— А вы не думаете, что ваши претензии могут объявить посягательством на авторское право?

— Мне уже все равно.

— И вы надеетесь, что вам поверят?

— Мне все равно.

— А не боитесь, что о вас скажут, что вы хотите примазаться к славе известного фильма?

— К славе?! Да там столько нелепостей! Хотелось бы спросить у тех, кто его делал, почему в их фильме старуха из дочери погибшего красноармейца превратилась в его мать? Ну подумайте сами: если это была бы его мать, то сколько ей было бы лет? В сорок втором году ей должно было быть не меньше сорока лет (ну тридцати шести от силы). А значит, в наши двухтысячные — за сто. Бывает, конечно, люди и до такого возраста доживают, но не ходят такими бодренькими по полям и не носят крынки с молоком, чтобы напоить гробокопателей. А той настоящей бабушке, которая нам встретилась, было за шестьдесят с небольшим, и искала она своего отца.

— Вы говорите «нам встретилась». Значит, это были вы?

— Наполовину.

— ?!

— В отличие от них мы из прошлого не вернулись.

— А имена?

— Имена всех не помню, шестьдесят лет прошло. Но кликухи, да! Совпали. И это — самое странное.

— У всех четверых?

— Да, у всех. Борман, Череп, Спирт и Чуха.

— Вы кому-нибудь свою историю рассказывали?

— Нет.

— А как создатели фильма могли ее узнать?

— Не знаю. Может, кто-то из пацанов вернулся из прошлого, или как я — дожил до настоящего.

— А озеро было?

— Озеро было… только не у линии фронта, а в тылу…

…Никакого артобстрела, никаких вспышек и грохота, как это показано в фильме, не было. Ну кто бы стал стрелять из артиллерийских орудий по пустому озеру, в котором не велось никаких боевых действий и не было никаких военных объектов? Стрельба была, но автоматная. Очередями по воде. Сказать, что мы просто офигели, — это еще ничего не сказать.

От испуга мы во всю глотку заорали на тех, кто был на берегу: что они…твою мать… там делают.

Стрельба прекратилась, и мы ошарашенные выползли из воды. После чего и попали в руки одетых в музейную форму людей. Причем, попали в руки — еще мягко сказано. Спирту первым делом досталось раритетным прикладом по зубам.

Когда смотришь кино о перемещениях во времени, не всегда веришь героям, которые вдруг сразу определяют, что попали в прошлое или будущее. Нормальный человек будет искать какие угодно объяснения, начиная от маскарадов и розыгрышей и кончая сновидениями и галлюцинациями. И поэтому, когда киношные герои вдруг брякнули: «Мы из будущего», в это совсем не поверилось. Но нас так измутызгали, еще и автоматными очередями прострочили над головами, что самые невероятные объяснения пришли к нам в головы сами. В общем, форма военных лет, удары по зубам и ребрам быстро вдолбили в нас правильное представление о том, куда мы попали.

Хотя, конечно, не сразу и не всем одновременно. Первым заорал о своем «будущем» происхождении наш начитанный Чуха. Видимо, его никогда в жизни не били.

— Небо! — закричал он нам, — пацаны, на небо посмотрите!

Какое, блин, небо, когда тебе пересчитывают ребра! Однако что-то невероятное все-таки заставило поднять глаза. И… ё-к-л-м-н… все небо было затянуто тучами. Было же солнце, когда мы ныряли! И мало того, что тучи, но и настоящие вечерние сумерк… бац — по зубам! Да, постойте! Откуда на небе взялись ту… бац — в поддых! Вы что — спятили?! Куда, вообще, делся полде… бац — по зубам! Бац! Это что — сон?! Бац — по ребрам! Бац! Бац! Короче, завопили мы быстрее, чем начали соображать…

Затем были тесный сарай и изучение наших военных билетов, которые тоже показаны в фильме, и… постепенный приход в себя… Вот, ни фига себе, искупались в озере!..

Военные билеты спасли нас, поскольку воинская часть, которая обозначалась в этих документах, действительно накануне была полностью разбита.

Однако здесь еще одно расхождение с фильмом. В плен нас взяли не окопные пехотинцы. Делать им что ли больше нечего на фронте? У них свои задачи на войне. Попали мы в руки заградительного отряда. Это именно его функция на войне — вылавливать шляющихся по тылам войск неустановленных личностей.

В первое время мы вели себя, как идиоты, представляясь людьми из будущего. И, собственно, это и выручило нас. Но не потому, что нам поверили. Нас просто приняли за контуженных. Следующие трое суток проводилась проверка, после которой нас определили в действующую на фронте часть. В ней собирались остатки потрепанных в боях войск. Провожая нас, командир заградотряда даже извинился перед нами за мордобой. В принципе, приличный человек оказался.

Кстати сказать, о заградотрядах столько небылиц, что многие считают, что их главной задачей являлся расстрел своих собственных отступающих полков. Как оказалось, это полная чушь! Они, конечно, ловили паникеров и дезертиров, но не менее важным их делом было обеспечение спокойствия тылов. Ведь в тылы войск постоянно забрасывались диверсанты, которые больно щипали армию со спины. Их зачисткой и занимались заградотряды. Нас вначале и приняли за диверсантов, оттого и такой «теплый» прием. Ну посудите сами, за кого еще можно было принять неизвестных, купающихся в озере, которые оставили на берегу штатскую одежду непонятного фасона. Кроме того, они подбирали рассеянных после «мясорубок» солдат (кем мы для них и стали) и просто заблудившихся, тех, кто прибывал в свои части из тыла. Войска ведь никак себя не обозначали, указателей на дорогах не ставили. Попробуй разыщи.

А теперь представьте пацанов из двадцать первого века, которые всего лишь задумали искупаться, а попали в окопы самой настоящей войны. Какие там концерты?! Какая любовь?! Мы ходили с такими круглыми глазами, что мнение о нашей контуженности только укреплялось. Первое время мы передвигались по окопам исключительно на карачках. От любого грохота или стрельбы просто размазывались по земле или забивались в ближайшую щель. Над нами и посмеивались, и жалели нас. Жалели, кстати, больше. Видимо солдаты хорошо понимали, что такое «мясорубки» и как от них съезжает крыша. Хотя, конечно, обычно в таких случаях люди приходили в себя быстрее. Но эти-то «обычные люди» были «у себя дома», то есть в своем времени, в своей эпохе, в привычной обстановке. А что мы?

А мы, на нашу беду, по военным документам оказались еще и фронтовыми разведчиками. Поэтому, как только мы начали приходить в себя, нас и наладили в рейды за «языками».

Но до этих рейдов со мной все-таки произошло нечто похожее на то, что в фильме расписано, как бурный роман с сексом. Но только похожее… поскольку никакого романа и уж тем более…

Просто приглядывала за нами, как за особо контуженными, одна медсестра. Нас, в принципе, в силу чрезмерной контузии могли комиссовать и поэтому наблюдали за нами внимательно, а мы… А мы привязались к человеку, который вдруг уделил нам много участливости. Но не до романа… и уж никак не до… в общем, не было ничего такого…

Кстати в последнем отношении героиня фильма срисована с девушек нашего, а не того времени. Авторы будто понятия не имеют о жителях той эпохи.

Я слышал однажды (уже после войны) о таком случае: один немецкий врач, обследовавший русских девушек, угоняемых в Германию, с изумлением обнаружил, что все они девственницы. Он сделал потрясающие по своей глубине выводы, написав руководителям Рейха письмо, в котором настойчиво предлагал остановить войну с Россией. «Народ с такой высокой нравственностью победить невозможно», — писал он.

На первый взгляд логику немца понять трудно, однако представьте себе, что если бы в наши двухтысячные обнаружилось, что наши девушки все на сто процентов девственницы. Невозможно представить?! Тогда представьте себе, каким было бы наше общество, случись в нем такое. Это, ведь, заслуга не только самих девчат, но и пацанов, которые берегли своих подруг, которые относились к ним и их чести, как к чему-то святому, для которых правила и традиции общества были непререкаемыми. Как такие ребята дрались бы на войне? За своих девчонок, за свою страну. Вот вам и ход логических рассуждений немецкого врача.

И я думаю, что, действительно, будь тогдашняя настоящая медсестра хоть на полмизинца похожа на героиню фильма, это был бы совсем другой народ, и не выиграли бы мы войну.

Не скажу, что она была красавицей. Хотя, как знать, нашу бы ей косметику, прикид, да каблучки, как могла бы она выглядеть?… И не то, что я влюбился в нее, но как-то теплело на душе при встречах с ней. Иной раз и скучал по ее глазам, в общем-то, простым, маленьким, ненакрашенным.

