Воспоминаний я не пишу. Хотя, прослужив на флоте без малого полвека, мог бы, конечно, вспомнить кое о чем — например, о Порте назначения.

Если это вас заинтересовало… Но чур, ничего не записывать! Просто слушайте и запоминайте! А ежели по ходу дела возникнут вопросы, то милости прошу — отвечу. Итак, вам сообщили, что в прошлом я военный гидрограф. Но не ищите мое имя на карте Советской Арктики. Другие наши гидрографы, в частности на Балтике, были счастливее меня. Бог знает, может, я поскромничал? В тысяча девятьсот двенадцатом году представлялся случай, но…

Есть в Советской Арктике место, с коим теснейшим образом связана моя военно-морская биография и даже, если хотите, выбор правильного политического пути в октябре тысяча девятьсот семнадцатого. Вокруг этого места на протяжении ряда лет возникали, фигурально выражаясь, вихри событий, и в них, помимо меня, втянуто было еще немало людей — от пройдохи купца Абабкова и до восторженного фантазера, радиотелеграфиста Валентина Гальченко.

Хотите увидеть на карте это небезынтересное местечко? Искать нужно в бассейне Карского моря, на материковом берегу.

Это полуостров Ямал! Концом карандаша вы уперлись в губу Потаенную. Правильно! Она — моя крестница.

На карте такого масштаба этого, понятно, не видно, но здесь протянулась параллельно берегу песчаная узкая коса, которая прикрывает с моря вход в залив, по-местному — губу. Вокруг на сотни километров расстилается плоская низменность, мхово-лишайниковая тундра. Иные географы именуют ее арктической степью.

Очень давно, при необычных обстоятельствах я положил эту губу на карту, как ни противился купец первой гильдии Абабков. Он побывал там раньше меня и очень бы хотел сохранить этот факт в тайне.

Я вспомнил о губе, положенной мной на карту, вот по какому поводу. Товарищи из ФРГ любезно прислали мне вышедшие недавно мемуары фашиста-подводника, участника операции «Вундерланд».

Мемуары названы напыщенно: «Спуск в ледяной ад». Наше Карское море, видите ли, не понравилось этому голубчику, он сравнивает его с адом, да еще ледяным! А «Вундерланд» — это закодированное название рейда в Центральную Арктику в августе тысяча девятьсот сорок второго года тяжелого крейсера «Адмирал Шеер», сопровождаемого несколькими подводными лодками. По существу, наглый пиратский набег, который кончился ничем. Хотя с нашей стороны были, конечно, потери…

Заключительная глава мемуаров посвящена описанию корабельного десанта в Потаенную. Автор мемуаров командовал этим десантом.

Уже нашли карту Порта назначения? Это-то и есть самое интересное в мемуарах!

Снимок карты выполнен безупречно, слов нет! Имейте в виду, что фотографировать пришлось с клочка бумажки, скомканного, разорванного, полуобгоревшего. Приглядитесь получше: у этого края извилистая кайма особенно черна! Чудо, что карта уцелела вообще на пожарище.

Совершенно верно: уцелел только правый ее угол — там, где название, выведенное старательным круглым почерком: «Порт назначения», а также часть приморского города с набережной, площадями и прямыми, вытянутыми, как по ниточке, улицами.

Вся левая сторона карты не сохранилась. Между тем на ней изображены подходы к порту, причалы, доки и песчаная коса с дамбой, то есть как раз то, что больше всего интересовало гитлеровцев.

Это, конечно, эскиз, вдобавок выполненный карандашом. Командир десанта, в руки которого попал полуобгоревший обрывок карты, правильно воспринял это лишь как эскиз. Он посчитал, что порт и город перерисованы кем-то с настоящей штабной карты.

Однако, взяв в руки полуобгоревший обрывок, гитлеровец сразу стал строить цепь тревожных догадок и сомнений.

Координаты Порта назначения не указаны. В этом-то, как говорится, и загвоздка!

До самого последнего времени я ошибочно полагал, что карта пропала безвозвратно, превращена в пепел вместе с деревянными постройками поста.

Неожиданно, спустя много лет, вынырнула на свет на страницах книги, принадлежащей перу фашиста.

Воображаете смену выражений на лице командира десанта?

Он, командир подводного десанта, а не кто иной напал на след нового, засекреченного русского порта в Арктике! Ах, до чего ему повезло!

Но где же этот порт? Как его найти?

Тем временем десантники приводят в чувство русского, у которого найдена карта. Они с остервенением тычут ее в лицо ему. Присев на корточки подле раненого — русский ранен, — один из немцев переводит вопросы командира: «Где это, где? Отвечай! Здесь — в Карском? Или западнее — в Баренцевом? А может, восточнее — в море Лаптевых?»

Ответ для гитлеровцев неожидан. Как у него в книге, у этого мемуариста?

Ага! Нашел! «Русский матрос посмотрел на меня, — пишет подводник, — потом негромко, но выразительно сказал несколько слов. «Что он сказал, что? Переведите!» — поторопил я переводчика. Но тот почему-то смутился. «Это непереводимо, господин лейтенант, — ответил он. — Видите ли, матросы на русском флоте ругаются очень замысловато. Он вас обругал, господин лейтенант. Но я, конечно, постараюсь выразить его мысль более деликатно. Это выглядит примерно так: «Тебе, то есть вам, господин лейтенант, туда никогда и ни за что не пойти!» Или «не добраться», может, так будет точнее?»

Впрочем, допрос мог быть продолжен, потому что среди развалин гитлеровцы обнаружили еще одного русского моряка, мальчишку лет пятнадцати-шестнадцати. Но тут командир корабельного десанта по не зависящим от него обстоятельствам был вынужден прервать свое пребывание в Потаенной, вдобавок в убыстренном темпе. При этом, как пишет мемуарист, шлюпка с пленными на отходе накренилась, и мальчишка утонул.

Будущий мемуарист был удовлетворен исходом операции — он успел увезти с собой ценнейший трофей — карту!

Перебросим несколько страниц. Мемуарист пишет:

«Доставленная мною карта подверглась внимательному изучению. По приказанию командования разведывательная авиация, совершая дальние круговые полеты над обширной акваторией Баренцева и Карского морей и прилегающей к ней береговой территорией, настойчиво искала этот засекреченный, надежно запрятанный порт. Усилия наших летчиков остались безрезультатными. Одна из волнующих и опасных тайн русских в Арктике осталась неразгаданной.

Я должен выразить свое удивление и восхищение тем дьявольским искусством, с каким русские маскировали свои военные объекты, превращая их в некое подобие арктических миражей!»

Кое-кто в этих мемуарах остается для меня неясным. Каков был с виду немецко-фашистский переводчик? Этакий кудрявенький, хоть и не очень молодой, лет около пятидесяти — в тысяча девятьсот сорок втором году, — стало быть, примерно мой ровесник? — размышлял я.

Есть у меня друг и сослуживец. Живет он в Ленинграде. Тогда, в сорок втором, он был очевидцем описанных здесь событий. Когда увидимся, расспрошу его о некоторых подробностях. Если не помнит, жаль! Кудряшки — особая примета. Мерзавец с кудряшками!

В своих мемуарах гитлеровский подводник не называет фамилии переводчика. Упоминает о нем пренебрежительно, вскользь: бывший офицер русского флота, бывший гидрограф! В общем, с какой стороны его ни взять, всюду он бывший.

А я уверен, что знаю его имя и фамилию. Да и как не знать! Однокашники! Друзья детства!

Вы удивлены? О, то ли еще случается в жизни!

Знакомые, впрочем, называли его обычно не по фамилии, а по имени — Атька. Полное имя его было Викентий. Но в раннем детстве он сам стал называть себя Атькой. Так это за ним и осталось. Уж он и усы себе завел, и офицерские погоны на китель надел, а для окружающих все был — Атька и Атька. Есть, знаете ли, такая категория людей, которых до преклонного возраста называют уменьшительными именами.

В детстве мы, помню, пропадали с ним на Петровской набережной, играя в Робинзона и Пятницу. Я был Робинзоном, Атька — Пятницей. А вся Петроградская сторона считалась у нас необитаемым островом.

Интересно, что, когда о наших проказах делалось известно родителям и наступал неотвратимый час возмездия, Атьке попадало гораздо меньше, чем мне! У него было такое скромное, невинное, чуточку даже удивленное несправедливостью взрослых выражение лица! И золотистые кудряшки вились надо лбом, как у херувимчика.

Считалось, что именно я дурно влияю на его нравственность.

Прошла пора детских игр, мы вместе с Атькой поступили в Морской кадетский корпус, закончили его и были выпущены офицерами флота. А через несколько лет наши интересы, вообразите, столкнулись в одной точке Арктики, именно в бухте Потаенной. Произошло это задолго до высадки там немецко-фашистского корабельного десанта…

Теперь попрошу вас сделать усилие и вообразить меня молодым. Ну, понятно, не слишком молодым, не гардемарином и даже не мичманом. Нет, уже лейтенантом, стало быть, опытным по дореволюционным меркам военным моряком, и без ложной скромности скажу, неплохо зарекомендовавшим себя по службе.

В связи с этим нам придется ненадолго вернуться из раскаленной атмосферы тысяча девятьсот сорок первого — сорок второго годов в иную, внешне мирную, но внутренне чрезвычайно напряженную атмосферу тысяча девятьсот двенадцатого.

Вам, конечно, известно, что для России канун первой мировой войны был характерен самым безудержным предпринимательским ажиотажем? Словно бы капитализм предчувствовал: скоро ему крышка! Повсюду сколачивались состояния — зачастую в результате афер, умопомрачительно дерзких комбинаций. На глазах возникали, разбухали и почти тотчас же лопались разнообразные акционерные общества, компании, товарищества на вере и прочее. Дельцы отчаянно спешили.

На имя министра финансов неожиданно поступает письмо, из коего явствует, что некто Абабков, архангельский купец, воспользовавшись тем, что побережье Карского моря недостаточно изучено, втихомолку разрабатывает на западном берегу Ямала залежи медной руды. Существует, мол, неизвестная гидрографам губа, где удалось найти эту руду в твердом виде, редко встречающемся в природе. Шельма Абабков чувствует себя в припрятанной от начальства губе этаким маленьким самодержцем, никому, ясное дело, налогов не платит, а выгоду имеет преогромную. Медь, как известно, важна прежде всего для военных нужд.

Вообще-то говоря, он, Абабков, — это выяснилось впоследствии, — был по тем временам очень крупным лесопромышленником, но решил подзаработать и на меди.

Мы с вами теперь знаем, что в Ямало-Ненецком округе есть месторождения железных руд, редких металлов, бурого угля, торфа и так далее. А по соседству, на Таймыре, имеется еще более разнообразный ассортимент полезных ископаемых, в том числе и медь.

Готов снять с книжной полки энциклопедию, чтобы подтвердить ею свои слова. Не хотите? Да в наше время это, конечно, общеизвестные, так сказать, расхожие сведения.

Но в тысяча девятьсот двенадцатом году Ямальский полуостров был для нас terra incognita, землей неизвестной.

Кем написано было разоблачительное письмо по поводу меди, я, признаться, не поинтересовался — таким же, как Абабков, дельцом — тайным его завистником и конкурентом или каким-нибудь местным чиновником, обойденным взяткой, а, быть может, обидевшимся на Абабкова из-за мизерности таковой? Да это в данном случае и не суть важно.

Начальство в Петербурге, естественно, переполошилось.

Министр финансов направил раздраженное послание морскому министру. Тот, в свою очередь, навалился на подчиненного ому начальника гидрографического управления. Воспоследовал, полагаю, гневный адмиральский разнос: «Что за недосмотр? Почему на карте и в лоции нет упомянутой губы?» И вслед за разносом — приказание: «Этим же летом найти ее и закрепить на карте под соответствующими координатами! Дабы, — » присовокупил министр, — никому из-за вашей нерадивости неповадно было нарушать законы и священные устои Российской империи!»

Ну, коль скоро дошло дело до священных устоев, то сами понимаете…

Начальственный гнев по ступенькам служебной лестницы докатился до рядовых гидрографов. Но в управлении у нас нашлись и скептики:

— Губа, не показанная на карте и в лоции? Невероятно! Да еще такая, на берегах которой добывают медь, и, наверное, не первый год? Стало быть, есть в этой губе причал? Шахтные постройки или открытый карьер на сопке? Дома, где живут рудокопы? Наконец, между Архангельском и губой, припрятанной Абабковым, совершаются регулярные рейсы? Нет, как хотите, это ни то, ни се, черт знает что, какой-то мираж, порождение убогой канцелярской фантазии!

Им возражали — и вполне резонно:

— Однако купец Абабков, он-то далеко не мираж? Этакий, наверное, детина пудов на семь, на восемь, дремучей рыжей бородой до бровей зарос! (Всем почему-то казалось, что был рыжий. Хитрый — значит, рыжий.)

Только я вернулся из отпуска, а проводил я его с молодой женой в Крыму, получил приказ незамедлительно снарядить в поход судно и отправляться в Карское море, а там, пройдя вдоль западного берега полуострова Ямал, восполнить пробел в лоции и найти эту запропастившуюся, к стыду нашему, губу.

А путь по тем временам предстоял немалый, в обход Скандинавии, через пять морей: Балтийское, Северное, Норвежское, Баренцево и Карское. Ведь Беломорско-Балтийского канала тогда еще не было.

До отправления гидрографического судна оставалось два дня.

Я возвращался домой из порта усталый и злой. Перед отправлением, как обычно, возникали новые и новые неполадки, а сроки были жесткие.

На Миллионной меня окликнули. За мною тащился на извозчике Атька, уже известный вам друг детства.

С годами лицо бывшего Пятницы изменилось. Оно выглядело теперь помятым, потасканным, старообразным, хотя мы с Атькой, как я уже вам докладывал, были ровесниками. Однако кудряшки наперекор всему остались.

— Садись, подвезу! — крикнул он, остановив извозчика у тротуара. — Ведь тебе на Большую Дворянскую? Нам по пути!

Но вскоре выяснилось, что нам отнюдь не по пути!

Усевшись рядом с Атькой, я обратил внимание на то, что он сегодня в каком-то странно взвинченном, необычном для него состоянии. Не в меру говорлив. То и дело краснеет. Прячет глаза. Пьян, что ли, спозаранку?

Заботливо придерживая меня за талию, чтобы не тряхнуло на ухабах, он ни с того ни с сего принялся читать вслух вывески магазинов, мимо которых мы проезжали неторопливой извозчичьей трусцой.

— Артур Коппель! — провозглашал Атька с чувством, даже с какой-то дрожью в голосе. — Г. Бюрге! Братья Бремле! А вот, обрати внимание, Л. Бертран! Тут же, под ним, еще и Э. Бурхардт! Сплошь иностранцы! Каково?

Разумеется, не могу сейчас припомнить всего, что он бормотал. Но в моем архиве сохранились дореволюционные газеты. На первых страницах их печатались рекламные объявления. Желаете убедиться? Прошу вас. Ну, вот хотя бы несколько номеров «Биржевых ведомостей». Читайте: «Фирма Ремингтон», «Фирма Зингер», «Тюдор», «Вестингауз», «Л. Нобель», «Братья Мори», «Денье», «Зеефельдт», «Стеффен», «Джон Бернадт», «Артюр», «Оффенбахер и К^о», «Эквитебл, общество страхования жизни в Соединенных Штатах Америки, учрежденное в 1859 г.» Уф!.. Можете вообразить, сколько таких и им подобных иностранных фамилий прочел Атька, пока мы трусили на извозчике по улицам Петербурга. Заметьте, ни одной русской фамилии! На это и напирал Атька.

Я с удивлением покосился на него.

— Может, хватит, а?

— Но ты убедился?

— В чем я должен был убедиться? Вывески и сам умею читать.

— Нет, не умеешь. Читаешь, да не вчитываешься. Не вдумываешься, брат, в эти вывески. Неужели тебя не волнует, что всем у нас заправляют капиталисты иностранные? Ты же патриот своего отечества, ты — русский!

— О чем ты, никак в толк не возьму?

— О том, что наши русские богатства должны разрабатывать русские, и на русские деньги!

— Так ведь это сказал до тебя еще император Александр Третий!

— И правильно, по-моему, сказал! Он понимал, что у нас в России…

Но тут мы остановились у дома, где я жил.

— Я к тебе на минуточку, дельце есть! — сказал Атька.

— Заходи. К обеду как раз угадал. Жена будет рада, — соврал я. Жена терпеть его не могла.

Мы закурили в кабинете, пока в столовой гремели посудой, накрывая на стол.

«Денег приехал просить, не иначе, — прикидывал я, поглядывая на гостя, который был явно не в своей тарелке. — Правду, стало быть, говорят, что он на днях жестоко продулся в шмендефер[1]».

— Ну, говори, не тяни! — поторопил я. — Денег, что ли, призанять захотел?

— А! Деньги, деньги! — встрепенулся гость. — По теперешним временам кому не нужны они, деньги эти?.. Только ведь я не занять. Я, напротив, тебе предложить хотел. И довольно солидную сумму. По старой дружбе…

Это было уже что-то сверхъестественное! Атька готов мне покровительствовать и даже ссужать меня деньгами!

— А велика ли сумма-то?

Он назвал ее. Я насторожился.

— Но взамен от меня потребуется, наверное, адова работа? — спокойно спросил я, стряхивая пепел от папиросы.

— Никакой! Абсолютно никакой! Наоборот, тебе даже придется отказаться от работы.

— В отставку, что ли, прикажешь подать?

— Зачем в отставку? Заболей! Долго ли заболеть?

— Слушай, не хитри, не петляй! — попросил я. — Давай в открытую, а? Твоему доверителю, так будем говорить, очень не хочется, чтобы я положил на карту эту самую губу. Хорошо. Допустим, я заболел. Ты прав, деньги по теперешним временам каждому нужны. Однако свет же не на мне клином сошелся. На поиски губы отправится другой гидрограф, только и всего.

— А это уж, брат, не твоя печаль!

— Например, ты отправишься? Я угадал? С охотой вызовешься заменить больного товарища? А потом исхитришься и сумеешь ничего не увидеть на берегу?

— А хоть бы и так? В Робинзоны я, знаешь, уже не играю. И в необитаемые острова тоже. Рассуждаю трезво. Жили наши картографы без этой губы и еще несколько лет как-нибудь перебьются. Медь кончается там, к твоему сведению. Вот пусть и добирает ее себе этот купчина архангелогородский. Не платит государству налоги? А тебе-то что? Ты же не государство! — Он доверительно перегнулся ко мне со стула. — Повременить надо! Повременить! Только и всего. Годика три-четыре, не больше. Доберет купчина остаточки, тогда милости просим, открывайте на берегу Ямала все, что пожелаете!

От злости я на какое-то время потерял дар речи. А бывший друг моего детства продолжал урчать над ухом все требовательнее:

— Ты же не глуп, ты должен понять. Ну, положишь на карту эту губу, а дальше что? Как воронье налетят эти Стеффены, Бернадты, Оффенбахеры! Я обобщаю, понятно. Но ты убедился только что, это же факт наглядный, русским купцам и промышленникам у нас в России продыха от иностранцев нет! То-то и оно! Абабков, он, конечно, ловкач и жмот, и все что ты хочешь, зато, согласись, как-никак свой брат русак!

Он, видите ли, мало того, что добросовестно отрабатывал полученные им за посредничество деньги, он еще и базу высокопринципиальную под это подводил! Ай да Атька!

Вскочив, я отбросил стул. Тотчас же вскочил и он.

— Говоришь: свой брат русак? Врешь, это твой брат, а не мой! Да и какой ты ему брат? Ты ему холуй, а не брат! Офицер русского флота! К купчишке в холуи нанялся! — Я схватил его обеими руками за грудки и потащил к выходной двери, и он, представьте, не упирался. В тот момент больше всего злили меня его кудряшки, прыгающие над потасканным, осунувшимся лицом. — Чтобы и духу твоего! — напутствовал я его и швырнул ему с верхней площадки перчатки и фуражку. Потом с грохотом захлопнул дверь.

Не отвечая на расспросы перепуганной жены, я с трудом добрел до кабинета, закрылся на ключ и упал в кресло.

Наверное, с полчаса просидел так, свесив руки и тупо глядя на дверь. Ведь это впервые в жизни мне попытались всучить взятку! И главное, кто пытался?

Жене я ничего не стал объяснять. Предупредил лишь, что если в мое отсутствие явятся знакомые офицеры, то ей надлежит немедленно протелефонировать в порт. Понимаете ли, я ждал вызова на дуэль.

Но секунданты от Пятницы не явились. Он «предпочел проглотить обиду»…

В назначенный день гидрографическое судно под моим командованием вышло из порта.

3

Плаванье из Санкт-Петербурга в Карское море было по тем временам чуть ли не целой экспедицией. Правда, летом ледовая обстановка сложилась благоприятная.

Преодолев два шторма средней силы, мы проскользнули Югорским Шаром из Баренцева в Карское, вошли в огромную Байдарацкую губу и двинулись на север вдоль западного берега Ямала. Справа по борту потянулась однообразная серая тундра.

Ямал в переводе с ненецкого означает: конец земли. Я — земля, мал — конец. Но на некоторых наших картах сохранялось еще широко употребляемое название: Самоедский полуостров. Самоеды — это по-старому — ненцы.

К сожалению, координаты показанной на карте губы, на территории которой купец Абабков нарушал законы Российской империи, оставались загадочными. О, в том-то и штука! Видимо, тайный недоброжелатель Абабкова был человеком невежественным в навигации либо не сумел раздобыть нужные сведения. В письме его, посланном в министерство финансов, было сказано лишь: «западный берег полуострова Ямал, ближе к его оконечности». А протяженность Ямала — семьсот километров!

В те годы Арктика была неизведанной, таинственной. Не далее как спустя год после нашей экспедиции гидрографические суда «Таймыр» и «Вайгач» открыли к северу от мыса Челюскин архипелаг, ныне носящий название Северной Земли.

Целый архипелаг, понимаете! А здесь шла речь всего лишь о какой-то ничтожной губе. Но попробуйте-ка усмотрите ее с моря, если тундровый берег не только однообразен, да еще и весь изрезан маленькими заливами и бухточками!

Надо, правда, отдать должное тайному недоброжелателю: в своем письме он сообщил ряд важных географических подробностей, коими я в дальнейшем и руководствовался.

В частности, он предупредил, что вход в губу прикрывает с моря невысокая песчаная коса и тянется параллельно берегу, издали совершенно с ним сливаясь. Каверза, придуманная природой специально для нашего брата гидрографа! Не удивительно, что вход в губу, закрытый с моря косой, трудно, почти невозможно усмотреть, тем более на значительном удалении. Так и возникло это прискорбное для нас упущение на карте и в лоции, чем не замедлил воспользоваться предприимчивый Абабков.

Поиски губы, не обозначенной на карте, дело, поверьте, нелегкое, кропотливое, выматывающее душу. Мы тщательно обследовали почти весь западный берег полуострова Ямал и нигде не обнаружили этой губы. Но ведь она была! Она, несомненно, была. В этом меня убеждало не только письмо недоброжелателя, убеждали и неотвязные домогательства Атьки. И хотя он разглагольствовал о том, что «свой брат русак» добирает в губе «остаточки», но, видимо, приврал по обыкновению. Меди на берегу было еще немало. Сужу по сумме предложенной мне взятки. Сумма была высока.

Было объявлено, что командир выдаст денежное вознаграждение тому из матросов, кто первым заметит вход в губу, не показанную на карте. Наблюдение было усилено. На фокмачте в бочке неотлучно сидел один из сигнальщиков с биноклем.

Хорошо еще, что бессонное полярное солнце не уходило с небосвода — мы имели возможность продвигаться без остановок, не тратя времени на якорные стоянки.

С трепетом душевным я ожидал, что прямо по курсу вот-вот сверкнет чистая вода, возникнут вдали смутные очертания острова Белого, а мы так и не обнаружим этой таинственной губы.

В девять тридцать памятного мне августовского дня сигнальщики на мачте и на мостике усмотрели справа по борту нечто показавшееся им подозрительным. Я торопливо поднес бинокль к глазам. Да, верно! Береговая полоса выглядела многоплановой, как видим это на сцене в театре. За первой «кулисой» — беспорядочным нагромождением песка и гальки — блеснула вода, из-за нее выглянула вторая «кулиса» — такое же нагромождение песка и гальки. Так и есть! Это коса, а за косой прячется вход в губу!

Я поспешно заглянул в лоцию. Никакой губы на этих координатах не значилось. Мы у цели! Господин Абабков, готовьте встречу гостям!

Помня о рифах и мелях, я дождался прилива. Потом выслал лотовых на бак и, ведя промер глубин, обогнул выступ косы и на малых ходах ввел судно в узкость.

Едва лишь наше судно прошло ее, как мы очутились посреди залива сказочной голубизны.

За косой был высокий берег, а еще дальше — неоглядные пространства тундры, протянувшиеся во всей своей наготе.

Впрочем, пейзаж — дело вкуса. Для Абабкова Потаенная была, бесспорно, самым приятным уголком на свете.

Я, разумеется, не рассчитывал на то, что он встретит нас хлебом-солью. Полагаю, и вообще-то он редко бывал в губе, полностью положившись на своего управляющего. Вместо Абабкова нас встретили пять или шесть сибирских лаек.

Судя по всему, рудник работал до последнего дня. Надо думать, люди Абабкова уехали отсюда буквально за несколько минут до нашей высадки, тогда лишь, когда увидели, что судно, приближающееся с юга, изменило курс и повернуло ко входу в губу. При этом они так торопились убраться, что в суматохе не успели собрать всех своих ездовых собак.

Можно предположить, что рудокопам приказано было в случае опасности «прибрать все под метелочку». Однако они поленились, понадеялись на авось, как частенько бывало в то время, и следы их пребывания в Потаенной остались.

Мы убедились в том, что медь добывалась хищническим, чуть ли не первобытным способом. Однако размах работ был большой, хотя на всем деле лежал отпечаток спешки.

Тень карающего закона нависала над Абабковым, поэтому подручные его торопились выжать из залежей все, что можно, пока не схватили за руку.

И вот — схватили!

Теперь губа, которую Абабков старательно прятал от гидрографов, заняла свое место на карте и в лоции, где я посвятил ей несколько — скупых слов, лишенных всяких эмоций.

Окрестил я губу Потаенной, считая, что это вполне соответствует обстоятельствам ее открытия.

4

Мы возвращались в Петербург. Начальство с благосклонной улыбкой пожимало мне руку, товарищи-гидрографы откровенно завидовали нам.

Никто не вспоминал о прохвосте Абабкове. А что о нем вспоминать? Прохвосту идти по Владимирке,[2] это ясно. Помилуйте, самим его высокопревосходительством сказано: «Обман государства! Потрясение устоев империи!» Здесь, однако, уже заканчивалась наша, гидрографов, компетенция и начиналась компетенция судей и прокуроров.

Не дождавшись моего возвращения, Атька использовал свои связи в Морском штабе и быстро смотался, как говорят теперь, с Балтийского на Черноморский флот.

Мною владело тогда настроение удивительной душевной приподнятости. Наконец удалось и мне внести свой вклад в гидрографию Арктики. Я был счастлив и, естественно, хотел, чтобы все вокруг были счастливы, как я… Поэтому и не стал заниматься тем, чтобы выводить Атьку на чистую воду.

Однако настроение мое вскоре изменилось. Ни один из участников экспедиции не получил наград, ожидаемых к Новому году. А меня даже обошли во время присвоения очередных воинских званий.

Кто-то определенно вредил мне. Кем-то пущены были в ход невидимые тормоза, загадочные силы, глубоко запрятанные в недрах санкт-петербургских канцелярий.

Может быть, со мной сводил счеты злопамятный Абабков?

Однажды утром, развернув газету, я увидел групповую фотографию. Из подписи явствовало: это наши отечественные финансисты и промышленники, которые только что получили от правительства крупный военный подряд. В центре группы знаменитые петербургские банкиры Вавельсберг и Алферов. Всем было известно, что они ненавидят друг друга лютой ненавистью. Однако на снимке оба финансовых деятеля послушно, хотя и с натугой, улыбались в фотообъектив.

Полноватый, несколько болезненного вида человек средних лет в сюртуке с атласными отворотами боялся остаться за пределами фотоснимка и, сохраняя улыбку, всем туловищем своим склонился к Вавельсбергу и Алферову.

В перечне военных подрядчиков я наткнулся на фамилию Абабкова, лесопромышленника из Архангельска!

Готов держать пари, что вам неизвестен или почти неизвестен любопытнейший переулок в Ленинграде. Название его? Банковский.

Рассказывая туристам о Великой Октябрьской революции, надо бы, я считаю, начинать экскурсии по Ленинграду именно с Банковского переулка. А затем уж вести толпу приезжих по привычному маршруту — под арку Главного штаба и к Смольному.

Банковский параллелен улице Ломоносова и упирается в канал Грибоедова. И еще примета: он — между Мучным, Перинным и Москательным переулками!

Лабиринт этих переулков дореволюционные репортеры именовали «российским Сити». Засев в грузных лабазах и теснейших конторах с окнами, заделанными решеткой, наши русские толстосумы постепенно прибирали к рукам высокомерную дворянско-помещичью империю. «Все куплю, — сказало злато…»

Банковский переулок коротенький, метров девяносто, длина миноносца, очень узкий и поэтому всегда полутемный, даже в солнечный день.

Возвращаясь со службы, я иногда делал крюк, чтобы пройтись лишний раз вдоль Банковского. Разумеется, не рассчитывал встретиться с Абабковым. Да и что это мне бы дало?

Прошу вас, поймите меня правильно: дело не в личной обиде, отнюдь нет! Обида явилась лишь толчком к размышлениям, которые шаг за шагом уводили все дальше по опасному пути.

Для меня победа в Карском море — можно, я думаю, до какой-то степени считать это победой? — вдруг обернулась поражением, да что я говорю, больше чем поражением, — катастрофой в личном психологическом плане!

Вот вам еще один парадокс, связанный с бухтой Потаенной. То, чего не удалось бы достигнуть самым красноречивым агитаторам и пропагандистам-революционерам, сделал, причем запросто, мимоходом, этот купец Абабков. Он поколебал в моих глазах престиж Российской империи!

На что же это похоже, размышлял я, если люди, стремящиеся к благоденствию и возвеличению государства, обесславлены, а проходимцы, нагло его обкрадывающие, преуспевают? За взятку, выходит, можно купить всех — от околоточного надзирателя до прокуроров и судей, а, быть может, даже и до его высокопревосходительства самого морского министра? Разница, надо полагать, лишь в размерах суммы, предлагаемой взяткодателем?

Вот до каких выводов дошел я, прогуливаясь в одиночестве по «российскому Сити». Наивно? Но я же говорил вам, что мне, рядовому военному гидрографу, доселе лишь исправному службисту, в общем-то, мало читавшему вне своей флотской специальности, нелегко давались подобные непривычные размышления.

Так или иначе, но благодаря истории с бухтой Потаенной я был до известной степени уже подготовлен к безоговорочному переходу на сторону революции, что и совершил, как вы знаете, в октябре тысяча девятьсот семнадцатого года вместе с несколькими другими офицерами Балтийского флота.

В те времена среди военных моряков имела хождение одна шутка. Не отрицаю своего авторства. Я сказал, что при содействии купца Абабкова у меня возникли свои особые, «личные» счеты с российским капитализмом…

Что же произошло с бухтой Потаенной после революции? Вопрос законный. Отвечаю: а почти что ничего! Атька, если и прилгнул, то, как ни странно, самую малость, — покровитель его, расторопный архангелогородец, действительно подбирал «остаточки». Правда, советские геологи возобновили работы в тех местах, но, говорят, и трех лет не прошло, как залежи были выбраны до самого донышка.

Обо мне разрешите кратко, только то, что имеет непосредственное отношение к Потаенной. Гражданскую войну я закончил на Балтике, а потом как гидрограф перешел в УБЕКС, Управление безопасности кораблевождения на Крайнем Севере. Исходил этот Крайний Север на кораблях вдоль и поперек, но, представьте, так и не побывал больше ни разу в своей Потаенной — как-то все не складывались обстоятельства.

