Прямо пролегла дорога — прорубилась сквозь густые леса, гранитные скалы, вытянулась напрямик через болото длинным валом насыпи. По широкой колее, выглаженной автомобильными шинами, едет на велосипеде Амалия. Сзади грохочет рейсовый автобус, и ей приходится свернуть на обочину.

Автобус этот Амалия видела в селе на остановке; шофер с кондуктором и пассажиры сидели тогда в кафе «Лотта» — она видела их в окно, проходя мимо. Амалия приезжала специально в управление народного обеспечения, чтобы выхлопотать новые шины для велосипеда. Господа из управления, чинно восседавшие в старой деревянной пристройке дома Торвелайнена, конечно, уже знали о том, что Таави приехал с фронта в отпуск на время уборки урожая. Ведь через их руки, проходят все прошения об отпусках, и вообще эти господа из управления всегда первыми в приходе узнают любые новости. Конечно, они знали! Неспроста они расспрашивали Амалию, как она управилась с покосом и заготовками сена и когда приступит к уборке хлеба. А затем всей гурьбой пошли осматривать шины ее велосипеда (как будто недостаточно было пойти кому-нибудь одному из них!). А когда хозяин Торвелайнен выписал ордер, Амалии почему-то вдруг стало так неприятно — уж лучше бы она и вовсе не ходила за этими шинами. Хозяин Торвелайнен, давая ордер, как будто радовался чему-то про себя и еще уговаривал Амалию пойти в лавку сейчас же. Он говорил, что ей очень повезло: именно сейчас получены такие шины.

И Амалия вспоминает все, что произошло в лавке. Там было полным-полно народу. Лавочник с супругой невероятно медленно работали ножницами, старательно вырезая талоны в ее карточках.

Женщины со всех концов большого села собрались в лавке и обменивались новостями. Мужей отпустили с фронта на время уборки — это было главной темой разговоров. Вдруг за своей спиной Амалия услышала имя Таави. Кто-то рассказывал, как мужчины, едва выгрузившись из эшелона, сразу бросились обнимать добравшихся на станции девушек. И Таави подхватил под ручку какую-то модницу. Другой отпускник пытался отбить ее у Таави и сказал: «Что же ты к девушке пристраиваешься, у самого ведь дома баба!» Таави ответил: «Что поделаешь, если мне в придачу к хорошему дому подсунули всякое барахло!»

Болтливая рассказчица вызвала общий смех. «Тише, тише!..» — услышала Амалия чей-то голос. Хихиканье и аханье кумушек прекратилось. В это время лавочник как раз отстригал последние талоны в карточках Амалии. Он с трудом сдерживал смех: щеки его подрагивали. В воцарившейся тишине Амалия не спеша собрала с прилавка свои пакеты, завязала рюкзак и отдала лавочнику деньги. В толпе послышался шепот: «Она слышала!..» Амалия спокойно сунула сдачу в карман парусиновой куртки, рывком вскинула на плечи рюкзак, поправила ремни, направилась к выходу и, оглянувшись на стоявших в очереди женщин, сказала громко и отчетливо: «Конечно, слышала».

«Ну и ладно!» — рявкнула ей вслед дверь лавки.

Казалось, в воздухе долго еще звучал решительный голос и стук захлопнувшейся двери... А теперь, гордо подняв голову, смотрит Амалия вперед, на уходящую вдаль дорогу. С трудом едет она по острому, расползающемуся под колесами гравию. Автобус проносится мимо, и камень, выскочивший из-под колеса, больно ударяет Амалию по ноге. В это же время что-то громко хлопает, и Амалия вместе с велосипедом летит под откос, на кочковатую, покрытую осокой болотистую луговину. Лопнула передняя шина.

— Ах ты сатана! — вырывается у Амалии ругательство, которое слышат только болотные кочки.

Слова эти Амалия выкрикнула совсем неожиданно для себя, но они принесли ей облегчение. Она выросла в доме, где никто не смел ругаться. Мать жила в вечном страхе перед богом, постоянно думала о загробной жизни и старалась отогнать от себя нечистую силу при помощи духовных песнопений. Отец иначе относился к религии, но и он никогда не позволял браниться. Никто из детей не посмел бы выругаться при родителях. Но потом красивая сестра Ээва и оба брата Амалии пошли в городскую школу, где многому научились. Когда они приезжали домой на каникулы, мать встречала их как почетных гостей. С тех пор она уже и не пыталась поправлять их речь, не навязывала им своей веры и даже не обращала внимания на бранные слова. Но Амалии, своей тезке, она все же запрещала поминать нечистого. Это она повторила даже на смертном одре. И вот теперь Амалия вдруг выругалась, выругалась от всего сердца. Этим она словно бросала вызов своей прежней жизни в отчем доме.

Амалия поднимается с трудом, опираясь руками о колени, и поправляет сбившийся шерстяной платок. Один плечевой ремень рюкзака отстегнулся. Амалия укрепляет рюкзак на раме велосипеда так, чтобы большая часть груза приходилась на заднее колесо. Руль погнулся. Болит правый локоть. А жесткая болотная трава оставила на руках кровоточащие царапины. «Могло быть и хуже», — улыбается Амалия и втаскивает велосипед на дорожную насыпь.

Велосипед принадлежит Таави, и рюкзак тоже. Таави живет во всем, что окружает Амалию. Он подарил ей и этот бледно-зеленый с красными цветочками, теперь уже сильно поношенный платок. Это было в осенний субботний вечер, вскоре после смерти дочки.

Много мрачных мыслей, завладевших ею после смерти девочки, развеял Таави своим подарком. Никогда раньше не было у Амалии такой красивой вещи. Мать всегда носила черное, одевала в черное или темно-серое и свою младшую дочку, маленькую Амалию. Этим она точно хотела сказать, что Амалия принадлежит ей. Амалии же так хотелось иметь яркое платье, как у цыганок. Но таких нарядов не было даже у красивой Ээвы, которая отличалась нежным румянцем и темными волосами. В четырнадцать лет Амалия вытянулась и переросла сестру на целую голову. Раньше она стыдилась своей бледности, а теперь стала страдать из-за чрезмерного роста. С тех пор она без возражений ходила в темно-сером и темно-коричневом, надеясь, что эти унылые платья скроют ее рост и резкие, размашистые движения.

Амалия толкает велосипед. Рюкзак висит, привязанный лямками к раме, — рюкзак Таави. Для перевозки покупок он удобней, чем сумка Амалии, которую ей прислала в подарок Ээва. Даже сапоги на ногах у Амалии — и те раньше принадлежали Таави. Их в свое время заказал еще отец. В счет годовой платы в имении Ээвала работникам полагались, кроме рукавиц и грубошерстного костюма, также и сапоги. Сапоги были Таави тесноваты, но Амалии они пришлись как раз впору. И очень кстати: теперь, в военное время, даже хозяйке имения нелегко добыть себе такую добротную пару сапог. Наверное, эти сапоги Таави тоже считает барахлом, как и Амалию? Таким же барахлом, которое принимает мужчина иной раз для того, чтобы завладеть домом? Локоть Амалии саднит, рука ноет, и сердце тоже. «Ах, сатана, сатана!..» — машинально повторяют ее губы.

Онемевшими руками толкает Амалия тяжелый велосипед по крупному гравию. Передняя шина разрезана стеклом. Теперь уже не обойдешься простой заплатой. Наверно, это был осколок бутылки. Кто-то прямо на дорогу выбросил бутылку из окна проходящего автобуса. Надо бы найти это стекло и закинуть подальше в болото, а то кто-нибудь еще напорется на него босой ногой. Амалия сердится на себя за то, что не сделала этого сразу. Но возвращаться теперь, искать осколок, пожалуй, не стоит, хотя нет-нет да и приходит ей в голову беспокойная мысль: «Надо вернуться...» Она знает, что многое в ее жизни получается не так, как надо. И вот чувство, похожее на раскаяние, наконец побеждает в ней ярость...

Амалия переводит велосипед на колею, накатанную колесами автобусов. Шаг становится шире, идти легче. Надо спешить домой, ее ждут вечерние работы и сын. Антти играет теперь там же, где когда-то играла в детстве сама Амалия: на лужайке во дворе имения или в тупичке между амбарами и хлевом. Кертту не нравится, что ее Эльви играет в тупичке, в котором почти не бывает солнца. Но Амалия заметила, что летом дети часто играют именно там, где прохладно. В свое время мать Амалии никогда не запрещала детям играть, где им нравится.

Чудесное существо эта Кертту, думает Амалия, хорошо, что брату Пааво досталась такая жена! Красивая Кертту, такая тоненькая и тихая. Пааво выбрал себе подругу, совсем не похожую на него. И все же он полностью доверил Кертту управление домом. А Кертту не хочет поручать какую-либо работу детям. Ведь и ее в детстве не принуждали к труду. Амалию же с малых лет заставляли очень много работать, и она уже тогда поняла, что родилась на свет именно для работы. Все-таки своему сыну Амалия желала более беззаботного детства, чем выпало на ее долю.

Таави тоже был совсем ребенком, когда поступил в имение Ээвала в мальчики. Амалия была старше Таави на пять лет. Потому-то хозяйки в свое время и говорили: «Уж, кажется, великовозрастной дочери Ээвала следовало бы хорошенько подумать, прежде чем запутывать свои дела до того, чтобы беременной идти под венец с несчастным батраком».

То же самое довелось услышать однажды Амалии, когда Ээва разговаривала с тетушкой Ийдой. «Вот дура Амалия, — говорила Ээва, — доигралась, и теперь пришлось ей идти замуж за самого последнего батрака. Да и любви-то настоящей у них не было. И вообще, что она понимает в любви?..» А тетушка рассердилась тогда и ответила: «Работать на совесть — вот это Амалия понимает. От работы она никогда не отлынивала: помогала и на конюшне, и в хлеву, да и с домашними делами неплохо управлялась. А во время болезни матери и хлебы пекла, и белье стирала. Она не проводила вечеров, как ты, за чтением разных любовных историй. Я тоже в любовных делах не слишком много понимаю, но муж есть и у меня, и живем мы в мире и согласии. А детей нет, бог не дал». Насколько известно Амалии, больше Ээва о ее браке ни с кем не говорила. Вероятно, она уже тогда пожалела, что распустила язык и рассердила тетушку. Говоря с матерью, Ээва, конечно, не забывала взвешивать каждое слово, но тетушка Ийда гораздо моложе матери; веселая, жизнерадостная, она всегда обращалась с племянницами как старшая сестра. Но все же давала им понять, что в их отношениях должна быть какая-то граница, которую не следует переступать. А мать вообще была настолько суровой и замкнутой, что даже отец старался всегда тщательно выбирать слова, разговаривая с нею.

Амалия идет дальше и думает о том, что напрасно она не зашла навестить тетушку. Она собиралась зайти к ней, но сцена в лавке так ее расстроила, что уже никого не хотелось видеть.

Тетушка Ийда относилась к Амалии значительно мягче и ласковей, чем мать. Дарила ленты, расчесывала щеткой ее густые волосы, заплетая их в две косы. Амалия улыбается, вспоминая, как радовалась она когда-то широким голубым шелковым лентам. Расчесывая и приглаживая щеткой волосы Амалии, тетушка рассказывала, что так же заплетала она когда-то косы своей сестре. Но и тогда у Амалии-матери не было таких густых волос, как у дочери. По мнению тетушки, Амалия больше похожа на отца, чем на мать. В молодости отец был видным, красивым, работящим. Мать и тетушка познакомились с ним на деревенской свадьбе. А после того как мать стала его женой и хозяйкой Ээвала, тетушка тоже переехала в эти края.

Когда-то родители их имели большой торговый дом, мельницу и ферму в далеком приморском приходе. Все это после их смерти было обращено в деньги. Единственный брат тетушки и матери переселился в город и открыл торговое дело. Тетушка на свои деньги купила дом здесь, в Такамаа, неподалеку от церкви. Там она и теперь ведет торговлю вместе с хромой Сельмой. Сельма живет у тетушки с тех пор, как Амалия помнит себя.

От тетушки Амалия слышала, что жилой дом Ээвала был заново перестроен на деньги матери: были пристроены три новые комнаты и малая изба. Это случилось еще до рождения Ааретти, а Пааво был тогда так мал, что ничего не помнит о тех временах. Когда тетушка вышла замуж, Амалии шел четвертый год. Тетушку венчали в церкви. На свадьбе не танцевали, а только пели духовные песни. После свадьбы тетушка по-прежнему часто навещала сестру. По-видимому, замужество не внесло больших перемен в ее жизнь... И тут Амалия невольно начинает вспоминать о своем замужестве.

Младшей дочери Ээвала, Амалии, еще при жизни родителей была выделена часть имения соответственно ее доле наследства. На обширных полях Ээвала ей выделили часть пахотной земли, а для постройки дома отвели склон холма за полем. Дорогу от ее нового дома вывели на шоссе у одинокой ветвистой сосны.

Правда, когда по краям дороги рыли канавы, случайно подрубили корни этой сосны, но дерево стоит и до сих пор. Отец был хороший хозяин: постоянно придумывал разные новшества, чтобы повысить урожаи, много работал над осушением болот и даже представлял свои планы мелиорации в местное самоуправление. Кроме того, он деятельно участвовал в работе приходского комитета, однако старался не вмешиваться в религиозные дебаты и остерегался бичевать кого бы то ни было именем божьим, как это принято среди их односельчан. Однажды Амалия, стараясь угодить матери и смягчить суровое выражение ее лица, пела песнь Акрепиуса о муках ада, и отец сказал тогда: «Пой, Амалия, если песнопения тебе по душе, но только не пой про ад, иначе ты и эту жизнь превратишь в ад! Лучше посмотри в окно».

Амалия посмотрела. Во дворе цвела черемуха. А по лужайке прыгали ягнята. Замечание отца было так неожиданно, что Амалия навсегда запомнила это лето — лето своего детства: цветущую черемуху и ягнят возле старой, ослабевшей овцы.

В то лето отец часто уезжал на новых дрожках по новой дороге в село, и белая грива лошади красиво развевалась по ветру. Мать сурово смотрела ему вслед, но Амалия уже не пыталась помочь ей песнопением. После замечания отца она стала стыдиться этих смиренных песен. Только когда мать и тетушка брали ее с собой на собрания верующих, где пелись духовные песни, она пела вместе со всеми. С той поры в ее памяти песнопения живут как могучее слитное звучание многих голосов. И вот это зазвучало теперь, когда она уже деревенеющими от усталости руками толкает свой груз по шоссе.

Шагать снова стало тяжело, мучительные мысли гнетут душу. «Безобразная Амалия» — такой она была всегда рядом со своей сестрой, хорошенькой Ээвой. И ноги-то как у мужика. И шрам на лбу в довершение всего. Шрам Амалия сама себе заработала. Маленькой девчушкой она шлепнулась ничком, споткнувшись о порог хлева. Это случилось потому, что ей не терпелось поскорее увидеть, как из яиц вылупятся цыплята. Если бы она тогда не спешила, не было бы и шрама. А теперь он сверкал, как светлая звезда, на ее широком лбу, над правой бровью. Эта звезда на лбу не к лицу девушке, она могла бы украсить коричневый лоб коровы, и то если бы пришлась посредине. Амалия усмехнулась своим мыслям. Недоставало еще, чтобы у нее посредине лба была звезда! Тогда-то уж она со своим широким носом и большими коровьими глазами совсем походила бы на этих животных, с которыми ей приходится проводить все дни. Во всяком случае, до сих пор она не разлучалась с ними. А что будет дальше? Об этом ничего нельзя сказать... Война сеет смерть. Все горит вокруг. Люди бегут от войны — со скотом и без скота, порой даже не зная куда, но бегут. И войне не видно конца.

— Эй, Амалия, где же ты пропадаешь целый день? — слышит она голос Пааво и от неожиданности чуть не падает со скамейки. Струи молока с шумом бьются о подойник, и потому она не слыхала, как подошел брат. Он стоит совсем близко за ее спиной. Вероятно, он уже давно так стоит и смотрит на нее. Амалия кончает доить последнюю корову. С подойником в руке она подходит к бидону и через цедилку выливает в него молоко. Бидон стоит, как солдат на часах, у входа на скотный двор. Амалия выходит из загона, протягивает Пааво руку.

— Что значит пропадала? Я работала. А тебя что Сюда принесло?

Пааво говорит, что он ездит в командировки по заданиям военного ведомства. Он будет занят этим до тех пор, пока в школах снова не начнутся занятия. А когда они начнутся, Пааво не знает. В общем, он, кажется, не расположен рассказывать о своих делах, а скорее хочет услышать, какая такая работа заставила хозяйку на целый день исчезнуть со двора. Амалия объясняет:

— Ты помнишь тот каменистый южный склон, что рядом с твоими землями? У отца он всегда был занят под картошку. А теперь, в годы войны, никто так и не удосужился проложить туда дорогу и вывезти навоз. Это поле ведь в стороне от других. И обрабатывалось оно совсем плохо. Нынешней весной я засеяла его овсом. Но лучше всего там уродился чертополох. И вот сегодня я наконец-то скосила этот чертополох и разложила на жерди, чтобы он больше не мозолил мне глаза.

— Неужели ты была так зла на чертополох, что даже Антти не сказала, куда уходишь? Или ты не хотела, чтобы свекровь узнала, где ты?

— Пожалуй, да. А что, Старуха заходила к вам после того, как проехал автобус? Она без конца твердит одни и те же истории про своего «младшенького», будто других детей у нее и вовсе не было. Я уж и так сыта по горло проделками ее сына, и мне совсем не интересно слушать о пустяках.

Амалия глядит сурово и обеими руками берется за ушки бидона. Однако Пааво подхватывает одно ушко, и вместе с сестрой они вносят бидон в избу.

— Выпьешь парного? — спрашивает Амалия.

— Можно, — отвечает Пааво. — Да, изменились времена, многое изменилось с тех пор, как мы с тобой в избе Ээвала пили парное молоко, точно телята. А ты, конечно же, угадала: Старуха заходила к нам в Ээвала. И там был настоящий спектакль, особенно для Кертту, когда Старуха взобралась на печь, показывая, как лазил Таави в детстве на елку, спасаясь от порки. Сидел на елке, куковал и язык оттуда показывал. Впрочем, поди узнай теперь, пыталась ли на самом деле Старуха когда-нибудь хорошенько проучить своего «младшенького».

Пааво стоя пьет парное молоко из толстого граненого стакана. Из такого же стакана он пил в детстве. Потом Пааво садится и говорит медленно, с расстановкой:

— Ты не должна принимать так близко к сердцу эти выходки Таави. Я ночевал у тетушки Ийды и слышал... то же самое, что и ты, вероятно, слышала, когда ездила в село. Я вспоминал Таави, как мы с ним, бывало, ездили украдкой от родителей куда-нибудь на приработки... Тогда Таави просто не мог вернуться домой, пока не перепляшет со всеми девушками. Да и ты сама ведь не очень любила сидеть в сторонке. Кто из вас тогда больше любил танцы, я и до сих пор понять не могу.

— Оставим это. Надо думать, все устроится, как и до сих пор устраивалось. Ты лучше расскажи мне, как Ээва и Ааретти? Видел ты их?

— Ааретти я встречаю, правда, редко. Бравый офицер. Сапоги со шпорами. Ааретти всегда умел быть послушным. Повинуясь матери, он доучился до докторской степени; повинуясь жене, занял должность в столице, а теперь прищелкивает каблуками перед высшим начальством. Хотел было я в эту поездку повидать Ээву, но встретил только ее любезного супруга. Эта Ээва обвела вокруг пальца добродушнейшее создание. Он собственноручно приготовил мне такой вкусный завтрак, каким меня и в мирное-то время не часто потчевали. Говорит, ему и раньше приходилось заниматься кухонными делами..Ведь Ээва часто бывает занята вне дома, И теперь она тоже где-то хлопочет по делам организации «Лотта свярд»[2], а ее прекрасные дочки — в Швеции. Да, ты знаешь, мать Кертту живет в том же городе. Я и ее проведал. Мамаша сильно постарела. Для нее война ужасна главным образом потому, что не соблюдается расписание поездов. Прежде, бывало, когда ее муж был начальником станции, поезда приходили и отправлялись минута в минуту, а теперь совсем не то...

Пааво улыбается. Но ему не удается скрыть от Амалии усталость и озабоченность. Он крепко пожимает руку сестры на прощанье. В дверях еще раз оборачивается и замечает:

— Счастье все-таки, что Кертту научилась топить баню, иначе бы мне пришлось уезжать из родного дома, так и не попарившись! Ты ведь занята: вооружилась косой и ведешь войну с чертополохом. Спасибо, что хоть немного присматриваешь за Кертту и Эльви. Не пускай их одних на топкое болото.

Амалия кивает головой и начинает вертеть сепаратор. Пааво, остановясь на крыльце, прислушивается к жужжанию машины — в детстве от этого звука он просыпался по утрам,

Кажется, совсем недавно овес на поле Ийккала был синевато-зеленым, а теперь как-то сразу пожелтел. С шелестом падает овес перед косарем. Это Таави. Припекает солнце, пот льет со лба Таави, но он косит с упоением. Целое лето нужно было ползать, лежать в окопах, бегать согнувшись, и вот теперь наконец он может распрямиться, развернуться, держа в руках косу, по которой истосковался. Грохот войны, сотрясающий землю, здесь совсем не слышен. По крайней мере пока. Хотя день выдался солнечный, Таави косит с непокрытой головой. Стебли овса высоки, зерна полновесны.

Вдруг до слуха увлеченного работой Таави донесся пронзительный голос Амалии:

— Иди сюда, надо поднять забор, Торстикки повалила. Коровы треплют копенки ржи!

Таави будто не слышит. Работа завладела всем его существом, точно глубокий сон. Ему хочется видеть перед собой только широкую спелую ниву и слышать звук своей косы. Ни дрожи земли, ни слов команды — ничьей команды.

Но до него снова доносится голос Амалии. Таави встряхивает головой, словно желая отогнать назойливую муху. Затем наступает тишина, и вдруг Таави ясно слышит чей-то топот и хруст. Прямо по полю скачет Амалия, отплясывает среди спелого овса с искаженным ненавистью лицом. Она машет своим цветастым нарядным платком и безжалостно губит овес сапожищами.

— Не топчи овес, чертова баба! — кричит Таави.

— А хоть бы и потоптала! Это мой овес, и мою рожь коровы жрут! А ты, негодяй, и крика не слышишь, когда я тебя зову на помощь!

Коса замирает в руке у Таави. На лице у него глупое, жалкое выражение мальчишки, который, набедокурив, вдруг получил звонкую оплеуху. Понурив голову и бормоча проклятия, он идет чинить ограду. Амалия бредет следом со слезами на глазах, плотно стиснув губы.

Кертту случайно увидела и услышала то, что произошло у Таави с Амалией. Она ходила собирать ягоду-поленику в большой канаве за ржаным полем. Кертту не понимает ни Таави, ни Амалии. Ведь Амалия могла бы и без помощи Таави поднять ограду. Не так давно она одна восстановила поваленную ограду пастбища. Пригнувшись в канаве, Кертту незаметно уходит по направлению к Ээвала. Идти согнувшись трудно, но она не хочет, чтобы ее видели. Скрывшись в лесу, Кертту ставит ведерко с ягодами на камень и садится рядом. Она плачет, плачет оттого, что камень, на котором она сидит, слишком жесток, оттого, что жизнь и время слишком суровы, и оттого, что она бессильна. От плача начинает болеть голова. Ягоды в ведерке пахнут болотом и солнцем...

Таави с Амалией сообща подняли ограду ржаного поля и выгнали коров на пастбище. Но теперь ограда разделила их. По одну сторону — хозяйка со своим домом, по другую — батрак. Таави докашивает овес с остервенением. В деревне он попросил лошадь: копенки пора убрать под навес.

Таави в сердцах нагружает лошадь так, что та едва-едва тянет по полю сани. Он проклинает дрянную лошаденку. Плохо и то, что в доме нет даже грузовой тележки на резиновых шинах! Да, Таави очень раздражен. Ведь раньше Амалия никогда не намекала ему, что дом и хозяйство принадлежат именно ей и только ей, Амалии.

Амалия и сама, потрясена тем, что у нее вырвались эти слова, теперь она досадует на себя и раскаивается. Ведь она и раньше знала, что Таави — ветреник и волокита, стоило ли из-за этого позволять себе отплясывать на овсяном поле?..

Утром она обошла свои верши и теперь может зажарить к обеду окуней. Есть и свежий хлеб, и подрумяненная в печи каша. Все это любимые блюда Таави. Но он ест неохотно, фыркает, словно лошадь, которой после гонки дают прелое сено. Антти сидит рядом с отцом и поит котенка молоком из своей чашки. Таави смотрит на котенка прищуренными глазами и наконец говорит раздраженно:

— И кошку в дом привели!

Антти оправдывается и рассказывает отцу историю котенка с самого начала. Он говорит, что мать тоже не разрешала брать ему котенка из Ээвала, но она в конце концов не могла не уступить, когда сама же послала его разузнать, что там рассказывала Старуха, вернувшись из села. Белый котенок, спокойно лакает молоко, потом вдруг бросается ловить свой собственный хвост. Таави замечает с усмешкой:

— Это, наверно, кошка: смотри, как бестолково она ведет себя...

