающаяся в цистерне на верхнем этаже, стекает вниз, как только пожелаешь, и смешивается с холодной, которая течет по другой трубе.
В этом городе мечты ванные — признак высшей цивилизации, заботы о теле и гигиены, неизвестной в Европе. Они повсюду всех форм и размеров, и все они предназначены для восстановления тела и духа от усталости и жаркого климата.
Я погружаюсь в тепло и лежу неподвижно. Пусть султан подождет.
Йозеф, ворвавшись в комнату со страшным шумом, прекращает мое сонное блаженство.
— Не вздумай утопиться, старик!
На нем — его лучшая одежда: любимые высокие сапоги, широкие светлые шаровары, длинная блуза на пуговицах с вышивкой на груди, за поясом — изогнутый кинжал с инкрустированным лезвием, на голове — типичный для этих земель голубой головной убор с белым пером, прикрепленным золотой булавкой.
— Есть и другие люди, с которыми мы должны встретиться до аудиенции у султана. Заканчивай быстрее, Самуэль ждет тебя уже целую вечность. Порядки этого города превратили тебя в законченного лентяя.
Он бросает кусок мыла в воду, фонтаном брызгающую мне в лицо. Протягивает мне большое полотенце:
— Пошевеливайся!
На громадном крытом базаре можно найти все, что душе угодно. Пройдя между громадным количеством скамеек по узким коридорам, тянущимся вдоль лавок, в сопровождении Самуэля и Йозефа, направляющих мои неуверенные шаги, мы входим в заведение, где выставлены специи и злаки.
Воздух наполнен всеми мыслимыми ароматами. Повсюду внутри — низкие столики, ковры и кушетки, занятые людьми, увлеченными деловыми переговорами, болтающими или курящими кальян.
Два жирных улыбающихся османа выходят нам навстречу, изгибаясь в любезных поклонах.
Один горячо обнимает Йозефа, затем обращается ко второму:
— Это знаменитейший Йозеф Насси, вошедший в легенды. А это — его брат Самуэль, прославившийся не меньшим мужеством. — Он сияет. — В Венеции эти люди, известные как Жуан и Бернардо Микеши, считаются главными врагами Светлейшей за все, что они сделали для наших друзей. Если они вернутся в Венецию, их, без сомнения, распнут на колонне Сан-Марко.
Оба смеются от удовольствия, его компаньон заметно удивлен.
Очередь говорить Йозефу, сефарду:
— Но все это не исключает, что мы вернемся туда однажды. Несмотря на своих хозяев, Венеция — великолепный город. Господа, представляю вам моего компаньона, Исмаэля, Путешествующего по Миру, того, кто добрался сюда из холодных северных земель, пережив все мыслимые и немыслимые приключения и став врагом всех правителей Европы.
Оба толстых торговца вновь кланяются с совершенно равнодушным видом.
Они предлагают нам сесть, один из них начинает наполнять чем-то кальян, второй — просит Йозефа рассказать его товарищу о невероятном бегстве из Венеции.
— В другой раз. Нас ждут при дворе, и я не хочу терять то немногое время, которое у нас осталось, на пустые россказни. Лучше поговорим о делах.
— Конечно же. — Моментально следует хлопок в ладоши, и мальчик в белой тунике приносит поднос с дымящимся кувшином и несколькими чашками.
Слуга разливает дымящуюся жидкость с сильным незнакомым ароматом.
Я смотрю на Йозефа.
Он обращается ко мне на фламандском, языке далеких времен Антверпена.
— Именно это дело мы и собираемся обсудить. Попробуй.
С подозрением делаю глоток. Горячая жидкость льется в горло: сильный, чуть горьковатый вкус, затем — неожиданное ощущение прилива сил и обострения чувств. Я делаю еще один глоток, и на языке остаются зернышки, осевшие на дне чашки.
— Замечательно, но я не понимаю…
— Это называется
Торговец вручает нам мешочек с зелеными бобами, и Йозеф берет оттуда пригоршню.
— Их жарят и перемалывают в порошок, а потом заваривают кипятком. В Европе от этого напитка сойдут с ума! — Он интуитивно ощущает мое недоумение. — Султан демонстрирует, как высоко ценит услуги и информацию, которую мы ему предоставляем, но всегда надо иметь и другие проекты, несколько дел, которые можно развивать. Поверь мне, в Европе множество людей, один за другим, оценят те маленькие удовольствия, которые придают жизни вкус.
Я улыбаюсь и думаю о своей ванне, полной горячей воды.
Йозеф продолжает:
— Здесь уже открылись заведения, где можно отведать этот тонизирующий напиток. Такие местечки, как это, где можно поговорить, заключить сделку и покурить табак из этих фантастических трубок с водой. Вот увидишь, понадобится совсем немного лет, чтобы ввести подобные привычки и в Европе. Нам надо лишь начать рассылать мешочки с этими драгоценными бобами по нашим торговым путям и показывать, как их использовать.