Между тем у нас, в Арктике, и буквально на глазах у меня, происходили удивительные события. Ледокольный пароход «Сибиряков» — он еще дважды будет фигурировать в моем повествовании — за одну навигацию прошел Северным морским путем, Чкалов и Громов, как писали в газетах, совершили «прыжок» из СССР в США и, наконец, на «макушку земного шара» высадились наши зимовщики.

Однако события эти обходили Потаенную стороной. Грустно, но факт! Такой уж это оказался заброшенный уголок Арктики!

Вспоминая об открытой мною — вроде бы и ни к чему? — губе, я рисовал в своем воображении тех сибирских лаек, которые встретили нас, сидя в ряд на берегу. Для меня это было как бы воплощением безысходного запустения. Брошенные абабковскими рудокопами собаки вскоре после нашего ухода, конечно, убежали в глубь тундры и одичали там, либо их, что более вероятно, забрали к себе ненцы из ближайшего стойбища. И все же при мысли о Потаенной я долго не мог отделаться от странной гнетущей ассоциации: с низкого мглистого неба свешивается матовый шар луны, мохнатые диковатые морды молитвенно подняты к ней, безлюдный берег по временам оглашается протяжным скорбным воем.

И так, вообразите, длится годы и годы…

Что же явилось причиной того, что по прошествии времен, торжественно выражаясь, перед узкой косой и надежно укрытым за нею заливом вновь раздернулся черно-белый занавес из снежных зарядов и тумана?

Вы не ошиблись. Война! Из глубокой спячки Потаенную пробудила Великая Отечественная война. Но известную роль в этом сыграл и я.

Видите ли, я в начале войны в звании капитана второго ранга был призван на Военно-Морской Флот. А в августе тысяча девятьсот сорок первого была сформирована Беломорская военная флотилия со штабом в Архангельске, которая входила в состав Северного флота. Я получил назначение в оперативный отдел штаба.

Поразмыслив над картой, я не замедлил доложить начальству о том, что, по-моему, нужно разместить в губе Потаенной новый пост наблюдения и связи. Оттуда, с высокого берега, просматривается значительная часть акватории. И вместе с тем служебные и жилые помещения можно укрыть от наблюдателей со стороны моря, так как тундра в этом месте полого опускается к востоку.

Начальство, согласилось с моими доводами и приказало сформировать команду нового поста. Этим пришлось непосредственно заняться мне — заместитель начальника штаба убыл в командировку, и я в течение двух недель исполнял его обязанности. Тут-то и появился будущий шестой связист Потаенной — без паспорта, но с именем прославленного земляка на устах в качестве рекомендации.

На мой письменный стол легли, понятно, и документы. Если не ошибаюсь: заявление, написанное на листке, вырванном из школьной тетради в клетку, выражающее желание уничтожить фашистов, находясь в рядах доблестного Военно-Морского Флота, затем справка из школы об успешном окончании седьмого класса и два удостоверения: члена клуба радиолюбителей-коротковолновиков и участника республиканской географической олимпиады, получившего вторую премию. Паспорт, комсомольский билет и метрика якобы сгорели в поезде во время бомбежки. Подпись на заявлении была старательная «Гальченко Валентин».

Я, разумеется, наложил резолюцию: «Отказать!» И любой, уверяю вас, сделал бы то же, сидя за моим столом.

Но, как известно, настойчивым везет. А Гальченко Валентин был настойчив. Причем — что важно — не нагло настойчив, сейчас говорят: «пробивной», — а очень немногословно, деликатно, я бы сказал даже, гипнотически настойчив.

Первое впечатление от этого Гальченко было, откровенно говоря, не из обнадеживающих. Он был невысокий, тощенький и с каким-то наивно-упрямым и вместе с тем застенчивым выражением лица, вдобавок чрезвычайно белесый. Белесыми были у него и волосы, и брови, и ресницы, будто мама перед визитом к начальству окунула сыночка в кринку со сметаной.

Запинаясь, он сообщил, что родом с Украины, уроженец города Ромны. «В нашем городе родился киноартист Шкурат, который играл старого казака в фильме «Чапаев», — поспешил добавить проситель, будто это обстоятельство могло больше расположить меня в его пользу. Отец Валентина Гальченко, как выяснилось, воевал на Западном фронте, а сам он эвакуировался с матерью в Архангельск, где жили родственники. Мать устроилась в госпитале медсестрой.

— Поезд твой где горел? — спросил я.

— Под станцией Коноша! — торопливо ответил Гальченко. — В третий вагон от нашего ка-ак ахнет бомба!

— А сколько тебе лет, говоришь?

— Восемнадцать, — сказал он и неожиданно запнулся, покраснел.

«Поезд-то, возможно, и горел, — подумал я, — но паспорта скорее всего не существует в природе». Гальченко стеснялся своего возраста. А покраснел потому, что не привык еще врать, пусть даже с самыми благородными намерениями.

Мне это понравилось в нем. То есть именно то, что он покраснел. И все же скрепя сердце пришлось подтвердить свою резолюцию.

Но он не унялся. Лишь «отступил на заранее подготовленные позиции» — встал напротив здания штаба на противоположном тротуаре.

Как-то в разгар суматошного рабочего дня я вышел из-за стола, чтобы немного поразмяться. Сделал два или три вдоха-выдоха перед открытой форточкой и вдруг заметил этого упрямца из Ромен. Глубоко засунув руки в карманы, он подскакивал и переминался с ноги на ногу на своем посту. Доски тротуара прогибались, пружиня под ним. Если не ошибаюсь, моросил дождь. И вообразите: я невольно растрогался при виде этой тощенькой, узкоплечей, стоически мокнущей на тротуаре фигурки в каком-то поношенном, куцем, с короткими рукавами пальтеце!

Гляжу, земляк прославленного киноартиста, продолжая подпрыгивать, вытащил из кармана горбушку хлеба и начал ее задумчиво жевать. Эта горбушка, признаюсь, меня доконала.

«Как он питается? — подумал я о нем. — Мать при всем желании не может уделять ему много из своего скромного жалованья. На работу, между тем, упрямец не идет, видимо, надеется, что я переменю свое решение… А, ей-богу, я и переменю его! По крайней мере, мальчишка будет сыт, обут, одет. Опасно в Потаенной? Ну и что из того? А где не опасно? В прифронтовом тылу иной раз опаснее, чем в такой вот захолустной губе Потаенной. Воевать, судя по всему, он будет не хуже других. Тем более он любитель-коротковолновик, а на постах у нас не хватает радистов. Разумеется, это против правил — взять на службу без паспорта, только на основании справки из школы и удостоверения участника какой-то географической олимпиады, вдобавок неразборчиво напечатанного. Ну да была не была! Первый раз в жизни рискну нарушить правила!»

Я вызвал адъютанта.

— Пригласите ко мне вон того молодого человека с горбушкой, который топчется перед штабом на тротуаре!

Молодой человек с горбушкой явился.

— Значит, восемнадцать? — спросил я, не поднимая глаз над бумагами. — Хорошо! Я верю тебе. Отправляйся прямо в военкомат. Я туда сейчас позвоню.

Начальник связи флотилии, естественно, приказал штабным радистам проверить его знания и уменье. Результаты проверки оказались удовлетворительными.

И через несколько дней Гальченко пришел ко мне уже краснофлотцем, одетым по всей форме: в черной шинели, в черной шапке, с утопленной в мех красной звездочкой, туго-натуго подпоясанный — чтобы нельзя было засунуть двух пальцев за ремень, — а на ремне — медная бляха, надраенная до солнечного сияния. Он даже показался мне выше ростом. И тут я окончательно уверился в том, что поступил правильно.

Но больше всего радовал его знак на рукаве, удостоверяющий принадлежность их владельца к великому братству советских военных радистов. Помнится, новоиспеченный краснофлотец то и дело скашивал глаза на свой рукав, любуясь этими красивыми стрелами.

Я, как видите, сделал свое дело — положил в тысяча девятьсот двенадцатом Потаенную на карту, а в тысяча девятьсот сорок первом убедил начальство организовать там пост наблюдения и связи. В дальнейшем судьба Потаенной целиком зависела уже не от меня, а от шести связистов поста. Сейчас рассматривайте меня лишь как историографа, добросовестно повествующего об их необычной судьбе.

А теперь позвольте мне, так сказать, чуточку посторониться, чтобы выдвинуть Гальченко и пятерых его товарищей на передний план.

Старшина первой статьи Тимохин, командир отделения радистов, сам решил проверить Гальченко по пути в губу Потаенную.

— Посмотрим, посмотрим, какой ты любитель! — сказал Тимохин зловеще и подбородком указал ему на табуретку напротив.

Очень ясно представляю себе эту сцену. Обоих радистов разделяет длинный обеденный стол. Дело происходит в кубрике, команда «Сибирякова» только что отужинала. Некоторые матросы уже разбрелись по койкам, другие собрались последовать этому примеру, но в предвкушении интересного зрелища снова уселись за стол.

В полном составе присутствуют в числе болельщиков и связисты поста.

Не удостаивая вниманием публику, старшина Тимохин выбил дробь на столе согнутым указательным пальцем. О, это был, бесспорно, виртуоз своего дела! На телеграфном ключе работал, я думаю, не хуже, чем Паганини играл на скрипке. Гальченко оробел, но не подал виду. Черенком вилки простучал ответ, конечно, не так быстро, как Тимохин, но в неплохом темпе. Матросы за столом поощрительно заулыбались и придвинулись ближе. Гальченко заметил, что мичман Конопицин, начальник поста, многозначительно переглянулся со старшиной второй статьи Калиновским, командиром отделения сигнальщиков. Но лицо строгого экзаменатора оставалось непроницаемым.

Опять это дьявольское тимохинское стаккато! Старшина рассыпал по столу такую скороговорку, что кто-то сидевший рядом не удержался и восторженно крякнул. Гальченко собрался с духом и отстучал старшине ответ по-прежнему, довольно быстро… Понимаете ли, он очень старался!

— Ну, как? — подавшись вперед, спросил матрос Галушка.

— Сойдет для начала, — небрежно ответил Тимохин. — До классного радиста, конечно, ему еще далеко. Но получится, будет тянуть! Я на койке нежиться не дам!

И вы думаете, Тимохин отступился от него после этой проверки? Как бы не так! По два-три раза в день перехватывал на верхней палубе и мрачно говорил, смотря куда-то вбок:

— Воздухом дышишь морским? Успеешь надышаться еще! Пойдем-ка лучше в кубрик, делом займемся! Что зря на походе время терять!

Да! Это был человек долга, неумолимый к себе и к другим. Представляете, он занимался с Гальченко по специальности всю неделю, что «Сибиряков» шел от Архангельска к Потаенной. Как он пояснил, хотел натренировать память новичка и обострить его несколько туповатый слух.

— Стучишь ты, в общем, терпимо, — говорил он. — Но за память тебя не похвалю, нет! Настоящий радист обязан ухватить во время приема и держать в памяти не менее двух-трех кодовых сочетаний, чтобы поспеть их записать. Мало ли что может случиться! Карандаш у тебя, допустим, сломался, чистый лист бумаги потребовался, наконец, крыша над головой загорелась от снаряда. Тут и нужна радисту память!.. Слух тоже имеешь не абсолютный. Когда будет много помех в эфире, станешь нервничать, теряться, путать. А у настоящего радиста знаешь какой должен быть слух? Если, к примеру, играет оркестр, то радист обязан различить отчетливо любой инструмент. Хоть завтра в дирижеры нанимайся… Дай! — недовольным голосом требовал он и отнимал у новичка наушники. — Теперь стучи!

Они уже не перестукивались костяшками пальцев или черенками вилок по столу. Старшина раздобыл у радистов «Сибирякова» тренировочный пищик. Надев наушники, Гальченко с напряжением вслушивался в торопливый, очень резкий писк. Потом они менялись со старшиной ролями.

Воображаете картину? Сидят оба — взрослый и юнец — рядом на длинной скамье, как два сыча на одной ветке. Бортовая качка кладет «Сибирякова» с волны на волну, солонка и хлебница ездят взад-вперед по столу, приходится то и дело прерывать тренировку и подхватывать их, чтобы не свалились на пол. Из камбуза тянет кислыми щами и подгоревшим жареным луком.

Периодически новичка выворачивает наизнанку, но старшина Тимохин неумолим. Он говорит:

— Пойди страви и возвращайся. Не тот моряк плох, кто укачивается, а тот, кто не хочет или не может при этом работать!

Вот они и работали. Старшина — с небрежной ухваткой виртуоза, поджав тонкие губы, не глядя на Гальченко. Тот — втянув голову в плечи, надувшись как мышь на крупу.

Гальченко, понимаете ли, хотелось побродить по кораблю, глазея по сторонам. Это же был «Сибиряков», о котором он столько читал! Первый в мире корабль, за одну навигацию совершивший переход Северным морским путем из Архангельска в Берингов пролив, пробивший форштевнем своим дорогу всем остальным кораблям!

Наконец, умилостивив Тимохина добросовестной работой, Гальченко выбрался наверх. По «Сибирякову» он ходил, сами понимаете как! На цыпочках? Пожалуй, это у него не вышло бы из-за качки. Не на цыпочках, нет, но — с благоговением! Он даже не обращал внимания на то, что корабль не очень большой — в длину семьдесят три с чем-то метра, в ширину, если не ошибаюсь, десять или одиннадцать.

С почтительным сочувствием Гальченко смотрел издали на Качараву, нынешнего командира «Сибирякова», щеголеватого подтянутого грузина с неизменным белоснежным кашне вокруг шеи.

Почему он сочувствовал ему? А вот почему.

Легендарный «Сибиряков», увы, оставался лишь вспомогательным посыльным судном, хотя имел кое-какое вооружение на борту, три зенитных орудия. Всего-навсего посыльное судно, и это с его-то биографией!

До конца войны обречен он нести свой тяжкий крест — развозить зимовщиков по зимовкам, связистов по их постам, а заодно и разнообразный малогероический груз: консервы, лекарства, стройматериалы и презренную квашеную капусту.

У одного кочегара, с которым подружился Гальченко, — звали его Павел, — был патефон, которым он очень дорожил. Из пластинок уцелела только одна. Остальные разбились в прошлый рейс, когда «Сибирякова» прихватило у Вайгача десятибалльным штормом. Павел разрешил новичку иногда прокручивать эту пластинку.

Называлась она, если не ошибаюсь, «Шаленка», старинный цыганский романс. Были там слова, которые очень подходили к тогдашнему настроению Гальченко:

Никакая черноглазая или сероглазая еще не лежала на его душе. Однако «Сибиряков» на самом деле не бежал рысью, а плелся едва-едва, словно бы прихрамывая при бортовой качке. Сравнение с серой лошадкой напрашивалось.

Кто лучше Гальченко мог понять сибиряковцев, обреченных развозить по Арктике зимовщиков, связистов и капусту! Ведь и он стремился воевать по-настоящему. Но тоже не повезло: направлен в глубокий тыл, в какое-то никому не ведомое арктическое захолустье!

Конечно, в мирное время он ликовал бы. Арктика есть Арктика! Однако в данной конкретной ситуации ему было уже мало Арктики. Шла Великая Отечественная война, в том-то вся и суть. Он хотел не только зимовать, но и воевать!

Должен сделать один упрек в адрес Гальченко. Увлекшись обозрением «Сибирякова», новичок почти забыл о команде своего поста. А люди в команде были разные.

Больше остальных товарищей, пожалуй, понравился ему толстощекий веселый моторист Галушка. Они были земляки. Роменский район входил когда-то в Полтавскую область, а Галушка был из Полтавы. «Не просто галушка, понимаешь ли ты, — говорил он, поднимая указательный палец. — А ще й полтавська галушка!» — и смешно надувал щеки.

Калиновский, командир отделения сигнальщиков, как-то мимоходом спросил у Гальченко, играет ли тот в шахматы? Гальченко ответил, что играет, но плохо. «Давай сыграем», — сказал Калиновский и вытащил из своего сундучка доску и фигуры. Гальченко не оправдал его надежд и почти мгновенно получил мат, даже, кажется, киндермат. «Да, ты плохо играешь», — сказал спокойно Калиновский и, не вступая в дальнейшие объяснения, спрятал шахматы в сундучок. Это показалось шестому связисту Потаенной очень обидным.

О будущем его начальнике, мичмане Конопицине, Гальченко было известно, что ранее он служил боцманом на тральщике. Земляк знаменитого киноартиста не знал, что первый конопицинский тральщик подорвался на мине и затонул, но боцман спасся — выплыл. Его в той же должности перевели на другой тральщик, однако — только на войне случаются подобные удивительные совпадения — наскочив на мину, затонул и второй тральщик. И Конопицин опять выплыл! Тут уж в «непотопляемого боцмана» мертвой хваткой вцепился я, занятый в то время формированием команды поста в Потаенной. Помилуйте! Боцман, да еще дважды тонувший, это же клад для вновь организуемого поста, тем более в такой заполярной глуши!

Однако Гальченко до поры до времени воспринимал связистов Потаенной чисто внешне, не утруждая себя изучением их характеров и привычек.

Мичман Конопицин? Невысокого росточка, крепко сбитый, очень быстрый в движениях, горластый. Калиновский? Широкоплечий, высоченный, под потолок, силищи, надо полагать, неимоверной. Краснофлотец Галушка? Флегматичен, улыбчив, добродушен. Краснофлотец Тюрин? С виду обыкновенный парень из какой-нибудь плотницкой артели, только наспех переодетый во фланелевку и бушлат. Старшина первой статьи Тимохин? И по наружности — придира и брюзга.

Возраст пяти связистов колебался между двадцатью тремя и тридцатью годами. Это Тимохину было тридцать, хотя, ворчливый и насупленный, он выглядел даже старше.

По-настоящему Гальченко узнал своих товарищей позже — на берегу Потаенной, уже в действии.

Вот вам еще факт, иллюстрирующий крайнюю его тогдашнюю наивность. То ли в суматохе спешных сборов, то ли по чьей-то оплошности связистов забыли снабдить в Архангельске библиотечкой. Узнав об этом, Гальченко чрезвычайно огорчился. Не мог себе вечера свободного представить без книжки. Как же он теперь?..

— А когда читать-то? — неожиданно сказал малоразговорчивый Тюрин. — Вахта круглосуточная — это раз! Куховарить, дрова пилить-рубить, траншеи в снегу прорывать — это два! Плавник собирать — это три! А знаешь, как неаккуратно плавник на берегу лежит? Глянь-ка!

Он вытащил из кармана спичечный коробок и вывалил его содержимое на стол. Спички легли вразброс, одна на другую.

— Видал? Только там каждая «спичка» будет потяжельше в сотни тысяч раз. Попробуй развороши такую кучу, да еще в мороз или в пургу!

Присутствовавший при разговоре Галушка сладко зевнул и так потянулся, что хрустнули кости;

— Это правильно Тюрин тебе разъясняет. Минуток двести соснешь за сутки, то ще й будэ добрэ! А сон на войне — роскошная вещь, друг Валентин! Ты еще пока молодой, не понимаешь…

А «Сибиряков» тем временем неспешным шестиузловым ходом подвигался к цели.

Море буграми вскипало по носу и по бортам. За кормой тянулась пенящаяся полоса — след от винтов. Чайки по обыкновению оплакивали свою участь, летя неотлучно за пароходом и выпрашивая подаяние. Небо было серым, пасмурным. Солнце проглянуло, кажется, три или четыре раза, не больше. И тогда на горизонте взблескивали отдельные плавучие льдины.

Наконец, справа по борту открылся долгожданный гидрографический знак. Все было в точности, согласно лоции: на высоком берегу — обитая поперечными досками, узкая, вытянутая вверх пирамида, на верху ее два вертикально поставленных, пересекающихся деревянных круга — с какой стороны ни погляди, всюду шар.

Цвет гидрографического знака, по свидетельству Гальченко, был уже не черный, а какой-то пестроватый, вроде бы серый с белым. Посшибали краску лютые ветры, повыела ее морская соль за столько-то лет!

Губа Потаенная, по позднейшему признанию Гальченко, показалась ему с первого взгляда самым унылым местом на свете. «И здесь я должен пробыть всю войну — это, выходит, год, а то и два? — подумал он. — Да я еще до Нового года с тоски помру!»

Был отлив. Качарава, опасаясь сесть на мель, не захотел втягиваться в губу и стал на якорь в пяти кабельтовых[3] от берега. Сами понимаете, пришлось погрести, когда началась переброска грузов с парохода на берег!

Если бы пост установили внутри бухты, то площадь обзора была бы ничтожной. Пост должен находиться на самом высоком месте — значит, там, где гидрографический знак. Поэтому, осмотревшись, мичман Конопицин выбрал одну из расщелин, прорезавших берег, внизу которой находилась удобная для высадки «кошка»,[4] и превратил ее в перевалочный пункт. Сюда и подгребали шлюпки с грузом.

Ну, можете вообразить, что это было такое. Не преувеличиваю: по скоропалительности напоминало высадку десанта на вражеский берег!

На все про все отведено было восемь часов, но моряки управились за десять. И то, я считаю, поставили рекорд.

Какой ни был Гальченко молодой, а сообразил, почему так спешат. Еще бы! Хуже для корабля нет, как стоять в море на якоре. Лишен свободы маневра, превращен в неподвижную мишень. А враг мог в любой момент появиться вблизи Потаенной. Вот почему торопился Качарава. Только и слышалось: «Давай, давай!»

С этим подбадривающим кличем матросы «Сибирякова» вскрыли трюмы, потом принялись поднимать оттуда тюки и ящики и грузить их на шлюпки. Часть бочек швыряли прямо за борт. Их арканили со шлюпки концами, так и подтаскивали к берегу. Кое-что разбилось, но без этого же нельзя в такой спешке, верно?

На берегу все сваливали в кучу как попало: палатки, консервы, керосиновые лампы, полушубки, тулупы для сигнальщиков, спальные мешки, техническое вооружение — радиоприемник с аккумулятором, радиопередатчик, пеленгатор, движок, стереотрубу, бинокли, ракетницу, набор флагов, сигнальный фонарь, посуду, крупу, муку, консервированный шпиг, бочки с бензином для движка, бочки с керосином для ламп, лопаты, пилы, соль, чай, сахар, лавровый лист, экстракт клюквенный и т. д.

Да, патефон! Чуть было не забыл про патефон! На прощанье Павел подарил Гальченко свой патефон с единственной уцелевшей пластинкой: «Моя серая лошадка, она рысью не бежит…» Шестой связист Потаенной был очень обрадован и растроган этим подарком.

Моряки продолжали авралить без передышки, работая по пояс в воде. Да и на берегу то и дело обдавало их холодными брызгами от наката.

Сорванным голосом Тимохин кричал:

— Давай, связисты, давай! От воды только подальше клади! А то в море обратно волной унесет!

А где же мичман Конопицин? А! Вон он где! Выполняет со старшиной Калиновским первое боевое задание — устанавливает на берегу сигнально-наблюдательный пост.

Гальченко удивился, когда увидел, что две фигурки в ватниках проворно карабкаются вверх по доскам, которыми обита пирамида гидрографического знака. Куда их понесло? Что им там надо?

Тюрин, передавая очередной ящик, просветил новичка насчет этой акробатики:

— В пирамиде двадцать метров без малого, понял? Вот тебе и наблюдательная вышка готова! Ставили люди географический знак на взгорке, на самом высоком месте берега. С моря отовсюду хорошо видать. Значит, и с берега, со знака, нам, сигнальщикам, видно будет хорошо.

— Разговорчики! — прикрикнул Тимохин. — Вертись, подхватывай.

Гальченко улучил минутку и украдкой еще раз оглянулся на деревянную пирамиду знака. Там стучали два молотка. Оторвав от задней стенки несколько досок, Конопицин и Калиновский уже сколачивали настил-площадку под самым шаром. А через четверть часа они подняли наверх и немудреное хозяйство сигнальщиков. Антенну в целях маскировки приткнули к пирамиде. И вот уже верзила Калиновский, согнувшись в три погибели, прилаживается к стереотрубе.

Пост в Потаенной открыл глаза! Живем, стало быть?

Летом там постоянно что-нибудь моросит: дождь либо мокрый снег, а то и дождь вперемешку со снегом.

Представьте, Гальченко впоследствии затруднился ответить мне на этот вопрос. Не запомнилось ему, как-то не обратил внимания. И без того сухой нитки на нем не было, хотя работал он, конечно, как все, в ватных брюках и куртке.

«Обязательно простужусь и оскандалюсь перед товарищами», — думал он с тревогой.

К собственному удивлению, Гальченко даже не чихнул ни разу после этой выгрузки. А ведь в родимых своих Ромнах он, по его словам, весной и осенью не вылезал из ангин и гриппов.

Зато тундра, думаю, очень досаждала связистам во время выгрузки. Как назло она к их прибытию совершенно раскисла. А ведь я помню, что в Потаенной — мокрый песок с галькой, шаг шагнул, и будто кандалы на ногах, полпуда грязи налипает сразу.

Правда, вскоре мичман Конопицин снял Галушку, Тимохина и Гальченко с разгрузки — ее заканчивали уже без них матросы «Сибирякова». Галушка принялся налаживать движок, который поставили пока прямо на землю. А Гальченко с Тимохиным разбили палатку под рацию. Наступил самый нервный для радистов момент. Волнуясь, они стали распаковывать ящики с аппаратурой: цела ли она, не отсырела ли, не разбили ли при выгрузке какую-нибудь особо хрупкую деталь?

Пока радисты занимались этим, «Сибиряков» уже снялся с якоря. Гальченко выскочил из палатки. Калиновский размахивал на своей вышке флажками, передавая семафор: «Счастливого плавания!» А сигнальщик «Сибирякова», стоя с флажками на мостике рядом со старшим лейтенантом Качаравой, неторопливо ему отвечал.

На прощанье «Сибиряков» ободряюще погудел, затем развернулся и стал удаляться.

Едва лишь раскатистое эхо от гудка «Сибирякова» затихло в глубине тундры, как Гальченко уже услышал приветливое домашнее бормотание движка. Галушка присоединил шланги к рации, и Тимохин, забравшись в радиопалатку, вышел в эфир. Ура! Все в порядке, аппаратура работает! Новый пост наблюдения и связи в губе Потаенной ожил и действует!

Отдых наступил только на исходе двадцать первого часа с момента высадки. Вещи были разобраны, рассортированы и аккуратно разложены — полушубки к ватникам, ложки-плошки к кастрюлям, чай и лавровый лист к муке и шпигу.

Ну и харч же это был! Вкуснее Гальченко, по его словам, никогда ничего не едал. На дрова нарубили плавник, лежавший поблизости, потом в разлоге, защищенном от ветра, запылал костер, забулькал чайник на костре, заскворчали в кастрюльке мясные консервы. Воды было вдосталь, наивкуснейшей и наичистейшей — из лайд, где таял снег.

Утолив голод, Гальченко засмотрелся на пламя. Он никогда не думал, что плавник горит так своеобразно, зеленоватыми, очень уютными огоньками — зеленоватыми, наверное, из-за морской соли, впитавшейся в древесину!

Шестой связист Потаенной клевал и клевал носом до тех пор, пока, наконец, не ткнулся головой в колени и не заснул крепким сном тут же у костра.

Наверное, и Галушка с Тюриным тоже свалились рядом на землю. Первые два дня, кстати говоря, все спали прямо на земле. Сил не было разбить жилую палатку. Потом, отдохнув немного, связисты установили ее возле радиопалатки.

Разбудил Гальченко ворчливый голос Тимохина:

— Где молодой наш? Будите его, товарищ мичман, время вышло.

Делать нечего, Гальченко сменил Тимохина у рации, а Тюрин полез на вышку сменять Калиновского.

Так началась круглосуточная вахта в губе Потаенной. Продолжалась она ровно сутки, полярные сутки — от августа сорок первого по август сорок второго года…

Сами понимаете, работы в Потаенной было сверх головы! Связисты обеспечивали круглосуточную двустороннюю радиосвязь, помогали нашим кораблям, проходившим мимо в обоих направлениях — на восток и на запад. Свои РДО[5] в Архангельск или на Диксон они предпочитали передавать через пост, и, как вы понимаете, правильно делали. Не хотели лишний раз вылезать в эфир, чтобы не засекла немецкая радиоразведка и не навела на них самолеты. А так аккуратненько отсверкают прожектором с моря и спокойно двигаются дальше, к месту своего назначения.

Закончив вахту, Гальченко выползал из палатки, а Тимохин с трудом протискивался в нее и укладывался на боку у рации.

Попробуй расскажи неосведомленному человеку об этой палатке, не поверит, еще, чего доброго, засмеет. Гальченко-то кое-как умещался в ней, он был худенький, небольшой. А каково приходилось высокому и грузному Тимохину! В палатке можно было только лежать или сидеть на полу, и то согнувшись в три погибели.

Кроме радиста и рации, там находился еще и примус. Милый примус! Неугасимый огонь его обогревал во время радиовахты.

И все-таки, несмотря на физическую усталость и хронический недосып, Гальченко не давала покоя его неукротимая мальчишеская любознательность.

Как-то, улучив свободных четверть часа, он слазил проведать сигнальщиков на их верхотуре, под шаром гидрографического знака. Они уже успели сколотить трап и начали устраиваться по-зимнему, всерьез и надолго. Бревнами укрепили площадку, которую в день высадки сбили второпях, кое-как, а на ней установили нечто вроде кабинки, чтобы не так прохватывало ветром. В углу торчал поставленный на попа ящик, на нем лежал вахтенный журнал сигнальщиков, тут же помещался телефон, который соединял сигнально-наблюдательный пост с жилой палаткой внизу.

Самый глазастый вражеский наблюдатель не сумел бы с моря или с воздуха распознать никаких перемен в этом стоящем здесь с незапамятных времен гидрографическом знаке. Ан, теперь-то он был уже с начинкой! Однако все, что происходило внутри этой высокой деревянной пирамиды, увенчанной шаром, происходило скрытно. А палатки размещались у подножия пирамиды в разлоге под прикрытием высокого берега.

Шестеро связистов поста перешли на положение штатных невидимок, хоть и ненадолго. Вот когда Потаенная во второй раз оправдала свое название!

Вахту нес Калиновский. Он разрешил Гальченко заглянуть в стереотрубу, к которой тот прильнул с жадностью, а сам в это время вел биноклем от берега к горизонту и вдоль него, как бы медленно «заштриховывая» взглядом водное пространство. Видимость была хорошей.

— Хоть бы один корабль за вахту! А то все айсберги да айсберги! Надоело докладывать о них, — пожаловался Калиновский. — Или того хуже — мираж!

— Как это — мираж?

— А так. Вдруг сверкнет айсберг на горизонте. Ты определяешь пеленг, расстояние до него, все честь по чести, и докладываешь. А через минуту — бац! — и нету твоего айсберга! Растаял в воздухе без следа.

И Калиновский рассказал новичку про рефракцию.[6]

Вот как? Выходит, рефракция не всегда плоха? Иногда она бывает хороша? Благодаря рефракции удается увидеть то, что очень отдалено от нас. Мы словно бы приподнимаемся на цыпочки и заглядываем через горизонт! А Гальченко всегда так хотелось заглянуть за горизонт!

Перед глазами у Гальченко все внезапно побелело. Огромные хлопья закружились в окулярах бинокля. На Потаенную стремглав налетел снежный заряд. И море, небо, тундра мгновенно словно бы утонули в нем.

— Видимость — ноль, — сказал с досадой Калиновский, отодвигаясь от стереотрубы. — Теперь на вышке — вынужденный простой минут десять-пятнадцать.

Белая болтушка, вроде жидкой манной каши, бултыхалась над морем и тундрой, а вышка беспрерывно раскачивалась, словно маяк, под шквальными ударами ветра.