После вечерней дойки пришла Эльви за молоком и сказала Амалии, что заболела Кертту. Амалия решила сразу же пойти проведать невестку. Она просит Антти побыть дома и подождать отца, который все еще работает на овсяном поле.

Амалия кладет руку на лоб Кертту. Жара нет. Но ведь заболеть немудрено, если ходишь с непокрытой головой по солнцу. Она ласково, как ребенка, уговаривает Кертту съесть кусочек хлеба с маслом и выпить стакан молока. «Наверно, невестке просто скучно, — думает Амалия. — Ведь в Такамаа нет для нее подходящей компании. Целыми днями приходится оставаться одной». Амалия обещает прийти завтра и чуть не бегом пускается домой, в Ийккала.

Дома один Антти. Он говорит, что отец уехал в деревню отдавать лошадь. Смеркается, Антти хочет спать, а Таави все нет и нет. И мать, и сын уже поужинали. Усталая, моет Амалия сепаратор и посуду из-под молока, а потом ставит ужин на край стола. Наверно, Таави захочет поесть, когда вернется домой. Сын засыпает, едва добравшись до подушки. Амалия тоже ложится, но сон не идет. Теперь можно подумать и о рассказах Старухи.

Амалия всячески пыталась запретить Старухе разносить сплетни и чернить имя Таави. Но ничто не помогает — не умеет свекровь держать язык за зубами. Все-то она раззвонит — что где слышала и даже что сама придумала. И вот тараторит без конца, что она ада боится, и что покурить любит, и что горе человеку, во грехе живущему, как Таави, например, который предался распутному веселью с городскими женщинами. Амалия старалась не показывать, насколько задевают ее эти разговоры. Она всегда хотела выглядеть совершенно спокойной, когда говорили о Таави, словно ее ничто не трогало — ни похвалы ему, ни порицания. Трудно это.

Трудно и теперь, когда Таави приехал домой. Воспаленные глаза мужа и весь его утомленный вид привели Амалию в негодование. Подумать только, явился прямо из объятий городских женщин!

— Пойди вымойся! — вырвалось сразу же у Амалии.

И, не дожидаясь ответа, она тут же поспешила затопить баню. Курная баня Ээвала еще не успела остыть с вечера и поэтому нагрелась быстро. Амалия достала для Таави из клети чистое белье, выбрала хороший березовый веник. Банный пар быстро выгнал из мужика винные пары. Румяный и свежий, пришел Таави из бани прямо к столу и ел с аппетитом.

Но его добрый вид не поднял настроения Амалии. Сердце ее точно в яму провалилось, пока она так долго ждала мужа. А сегодня оно наконец вырвалось, взбунтовалось. Кончилось терпение Амалии. Она и раньше всегда была готова вспылить и действовать решительно. Когда-то, еще в детстве, ее почему-то выводила из себя чистка картошки. Не раз, бывало, она бросит нож в очистки и убежит во двор гоняться за щенком Йеппе. Лишь бы было весело, а картошку чистить нудно. Или вот вспоминается ей сейчас один сентябрьский день. Было это много лет назад. Собрали хороший урожай и засветло убрали в амбар все до последнего зерна. По этому случаю устроили торжество в большой избе Ээвала. Отец, братья и гости пили ромовую настойку. В этот день все были веселы и поминутно гоняли Амалию куда-нибудь по делу, а то и без дела, шутки ради. А она бегала и бегала и все время смеялась до боли в груди, в малюсенькой груди, которой она у себя до сих пор не замечала. Пробегая мимо старой риги, она увидела вдруг, как целовалась за ригой Ээва с гостем-студентом. Тогда это показалось Амалии ужасно смешным. Ведь она раньше никогда не видела, чтобы взрослые целовались. Правда, Ээва, бывало, во время школьных каникул, бегая по лугу, целовала цветы. Да и сама Амалия целовала иногда ягненка и свою собаку Йеппе, когда та была еще маленьким пушистым щенком. Но в том, как целовались Ээва и студент, было уже что-то совсем другое. Это казалось странным и смешным. И действительно, трудно было не расхохотаться.

А потом мужчины допивали наливку в избе, Ээва в комнате разговаривала с тетушкой Ийдой, а мать убирала со стола остатки ужина. Но Амалии все еще хотелось смеяться и шутить. Она увидела ключ от хлебного амбара на столе в малой избе (обычно ключ висел на гвозде в комнате отца), и вот Амалия схватила ключ и помчалась со всех ног к амбару.

Замок злобно заскрипел, когда она отпирала его, но все-таки открылся, и Амалия проникла в амбар. Лунный свет лился в амбар двумя потоками: через люк чердака и через раскрытую дверь. Лари были полны до краев. И вдруг Амалии показалось, что зерно, словно море, переливается, колышется волнами. Она встала на ступеньку лестницы, ведущей на чердак, и оттуда, вытянув руки, рыбкой нырнула в хлебное море, чтобы поплыть. Неожиданно она больно ушибла грудь и живот. И уже совсем стало не смешно, когда она скатилась с ларя на пол. Теперь она тихо повесила скрипучий амбарный замок и заперла его на два поворота. Холод пробежал по спине, когда она отошла от амбара, а тропинка под босыми ногами стала как ледяная. В избе никого не было, и Амалия положила ключ на то место, где нашла его.

Многие гости остались ночевать, и девочке постелили в длинной узкой комнате, в которой обычно никто не спал. Первая дверь комнаты вела в малую избу, а вторая — в спальню отца и матери. Лежать здесь было непривычно, а большой шкаф у противоположной стены казался странным чудовищем. Она зажмурилась и укрылась с головой одеялом.

Утром Амалия проснулась оттого, что услышала строгий голос отца: «Какой же это негодяй валялся на хлебе божьем?!» Амалия не слышала ответа матери. Но вскоре мать пришла к Амалии, пододвинула стул и села рядом. Встревоженная и напуганная, Амалия сразу же призналась: «Я только прыгнула в ларь». Мать долго смотрела на дочь с жалостью, а потом заговорила так, словно ей было чрезвычайно тяжело говорить: «Да, ты прыгнула, Амалия, но больше уж не прыгай. И вообще, не веди себя теперь как малое, неразумное дитя. Я зашла в амбар и увидела там твою кровь. Ты уже не ребенок. Хотя и нелегко тебе сдерживать свои порывы, я понимаю, но надо стараться. Ты становишься взрослой. Веди себя хорошо».

Мать никогда раньше так долго не говорила с Амалией, но сильнее этих слов подействовал на Амалию тон матери. Мать была, вероятно, потрясена тем, что произошло с Амалией. Она даже ласково погладила волосы дочери. Затем принесла Амалии чистое белье и сказала, чтобы дочь сходила в баню. Баня была еще теплой с вечера. Амалия чувствовала себя виноватой. Хотелось плакать и бежать куда-нибудь от людей. Но больше никто не говорил с Амалией о ее проступке в амбаре и об оставленных там следах. Никто, даже Пааво. Но, несмотря на тогдашний свой позор, Амалия и по сей день не умеет,сдерживать своих внезапных порывов. Со вздохом вытягивается она на широкой супружеской кровати и слушает, как тикают в избе стенные часы.

И только после того, как часы пробили двенадцать, стуча сапогами, возвратился Таави и бросился, прямо в одежде, навзничь на кровать. От него пахнет водкой и потом. Амалия отодвигается подальше, стараясь занять как можно меньше места. Вскоре Таави начинает храпеть. Под его храп засыпает и Амалия. А когда она приходит после утренней дойки, Таави еще спит.

У Амалии припасены две пачки настоящего кофе, по четверть кило. Одну она решила дать Таави в дорогу, а другая уже начата. Амалия берет оттуда одну ложечку, чтобы придать аромат суррогатному кофе. От запаха кофе просыпается Антти. Он быстро натягивает штаны, выбегает и вскоре возвращается, волоча своего котенка.

— Отец, иди пить кофе, мама заварила настоящего!

Таави просыпается и приподымается на постели. Он явно недоволен, что его разбудили. Мальчик смотрит на отца с порога, морщит нос и, роняя котенка на пол, говорит:

— Ну и воняет же тут водкой!

— Твой отец выпил водки, — отвечает Таави и, зевая, снова валится на кровать.

Амалия заглядывает в комнату. Постель сына еще не убрана, так же как и кровать, на которой поверх одеяла валяется Таави. Амалия закрывает дверь: «Лучше бы уж не раскрывал своего пьяного рта. Впрочем, его дело». Она достает ему чистое, белье из клети, разглаживает выстиранные вчера портянки, снимает с колка полотенце, берет кусок мыла с печи, приносит все это в комнату, достает свежей воды из колодца и говорит:

— Поди умойся да переоденься в чистое.

— Ишь ты, даже чистое белье дают батраку в будний день! — слышит она ответ Таави.

Амалия захлопывает дверь комнаты и принимается крутить сепаратор. Машина шумит, и она уже не слышит, что еще кричит ей Таави. Амалия вертит рукоятку, молоко, журча и пенясь, льется в бидон, а сливки стекают узкой ленточкой в эмалированное ведро. Антти таскает по всей избе привязанный к нитке клочок бумаги, и котенок с упоением носится за ним.

Когда Амалия кончила работу и вымыла сепаратор, из комнаты вышел Таави, и как раз в эту же минуту во дворе появилась Старуха. Она тут же опустилась на скамейку у дверей и начала искать в кармане передника свою трубку. Таави все-таки надел чистую рубаху и даже расчесал волосы на пробор, смочив их водой. Волосы у Таави такие густые, что ровный пробор сделать нелегко. Кофе уже успел отстояться. Амалия ставит на стол четвертую чашку и приглашает Старуху. Наливая Старухе кофе, невестка замечает:

— Вы, вероятно, очень поторопились сегодня с утренней дойкой...

— Поторопилась, поторопилась, — отвечает Старуха, наливает кофе на блюдечко, дует на него и продолжает: — Пошел мой Хукканен в деревню искать себе помощника. Не идет у старого жатва, как надо бы... Вот смотрю я на Таави... — Старуха поглядывает на Таави, прихлебывая кофе, и вдруг восклицает: — Ты еще и на поле не ходил!

Амалия наливает Старухе еще чашку и отвечает за Таави:

— Вчера он работал допоздна.

— А сегодня водки напился, — спешит добавить Антти.

Амалия дает сыну пшеничный сухарь и говорит:

— Пей поскорее кофе да сбегай в Ээвала, узнай, прошла ли голова у тети Кертту.

Но Старуха оживилась:

— Таави уже и водки попробовал!.. — И пошли Старухины причитания: нарушил дни прощения... предался греху великому... И вот уже она со вздохами и восклицаниями рассказывает о пламени судного дня и трубном гласе архангельском. Таави устало слушает причитания матери. Потом, отставив чашку на середину стола, говорит:

— Слушайте, мамаша! Напрасно вы мне расписываете этот ваш судный день. Я уже не один такой судный день пережил и сам видел, как мой товарищ вознесся на небо. Не знаю только, досталось ли ему блаженство рая или муки ада.

Сказав это, Таави встает и уходит. Некоторое время, пока он стоит во дворе, осматривает косу, пробует ее лезвие, еще слышится его посвистывание.

Потом Таави отправляется косить межу брюквенного поля. На борозде сидит заяц в рыжеватой шубке и грызет листья. Таави свистит, заяц приподымается и прислушивается. Минуту он сидит на задних лапках, подняв уши. А потом скачет к лесу. «Легко подстрелить, — думает Таави. — Если б было ружье...» Но Таави не жалеет, что заяц умчался в лес. «Пусть грызет листья брюквы, хватит этих листьев и зайцу». Хотя Таави не раз бывал на охоте, но никогда не увлекался ни преследованием зверя, ни стрельбой... Он не любил стрельбы. И когда Таави отправлялся на эту войну, у него тоже не было никакого желания стрелять. Еще в «зимнюю войну» он был сыт этим по горло. Таави не любит грохота орудий, не любит закапываться в землю, у него вызывают отвращение самые запахи войны... То ли дело точить косу свежим утром, когда небо обещает солнечный теплый день, а хлеб ждет своего косаря.

Весь отпуск проходит в непрерывной работе. Каждый день топится баня или в Ийккала, или в Ээвала. Топить баню помогает Кертту. В полевых работах от нее помощи столько же, сколько от Эльви или от Антти. Тем не менее и она, и дети проводят на поле часть дня. Амалия одна управляется со всеми женскими работами и все-таки успевает еще помогать в поле. Не хуже мужчины орудует она вилами, нагружает возы, вяжет снопы.

Но сейчас Амалия работает не так увлеченно, как прежде. Таави, правда, перестал ершиться, но какое-то отчуждение возникло между ними.

У Амалии плохое настроение. Она не находит примирительных слов, которые сделали бы их снова близкими, как до войны. Амалия не может найти этих слов. Ей мешает злоба и зависть к изящным, красивым женщинам. У этих женщин мягкие руки, темные брови, развевающиеся локоны. Они легко прохаживаются по городским улицам в цокающих каблучками туфельках, в нарядных платьях, с хитрым выражением лица.

Амалия изучает свое лицо в маленьком, висящем на стене зеркальце, но в нем все предметы становятся желтыми, даже белый платок кажется желтым, а цвет лица — как у больного желтухой. Однажды в детстве Амалия болела желтухой. Тогда братья дразнили ее, говоря, что эта болезнь возникает от злости, а вовсе не от простуды, как уверял доктор. Амалия смотрит на свои костлявые, с мозолистыми ладонями руки, распахивает поношенное ситцевое платье и пугается своей некрасивости. Она знает, что зеркало искажает, но это не помогает ей. Сейчас она чувствует то же, что человек, который хочет вырвать больной зуб, как бы мучительно это ни было.

Она словно слышит пение матери:

Амалия колет дрова во дворе Ийккала. Земля уже прихвачена морозом, небо совсем серое.

Сын с утра в школе. Амалия не может больше оставаться в избе. Там угнетающая тишина, а белая кошка на печи кажется ей привидением. Кошка уже надоела Антти. Он не прочь отдать ее Старухе, только бы Старуха согласилась. Но сегодня Амалии не хочется видеть свекровь. Она чувствует, что именно сейчас она не может выслушивать Старухиных вещих снов и предчувствий, без которых та не обойдется. Трудно разубеждать и успокаивать Старуху. Да и самой Амалии сегодня не хватает веры в то, что все кончится хорошо. Таави ничего не пишет. Неизвестно, получил ли он посылки. Амалия послала ему на фронт продукты и табак. Обычно Таави благодарил за посылки, и ей всегда было приятно знать, что ее гостинцы прибыли по назначению.

Амалия думала о муже, думала и пряла, чесала черную шерсть и белую. Мысли стали стертыми, слишком долго они пробегали по одному и тому же кругу. Сегодня она устала от жужжания прялки, самый воздух избы стал ей отвратителен. И эта расчесанная шерсть, сложенная у печки в корзинах из дранки, казалась ей пустым, нестоящим делом. Ей нужен был свежий воздух и такая работа, которая заставила бы ее забыть все тяжкие мысли. Поднимая топор, Амалия смотрит на открытое поле по ту сторону шоссе. Она видит велосипедиста в широкополой шляпе. Он сворачивает на дорогу к Ээвала. Сейчас там Кертту, наверно, дает урок своей Эльви. Хорошо Кертту заниматься с дочкой: она училась в университете и готовилась к тому, чтобы стать учительницей... Широкополая шляпа... В этом приходе такая только у пастора. Должно быть, он приехал в Ээвала с каким-нибудь сообщением, а может, просто так, в гости. Он ведь близко знаком с Пааво. Спокойный человек этот пастор, медлительный, молчаливый. Здешние ревнители веры даже упрекают его в излишней мягкости.

Сильным ударом разрубает Амалия надвое кривую чурку и бросает половинки в кучу дров. Выпрямившись, она видит Кертту и пастора, которые сворачивают на дорогу к Ийккала. Амалия приглядывается к идущим. Кертту как будто вытирает платочком нос и опирается на пасторскую руку. Другой рукой пастор ведет свой, велосипед. Тут Амалия замечает, что Кертту идет с непокрытой головой, а кончик носа у нее покраснел. Амалия кричит наставническим тоном:

— Неужели ты, Кертту, не можешь запомнить, что у нас нельзя ходить с непокрытой головой? Опять ты заболеешь!

На лице пастора появляется грустно-умильное выражение, когда он видит высокую костлявую Амалию., На ногах у нее старые сапоги, на голове развевается полинявший от стирок цветастый платок, а на руках большие рабочие рукавицы.

— Может быть, мы зайдем? — предлагает он Кертту.

Амалия, спохватившись, убегает в избу, оставив дверь открытой. И едва успевает она повесить на вешалку свои рукавицы, как входят Кертту с пастором. Тогда Амалии становится ясно, что известие пришло именно к ней. Она оборачивается к Кертту и спрашивает:

— Кто?

Она и так уже знает, чувствует, что это Таави, хотя ведь мог же это быть и Пааво...

— Таави, — отвечает Кертту.

Пастор рассказывает, что сегодня утром он получил список погибших из его прихода. Кертту просит пастора сесть, но у священника нет времени. Еще в два дома он должен успеть сегодня отвезти эту скорбную весть. Амалия смотрит на пастора, словно недоумевая, наконец она протягивает ему руку и кивает головой.

Кертту сидит на скамье у стены и плачет. Амалия села у печи, уставилась на свои сапоги и бессильно опустила большие руки. Распахнув дверь настежь, вбегает Антти и кричит:

— Пастор помчался на велосипеде по шоссе, как черный дьявол!

— Не надо, не надо, Антти, — просит Амалия. — Пастор заходил сюда. Он сказал, что папа Таави больше не приедет в отпуск.

Кертту поднимается, чтобы уйти. Встает и Амалия, она ставит на печь корзину с шерстью и начинает разводить огонь в очаге.

— Не придешь ли ты сегодня вечером к нам вместе с Эльви, — говорит она Кертту, кивая головой в сторону Антти.

У Антти насуплены брови. Он сидит теперь на скамье, подперев маленькими кулачками щеки и уставившись в одну точку. Даже шапки не снял, а школьная сумка все еще висит на плече.

Кертту спешит домой. Выйдя на шоссе, она слышит доносящееся из Ийккала жалобное песнопение. И раньше Кертту слышала, как поет Амалия, слышала и духовные песни, но теперь это звучит иначе. Кертту потрясена. Она вспоминает крики осла в долине Луары, где они с мужем были во время свадебное поездки. По крайней мере Пааво тогда сказал, что этот ужасный голос — крики осла. Кертту спросила, что же происходит с ослом, почему он так кричит. Пааво только усмехнулся. Иногда он не отвечает на ее вопросы. Теперь она уже привыкла к этому. Но тогда она плакала до поздней ночи, так ей было обидно и страшно. Кертту скучает по мужу. Она чувствует себя беззащитной. Амалия так страшно поет.

Вечером прояснилось. Показались звезды. Кертту и Эльви идут в Ийккала. Пения больше не слышно, Из трубы прямо к небу поднимается дым, в нем кружатся искры — красные звездочки в черном. Услыхав шаги во дворе, Амалия отворяет дверь избы. Тарелки с золотыми ободочками, высокие бокалы, ножи и вилки, доставшиеся Амалии в наследство, — все уже расставлено на новой, еще жесткой льняной скатерти. Жаркое из баранины шипит в хлебной печи, и запах жареного заполняет избу. Вареные очищенные картофелины и нарезанные кубики брюквы разложены по чашкам и залиты прозрачным бульоном. Вода для кофе греется на очаге. Огонь ярко пылает, дрова потрескивают, сыплются искры.

Смущенные Кертту и Эльви вешают свои пальто на вешалку. Эльви с красными от слез глазами кажется напуганной. Она подходит к Антти и гладит его аккуратно причесанные волосы. Антти одет в праздничный костюм и выглядит серьезным, он смотрит на Эльви и Кертту, словно это незнакомые и очень далекие существа, которых едва можно разглядеть. Амалия подкладывает в очаг дров. Она просит Кертту последить за жарким, ей надо пойти в хлев. И сегодня ведь надо подоить коров, накормить овец и напоить телят. Несмотря на то, что в доме такой высокий гость — смерть.

Амалия возвращается из хлева и проходит в свою комнату. Там она умывается, причесывается и переодевается в черное платье. В этом же платье она венчалась с Таави. Теперь платье ей велико, она чуть не спотыкается, наступая на подол. Амалия удерживается за косяк двери и останавливается на пороге. Она окидывает взглядом накрытый стол, смотрит на Антти, Кертту и Эльви, скрестив руки, произносит «Отче наш» и затем садится к столу на место хозяина.

По краям шоссе высятся снежные валы. Погибших воинов Такамаа хоронят в воскресенье, после церковных церемоний. Священник читает свое благословение, и над могилой гремит ружейный залп. Мороз такой, что песня застывает на губах провожающих.

Вдруг кто-то из толпы кричит:

— Они не в вере умерли!

Священник не слышит замечания или делает вид, что не слышит. Не снижая тона, поет он погребальную песнь:

Война кончилась. Амалия услышала это по радио. Пришла послушать известие и Старуха, зашли и вовсе незнакомые люди, которые увидели антенну над крышей Ийккала. Множество разных слухов идет отовсюду, и лишь по радио можно узнать, каково же действительное положение дел. Амалия остерегается принимать участие в разговорах. Споры разгораются, мнения расходятся — война так или иначе коснулась многих. Амалия тоже пострадала от войны. Но все-таки она хоть осталась на месте. По-прежнему Старуха частенько наведывается в деревню. Она пересчитывает всех погибших воинов их общины, точно какой-нибудь заштатный статистик. Уцелели сыновья Хукканена — все трое. «Это знак свыше», — вздыхает Старуха. Правда, после смерти Таави она избегает говорить о страшном суде. Слишком уж больно задело ее, когда во время похорон Таави кто-то крикнул: «Они не в вере умерли!» На обратном пути из деревни она обычно заходит в Ийккала — отдохнуть, выкурить трубочку и подумать о своем «младшеньком». Вздыхая, Старуха присаживается на скамью у теплой печи, потирает узловатые руки и выдумывает разные случаи, которые вполне могли бы привести Таави перед смертью на путь веры. Затуманенными глазами умоляет она невестку поддержать эти фантазии. Амалия слушает, затем говорит, успокаивая:

— Нельзя тревожить умершего ни речами, ни мысленными заклинаниями. Ведь живым лишь одно известно: усопшего благословили на вечное упокоение.

— Благословили, благословили, — кивает головой Старуха, и Амалия не понимает, хочет ли она этим благословить сына или снова думает о том, что ее мучает.

Выпив кофе, Старуха становится веселее. Она расспрашивает о новостях и сама рассказывает, что где слышала. Амалия отвечает на вопросы, снова и снова наливает кофе и под конец наполняет кисет Старухи самосадом. Свекровь прощается, пожимая обеими руками «руку дающего», и затем ковыляет за холмы, к своему дому.

В Ийккала еще с прошлогоднего урожая остались табачные листья, хотя Амалия и продавала их в течение всей зимы, выручив уже не одну тысячу марок. Действительно, табак в ту весну сверх ожиданий был такой буйный, что многие хозяева Такамаа сворачивали с дороги, чтобы поглядеть на него. Амалия тогда посеяла табак на южном склоне холма, натаскав туда земли со старых свалок Ээвала. А Старуха, сама заядлая любительница разводить табак, щедро давала своей невестке советы. Ведь Старуха у себя выращивала отличный табак, но большую часть его выкуривал Хукканен, хотя сам никогда не помогал ей в работе. Амалия сажала табак для Таави. Во время войны все стали разводить в Такамаа табак. Конечно, здесь и раньше курили самосад. Хозяйки, привыкшие сосать трубочку, высаживали табачную рассаду по углам двора. «Вот и вырос табачок, где крапива росла, а в трубку очень даже хорош», — говорили они. Слышав не раз это, Амалия и сама со второго года войны начала разводить табак. А в последнюю военную зиму она была просто поражена полученным от табака доходом. В Такамаа знали, что после смерти Таави Амалия стала продавать табачный лист. Но этим летом она отказалась от разведения табака. Ведь за ним тоже нужен тщательный уход. Амалия это прекрасно почувствовала. Чего стоит лишь натаскать воды для поливки табака после целого дня работы!

Для Амалии всегда было главным, чтобы хорошо родился хлеб и вовремя было убрано сено. После смерти Таави эти дела стали для нее особенно важными. Теперь ей одной приходится отвечать и за хозяйство, и за сына. Доход от табака она считает случайным, принесенным грохотом войны. Амалия знает, что случайные доходы бывали и раньше — от карточной игры, например, но игра может принести, а может и унести деньги. У хозяйки Ийккала нет лишних средств на игру.

