Солнце поднималось из-за снежных вершин Альп, и его розовый отсвет разливался по влажным плиткам. От солнца мертвенно бледные лица семерых казались окрашенными живым румянцем, а глаза наполнились лучистым блеском. Только лицо Брухнера оставалось бледным, перекошенным и неподвижным, словно солнечный свет открыл ему самый ужасный облик смерти. Он все еще смотрел куда-то поверх голов сидящих за столом.

Жильбер загасил окурок и, обменявшись взглядами с товарищами, достал из наружного кармана своей куртки ампулу с цианистым калием.

— Видишь это, Брухнер? — сказал он тихим усталым голосом по-немецки с сильным французским акцентом. Не отводя взгляда от лица Брухнера, он положил ампулу на стол перед собой, рядом с автоматом. — Мы отдадим это тебе, если договоримся...

Брухнер молчал. Казалось, он не слышал Жильбера. Покачиваясь на онемевших ногах, он не переставал вглядываться куда-то в вышину.

— Свинья проклятая! — громыхнул Саша, потянулся к автомату и вскочил со стула.

Ненад молча придержал его за локоть. И цепко держал до тех пор, пока тот не опустился на стул и не отложил оружие.

— Сукин сын... Я бы его живым в крематорий... — проворчал Саша по-русски и сердито оттолкнул руку Ненада. — Я бы ему эту отраву нипочем не дал!

Остальные молча дожидались, пока Саша успокоится. Брухнер испуганно дернулся и чуть отшатнулся под натиском Сашиной ярости. Расширившимися зрачками смотрел на них. Так, глядя друг на друга — они на него, а он на них, — молчали до тех пор, пока не заговорил Жильбер. Заметив, что в поле зрения Брухнера ампула не попадает, он, отодвинув ее от автомата, сказал:

— Подойди сюда и посмотри.

Снова наступило молчание. Брухнер немо смотрел на ампулу. Казалось, судорога свела его тело, затем он как-то странно вздрогнул и поднял глаза на Жильбера. Теперь взгляд его стал более открытым. С посиневшими губами на бледном лице, он был похож на человека, приговоренного к смерти, которому вдруг блеснул лучик надежды на спасение. Шагнув вперед и став по стойке «смирно», он резко дернул головой так, как несколько дней до этого делал перед начальством, готовый к слепому послушанию.

Жильбер заговорил:

— Мы, семеро, вышли из лаборатории доктора Крауса. Ты был одним из блок-фюреров, которые отбирали заключенных для его команды...

Взгляд Брухнера панически метнулся с одного на другого, и, не дождавшись прямого вопроса, трескучим, чуть слышным голосом он парировал:

— Господа... Ни один из вас не был в моем блоке... Я отвечал за двадцать пятый блок, предназначенный только для евреев...

В то время как остальные молча расстреливали его взглядами, кипящими ненавистью, способной в любой момент поднять их с места, Жильбер дрожащими руками начал медленно расстегивать пуговицы на своей куртке.

— У меня не было контактов с заключенными из других блоков, — неуверенно добавил Брухнер; избегая смотреть в глаза, он тупо наблюдал, как Жильбер расстегивает куртку.

Жильбер расстегнул последнюю пуговицу, распахнул куртку и рубаху и, оглядев свою высохшую, как у скелета, грудь, помеченную под ключицей, с левой стороны, голубыми чернилами, медленно поднял глаза на Брухнера. Поймав взгляд Брухнера, сказал:

— Расшифруй нам этот знак. Что доктор Краус делал с людьми, помеченными шифром Е-15?

Жильбер спросил тихо и без особого нажима, но отчетливо. Брухнеру же показалось, что он услышал эхо, отраженное разрушенными стенами лагеря. Воцарилась мертвая тишина. В ожидании ответа лица людей за столом вновь обрели призрачность, затаив дыхание вглядывались они в сжатый рот эсэсовца.

Брухнер долго и пристально разглядывал голубое клеймо на покрытой мурашками коже бывшего узника. Дважды нерешительно пытался что-то сказать, поднимая глаза на лицо Жильбера и снова переводя на клеймо. Последний раз он это сделал с выражением беспомощности. Посмотрев прямо на Жильбера, покачал головой и произнес:

— Шифры доктора Крауса были государственной тайной...

С того момента, как он проговорил это, прошло достаточно времени. За столом никто не пошевельнулся, не сделал ни единого движения, которое бы говорило, что его слышали и поняли ответ. Не осмеливаясь посмотреть на них, он чувствовал, что они его рассматривают по-прежнему испытующе и холодно, как и тогда, когда Жильбер задал свой вопрос. Восприняв это молчание как знак неудовлетворенности ответом, он со страхом поднял голову.

— Оберштурмфюрер доктор Краус располагал особыми полномочиями рейхсфюрера эсэс Гиммлера, — сказал он как бы с одышкой и хрипло, но сразу же откашлялся и, сглотнув, продолжал более чистым голосом: — Лаборатория доктора Крауса... Простите, его рабочая команда находилась на особом режиме. Командование лагеря не имело права вмешиваться в его дела. Согласно специальному приказу из Берлина администрация должна была обеспечить его медицинской команде самые благоприятные условия для работы, равно как и необходимое число заключенных. В его лабораторию имел свободный доступ только комендант лагеря... Мы, блок-фюреры, провожали заключенных лишь до входа и там передавали их ассистентам доктора.

— И никто из вас никогда не присутствовал ни на одном эксперименте доктора Крауса?! — прервал его Мигель глухим голосом, сердито добавив по-испански: — Дерьмо эсэсовское, тебя бы отправить в крематорий в параше! — Эту фразу он повторил на немецком, с отвращением плюнув через стол.

Брухнер замолчал и сглотнул что-то, мешавшее в горле. Он смотрел только на Жильбера, лица которого на удивление он больше не боялся, хотя тот почти ничем не отличался от остальных, разве что цветом глаз. Не уверенный, кончил ли Мигель ругаться, Брухнер молчал, пока Жильбер, чуть заметно кивнув головой, не подал ему знак продолжать.

— Между собой мы редко говорили о делах доктора. Мы знали, что свои эксперименты он держит в тайне, и нам не рекомендовалось расспрашивать о деталях... Мы всего лишь унтер-офицеры.

— Унтер-офицеры?! — взорвался Мигель. — Блок-фюреры! Псы-фюреры! Командо-фюреры! Могильщики-фюреры!.. Брухнер, неужели у тебя уже полны штаны?!

В этот миг взгляды их встретились. Мигель смотрел с выражением брезгливости. Рот у него опять был полон слюны, и он намеревался теперь плюнуть эсэсовцу в лицо. Но, увидев, что его слова и так сильно задели немца, сплюнул в сторону и добавил:

— После тебя на земле долго будет смердеть!

Брухнеру кровь ударила в лицо. Он покраснел, затем опять побледнел, покачнулся и поник. И это было все, чем он мог ответить на оскорбление. Помолчав, повернул голову, ища взглядом Жильбера, единственного за столом, кто еще оставлял ему надежду избежать тех ужасных испытаний, которыми ему угрожали остальные.

Он увидел пустой стул, а на столе, там, где только что лежал автомат, ампулу. Панически оглядел одного за другим; посмотрел по сторонам и в тот самый момент, когда начал чувствовать, что тело его и душу снова охватила судорога, вместе с которой надвигались страшные видения смерти, почти ослепленный солнцем, ударившим ему в этот миг в глаза, увидел силуэт Жильбера. Тот стоял возле окружавшего площадку парапета, лицом к зеленеющим полям по обеим сторонам широко разлившегося Дуная. Согнувшись оттого, что на плече у него висел автомат, он не спеша застегивал пуговицы на своей куртке.

Не дождавшись, пока глаза как следует привыкнут к свету, и желая привлечь к себе внимание Жильбера, Брухнер щелкнул каблуками и сказал:

— Я понимаю, что не могу ждать от вас милости, но хочу, чтобы вы поверили — я говорю правду... Я в самом деле не знаю, что означает этот шифр...

Жильбер остался недвижим, глядя в долину. Ответил другой голос, который удивил Брухнера и смутил в одно и то же время. К нему обратились спокойно, словно бы невзначай, как к человеку, с которым хотят обменяться мыслями:

— Если ты не знаешь этот шифр, тогда ты, верно, сможешь нам сказать, что случилось с документацией доктора Крауса. Мы все обыскали: больничный блок, комендатуру, квартиру Крауса...

Он повернул голову и удивился, встретившись со взглядом, от которого, как и от остальных, у него кровь стыла в жилах. Брухнеру показалось невероятным, чтобы этот человек обратился к нему подобным образом. В его больших глазах, как и в глазах француза, кроме ненависти и жажды мести, он увидел тот же ужасающий вопрос: что означает шифр доктора Крауса? Зятем Брухнер вспомнил — ведь именно этот, самый молодой из них, удержал русского — и поспешил ответить:

— Большая часть лагерных архивов сожжена. — И, желая быть как можно более убедительным, добавил: — Приказ об уничтожении важнейшей лагерной документации предполагал полное уничтожение лагеря...

— И уничтожение всех оставшихся узников, — резко оборвал его Мигель.

Брухнер посмотрел на Мигеля и без колебания утвердительно кивнул.

— Согласно этому приказу я отвечал только за то, что касалось евреев, — продолжал он, переводя взгляд на Ненада. — Для выполнения задания была выделена специальная группа. С тех пор я очень редко встречался с доктором Краусом... Но, думаю, благодаря особым полномочиям ему удалось сохранить часть своего архива...

— Когда доктор покинул лагерь? — опять вмешался Мигель.

— Он уехал несколько дней назад... в тот день, когда нам сообщили, что американские части находятся под Линцем. Последний раз я его видел накануне ночью... Он пригласил меня попрощаться. Разговаривали мы недолго. Он предложил мне уехать с ним и сказал, что может это устроить...

— Почему он выбрал именно тебя? — спросил Ненад.

— Ты думаешь, он тебе ответит? — Мигель не сводил глаз с Брухнера. — Ведь Краус питал к Брухнеру особые чувства...

Брухнер сверкнул взглядом на Мигеля.

— Нет! Это неправда! — крикнул он, и на шее у него напряглись жилы, но сразу же пришел в себя, склонил голову и продолжал тише: — С оберштурмфюрером доктором Краусом мы из одного города, и детство наше прошло вместе. Наши родители и сейчас соседи...

Сидевшие за столом, пораженные тем, что им, похоже, сам того не желая, открыл Брухнер, посмотрели на Мигеля. Ждали, что он заставит Брухнера тотчас же назвать городок, и это, вероятнее всего, навело бы их на истинный след доктора Крауса.

Жильбера словно больше не интересовало происходящее вокруг стола. Он сидел на парапете, курил и задумчиво смотрел вдаль. Лицо опущено, не видно его пугающих черт. В глазах только желание поскорее отправиться в погоню.

Мигель мгновение-другое, задумавшись, смотрел прямо перед собой, потирая ладонями лоб, затем молча поднялся и подошел к Брухнеру. Глядя ему в лицо, обшарил карманы на его мундире. Не найдя того, что искал, расстегнул мундир и ощупал карманы на рубахе. В левом кармане он обнаружил какие-то бумаги, мельком просмотрел их и вернулся к столу.

— Это его партийный билет и воинская книжка. В одном из документов наверняка указано, где он родился, — сказал и бросил их Ненаду.

— Краус и я из Сант-Георга, это километров пятьдесят отсюда... — произнес Брухнер голосом сломленного человека.

Ненад раскрыл книжечки:

— Да, родился в Сант-Георге и там же был принят в нацистскую партию... Эти сведения о тебе, может быть, понадобились бы кому-нибудь другому... А мы разговор с тобой окончили, Брухнер...

— Я сказал то, что знаю... Шифры опытов мне неизвестны... Не знаю... Я не знаю, где спрятался доктор...

— Скажи нам, — вмешался Мигель, — вспоминал ли Краус Сант-Георг, когда той ночью приглашал тебя уйти с ним?

— Нет... Он говорил только о гаулейтере...