— В Европе не ценят удовольствий, Йозеф, ты это знаешь.
— С Европой покончено. Теперь, подписав этот договор, они снова начнут воевать между собой, лелея варварскую мечту о мировом господстве. Весь остальной мир принадлежит нам.
Мальчик-слуга вновь наполняет чашки.
Я делаю глубокую затяжку из кальяна. Все тело расслабляется, и я растягиваюсь на кушетке.
Я улыбаюсь. Не существует такого плана, в котором можно было бы все предусмотреть. Одни воспротивятся ему, другие дезертируют. Время по-прежнему будет награждать победами и поражениями тех, кто продолжит борьбу.
Я с громадным удовольствием делаю новый глоток.
Мы заслужили тепло наших бань. Возможно, эти дни пройдут без болей.
Никогда не стоит следовать какому-то плану.
Курфюрстами в Священной Римской империи германской нации назывались князья, обладавшие правом избирать короля. (
Все общее (
Игра слов: на немецком Muntzer — чеканщик, Muntzer — крупная монета.
Имеется в виду герцог Георг Саксонский.
Вероятно, имеется в виду ландграф Филипп Гессенский.
Карлштадт — профессор и ректор Виттенбергского университета, настоящее имя Андреас Боденштейн.
Конгрегация — в данном случае организация католической церкви, руководимая монашеским орденом, куда наряду со священнослужителями входят и миряне.
Чешские Рудные горы, входившие в наследственные владения Габсбургов.
Имеется в виду папа Климент VII.
На французском имя пишется Qoélet, отсюда и его сокращение — Q. Это слово происходит от старофранцузского qobélet— всякий, каждый человек. Именно с него и начинается последний абзац Книги Екклесиаста.
Имеется в виду герцог Иоганн Саксонский.
Речь идет о библейском мифе, по которому сила великана Самсона заключалась в его волосах. Далила, узнав тайну Самсона, остригла его, лишив его силы.
За пределы крепостных стен, т. е. из города (
Букв, «летучие листки», листовки (
Гельвеция — латинское название Швейцарии, произошедшее от племени гельветов и по сей день употребляющееся на почтовых марках.
В средневековой Европе сигнал гасить огни.
Имеется в виду Шварцвальд — на немецком языке Черный Лес.
По библейскому мифу мясо мифического чудовища, Левиафана, живущего в пучине морской, послужит пищей праведникам, когда он будет поражен Богом в день пришествия Мессии.
Букв. «Черное войско» — повстанческая армия крестьян Шварцвальда (
Швабский союз — союз рыцарей, имперских городов и князей Юго-Западной Германии. Он был основан в 1488 г. в г. Эслинген (Швабия), став орудием князей, и просуществовал до конца 1533 — начала 1534 г.
Сокхоф — город, старейшины которого, согласно Библии, с насмешкой отказали утомленным воинам Гедеона в провианте и были жестоко наказаны им.
Горе побежденным (
Вероятно, имеется в виду один из библейских мифов о Давиде, по которому он взял в жены Батшебу (Вирсавию), отослав ее мужа, верного воина Урию Хеттянина, на заведомую смерть в войне с аммонитянами.
Намек на библейский миф, по которому Бог уничтожил Содом и Гоморру вместе со всем живым, выведя из Содома лишь Лота, приютившего в своем доме ангелов.
Имеются в виду Понтий Пилат, прокуратор Иудеи, и Ирод Великий, царь Иудеи, то есть власть имущие.
Здесь намек на прозвище представителей инквизиции — «черные вороны».
Капитон Вольфганг Фабриций (Фабрициус) — немецкий гуманист и реформатор религии (1478–1541).
Буцер, Мартин — немецкий религиозный реформатор (1491–1551).
Имеется в виду Евангелие от Иоанна.
Илия — ветхозаветный пророк.
Состояние покоя или пассивное сопротивление (
Намек на Иоанна Крестителя.
Шмалькальденская лига, или Шмалькальденский союз — политическое объединение немецких протестантских князей и городов, возникшее в 1531 году в городе Шмалькальден для защиты протестантства в ответ на отказ императора Карла V и католиков признать Аугсбургское исповедание.
Мальта — строительный раствор.
Быт. 9: 25.
Разделяй и властвуй (
Так назывались одни из городских ворот.
Подразумевается пословица: «На карнавале все шутки хороши».
Ток — крестьянский двор перед домом, где молотили зерно.
День гнева (
Людгеритор — название одних из ворот Мюнстера.
Имеется в виду Якоб Фуггер из Аугсбурга, финансист и предприниматель, основатель династии банкиров.
Шеланн (Зеландия) — остров, совр. территория Дании.
Буканер — пират, или корсар.
Имеется в виду и непосредственно Индия, и Вест-Индия.