Свои «случайные» деньги она положила в банк на счет Антти. Мальчику скоро надо будет купить настоящий велосипед. Да и велосипед Амалии уже никуда не годится. Совсем плох и велосипед Таави: дребезжит и стал тяжел на ходу. Правда, шины у него еще совсем новые. Но Амалия думает, что они из заменителя. Надолго ли хватит их по этому гравию? А из Такамаа в церковь, в народное обеспечение, в магазин — почти что две мили. На этой дороге Амалия вконец загубила свой собственный велосипед еще в первый год войны. Теперь и велосипед Таави того и гляди развалится. А разве можно ездить на автобусах? Кто будет тогда вечером и утром ухаживать за коровами? Антти пока еще нельзя посылать в такие дальние поездки, ему это не под силу. Но хороший велосипед мальчику нужен — с легким ходом и сверкающий лаком. Однако Амалия решает отложить покупку велосипеда до тех пор, когда можно будет приобрести добротную машину, выпущенную уже в мирное время. Люди Такамаа стали подозрительнее прежнего: война вовсе не была тем торжественным маршем, какой обещали им в самом начале. Многие расхваленные продавцами товары оказались негодными, например бумажные вожжи или эмалированная посуда.

После смерти мужа никого нет ближе Амалии, чем сын. Она непрестанно думает о нем, вглядывается, стараясь увидеть в нем черты Таави. Но трудно их найти в ребенке. Круглое, с мягкими линиями лицо Антти не похоже на лицо отца. Ходит мальчик как Таави и так же поворачивает голову. Амалия теперь с удовольствием слушает рассказы Старухи о детстве Таави, но как только Старуха начинает говорить о его гибели, у Амалии сразу же пропадает охота слушать ее. В такую минуту она, кажется, схватила бы свекровь в охапку и вынесла со двора. Но теперь она, видимо, научилась немного сдерживать свои внезапные порывы.

Амалия настригла шерсть со всех четырнадцати овец и расстелила ее на печи для сушки. Запах овечьей шерсти наполняет избу. Амалия сидит на табуретке возле печи. На полу перед нею куча выстиранного тряпья, которое она режет ножницами на узенькие полоски, чтобы вязать половики. Кто-то стучится в дверь и тут же открывает ее. Это почтальон. Он втягивает носом воздух, бросает на стол почту и, морщась, говорит:

— Ух, и воняет же здесь овчиной! Ну, Амалия, бросай-ка свои бабьи дела, тряпье и ножницы да получай в хозяйство коня! — Он смотрит на растерянную Амалию, смеется и продолжает: — Верно, верно, я принес тебе извещение — вон оно на столе, вместе с газетами.

Амалия медленно поднимается, стряхивает с подола обрезки тряпок, кладет ножницы на табуретку и подходит к столу. Действительно, это бумажка, в которой ясно написано, что завтра же в селе ей надо получить Воронка, которого забрали, когда началась война. Она перечитывает бумажку несколько раз, садится и, подперев руками голову, вспоминает.

В годы войны Амалия иногда видела сны о Воронке., В этих снах Воронок всегда подымался на дыбы, это был молодой, гордый, черный с блеском конь, гораздо красивее того жеребчика, которого отец когда-то привел из Ээвала в только что отстроенную конюшню Ийккала. Воронок был жеребенок хорошей породы, рожденный от чистокровной кобылы. Отец привел его в то лето, когда уже заканчивалось строительство Ийккала. Тогда же перенесли сюда из Ээвала и хлебный амбар. Его поставили так, чтобы он заслонял двор от северного ветра. Очень красив тот амбар с выросшей перед ним рябиной. Молодой хозяйкой привезла Амалия эту рябинку из лесу и посадила. Еще перед «зимней войной» рябина впервые зацвела, но никогда на ней не было так много цветов, как прошлым летом, первым вдовьим летом Амалии...

Амалия вспоминает тот год, когда была посажена рябина. Тогда Амалия жила заботами об устройстве своего гнезда. Ей помогал отец. Таави был на действительной военной службе и приезжал лишь на побывку. Отец и Амалия, создавая Ийккала, брали за образец Ээвала. Даже изба Ийккала — это как бы зеркальное отражение малой избы Ээвала. Малая изба Ээвала выходит окнами на север, а Ийккала — на юг. Прежде всего отец выбрал место для колодца. Потом, приняв его за центр, разработал и весь план построек. Колодец выкопали на возвышенности, глубокий, с высоким журавлем. Вода льется из бадьи в корыто и течет по долбленому деревянному желобу в коровник.

Амалия смотрит в окно. Отсюда видны выстроенные в ряд под общей драночной крышей хлев, кормовая кухня, конюшня, кормовой сарай и дровяной сарай. У кормового и дровяного сараев нет обшивки, стены просто тесовые. Стены хлева бревенчатые и хорошо обшиты. На чердак можно въехать прямо на лошади с возом сена по косому помосту над дверью кормовой кухни. Сено тогда легко сбрасывать и коровам, и лошадям. Крыша длинного скотного двора переходит в навес над задним двором. Навес защищает от дождей выбрасываемый из конюшни и хлева навоз, а у дровяного и кормового сараев под навесом стоят сани и повозки. Специальный сарайчик для инвентаря отделен от дровяного сарая стенкой. Сельскохозяйственные машины Ийккала хранятся до сих пор в Ээвала. Пааво уверяет, что ему доставляет удовольствие видеть машины в своих сараях. Пааво говаривал иногда, что когда-нибудь он еще вернется в Ээвала и поработает киркой. Амалия не верит, что Пааво действительно способен на это. Правда, при разделе наследства брат настоял, чтобы за ним остались шесть гектаров старой пахотной земли Ээвала и еще участок пригодного для обработки болота.

Амалия долго смотрит на свой скотный двор. За каких-нибудь десять лет он стал совсем серым.

Когда вся постройка была закончена, а двор был еще завален строительной щепой, отец сказал Амалии: «Теперь, я думаю, ты сама сумеешь позаботиться, чтобы хлеб у вас не переводился». И тогда ей показалось обидным, что отец ни разу не упомянул имени Таави. Он говорил так, будто чувствовал, что она одна будет управляться со всем хозяйством.

Вскоре после этого отец однажды уснул и во сне переступил порог вечности. «Счастливый конец», — сказал Пааво, когда пришел в Ийккала сообщить о смерти отца. Пааво тем летом отдыхал с семьей в Ээвала. Накануне вечером отец показал сыну составленное им завещание и даже объяснил, как бы он хотел быть похороненным. Задача Пааво и Амалии была облегчена — отец. сам продумал организацию своих похорон. С помощью тетушки Ийды они все устроили согласно его последнему желанию. Тогда Амалии даже казалось, будто отец наблюдает за всем своими спокойными голубыми глазами. Таким она привыкла видеть его.

И только когда уехал Пааво с семьей и из труб Ээвала уже не поднимался дым, Амалия по-настоящему поняла, что отца больше нет.

Две коровы из отцовского имения перешли в хлев Ийккала. Остальной скот Ээвала и всех своих лошадей отец продал перед смертью. Он даже продал большое крайнее поле. Таким образом Ээва и Ааретти получили свою долю материнского наследства деньгами, и отец припас еще такую же сумму, чтобы им выплатили после того, как он уйдет из жизни. Видимо, после смерти матери отец настолько серьезно был занят разделом имущества, что ни о чем ином уже не мог думать. Даже от общественных дел он устранился, ссылаясь на свой возраст.

После смерти отца Амалия убедилась, что действительно заниматься всем хозяйством ей придется одной. Таави не любил ни о чем думать. Планы и расчеты он считал делом нудным и неинтересным, а ведение книг прихода и расхода — пустой и ненужной формальностью. Но зато он был неутомимым и ловким работником. Все, что он ни делал, получалось красиво: убирал ли урожай, копал ли канаву или помахивал топором на стройке.

Долго пришлось Амалии уговаривать мужа, пока тот согласился построить собственную баню на берегу озера. По мнению Таави, это была лишь причуда чванливой хозяйки. Как будто нельзя зимой стирать белье в доильном сарае! Ведь другие женщины Такамаа делали именно так. Даже и в Ээвала. Мылись в курной бане, а белье стирали в доильном сарае или на берегу озера, под открытым небом. «Почему бы и жителям Ийккала не мыться в курной бане Ээвала? Она просторна, и ее хватит на целый век», — настаивал на своем Таави. Но, поспорив, он все же выстроил баню на берегу Ийккала.

Весело и увлеченно работал он со своим подручным, обтесывая и подгоняя бревно к бревну. Амалия даже отметила в Таави способность к серьезной, тщательной работе — особенно когда он, например, с печником намечал, как поставить печь с вмурованным котлом и каменку для подачи пара. Маленький Антти вертелся все время возле них, лез в глину и в известь, пел песни вместе с печником и собирал на берегу камни для каменки.

Амалия пробуждается от воспоминаний. Перед ней извещение о возврате Воронка. Она кладет бумажку в карман своего передника, убирает с полу тряпье и вешает ножницы на гвоздь. Четыре года овцы жили в конюшне. Амалия берет из кладовки ящик с инструментами и принимается за починку двери в стойле, куда она решает поместить овец. Большой баран три года назад рогами сорвал дверь, и Амалия отнесла ее тогда в дровяной сарай. Теперь она прибивает на место оторванные доски, а поломанные заменяет новыми. Прежде чем установить дверь и хорошенько вычистить конюшню, надо перевести овец в свободный телятник.

Быстро и ловко очищает Амалия конюшню от овечьих следов и вешает починенную дверь на старые петли. Теперь надо поскорее устроить овец, потому что стойло жеребенка для них слишком мало, а телятник долго пустовать не будет. Покончив наконец с дверью, Амалия прячет за нею самых беспокойных овец из стада. Родившегося без шерсти маленького барашка она берет на руки.

С ягненком на руках поднимается Амалия на чердак хлева и сбрасывает оттуда сено коровам и овцам. Для бесшерстного она выбирает мякенькой соломы. В избе она устраивает ему постельку под табуреткой у печки. Черные раздвоенные копытца маленького барашка забавно цокают по красному крашеному полу. Антти, придя из школы, радуется ягненку и любуется его копытцами и большими черными глазами. Летом Антти был совсем равнодушен к овцам, теперь же он берет ягненка на руки и кормит его кашей прямо с ладони. Наевшись каши, малыш забирается под табуретку на свою соломку.

Антти очень рад тому, что Воронок снова будет дома и что маленький ягненок пока будет жить с ними в избе.

Амалия ведет домой своего Воронка. У него отвисшая губа, и он лениво подымает ноги с широкими копытами. Амалия дергает за повод, то и дело оглядываясь назад. Неужели эти копыта были такими большими и плоскими четыре года назад? Шерсть, во всяком случае, гораздо больше блестела и была короче. Отощал Воронок, отощал и одряхлел. На войне не раздобреешь... Каждый раз, когда Амалия останавливается и дает животному кусок хлеба, ноздри коня раздуваются. Ко всему остальному он, по-видимому, совершенно безразличен. Воронок, наверно, страшно устал, думает Амалия. Он станет бодрее, когда отдохнет как следует. Насчет копыт она поговорит с кузнецом в Такамаа. Ведь кузнец вылечил много коней, может быть, он чем-нибудь поможет и старому Воронку?

Амалия вспоминает прежнего Воронка, стройного черного коня, которого она не раз видела во сне, а сейчас глядя на него, ей хочется плакать. По совету отца, в конюшне Ийккала было сделано хорошее, просторное помещение для жеребенка. Там подрастал, креп и резвился Воронок две зимы. Старый Звездолобый тогда еще был рабочей лошадью. Амалия часто забегала в конюшню и кормила своего любимца Воронка солью и сахаром. Она чистила щеткой его густую шерсть. Вместе с Таави они приучали Воронка к упряжке. Запрягая конька, она всегда с ним разговаривала. И отец ее, бывало, разговаривал с лошадьми, да и с другими животными тоже.

Во время войны лошадь приходилось просить у кого-нибудь в деревне. Таких, кто просил, было много, а лошадей оставалось мало. Амалия обычно брала лошадь у Хукканена. Весной Хукканен помогал Амалии сеять. Свое льняное поле у болотного участка Амалия подымала сама. Дренажные канавы на этом болоте были запланированы отцом, но они остались незаконченными. По краям начатой канавы сейчас растет ягода-поленика, а дальше — ивы. На льняное поле Амалия вывезла ручной тележкой всю золу, собранную за год, рассыпала ее по полю, разрыхлила, посеяла семена и втоптала в землю. Лен вырос высокий, но к осени полег. С помощью Антти Амалия дергала лежачий лен, связывала в пучки и опускала мокнуть в яму, вырытую специально для этого на болоте.

По мерзлой дороге сзади гремит бричка. Поравнявшись с Амалией, ведущей Воронка, смуглолицый мужчина кричит:

— Эй, хозяйка, продай своего коня!

— Что же ты торгуешь чужого коня, когда у тебя свой есть?

— Я бы нанялся в извоз, детям на молоко зарабатывать.

— Что ж не нанимаешься? — спрашивает Амалия.

Мужчина останавливает свою лошадь и вглядывается в Амалию:

— Да ты не Амалия ли из Ээвала?

— Вроде была когда-то.

— От этого когдатошнего не так легко избавиться, как от старого коня на ярмарке! — кричит мужчина и смеется, показывая Амалии сверкающие зубы.

«По шраму он меня узнал, что ли?» — думает Амалия и краснеет. В бричке был Манне. Тот самый весельчак Манне. Под опьяняющие звуки его скрипки Амалия и дотанцевалась до свадьбы с Таави. Что и говорить, умел играть этот Манне. Амалия видит перед собой рыжие блестящие волосы Таави и слышит страстный зов цыганской скрипки Манне, но это продолжается один миг. Таави больше нет. По обе стороны дороги стоят ели, как в почетном карауле.

Конь возвращается домой, возвращается помощник Амалии. Вся жизнь ее была работой. Даже Пааво писал в своих письмах только о работе, хотя он-то уж знает, что Амалия работает и без понукания. В конце зимы прислала письмо и Кертту. Она ждет ребенка. Поэтому вся семья Пааво осталась на лето в городе.

В последний день июля родился у Пааво наконец долгожданный сын. Амалия тоже радовалась рождению мальчика, радовалась за Пааво. Он всегда был хорошим братом. Весной он даже прислал на работу в Ийккала в помощь Амалии своего ученика, которому пришла пора нести трудовую повинность. Парень работал на сенокосе и научился владеть косой и вилами, как настоящий мужчина. Он был интересный рассказчик, веселый и жизнерадостный, совсем как Таави когда-то. Амалии до сих пор не доводилось встречать человека, который столько бы знал о спорте. Этим он и Антти заразил. Ребята тогда много хлопотали, ища подходящую рейку. Наконец нашли и смастерили стойки для прыжков в высоту. Тонкую, легкую планку отпилили от доски на чердаке хлева Ээвала. Амалии нравилось это увлечение ребят, она даже старалась запоминать их рекордные результаты.

Парень своим усердием и веселым характером пришелся по душе и матери, и сыну. При всех своих заботах даже Амалия находила время посмеяться. А забот в то лето было много. Из-за войны каждый год откладывались мелиоративные и ремонтные работы. Успевали сделать лишь самое главное. До остального просто руки не доходили. Вот поэтому и посыпалось в то лето на Амалию множество неприятных неожиданностей. Урожай зерновых был небольшим, вероятно, оттого, что не протравили семена и плохо обработали землю. Овцы и коровы то и дело ломали изгороди, топтали хлеб, убегали в чужое стадо и причиняли массу хлопот. «Хозяйство требует внимания», — часто говорил отец, а мать, подтверждая это, кивала головой.

Небо заволакивают тучи. Больше нет уже елей по сторонам дороги. Вправо и влево раскинулся болотистый луг. Тихо, слышен только стук копыт Воронка. Амалия смотрит вперед, на прямую, уходящую в сумерки дорогу. Где-то здесь тогда, в последнее лето перед гибелью Таави, лопнула шина ее велосипеда. С той поры многое изменилось в жизни Амалии. Закончив работу, вечерами, а по воскресеньям и днем, она читала книгу Унсет «Кристин, дочь Лавранса», которую нашла в Ээвала. Всю прошлую зиму Амалия словно жила в мире Кристин. Не только вечерами и ночами, но иногда и днем во время работы она думала о судьбе дочери Лавранса.

Она задергивала шторы на окнах, чтобы свет не был виден на шоссе. Ни один из жителей Такамаа, проходивших мимо ее дома, наверно, и подумать не мог, что Амалия, солдатская вдова, которая одна-одинешенька ведет свое хозяйство, читает по вечерам роман. Если бы еще она читала Библию или Апостол, это было бы понятно и все одобрили бы ее, но праздное чтение — это уж слишком... Поэтому Амалия хранила в тайне свое увлечение и, когда кто-нибудь заходил к ней, тотчас убирала книгу. Правда, это случалось редко. По воскресеньям заходила навестить ее соседка из деревни. А в метель и мороз только табачный голод гнал из избы человека. Зимний день короток, а расстояния между домами измеряются здесь километрами.

Доставать керосин было трудно. Только в обмен на масло. Но менять приходилось осторожно, ведь надо было отчитываться перед народным обеспечением в надоенном молоке. Резервуар своей настольной лампы Амалия наполняла керосином во время обеда, пока сын был в школе, точно и от него желала скрыть, сколько уходит керосина. На столе в маленьком световом круге от лампы лежали рядом книги сына и матери. Антти начинало клонить ко сну раньше, он, зевая, закрывал книгу и ложился с нею в постель. Кровать Антти стояла в избе за печью. Еще отец Амалии в последнюю зиму своей жизни сделал эту кровать для единственного внука. Теперь и у Пааво сын. Был бы жив отец, он, наверно, и ему смастерил бы кроватку. Сладко спит Антти в кровати, сделанной дедом, спит до тех пор, пока Амалия не вернется с утренней дойки. В будни она нарочно стучит бидонами, чтобы разбудить мальчика пораньше перед школой. А по воскресеньям входит тихо, и Антти спит почти до полудня.

Часто зимой керосин в лампе кончался, и чтение Амалии прерывалось на самом интересном месте. И тогда у нее оставалось время подумать о прочитанном, лежа в постели. Однажды ей почудилось, что ее застигла ночь на вершине горы в Норвегии и надо терпеливо ждать восхода солнца. В этом ожидании солнца для нее прояснилось тогда многое. Словно прозревшими глазами увидела она дела Такамаа, себя и свою жизнь. Таави жил беспечно, радуясь своей силе, а она всячески потакала ему. Теперь, в эту ночь, слушая тихое дыхание спящего Антти, она почувствовала себя нужной, а свое положение в жизни прочным.

Тогда книга помогала ей жить. Но бывали в ту весну тяжкие дни, а после них ночи, заполненные кошмарными снами. Иногда она просыпалась в темноте от собственного крика. Однажды утром Антти спросил: «Мама, ты больна? Почему ты так стонала ночью?» Она объяснила мальчику, что на ее крики во сне не стоит обращать внимания. Она еще в детстве разговаривала во сне, а утром совсем ничего не помнила. Антти это объяснение вполне удовлетворило. Он выпил кофе и успокоенный отправился в школу;

Амалии вспомнились детские ночные страхи. Бывало, проснувшись от ее крика, мать сразу же будила Амалию. Девочка обычно кричала в те ночи, когда отец уходил из дому и она была встревожена этим. В те времена в Такамаа еще не было дороги, и отец зимою ездил в другие деревни и в город прямо по льду, через озеро. Для этих поездок он выбирал в конюшне самую сильную лошадь, запасался сеном и мешком овса. Отсутствовал отец по нескольку дней. Амалия боялась, что он провалится под лед вместе с лошадью или на него нападут волки, которые загонят лошадь, а отца разорвут в клочья. Чего тогда боялась мать — того же или нет, — Амалия до сих пор не знает. Мать в те дни пела с утра до вечера духовные песнопения о мерзостях земной жизни. Точно заклинания, врезались в детскую душу Амалии сетования матери, а затем вырывались в криках ужаса по ночам. Бедная мама! Амалии кажется, что матери, хотя она и жила в вере, достались на долю более тяжкие испытания, чем ей самой.

Тетушка Ийда возмущена неверием Амалии. Молча слушает Амалия эти тетушкины речи о милосердии божьем и о вере. По просьбе тетушки Амалия иногда даже ходит на собрания верующих, но там она сидит молча. Зато, оставшись одна, Амалия охотно поет.

На этот раз, будучи в селе, Амалия зашла проведать тетушку, и та обещала вскоре приехать в Ийккала погостить. Амалия решила приготовить плавленый сыр: тетушка любит вкусно поесть и особенно любит плавленый сыр. Она тоже считает, что Амалии лучше продать половину своих овец и одну корову. Иначе весной ей, чего доброго, придется покупать много кормов, ведь она решила оставить у себя лошадь. От лошади Амалия не откажется, это тетушка хорошо знает. Да и зачем отказываться? Без собственной лошади хозяйство Амалии в военные годы еле-еле тащилось. Но Амалия не за тем ходила к тетушке, чтобы советоваться о делах, просто разговор незаметно перешел на это. Амалия всегда чувствует себя уверенно, когда говорит с тетушкой об обыденных, Житейских вещах. А вопросов веры лучше уж не касаться, так как это им обеим сразу может испортить настроение.

Ноябрьский вечер уже превратился в ночь, когда Амалия со своим Воронком наконец сворачивает на дорогу к дому. Точно два огромных фонаря, встречают ее освещенные окна избы Ийккала. Это Антти зажег лампу. Впервые за долгие годы Амалия, возвращаясь домой, видит свет в своих окнах. Амалия останавливается, чтобы посмотреть на это новое, странное зрелище, и треплет Воронка по шее. Узнает ли конь свою старую конюшню? Ведь он и хозяйку едва узнал.

Антти уже вырос, и ему пришла пора поступать в конфирмационную школу. По целым неделям он живет у тетушки Ийды, готовится, штудирует катехизис под ее присмотром. Тетушка больна ишиасом, а ее пуговичная торговля идет хуже, чем когда бы то ни было. Правда, хромая Сельма спешит со всех ног в лавочку каждый раз, когда зазвонит колокольчик у двери, но это редко оказываются покупатели. Торговый склад в последнее время почти без присмотра. Тетушка насилу передвигается, да и дышит с трудом. Целыми днями сидит она в качалке, вяжет чулок или читает Ветхий завет, время от времени снимая очки и вздыхая. Хромая Сельма принесет тетушке лекарство, смажет ей линиментом ногу, бедро и спину, спросит о самочувствии больной и запричитает. Антти с удивлением наблюдает за женщинами и безуспешно пытается сосредоточиться на своем катехизисе. Тетушка только и говорит, что о вере. Молча, как и его мать, слушает Антти тетушкины речи.

Амалия совсем не похожа на тетушку Ийду, никогда не говорит она ни о своих болезнях, ни о делах веры, да и не болеет никогда. Правда, Антти слышал песнопения матери, но она поет, только когда никого нет рядом или по крайней мере когда ей кажется, что она совсем одна. Но, чуть заслышав приближение людей, она сразу перестает петь. Антти уже давно понял, что когда мать поет, она и сама не замечает этого, как, вероятно, не знает шмель, что он гудит на лету. Антти даже рассмешило сравнение матери с толстым шмелем: она ведь длинная и худая, как жердь. Тетушка в своей полосатой коричневой шерстяной кофте скорей похожа на большого надувшегося шмеля. Только деловитая хлопотливость матери напоминает мальчику полосатого ворчуна,

Антти сидит в тетушкиной гостиной, погрузившись в мягкое кресло. Изучение катехизиса идет туго. Вот он уже, кажется, все понял и почти запомнил, но необычный, странный порядок слов сбивает его, и опять приходится повторять, перечитывать и переучивать.

Открывается дверь: тетушка сама принесла Антти послеобеденный кофе. Антти вскакивает, он смущен. В Ийккала мать всегда звала его к столу, и они вместе пили кофе в избе; а здесь он уже привык пить кофе с хромой Седьмой на кухне. Тетушка смотрит весело и говорит:

— Отпустил, отпустил меня этот ишиас, совсем отпустил на сегодня. Я пришла пить кофе с тобой. Расскажи, как вы там живете в Ийккала, ты и Амалия?

— Мы с мамой работаем. Вечерами читаем, иногда слушаем радио, тогда мама шьет или расчесывает шерсть, а я выпиливаю.

— Значит, и ты работаешь по дереву? У твоего дедушки были золотые руки. И Амалию я никогда не видала без дела. Худо, когда приходят болезни и уже не можешь навещать родственников.

Тетушка вздыхает, и Антти испуганно вздрагивает. Мальчик думает, что она пришла к нему рассказывать о своих болезнях. А для него одно мучение слушать о немощах, болях и ломотах. Тетушка допивает свою чашку и спрашивает:

— Рассказывала ли тебе мать когда-нибудь о твоей бабушке?

— Кое-что мама рассказывала, но я не знаю, тетушка, что вы имеете в виду.

— Дело в том, Антти, что ты лицом необычайно похож на мою покойную сестру, и я поневоле, глядя на тебя, вспоминаю покойную Амалию-мать. В молодости был у нее бурный характер. Однажды она даже решила отправиться в море... Потом вдруг захотела учиться на садовника, чтобы здесь, в стране льда и снега, выращивать южные растения — пальмы и лотосы... Морские путешественники во времена нашего детства заезжали к нам и рассказывали всякие истории. Они и вскружили голову моей сестре. Бывало, она смеется, а потом вдруг заплачет. Бог знает, что бы с нею сталось, если бы еще в молодости она не пришла к вере.