Кстати, хочется несколько слов сказать о красоте наших девушек. Сегодня нашу нацию признают самой красивой в мире. Не знаю, мне сравнивать не с чем, но теперь я могу сопоставить наших девушек разных эпох, и это сравнение приводит меня к одному не совсем радостному выводу. Увы, именно вторая мировая сделала нас такими.

Война изрядно выкосила мужское население страны. В послевоенные годы у девушек была огромная проблема, связанная с нехваткой женихов. А у последних, напротив, широкий выбор. Прошла первая волна отбора. Немногочисленные мужчины выбрали себе самых смазливеньких. Всякое, конечно, случалось в жизни, но чаще бывало именно так. Но это еще не все. После этого пошла вторая волна отбора. Оставшиеся незамужние женщины начали обзаводиться детьми в одиночку. Грубо говоря, они стали приворовывать мужчин у более удачливых замужних подруг. И легко представить себе, что раз уж тогдашние девушки решались на такой шаг, то из женатых мужчин предпочитали видных красавцев. Так две волны отбора повысили вероятность рождения красивых детей. Мы стали самой красивой нацией на планете, потому что на наши плечи выпала тяжесть опустошительнейшей войны.

Но я отвлекся. Еще раз повторюсь, в нашей ситуации нам было не до романов, хотя душа и продолжала жить своей собственной автономной жизнью, и где-то в ее уголках поселилась та далекая медсестра.

Но время шло. Мы понемногу осваивались. Конечно, была в голове мысль о возможности вернуться назад в двадцать первый век, но идея о повторном купании даже не приходила в голову. Это уже фантазии авторов фильма, написавших свой сюжет в соответствии с традициями жанра, которые предполагают обязательное существование чего-то вроде машины времени. Чтобы кататься на такой машине, как на тачке, туда-сюда, в обе стороны. Но, увы! В реальной жизни все может обстоять совершенно иначе. Нам оставалось только надеяться на новый невероятный случай, который выбросил бы нас назад.

Затем была та самая вылазка в тыл врага, которая завершилась пленом. Она, кстати, была не первой. Из других мы худо-бедно, но все же возвращались. А на этой попались.

По-настоящему в фильме эта вылазка вообще не отражена. В реальности, она как наша «машина времени», сработала только в одну сторону. То есть не было романтических подкопов и лохов-охранников. Не было дешевой бравады на допросе, беседы на понтах с немецким офицером. Не было эпизода с выпивкой, содранного из шолоховской «Судьбы человека».

Ситуация в немецком плену была куда более прозаичной и не менее страшной, чем под пулями в окопах. И здесь нас спасла татуировка у Черепа (для тех, кто не видел фильм, поясню: «Череп» — это кликуха одного из наших «путешественников во времени». У него на плече была татуировка в виде стилизованной свастики).

Череп быстро сообразил, что на этом можно сыграть, объявив немецкому офицеру о своих тайных симпатиях к фашизму. Он даже процитировал «Майн Кампф». Успел же где-то начитаться этой лабуды!

Сделано это было от имени всех нас, и, как ни противно было молчать, но мы стояли, прикусив языки, понимая, что это может спасти нас от концлагеря, а, может, даже и расстрела. Немец, конечно, сразу потеплел к нам, и на следующий день нас уже везли на машине в неизвестном направлении.

У всех нас одновременно екнуло сердце, когда, подъезжая к одному из двухэтажных зданий в поселке, мы увидели над его центральным входом российский трехцветный флаг.

В первый момент даже подумалось, что война — это чья-то инсценировка, что ни в какое прошлое мы не попадали, что мы стали участниками какого-то экстравагантного шоу, что сейчас немецкий офицер повернется к нам с улыбкой и на чистом русском языке скажет: «Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера». Но немец ехал, не шелохнувшись. Он смотрел на российский триколор, как на что-то вполне естественное

Однако что за странное шоу? — засомневался я. Перед глазами все еще стояли не киношные, а реальные сцены войны, погибшие солдаты, могилы, в которые мы сами закапывали убитых. Спустя несколько секунд мне вспомнилась история нашего государства и то, что под этим флагом воевала так называемая «русская освободительная армия» генерала Власова, перешедшего на сторону немцев. После этого все встало на свои места.

Но, как оказалось, из нашей четверки не все знали историю своей страны. Череп и Спирт радостно захлопали глазами, оглянувшись на нас с идиотскими улыбками. Я попытался незаметно осадить их, но это не помогло. Череп даже хлопнул немецкого офицера по плечу, и неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы я сильным коротким ударом в бок не остановил его. У Черепа перехватило дыхание, а Спирт, который видел, как я саданул Черепа, с изумлением уставился на меня. Благо, что немец не видел моего удара, Череп находился как раз между нами.

«Ему плохо стало» — быстро сказал я. Немец ухмыльнулся и что-то прокомментировал.

Услышав немецкую речь, приходящий в себя Череп в недоумении завис.

«Идиот! Власовцы это!» — шепнул я ему.

«Кто-кто?» — спросил Спирт, который слышал мой шепот.

«Власов, генерал, — уже громче процедил я, — за немцев воевал».

«Я-я! Да-да! — раздался возглас немца, который кое-как говорил по-русски и поэтому постоянно мешал русскую и немецкую речь. — Генераль Власов! Но здесь не есть сам Власов. Его штаб другой деревня».

«А флаг-то почему наш?!» — спросил в пустоту совсем обалдевший Спирт.

Так, ошарашенные не меньше, чем в первые минуты своего путешествия в прошлое, мы выходили из машины.

Ну представьте себе наше состояние. Перед нами вновь был государственный (нынешний государственный, конечно) флаг России. После нескольких недель реальной войны, нескольких недель привыкания к тому, что мы в прошлом, привыкания к красному флагу, партсобраниям, политинформациям мы ощущали себя, будто вновь прошли гиперпупертоннель машины времени и вернулись в свое демократическое настоящее. Мы так и шли, все разом пялясь на трехцветное полотнище. Когда мы заходили в здание, глубоко на подсознательном уровне даже представилось, что мы встретим здесь портрет Путина. И каков же был шок, когда на том парадном месте, где подсознание приготовилось увидеть портрет нашего президента, вдруг оказался портрет Гитлера. Я даже признаюсь, что был в таком глубоком ауте, что, увидев этот портрет, в первые секунды подумал, что неужели это наш новый президент, неужели, пока нас не было, здесь тоже к власти пришел Ги…

Тут я осекся и как мешком шарахнутый посмотрел на портрет. Точно так же, выкатив свои шары, смотрели на Гитлера и остальные члены нашей четверки. Похоже, им в голову пришли те же мысли.

Нас повели по коридору. Не знаю, как остальные, но я был словно в тумане.

Потом мы сидели в каком-то кабинете, и с нами говорил какой-то человек. На нем была какая-то непонятная форма — ни немецкая, ни советская, ни российская, и лишь трехцветная нашивка на рукаве подсказывала моему подсознанию (сознание было в отключке), что передо мной, видимо, власовец.

Я слушал его, и ощущение какого-то дикого смешения времен невероятно усиливалось. Ведь говорил он о кровавом большевизме, о сталинских репрессиях, ну совсем будто перед нами сидел не человек, а телевизор. И лишь слова об освободительной миссии германской армии как-то возвращали наши мысли в военные годы.

А потом нас о чем-то спросили, и мы хором выразили готовность. Спирт даже выкрикнул «Хайль!»

Потом мы были в какой-то казарме. Туман в голове не рассеивался. Должен сказать, что этому хорошо поспособствовал «Хайль» Спирта. Не то, чтобы подавленность была вызвана осознанием предательства. Осознания никакого не было. Сознание вообще где-то отсутствовало. Но общение с власовцами вызывало ощущение какой-то ирреальности. Ведь говорили они и мыслили так, как это стало распространенным в наше время. Те же политические взгляды, та же трактовка истории: и советской, и дореволюционной, царской, и даже те же этические принципы, вернее, та же беспринципность моральная, человеческая. Тот же практицизм, полный политический пофигизм, какой-то животный фетишизм. Это были абсолютные наши современники, только почему-то жившие в годы второй мировой войны.

Если в мире существует машина времени, то это несомненно была какая-то ее экстравагантная модификация. Она будто перенесла сюда не людей, а их свинские сущности. У меня от общения с власовцами конкретно съезжала крыша. Я никак не мог отделаться от ощущения, что я все-таки в своем времени. А если я встряхивался, прогоняя от себя это наваждение, то оказывался в состоянии не менее странного раздвоения: будто это не власовцы были передо мной, а наше поколение, заброшенное сюда машиной времени, чтобы воевать на стороне фашистов.