Прошло несколько минут, и снова возникли серое море и серое небо. Снежного заряда, умчавшегося куда-то в тундру, как не бывало, и Калиновский, повернувшись к Гальченко спиной, нагнулся к окулярам стереотрубы…

Достаточно ли ясно усвоили вы одну очень важную истину: наши связисты в Потаенной были невидимы с моря и с воздуха, зато «слышимы» в эфире? Они находились на положении мышки, которая сидит — притаилась в море, в то время как голодные кошки, с напряжением вытянув шеи, изо всех сил стараются определить на слух, где же она прячется? Правда, «кошки» сидели на очень большом расстоянии от поста — это отчасти было утешительно.

Не снисходя до объяснений, старшина Тимохин сказал мрачно, что рано или поздно, скорее рано, чем поздно, пост в эфире запеленгуют, и тогда жди бомбежки! Гальченко и сам понимал, что немецким радиоразведчикам не понадобится для этого много времени. Но оптимист Конопицин утверждал, что пеленг будет взят неточно, так что особенно тревожиться нечего.

Если продолжить сравнение с кошками, то вам придется вообразить, что одна из них расположилась в Северной Норвегии, а вторая прилегла на Шпицбергене. К огорчению гитлеровских радиоразведчиков, не хватало еще третьей кошки. Ей полагалось бы пребывать где-нибудь восточнее Шпицбергена. Вот тогда мышь в норе сразу была бы обнаружена.

По двум пеленгам, взятым с такого большого расстояния, можно лишь очень приблизительно определить, где находится искомая точка, в данном случае пост. Он мог находиться в Потаенной, но также и на пятьдесят-семьдесят километров севернее, восточнее или южнее. Решение этого вопроса волей-неволей приводилось возложить на авиаразведку.

Но начальник поста заблаговременно принял меры предосторожности.

Очень пригодились для этого старые рыбачьи сети, найденные на причале.

Конопицин использовал эти сети для камуфляжа. Он растянул их над радиопалаткой и стоящей рядом с нею жилой палаткой. Затем он послал всех свободных от вахты в тундру и приказал принести побольше мха. Его подчиненные выполнили это приказание. Пучки мха были прикреплены в разных местах к сети — внешне беспорядочно, но на самом деле строго обдуманно. Прежде всего, как вы понимаете, требовалось скрыть от чужого, холодно-пристального недоверчивого взгляда, обращенного, сверху, четырехугольные очертания палаток. В природе, насколько мне известно, строго четырехугольного ничего нет.

Мичман Конопицин позаботился также отрыть несколько щелей.

Едва связисты успели закончить эти приготовления, как к ним припожаловал, наконец, «ревизор» — «хейнкель-111».

Калиновский, который нес вахту на вышке, углядел его издали и тотчас доложил начальнику поста по телефону. Связисты заняли свои места по боевому расписанию. Все в Потаенной замерло и примолкло. Только Тимохин — радиовахта была его — торопливо заканчивал передавать донесение о самолете, обнаруженном постом: «ВЗД! ВЗД!»[7]

Немецкий разведчик летел очень низко над береговой линией. Когда он заложил над Потаенной крутой вираж и плоскости его встали почти вертикально, Гальченко отчетливо увидел на фюзеляже черно-желтый зловещий крест. Солнце в тот день, к сожалению, вело себя плохо — светило вовсю.

Немца, надо думать, заинтересовал причал. Он кружил и кружил над ним чрезвычайно долго.

С ненавистью и страхом Гальченко следил из своей щели за немцем. Но вот что интересно! До этого он испытал несколько бомбежек. Кстати сказать, эшелон с эвакуированными действительно горел у станции Коноши — я проверял это. И Гальченко было тогда очень страшно.

Было ему страшно и теперь. Рев немецких моторов, то затихавший, то усиливающийся, буквально разрывал нутро на куски. Однако он боялся уже не за себя. Он боялся за рацию, за вышку на гидрографическом знаке, за все хозяйство, устроенное с такой огромной затратой труда и только-только начинавшее налаживаться. Сердцем был неразрывно связан с постом на Потаенной.

Да, правильно: как моряк со своим кораблем…

Но выяснилось, что он волновался напрасно. Что мог увидеть немец во время своего настойчивого кружения над берегом? Только то, что уже, без сомнения, значилось на его карте. Гидрографический знак. Старый полуразрушенный причал. Кучи плавника. Разлоги и кочки, поросшие мхом.

Однако летчик, вероятно, был человеком самолюбивым. Он не захотел возвращаться на базу без победной реляции.

Со стороны тундры связисты услышали несколько тупых ударов о землю.

Галушка не утерпел, вынырнул на мгновение из щели и сразу же нырнул в нее обратно.

— Котлован в тундре бомбит! Ну и дурило! — радостно сообщил он. — Нашел где бомбить!

А от последней своей бомбы немец разгрузился в районе причала. Однако промахнулся, угодил не в причал, а в кучу плавника, лежавшего поблизости. Впрочем, это не имело большого значения, так как сделано было для очистки совести.

Отбой воздушной тревоги!

Гальченко кинулся со всех ног к радиопалатке — проведать старшину Тимохина. Тот, к крайнему его изумлению, был занят тем, что неторопливо извлекал из ушей клочки пенькового каната.

— А зачем вы канат в уши, товарищ старшина?

Он недовольно поднял глаза.

— Рев моторов действует мне на нервы!

Вот как! У старшины Тимохина есть нервы?..

Но дело, оказывается, было не столько в нервах, сколько в великолепно тренированном, профессионально обостренном слухе радиста. Тимохин привык различать тончайшие, нежнейшие нюансы звуков в эфире, выбирая из них лишь те, которые были ему в данный момент нужны. А тут над головой у него бухали в гигантский медный таз.

На немецкой базе, надо полагать, вскоре завязалась ведомственная склока между авиа- и радиоразведчиками. Первые утверждали, что предполагаемый пост наблюдения и связи, укрывшийся в развалинах старого рудника, разбомблен, о чем свидетельствует фотоснимок, сделанный летчиком. Вторые же начисто опровергали это. Зловредный пост продолжает существовать и по-прежнему в назначенное время выходит в эфир.

3

Мичман Конопицин регулярно посылал свободных от вахты связистов обследовать на шлюпке взморье в одну и другую стороны от поста. Больше всего беспокоили его плавучие мины, которые после шторма появлялись у берега.

Вскоре после воздушного налета на пост в очередную патрульную поездку посланы были Тюрин и Гальченко. Они прошли на веслах около пятнадцати миль вдоль берега и не обнаружили ничего подозрительного или мало-мальски ценного. Гальченко рассказывал мне, что устали зверски — все время пришлось выгребать против встречного ветра, в просторечье называемого «мордотыком».

Наконец Тюрин решил перевести дух перед тем, как возвращаться на пост.

— Маленько отдохнем у Ведьминого Носа, — предложил он.

Есть на север от Потаенной такой далеко выступающий в море мысок, узкий, высокий. Он не был удостоен включения в лоции и не имел официально названия. Но связисты между собой именовали его Ведьмин Нос. Что вызвало у них ассоциацию, я уже позабыл — то ли несколько изогнутая, крючковатая форма мыса, то ли кочки на нем, напоминавшие бородавки. Какую же ведьму можно представить себе без бородавок на носу?

Этот самый Ведьмин Нос Гальченко с Тюриным облюбовали для кратковременного отдыха. Вытащили шлюпку наполовину из воды, чтобы не унесло водой обратно в море, а сами расположились под прикрытием мыска. Там не так донимал ветер.

Тюрин, усевшись, принялся сосредоточенно стругать перочинным ножом палочку — обычное занятие его в редкие минуты досуга. А Гальченко лег навзничь, разбросав тяжелые, набрякшие в кистях руки. Спину приятно холодил сырой песок.

Солнце, вообразите, начало даже припекать. В Арктике выдаются летом такие чудесные минутки — именно минутки.

Гальченко надоело лежать, он встал, перешел на ту сторону Ведьминого Носа и принялся бесцельно бродить среди кочек, поросших мхом.

Что-то блеснуло на желто-белом пушистом ковре. Что это? Он нагнулся.

— Товарищ Тюрин! — закричал он. — А что я здесь нашел!

Тюрин неохотно встал и подошел к нему.

— Ключ разводной! Ишь ты! — удивился он. — Не иначе как Галушка обронил. Он три дня назад с Калиновским ходил в эту сторону.

— Ай-ай!

— Ну и раззява же! Попадет ему от мичмана!

— И зачем в поездки патрульные таскают ключи с собой?

Но, рассмотрев разводной ключ, Тюрин внезапно бросил его на землю, будто это была змея.

— Валентин! А ключ-то ведь не наш!

Вот это открытие!

Места в этой части Ямала — первобытно-первозданные, почти нехоженные. Связисты знали, что лишь ненцы забредают сюда во время летних откочевок, и то не часто. Но сейчас они уже откочевали на юг. К чему им разводные ключи? Выходит, здесь побывали не ненцы, а немцы?

Только сейчас Гальченко заметил, что земля между кочками довольно плотно утрамбована.

Гальченко прошелся вдоль площадки, внимательно глядя себе под ноги. Внимание его привлекло ярко-синее пятно на желто-белом фоне. Тюбик с зубной пастой? Он поднял, этот тюбик.

— Брось! — сердито сказал Тюрин. — Вечно у тебя привычка за все руками хвататься. А если это особая минка такая? Брось, говорю тебе!

Но это была не минка, и не зубная паста. На синем тюбике Гальченко прочел: «Kase», то есть сыр. Вот как? Стало быть, немецкое командование снабжает своих моряков сыром-пастой в оригинальной упаковке? Гальченко посильнее надавил на тюбик. Из него поползла желтая масса. Он не удержался и попробовал ее, не обращая внимания на грозное предостережение Тюрина. Правильно! И на вкус — сыр!

Тюрин, подняв с земли, показал Гальченко обтирку из ветоши. Последняя неопровержимая улика! Совсем недавно, несколько дней или часов назад, здесь побывала вражеская подлодка!

Не сговариваясь Гальченко с Тюриным бросились к шлюпке.

В этом, знаете ли, проявился безотказно действующий условный рефлекс, привитый на службе! Каждый связист, увидев или услышав что-то мало-мальски подозрительное, спешит сразу же, без промедления, доложить об этом на командный пункт.

Раскачав шлюпку, Тюрин и Гальченко сдвинули ее с места. Но вдруг могучая длань старшого простерлась над Гальченко и рывком пригнула к земле. Как подкошенные, оба связиста упали на землю неподалеку от шлюпки.

В трех кабельтовых от берега всплывала вражеская подлодка!

Путь в море перекрыт. Бежать в тундру на глазах у немцев? Бессмысленно. Всплыв на поверхность, они накроют с первых же залпов.

Гальченко не видел, как подлодка медленно приближается к Ведьмину Носу.

Мгновенье жизнь обоих связистов раскачивалась на острие. Но им повезло. Подлодка подошла к мысу с другой его стороны, и шлюпка не была замечена.

Некоторое время Гальченко лежал, слушая, как бешено колотится сердце и волны очень громко ударяют о берег.

Потом донесся лязг обрушившейся в воду якорной цепи. Ну так и есть! Подлодка стала на якорь в некотором отдалении от берега! По-видимому, немцы будут заряжать аккумуляторы. Кто-то, кажется еще на «Сибирякове», говорил, что они предпочитают проводить зарядку у берега — прячутся, что ли, в его тени?

Связисты лежали, почти слившись с землей, плотно вдавившись в нее всем телом. Она успокоительно дышала в лицо сырыми запахами мха и мокрого песка.

Вдруг Гальченко услышал плеск весел. Затем неподалеку раздались громкие веселые голоса.

В школе Гальченко, надо сказать, не пренебрегал немецким языком, как из нелепого упрямства и предубеждения делало большинство его сверстников.

Командир подлодки, судя по всему, решил пополнить запасы питьевой воды, а заодно дать возможность своей команде поразмяться.

Резиновый тузик сновал без остановки между берегом и подлодкой — сюда перевозил подводников, свободных от вахты, обратно — анкерки[8] с пресной водой.

С той стороны высокого мыса слышались топот, плеск воды, блаженное фырканье, словно стадо мамонтов пришло на водопой. Сгрудившись у лайд, подводники, вероятно, брызгали водой друг на друга, потому что кто-то взвизгивал и упрашивал тоненьким голосом: «Лос мит дэм, Оскар! Лос мит дэм!»[9]

На подлодке запасы пресной воды ограничены, и для умывания ее обычно не хватает. Знакомые офицеры-подводники рассказывали мне, что, отправляясь в плаванье, неизменно берут с собой большой флакон одеколона и два полотенца. А тут, понимаете ли, такая благодать — в тундре лайд без счету!

Напившись и умывшись, гитлеровцы затеяли игру в чехарду или в салки. Представляете? Земля дрожала от топота их сапог. И не удивительно! Подлодка — это же плавучий стальной коридор. В нем не больно-то разгуляешься и напрыгаешься! А у Ведьмина Носа — простор, солнце, свежий бодрящий воздух!

Ну подлинно подгадали наши связисты к самому шабашу ведьм!

«Но что произойдет, — думал Гальченко, — если кто-нибудь из этих беспечно орущих и хохочущих молодых парней, расскакавшись, приблизится еще метров на десять, заглянет невзначай по эту сторону высокого мыса и увидит нас и нашу шлюпку? Что тогда?»

Об этом, конечно, думал и Тюрин.

Он толкнул Гальченко в бок:

— Гранаты!

А сам, не оглядываясь, подтянул под правый локоть винтовку.

Гранаты лежали в шлюпке. Гальченко быстро сползал за ними и снова улегся рядом с Тюриным.

Его трясло от нетерпения. Живыми все равно отсюда не уйти. Скорей бы бой! Он представлял себе, как раскрасневшаяся харя появляется над кочками. Смотрит на советских связистов, продолжая улыбаться по инерции. И вдруг беззаботной, глупой улыбки как не бывало! Секунда замешательства и…

Воспользоваться этой секундой! Подняться во весь рост и забросать всю веселую бражку по ту сторону мыса гранатами, прежде чем гитлеровец успеет крикнуть, предупредить своих.

Не было бы старшого — Тюрина, наверное, Гальченко так бы и сделал. Глупо, конечно. Ну, разорвал бы в клочья нескольких гитлеровцев и сам бы погиб под пулями, а дальше что? Подлодка благополучно ушла бы в море, и на посту ничего бы не узнали о ней.

Старшой беспокоился о том же, о чем и Гальченко. Опять он толкнул его в бок.

— Слышь-ка! — зашептал Тюрин над ухом. — А ведь бодяга эта надолго!

— Какая бодяга?

— Заряжаться будут долго. Часа два-три, если не больше, протыркаются с этим.

— Ну и что?

— А то, что мотай-ка живым духом на пост! Доложить мичману про лодку!

— Как же я оставляю вас, товарищ Тюрин? Умрем, так вместе!

— Вишь ты: умрем! Кому это нужно, что мы оба умрем? Первую заповедь связиста забыл: «Что увидел, сразу о том докладывай!» Зачем немцы, по-твоему, у Ведьмина Носа околачиваются? Может, караван наш подстерегают?

— А вдруг они сунутся сюда?

— А вдруг да и не сунутся? Ишь, как распрыгались! И грязи много на мысу. Они же чистоплотные: не захотят грязь на сапогах в свою подлодку тащить. Ну, а уж если сунутся, так я же не один. Гранаты и винтовка — при мне! В случае чего я прикрою тебя огнем.

Гальченко все еще колебался.

— Иди, иди! — грозным шепотом повторил Тюрин. — Я тебе приказываю!

Распластавшись, как черепаха, Гальченко пополз в сторону.

Наконец он выбрался на моховую подстилку, которая бесшумно и мягко пружинила под ним.

Пришлось сделать довольно большой крюк, чтобы, проползая в разлогах и за кочками, отдалиться на достаточное расстояние от гитлеровцев. Вахтенный сигнальщик на подлодке, вероятно, смотрел только в сторону моря, хотя ему положено вести круговой обзор.

Наконец, километрах в двух от берега Гальченко поднялся и побежал.

Как я понимаю, это был почти марафон!

Прямиком по тундре было намного ближе до поста, чем морем вдоль извилистого берега, и все же, думаю, насчитывалось километров двенадцать, не меньше.

Он перепрыгивал с разбега лужи, спотыкался, оскальзывался. Яловые сапоги не были приспособлены для такого бега. Вдобавок на них сразу же налипли комья раскисшей глины. Тогда Гальченко скинул сапоги, забросил их за спину и побежал налегке — босиком, не ощущая стужи промороженной насквозь земли.

Споткнувшись о кочку, Гальченко упал. И снова запах тундры ударил ему в лицо.

Тут только — лежа — почувствовал он, что силы его на исходе.

Но он переборол себя, вскочил и снова побежал. Ветер подталкивал его в спину. Когда они с Тюриным шли на веслах к Ведьмину Носу, ветер дул навстречу, тормозя движение. Сейчас он, спасибо ему, был с Гальченко заодно. Он торопил, подгонял, настойчиво свистел в уши: «Скорей, скорей!»

Гальченко прибежал на пост. Он не мог произнести ни слова. Стоял перед Конопициным, и, держась за грудь, разевая рот, только прерывисто и шумно дышал.

Но опытный мичман, не расспрашивая ни о чем, скомандовал Галушке:

— Запускай движок!

На посту экономили горючее и запускали движок лишь тогда, когда выходили на связь в эфир.

Тимохин крикнул из радиопалатки Конопицину:

— Эфир чист. Я готов к передаче!

Гальченко все еще пытался совладать с дыханием. Наконец ему удалось с паузами выдавить из себя нечто бессвязное: «У Ведьмина Носа… подлодка противника… Заряжается… Тюрин послал…»

Конопицин кивнул и вытащил блокнот.

Из палатки высунулась рука Тимохина, взяла бланк с внеочередным РДО, и, обернувшись, Конопицин увидел, что ноги Гальченко подкосились и он упал на землю.

Галушка оттащил его в жилую палатку и принялся отпаивать обжигающе-горячим чаем — универсальное средство во всех подобных случаях.

Гальченко крепко спал.

Он не знал, что с ближайшего аэродрома поднят был в воздух самолет, который направился к Ведьмину Носу, но, к сожалению, уже не застал там лодки. Гальченко проспал почти десять часов. За это время Тюрин успел благополучно вернуться домой на шлюпке…

Конечно, донесение о вражеской подлодке, которая, обнаглев, устроила стоянку у Ведьмина Носа, было очень важным, и мы в штабе флотилии тотчас же приняли меры.

Но вот чего не знали и, конечно, не могли знать связисты поста. С самого начала войны гитлеровцы очень интересовались западным берегом Ямала, и в частности Потаенной. Ведь в лоции Карского моря имелось подробное ее описание.

Медь? Нет, на этом этапе войны военно-морское командование противника заботилось не о меди. Оно с восторгом использовало бы бухту Потаенную в качестве секретной стоянки своих подлодок или самолетов, действовавших в Карском море.

Летом мимо Потаенной — в одну и в другую стороны — проходили наши караваны. Куда как удобно для немецко-фашистских подлодок и самолетов, которые прятались бы в глубине губы, отдаленной от моря косой!

Но мы опередили гитлеровцев. Узнав о том, что в Потаенной запеленгован наш пост, гитлеровцы, наверное, локти себе кусали от досады.

И все же, представьте, они не отказались от некоторых надежд, о чем я расскажу в дальнейшем.

Запомните одно: все время пост в Потаенной находился под дамокловым мечом!

И в этих условиях мичман Конопицин решил строить дом, и ему было разрешено строительство…

До середины сентября связисты поста жили в палатке.

Однажды шквальным порывом чуть было не унесло жилую палатку — ее с трудом удержали за распорки, не то она, как белая бабочка, упорхнула бы в тундру.

Гальченко с опаской поглядывал на вздрагивавший от порывов ветра, колышущийся над головой, непрочный полог. Неужели придется жить под ним и зимой? Хотя палатка изнутри подбита байкой, а посредине стоит чугунная печка, все равно не высидишь в ней в тридцатиградусные морозы.

На чугунной печке, стоявшей в палатке, связисты готовили себе пищу.

Запасы, достаточно солидные, не только не таяли, а, словно бы по волшебству, пополнялись день ото дня. Это было связано с регулярными патрульными поездками на шлюпке вдоль побережья.

Предпринимались они обычно после шторма, который срывал мины с якорей и выбрасывал их на берег. Мины мичман Конопицин подрывал самолично — недаром служил раньше на тральщиках.

Во время патрульных поездок особое внимание Конопицин уделял плавнику.

Ближайшие к Потаенной «кошки» были завалены плавником, великолепным строевым лесом, сибирской сосной и елью, которые остались от разбитых плотов-«сигар» и пущенных ко дну лесовозов.

Тут-то, карабкаясь по беспорядочно наваленным бревнам, Гальченко понял, каким точным было сравнение со спичками, рассыпанными по столу. Мичман Конопицин, видите ли, был привередлив, он желал «товар» только на выбор! Понравилось ему торчащее из кучи бревно, тюкнул топором, удовлетворенно улыбнулся: звенит! Но попробуй-ка вытащи облюбованный «товар» из-под бревен, лежавших наверху!

Среди даров моря попадалось иной раз кое-что и поинтереснее, на взгляд Гальченко, а именно предметы, уцелевшие после кораблекрушения и прибитые волной к берегу.

Однажды у полосы прибоя он увидел светлый камень, совершенно круглый. Волны то накатывали его на гальку, то неторопливо откатывали в море.

— Подгребай! — приказал Конопицин. — Это окатыш. Ящик с лярдом разбило о камни, лярд всплыл и плавает.

— А почему круглый как шар?

— На гальке волной обкатало его. Потому и название — окатыш. Видишь, кое-где в нем галька темнеет, как изюм в булке?

И шар лярда был подобран и улегся на дно шлюпки, чтобы впоследствии отправиться в котел или на сковороду.

Сигнальщик нередко замечал со своей вышки бочки или ящики, плавающие в воде. Тотчас же мичман Конопицин высылал за ними шлюпку. Добычу пробуксировывали к берегу и вскрывали. Гальченко всегда волновала эта процедура. Ну-ка, что за сюрприз приготовило сегодня Карское море? Все-таки он был мальчишкой, что там ни говори, и частенько воображал себя и своих товарищей новыми заполярными Робинзонами.

В этом смысле новоземельским Робинзонам, понятно, было лучше, чем ямальским. Все, что удерживалось на плаву после потопления кораблей союзных конвоев, направлявшихся в Архангельск или в Мурманск, прибивало именно к западному берегу Новой Земли.

Но немецкие подлодки шныряли взад и вперед также и у Югорского Шара и у Карских ворот.

Да, это было эхо войны, овеществленное эхо…

Но и оно перестало доходить до поста с наступлением ледостава.

Холод давил, прижимал людей к земле.

Перед тем как заступить на вахту, Гальченко и Тимохин долго отогревали руки над благословенным неугасимым примусом. Но спустя пятнадцать-двадцать минут пальцы окоченевали и прилипали к ключу.

Нежной радиоаппаратуре, кстати, тоже было плохо. В особенности не выносила она промозглой сырости.

А ведь ближайшая ремонтная станция отстояла от поста на сотни километров. Все повреждения приходилось исправлять самим, не обращаясь за помощью к «доброму дяде».

Снегу подваливало и подваливало с неба. Через день, не реже, приходилось откапываться из-под сугробов и пробивать в них глубокие, в половину человеческого роста, траншеи — от палаток до вышки и до штабелей дров, заготовленных впрок.

Будничные хозяйственные заботы отнимали у жителей Потаенной уйму времени, хотя Гальченко, Тимохин, Калиновский и Тюрин были заняты на вахте по двенадцати часов в сутки, а порой и больше, если приходилось заменять товарища, уезжавшего в патрульную поездку.

Сон? Ну какой на войне, да еще в Арктике сон? Галушка был совершенно прав. Поспишь за сутки часа три-четыре, и то хорошо, рад и доволен. Дома Гальченко, по его словам, был соней. Но на флоте организм как-то перестраивается. Моряки умеют отмерять свой сон почти гомеопатическими дозами. Знаю по себе. Урвешь, бывало, двадцать-тридцать минуток, прикорнешь где-нибудь в уголке в штабе и спишь — не дремлешь, а именно спишь, глубочайшим сном, будто опустился на дно океана. Потом вскинулся, «всплыл» со дна, плеснул в лицо воды похолоднее и опять готов к труду и к обороне.

Кстати сказать, выражение это: «труд и оборона» — чрезвычайно точно характеризовало деятельность связистов Потаенной.

Не забывайте, что строить свой дом они могли только в свободное от службы время. А много ли оставалось у них этого свободного времени? Что ни происходило бы вокруг, хоть пожар, хоть землетрясение, круглосуточную вахту нельзя прерывать ни на миг. А кроме того, нужно еще патрулировать вдоль побережья, ловить рыбу, бить зверя, главным образом, нерпу, заготавливать топливо, ежедневно расчищать снег, выпекать хлеб, варить пищу. И на все про все — только шесть человек! Вот и ловчи, вертись, комбинируй!

Шишки по обыкновению больше всего валились на моториста, но Галушка не жаловался, только покряхтывал. Доставалось и сигнальщикам.

Тимохина и Гальченко мичман Конопицин берег — точнее, руки их берег. Опасался, как бы не повредили на стройке. А ведь пост без рук радиста может погибнуть. Представляете? Поворочайте-ка на морозе двенадцатиметровые бревна, а потом заступайте на вахту у рации! Гальченко рассказывал, что иной раз он чуть не плакал от досады — ну, не гнутся руки-крюки, так одеревенели от холода!

И все-таки он с охотой принимал участие в строительстве, которое было увлекательно, как всякое строительство.

Сначала связисты воздвигли баню. Они без промедления и с огромным удовольствием перебрались в нее из палатки. Туда же перенесли и рацию. И жили как в купе бесплацкартного вагона. Нары установили в два ряда. Получилось «купе». А передвигались по «купе» «пассажиры» преимущественно бочком. Но у тесноты этой были преимущества. Не нужно было вставать с места, чтобы достать со стены или с нар нужный тебе предмет. А главное — дольше сохранялось драгоценное тепло.

Баня, понятно, была только временным жильем, переходным этапом к дому.

Еще засветло, то есть до ноябрьских праздников, связисты заложили его основу. В одном из разлогов расчистили площадку, потом прикатили туда большие валуны из тундры и положили на них бревна первого венца. Фундамент Конопицин клал по старинке, без раствора.

«Как же мы будем работать, когда наступит полярная ночь? — удивлялся Гальченко. — Этак тюкнешь топориком и вместо бревна, чего доброго, по ноге угодишь! И нет ноги!»

Беспокойное Карское море угомонили к тому времени льды. Слабо всхолмленной пустыней распростерлись они от берега до горизонта.

— Теперь мы за льдами как за каменной стеной до лета, — сказал Конопицин.

Он, понимаете ли, имел в виду не только штормы, которые не угрожали больше связистам. Ныне не угрожали и немцы — разве что с воздуха. Движение караванов по морю полностью прекратилось. Льды загородили Потаенную и как бы отодвинули ее на зиму в тыл.

Еще летом, до начала строительства, связисты успели завязать дружбу с ненцами из соседнего стойбища.

Ненцы прониклись большим уважением к мичману Конопицину, распознав в нем справедливого и рачительного хозяина. Он по-добрососедски помог им — консервами, мукой. В ответ ненцы подарили связистам самый ценный по тем местам подарок — две упряжки ездовых собак, восемь крепеньких, черных и пегих работяг с вопросительно настороженными ушками.

Допускаю, что были среди них и потомки — в очень отдаленном поколении — тех псов, которые когда-то столь неприветливо встретили нас вместо тогдашнего хозяина Потаенной…

Появление на посту ездовых собак было очень важно потому, что связисты смогли возобновить и уже не прерывать до лета патрульные поездки вдоль побережья на санях.

Гальченко упросил Конопицина отдать ему одну из упряжек.

Вожаком в упряжке Гальченко был замечательный пес, трудяга и оптимист! Гальченко назвал его Заливашкой, потому что у него был удивительно жизнерадостный лай, на самых высоких нотах, просто собачья колоратура, иначе не скажешь. Он не лаял, а пел — самозабвенно, с восторгом! И уж зальется — никак его не остановишь!

А когда в порядке поощрения новый хозяин гладил его голову или почесывал за ушами, тот ворковал, как выразился Гальченко, словно тысяча голубей!

Зато уж никому другому не позволялись такие фамильярности. Короче, Заливашка был любимцем шестого связиста Потаенной.

И ведь он спас ему жизнь, этот Заливашка! Не будь его, нырнул бы Гальченко с разгона прямиком на дно Карского моря со всей своей упряжкой и санями.

Во время патрульных поездок связисты иногда спускались на морской лед. Делали это они для того, чтобы сократить путь, срезая выступающие в море мысы. Но тут уж полагалось держать ухо востро. На пути путешественников попадались опасные съемы. Не слышали о них? Это полынья или тонкий лед, который затягивает воду в полынье. Собаки сломя голову рвутся к таким съемам. Оттуда пахнет морской водой, а запах этот, видимо, ассоциируется у собак с нерпой и рыбой.

Упряжка Гальченко шла головной. По сравнительно гладкому льду собаки тянут гораздо быстрее, чем по береговым сугробам. Наслаждаясь этой восхитительной скоростью движения, он как-то зазевался или замечтался. И вдруг — рывок, сани резко замедлили ход!

Гальченко увидел, что Заливашка прилег вплотную ко льду и тормозит изо всех сил лапами и брюхом. При этом он еще и грозно рычал на других собак, которые продолжали тянуть вперед.

Вся упряжка круто развернулась влево, ремни перепутались, и собаки остановились, тяжело дыша.

Всего в нескольких метрах впереди темнел съем!

За время длительной поездки глаза привыкают к мраку, приучаются различать отдельные белые пятна на фоне льда или снега. Да, это был съем!

— Зря я пустил тебя вперед, — сказал Тюрин, подъезжая на своих санях. — Каюр ты пока еще плохой.

Гальченко объяснил ему про Заливашку. Тюрин внимательно осмотрел собаку, ощупал лапы ее и туловище. При столь резком рывке пес мог вывихнуть себе плечо. По счастью, обошлось без вывиха. Только подушечки лап были окровавлены, а один коготь сорван — с таким старанием тормозил Заливашка перед съемом, спасая своего хозяина.

Как же было Гальченко не любить своего Заливашку?..

Но кончилась история пса печально.

Расскажу об этом, хотя придется нарушить последовательность моего повествования.

Случай этот, кстати, довольно полно характеризует отношение к Гальченко его товарищей в Потаенной. Старшина Тимохин считал почему-то, что Гальченко балуют на посту. «У пяти нянек», — многозначительно бурчал он себе под нос. Вот уж нет! Воспитание было чисто спартанским, и вы сейчас убедитесь в этом.

Третьего декабря — Гальченко запомнил эту дату — впервые в жизни ему пришлось применить оружие — по приказанию начальства.

Внезапно характер его любимца испортился. При раздаче мороженой рыбы Заливашка стал огрызаться на собак, а те пугливо шарахались от него, хотя в таких случаях обычно не давали спуска друг другу. Изменился и вид пса. Глаза его покраснели, пегая пушистая шерсть на спине вздыбилась. То и дело он широко разевал пасть и клацал зубами, будто зевал. Гальченко ничего не мог понять.

Тюрин, который пилил у бани дрова, посоветовал привязать собаку к колышку и поскорее разыскать начальника поста. Гальченко так и сделал.

Несколько минут простояли они с Конопициным перед собакой, которая металась на привязи.

— Заливашечка, бедный мой Заливашечка, — бормотал Гальченко, дрожа от страшного предчувствия. — Что это с тобой, скажи мне, что?

Хозяина пес не узнавал. Когда Гальченко окликнул его, пушистый хвост приветственно качнулся. Но вслед за тем верхняя губа приподнялась. Заливашка оскалился и жалобно-тоскливо клацнул зубами.

— Отойди! — сказал Конопицин. — Плохо дело его. Жаль, добрый пес был. Тягучий.

— А что с ним, товарищ мичман?

— Взбесился, разве не видишь?

— Почему?

— Наверно, песец бешеный его покусал. В тундре это бывает.