Конец фразы заглушил крик Жильбера:

— Вот и американцы! Патруль на джипе из Зюдлунгса.

Мигель и Саша, каждый на своем языке, выругались и, смерив мрачными взглядами Брухнера, встали. Направляясь к парапету, Мигель сказал:

— Если они сюда, нам этого гада нужно будет спрятать в бункер.

— И Фрэнк должен снова спрятаться, — сердито добавил Саша.

За Мигелем и Сашей двинулись Анджело и Фрэнк. Ненад, не вставая, смотрел вслед. Рядом с ним Зоран громко возмущался по-сербски:

— Я же говорил Жильберу, чтобы мы не совались сюда... Если американцы успеют и застанут его в живых, отберут у нас. А тогда, в бога душу мать, увидите, что получится из этой нашей каторжной правды... И тебе, Ненад, говорил я, чтобы ты...

Он не закончил фразы. Слова застряли у него в горле, а из груди вырвался приглушенный крик. С вытаращенными глазами, он был похож на человека, увидевшего привидение.

От крика Зорана у Ненада пошли мурашки по телу, а когда он посмотрел на Зорана, то окаменел. Он словно взглянул в лицо смерти, которая здесь, на этом самом месте, отмеченном знаками насилия, до вчерашнего дня являлась именно так, неожиданно и коварно. Мелькнула мысль, что смерть пришла за кем-то из них... Ему показалось, она подкрадывается к Зорану, уже прикоснулась к нему, и он хотел крикнуть, позвать на помощь товарищей. Он открыл рот и закричал, однако не услышал своего голоса. Вместо своего услышал отчаянный крик Зорана: «Ненад! Ненад!» Затем увидел, как тот поднимает автомат и стреляет в воздух. Зоран стрелял и кричал, но из-за выстрелов слов нельзя было разобрать. Ненад сидел неподвижно, глядя на Зорана, скорее опечаленный, чем испуганный его видом, от леденящего прикосновения смерти он и сам оцепенел. И лишь когда между автоматными очередями, которые эхом отразились с другой стороны реки, сквозь брань Мигеля и Саши услышал имя Брухнера, вскочил как ошпаренный и испуганно спросил:

— Что случилось? Почему ты стрелял?!

Ему не пришлось ждать ответа. На лице Зорана было написано все. За те несколько минут, пока эти двое объяснялись, в самом деле произошло что-то страшное. Широко открытыми глазами, крепко стиснув челюсти, словно сдерживая мучительную боль, скопившуюся в перенапряженной груди, Зоран глядел мимо него на другой конец стола. Ненад обернулся и, увидев то, что привело Зорана в ужас, побледнел еще больше и сухо процедил сквозь зубы:

— Как?! Как это случилось?!

У всех лица были такие же, как у них с Зораном. Они стояли тесной группой и молча смотрели на мертвого Брухнера, перегнувшегося через стол туда, где лежала ампула с ядом. Он был изрешечен пулями и окровавлен, но по его посиневшему лицу и пене на губах было ясно, что умер он от яда еще до того, как его настигли пули. Да и широко открытые глаза говорили об этом. В их помутненном блеске словно запечатлелся миг, когда он, воспользовавшись случаем, упал на стол и разгрыз ампулу, — миг освобождения от страха перед их судом.

Мигель первым нарушил гробовую тишину. Отодвигая тяжелый дубовый стул, он проволок его по камням, отчего ножки стула неприятно заскрежетали, чуть постоял, опершись о него; затем сел и закурил сигарету. Выпустив одновременно через нос в рот целое облако дыма после глубокой затяжки, глухо сказал:

— Я знаю это местечко, Сант-Георг... — и обвел взглядом одного за другим товарищей, стоявших возле стола с отрешенными лицами и все еще с сомнением смотревших на мертвого Брухнера, словно не веря своим глазам, что его больше нет, что он ушел от них так просто. Глядя в остекленевшие глаза Брухнера, Мигель заговорил снова, будто сам с собой, произнося слова полушепотом и отрывисто: — Это недалеко отсюда... он верно сказал, каких-нибудь пятьдесят километров...

Все посмотрели на него, кроме Зорана, который не шелохнулся. Не выпуская из рук автомата, он заговорил, как и Мигель, волосом, приглушенным отчаянием:

— У меня бы ты не убежал... Так легко ты бы у меня не вывернулся... — процедил он в ярости на своем родном языке и словно в ознобе передернулся. — Мать твою!.. — выругался в полный голос и опять направил автомат на Брухнера.

Теперь все смотрели на Зорана и ждали, когда он до конца выплеснет свою ярость. А он больше ничего не сказал, даже не нажал на спусковой крючок. Лишь еще раз лихорадочно дернулся и, опустив голову, отвернулся.

Ненад хотел было что-то сказать, однако Мигель его опередил:

— До Сант-Георга нам добираться не более часа, — сказал он тоном, из которого можно было заключить, что он намеренно не спросил их мнения. И пока не спеша оглядывал одного за другим, лицо его хранило выражение уверенности, что он сказал им все необходимое и должен от каждого получить ответ на вопрос, который напрашивался сам собой. Удовлетворившись тем, что видел или угадывал в их глазах, он повернулся к Зорану, понуро стоявшему ко всем спиной. Хотел было его позвать, однако передумал и какое-то время смотрел ему в затылок. Потом улыбнулся и окликнул по-испански: — Омбре![2]

Зоран медленно обернулся, словно ожидал вопроса, как будто до этого вообще ничего не слышал. С откровенным укором мельком посмотрел на Ненада и Сашу и, обращаясь к Мигелю, решительно сказал по-испански:

— Си, омбре, до Сант-Георга мы быстро доберемся!

Жильбер, Фрэнк и Анджело переглянулись. Мигель, Ненад и

Саша, которые не один год таскали с ним камни в общей колонне и спали рядом в бараке, наслушались его рассказов и знали, что он спит и видит — убежать из этих проклятых гор и вернуться в родные долины Топлицы, поняли его прежде, чем он высказался. Было ясно: из-за Брухнера он зол и на них и на себя, и еще за то, что между собой они говорят по-немецки, на языке, которого он не признавал. Этот язык — объяснял он им как-то — вызывает у него те же чувства, как все, что имеет отношение к Германии, породившей эсэсовские чудовища с железными головами. «Они не говорят, а лают. Этот их язык и мне вбили в голову... Понятно, с ними нужно на немецком, ничего иного не остается... Но зачем же с другими?! Зачем, например, с испанцами говорить по-немецки?! Вот я потихоньку учу испанский, многие кумекают по-русски и по-польски, кое-кто и сербский выучил... Вы посмотрите на голландцев из стройкоманды... Сколько их знаю, костерят бога, и мать его, и всех святых на самом что ни на есть сербском. Понятное дело, иногда такое завернут... И я тоже, само собой, черт знает что ляпну на чужом языке, но мне это в швабском пекле кажется куда правильнее. Важно, что мы понимаем друг друга... Понимаем, братцы, хватает нам и тех немногих слов... А совсем недавно так я кое-кому чуть было не плюнул в морду... Сцепились серб и поляк и давай один другого поливать по-немецки... Только подумайте: серб и поляк — по-немецки!..»

Мигель смотрел на Зорана, чувствуя себя виноватым за то, что усомнился в нем. Он не собирался говорить об этом, потому что понимал, как страшно обидит друга. И вместе с тем знал: он должен что-то ему сказать, хотя бы то, что, мол, глупо стоять вот так столбом над мертвым Брухнером, когда пора отправляться туда, куда надумали. Он хотел сказать это по-сербски, но, не вспомнив нужных слов, только усмехнулся уголком губ.

Зоран ответил на его улыбку. Сделал он это по-своему, как всегда, когда после вспышек злости приходил в доброе расположение духа. Он поднял брови и улыбнулся, чуть заметно покачивая головой, словно признавая за собой часть вины. Затем решительно сказал:

— Си, омбре... Пора трогаться...

Мигель кивнул и снова усмехнулся, но ровно настолько, чтобы подтвердить, что они его поняли, и вдруг резко повернулся, как бы почувствовав присутствие кого-то постороннего. Зоран проследил за его взглядом и, неприятно удивленный, почти крикнул:

— Опять эти фотографы...

Все повернулись в ту сторону, откуда отчетливо слышался стрекот кинокамер, и увидели двух американских военных корреспондентов. Один снимал с джипа широкий план, пытаясь поймать объективом часть разрушенной ограды с разбитыми лагерными воротами. Второй стоял почти против него, на парапете, несколько ближе к ним, и было очевидно, что его интересуют их лица и необычная поза мертвого эсэсовца. И хотя американец не мог не заметить, как один из семерых торопливо удаляется, а остальные отворачиваются и прячут лица, он, не переставая снимать, крикнул шоферу джипа:

— Эй, Джо, отсыпь этим парням сигарет и шоколада!

Шустрый рыжеватый парень в веснушках, сидевший за рулем, молча снял каску, наполнил ее пачками сигарет и плитками шоколада и не спеша вылез из кабины.

— Поторопись, Джо, было бы здорово, чтобы и ты оказался в кадре, — сказал ему корреспондент с джипа. И, выбирая новый ракурс для съемки, добавил: — Если удастся найти общий язык с ними, спроси, что это за тип, которого они уделали...

Перешагнув через парапет, шофер недовольно пробормотал что-то себе под нос и направился к столу.

— Отлично, Джо! — крикнул другой, с джипа. — Шаг влево, и ты будешь в кадре вместе с ними и с фрицем!

Не выполнив пожелания, шофер подошел к столу. Улыбнувшись с нескрываемым сочувствием, высыпал сигареты и шоколад на стол. Бывшие узники молча встретили его появление, а он почувствовал еще большую неловкость, увидев по их лицам, что нацеленные на них кинокамеры отнюдь их не радуют. Надев каску, Джо быстро повернулся и, опустив голову, пошел обратно.

Корреспондент с джипа остановил камеру:

— Что говорят эти парни?

Шофер даже не повернул головы. Молчком плюхнулся на сиденье и, заметно нервничая, закурил.

— Что это с Джо? — спросил второй корреспондент, меняя кассету.

— Раскис, словно впервые увидел убитого фрица! — пробормотал корреспондент с джипа и с улыбкой наклонился к шоферу, пытаясь его развеселить, но тот сердито отрезал:

— Оставьте вы этих людей в покое! Неужели не видите, что им не до ваших съемок?! — Помолчав, грубо добавил: — Кончите вы, черт побери, когда-нибудь свои дела на этом кладбище?

Корреспондент удивленно посмотрел на него, однако сказал примирительно:

— Иди погуляй, Джо... Сегодня мы долго пробудем здесь... Наши через час приведут сюда немцев, чтобы закопали эту кучу несчастных. Мы будем снимать всю эту процедуру, и дело затянется...

Камеры застрекотали снова. Ненад собрал со стола сигареты и шоколад, сложил их в сумку с запасными обоймами для автомата и сказал собравшимся у стола товарищам:

— Фрэнк ждет у грузовика...

— Пошли... — нетерпеливо бросил Саша, перекинул сумку с амуницией через плечо и двинулся первый.

Зоран задержал Ненада.

— Что делать с моим беднягой? — спросил он голосом, в котором были одновременно и недоумение и печаль.

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?! — удивился Ненад. — Ты же еще вчера отнес ящик в грузовик. Предадим останки Милана земле, как ты хотел.

— Нет, не могу я его кости оставить где попало, Ненад. Может быть, лучше на время закопать ящик где-нибудь здесь и, если все получится как надо, вернуться за ним?.. Я так думал: если со мной что случится, пусть он останется здесь, со своими... — Заметив, что эти мысли вслух произвели неприятное впечатление на Ненада, не дожидаясь, пока тот ответит, Зоран поспешно добавил: — Не подумай, что я предчувствую что-то плохое, я так, просто подумал, как лучше все уладить, чтобы его кости не были разбросаны по этой проклятой земле... Ладно, пусть будет, как я сказал. Мне бы хотелось, чтобы Милан был рядом, когда поймаем эту скотину... — Он посмотрел в глаза Ненаду, но, угадав, что тот ему ничего не скажет, кивнул и пошел.