Тетушка Ийда умолкла. Теперь она сидит и кивает головой, словно вновь перебирает в памяти все причины девичьих слез и смеха своей покойной сестры. Антти не может вымолвить ни слова. Ему непонятно, зачем тетушка рассказывает ему такое о бабушке. А старушка, видимо, угадывает мысли мальчика и говорит:

— Я ведь это к тому говорю, чтобы ты тоже знал, какая в тебе кровь. Старое хочет помочь молодому.

Тетушка подымается с кресла и ковыляет, унося поднос. Чашки на подносе дрожат, словно и они старушки.

Затем домой приходит дядюшка Ээверт, как зовет его вся родня. Он высокий и худощавый, говорит быстро. Нос у дядюшки красный, а волосы совсем седые. О дядином носе Антти слышал немало толков. Антти знает, что дядю Ээверта все в Такамаа называют «винным носом», но ни от кого никогда не слышал он, чтобы дядя когда-нибудь буянил в пьяном виде или вел себя неразумно.

Антти редко видел дядюшку и прежде, до поступления в конфирмационную школу. Теперь он с удивлением замечает, что дядя дома только и делает, что лежит. Если он не спит на большой кровати в спальне, то валяется в столовой на диване.

Дядя замечает, с каким недоумением и отчуждением смотрит на него мальчик. Он начинает поддразнивать Антти:

— Разве ты не хотел бы стать барином?

— Как барином? — удивляется Антти.

— Ну, так, чтобы лежать на кровати и плевать в потолок.

— Разве признак барина в том, что он плюет в потолок, а не на пол?

Дядюшка Ээверт смеется и приподымается, опираясь на локоть. Он вглядывается в мальчика, затем говорит, словно подзадоривая его:

— Ладно, пусть господа сами придумывают себе отличительные признаки, что нам до них! Пойдем, Антти, со мной по лесу бродить. Покажу я тебе все лесные чудеса: куропаток, лисиц и рысей, медвежьи берлоги и лисьи норы. Увидишь росомаху и оленя, кабана и выдру!

— Не отбивай ты сына у Амалии, —вступается тетушка.

— Да уж как-нибудь Ийккала не развалится, если парень побродит со мною. Я буду Антти платить жалованье и заботиться стану о нем как о родном.

— Отобьешь, отобьешь ты парня у матери, — предостерегает тетушка.

— Ну, Амалия ведь, кажется, не такая безумная мать, чтобы стала привязывать сына веревкой к ножке своей кровати. Надо же молодому человеку мир посмотреть. Когда женится, это будет гораздо труднее, — настаивает дядя.

Тетушка ничего не говорит, только качалка дрожит под нею, словно хочет что-то возразить.

Антти слушает молча перепалку тетушки с дядей. Для него самого до сих пор было совершенно ясно, что после конфирмационной школы он должен пойти на практику в крупное имение, а потом поступить в сельскохозяйственный институт. Сам ли он так решил или мать с дядей Пааво решили за него, этого Антти не сумеет сказать. Но, во всяком случае, теперь ему было бы интересно узнать, что думает мать о предложении дядюшки Ээверта. Мальчику хотелось бы увидеть мир, но отказаться от прежних планов — это слишком серьезно. Он не может решать это самостоятельно. Жизнь в больших имениях совсем не то что в Такамаа, где Ийккала считается одним из самых зажиточных домов, хотя пахотной земли там немногим больше десяти гектаров. Да и дядя Пааво пишет, что уже нашел Антти подходящее место для практики.

Но у Антти есть время для размышлений. Он должен поговорить обо всем с матерью и с дядей Пааво.

Уже две недели, как Амалия совсем одна. Антти пробудет у тетушки еще столько же. Изба Ийккала даже к вечеру выглядит так, словно ее только что прибрали. Нет сапог и носков, брошенных у печки, ни ножей и стамесок на скамейке, ни стружек на полу. Половики не сбиты с места, инструмент убран в шкаф. Антти сам смастерил этот шкаф для инструментов и других своих вещей. Но на этом и кончилась его забота о порядке... В сетке, подвешенной к потолку, где сохнет репчатый лук, слышится его слабое потрескивание. Маятник стенных часов мерно качается, стрелки, подрагивая, отмеривают на циферблате с розами уходящее время. И бывает же такая тишина!

Амалия работает за ткацким станком у окна, выходящего на запад. Из окна она видит сбросившую листья березу, а за березой — ели. Синица клюет баранье сало из прикрепленной к окну кормушки. Давно уже Амалия не слышала птичьего пения. Она знает, что не услышит его теперь долго, до тех пор, пока птицы не почувствуют приближения весны. Но еще до того, как запоют птицы, Амалия хочет соткать холст на платье. Станок стучит, от ниток летит пушок, на пол сыплются кусочки льняной костры. Пушистая пыль попадает в рот и щекочет в носу. Амалия чувствует, что задыхается от пыли и от однообразия жизни.

А радио молчит уже много дней. Насколько она понимает, батареи вроде в порядке, но ящик почему-то нем — не говорит и не поет. Наверно, механизм окончательно испортился. Уже дважды радио отвозили в город ремонтировать — больше Амалия не пошлет. Да ведь оно долго продержалось: еще до того, как попало в Ийккала, сообщало оно мировые новости семейству Пааво. Лучше купить новый приемник, послать за ним сына в город: пусть он научится и по городу ходить. Антти посоветуется с Пааво, чтобы не ошибиться при покупке. Интерес Амалии к технике не идет дальше сельскохозяйственных машин.

Антти уже прошлым летом сам управлял косилкой, убрал все сено и даже за машиной следил. Старый Воронок тянул машину так лениво, что мальчик не раз терял всякое терпение. Амалия тогда жалела и Воронка, и Антти.

Перебрасывая челнок и нажимая на педали, Амалия думает о делах Ийккала. Много времени утечет, прежде чем Антти закончит сельскохозяйственное образование и станет настоящим хозяином, способным купить себе коня. Выдержит ли Воронок до тех пор? Конь так и не раздобрел, вернувшись с военной службы. Лучшие его годы позади, и тут уж ничего не поделаешь. Амалия понимает это, а вот Антти не может понять. Она решила не покупать коня до тех пор, пока Антти не научится понимать толк в лошадях и сможет купить коня себе по вкусу. Ведь так трудно угадать вкус другого человека, даже если это твой собственный сын.

Амалии надоела работа на ткацком станке, так же как летом Антти надоедал ленивый, неподатливый Воронок. Она срывает с себя передник, снимает протертые на пятках чулки и натягивает на ноги крепкие сапоги. Вдруг хлопает дверь избы и слышится мужской голос:

— Дома ли хозяйка?

Амалия входит в избу и узнает в вошедшем Манне. Волосы цыгана из черных уже стали серебристыми, а зубы, поражавшие прежде своей белизной, поредели. Манне, увидя Амалию, вдруг гикает, хлопает в ладоши и взмахивает руками.

— Вот хорошо, что застал хозяйку! Ты ведь сваришь кофе? Пусть моя лошадь там отдохнет.

— Садись, — кивком указывает Амалия на лавку. — Я схожу за дровами да заодно взгляну на твою лошадь.

Амалия видит во дворе черную бричку Манне и загнанную до пота лошадь в блестящей сбруе. Поводья еще светло-желтые, новые. Манне привязывает лошадь к столбу у ворот. Амалия берет с сиденья брички красный войлок и, развернув, накрывает им лошадь; потом, взяв из доильного сарая одноухую корзину, несет с сеновала сено. Она ставит корзину перед лошадью. Лошадь прижимает уши к затылку и гневно бьет копытом о землю, но наконец сует морду в сено и успокаивается.

Манне наблюдает из окна за Амалией, снующей по двору. Когда она возвращается с дровами, Манне ходит по избе, энергично размахивая руками.

— Не правда ли, добрая лошадь? — восклицает он, поворачиваясь на каблуках.

— Доброты-то своей она мне не показала, скорее — злость.

Амалия раздувает огонь в очаге и ставит кофейник.

— Тебе-то что! Ты сама вон бегаешь, как резвая молодая кобылка. Сколько тебе лет? Дай-ка я сосчитаю.

— Ты считай лета своей лошади, да считай знай правильно. На ярмарку-то едешь или нет?

— Нет, я еду не на ярмарку, а за братом. Нам вместе веселее. А ты, Амалия, так все одна и живешь?

— Почему же одна? У меня сын. Только сейчас его нет дома. А потом вон напротив много жильцов, — Амалия показывает рукой в сторону скотного двора.

Она ставит на стол две чашки, сахарницу, кувшинчик со сливками, тарелку с обсыпанными сахаром сухарями и переставляет кипящий кофейник с огня на край плиты.

— Ловко ты кофе варишь, видно, что хозяйка, и толковая хозяйка.

Чтобы осела гуща, Амалия обливает холодной водой черный от копоти кофейник, а затем наливает кофе в чашки.

Снова гудит голос Манне:

— Ты, наверно, по танцам ходишь да по гостям?

— Кто же будет за скотом ухаживать, если одинокая хозяйка в гости пойдет? И зачем уходить из собственной теплой избы?

Манне прихлебывает кофе и смотрит на Амалию блестящими глазами.

— Что ты хвалишь тепло своей избы, когда в тебе самой еще столько огня, что только плясать. Здесь, в Такамаа, при мне другой такой плясуньи не бывало.

— Я свое отплясала.

— Вот глупая, что болтает! А у самой щеки горят и ноги как на пружинках. Принесу-ка я скрипку, и ты потанцуешь мне на радость, потанцуешь на своем красном полу. Отодвинь половики к стене, убери в сторону эту скамейку. Я живо достану скрипку.

— Пей свой кофе. Я думаю, и лошадь твоя уже отдохнула, — говорит Амалия спокойным голосом, но щеки у нее горят и красны, как клюква.

Не отрывая глаз от Амалии, Манне пьет кофе, потом поправляет свой пестрый шарф и берет шапку со скамьи. У дверей он снова оборачивается, говорит:

— Уж как-нибудь я принесу скрипку... — и уходит.

Амалия смущена, но отчего? От слов ли Манне или от его блестящих темно-карих глаз со сверкающими белками — она и сама не знает. Манне, которого она помнит с юных лет и который остался все таким же веселым и говорливым, заставляет почувствовать Амалию, как скучна и однообразна ее теперешняя жизнь. Одно и то же хождение по утрам и вечерам, тканье холста в течение дня и чтение после вечерних работ. Давно уже не попадалась ей и новая увлекательная книга. Впрочем, она охотно перечитывала те книги, которые особенно полюбились ей, или слушала радио. А теперь и радио испорчено, и Антти нет дома. Амалия пытается бороться со скукой, с тоской и вспоминает все хорошее, что было в ее жизни. Но нынче и это не помогает.

Она рано ложится, но не может заснуть. Жгучие глаза Манне и его слова кружат ей голову, не дают уснуть. Все, все оказывается вокруг нее бесцветно, бесцветно, как кипорная ткань, намотанная на вал станка. Только пол избы яркий, красный и зовет к танцам. Пока Антти был маленьким и несмышленым, Амалия иногда танцевала на этом полу. Она танцевала с ребенком на руках, ожидая возвращения Таави. Мальчик смеялся, ему казалось, что он на качелях, и он тянулся ручонками к лицу матери. Теперь Антти больше не нуждается в ней. Он живет своей жизнью, мечтами о хороших лошадях, мотоциклах и автомобилях. Воронок ведь теперь уже совсем не тот конь, о котором можно мечтать. Понурив голову, стоит он в стойле и лениво жует свое месиво. На сено он только дует. Его вид уже не радует и Амалию. Ноги у Воронка не гнутся, отекают, а зимой он даже прихрамывает. Амалия знает рабочих коней Такамаа, многие из них — потомки племенных производителей Ээвала. Отец занимался разведением лошадей. Будет ли Антти понимать толк в них? Во всяком случае, он недоволен Воронком. Лошадь Манне не чета Воронку. Весело похрустывало сено у нее на зубах, и упругими были удары копыт.

Амалия знает, что в конюшне Хукканена есть два жеребенка, родословной которых можно гордиться. Хукканен с сыновьями в последнее время разводил лошадей и, говорят, даже разбогател на этом деле. Теперь цены на лошадей падают. Для обработки земли повсюду применяются тракторы, и в Такамаа тоже. Даже в Ийккала трактор помог управиться с пахотой.

Быстрее, чем всегда, заканчивает Амалия утренние работы и отправляется к Хукканену. Надо ведь и со Старухой повидаться, но главное — ей хочется взглянуть на жеребят. Узкая каменистая дорога к Хукканену сворачивает от шоссе на юг. Колесами выбиты глубокие колеи, в которых замерзла вода. На дороге столько же выбоин, сколько камней. Трудно было бы Старухе идти по этой дороге. С некоторых пор Старуха растолстела, а ноги ее становятся все слабей. Теперь она не единственная женщина в доме Хукканена: молодой Хукканен обзавелся хозяйкой. Молодая хозяйка теперь беременна, еле двигается, вот-вот родит...

Несколько недель назад она заходила к Амалии за картами и жаловалась на свои ноги. Сама Амалия по-прежнему худощава. Две беременности перенесла она, и на этом словно закончилась для нее жизнь женщины... Она всегда охотно выполняла мужскую работу и орудовала вилами на лугу с большим удовольствием, чем возилась с горшками у очага. С треском разлетается от удара ее топора полено, а мешок с зерном Амалия подымает не хуже мужчины. Как теперь плясали бы ее ноги... Правда, Амалия очень давно уже не пробовала танцевать. После рождения Антти она перестала ходить на танцы. Но когда, бывало, Таави приводил из деревни музыканта и гостей, Амалия танцевала в избе Ийккала. С тех пор прошли уже годы.

Вспоминая прошлое, идет Амалия по унылой дороге через болота к виднеющимся на той стороне холмам. Два года она кормила грудью Антти. Кормила для того, чтобы больше не забеременеть. Она хотела, прежде чем семья разрастется, хорошенько наладить Ийккала.

Во время беременности Амалия часто плакала, ее постоянно мучили недомогания. Разве в таком состоянии поработаешь так, как должна работать единственная женщина в доме, если она хочет, чтобы дела были в образцовом порядке! А Таави было всего двадцать семь лет, когда родился Антти.

«Оба они дети — и отец, и сын», — говорил Пааво. Недаром сам Пааво ходил неженатым почти до тридцати лет.

Дует северный ветер, и Амалия идет быстро. Засунув руки в карманы брезентовой куртки, она твердо ступает, наслаждаясь хрустом ледка под ногами. Хорошо, что, потрескивая, подходит зима! Амалии ужасно надоели осенние моросящие дожди.

Притаившийся у дороги заяц, вспугнутый Амалией, срывается с места и пускается наутек. Она провожает взглядом зайца, несущегося по открытому болоту мимо карликовых берез, по желтоватым и красным кочкам. Была бы с нею собака — началась бы теперь безжалостная гонка. И Амалия вспоминает, как в детстве на этом же болоте заливисто лаял ее пес Йеппе, преследуя зайца. Правда, Йеппе не был способен догнать зайца, но гоняться за ними он любил. Теперь у нее нет собаки, нет с тех самых пор, как она стала жить в Ийккала. В Ээвала всегда держали собаку, иногда даже двух, но все они почему-то пропадали в какую-нибудь темную зимнюю ночь. Может быть, они погибали, защищая хозяйское добро, а может быть, их кто-то застрелил. Ведь ценятся рукавицы и из собачьего меха. Амалия вспоминает, как в давние ээвальские времена она горько плакала и напрасно звала своих любимцев домой к завтраку, звала весь день. Сначала пропал Вахти, потом Килле и, наконец, Йеппе. В то время она считала, что собаки должны непременно поспать днем в избе, раз уж им приходится по ночам сторожить дом. Но потом вышло распоряжение держать собак летом на привязи. С тех пор Амалия и слышать не хотела о том, чтобы завести собаку. Сидеть на привязи, в неволе, когда всюду жизнь — в лесу, на озере! Это невозможно! Ведь нельзя даже выкопать крота из норы и принести его к ногам хозяина в знак верности ему и усердия. И словно в ответ на воспоминания Амалии раздался ленивый лай. Это верный страж Хукканена — старый Кааро. Его помутневшие глаза заметили приближение Амалии. Услышав свое имя, собака успокаивается и, свернувшись колечком, укладывается на свое место перед крыльцом.

Амалия открывает дверь со двора и сразу же слышит, как кричит радио. Старый хозяин Хукканен держит радио включенным весь день, чтобы не слышать бабьих голосов, как сам он говорит. За долгие годы Хукканен дал много поводов для сплетен и пересудов в деревне. Сначала в рассказах односельчан он фигурировал как герой всяких невероятных историй с женщинами. Потом — видно, после женитьбы на Старухе — ему опротивело все женское племя. Вероятно, в Старухе, когда она пошла за Хукканена, не слишком-то много было женской привлекательности. К тому времени она уже родила двенадцать детей и успела порядком наработаться, чтобы прокормить свой выводок. Но Хукканен, выбирая Старуху, знал, что берет в дом хорошую работницу. Веселей, конечно, было бы жить с молодой, привлекательной женой, но с годами помыслы Хукканена все больше обращались к деньгам и ко всему тому, что измеряется деньгами.

Когда Амалия вошла в избу, женщины еще заканчивали свои утренние работы. Старик спустил ноги с кровати и выключил радио.

— Что это заставило Амалию так рано пуститься в путь? Ведь из Ийккала сюда добрых полмили, а дорога точно замерзшая пашня. Ты ведь, наверно, не на лошади разъезжаешь по такому пути. Умеет, умеет быть бережливой дочь Ээвала: бережет лошадь и себя... Или, может, у тебя жених на примете?

Амалия усмехается. Старый хозяин всегда с удовольствием говорит о лошадях и о свадебных делах. Это известно всем соседям на много километров вокруг. Старик никогда не скрывает своих мыслей, если только считает слушателей достойными. Он продолжает:

— Сын купил радио на свои заработанные деньги, даже уплатил за пользование. Я пускаю его на полную мощность, чтобы не слышать причитаний этих баб.

Амалия смотрит на возню женщин. Жизнь Старухи, видно, не стала легче с приходом невестки в дом.

— Пришла взглянуть на вас, вы уже так давно не были в Ийккала, — говорит Амалия, здороваясь со Старухой за руку, и сама стыдится своей лжи. Чувствуя неловкость, она здоровается с молодой хозяйкой и пожимает высохшую руку старика. Для Старухи Амалия принесла подарки: камфарные капли и табак. Амалия, правда, не верит, что капли помогут Старухе от сердечных болей, но без них она никогда не приходит в дом к Хукканену. Ведь старая хозяйка не получает от мужа денег на покупку лекарств, а принимать их ей нравится. И теперь она с удовольствием берет у Амалии скляночку и говорит:

— Все помнит Амалия! Всегда ты была хорошей невесткой. Вот был бы жив Таави... Как у тебя дела? Ты хочешь все-таки избавиться от части скота или будешь держать зимой все стадо?

Молодая хозяйка ставит кофейник на огонь. Она приносит на стол кофейные чашки с цветочками, сахарницу и кувшинчик сливок. Из углового шкафа достает тарелку обсыпных сухарей, купленных в местной лавочке Такамаа, и сухое печенье. Приход гостей сюда, через холмы, по такой плохой дороге, — редкий случай, и потому ей хочется накрыть стол как можно красивее.

За кофе гостье рассказывают о всех заботах и печалях. Корова, которая должна была отелиться в феврале, запуталась на выгоне в старой колючей проволоке. Колючки вонзились так глубоко, что изодрали вымя в клочья, пришлось бедную прирезать. И случилась-то эта беда совсем не вовремя: перед рождеством должен родиться наследник, и в феврале как раз понадобится коровье молоко. Теперь неизвестно, что и будет. Другие коровы отелятся лишь поздней весной. Как на грех, Хукканен недавно продал только что отелившуюся корову. Новый учитель дал за нее хорошую цену, потому что у него малые дети. Правда, есть еще в хлеву дойные, и даже не одна, но все они первого отела и вот-вот перестанут давать молоко.

Женщины встревожены. С озабоченным видом они жуют сухари. Даже старик в честь гостьи терпеливо слушает их разговоры. Он, в свою очередь, жалуется на то, что теперь стало невыгодным и разводить лошадей. У него два жеребенка в конюшне — пользы от них никакой, только корм переводят. Пробовал сын искать покупателей, но их не так-то легко найти.

— Теперь спрос только на машины да на механиков, — голос старика становится злым. — Тракторы вырывают деньги из рук даже у самых лучших коннозаводчиков.

Амалия говорит, что хотела бы посмотреть жеребят, хотя она одинокая хозяйка и не может быть покупателем, тем более что не собирается разводить лошадей.

— А почему бы тебе и не разводить, если ты с малых лет вместе с отцом принимала жеребят, ночи не спала и выросла, можно сказать, под ногами у лошадей! Твои братья не стали лошадниками, зато ты вся в отца.

Старик идет к дверям и плюет в ящик с песком. Амалия поражена. Старуха столько лет пилила его за то, что он плевал прямо на пол, и, очевидно, только по просьбе невестки отказался Хукканен от своей давней привычки.

В конюшне Амалия долго рассматривает кобылу Хукканена. Кобыла хорошего сложения и кажется резвой. Потом гостья заходит в отделение, где стоят полугодовалый жеребчик и кобылка полутора лет. Кобылка поворачивает маленькую голову и тычется мягкой мордой в руку Амалии, чувствуя на ладони запах хлеба. Амалия достала кусочек хлеба из кармана своей куртки. У нее в карманах всегда есть хлеб для четвероногих любимцев.

Амалия заключает с Хукканеном торговую сделку. Жене и невестке Хукканена достанется корова Амалии, которая должна отелиться в феврале, а старому хозяину — несколько тысяч марок деньгами в придачу. А сын его завтра же приведет в Ийккала жеребенка, а оттуда возьмет комолую корову, которая еще понемногу доится.

Амалия торопится домой. Надо привести в порядок конюшню для приема лошадки. Для овец надо устроить загон в хлеву. Только баран останется в конюшне, рядом с ящиком для месива. Антти еще летом сделал для барана отдельный загончик. Парень старательно выбирал самые толстые доски и заказал кузнецу надежную щеколду и петли. «Ну, что теперь скажет Антти о лошадке? — думает Амалия. — Должно быть, очень удивится и обрадуется». Она улыбается. Ведь еще вчера она решила отложить покупку коня до тех пор, пока Антти не станет совсем взрослым.

Поздняя весна. Вечер. Амалия в огороде сажает капустную рассаду. С юга дует слабый ветерок. Сегодня хорошая погода для посадок. У поворота к Ээвала останавливается автобус. Амалия видит его сквозь ветви осины. С тех пор как Амалия помнит себя, в конце двора на каменистом бугре растет эта осина. С годами побеги от нее разрастались все дальше и, наверно, добрались бы до самого дома, но постоянная расчистка огорода мешала этому. «Раз уж она растет на камне, пусть растет», — сказал как-то отец, когда братья предложили выкорчевать ее. Правда, молодые побеги наносят большой вред огороду. Но все дело в том, что мать любила эту осину с ее трепещущими листьями. Однажды она рассказывала Амалии, что крест на Голгофе был сделан из осинового дерева. Может быть, это так, а может быть, и нет — Амалия не знает. Ей становится грустно оттого, что она так мало знает; собственно, ведь она нигде не бывала и совсем немногому смогла научиться из книг.

Автобус остановился у поворота к Ээвала. Значит, приехал Пааво с семьей. Старая грунтовая дорога от шоссе к дому успела зарасти травой — так долго хозяева были в городе. Когда пустовало Ээвала, лето было не в лето, хотя, как всегда, прилетали ласточки, цвели черемуха и рябина.

Когда Эльви сдала выпускные экзамены, Пааво написал, что они скоро приедут. Получив письмо, Амалия сейчас же начала готовить Ээвала к их приезду. Всю весну она день и ночь хлопотала, бегала быстрей, чем всегда, а спала совсем мало, только в самое темное время короткой весенней ночи. Сейчас Амалия занялась капустной рассадой просто для того, чтобы быть во дворе и не пропустить автобуса.

Впереди всех бежит радостная Эльви в студенческой фуражке. Красная, висящая через плечо сумка скачет по ее ярко-синему костюму. И Амалия внезапно чувствует, что наступило лето, лето в полном смысле слова. Эльви бросается Амалии на шею и говорит:

— Вот мы и приехали, тетя Амалия, приехали на все лето. Как хорошо, что ты нас встречаешь. Ты, наверно, пришла сразу после вечерней дойки? Ты ведь сваришь нам кофе, не правда ли?

— Сварю, сварю, — говорит раскрасневшаяся Амалия. — Ну и выросла же ты, Эльви! Стала совсем барышней. — И она бросается перетаскивать вещи приехавших. Шофер выставил чемоданы прямо на обочину дороги.