— Что же теперь делать?

— Пристрелить надо Заливашку, пока других собак не перекусал.

Сердце у Гальченко упало.

— Как пристрелить? — забормотал он. — Заливашку — пристрелить?!

Будто поняв, о чем идет речь, Заливашка безнадежно-тоскливо завыл.

— Чтобы я сам его пристрелил? Я же не смогу, товарищ мичман.

— Сможешь! Что это значит: не сможешь? Твоя собака, из твоей упряжки, ты, значит, и должен ее пристрелить. Тюрин, принеси-ка Валентину его винтовку!

Тюрин сбегал за винтовкой, потом они с Конопициным ушли в баню, которая служила тогда еще жильем. А Гальченко, держа винтовку в руках, остался стоять возле Заливашки.

Ну что дальше рассказывать? Делать было нечего, он выполнил приказ командира. От выстрела его остальные собаки шарахнулись в сторону и завыли…

Плакал ли он? Говорит, что нет, удержался как-то. По его словам, с моря дул очень сильный ветер, а слезы на ветру сразу обледеневают и веки слипаются, не видно ничего.

Вошел он в баню, молча повесил винтовку на бревенчатую стену. Никаких расспросов, никаких соболезнований! Конопицин играл в домино с Галушкой и Тюриным. Гальченко быстро разделся, разулся, вскарабкался на вторую полку и отвернулся к стене. Внизу как ни в чем не бывало продолжали деловито хлопать костяшками.

Несколько минут еще прошло.

— Заснул? — спросил кто-то, кажется, Тюрин.

— Притих. Заснул, надо быть.

Конопицин встал из-за стола, шагнул к нарам и старательно укрыл Гальченко своим тулупом.

— Печка сегодня греет не особо, — пояснил он, словно бы извиняясь перед товарищами. — А ему на вахту через час…

Дом в Потаенной строили полярной ночью.

Примерно между тринадцатью и пятнадцатью часами чуть светлело. Это было немного похоже на предрассветные сумерки. Но как ни старалось, как ни тянулось к Потаенной солнышко из-за горизонта, лучи уже не могли достигнуть ее.

Со второй половины ноября над Карским морем воцарилась полярная ночь. Но строители продолжали работать.

Когда наступало полнолуние, видимость, по словам Гальченко, делалась вполне приличной, гораздо лучше, чем в средних широтах. Правда, тени, отбрасываемые предметами в лунном свете, были совершенно черными. К этому приходилось приспосабливаться.

При свете звезд тоже можно было работать, хотя и не так хорошо. А вот северного сияния Гальченко не терпел. Говорит, что в нем было что-то неприятное, злое, противоестественное.

Оттенки красок на небе беспрерывно переливаются, меняются — от оранжевого до фиолетового. Очертания самые причудливые, даже изысканные. То свешиваются с неба светящиеся полотнища, прочерченные полосами, тихо колеблющиеся, будто от дуновения невидимого ветра. То возникает вдруг огромный веер из разноцветных, торчащих во все стороны перьев. То в разных участках неба, точно пульсируя, вспыхивают красноватые пятна, исчезают с головокружительной быстротой и снова появляются.

Гримасы вероломного полярного божка!

Впрочем, может быть, это чисто индивидуальное восприятие, не знаю. Как бы там ни было, вкусы мои с Гальченко в данном случае полностью совпадают.

«Матка[10] дурит на пазорях[11]». Вы вспомнили старинную поморскую примету.

И в самом деле, какого, самого уравновешенного штурмана, прокладывающего курс при помощи магнитного компаса, не выведут из себя причуды его в связи с блекло-оранжевыми, красноватыми и фиолетовыми пятнами, пробегающими по небу? Но ведь на большинстве наших кораблей давно уже применяются гирокомпасы, приборы, не чувствительные к магнитным бурям. Да и Гальченко был связистом, а не штурманом.

Может быть, мы с Гальченко не любили северное сияние потому, что оно отрицательно влияет на радиосвязь, вызывает сильные помехи.

Но главное, думается мне, все же в строительстве дома. Судя по описаниям Гальченко, строителям было очень трудно примениться к вероломно-изменчивому свету, падавшему сверху на снег, как бы из гигантского витража. Свет этот внезапно ослабевал или совсем затухал, потом так же внезапно вспыхивал — с яркостью, от которой ломило в глазах. При этом северное сияние то и дело меняло свое место на небе. То разгоралось прямо над головой, то едва пробивалось издалека сквозь мрак, возникая низко, у самого горизонта, как зарница.

Я рассказываю про строительство дома, потому что оно имеет непосредственную связь с тем спором, который вскоре возник между связистами Потаенной о послевоенном ее будущем, а через непродолжительное время нашел свое воплощение в эскизе карты…

Забыл сказать, что перед самым ледоставом связисты выловили из воды несколько бочек с горючим и перестали теперь дрожать над каждым его галлоном.

Когда небо было затянуто тучами, мичман Конопицин отдавал приказание Галушке запустить движок. В снег втыкали шест и подвешивали к нему электрическую лампочку. Пускали в ход и фонарь, названный «летучей мышью». Преимущество его, как вам известно, в том, что он не боится ветра. Ламповое стекло загорожено проволочной сеткой.

У связистов было два таких фонаря. Один постоянно горел на вышке в кабине сигнальщика-наблюдателя. Другой использовался исключительно на строительстве.

К середине декабря связисты срубили стены и хорошенько проконопатили их. Тамбур был дощатый, доски пригоняли плотно одна к другой.

— Нельзя даже дырочку от гвоздя в стене оставить! — предупреждал Конопицин. — Пурга поднимется, и за ночь в эту дырочку целый сугроб надует!

Щели вместо мха или пакли приказано было забивать капковой ватой и чтобы не торчала как попало, а была ровненькая — жгутом!

Крышу покрыли листами из железных оцинкованных бочек, принесенных морем.

Да, обыкновенные бочки от американских плотов, доверху набитые капковой ватой, которая не давала им утонуть!

Связисты Потаенной выламывали днища у этих бочек, разрубали стенки по вертикали, листы, полученные таким способом, развертывали и выпрямляли, а потом крыли ими крышу, как черепицей.

Чем разрубали бочки? Вопрос законный.

Еще в августе запасливый Конопицин подобрал неподалеку от поста проржавевшее ружьишко, брошенное каким-то охотником, а может, и одним из рабочих Абабкова. Тогда еще Гальченко взял грех на душу, подумал о Конопицине: «Ну и Плюшкин!» И очень глупо подумал. Когда подошло время строительства, из ствола старого ружья мичман смастерил отличные зубила. Ими-то связисты и расправлялись с бочками.

В доме поставлено было две печи — все из тех же американских бочек. Труба была с навесом, чтобы не задувало ветром, а, главное, чтобы дым не поднимался стоймя над крышей. О, мичман Конопицин предусмотрел все, в том числе и маскировку! Ведь они были не просто Робинзоны, а военные Робинзоны!

А вот с окнами было сложнее. К сожалению, оконных стекол море не выбрасывало.

Мичман Конопицин приказал до весны заколотить окна досками.

А к весне связисты заполнили оконные проемы пустыми трехлитровыми бутылями из-под клюквенного экстракта. Их клали набок, горлышко внутрь дома, а пространство вокруг бутылей заполняли камнями и старательно законопачивали щели между камнями.

Новый год связисты встречали в новом доме.

Были у них три комнаты, большая и две маленькие, разделенные перегородкой, сени и склад. В большой комнате, которую по традиции называли кубриком, поселилась команда поста. Двухэтажные нары, печка, стол и стулья, изготовленные из ящиков. В маленькой комнате установили рацию. Находясь в кубрике, люди слышали через дощатую перегородку работу передатчика.

Конопицин поместился во второй комнатке. Здесь он мог на слух проверять, как работают Гальченко или Тимохин. А в дверном проеме торжественно навесил дверь, выброшенную волной на берег с прибитой к ней дощечкой: «кэптен». От морской соли дощечка стала зеленой, но мичман приказал надраить ее, и она засияла, как золотая.

Мичман очень огорчался, что у него нет сейфа. Да, таковой полагается начальнику поста для хранения секретных документов. Но какие там сейфы в Потаенной! Всю зиму Конопицин обходился брезентовым портфельчиком с замком вместо настоящего сейфа. На ночь он укладывал его под подушку.

В канун Нового года связисты перебрались в дом, и баня наконец-то была использована по прямому своему назначению. «С сего числа перешли в фазу блаженства!» — улыбаясь, отметил Галушка.

Двухручной пилой напилили снегу — Гальченко долго не мог привыкнуть к тому, что снег в Арктике не копают, а пилят, — потом завалили белые брикеты в котел, натаскали дров. Галушка вызвался протопить печь, но проявил при этом чрезмерное рвение и чуть было не задохнулся от дыма.

Мылись, надо полагать, истово, по-русски, хлеща без всякого милосердия друг друга мочалками, с азартом.

И вот жители Потаенной, свободные от вахты, усаживаются за новогодний праздничный стол — красные, как индейцы, распаренные, довольные…

Ради праздника светили четыре лампы.

Насколько могу судить по рассказам Гальченко, проблема лампового стекла стояла в Потаенной очень остро. Со второй половины ноября и до середины января здесь царила ночь. Поэтому в быту и в повседневной работе использовали керосиновые лампы с самодельными стеклами из бутылок и банок.

Гальченко посвятил меня в суть этой нехитрой «робинзонской техники».

На донышко бутылки или банки наливалось немного горячего машинного масла, затем ее опускали в снег. Миг — и донышко обрезало, как по ниточке!

Тимохин прикреплял к лампе сработанный им металлический диск, устанавливал стекло, над ним приделывал картонный или жестяной абажур.

Гальченко говорил, что такие самодельные ламповые стекла служили, в общем, добросовестно, но, к сожалению, недолго. Они были чересчур толсты и спустя какое-то время лопались.

Конопицин пробовал приспособить для освещения кухтыли,[12] которые выбрасывало море.

Требовалось пробить в кухтыле две дыры — сверху и снизу, чтобы превратить его в ламповое стекло. Однако это редко удавалось даже Тимохину. При опускании в снег кухтыль обычно разлетался на куски…

Щурясь, от непривычно яркого света и улыбаясь друг другу, Конопицин, Тюрин, Галушка и Гальченко сидят за столом. Старшины Тимохин и Калиновский несут новогоднюю вахту.

На столе фляга. Мичман Конопицин разливает спирт по чашкам.

Выпито сначала за победу, потом, по военной традиции, за Верховного Главнокомандующего…

— Жаль, начальство из Архангельска не на нашем банкете! — сетовал Конопицин, доливая в чашки остатки спирта.

— А на биса воно нам, начальство, та ще й под Новый год? — простодушно спросил Галушка.

— А как же! Чтобы ходило вокруг дома, ахало и удивлялось: ну и дом! Это же надо — зимой, в условиях Арктики, отгрохать такой дом! А потом, наудивлявшись, чтобы поощрило лучшего строителя ценным подарком. Кто у нас лучший строитель?

— Вы?

— Не угадал. Славный холмогорец Тюрин! Так выпьем же разгонную за его здоровье!

— Для холмогорцев в Арктике, понятно, все свое, привычное, — продолжал Конопицин. — А ты и не знал, Валентин, — обратился он к Гальченко, — что Тюрин у нас человек родовитый. Ого! Еще и какой родовитый! На таких, как он, раньше вся Новая Земля держалась.

Тюрин, как я уже говорил, был из молчаливых.

— Расспроси хотя бы, — настаивал Конопицин, — как он невзначай наткнулся на могилу предка своего.

Но Тюрин еще больше застеснялся, стал отнекиваться, бормотать, что, может, это вовсе и не предок его был. Вот и пришлось Конопицину рассказывать.

До войны Тюрин охотился с отцом на Новой Земле. Как-то раз ехали они на собаках, пересекая скалистое ущелье, подножие ледника, и вдруг увидели перед собой крест, врытый в землю. Поперечная перекладина отсутствовала — давно уже, видимо, сорвало ее ветром. В столб была врезана ножом надпись — большими прямыми буквами: «Здесь жили, зимовали, горе горевали холмогорец Яков Ильич со товарищи. Мир праху их!» Ни даты, ни фамилий! Сами себе, стало быть, загодя устроили отпевание, когда на спасение не осталось уже ни малейшей надежды. Отец приказал Тюрину списать эту надпись на бумажку. Хотел разузнать у старых людей дома о Якове Ильиче. Может, то был дальний родич, о котором сохранились смутные семейные предания? Война, однако, помешала выполнить это намерение.

Гальченко собрался поподробнее расспросить Тюрина о том, как выглядел деревянный крест без перекладины, но тут мичман приказал ему отнести праздничный ужин на сигнально-наблюдательный пост Калиновскому.

Ночь была настоящая новогодняя — лунная. И это заставляло сигнальщика-наблюдателя удвоить бдительность. Именно в такую ясную погоду можно ждать очередного налета.

В ту тихую новогоднюю ночь небо было непередаваемо прекрасно. Медлительное мерцание словно бы чуть колеблет плотный морозный воздух и неуловимо переходит в мерцание всхолмленной ледяной поверхности моря под обрывом.

В мерцании будто растворяются очертания предметов, расстояние до них делается неверным, обманчивым. Гальченко отошел от дома на несколько шагов и оглянулся. Дом со снежной нахлобучкой утонул в огромных сугробах, стал неотличим от них, исчез из глаз. Гальченко поднимался в полнейшем мраке, крепко прижимая к себе сверток с едой и железную банку с чаем, заботливо завернутые в ватник.

— Ты, Валентин?

— Я, товарищ старшина. Покушать вам и попить принес.

— А, чай! Горячий? Это хорошо. Ветер с моря задул.

Пока Гальченко взбирался по лестнице, погода изменилась — обычные штучки Потаенной. Небо заволокло дымкой. Над замерзшим морем наперегонки понеслись маленькие вихри.

Башнеподобная фигура в тулупе до пят двинулась Гальченко навстречу.

— Клади сюда! Осторожней! Лампу не свали! Ну, как там дома у вас? Перевернули чарочку? Ну-ну! А я пока чайком погреюсь. С вахты сменюсь, тоже чарочку переверну за победу. Сейчас вся Россия, я думаю, за это пьет…

Гальченко раскутал ватник, положил на стол пакет и рядом с лампой поставил банку. Со стороны моря стекло «летучей мыши» загорожено было металлическим щитком. Только круг света падал на раскрытый вахтенный журнал.

Ого, запуржило! Вот тебе и новогоднее ясное небо!

Кинжальными ударами ветер пронизывал кабину, сбитую из досок. Пол дрожал под ногами, пламя в лампе под колпаком колебалось и подпрыгивало.

Гидрографический знак словно бы даже кренило. Гальченко почудилось, что и вышку, и его, и Калиновского подхватило ветром и вместе со всей Потаенной потащило куда-то на запад над ледяной пустыней моря.

— Ну, с Новым годом тебя, Валентин! — сказал Калиновский, поднимая кружку с чаем.

— И вас, товарищ старшина!

«Какой же будет, — подумал Гальченко, — этот новый, тысяча девятьсот сорок второй год? Что он принесет России и нам в Потаенной?..»

Известно было, что гитлеровское военно-морское командование непрерывно наращивает силы в фиордах Норвегии.

Мы в штабе, признаться, сами с тревогой думали об этом в новогоднюю праздничную ночь.

Бросьте взгляд на карту, и вы убедитесь в том, что эти фиорды, глубокие скалистые коридоры, чрезвычайно удобны для засады. Они находятся как раз на пути союзных конвоев, направлявшихся с военными грузами в Мурманск и Архангельск. Самолеты гитлеровцев, барражировавшие над Норвежским и Баренцевым морями, доносили о приближении очередного конвоя, и тотчас же из фиордов на перехват выходили военные корабли.

Однако, судя по событиям, развернувшимся позже, в августе тысяча девятьсот сорок второго года гитлеровское командование вынашивало планы ударов не только по нашим внешним, но и по внутренним морским коммуникациям, то есть по Центральной Арктике.

Позвольте в связи с этим напомнить вам о гезелльшафтах. Дело прошлого, однако, иной раз, я считаю, не мешает кое-что перетряхнуть в памяти. Имею в виду те немецкие акционерные общества и компании, которые во время Великой Отечественной войны нацеливались на богатства Советского Союза.

Это, как вы знаете, полностью вытекало из программы, начертанной в «Майн кампф». В качестве компенсации за африканские колонии, утерянные после первой мировой войны, Гитлер посулил своим капиталистам «обширные, богатые полезными ископаемыми, малонаселенные пространства на Востоке», проще говоря, предлагал колонизировать нашу Россию.

Приглашение к грабежу, само собой, было воспринято с радостью. Немецкие капиталисты всерьез возомнили себя наследниками русских капиталистов, всех этих Вавельсбергов, Алферовых, Зеефельдтов, Абабковых и прочих.

В общем, как в старинном присловье: «Глаза завидущие, руки загребущие…»

Дележ шкуры неубитого русского медведя начался, как известно, сразу после первых временных успехов немецко-фашистских войск. Следом за армией, словно шакалы за тигром, двинулись в Советский Союз немецкие дельцы-мародеры. Были среди них представители старинных солидных фирм, давно точивших зубы на «русское наследство», были дельцы и помельче, скоробогачи военного образца, у которых ввиду благоприятной конъюнктуры, я думаю, ладони чесались от нетерпения.

Они заграбастали никопольский марганец, донецкий уголь, недавно открытую украинскую нефть, уцелевшие от взрывов заводы, фабрики, рудники, верфи, короче, все ценное, что оставалось на временно оккупированной гитлеровцами территории.

Насколько могу судить, это была подлинная вакханалия предпринимательства.

Воображение немецких предпринимателей чрезвычайно распалял при этом наш Крайний Север. Им, несомненно, было известно о норильском никеле, о воркутинском угле, о большеземельском олове, наконец, о лежащих в земле Таймыра кобальте, меди, платине, серебре.

Сказочный ларец с сокровищами!

Информация, впрочем, не всегда была точной. Из мемуаров подводника, высаживавшегося с десантом в Потаенной, явствует, что он рассчитывал обнаружить там медь. Стало быть, не знал, не был предупрежден, что залежи ее уже выбраны.

Возможно, немцев сбили с толку образцы меди, которые и по сей день, кажется, выставлены в бергенском музее. Как попали они туда, не знаю. Но я видел их собственными глазами вскоре после войны, когда побывал в гостях в Бергене с отрядом наших военных кораблей. Два или три образца лежат там под стеклом, а рядом на столе прикреплена карточка с пояснительной надписью: «Русская медь «Потайнит». И краткий комментарий к образцам: «В таком — твердом — состоянии медь чрезвычайно редко встречается в природе. Обнаружена на восточном берегу Карского моря в тысяча девятьсот двенадцатом году».

Да, да, «Потайнит»! Значит, образцы были доставлены в Берген уже после того, как я, «окрестил» губу и положил ее на карту!

Не знаю, остались ли образцы от личных запасов Абабкова. Быть может, их подобрал в Архангельске какой-нибудь английский офицер, находившийся там с оккупационным корпусом в тысяча девятьсот восемнадцатом году? Не исключена такая возможность: доставил их в Англию, после чего те неизвестным путем попали в Норвегию.

Но скорее всего гитлеровцам рассказал о залежах меди в Потаенной не кто иной, как беспутный Атька. Он просто переменил хозяина, только и всего.

В этом была даже некая внутренняя закономерность.

В Петрограде ходили слухи, что Атьку расстреляли в Крыму после того, как Красная Армия вышвырнула оттуда барона Врангеля. Затем — менее уверенно — заговорили о том, что еще в тысяча девятьсот семнадцатом году Атьке удалось своевременно убраться из Крыма вместе с командующим Черноморским флотом адмиралом Колчаком. Передавали, что Атька будто бы сопровождал адмирала в Америку, потом во Владивосток и принимал участие в сибирской авантюре. Вскорости Колчака расстреляли в Омске. Как видите, с самого начала и до конца Атьке не везло на покровителей.

Но жизнь свою он сберег. По слухам, в середине двадцатых годов его видели в Берлине.

Могу предположить — и в этом опять же будет внутренняя закономерность, то есть логика событий, — что после разных мытарств он, наконец, очутился, в Берлине. К тому времени бывший друг моего детства уже полностью «усовершенствовался» и был готов на все. То есть пропился, проигрался, опустился до того, что продал бы любому за кружку пива свою родину.

Ютясь в Берлине на задворках эмиграции, не имея ни гроша в кармане, этот херувимчик с кудряшками, наверное, уже изрядно повылезшими от житейских невзгод, стал, так сказать, наводчиком. Амплуа для него подходящее.

Чем черт не шутит, он мог сделать карьеру в «третьем рейхе»! По моральным своим качествам вполне подходил гитлеровцам. По деловым? Да, и по деловым. Он был неглуп — понятно, в трезвом состоянии, владел, кроме того, двумя-тремя иностранными языками. Затем все-таки был гидрографом, бывшим военным моряком.

Об Атьке я подумал сразу, едва нашел в мемуарах немецко-фашистского подводника упоминание о русском переводчике. Переводчик-наводчик!

Во время своего пиратского рейда в Карское море гитлеровцы в качестве одной из задач ставили перед собой экономическую разведку. Это не подлежит никакому сомнению. Первое доказательство: переводчик хотел расспросить о медных рудниках последнего оставшегося в живых связиста Потаенной, но на это уже не хватило времени. Второе доказательство: набег «Шеера», как я говорил, носил кодовое название: «Операция Вундерланд» — «Страна Чудес». А гитлеровцы называли свои операции многозначительно, со скрытым значением, и в то же время довольно прозрачно.

Не знаю, какого хозяина на этот раз выбрал себе Атька, какие гезелльшафты «третьего рейха» были заинтересованы в захвате богатств нашей Арктики, в том числе и меди в Потаенной. Выяснить это — дело наших историков и экономистов. Но уже в марте тысяча девятьсот сорок второго года началась в Северной Норвегии, оккупированной гитлеровцами, подготовка к рейду «Шеера» в Центральную Арктику.

Не исключено поэтому, что Атька, переводчик-наводчик, напялив на себя немецкий мундир, в предвкушении денежных наград уже расхаживал в марте тысяча девятьсот сорок второго где-нибудь на причалах Нарвика или Тронхейма.

«Адмирал Шеер» и его эскорт были готовы к пиратскому рейду в Советскую Центральную Арктику.

Фигурально выражаясь, зловещая тень поднималась над скалами Северной Норвегии, чтобы, постепенно удлиняясь, упасть на берег Карского моря, где в воображении шести связистов Потаенной уже строились новый заполярный порт и город.

Такова синхронность событий.

Обитатели Потаенной не мешкали. Построив дом, они без промедления приступили к новому строительству. И тут уже главным архитектором и прорабом был не мичман Конопицин, а Валентин Гальченко.

Но для того чтобы вам стал яснее ход его мыслей, вы должны постараться представить себе, как связисты Потаенной проводили свой досуг.

Я, кажется, упоминал о том, что перед отъездом из Архангельска связистов забыли снабдить книгами? Зато было домино.

Гальченко очень удивлялся азарту этой, казалось бы, совершенно безобидной игры, придуманной молчаливыми монахами-доминиканцами. Лишь в Потаенной стала понятна ему снайперская точность выражения: «забивать козла», да еще «морского»! Именно забивать!

Старшина Калиновский относился к домино отрицательно.

Что касается шахмат, то никто, кроме Гальченко, не отличал на посту ладьи от пешки, да и он неизменно отказывался играть, отговариваясь неумением.

Патефон? Он утешал обитателей Потаенной месяца полтора или два. Первое время то и дело слышалось:

— Валентин! Сыграй-ка что-нибудь!

«Шаленка» была единственной пластинкой на посту. Гальченко вытаскивал патефон из-под нар. Стук костяшек на несколько минут затихал. Держа костяшки в руках и склонив голову набок, игроки в молчании слушали про серую лошадку и черноглазую девчонку.

Однако прискучила и пластинка. В конце концов мичман Конопицин распорядился «провертывать» ее только по праздникам…

Оставались беседы. О войне, ее трудностях и опасностях говорилось вскользь. Психологически это объяснимо. Война для Гальченко и его товарищей была работой, а отдыхая, стараются не говорить о работе.

Зато шутки были в большой цене.

Но Гальченко как новичок отнюдь не был их объектом. Здесь начисто обошлись без флотских подначек и розыгрышей новичка.

Множество отличных, многократно проверенных розыгрышей, которыми обычно досаждают новичку на флоте, осталось в Потаенной неиспользованным. Вероятно, товарищи щадили его, понимая, как трудно дается служба такому юнцу.

Между собой они не церемонились, напропалую подшучивали друг над другом. Но Гальченко удостоился первой шутки лишь после того, как совершил пресловутый свой «марафон» по тундре. Наконец, ему были пожалованы золотые рыцарские шпоры. Значит, он уже не «салага», а воюет на равных с остальными связистами и нежничать с ним больше не приходится.

Есть поговорка: «В тесноте, да не в обиде». Глупая это поговорка, вот что я вам скажу! От тесноты чаще всего как раз и разводятся разные обиды. Вообразите: день за днем видишь одни и те же лица, слышишь одни и те же голоса. И, главное, внешних впечатлений в общем-то мало. Зимой война громыхает где-то очень далеко, на западе, за горизонтом.

И бесконечно тянется и тянется зима-ночь.

Последние недели полярной ночи, несомненно, самые тягостные. С нетерпением ждешь восхода солнца. Сказывается, конечно, и нехватка витаминов в организме. А может, это просто взрыв усталости, которая накапливалась постепенно за зиму!

Только военная дисциплина, поддерживаемая на посту мичманом Конопициным, не давала нервам окончательно отказать и «забарахлить».

Из скромного слушателя и неотвязчивого вопрошателя Валентин Гальченко превратился вдруг в рассказчика. Да еще какого!

Как ни странно, связано это было с отсутствием в Потаенной киноустановки.

Были у нас на флотилии посты с такой установкой. Например, пост Норд-Колгуев! Не уверен, что она сохранилась после войны, но до войны была там наверняка. Связистам Потаенной рассказал о ней Галушка, который весной сорок первого года служил на Норд-Колгуеве.

Фильмов, правда, было всего пять, и немые, начала тридцатых годов. На посту их знали наизусть и все-таки не уставали смотреть.

И вот, представьте, Гальченко неожиданно заменил товарищам отсутствующую на посту киноустановку!

Началось это так.

— Вот ты, Валентин, — сказал Галушка, зевая, — говоришь, что у тебя есть земляк-киноартист, который в «Чапаеве» играл.

— Ну есть. Ты что — не веришь?

— Почему не верю? Надо бы тебе с ним переговорить перед войной. Может, и тебя в киноартисты устроил бы, а?

В кубрике оживились. Начали перебирать отдельные эпизоды «Чапаева», И тут-то выяснилось, что память на фильмы у Гальченко получше, чем у других. По-теперешнему сказали бы: кибернетическая память!

С тех пор так и пошло.

С помощью Гальченко они по второму разу «просмотрели» «Чапаева», «Ленина в Октябре», «Ленина в восемнадцатом году», «Семерых смелых», «Комсомольск», «Цирк», «Волгу-Волгу», «Нового Гулливера» и еще много других довоенных фильмов.

— Небось добавляешь кое-чего и от себя, — недоверчиво сказал Тимохин.

Обиделся Гальченко:

— Нет, я все правильно говорю, товарищ старшина.

Вам это может показаться странным, но не любили связисты Потаенной воспоминаний о больших городах. Слишком уж резким и удручающим был контраст между большим городом и обступившим пост безлюдьем. На западе — гладь замерзшего Карского моря, на востоке — оцепеневшая под снегом тундра. И — мрак, мрак, снежные заряды, пурга!

Лишь однажды было нарушено табу. Московское радио сообщило о том, что немецко-фашистские войска отброшены, наконец, от Москвы.

Нужно вам пояснить, что связисты поста слушали последние известия из Москвы в определенный час и старались по возможности не упустить ни единого слова. Оно и понятно: перед ними как бы на несколько минут распахивалось окошечко из окружающего огромного мира в их тесный маленький мирок.

В декабре связисты жили еще в бане.

В тот вечер, когда все в определенный час слушали последние известия из Москвы, Гальченко был занят установкой перилец в снегу на пути от дома к вышке и немного запоздал к передаче.

— Твой батька в какой армии служит? — неожиданным вопросом встретил его Галушка. — Кто командующий у него?

Гальченко еще больше удивился.

— Был генерал Говоров.

— Правильно! — сказал Конопицин. — И сейчас он. В сообщении Совинформбюро войска генерала Говорова названы в перечне других войск — мы только что слышали. Поздравляю, Валентин. Попятили, наконец, наши фашистов от Москвы.

— И продолжают их гнать на запад — по морозцу! — подхватил Галушка.

В этот удивительный вечер, как вспоминает Гальченко, товарищи обращались с ним так, словно бы это не отец его, а он сам служил в армии генерала Говорова и гнал фашистов на запад — по морозцу!..

В ознаменование победы под Москвой мичман Конопицин даже разрешил добавку к ужину — компот.

— Кончится война, — сказал Галушка, быстро доев свою порцию, — приеду на недельку в Москву, там у меня сестра замужняя живет, и уж накатаюсь я, братцы, на троллейбусе! А по вечерам буду ездить только через Красную площадь. У меня все уже заранее распланировано.

— Троллейбусы через Красную площадь не ходят, — поправил его Калиновский.

— Ну, через площадь Свердлова или Охотный ряд, все равно! Чтобы полюбоваться на Москву, какая она у нас красавица, вся в огнях!

— Это когда еще она будет в огнях! — вздохнул Конопицин. — Пока затемнена наша красавица, как и Вся Россия вокруг нее…

И снова связисты Потаенной надолго перестали вспоминать об оставленных на время войны многолюдных, шумных, освещенных яркими электрическими огнями городах…

Гальченко рассказывал, что поначалу мрак давил его непереносимо. Снаружи постоянно была ночь.

Как-то, возвращаясь из патрульной поездки на собаках, Гальченко с удовольствием думал о том, что, отряхнув в сенях снег с одежды и обуви, войдет в кубрик, где его ждет награда: свет и тепло! Для человека очень важно знать, что где-то есть дом, где его ждут свет и тепло.

Беспокойного шестого связиста Потаенной одолевали по этому поводу разные мысли.

До войны он вычитал в какой-то книге одно понравившееся ему выражение: «Дом, где ты родился, — это центр твоей родины».

Родился он, как вам известно, на Украине, в небольшом районном городе Ромны, утопающем в цветах. А дом его стоял на самом высоком месте, в конце улицы Ленина, откуда хорошо было видно, как, делая плавные повороты, течет вниз Сула.

Гальченко говорил мне, что роменцы гордятся не только своим земляком-киноартистом Шкуратом. Гордятся еще и тем, что Чехов проездом провел около суток в Ромнах, о чем упоминается в одном из его писем. Но главный предмет их гордости составляет украинская нефть. В начале тридцатых годов она открыта была впервые вблизи Ромен в недрах горы Золотуха…

За свои пятнадцать лет Гальченко еще не успел побывать нигде, кроме Ромен и Архангельска. Однако, эвакуируясь с матерью, он проехал почти всю страну.

На глазах у подростка Россия превращалась в военный лагерь. Тревожно завывали паровозные гудки. Навстречу двигались составы с войсками и техникой. Раненых торопливо выносили на носилках из вагонов. А когда, сменив лиственные и смешанные леса, потянулись вдоль рельсов нескончаемые хвойные, к поезду, в котором ехал Гальченко, прицепили две платформы. На них стояли зенитки — это чтобы прикрывать поезд от вражеских самолетов.

Судьба Валентина Гальченко сложилась так, что он должен сражаться с фашистами не в своих Ромнах, а именно здесь, на берегу Карского моря.

Центр Родины теперь для него клочок суши на пустынном, обдуваемом со всех сторон Ямальском полуострове.

