Сицилийская мафия одной из первых доказала, до какой степени недееспособным может оказаться государство и закон и как правительственные структуры могут оказаться по сути сообщниками криминальных групп. Ярким примером тому служит жизнь знаменитого Вито Геновезе, ставшего героем мирового бестселлера Марио Пьюзо «Крестный отец», где он выведен под именем Вито Корлеоне.

Этот человек, сицилиец, находился в своем родном городе, когда его попытались арестовать за убийство, совершенное в Америке. Один из особо рьяных полицейских, воспользовавшись поддержкой англичан, пытался арестовать его, причем обнаружил при аресте Геновезе рекомендательные письма, и в каждом говорилось, что этот всем известный мафиози «глубоко порядочный, достойный доверия, лояльный, которого можно использовать для любой работы». Так что получалось — полицейский глубоко неправ, в чем вскоре и убедился. Арестовав «человека чести», он был вынужден полгода просто таскать его повсюду за собой, поскольку ни итальянские, ни американские власти не выказывали желания отправить «крестного отца» за решетку. Тем временем свидетели обвинения в американских тюрьмах умирали загадочным образом, а полицейский так и не смог исполнить свой долг: закон обязал его освободить порядочного человека Вито Геновезе…

^{Кадр из фильма «Крестный отец»}

Тюрьма Уччардоне в Палермо выглядела устрашающе: три ее грязных высоких блока высились между бетонной автострадой и кучкой обшарпанных нищих домишек, где проживали те, кто был не в состоянии позволить себе лучшее жилье. Тюрьма ничуть не изменилась за последние сто лет; разве что окончательно разрушилась статуя Мадонны, когда-то стоявшая посреди тюремного двора, а теперь валявшаяся на нем обломками, которые никому и в голову не приходило убрать.

В 1972 году здесь находилось немногим более тысячи заключенных, которых без труда можно было поделить на две группы. Первая, относившаяся к тем, кого герой Леонардо Шаши называл «полулюдьми», состояла из неграмотных опустившихся преступников. Их действительно не считали за людей и обращались соответственно. Они содержались в камерах, рассчитанных на двоих, но, однако же, вмещавших порой до 6 человек. Но, как считали тюремщики, «полулюди» большего и не достойны. Вторая же группа, достаточно малочисленная, сохраняла все человеческие права и претендовала на уважение и удобства, которые им и предлагали в той мере, что может предоставить тюрьма.

Достойные люди содержались в одиночных камерах, имели собственных секретарей, которые одновременно исполняли обязанности телохранителей и, помимо этого, тщательно следили, чтобы белье на постелях заключенных содержалось в идеальной чистоте, а еда доставлялась отнюдь не с тюремной кухни, а из лучших городских ресторанов.

Ко второй категории заключенных относился и 40-летний человек, в движениях которого чувствовалась уверенность в себе, — Томмазо Бускетта. В чертах его бронзового от загара лица было нечто неуловимо индейское: резкие и властные очертания, несколько грубый нос — следствие неудачных действий потрудившегося над ним в Америке хирурга-косметолога. На всех он производил впечатление человека преуспевающего и добившегося в жизни многого. Этот имидж поддерживал и сам Бускетта, приговоренный к 10 годам заключения. Он отродясь не обладал отменным вкусом в выборе одежды: носил чрезмерно яркие сорочки, на которых, однако, неизменно красовалась его монограмма. Никто не сказал бы, что и излюбленные им джинсы всегда сидели на нем как влитые, однако этот недостаток с лихвой искупался торговыми марками, свидетельствующими, что созданы они лучшими модельерами.

^{Томазо Бускетта в тюремной камере.}

Стефано Бонтате по прозвищу Сокол с некоторой тоской смотрел на дорогу из окна своего автомобиля. Повсюду, куда бы он ни обратил взгляд, его встречал скудный и безрадостный сицилийский пейзаж: чахлые деревья и пыльные безлюдные дороги, по которым он вынужден был регулярно ездить вот уже в течение трех лет. Никакого удовольствия от путешествия Стефано не испытывал, да и не мог испытывать, тем более что по мере приближения к поселку Чакулли чувство внутреннего напряжения непроизвольно в нем нарастало. Он миновал развалины старой церквушки, когда-то претендовавшей на стиль барокко, с отвращением посмотрел на неизменную рекламу спагетти, конечно же, как всегда, лучших в мире, проехал мимо заброшенной станции техобслуживания и наконец попал на такую знакомую дорогу. До Чакулли оставалось чуть больше пяти километров.

Стефано было прекрасно известно, что в этом захудалом на вид поселке практически никто из посторонних людей не останавливается. Даже на картах этот населенный пункт никак не обозначен; да и зачем, если здесь проживает не более тысячи человек, а неказистые домишки скрываются от случайных взглядов при вечно закрытых вылинявшими от солнца ставнями; если здесь невозможно увидеть ни одного магазина (все необходимое для жизни жители поселка получают от торговцев, распродающих свои товары прямо из автомобилей).

Стефано по доброй воле ни за что не стал бы со столь завидной регулярностью посещать подобное место, контролируемое одной из самых жестоких мафиозных кланов, если бы здесь не обосновался глава клана Чакулли и генеральный секретарь Капитула Микеле Греко. Его владения скрывались под скромной надписью «Земельное владение Фаварелла».

Стефано миновал дорогу, на которой едва ли могли разъехаться два автомобиля, мимо высоких и пыльных бетонных стен, за которыми виднелась сочная зелень лимонных и апельсиновых деревьев, пересек проселочную дорогу по направлению к массивным воротам и остановил машину неподалеку от обычного дома, единственным украшением которого являлся портик с золотыми инициалами «М. Г.».

Его не интересовало обширное стрельбище, устроенное хозяином, который был большим любителем пострелять и даже какое-то время являлся членом сборной Италии по стрельбе. Он никогда не заходил в лабораторию, где производился героин, так надежно спрятанную посреди лимонных плантаций. И уж тем более Стефано никогда не принимал участия в роскошных банкетах, которые так часто любил устраивать хозяин поместья для «людей чести».

Конечно, он знал, что члены Капитула на подобных банкетах — частые гости. Им это было очень удобно, так как путь от Чакулли до Палермо занимал всего каких-нибудь 10 минут, а полиции отчего-то даже в голову не приходило проверять благополучное земельное владение, хозяина которого, по официальной версии, интересовали исключительно лимоны и апельсины. Неужели у него так часто собирались такие же любители цитрусовых на своих неизменных БМВ — излюбленном средстве передвижения «людей чести», для которых этот автомобиль, пока еще не бронированный, сделался своеобразной визитной карточкой?

Дом генерального секретаря Капитула по внутреннему убранству на первый взгляд казался весьма скромным, выдавая склонность хозяина к античному стилю. Пожалуй, исключением могла считаться только ванная комната, отделанная с не-обыкновенной роскошью. Комнаты же были столь небольшого размера, что невозможно было даже представить, чтобы здесь хоть где-нибудь мог собраться Капитул в полном составе, и все же это происходило.

Дело в том, что в одной из стен жилища находился тайник. Стоило отодвинуть в сторону керамическую плитку, как за ней открывался проход, достаточно большой, чтобы в него мог пройти человек солидной комплекции. Этот проход вел на темную лестницу, сделанную из неотесанного камня, и спускаться по ней приходилось, только освещая себе дорогу фонариком.

Спустившись по ступеням лестницы, гости попадали в коридор, спускавшийся вниз и приводивший непосредственно в огромный зал. По своим размерам этот зал был больше, чем все комнаты дома, даже если бы кому-то пришло в голову их объединить. Солнечный свет проникал в этот зал сквозь щели, в которые можно было увидеть хозяйские плантации, вечером освещался факелами.

Здесь определялась политика всех мафиозных кланов Палермо, сюда прибывали высокопоставленные гости. Здесь нередко бывал и Стефано Бонтате. Хозяин сделал все возможное, чтобы обезопасить своих гостей от неожиданного вмешательства полиции, даже несмотря на то что подобные инциденты пока не имели места. От зала, расположенного под жилищем Микеле Греко и устроенного в древнем каменном карьере, расходилось множество извитых переходов и тайных ходов, при помощи которых можно было спокойно уйти при визите нежданных гостей. Кроме того, большинство ходов вели в небольшие каморки, предназначенные для укрывательства от полиции бойцов «Коза Ностры». В этих комнатенках на полу в беспорядке валялись матрацы, а стены усеивали огарки свечей.

Самое интересное: генеральный секретарь Капитула вообще не жил в этом доме: у него было несколько отличных вилл, также надежно скрытых от посторонних глаз яркой зеленью лимонных деревьев. Этот невысокий человек не боялся никого и ничего, абсолютно уверенный в собственной безнаказанности. Свои владения он озирал как король и считал, что имеет на это полное право. И на самом деле, в среде мафиози Микеле Греко считался потомком знатной семьи. Его двоюродным братом был знаменитый Сальваторе Греко (Пташка), заправлявший делами сицилийских кланов в 1960-е годы, но о своем родственнике Микеле Греко предпочитал вовсе не упоминать.

Он являлся по натуре диктатором и установил в мафии такие жесткие правила, что пребывал в полной уверенности: никто из работающих на него никогда не решится вслух произнести его имя, особенно в полиции, подобное преступление каралось смертью. Микеле Греко со страхом и уважением называли Папой. Впрочем, что касалось Сокола — Стефано — то он подобного не испытывал, поскольку обладал способностью думать и к тому же он был единственный, кто открыто противоречил всесильному Папе. А дело было в том, что Стефано первым заметил, что после прихода к власти Папы дела его клана — Санта-Мария ди Джезу — идут совсем по-другому, и причиной была отнюдь не неприязнь нового главы Капитула лично к Бонтате. Он собирался, по мнению Стефано, устроить переворот в мафиозном государстве, он чувствовал, что находится на пороге того времени, когда принципы, которым он привык следовать всю жизнь, будут извращены Папой до неузнаваемости.