Амалия вытирает выпачканные землей руки о передник и здоровается с Кертту, Пааво и маленьким Маркку. Маркку, расшаркиваясь, прищелкивает каблучками. Папа Пааво улыбается и гладит сына по голове. Когда все входят в большую избу, им сразу становится ясно, что Амалия ждала их. Стол накрыт льняной скатертью, на нем выстроились чашки для кофе; сахарница и хлебница накрыты салфетками. И даже приготовлены дрова, чтобы вскипятить кофе. Цветы черемухи в зеленоватой стеклянной вазе стоят посреди стола, распространяя терпкий аромат.

— Будет ли в печке тяга, после того как ее так долго не топили? — сомневается Пааво.

— Я прочистила трубы. Вчера уже хорошо тянуло, — отвечает Амалия.

И тут выясняется, что во всех помещениях Ээвала, пустовавших три года, она произвела генеральную уборку и даже приготовила постели для всей семьи.

А когда вскипел кофе, приходит Антти, чтобы приветствовать родственников. Он смущен. Кузина Эльви так изменилась, что кажется Антти еще более незнакомой, чем маленький Маркку, которого он и вовсе никогда не видел. Пааво привез Антти в подарок ручные часы, и парень сразу же растаял от удовольствия.

Доверчиво рассказывает он дяде и Эльви о своих планах. Зимой он намерен отправиться с дядюшкой Ээвертом бродить по лесам. Ему хочется побывать на лесопилках, познакомиться с обработкой дерева. Амалия старается выяснить, что думает об этом Пааво. Но сама она не хочет вмешиваться в разговор. «Что хорошо сыну, то хорошо и для меня», — так целыми днями уговаривала она себя, хотя сначала решение сына ее очень расстроило.

Рассказ Антти о задуманных им и дядюшкой лесных походах явился для Амалии еще более неожиданным сюрпризом к рождеству, чем для сына покупка жеребенка. Антти, смеясь, объяснил матери, что он вовсе и не мечтал о новой лошади, хотя еще летом, конечно, замечал, насколько мама устала от медлительности и неповоротливости Воронка. Ведь она так старается, чтобы работы в Ийккала были выполнены своевременно и даже раньше, чем в других домах Такамаа. Амалия была удивлена наблюдательностью сына и стала теперь тщательнее обдумывать свои слова и поступки. Ведь Амалия всегда уверяла себя, что старается держать в порядке Ийккала лишь ради сына, но, вероятно, это было не совсем так. Пожалуй, Амалия и жеребенка купила потому, что ей самой захотелось иметь эту красивую лошадку, которая так доверчиво искала хлебные крошки на ее ладонях.

Если бы все зависело только от Амалии, она скорей бы отпустила Антти на практику в сельскохозяйственное имение. Но она не хотела мешать сыну поступать так, как ему нравится. Когда же Пааво прямо спросил Антти: «А что мать об этом думает?» — то парень после большой паузы наконец ответил, что он этого не знает.

Маркку хочет спать. Глаза его уже наполовину закрыты, и Кертту отводит мальчика в свою комнату. Амалия с чемоданами идет за ними. Во внутренние комнаты Амалия не решилась поставить сильно пахнущие цветы черемухи. Она помнит, как Кертту однажды жаловалась, что у нее от цветов разболелась голова. Только маленькие фиалки на книжной полке приветствуют приезд Кертту в Ээвала.

— Как ты все умеешь и все помнишь! — вырывается у Кертту, когда она замечает фиалки.

Кертту очень любит цветы. Во время войны она, бывало, после работы, несмотря на усталость, уходила в лесок, чтобы нарвать фиалок.

Маркку засыпает сразу, как только его укрыли одеялом. Кертту достает из чемоданов вещи и расспрашивает о делах Ийккала. Но вопросы она задает рассеянно и словно думает о чем-то своем. Амалия, чувствуя это, вынуждена отвечать, только чтобы не показаться невежливой. Кертту давно не была здесь, за это время могло с нею многое произойти, наверно, и такое, о чем Амалия даже и не подозревает.

Кертту бледна — наверное, устала с дороги. Амалия не пускается в долгие объяснения, просто молча помогает ей разложить по местам вещи и желает спокойной ночи. Выйдя в большую избу, она говорит сыну, что пора спать и гостям, и хозяевам.

Наступила весенняя ночь. Мать и сын, шагая в ногу, направляются к дому.

Все лето идут дожди, солнце светит редко. В Ийккала работает поденщиком старый Пекка. Он и прошлым летом жил в избе у Амалии. Смолоду Пекка батрачил в Ээвала на годовой оплате, потом купил себе избушку на другом берегу озера и уже много лет живет там с женой и дочерью. Дочь стала уже самостоятельной. Пекка, насколько ему позволяют силы, ходит прирабатывать. И жена зарабатывает прядением.

Пекка всегда был неразговорчив и медлителен, но зато он покладист и добродушен. Этим летом Амалии не пришлось ломать голову над тем, где бы достать себе помощника для покоса или жатвы. Ей теперь охотно помогает Пааво, словно за годы, проведенные вдали от Ээвала, он истосковался по сельскому труду. Эльви тоже ходит работать вместе с отцом, не боясь открывать свои потемневшие за эти годы волосы солнцу. «Выбеленные солнцем волосы — это теперь очень модно», — объясняет она Амалии. Эльви энергичная, подвижная девушка, вынослива в работе, она скорее похожа на Амалию, чем на свою хрупкую мать. Кертту с помощью Амалии готовит пищу и ухаживает за своим маленьким сыном. Но и ее бледная кожа посмуглела, хотя она избегает солнца и в любую свободную минуту прячется в тень с книгой в руках.

Этой весной в Ийккала сеял опять старый Хукканен. Антти ходил за ним по полю. Старик всегда относился благосклонно к Амалии и к ее сыну. После посевных работ он с гордостью рассказывал в деревне, что обучает сына Амалии сеять, и хвалил парня за понятливость.

После того как Амалия купила жеребенка, старик начал захаживать в Ийккала. Он любит говорить о лошадях. А хозяйка Ийккала умеет слушать, умеет спросить, да и ответить. Когда Антти увидел свою лошадку в беге, он стал называть ее «Резвой» за ее легкий, игривый бег. Так лошадка получила имя.

Все-таки бедняге Воронку и нынешним летом придется одному пахать все поля Ийккала и возить груженые возы. Но Антти нисколько не волнует его медлительность, раз к этому относится спокойно даже дядя Пааво, который больше других понимает в делах уборки. А Эльви заботливо ухаживает за престарелой лошадью. Девушка помнит, каким красивым и сильным был Воронок, пока не попал на войну. Таави, бывало, катал Эльви по двору, сажая на спину лошади, но, правда, никогда не доверял девочке поводьев.

Все лето родственники обсуждают намерение Антти отправиться в поход с дядюшкой Ээвертом. Амалии кажется, что можно было бы, конечно, при желании помешать этому: Пааво, очевидно, готов стать на ее сторону. В свое время мать решительно возражала против ухода Амалии из дому, однако троим из детей она все-таки разрешила это сделать, даже любимому сыну Ааретти. Мать уверяла, что всегда заботится лишь о том, чтобы детям было лучше. Удерживая дочь при себе, она, возможно, думала, что дома Амалии будет лучше. Теперь и Амалия боится, что сын, однажды уйдя из дому, больше не захочет вернуться в Ийккала. Того же опасается и Пааво, слушая пространные рассуждения юноши об огромных возможностях, таящихся в дереве и деревообработке. Пааво даже как-то раз сказал Амалии:

— Кажется, дядюшка Ээверт сумел заморочить голову мальчику идеями, на которых сам помешался в юности.

Однажды перед обедом Пааво и Амалия сидели на скамейке крыльца Ээвала. Амалия говорила об Антти. Говорила, лишь бы облегчить душу. Ведь уже ясно, что парень поступит по-своему. Пааво серьезно слушал сестру, а после минутного раздумья, точно поняв что-то важное, сказал:

— Долгие годы ты одна заботилась о доме. От одиночества или от чего-то другого — не знаю, но только ты научилась отказываться от самого дорогого. А ведь женщина по природе своей ужасный собственник.

— Ну, я не знаю, к лучшему или к худшему сложилось так, что я осталась вдовой. Во всяком случае, я к этому приспособилась. Особенно одинокой я себя не чувствовала, пока со мной был сын. Я была довольна, довольна за двоих — и как хозяйка, и как хозяин, когда осенью своевременно зерно убрано в амбар и картошка засыпана в яму.

Сказав это, Амалия встает, чтобы взять у Кертту ведро с водой. Кертту несет ведро, согнувшись под его тяжестью, и при этом еще тащит за руку упирающегося Маркку. Когда Амалия берет у Кертту ведро, ребенок начинает тащить мать обратно к берегу. Для Маркку все маленькие камешки на берегу чудесны, а матери они безразличны.

Нахмурив лоб, Амалия смотрит, как мать и сын идут к берегу озера. Кертту кажется ужасно усталой. Несмотря, на загар, она выглядит болезненной. Часто у нее бывает подавленное настроение. Большие темно-карие глаза, как и прежде, прекрасны, но Амалия не помнит, чтобы невестка хоть раз за все лето засмеялась. В военные годы она, бывало, смеялась от души, хотя тогда нередко приходилось и поплакать. Теперь Кертту вечно тащит сына за руку домой, а мальчик упирается. Он хочет вырваться на свободу, чтобы пойти с отцом поудить рыбу или, взобравшись на плечи Антти, отправиться на огороженное пастбище и увидеть там Резвую. Каждое утро Маркку ищет куриные гнезда в старом хлеву. У кур есть собственный загон на заднем дворе. Но они не хотят нестись на сене, где им специально положены деревянные яйца, а пролезают в хлев или на чердак хлева. Они сами выбирают себе местечко. Маркку то и дело бегает от матери искать потайные гнезда и всегда взвизгивает от восторга, когда находит их. А Кертту дрожит над сыном, точно его жизнь в опасности. Это начинает выводить из себя Пааво. Вечное беспокойство жены за Маркку ему надоедает. Сам он, когда был таким, как Маркку, бегал по всему двору Ээвала.

После рождения сына Кертту провела лето на даче у сестры. Сестра замужем за врачом. Пааво жил тем летом в Ээвала вдвоем с Эльви, удил рыбу и понемногу помогал Амалии. Кертту наотрез отказалась везти грудного ребенка в Такамаа, так далеко от врачей и аптек. Ради сына Пааво согласился провести следующие три лета на даче с полным пансионом. Теперь Маркку, по мнению отца, уже настолько вырос, что нет никакой причины держать его вдали от родного дома, от просторного двора Ээвала, от озера.

Амалия знает, что Кертту в военные годы страстно желала иметь маленького ребенка, которого можно было бы водить за ручку. Эльви, по мнению матери, слишком быстро выросла. Амалия и тогда не очень понимала свою невестку, но искренне старалась понять тоску Кертту и помочь ей. Ныне Кертту еще больше тянется к Амалии, поскольку Пааво и Эльви не сочувствуют ее переживаниям. Амалии неловко и в то же время забавно, а Пааво только смеется. Ему нравится, что сестра утешает Кертту.

Однажды Пааво предложил Амалии осенью приехать посмотреть Хельсинки. И Кертту необычайно воодушевилась этим, а Эльви прямо-таки приказала: «Приезжайте обязательно! Погостите у нас хотя бы несколько недель после отъезда Антти». Амалия отказалась. Кто же будет ухаживать за скотом? Кто займется обучением Резвой?

Но теперь, когда Амалия думает об отъезде Антти, ей и самой хочется уехать куда-нибудь прочь отсюда.

Во время молотьбы Антти работает уже как настоящий хозяин. Мать смотрит на сына с гордостью. Предстоящая разлука с ним тревожит Амалию и вызывает еще большую нежность. Антти высок ростом. Теперь он гораздо выше своего отца. Таави был ведь почти одного роста с Амалией. Только ловкостью и необычайной подвижностью напоминает Антти отца. Антти гораздо смуглее Таави, волосы у него темные, лицо продолговатое и нос прямой, как у бабушки — матери Амалии. Смотрит на него Амалия и удивляется: ведь совсем недавно Антти был ребенком с мягкими чертами лица, с красивыми детскими глазами, а теперь — долговязый парень.

Молотильщики пьют утренний кофе в избе Ийккала. На ток надо поспеть еще на рассвете. Дел много, а осенний день короток. Амалия слышит, как Антти хвалится своей силой. Матери стыдно, что сын хвастает, и она пытается кивком головы остановить его, а он еще больше расходится. Молодой Хукканен, который прошлые годы работал в Ийккала за хозяина, сердится:

— Если ты настолько силен, так и сноси сам в амбар все зерно, что намолотит машина.

По обычаю, хозяин должен во время молотьбы вести учет мешков, грузить возы на току и сносить мешки с зерном в свой амбар. Молотильщики же сами обслуживают машину, а потом распределяют между собой хлеб, что причитается им за работу.

Амалия видит из окна избы, как Антти возит хлеб к амбару. Антти крепок для своего возраста, мать знает это. Но, конечно, он еще очень молод. Может быть, Пекка и перехвалил силу мальчика по доброте, а тот принял эти похвалы всерьез? А может быть, старый Хукканен, ставя сына Амалии в пример всем другим будущим хозяевам Такамаа, слишком больно задел самолюбие собственного сына, и потому сегодня этот взрослый человек с самого утра начал придираться к мальчику? Амалии тревожно — справится ли ее сын с делом, которое взял на себя? И ей уже совсем становится не по себе, когда она за завтраком видит, что Антти ест без аппетита, побледнел и стакан с молоком дрожит в его руке. Как бы она хотела помочь сыну — хотя бы подавать ему на спину мешки!

К дневному кофе лари уже наполнились, и приходится надставлять доски. Теперь Антти должен подыматься с мешком на спине на чердак амбара и оттуда ссыпать зерно в ларь. Амалии хочется все бросить и бежать к нему на помощь, но она сдерживает себя. Если Амалия теперь вмешается, Антти может рассвирепеть. Ведь утром она не смогла помешать ему хвастаться! Антти всегда был упрямым ребенком, и ладить с ним можно было только по-хорошему. Амалия чувствует себя виноватой в том, что сын надрывается, таская тяжелые мешки. Может быть, это она испортила его, всегда во всем ему потакая? А теперь жизнь взвалит на плечи Антти сразу всю тяжесть, от которой она так старалась оберегать свое единственное дитя. Амалия чистит картошку для похлебки молотильщикам и молится, недвижными губами молится суровому богу своей матери, умоляя, чтобы он пощадил ее сына, не мстил ему за дурное воспитание, — пусть лучше накажет ее. Молча накрывает Амалия на стол.

И вот наконец все зерно убрано в амбар, и Антти уснул на своей кровати. Теперь Амалия с чувством облегчения и благодарности скрестила руки на груди. Со слезами на глазах она смотрит на своего сына. Антти спит, лицо его бледно, рот приоткрыт, и на пробивающихся усиках блестят капельки пота.

А когда и картошку уже засыпали в яму, Амалия начинает собирать сына в дорогу. Она чинит рубахи и штаны, подбирает годные носки и вяжет новые. Ее день начинается до света, и часто она сидит за работой в своей качалке, когда часы уже бьют полночь. Амалия не может лечь спать, раз Антти нет еще дома. Парень усердно ходит по гостям, прощаясь со своими сверстниками. Утром мать старается передвигаться тихо, чтобы не разбудить сына.

По совету Амалии Антти ездил недавно повидать дядюшку Ээверта. Амалии нужно было точно знать, что потребуется сыну в дорогу. А когда Антти вернулся, мать и сын вместе рассчитали, сколько понадобится денег на полное снаряжение лесоруба, и Амалия отправила сына с линейным автобусом в ближайший город: в городе всегда больше товаров, чем в сельской лавочке. Амалия решила, что наиболее разумно мальчику поехать одному и самому сделать покупки. Провожая его, Амалия сказала:

— Как сумеешь, так и купишь. Вообще чем дороже товар, тем он обычно и лучше. Другого совета я не могу тебе дать. Легко сказать, конечно, чтобы ты был осторожен, но тебе, возможно, потом придется следить не только за собой, но и за дядюшкой Ээвертом.

Амалия чувствует облегчение оттого, что хоть намеком предупредила сына относительно дядюшки. Правда, дядюшка вел свои дела с успехом, хоть порой, бывало, и хлебнет лишнего, но Амалия почему-то не доверяет ему, не любит его. Ее всегда раздражало хвастовство дядюшки и то, как он постоянно командует тетушкой Ийдой. Нет, не такого попутчика хотела бы Амалия своему сыну, если он уж непременно должен ехать.

Не успел Антти вернуться из города, как из села приехал молодой Хукканен и привез в Ийккала записку от дядюшки Ээверта: «Тетушка Ийда не нуждается больше ни в своей качалке, ни в линиментах, ни в Ветхом завете. Может быть, ты, Амалия, приедешь для устройства погребения?»

Записка явилась для Амалии неожиданностью, как и всякое извещение о смерти. Уже неделю дул северный ветер, глинисто-серые тучи ползли по небу, а ночью выпал первый снег. Амалия идет в хлев, и на снегу отпечатываются следы ее сапог. Оглянувшись назад, Амалия пугается собственных следов. Даже войдя в хлев, она не может избавиться от чувства, будто сзади нее кто-то стоит. В хлеву она поет любимую песнь тетушки Ийды:

Амалия едет в Хельсинки. Стук колес ее успокаивает, как шорох дождя по окончании ярового сева. Руки могут наконец отдохнуть. Это второе в жизни Амалии путешествие по железной дороге. Со времени первого прошло уже, наверно, лет тридцать, — Амалия не припомнит точно, когда это было, но это и не так важно. Она была в те времена маленькой девочкой, а на ногах у нее были покупные башмаки. Они были коричневые, с широкими носами. Сапожник Такамаа делал только светлые мягкие пьексы и узконосые черные высокие ботинки. Тогда Амалия вместе с Ээвой ездила навестить семью дяди, брата матери, он был купцом и жил в приморском городе. Он и его жена уже умерли. Амалия только помнит имена своих двоюродных сестер: Эстер и Ханнели. Где они и что делают теперь — она не знает.

Дорога тогда утомила Амалию. Вагон трясло и покачивало, было жарко и пыльно. А проводник не разрешал им стоять на площадке. Приходилось сидеть среди облаков пыли и вытирать с лица пот. Носовой платок скоро стал неприлично грязным, а глаза щипало. Приехав к дяде, они сразу же хотели пойти искупаться. Но тетя Эльсе не пустила, потому что был уже поздний вечер, а до песчаного берега далеко идти.

На другой день разразилась сильная гроза, тетя Эльсе боялась грома и причитала в голос. После дождя они пошли осматривать город. По сточным канавам вдоль улиц бежала вода. Дома стояли рядами за плотными крашеными заборами. На окнах были белые кружевные занавески, а на подоконниках — цветы в горшках. Амалия видела и раньше цветы на окнах, и в Такамаа цветет по крайней мере бальзамин в каждом доме на окнах солнечной стороны; но такого множества комнатных цветов, как здесь, Амалия не могла себе даже представить.

У тети Эльсе тоже было много цветов и даже пальмы. Девочкам не разрешалось играть в той комнате, где стояли пальмы и стулья с мягкими пружинистыми сиденьями. В той же комнате на выступе печи лежали большие раковины, наполненные шумом моря. Перед мягкими креслами и диванами стояли на тонких ножках столы, а на них лежали красные бархатные скатерти с бахромой и тяжелыми причудливыми кистями. А поверх бархатных скатертей посреди стола, под большими лампами, были разостланы еще белые кружевные скатерки. У самой тети Эльсе на платье было много кружев, а Эстер и Ханнели носили на шее коралловые ожерелья. Тетя Эльсе подробно, с увлечением рассказывала Амалии и Ээве о коралловых рифах. О них она слышала от своего отца-моряка. Тетя вообще была очень разговорчива. Она все время гладила шрам на лбу Амалии и охала. Из-за этого тетиного сочувствия Амалия даже плакала тогда по вечерам, обливая слезами подушку, а утром просыпалась, чувствуя себя несчастной.

Вспоминая все это, забившись в угол сиденья, Амалия думает о своем шраме и о том, сложилась бы ее жизнь удачнее, чем теперь, если б не было шрама. Вряд ли. Колеса стучат монотонно, словно старательно убаюкивают ее. И мысли становятся похожими на сновидение. Большой шрам уже напоминает бледнеющую на рассвете звезду над кромкой леса... В лесу — лисьи норы и охотничьи тропы... По тропинкам бредут люди с рюкзаками, и среди них Антти...

Резкая остановка поезда заставляет ее очнуться. Амалия смотрит в окно. Стоящая на перроне старая, с круглым, как мяч, животом, женщина напоминает ей Старуху и Ийккала. Теперь в Ийккала домовничают двое: Старуха и хромая Сельма. Коровы и овцы, конечно, будут хорошо ухожены, Амалия не сомневается в этом. Но вот Воронку и Резвой будет похуже. Обе женщины боятся лошадей и едва осмеливаются войти в конюшню, чтобы принести им корм и питье...

Поезд мчится, пыхтя, через лес, теснящийся с обеих сторон. Видно, лесу и конца не будет. Вот в таких же бесконечных лесах скрылся и Антти... На душе у Амалии тяжко, хоть она и понимает, что лес влечет его к себе, словно кипучие вешние воды, которые наступают отовсюду, затопляют берега, смывая и унося все, что только попадается им...

Холм, на котором стоит Ийккала, тоже когда-то был покрыт лесом. От древнего бора там еще и поныне уцелела одна огромная сосна. А на южном склоне лес подходит к самым постройкам. Все деревья во дворе, если не считать берез, посадила Амалия. Березы были оставлены местами еще в ту пору, когда расчищали территорию двора и возили глину и жидкую грязь на огород. В последнее время Амалия посадила четыре яблони у южной стены хлева. Они хорошо перенесли первую зиму. Как будет чудесно, если они когда-нибудь зацветут и станут приносить плоды!.. Только бы овцы, выбегая из загона, не обглодали эти деревца, как губят они каждое дерево, стремящееся вырасти на пастбище. Правда, пастбище не совсем подходящее место для деревьев.

Далеко, на другом берегу озера, находятся леса Амалии. Синими кажутся они, когда смотришь туда с холма Ийккала. Летом с той стороны доносится крик филина и прилетает черная птица, чтобы стучать по стволам елей и сосен. Женщины Такамаа говорят, что это не к добру, когда прилетает большой черный дровосек, или дятел, и стучит вблизи человеческого жилья. А она рада прилету птиц, хлопающих крыльями и постукивающих клювами. И следы заячьих лап на покрытом свежим снегом дворе красивы, как цветы на лугу.

Поезд останавливается возле больших сараев, за которыми видны широкие хлебные поля. В вагон входит группа молодых людей. Вероятно, они ровесники Антти или чуть постарше его. Они говорят о спорте с той же горячностью, с какой рассказывал об этом юноша, которого прислал Пааво в последнее военное лето. Тот, что так обрадовался, когда Амалия нашла на чердаке хлева рейку, из которой были сделаны стойки для прыжков в высоту. Они до сих пор стоят в углу сарая: две четырехугольные стойки с просверленными дырочками, укрепленные на крестовинах... Свой дом Амалия знает до последнего уголка.

Вид за окном теперь все чаще и чаще меняется, и Амалия поневоле готовится к чему-то новому, неизвестному, пока наконец поезд не подкатывает к хельсинкскому вокзалу.

Амалия ходит по улицам Хельсинки. Первые дни она ходила вместе с Кертту или с Эльви, но теперь охотнее бродит одна. Блуждая в одиночестве, она ясно чувствует себя чужой здесь и в то же время свободной. Время от времени Амалия проверяет, в кармане ли ключ — маленький плоский ключ от кухонной двери Кертту. Этот ключ служит ей как бы талисманом, гарантией того, что она не потеряется среди отчаянного крика чаек у набережных и шума автомобилей и трамваев в центре города. Ей становится смешно, когда она думает о том, что городские шумы Хельсинки навсегда останутся в ней, как в раковинах тети Эльсе сохранился голос моря. Движущиеся с людьми лестницы больших универмагов пугают Амалию своей неестественностью. Даже поднимаясь на них вместе с Кертту, она чувствует себя незваной гостьей. Богатые люди, живущие под городскими крышами, спрашивают в магазинах искусственные цветы, перья и пряжки, разложенные под стеклом прилавков. У самой Амалии никогда не было никаких украшений, если не считать обручального кольца и бабушкиной серебряной цепочки, полученной от матери. Сейчас Амалия надела эту цепочку, ведь она в гостях.

Деревья парков уже сбросили свои листья. Амалия вглядывается в деревья, как бы желая узнать среди них близких, но ей попадается много незнакомых деревьев и кустов. «Летом я, наверное, узнала бы их», — успокаивает она себя, хотя понимает, что и летом вряд ли смогла бы узнать все деревья. Многие статуи, памятники, расставленные по городу, тоже непонятны ей, но она ходит вокруг них и разглядывает с робостью и любопытством. Конная статуя на перекрестке трамвайных линий привлекает ее к себе. Амалия смотрит на лошадь, и ей кажется, будто она дома. Голос Такамаа звучит в ней сильнее всех голосов города.