Кинокамеры проводили их, захватив стол с мертвым эсэсовцем, затем вернулись к площадке и аллее со сломанной мачтой, под которой ветер шевелил разорванный нацистский флаг.

Серо-зеленый брезент немецкого военного грузовика развевался под порывами ветра и шумным хлопаньем, напоминавшим взмахи крыльев взлетающей большой птицы, перекрывал негромкий рокот мотора. Ехали под гору узкой, усыпанной светлой щебенкой дорогой, уходившей в густой сосновый лес. На ней то и дело попадались мистические черно-белые эсэсовские знаки, запрещающие проезд. За первым же поворотом, возле деревянной часовни с распятием Христа, до которой дотягивались тени лагерных стен, а на кресте лежал толстый слой пепла, годами сыпавшийся на долину из раскаленного жерла трубы крематория, контуры разрушенной каменной ограды уже не были видны. Здесь грузовик резко затормозил, почти ползком повернул и, вильнув из стороны в сторону, остановился, как будто сам по себе, потеряв управление.

— Эх, фашистские лицемеры, — сказал Саша и язвительно усмехнулся, не замечая, что правым боком грузовик опасно приближается к обочине дороги, откуда машина могла сорваться в глубокий овраг. Чуть придерживая рукой руль и глядя в боковое зеркало на распятие Христа, он не заметил, как Анджело, сидевший в кабине рядом с ним, в последний момент вывернул руль, и грузовик оказался на середине дороги. — И... на флагах у них написано «С нами бог», — продолжал Саша, покачивая головой. — А существуй этот создатель на самом деле, наверняка бы их не было на свете. Да и ты, Христос, по крайней мере, избавился бы от покрывшего тебя пепла, увидев который, божественные души должны ужаснуться... — Резко повернувшись к Анджело, он помолчал и уже более спокойным голосом добавил: — Видишь, Анджело, как все здесь мерзко и глупо... А ты там, наверху, одно время молился... Умолял Христа помочь нам...

Анджело лишь грустно улыбнулся. Не отводя взгляда от дороги, он рукой придерживал руль.

Заметив, что у Анджело увлажнились глаза, Саша смущенно улыбнулся и, сожалея, что затеял разговор о боге, дружески обнял его за плечи:

— Не обижайся, Анджело... Я это так, от злости. Ну их к черту, и их, и их богов. Там многие напрасно молили бога, да и я молил бы, если б в него верил. У меня душа прямо разрывается, как задумаюсь о человеческой судьбе, и черт-те что лезет в голову... Я думал даже, что это люди с другой планеты, неожиданно явились откуда-то, уничтожили немецкий народ, а сами приняли облик немцев и в человеческом обличье двинулись порабощать мир. Видишь, каждый на свой манер обманывал себя. Так или иначе, я долго верил, что те немцы все-таки были люди... из плоти и крови. Семя у них было человеческое, матери рожали их, как и нас, и сколько великих умов дали они человечеству. А затем вдруг все это — от начала и до конца... Потому я вчера и побежал смотреть на растерзанного Рудольфа. Хотел увидеть, что у него внутри, посмотреть, сердце у него с груди или машина... Увидел я кровь, мясо и настоящее сердце... Никто не мог сказать, что оно не человечье... Видишь ли, Анджело, я думаю, этого я себе никогда не могу объяснить...

Саша продолжал рассказывать, не замечая, что Анджело его больше не слушает; погрузившись в свои мысли и ища ответа на свои вопросы о земле и людях, он тоже хотел избавиться раз и навсегда от этих вопросов и потому рассуждал сам с собой о вере в бога и возникновении «сверхчеловека». Ни тот, ни другой не заметили, что мотор заглох и грузовик стоит посреди дороги. Из этого состояния вывел их неожиданный стук по железной крыше кабины. Из кузова послышался голос Мигеля:

— Что там у вас внизу? Уж не порченый ли грузовик нам достался?!

Они растерянно переглянулись, Саша без слов включил мотор, и грузовик потихоньку поехал.

Наверху, в кузове, Ненад, Фрэнк, Зоран и Жильбер устроились на деревянной скамье, отполированной солдатскими штанами и изрезанной штыками. Рисунки и инициалы, многочисленные имена свидетельствовали о том, что здесь сменяли друг друга солдаты, носившие символы «Мертвой головы» и фанатически уверенные, что бог предопределил им участь властелинов мира. В углу лежали два мешка с хлебом и сухарями, груда ящиков и коробка с солдатскими консервами — на одних банках стояла марка американской армии, на других — эсэсовское клеймо. Рядом на борту висели полотняные мешочки с запасными обоймами и ручными гранатами. В противоположном углу на аккуратно свернутой плащ-палатке лежал небольшой ящик, на желтоватых досках которого местами проступала черная краска каких-то нацистских пометок. На крышке, густо утыканной гвоздями, броско выделялись красная пятиконечная звезда и текст, написанный голубой краской:

Когда грузовик тронулся, Мигель тоже сел на скамейку, и теперь все сидели, тесно прижавшись друг к другу и пристально вглядываясь в дорогу, убегавшую от них, в красоты лесного пейзажа, казалось, опустевшего и застывшего из-за этих темно-серых и черных отметин и указателей.

Рокот мотора становился громче, однако не заглушал хлопанья брезента, напоминавшего им шум крыльев птиц при полете. Завороженные этим чувством полета, они не заметили, как миновали безлюдный городок, зажатый между дунайской пристанью и печальными зелеными горами, по улицам которого проносились запыленные и забрызганные грязью патрульные танки и джипы американской армии. Полупустой грузовик, подпрыгивая, мчался на захватывающей дух скорости. Просветленные лица ничем больше не напоминали лица тех изможденных людей, в глазах которых навсегда погас жизненный огонь, и; похоже, никто не заметил дорожного указателя на выезде из городка с надписью «Сант-Георг — 45 км»; в охватившем их восторге они совершенно забыли, куда неслись на такой бешеной скорости.

Зажав губами окурок и задумчиво глядя на мешочки с патронами, раскачивавшимися словно маятники больших часов, Мигель сидел, обеими руками держась за скамейку. Ненад и Жильбер теперь стояли, прислонившись к кабине, и глядели вперед, Зоран и Фрэнк пересели на пол, к ящику с красной звездой. Какое-то время Зоран придерживал его руками — ящик трясло и подбрасывало, — а затем бережно поднял и положил на колени, проворчав: «Саша словно ополоумел, еще сломаем шеи...» Из-за рева мотора и хлопанья брезента никто, кроме Фрэнка, не слышал его слов. Да и тот с отсутствующим видом лишь кивнул, не отводя глаз от голубой выси, в которую всматривался с той самой минуты, как выехали на равнину. Даже когда зашелся мучительным кашлем, глаза его оставались прикованными к чему-то невидимому в вышине. Зоран придвинулся к нему, не выпуская из рук ящика.

— А тебя все вверх тянет, да? — сказал он, мешая польские и русские слова.

Фрэнк чуть заметно улыбнулся, но сильный приступ кашля заставил его опустить голову. Зоран дождался, пока кашель утих, помолчал, глядя в посиневшее лицо друга, и заговорил спокойным голосом:

— Зря ты, Фрэнк, не идешь к своим... Доверь уж нам гнаться за этой скотиной... Вот остался бы ты в том городишке, и мы бы знали, где ты. Слышишь, что я тебе говорю? — Заметив, что американец снова уставился на небо, чуть толкнул его локтем и продолжал: — Если мы Крауса случаем поймаем, неужели, думаешь, без тебя прикончим? Притащили бы его сюда, Фрэнк... Он бы у меня не вывернулся, как тот... Все бы нам выложил и шифры разобъяснил, а мне бы так еще рассказал, что вытворял с моим братом... Изошел бы соплями, мать его поганую... — Голос Зорана становился все тише. Он говорил, уже не глядя на Фрэнка и не замечая, что перешел на родной язык и разговаривает сам с собой. — Может, и его кожа пошла на безделушки для какой-нибудь немецкой курвы... Эх, Милан, брат ты мой родной, горе ты мое, если б не эти твои голые кости, может, мне бы легче было... а так все страсти мерещатся...

Вдруг он замолчал, растерянно посмотрел на Фрэнка, который по-прежнему неотрывно вглядывался в небо, сокрушенно покачал головой:

— Кому я это рассказываю? — Он повернулся к остальным, очевидно, с намерением найти собеседника, но и они, как Фрэнк, вглядывались в далекий горизонт; тогда он снова обернулся к Фрэнку и разочарованно сказал: — Извини, может, ты меня и понял... — Мгновение спустя он тоже смотрел в небо, отдаваясь убаюкивающему шуму брезента, который вызывал в его памяти полет куропаток и охотничьи вылазки по утрам с Миланом.

Под колесами грузовика шуршала сухая дорога, стремительно убегая и подводя их то к самому берегу Дуная, то к цветущим садам, лугам и вспаханным полям — живой земле, каким-то чудом не опаленной огнем войны. Вокруг, в полях и лесах, до снеговых круч голубых Альп и дальше, куда достигал взгляд, ничто не напоминало о страшном времени войны. И глухой гул, долгими раскатами катившийся с востока на запад и обратно, был похож на обычный гром, который в это время года возникает где-то высоко, высоко под сводами чистого неба. Только эти семеро да уродливый военный грузовик напоминали о том, что в общем-то совсем рядом те же горы возвышаются над проклятым уголком земли, где даже Христово распятие давно потеряло свой смысл и кажется таким нелепым. А они вопреки своим заботам всецело отдались ощущению свободы... И казалось, никто — ни в кузове, ни в кабине — не замечает, что дорожные указатели все больше приближают их к Сант-Георгу.

На следующем, пологом и длинном, спуске Саша в который уж раз выключил мотор, и они с Анджело наслаждались почти беззвучной ездой, напоминавшей им обоим, да и тем, наверху, благодаря хлопанью брезента полет.

— ...Леночка мне, Анджело, так снилась, будто я видел ее наяву, — продолжал рассказывать Саша с воодушевлением, скорее себе, чем Анджело, который давно погрузился в свои думы. — Она словно ангел, словно картина из Эрмитажа... Идет ко мне и зовет: «Саша, Сашенька мой...» А у меня сердце сжалось... обмираю от страха, как бы фриц не увидел, не схватил ее, не исковеркал бы ту голубиную душу... — Он грустно улыбнулся и обвел взглядом поле, опушенное одуванчиками. Через какое-то мгновение он почувствовал, как Анджело крепко сжал его правую руку выше локтя. Дернувшись, словно во сне, смущенно сказал: — Не беспокойся, я не сплю... Давай-ка зажги нам по одной. — Пока Анджело прикуривал сигареты, он распрямил спину, опираясь руками на руль. — Эй, мой Анджело, если бы ты знал, как далеко отсюда Россия... Знаю, и ты, как Мигель, можешь мне сказать: «Доберешься, Саша... Теперь нам под силу одолеть куда большие расстояния...» Всем говорит, а сам... Эх, Мигель, Мигель... Для него сейчас и свобода и несвобода... А какая, к черту, свобода, если он не может вернуться в свою Испанию? И не вернется, пока там Франко у власти... Вот ему тяжелее всех, а он этого не показывает... Душа его окаменела... — Анджело протянул зажженную сигарету, и Саша, сделав несколько затяжек, продолжал: — И тебе я хотел кое-что сказать... Больно уж ты, дорогой мой, зажал свою душу, словно и не радуешься, что через несколько дней окажешься в своем Риме... Сказал бы ты мне, да как скажешь... Скажи что-нибудь, брат, руками, скажи взглядом, я тебя пойму... И все-таки тебе не тяжелее других... Ты знаешь... Знаешь, что тебя в клетке у Крауса языка лишили... А от этого, может быть, есть лекарство... Понимаешь?..

Анджело улыбнулся, стараясь поймать своими грустными глазами взгляд Саши, а затем мимикой объяснил, что понял его и слушает. Саша удовлетворенно кивнул и языком передвинул сигарету в угол рта.