Вероятно, именно поэтому Микеле Греко и не любил, когда при нем упоминали имя его родственника — Сальваторе Греко — Пташки. Стефано, со своей стороны, преклонялся перед этим человеком и всегда считал себя его духовным наследником. Он не был лично знаком с Пташкой, но, находясь в тюрьме вместе с Томмазо Бускеттой, просил того как можно больше рассказывать ему о Сальваторе: ведь Томмазо был очень близок к Пташке. По крайней мере больше никому Сальваторе Греко не открывал свою душу; он сделал подобное исключение только для Бускетты, хотя тот и был в 1960-е годы обычным бойцом.

Стефано больше всего беспокоил вопрос, почему в начале 1960-х годов вспыхнула первая кровавая война между представителями мафиозных кланов, и Томмазо ответил ему на это: «Пташка бросил все, потому что понимал: он ничего не сможет изменить в сложившейся ситуации. Начался не просто передел власти: из “людей чести” стали делать обыкновенных преступников. Воспитанный в патриархальных традициях строгой морали, Пташка не хотел видеть, во что превращается организация, в которую он вложил столько сил, и потому решил оставить все дела и исчезнуть. А что ему оставалось делать?».

«Что же можно считать началом кризиса?» — продолжал спрашивать Стефано, и тогда Томмазо рассказал ему все, что знал. Все началось с преступления, равного которому до той поры мафия просто не знала. Лучано Леджо, член клана Корлеоне, не скрываясь ни от кого, убил собственного дона — злобного, грубого и властного Микеле Наварру. Естественно, что Капитул не мог оставаться в стороне, и Сальваторе Греко немедленно вызвал к себе Леджо, потребовав от того объяснений.

Леджо держался с исключительной наглостью. Он заявил, что имел на то причины личного характера, однако его правоту может подтвердить некий мафиози. «Тогда пусть он подтвердит это передо мной», — мрачно произнес Пташка. Однако этот некий мафиози буквально на следующий день исчез бесследно, навсегда, в результате чего его встреча с Сальваторе Греко оказалась, само собой разумеется, невозможной. Пташка был не просто в бешенстве. Он понял, что имеет дело с гораздо более крупным хищником, нежели он сам, и, пожалуй, эмиграция станет для него оптимальным решением…

Вскоре все сицилийские мафиози поняли, что Лучано Леджо действительно страшный, умный и опасный хищник, и в первую очередь для них самих. Даже тяжелая форма костного туберкулеза не была для него препятствием для того, чтобы воплотить в жизнь свои идеи, средством для которых стала кровавая бойня на улицах Палермо. Наполовину парализованный, арестованный полицией в Корлеоне, он неизменно оказывался на высоте, каждый раз оставляя судей в недоумении и выходя сухим из воды. Перед лицом Леджо полиция каждый раз остро ощущала собственную беспомощность, вынужденная снова и снова отпускать на свободу опасного преступника из-за «неимения достаточных улик».

Леджо сбежал из больницы, где проходил курс лечения по поводу мочеполовой инфекции, словно почувствовав: за ним вот-вот опять придут полицейские. Они ему просто надоели, и Лучано решил доказать, кто на самом деле хозяин в городе.

К тому же в самой мафии царил полный беспорядок: старый состав сильно поредел в результате арестов и убийств, правительства не было вовсе, а его функции временно исполнял, по всеобщему мнению, тупой и неотесанный Гаэтано Бандаламенте. Впрочем, и того вскоре арестовали, а власть целиком и полностью перешла в руки Сальваторе Риины, известного жестокого убийцы из клана Корлеоне, которого Леджо считал своей правой рукой.

Итак, Леджо начал действовать, и первой его жертвой стал прокурор Палермской республики Пьетро Скальоне. Убийство больше походило на театральное представление и совершалось на глазах прохожих. Едва прокурор Скальоне вместе со своим шофером вышел из Дворца правосудия, его расстреляли прямо на ступенях здания. Он даже не успел приблизиться к своему служебному автомобилю.

Казнь осуществил лично Лучано Леджо, которым двигала исключительно ярость. Едва не воя от нестерпимой боли, которая терзала его, он стрелял по прокурору, видимо считая это дело более важным, чем его затянувшаяся болезнь. Убив Скальоне, Леджо сразу ликвидировал три проблемы. Во-первых, он убрал человека, который постоянно следил за ним, не давая спокойно вздохнуть; во-вторых, Скальоне только что обезглавил враждебную корлеонцам семью д’Алькамо, а следовательно, именно на представителей этого клана должно было в первую очередь лечь подозрение, и в-третьих, Леджо умело вовлек в конфликт все палермские суды, заставив их думать, что это убийство — дело рук коллег Скальоне. Расчет на самом деле был верным: даже теперь многие думают, что Скальоне пострадал за собственные темные дела, которые он тайно проворачивал, занимая столь высокий пост.

Кроме того, Леджо, как бы издеваясь, ненароком прошелся и по самолюбию «братьев», находящихся в тюрьме, — Стефано Бонтате и Бандаламенте — им тоже надо было наглядно показать, кого следует слушаться. Он убил Скальоне в районе, который принадлежал Порта Нуове, правда предупредив перед этим дона Кало о своих планах. Иначе он просто не имел права поступить, поскольку на его клан немедленно и со всех сторон обрушились бы репрессии, началась бы новая семейная война. Зато теперь, кажется, все склонились перед авторитетом Леджо до такой степени, что присвоили одну из высших должностей в Капитуле.

А Леджо тем временем с невероятным упорством восстанавливал свои силы и вскоре мог не только свободно двигаться, но одновременно заниматься огромным количеством дел. Правда, дела эти были отнюдь не благородны и вовсе не ограничивались его политической деятельностью в мафиозном Капитуле. Однако Лучано, по характеру стратег, всегда знал, что делает. Именно благодаря ему начались неприемлемые для мафии старой закалки похищения людей с целью выкупа. Подобные дела всегда рассматривались как унижающие достоинство настоящих «людей чести». Они вызывали враждебность со стороны населения и подстегивали полицию на применение более действенных мер.

Тем не менее благодаря Леджо количество похищенных множилось с невероятной быстротой, и теперь уже даже Капитул чувствовал себя не вправе оставаться в стороне. Общее собрание не решилось вынести этому опасному убийце открытое порицание, однако его попросили действовать не так нагло, а ограничиться севером Апеннинского полуострова.

Леджо вроде бы подчинился и заявил, что согласен перенести свои действия на север Италии, но обиды не простил. Как посмел этот неотесанный Бандаламенте назвать его, как передали Лучано «доброжелатели», «кровожадным придурком»? Да кто он такой? На каждом заседании Капитула Леджо непременно высмеивал манеру произношения этого человека, который так до конца жизни и не смог избавиться от неправильных синтаксических оборотов и обидных диалектизмов.

Бандаламенте никак не мог в доступной форме выразить свои мысли по-итальянски, и каждое его высказывание Леджо встречал со злобной радостью, непременно откликаясь на него очередным издевательством. Как известно, шуток «люди чести» не понимают, у них всегда было принято «отвечать за базар», и в результате Леджо добился того, что любое его высказывание, пусть даже оно касалось каких-либо законов, принимаемых в Капитуле, воспринималось всеми как очередное оскорбление, наносимое Лучано лично Бандаламенте.

Между прочим, Лучано всегда своеобразно относился к культуре и образованию. Известно, что в школе он числился среди неуспевающих, однако парень быстро исправил положение — просто подошел к учительнице и заявил, что либо она исполняет свой профессиональный долг как следует, либо Лучано оставит женщину без ее безмозглой головы. И его взгляд говорил о том, что свое намерение он обязательно выполнит. Когда же однажды корлеонская полиция пришла арестовать Лучано, то во всем его жилище, правда рядом с кроватью, была обнаружена всего одна книга — «Война и мир» Льва Толстого. Скорее всего его просто заворожило название…

Вскоре Леджо решил освободить одну из своих жертв, однако выкуп назначил получить на территории, контролируемой Бандаламенте. Разумеется, что в этот район немедленно нагрянула полиция, а Бандаламенте попал в крайне неловкое положение, после чего сделал заявление в Капитуле: Леджо своим поступком подал повод к очередной войне.

Пострадал от самовольства Леджо и клан Сокола. На его территории произошло убийство итальянского полицейского в отставке Анджело Сорино. О том, что убийство произошло на его территории, Стефано Бонтате узнал, находясь в то время в Уччардоне. По правилам мафиозной этики о готовящемся убийстве его должны были предупредить заранее, но не сделали этого. Один из заключенных, некий Джаколоне, заявил, что знает, кто именно покончил с Сорино, и обещал назвать Стефано имя убийцы, как только будет освобожден, что вскоре и произошло. Джаколоне вышел на свободу и нашел способ передать Стефано: полицейского убил один из корлеонцев, подотчетный исключительно Лучано Леджо. Еще через несколько дней Бонтате узнал, что Джаколоне «принял крещение», или, проще говоря, его утопили. Разумеется, тело его так никогда и не было найдено.

Едва выйдя из тюрьмы, на первом же заседании Капитула Сокол сделал заявление: «Я требую, чтобы мне разъяснили обстоятельства смерти Сорино, поскольку имею на это право: это мою территорию, не спрашивая на то моего согласия, превратили в стрельбище. Я таких санкций не давал, и это противоречит закону». Оказалось, что о готовящемся убийстве Сорино не знал и Капитул, в связи с чем Гаэтано Бандаламенте полностью поддержал претензии Стефано Бонтате. Однако далее произошло нечто странное: остальные секретари Капитула молчали, не желая сказать ни да, ни нет. И лишь один заявил, что не поддерживает претензии Сокола. Этим человеком был Папа, Микеле Греко, из чего Стефано сделал безошибочный вывод: Папа знал об убийстве, и оно совершалось Леджо при полном его согласии и покровительстве.

А вскоре Леджо перешел все мыслимые границы, и Сокол решил, что пора всерьез выяснить с ним отношения. Мало того, что корлеонцы похитили одного из друзей самого Стефано, но, помимо этого, они совершили показательное убийство полицейского Руссо, который вел дело о похищении. Руссо и случайно находившийся рядом с ним собеседник были убиты с поразительной наглостью, днем, посреди городской площади и буквально в 10 метрах от поста полиции. Естественно, что и на этот раз убийство Руссо не было никоим образом согласовано с Капитулом, словно его и вовсе не существовало.