Нет, пустынная тундра никак не удовлетворяла юного Гальченко. Очень хотелось, чтобы она была более красивой, более нарядной…

Стоя под звездным небом, плотно упакованный в тяжеленный, до пят, тулуп, в валенки и в меховую шапку, завязанную под подбородком, шестой связист Потаенной был неподвижен, будто скала, и ему казалось, что Потаенная начинала как бы двигаться, изменяясь все быстрее и быстрее!

Как-то вечером связисты сидели в кубрике, теснясь подле своей семилинейной лампешки. Хлопнула входная дверь. Кто-то очень долго топтался в сенях, старательно сбивая снег с валенок. Внезапно будто ледяным бичом ударило по ногам!

— Эй! Дверь закрывай за собой! — прикрикнул Конопицин.

Галушка вошел, отдуваясь и энергично растирая лицо рукой.

— Ну, как там? — вяло спросил Гальченко.

— Как всегда, — невнятно сказал он. — Теперь бриз. Цветочки благоухают перед домом. Душновато, правда, но…

Шутка ему не удалась. Снаружи пуржило и было тридцать градусов ниже нуля.

Вдруг Гальченко засмеялся.

Товарищи с удивлением посмотрели на него.

— Ты что?

— Да вот возразил, что Галушка по ошибке раз в жизни правду сказал. Нет, не цветочки, конечно, и не бриз. Откуда у нас бриз? Подумал: распахну сейчас настежь дверь, а за ней — город, ярко освещенный, огни в домах и фонари над площадями и улицами! А мы с вами — на окраине, на высоком берегу, весь город отсюда как на ладони!

— И затемнения нет? — недоверчиво спросил Калиновский.

— И затемнения нет. Большущий, понимаете ли, город, воздвигнутый уже после войны, после нашей победы над Гитлером!

— А! После победы?

— Да. И разросся очень быстро, глазом не успели моргнуть. Частью вдоль губы, а частью в тундру ушел. Город-порт. Решено после войны построить порт в Потаенной. Тоже, конечно, огромный. Океанский! Важнейший перевалочный пункт Северного морского пути. Побольше, наверное, Игарки и Тикси.

И потом всякий раз, когда Гальченко закрывал глаза, он видел огни вдали, мириады огней, новый заполярный город и порт, раскинувшиеся по берегам Потаенной во всей своей силе и красе!

Валентин рассказал товарищу о своей мечте — построить город и порт в губе Потаенной.

Тюрин, как вы уже знаете, был человек обстоятельный, не по возрасту солидный и на редкость немногословный. Гальченко ожидал, что, услышав о городе, он пренебрежительно шевельнет плечами и отвернется. Но потомок землепроходцев-зверопромышленников не сделал этого. Некоторое время он молчал, размышляя, потом неожиданно улыбнулся — улыбка у него была детская, простодушная, открывавшая верхние десны.

— А что! Интересно, Валентин! Вроде бы как в сказке волшебной! Зажмурясь, перешагни порог, открой глаза, и вот он перед тобой — город, празднично освещен!

Гальченко говорил мне, что уж и не припомнит сейчас, в какой последовательности втягивались его товарищи в спор о будущем Потаенной.

Конечно, безудержный полет фантазии — это свойство возраста, а он был самым младшим в команде. Но ведь и Конопицин, и Тюрин, и Калиновский, и Галушка были людьми молодыми, не старше двадцати восьми лет. Только Тимохину было тридцать.

Мало-помалу идея Валентина Гальченко, казалось бы фантастическая, начала захватывать остальных обитателей Потаенной.

— А что думаешь, неплохой бы мог порт получиться, — сказал Галушка. — Тут как раз материк клином в море вдается. Удобно! И залив для отстоя кораблей имеется. Место для порта подходящее, с какой стороны ни взять.

И заметьте, связистам Потаенной очень хотелось, чтобы задуманное ими неизменно сбылось.

— Пройдут ли океанские корабли узкость между косой и тундровым берегом? — усомнился Тюрин, покачивая головой. — Подумали бы об этом. То-то и оно! Пролив, выходит, надо расширять!

— А что! И расширим! — быстро сказал Гальченко. — И дно на подходах углубим, если надо. Как в Финском заливе между Ленинградом и Кронштадтом!

Демонстративно не принимал участия в разговорах о новом городе старшина Тимохин.

То, о чем толковали друзья, видно, не интересовало его. Лишь изредка он вскидывал на Гальченко глаза и тут же опускал, пряча усмешку. Понимаете? Чем бы, мол, дитя ни тешилось…

Связисты ничего не знали о той меди, залежи которой когда-то разрабатывал Абабков. Да и откуда им было знать о меди? Тысяча девятьсот двенадцатый год, царизм, капитализм, почти незапамятные времена!

Но никто не сомневался в том, что в окрестностях будущего города полагается быть полезным ископаемым.

— Я так думаю, золото, — осторожно сказал Галушка. — Почему бы здесь и не быть золоту, а?

— Вот именно! Почему бы и не быть? — подхватил Калиновский. — Тогда, по мне, уж лучше никель! Для целей обороны никель важнее.

Что касается Гальченко, то он стоял за нефть.

Мысль эта возникла у него, как вы догадываетесь, потому, что неподалеку от родного его города открыта нефть перед войной. Но Галушка немедленно же ввязался в спор — он вообще был ужасный спорщик.

— Почему ты говоришь: нефть? Нет, я считаю: уголь! За Полярным кругом, где ни копни, уголь повсюду! На Диксоне он есть? Есть. В Воркуте есть? Есть. Наконец, возьмите, товарищи, Шпицберген!

— На Новой Земле, говорят, тоже имеется, — вставил Конопицин, задумчиво посасывая трубочку.

— Вот и товарищ мичман подтверждает!

— А зачем нам уголь или нефть? — сказал примирительно Калиновский. — Проще: ветер! Электростанция в Потаенной будет работать на ветре. В наших местах его хоть отбавляй. И дует он с разных румбов чуть ли не круглый год безо всякой пользы для социализма. Ученые-энергетики, я читал, разработали перед войной такие особые ветродвигатели, которые…

— Эк тебя занесло! — с прорвавшимся раздражением сказал вдруг Тимохин. — Ветродвигатели какие-то, золото, нефть! Сказочки друг другу рассказываете на сон грядущий?

Гальченко, Конопицин и Калиновский недоумевающе смотрели на него. А Галушка рассердился. Гальченко еще никогда не видел, чтобы его добродушный толстощекий земляк так сердился.

— Нет, врешь! — крикнул он и хлопнул ладонью по столу. — Не сказочки! Доживем до победы, сам увидишь!

В Арктике самый страшный враг человека — тоска, упадок душевных сил. Тоска эта набрасывается иногда внезапно, как приступ малярии.

Спор о будущем Потаенной оказался в этих условиях целебным.

Ну что ж! Если пофантазировать, то стоит, вероятно, подумать и об озеленении будущего города.

Галушка, который, по мнению Гальченко, любил не то, чтобы прилгнуть, а малость преувеличить — для «красоты слога», как он выражался, — утверждал с горячностью, что в Заполярье из-за краткости северного лета удается увидеть, как растет трава.

При этом заявлении Тимохина даже повело немного в сторону.

— Ну что ты косоротишься, старшина? — вскинулся Галушка. — Не видел и молчи! А я собственными своими глазами видал. И никакое не колдовство, что ты там бубнишь про колдовство? И никакого тут колдовства, — уверял он. — Терпение только надо иметь! Сядь и смотри на какую-нибудь травинку, но очень долго смотри — и увидишь! А как же иначе? Северное лето, оно, как одуванчик, дунь на него, и нет его! Стало быть, времени у травы в обрез, хочешь не хочешь, приходится быстро расти!

— Можно ее заставить еще быстрее расти, — сказал Калиновский.

— А как?

— Теплицы.

— В Потаенной — теплицы?

— А что такого? На базе подземной газификации. Ты же из Лисичанска. Там до войны, я читал, проводились опыты. В нашей тундре есть уголь, по-твоему?

— Должен быть. Почему бы ему не быть?

— Ну вот тебе и подогрев в теплицах!

Связисты Потаенной видели в своем воображении некий благодатный оазис в тундре. И появится он там не по милости природы, а будет создан самими людьми.

В общем, выбирали себе пейзаж по вкусу!

Слушая Гальченко, я подумал, что споры эти, по существу, следовало бы назвать вторым открытием Потаенной.

Один и тот же пейзаж можно увидеть по-разному, под различным углом зрения. Все зависит от ситуации, не так ли? Ну и от самих людей, конечно, от их душевного настроя.

Что увидел Абабков или доверенный человек Абабкова в Потаенной? От алчности, я думаю, желтые круги у него перед глазами завертелись! Находка-то какая, господи! Медь! И в редчайшем состоянии — твердом! Вдобавок — секретная, в России никому еще не известная, кроме него, Абабкова! Где уж тут пейзажами любоваться? Он, поди, сразу начал будущие свои барыши на пальцах подсчитывать!

А я подошел к Потаенной как гидрограф, и только. Добросовестно описал ориентиры на берегу, промерил глубины на подходах — во время прилива и отлива, наконец, поставил на самом высоком месте гидрографический знак. Но будущее Потаенной, естественно, в тот момент не заинтересовало меня.

Мичмана Конопицина, когда он бывал в хорошем настроении и, понятно, во внеслужебное время, разрешалось величать: «наш председатель горсовета». Кому же, как не ему, по разумению связистов, было занять после войны сей высокий пост?

Будущий председатель горсовета лишь усмехался и сладко жмурился, как кот, который греется на солнце. Такое обращение, видимо, было ему приятно.

Выяснилось, что особенно увлекательно было придумывать названия улиц и площадей нового города!

Чемпионом по придумыванию считали на посту Калиновского. Он, правда, чуточку рисовался при этом, картинно откидывал голову, закрывал глаза и, предостерегающе подняв палец, требовал от окружающих тишины, а затем провозглашал вдохновенно:

— Улица Веселая!

— Улица Счастливых Старожилов!

— Площадь Дружеского Рукопожатия!

А название города пока еще не придумалось, Были разные варианты, но не всех они устраивали, А в подобном вопросе требовалось, понятно, полное единодушие строителей.

Условно, между собой, они называли город — Порт назначения, поскольку он был при порте.

Эти два слова «Порт назначения» Гальченко вывел старательным, круглым, еще не установившимся почерком в правом, верхнем углу карты, которую, расщедрившись, презентовал ему из своих запасов мичман Конопицин.

Есть, видите ли, так называемые морские карты — на них обозначены только береговая линия и глубины у берега, а пространство суши не заполнено ничем. В данном случае имеются в виду лишь интересы навигатора.

Вся суша была на карте белым-бела! Полное раздолье для фантазера! Придумывай и черти, что душеньке твоей угодно!

Теперь Гальченко просиживал над картой Порта назначения все свободное время: закреплял на бумаге то, о чем мечтали, о чем спорили в Потаенной на протяжении этой нескончаемой, долгой зимы. А другие связисты, свободные от вахты, с любопытством перегибались через его плечо и придирчиво спрашивали:

— Улицу Счастливых Старожилов не забыл? Где она у тебя здесь? Ага! Ну то-то!..

Между тем над новым заполярным городом, лишь отмеченным на карте, нависла опасность.

Произошло это под утро нового полярного дня — то есть в конце апреля или в начале мая, к сожалению, точной даты не припомню. Морозы держались по-прежнему, море было покрыто льдом, реки и озера еще не вскрылись — обычно они вскрываются здесь в июне — и снег еще лежал над тундрой толстым и прочным покровом. Зато искрился он весело, по-весеннему — не под луной или звездами, как раньше, а под лучами солнца, и так ослепительно ярко, что было трудно на него смотреть.

Это случилось, когда вахту нес Тюрин. Он по обыкновению вел в бинокль круговой обзор моря, суши и неба. Вдруг на юго-востоке, то есть в глубине полуострова, взметнулся высокий факел. Секунду или две стоял столбом, чрезвычайно отчетливо выделяясь на фоне голубоватого неба. Потом, вероятно, под напором ветра стал клониться набок и заволакиваться черной клубящейся тучей.

Тупой звук взрыва донесся через очень короткий промежуток времени. Значит, что-то взорвалось сравнительно недалеко от поста.

Мичман Конопицин поспешно закодировал радиодонесение, передал Тимохину, и оно стремительно понеслось в штаб по волнам эфира.

Судя по всему, непонятный взрыв произошел в районе озера Ней-То в двадцати семи километрах к юго-востоку от поста.

Мы предположили, что взорвался вражеский самолет — вероятнее всего при неудачной посадке.

Если самолет, то, несомненно, вражеский, потому что наших самолетов над Ямальским полуостровом в этот день не было.

Мичман Конопицин сам возглавил поисковую группу, включив в ее состав Тюрина и Гальченко. На посту были оставлены старшина первой статьи Тимохин в качестве заместителя начальника, а в помощь ему — Калиновский и Галушка.

Через четверть часа две собачьи упряжки с лаем мчались на юго-восток, ныряя в увалах между сугробами. Люди бежали рядом с санями, так как в санях долго не усидишь. Конечно, и собак жалко, особенно если кладь тяжелая. А главное — ноги закоченевают. Чуть прокатился и уже должен соскакивать и бежать, подбадривая упряжку.

О, с собаками обязательно нужно разговаривать в пути! Недаром во время своих поездок ненцы поют. Но можно и не петь, чтобы не наглотаться холодного воздуха, — просто негромко разговаривать, причем самым веселым, самым бодрым голосом. Собаки чудесно разбираются в интонациях и лучше бегут, когда чувствуют, что сегодня хозяин в хорошем настроении.

Ветром давно прижало пламя к земле, но низкая туча продолжала клубиться над горизонтом. Как будто бы она расползлась еще шире. Итак, курс — на тучу!

Гальченко деловито поправил сползавшие с носа деревянные очки. Остальные связисты тоже щеголяли в подобных очках. Очки — подарок ненцев — выглядят следующим образом: дощечка, в которой сделаны две узкие горизонтальные прорези. Человеку не надо жмуриться, он как бы смотрит на окруживший его слепящий снег в щелку — весьма рациональное изобретение времен неолита.

Вокруг было не только бело, но и необычайно тихо. Ветер куролесил где-то далеко, над озером. Здесь царило полное безветрие. И в этой тишине лишь кольца на санях ритмично позванивали вместо традиционных бубенцов.

Упряжки в Потаенной были не цугом, а веерные. Никогда не видели их? В передке саней — два, три или четыре кольца. Через каждое пропущено два ремня. Хитрость этого устройства в том, что собаки тянут парами. Если одной из пар задумается сачковать, ее тотчас подтянет и заставит работать другая.

Вскоре высокие сугробы закрыли тучу на горизонте. Проверяя направление, мичман Конопицин то и дело озабоченно отгибал край рукавицы и взглядывал на ручной компас.

Наконец он повернул поисковую группу на лед реки.

Гальченко знал, что река эта вытекает из озера Ней-То. В центральной, хребтовой, части Ямальского полуострова их несколько, таких озер, и все тамошние реки связаны с ними.

Собаки шибче побежали по речному льду. Лед не ранил их лапы — обуты они были в «чулочки», собственноручное изделие Гальченко, которым он очень гордился.

Потянуло гарью. У Гальченко было такое ощущение, будто они приближаются к месту пожарища. Еще один крутой поворот реки, и вот истоки ее — озеро Ней-То!

Да, и вправду пожарище!

Обгоревший фюзеляж разведчика-бомбардировщика «хейнкель-111» торчал под углом в сорок — сорок пять градусов, перечеркивая небо. Одно крыло было сломано и распласталось по льду, другое стояло почти перпендикулярно. Передняя часть самолета ушла под лед и в этом месте образовалась полынья. «Хейнкель» затонул бы весь, если бы катастрофа произошла посреди озера, а не у берега, где глубины, надо полагать, были небольшие.

Полосы дыма, свиваясь в кольца, медленно ползали, как черные змеи, вокруг останков самолета. Никто из экипажа, понятно, не уцелел. Да этого и нельзя было ожидать при таком взрыве.

На льду и на прибрежном снегу валялись обломки плоскостей, какие-то изуродованные почти до неузнаваемости предметы, а также полуобгоревшие черные трупы, похожие, как всегда, на груду старого тряпья. И над всем этим плавал в воздухе пепел.

Передвигаться по льду возле полыньи приходилось с осторожностью, так как он пошел трещинами и угрожающе колебался и поскрипывал под ногами.

Судя по ряду признаков, один из моторов тяжело нагруженного «хейнкеля» забарахлил или отказал в воздухе. Летчик попытался дотянуть на одном моторе до озера, дотянул, даже немного перетянул, хотел было сесть, но неудачно. Самолет с разгона врезался в лед и взорвался.

Но куда и зачем летел «хейнкель-111»?

На этот вопрос должны были ответить те немногие уцелевшие предметы, которые разметало на большом расстоянии вокруг «хейикеля» на льду и на прибрежном снегу. Мичман Конопицин приказал отбирать их и бережно укладывать в кучу возле саней.

Три часа без роздыха поисковая группа работала у «хейнкеля-111», балансируя на шатком льду, подтягивай к себе некоторые предметы хореями[13] то и дело протирая слезящиеся глаза, которые застилала черная едкая пыль.

Ни одного уцелевшего документа! Они сгорели в карманах комбинезонов или в планшетах вместе со своими владельцами.

И все-таки обнаружено было кое-что очень важное.

Тюрин, разбирая груду полуобгоревшего тряпья, наткнулся на остатки двух парашютов. Вот как? Парашюты? Конопицину удалось подобрать на удивление целехонький зонд Вильде,[14] а Гальченко принес показать нечто искореженное, почти бесформенное, но когда-то несомненно бывшее прибором.

— Похоже на психрометр,[15] - нерешительно сказал Конопицин. — Как считаешь, Тюрин?

Тот только пожал плечами.

— Хотели сбросить парашютистов с походной метеостанцией, так это надо понимать, — пояснил Конопицину Гальченко.

— На озеро?

— Зачем на озеро? Наметили пункт где-то на берегу моря. Но не долетели до назначенного места…

Назад, на пост, связисты спешили изо всех сил.

Поисковая группа уже выбралась из русла реки, собаки перешли со льда на снег, и бег их замедлился.

И тут, как назло, дорогу к посту преградила пурга. Пурга была низовая, нечто вроде поземки, но усиленная в тысячи крат. Она шла бреющим полетом над поверхностью тундры.

— Привал! — скомандовал мичман Конопицин.

Собак освободили от ременной упряжи и накормили мороженой рыбой. Отдохнув, они принялись деловито разгребать снег, а вырыв углубления, улеглись, свернулись клубком и накрыли носы хвостами. Собачьи приготовления ко сну были закончены.

А где пережидать метель людям? Утром Конопицин так торопился, что не захватил с собой палатки, подбитой байкой, без которой обычно не отправлялся в патрульные поездки.

— Не горюй, Валентин! — бодро сказал Тюрин. — На наше счастье, в гостинице «Куропачий чум»[16] есть свободные номера. Тебя какой сугроб устраивает?

Он принялся быстро рыть длинную и узкую нору в одном из сугробов. Конопицин и Гальченко, не мешкая, последовали его примеру. В нору пришлось залезать ногами вперед и лежать там, вытянувшись, будучи стиснутым снегом со всех сторон. Зато сугроб, превращенный в чум, надежно защищал от ледяного режущего ветра.

Но, думаю, никому из поисковой группы, пережидавшей в сугробах низовую пургу, не спалось. Слишком необычным и тревожным было появление над Ямальским полуостровом «хейнкеля-111» с парашютистами и походной метеостанцией.

Мы в штабе флотилии расценили историю с «хейнкелем» как серьезный симптом. Очевидно, летом сорок второго года гитлеровское командование намеревалось активизировать деятельность своих подводных лодок в Карском море. Чтобы реализовать это намерение, полагалось бы иметь по меньшей мере одну метеостанцию на западном берегу Ямала, которая давала бы погоду подводникам.

У меня щемило сердце. А что, думал я, если этим летом гитлеровцам вздумается высадить воздушный десант в самой Потаенной, чтобы захватить — пусть на короткий срок — наш пост?

С такой возможностью считались, конечно, и на посту.

Впрочем, по свидетельству Гальченко, об опасности, угрожавшей посту, каждый думал про себя.

Полагаете, что после аварии «хейнкеля» в Потаенной перестали фантазировать о ее будущем? Ошибаетесь. Наоборот, споры по возвращении поисковой группы возобновились и даже более пылкие.

Как-то вечером Калиновский, присев к столу, на котором лежала эскизная карта Порта назначения, во многом уже дополненная Гальченко, принялся задумчиво ее рассматривать. Потом чуть слышно, сквозь зубы, он стал напевать: «Тучи над городом встали…» Была, если помните, такая песенка в одном популярном довоенном фильме.

Гальченко вскинул на Калиновского взгляд. Слова эти удивительно подходили к их теперешнему общему настроению.

И тогда Тимохин поднялся с нар, где сидел, накладывая заплату на свой ватник.

— Ну что пригорюнились, сказочники? — сказал он, неторопливо приблизясь к столу. — Все разочли-распланировали: где у вас улица Веселая, где кино будет, где театр. А про косу забыли? Косу-то захлестывает в шторма, нет? То-то и оно! Может, косу эту к шутам? Подорвать ее аммоналом и все!

— Как бы не так: подорвать! — обиженно сказал Галушка.

— Смотри ты, какой умник нашелся: подорвать! А кто акваторию порта от прибоя будет защищать?

— Тут призадумаешься, это ты верно! — Тимохин раздвинул плечом сидящих за столом. — Двиньтесь, ну! Пышно как расселись! Это именно семь раз прикинешь, прежде чем… — Он помолчал, потом толстым указательным пальцем повел по карте. — Наращивать косу надо, вот что я вам скажу!

— В длину?

— Зачем в длину? В высоту! Дамба должна быть здесь, а не коса! Иначе будущей осенью не оберемся горя со штормами. Как ударит с моря шторм в десять баллов, так все корабли мигом размечет в порту!

Он выпрямился над картой:

— А так что ж! Ничего не скажешь, место для порта подходящее! Я и то удивляюсь: как никто до нас о порте в Потаенной не подумал!..

Летняя гроза пришла в Потаенную с запада, откуда обычно всегда приходят грозы. Событиям в Карском море предшествовали события на Баренцевом.

В этом особенность пиратского набега «Шеера». Немецко-фашистское командование придерживало осуществление его до поры до времени — выжидало случая. И вот случай представился. Это был разгром семнадцатого англо-американского конвоя, следовавшего с военным грузом в Советский Союз.

Гитлеровцы закодировали эту операцию под названием «Ход конем». По времени она предваряла операцию «Вундерланд». Но обе были теснейшим образом связаны друг с другом. Я бы сказал так: двигаясь вприскочку, зигзагом, шахматный «конь» проложил, вернее, попытался проложить дорогу немцам в Вундерланд — нашу заполярную Страну Чудес.

Это-то ясно теперь. Но до сих пор во многом остается загадочным поведение союзников во время разгрома семнадцатого конвоя.

Заметьте, семнадцатый конвой был наиболее многочисленным и особо тщательно охраняемым из всех англо-американских конвоев. Тридцать семь транспортов двигались внутри непосредственного охранения из двадцати пяти кораблей эскадренных миноносцев, сторожевиков, тральщиков, спасательных судов и так далее Кроме того, ту сторону конвоя, которая была обращена к норвежскому побережью, прикрывали две эскадры. В группу ближнего прикрытия входили четыре крейсера и три эсминца, в группу дальнего — два линкора, авианосец и девять эсминцев. А западнее развернута была еще и завеса из девяти подводных лодок. Силища, колоссальная силища!

Четвертого июля мы были взволнованы в штабе флотилии сообщением о том, что из фиордов Северной Норвегии наперехват семнадцатому конвою вышли «Тирпиц», «Шеер», «Хиппер» и девять сопровождавших их миноносцев.

Со всех сторон к нам стремительно стекались разнообразные донесения — от радиоразведки, от авиационной разведки, от агентурной разведки. Судя по всему, предстояла грандиозная морская битва — наподобие Ютландской.

И вдруг стало известно, что британское адмиралтейство, будучи извещено о движении «Тирпица», приказало дальнему охранению конвоя, то есть двум линкорам, авианосцу и другим кораблям, возвращаться в Англию. Нелепо выглядит, не правда ли?

Кое-кто в штабе даже счел это сообщение дезинформацией. Однако, к нашему удивлению, оно подтвердилось. А спустя некоторое время на стол командующего Северным флотом и одновременно на стол командующего Беломорской военной флотилией легла вторая, столь же удивительная, шифрограмма. Узнав о приказе адмиралтейства, командир ближнего охранения по собственному почину повернул эскадру крейсеров назад. Таким образом, двойное кольцо английских кораблей вокруг транспортов распалось! Они были брошены на съедение врагу.

Какие же были им даны инструкции, спросите вы? Транспортам было приказано рассредоточиться и добираться до советских портов «по способности»! В переводе на общепонятный язык это означает не что иное, как паническое «спасайся, кто может!».

Учтите, события разыгрались слишком далеко от наших баз, чтобы мы могли вовремя оказать существенную помощь англоамериканским транспортам, брошенным на произвол судьбы. И судьба, понятно, была к ним немилостива.

Правда, в том районе находилась на позиции подводная лодка капитана второго ранга Лунина, посланная туда для обеспечения перехода конвоя. И Лунин сделал все, что было в его силах, и даже больше того. Когда английские линкоры, авианосец, тяжелые и легкие крейсеры и миноносцы полным ходом уходили от своих транспортов, наш советский подводник в одиночку преградил дорогу «Тирпицу».

Действовал он в самой отвратительной для подводника обстановке. Незаходящее солнце светило во все лопатки, на море был штиль, ни волн, ни бурунов, перископ спрятать некуда. Однако Лунин «поборолся с невозможным» — выражение Петра Первого. Под водой он проник внутрь боевого порядка немецкой эскадры, поднял перископ, осмотрелся и с полным самообладанием облюбовал «Тирпиц», который шел в центре походного ордера.

Лунин проявил поразительную выдержку. Оказавшись среди вражеских кораблей, двигавшихся противолодочным зигзагом, он пятнадцать раз поднимал перископ (в штиль!) и менял угол атаки, прежде чем дал, наконец, залп по «Тирпицу» торпедами из кормовых аппаратов.

Гитлеровцы были так ошеломлены неожиданным нападением, что, вообразите, упустили Лунина.

А еще через несколько часов наша авиаразведка донесла, что немецкая эскадра уходит от предполагаемого места встречи с конвоем, причем замедленным ходом. Значит, лунинские торпеды поразили «Тирпиц» в уязвимое место и лишили его возможности передвигаться с нормальной скоростью.

Тяжелые немецкие корабли укрылись в Тронхейме, в Нарвике. Но остались немецкие подлодки и самолеты. Они-то и набросились на беззащитный конвой и в короткий срок растрепали его буквально в клочья.

Конечно, мы в Архангельске не знали всех подробностей катастрофы, могли лишь догадываться о ее размерах. Они были огромны. На протяжении нескольких дней, подавляя все остальные звуки, раздавался тревожный сигнал в эфире: три точки, три тире, три точки[17] — будто дятел, обезумев, дробно стучал и стучал клювом по стволу дерева. То была мольба о помощи, призыв, беспрестанно повторяемый. И он надрывал душу.

Где-то в море гибли люди, множество людей. В пенящуюся воду один за другим уходили корабли.

Кое-кто из моряков, брошенных на произвол судьбы, поддался панике, что, я считаю, было не удивительно в тех условиях. Некоторые пытались юркнуть в Маточкин Шар с его высокими отвесными стенами. Другие уходили к кромке паковых льдов, надеясь спрятаться там от подлодок. Наконец, третьи, обезумев от страха, выбрасывались прямо на берег.

Только тринадцать транспортов из тридцати семи добрались до советских портов. Погибло более двух третей военных грузов, в которых так нуждалась Советская Армия. Не забывайте: это было лето тысяча девятьсот сорок второго года, чрезвычайно тяжелое для нас лето, когда гитлеровцы после декабрьского поражения под Москвой снова собрались с силами и одновременно предприняли наступление на Сталинград и на Кавказ!

Наши военные корабли в течение многих дней пересекали Баренцево море, доходя до кромки льдов и возвращаясь к материковому берегу. Но удалось подобрать со шлюпок всего лишь около трехсот моряков.

Тысячи людей потонули в Баренцевом море. Тысячи тонн ценнейшего военного груза канули на дно. И, по мнению советских военно-морских историков, это вероятнее всего было результатом сложной политической игры, которую вели на протяжении войны руководители Англии и США. Разгром семнадцатого конвоя явился поводом для того, чтобы поднять вопрос о прекращении военных поставок в Архангельск и Мурманск.

Вместе с тем катастрофа в Баренцевом море потянула за собой цепь новых драматических событий, которые развернулись уже в Карском море. И тогда война вплотную продвинулась к Потаенной…

Итак, англичане и американцы временно прекратили доставку в наши порты грузов.

В связи с этим фашистские стратеги решили привести в действие давно разработанный план операции «Вундерланд» — то есть с маху рубануть по нашим внутренним коммуникациям в Центральной Арктике!

Северное лето подходило к концу, с «Вундерландом» нужно было спешить!

Тогда японские милитаристы еще придерживались нейтралитета. Однако их адмиралтейство услужливо радировало в немецкий штаб о том, что караван советских грузовых судов, ведомый несколькими ледоколами, покинув Петропавловск-Камчатский, идет на запад по Северному морскому пути. Почти в то же время немецкая авиация обнаружила группу советских судов, двигавшихся из Архангельска на восток. Оба каравана должны были встретиться предположительно в районе пролива Вилькицкого.

Тут-то командир «Шеера» Болькен и решил подстеречь наши суда. Нанести одновременно удар по двум караванам, неплохо задумано, а?..

В разгар арктической навигации, то есть к двадцатым числам августа, метеорологическая обстановка сложилась необычайно благоприятно для гитлеровцев. На протяжении нескольких дней дули ветры южных румбов. Они оттеснили тяжелый паковый лед на север. Открылся широкий коридор чистой воды. И Больней не замедлил этим воспользоваться.

Двадцать второго августа рано утром, придя в штаб, я узнал, что перехвачен отрывок радиограммы, адресованной на остров Диксон:

«Напало неприятельское судно, обстреляло, горим, горим, много огня…»

Через несколько минут выяснилось, что враг проник в Карское море с севера. Болькен обогнул Новую Землю и вошел в проход между ее оконечностью, мысом Желания, и островом Уединения.

Пиратский набег свой он начал с того, что обстрелял радиостанцию на мысе Желания. Грамотно действовал, не скажешь ничего! Хотел, понимаете ли, отрезать в эфире зимовщиков от Диксона, не позволить им радировать о прорыве в Карское море, чтобы сохранить преимущество, которое давала внезапность нападения.

Но это не удалось, хотя на мысе сгорели жилой дом зимовщиков, метеостанция, склады, а также было повреждено здание радиостанции.

Через несколько часов — уже с моря — передано было на Диксон новое важное радиодонесение:

«Вижу крейсер неизвестной национальной принадлежности. Идет без флага. Старший лейтенант Качарава».

Накануне встречи с «Шеером» «Сибиряков» вышел из Диксона с новым персоналом и оборудованием для полярной станции на Северной Земле. Не успел он пройти и половины расстояния, как на встречном курсе возник в туманной дымке корабль. Болькен использовал в этом случае тривиальный прием. Заметив «Сибирякова», он развернул свой корабль носом, чтобы «Шеер» нельзя было узнать по силуэту.

Конечно, сам по себе «Сибиряков» не интересовал Болькена. Качарава сообщил по радио:

«Корабль запросил данные о ледовой обстановке в проливе Вилькнцкого. Не отвечаю!»

Стоит, пожалуй, пояснить, что командир «Шеера» Болькен, и это было нам известно, не имел до сих пор ни одного поражения. Прославленный военно-морской ас, один из самых прославленных! Достаточно сказать, что на счету у него числилось двадцать шесть потопленных транспортов! Однако он вместе с тем был и очень осторожен. Привык топить наверняка.