Но, похоже, что не только у меня от этого голова шла кругом. Череп почему-то стал прятать свою татуировку. Однажды, когда он переодевался, я невольно остановил на ней свой взгляд (надо ли говорить, что теперь я уже смотрел на нее в легком шоке). Увидев это, Череп вдруг сильно покраснел и быстро оделся. Затем он мертвецки побледнел, и весь день ходил, не проронив ни слова. А наш Чуха в конце концов стал докапываться до власовцев, почему у них российский триколор. И однажды в ответ на его занудство один из власовцев прочитал нам целую лекцию о Петре Первом, Николае Втором и о великой столыпинской России.

Чуху это нисколько не удовлетворило. Он сам о столыпинской России мог преподать целый курс.

«Но немцам-то, — по-бычьи упирался он, — зачем это? Почему они разрешили Власову взять имперский флаг?»

«Они же, — твердил Чуха, — не собираются возрождать великую Россию. В их планах превратить нашу страну в колонию».

В ответ власовец понес что-то об искоренении большевизма и о желании жить в великой Германии.

«Ну, большевизм — это понятно, — встрял в разговор Череп. — Им мы по самое горло…»

Я непроизвольно усмехнулся. Ведь Череп родился на закате советской власти и вряд ли помнит что-либо конкретное о большевизме.

«Но Родина?…» — продолжил Череп.

«Родина у человека там, — перебил его власовец, — где ему хорошо!»

«Да под этим триколором, — вдруг послышалось из глубины казармы, — Российская империя не одерживала ни одной победы. Вот и весь секрет приязни германцев именно к этому флагу: не является он в глазах европейцев символом российского могущества».

«А для колонии как раз!» — донеслось после паузы из-за казарменных коек.

«Ну ты, знаешь! — вскинулся власовец, собравшийся пожить в великом Рейхе. — Прикуси язык. А то вместе с головой лишишься».

«Дурак! — было ему ответом. — Эти-то слова германцам будут, как бальзам на душу. Они еще и доппайком за них наградят».

«Вот увидите! — нарочито громко сказал первый. — Наш флаг будет развеваться над Кремлем!»

Тут пришла очередь раскрыть рты нам — четверым «путешественникам во времени».

Спустя несколько дней нашу четверку развели по разным ротам. Я попал в диверсионную группу и больше своих пацанов не видел… ни разу в жизни…

Не знаю, не могу сказать, что скучал по ним. Как-то не прикипели мы друг к другу. Ну разошлись наши пути — ну и ладно. Главным для меня было мое собственное будущее. Попасть назад в свои двухтысячные я уже не надеялся и как жить дальше в этом времени тоже не понимал. Поэтому просто ждал, куда вывезет кривая.

Хотя, пожалуй, признаюсь, наше коллективное предательство отравило наши отношения. В последние дни я вообще старался избегать общения со своей четверкой.

Когда меня забрасывали в тыл Красной армии, я не строил никаких планов. Не собирался ни переходить к нашим, ни выполнять немецкое задание.

Арестовали меня сразу же. Группу положили на месте. А мне повезло. Может, потому и повезло, что не стал суетиться, убегать, отстреливаться, а просто упал, врос в землю и лежал, ожидая, пока меня найдут.

На допросе ничего не стал скрывать, ни юлить, ни выкручиваться. Честно рассказал и о двадцать первом веке, и о купании в озере, и об окопной жизни, и о разведке, и о пленении, и о дружном «Хайль», и о базе власовцев, и даже о том, как принял портрет Гитлера за портрет нашего нового президента.

Естественно, моим словам о двадцать первом веке никто не поверил. Мне никто не стал задавать идиотские вопросы о годе окончания войны и о других «пророчествах», как это всегда показывают в фильмах. Даже если бы я крикнул о предстоящих сталинградском и курском сражениях, меня никто не стал бы слушать. Ведь это были нормальные люди, а не киношные герои.

А затем были лагеря.

Ничего не хочу о том периоде рассказывать. Я сам в свое время до одурения насмотрелся об этом фильмов, и после реальных лагерей мне эта тема до рвоты противна.

Могу лишь сказать, что довелось побывать в жутком сброде. Это в фильмах показывают исключительно интеллигентных заключенных, попавших туда в ходе сталинских репрессий. Может, где-то, в каких-то казармах, они и были, но мне довелось сидеть с теми, кто попал туда, как и я, по заслугам — бывшими полицаями, власовцами, бендеровцами, членами разных банд, уголовниками. Сегодня, когда я вижу, как проходит реабилитация репрессированных, как воздаются им почести, строятся памятники, вводятся в их честь памятные даты, мне вспоминается наш огромный барак этих уродов. Они ведь тоже входили в число тех миллионов гулаговцев и тоже теперь претендуют на категорию «жертв сталинских репрессий», тоже добиваются льгот, ходят на митинги, клянут кровавые Советы, пишут книги, их приглашают на школьные уроки…

В начале пятидесятых меня освободили. То ли амнистия была, то ли еще что-то, мне все было по фигу. Знаю лишь то, что, рассматривая мое дело, учли, что мои показания о немецкой базе подготовки диверсантов оказались очень ценными.

Ну а дальше была обычная незаметная жизнь обычного бывшего зэка. Работал на самых разных неприглядных работах. Жил, где попало. О создании семьи совершенно не думал. Иногда вспоминал фронтовую медсестру. Я ведь не знал, как сложилась ее судьба. По фильму она погибла на глазах моего героя. Но в реальности мы ведь тогда не вернулись из разведки. Может быть, она действительно погибла. Практически не вспоминал свою четверку. Даже не знаю, где они теперь. Да и не хочу знать.

Что со мной случилось? Почему пропал интерес к жизни?

Иногда бывает, что я задумываюсь над этим. И в голову приходит момент, когда мы подъезжали с немцем к власовскому штабу и нам увиделся триколор.

Ведь до этого жизнь в окопах начинала кардинально менять меня.

Действительно, что мы представляли собой в этих окопах?

Пацаны, попавшие из двадцать первого века в сороковые годы. У нас же совсем иначе были устроены мозги. Можете ли себе представить, что в первые дни меня занимали вопросы, почему тех солдат, которые бегут с фронта, называют дезертирами и расстреливают? Мне, воспитанному на ценностях конца двадцатого века, в голову сразу приходили мысли о правах человека, о том, что нельзя насильно заставлять кого-либо идти на фронт. Почему человека лишают права самостоятельно принимать решения, почему его насильно сажают в солдатские эшелоны и везут на смерть? Фактически государство таким образом само убивает своих граждан. Это же какое-то изуверское государство. Вот такой понос был в моей голове. Но он был совершенно не случайным.

Вспомните сегодняшнюю пропаганду контрактной армии, которая втюхивает обществу мысль, что война — это дело только для тех, для кого она является обычной профессией, вроде как бы профессии бармена или педикюрщика. А остальным — право выбора: захотелось экстрима — пожалуйста, можешь повоевать в свое удовольствие, а надоело — собирай манатки, вали с фронта домой и спокойно занимайся стрижкой клумб или разведением кур. И никто не имеет права тебя останавливать, и уж тем более расстреливать за это.

Постарайтесь представить себе после этого, что приключилось бы, если бы в сороковые годы армия была бы набрана из пацанов конца двадцатого и начала двадцать первого века. Такая армия оказалась бы абсолютно недееспособной. Это же вам не в телебаре, накачавшись пивом, орать «Россия вперед!»

Несколько дней на фронте реально прочистили в этом отношении мои мозги. Я постепенно впитывал в себя дух и образ мышления окружавших меня бойцов. И даже начал перенимать от них абсолютно новые для себя ценности. Не сразу, конечно, но я вдруг стал ощущать себя частичкой общества. Не в смысле сегодняшнего понимания этого, то есть — не частичкой, как соломинкой в стогу сена, которую можно из этого стога убрать, после чего она все равно соломинкой останется. Но как клеткой в живом организме, которую оттуда уже не удалить. Но это, конечно, дебри, которые сложно объяснить. Проще говоря, я воевал, ходил в атаки, подставлял себя под пули уже не потому, что заставляли, а потому, что так, в общем, надо было.

Однако, погодите. Не подумайте, что я сам не знал страха. Еще как знал! И не только я. Смерти боялись все. Но…

Пожалуй, расскажу о нашем молоденьком лейтенанте, который погиб, едва попав на фронт, так что мы даже толком узнать его не успели.

Погиб он при штурме одной деревушки. Это был обычный фронтовой эпизод. Перед нашей ротой была поставлена задача овладеть населенным пунктом. Но атака захлебнулась, едва начавшись.

Кстати, вы можете спросить, почему нас, разведчиков, тоже заставляли ходить в атаки. Но в реальной войне случались всякие отступления от правил. Не от хорошей жизни, конечно. Те же заградотряды нередко подключали к боевым операциям, и потом, когда от этих отрядов ничего не оставалось, возникала проблема с защитой наших тылов. Разумеется, это было неправильно, и верховному командованию даже пришлось выпустить приказ, запрещавший использовать заградотряды не по назначению.