Стефано решил, что его терпению настал конец. На заседании Капитула он сказал: «Я требую, чтобы мне назвали имена убийц полковника Руссо, и настаиваю на том, чтобы к ним применили репрессивные меры». Даже Микеле Греко опешил, видя в его глазах бешенство и решимость идти до конца, поэтому предпочел отговориться помягче: «Да, — нехотя произнес он, — засаду устроили корлеонцы и даже вовлекли в эту акцию одного из моих людей, но я на самом деле не знал об этом ничего». Рассказам Папы о его полном неведении Сокол уже не поверил. Подобное наглое двойное убийство могло произойти лишь с его благословения. И кроме того, Стефано был уверен: уж если Папа признался, что в преступлении участвовал его человек, то был уверен: глава Санта-Марии дель Джезу все равно узнает правду, из любых источников.

Так оно и произошло. Сокол узнал, что полковника Руссо убил молодой, но жестокий, как дикое животное, 23-летний Пино Греко, или Башмачок. Естественно, что он не только не был наказан своим «крестным отцом», но, напротив, продолжал делать головокружительную карьеру в рядах «Коза Ностры».

Папа был буквально без ума от Башмачка, а прочие, в том числе и многие «люди чести», его попросту боялись. Жесткость и бессердечное хладнокровие молодого человека действительно не знали границ. От своей работы убийцы он испытывал наслаждение, а жертв обычно душил или расстреливал из автомата, запрыгнув на крышу автомобиля, или медленно разрезал на куски, замучивая до смерти.

Под впечатлением подобных похождений Башмачка Папа со временем ввел его в состав Капитула, тем более что самого его назначали генеральным секретарем. При этом прежнего генерального секретаря Бандаламенте сместили, не удосужившись даже поставить того в известность о причинах отставки. Мало того, его лишили и звания главы клана Чинизи. Никто даже не пытался понять, каковы причины подобной опалы, этой темы избегал и сам Бандаламенте. Что же касалось Башмачка, то и его избрание в члены Капитула тоже не подлежало обсуждению, и это ясно понимали все «люди чести».

Эти события сделали жизнь Сокола совершенно невыносимой: Папа как будто поставил между ним и собой преграду, роль которой успешно исполнял Башмачок. Теперь Стефано Бонтате при всем желании не мог добиться аудиенции у генерального секретаря Капитула, а заседания превратились в бессмысленное времяпровождение. Все решения принимало уже не общее правление, а Папа вместе со своим драгоценным Пино Греко — Башмачком и, конечно же, корлеонцами.

В своих подозрениях Сокол убедился окончательно, когда произошло убийство главы клана Риези Джузеппе Ди Кристины, человека старой закалки и немало потрудившегося на благо «Коза Ностры», который, как и Бонтате, возмущался наглостью корлеонцев, убийством полковника Руссо и во всем поддерживал Стефано. Ди Кристина не учел только один факт: если Стефано мог чувствовать себя в относительной безопасности, поскольку занимал должность в Капитуле, то глава Риези находился не на столь высокой иерархиче-ской ступени.

Однажды утром, выйдя из дома, Ди Кристина едва не упал, споткнувшись о тела своих телохранителей, по всей видимо-сти убитых совсем недавно. Дон понял, что и ему самому жить осталось недолго, а потому предпринял отчаянный шаг, прекрасно осознавая, что, будь он молодым и будь на его месте другой человек, он, не задумываясь, заявил бы, что совершает поступок, недостойный «человека чести».

Итак, Ди Кристина пошел в полицию, где откровенно заявил офицеру карабинеров: «Если я решился обратиться к вам, то, сами понимаете, что меня вынуждают к тому крайние обстоятельства. Я кровно заинтересован в том, чтобы банда безумных упырей, возглавляемых Лучано Леджо, была ликвидирована раз и навсегда. Они приговорили меня к смерти только за то, что я осмелился осудить ужасное убийство полковника Руссо. Скорее всего меня убьют, но я хочу заранее назвать имена тех, кто это сделал. Меньше всего мне хотелось бы, чтобы при этом пострадали невинные люди, притом наверняка единственно преданные мне». Ди Кристина знал, что обычно итальянская полиция в случае убийства привлекает к делу близких и друзей погибшего, поэтому дон сделал все для того, чтобы обезопасить их.

Он знал, что обречен с самого начала; в конце концов все смертны, а уж «люди чести» и вовсе редко доживали до преклонного возраста. Ди Кристина приготовился к смерти, прятаться от нее он даже не пытался, и она не заставила себя долго ждать. Через несколько дней на палермской улице Леонардо да Винчи его буквально изрешетили пулями. Престарелый Ди Кристина оказался один против нескольких убийц и все же успел дважды выстрелить, тогда как те разрядили в него целую обойму. Во всяком случае, он всегда хотел умереть в бою, а не в собственной постели.

Во время похорон Ди Кристины весь поселок Риези погрузился в глубокий траур. Пусть Италия была шокирована, но здесь его глубоко уважали, а потому приспустили флаги, закрыли школы и магазины. За гробом любимого местным населением «крестного отца» шли все жители Риези, все государственные и политические деятели, и скорбь их была совершенно искренней.

Но что было самое страшное для Сокола, предположения Ди Кристины начали сбываться немедленно после его смерти. Сначала полиция предъявила обвинение ближайшему другу погибшего дона, Сальваторе Инцерилло, потому что покойный провел у него свою последнюю ночь. Подобные обвинения казались сущим бредом: какой смысл был Инцерилло убивать своего друга на улице, если он мог сделать это дома, а потом спокойно избавиться от тела? Сальваторе был в бешенстве: его друга убили едва ли не в тот момент, когда он покидал его дом, на подконтрольной ему территории. Это не укладывалось ни в какие рамки, и Инцерилло потребовал объяснений от Капитула. «Ди Кристина был убит за донос», — резко ответил ему Микеле Греко и дал понять, что больше разъяснять этот вопрос не намерен.

Тогда Инцерилло самостоятельно взялся вести расследование, и результаты оказались ужасающими прежде всего для него самого. Убийцей оказался его ближайший друг, настолько близкий, что даже дома их находились по соседству. «Главное, что теперь я ничего не смогу сделать, — в отчаянии, с беспомощными нотками в голосе признался Сальваторе Стефано. — Я не могу даже наказать убийцу: ведь он принадлежит к моей семье, да и прямые доказательства его вины найти крайне сложно». Тогда Сокол понял: больше среди “людей чести” друзей нет. Наступили времена тотального предательства.

Сокол не испытывал больше ни бешенства, ни ненависти. Он мог просто с тихой грустью наблюдать, как его люди тоже становятся предателями, попадаясь в капканы, умело расставленные Микеле Греко. Самое страшное, что первым против Бонтате восстал его родной брат Джованни. Теперь он предпочитал общество корлеонцев и Папы Стефано, не стеснялся говорить, будто брат дурно обращается с ним и всячески унижает. Микеле Греко, удовлетворенный тем, что сумел пробудить в молодом человеке зависть и честолюбие, посоветовал ему немного подождать. «Доверься мне, — сказал он, — и скоро ты станешь главой Санта-Марии ди Джезу».

Вскоре оппозиция, составленная главным образом из лучших друзей Сокола, стала нападать на него открыто, пытаясь переизбрать и угрожая, что не станет больше ему повиноваться. Однако перевыборы провалились, а Стефано, кажется, уже утративший способность чувствовать вообще что-либо, даже не пытался выяснить, кто именно так рьяно подрывает его позиции в семье. Он даже не снял с должности бунтовщиков, что выступали против него открыто. Он уже знал, что противникам будет нетрудно отыскать среди бывших друзей иуду, который продаст его, но, конечно, запросит за предательство гораздо больше, нежели евангельский персонаж…

Когда Томмазо Бускетта прибыл в Палермо по приглашению своего друга Стефано, ему сразу показалось, что его родной город буквально лихорадит, и не только от жары. Первые признаки поначалу непонятного безумия он отметил, когда его самолет пытался приземлиться в аэропорту. Томмазо отметил, что, пожалуй, никогда в жизни не испытывал столь острых ощущений: пилоты совершили такой головокружительный вираж, что можно было подумать, что они собираются устроить не приземление, а приводнение, после чего внезапно то ли взяли себя в руки, то ли, удовлетворенные демонстрацией своего профессионального мастерства, все же благополучно опустились на взлетную полосу.

^{Вид Палермо.}

Сокол, или, как называло его местное население, князь Виллаграция, был убит в день своего рождения. Сам виновник торжества был на удивление задумчивым, а в его словах постоянно сквозили нотки горечи. Надвигалась новая война, из которой он не рассчитывал выйти живым. В конце концов, ему только что исполнилось 43 года. Это еще не старость, но за свою жизнь он успел многое, и ему не в чем себя упрекнуть. Стефано Бонтате всегда вел себя безукоризненно, как и подобает истинному «человеку чести», ни разу в жизни не нарушил закона организации и не боялся открыто выступать против обезумевших от жестокости корлеонцев, которых считал маньяками.

К смерти он был готов всегда. Он не боялся, когда прозвучал первый «звонок», намек на скорую смерть. Это произошло в тот день, когда его заместитель Пьетро Ло Джакомо попросил освободить его от занимаемой должности. Стефано никого не держал; он отпустил его, прекрасно понимая, что тот действует под давлением Папы, который в последнее время совершенно измучил Сокола своими нападками.

У Стефано не было ни малейшего желания надолго засиживаться за праздничным столом, и уже в одиннадцать вечера он сел за руль своего автомобиля «джульетта», отправив вперед телохранителя Стефано Ди Грегорио на «фиате». Его единственным желанием было поскорее попасть за город, домой. Он чувствовал себя бесконечно уставшим, до последнего предела.

Так получилось, что Ди Грегорио оказался на месте раньше Стефано. Он припарковался и распахнул ворота виллы. Телохранитель ждал уже минут десять, но хозяин все не появлялся. Внезапно Ди Грегорио стало настолько нехорошо, что даже на лбу выступил холодный пот: только сейчас он понял, что в последний раз видел Стефано, когда тот остановился на красный сигнал светофора, а телохранитель, ехавший первым, успел проскочить на зеленый.