— Как-то накануне войны один наш совхозный механик, некий Коля Роликов, свалился в большую силосную яму... Нашли его там через два дня. Когда вытащили — совсем другой человек. Поседел парень, побелели и борода, и волосы на голове, слова вымолвить не может... Сказали, онемел от шока... Думали, нет такого лекарства, не стать ему нормальным человеком. Однако бывает же чудо... Отвезли Колю в Москву, взяли его там под наблюдение наши лучшие врачи. И через несколько месяцев — все в порядке... Вернулся наш Коля Голиков жив-здоров, язык развязался, будто ничего и не было... Правда, так и остался седой, но подумаешь, молодым даже очень идет седина... Вот, Анджело, о чем я хотел тебе рассказать... А ты мне пиши, как ты там... Если в Италии не смогут тебе помочь, сразу же приезжай ко мне... Мы вместе поедем в Москву к тем врачам, что лечили Колю Голикова... — Сплюнув потухший окурок и не желая на этот раз встречаться взглядом с Анджело, он включил мотор и на большой скорости погнал грузовик к пологому подъему. Он даже не заметил, как растроганный Анджело тоже пытался скрыть смущение. Пряча глаза, в которых стояли слезы, он высунулся из кабины и стал махать сидевшим в кузове, хотя никого из них не видел.

Зоран и Фрэнк сидели на полу кузова и молчали. Казалось, они спят с открытыми глазами. При взгляде на их болезненные лица с бледно-серой, почти прозрачной кожей могло показаться, будто им никогда не пробудиться от сна. Жильбер, прилегший на скамью, это впечатление воспринял как реальность. Особенно его беспокоил Фрэнк, который уже давно не кашлял, и можно было подумать, что он перестал и дышать. Незаметно Жильбера стала пробирать дрожь, которая в лагере одолевала его всякий раз, когда он видел мертвецов с открытыми глазами. Испуганный, он хотел было окликнуть приятелей, как вдруг его поразила и смутила улыбка, появившаяся на застывшем лице Фрэнка. Затем он увидел, как тот, не отрывая глаз от неба, зашевелил губами и наклонился к Зорану, но из-за рева мотора Жильбер не услышал его голоса. Вздохнув с облегчением, он грустно улыбнулся и тоже посмотрел вверх. Вскоре в вышине, далеко в синеве чистого неба, он разглядел эскадрильи самолетов союзников и услышал голос Зорана, который старался перекричать тарахтение грузовика:

— Я вижу их, Фрэнк! Вижу!

Мигель и Ненад стояли у кабины, крепко вцепившись руками в брезент. Разговор, который они вели, пока грузовик двигался с приглушенным мотором, прервался, когда Саша неожиданно включил мотор на полную мощность. Наконец Мигель не выдержал, перегнулся через борт кузова и, увидев Анджело, высунувшегося из кабины, строгим голосом крикнул:

— Омбре, вы что, оба спятили?! Переломаете нам кости!

Анджело скрылся в кабине, и грузовик сбавил ход.

Ненад уронил взгляд на свои руки, лежащие на брезенте, не спеша повернул их и разжал ладони, в которых держал пару кастаньет грубой работы. На них было вырезано на испанском и сербском языках:

Кончиками грубых, узловатых пальцев Мигель слегка коснулся кастаньет там, где были сербские буквы. Неожиданно, словно именно в этот миг вспомнив все связанное с этими кастаньетами, заговорил несколько необычным голосом, тихо и неуверенно, растягивая слова и стараясь не смотреть на Ненада:

— Бедняга Эленио намучился, пока вырезал эти буквы. Омбре, для него это было все равно что переписывать древние иероглифы. Никогда в жизни не видел он вашего письма... И все-таки хорошо все сделал... Правда, испортил одну и должен был заново...

Удивленный Ненад смотрел прямо ему в лицо, но не слушал. Он сразу же почувствовал, что историю об их общем приятеле и появлении кастаньет Мигель завел, чтобы избежать продолжения разговора. И именно потому, что сделал он это так неловко, Ненад чуть ли не в первый раз обиделся на него, хотя и не хотел прерывать рассказ. Он терпеливо ждал, когда тот взглянет ему в глаза, чтобы сказать ему, что, даже несмотря на историю с кастаньетами, остаются вопросы, на которые он, Ненад, желал бы получить ответ. А Мигель, продолжая смотреть куда-то в стороны, рассказывал. Голос его теперь был более спокойным, говорил он свободнее, хотя с ноткой тоски, настолько естественной в этой истории о старом друге, что Ненад уже не был уверен, вправе ли он злиться на Мигеля.

— ...Ты помнишь наши разговоры о Долорес? — задал Мигель вопрос, на который не ждал ответа. — Омбре, Эленио ведь рассказывал тебе о своей дочери. Когда мы уходили из Испании, ей было девять лет... Мануэла писала ему, что девушка выросла красавицей... Эленио хотел, чтобы ты породнился с Испанией... Омбре, он в самом деле хотел, чтобы Долорес вышла за тебя замуж!

— А ты Эленио обещал, если живыми выберемся из лагеря, привезти меня в Испанию, где мы вместе найдем Долорес, — вдруг прервал его Ненад.

Мигель сердито фыркнул и укоризненно сказал:

— Омбре, неужели ты сомневаешься, что старый Мигель сдержит слово?!

— Не сомневаюсь я в этом, омбре, — в тон ему ответил Ненад, — только меня злит, что ты не отвечаешь, поедешь со мной или нет. Мы говорим как коммунисты. Скажи мне, что ты станешь делать во Франции? Неужели тебе мало их лагерей? — Он помолчал и чуть помягче продолжал: — Почему ты не поедешь со мной, Мигель? Югославия свободна, и власть там принадлежит народу. Среди югославских коммунистов ты будешь чувствовать себя как среди своих. Да и от моей страны Испания недалеко...

Сжатые губы Мигеля слегка дрогнули, и на них появилась чуть заметная улыбка.

— Знаю, Ненад, все так, как ты говоришь, только я со своими товарищами договорился: кто выживет, сбор во Франции...

— А кто из них выжил? Эленио? Корнет? Антонио? Шарло?..

— Омбре, ты же сам сказал, мы говорим как коммунисты. Есть еще много живых испанцев, которых ты не знаешь. Все они приедут туда, на сборный пункт...

Колеса грузовика неожиданно заскрежетали. Мигеля и Ненада ударило о кабину. Остановка произошла мгновенно, тем не менее у обоих в руках уже были автоматы, и они внимательно оглядывали окрестности. Жильбер, который со скамьи слетел на дно кузова, хотя и прилично ушибся, наблюдал за тем, что происходит справа, в то время как Зоран и Фрэнк держали под прицелом левую сторону дороги и тыл.

Мотор заглох и не было слышно ни звука, кроме какого-то далекого громыхания. Тишину нарушил Зоран:

— Ты что-нибудь видишь, Фрэнк?

— Нет, дорога впереди свободна...

— А как у тебя, Жильбер?

Тот, встревоженный, отмахнулся.

— Какого черта эти там, внизу, не отзываются?!

Ненад и Мигель одновременно забарабанили кулаками по кабине, Ненад перегнулся через борт и сдавленным голосом позвал:

— Саша! Анджело! — Он помолчал, ожидая ответа, и, поскольку ничего не услышал, нетерпеливо спросил: — Эй, вы слышите нас? Отзовитесь!

— Эх, туда их растуда! — вдруг подал голос Зоран, поднимаясь в полный рост, и сердито заговорил по-сербски: — Мы тут передохли от страха, а он себе, мил человек, шутки шутит! И совсем-то забыл про нас, черт его побери!

Никто, кроме Ненада, ничего не понял, все с беспокойством посмотрели на Зорана. Решив, что у того опять начался нервный приступ, Ненад шагнул к нему и потянул от кабины.

— Ты что, спятил?! Сядь! — укорял он друга, не замечая, что Зоран улыбается и упрямо трясет головой. — Сам видишь, из кабины не отзываются... Может, там что случилось... Может, их обстреляли, а мы из-за шума мотора не слышали...

— Ты что, бредишь?! — грубо накинулся на него Зоран, вырвавшись. — Какая стрельба! Ты посмотри получше. Вот он, Анджело, под самым твоим носом, а вон там...

Ненад с недоверием посмотрел, а когда увидел, что Анджело спокойно справляет нужду у бровки возле самого грузовика, задумчиво глядя в поле, кровь ударила ему в лицо, однако он сдержался, чтобы не выругаться вслух. Вместо него это сделал Мигель. Он тем временем углядел с крыши кабины Сашу, который босиком, подвернув штанины, бежал по лугу пышного клевера. Кипя от ярости, Мигель перекинул ногу через борт, собираясь спрыгнуть с грузовика. Жильбер удержал его, цепко схватив за руку, и глазами показал на Анджело, который в эту минуту повернулся к ним и добродушно улыбался.

— И мне приспичило, Мигель, — сказал Жильбер, и по тону нельзя было усомниться в искренности его слов, хотя по лицу было заметно, что от падения со скамьи у него здорово болит спина.

Придя в хорошее настроение от улыбки Анджело, Мигель сделал вид, что поверил словам Жильбера, и словно забыл о том, как Жильбер при падении изматерил и Сашу, и Анджело. Ему было ясно, что сдерживается он из опасения вызвать среди товарищей спор и ругань, и вполне серьезно сказал:

— Си, омбре... Пусть будет так. Раз уж мы остановились, пойдем в поле. Лучше мы все это сделаем здесь, чем... — Не окончив мысли, он многозначительно усмехнулся, похлопал Жильбера по плечу и добавил: — Прыгай, омбре...

Жильбер облегченно вздохнул, перебросил ремень автомата через плечо, спрыгнул с грузовика и вошел в кустарник. Мигель и Ненад подхватили Фрэнка и вместе с ним спустились с грузовика. Анджело встретил их с той же улыбкой и где руками, где мимикой объяснил, что он покараулит, пока они будут в поле. Троица пошла от дороги, а Анджело взобрался на крышу кабины и увидел Зорана, пристраивавшего ящик с останками брата на скамейку.

Садясь возле ящика, Зоран закурил сигарету и через плечо сказал:

— Иди и ты, Анджело. Поброди по полю, если хочешь, я покараулю...

Анджело покачал головой и зашевелил губами, намереваясь сказать, что останется с ним. Зоран взглядом ответил, что понял его, и дал ему зажженную сигарету.

Подул ветерок с Дуная, трава пошла легкими волнами, и теперь хорошо было видно, где она полегла под тяжестью тел. Они молчали, невидимые друг другу, каждый по-своему переживая первые ощущения свободы — без ограждений, без эсэсовцев и их волкодавов.

Подал голос Фрэнк. Он закашлялся, приподнял голову и опять нырнул в траву. Анджело увидел его с крыши кабины, махнул рукой с автоматом, как бы говоря: «Ты понежься, Фрэнк, понежься, я покараулю...» — и сам задохнулся дурманящими запахами, которые ветер разносил над полем.

Ненад сидел в траве с тетрадкой на коленях и, подставив спину солнцу, записывал события четвертого дня после освобождения из лагеря.

Дыхание поля смешало мысли, усталые глаза сами собой сомкнулись. Ненад не заметил, как карандаш выскользнул из пальцев, а сам он медленно стал клониться в сторону. Вздрогнув от какого-то шороха в траве, протер глаза и торопливо дописал упущенную мысль: «Не напрасно ли мы едем в Сант-Георг?» Затем закрыл тетрадку, аккуратно уложил ее в мешок и, склоняясь к земле, сам себе сказал: «Совсем немножко, а потом пойду сменю Анджело».

Он заснул прежде, чем голова коснулась травы.