И вот лежим мы перед этой деревушкой под пулеметным огнем и боимся поднять головы. Лейтенантик был рядом со мной, и я видел, как он переживал за сложившуюся ситуацию. Это ведь его взвод лег без движения на землю. Он нес личную ответственность за срыв атаки. Надо сказать, что при первом броске он засветил себя, и немцы теперь целенаправленно обстреливали то место, где он находился.

Не знаю, может быть, от страха, а может, от соседства с лейтенантом, из-за которого пули просто вспахивали вокруг нас землю, но я ни за что бы не решился подняться в атаку. И, думаю, остальные бойцы тоже. Но деревню надо было брать. Отлично представляю себе состояние нашего командира, который теперь лежал и наверняка вспоминал, как накануне комроты ставил перед ним боевую задачу.

Но бойцов поднять было невозможно.

И вот он совершает невозможное: взлетает (по-другому это не назовешь) из своей лощинки с криком «в атаку!».

Умный был парнишка. Как-то он сумел уловить паузу в сплошной стене огня и пробежал целых десять шагов…

Я струсил и не поднялся сразу. Но услышал, как справа и слева с криком «ура» побежали вперед солдаты. Я припоздал, и это спасло мне жизнь. Подкосив нашего командира, фашисты развели огонь в стороны на других наступающих. По ту сторону фронта ведь тоже сидели живые люди, страх точно так же наполнял их штаны, и они, утратив свою исконную германскую педантичность, забыли и о своих секторах обстрела. Я оказался в самом безопасном месте атаки — коридоре, который создал для меня командир.

Уже после войны я узнал о том, что на фронте из каждых десяти лейтенантов погибали девять. И я, получается, своими глазами увидел, как набиралась такая статистика.

Почему еще мне захотелось рассказать об этом случае? Дело в том, что после войны об этом открылась полемика. Справедливо, в общем-то, говорили, что неправильно все это, что командира нужно беречь, и даже, вроде бы, из армейского устава убрали фразу о том, что командир должен быть примером для солдат. Не помню точно, но смысл был именно такой, то есть постарались исключить ситуацию, когда командир должен своим примером поднимать солдат в атаку. Но мне вспоминается тот бой, и я понимаю, что по-другому тогда получиться не могло. Сами солдаты не поднялись бы. Какими бы приказами и угрозами командир их бы ни «воодушевлял». В той конкретной ситуации, если бы лейтенант не подставился под пули сам, деревушка не была бы взята. Но много ли значила бы потеря этого населенного пункта для общей победы? Как знать! Ведь не через одну такую деревушку прошла война! Мелкими шажками от деревушки к деревушке, от дота к доту продвигалась вперед Победа. Какие бы высокие стратегии ни разрабатывали военачальники, претворить их можно было, только поднимаясь из конкретных окопов и натыкаясь на конкретные пули. А поднимали бойцов простые лейтенанты. И так раз за разом. И набегало девять из десяти…

Девять из десяти лейтенантских жизней — это поднятые из окопов войска, это, в сухом остатке, себестоимость той Победы.

Сегодня попкорновские «историки» могут твердить о неразумном ведении войны, о недопустимости проведения атак, пока не осуществлена артподготовка, но на тысячи деревушек, через которые проходила война, невозможно организовать основательные артподготовки.

Сегодня, вообще, можно слышать всякую чушь о той войне, например, о недопустимости жестокого отношения к паникерам, которых расстреливали перед строем. Но рассуждающие так просто не представляют себе, что такое паника в боевой обстановке, когда у тебя самого душа в пятках, когда тебя самого охватывает ужас от наступающих на тебя солдат в серозеленой форме, от их лающей речи, от прущих на тебя страшилищ-танков, и в это время кто-то начинает душераздирающе вопить, напрочь подавляя твою волю и парализуя мышцы твоего тела. А затем ты видишь, как гибнут, глупо гибнут твои товарищи, поддавшиеся панике и в безумии выскочившие из окопов. После такого боя ты, не дрогнув, смотришь, как расстреливают горлана перед строем, и у тебя сжимаются кулаки, и ты жалеешь только о том, что сам не сделал это во время боя.

А еще глаза… открытые глаза погибших. Я вот тут слишком легко сказал о коридоре безопасности, в котором я оказался во время атаки. Но ведь этот коридор открылся для меня потому, что уплотнился огонь для других наступающих и предназначенные мне пули стали доставаться им. Должен был упасть я, а вместо меня падали другие. Я потом смотрел в их открытые глаза и испытывал жуткое чувство вины перед ними. Их жизни — жизни людей той эпохи обрывались, чтобы я, не заслуживший их жертв выродок конца двадцатого века, оставался жить…

Вот так! Мне, жителю двадцать первого века, открывалась та жизнь совершенно с неведомых для меня сторон. Ломались стереотипы и ложные ценности, вернее, с большим трудом, но все-таки я стал осознавать их как ложные. Я ощущал глубокое внутреннее очищение от въевшейся в меня грязи. Я перерождался.

И вот я увидел власовский триколор…

Все, чем я напитывался в окопах, в один момент рухнуло. Я вдруг осознал, что мой флаг не красный, а этот, что судьба не случайно снова привела меня к нему, судьба решила напомнить мне, что с этим флагом я повязан намертво, что я приговорен быть с ним, что те ценности, которыми я насыщался в среде красноармейцев — не мои. Сведя меня с власовцами, судьба будто напомнила мне, каковы же мои настоящие ценности. Я смотрел на триколор, дружно соседствующий со свастикой, и мне ясно вспоминался этот же флаг, но висящий над Кремлем. Я — человек из будущего, я знал, что это произойдет, и этот флаг вдруг высветил в моем мозгу потрясшую меня истину: какими бы ценностями ни жила Россия во времена Великой Отечественной войны, в конце двадцатого века все равно восторжествуют другие. И другой, «настоящий я», родившись накануне крутых перемен, будет начисто лишен всего того, что с кровью обреталось людьми в страшных окопах далекой войны.

За что полегли те девять из десяти лейтенантов? Ведь в той Победе главным было не только войти в Берлин и освободить мир от коричневой чумы, но и защитить те глубокие нравственные устои, на которых держалась Отчизна, показать всему миру несокрушимую силу государства, в котором девушки могли хранить себя, а юноши могли бросаться в сплошную стену огня. А в итоге несокрушимыми оказались те, кто под торговым флагом Петра Первого подвивался по другую сторону фронта в стане врага…

Именно это подкосило меня. Я вновь стал соломинкой из стога сена.

Я жил молча, никому ничего не рассказывая. Я не из тех, кто самонадеянно полагает, что может изменять историю, кто, зная все наперед, кинется что-то предотвращать или что-то поправлять. Я жил, просто наблюдая за тем, как история двигалась к известному мне финалу. Меня не угнетало то, что я лишился привычных благ своей цивилизации, что у меня не было ни тачки, ни мобильника. Я не посматривал свысока на людей, не имевших понятия ни о телевидении, ни о персональных компьютерах, ни даже о шариковых ручках. Я просто жил, как отшельник на острове.

И все же наступил период в моей жизни, когда я воспрянул духом.

Конечно, война — это особое состояние общества, которое оголяет все плюсы и минусы нашей действительности, но и мирная жизнь мне вдруг стала открываться совсем не такой, какой я ее представлял из учебников и фильмов. Я не видел вокруг себя тех серых и безликих людей, образы которых наштамповал в моем мозгу наш телеящик. Я видел живых, могучих и интересных людей. Я видел в их глазах мощные жизненные силы и оптимизм. Я видел, как поднимали они из разрухи страну, как старались сделать свою несладкую жизнь краше и насыщенней.

Впрочем, и такое видение приходило не сразу. Все складывалось капля за каплей.

Помню, после заключения я работал на одной из шахт Донбасса. Труд шахтера (особенно по тем временам) ничем, по сути, не отличался от каторжного. Надо самому хоть раз побывать под землей, наестся той пыли, поползать под ненадежными нависающими сводами, чтобы только почувствовать, как это не сладко. А мне там приходилось бывать не раз, и не на экскурсиях. В таких условиях я еще должен был давать норму выработки. А об условиях вообще стоит сказать особо. Они были не просто тяжелые, но еще и чреватые авариями и сопровождались постоянной смертельной опасностью. Ведь работали мы на шахте еще дореволюционной постройки. Подпорки, перекрытия и другие приспособления давно отслужили свой срок. Случалось, что они не выдерживали и происходили обвалы. При мне никто под ними не погиб, но рассказывали, что такие случаи раньше бывали.

И вот на одном торжественном собрании в клубе, посвященном какому-то юбилею, выходит на трибуну новый главный инженер шахты и предлагает закрыть ее на реконструкцию. На двадцать дней, как он подсчитал.