Страшная картина предстала перед ним как наяву: рядом с «джульеттой» Бонтате останавливается легкий мотоцикл, водитель, лицо которого совершенно неразличимо под шлемом, бросает быстрый взгляд в сторону машины, а потом, сделав быстрое движение и рывком распахнув переднюю дверцу автомобиля, выхватывает невесть откуда взявшийся «калашников». На мгновение на лице Сокола отразилось изумление.

Вероятно, в эти краткие секунды вся его жизнь успела промелькнуть, будто в калейдоскопе, за то время, пока он, словно при замедленной съемке, наблюдал, как палец убийцы медленно нажимает на курок, как непостижимо медленно ползут по стволу автомата пули, как они выходят из него со странным звуком, поблескивая и поразительно напоминая огромных насекомых. Его рука непроизвольно потянулась к пистолету. Он даже успел выхватить его, а потом в мозг ему ударила ослепительная вспышка, и о том, что он инстинктивно включил первую скорость, чтобы отъехать от светофора, Сокол так никогда и не узнал.

^{Убийство Стефано Бонтате.}

Сальваторе Конторно слышал, с какой пугающей методичностью корлеонцы уничтожают его друзей и родственников, однако всем окружающим представлялся совершенно невозмутимым; во всяком случае, в отличие от многих бывших соратников, напуганных кровавыми событиями и поспешивших найти укрытие на более гостеприимных греческих островах, он не изменил ни одной своей привычки. По-прежнему Кориолана можно было видеть спокойно разгуливающим по улицам Палермо, так что многие расценивали его поведение как недалекость или же фатализм.

За Кориоланом, помимо обезумевших убийц, охотилась еще и полиция, а он продолжал спокойно проводить время в кругу семьи, несмотря на то что его имя постоянно фигурировало в списках наиболее опасных преступников, объявленных полицией в розыск.

Сальваторе казался неуязвимым, ибо обладал исключительным чутьем, которому могли бы позавидовать даже дикие звери. Он чувствовал, в какие именно часы можно без опаски пройти по улицам родного города и не быть схваченным полицией; знал наверняка, когда посреди ночи может нагрянуть облава, и в это время он отправлялся ночевать в более укромное место, а таких мест у Кориолана было множество.

Кроме того, у него еще оставалось достаточно много родственников и друзей, глубоко уважающих его за прошлые боевые заслуги и готовых в любой момент предоставить убежище. Конечно, в последнее время Сальваторе взял за правило никогда не покидать дом в одиночестве и ни с кем не встречаться. Не то чтобы он совсем перестал доверять близким друзьям, но подозревал, что и они могут оказаться под прицелом корлеонцев.

И все же, видимо, и его показному или настоящему хладнокровию наступил предел, и это произошло после того, как были убиты Терези и трое сопровождающих его членов клана Бонтате. Сальваторе почувствовал, что на этот раз в воздухе всерьез запахло жареным, и решил: настало время отправить хотя бы свою семью в более безопасное место. Однажды вечером он взял жену Кармелу и сына-подростка Антонио, посадил их в скромный «фиат», принадлежавший теще Кармелы. Эта машина, простенькая и небольшая, ни за что не сумела бы защитить их от очередей «калашников» а, однако Сальваторе знал, что делает.

Он направился прямо во вражеское логово, в самую волчью пасть, в Чакулли, где царствовал ненавистный Папа, Микеле Греко. Всю дорогу он был необычно молчалив, а жена, изредка поглядывая на его сумрачное лицо, предпочитала не беспокоить мужа никчемной болтовней.

Сейчас ему не нужны были никакие слова. Кориолан вспоминал, как еще недавно по этой же дороге проезжал его любимый шеф Стефано Бонтате, и его сердце сжималось от боли, хотя он и не показывал виду. Именно Сокол привел молодого Кориолана в ряды мафии. С первого взгляда он почувствовал такое необычайное расположение к юному бойцу, стройному, черноволосому, с веселыми искрящимися глазами, с неотразимой открытой улыбкой, что предпочитал его общество любому другому и постоянно обращался к нему, невзирая на принятую в рядах «людей чести» иерархию.

Сокол сам проводил церемонию посвящения, после которой уже на полных правах считал Кориолана своим родственником, «крестником». По утрам князь Виллаграция часто наведывался к Сальваторе, приглашая его на прогулку в окрестные поля и зеленые рощи в самой глубине острова. «Пойдем постреляем птиц, Сальваторе», — каждый раз говорил он. Правда, у Сальваторе никогда не создавалось впечатления, будто Сокол является ярым поклонником охоты на птиц. Но, сидя в засаде, Кориолан не раз затылком чувствовал мягкий взгляд своего «крестного отца».

В первый раз ощутив, что Сокол наблюдает за ним, Сальваторе обернулся со своей обычной, по-детски открытой улыбкой и спросил: «Что?» — «Ты должен быть предельно осторожным, Сальваторе, — грустно произнес князь Виллаграция. — Я знаю слишком много и могу сказать тебе: на таких, как ты и я, уже объявлена охота». — «Корлеонцы?» — спросил Сальваторе. Сокол кивнул. «И Папа с ними заодно. Я знаю, что буду убит, я ничего не боюсь, потому что всегда был честным перед самим собой и, кроме того, у всех нас один путь — путь смерти и крови. Мне жалко тебя, мой мальчик, когда ты останешься совсем один». — «Меня взять не так просто, — ответил Кориолан, и в его глазах блеснули зеленые озорные искры. — Я чувствую, как в воздухе вокруг меня начинает сгущаться ненависть… Или любовь… Потому я и обернулся на ваш взгляд. У меня инстинкт хищного зверя. Но это только одно. Сказать по правде, я фаталист и верю, что высшие силы сберегут меня, если я буду поступать по совести. В противном же случае меня ничто не спасет. Но умирать в молодости не так страшно, как в старости, правда? По крайней мере, я так считаю».

«Верно, — устало подтвердил Сокол. — Пойдем, Сальваторе, пообедаем где-нибудь». — «Здесь нет ничего, кроме захудалых придорожных кафе, — удивился Кориолан. — Они вам не подходят». — «Ерунда, — поморщился Бонтате. — Захудалое кафе — это как раз то, чего мне больше всего хочется в данный момент. Чашка отвратительного кофе в твоей компании, — что может быть лучше?» И он улыбнулся так искренне, что Сальваторе почувствовал, как его сердце захлестывает горячая волна. Ведь он был простым парнем из Чакулли, где знал все улочки, представлявшиеся для посторонних каким-то безумным лабиринтом, переплетением ходов, многие из которых вели в никуда. Ему нравилось толкаться в пестрой нищей толпе, среди пропахших морем торговцев рыбой и морскими ежами.

«Вы встречались с такими высокопоставленными людьми, — прямо сказал он шефу. — Почему я? Вам же приходилось обедать с теми, кому меня в жизни не представят». — «Просто устал, — коротко ответил Сокол. — А что до представления, то будь уверен, со всеми ними ты непременно познакомишься поближе, дай только срок. Что же касается этих многочисленных пирушек… Иногда у меня в один день происходило по три застолья с отвратительными руладами специально нанятых певцов, исполнявших бог знает что во славу очередного „крестного отца“.

А как-то раз меня познакомили даже с князем, аристократом Алессандро Ванни Кальвелло Мантенья де Сан-Винченцо. Этот человек принимал у себя даже английских королей и саму королеву». — «Знаю, — сказал Сальваторе. — Это он предоставил свой дворец Лукино Висконти. — Его взгляд сделался почти мечтательным. — Это именно там, несравненная и такая легкая, кружилась в долгом вальсе Клаудия Кардинале». — «Да, — кивнул Сокол. — Действительно неплохой фильм. И если мне ближе главный герой по прозвищу Леопард, то ты просто вылитый Танкреди».

Чтобы скрыть смущение, наверное оттого, что взгляд хозяина снова сделался необычно мягким, Сальваторе произнес: «Я слышал, что князь де Сан-Винченцо тоже имеет связи с „людьми чести“». — «Да», — подтвердил Стефано Бонтате. «Между прочим, он действительно оказался прав, — думал Сальваторе, неторопливо ведя машину по пыльной автостраде. — Князя мне действительно представили, и скорее, чем я мог предполагать, причем с формулой совершенно убийственной. Подведя аристократа ко мне, „человек чести“ небрежно произнес: “Это то же самое”».

Сальваторе сделался частым гостем в Чакулли. Вернее, он всегда чувствовал себя как рыба в воде. Здесь можно было надежно укрыться от «сбиров». Те отчего-то не жаловали этот богом забытый уголок. Если же происходила облава, то она напоминала некую кинопостановку. Полицейские вели себя так демонстративно, а их вертолеты гремели так, словно уже началась очередная мировая война и некое государство готово стереть с лица земли своих врагов. Они как будто нарочно давали беглецам возможность надежно спрятаться, пока они шумят и заранее извещают о задании, исполнять которое им вовсе не хотелось бы.

Во владениях Микеле Греко Кориолан появлялся с явной неохотой, однако ему частенько приходилось сопровождать туда своего хозяина. Его всегда поражал размах, с которым Папа каждый раз устраивал свои бесконечные банкеты и пикники. Он оборудовал со знанием дела полигон, где «люди чести» в специальных наушниках постоянно соревновались в меткости. «Папа — сторонник стрельбы на поражение», — объяснил Сальваторе Сокол. «Здесь все предусмотрено, — тихо отозвался Кориолан. — Единственное, чего я не вижу, это денежно-вещевой лотереи. Только этого не хватает, чтобы Фаварелла стала настоящим аукционом». Сокол тогда только усмехнулся. «Если бы только лотереи… — произнес он. — Здесь еще кое-что имеется…»

Что же еще имеется в царстве Папы, Сальваторе узнал очень скоро, когда однажды хозяин поручил ему подарить охотничью собаку главе Капитула. Псарни располагались вдалеке от жилых строений, а потому, миновав плантации лимонных и апельсиновых деревьев, Кориолан увидел ряд необычных бараков непонятного назначения. Он не удержался, чтобы заглянуть в окно одного из них. Там группа людей в респираторах колдовала над булькающими ретортами и колбами, какими-то дистилляторами. Налетевший ветер донес до Сальваторе поистине тошнотворный запах. Кориолан отшатнулся. «Героин», — понял он.