Унтер-офицер медицинской службы СС Фреди Хольцман ошеломленно наблюдал, как фельдфебель Мюллер готовил себе второй завтрак, хотя поел всего два часа назад. И делал он это с наслаждением гурмана, вызывающе беззаботно, словно его нисколько не занимала неведомая судьба потерпевшей поражение родины, переживавшей самую большую катастрофу в своей истории. Если б это был не тот унтершарфюрер интендантской службы Мюллер, которого и подчиненные и старшие по чину с истинным почитанием называли Железный Мюллер, не тот страшный Мюллер, взвод которого в лагере загружал газовую камеру и крематорий, можно было бы подумать, что это скрытый социал-демократ, находившийся в сговоре с политическими заключенными. Фреди разглядывал Железный крест на груди Мюллера, которым тот был отмечен за какие-то исключительные заслуги в концентрационном лагере, и думал. Он не был уверен, завидует ли он Мюллеру или попросту ненавидит его. Фреди не очень-то и стремился глубже проникнуть в свои неясные и смешанные ощущения. В нынешней путанице он был не способен разобраться даже в самом себе, хотя вроде бы знал о человеке достаточно — как-никак учился на медицинском факультете, работал в лаборатории доктора Крауса. Сейчас он чувствовал себя парализованным, душа его окаменела, в горле скапливалась горечь, которую он тщательно пытался сглотнуть.

Мюллер находился рядом. Он сидел на тенистой полянке перед новенькой охотничьей избушкой, одной из последних, которые понастроили гаулейтер и комендант концентрационного лагеря Цирайс, в прошлом столяр. Перед ней, как в славные времена, по всем правилам нес караул молодой эсэсовец. До того как здесь появился Мюллер со своим огромным засаленным ранцем, доверху наполненным едой, Хольцман размышлял о караульном. Тот казался ему трагикомичным и глупым, нелепо одеревеневшим, словно на пороге избушки в любую минуту мог показаться рейхсфюрер СС Гиммлер или сам Гитлер, а не кто-то из хорошо известных ему офицеров. Хольцману это слепое послушание караульного тем более казалось нелепым, что тот ничем не отличался от валявшихся на поляне молодых людей в неопрятных, запыленных мундирах. Пока Мюллер не отправил его в караул, на его лице, как и на лицах остальных, — усталом, с отекшими веками, — застыл страх побежденных и преследуемых, и, как все, он испуганно вздрагивал от каждого шороха в траве. Фреди выговаривал караульному про себя до тех пор, пока не появился Мюллер. Лишь тогда, жалко улыбнувшись, он признался себе, что по приказу Мюллера и он бы вел себя так же.

Мюллер почти церемониально завершал приготовление к трапезе. На ровно спиленном пне он разостлал две большие полотняные салфетки и на них рядом с ломтем хлеба положил большой кусок копченого сала, пару сухих колбасок, плавленый сыр в тубе и флягу с крестьянской водкой, от которой далеко шибало в нос кислятиной. Потом медленными, но ловкими движениями нарезал целую кучу тонких ломтиков сала и очистил кусок колбасы, налил водки в алюминиевый колпачок фляги и поставил его в стороне, словно ждал к трапезе еще кого-то. К великому удивлению Хольцмана, Мюллер неожиданно поднял флягу и направился к нему.

— Прозит, Хольцман! — Мюллер, растягивая толстые и уже заблестевшие от сала губы в широкую улыбку, великодушно пригласил его к трапезе. — Правда, этот шнапс здорово воняет, но сейчас выбирать не приходится! Присаживайся, Хольцман, сделай одолжение...

Пораженный столь необычной любезностью, Хольцман прилагал все усилия, чтобы скрыть, что слишком сильный запах водки вызывает у него тошноту, и сквозь стиснутые зубы сказал:

— Спасибо, Мюллер, я... — он не закончил мысль, потому что в пустом желудке у него снова что-то поднялось. Он подумал, как бы солгать, что недавно ел. Невольно ему это удалось. Он громко отрыгнул, и Мюллер мог подумать, что он в самом деле сыт.

— Видишь ли, Хольцман, — продолжал тот с полным ртом, не удостоив остальных эсэсовцев даже взглядом, — у моего отца, который преданно служил кайзеру, я научился кое-чему... Форму можно залатать, но это... — уперев палец в выпяченный живот, он покачал головой и добавил: — Нет, дорогой, это не залатаешь! Как доктор, ты это должен лучше меня и моего старика понимать, не так ли? И давай не важничай, знаю я, что у тебя в рюкзаке. Этим, дорогой мой Хольцман, долго сыт не будешь...

Хольцман для видимости усмехнулся, однако про себя размышлял о сказанном Мюллером. В простоте его жизненной философии, признал он, большая доля истины, и поэтому незачем осуждать его лишь за то, что он следует своим привычкам. В остальном, думал он, эта непрестанная забота о добром куске нисколько не умаляет солдатской репутации, даже в той обстановке, когда ясно, что все потеряно. Напротив, среди них Мюллер — единственный, лицо которого не выдает и намека на мысль о поражении... Хольцман старался отвлечься от чавканья, непрестанно его раздражавшего, и своих размышлений, поскольку чувствовал, что его вновь одолевают те же чувства зависти и ненависти. Он отвернулся. Хотел даже подняться и уйти, однако не решился. Зная нрав Мюллера, он понимал, что сильно задел бы его, и решил сдержаться и перетерпеть мучительные ощущения в пустом желудке и запах водочного перегара, смешавшийся с запахом прогорклого сала. Из забытья его вывел голос Мюллера. Работая своими ненасытными челюстями, тот говорил:

— Майн готт, Хольцман, я чуть было не забыл тебе сказать! Сегодня, когда я осматривал долину в бинокль, я увидел грузовик, полный тех идиотских призраков... Грузовик наш, я узнал его по номеру, да и они из нашего лагеря. Остановились прямо посреди дороги и пошли в поле... Подумай только, эти паразиты ползают и гадят по нашим полям! Отвратительно, Хольцман! Если бы мы до конца выполнили приказ рейхсфюрера эсэс Гиммлера, пожалели бы свою землю, чтобы ее не поганили эти скоты... — На мгновение он перестал жевать, многозначительно посмотрел на Хольцмана и добавил: — На теле одного из них, который оголился в траве, я, кажется, разглядел знак лаборатории доктора Крауса!

От этих слов Хольцман словно пришел в себя. Лицо его сначала обрело естественный цвет, затем вспыхнуло, однако высказать свое мнение он воздержался. Заметив, что его рассказ взволновал Хольцмана, Мюллер тряхнул головой и, влив в себя добрый глоток какой-то жидкости из другой фляги, сказал:

— Ты и я, Хольцман, меньше всего ответственны за некоторые вещи... Хочешь сигарету?.. Да, ты не куришь... А знаешь, когда я об этом докладывал твоему шефу, он ничуть не обеспокоился. Я думаю, он это известие воспринял как что-то несущественное, словно бы речь шла не о его пациентах, пока я ему не сказал, что видел их на дороге, ведущей прямиком в Сант-Георг. Тогда он вспылил и обложил меня.

Подражая Краусу, Мюллер заговорил нарочито тонким голосом, стараясь в то же время сохранить акцент литературного «высокогерманского» языка; Хольцману это показалось смешным, однако он не засмеялся. Ему было интересно услышать, что же сказал его шеф.

— Майн готт, унтершарфюрер Мюллер! — поводя поднятыми бровями, продолжал Мюллер. — Почему вы их не ликвидировали?! Неужели вы испугались этих скелетов? Немецкий народ от нас еще ожидает великих дел! Перелома и победы! А вы, его избранники, отступаете перед горсткой несчастных и позволяете им, как вшам, расползаться по немецкой земле! Вы разочаровали меня, унтершарфюрер Мюллер! Разочаровали!

Закончив, он со вздохом облегчения опустил брови и расстегнул стягивающий шею воротник. Затем он еще раз поразил молодого Хольцмана, грубо выругавшись в адрес доктора Крауса и всех тех, кто говорил на «высокогерманском».

Смущенный Хольцман молчал. Он просто не мог поверить, что Мюллер так неуважительно говорит о докторе Краусе. Если бы он слышал такое от кого-нибудь другого, вероятно, он был бы менее поражен и легче бы воспринял этот поток оскорбительных слов. На помрачневших лицах эсэсовцев из сопровождения доктора Крауса и гауптшарфюрера Шмидта все очевиднее проступало напряжение, вызванное чувством неизвестности, мучившим их с тех пор, как они вышли из лагеря.

Десятку самых проверенных эсэсовцев Шмидт лишь при выходе сообщил: «Из Берлина мне приказано в целости и сохранности доставить доктора Крауса в определенное место. Это секретная миссия. Можете считать, что вам оказана честь!» Шмидт присоединил к этому десятку избранников Мюллера и думал, что угодит доктору, если возьмет с собой и его ассистента. Что касается Фреди Хольцмана, то, оказавшись в «клинике» доктора Крауса и ассистируя при первой серии опытов над людьми — Е-15, он понял, что неизбежно будет связан с доктором Краусом. Решение Шмидта взять его с собой он принял даже с чувством благодарности — его не оставили с носом. Фреди был уверен, что Железный Мюллер разделяет с ним это чувство благодарности, чего нельзя сказать об остальных парнях, которые тайно, про себя, подумывали над тем, как повернуть свою судьбу. Они могли, подобно многим эсэсовцам, сменившим форму на лохмотья узников, двинуться по домам. Однако Хольцман был абсолютно уверен, что Железному Мюллеру, как и Краусу, и Шмидту, и в голову не могло прийти, чтобы вот так, переодетыми, оказаться в потерявшей рассудок толпе оставшихся в живых узников.

Хольцман, мучимый размышлениями, не заметил, как у Мюллера с лоснящегося лица исчезла улыбка и как тот, вытерев рот краем салфетки, с удовлетворением потянулся и неторопливо поднялся.

Мюллер очутился рядом неожиданно, Хольцман заметил это, лишь почувствовав его дыхание. Фреди вздрогнул, но оказался прикованным к земле, прижатый тяжестью руки, которую тот опустил ему на плечо, усаживаясь рядом. От этого ощущения близости Мюллера Хольцмана охватила внутренняя дрожь, которая еще больше усилила хаос в его голове. Но вдруг в мозгу возникла мысль, которая успокоила его: «Разве Мюллер не предлагает мне свою дружбу?» Мысль эта не оставляла его, и Фреди, стараясь убедить в чем-то самого себя, произнес:

— Судьба неожиданно связала нас, Мюллер. Должен тебе сказать, я буду опираться на твой опыт...

— Я думаю, мы будем нужны друг другу, — ответил тот, похлопывая его по плечу.

— Скажи мне, прошу тебя, неужели доктор Краус всерьез думал об этой охоте?

Не выпуская его из цепких рук, Мюллер помолчал, словно обдумывая ответ, и снова Хольцмана обдало горячим дыханием:

— Не забивай голову заботами доктора. А если интересуешься, как доктор относится к тебе, скажу. Я заметил, он без воодушевления принял предложение Шмидта взять тебя с нами...

Хольцман покраснел, но промолчал. Грубые откровения Мюллера звучали настолько убедительно, что он без малейшего сомнения поверил в колебания Крауса. И пока Фреди, мучимый скорее стыдом, чем обидой, с растущим комком горечи в горле, продолжал молчать, Мюллер говорил не переставая:

— Я надеюсь, у тебя будет время понять, насколько они ценят свои «высокогерманские» задницы... — Опустив руку, которой крепко обнимал его, Мюллер похлопал по плечу Хольцмана и добавил: — Я не уверен, что Краус откажется от этой охоты. Родители его живут в Сант-Георге, и он, безусловно, не хотел бы, чтобы выжившие пациенты нашли его там... Я думал, ты знаешь, что твой шеф из Сант-Георга.

Хольцман кивнул. Сделал он это механически, не сознавая, насколько важно для него сказанное Мюллером. И хотя ему было неловко уже от самой мысли, что этот жирный и грязный Мюллер всем своим поведением предлагает ему дружбу, память вернула его к дням детства, первых лагерей в отрядах «гитлерюгенда», когда в парадном строю он должен был выслушивать речи похожих на Мюллера фюреров, особо подчеркивавших важность сохранения чистоты арийской расы. Он терзался от их показной эсэсовской мужественности, а про себя горько смеялся над заблуждениями своего отца, который с нацистским фанатизмом послал его служить великому фюреру. Сейчас он чувствовал стыд из-за того, что Мюллер завел разговор с ним среди бела дня, на виду у всех.