Многие недоуменно переглянулись: «Как это закрыть? Как это на двадцать дней?»

Помню, неожиданно для себя я тоже ощутил какой-то внутренний диссонанс.

Нет, конечно, с позиции сегодняшнего дня такое предложение кажется не просто естественным, а даже злободневным. Ведь в забоях гибли люди. Однако неведомо каким образом, но я уже жил в те годы духом того времени. Я тоже представить себе не мог, как можно почти на месяц остановить шахту. Я сидел в зале, еще не остыв от смены, и моя голова еще кипела от мыслей, за какие пласты браться завтра и как их снимать. Мы ведь с таким трудом выжимали уголь из-под земли, его так ждали заводы, а тут — закрыть! Рядом со мной сидели люди, которые удивленно смотрели на нового инженера. Да, случается, что гибнут шахтеры, однако такое происходит не только на шахтах, любое сложное производство опасно, так вообще надо всю страну остановить. Практически все бывалые шахтеры были фронтовиками, они вообще, казалось, отучились думать о риске в тех случаях, когда это было нужно стране. Они будто продолжали свою войну, но только на другом фронте. Стране было по-прежнему тяжело, и в их глазах она снова воевала, но теперь ее врагами были разруха и голод, страна с невероятным трудом поднималась из руин, а, значит, и положить за нее свои жизни и здоровье вновь казалось естественным и необходимым. И какими глазами мы бы при этом смотрели на пустые железнодорожные составы, которые простояли бы целых двадцать дней? Так думали фронтовики, а за ними тянулись, подражали им и молодые шахтеры, не знавшие войны.

И в этот момент меня будто током дернуло. А ведь попади я сюда из своего будущего сейчас, не пройди я войну и все годы послевоенного восстановления, я ведь тоже бы так же вышел на трибуну с точно таким же предложением. Меня поразили две вещи. Во-первых: я вдруг открыл в себе то, что я уже настолько напитался духом того времени, что жил и мыслил, как человек той эпохи, а не как пришелец из двадцать первого века. А во-вторых: я теперь во все глаза смотрел на нового инженера. Он-то откуда свалился? Он будто был таким же, как и я, путешественником во времени, который рассуждал категориями не этого, а следующего столетия. Я слушал его и мне явственно слышались отголоски нашего будущего мировоззрения. Тот же ход изложения аргументов, те же исходные моральные установки и тот же нравственный эгоцентризм: если шахта разваливается — значит виновато в этом государство, а раз оно виновато, его надо проучить: двадцать дней без нашего угля будет ему за это заслуженным наказанием. Нет, разумеется, прямо так он не говорил, и вряд ли кто-либо мог услышать такой контекст в его выступлении, но я-то уже наслушался подобных речей в своем долбанном будущем и теперь мог различить их под любым благообразным прикрытием. Я как тот рыбак, который издалека видит такого же рыбака… Ну, в общем, увидел… Разные мысли полезли мне в голову. А вдруг не я один прошел через такое перемещение во времени? Вдруг не одному мне довелось вот так неудачно искупаться в озере?

В перерыве собрания я разыскал инженера в коридоре. Он спешил куда-то уехать. Я остановил его и в первый момент стоял молча, не зная, с чего начать разговор. Конечно, не о шахте я хотел поговорить, а о путешествии во времени. Однако я помнил, как реагировали разные люди на такие разговоры, и поэтому на какое-то время смешался.

«Вы, это… — наконец заговорил я, — Ельцина, Путина… в смысле… ну это…»

Он недоуменно посмотрел на меня, а затем начал морщить лоб, явно пытаясь вспомнить услышанные фамилии.

«Значит, промахнулся» — подумал я.

«Но постой! — тут же пришло мне в голову. — Путешественники во времени тоже разные бывают. Может, он из других лет».

«Ну это, — снова заговорил я, — олимпиаду в Москве…»

Инженер бросил на меня быстрый взгляд.

«Мишку на шариках» — продолжил я.

Конечно, мишку на шариках из олимпиады восьмидесятого года я не захватил, но помню его из кинохроники.

У моего собеседника начали округляться глаза.

«Харламова…» — проговорил я и осекся.

Инженер невероятно побледнел. А меня же от его взгляда продрало насквозь так, что я просто окаменел на месте.

С минуту мы стояли друг перед другом, пристально глядя друг другу в глаза.

Потом он вдруг дернул головой и, не отрывая от меня взгляда, попятился к выходу. Дверь за ним захлопнуло сквозняком, и я тут же услышал, как дико взревел мотор его мотоцикла…

С этой минуты нового инженера никто не видел. Он бесследно исчез. Его повсеместно искали. Меня вызывали в милицию, расспрашивали о нашем последнем разговоре с ним. В этот раз я ничего о будущем не рассказывал. Наплел что-то вроде того, что поспорил с ним о шахте, что, мол, не время ее закрывать. И меня больше ни о чем не расспрашивали…

После этой встречи я некоторое время пребывал в шоковом состоянии. Однако не свидание со своим коллегой из будущего потрясло меня, а то, что я вдруг обнаружил в себе способность рассуждать, как житель того времени. Я, оказывается, уже был способен по-новому смотреть на тех людей. На контрасте с таким же, как и я, залетным путешественником во времени, я прочувствовал, что способен смотреть на людей той эпохи их глазами. Меня, оказывается, уже давно не удивлял их трудовой энтузиазм и героизм, я как на что-то естественное смотрел на их субботники и на безвозмездную сверхурочную работу. А ведь это — то, над чем мы с таким смаком стебались в свои двухтысячные. Это та самая совковость, которая была у нас большим ругательством. Повторюсь, в другой ситуации меня бы потрясла встреча с неведомым инженером из будущего, а тогда же я совершенно забыл об инженере и думал только о себе. Меня потрясло то, что я открыл в себе способность быть совком (совком!) и не ощущал от этого никакого дискомфорта. Я не видел в такой совковости, то есть, в энтузиазме и самопожертвовании ничего унизительного, ничего такого тупого и безликого, над чем сам издевался в своей прежней жизни.

Да, я вдруг осознал, что почти всеми своими потрохами уже повяз в том времени. Но только «почти»… Я ведь все еще держался особняком. Ощущение отшельника, попавшего на остров, все равно не покидало меня. Однако я наблюдал за происходящим уже не как критик из будущего, но как человек, прочувствовавший дух того времени.

Год за годом, капля за каплей я насыщался их мировоззрением и уже в этом новом для себя состоянии совершенно по-новому открывал для себя их мир. Мы стебемся над совками, но в той эпохе поднимать громадную страну по-другому было невозможно. Как в том бою, когда молоденький лейтенант смог поднять солдат, только подставив свою жизнь под пули, так и в эти годы одолеть разруху можно было только таким самопожертвованием, энтузиазмом, субботниками и непочетным сегодня трудовым героизмом. Без всего этого страна просто не встала бы на ноги. Как выразился один писатель того времени, дорога в светлое будущее для нашей страны пролегала через узкоколейку Павки Корчагина, и другого, окольного пути туда не было. А теперь еще представьте себе, что люди той эпохи не просто поднимали страну, но и строили новую, невиданную ранее в России жизнь и, выходя из многовековой нищеты, они еще и мечтали…

Точку в моем перерождении поставил год, в котором народ, победивший в страшнейшей войне, поднявший разваленную страну и не утерявший невероятную силу духа, был вознагражден. Вознагражден по самой высшей мерке справедливости.

…«Дяденька-дяденька!» — разрезал ясный солнечный день звонкий голос соседского мальчишки. — «Дяденька! Вы слышали!? Космонавт полетел! Наш космонавт!!!»

Я вздрогнул.

«А год?! — закричал я от неожиданности пацану. — Какой сегодня год?»

Мальчишка удивленно посмотрел на меня.

«Тысяча девятьсот шестьдесят первый!»

Ну да, конечно же! Как же я проспал эту дату? Почему-то мне забылось это событие. А ведь я мог подготовиться к нему заранее.

Ну а затем было невообразимое ликование людей. Такой восторг людьми овладевал до этого только однажды — девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года. (И хотя я встречал ту дату в лагере, но мне было известно, как она пришла на нашу землю). Я искренне радовался вместе со всеми.