Это действительно была одна из лабораторий по производству героина. В тот раз Папа нисколько не насторожился, что Сальваторе Конторно невольно узнал его секрет. В конце концов, он был «человеком чести», а значит, имел право знать многое. Во всяком случае, лаборатории уже не являлись секретом. А вот привлечь новичка к общему делу казалось весьма соблазнительным.

Немного поразмыслив, Папа пришел к выводу, что неразумно оставлять лабораторию в Фаварелле, и перевел ее во владения семьи Престифилиппо, тем более что его владельцы, братья Рокко, Сальваторе и Джузеппе Престифилиппо являлись непревзойденными специалистами в этой криминальной области. Однажды Рокко признался Сальваторе, что его семья сколотила огромное состояние на производстве героина. «Я — специалист высшего класса, и меня за это ценят», — не без гордости заявил он Сальваторе.

С той поры, куда бы ни направлялся Кориолан, героин преследовал его едва ли не на каждом шагу; кажется, подпольное производство наркотика захлестнуло весь остров. Однажды Д’Агостино провел Кориолана в ангар на территории, принадлежащей семье Багерия. Здесь Сальваторе увидел уже знакомую картину: «химиков» в респираторах и булькающие колбы. Рядом с неизвестными людьми в темном, разговаривающими с сильным иностранным акцентом, лежали аккуратно упакованные пакетики с белым порошком. Один из «химиков» опустил небольшое количество порошка в пробирку и с удовлетворением продемонстрировал людям в темном. Те одобрительно закивали головами. «Это американцы, — негромко сказал Д’Агостино, — Они довольны качеством нашего товара». От удушливого запаха Сальваторе начинало мутить. «Прости, я выйду на воздух», — быстро произнес он и вышел, не глядя на Д’Агостино.

«Тебе пора к нам присоединяться», — сказал Д’Агостино, когда автомобиль уносил их в Палермо. В тот раз Сальваторе ничего не ответил. Через несколько дней из газет он узнал, что та партия товара — 40 килограммов чистого героина, что он видел в ангаре, была арестована сотрудниками таможенной полиции Америки. «Ты не чувствуешь себя в убытке?» — поинтересовался он у Д’Агостино. — «Ничуть, — отвечал тот, — на самом деле это всего двухдневная работа наших лабораторий. Там не только мой товар находился, но принадлежащий едва ли не всем семьям острова». — «Как же вы различаете ваш товар?» — «Очень просто, по наклейкам, — снисходительно улыбнулся Эмануэле. — Например, моего героина там находилось всего полкило». — «А кто же отвечает в том случае, если груз утерян или арестован?» — продолжал расспрашивать Кориолан. «Тот, кто непосредственно сопровождает груз, — охотно разъяснил Эмануэле. — Только он может провести дознание, ну и, конечно, наказать виноватых, а потом отчитаться перед виноватыми».

Помимо своей воли, Сальваторе чувствовал, что втягивается в эту сомнительную авантюру. Казалось, Эмануэле предложил ему решить шараду, а Кориолан попался на крючок. «Так объясни мне, как у вас принято переправлять героин в Америку?» — спросил он. «Чаще всего морем, — сказал Эмануэле. — На корабли мы переправляем товар на рыболовных лодках, а дальше все относительно просто: главное — благополучно добраться до берегов Ливии. Иногда удается переправить груз и по суше, поскольку большинство железных дорог находятся под нашим контролем. Вот только через Болгарию очень трудно пробраться: их таможенников неизвестно почему очень интересуют наркотики».

«У меня есть идеи получше, — почти неожиданно для самого себя заявил Сальваторе. — Почему-то никому не пришло в голову, что есть еще один путь — воздушный. Я даже могу испробовать его первым. Есть у меня один знакомый летчик-француз; он сделает для меня все, что угодно. И просто, и дешево, и не надо прятать товар среди мебели или граммофонных пластинок», — он даже засмеялся, так понравилась ему самому эта идея с самолетами. «А почему бы и нет? — заметно оживился Эмануэле. — На ближайшем же заседании я переговорю с шефом о тебе».

Затея Кориолана действительно имела огромный успех. После того как с помощью летчика Сальваторе в Америку были переправлены солидные партии героина, «крестные отцы», занимавшиеся производством наркотиков, связались с американской семьей Гамбино, под контролем которой находился аэропорт имени Кеннеди, и благодаря подсказке Сальваторе, предложившего подкупленным таможенникам вынимать заветные пакетики до того, как произойдет осмотр, торговля пошла поистине стремительными темпами. Известно, что всего за два года в Америку с Сицилии было переправлено, как минимум, десяток тонн чистого героина.

«Теперь и Эмануэле больше нет в живых, — мрачно размышлял Кориолан. — Так что же так сильно удерживает меня в этом грязном квартале? Большинство из осторожных людей уже греются под ласковым солнцем Бразилии. А я… Как признаться, что я люблю этот ужасный квартал Бранкаччи, где ко мне относятся как к королю, что мне нравятся пестрые толпы и даже вонь из помоек не так страшна, как запах опостылевшего героина. Многие говорят: жить здесь невозможно, потому что даже море отравлено отходами промышленности, а уличная еда готовится на неизвестно каком масле. Но где еще я смогу ходить так же свободно, всегда чувствуя себя молодым, смотреть на птиц, которыми торгуют на каждом углу. А эти скромные с виду домишки, где, ты знаешь, за плотно занавешенными шторами постоянно ждет тебя любящая жена?».

Он на самом деле испытывал некое подобие нежности к тем отверженным, которые по вечерам сидели по своим конурам без света и воды. Надо сказать, что отверженные платили Кориолану ответной любовью: никто во всем квартале ни за какие блага мира не согласился бы выдать его полиции. Однажды городские власти хотели было рядом с этим подобием домишек возвести в общем-то ни на что не годный комиссариат полиции. Что тут началось! Толпы бедняков высыпали на демонстрацию, протестуя против произвола властей. В результате от строительства комиссариата отказались и общественный порядок был восстановлен.

«Да, хорошие были времена, — прошептал тихий внутренний голос Кориолану. — То был мир, но теперь все иначе. Идет война, если ты не забыл. Будь осторожен, или даже твой любимый Бранкаччи не спасет тебя».

Несколько дней он напряженно размышлял, поскольку каждое утро ощущал: волна ненависти приближается; она становится все ближе, и вот уже дышит в лицо. Скоро она встанет перед ним, как цунами, и Кориолан не сможет ни сам спастись, ни уберечь семью от репрессий корлеонцев, которые шли по его следу, как хорошие гончие.

В то жаркое и влажное утро он отправил жену в никому не известное жилье в Бранкаччи, а сам вышел вместе с сыном из дома тестя, где до сих пор скрывался, только под вечер. На улице ничего необычного Кориолан не заметил; разве что его внутренний голос срывался на крик: «Опасность! Рядом опасность!». Стараясь не выдать сыну собственное волнение, Кориолан вел машину по дороге к Бранкаччи, повернул направо от заводика одного из своих знакомых, когда его автомобиль обогнал неприметный «фиат». Одного взгляда на водителя для Сальваторе было достаточно, чтобы он понял: за рулем находится такой же «человек чести», как и он сам.

Сальваторе слегка наклонил голову в знак приветствия, и водитель ответил ему тем же. На всякий случай Кориолан внимательно посмотрел в зеркальце заднего обзора: «фиат» «человека чести» по-прежнему едва тащился по дороге, однако совершенно из виду не пропадал. Проезжая мимо одного из зданий, Сальваторе обратил внимание на человека, стоящего со скучающим видом около открытого окна. «На уровне моего автомобиля, — привычно отметил про себя Кориолан. — И, кажется, его я тоже знаю…» Не прошло и нескольких секунд, как в поле зрения Сальваторе оказался еще один человек из клана Чакулли. Он принадлежал к семейству Микеле Греко, а завидев машину, сделал вид, что наслаждается душным вечерним воздухом в тени стены сада, что надежно защищала от посторонних глаз сад его отца. Сальваторе даже вспомнил имя этого человека — Марио Престифилиппо.

Как известно, трижды простых совпадений в жизни не бывает, а потому Кориолан окончательно понял: сейчас ему будет очень жарко, если, конечно, исключить то обстоятельство, что все бойцы Чакулли решили устроить совместную прогулку в надежде как следует подышать свежим воздухом. Конечно, улица в этот час была весьма оживленной. Прохожие отдыхали после трудового дня, а самые смелые отваживались даже купаться в отравленных химическими отходами водах залива. «И сколько же здесь их? — невольно подумал Сальваторе. — Пятеро? Десять? Они обложили меня, как дикого зверя».

Сзади взревел мотороллер, и Сальваторе весь собрался, как в ожидании прыжка. Этот мотороллер, неожиданно выскочивший из неприметного тупичка, на бешеной скорости приближался к его машине. Вот Кориолан уже мог ясно различить лица убийц (а в том, что это убийцы, у него не осталось и тени сомнений). За спиной водителя сидел сам Башмачок, и его вид не сулил Конторно ничего хорошего.

А затем произошло нечто странное. Для Кориолана время словно остановилось. Он видел, как постепенно сближается с его автомобилем мотороллер, как Башмачок, как будто при замедленной съемке, достает из-за спины «калашников» — излюбленное оружие, прицеливается в головы своих жертв.

Сальваторе Конторно мгновенно снизил скорость автомобиля и, оставив руль, упал всем телом на ничего не подозревавшего мальчика, стараясь закрыть его собой от града пуль, которые через доли секунды обрушились на машину. Казалось, крыша автомобиля взорвется от грохота обрушившихся на нее очередей. Вокруг посыпались разбитые вдребезги стекла; пули падали сквозь пробитый кузов.