Амалия хочет подняться на гору Обсерватории. Отсюда слышен не только город, но и море, и видно, как ветер гонит по морю пенистые волны. С горы Амалия смотрит на памятник потерпевшим кораблекрушение и на корабли в гавани. Громады кораблей наводят ее на мысль о бескрайности моря, о его привлекательности и об опасностях, таящихся в нем. Когда-то, еще ребенком, до постройки шоссейной дороги в Такамаа, Амалия видела с берега Ээвала белый пароход, который выходил из-за дальних островов, выбрасывая в небо клубы дыма. Но как мал он был по сравнению с этими кораблями! Здесь на горе впервые в своей жизни слышит Амалия рев каких-то автомобилей и внезапно всем существом чувствует, что пришла гибель — и всему городу, и ей, Амалии. Но, увидев, что это красные пожарные машины, она догадывается, что где-то пожар. Пламени она все-таки не видит, хоть и стоит на высоком месте. Ужасный рев прекратился, но Амалия все еще стоит оцепенев и долго не может отделаться от испуга. Хорошо, что здесь не было Старухи — она бы, наверно, умерла со страха. При этой мысли Амалия усмехается: и в ней самой сидит эта Старуха из Такамаа.

Утром Кертту убирает комнаты. Сначала слышно тихое гудение пылесоса, затем громкий голос электрополотера. Амалия привыкла рано вставать. Она становится у дверей молочной задолго до ее открытия. Город пробуждается поздно — тогда, когда раздается стук молочных бидонов, потому что не может угомониться до глубокой ночи, а засыпает, вероятно, лишь под утро. Амалия же засыпает вечером, сразу как только ложится в постель, несмотря на шум, несущийся с улиц.

Закончив уборку, Кертту одевает Маркку, и они отправляются за покупками. Амалия тащит домой полные корзины продуктов, а Кертту ведет за ручку нарядно одетого сына. Мальчик и здесь не хочет, чтобы его водили за руку, но мать уверяет, что это необходимо, иначе Маркку может попасть под машину. Он рвется в парк, где есть другие дети. Пааво и Эльви еще летом предлагали Кертту, чтобы она оставляла ежедневно Маркку на несколько часов в парке под наблюдением воспитательницы. Но Кертту отказалась. Она ни за что не хочет отпускать мальчика от себя. Она жалуется Амалии, что у нее хотят отнять еще и сына. Амалия недоумевает. По ее мнению, у Кертту никто ничего не отнял. Правда, Эльви часто уходит куда-то по своим делам, да и Пааво не сидит дома: то у него уроки, то собрания, то карточные вечера.

Кертту часто просит Амалию подходить к телефону. Телефонные звонки нервируют Кертту. Она не любит, когда мужчины играют в карты или на бильярде. Ее отец не играл ни во что — только в шахматы, да и то раз в неделю. Пааво часто спрашивают по телефону. Спрашивают и обычно называют свое имя. Но Амалия иногда и не расслышит имени. Чаще всего звонит преподавательница женского лицея, у нее красивый голос, и она играет с господами в винт.

Пааво здесь, в городе, совсем не так весел и беззаботен, как в Ээвала. Он всегда куда-то торопится, ходит в галстуке и тщательно следит, чтобы на костюме не было складок или пятен. И Кертту гораздо больше заботится о своей внешности, поминутно причесывается и то и дело подкрашивает губы. На подзеркальном столике у нее столько наставлено красивых пузыречков и баночек, что Амалия большую их часть принимает просто за украшение стола.

По мнению Амалии, в образе жизни Кертту и Пааво нет ничего особенно удивительного. Она всегда знала, что в городе у людей совсем не те привычки, что в деревне. Сама она из года в год откладывала свою поездку в Хельсинки, боясь, что не сумеет в городе вести себя так, как надо. Теперь Амалия замечает, что ходит по городу ничуть не хуже других и только за светофорами и указателями следит внимательнее. Городское платье, туфли и длинное пальто — все это тоже не позволяет ей забывать о том, что здесь надо ходить, придерживаясь правил,. Но когда идешь по мощеной улице, ни за что не получишь такого удовольствия от ходьбы, как ступая по нетронутой, неподдельной земле. Однако она ничего не имеет против Хельсинки и здешних порядков.

Наблюдая в течение недели за домашними работами Кертту, Амалия решила помочь ей. Правда, пылесос, по мнению Амалии, детская забава, но все-таки получается чисто. Покупка продуктов похожа на прогулку, а ежедневная трата денег кажется чем-то странным. Только приготовление пищи требует таких же забот, как и в деревне. Кухня у Кертту малюсенькая и выкрашена под цвет слоновой кости. Входят в нее с крыльца через совсем уже крошечную переднюю, шириной всего в один метр. Из кухни дверь ведет в другую, более просторную переднюю. А третья дверь — в маленькую, узенькую комнатку. Оттуда можно пройти в большую столовую. Из столовой — дверь в спальню Кертту и Пааво. Это большая и светлая комната. Там у окна стоит бюро Кертту. Крышка бюро может подниматься, открывая маленькие ящички. Такое же точно бюро было когда-то у матери Амалии в тесной спальне Ээвала.

Из большой передней можно пройти прямо в комнату Пааво и в комнату Эльви. Маркку спит еще в детской кроватке, рядом с кроватью матери. В дальнейшем Кертту думает приспособить для сына узкую комнатку рядом с кухней. В этой комнате жила прислуга, когда Кертту была сверхштатной учительницей в школе. Теперь Кертту жалеет, что в свое время не сдала до конца экзаменов за университет и оставила работу.

В маленькой комнатке находится кровать с провисшей сеткой, большой шкаф, круглый стол на точеных ножках с шарами, ручная швейная машина Кертту, накрытая фанерным колпаком, и три хромых стула. Эта комната — точно какой-то склад рухляди. И окно, узенькое, упирается в стену соседнего дома. Амалия не хотела бы спать в такой тесной и темной комнатушке, хотя она охотно спит в своей бельевой кладовке, где тоже не очень-то просторно. Кертту словно почувствовала это и постелила золовке в столовой на большом диване. Амалия не помнит, чтобы ей когда-нибудь раньше приходилось спать на такой мягкой постели.

Кроме мягкого дивана, вся мебель в столовой простая, дубовая, а жесткие стулья обиты синей материей. Комната Эльви тоже синяя: светло-синие занавеси на окнах, синие подушки на полу и на белой тахте; только кровать накрыта бледно-розовым одеялом. Обои на стенах почти сплошь закрыты фотографиями. Эльви очень забавляет, что тетя Амалия решила, будто она знакома со всеми красивыми людьми, изображенными на этих фотографиях.

Удивительнее комнаты Эльви, по мнению Амалии, спальня Кертту. Амалия просто боится вытирать там пыль. В книжном шкафу и на нем почти громоздятся друг на друга необычайно хрупкие предметы: стеклянные лоси, причудливые рыбы и тонкие фарфоровые вазы.

Больше всего любит Амалия комнату Пааво. Ей нравится большой письменный стол брата, кожаные кресла, полки, набитые книгами, и табачный запах, пропитавший всю комнату. Из окна видно море и синеющие вдали леса.

Однажды, войдя в свою комнату, Пааво застал сестру неподвижно сидящей у окна. Амалия смотрела не отрываясь на далекий лес.

— Как моя сестра-амазонка чувствует себя в столице? — спросил Пааво.

Амалия улыбнулась, ей понравилась шутка брата.

— Как так амазонка? — спросила Амалия. Она читала в какой-то книге, что так называли воинственных женщин, равнодушных к мужчинам.

— У тебя совершенно военная выправка и потом еще этот... — Пааво не договорил.

— Шрам на лбу? — докончила за него Амалия. — Ладно, Пааво, теперь уж я этот шрам стерплю как-нибудь. Но слушай, пора мне и домой ехать, потому что снег повалил всерьез. Резвую надо приучать к упряжке но санному пути.

— Все-таки ты действительно амазонка, — поддразнивает ее Пааво. — Сходи по крайней мере в театр и в Национальный музей перед отъездом. Эльви может сводить тебя.

— Наверно, и здесь тоже строили дома сначала на холмах, а уж потом заселили болотистые низины? — спрашивает Амалия.

— Ты задаешь трудный вопрос, я не смогу тебе сразу на него ответить. Надо достать историю Хельсинки. И зимними вечерами ты сама почитаешь, когда Резвая будет уже в конюшне, похрустывая, жевать свое сено. Я тоже много раз смотрел на леса из этого самого окна и вспоминал Ээвала. Ведь Хельсинки вовсе не такой уж большой город по сравнению с городами-великанами. Только в нашей маленькой стране лесов и болот он кажется огромным.

Обедали втроем: Кертту, Амалия и Маркку. Эльви уехала куда-то с друзьями, а Пааво сообщил по телефону, что не придет к обеду. Амалия убирает со стола и моет посуду. Когда она затем возвращается из кухни, она застает заплаканную Кертту, листающую журнал мод. Журнал мод — это одна из самых странных вещей, с которыми столкнулась Амалия. Скорей всего это журнал насмешек: все женщины в нем точно привидения. Эти женщины, должно быть, никогда ничего не делают: пальцы у них до того тонкие и длинные, что работать такими руками просто невозможно. У Кертту руки тоже узкие, но все-таки не такие, как на этих картинках; да и сама она не так похожа на куклу, как женщины из этого журнала. Амалия как-то говорила об этом с Эльви, и та ей, смеясь, объяснила: «Эти журналы изображают женщину такой, какой она видит себя в мечтах».

— Ты заказываешь себе новое платье? — спрашивает Амалия у Кертту.

— Да, надо бы заказать, но я еще не знаю...

— Кто же тогда знает, если не ты?

Амалии больно видеть невестку такой грустной. Кертту сидит молча, скрестив руки на груди, и смотрит куда-то в пространство. Амалия берет начатое вязанье, спицы мелькают у нее в руках быстро и ловко, но она долго не может придумать, что бы ей сказать невестке. Наконец Кертту прерывает молчание:

— Как ты думаешь, у Пааво есть другая?

Амалия отвечает, не поднимая глаз:

— Я ничего не думаю. Решила не думать. И тебе бы лучше так. — Снова беззвучно мелькают спицы, затем Амалия продолжает: — Я ведь тоже когда-то думала и думала... Сама себе жизнь отравляла, и никому от этого ничего хорошего не было.

Кертту не отвечает, она вспоминает сплетни о замужестве Амалии, ей приходит на память супружеская перепалка, которую она сама наблюдала в последний приезд Таави. Ей трудно понять, как же это Амалия, известная всем своим бурным характером, превратилась в такое кроткое и смиренное создание. Кертту пытается соединить в одном образе черты этой женщины, вяжущей чулок, с той маленькой фурией, какой, по рассказам братьев, была Амалия в детстве.

Прошлым летом и Пааво удивлялся тому, что характер Амалии стал ровнее. Он объяснял это тем, что Амалия «уходилась», занимаясь одна хозяйством Ийккала, как самый горячий конь в конце концов укрощается оттого, что ему приходится возить сани, груженные камнем. Кертту всегда оскорбляло то, что Пааво сравнивал Амалию с лошадьми и коровами. Однажды она в сердцах даже сказала об этом мужу. Пааво посмеялся тогда над ней и сказал: «Напрасно ты сердишься... На мои слова Амалия не обидится, как не обижалась и раньше. Она сама умеет постоять за себя и дать отпор всякой грубости».

Амалии так и не удалось сразу уехать из Хельсинки. Эльви непременно хочет познакомить ее с основными достопримечательностями города. Вот они уже собрались идти в театр, как вдруг Пааво позвонил и сообщил, что он и на этот раз не успеет домой к обеду. Кертту сидит за столом угрюмая и говорит:

— Нехорошо, даже по отношению к детям нехорошо, что отец так неаккуратен в своих поступках. Мой отец был пунктуален.

Эльви вспыхивает:

— Если действительно для тебя так важна пунктуальность, то тебе бы, мама, надо быть женой диспетчера. Потому что учителю то и дело приходится сидеть после уроков с оставленными без обеда мальчишками или заниматься с лодырями. А в папе самом еще так много мальчишеского, и ему тоже нужны между уроками хоть коротенькие перемены.

У Кертту из глаз брызнули слезы. И Амалии стало жаль ее. Тут Маркку встает и торжественно заявляет, что пойдет играть в «папины перемены».

Позднее, возвращаясь домой из театра со спектакля «Сапожники Нумми», Амалия замечает Эльви:

— Не надо было так резко отвечать матери.

— Не надо было, — соглашается Эльви. — Но если мама не перестанет ворчать, жизнь у нас станет невыносимой. Было бы гораздо лучше, если бы мама держала Маркку посвободнее, да и сама больше двигалась, взяла бы хоть уроки в школе. Теперь можно получить даже без формальной аттестации. Или искала бы общения с другими людьми, чтобы не чувствовать себя одинокой и покинутой.

Амалии нечего ответить. Она не надеялась, что ее слова смогут переубедить Эльви. Сказала она это лишь для успокоения совести, ведь сама она тоже не одобряет поведения Кертту. Конечно, Амалия знает, что нелегко построить мост между двумя поколениями, когда на одной стороне молодость, полная кипучей энергии, а на другой — зрелость с горьким опытом...

Озеро покрыто льдом, зима уже в полном разгаре. На высоком берегу Ээвала и на широкой озерной глади взметаются снежные вихри. Это Амалия объезжает Резвую. Она стоит в санях, широко расставив ноги, и еле сдерживает свою кобылку, стараясь научить ее делать повороты и останавливаться. Резвая совсем не слушается, она готова бежать до потери дыхания и сразу же становится совсем мокрой. Но в этой игре жарко не только ученику, но и учителю. Иногда на крутом повороте ломается оглобля. Тогда Амалия распрягает лошадь и отводит в конюшню, чтобы та успокоилась и отдохнула. А самой ей приходится тащить сани под навес. Для обучения Резвой нужен двор Ээвала с безлесным берегом, потому что от Ийккала к озеру можно спуститься только по узкой дороге через лесок. Лед озера, покрытый толстым слоем снега, — отличное поле для упражнений Резвой. Постепенно лошадь приучается делать повороты, пятиться и даже останавливаться. Но она еще пуглива, как лесной зверь. Малейший хруст, прутик на снегу, принесенный ветром, — и кобылка вдруг Делает такой скачок в сторону, что сани опрокидываются и возница падает в колючий снег, Амалия не боится снега. Не боится и Резвая. После каждой учебной пробежки она сама бросается в сугроб и купается в снегу.

Амалия не наткала полотна за эту зиму. Начало зимы прошло в Хельсинки, а теперь с Резвой не оберешься забот. Долгими вечерами, а порой и днем вяжет Амалия чулки. Мысли ее тогда вертятся вокруг путешествия в Хельсинки, она старается разобраться в том, что ей довелось увидеть, и все удивляется. Чтение теперь увлекает ее еще больше, чем в прежние времена. После того, что она увидела, многие страницы книг звучат для нее по-новому. Конечно, дома в два-три этажа Амалия видела и раньше в ближних городах, видела и большие универсальные магазины. Но все-таки в Хельсинки дома на главных улицах куда роскошнее, а многие из них напоминают своей торжественностью церковь. Национальный театр с куполом тоже напомнил ей храм. В Национальном музее был даже церковный зал и многое, относящееся к убранству церквей. В ближайшем к Такамаа городе только одна церковь, а в Хельсинки их много. Там есть церкви и капеллы разных вероисповеданий. Амалии хочется понять различные религии, которые соперничают и уживаются друг с другом под одним небом. Ревнители веры в Такамаа всегда любили спорить о делах религии, стараясь доказать преимущество своей веры и унизить другие. И Амалия приходит в ужас от мысли: а что, если бы ей пришлось объяснить своим собратьям, во что она верит и как верит?

Многого, наверно, еще не увидела и не услышала Амалия в Хельсинки. Редко она ходила по городу вечерами. Но когда случалось, ее поражали освещенные улицы, сверкающие витрины и цветные огни реклам — все это делало город неузнаваемым, и люди, населяющие его, казались далекими и чужими, как женщины из журналов мод.

Сидя в кресле-качалке в своей избе, Амалия вспоминает, и ей кажутся теперь сновидением и огни города, и необычайно красивые люди, встреченные ею на улицах, и утренняя сутолока рыночной площади, и крик чаек, и отлитые из металла фигуры под кронами деревьев.

Дни стали короткими и сумрачными. Встав на табуретку, Амалия зажигает лампу под потолком избы, а в конюшню и в хлев по утрам и вечерам ходит со штормовым фонарем. Теперь-то можно купить керосин, а во время войны приходилось его экономить.

В хельсинкской квартире Пааво и Кертту — центральное отопление, хотя в кабинете Пааво еще осталась белая кафельная печь. Ее не стали разрушать, когда в дом провели центральное отопление. Эта печь в комнате Пааво даже выше, чем кафельные печи у священника в их селе. Амалия не знает, чтобы у кого-нибудь еще в здешних местах были кафельные печи. Даже каменные печи здесь есть только в старых домах, например в большой избе Ээвала. Благодаря этой большой печи из натурального камня изба даже в самые жаркие летние дни сохраняет прохладу, и, по мнению Пааво, это просто идеальное жилье для лета. Печи в комнатах — даже в Ээвала — сложены из кирпича, так же как и хлебная печь в малой избе. И в Ийккала тоже все печи кирпичные.

Амалия натопила свою большую комнату, ожидая домой Антти. Это ведь справедливо, что парень, который уже ходит с мужчинами по лесам и зарабатывает деньги, получит отдельную комнату. Амалия теперь уже не будет мешать ему по утрам своим стуком, и оба будут чувствовать себя свободней.

Зимой Антти дважды заходил домой и жил по неделе. Но у Амалии осталось впечатление, что сын побывал у нее в гостях, а не дома. Как и прежде, даже еще заботливей, пожалуй, ухаживает мать за своим Антти, чинит и приводит в порядок его одежду, готовит его любимые кушанья и каждый вечер топит баню. Антти большой любитель попариться, несмотря на молодость. Амалия в Хельсинки тоже истосковалась по бане, ее не смогла заменить даже белая блестящая ванна.

Сын является домой. И странно — материнское участие ограничивается лишь заботами о его здоровье и отдыхе. Почему-то постепенно исчезла рожденная ожиданием нежность, как пропадает синий цвет далекого леса, как только приблизишься к нему. И все-таки мать необычайно рада этим коротким приходам сына. С удовольствием смотрит она из окна избы на Антти, запрягающего Резвую в маленькие санки, чтобы ехать в гости или привезти из лесу жерди.

Осенью Амалия продала дяде Ээверту лес на сруб. Ей нужны были деньги для мелиоративных работ. Чтобы перепахать осушенное болото, ей пришлось нанять в соседней деревне тракториста. Рытье канав тоже стоит денег. Ни один хозяин не сможет расширить свою посевную площадь без денег, будь он даже силачом и умей мастерски работать киркой и лопатой. Амалия уже не один год мечтала о превращении своего длинного болотного участка в овсяное поле. Старый Пекка теперь часто и подолгу живет в избе Амалии. Он запрягает Воронка в сани с плетеным кузовом и возит на старые глинистые поля навоз и жидкую грязь из вырытой на болоте ямы.

Пекка бредет медленно, и Воронок плетется потихоньку, но все-таки дело делается и от него остается след. Пекка уже устал и недавно пошел домой отдохнуть. Перед уходом он уверял, что погода непременно испортится. Пекка всегда и раньше точно предсказывал ненастье по ломоте в суставах.

Вечер промелькнул незаметно. Уже поздно. Амалия сидит в своей качалке. Она позабыла о времени, читая гамсуновский «Голод». А стрелки часов показывают полночь. Вдруг она слышит стук в дверь. Амалия встает. Там, за дверью, Манне. Он шумит, кричит, дергает дверь. Лошадь его — у крыльца.

— Пусти переночевать, — просит Манне. — Я везу мальчика к доктору. Получил в драке финкой. Крови — целая лужа, нужна помощь. Метель чертова совсем занесла дорогу, даже мой конь не в силах везти.

— В избе тепло, на деревянном диване соломенный тюфяк — клади туда своего сына. А сам можешь поспать на скамье. Для лошади есть место в хлеву, не в конюшне.

— Но ведь у тебя же есть и комнаты, и кровати с пружинными матрацами. Или они заняты постояльцами? И неужели моему коню не место в конюшне, рядом с твоим старым мерином? Гордая ты стала, Амалия Ээвала.

— Гордая я или не гордая, предлагаю то, что могу. Сама я сплю в комнате, а другая комната не топлена. В конюшне, кроме Воронка, в большом стойле молодая кобыла, а в маленьком — баран. Не шуми, Манне, хоть ты и расстроен. Я же тебе не запрещаю ехать на постоялый двор.

Манне сердито ворчит что-то себе под нос, затем отводит коня от крыльца и распрягает его.

— Давай внесем сначала в избу сына, — предлагает Манне.

Груда одежек на санях оживает, и оттуда появляется черноглазый мальчик. Из приоткрытой двери падает свет на смуглое лицо.

Оно кажется совсем желтым: «Двенадцать — тринадцать лет, — думает Амалия, — а уже в поножовщине побывал...» Она помогает спотыкающемуся мальчику подняться на крыльцо. Он садится на скамейку у входа и следит черными глазами, как Амалия поднимает крышку дивана, взбивает тюфяк и расстилает на нем вязанный из тряпочек коврик. Мальчик добирается до постели и ложится. Его изодранный пиджак не застегнут, кровавая повязка пересекает грудь. Иссиня-черные курчавые волосы слиплись на лбу. Входит Манне и укрывает сына принесенной из саней грудой одежды.

Штормовой фонарь с закопченным стеклом висит в избе на вешалке. Амалия берет фонарь, зажигает его и идет показывать Манне дорогу в хлев. Уверенно ступает она по снегу. Метель начисто замела все дорожки во дворе, а снег все валит и валит. Манне ругается, проклиная снегопад.

— Это уже не та лошадь, на которой ты заезжал прошлый раз? — спрашивает Амалия, давая лошади сена. Лошадь дышит с хрипом и, кажется, едва стоит.

— Когда ты меня два раза на одной и той же лошади видела? — восклицает Манне. — Только у того, кто прирос к земле, как дерево корнями, лошади доживают до старости, а не у меня.

Вернувшись из хлева, Манне с Амалией поднимают сани и ставят стоймя, прислонив к стенке сеней. В избе Амалия разводит огонь на очаге, чтобы вскипятить молоко для побледневшего от ран мальчика, угощает молоком и Манне. Тот пьет, чтобы согреться. По совету Амалии он снимает часть одежды с мальчика. Этот ворох он раскладывает на широкой скамье у стены, готовя себе постель. Амалия видит, что мальчику не так уж плохо. Напившись молока, он попросил хлеба и даже улыбнулся. Амалия успокаивает их. Снеговой плуг здесь расчищает дорогу обычно ранним утром, в то время, когда она возвращается после дойки. Утром Манне легче будет ехать к доктору или куда он там еще собрался... В полицию или прочь от полиции? Манне не рассказывает, где и когда была драка. Да Амалия и не интересуется. Лучше не встревать в чужие дела.

Амалия уже легла, но не может заснуть. Она слышит оживленный разговор отца и сына, но не понимает. Они говорят на своем языке. С удивлением вспоминает Амалия то время, когда Манне, играя на скрипке, вызывал в ней страстное желание танцевать, а от его дерзких слов у нее горели щеки. Да, каждый нынешний день не похож на вчерашний, это Амалия всегда знала, но поверить в то, что она и сама может так измениться, до сегодняшнего дня она не могла.

В Такамаа наступает весна и кончается санный путь. По льду озера уже никто не рискует ездить на лошади, скоро там нельзя будет проехать даже на саночках «поткури»[8]. За время зимы Амалия на Резвой привезла по льду много возов дров и еловых веток. Чаще всего ездить приходилось через Ээвала, и Амалия любила смотреть со стороны озера на дом, в котором провела детство. Два воза дров для бани она привезла все-таки из лесу прямо на берег Ийккала. И когда она впервые повела Резвую к бане, та все время оглядывалась, думая, очевидно, что хозяйка ошиблась и повела ее не по той дороге. Тогда Амалия стала объяснять лошади, что такое баня, какое блаженство париться в ней, — и Резвая заржала в ответ, точно все поняла.

Когда Амалия была ребенком, даже почту в Такамаа зимой привозили по льду, а как только кончался санный путь, деревня становилась полностью оторванной от всего мира. Теперь рейсовый автобус ежедневно возит почту, а писем от Антти все нет и нет. Она ждет письма со дня на день, но сын по целым неделям не дает о себе знать.

Амалия несколько раз смазала жиром свои сапоги, чтобы не промокали. Теперь она бродит по снежной слякоти в окрестностях Ийккала и Ээвала. На берегу лежат перевернутые, укрытые хвойными ветками лодки. Они совсем рассохлись — и старая лодка Ээвала, и ее собственная. Но Амалия все же надеется сделать их еще пригодными, проконопатив и просмолив. У нее, правда, заготовлен материал на две новые лодки, доски давно уже лежат на чердаке хлева Ийккала. Договорилась она и с лодочным мастером, но у того так много работы, что за целую зиму он не успел еще заняться заказом Амалии. Он, видно, полагает, что Амалия может и подождать: ведь она живет у шоссе, а в первую очередь нужно сделать лодки тем, кто живет на островах.