Я пожелал бы каждому пережить такую минуту! Каждому пожелал бы своими глазами увидеть тот невообразимый всеобщий восторг, который буквально возносил до небес любого, не оставляя равнодушными даже самые каменные сердца. Да что там восторг?! Будто какая-то светлая волна прокатилась по душе. Все мое существо будто оторвалось (прямо скажем: «отодралось») от земли и вырвалось на необозримый простор. Будто не Гагарин, а я сам взлетел на ракете. Подростки на улице просто бесились от радости. Они тоже вместе с Гагариным гуляли по небесам. И гордость, ни с чем не сравнимая гордость распирала грудь. Мы! Это же Мы вырвались во вселенную! Первыми!!! Мы теперь смотрели на остальной мир, на могучую и надменную Америку с головокружительных космических высот. Это был момент, когда я отступил от своего давнего правила и стал предсказывать людям будущее. Рассказывал, что теперь корабли с космонавтами полетят один за другим, что по проторенной нами дорожке вскоре последуют и американцы, что по Луне будет ходить наш луноход, что мы будем возить в космос людей разных стран, и люди будут проводить на орбите не часы, а целые месяцы, что наш «Буран» взлетит и сделает точную посадку полностью в автоматическом режиме. (Разумеется, никаких фамилий я не называл. Мне хватило ума, чтобы догадаться, что это были строжайшие государственные секреты и моя осведомленность о них могла привести меня в соответствующие кабинеты). Это был момент, когда мне охотно верили. Люди тогда были готовы поверить во все, что угодно. На их глазах фантастика обращалась в реальность.

Но… Было в этот день и «но». Вечером, уже перед сном мне вспомнилось, что «Буран» так и остался невостребованным, что в девяностые годы мы сдали свои космические позиции, что Путин, которого все почему-то до сих пор считают державником, утопил в океане станцию «Мир» — последний символ нашего космического могущества. До сих пор не могу поверить в то, что это было вызвано какой-то угрозой со стороны «Мира», который выработал свой срок и, якобы, мог упасть куда-нибудь не туда. За все свои советские годы я видел много шахт и заводов, которые работали, уже порядком поизносившись, но их не закрывали, находили возможность их реконструировать, поддерживать в рабочем состоянии, поскольку они давали стране крайне нужную продукцию. А необходимость в «Мире» в девяностые годы была наиострейшая. Он нужен был разваливающейся стране хотя бы как символ, как обозначение своего державного присутствия в космосе, как надежда на возрождение нашей мощи, утекающей, как вода в песок. Работяга «Мир» тоже давал свою продукцию, невероятно важную и неповторимую для страны. Его продукцией был национальный дух. Кстати, недавно я узнал, что американцы отремонтировали какой-то свой престижнейший и такой же износившийся спутник-телескоп в космосе («Хаббл», кажется). Сделали это даже с риском для жизни. Их астронавты выполняли всю работу без страховки с Шаттла. И пусть теперь наши должностные лица не оправдывают затопление «Мира» тем, что его невозможно было отремонтировать. Уж нашими-то руками!..

Однако эти мысли мне пришли в далеком эйфорийном шестьдесят первом году, когда всеобщее ликование было таким беспредельным, что на волне невероятного взлета духа мне подумалось, что после такого события представить себе затопление «Мира» просто немыслимо, и оно теперь не случится, оно теперь просто не может случиться. Я вдруг начал сомневаться. Сомневаться в принципе.

И на этом надо остановиться особо.

Я ведь в те годы начал думать, что с историей произошло что-то необычное, что она пошла не по тому пути, который я знал из учебников, что она свернула в какую-то чистую и ясную параллель. Это позже я понял, что никаких перемен с историей не было, что все дело было во мне, точнее говоря, в заложенных в мою голову ложных стереотипах о той жизни, которые просто разбивались, сталкиваясь с реальной действительностью. Время излечивало меня, выправляя мои свернутые мозги, а история шла по своему единственному пути.

Это были счастливые годы. Я даже сменил работу, в смысле, наконец, устроился по своей специальности. Ведь я учился на историка-архивиста. Я и устроился работать в архиве. Впрочем, приставку «историк» из названия моей специальности можно было ко всем собачьим чертям выбрасывать, ибо, как оказалось, в наши головы вложили совсем не ту историю, которая реально открывалась передо мной. Вы можете сказать, что история не может зависеть от преподавания или политики, что это лишь голые факты. Я тоже так думал до этих пор. На самом деле история — это, прежде всего, логика, точнее говоря, это логические связки между разными фактами. Это такая же наука, как и математика. Она, по сути, изучает логику появления событий. Убери эти связки, история рассыплется как бусы без нити, поскольку факты, сами по себе, не встроенные в логику событий, остаются в голове просто хламом, который мозг не способен анализировать и вскоре выбрасывает за ненадобностью. Ведь думаете, почему я «проспал» полет Гагарина? — Потому, что это событие в моем зомбированном подсознании было заложено совсем в другой логической цепочке. Нам ведь внушили, что советская космонавтика — это отрыжка гонки вооружений, что сначала наделали из агрессивных милитаристских побуждений ракет, а затем решили посадить на них людей. А полет Гагарина — не более чем дешевый популистский пиар, который нужен был только для того, чтобы прославить социализм. Но в реальности я видел, что гонка вооружений для нас была вынужденной. Я не видел ней признаков агрессивности. Более того, наше оружие помогало многим странам освобождаться от внешней зависимости. А раз так, то эта логическая цепочка рассыпалась в моей голове, и полет нашего космонавта оказался как бы в большом белом логическом пятне.

Надо ли говорить, что это событие сильно встряхнуло меня? Будто это белое пятно в моей башке с громким пшиком лопнуло. Все открылось мне совсем с другой стороны. В моем сознании выкристаллизовалось совершенно новое видение этой части нашей истории. Это было, как я уже сказал, Высочайшее Вознаграждение великому народу за его долгую тысячелетнюю миссию на нашей Матушке-Земле, за его страдания и самопожертвование, за его высочайший моральный дух. Это было и следствием невиданного технического рывка державы. Один из американских специалистов как-то сказал, что постройка космического корабля — это не результат озарения одного гениального конструктора. В нем воплощен труд тысяч предприятий и огромного числа инженеров и высококвалифицированных рабочих. Этого можно достичь только самыми современными технологиями и материалами. Это возможно только при самой прогрессивной системе образования. Неслучайно американцы после полета Гагарина поставили вопрос о реформе своей начальной и средней школы. Это событие вытекало из глубокой исторической логики начавшегося прорывного шествия великого народа к далекому светлому будущему. И я теперь окончательно поверил людям, поверил, что они способны построить свое светлое будущее. Увиденный собственными глазами взлет державы на космические высоты окончательно вытряхнул из меня все остатки ложных исторических цепочек, и я уже полноценно ощутил себя советским человеком.

Но из космических высот вернемся на нашу землю. В моей жизни случилось еще одно невероятное событие — я получил квартиру. Это была обычная и жутко тесная хрущевка — та самая хрущевка, которая ныне склоняется, как символ совковой убогости. Но, заселяясь в свою клетушку, я был невероятно растроган и, вспоминая все издевки над хрущевками, начал осознавать иную убогость — убогость надменных и ущербных потомков, не понимающих реальностей, в которых жили их отцы и деды. Ведь с помощью хрущевок страна уходила от другой своей беды — от бараков и коммуналок. Кстати, о коммуналках, которые ныне тоже выставляются характерным признаком совковости. Надо бы напомнить иным гнусным борзописцам, что коммуналки появились на заре советской власти, когда рабочий и служивый люд расселяли из бараков царских времен, когда за неимением необходимого количества жилья людей селили в бывшие барские многокомнатные квартиры. Для своего времени это было шагом вперед, поскольку люди сменили трущобы на комнаты (хотя бы комнаты!) в благоустроенных многоквартирных домах. А в шестидесятых стали расселять и коммуналки. Это делали очень быстрыми темпами. Стремились строить как можно больше жилья. Отсюда и внешняя однотипность, незамысловатость домов тех лет. Но выбор был таким: либо люди очень быстро получат хоть какое-нибудь жилье, либо будут мыкаться, где попало. Но и сами хрущевки предполагались как временная мера, они ведь рассчитывались на пятьдесят-шестьдесят лет, а, видя те семимильные шаги, которыми двигалась страна, легко можно было поверить в то, что в течение шестидесяти лет хрущевки будут заменены более совершенными и красивыми домами… Все это фактически свершалось перед моими глазами, и я словно проходил новые, самые высшие курсы истории своей страны, изучал ее заново — но теперь уже не по учебникам. Я освобождался, освобождался и освобождался от невероятно большого количества лживых стереотипов о своей стране и своем народе.

Было время, когда я подумывал начать поиски своей фронтовой медсестры. Но только подумывал. У нас ведь не было с ней тех безумных отношений, какие были показаны в фильме. Если она осталась жива, то у нее могла сложиться своя жизнь. Да и к тому же, как я объясню ей, почему не вернулся из той разведки?

Хотя, нет! Бывало, что в теплые майские дни, когда отмечавшие Великую Победу фронтовики, надев боевые ордена, встречались друг с другом, вспоминали сражения и погибших товарищей, я, сильно завидуя им, безумно завидуя их слезам от неожиданных встреч, вдруг ощущал горькую тоску по той далекой медсестре. И мне хотелось плюнуть на все, найти ее, упасть ей в ноги и просить прощения. Не любви, не дружбы, а именно прощения… И она мне снилась… в такие дни обязательно… И просыпался я посреди тех ночей от собственных рыданий. И утыкался я в подушку, вжимался в нее, давя вырывающийся вой…

Шли годы, шли десятилетия, и, наконец, случилось то, что случилось.