И вдруг наступила оглушающая тишина. Сальваторе чувствовал, как непроизвольно дрожит всем телом мальчик, которого он продолжал прикрывать. Конторно быстро поднялся и осмотрелся вокруг. Мотороллер находился приблизительно в 20 метрах от его машины. Он замолчал только для того, чтобы пойти на второй круг и добить чудом уцелевших жертв, хотя весь их автомобиль был насквозь прошит пулями, так что невозможно было отыскать на нем живого места.

Вновь взревел мотор, и прохожие бросились с улицы врассыпную, не желая стать случайной жертвой чужих разборок. Кориолан завел машину и бросил быстрый взгляд на сына, смертельно бледного, но живого. Правда, его сильно оцарапал осколок стекла, и теперь кровь лилась по его щеке буквально ручьем. Сальваторе не задавался вопросом, ранен ли он сам; ему было вообще не до этого. Главное, он не чувствовал боли — вот и хорошо. Надо было срочно спасать сына.

Он проехал всего сто метров, именно столько было необходимо, чтобы успеть выйти из машины, вот-вот грозившей похоронить его навсегда под своими жалкими обломками. Открыв дверцу, он вытолкнул сына из автомобиля. «Уматывай! — заорал он. — Чтобы через секунду и духу твоего здесь не было!». Он посмотрел, как скрылся в проулке его сын, а сам прижался спиной к жалким остаткам своего «фиата». Положение казалось совершенно безнадежным. Но в конце концов сына он спас, а это уже немало.

Достав из кармана пистолет, Кориолан спокойно ждал приближающихся к нему преследователей. Он даже успел заметить, как внимательно наблюдает за происходящим водитель БМВ, специально остановившегося для того, чтобы в деталях рассмотреть разыгравшуюся как бы лично для него сцену. Одного взгляда на этого человека Сальваторе хватило, чтобы он сразу узнал его: глава Корсо дей Милле, Филиппо Маркезе по прозвищу Баклажан, чья патологическая жестокость не уступала маниакальному рвению Башмачка.

Тем временем мотороллер все ближе надвигался на Кориолана. Мало того, у него, кажется, появилась группа огневой поддержки в виде зеленого «гольфа», внутри которого без сомнения, находилось еще несколько бойцов Маркезе. «Сколько же людей и машин он бросил на то, чтобы уничтожить меня одного?» — невольно усмехнулся Кориолан.

Он видел, как усилившийся ветер дует прямо в открытый в яростном вопле рот Башмачка. Он дал очередь, практически не делая труда даже прицелиться как следует: он был уверен, что верный «калашников» не подведет его и на этот раз. Он даже не заметил, что Конторно поднял свой пятизарядный пистолет почти одновременно с ним, спокойно прицелился в грудь Башмачка и выстрелил. Он понимал, что второго раза у него может просто не быть. Кориолан допустил только одну ошибку, как он понял чуть позже, но все же его выстрел достиг цели.

Башмачок упал на спину, продолжая бешено давить на гашетку «калашников» а. Пули сыпались градом вокруг Конторно. Отрикошетив от железной вывески, пуля взвизгнула рядом с его головой. Рухнула разбитая витрина магазина. Острые, как бритва, осколки посыпались прямо на Сальваторе. Один из таких осколков полоснул его по лицу. Хлынула кровь, и только сейчас Кориолан понял, что действительно ранен. В тот момент его утешало только одно: его злейший враг, маньяк Башмачок, убит. Он сам четко видел, как пуля попала ему в грудь. Противники смешались, а Конторно юркнул в проулок, где недавно исчез его сын, и побежал. За ним не гнались.

К сожалению, на следующий день Сальваторе понял, что ненавистный упырь Башмачок остался жив. Как бы желая продемонстрировать всем, что он жив, Пино Греко лежал на пляже с местными красотками, причем на его теле не было заметно ни царапины. Только сейчас Кориолан понял, в чем состояла его ошибка: ему не следовало стрелять Башмачку в грудь — ведь было же совершенно ясно, что, собираясь убрать такого опасного противника, как Кориолан, он надел под рубашку пуленепробиваемый жилет.

Эта ошибка дорого обошлась Кориолану. Он знал, что Башмачок, если пользоваться военными терминами, предпочитает тактику «выжженной земли», а это значило: тот не успокоится, пока не убьет Конторно, а заодно всех его родственников, друзей и случайных людей просто потому, что ему покажется, будто те могут что-то знать о местонахождении Кориолана. Предположения Конторно оправдались: не прошло и двух недель, как были убиты его племянник, дядя и даже сводный брат тещи и муж двоюродной сестры. Был уничтожен даже врач госпиталя Чивико, который, по слухам, оказал Сальваторе первую помощь. В этой игре Башмачок проиграл, а потому шел на все…

Это море Винченцо Синагра видел с самого детства. Оно плескалось совсем рядом, позади скопления невзрачных бараков и купальных домишек, поражающих своей нищетой. Он помнил, что когда-то в этом море можно было даже купаться, однако теперь посреди грязного и замусоренного песчаного пляжа возвышался прокаленный солнцем, выцветший жестяной плакат, предупреждающий любителей принять морскую ванну, что делать этого не стоит: слишком вредно для здоровья.

Улица рядом с кварталом Бранкаччи, на которой родился Винченцо, не имела даже собственного названия. Она удостоилась лишь одной буквы и одной цифры — С-3. Он сумел закончить всего три класса средней школы, после чего немного научился разбирать буквы и даже мог кое-как нацарапать свою подпись, свидетельствующую о том, что ее делал неграмотный заморыш.

Нет, меньше всего ему хотелось бы, чтобы окружающие принимали его за заморыша. Во всяком случае, он себя таковым не считал. Пока, правда, доказать всем, что он способен на что-то серьезное, возможности так и не представлялось. Ему приходилось работать на засолке анчоусов и откликаться на приставшую с детства кличку Колокольчик из-за его дет-ской страсти к погремушкам и вообще всему, что звенит.

Окружающие относились к Колокольчику как к безобидному простому пареньку, тогда как ему больше всего на свете хотелось походить на своего старшего брата. Он казался Винченцо таким сильным, смелым, бесстрашным. Недаром же он получил такое уважительное прозвище Гроза.

Грозе нравилось, с каким восторгом смотрит на него младший брат, и однажды он признался ему, что принадлежит к одному из самых безжалостных кланов Палермо Корсо дей Милле. «Если ты будешь терпелив и станешь правильно вести себя, то станешь таким же, как я, — заявил старший брат Винченцо. — Ну и, конечно, немного удачи тебе тоже не повредит». И он самодовольно приосанился. «Много званых, но мало избранных», — почему-то вспомнил Винченцо воскресную проповедь священника, а почему — он и сам не понял.

Однако на улицах города шла война, и если раньше в ряды мафии действительно принимали только избранных, то сейчас было не до разборчивости: сколько отличных бойцов погибло за короткое время и скольким еще предстояло обагрить кровью улицы Палермо или лечь на морской песок, навсегда скрывшись под многими футами зеленоватой воды. Сейчас мафиозным боссам срочно требовалось вливание новой молодой крови в поредевшие ряды сторонников, а потому брезговать не приходилось практически никем. Давно остались в прошлом ритуалы и обряд инициации: было уже не до них. В результате вышло так, что несчастного, еще не вышедшего из детства Колокольчика старший брат затащил в свою организацию едва ли не насильно.

Впрочем, впоследствии Винченцо понял: это действительно было насилие по своей сути. В тот вечер оба брата, как обычно, сидели в кафе на набережной в компании двух приятелей Грозы. «Ну что, Колокольчик, все еще занимаешься своими анчоусами?» — спросил один из них, глядя на молодого человека с нескрываемой жалостью. «А что делать?» — с тоской пожал плечами Винченцо. «Что делать? — медленно произнес Гроза. — Да то же, что и мы. Что ты можешь заработать на своих анчоусах? Да ты бы не смог сидеть даже в этой забегаловке, если бы я не заплатил за тебя. Что делать! Да этих вонючих коммерсантов щипать или получать свою долю за исполненное дело. Разве мало я тебе рассказывал о том, чем мы вообще занимаемся?» — «Так ведь не убийца же я», — только и сумел пролепетать Винченцо. «Либо ты их, либо они нас, — отрезал Гроза, и его взгляд налился свинцовой тяжестью. — И не надо тут сопли разводить, если ты хочешь, чтобы окружающие считали тебя настоящим мужчиной. Короче, брат, либо ты выбираешь прежнюю жизнь, либо с сегодняшнего же дня становишься одним из наших».

Винченцо понял, что это угроза и даже больше. Никакой другой жизни не будет; его убьют сразу же, услышав его отказ. Он слишком многое слышал от Грозы, и теперь ему нельзя просто так уйти в тень и сделать вид, как будто ничего не произошло. Теперь он даже не мог сказать, что не был предупрежден, а потому покорно ответил: «Что мне придется делать?» — «Что скажут — то и будешь», — коротко ответил Гроза. «Это значит убивать, взрывать машины…» — подумал Винченцо, и видимо, эти мысли промелькнули на его лице, потому что тон старшего брата сделался немного мягче. «Ты немного не понял, братишка, — сказал он. — Сейчас идет война, и каждый настоящий „человек чести“ должен сделать свой выбор; так неужели же ты пойдешь против меня?»

Винченцо обреченно молчал, а Гроза продолжал: «К тому же после войны ты сразу получишь много денег. Ты навсегда забудешь, что такое засолка этих треклятых анчоусов». Винченцо вспомнил свою жалкую зарплату, грязную фабрику, беспросветный, как вся его жизнь, пейзаж за окном, который он видел каждое утро и уже всей душой начинал ненавидеть. «Да, мир дерьмо, — подумал он. — Пусть будет так, как хочет брат». Поднимаясь из-за стола, Гроза произнес, кивнув в сторону своих собеседников: «Эти мои друзья славятся как самые жестокие во всей Корсо дей Милле, и прими мой совет. Как брат брату советую тебе: ты должен стать таким же жестким, как и они».