Амалия поднимается с берега Ээвала на бугор, у которого проходит шоссе. Там стоят осины ее матери, красноватые, с набухающими почками. Амалия вспоминает, как ужаснулся старый Хукканен, узнав, что она купила доски для постройки лодок, когда на собственной земле растут такие прекрасные осины. Но она не стала бы рубить осины, хотя бы они и росли на ее земле. С бугра Амалия смотрит, как выглядит Ээвала при свете весеннего солнца. Ветер за зиму посрывал дранку с крыши главного строения. Еще летом крыша протекала там, где дранка была ветхой. Крышу необходимо чинить этой весной независимо от того, приедет ли на лето Пааво с семьей.

Впереди — трудовое лето. От Антти, наверно, снова не будет помощи. Дядюшка Ээверт написал хромой Сельме, чтобы та не ждала его летом домой. Правда, старый Пекка обещал прийти, как только начнутся весенние полевые работы, но теперь и в деревне легко найти помощника, не то что во время войны.

В письмах из Хельсинки сообщалось о болезнях. Конечно, Ээвала едва ли подходящее место для больных людей. К счастью, у Амалии еще остались деньги, вырученные за проданный лес. Можно пригласить рабочих для ремонта Ээвала, а там уж как-нибудь она сочтется с Пааво.

Весеннее солнце беспощадно подчеркивает все, что обветшало. Видно, как покосились амбары и сараи, да и главное строение тоже. Старый каменный хлев стоит по-прежнему твердо, но крыша местами сильно прохудилась. Замечая всюду ветхость и разрушение, Амалия сама поражается своей энергии. Она ощущает в себе силы, могучее желание работать, ей хочется поскорей восстановить все, что разрушено. Амалия наняла тракториста из соседней деревни, чтобы перепахать залежное поле, принадлежащее Пааво. Слишком много лет оно зарастало дикой травой. И канавы там надо прочистить. Носком сапога Амалия проводит бороздку в жидкой кашице тающего снега, чтобы побежал ручеек, и смотрит прищуренными глазами на солнце. Вот уже и скворец прилетел, посвистывает на высокой березе у старой избы. Шумит и сверкает на солнце вода в придорожной канаве. У южной стены дома разгуливают желторотые весенние гости и достают себе пищу из обнажившейся земли. Снег тает на полях и нивах.

Лето прошло, и наступила неверная осень. Скошенный хлеб лежит в копенках, сохнет на шестах и на пряслах. Небо закрыто тонкими тучами. Они пробегают где-то высоко в небе, а ветер кружит опадающие листья. Амалия стоит у окна и смотрит через скошенное поле на Ээвала. Кажется, пора бы дождю и перестать! Сыплет неделями, а зерно прорастает в колосьях.

Пестрые, точно грудь дятла, сверкают залатанные крыши Ээвала. Стая ворон опускается на крышу хлева. Амалию раздражает, что вороны поселились в Ээвала. Даже отсюда она слышит их карканье. Прижились, чернокрылые, еще летом облюбовали Ээвала и лесок, раскинувшийся за Ийккала. Видно, там они свили гнезда и вывели птенцов, вон их какая уйма! Взлетит эта стая с крыши — да и махнет на поле брать налог с ржаных копенок.

Летом Ээвала вновь пустовало. Пааво повез Кертту на курорт, рассчитывая, что новые знакомства и отдых изменят ее настроение. Зимой, писал брат, Кертту совсем загрустила, и ему пришлось даже обращаться к врачам.

Эльви весной уехала в Англию, чтобы совершенствоваться в языке. Она и до сих пор еще там. Только Маркку летом побывал у Амалии. Пааво привез его в конце весны на все лето. Глядя тогда на изрезанное морщинами лицо брата, на его редеющие волосы, Амалия вдруг почувствовала, как быстро идут годы. Правда, зимой Пааво перенес тяжелую лихорадку, но все-таки дело не только в этом. Скоро и у Амалии, вероятно, иссякнут жизненные силы и придет усталость. Уже и сейчас она чувствует возраст: на руках выступили жилы, распухли суставы пальцев. Амалия вспоминает, что на руках Кертту нет всего этого, хоть она и старше ее. А в волосах Амалии уже появляется седина. Но зубы еще крепкие и в руках и ногах сохранилась сила.

Амалия много гребла минувшим летом, когда ездила с Маркку на рыбную ловлю. Мальчик любил слушать журчание воды, сидя на носу лодки. Вместе они опускали и вытягивали сети, проверяли верши и сидели с удочками. Раньше Амалия не особенно любила рыбную ловлю, но Маркку постоянно подбивал ее отправиться на рыбалку. Одна-две рыбешки в сетке — и мальчик счастлив. Амалия от души хотела, чтобы Маркку чувствовал себя хорошо у нее.

С грустью вспоминает теперь Амалия, что для собственного сына, пока он был ребенком, у нее никогда не оставалось столько времени, как этим летом для племянника. В те времена она старалась освоиться с положением жены Таави, и это подвергало ее характер суровым испытаниям. Только овдовев, Амалия почувствовала себя самостоятельной. Нужно было держаться и стоять твердо, как одинокая сосна у поворота дороги на Ийккала. В минуты слабости, когда жизнь ей казалась мучительной, она смотрела на старую сосну, ставя ее себе в пример. Подобно сосне, она тоже пустила корни в эту землю, слилась воедино с домом и окрестностями. И в жизни Антти, как казалось Амалии, сосна тоже сыграла свою роль...

Это случилось еще в первую зиму после смерти Таави. Мальчик заболел, у него был сильный жар, и в лихорадочном бреду он звал отца. Амалии стало страшно, ей показалось, что сын умирает. Она хотела заказать лекарства в городе. Водитель автобуса, конечно, привез бы их, но машина не смогла приехать вовремя, дорогу занесло снегом. Прижавшись к стволу сосны, в метель, ждала Амалия и в отчаянии взывала к небу о помощи. Когда Антти поправился, подумала, что произошло чудо и что сосна была причастна к этому чуду...

Минувшее лето было радостным для Амалии. Маркку носился по избе, точно весенний солнечный зайчик, и спал в кроватке, которую отец Амалии сделал когда-то для Антти. Пекка жил в Ийккала все лето, наблюдал за работами и сам принимал в них участие. Амалия, долгое время прожившая в одиночестве, стала даже готовить с удовольствием, видя, с каким аппетитом едят и малый, и старый.

Теперь Маркку уехал, а Пекка ушел помогать молотильщикам в одном из дальних хозяйств Такамаа. Что с Антти — Амалия не знает. Все реже приходят письма от него. Скоро Антти призовут в армию. Вернется ли он тогда в Ийккала? И если вернется, то каким? Нет ответа на эти вопросы, и ни к чему они, как ни к чему воронье карканье над скошенным полем...

Амалия замечает, что вороны сели на ржаные копенки. Она быстро натягивает сапоги, надевает свою парусиновую куртку, затягивая покрепче пояс, повязывает голову толстым шерстяным платком и выходит. Пора и ей созывать молотильщиков, да поскорее. Как-нибудь уж выбьет молотилка рожь из колосьев, хоть они еще и сыроваты. Что же зря божий хлеб воронам скармливать!

Прежде чем пойти в деревню, Амалия заглядывает в клеть. Там она находит рваную шляпу и плащ, которые уже никому не пригодятся. Она приколачивает к доске кусок рейки, затесывает один конец доски клином, а на другой нахлобучивает рваную шляпу. Затем напяливает рукава плаща на рейку, и вот на ветру посреди ржаных копенок мотается нелепый старикашка, растопыривший руки. Однако появление пугала на поле, видимо, не столько отваживает ворон, сколько забавляет саму Амалию. «Наверно, и Маркку было бы весело», — думает она.

Наконец в Ийккала возвращается Антти. Возвращается насовсем и везет с собой жену. Известие о женитьбе сына застигло Амалию врасплох. Антти отбывал военную службу, и после его возвращения Амалия еще не видела сына в гражданском. Она до сих пор считала Антти ребенком, хотя парню уже столько лет, сколько было Таави, когда ему в казармы послали весть о рождении сына. Потом, когда Таави пришел из армии, Амалия уже с ребенком на руках следила, как он помогал плотникам, поднимал и таскал бревна для стен Ийккала. Отец ходил тогда по строительной площадке, наблюдая за работами. Сама Амалия тоже бралась за бревна, как только ей удавалось спустить с рук ребенка, уложив его куда-нибудь в надежное место.

Антти родился в апреле. Бывало, Амалия покормит его, и он тихо спит в бельевой клети. Это отец распорядился, чтобы прежде всего была построена клеть. Пока шла стройка, клеть можно было использовать как складское помещение. Тогда строительство дома занимало Амалию даже больше, чем ребенок. Но с годами все-таки Антти стал для нее важнее всего на свете.

Какова-то жена у Антти? Уживчивая или сварливая? Работящая или лентяйка? Как изменится жизнь в Ийккала, когда появится вторая хозяйка? Об этом беспрестанно думает Амалия, готовя дом к приезду молодых. На берегу, у бани, она стирает все половики и даже висевший на стене в избе черно-красный коврик. Свой ткацкий станок она, разобрав на части, выносит в сарай, где еще со времени войны хранятся стойки для прыжков в высоту.

Ожидая возвращения сына, Амалия зимой выткала новые занавеси на все окна. В красную полосочку — для пяти окон избы и желтоватые — в комнаты. Она даже оклеила комнаты новыми обоями, заново побелила печи и выкрасила полы.

В большой комнате она ставит роскошную двуспальную кровать с лучшими своими подушками и одеялами. Комната эта была комнатой Антти в прошлом году, когда он приезжал домой. Кровать Амалия получила в подарок от тетушки Ийды. Она и Таави ни разу не спали на этой кровати. Амалия освобождает для молодоженов высокий комод-секретер, в верхней части которого за вертикальной откидывающейся крышкой скрывается множество маленьких ящичков. Разборка всех ящичков отняла много времени. Тут лежат самые различные предметы, начиная от ленточек, которые она в детстве вплетала в косы, и кончая последними счетами с молочного завода. Сундук от бабушкиного приданого Амалия переносит в свою комнату. В этот сундук когда-то мать сложила столовое и постельное белье для Амалии. Теперь настало время, чтобы старый сундук уступил место новому — с приданым невестки.

Комната Амалии становится тесной. Но она все-таки не хочет убирать отсюда детскую кроватку, на которой спали Антти и Маркку. Кроватка хоть и не живое существо, но Амалии тяжело с нею расстаться. «Ведь может и Ээва приехать», — ищет она оправдания своей слабости и чувствует, что всем сердцем хочет этого. Сколько лет не видела она сестру, только слышала, что ее дочери тоже ушли из дому, а у одной из них уже есть сын.

Амалия огорчена тем, что Антти, прежде чем вести свою избранницу под венец, не привез ее посмотреть «место, где будет стоять прялка». Нехорошо, если замужняя жизнь начнется для молодой женщины с разочарования. Амалия отлично знает, что Ийккала вовсе не такое роскошное место, хотя ей самой оно нравится. Земли здесь в хорошем состоянии и лес не вырублен, но ведь все это выяснится не сразу, а лишь когда поживешь в доме подольше.

Антти прислал матери фотографию своей девушки. Но разве может Амалия судить по фотографии о невестке? Даже нельзя сказать, высокого она роста или маленькая, труженица или барышня. Во всяком случае, волосы у нее стриженые и спереди начесаны на лоб по моде; брови темные, а губы пухлые. На фотографии девушка улыбается, на щеках ее ямочки, а на шее сверкают жемчуга в два ряда. Конечно, и улыбающаяся девушка может работать, это Амалия знает, но все же ей кажется, будто она стоит на весенней льдине, которую уносит быстрым течением...

И вот они приезжают — Антти и Сийри. Рядом с Антти его молодая жена кажется миниатюрной. Она такая, как женщины Такамаа, с маленькими ножками, круглолицая. Волосы причесаны искусно, как у городских женщин, со множеством завитков. Ямочки на щеках у нее такие же, как и на фотографии, но Сийри не кажется веселой. Что-то похожее на разочарование улавливает Амалия на ее юном лице, когда Сийри оглядывает избу Ийккала.

Амалия испекла к их приезду булку к кофе и большой пирог. И пока молодые пьют кофе с дороги, Амалия начинает понимать наконец из рассказа Сийри, какая она.

Оказывается, Сийри родилась в деревне. Братья матери и по сей день живут там, у них она проводила почти каждое лето. Семья Сийри раньше тоже жила в деревне, но когда кончилась война, сразу же переехала в город. В то время появилось очень много людей, изголодавшихся по земле, и на нее вдруг так повысился спрос, что отец за свой маленький участок получил большие деньги. Он купил в городе квартиру и решил дать своим детям образование, хотя бы среднее. Отец не любил своей работы на заводе и заставлял детей учиться, чтобы им не пришлось так же бедствовать, как, по его словам, довелось ему. Однако учеба не нравилась Сийри, и она бросила школу. Сначала она устроилась на лето служанкой в бакалейной лавке в заводском поселке. Когда же осенью у нее появилась возможность остаться работать в лавке постоянно, отец больше не настаивал на продолжении учебы. Не настаивал потому, что ученье давалось Сийри с трудом, каждое лето у нее были переэкзаменовки, и каждый раз ее переводили в следующий класс условно. Но когда и брат Сийри оставил школу, отец не на шутку рассердился. Он, видите ли, находит у ее брата блестящие способности, и, по его убеждению, парень мог бы доучиться до любых степеней, не будь он насквозь пропитан ленью. Однако брат не удержался и на службе. Он поступил практикантом в лавку скобяных товаров, но был уволен за вечные опоздания. Потом его и с почты выгнали за невнимательность. Мать горько плакала, когда отец обвинял ее в том, что она распустила детей, и в том, что он в свое гремя продал землю. Тогда-то Сийри из-за прилавка бакалейной лавочки углядела Антти, красивого парня, и вот приехала с ним сюда. Дома было неприятно. Отец вечно брюзжал, следил, когда они приходят, когда уходят. Мать причитала и плакала.

Потрясенная, слушала Амалия излияния своей невестки. Антти сидел как на угольях и краснел. Он думал, вероятно, о том, что было бы куда лучше, если бы Сийри не была так откровенна. Амалия тоже так думала. Затем выяснилось, что молодые купили в городе новую мебель: маленькие столы и мягкие стулья, точно такие, какие были в доме купца, у которого служила Сийри. Нет, никакого сундука с приданым у Сийри нет и не будет, но есть подзеркальный столик и специальная к нему табуреточка. Почти такой же столик был и у дочери того купца. Мебель должны доставить через несколько недель.

Амалия слушает, приглаживая свои и без того гладкие волосы, поправляет ровные лямки только что выглаженного передника. После кофе начнется осмотр дома со всеми жилыми и подсобными помещениями. Сийри довольна огородом, ягодными кустами и четырьмя молодыми яблоньками. Грядка цветов перед избой с календулой и бархатными розами тоже вызывает ее одобрение. Однако Сийри не может удержаться от замечания, что у купца в саду было гораздо больше цветов.

— А в Ийккала вообще нет и не было никакого сада, — замечает Амалия. — Я просто не успевала ухаживать за цветами. В жаркое лето, бывало, и огород некогда полить, да и сил не хватает, чтобы после целого рабочего дня натаскать достаточно воды... Я, конечно, буду рада цветам, если Сийри будет их сажать и поливать.

Теперь невестка краснеет и умолкает. Возможно, и она наконец почувствовала, что уже достаточно хорошо представилась.

Но не все в Сийри огорчает Амалию. Постепенно она убеждается, что Сийри энергична, и Амалии приятно видеть, как молодая хозяйка одна справляется с дойкой, если Амалии надо пойти в Ээвала или куда-нибудь в гости.

На лето в Ээвала приехала семья Пааво. Кертту похудела и стала еще бледнее, чем раньше. Она страдает головокружениями. Доктор сказал, что это от малокровия и усталости. Кертту не решается выйти с сыном на лодке в озеро проверить сети, не может грести, не может вытащить рыбу из воды и Маркку тоже не позволяет вытаскивать: боится, что мальчик упадет в воду или перевернет лодку.

После вечерней дойки Амалия обычно оставляет молодых дома, а сама зовет Маркку, и они вдвоем отправляются на лодке: она гребет, а он забрасывает блесну. Теперь наконец уже есть новые лодки — и на берегу Ийккала, и в Ээвала. Красивые и легкие на ходу лодки делает знаменитый мастер их прихода. Не диво, если он порою и прихвастнет, говоря, что «никто не ждет хорошего слишком долго».

Маркку и сам уже может держать весла в руках. Скоро он научится хорошо грести и подхватывать сачком рыбу, пойманную на блесну. Однажды Маркку сам втащил на борт двухкилограммовую щуку, и это очень обрадовало мальчика.

В конце сенокоса Кертту простудилась и теперь лежит в постели. Испытывая облегчение от того, что она может покинуть свой дом, Амалия перебирается в Ээвала, чтобы ухаживать за больной, и устраивает себе постель в той самой комнате, где до рождения Антти была ее спальня. Тогда ей до боли в сердце хотелось иметь поскорее собственный дом, в котором она одна была бы хозяйкой. В Ээвала после смерти матери появилась экономка, женщина средних лет. И Амалии было трудно тогда вести хозяйство вместе с ней. Никакая работа, выполненная Амалией, не нравилась женщине. Тесто она замешивала или слишком жидко, или слишком круто, щелок для стирки разводила чересчур крепко или же недостаточно давала прокипеть белью. Амалия чувствовала себя подавленной и всеми способами старалась поскорее переехать в Ийккала. Вскоре после переезда экономка тоже уехала из Ээвала. И тогда отцу, в последние годы его жизни, досталось гораздо больше хлопот по дому, чем за все прошлые годы. А теперь, когда в Ийккала появилась невестка, умение Амалии готовить пищу снова стало подвергаться критике. Мать Сийри делала котлеты совсем не так, как Амалия; у купца масло замешивали в сдобное тесто раньше, чем сахар, и даже молодую картошку клали в холодную воду. Амалия на замечания Сийри никогда не отвечала, хоть и чувствовала, что та ждет ответа. Возможно, невестка делала замечания просто лишь бы поболтать и, вероятно, охотно поссорилась бы немножко. Она и с Антти, видимо, постоянно ищет ссор по пустякам, а затем тут же старается помириться.

Амалия чувствует, что в жизни Ийккала наступила перемена, только еще не знает, как ей к этому относиться.

У молодых свои планы, свои мечты. Амалия пытается понять Сийри, пытается представить себе ее прежнюю жизнь. Но, кроме ее рассказов о том, что отец вечно сердится, мать плачет, а у купца хорошо, весело, понять ничего нельзя.

Ведь у каждого человека от разных обстоятельств и причин рождаются мнения, взгляды, которые затем формируются и редко меняются. Амалия чувствует, что ее существование в Ийккала вдруг стало шатким. Словно она какая-то жалкая лодчонка, которую порывом ветра сорвало с привязи, и понесло, и кружит... Сийри молода, еще совсем ребенок, — пытается убеждать себя Амалия. Но невестка, несмотря на всю свою откровенность — а может, именно в силу этой безграничной откровенности, — остается чужой...

Амалия лечит Кертту горячим молоком с луком и скипидарными повязками. Кертту довольна.

— Приезжай, Амалия, к нам в Хельсинки, — говорит она, — приезжай прямо как домой. С тобою я, наверно, и не болела бы, не знала бы ни головокружений, ни мигрени. И даже за Маркку я не боялась бы... Мне всегда страшно, что он попадет в какую-нибудь уличную катастрофу. Об этом я даже Пааво не смею слова сказать. Он сразу злится или тащит меня к доктору. Я и его боюсь: спрашивает, спрашивает меня о таких вещах, о которых не говорят. По крайней мере я не могу о них рассказывать, может быть, я слишком старомодно воспитана...

— Не надо бояться, и не надо быть мнительной, — отвечает Амалия и сама пугается того, как глухо звучит ее голос.

Легко советовать другому, трудно убедить самое себя. Она поправляет подушку Кертту и бережно откидывает ей за ухо упавший на глаза локон. Узкое лицо Кертту выглядит утомленным, и глаза окружены морщинками. Темные шелковистые волосы сохранили еще свой цвет, хотя уже не блестят, как прежде. Хрупкость во всем облике Кертту по-прежнему трогает Амалию.

Вечерами Антти обычно заходит в Ээвала. Он приносит молоко и все, что просила накануне мать. Он подробно рассказывает, как за день подвинулись работы на полях Ийккала. Амалия слушает, объясняет, делает замечания. Ведь парень так долго отсутствовал, что не очень хорошо разбирается в севообороте. Маркку с нетерпением ждет конца беседы, после чего он получает Антти в свое полное распоряжение. Двоюродные братья вдвоем уходят на берег, там Антти обучает Маркку бросать камни в воду. Маркку испускает радостный крик, когда брошенный им плоский камень далеко бежит по воде, подпрыгивая несколько раз.

Однажды вечером, когда Кертту уже чувствовала себя хорошо, Антти что-то долго не приходил. Тогда Амалия, взяв Маркку с собой и захватив бидончик для молока, пошла в Ийккала. Открыв дверь, Амалия остолбенела: она не могла узнать своей избы. Длинный стол перенесен от окон к стене, рядом с входной дверью. Напротив, на месте старого деревянного дивана, теперь поблескивает лаком светлый стол, а по обеим сторонам его красуются большие мягкие кресла. Куда-то убраны старая качалка и табуретка, стоявшая возле печки. На месте узорчатого черного с красным коврика повешена светлая картина, изображающая цветы. Коврик Амалии и Таави, который они когда-то вместе повесили между окнами...

Амалия смотрит на сына и на невестку, рассевшихся в красных пружинных креслах. Загорелое лицо Антти кажется глиняным на фоне яркой, с желтоватым солнечным отливом, красной обивки. Теперь и Сийри не выглядит горожанкой. Грязный передник и растрепанные волосы вовсе не вяжутся с господской обстановкой.

— Куда, куда вы дели из избы кровать, качалку?! — спрашивает Амалия. Сколько же времени она стояла, раскрыв рот, осматривая свою избу?..

Сийри показывает рукой в сторону маленькой комнаты. Амалия делает несколько шагов и заглядывает в дверь. Действительно, в ее комнате стоят все изгнанники. Их оказывается гораздо больше, чем Амалия успела заметить с первого взгляда. Тут и маслобойка со столиком, и снятая со стены подставка сепаратора. Правда, маслобойка и сепаратор теперь как будто и не нужны, поскольку ежедневно после утренней дойки приезжает машина, которая собирает молоко и отвозит на приемный пункт. Амалия и сама собиралась убрать маслобойку и сепаратор, но потом решила их не трогать. Ведь они стояли здесь с самого начала — с тех пор, как построен дом, стояли за печью, их и не видно было, когда входишь в избу. Ведь было так, что однажды зимой молочная машина не приехала. Тогда Амалия сняла молоко через свой старый сепаратор, сбила масло и приготовила яичный сыр. Амалия вспоминает большой сыроваренный котел Ээвала и отцовские самодельные формочки. Вот он на полу, старый котел, а в нем и формы! Видно, они помешали Сийри даже там, на печи.

Амалия осматривает груду вещей на полу. Кажется, что это скарб, спасенный от пожара: все свалено как попало. Сийри выходит в сени, где Амалия оставила бидончик для молока, затем возвращается в избу и жалуется:

— Сегодня мы опоздали с вечерними работами. Наконец-то прибыли вещи. Надо было распаковать их и расставить.

Амалия хочет что-то сказать, но не находит слов. Пока Сийри ходила за молоком, Маркку забирается на красное кресло. Заметив мальчика в кресле, Амалия говорит:

— Вставай, Маркку, пойдем домой. Мама ждет нас, скоро станет темно.

Маркку обращается к Антти:

— А может, мы сбегаем на берег, поищем плоские и круглые камни?

— Не найдешь, уже темнеет, — отвечает Антти.

Со вздохом слезает Маркку с кресла и отправляется понуро за Амалией. Даже мальчонка притих в обществе взрослых, у которых нет ни улыбки на лице, ни желания что-нибудь сказать друг другу.

Молча идут Амалия и Маркку по дороге в Ээвала. Амалия все думает, думает, так что в висках у нее стучит и морщины резче проступают на лице. Ей больно. На полу в комнате валяется даже маленький медный кофейник! Тот самый кофейник, который когда-то попался в руки трехлетнему Антти, — мальчишка таскал его по двору и совершенно изуродовал, но потом цыган Роопе его починил, выправил вмятины и запаял. Кофейник был сделан из старинных медных монет давно-давно, по заказу матери.

А черно-красный коврик, висевший на стене избы, оставался еще от приданого матери! Амалия считала его украшением избы. Отец радовался, как ребенок, когда мать хвалила его формочки для сыра. Амалия понимает, что все эти предметы ничего не значат для Сийри, а теперь и для Антти вряд ли что-нибудь значат. Но несмотря на свои попытки все понять и успокоиться, Амалия начинает чувствовать, что и сама-то она здесь больше не нужна.