В первое время мне даже не верилось, что история подходит именно к тому финалу, который был мне заранее известен. Ведь так хорошо все складывалось. Трудности, с которыми мы столкнулись в восьмидесятых, были такими ерундовыми, что стране, имевшей великую историю, было вполне по силам с ними справиться. Да, я видел пустые полки магазинов, однако поражался не им, а тому, насколько это было не так страшно, как спустя десять лет нам начнут вливать по телевизору. Даже Горбачев мне казался совсем не таким, каким он почему-то запомнился в моей прежней жизни. Он виделся совершенно искренним борцом за то же светлое будущее, за которое билось общество. Но все это оказалось обманом.

И я обманулся второй раз в жизни. Но если первый обман был по юношескому неведению, то второй стал следствием слепой веры… Ну так устроен человек: он видит в вещах то, что желает видеть, и легко на этом попадается…

В восемьдесят восьмом мне неожиданно встретился человек, очень сильно похожий на инженера-путешественника во времени, который в пятидесятых на собрании нашей шахты предлагал закрыть ее. Я попытался с ним поговорить. Но с тех времен я, конечно, сильно изменился, и он не узнал меня. Хотя, как мне показалось, он просто сделал вид, что не узнал. Ошибиться я не мог, слишком узнаваемо он дернул головой. Незнакомец сказал, что не понимает меня и уклонился от разговора.

Меня эта встреча погрузила в нелегкие раздумья. Если с нами поработала неведомая машина времени, то как-то странно она поработала. Вы помните, я рассказывал, что еще во власовских казармах мне померещилось, будто в своих новых «сослуживцах» я узнал своих современников, будто, если не они сами, то свинские сущности наиболее гадких из них были заброшены туда из будущего. А после этого на моем пути попадается неведомый инженер. Словно эта машина забрасывала, забрасывала и забрасывала всякую гадость в наше прошлое, словно она преднамеренно разрушала его. Но это, конечно, все досужие фантазии, я не верю в теорию заговора, однако…

Теперь вы можете легко представить себе мое потрясение, когда однажды я вновь увидел власовский флаг. История, сделав огромную петлю, будто снова вернула меня во власовские казармы. Я ведь совершенно отвык от триколора. Я уже прочно считал своим флагом красный. И, более того, как я уже говорил, мне ошибочно думалось, что история нашего государства, свернув на неведомую светлую параллель, больше никогда к нему не вернется. И, вот, я снова обнаружил вокруг себя людей из ушедшего в историю своего грязного военного прошлого. Я вновь оказался среди власовцев.

Впрочем, теперь я понял, что они были среди нас всегда. Это такая зараза, которая живет в любом обществе и во все времена. Только не всегда эта дрянь ходит с поднятой головой. Она выползает тогда, когда у кого-нибудь возникает в ней потребность. В сороковые годы на нашу землю пришли фашисты. Им нужны были пособники из местных прихлебателей и предателей. В девяностые эта мразь вновь понадобилась. И они выползли из своих щелей, где они прятались все советские годы, кляня и разрушая изнутри народную власть. Им, на самом деле, все равно, какой над Кремлем флаг, хоть черный, хоть со свастикой, но только не красный.

Я воспринял новое появление триколора, как какое-то сумасшествие. Этот флаг будто преследовал меня. Появившись без спроса в моем детстве, он вторгся в мою жизнь в сороковые годы вместе с власовскими казармами, и вот он снова был навязан мне. Именно навязан… мне и всей стране. Ведь, меняя главный символ страны, население об этом не спросили. Я убежден на сто процентов, что, если бы провели в тот год референдум по флагу, большинство проголосовало бы за красный, как за несколько месяцев до этого то же большинство высказалось за сохранение Союза. Знамя великой державы было воровато снято с Кремля. Взамен мы получили торговый флаг Петра. Нам морочат головы, прикрываясь историей и громким именем царя-реформатора. Но ирония ситуации заключается в том, что в этом флаге нет признаков державности, которую ему приписывают. Петр Первый вводил его, символизируя подъем отсталой страны до европейского уровня. Но для нас это уже пройденный этап. Возвращаясь к триколору, мы уже не поднимаемся, а, наоборот, мы символизируем наше падение — падение сверхдержавы на уровень заштатной европейской страны. Именно заштатной. Ведь переверни триколор или повесь вертикально, и он уже не российский и его легко принять за флаг другой страны. Нас нивелировали этим флагом. И не просто нивелировали. Как правильно сказал один из власовцев еще в сороковые годы, под этим флагом Российская империя не одерживала ни одной победы. В глазах европейцев триколор — символ нашей заурядности и слабости. Неслучайно он оказался удобен прежде всего для завоевателей нашей земли. А после того, как в годы войны я промаршировал под ним во власовских шеренгах, для меня лично он стал еще и символом предательства…

Знали бы вы, как тяжело, до боли в сердце тяжело мне, побывавшему в годы войны во власовских казармах, видеть, как на парадах Победы шествуют наши солдаты под этим флагом по Красной площади. Идут под ним наши молодые парнишки, а мне видятся призраки моих «сослуживцев»-власовцев, которые идут вместе с ними в этих колоннах. Они идут и победоносно скалятся на красные стены Кремля: дошли-таки до Москвы…

И еще с одной петлей истории мне пришлось столкнуться — столкнуться почти в буквальном смысле этого слова. Мне довелось пережить минуту, когда один сопляк, мой полный ровесник по году рождения, ткнул в мой возраст. Старики, оказывается, мешают молодым строить свое будущее. Реформы, дескать, не пойдут, пока не перемрет старшее поколение. Прямо так и сказал.

«Ах ты, подонок!» — вырвалось у меня. От сильного волнения у меня затряслись руки и губы. Мне вдруг вспомнился наш лейтенант из сорок второго, поднявшийся на пули. Ради чего?! Так захотелось вмазать мерзавцу, но куда мне обессилевшему восьмидесятилетнему старику!

«Твое счастье, — сказал я, подавляя выступившие слезы, — что из меня уже весь дух вышел, а то бы так распечатал, что с говном от стенки отскабливать бы пришлось!»

Наверное, слезы все-таки проступили на глазах, потому что наглец вдруг осекся.

А вечером того дня тяжелые мысли крутились в моей голове. Нет, конечно, этот подонок — еще не все поколение, но мне вспомнился я сам, молодой, накануне своего путешествия во времени. Повторю, что по году рождения я прихожусь ровесником этому мерзавцу. Я, наверное, тоже мог так рассуждать.

Эта мысль меня поразила. Неужели, я тоже мог такое сказать? Нет, конечно, прямо такое говорить не приходилось, но похожие рассуждения все равно были.

И тут одна потрясающая истина пришла мне в голову.

Как же мне повезло в жизни! Как же я должен быть благодарен судьбе, забросившей меня в ту эпоху! Пусть я многое потерял, пусть мне не доведется полноценно прожить в продвинутом двадцать первом веке, но то очищение, которое сотворила с моей душой та эпоха, стоит десятков лет двадцать первого века, которые мне довелось бы прожить в неведении своего морального уродства.

Я не кляну судьбу даже за лагерные годы, я воспринимаю их, как заслуженное наказание. Это было наказание даже не за малодушие в плену, не за учебу во власовском центре подготовки диверсантов. Это было наказание за мои двухтысячные годы, за забвение истории, за слепоту, за ложные стереотипы и ложные жизненные ценности, за охоту за орденами и за надругательство над могилами бойцов, за бездумное размахивание власовским флажком…

Не знаю, что ждет наше общество в следующих десятилетиях, но судьба забросила меня в годы, о которых я не жалею. И пусть теперь завидуют мне мои сверстники, у которых украли возможность пожить в великом, могучем и недостижимо чистом Советском Союзе. А я благодарю судьбу за то, что лучшие годы своей жизни прожил советским человеком.

Бывает, что я иногда задумываюсь над тем, почему я окончательно почувствовал себя советским именно в шестьдесят первом году, а не в семидесятые, которые все единодушно называют расцветом советской эпохи?