Из состояния задумчивости его вывел голос Мюллера. Тот что-то говорил, теперь уже щекоча ухо своим теплым дыханием и впервые называя Хольцмана по имени:

— ...Пусть дьявол всех заберет, дорогой мой Фреди... Ты молодой и должен выбраться из этого хаоса...

Говорил он на удивление уравновешенно и спокойно, как будто о чем-то самом обычном.

— Рискованно отправляться на эту глупую охоту... Мне бы не хотелось из-за тех идиотов терять людей... Понимаешь, Фреди, эти мерзкие типы сейчас готовы на все, и они хорошо вооружены... Перестрелкой мы можем привлечь к себе внимание американцев или русских. А это было бы не очень кстати... Я не верю, что нам удалось бы их провести... Эти «высокогерманские» задницы ведут себя так, словно у них целая эсэсовская дивизия, а не дюжина мальчишек, из которых только трое нюхали порох... Потому я и говорю — пусть катятся к дьяволу эти типы... Разве я не прав, Фреди?! — спросил он, выделив последнюю фразу, словно обращался к старому, испытанному фронтовому товарищу. Мюллер замолчал, глядя сбоку на Хольцмана и учащенно дыша сквозь расширенные ноздри и полуоткрытый рот.

Вслушиваясь в свое и его дыхание, Хольцман содрогнулся, но не от страха перед тем, что нарисовал ему Мюллер. Он опасался, не случилось бы того, чего он боялся с самого первого момента: как бы Мюллера не занесло. И только было открыл рот, чтобы обратить его внимание на окружающих, как тот снова заговорил:

— Я хочу, чтобы ты знал, Фреди: что бы ни случилось, ты можешь рассчитывать на меня...

Хольцман, удивленный, повернулся к нему и согласно кивнул. «Неужели тебе не ясно, что я тебя понял и тебе незачем больше это подчеркивать?» — хотел было сказать, но опять промолчал и лишь взглядом дал понять, что на поляне они не одни.

Мюллер тем же манером ответил, что понял его.

— Пройдемся до опушки леса, посмотрим дорогу... оттуда открывается чудесный вид на твой Линц...

Хольцман первый поднялся, оправил мундир и без слов, торопливым шагом двинулся через поляну. Мюллера словно бы на мгновение смутила его решимость. Прислонившись к стволу дерева, под которым они сидели, он с недоверием наблюдал за Хольцманом до тех пор, пока тот не скрылся в чаще. Тогда Мюллер встрепенулся, перебросил автомат через плечо, легко вскочил на ноги и широким шагом пошел за ним, оставив еду неубранной, а ранец открытым.

Парень из «Волана» подвел итальянца к новенькому «Фиату-128» и предупредительно открыл перед ним дверцу. Каррини уложил свой скудный багаж на заднее сиденье и, прежде чем сесть за руль, спросил:

— Центро?

Провожатый махнул рукой в направлении города. Тогда итальянец вынул из кармана пятидолларовую бумажку и протянул ее парню.

Молодой человек от изумления щелкнул каблуками и по-военному отсалютовал. «Гляди-ка, какой крез! — подумал он. — Пять долларов на чай!»

Итальянец влез в машину, опустил стекло и плавно тронулся с места.

— Арриведерчи! — крикнул он, отъезжая.

— Чао! — Парень помахал рукой и несколько минут смотрел вслед удалявшимся красным огонькам. Он не заметил, разумеется, что вслед за «фиатом», столь необычно сданным в прокат, с той же стоянки выехал синий лимузин «рено» и покатил итальянцу вдогонку. При выезде на автостраду, ведущую к городу, их отделяло менее двадцати метров.

«Так, пока все идет нормально, — радовался Каррини, поглядывая на преследователя в зеркало заднего обзора. — Он меня нашел».

Обе машины приближались к первому на пути в город тоннелю. Встречных автомобилей не было видно. Каррини сбросил газ и дал синему «рено» догнать себя. Перед самым тоннелем они поравнялись. Из окна «рено» вылетел маленький предмет, похожий на коробочку, и, небольно ударив итальянца в грудь, упал на сиденье рядом. Каррини взял его в правую руку и, зажав в кулаке, продолжал вести машину. «Рено» вышел вперед и два раза мигнул тормозным сигналом. Каррини ответил, тоже два раза мигнув фарами.

Это означало, что все развивается по плану.

«Рено» прибавил скорость и растворился в темноте. Каррини же, не превышая предписанной правилами скорости, ехал по направлению к Будапешту. Развернув одной рукой переброшенный ему пакетик, он обнаружил в нем ключ и записку, на которой стояли два слова, написанные по-немецки: «Восточный вокзал». «Желтый».

Ключ он опустил в карман, а записку, изорвав в мелкие клочки, выбросил в открытое окно, каждый клочок в отдельности.

Поставив машину на стоянку возле Восточного вокзала, итальянец с минуту колебался, брать ли ему с собой фотокамеры, но, приметив неподалеку двух-трех ночных бродяг, обитающих возле вокзалов во всех городах мира, счел более благоразумным повесить обе себе на шею.

«Если их украдут, я никогда не смогу доказать, что именно поэтому не выполнил поручения», — подумал Каррини, и неприятный холодок пробежал у него по спине.

Он поспешил в камеру хранения со шкафами-автоматами. Отыскав шкаф под номером 24, итальянец открыл его подброшенным ему ключом и увидел внутри два небольших чемодана — коричневый и желтый. Согласно полученному указанию он взял желтый, закрыл шкаф, бросил в щель монету, запер дверцу и вынул ключ. Проделав все это, он огляделся. Кроме нескольких измученных ночным ожиданием сонных пассажиров да парочки бродяг, никого не было видно.

Вернувшись к машине, он забрался внутрь, но стекол в окнах опускать не стал. Открыл крышку желтого чемодана — в нем лежало несколько сорочек, галстуков и пижама. Наугад взглянул на размер воротничка — сороковой.

Каррини удовлетворенно присвистнул. Точно его размер.

«Работают по первому классу», — одобрил он про себя.

Прежде чем отправиться «оттуда», Каррини изрядно понервничал. Прошло двадцать лет с того дня, как он покинул родину. Что здесь переменилось с тех пор? Как будут прикрывать и обеспечивать его безопасность те люди, по заданию которых он приехал в Будапешт? Но такой, казалось, пустяк, как правильный размер воротничка рубашки, успокаивал. Да, они предусмотрительны и осторожны, для них нет мелочей. Все как обещали.

Ставка высока. Важна, очень важна та работа, основу для которой поручено заложить именно ему, бывшему фотографу Каррини. И хотя задание отнюдь не опасно, платят за него много, очень много.

Итальянец сунул руку под белье, нащупал на дне чемодана небольшой выступ. Нажал кнопку — сбоку из стенки вывалилась крохотная кассета к его магнитофону. Он вставил ее в аппарат, отъехал со стоянки и, описав большой круг, вырулил на проспект Ракоци.

В этот момент мимо промчался все тот же синий «рено». Каррини не успел заметить, кто сидит за рулем, но понял, что его контролируют.

«Пусть контролируют, — подумал он. — Это мне ничем не грозит. Скорее напротив...»

Не спеша двигаясь по проспекту Ракоци, он включил магнитофон. С минуту слышалось только легкое шипение, затем внезапно, так что Каррини даже вздрогнул, заговорил мужской голос:

«Для вас забронировали номер в гостинице «Будапешт». Номер комнаты 365. Напротив двери — служебная лестница, на всякий случай. Аккредитацию получите завтра у администратора. По-венгерски не говорить. Вы никогда не бывали в Венгрии. Избегайте тех мест, где вас могут узнать. Рисковать не имеете права. Материал, сделанный за день, оставляйте в шкафу-автомате на вокзале. Каждый раз меняйте чемодан. Оружие не применять даже с целью самообороны. Если оно при вас, положите в чемодан и оставьте на вокзале в шкафу завтра же. Адреса зашиты в воротнике клетчатой сорочки. Выучите их наизусть, записку уничтожьте. Тринадцатого июня вы должны возвратиться вместе с последним материалом. Ваши материалы будут забирать систематически, каждый день. Постарайтесь узнать данные на сфотографированных вами лиц. Настоящую запись тотчас сотрите, не выходя из машины, вместо нее запишите музыку. Проверьте, стерта ли запись. Вы слышали инструкцию шефа».

Каррини перемотал пленку и прослушал ее еще раз, запоминая правила и запреты. Запись кончилась. Тогда он достал малюсенький микрофон, величиной с горошину, вставил его в магнитофон и поискал в эфире легкую музыку по автомобильному радиоприемнику. Затем он поставил магнитофон на запись. Тем временем «фиат» уже достиг площади имени Москвы.

Перед станцией фуникулера зажегся красный светофор. Остановившись, Каррини услышал тихий щелчок — пленка кончилась. Завернув на стоянку возле отеля «Будапешт», Каррини выключил мотор. В наступившей тишине он еще раз проиграл всю кассету. Текст инструкции исчез, вместо него звучала музыка.

Директор института Бела Имре всегда считал, что наиболее показательным для любого предприятия или учреждения является не административное помещение, а продукция, иными словами — результат труда этого предприятия. Поэтому четыре заводских цеха и две огромные лаборатории руководились из скромного двухэтажного здания. Впрочем, Имре формулировал это иначе: не руководились, а обслуживались. Более того, административное здание с вывеской «Энергетика» отнюдь не было переполнено до отказа всевозможными сотрудниками, как кто часто бывает. Сотрудники «Энергетики» не страдали от тесноты, они работали спокойно и размеренно, не мешая друг другу.

Бела Имре возглавлял институт, а точнее научно-производственный комбинат, уже около пятнадцати лет. За это время электронная продукция, приборы и оборудование с маркой «Энергетика» завоевали серьезный авторитет во всех странах СЭВ, а также и на рынках Запада.

Работал Имре много. Обычно он приезжал в свой кабинет к семи утра, за час до начала рабочего дня, и трудился до шести-семи вечера. Утром, когда административное здание еще пустовало и в нем царила тишина, он мог сосредоточиться на проектах и отчетах, оценить предложения, изучить материалы, подготовленные к совещаниям, а главное — разобраться и вникнуть в оперативные документы, поступавшие из лабораторий, где велись эксперименты, и из цехов, выпускавших готовую продукцию.

Сегодня, однако, часы показывали только шесть, а он уже сидел за своим столом. Раскрыв рабочую папку, обтянутую сафьяном, он сосредоточенно читал подшитые в ней документы, исполненные на венгерском и русском языках. Правда, говорил он по-русски с трудом, но знал язык достаточно хорошо, чтобы, читая, заметить опечатки или неудачно переведенную фразу. Впрочем, международный отдел его института работал безукоризненно. Дочитав до конца, Имре захлопнул папку и подумал: «Надо будет отметить внеочередной премией и референта и машинистку».

Он откинулся в кресле, включил радио и минуту спустя услышал знакомые сигналы точного времени, затем голос диктора произнес:

— Говорит Будапешт, радиостанция имени Кошута. Местное время семь часов утра, восьмое июня тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, четверг. Приветствуем наших слушателей, отправляющихся сейчас на работу. Институт метеорологии сообщает прогноз погоды...

В этот момент резко распахнулась обитая изнутри кожей дверь и быстрым шагом вошла Тереза Кипчеш, его секретарша, весело напевая. Ее стройную, по-мальчишески чуть угловатую фигуру ладно облегал кремового цвета костюм с коричневой блузкой. Белокурые тонкие волосы, разделенные посередине пробором, едва прикрывали уши, а с боков были чуть-чуть подвиты парикмахером. Эта искусная прическа делала ее несколько продолговатое лицо более круглым, смягчая резкие волевые черты, — Тери было за тридцать.

Увидев директора, сидящего за столом, Тереза смутилась:

— Извините. Я думала, что вы еще не пришли. Простите за вторжение!