Довольно скоро довелось Винченцо познакомиться и с главой Корсо дей Милле, Филиппо Маркезе по прозвищу Баклажан. Он и по виду напоминал этот овощ: такой же коренастый и плотный. Однако на этом сходство с безобидным овощем и заканчивалось. Он был не менее жесток, чем маньяк Башмачок, с которым он любил работать в паре, а его власть казалась поистине безграничной. Маркезе значительно усилил свое влияние на Сицилии, породнившись с семьями влиятельных капо, особенно с кланом Корлеоне, имеющем все возрастающий вес в Капитуле. Он выдавал своих родственниц замуж за корлеонских убийц, за «людей чести» из кланов Цанка и Тиннирелло. Теперь все они были связаны намертво: ведь, как известно, брачный обет в понимании сицилийца могла нарушить только смерть, а кровные узы превыше всех остальных. В конце концов, Маркезе хотел навести на мысль глав семейств, что он, проникший при помощи кровных связей практически всюду, едва ли не всем по какой-нибудь линии приходившийся родственником, — просто идеальный представитель интересов семей.

О силе Филиппо Маркезе Винченцо прекрасно был осведомлен, и не понаслышке. Все предприниматели его территорий послушно платили дань Баклажану; если же кто-нибудь отказывался, то на следующее утро обнаруживал, что его заводик или магазинчик буквально сровняли с землей. Это были первые «подвиги» Колокольчика. Однажды Винченцо стал свидетелем того, как Маркезе швырнул в официанта кафе огромное блюдо, разбив ему до крови лицо. «Ты не умеешь как следует обслуживать клиентов! — орал при этом Маркезе. — Тебе только мусорщиком работать, а не гарсоном! Может, хотя бы теперь ты запомнишь, кто именно настоящий хозяин твоего поганого заведения!»

За Маркезе числилось огромное количество убийств, однако у полиции всегда не находилось достаточных улик или оснований для того, чтобы отправить этого человека на нары. Он, конечно, числился в розыске, но каждый раз влиятельные люди в недрах законодательной власти полагали за лучшее не связываться с ним. А Баклажан, уверенный в полной собственной безнаказанности, не считал нужным ни прятаться, ни хоть сколько-нибудь менять излюбленные привычки. Но даже в том случае, если бы ему взбрело в голову спрятаться от правосудия, то он нашел бы убежище во множестве своих логовищ, удобных и отлично оборудованных, о которых полиция ничего не знала, но о которых уже был достаточно наслышан новичок в мафии по кличке Колокольчик.

Филиппо Маркезе крайне болезненно относился к действиям людей, которые считал для себя оскорбительными, а что расценивать как оскорбление, капо решал для себя сам, исходя исключительно из субъективных понятий.

Так, например, однажды ему доложили, что двое молодых налетчиков, Маурицио Ло Версо и Джованни Фаллука, обчистили почтовый вагон неподалеку от Палермо. Едва Маркезе узнал об этом, он буквально вышел из себя. «Они украли мою идею! — орал он. — Они должны ответить за это! Гроза и Колокольчик, немедленно займитесь этим!»

Братья отправились в один из баров, завсегдатаями которого, как они прекрасно знали, были Маурицио и Джованни. Так оно и оказалось: оба молодых человека сидели в самом углу темного зальчика, потихоньку о чем-то переговариваясь. Винченцо и Гроза, поздоровавшись, подсели к ним, и вскоре старший брат завел разговор: «Дело есть неплохое и верное, — начал он. — Есть тут у меня один человечек на примете, который может навести на кое-какие ювелирные магазины, побрякушки поможет взять без шума». И не давая опомниться собеседникам или даже вставить хоть одно слово, заявил: «И к чему нам откладывать, когда все складывается так удачно. Этот человек уже ждет нас. Пойдемте с нами, мы вас проводим. Это совсем недалеко».

Он казался выглядеть как можно естественнее, и даже Колокольчик на мгновение поверил, что в его голосе звучит настоящее дружелюбие. Ни о чем плохом не подумали и Джованни с Маурицио: не все же обладают способностью Кориолана чувствовать опасность всей кожей, а потому они поднялись из-за стола и проследовали за братьями, которые усадили их в синий «фиат».

Маурицио Джованни знал с детства, хотя и не особо дружил с ним. Он знал, что того прозвали Маленький Папа, потому что однажды мальчишка потерял отца и целый день ходил по городу с залитым слезами лицом, спрашивая каждого прохожего: не видел ли хоть кто-нибудь его папу? И вот теперь Маленький Папа почувствовал то забытое волнение, граничащее с паникой по мере того, как «фиат» все дальше удалялся от бара, а встреча с неким ювелиром все больше представлялась фантомом. «Ты не ошибся, Гроза? — с тревогой спросил он. — Мы так долго едем, это странно…» — «Сиди спокойно и не дергайся, — бросил ему Гроза через плечо. — Уже, считай, подъезжаем».

Машина остановилась вблизи невзрачного заводика. «Все, выходите», — сказал Гроза. Винченцо съежился на своем месте, понимая, что никакая сила в мире не заставит его покинуть «фиат». Он увидел только, как Джованни и Маурицио в сопровождении Грозы вышли, немного растерянно озираясь по сторонам, как в тот же момент двери заводика отворились и перед незадачливыми грабителями предстали все отборные убийцы Корсо дей Милле во главе с Баклажаном. «Так ведь это же…» — только и успел произнести Маурицио, и его голос угас, а Винченцо закрыл глаза, почему-то чувствуя страшную усталость.

Гроза появился через полчаса. «Ну и вид у тебя, братишка, — сказал он Винченцо. — Имей в виду: так не пойдет. Я-то, конечно, никому не скажу, но скоро ты сам начнешь принимать участие в наших разборках, и выражение твоего лица может сослужить тебе скверную службу». — «Что с ними сделали?» — спросил Колокольчик, внутренне содрогаясь. «У Маркезе тут находятся огромные двухсотлитровые бидоны. Там, знаешь ли, серная кислота такого отличного качества… — он криво усмехнулся. — Я сам убедился: растворяет все, кроме часов. А часов у них не было».

С того времени Гроза начал всерьез подумывать о том, что пора бы его младшему брату постепенно привыкать к убийствам. Вскоре он сказал ему: «Сегодня вечером придешь на Понте Мария, 8. Там я буду ждать тебя и еще один авторитетный человек. Зовут его Антонино, а фамилия тебе ни к чему. Просто придешь и станешь ждать. Больше пока от тебя ничего не требуется». Через несколько часов Винченцо оказался в этом квартале, грязном и страшном, как смертный грех. Здесь не могли жить даже бедняки, а потому большинство домов предназначалось под отселение. Что же касается дома № 8, то, как слышал Винченцо, «люди чести» нередко проводили там время, играя в бильярд. Кажется, их нисколько не смущал прискорбный вид комнаты — все эти растрескавшиеся от сырости стены и наполовину обрушенные потолки, и даже вонь, которая настойчиво доносилась с помойки, расположенной неподалеку.

Винченцо не обнаружил ничего страшного или подозрительного в этой комнатенке, а потому, неторопливо беседуя о том о сем с братом и с Антонино, ждал неизвестно чего, однако вопросов не задавал. Вскоре под окном взвизгнули тормоза. «Вот и приехали», — оживился Гроза. «Кто?» — осмелился спросить Винченцо. «Да предприниматель один по фамилии Руньетта. Знаешь, занимался контрабандой сигарет, немного приторговывал героином… И сейчас, наверно, думает, что его по делу пригласили, позволят взять очередную партию сигарет». — «А на самом деле?» — Винченцо даже невольно вздрогнул. «У Маркезе на него зуб, — откликнулся Гроза. — Но что они там не поделили, я сам точно не знаю. Раньше у нас с этим Руньеттой никаких неприятностей не было; во всяком случае, я ничего подобного не припоминаю. Но, наверное, у Маркезе память получше моей».

Антонио Руньетта вошел в комнату спокойно и самоуверенно. Он не мог ожидать ничего плохого от этих людей. Так он, по крайней мере, думал. Он всегда отличался большой осторожностью и гордился этим. Когда происходили кровавые внутрисемейные разборки, Руньетта всегда оказывался в стороне. Он знал, что если у него и могут быть какие-либо неприятности, то лишь со стороны представителей власти.

С кланами же предприниматель вел дела корректно, никогда не забывая отдать причитающуюся с него долю, и уж если его пригласили на встречу, значит, впереди ждет очередной заработок, только и всего.

Однако ожидания предпринимателя не оправдались. Стоило ему войти в комнату, как люди, находившиеся в ней, набросились на него, как по команде, так что несчастный Антонио и крикнуть не успел. Кажется, он даже не понял, что с ним произошло, и обрел способность говорить только тогда, когда его уже профессионально прикручивали к стулу. «Объясните хотя бы, в чем я виноват, в чем меня обвиняют?» — пролепетал предприниматель, однако ни Винченцо, ни Гроза об этом не догадывались, а потому сказать ничего не могли, да и не хотели, тем более что в комнатку уже входил Баклажан в окружении десятка господ клана Корсо дей Милле столь ужасного вида, что Антонио почувствовал, как опасность накатывает на него, будто соленые морские волны; она так сильна, что он начинает задыхаться.

Гроза бросил стремительный взгляд на Винченцо, а потом произнес: «Выйди в соседнюю комнату и жди там. Быстро!». Винченцо и сам мечтал как можно скорее скрыться хотя бы на время из поля зрения Баклажана, весь вид которого не сулил ничего хорошего. И все же Винченцо не мог заткнуть себе уши, а стенки домика были слишком тонкими, а потому он отчетливо слышал каждое слово, доносившееся из соседней комнаты. Сначала задвигались стулья: видимо, «люди чести» рассаживались на свои места, а потом быстро и отрывисто заговорил Баклажан. Видимо, он, как человек деловой, привык ценить время, а потому предпочитал не разводить лишних церемоний и сразу переходить к делу.

«Где Кориолан?» — спросил он. В ответ раздался дрожащий голос Руньетты: «Я ничего не понимаю… Кто это такой?» — «Не валяй дурака, знаешь, — раздалось в ответ. — Нам известно, что несколько раз ты вел с ним дела и отношения у вас были неплохие, говорят, даже дружеские». — «Быть может, я вел когда-то с ним дела, — в отчаянии почти закричал Руньетта. — Но я вел дела со многими, и я не могу знать, где в данный момент находится каждый мой деловой партнер». — «Кориолан — не каждый, и ты немедленно скажешь, что именно известно тебе о нем, и не рассказывай мне сказки о том, будто тебе ничего не известно. Жить захочешь, значит, немного потрудишься над тем, чтобы напрячь свою память, а нет… Что ж, тем хуже для тебя».