Трудно сказать. Ведь, казалось бы, именно в семьдесят шестом я получил квартиру. Я очень высоко ценился на работе. Никто не вспоминал о моем лагерном прошлом, а многие даже и не догадывались о нем. Я уже говорил, что был очень растроган, въезжая в свою хрущевку. Но растроган — мало сказано. Я сидел тогда среди голых стен, рядом со своим скромным барахлом, уместившимся посреди пустой комнаты, и… неловко признаться, но я ведь плакал тогда. Стыдно, конечно. Взрослый уже был дядька. Но что было — то было. Ведь для меня эта квартира означала, что страна признала и простила меня. И мне снова вспоминалась та далекая фронтовая медсестра. В своих снах я просил у нее прощения. Я не понимал, почему я это делаю и за что девушка должна простить меня. Теперь мне стало ясно, что в образе той далекой медсестры мне виделась во снах сама Родина. И она простила… Она приняла меня — неприкаянного пасынка более поздней эпохи — в свое лоно…

Никто не видел моих слез, не знал о них. Для людей той эпохи это была обычная жизнь. Они просто жили, они, как могли, обустраивались и даже были недовольны разными неудобствами, ругались. Но я-то захватил два абсолютно разных уклада жизни, мне было с чем сравнивать. И я жалел тех людей, но жалел не за внешнюю неброскость их быта, а за то, что они не понимали своего счастья. И завидовал им за это…

И все же почему именно тысяча девятьсот шестьдесят первый?

Хорошо мы зажили в семидесятые. Иногда старики прикалываются, что прожили те годы при коммунизме, сами не заметив этого. Но что-то в той жизни уже было не то. Подняв страну, мы стали жить, каждый для себя. Хотелось коммунизма. Захотелось поскорее зажить по коммунистическому принципу «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Вот и поставили на первый план потребности. А в такой среде расцветают те, кто только ради потребностей и живет. Старые и новые власовцы почувствовали себя, как рыбы в воде, и в той же мутной воде потребительства стали задыхаться энтузиасты и романтики, честные и самоотверженные люди. Произошел естественный отбор. Наверх всплыли отморозки. Нет, я не говорю, что снова надо было возвращаться в нелегкие пятидесятые, но и как-то не так нужно было жить… Выросшие на таких дрожжах и продвинувшиеся по служебным ступенькам подонки стали в восьмидесятых разваливать страну изнутри, а в девяностых разгромили ее окончательно.

В пятидесятых ничего этого не было. Это были самые чистые и возвышенные годы в истории нашего государства. И мне жутко повезло, что я захватил именно их, что именно они сотворили с моей душой то, что сотворили. Попади я из будущего сразу в семидесятые, в самый расцвет социализма, я бы не перестроился… наверное…

— А что вы скажете о фильме?

— Каком фильме?

— «Мы из будущего».

— «Мы из будущего»?…

Мой собеседник замолк.

Мы сидели друг против друга и молчали. Долго молчали. Рассказчик словно забыл о вопросе.

Н-да. Интервью не получилось. Редактор его не примет.

Я надеялся, что девяностолетний старик, бывший гулаговец, расскажет что-нибудь новое о зверствах сталинизма, а он пропел дифирамбы коммунякам. Нет, не подумайте, бред о перемещениях во времени не попадет в окончательный вариант интервью. Редактор предупредил меня о заскоках старика, и мы надеялись, что этот заявивший о себе бывший заключенный сталинских лагерей вольет свежую струю в уже заезженную тему, однако, вот, пожалуйста, сорвалось. Редактор, конечно, учил, как в таких случаях надо самому выводить рассказчика на нужную тему, но этот старик меня словно приворожил. Я все время сидел молча. Но теперь всё! Я встряхнулся.

Как-то мне приходилось брать интервью у внука одной кинозвезды сороковых годов. Тот тоже ничего нужного о режиме сказать не мог, но стоило мне тогда намекнуть, что без подробностей совершенно определенного рода его по телевизору не покажут, как сорокалетний внучек охотно поддался.

«Нужно привести пример о вмешательстве НКВД», — подсказал я ему.

Внучек растерянно похлопал глазами. Об этом он ничего не знал.

«Ну! — подтолкнул я. — Ведь должны же были органы просматривать фильмы вашей бабушки перед выпуском в кинотеатры».

«Ага!»

«Ну! Могло же случиться такое, что вашу бабушку пригласили бы на какой-нибудь закрытый просмотр в НКВД…»

«Могло!»

«А теперь вообразите, что во время просмотра при выключенном свете к ней могли начать приставать».

«Не знаю».

«А чего тут знать! — нажал я. — Это же никто сейчас не сможет ни подтвердить, ни опровергнуть. Раз, могли, значит, могли».

Внук кинозвезды дернулся и возмущенно посмотрел на меня.

«Да успокойтесь! Цела осталась ваша бабушка. Расскажем о том, что она вырвалась и выбежала из зала. Не бойтесь, это никто проверить не сможет. Нет документальных свидетельств и воспоминаний очевидцев».

Собеседник неопределенно кивнул.

«Вот и прекрасно! А теперь расскажите все это в камеру и добавьте, что она бежала по коридору НКВД и боялась, что в нее сзади выстрелят».

Редактор, хотя и оценил мою находку с выстрелом, но все равно поморщился.

«Убежать-то она убежала, но этого мало. Если никто не пострадал, это прозвучит неубедительно и пресно».

«Мы же не можем присочинить, что ее за это посадили, — возразил я. — Это был бы известный факт ее биографии».

Редактор опять сморщился.

«Присочините о ее спутнице, которую посадили, — раздраженно сказал он. — Добавьте в комментариях, что ваша звезда пришла на просмотр со спутницей, к которой тоже приставали, которая не стала сопротивляться, но ее все равно посадили».

«И кого мы в ее спутницы запишем?»

«Назовите ее без фамилии. Малоизвестная актриса и все! Никто ничего не раскопает. В том, что в те годы кого-нибудь из них могли засунуть в лагеря, никто уже сомневаться не станет».

Башковитый у нас редактор. Действительно, лет пятнадцать назад еще могли поинтересоваться, о какой актрисе было сказано в сюжете. Но за эти годы наша пресса столько «пересажала» артистов и неартистов советских времен, что теперь арест любого из них воспринимается обывателем как нечто само собой разумеющееся.

— Кажется, это та самая фраза, — прервал мои мысли старик-«путешественник во времени», — которую мы сказали красноармейцам сороковых…

Я с головой ушел в воспоминания и не сразу сообразил, что он говорит о названии фильма «Мы из будущего».

— Нам, по-моему, никто не поверил… — продолжил дед. — И хорошо, что не поверили… Не дай бог, чтобы бойцы поверили в это… Каким бы им тогда увиделось будущее!.. Стоило ли ради такого будущего отдавать свои жизни?! Для них мы были не будущим, а прошлым, от которого они ушли, и которое германцы вновь несли на нашу землю…

Я уже не слушал старика. Он мне стал неинтересен. Мне уже вспомнилось другое интервью (не мое) — с артистом Ульяновым, который рассказывал, как он ходил по Москве и опасался, что его в любую минуту могли схватить и посадить.

— Нет, неправильное название у фильма… — продолжал свое старик. — «Мы из прошлого»! Так будет точнее и справедливее по отношению к тем девяти из десяти… Так будет правильнее и для новых поколений… на их долю выпадает новая Отечественная — им снова предстоит биться.

А я продолжал думать об артисте Ульянове. Опасался он, что его посадят, или не опасался, этого никто никогда не узнает. И не важно, что его не арестовали и, быть может, даже не собирались сажать. Главное — опасался. Точнее сказать, главное, что в эфир запущено: «опасался». А, значит, еще один черный шар советскому строю. И так в каждом интервью, как учил нас редактор: шар за шаром, капля за каплей («от деревушки к деревушке» — я покосился на деда и невольно усмехнулся: у него своя победа, а у нас своя).

Когда я выключил диктофон, мой старик вдруг разразился еще одной длинной тирадой.

— Меня не оставляет мысль о машине времени. Точнее говоря о том, как однобоко и целенаправленно она работает. Власовцы, инженер на шахте… и мы сами (гробокопатели). Наверное, не случайно после всех мытарств мы оказались именно по ту сторону линии фронта. Нас будто специально подвели к диверсионной деятельности. И как знать, что бы с нами случилось, не окажись мы сначала в наших окопах? Это зарядило меня иммунитетом от большой жизненной ошибки. Быть может, именно в этом машина времени совершила прокол. Вместо того, чтобы стать врагом своим прадедам, я полюбил страну Советов. А сколько еще таких путешественников во времени было десантировано туда? Еще раз говорю, не хотелось бы думать, что это какой-то зловещий заговор, но шквал грязи, который теперь льется на те годы, наводит и на такие мысли. Ведь, по сути, это тот же разрушительный десант в прошлое, но в прошлое, которое хранится в наших головах. Не дай бог, повторись та война в наши дни, мы бы оказались без этого прошлого абсолютно недееспособными одолеть новую беду. Не хочется верить в заговор, но страшно было бы снова ошибиться… теперь уже в третий раз.

— Найдите эту машину… — добавил он, — остановите ее…

?!!!..

Ага! Щасс…