— Все в порядке, Тери. — Имре выключил радио. — Очень рад, что и вы явились сегодня спозаранку. Тери опустила глаза, улыбнувшись:

— Как вы сегодня элегантны, товарищ Имре! Наверное, посвятили больше времени своему туалету, чем всегда?

— Пожалуй. — Имре легко поднялся с кресла и вышел из-за стола. Ему приятна была эта внимательность секретарши, хотя в ее больших зеленоватых глазах он уловил скрытую усмешку. Он сделал еще шаг вперед и, потянувшись, расправил плечи, как все высокие люди, привыкшие сутулиться. Затем машинальным жестом одернул пиджак и провел ладонями по белым и уже редеющим волосам.

— Почему это вас удивляет? Разве в другие дни я выгляжу хуже? Впрочем, вы правы: сегодня особый день. Мы подписываем соглашение о сотрудничестве с советскими и немецкими товарищами. Это требует некоторой торжественности, не правда ли?

Девушка рассмеялась.

— А поскольку государственный секретарь тоже будет присутствовать при подписании, — продолжал Имре с полной серьезностью, — о его костюме вы также получите точный отчет, обещаю вам. Взамен же прошу вас напомнить мне программу на сегодняшний день.

Тереза выбежала к себе в приемную и через минуту вернулась, вооруженная блокнотом и карандашом. Она присела на столик, стоявший у стены, открыла блокнот и начала перечислять:

— В девять, как вы уже сказали, торжественное подписание в министерстве. В одиннадцать вы проводите совещание руководителей отделов и цехов. К четырнадцати часам вас ждут на Будапештском химическом комбинате, где продемонстрируют в действии защитные пластины с новым покрытием. В шестнадцать часов вам следует быть на заседании бюро райкома партии, а вечером вы собирались посетить вашего друга Додека. Подполковник Рона специально звонил мне вчера, чтобы я не забыла напомнить вам об этом.

— Да, да, навестить Додека. — Имре задумчиво посмотрел в окно. — Навестить моего напарника. — Он с минуту помолчал, затем снова взглянул на Терезу: — Так что еще?

— Звонили из туристического агентства «Ибус». Там все в порядке. Им удалось составить небольшое турне по европейским странам для ваших молодых, как вы и просили. Сегодня уже можно взять проездные документы.

— Спасибо, Терн, это хорошая новость! — отозвался Имре, и в голосе его прозвучала радость. — Между подписанием в министерстве и совещанием я сумею выкроить четверть часа, чтобы заехать за ними. Представляете, как будут рады моя дочь и зять?

— Прекрасный свадебный подарок вы им приготовили! Лучшего и пожелать нельзя, право.

Оба помолчали. Неслышно ступая по толстому ковру, Икра прошел в угол кабинета и опустился в кресло возле курительного столика. Опершись на руки, он некоторое время смотрел в окно отсутствующим взглядом.

— Пока они будут путешествовать, буду их ждать, — сказал он негромко. — А что потом? А потом я останусь совсем один. Вернувшись, дочь переедет к мужу.

— Почему вы не женитесь, товарищ директор? — Тереза повернулась к нему лицом. — Ведь прошло уже два года, как умерла ваша жена. В народе говорят, мужчине трудно жить одному.

Имре ничего не ответил.

Тереза поняла, что перешла границу дозволенного, и поспешила перевести разговор на другую тему.

— Позвольте задать вам один вопрос, — сказала она и, поскольку Имре ободряюще поднял на нее глаза, спросила: — Каждый раз, когда вы говорите о товарище Додеке, вы почему-то называете его напарником. Что это значит?

Имре насупился.

— Вы сегодня, Терике, просто беспощадны...

Девушка покраснела.

— Прошу прощения...

Она встала, захлопнула блокнот и щелкнула кнопкой шариковой ручки.

— Я приготовлю вам кофе.

Тери была уже у двери. Имре ее остановил.

— Скажите, Терике, как давно мы работаем вместе?

— Шестой год, товарищ директор.

Минут десять спустя, когда Тереза вернулась с подносом, на котором дымился кофе в белой чашке, на ней был надет голубоватый, тщательно накрахмаленный рабочий халат. Директор сидел на прежнем месте в углу и читал отчет за неделю, судя по надписи на папке, из лаборатории номер два. Тери молча поставила перед ним поднос с чашкой, сахарницей и крошечным сливочником.

Имре взглянул на нее: ее лицо, как и подобает дисциплинированной секретарше, было серьезно и сосредоточенно.

— Принесите ваш кофе сюда и садитесь вот здесь. — Он указал на соседнее кресло.

После того как Тери выполнила его просьбу, Имре раскрыл длинный серебряный портсигар, лежавший на столе, и предложил ей сигарету. Оба закурили.

— Значит, почему напарник? Это длинная история, Тери. Началась она тогда, когда вас еще не было на свете, в годы войны.

Поздней осенью сорок четвертого, когда коммунистическая партия, находившаяся в глубоком подполье, провозгласила переход к вооруженной борьбе против немецких оккупантов и их доморощенных прихвостней-нилашистов, я стал членом одной из групп Сопротивления. Мы добыли себе оружие — несколько пистолетов, солидный запас патронов и, помнится, даже с десяток гранат. Успешно завершили несколько диверсий и вооруженных нападений, но вот однажды вечером — это было в начале декабря — вблизи площади Кальвария неожиданно напоролись на эсэсовский патруль. Их было трое. Так же как и нас — Балинт Рона, его младший брат и я. Мы открыли огонь чуть ли не в упор, эсэсовцы не успели даже схватиться за автоматы. Мы оттащили трупы в кусты, отобрав оружие и боеприпасы. Рона заметил, что командир патруля, лейтенант, убит выстрелом прямо в лоб. Мундир его остался цел, даже без капли крови. Мы стащили с него мундир и со всеми документами унесли с собой на нашу базу. Разумеется, документы двух других патрульных мы тоже прихватили. В те дни в осажденном Будапеште на улицах и площадях валялись десятки неубранных трупов, и мы были уверены, что, поступив таким образом, затрудним опознание убитых, если даже кому-нибудь и придет в голову их искать.

— Я знала, что вы были партизаном, — сказала Тереза, — мне говорили об этом, а потом я видела у вас партизанскую медаль. И все-таки...

— На другой день мы доложили обо всем командиру отряда, а тот, в свою очередь, через связного высшему командованию. — Имре положил сигарету в пепельницу. — В то время я работал на машиностроительном заводе «Ганз», он считался военным предприятием, мы имели броню, и меня не призвали в армию. На своем токарном станке я как раз вытачивал какую-то деталь для портального крана, поврежденного при бомбежке, когда незаметно ко мне подошел командир нашего отряда. «Ты еще не разучился говорить по-немецки?» — тихо спросил он. «Шутишь? — ответил я. — Это же мой второй родной язык!» — «Вот и мы подумали о том же», — добавил он. «А еще о чем?» — поинтересовался я, по правде сказать, несколько недовольный его чересчур таинственным видом. Но командир тут же улыбнулся: «О том, что из тебя получится прекрасный эсэсовский офицер! Я получил указание переодеть тебя в лейтенантский мундир и поставить задачу — добывать оружие и, главное, продовольствие для наших товарищей партизан».

— Извините, не понимаю, — несмело прервала его Тери. — Каким образом немецкий может быть вашим родным языком?

— Мои родители были немцами, или, если угодно, швабами. Еще при Марии-Терезии наших предков переселили сюда из Австрии. В сорок втором году, когда переписывали всех фольксдойчей, мой отец отказался от своей принадлежности к «высшей» расе и написал в анкете «мадьяр». Мой старик был закоренелым социал-демократом. Когда-то наша фамилия звучала иначе — Иннауэр, позже он превратил ее в венгерскую — Имре. Но в школу я ходил немецкую. Нас учили там литературному немецкому языку. Мой отец хотел, чтобы я выучил немецкий в совершенстве еще мальчиком. Так и получилось.

— И вы перерядились в эсэсовского офицера?

— Заставила необходимость. Мы не могли ждать оружия от господа бога. Товарищи подсказали мне, в какую казарму идти. Там размещались остатки немецких и венгерских частей. Роты, оставшиеся без командиров, и командиры без солдат, а также вооруженные банды нилашистов и прочий сброд. В казарме только и говорили о «секретном оружии» Гитлера, болтали об окончательной победе и об ударной армии СС, якобы идущей на выручку окруженному Будапешту. Хаос, неразбериха, а в душах — уныние. После того как я удостоверил свою личность с помощью документа убитого лейтенанта, моей персоной уже никто не интересовался.

— Ну а потом, позже, вас не стали подозревать?

Имре рассмеялся.

— Признаюсь, я все время так боялся этого, что за весь день произносил две-три фразы. По этой причине окружающие считали меня надменным и необщительным, замкнутым в себе гордецом, как и полагается эсэсовскому офицеру, человеку «высшей» расы. Это было мне очень на руку. — Имре сделал паузу, затем продолжал: — Задачу свою мне удавалось выполнять. Я незаметно собирал автоматы, доставал пистолеты и передавал их нашему связному. От него же вскоре я получил новое указание: Иштван Додек арестован и находится в казарме. Его надо спасти!

— А вы знали товарища Додека в лицо?

— Я видел его несколько раз. Знал, что он входит в руководство партии, но лично не был с ним знаком.

— А как же там, в казарме, вы его узнали?

— Самое трудное было выяснить, где его содержат. Одно за другим я терпеливо обходил все помещения, в которых томились заключенные. Под видом проверки охраны я требовал открыть дверь и входил в камеру. Наконец в одном из подвальных казематов я обнаружил Иштвана Додека. Он был оборван, небрит, лицо сплошь покрыто кровоподтеками. Его, видимо, долго избивали, прежде чем бросить в этот подвал. Додек взглянул на меня и узнал. Я перехватил этот взгляд — в нем сначала отразилось изумление, а потом такая жгучая ненависть, что один из моих провожатых поднял было плеть для удара. Я удержал его руку. «Не надо. Мы еще рассчитаемся», — сказал я небрежно, чтобы он не уловил в моем голосе другого оттенка.

Тери глубоко затянулась сигаретой и опустила голову, видимо, стараясь представить себе эту сцену.

— На другой день было рождество. Нилашисты и прочие «добрые христиане» уже с утра начали прикладываться к бутылкам, так что к вечеру вся банда едва держалась на ногах. Они пели пьяными голосами, чокались за здоровье фюрера, за процветание Салаши, за победу «великой Германии» и в конце концов решили, что к Новому году очистят казарму, иными словами, расстреляют всех томившихся в подвалах.

— Какой ужас!

— Я отправился к дежурному офицеру. Он тоже был пьян, но с ним еще можно было разговаривать. «Герр лейтенант, — сказал я по-немецки, очень строго и резко, по-военному. — Прошу дать мне одного человека для сопровождения». Поначалу он уставился на меня, не понимая, чего я от него хочу. «Я получил донесение, — добавил я быстро, не давая ему времени осмыслить сказанное, — что недалеко от казармы бандиты-коммунисты начинили минами целый подвал. Надо немедленно обезвредить их. — С минуту я прикидывал, скольких заключенных смогу вывести отсюда без особого шума, не привлекая к себе внимания. — Для разминирования мне понадобится пятнадцать человек заключенных». Наконец дежурный офицер понял, о чем идет речь: руками несчастных я хочу извлечь мины из опасной зоны. «О, разумеется! — Он осклабился пьяной улыбкой. — Вы могли бы забрать всех, по крайней мере, мы сэкономили бы патроны», — добавил он и взялся за телефонную трубку. Через несколько минут я получил в свое распоряжение здоровенного нилашиста, затянутого в форму и с автоматом на шее.

Тереза что-то хотела сказать, но затем спохватилась. Широко раскрыв глаза, она смотрела на рассказчика, тоже побледневшего от воспоминаний.