Поэтому так важна была для него ледовая обстановка в проливе Вилькицкого. Болькен не собирался рисковать своей репутацией аса, не хотел сломать винты во льдах или, того хуже, постыдно вмерзнуть в них.

Между тем Качарава старался выиграть время.

«Запрашиваю корабль, какой он национальной принадлежности», — радировал он. И вслед за тем: «На корабле поднят американский флаг!»

Нет, стоит вдуматься в это. Обладая гигантским, подавляющим военно-морским превосходством, гитлеровцы и тут не обошлись без вероломства! Вместо визитной карточки Болькен предъявил Качараве звездно-полосатый флаг, то есть отрекомендовался американским.

Но это был явный блеф!

Диксон немедленно сообщил Качараве:

«Никаких американских судов в данном районе нет и быть не может. Корабль считать вражеским. Действовать по инструкции!»

Инструкция! Но что мог предпринять Качарава, действуя по инструкции?

Качарава понимал, зачем нужна гитлеровцам ледовая обстановка в проливе Вилькицкого. Пират стремился туда, чтобы сорвать «двойной банк», разгромить оба наших каравана, двигающихся навстречу друг другу.

Что же делать? Оповестить Диксон о том, что враг прорвался в Центральную Арктику! И максимально затянуть время! Дать возможность нашим кораблям уйти к кромке льдов и укрыться там! А для этого пожертвовать собой! И Качарава принял бой с «Шеером» — неравный до такой степени, что подобных ему еще не знала военно-морская история.

Стволы зениток на «Сибирякове» опустились.

Командир «Шеера» очень гордился своей невозмутимостью. Думаю, однако, что даже этот надменный ас не смог скрыть удивления, когда ему доложили на командирский мостик: русские вопреки его приказанию не опускают флаг и не ложатся в дрейф.

Впрочем, Болькен удивился еще больше, увидев в бинокль далекий и невысокий фонтан воды. Русские открыли по «Шееру» огонь! Да что они там, белены объелись? Старая грузовая посудина с черепашьим ходом осмеливается обстреливать современный тяжелый военный корабль?

— Дать им! — наверное, сказал Болькен старшему судовому артиллеристу.

Но я уже говорил вам, что разум, здравый смысл по-разному проявляются на войне.

Три зенитных орудия против двадцати шести орудий, причем гораздо более крупного калибра! И все-таки Болькен, заметьте, не желал рисковать! Он открыл ответный огонь, держась на дистанции, которая исключала попадание снарядов «Сибирякова» в «Шеер»!

«Ну, началась канонада!» Видно, это неуставное выражение невзначай вырвалось у сибиряковского радиста. Редкий случай проявления чувства в радиодонесении!

Потом — через длительный промежуток времени: «Продолжаем бой, судно горит…»

Снаряды «Шеера» последовательно вывели из строя кормовое орудие, потом два носовых. Убиты были многие члены экипажа и пассажиры-полярники, в том числе и женщины. Взорвались бочки с бензином. Но «старая грузовая посудина с черепашьим ходом», как пренебрежительно отозвался о «Сибирякове» Болькен, еще держалась на плаву, упрямо продолжая приковывать к себе внимание гитлеровцев.

Тем временем радист на Диксоне беспрерывно бросал в эфир оповещение:

«Всем, всем, всем! В Карское море проник вражеский рейдер! На таких-то координатах ледокольный пароход «Сибиряков» ведет с ним бой. Всем постам, полярным станциям, советским кораблям, находящимся в плавании! Слушайте наше оповещение! В Карское море проник враг!»

Вот ради чего погибал «Сибиряков» — ради того, чтобы предупреждение о фашистском рейдере было вовремя принято нашими людьми в Центральной Арктике!

«Продолжаю бой, судно горит» — таково было последнее донесение с «Сибирякова». Всего четыре отрывистых слова, вырвавшихся будто в агонии!

И связь прервалась… Опять и опять нажимали радисты Диксона на телеграфный ключ, вызывая «Сибирякова» в эфир. Молчание гробовое…

Впоследствии стало известно, что на «Сибирякове» погибло сто четыре человека, двенадцать были подобраны гитлеровцами и до конца войны томились в фашистских концлагерях. Лишь одному кочегару, забыл фамилию, а звали его, если не ошибаюсь, Павел, удалось доплыть на шлюпке до маленького необитаемого острова. Там он пробыл в полном одиночестве более месяца, питаясь отрубями — успел вытащить из шлюпки мешок с ними, после чего шлюпку волной унесло в море. Наконец спустя тридцать шесть дней кочегара вывезли с острова на самолете.

Ныне, как вы знаете, наши корабли, проходя то место, где «Сибиряков» лег на дно, неизменно приспускают флаги и дают протяжные траурные гудки. О! Кто хоть раз присутствовал при этом рвущем за душу морском ритуале, тот никогда не забудет его!..

Что еще сказать вам о «Сибирякове»? Он выполнил свою задачу: караваны наших судов, оповещенные Диксоном, успели уйти на север и укрылись там в тяжелых паковых льдах.

«Адмирал Шеер» не рискнул последовать за ними. Сами понимаете, это же был не ледокол, а рейдер, не предназначенный для плавания во льдах.

Переговоры Качаравы с Болькеном, а затем бой между ними заняли всего час с небольшим. Вот вам! Такова иной раз цена часа на войне!

3

Можете не сомневаться в том, что, упустив советские караваны в проливе Вилькицкого, Болькен был вне себя. И он решил сорвать зло на Диксоне. До смерти, вероятно, не хотелось ему возвращаться на базу с пустыми руками. Психологически понятно. Асу, как всегда, требовалась победная реляция для начальства!

Диксон, впрочем, был тоже лакомый кусочек, если хотите, даже кусище. Порт на острове, один из важнейших перевалочных пунктов Северного морского пути. Центр управления всеми перевозками в западном секторе Советской Арктики. На берегу радиостанция. Сами понимаете, уничтожение одной этой станции нанесло бы нам громаднейший урон. Залпами своими «Шеер» парализовал бы нашу связь, а стало быть, и управление операциями на этом участке северного военно-морского театра.

Предполагался также десант на Диксон. По свидетельству подводника-мемуариста, отряд был уже сформирован в составе ста восьмидесяти человек.

Видимость в тот день была не из лучших. Первым заметил рейдер и донес о нем наблюдатель поста, расположенного на северо-западной оконечности острова. В порту объявили боевую тревогу. Но разглядеть «Шеер» удалось только через двадцать пять минут, когда он приблизился на тридцать кабельтовых. Еще через семь минут немцы открыли по Диксону ураганный огонь.

Порт заслонил собой «Дежнев», в прошлом ледокольный пароход, ныне превращенный в сторожевой корабль. На нем, если память меня не подводит, было четыре семидесятишестимиллиметровых орудия. Давид и Голиаф, не правда ли?

Но «Дежнев» шел навстречу опасности полным ходом, волоча за собой дымовую завесу и закрывая ею порт и стоящие у причала суда. Одновременно он вел огонь по «Шееру».

Вслед за «Дежневым», желая оказать ему помощь, если таковая понадобится, спешил и пароход «Революционер», имевший на борту несколько легких пушек.

Весь свой массированный огонь артиллеристы «Шеера» сосредоточили на маленьком, бестрепетно идущем наперерез им «Дежневе». За десять минут — вот вам еще цена минут в бою! — он получил четыре прямых попадания снарядами среднего калибра и много мелких попаданий. Корпус был разворочен ниже ватерлинии двумя пробоинами полуметровой ширины. Повреждены были две пушки и пулемет, убиты шесть человек и ранен двадцать один.

Командир «Дежнева» Гидулянов в это время был на берегу, выполняя поручение командования. Обязанности его принял на себя старший помощник Кротов. Он был ранен, но, не желая снижать боевой дух своих подчиненных, пересиливал себя и продолжал командовать боем стоя. Его поддерживали под руки два матроса.

«Дежнев» выполнил свой долг, поставив дымовую завесу, загородившую со стороны моря порт и поселок. Он отошел, наконец, к берегу на мелководье. И вовремя! Из-за пробоин крен угрожающе увеличился. Прибывший на корабль командир его Гидулянов поспешил посадить «Дежнева» на грунт — во избежание катастрофы из-за потери остойчивости.

Между тем не «Революционере» бушевал пожар. Он был вызван попаданием вражеского снаряда в каюту командира. Но артиллеристы «Революционера» не прекращали отстреливаться. Только после того как появилась возможность укрыться за дымовой завесой, поставленной «Дежневым», командир приказал им оставить орудия и помочь матросам тушить пожар.

Перед самым нападением «Шеера» у внешней стенки причала на Диксон грузили на баржу стопятидесятидвухмиллиметровые орудия. С появлением «Шеера» погрузка была, понятно, сразу же прекращена. Батарея заняла позицию — совершенно неподготовленную, на открытом для вражеского обстрела причале — и немедленно открыла по врагу огонь. Он был очень точным, этот огонь. Командиру батареи Корнякову удалось поразить «Шеер» двумя снарядами.

Получив подряд два прямых попадания, «Шеер» закрылся дымовой завесой и ушел в море.

Но это была лишь первая его атака. Она длилась двадцать три минуты. Через полтора часа Болькен возобновил обстрел Диксона, подойдя к нему с другого направления. Снова встретил его плотный огонь батареи Корнякова, а также сторожевого корабля «Дежнев», который, стоя на грунте, представлял собой неподвижную мишень для обстрела.

Через несколько минут «Шеер» получил третье прямое попадание стопятидесятидвухмиллиметровым снарядом в корму. Возник пожар на борту. Теперь уже, наверное, радист «Шеера», нервничая, передавал на немецкую военно-морскую базу: «Горим, горим…»

По Диксону в течение двух часов выпущено было всего до ста снарядов крупного двухсотвосьмидесятимиллиметрового калибра и до трехсот снарядов других, меньших, калибров. И под этой огненной лавиной Диксон выстоял!

На исходе второго часа Болькену изменила его хваленая выдержка. Быть может, он сломал свой «донхилл», ударив им о нактоуз[18] быть может, выругался или как-то иначе выразил свое раздражение — этого мы с вами не узнаем. О таких вещах не принято писать в мемуарах. Реакцию на поражение доселе непобедимого аса будущий командир корабельного десанта обходит деликатным молчанием, тем более что сам он в это время находился на не «Шеере», а на подводной лодке.

Во всяком случае, после третьего прямого попадания снаряда в «Шеер» Болькен приказал поставить дымовую завесу и, закутавшись в нее, как в темный плащ, покинул Карское море, оказавшееся для него негостеприимным…

Я рассказал вам столь подробно о «Сибирякове», «Дежневе», «Революционере» и береговой батарее Корнякова потому, что подвиг их, по моему разумению, непосредственно повлиял на поведение связистов Потаенной во время десанта, последовавшего за нападением «Шеера» на Диксон.

Такова на войне наглядная сила примера!..

Но мы в Архангельске, понятно, не знали о том, что под водой за «Шеером» тянется хвост, и на обратном пути хвост этот зацепит Потаенную. Имею в виду, как вы понимаете, подлодку с будущим мемуаристом, при коем, надо полагать, находился небезызвестный вам Атька, «слуга всех господ».

Впоследствии, беседуя со мной, Гальченко не раз вспоминал о том, что лето тысяча девятьсот сорок второго года — до высадки гитлеровского десанта — было, пожалуй, самым счастливым летом в его жизни.

Правда, лето это было очень коротким. Гальченко был переполнен ощущением счастья, чувством этим он дорожил еще и потому, что боялся потерять его. И постоянное ощущение опасности, которая внезапно, в любой момент может разрушить его, обостряло это чувство.

В ямальской тундре — день, в ямальской тундре — светло, и это уже была радость! Весной и летом сорок второго года Гальченко просто упивался ею!

Словно бы добрые хирурги вернули ему зрение, но не сразу, а постепенно. На востоке над тундрой бесшумно отодвинулась или чуточку приподнялась заслонка, за нею блеснула узкая белая полоска, потом купол звездного неба начал сползать к западу, а белая полоса расширялась и расширялась. Все, что здесь происходило прошлой осенью, повторялось, только в обратном порядке: сумерки в середине дня делались все длиннее, светлее. И наконец люди увидели солнце, без которого маялись столько времени.

А потом они услышали щебет птиц. И одновременно ощутили пьянящий весенний запах талой воды. А еще через несколько дней увидели в тундре чудо-цветы.

И с тем пришел июль. И август уже подходил к концу. Со дня на день в Потаенной поджидали прихода посыльного судна, быть может, того же «Сибирякова» — с патронами, продовольствием, запчастями, горючим, а главное — с дефицитным ламповым стеклом.

Все чаще в разговоре стали повторять: «Будущей зимой». «Ненцам будущей зимой парочку «летучих мышей» подарим — из тех, что привезут из Архангельска…», «Баньку будущей зимой реконструируем, парильню пристроим…»

Сведения о набеге «Шеера» и полученном им отпоре были вначале разрозненными. Потом политотдел Беломорской военной флотилии передал по нашей системе связи информацию, очень экономную, но исчерпывающую и, надо сказать, впечатляющую.

Информация о «Сибирякове», который заслонил собой два наших арктических каравана, и о «Дежневе», «Революционере» и береговой батарее Корнякова, которые огнем своим прикрыли Диксон, получена была и в Потаенной. Слушали, стараясь не проронить ни слова.

Хотя «Шеер» как будто не собирался возвращаться в Карское море, наблюдение на всех постах было усилено.

На море было пустынно. Лишь чайки косо взмывали и падали перед окулярами бинокля или стереотрубы да иногда взблескивала льдина вдали.

Опасность, однако, могла мгновенно появиться в поле зрения. Вывернуться со все нарастающим гулом из-за горизонта, сверкнув на солнце металлом! Или высунуть из-за буруна одноглазую голову на узкой длинной шее, как у морской змеи!

Вахту нес Калиновский.

Задребезжал телефон на столе мичмана Конопицина. И он услышал взволнованный голос вахтенного, такой громкий, что Гальченко с Тюриным, сидя в кубрике, слышали через перегородку все от слова до слова.

— Что ты увидел, повтори! Весло? Так! Еще что! Обломок шлюпки? Сейчас иду!

Через несколько минут, спустившись с отлогого берега, население Потаенной, за исключением несших вахту Калиновского и Тимохина, уже стояло у самого уровня воды.

Волна, будто забавляясь, то подносила к берегу, то оттаскивала обратно в море весло и кусок бортовой шлюпочной обшивки с полустершимися буквами. Еще один всплеск, и оба предмета лежали на мокром песке почти у ног связистов.

Где-то в Карском море затонуло судно. Название его на обшивке шлюпки, к сожалению, не сохранилось. Но Гальченко почему-то сразу же уверился в том, что эти весло и кусок бортовой обшивки — последняя весточка с «Сибирякова».

От волнения его начало трясти. Мысленно он увидел добрые и мужественные лица своих друзей на «Сибирякове», услышал зычные их, веселые, полнокровные голоса. Его тесно обступили матросы, а кочегар Павел торжественно, как хлеб-соль, подносил на вытянутых руках подарок — патефон и пластинку. «Вспоминай нас, сынок, — говорил он, улыбаясь. — Тебе в твоей Уединенной или Позабытой патефон нужнее, чем нам…»

Вооружившись баграми, Тюрин и Галушка тянулись к веслу и обломку шлюпки, стараясь подтащить их поближе. Но Гальченко против обыкновения не стал помогать товарищам. Повернулся и почти бегом стал подниматься к дому.

Придя в кубрик, он вытащил из-под нар патефон — подарок сибиряковцев, бережно сдул пыль с пластинки, которую всегда завертывал в чистую тряпицу, потом поставил ее на диск. В кубрике раздалось негромкое, чуть дребезжащее: «Моя серая лошадка, она рысью не бежит…»

Шестой связист Потаенной прослушал пластинку до конца… Затем рывком остановил патефон, снял пластинку с диска и кинул ее на пол.

В прошлую нашу встречу Гальченко говорил мне, что сейчас уже не сумел бы объяснить свой поступок. Но тогда чувствовал, что не может поступить иначе. Это выглядело как некий прощальный или погребальный обряд. Скромного работяги-парохода нет, значит, и «серой лошадки», двойника его, не должно быть! В общем, так попрощался Гальченко со своими погибшими друзьями-сибиряковцами.

Галушка, войдя вслед за ним в дом, увидел на полу осколки пластинки. Он не сказал ни слова, только кивнул…

А теперь вернемся к мемуарам.

Видите, на странице двести пятой указано, что одна из подлодок, сопровождавших «Шеер», как раз та, на борту которой в качестве минного офицера находился будущий мемуарист, получила повреждения на отходе. Исправление их должно было проводиться, понятно, не в открытом море, тем более среди бела дня, при незаходящем полярном солнце. Любой, случайно очутившийся над морем в этом месте советский самолет заметил бы всплывшую подлодку и немедленно бы ее атаковал.

Для ремонта подводники облюбовали известную им по лоции бухту Потаенную. С моря она надежно закрыта косой, внутри бухты имеется причал, что в данных обстоятельствах немаловажно.

К огорчению подводников, место было уже занято. Но они находились в критическом положении. Если в Потаенной обосновался русский пост наблюдения и связи, то, значит, нужно его уничтожить — и первыми же залпами!

Связисты поста успеют передать в штаб о нападении? Не страшно! Что сделают в этом случае русские? Вызовут свою авиацию? Но от ближайшего аэродрома до Потаенной — два с половиной часа лету. А механик подлодки ручался за то, что исправит все повреждения раньше, чем за два с половиной часа. Стало быть, авиация не опасна!

После того как пост будет разгромлен с моря, подлодка беспрепятственно войдет в бухту и высадит на причал десант. Не исключено, что на развалинах поста удастся захватить ценную секретную документацию или, того лучше, «языка», что в условиях войны на море имеет первостепенное значение. Времени хватит на все, конечно, с избытком. Пока подлодку будут ремонтировать, десантная группа обследует окрестности и самолично убедится в существовании бывшего абабковского рудника и редчайшей, находящейся в твердом состоянии меди Потаенной.

Иначе говоря, гитлеровцы рассчитывали одним ударом убить двух зайцев!

Тем более что над морем в это время проносились снежные заряды. Вот они и решили воспользоваться одним из них вместо дымовой завесы.

Сбылось то, чего так опасался когда-то Калиновский.

Подлодка выплыла довольно далеко от берега и очутилась в центре снежного облака. Двигаясь вместе с ним или, вернее, вслед за ним, она сумела незамеченной приблизиться почти вплотную ко входу в губу.

Тюрин, который нес вахту на вышке, увидел подлодку в шестнадцать часов две минуты и тотчас по телефону доложил о ней Конопицину.

В редеющих хлопьях снега враг материализовался внезапно, как привидение.

Прошу вас, постарайтесь представить себе, как перед Тюриным в окулярах стереотрубы вырастает из моря грязно-серая рубка, а вслед за нею и весь корпус подлодки, похожий на костистый хребет злющей голодной собаки. Пена еще, наверное, перехлестывает струями через палубу, а люди в черных комбинезонах и пилотках уже бегут, пригибаясь, к орудию — по щиколотку в воде, скользя и спотыкаясь.

Над тундрой прокатился рев снаряда!

Не нужно никаких оповещений! Враг сам оповестил о себе! На посту объявлена боевая тревога! Радиодонесение об атаке подлодки закодировано Конопициным и, переданное Тимохиным, мчится к нам в штаб. Время — шестнадцать часов пять минут!

Продолжая стрелять, подлодка идет полным ходом к берегу.

Согласно боевому расписанию Калиновский занял свое место в укрытии над берегом и приник к биноклю. Только после того как он доложил Конопицину об этом по запасному телефону, Тюрин проворно спустился, почти скатился по внутреннему трапу с вышки. Промедли минуту-две, и несдобровать бы ему!

Вражеские артиллеристы, стремясь ослепить пост, метили прежде всего в вышку. Третьим снарядом ее будто горячим вихрем смело с земли вместе с антенной. Но тотчас же у дома поднята аварийная мачта с запасной антенной. Время — шестнадцать часов двенадцать минут!

Подлодка меняет курс и направляется ко входу в губу.

Галушка, злобно оскалясь, подхватил ручной пулемет и потащил его ко второму укрытию, откуда простреливались подходы, к посту со стороны причала. Гальченко рванулся за ним, но Конопицин придержал за плечо шестого связиста Потаенной.

— По боевому расписанию мое место, товарищ мичман, рядом с Галушкой — у пулемета!

— Обожди! Слушай!

Подняв глаза, Гальченко поразился перемене, которая за эти несколько минут произошла с Конопициным. Лицо его будто потемнело и похудело. Кожа на скулах туго натянулась. А Гальченко раньше и не замечал, какие у мичмана тяжелые и крутые скулы.

— Место твое будет в тундре. Бери запасные приемник и передатчик — и к старому котловану! Спрячься там и молчи! Слушай Тимохина неотрывно, принимай на нашей обычной волне. Замолчит Тимохин, значит, все, заменяй его на запасной рации! Сразу же выходи на связь со штабом! Ну, беги!

Он еще раз очень сильно даванул Гальченко за плечо. То ли прощался с ним, то ли подтверждал важность своего приказания.

В окно Конопицин и Гальченко увидели, что подлодка, не прекращая вести огонь, втягивается малым ходом в бухту. В другом окне полыхнуло пламя. Занялись огнем склад и баня. Конопицин сдернул со стены связку гранат и кинулся на подмогу Галушке, Калиновскому и Тюрину. А Гальченко, схватив приемник, передатчик и винтовку, побежал со всех ног в тундру.

Это произошло в шестнадцать семнадцать. Он заметил время по часам, спокойно тикавшим на столе мичмана.

4

От построек поста котлован находился на расстоянии двухсот метров, не больше. Опрометью добежав до него, Гальченко поставил рацию между валунами и полусгнившими сваями, надел дрожащими руками наушники и быстро настроился на привычную волну. Тимохин передавал открытым текстом донесение о начале высадки вражеского корабельного десанта на причал. «Почему открытым?» — удивился Гальченко. Потом понял. Кодировать было уже некогда.

Из штаба сообщили, что в воздух с ближайшего аэродрома поднято звено самолетов.

Из-за того, что тундра в этом месте постепенно понижалась от берега, все пространство вокруг дома было перед Гальченко как на ладони. Но того, что происходило в губе у причала, он видеть не мог. Догадывался о событиях лишь по лаконичным радиограммам Тимохина.

Отсюда, из сырой глубокой ямины, загороженной со всех сторон валунами и сваями, Гальченко еще успел увидеть согнутые фигуры Тюрина и Галушки, которые пронесли пулемет в другое укрытие — вероятно, мичман Конопицин приказал им переменить огневую позицию. Калиновский, надо думать, продолжает вести наблюдение с земли, передавая обстановку по телефону непосредственно Тимохину.

Потом перед глазами Гальченко все опять заволоклось пороховым дымом.

«Подлодка прикрывает огнем своих десантников, — передал Тимохин. — Команда поста ведет бой».

Гальченко представил себе, как, штурмуя высоту, черные комбинезоны, точно тараканы, неуклонно ползут вверх, поводя из стороны в сторону усиками-автоматами. Конечно, они беспрестранно перебегают, переползают, используя сейчас все встречающиеся на пути укрытия, все складки местности.

В интервалах между мерными орудийными залпами до Гальченко доносятся неумолкающая пулеметно-автоматная стрельба и взрывы гранат. Ага! Стало быть, десантники уже приблизились на дистанцию гранатного боя?

Сами понимаете, бой этот был быстротечным. Он и не мог быть иным. Пять наших моряков — Гальченко в данном случае не шел в счет — с ручным пулеметом, двумя автоматами и гранатами — против пятнадцати-двадцати вооруженных до зубов десантников! Калиновский насчитал их около пятнадцати, Тимохин так и передал в штаб, но гитлеровец-мемуарист называет цифру — двадцать. Поэтому я и говорю: пятнадцать-двадцать. А главное, за спиной у десантников была мощная поддержка артогнем. Да, соотношение приблизительно то же, что у «Сибирякова» и «Шеера»!

Счет был на минуты и секунды, счет был потерян Гальченко — он не имел при себе часов. Но у опытного радиста, а он, несомненно, был уже опытным радистом, вырабатывается как бы некое особое шестое чувство времени. Словно бы где-то внутри, в мозгу вмонтирован крошечный секундомер, и он беспрестанно тикает. Внутренний этот секундомер подсказывал Гальченко, что прошло не менее двадцати минут с появления подлодки и начала артобстрела Потаенной.

Но и это тиканье, и грохот разрывов, и автоматно-пулеметная трескотня отдавались в наушниках лишь как аккомпанемент, отчасти даже приглушенный. Первую партию уверенно вел Тимохин.

Стремительный темп его морзянки еще больше убыстрился, Тимохин сегодня превзошел самого себя.

Но события сменялись с головокружительной быстротой.

Автоматно-винтовочная стрельба стала как будто ослабевать. Или это только показалось Гальченко? Кто же из двух автоматчиков выбыл из строя? Тюрин, Конопицин? Неужели сам Конопицин?

Но уханье гранат не умолкает. Самый отчаянный бой — ближний бой: гранатами!

С лопающимся звуком один из снарядов разорвался совсем близко от Гальченко. Яркая вспышка! Медленно оседает дым. Гальченко протер левой рукой глаза — правая в готовности замерла на радиотелеграфном ключе. Что это? Штабелей дров у дома, заготовленных на зиму хозяйственным Конопициным, уже нет. Впереди видно только море, а над взгорком, где стояли штабеля, медленно опадают клочья дыма, будто складки огромного траурного флага. Но ведь под штабелями — было укрытие, в котором находился Калиновский!

«Сигнальщик-наблюдатель выбыл из строя, — отстучал Тимохин. — Веду наблюдение за боем из окна».

Калиновский! Милый Калиновский! Чемпион по штанге и шахматист, лучше всех на посту придумывавший названия улиц для Порта назначения!

До самого последнего своего вздоха он вел наблюдение за немецкой подлодкой и докладывал по телефону Тимохину. Но, может быть, он только ранен, не убит?

Гальченко из его укрытия видно, как сверкают у края обрыва гневные вспышки коротких пулеметных очередей. «Короткие очереди? Галушка экономит диски!» — с замирающим сердцем догадался Гальченко.

Он подумал, что товарищи прикрывают его собой. Но в то же время он — последняя их надежда, резерв, который приберегают на самый крайний случай!

Только бы не наступил этот крайний случай!

Гальченко увидел, как над краем обрыва показались черные комбинезоны. Чаще засверкали из разлога вспышки наших пулеметных очередей! Экономить диски уже нельзя! Десантники подбираются к дому. Так их, друг Галушка, так их!

«Десант находится в нескольких десятках метров от дома. Бой продолжается», — доложил в Архангельск Тимохин.

Но где же обещанное звено самолетов? Наших летчиков над Потаенной все нет и нет.

Гальченко бросил нетерпеливый взгляд на небо. Пусто по-прежнему!..

Знал ли он, что до Потаенной от ближайшего аэродрома лету два с половиной часа? Нет. К счастью, не знал.

Но каково было в эти минуты нам в штабе! Поверьте, иной раз куда легче самому участвовать в бою, сколь бы он тяжел ни был, чем вот так, на огромном расстоянии, следить за ним, вникая во все его перипетии, отчетливо их представляя себе, и не иметь возможности оказать помощь нашим людям, хотя помощь эта нужна немедленно.

Вероятно, Гальченко понял бы меня, хотя я никогда не заговаривал с ним на эту тему. Ведь он в какой-то степени был в сходном с нами положении. До поры до времени вынужден был следить за развертывавшимися перед ним, как на экране, событиями, не принимая в них участия, только держа в готовности палец на радиотелеграфном ключе.

Бездействие для его импульсивной натуры было непереносимо.

Гальченко рассказывал, что ему часто снится этот бой. Краткосрочный, да, но как же долго тянется он во сне — нескончаемо, мучительно долго! И — так всегда бывает в кошмарах — Гальченко бессилен чем-нибудь помочь своим товарищам. Плотно зажат окружившими его серыми валунами и полусгнившими черными сваями, не может пошевелиться, обречен лежать, видя и слыша, как товарищи его сражаются и умирают всего в двухстах метрах от него.

Чтобы не мешать Тимохину, соседние посты наблюдения и связи — соседние, но находящиеся, учтите, на расстоянии трехсот — трехсот пятидесяти километров — замолкли, будто притаили дыхание. Наисрочнейший разговор идет вдоль линии, причем самыми короткими репликами — только между Потаенной и Архангельском!

Один из лучших радистов штаба — Гальченко его узнал по «почерку» — торопливо выстукивал:

«Потаенная! Потаенная! Помощь вам выслана!»

Узнает ли об этом мичман Конопицин, если он еще жив? Сейчас он отбивается гранатами от подбирающихся ползком со стороны причала гитлеровцев!

Гальченко привстал было с земли и сразу же опять опустился на нее. Куда это понесло его? Ведь его место — здесь! Он в резерве! Его приберегают на самый крайний случай!

Внезапно артобстрел прекратился. Плохой признак! Значит, десантники уже проникли на территорию поста. Орудийный расчет, который прикрывает с подлодки десантников, штурмующих высоту, опасается бить по своим!

Замолчал в укрытии ручной пулемет. Галушка? Неужели?

Да! Слышна только яростная перебранка автоматов.

Между горящими постройками замелькали черные силуэты.

«Очередью из автомата подожжена крыша дома, — бесстрастно доложил Тимохин. — Согласно инструкции приступаю к уничтожению секретной документации».

Нервы Гальченко были так напряжены, что на мгновенье ему почудилось: он рядом с Тимохиным! Вот, сдернув наушники с головы, старшина неуклюжим прыжком метнулся в комнату Конопицина, зашиб колено о стоявшую на дороге табуретку, с проклятьем выдернул из-под подушки брезентовый портфельчик. Хромая, поспешно вернулся к своему месту у рации. Наушники снова надеты — и невообразимо далекий Архангельск словно бы стал ближе!

«Потаенная! Потаенная! От устья реки Мутной направляются вам на помощь два сторожевых корабля. Повторяю…»

Ну, конечно, Конопицин забыл оставить ключ от портфеля! Придется взламывать замок! Где зубило? Ага, вот оно! Из портфеля Тимохин поспешно выхватывает таблицы условных сигналов, ключ к цифровому коду, последние метеосводки, еще что-то. Рвет это на мелкие куски и швыряет на пол.

Все? Нет, не все. Со стола старшина снимает свой вахтенный журнал, документ тоже чрезвычайной важности, и аккуратно разрывает его вдоль, потом поперек. Теперь все! Гитлеровцам нечем поживиться на развалинах поста!

Тимохин чиркнул спичкой, и у ног его вспыхнул маленький костер, подобие того огромного костра, который полыхает вокруг.

«Архангельск, Архангельск! Вызываю Архангельск! Секретная документация уничто…» — услышал Гальченко. И в наушниках стало мертвенно тихо…

5

He помедлив и секунды, почти рефлекторно, Гальченко нажал на радиотелеграфный ключ.

«Передает пост в Потаенной! Рация разбита, дом горит! — отстучал он. — На связи — запасная рация!»

Смена радиовахты в Потаенной произошла в шестнадцать часов двадцать семь минут! Так отмечено в вахтенном журнале штаба флотилии.

Рядом с Гальченко уже не стоит мичман Конопицин, держа в руках бланк с закодированной радиограммой. Из-за перегородки до Гальченко не доносится беззаботный перестук костяшек домино. Он предоставлен самому себе, своим силам. Он один.

Нет, не один. Тотчас же он услышал, как соседний, промежуточный между Потаенной и Архангельском, пост включился в связь и стал повторять для штаба его донесения, помогая слабенькой переносной станции.

Это было кстати. Но, согнувшись в три погибели в своем укрытии и работая беспрерывно на ключе, Гальченко, по его словам, отнюдь не имел героического вида. Он признавался мне, что плакал — неудержимо, давясь слезами, почти не видя ничего из-за слез перед собой. Если бы ему приказали из штаба: «Оставь рацию, возьми свою винтовку, незаметно подползи к десантникам, которые бестолково топчутся вокруг горящего дома, и убей их командира — отомсти за Конопицина, Галушку, Тюрина, Калиновского, Тимохина!» — он с восторгом выполнил бы его приказание. Но разве мог он оставить рацию? В данных условиях именно она была его смертоносным оружием, а не эта бесполезно лежащая рядом винтовка.