Пааво приехал в Ээвала в конце своих каникул. Начало лета он провел в научных поездках по Италии и Швейцарии. Потом заехал к дочери в Париж. Эльви через знакомых получила в конце зимы место горничной в одном французском буржуазном семействе. Она живет там в низенькой мансарде, делает все, что требуется по хозяйству, и учит французский язык.

Иногда Пааво ходит на поля и берет с собой Маркку — косит понемногу или убирает хлеб. Но это, видимо, не доставляет ему прежнего удовольствия. Больше всего он любит теперь грести, ловить рыбу спиннингом в полдень или вечером. И хотя рыба неохотно клюет на блестящий металл, но Маркку не устает работать катушкой спиннинга. Отец потихоньку гребет и с улыбкой наблюдает за мальчиком, увлеченным ловлей. Иногда они вместе удят у далекого скалистого островка, где сам Пааво, бывало, в мальчишеские годы ловил горбатых окуней. Улов бывает неважный, но Маркку всегда с удовольствием приносит нанизанные на прутик рыбешки, чтобы Кертту и Амалия полюбовались на них. Иногда и Кертту отправляется на озеро. Во время рыбной ловли никогда не разговаривают, а только следят за водой и объясняются жестами, как немые. Все находящиеся в лодке делаются необычайно чуткими друг к другу и к рыбам.

Однажды, когда лодка с семьей Пааво только что скрылась из виду, во двор Ээвала, оглядываясь по сторонам, зашел Антти. Он увидел мать на берегу. Густой пар поднимается над котлом, в котором кипит белье. Амалия со страстью трет какую-то рубаху в корыте на высоких ножках. Хмуря брови, сын подходит ближе. И, недовольно скривив рот, он смотрит на красные жилистые руки матери, которые торчат из закатанных рукавов. Амалия не слышит шагов сына, но внезапно чувствует на себе его взгляд.

Быстро оглянувшись, она распрямляется и стирает с рук мыльную пену.

— Что случилось, отчего ты разгуливаешь в рабочее время?

— Ах, что случилось! Ты, мама, делаешь вид, будто для тебя работа — это все. А в то же время науськиваешь Кертту, чтобы она облаяла Сийри,

Амалия чувствует, будто ее облили чем-то холодным-холодным и тяжелым, как свинец. Наверно, никакая сила не могла бы теперь сдвинуть ее с места. Только ноздри ее вздрагивают, как у пугливой лошади. Когда Амалия начинает говорить, голос ее звучит строго:

— Будь добр, объясни. Ты говоришь грубые слова, человека не науськивают. Кертту я знаю с той поры, когда тебя еще на свете не было. И я никогда не слышала, чтобы она кого-нибудь облаяла.

Антти стоит на камне у самой воды. Амалия смотрит прямо в глаза сыну. Антти становится не по себе, он переминается с ноги на ногу. Амалия смотрит пристально и спокойно. Антти встряхивает головой, как когда-то его отец, и потом отводит глаза в сторону. Только теперь Амалия понимает, что раньше никогда и никто из близких не говорил с ней таким тоном. Правда, Таави частенько ворчал и говорил ей наперекор, бахвалясь своим низким званием перед Амалией Ээвала. Но это уже другое. Сын упорнее и тверже отца. Он красивее — чернобровый, с большими глазами. Вот он стоит перед матерью, этот любимый, желанный, единственный сын ее, а за его спиной — далеко, на другом берегу озера — виднеются синие леса Амалии.

Она снова просит сына объясниться. И он не заставляет себя ждать. Амалия, видите ли, ненавидит Сийри и клевещет на нее, называя вздорной и бездельницей. В присутствии невестки всегда демонстративно молчит. Не похвалит пищу, приготовленную невесткой, слова не скажет об ее расторопности. Подговорила Кертту осыпать Сийри оскорблениями за то, что та обставила избу по-своему. Сын говорит это задыхаясь и все время бьет носком сапога по камню.

И вдруг Амалия чувствует себя совершенно посторонней и чужой. Она говорит:

— Я не успела еще узнать твою жену настолько, чтобы можно было сказать, какая она. О тебе же я действительно говорила дяде Пааво, и, вероятно, Кертту могла это слышать; я говорила, что для тебя школа дядюшки Ээверта была, пожалуй, не самой лучшей школой.

— Но что же ты имеешь против дяди Ээверта? Его-то ты знаешь, я думаю, достаточно долго, чтобы судить о нем действительно с чистой совестью.

— Если уж ты хочешь услышать это, то, по-моему, дядюшка всегда слишком много думал о себе. И даже тогда, когда тетушка Ийда была тяжело больна. Возможно, для него было бы полезнее, если бы тетушка не так старалась услужить ему. Не нравится мне также, что хромая Сельма должна мести снег во дворе и колоть дрова, хотя дядюшка сам еще может и на танцы ходить, и с женщинами пересмеиваться. И мне бывало стыдно, когда он при покупке леса зло кричал на какого-нибудь непонятливого хозяина из Такамаа.

Амалия замечает светлую лодку Ээвала, выходящую из-за мыса и направляющуюся к берегу. Она тотчас же предлагает сыну:

— Вон, кстати, и Кертту возвращается. Ты сам можешь спросить у нее, чем она так обидела твою жену, что понадобилось твое срочное вмешательство.

Не сказав ни слова в ответ, Антти быстрыми шагами направляется к дороге. Пааво первым выскакивает из лодки, а затем помогает Кертту сойти на берег. Маркку хлопочет, собирая рыбешек со дна лодки, и вызывается отнести их в погреб. Сегодня удили рыбок для наживки. Отец обещал поехать с сыном ловить на длинную леску, когда будет достаточно наживки. Кертту стоит растерянно на берегу, и Пааво тоже кажется смущенным. Наконец он прерывает неловкое молчание:

— Честное слово, Амалия, нам с Кертту очень неудобно. У тебя тут вон уже вторая стирка, пока мы за мысом рыбку удили. Антти был здесь сейчас, вероятно, из-за того, что мы с Кертту вчера заходили в Ийккала и очень удивились, узнав, что молодые переменили обстановку в избе, даже не поговорив с тобой. Антти при этом не присутствовал и наших слов не слышал, но сегодня он позволил себе говорить так громко, что мы даже за мысочком слышали каждое слово.

Амалия бросает на брата взгляд и склоняется над корытом.

— Не стоит особенно держаться за свое. Я, видно, не сумела достаточно оценить...

Говоря это, Амалия переворачивает белье в корыте, она словно обращается к белью. Пааво кладет на плечо Амалии руку, кладет с силой, так, что даже раздается хлопок. При этом он говорит Кертту, подмигивая:

— Пошла бы ты, жена, да сварила нам хорошего кофе. А чего-нибудь закусить ты найдешь у меня в чемодане...

Когда Кертту ушла, Пааво сжимает плечо сестры и говорит:

— Да, горькую ягоду раскусила ты, сестренка. Тебе нужно набраться мужества. Завтра уже будет легче.

Пааво попросил Амалию приехать к ним в Хельсинки и вести хозяйство. Она думала об этом уже не раз и продолжает думать днем и ночью. Это даже лишило ее сна и аппетита. Согласиться на предложение брата было бы выходом из трудного положения, которое возникло в Ийккала, где, видно, коса нашла на камень. И все-таки Амалия не в силах принять решение. Пааво разговаривал и с Антти. Амалия догадывается об этом, хотя ни Пааво, ни Антти не рассказывали ей. Только Сийри переменилась к Пааво и относится теперь к нему почти с робостью, да и с Кертту она стала очень вежливой. Раньше Сийри смотрела на их семью как на компанию бездельников. «Неужели Сийри и теперь еще не чувствует твердой почвы под ногами?» — думает Амалия. При этом она испытывает к невестке сочувствие, смешанное с жалостью. Но не больше. В глубине души Сийри остается для нее чужой.

Всю свою жизнь Амалия работала на этом клочке земли. Процветание Ийккала было делом ее рук. Она понимает, что могла бы приносить пользу и в семье Пааво. Сняв с Кертту хозяйственные заботы, она бы освободила невестку для других дел. Кертту не любит возиться с приготовлением пищи и уборкой комнат. Освободившись от этого, Кертту стала бы воспринимать жизнь совсем иначе. Амалия же ни на что другое, кроме ведения хозяйства, просто не способна. Но больше всех домашних дел она любит землю, запах земли, дуновение ветра и шум деревьев, запах конюшни и хлева с телятами и овцами. Однако теперь на весы брошены, с одной стороны, счастье Антти в Ийккала, а с другой — склонности самой Амалии, ее привычки и привязанности.

Первым утренним автобусом уезжает Пааво с семьей. Подавая чемодан брату, поднявшемуся на подножку. Амалия спрашивает:

— Ты не будешь возражать, если я лишние вещи из моей комнаты перенесу на чердак Ээвала?

— Нет, конечно. Я так и предполагал, — отвечает Пааво. — А затем добро пожаловать в Хельсинки!

— Добро пожаловать! — весело подхватывает Маркку.

И вдруг Амалия понимает, что уже приняла решение. Сама ли она так решила или Пааво повлиял на нее? А может быть, решение исходило от Маркку? Он, вытянувшийся, длинноногий, умиляет ее, как всегда умиляли жеребята. Как бы там ни было, но теперь уже ее отъезд в Хельсинки — дело решенное. В холодном тумане стоит она и смотрит вслед удаляющемуся автобусу, похожему на неуклюжий снежный ком, пока он не достигает сосны, что высится у поворота на Ийккала. И вдруг сосна преображается, будто это не знакомое могучее дерево, которое Амалия не раз обнимала, кору которого она гладила. Теперь дерево похоже на столб дыма, что поднимается из земли, вырастая в черное облако, губительное облако, сотрясающее землю, разрушающее деревни и города. Точно спасаясь от дождя огненных камней, бежит Амалия по шоссе, прочь, прочь от столба черного дыма...

Словно настигаемая пламенем, бежит, задыхаясь, Амалия. Дорога неумолимо тверда и длинна. И Амалия даже чувствует к ней почтение, смешанное с ужасом. Точно такое чувство было у нее в детстве, когда она, несмотря на запреты матери, бегала на бугор, поросший осинником, чтобы наблюдать рождение дороги. Там шумели и суетились люди, стучали, перетаскивали камни, сыпались ругательства и грохотали взрывы. Дорога сметала все на своем пути. Скалы и синие леса она рассекала насквозь, через болото, перекидывалась высокой насыпью. Амалия видела взвивающийся ввысь дым и камни, взлетающие в воздух, когда дорога пробивалась сквозь гранитную скалу за ригой Ээвала. Увидев дым, Амалия подумала тогда о конце света и пригнулась к земле, спрятавшись за камнями в осиннике. Потом дорожные работы продвинулись так далеко вперед, что голосов и взрывов уже не стало слышно. И когда она смотрела на дорогу с холма, то рабочая площадка с пыхтящими машинами, с лошадьми и людьми становилась все меньше и меньше и наконец совсем скрылась из виду. Дорогу хвалили и отец, и все люди Такамаа. О дороге и о ее строительстве говорили еще много лет спустя. Ведь хорошая получилась дорога, не страшны ей ни весенние паводки, ни мерзлота.

Амалия, которую все лето мучило ощущение, будто земля уходит у нее из-под ног, теперь с радостью топает ногами по твердой дороге. На босу ногу обуты мягкие лапландские пьексы на тонкой подошве, и она хорошо чувствует камни дороги. Боль от острых камней доставляет ей странное удовольствие.

Наступает день. Туман, тянувшийся с болота и с озера, исчез под лучами солнца. Амалия останавливается. В горле пересохло, в висках стучит. Остановившись, она как будто просыпается, просыпается от кошмаров. Ведь она бежала, как преследуемый зверь! Она вытирает пот с лица и оглядывается назад. Амалия уже миновала крайние строения Такамаа и забрела куда-то в соседний приход. Никогда раньше она не уходила так далеко от дома.

Овладев собой, она размеренным шагом идет обратно. На дороге никого не видно. Такамаа живет уборкой урожая: люди косят и убирают хлеб. Только одна едущая в город машина скототорговца обгоняет Амалию, а позже, в середине дня — автобус. Солнце пригревает спину, Амалия размышляет о прошлом, о последних событиях своей жизни. Думает она и о Таави — какую же роль он сыграл в жизни Ийккала? Таави никогда не был настоящим хозяином Ийккала, хоть и сидел на хозяйском месте, во главе стола, откуда, не поворачивая головы, можно видеть каждого входящего в избу. Если бы Амалия осталась в Ийккала, могло бы и теперь получиться так, что невестка чувствовала бы себя отстраненной от дел, как когда-то Таави, и в конце концов вся жизнь ее с Антти стала бы ей отвратительна. Амалию радует отъезд, как больного радует операция, предложенная врачом как единственная возможность выздоровления.

Только к вечерней дойке добралась она до осинника Ээвала и опустилась на камень, чувствуя, что окончательно выбилась из сил. Пожелтевшие листья осины лежат на земле, на камнях, и только немногие еще шелестят на деревьях. Осень в разгаре, приближается зима. Целый день Амалия бежала по шоссе, пот лил с нее градом, и теперь она чувствует себя грязной. За последние годы она редко купалась в озере, но теперь она направляется к берегу, раздевается и входит в ледяную воду. Измученными, отекшими ногами приятно брести по колено в обжигающе холодной воде. Проплыв немного, Амалия выходит из воды и пригоршнями льет воду себе на лицо. Затем она, не просохнув, прямо на мокрое тело натягивает рубашку и платье. Взяв в руку пьексы, она замечает, что их подошвы прохудились: одна дыра у большого пальца, а другая — на пятке. Амалия босиком идет через двор. Трава кажется прохладным ковриком под ее горящими ногами. Большая изба Ээвала встречает Амалию домашним теплом.

На столе остались кофейные чашки, масло в масленке и нарезанный хлеб на дощечке. Кажется, будто Пааво, Кертту, и Маркку еще здесь, просто их не видно в темной избе. Амалия разводит огонь в очаге, ставит на плиту кофейник и котелок с водой. Лучше сегодня же вымыть посуду и все убрать. Повертев в руках свои изношенные пьексы, Амалия сует в огонь сначала один и ждет, чтобы пламя охватило его. Он вспыхивает, съеживается наподобие маленькой лодки с загнутым носом. Тогда Амалия сует и другой туда же.

В это время закипает кофе, Амалия снимает кофейник с огня. Она садится на то же место, где сидела утром, подвигает к себе хлеб и масленку и наслаждается ароматом ржаного хлеба и кофе. Медленно мажет она масло на хлеб и ест с аппетитом, запивая крепким кофе. Приятное ощущение разливается по всему ее телу.

Встав из-за стола, она чувствует усталость и боль в бедрах. Она вспоминает мать, которая часто жаловалась на усталость в бедрах. Когда-то и мать, вероятно, вот так же ходила здесь, по этой жесткой дороге, вглядываясь в небо, усыпанное звездами.

Еле передвигая ноги, ходит Амалия по полутемной избе и поет «Летнюю песнь». Эту песнь мать Амалии пела обычно весною, когда мыла избу, ожидая приезда детей на каникулы. Амалия вспоминает проводы и встречи братьев и сестер, пестрые картины проносятся в ее сознании, подобно порхающим бабочкам.

Амалия спит до полудня. Такого долгого и глубокого сна никогда не знала она в Ийккала. Только в Ээвала мать, когда она еще была жива, иногда давала младшей дочери выспаться вволю и заменяла ее на утренней дойке.

Свежая и полная сил, Амалия наводит в доме порядок и готовит его к зиме. Самое лучшее средство от мышей — убрать все съедобное. Куры Ээвала уже два года находятся постоянно в Ийккала, куда и раньше их переселяли на то время, пока семья Пааво жила в городе. Для Кертту разведение кур было лишь необходимостью военного времени. Теперь Амалия отнесет в Ийккала все, что годится для корма курам. Уходя, она запирает сени малой избы и кладет ключ в карман передника. Дверь большой избы она оставляет незапертой. Ключ от нее висит в избе, на гвозде у входа. Вот уже много лет эта дверь отворяется так туго, что чужой человек не войдет. На зиму, конечно, Амалия всегда запирала дверь и уносила большой ржавый ключ с собой в Ийккала. Теперь она решила взять ключ с собой в Хельсинки. Тогда у нее останется память о прежней жизни, как у моряка — макет корабля в бутылке или изображение якоря в рамке на стене.

В Ийккала она застает Сийри и Антти, заканчивающих обед. Сийри с недовольным видом говорит ей:

— Что же вы, тетя Амалия, только сейчас являетесь, хотя все еще вчера уехали — Антти вечером даже не дал мне запереть дверь на задвижку, и я всю ночь не могла уснуть, боялась воров.

— Здесь, в Такамаа, — отвечает Амалия, — до постройки дороги вообще никогда не запирали дверей. Правда, в Ийккала дом новый, и мы с самого начала сделали в двери задвижку и замок. А старики у нас и теперь говорят, что все эти замки — только от собак. Вор и из-под замка украдет и сквозь серый камень пройдет, если уж ему надо украсть. Я не к тому говорю, чтобы вы любого совета слушались. Вероятно, дверь запирать не мешает, когда рядом большая дорога. Из-за меня вы не должны оставлять дверь открытой. Вот я принесла для кур крупу и муку: нет смысла оставлять такой запас мышам на зиму. Затем, на огороде Ээвала кое-что осталось неубранным. Кертту не хотела забирать все с собою. Я думаю, вы дадите свекле еще немного подрасти, а потом уберете ее для себя. И хорошо бы ты, Антти, выбрал время — осенью как-нибудь — да перепахал огород Ээвала.

Говоря это, Амалия выложила принесенные в рюкзаке мешочки на скамью. Антти сидел на месте хозяина, опершись руками о стол.

— Ты, мама, говоришь так, точно сама не собираешься больше работать здесь, по крайней мере работать на огороде.

— Раз уж ты, Антти, вернулся в Ийккала, так лучше тебе стать настоящим хозяином. А Сийри — хозяйкой. Пааво пригласил меня в город, чтобы я вела у них домашнее хозяйство. Там эти работы не намного хитрее здешних. Думаю, что я справлюсь.

— Ах, значит, ты предпочитаешь скорее пойти в прислуги к жене брата, чем оставаться дома и быть хозяйкой вместе со своим сыном? — вскипает Антти.

— Ты, Антти, не смей повышать голос на мать из-за того, что она хочет уехать и быть еще кому-нибудь полезной. Вам же с Сийри тогда будет легче перестраивать здесь все по-своему. Перемены, улучшения тут, конечно, нужны. Времена ведь очень изменились с тех пор, как мы строили Ийккала. Меня в Такамаа всегда считали своенравной, и не без причины. На новом месте мне будет легче, чем здесь, переучиваться и усваивать другие манеры!

— Неужели ты серьезно думаешь еще усвоить городские манеры? А может быть, все дело в том, что ты скорее согласна помогать Кертту, чем Сийри?

— Я уже достаточно долго думала о своем отъезде и больше думать не хочу. Оставим это. — Амалия вынимает из кармана ключ от Ээвала и дает его Антти. — Я принесла тебе этот ключ, чтобы ты мог убрать под крышу Ээвала все вещи, которые вам здесь не нужны. В Хельсинки я беру с собой только одежду на каждый день. Постараюсь завтра собраться к отъезду.

Амалия идет в свою комнату за платьями, которые хранятся в сундуке, и видит, что там уже мебель наставлена друг на друга. Пространство на полу оставлено только для прохода. Она достает из клети свой чемодан и складывает в него белье и платья, которые могут ей понадобиться. Их немного, большинство своих платьев она находит непригодными для города.

Сийри и Антти уже поели. Сийри появляется в дверях и приглашает свекровь к столу. Амалия наливает себе супу в тарелку, которую Сийри поставила для нее. Ложка в руке Амалии немного дрожит. Антти пристально наблюдает за матерью, но не может заметить никаких признаков волнения.

Перед заходом солнца Антти приходит в Ээвала. Амалия ждет сына. В большой избе у нее горит огонь в очаге, поставлен кофейник. Антти начинает:

— Поверь, мама, что у тебя и там, в Хельсинки, тоже будут трудности. Ты прожила всю жизнь в деревне, как же ты сможешь привыкнуть ходить по улицам и одеваться по-городскому?

Сын закуривает сигарету и смотрит на мать, как будто взвешивая ее возможности. На Амалии короткая, из грубошерстной материи, юбка, а вместо кофточки надета рубаха сына, из которой он вырос. Рукава рубахи закатаны выше локтя. На ногах у нее смоленые высокие пьексы, на поясе — полосатый передник. Нагибаясь, чтобы поправить огонь, Амалия отвечает резко:

— Я еду к Кертту не в качестве украшения. А трудности я и здесь видала. Я, наверно, даже люблю эти мои трудности. Каждый раз, когда я выходила из затруднений, я даже чувствовала уважение к себе, Амалии Ээвала.

— Да, да. Уж ты так высоко держишь голову и ходишь с таким самоуверенным видом, что посторонний человек просто боится тебя. Сийри и то говорит — она не могла бы поверить, что ты женщина, если бы не слышала, как ты разговариваешь с Резвой, с коровами да с овцами. С ними-то ты ласкова!

— Сийри, стало быть, меня боится. Вот и жила бы твоя жена в этом вечном страхе, если бы я осталась в Ийккала. Наверно, я совсем не похожа на ее мать. И плачу-то редко. С малых лет я привыкла любить коров и овец, не говоря уже о лошадях. И даже теперь я не вижу в этом ничего предосудительного. С тех пор как не стало Воронка, Резвая была для меня одним из самых близких существ. Она таскала возы и с мешками, и с дровами и меня, бывало, помчит на скорых ногах к людям, когда бы я того ни пожелала. Будь и ты, Антти, ласков с Резвой. Она этого заслужила.

Когда речь зашла о Резвой, голос Амалии дрогнул.

— Послушай, мама. Мне даже трудно представить себе, как ты будешь ходить по блестящим полам тети Кертту и смахивать тряпочкой пыль с ее стеклянных лосей. Это ты, привыкшая чистить скребницей свою красавицу Резвую! И потом еще... В Такамаа, конечно, станут говорить, что Сийри и я выгнали тебя из дому.

— Разве жители Такамаа не знают, что я упряма и меня против воли никуда не сдвинешь? «Слова людей — наши слова» — ты это имеешь в виду. Точно листья, опавшие с деревьев, летят они сами по себе, куда несет их ветер, изменив свой цвет и форму. Ну и пусть летят! Я и сама когда-то горевала из-за них. Не стоило горевать. Если ты пошел в мать, сынок, то главные трудности, которые ждут тебя, — в тебе самом. Уважения Такамаа ты, конечно, добьешься, если будешь хорошо вести свое хозяйство. Ради твоего же покоя прошу тебя постараться.

Антти во время всего разговора нервно ходил по избе взад и вперед и курил сигарету за сигаретой. Амалия успела сварить кофе и накрыть на стол. Она жестом приглашает Антти к столу, и сын садится на указанное ею место. Амалия приносит из комнаты свечу, зажигает и ставит на стол. В избе уже совсем темно. Старые бревна стен подгнили, из окна дует. Пламя свечи колышется от дуновения. В колеблющемся свете Амалия всматривается в лицо сына и переводит взгляд на краснеющие ветки рябины в зеленоватой стеклянной вазе на столе. Три дня тому назад она принесла эти ветки из лесу, чтобы украсить ими стол для прощального кофе перед отъездом брата с семьей.

Амалия говорит медленно, делая паузы и подыскивая слова:

— Я не помню, сколько раз за этим столом я пила кофе по случаю встреч и проводов. Это стол людей, близких друг другу. Я рада, Антти, что ты пришел. Теперь я уезжаю из Ээвала и с удовольствием выпью мой прощальный кофе именно с тобой. Я уеду рано утром, до утренней дойки.

Морозит. Воздух прозрачен и свеж. Небо где-то высоко-высоко. Амалия с вещами стоит на открытом крыльце Ээвала и прислушивается, стараясь уловить голос автобуса. Если есть у Такамаа какой-то голос, то это шум рейсового автобуса, проносящегося по шоссе, думает Амалия. Вот уже слышно... Она оборачивается и запирает дверь большим ржавым ключом, который затем прячет в свою сумку.

Трава на дворе покрыта тонким инеем, редкие листья осин неподвижны, как на картинке. Лишь подернутая дымкой поверхность озера продолжает жить. Ныряет стайка гагар, охотясь за рыбой.

Амалия идет к автобусу. Шофер принимает ее багаж. Она поднимается на подножку и видит Антти, привязывающего Резвую к сосне у поворота дороги на Ийккала. Парень усердно машет кепкой проносящемуся автобусу, и Резвая тоже поворачивает в его сторону свою красивую голову. Бледное лицо Амалии вспыхивает и покрывается румянцем. Она наклоняет голову и на миг закрывает глаза, словно боясь, как бы посторонние не разглядели ее волнения.

Потом она выпрямляется и задумчиво смотрит вперед синими глазами, точно так, как смотрел когда-то ее отец на красное солнце, опускающееся в дымку за осенние скошенные поля.