— Я спустился в подвал. Узники в страхе прижались к стенам, увидев меня и конвоира. «Иштван Додек!» — выкрикнул я. Додек вышел вперед. Его взгляд был устремлен за мою спину. В проеме открытой двери стоял нилашист с автоматом наготове. Я схватил Додека за грудь и притянул к себе. «Приди в себя, — шепнул я ему. — Если в камере есть еще коммунисты, возьми их с собой!» — «Ты сволочь!» — так же тихо ответил он. «А ты идиот!» — успокоил я его. Додек потом рассказывал, что эти слова действительно его успокоили.

Тереза рассмеялась.

— Смекнув, в чем дело, Додек указал на одного мужчину и одну женщину, я отобрал остальных, в том числе женщин и детей. Мы вышли за ворота казармы. Куда же теперь? Я ломал голову, что делать. На безлюдной темной улице дети с плачем прижимались к матерям. «Заткните им глотку!» — заорал конвоир. Я незаметно спустил с предохранителя курок пистолета. «Эй, братец!» — крикнул я конвоиру, он обернулся и остолбенело уставился на меня — ни разу не слышал, чтобы я говорил по-венгерски. Я выстрелил ему в лицо.

Тери содрогнулась.

— Вам жаль его? — спросил Имре.

— Нет, конечно, нет. Но сейчас даже представить себе невозможно... — Она не закончила фразу.

— Как я мог убить человека? Смог. — После небольшой паузы Имре продолжал: — Внезапно яркий свет залил улицу и все дома в округе. Советские ночные бомбардировщики развесили над городом «сталинградские свечи», так называли осветительные ракеты на парашютах. Немного погодя раздались взрывы — началась бомбежка. «Бегите!» — крикнул Додек. Сам он бросился на землю и пополз к убитому мною нилашисту, чтобы забрать автомат. Остальные беглецы в считанные минуты будто растворились в переулках и подворотнях домов. Мы ползли по мостовой вместе с Додеком, почти плечом к плечу. Взрывы бомб надвигались все ближе. «Скорее!» — закричал Додек и, пригнувшись, бросился бежать к развалинам дома, видневшегося неподалеку. С минуту я колебался, бежать ли следом, затем вскочил, но догнать Додека уже не мог. Рядом разорвалась бомба, меня оглушило и отбросило в сторону. На рассвете я пришел в себя. Пошатываясь, кое-как дотащился до развалин, к которым побежал Додек. Искал его, но не нашел. Только два года спустя я узнал, что ему удалось спастись и пробраться к русским.

— А Додек вас не искал?

— Искал. Но в темноте и в хаосе после бомбежки не смог меня найти. Не буду уж говорить о том, как мне удалось пережить следующие три недели. То в мундире эсэсовца, то в гражданской одежде. Так до прихода советских войск, освободивших Будапешт. А потом началось. — Имре вздохнул. — В марте сорок шестого года на меня пришел донос, я был арестован и предстал перед народным трибуналом.

— Вы перед трибуналом?! — В голосе Терезы прозвучало искреннее изумление.

— Да, некто по имени Роберт Хабер написал на меня донос, будто бы в ту рождественскую ночь я принимал участие в казнях и массовых расстрелах, что он видел меня своими глазами и я даже выстрелил в него, но только ранил, а потом он каким-то чудом уцелел. Он подтвердил все это на допросе в полиции.

— Но ведь в ту ночь вы спасли Иштвана Додека и еще несколько человек?

— Откуда-то появился еще один свидетель, по имени Нандор Саас, которого я тоже никогда в жизни не видел.

— Но Додек?! Он не защитил вас перед судом?

— В то время его не было в Венгрии. Он сражался в конце войны на стороне советских войск и при одной из воздушных атак немцев был тяжело ранен осколком в голову — попал в советский полевой госпиталь в Кечкемете, а оттуда вместе с другими тяжелоранеными — в тыловой под Киевом. Только в начале сорок седьмого года он вернулся на родину. До той поры мы ничего не знали о нем, а если бы и нашли, это бы не помогло: из-за ранения он потерял память на некоторое время. Мой командир партизанской группы погиб в одной из последних перестрелок.

— Ужасно! Но те люди, которым вы спасли жизнь?

— Они ведь не могли меня толком разглядеть. До сегодняшнего дня я не знаю их имен, где они, живы или умерли. Кроме того, доносчик очень хорошо и ловко все рассчитал. Время крупных процессов над военными преступниками уже миновало. Поэтому о моем обвинении в газетах появилось всего две-три строчки. Всеобщее внимание и газетные страницы захватили другие темы: восстановление страны, борьба между партиями и объявления о розыске родственников.

— А товарищ Рона?

— Он был единственным, кто явился и присутствовал на заседании трибунала. В то время он уже имел звание лейтенанта народной полиции. Смело и решительно он свидетельствовал в мою пользу, защищал меня изо всех сил, даже сцепился с прокурором. Потом произошло нечто странное. Нандор Саас вдруг отказался от всех своих показаний, данных на предварительном следствии, а Роберт Хабер бесследно исчез. Говорили, бежал за границу. Позже Нандор Саас тоже последовал его примеру.

— Значит, бежали оба доносчика? Оба свидетеля обвинения?! — Тереза изумилась. — В таком случае вас должны были оправдать.

— Да, меня оправдали. Но только не из-за отсутствия состава преступления, а по недоказанности обвинения! Понимаете разницу? Приговор как бы зафиксировал — да, он преступник, но только нет доказательств!

— Я понимаю, как вы были оскорблены!

— Потом, когда я вернулся на завод «Ганз», меня избрали партийным секретарем одного из цехов. Два года спустя я стал начальником производства всего комбината. Некоторое время дела шли хорошо.

Но вот в один прекрасный день на меня вновь поступило заявление о том, что я во время войны служил в войсках СС и имел звание лейтенанта. Имени заявителя мне не назвали, но дело было заведено и процесс начат. Я был уверен, что уж на этот раз мое положение куда тверже, ведь свидетелями моей невиновности выступил не только Балинт Рона, но и сам Иштван Додек. Но я ошибался. Меня опять оправдали и освободили из-под стражи, но цена оказалась слишком высока: Рона был вскоре уволен из органов внутренних дел, и кто-то неизвестный вообще преградил ему путь на государственную службу. Что же касается Додека, то тут и вовсе произошли чудеса.

— Что же сделали с ним?

— Во время слушания моего дела вдруг «выяснилось», что Додек был карателем и охотился за партизанами. Сразу же после свидетельства в мою пользу его арестовали прямо в зале суда. Я вышел на свободу, зато посадили в тюрьму его. Он получил пять лет. Вот тогда-то Додек и придумал это выражение: «напарники». Я выхожу, он садится.

— Невероятно!

— В пятьдесят третьем году Иштван Додек был освобожден досрочно и полностью реабилитирован. Ведь он никогда не призывался в армию, не был солдатом при Хорти и просто не мог быть карателем. Балинта Рону тоже восстановили в должности и в звании. Оба они рассказали мне потом, что их в ходе процесса деликатно предупреждали: если, мол, они не покажут против меня, то сами попадут в беду. Но они не испугались и остались верны правде.

Имре умолк. Тери сидела неподвижно, боясь нарушить это молчание.

Директор вновь взял в руки отчет лаборатории и, раскрыв папку, углубился в чтение, словно забыл о девушке, сидевшей рядом.

Тери медленно поднялась, собрала чашки и вышла.

Минуту спустя она вернулась и стала на пороге.

— Скажите, товарищ Имре, зачем вы рассказали мне все это? Ведь вы сами упрекнули меня в том, что я сегодня слишком любопытна!

Имре словно не слышал ее слов.

— Потрудитесь взглянуть, здесь ли главный инженер? — Голос его прозвучал сухо, почти резко. — Если он еще не уехал, попросите зайти ко мне. Позаботьтесь также о том, чтобы все материалы к совещанию руководителей цехов и подразделений передали также в отдел информации и пропаганды — пусть подготовят заявления для печати.

Он повернулся к Терезе лицом, оглядел ее мальчишескую фигурку в голубоватом форменном халате и тепло ей улыбнулся:

— Шесть лет, Терике, это срок, за который два таких человека, как мы с вами, работающие рядом, становятся понемногу друзьями, а? В особенности если один из них останется скоро в полном одиночестве.

Каррини готовился к постепенному развитию событий, но с первого же дня началась бешеная гонка.

С утра никаких дел как будто не намечалось. Он просто сидел в своем «фиате», припарковавшись у тротуара напротив главного входа в административное здание института «Энергетика», и ждал. На сиденье рядом лежал миниатюрный фотоаппарат, вооруженный мощным телеобъективом.

В семь утра у подъезда никакого движения не наблюдалось.

В половине восьмого площадка перед подъездом заметно оживилась — служащие шли на работу.

Директор появился в половине девятого. Выйдя из стеклянных дверей. Имре остановился на верхней ступеньке лестницы. В руках у него был темно-коричневый портфель типа «дипломат».

Каррини торопливо навел объектив и нажал спуск несколько раз.

Директор обвел взглядом площадь перед зданием, видимо, отыскивая свою машину. От угла автостоянки тронулся черный «мерседес», и Имре не спеша стал спускаться по лестнице ему навстречу.

Фотоаппарат итальянца тихонько щелкнул три раза, один за другим. Четвертый снимок он сделал, когда директор сидел рядом с шофером, пятый — вслед отъезжающему «мерседесу», чтобы зафиксировать номерной знак.

Отложив аппарат, Каррини включил скорость и помчался вслед за элегантным лимузином директора.

Имре вышел возле подъезда министерства. Сделав еще один снимок, итальянец нашел место для своего «фиата», вылез, запер дверь и остановился в нерешительности. Что делать дальше? О том, чтобы проникнуть в здание вслед за объектом, не могло быть и речи. На всякий случай он повесил большой аппарат себе на шею, маленький сунул в карман и прогулочным шагом направился к министерству.

Ему неожиданно повезло — возле дверей толпилась изрядная стайка журналистов и фоторепортеров. У вахтера в форменной фуражке, увидевшего на шее Каррини аппарат с большим профессиональным объективом, не возникло, естественно, никаких подозрений, он причислил его к шумной журналистской братии.

Представители прессы, радио и телевидения прибыли для того, чтобы присутствовать на церемонии подписания межгосударственного соглашения. Каррини словно прилип к телеоператорам, не отставая от них ни на шаг. Он шарил взглядом по сторонам в поисках Имре.

Высокие двери зала совещаний на третьем этаже были распахнуты настежь. В центре зала стоял огромный, длинный стол, повернутый поперек и покрытый шоколадного цвета сукном. Посредине его лежали три одинаковые темно-зеленые сафьяновые папки.

Первым, кого увидел Каррини еще из дверей, был Имре. В этот момент он садился к столу. Справа от него села стройная подтянутая женщина средних лет со светло-русыми волосами и строгим лицом, слева — небольшого роста полный мужчина, тоже средних лет, в очках и сером костюме. Мужчина добродушно улыбался. Разом вспыхнули телевизионные софиты, защелкали вспышки блицев. Не терял времени и Каррини.

— Кто из них русский? — негромко спросил один из осветителей, регулируя луч своего прибора.

— Женщина, — ответил оператор кинохроники. — Следуй за мной, когда я буду подходить к ней с камерой.

Репортер телевизионных новостей негромко наговаривал в микрофон текст для снимаемого кадра:

— В международном научно-техническом сотрудничестве между странами — членами СЭВ в настоящее время принимают участие более двух тысяч двухсот научных и научно-проектных организаций...

Каррини придвинулся к нему поближе. Нащупав под лацканом пиджака пуговицу, он повернул ее в сторону репортера и нажал кнопку миниатюрного магнитофона в кармане.

Церемония шла своим чередом — подписи, рукопожатия, поздравления. Затем все проследовали в кабинет министра.

Каррини понял, что пора сматываться. Незаметным движением он выключил магнитофон и, смешавшись с толпой журналистов, покинул здание министерства.

В переулке через два квартала он наскоро позавтракал в какой-то закусочной, тушеная печенка пришлась ему по вкусу. После этого он не спеша вернулся к своему «фиату», сел в него, сделал несколько кругов, выжидая время, затем, ловко выгадывая сантиметры, приткнул свою малолитражку на стоянке таким образом, чтобы наблюдать за черным «мерседесом».