А что будет дальше? Гальченко не задумывался над этим. За год пребывания на посту привык к безоговорочному выполнению приказа. Ему было приказано принять вахту у погибшего Тимохина, он и принял ее. И будет держать связь со штабом флотилии, пока не погибнет, как Тимохин.

Он, краснофлотец Гальченко, последний связист Потаенной! Пока он жив и рация его в порядке, жив и пост!

Вот таким был примерно ход его тогдашних рассуждений.

Однако война на то и война. На войне возможны неожиданные повороты — мы с вами уже говорили об этом. Поэтому любые случайности в такой ситуации никогда не рекомендуется упускать из виду.

Случайность в данном случае благоприятствовала обстановке.

Нам в штабе удалось связаться по радио с одним из наших самолетов, который летел на выполнение задания и находился в настоящее время сравнительно неподалеку от Потаенной. Снесясь с командованием ВВС флотилии, летчика тотчас же перенацелили на Потаенную. Он, по расчету времени, должен был появиться над нею что-нибудь через пятнадцать-двадцать минут.

Об этом сообщили на пост.

Сердце Гальченко подпрыгнуло в груди. Но он вспомнил, что ему уже не с кем поделиться этой радостью. Товарищей его нет. На посту хозяйничают фашисты.

И все-таки помощь близка! Где-то над восточной частью Карского моря наш самолет прорубается пропеллером сквозь туман или пронизывает снежные заряды. Через каких-нибудь пятнадцать-двадцать минут он будет здесь и обрушит бомбы на головы фашистов! Погибшие связисты Потаенной будут отмщены!

Гальченко не подозревал о том, что командир корабельного десанта отрядил несколько человек вместе с переводчиком для обследования старого медного рудника. Вот вам еще одно доказательство в пользу того, что переводчиком был у подводников именно Атька. О местонахождении рудника он мог знать от Абабкова.

Почему-то гитлеровцы двинулись к Гальченко кружным путем, может быть, обходя многочисленные лайды, возникавшие у них на пути. Так получилось, что они неожиданно зашли к Гальченко с тыла и, обнаружив его среди валунов и свай, были поражены этим не менее, чем он сам. Последний связист Потаенной вдруг поднял глаза и увидел: его со всех сторон обступили черные комбинезоны! Он даже не успел протянуть руку к своей винтовке, как был схвачен.

— Шестой! — возбужденно говорили вокруг. — Оказывается, русских было шесть, а не пять! Ого! У него даже рация? Выбивайте его прикладами оттуда, ну! За ногу хватай, за ногу! Так! Тащите его, тащите!

Лапы у немецко-фашистских десантников были липкие, мокрые. Гальченко охватило омерзение. Ему показалось, что это многорукий спрут вцепился в него, выволакивая из укрытия. Он отчаянно забарахтался, отбиваясь.

— Черт! Он кусается, проклятый звереныш! Наподдай ему, Людвиг!

Гальченко швырнули на землю, подняли, опять швырнули, продолжая избивать — кулаками, каблуками, прикладами автоматов.

И все время был слышен голос:

— Легче, легче! Вы же так его убьете! А нам нужен пленный для допроса!

Гальченко смутно помнит, что его куда-то волокли, поддерживая под руки. Потом он потерял сознание…

Очнулся он, лежа ничком на земле. В нос бил едкий запах пороховых газов и гари. Значит, его притащили на пожарище?

Кто-то рядом крикнул радостно:

— Я нашел это у него в кармане, господин лейтенант!

Что это нашли у него в кармане? Нет, немцы говорят не о нем. Через Гальченко бесцеремонно перешагнули, как через бревно, причем задели ботинком за ухо.

Лежа по-прежнему ничком, совершенно неподвижно, он услышал над собой:

— Покажите! Обрывок карты?

— Да, господин лейтенант. Чудом уцелел.

— Но где левая ее половина?

— Сгорела, надо полагать. Превратилась в пепел.

— Досадно. На этом обрывке только город. Как название — вот оно, в верхнем углу. Переведите! Порт назначения? Никогда не слышал о таком порте. А вы слышали? Вы же бывший гидрограф, бывший офицер русского флота.

— Название, вероятнее всего, условное. Иначе указаны были бы координаты.

— Это я понимаю и без вас. Но что скрывается под загадочным условным названием, вот что я хотел бы знать! Город невелик, но, судя по обозначениям портовых сооружений, сам порт очень большой. Да, чрезвычайно большой. Первоклассный океанский порт! Ну, что же вы молчите? Игарка? Тикси?

— Право, я затрудняюсь, господин лейтенант…

— Подайте мой планшет! Сверимся с картой Арктики. Тикси? Отпадает. Видите, оно, как правильно нужно сказать? — в устье Лены, на западном берегу залива Борхай. Сломаешь язык на ваших дикарских названиях! Западном! А тут, на полуобгоревшем обрывке, город явно в северной части залива. Присмотритесь получше! Внизу — стрелки: N, S, W, О.[19] И конфигурация берега совсем не та. Игарка? Тоже нет. Отстоит от устья Енисея чуть ли не на семьсот километров. А этот Порт назначения не на реке. Вот же видно — открытое море! Он на берегу моря, в этом нет никаких сомнений!

— Осмелюсь высказать догадку, господин лейтенант.

— Ну?

— Это не Игарка и не Тикси. Это новый порт, построенный большевиками совсем недавно, буквально за год, за два до войны. Я бы назвал его двойником Комсомольска-на-Амуре. Об этом говорят названия улиц. Обратите внимание: улица Веселая, улица Счастливых Старожилов, площадь Дружеского Рукопожатия! Я недавно рассматривал карты Игарки и Тикси! Улиц и площадей под такими названиями там нет!

— Стало быть, совершенно новый, с иголочки, порт в Арктике, о котором мы до сих пор не знаем? Чем же занималась наша авиаразведка? Для штаба это очень ценная находка.

В разговор врывается третий голос:

— Разрешите доложить, господин лейтенант? Русский, у которого найдена карта, не умер. Он только ранен. Доктору, кажется, удастся привести его в чувство.

— Отлично. Волоките-ка его поживее в подлодку! Пусть им займется Мендген, на то он и офицер абвера… Что случилось, доктор? Хотите что-то сказать?

— Русский матрос, к сожалению, нетранспортабелен. Он умирает. Мы не дотащим его живым до подлодки.

— О черт! Где он? Дайте-ка ему, доктор, хлебнуть из моей фляжки. Так! Мне нужно задать ему всего один вопрос. Каким временем я располагаю? Сколько минут еще он продержится на плаву?

— Минуты три-четыре, от силы пять.

— Достаточно. Коньяку не жалейте, доктор! Коньяк его подбодрит! Деббелинг, поднимите голову русскому! Выше, выше, иначе он захлебнется! Еще глоток! Да он у нас совсем молодцом! Он открывает глаза. Приступим. Переводите! Слушай, матрос, где этот порт? Где он? Координаты его? Координаты Порта назначения, ты меня понимаешь?

— По-моему, он вас не понимает. Взгляд у него совершенно бессмысленный.

— Дайте ему еще коньяку! Матрос, мы будем тебя лечить и вылечим! Переведите это! Мы тебя спасем, мы подарим тебе жизнь, а жизнь хорошая вещь, не правда ли? Но ты должен сказать, где находится этот Порт. Далеко отсюда или близко? В Баренцевом море? В Карском море? В море Лаптевых? Еще дальше на восток? Вот карта этого Порта назначения! Я поднес ее почти вплотную к твоим глазам. Ты не можешь ее не видеть. Что же ты молчишь? Доктор, почему он молчит?

И вдруг в напряженной тишине раздался сиплый сорванный голос. Гальченко не узнал его.

Голос негромко, но очень внятно произнес длинную фразу.

— Ну, что он сказал? Что он сказал? Переведите!

Смущенное бормотание переводчика.

— Это непереводимо, господин лейтенант. На русском флоте всегда ругались с привлечением самых неожиданных сравнений. Короче говоря, он обругал вас, господин лейтенант.

— Ничего не сказав о Порте назначения?

— Нет, он ухитрился вплести это в свое оскорбление. Я попытаюсь адаптировать текст, конечно, очень сильно адаптировать. В общем, он сказал так: «Тебе, то есть вам, господин лейтенант, туда никогда и ни за что не дойти!» Или не добраться, наверное, так будет точнее?

Длинная пауза. И короткий сухой стук. Это, наверное, Деббелинг выпустил из рук голову русского, которую поддерживал все время на весу.

— Матрос умер, господин лейтенант, — доложил он.

Тут Гальченко позабыл о том, что должен притворяться мертвым и чуть повел глазами в сторону, чтобы увидеть, кто же это ответил так гитлеровцу.

— Мальчишка пришел в себя, господин лейтенант, — сразу же отрапортовал тот же Деббелииг.

6

Гальченко рывком подняли с земли.

— Вытрите ему тряпкой лицо! — брезгливо сказал лейтенант.

Кто-то торопливо стер с лица Гальченко кровь, заливавшую ему глаза. Но первые несколько минут все вокруг еще плыло перед ним и было бледно-алым. Фигуры в черных комбинезонах покачивались и перемещались взад и вперед, как черти в аду.

— Как этот ваш пациент, доктор? Дотащат его живым до подлодки?

Беглый осмотр. Прикосновение к голове холодных пальцев очень неприятно, но безболезненно.

— О да! Вполне годится для беседы с Менгденом.

Кто-то стоявший рядом с лейтенантом добавил:

— Путь до Норвегии не близкий. Господин Менгден успеет заставить его разговориться. Но, может быть, господин лейтенант разрешит мне расспросить мальчишку о здешнем медном руднике?

Лейтенант не успел ответить. К нему подбежал один из десантников и вполголоса доложил о чем-то. Лейтенант вскинул глаза к небу, потом быстро посмотрел на часы.

— Все вниз, к песчаной косе! — скомандовал он.

И, обернувшись к переводчику, бросил уже на бегу:

— Расспросите о руднике в подлодке!

Вы догадались? Да, радист немецко-фашистской подлодки перехватил обмен радиограммами между Архангельском и летчиком, которого мы «завернули» с полпути и направили к Потаенной. Не знаю уж как, но гитлеровцы поняли смысл этого приказания. Получалось по расчету времени, что в распоряжении гитлеровцев не часы, а минуты. Да и минут-то не так уж много! Исправление повреждений пришлось прервать.

Два дюжих десантника схватили Гальченко под локти и потащили вниз к косе, то и дело спотыкаясь и падая вместе с ним на вязком песке.

Сверху Гальченко увидел, что подлодка уже отошла от причала и осторожно вытягивается из узкости в море, боясь оказаться в западне.

Резиновый тузик с подлодки и шлюпка, захваченная в Потаенной, стояли у косы наготове. Кто-то энергично размахивал рукой, поторапливая отставших. Видно было по всему, что немцы очень нервничают.

Через несколько минут его, Гальченко, затолкают в стальной гроб и все для него будет кончено!

Офицеру абвера он не скажет ни слова. Можно было бы, конечно, начать изворачиваться, придумать, что Порт назначения находится, скажем, где-нибудь в море Лаптевых. Пусть бы покидали немцы бомбы над скалами или над безлюдной тундрой! Но нет, не выйдет. Язык не повернется. Противно!

А правду сказать гитлеровцам — нипочем не поверят! Объяснить по-честному, что Порта назначения пока еще нет, но он обязательно будет? Такой ответ офицер абвера сочтет глупым враньем. В лучшем случае потребует подробностей. Значит, выворачивать перед гитлеровцем душу наизнанку? Обстоятельно рассказать ему о том, как в длинные зимние ночи шестеро связистов отдыхали от трудов, воздвигая в своем воображении небывалой красоты и сказочного великолепия город? Фу! И ведь это было бы предательством по отношению к Конопицину, Тимохину, Калиновскому, Галушке, Тюрину! Это означало бы отплатить им злом за все доброе, что он от них видел.

Гальченко говорил мне, что готов был умереть на пороге их общей мечты, лишь бы не пустить туда врагов.

Воспользовавшись секундной заминкой, он окинул долгим прощальным взглядом свою Потаенную. И какой же она в этот момент показалась ему красивой!..

Подлодка, преодолев узкость, подошла теперь к косе со стороны моря, удерживаясь на месте ходами.

Гальченко бросили в шлюпку…

Он не услышал рева моторов над головой. Но десантники услышали его. По косе, толкаясь, пробежала группа людей в черных комбинезонах. Они успели вскочить в шлюпку, и та немедленно отвалила от берега.

Мемуарист, понятно, не упоминает об этом. Еще бы! Не слишком героическая батальная сцена, не правда ли?

Повернувшись на бок, Гальченко увидел, как взметнулась брызгами галька на берегу от пулеметных очередей. Потом неподалеку поднялся высокий всплеск и со дна полетели камни.

И почти сразу тяжело перегруженная лодка, двигавшаяся вдобавок с сильным креном, перевернулась.

Крутые волны ходили по морю. Вероятно, подводная лодка находилась где-то очень близко, но Гальченко ее не видел.

Обеими руками он уцепился за плававший в воде анкерок, наполненный до половины пресной водой. Мичман Конопицин всегда строго следил за тем, чтобы связисты не выходили в патрульные поездки без запаса воды.

Потом на какое-то время сознание покинуло Гальченко, но он продолжал лежать, навалившись грудью на анкерок.

Открыв глаза, он увидел на берегу толпу ненцев. Перебегая с места на место, они указывали друг другу что-то. Вероятно, ненцы были поблизости и примчались из тундры на выстрелы.

Накат медленно подносил Гальченко к берегу. Опять короткий провал в сознании…

Он очнулся уже не в воде, а лежа на мокром песке. Над ним склонялись озабоченные скуластые лица. Нежно щебетали вокруг тонкие голоса: «Валья! Валья!..»

Потопить гитлеровскую подлодку, к сожалению, не удалось. И вот, как видите, один из офицеров ее, спустя много лет, вынырнул на поверхность со своими мемуарами.

Но Гальченко тогда не думал о подлодке. Он даже не почувствовал радости от своего спасения. Все как бы оледенело у него внутри.

Он осознал вдруг, что спасся один! Все его товарищи погибли. Но как же он — без них?..

Страшная мысль эта потрясла его с такой силой, что он в третий раз потерял сознание — на руках у ненцев и уже надолго. Пришел в себя только через несколько дней — в военно-морском госпитале…

* * *

Ну что ж! К сказанному мне остается добавить всего несколько слов.

С Гальченко я увиделся спустя много лет, уже в Ленинграде — он разыскал меня через Комитет ветеранов Великой Отечественной войны. Мы ведь оба ветераны теперь, хотя разница в возрасте между нами лет сорок или около того!

Поселился Гальченко на постоянное местожительство в Норильске. Вы правы: Арктика околдовала его и не отпускает от себя, как и многих других.

Он металлург, готовит докторскую диссертацию не то по обогащению, не то по очищению медной руды, если не вру, увы, я полный профан в этих делах. Из-за своей диссертации Гальченко и проводит часть отпуска в ленинградских библиотеках — настойчив он по-прежнему.

По вечерам бывший мой сослуживец регулярно навещает меня, и тогда мы подолгу ломаем с ним головы над вопросом: кем же был тот «русский матрос», у которого фашисты нашли полуобгоревшую карту? Гальченко с горячностью утверждает, что им мог быть любой из связистов Потаенной. И я думаю, в этом есть свой резон.

Как очутилась карта у «русского матроса»? Гальченко объяснил мне, что она была приколота к бревенчатой стене на видном месте в кубрике. Рядом висели автоматы, винтовки и гранаты. Возможно, кто-то случайно впопыхах схватил ее вместе с оружием, а потом машинально сунул в карман. Это одна версия. Есть и другая. Не исключено, что кто-то снял карту со стены накануне нападения на пост или за несколько часов до этого нападения, чтобы рассмотреть на досуге и внести в нее какие-нибудь дополнения. По словам Гальченко, это делалось иногда у них на посту.

Как видите, обе версии ничего не уточняют…

Порт назначения? Ну, он пока еще в будущем, иначе говоря, «прямо по курсу, впереди». Недаром же так и назван: Порт назначения!

Во всяком случае, для гитлеровцев Порт назначения оказался вне пределов их досягаемости. Они, судя по мемуарам, так и не раскумекали, что порт этот — в будущем. А уж в будущее ход гитлеровцам был заказан. Им нипочем не прорваться было в наше будущее.

Не сомневаюсь, что именно так понимал это «русский матрос», когда швырнул в лицо нагнувшемуся над ним подводному подонку: «Тебе туда ни за что и никогда не дойти!..»

Полярное — Архангельск — Большеземельская тундра

Прошло несколько месяцев нового года, пятого из бесконечно тягучих военных лет. «Салташ» находился в Сент-Джонсе, ожидая следующего конвоя, когда им сообщили, что фрегат ставят на ремонт и переоборудование на Бруклинской военно-морской верфи.

— Нью-Йорк| — повторил Локкарт, прочитав сообщение и обращаясь к Эриксону. — Чем им не понравился Клайд?

— Слишком переполнен, наверное, — ответил Эриксон и улыбнулся. — Не может же все время везти.

— Теперь я ее целую вечность не увижу, — хмуро произнес Локкарт.

— Да, война — это кошмар, — с веселой убежденностью сказал Эриксон. Перспектива провести два месяца в новой обстановке вселила в командира праздничное настроение.

— Америка, — хмурясь, ворчал Локкарт, глядя на бланк радиограммы. — Что здесь понимают в ремонте кораблей?

Четырьмя днями позже фрегат миновал статую Свободы. «Салташ» встал в док и сразу был наводнен молчаливыми людьми, которые тут же взялись за работу.

— Вы бы отдохнули, капитан, — сказал Локкарту один из служащих верфи. — Мы отремонтируем ваш корабль как надо… Знаете, что бы я сделал на вашем месте? — добавил он, не меняя тона, — Катился бы отсюда к чертям собачьим и вернулся только недель через шесть…

— Трудно разговаривать с американцами, — сказал потом Локкарт Скотт-Брауну. — Никогда не поймешь, грубят они тебе или нет.

— А это палка о двух концах, — рассудительно отвечал Скотт Браун, — Они тоже не знают, обижаемся мы или нет…

Студия огромного и шумного здания радиоцентра, где у Локкарта собирались взять интервью, походила на аквариум. Через прозрачные стены были видны мужчины и женщины, беззвучно раскрывавшие рот.

— Всего несколько фраз, — сказал седой человек озабоченного вида. — Побольше боевых историй. Ну-ка, попробуем… Сколько вы потопили подлодок?

— Две.

— Маловато. Ну да как-нибудь обыграем. Идем дальше. Вам приходилось встречаться с американскими моряками?

— Мне случалось бывать не ваших эсминцах. Но воевать вместе с вашими ребятами не довелось.

— Так, так, — одобрил Локкарта журналист, — только возьмите себя в руки… Долго вы находитесь на военном положении?

Локкарт помялся в нерешительности.

— Что вы имеете в виду под «военным положением»?

— Ба, капитан, да вы никак не в курсе нашей терминологии! — уставился на него круглыми глазами журналист.

— Да, — ответил Локкарт, — я не в курсе.

— И все-таки я намерен сделать программу. Это важное дело — установление прямых контактов с союзниками. К тому же, говорят, вы удачно выступили вчера… где это было?

— В женской секции организации посылок для Британии.

— Гм… Ну ничего, давайте все-таки попробуем.

На пути Аллингэма стоял, слегка покачиваясь, огромный детина в форме капрала морской пехоты США. Грудь его была в два ряда увешана медалями. Прохожие старательно делали вид, что ничего не замечают. Таких сцен в центре Нью-Йорка можно было наблюдать сколько угодно.

Капрал хлопнул Аллингэма по плечу.

— Что это на тебе за форма? — басом спросил он. — Откуда ты, приятель?

— Из Австралии, — ответил Аллингэм, пытаясь обойти пьяного.

— Австралии? — переспросил капрал, загораживая дорогу. — Черт бы вас там побрал! Наверное, придется разделаться с вами сразу же после япошек.

Аллингэм промолчал.

— Молчишь? Ну и правильно, приятель. И воевать вам тоже нельзя. Напялили на себя пижонскую форму и прибыли к нам отожраться хорошей американской пищей и поспать с нашими бабами. А когда драться будете?

— Только не сегодня вечером, — ответил Аллингэм.

— И никогда, — зло ухмыльнулся капрал. — Пусть дерутся американцы, самые большие в мире дураки, — он качнулся, едва не навалившись на Аллингэма, успевшего сделать шаг назад. Капрал покрутил у его носа указательным пальцем. — Ну, не хочешь говорить со мной, не надо. Но чтоб больше не попадался! Плевать мне, откуда ты и как умеешь бегать.

— А я и не думаю убегать, — с трудом сдерживаясь, ответил Аллингэм, — но и на улицах свалки устраивать не собираюсь.

— Черт побери! — воскликнул капрал. — Да они никак стали брать во флот девок! — и вдруг, повернувшись, стремглав бросился к двери ближайшего бара.

Это поспешное исчезновение рассмешило Аллингэма. Да, хорошо, что все так кончилось… Его внимание привлек ярко освещенный плакат в дверях бара: «Добро пожаловать, герои США! Через эти врата проходят лучшие в мире солдаты».

Эриксон молча стоял на открытом верхнем мостике американского эсминца. Он был доволен, что его пригласили на испытания корабля. Еще один день в море…

Американский командир нагнулся к одной из переговорных труб.

— Какой курс? — спросил он старшину рулевых.

— Двести, сэр.

— Прекрасный день, — заметил он. — Я рад, что вы зашли к нам… — Затем, вспомнив что-то, вновь склонился над переговорной трубой. — Эй, внизу, держите курс!

— Черт возьми, капитан, — донесся снизу тот же голос. — Я же вам только что говорил!

— Они совершенно не нас не похожи, — недовольно сказал Джонсон, сидя за обеденным столом в кают-компании. — У них нет никакой дисциплины.

* * *

«Милый мой, — писала Джули, — у меня может быть ребенок. Извини меня. Но ведь это же не конец света: я быстренько съезжу в Лондон, где есть люди, которые в этом разбираются. Ты не должен беспокоиться. Но возвращайся поскорее. Мне очень одиноко. Я скучаю без тебя, постоянно. У нью-йоркских женщин есть все, что может привлекать, но у них нет моего сердца, которое бьется только для тебя».

Письмо было так похоже на нее, но быстрое решение и эта уверенность задели его за живое. Они много раз говорили, что они и думать не могут о браке до самого конца войны.

Теперь он со стыдом вспомнил свои слова и понял, что говорил тогда неправду.

Он телеграфировал: «Не надо ездить в Лондон», а сам сел писать ей письмо.

Локкарт писал Джули из нью-йоркского отеля, в котором жил во время своего недельного отпуска:

«Большую часть ночи я играл в покер с какими-то газетчиками. Как мне хочется после почти двухмесячного отсутствия снова оказаться с тобой! Сейчас воскресенье. Воскресный рассвет. Поют птицы… Я люблю тебя, думаю о тебе даже в этот холодный и далеко не нежный час на четырнадцатом этаже нью-йоркского отеля. Я думаю о нашей свадьбе, о ребенке… Какие у тебя сейчас глаза? Нет, час этот вовсе не холодный. Ты всегда любима, всегда желанна, Джули, ты всегда для меня была и остаешься сестрой, ребенком и любимой. Я протягиваю к тебе руки. Мы встречали с тобою мало рассветов и расстались в один из них. Мы вновь встречаем рассвет, сегодняшний рассвет, оторванные друг от друга. Но пока все те же птицы, где-то внизу просыпается город, сквозь занавес пробивается свет, я мысленно касаюсь тебя и надеюсь, что ты проснешься…»

* * *

— Стой! — приказал боцман Барнерд, — Фуражку снять! Сигнальщик Блейк, сэр!

— В чем он провинился, боцман?

— Приклеил жевательную резинку к сигнальному прожектору, сэр!

— Поставить на вид!

— Есть поставить на вид! Фуражку надеть! Кругом марш!

— Так, значит, жевательная резинка, боцман?

— Мы стоим здесь слишком долго, сэр.

Диспуты и дискуссии в кают-компании. Несогласие друг с другом по многим вопросам: как делать то или другое, как организовывать конвои, как побеждать в войне.

Споры и ссоры с рабочими на борту и с официантками на берегу, с мужчинами в барах и женщинами в постелях. Ворчание в кубриках, драки на вечеринках, озлобленность, что другие отказываются понимать вашу точку зрения; самоволки, появление на борту в пьяном виде; стычка с береговым полицейским; жалоба на то, что один из матросов чуть не изнасиловал девушку. Воспоминания об Англии, внутреннее сопротивление роскоши, безделью, комфорту среди войны.

Благодарность американцам за радушие, которое по мере того, как настроение у всех портилось, превращалось в мысль, что так и должно быть. Смех над янки, задирающими нос. Над янки, которые жалуются на карточки; над янки, которые получают медали просто за то, что прошли от пункта А до пункта Б; над янки, которые думают, что они лучше всех, и говорят об этом вслух.

Воспоминания, а иногда и упоминания о тех первых двух годах американского нейтралитета, когда Старый Свет истекал кровью и едва не был побежден немцами. Драки, ссоры, мелкие стычки, горечь и скука. Все свойственное периоду застоя и ожидания действий.

* * *

— Беда этих людей в том, — говорил Винсент, маленький скромный лейтенант, который с самого 1939 года служил на корветах, — что они не принимают войну всерьез. Даже в теперешнем, в 1944 году они до сих пор вступили в нее только одной ногой. Их карточки — смех один. Ведь у них до сих пор можно купить сколько угодно мяса, масла, бензина. Особенно если у тебя есть знакомый за прилавком или в гараже. И кроме того, здесь считают доблестью, если удается урвать больше, чем полагается. Меня больше всего поразила их система призыва в армию. На вечеринке я познакомился с человеком, который гордился тем, что женат и имеет четверых детей. Из-за этого ему дали отсрочку. Бессмыслица какая-то… Где угодно — в Англии, в Германии, в России — жена и четверо детей как раз и есть причина, чтобы идти в бой. Это значит, что у тебя есть кого защищать. Но когда я сказал об этом, было все равно, что метать бисер перед свиньями… Они не рассматривают войну как бой, который нужно выиграть: для них война является чем-то вроде колючки на хвосте, несчастного случая, мешающего «американскому образу жизни». Если ты достаточно умен, то сможешь отвертеться от войны и предоставить своему ближнему возможность воевать, перерабатывать и жертвовать своими удобствами. Нет, так не воюют… Им чертовски повезло, что мы приняли на себя первый удар.

— Ты просто ничего не понял, — сказал Рейкс. — Конечно, так не воюют, но так выигрывают войны.

— Беда в том, — говорил Скотт-Браун, — что эти люди принимают войну слишком серьезно. Они видят в ней личную трагедию: тебя призвали — это ужасно; заставляют жить в палатках — пытка; отправляют куда-то в другое место — трагедия… Их газеты теперь подняли шумиху. Подумать только — Штаты вступили в войну! Все теперь у них самое крупное или самое великое. Удачная вылазка взвода морской пехоты или катастрофа. Каждый — герой, даже если просто напялил на себя форму и задирает официантов в ближайшем кафе. Интересно, что случилось бы, если бы на Нью-Йорк совершили хоть один приличный воздушный налет? Ведь они успели использовать свои запасы храбрости, когда прощались с Джо, уезжающим в лагеря на сборы. Газетам уже теперь не хватит эпитетов… Нет, американцы вовсе не великая нация. Просто их много.

— Беда в том, — говорил Локкарт, — что нас заставляют любить их, а ты знаешь, что этого делать не стоит… Помните, что было в середине 30-х годов? Они год за годом нас поучали и вопили, что нужно остановить Муссолини, Франко, Гитлера. Такие наставления были для них совершенно безопасны, если учесть, что раздавались они за три тысячи миль, за Атлантическим океаном. А когда война началась, они, прежде чем вступить в нее, подождали два года. Они ждали, а мы в это время прошли через Дюнкерк. Мы потеряли сотни кораблей и Бог весть сколько людей. Мы в это время совсем обанкротились. Отдали американцам почти все свои заморские капиталы и владения. И все только за то, чтобы они передали нам полсотни ржавых эсминцев, которые потом и из доков-то ни разу не выходили. А затем они, наконец, решили и сами вступить в войну. Думаете, они поторопились с этим? Черта с два!.. Они вступили в войну только потому, что на них напали японцы, и ни по какой другой причине. Если бы те этого не сделали, американцы до сих пор выжидали бы. А Гитлер-то не ждет. Если будет еще война, — мечтательно продолжал Локкарт, — я буду соблюдать нейтралитет, как янки, и займусь рассылкой инструкций о том, что нужно стоять твердо, нужно быть смелым. Возможно, создам организацию под названием «Посылки для Обеих Сторон». Но шутки шутками, а когда война кончится, американцы будут править миром, а мы, измотанные войной, будем сидеть без пенни. Они будут управлять всем. Эти дубинноголовые дети, которые не видят даже ближайшего поворота истории…

— Так их, так! — орал Аллингэм. — Боевые слова! Теперь я жду выводов.

— Выводов? А ну-ка, друг, смастери нам по ромовому коктейлю.

* * *

Локкарт снова и снова перечитывал письмо приятеля, совершенно не принимая его смысла:

«Ты наверняка слышал о том, что произошло с Джули. Как ей не повезло! Она оказалась на патрульном катере вместо одной заболевшей девушки. Катер возвращался из Хантерз-Ки поздней ночью. Налетел шквал. Двигатель отказал. Никто не знал о катастрофе несколько часов, а потом нам позвонил какой-то матрос и доложил, что пропали огни патрульного катера. Они не смогли выдержать холода и добраться до берега. В конце концов нам удалось подобрать тела семнадцати человек, среди них была и Джули…»

Она утонула… Страшные образы встали перед глазами Локкарта: слишком уж хорошо он знал Джули и хорошо помнил, как тонут люди. Он видел перед собой ее темные распущенные волосы, запрокинутую голову, ее тело, поднимающееся на волнах угрюмой серой реки, ребенка, который холодеет у нее под сердцем…

«Опять «Компас роуз», — подумал он. Он вторично ограблен тем же врагом — жестокое море отобрало ее навсегда.

Он шел один среди высоких зданий.

«Мужчины никогда не плачут на улицах, — думал он. — Никаких слез на Восьмой авеню!» Его охватила боль раскаяния. Он не должен был оставлять ее одну. Это он убил ее, уйдя так надолго… Она была уже мертвой, когда он посылал свое последнее письмо. Он писал призраку…

Матрос неудачно свернул швартов в бухту.

— Слушайте, — начал было Локкарт с мягким укором, но вдруг вспомнил что-то и отвернулся, оставив матроса в облегченном удивлении…

«Слушай» — словечко Джули. «Слушай, — говорила, бывало, она. — Ты даже не знаешь, что таков любовь…»

«Кровь нашу горе иссушает,[21] — подумал он и ринулся в каюту Эриксона.

— Когда мы уйдем отсюда? Когда?

— Скоро, теперь скоро, — ответил Эриксон, глядя на него с сочувствием. — Вы же знаете, что я и сам этого хочу больше всего.

* * *

Когда «Салташ» вернулся наконец в строй, наступил великолепный миг — миг победы.

Это была еще не окончательная победа: враг огрызался. Но будущий успех уже маячил впереди длинного темного туннеля военных лет. «Салташ» возвращался в отвоеванный океан. Они отсутствовали всего два с половиной месяца, но за это время здесь успели произойти самые радостные перемены. Казалось, посветлели свинцовые воды Атлантики, поголубело небо, на котором по ночам сверкали победные звезды. После четырех с половиной лет смертельной борьбы противник стал сдавать.