Патримониум — в римском праве имущество, перешедшее от отца к сыну. В данном случае имеется в виду окружение папы римского.
Общие места (
Имеется в виду реорганизация инквизиции в Риме и создание верховного инквизиционного трибунала, главой которого и был назначен кардинал Джампьетро Караффа, впоследствии папа Павел IV.
Букв.: «Запрещается изначально» (
Понятно (ит.).
Мы тут не дурака валяем (
Немедленно (
Синьоры, господа (
«О строении» (
Итальянское ругательство.
Имеется в виду ветхозаветный миф о Лоте, по которому Бог спас единственного праведника из уничтоженных им Содома и Гоморры вместе с женой и дочерьми, строжайше запретив ему оглядываться. Жена Лота нарушила этот запрет и была обращена в соляной столб.
Serenissima (
Речь идет о Тридентском соборе (1545–1563), состоявшемся в итальянском городе Тренто (
Благодаря (добрым) делам (
Имеется в виду Сулейман I Законодатель (1520–1566), турецкий султан. Очевидный намек на то, что Карл V, прозванный Великим, отличался малым ростом, тщедушным телосложением и слабым здоровьем.
Оскорбление величества (
Намек на черные одежды духовенства.
Лишь на основании веры (
Имеется в виду Андрей Везалий, анатом, вопреки запретам изучавший строение человеческого тела.
Фондако-деи-Тедески — немецкий торговый район с биржей.
Площадь Святого Марка.
Мерчерия — рынок.
Поле.
Основание, фундамент.
Подъем, лестница или трап.
Дорога, проход.
Цокколи — башмаки на деревянной подошве.
Полента — каша из кукурузной муки.
Антитринитарии — противники учения о Троице.
Будьте здоровы! (
Сефарды — потомки евреев, изгнанных в конце XV в. из Испании, а затем и из Португалии или покинувших Пиренейский полуостров впоследствии (в XVI–XVIII вв.). Традиционно пользовались языком ладино (сефардским), близким к испанскому. Термин сефард происходит от Сфарад, что на иврите означает «Испания».
Подсвечник с семью ответвлениями — непременный атрибут иудейского Праздника света.
Marangona (
Собор Святого Петра.
Площадь Святого Луки.
Речь идет о Контрреформации и движении за укрепление позиций Римско-католической церкви.
До свидания, друг (
Здесь и далее вульгарная латынь: «Извините, извините, братья, извините».
Извините, братья. Они простые невежи, такие бедные… только. Они никогда не видели книг…
Книга с новой доктриной (
Рагуза — итальянское название современного хорватского города Дубровника. Самая южная точка современной Далмации.
Гельветы — швейцарцы (устар.).
Каррака — легкое парусное судно.
Конклав (
Самое совершенное (
Имеется в виду Игнатий Лойола, основатель ордена иезуитов.
Процедура избрания сопровождается следующим ритуалом: из трубы над Сикстинской капеллой поднимается черный дым, если кардиналы не пришли к согласию и папа не избран. Белый дым свидетельствует об избрании нового понтифика.
Нам объявили радостную весть. У нас есть папа. Он избрал себе имя Юлий III (
Марш — историческая провинция во Франции.
Gorgadello (
В это время в Лувене, Париже, Венеции и Флоренции появляются первые каталоги запрещенных книг, изданные местными инквизиторами.
Цикута — ядовитое растение.
Гислиеры — последователи Микеле Гислиере, будущего папы Пия V (1566–1572), сурово преследовавшего еретиков, которые при нем много потерпели от инквизиции. Держал сторону католиков во всей Европе: Гизов во Франции, Марии Стюарт в Шотландии, Филиппа II в Нидерландах.
Имеется в виду казнь Анны Болейн Генрихом VIII.
Намек на должность епископа Кентерберийского, до реформы Генриха VIII — главы английской католической церкви.
Вероятно, имеются в виду попытки реформировать и упростить обряды англиканской церкви, предпринятые при Эдуарде VI (1547–1553) и его дяде и опекуне герцоге Сомерсетском.
Вальдесианцы — последователи испанца Хуана де Вальдеса, чье учение носило следы влияния и лютеранства, и кальвинизма, и эразмианства, и испанской мистики. Его кружок в Неаполе посещали многие выдающиеся гуманисты, в том числе аристократы и духовные лица.
Букв.: красная кровь быка — название итальянского красного вина (
Почему ты смеешься, сукин сын? (
На вопрос, кто первым познакомил его с анабаптистской доктриной, ответил… (
На вопрос об отношениях вышеупомянутого Тициана с кардиналом Иоанном Марио дель Монте, ответил… (
А также (
Официальная формула, провозглашающая вступление папы на престол: «У нас есть папа!», но здесь можно перевести и как «Папа — у нас в руках!» (
До свидания (
Чья власть, того и вера (
Имеется в виду Аугсбургский религиозный мир.
Им стал кардинал Караффа.