Это проявлялось как в мелких, так и в крупных деталях. Это сказывалось на количестве потопленных подлодок — девяносто за пять первых месяцев года. Один-единственный отряд боевого охранения потопил сразу шесть лодок за двадцатидневный поход. Огромные караваны судов теперь пересекали Атлантику целыми и невредимыми. В марте, например, из тысячи снующих через Атлантику кораблей немцы потопили лишь одно торговое судно.

Настроение близкой победы чувствовалось и в сигнале, который передал один из корветов, когда «Салташ» вновь становился во главе отряда.

«Рады вас видеть, — говорилось в нем, — А мы боялись, что вы не поспеете к последнему акту».

Май 1944 года был еще не последним актом, однако признаки близкого окончания войны были налицо.

* * *

В яркое и тяжелое утро вторжения в Нормандию «Салташ» впервые за много месяцев оказался в водах Ла-Манша. Им поручили перехватывать вражеские подлодки у берегов Франции. Эриксон был очень доволен, что охраняет своих с тыла, что это связано со знаменательным вторжением. 6 июня 1944 года было всего одно место на море и на суше, достойное внимания.

По обе стороны от «Салташа» вытянулись в линию эсминцы, фрегаты и корветы, охраняя морские глубины на протяжении пятисот миль. Люди на кораблях охранения берегли тылы, а их товарищи сражались и погибали где-то совсем рядом.

«Салташ», объединив усилия со «Стриммером», записал на свой счет еще одну подлодку противника. Они загнали ее почти на берег у мыса Старт и взорвали там без особых хлопот. Гонять подлодку и одновременно постоянно следить за банками под килем и скалами, выступающими в море… Им казалось, что они ловят руками золотую рыбку в мелком пруду. Нет, на Атлантику это было совсем не похоже…

* * *

Вскоре «Салташ» вновь вернулся к атлантической службе, которая теперь походила на патрулирование улиц пустого города. Подлодки больше не встречались. Огромные конвои (в одном из них было 167 судов) пересекали Атлантику совершенно спокойно, неся в трюмах грузы, жизненно необходимые для военных операций на полях Франции. Морские походы, монотонные и лишенные чрезвычайных происшествий, напоминали первые дни воины, когда подлодок у немцев было еще мало, а те, что имелись, не успели продумать тактику нападения.

Все вновь вернулось к исходной точке. Но на это ушло пять лет непрерывных усилий и стоило множества корабельных и человеческих жизней.

* * *

Рождество в своих водах. Рождество на якоре в устье Клайда.

Все знали, что это последнее военное рождество, но никто не решался сказать это вслух. В кают-компании фрегата устроили вечеринку. Много пили. Эриксон оставил их в самый подходящий момент: вестовые тоже подвыпили и залили индейку вместо соуса коньяком. Во главе стола по обычаю сидел Локкарт. В прошлом году у него была Джули. В этом году ее уже нет. Грустно. Он старался не думать. Он просто ел, пил и донимал гардемарина расспросами о его девушке.

Днем он сходил к братской могиле, где лежала она. Был холодный день, и была внутренняя боль… Один, а не с ней. Обычные пустые мысли, обычный голос и обычное ощущение несчастья…

— Старпом!

— А, извините, — Локкарт вернулся к действительности, — Что вы сказали, гардемарин?

— И вот поэтому, — сказал Винсент, заканчивая лекцию, — было совершенно необходимо вступить в войну и довести ее до победного конца.

Он как-то неуверенно захлопнул конспект, положил сверху брошюрку армейского бюро информации и обвел рассеянным взглядом кубрик «Салташа» и ряды равнодушных матросов. Самые различные глаза смотрели на него. Некоторые матросы явно скучали, другие глядели даже враждебно. Но на большинстве лиц была написана тупость. Глаза людей, вынужденных присутствовать на обязательной лекции «Британия и ее военные цели».

— Вопросы есть?

Молчание. Большинство отвело глаза в сторону, будто опасаясь встретиться со взглядом офицера. Где-то громко гудели генераторы. «Салташ» раскачивался на волне. Солнечный луч из иллюминатора медленно двигался по ногам сидящих в первом ряду матросов.

Наконец в одном из последних рядов поднялся матрос.

— Разрешите задать вопрос, сэр.

— Да, Вудс?

Конечно, это сигнальщик Вудс: он всегда первым, а иногда единственным на лекции задает вопросы. Это понятно: Вудс рвется в старшие сигнальщики, а рекомендацию он может получить только через Винсента. Вот и старается.

— Сэр, если мы расправимся с наци, кто же тогда будет управлять страной? Германией, то есть. Какое там будет правительство?

«Надо его и вправду продвинуть, — подумал Винсент. — Это серьезный вопрос. А впрочем, подождет. Просто он меня слушал».

— Как я уже говорил, — подчеркнул Винсент, — мы совершенно уверены, что в Германии достаточно антифашистов, чтобы сформировать подходящее правительство.

— Спасибо, сэр, — вежливо поблагодарил Вудс с чувством исполненного долга. — Я просто хотел еще раз удостовериться.

Опять молчание. «Сейчас могла бы вспыхнуть и дискуссия, — печально размышлял Винсент, — но этого почему-то не происходит. Должны посыпаться нетерпеливые вопросы, должен возникнуть спор. Какой-нибудь особенно разбирающийся в политике моряк мог бы по-новому подойти к этой проблеме…». Конечно, и он виноват. Предмет лекции интересовал его, но передать свой интерес матросам он не сумел. Для них эта лекция означала лишь время перед сигналом «Команде обедать». Занятие более предпочтительное, чем артиллерийская учеба или покраска корабля, но менее интересное, чем игра в карты или ничегонеделание.

Но тут кто-то из кочегаров спросил, запинаясь:

— Сэр, вот вы говорили о лучшем мире… — Неужели в его устах эта фраза звучала так же уныло? — Вы имели в виду Лигу Наций или что-нибудь в этом роде? Больше войны не будет, что ли?

«Лучший мир, — подумал Винсент. — Как объяснить все это? Сам-то я знаю, что входит в это понятие? Законность? Конец фашизму? Падение зла? Об этом я уже говорил в лекции. Как мог, объяснил. Но совершенно ясно, что эти общие слова ничего не значат для задавшего вопрос…»

— Лига Наций или что-нибудь в этом роде, — ответил он, — будет, разумеется, частью послевоенного мира. Одной из целей нашего участия в этой войне было восстановление международной законности. Если, например, одна из стран захочет напасть на другую, все остальные государства должны объединиться, чтобы предотвратить это. Но, говоря о лучшем мире, я имел в виду совсем другое. Лучший мир для каждого человека: свобода от страха, отсутствие безработицы, социальное страхование, справедливая оплата труда.

И снова тишина…

«Интересно, — подумал Винсент, — эти-то слова на них подействовали? Высекли ли они хоть искру интереса?»

Заговорил еще один матрос. Спросил просто, но с явным сомнением:

— Значит, все будет по-другому?

— Надеюсь, да, — ответил Винсент.

Четвертый матрос заговорил презрительно, как бы читая по записной книжке, которую постоянно носил в голове.

— Боссы всегда будут. Тут ничего не поделаешь.

«Это, кажется, выходит за рамки темы, — подумал Винсент. — И все-таки можно ли обойти такой вопрос? Если человек воевал за мир без хозяев, почему бы ему не сказать об этом? Если его война закончилась поражением, почему бы ему об этом не сказать? Но ведь в действительности-то это была не война против боссов. В том смысле, который он имеет в виду. И все же мир «с боссами» или «без боссов» — будет главной проблемой после войны. Вполне возможно, что в эту войну матросы сражались против некоторых боссов — тиранов разного порядка. Крупных боссов вроде Гитлера, мелкого «хозяина», вроде грубияна-мастера. А если так, то возник довольно опасный предмет дискуссии. Брошюрка не дает ответа на вопросы об отношениях хозяина с рабочими. В ней говорится лишь об угнетении в международном масштабе… Абстрактные проблемы совершенно не интересуют матросов».

Винсент собирался ответить уклончиво, как вдруг все тот же Вудс сказал с упреком, придя, таким образом, ему на помощь:

— К боссам эта война никакого отношения не имела.

После реплики Вудса восстановилось гробовое молчание. Контакт был потерян навсегда. Да, на прошлой неделе лекция прошла куда более успешно. Но ведь тогда и тема была другая — венерические заболевания. Винсент попробовал найти какую-нибудь фразу, которая бы разогрела дискуссию, но так ничего и не нашел. С лекцией он разделался. И вот результат — полный провал. Как раз в это время засвистела дудка. Аудитория сразу оживилась. Вахтенный старшина крикнул: «Команде обедать!» Все зашевелились. Ведь это первая за все утро по-настоящему толковая мысль. Винсент собрал бумаги.

— Это все, — сказал он, — можете идти.

Когда он вошел в кают-компанию, сидящий там Аллингэм поднял голову и спросил:

— В чем дело, Вин? Довели они тебя?

— Да, — он подошел к буфету и налил виски. — Не думаю, чтобы мои лекции приносили хоть какую-то пользу.

— О чем ты сегодня распространялся?

— Цели войны… Послевоенные перспективы. — Винсент обернулся. — Ведь это должно интересовать всех. Меня, например, это волнует. Но другим, кажется, абсолютно наплевать.

Винсент покачал головой.

— Нет… трудно говорить об этом убедительно, даже как следует все объяснить трудно… А ведь людей нельзя поднимать на бой, если они не знают, за что воюют, если не верят в цели войны, — он посмотрел на Аллингэма. — А ты как думаешь?

— Что же, по-твоему, мы должны приукрасить войну, чтобы убедить людей в ее справедливости?

— Да.

Аллингэм сосредоточенно нахмурился.

— Раньше я тоже так думал. А теперь не уверен. Надо победить вне зависимости от того, какой материал на это пойдет — сознательный, желающий ее выиграть, или наоборот. Когда дело доходит до драки, до опасностей, матрос Булл никогда не кричит: «Еще один удар за демократию!», а просто всаживает пару очередей в немецкий самолет и орет: «На тебе, ублюдок!»

— Но тебя-то волнует, за что ты сражаешься?

— Даже и не знаю. Я на войну приехал издалека. Думал сначала, что это что-то вроде крестового похода. Сейчас же… не знаю… Но я в любом случае пришел бы… — он улыбнулся, встал и направился к буфету за бутылкой джинна. — Нельзя оставаться в стороне, даже если ты австралиец.

— Но если это просто драка, то такая война не стоит того, чтобы ее выигрывать, — печально сказал Винсент.

— А еще меньше стоит ее проигрывать, — убежденно сказал Аллингэм. — Это единственное, что я знаю наверняка. — Он поднял стакан и долго от него не отрывался. Потом улыбнулся. — Веселей, детка! Теперь-то уже поздно беспокоиться.

Наступило затишье, но это уже не было затишьем перед бурей. Скорее это походило на паузу перед праздником. Эриксон очень нуждался в такой передышке. Нуждался в ней и «Салташ». О напряжении последних месяцев можно было гораздо лучше судить по фрегату, чем по его командиру… Команда уже привыкла к седым волосам своего командира, его резкой манере обращения, к выражению его лица, с одинаковым хладнокровием взиравшего на тонущий корабль, и на мертвеца, и на нарушителя дисциплины, и на какую-нибудь красивую гостью кают-компании. Эта маска скрывала его усталость. «Салташ» же таким камуфляжем похвастаться не мог. Он служил уже более двух лет — напряженных лет, заполненных тяжелыми походами, бурями и атаками противника. Глядя на корабль из отваливающей от его борта шлюпки, Эриксон не раз думал, что фрегат похож на «Компас роуз». Уж во всяком случае, перестал быть таким красавцем, каким он его помнил. «Боже мой, — думал Эриксон, — ведь это уже мой пятидесятый год…» И он чувствовал каждый час этих пятидесяти лет.

— Мне тридцать два, — ответил ему как-то Локкарт. — Лучшие годы уже позади…

Но Локкарт, конечно, кривил душой и сам это прекрасно сознавал. Годы войны не прошли для него даром. Он очень отличался от того двадцатисемилетнего, не имевшего никакой жизненной цели, посредственного журналиста, каким пришел на флот в 1939 году. Он приобрел много: самодисциплину, веру и способность подавлять страх. «После войны у меня все будет хорошо, — думал он, — Теперь-то ничто не заставит меня бездельничать».

Как и Эриксон, Локкарт приветствовал наступившее затишье. «Именно так и должны складываться обстоятельства, — решил он. — Если бы я писал книгу, я бы закончил ее именно этим моментом. Мы выиграли войну, вот и все. В этом и была бы вся соль книги, в конце ничего не происходит».

Да, вот как кончается для него война. Тихо и незаметно… И слава Богу, что она кончается так, что он дожил до чудесного весеннего дня 1945 года, что те, кто в течение пяти лет пытались убить его, сами потерпели поражение. И прекрасно, что теперь уже ничего не происходит. Все сделано.

Вот только Джули. Джули дала бы ему тепло и счастье… в добавок к холодному удовлетворению, которое он испытывал.

В апреле, после нескольких месяцев затишья, противник вдруг снова проявил активность. Немцы все еще держали в море около семидесяти подлодок. Короткая яростная вспышка их деятельности стоила им тридцати. Но и много транспортов нашло свою гибель. Однажды «Салташ» потерял судно в конвое буквально на пороге дома, в Ирландском море. Торпеда попала в носовую часть. Судно тонуло медленно. Экипаж удалось спасти.

Они наблюдали за «Стриммером», который пошел в контратаку. Все удивлялись: исход войны не вызывал сомнений, немцы потерпели поражение, но ни одна из их подлодок не действовала раньше в прибрежных водах.

— Идиоты! — воскликнул Рейкс, когда суматоха улеглась. «Стриммер» аккуратно разделался с подлодкой, а экипаж транспорта выловили из воды, — Ублюдки! Ведь они могли убить кого-нибудь из нас.

Он выразил общее желание: остаться в живых, поскорей покончить со всем, не рискуя и не подвергая себя опасности. Ведь за остаток войны им придется сделать еще два, ну от силы три перехода. Конечно, без потерь не обойдется. Но мы не хотим входить в их число, думали они, только не сейчас, не в самом конце, когда мы уже почти пережили войну…

Позже, сидя в кают-компании, они вернулись к той же теме.

— Немецкие подлодки в Ирландском море, — сказал Аллингэм, быстро опрокинув рюмку и наливая следующую. — Они, должно быть, совсем спятили!

— Спятили или не спятили, — заметил Скотт-Браун, — но это произошло. И может произойти еще раз. Немцы прекрасно понимают, что они проиграли. Они из кожи вон вылезут, лишь бы нанести нам ущерб. Сегодняшнее нападение было самоубийством, но они пошли на него. Им плевать на будущее. Будущего у них нет.

— Я надеюсь только на то, что мы не будем следующей жертвой, — сказал Рейкс. — Не для того я дожил до победы, чтобы схватить торпеду у самого порога дома.

— Да, это, пожалуй, не входит и в мои планы, — решительно произнес гардемарин.

— Войне конец! — воскликнул Аллингэм, — Союзники уже перешли Рейн. Мы почти соединились с русскими. Возможно, сам Гитлер уже мертв. Что они хотят, продолжая огрызаться?

— Ничего, — неожиданно произнес Винсент, молча сидевший за столом. — Они сражаются, вот и все… А если б мы стояли на грани поражения? Разве мы не делали бы того же самого, каким бы безнадежным это ни казалось?

Май.

Совершая автономное патрулирование у берегов Исландии, «Салташ» получил необычную радиограмму: «Патрулируйте район Рона». И фрегат ходил по квадрату возле одинокого осколка скалы, торчащего посреди моря в трехстах милях от берега. Это была вершина поднимающейся с самого дна Атлантики горы — могила множества кораблей и подлодок.

«Но почему именно Рона? — удивлялся Эриксон. — Чего здесь патрулировать?»

— Я полагаю, что конец, — сказал он Джонсону, когда они обсуждали положение с топливом. — Сколько у вас сейчас в распоряжении мазута, чиф?

— Около двухсот тонн, сэр. Хватит дней на четырнадцать экономического хода.

— Вряд ли нам придется идти быстрее. Сейчас мы кружим на одном месте.

Джонсон с удивлением взглянул на него.

— И сколько же мы будем кружить, сэр?

— Не знаю, чиф… Пока не пробьет час.

«Салташ» ходил по кругу, не встречая ни единого корабля. Кусок серого спокойного моря с торчащей посреди скалой и хмурым небом над головой. Экран радиолокатора был пуст. Гидроакустический аппарат ощупывал морские глубины. Каждые полчаса «Салташ» делал поворот на 90 градусов.

На мостике лежал сигнальный журнал, в который мог заглянуть каждый. Но там, кроме ежедневной записи радиограммы «Продолжайте патрулирование», ничего не менялось.

На рассвете шестого дня пришла радиограмма. «Салташ» все еще продолжал кружить возле утеса, все еще медленно ползал по кругу, как ему было приказано.

«Военные действия прекращены, — говорилось в радиограмме. — Немецкое командование приказало всем подводным лодкам капитулировать. Сигнал сдачи — большой черный флаг. Вам необходимо принять меры на случай сопротивления. В вашей зоне две подводные лодки. По обнаружении в надводном положении — конвоировать лодки в Лох-Брум».

— В нашей зоне? — удивился Эриксон. — Однако подождем, вдруг они появятся.

И они появились.

Подлодки всплывали по всей Атлантике. Некоторые из них, боясь расплаты, взрывали себя или пытались найти убежище, не зная, что такового уже не существует. Но чаще они выполняли приказ — поднимали черный флаг, сообщали координаты и ждали приказаний.

Они всплывали в Ирландском море, у самого устья Клайда, в Английском Канале. Они всплывали рядом с Исландией, где был потоплен «Компас роуз», в Гибралтарском проливе…

Они всплывали в укромных местах, выдавая свои убежища. Поднимались у берега. Всплывали в водах Центральной Атлантики, где крестики, обозначавшие погибшие корабли и суда, стояли так густо, что чернила сливались в одно неразборчивое пятно. Иной раз они злобно огрызались, но всегда получали мир, которого никогда сами не предлагали другим кораблям.

В ожидании победителей они поднимались на поверхность там, где их застал приказ.

Две подлодки поднялись навстречу «Салташу» у острова Рона.

Они появились на горизонте — два резко очерченных силуэта.

— Вижу две подлодки, сэр, — доложил сигнальщик правого борта. Голос его был спокоен, хотя это сообщение было самым неожиданным за всю войну. Объявив боевую тревогу, «Салташ» помчался навстречу.

— Продолжайте зигзаг, старшина, — приказал Эриксон рулевому.

Корабль резко лег на левый борт, начав выписывать неровную дугу. Если и будут выпущены последние отчаянные торпеды, то не для «Салташа».

Обе подводные лодки неподвижно стояли рядом. Черные флаги болтались на мачтах, а палубы были заполнены матросами, как, впрочем, и палубы «Салташа». Сильно накренившись на крутом вираже и следя за подлодками хоботами своих пушек, «Салташ» описал круг. Подлодки закачались на волне. Немецкие матросы вцепились в поручни, а некоторые даже принялись размахивать кулаками.

— Ну, что же мы им скажем? — спросил Эриксон, явно наслаждаясь происходящим.

— А может, лучше дадим предупредительный выстрел? — с надеждой в голосе предложил Аллингэм.

Эриксон расхохотался.

— Я вижу, у вас руки чешутся, но, право, не знаю, о чем их предупреждать… — он подумал секунду. — Но вот бросить глубинную бомбу… Это, пожалуй, мысль. Не слишком далеко и не слишком близко. Чтоб как следует их встряхнуть. Чтобы по дороге они как следует себя вели. Сообщите об этом Винсенту — сброс одной бомбы по готовности.

Глубинная бомба взорвалась на одинаковом расстоянии от подлодок и «Салташа». Водяной холм вырос над поверхностью. Брызги и водяная пыль окутали субмарины, словно влажное покрывало. Команды обеих лодок подняли руки над головой, раздались недовольные выкрики, а один матрос влез на мачту и расправил флаг, чтоб его лучше было видно.

— Кажется, поняли, что к чему, — заметил Локкарт, следивший в бинокль.

— Рад, что они понимают с полуслова, — Эриксон взял в руки мегафон — Вы понимаете по-английски?

С лодок закивали головами.

— Небось из университетов типчики, — заметил Рейкс.

Эриксон вновь поднял мегафон.

— Вы видели? Это глубинная бомба, — жестко сказал он. — У меня их еще штук сто… Постарайтесь не причинять нам неприятностей, иначе… — он свирепо махнул рукой. — Мы идем в залив Лох-Брум в Шотландию. Какая у вас крейсерская скорость хода на поверхности?

Молчание. Затем до них донесся ответ:

— Десять!

— Так… это займет у нас дня два, — обратился он к Локкарту. — Полагаю, нам лучше идти фронтом. Мне не хочется, чтобы эти негодяи целились в нас. Хотя они и выглядят такими покорными… — он снова заговорил в мегафон. — Командам спуститься вниз. Следовать строем фронта слева и справа от меня. Курс 105°. Поняли меня?

Немцы на палубе замахали руками.

— Тогда отправляемся, — продолжал Эриксон, — Ни под каким предлогом курс не менять. Друг другу не сигналить. Ночью нести все ходовые огни. Да не забывайте про глубинные бомбы!

Но этому необычному конвою не суждено было добраться до места назначения без происшествий. И это происшествие по-настоящему разгневало Эриксона.

Случилось это к вечеру второго дня. Они уже подходили к северной оконечности архипелага, которая отмечала вход в ворота их дома. В течение тридцати часов подлодки вели себя в высшей степени дисциплинированно: педантично держали курс, вовремя зажигали в ночное время навигационные огни. Но Эриксон постоянно держал за работой гидроакустика. Такая предосторожность казалась совсем ненужной, но они все-таки поймали цель, да еще совсем рядом.

Эриксон быстро привел корабль в боевую готовность. Он не собирался рисковать: а вдруг это в действительности подлодка, не подчинившаяся приказу всплыть? Пленникам был передан сигнал: «Немедленно остановитесь и оставайтесь в дрейфе». Лодки подчинились. «Салташ» дал полный вперед и пошел в атаку. Локкарт сказал:

— Похоже на цель, сэр, идет тем же курсом, что и мы…

Эриксон ответил:

— Сбросим глубинные бомбы, старпом. Возможно, на этой лодке еще не слышали новостей.

Сигнал «Глубинные бомбы — товсь» едва успел отзвучать, как подлодка всплыла в ста ярдах прямо по курсу. Она всплыла нехотя и медлительно, словно заявляя, что делает это по собственному желанию.

— Обе стоп, — приказал Эриксон. — Двадцать влево!

«Салташ» обошел субмарину с кормы. Эриксон рассматривал серый корпус в бинокль.

— Кажется, — угрюмо сказал он, — они действительно не знали сигнала сдачи. Хорошо бы…

Он не закончил фразы, борясь с сильнейшим искушением. Отсутствие черного флага на подлодке давало ему на выстрел все законные основания. Ему хотелось атаковать врага, расстрелять его, бросить рядом с ним пару глубинных бомб. Ему хотелось доказать немцам, что война закончилась для них поражением, что британский фрегат может послать их ко дну в любой момент. Его охватил тот же гнев, который он ощутил тогда, когда командир подбитой подлодки принялся кричать «Хайль Гитлер» у него в каюте. Чертовы немцы!.. Из люка боевой рубки показался человек в фуражке с высокой тульей. Он беззаботно осмотрелся вокруг, а затем направил бинокль на «Салташ». Еще один вылез из люка и встал рядом с первым с таким видом, будто его вовсе не интересовал фрегат.

— В дураков играют! — проворчал Эриксон. — Аллингэм!

— Сэр? — откликнулся Аллингэм.

— Дайте один выстрел перелетом над их боевой рубкой. А если хотите попасть, валяйте.

Аллингэм отдал приказания. Рявкнула одна из пушек на полубаке. Снаряд поднял высокий султан воды всего в полусотне ярдов позади подлодки.

— Как раз расчесало ему волосы на пробор, — заметил Хольт.

Это был последний выстрел долгой войны. Двое на мостике рубки потеряли безразличный вид и энергично замахали руками. Остальные стали вылезать из рубки и разбегаться по палубе. Черный флаг вздрогнул и пополз вверх по короткой мачте, а сигнальный фонарь с мостика неистово замигал.

— Сигнал, сэр, — доложил старшина сигнальщиков. — «Я не хочу вступать с вами в бой».

* * *

Так окончилась битва. По всей Атлантике замерло сражение. Странно тихий конец жестокой, более чем пятилетней борьбы. Не было больше ни отчаянных нападений на торговые суда, ни пиратских выходок после дня капитуляции. Жестокая война закончилась тем, что на поверхности моря вскипали пузыри из продутых балластных цистерн, появлялась подлодка, неохотно сдавалась в плен, получая лаконичный приказ: «Следуйте за мной». Но никакой спокойный конец не мог принизить гордости за победу, стоившую им так дорого: десятки тысяч человеческих жизней, несколько сотен посланных ко дну кораблей.

Эта война навсегда останется в истории. Она останется в памяти людей. Она останется в морских традициях и станет легендарной. За решающую помощь, которую флот оказал воюющему острову, и цену, которую пришлось заплатить моряцкими жизнями. За так и не перерезанную немцами дорогу жизни через Атлантику.

* * *

Подлодки они сдали на попечение трем ершистым канонеркам, которые выскочили из Лох-Брума и на скорости около тридцати узлов с рычанием устремились к ним, а подойдя, развернулись, подняв столбы брызг и вспенив воду, и пальнули безо всякой на то причины из пулеметов. Единственным посланным ими сигналом было: «Они наши».

«Салташ» мог идти на рейд.

Большой фрегат двигался в спокойных водах залива, направляясь к группе кораблей и судов на рейде. Солнце уже зашло, было довольно холодно. Вот и вернулись домой из похода… Закутанные, одетые в теплые куртки, они все еще притопывали ногами в тяжелых сапогах. Странная тишина стояла на «Салташе», хотя на верхних палубах столпилось сотни полторы человек. Опершись на поручни или сидя на зарядных ящиках и крышках люков, они смотрели на тихую воду, на прекрасные, все еще подкрашенные солнцем горы, белые домики, сгрудившиеся на берегу залива, на рейд, к которому приближались. Был конец дня, конец войны. На палубе тихо — в такой момент нелегко разговаривать. Гораздо лучше стоять неподвижно и смотреть, смотреть вдаль.

Подойдя ближе, они увидели, что за исключением корвета, небольшого топливного танкера и нескольких мелких судов не рейде стояли немецкие подлодки. Шестнадцать подлодок, тесно пришвартованных друг к другу.

По палубе прокатился гул голосов, затем вновь все стихло. Команда фрегата столпилась у поручней, глядя сверху на субмарины. Подлодки были пусты: экипажи сняты с борта, а пушки опущены в корпус. Молчаливые и неопасные, но все еще враждебные. Много в них было такого, на что стоило посмотреть, но одна деталь привлекла внимание всех: на боевых рубках подлодок виднелась большая буква «V».[22] Сейчас она выглядела апофеозом проклятой войны.

«Салташ» прошел мимо. Эриксон передал в машину: «Самый малый», а Рейкс стал разыскивать береговые ориентиры для выбора места якорной стоянки. И вот на баке загрохотал брашпиль, стравливая первые футы якорной цепи. Аллингэм на баке повернулся лицом к мостику в ожидании команды «Отдать якорь».

— Выходим на траверз, сэр.

— Стоп машины!

* * *

Пока «Салташ» по инерции шел вперед, Эриксон огляделся: лучшей якорной стоянки и не придумаешь! Место защищено от ветра, рядом нет ни мелей, ни других кораблей. И подлодки на виду…

— На траверзе, сэр! — крикнул Рейкс.

— Малый назад! — скомандовал Эриксон. «Салташ» набрал задний ход, достаточный для того, чтобы на инерции натянуть цепь и зацепиться за дно как следует, погрузив лапы якоря в грунт. Эриксон приказал: «Стоп машины! Отдать якорь!»

Аллингэм повторил приказ старшине. Со звоном выскочил кулачок стопора. Якорь с лязгом и грохотом рухнул в воду, подняв веер брызг. Звуки эти отдались эхом, спугнув тучи кричащих морских птиц. По воде пошла рябь. «Салташ», натянув якорь-цепь, остановился.

Эриксон вздохнул, расправив плечи под теплой курткой.

— Ну вот и все… — и, не оборачиваясь, он бросил через плечо: — Все, машины не нужны.

Палубы уже давно опустели, но Локкарт не удивился, обнаружив Эриксона на мостике. Его крупная фигура неожиданно выросла из темноты. Локкарт догадывался, где окажется командир в эти первые часы после войны.

— Привет, старпом.

Они молча стояли рядом в холодной темноте, наслаждаясь окружающей их тишиной и спокойствием.

Уже совсем стемнело. Запутавшись в такелаже, повисла над головой луна, а на берегу вспыхивали один за другим огни — звездочки мира. Первые с самого начала войны незатемненные огни.

В лунном свете различался берег залива и горы над ним. За пределами их спокойного убежища завывал ветер, готовый жадно наброситься на «Салташ», если тот выйдет из бухты. Там, у входа в залив, яростно билось волнами о камни жестокое море.

Локкарт знал, почему они вместе стоят здесь, на мостике, под темным холодным небом. Последний день войны, которую они прошли вместе. С атлантическим сражением покончено. Настала пора собрать воедино все впечатления.

— Да, на это ушло пять лет, — вдруг заговорил Эриксон. — Даже больше. Интересно, сколько миль мы прошли?

— Я считал: на «Компас роуз» около ста тысяч, — ответил Локкарт. — Сколько прошел «Салташ», считать не стал. Думал — плохая примета.

До них доносились слабые звуки, обычные для стоянки в гавани: где-то играло радио, с плеском разбивалась о борт волна, раздавались по палубе тяжелые шаги вахтенного… Немецкие подлодки — темные тени, никого уже не пугающие, — попали в лунную дорожку.

— Жаль, что другие не могут видеть этого, — сказал Локкарт. — Джон Морель, Ферраби…

— Да. Они это заслужили, — кивнул в ответ Эриксон. Локкарт стал вслух произносить имена погибших, которые сохранились в памяти:

— Тэллоу. Старший матрос Филиппс, Уэльс…

— А кем был Уэльс? — спросил Эриксон.

— Старшина сигнальщиков на «Компас роуз».

— Ах да…

— Он говорил, бывало, своим сигнальщикам: «Если что не так, свистните мне, и я тут же прибегу…»

— Вот когда их не хватает.

— М-мм-м…

Пожалуй, погибло слишком много, чтобы запомнить всех как следует. В конце концов, имена — это ярлычки. Молодой Бейкер, Торнбридж, Уоттс. Парни с «Сорреля». И девушки, которые утонули в гибралтарский конвой.

— Джули Хэллэм, — неожиданно произнес Эриксон. Он впервые напомнил о ней Локкарту.

— Да, Джули…

Короткий приступ боли, и сердце Локкарта вновь успокоилось. С «Компас роуз» было примерно то же самое. Есть, наверное, особый тип памяти, которая из милосердия быстро увядает, навсегда утопает с грузом печали.

— Вы так и не получили ни одной медали, — неожиданно сказал Эриксон. — Но я сделал все, что мог.

— Я это переживу, — улыбнулся Локкарт.

— Вы кое-что заслужили, старпом.

— И все же я могу это пережить… Помните тот ленч в Лондоне, когда я сказал, что хочу остаться с вами?

— Да. Это для меня очень много значило.

— И для меня тоже.

То, о чем они не собирались говорить, было сказано.

Эриксон снова вздохнул.

— А ведь мы утопили всего три подлодки. Три за пять лет.

— Видит Бог, нам для этого пришлось как следует потрудиться.

— Да, — Эриксон задумался, облокотился на леера, возле которых провел не одну и не две сотни часов. Из темноты донеслись его слова. Даже теперь, после шестидесяти восьми месяцев войны, их странно было услышать от него:

— Должен признаться, что я чертовски устал.

Перевел с английского В. ДРОБЫШЕВ