И тут Винченцо Синагра, к своему ужасу, непроизвольно бросил взгляд на стену и увидел там огромную трещину, которая открыла ему происходящее в соседней комнате. Конечно же, он предпочел бы вообще ничего не видеть и не слышать, но его словно парализовало, и он смотрел, не в силах заставить себя отвести взгляд. Он видел, как в безумной попытке освободиться от веревок дергался Антонио Руньетта, но на его жалкие и отчаянные попытки «люди чести» внимания не обращали. Один из них — Башмачок — с видом судебного заседателя сидел за столом, глядя на разбросанные перед ним в беспорядке листки бумаги, а в руках он вертел карандаш. Весь его вид говорил о том, что он был бы не прочь записать хоть какие-нибудь сведения, касающиеся его злейшего врага Кориолана, однако особых надежд он не питал: этот малый чересчур напуган, чересчур туп и к тому же, скорее всего, действительно ничего не знает.

Наконец, представление Башмачку надоело. С отчаянно скучающим выражением на лице он швырнул на стол бесполезный карандаш, давая тем самым понять, что допрос окончен и осталось только довести до конца дело. Со страхом Руньетта смотрел, как он медленно подходит к нему, и в его глазах невозможно увидеть ни проблеска естественного человеческого чувства. С тем же успехом он мог бы умолять о пощаде лесного зверя. Лишь на миг по его лицу пробежала тень ненависти, и Руньетта понял: эта ненависть, обращенная к счастливо избежавшему убийства человеку, сейчас обрушится на него.

Башмачок встал сзади Руньетты и набросил ему на шею веревку, а потом начал медленно заворачивать ее концы на палку. Винченцо с ужасом видел, что веревка натягивается все сильнее и сильнее, а тело несчастного начинает конвульсивно дергаться, что по знаку Маркезе двое его людей навалились жертве на ноги и, вцепившись мертвой хваткой в Руньетту, держали его таким образом, пока тот не затих. Только потом, когда стало ясно, что предприниматель мертв, собравшиеся покинули комнату, все, кроме Грозы.

«Заходи, — крикнул он Винченцо через стену. — Поможешь мне убрать труп, пока он еще теплый». Так впервые Винченцо Синагра под руководством старшего брата разрезал веревки, которыми был привязан Руньетта к стулу. Затем Гроза привычными движениями связал кисти рук и лодыжки мертвого, а потом соединил их вместе за поясницей. Винченцо сразу вспомнил, как строила догадки полиция, находя многих убитых мафией людей в таком ужасном виде. Предполагалось, что это такой вид изощренной пытки; иные журналисты делали вывод, что мафиози связывают таким образом своих жертв еще живыми и несчастные, пытаясь освободиться от веревок, душат сами себя.

Но в действительности все было гораздо проще. Такие трупы можно было проще упаковать в пластиковый мешок и погрузить в багажник машины. Точно так же поступили и с трупом Руньетты. Братья перевезли его на машине в центр города и бросили там невдалеке от полицейского поста: так приказал Маркезе в надежде, что полицейские сразу обнаружат труп. Однако оказалось не так, как он предполагал. Дело в том, что автомобиль, предназначенный для перевозки трупа, был только что угнан, а потому стражи порядка, возмутившись тем, что машина не припаркована должным образом, отогнали ее на стоянку, после чего владелец обнаружил похищенную собственность. Он и увидел ужасный пластиковый пакет в багажном отделении своей машины…

С тех пор Винченцо Синагра все больше и больше утверждался в мысли, что страшный Баклажан является по своей сути патологическим маньяком. Как хотелось бы быть от него подальше, но нет — вероятно, чувствуя болезненную реакцию молодого человека, капо все чаще брал его с собой на очередной сеанс удушения жертвы, сам исполняя обязанности палача. Однажды он внезапно обернулся, оставив человека дергаться в конвульсиях, и с налитыми кровью глазами заорал на Винченцо: «Что это за лицо ты состроил, кретин? Не сменишь выражение, убью!». Винченцо показалось, что сердце у него на миг остановилось, и он постарался взять себя в руки, хотя в голове все плыло. «Не хватало еще грохнуться в обморок», — мелькнула у него мысль, а потом, словно само собой, его лицо начало каменеть, и возможно не только от страха за собственную жизнь, а оттого, что он понял: для Баклажана человеческая жизнь не стоит ровным счетом ничего…

В этот момент он вспомнил Сальваторе Бушеми, расстрелянного бойцами Корсо дей Милле за то, что тот не всегда платил, отобедав в ресторане, который Маркезе считал своей собственностью. Быть может, перед его глазами встал капитан местной футбольной команды Джузеппе Финоккьо. Его убили за то, чтобы тот не заглядывался на женщину, понравившуюся Баклажану. А Пьетро Пагано? Этот человек был нищим, не имевшим даже крова над головой. Он иногда зарабатывал на жизнь тем, что таскал по ночам кирпичи на стройплощадках. Наверное, он и не догадывался, что эти площадки — тоже собственность Баклажана. Пагано застрелили.

Контрабандиста Орацио Фьорентино убили в его машине. «Это был глупый человек, — рассказал Гроза брату, — он решился обратиться к Маркезе и попросить у него разрешения торговать героином. Маркезе сказал, что только последний идиот может спрашивать его об этом, потому что только сам капо может решать, кому торговать наркотиками, а кому — нет. “Уберите этого придурка, чтобы я больше никогда его не видел”, — так сказал Маркезе».

И наконец, Джино Тальявия… Он не имел никаких дел с мафией, но однажды Баклажан, небрежно посмотрев в его сторону, заявил, что Джино ведет себя не так, как подобает, изображает, будто независим. «А ну-ка, ребята, покажите ему, кто здесь действительно хозяин». Немедленно двое убийц подошли к Джино и приказали следовать за ними. Тот не проронил ни слова, только слегка побледнел и пошел вслед за своими палачами. Этого человека не удостоили умереть от пули. Его придушил сам Башмачок, а тело приказал бросить в серную кислоту, чтобы ничего не осталось от человека, который предполагал, что имеет право на независимость и свободу.

В конце весны 1982 года в Палермо стало жарче, чем обычно. Казалось, в далеком и невозвратном прошлом остались воспоминания об этом городе как о неком рае, цветущем и благоухающем саде; теперь его насквозь пропитали ядовитые испарения битума, а люди, купавшиеся в воде отравленного моря, выходили из нее, больше напоминая не людей, а облезлых бездомных котов. Филиппо Маркезе, казалось, с наступлением жары и вовсе обезумел. Он постоянно отправлял Винченцо Синагру на различные задания — то взорвать торговые лавочки, то взять дань с какого-нибудь ювелира, то обчистить склад бытовой техники — и все это лишь для того, чтобы снова и снова дать людям понять, кто настоящий хозяин на этой территории.

Винченцо Синагру за эти полгода пребывания в рядах мафии никто так и не принял официально, да и гонорар его был весьма невелик; хозяин платил от раза к разу, но юноша боялся ослушаться его. Теперь он знал чересчур много, чтобы просто так, незаметно уйти в тень. Ему иногда казалось, что озверевшие от жары корлеонцы вообще убивают людей ни за что, просто так и, пожалуй, это и было самое страшное.

Однажды хозяин приказал ему и Грозе доставить на встречу молодого предпринимателя Родольфо Бускеми, о чем последний, естественно, пока не догадывался. Утром Бускеми вышел из дома, как всегда, одетый с иголочки и в модных солнцезащитных очках, как будто подернутых сероватой дымкой. Его сопровождал шурин, совершенно случайно оказавшийся рядом. Стояла жаркая и влажная погода, а день был один из тех, когда меньше всего хочется говорить о делах. Бускеми со своим шурином прогуливался по улице, не спеша обсуждая прогнозы погоды и прочие принятые в этих случаях незначительные мелочи, когда как бы невзначай к ним приблизились Гроза и Винченцо Синагра.

Болтовня ни о чем оказалась очень кстати, и Гроза немедленно предложил знакомым пройти вместе с ним посмотреть, как идет ремонт в квартире одного из родственников. «Всего пять минут, Родольфо, — беззаботно сказал Гроза, — и шурин твой пусть тоже сходит с нами: ведь еще один посторонний взгляд не помешает никогда».

Буквально через 10 минут по дороге к предполагаемой квартире родственника компания как бы сама собой увеличилась: к Грозе подошел молодой человек, очень приятный и симпатичный, тоже из семьи Корсо дей Милле. Оказалось, он тоже буквально сгорает от желания узнать, хорошо ли ремонтируется квартира родственника Грозы. На самом же деле вся компания отправлялась в ту самую квартиру, где Винченцо пришлось стать свидетелем не одного десятка убийств.

Едва жертвы переступили порог этой страшной квартиры, как с ужасом увидели, что их приятные собеседники выхватили пистолеты и приказали им вести себя тихо. «Мы хотим только поговорить», — неожиданно резким голосом заявил Гроза и, не давая жертвам опомниться, прикрутил их обоих к стульям и заткнул рты. Неизвестно, что в этот момент мог думать Бускеми, но его шурин находился на грани шока: он никогда в жизни не имел никаких дел с мафией и никогда не соприкасался с «людьми чести», даже случайно.

Через час в квартиру вошли Маркезе в сопровождении Башмачка и еще пятерых бандитов. Бросив быстрый взгляд на шурина Бускеми, находившегося на грани обморока, он приказал: «Убрать» — и кивнул в сторону соседней комнаты. Гроза подхватил стул вместе с привязанным к нему несчастным и перетащил туда, куда приказывал шеф.

Что касается Маркезе, то он, как это было у него принято, без околичностей перешел к делу: «Ты пытался брать дань с моих торговцев, Бускеми, — заорал он. — Знаешь, чем все это обычно кончается? Кто тебя надоумил перебежать мне дорогу? Кто та полоумная скотина? Я требую, чтобы ты назвал его имя». Потерявший от страха голову Бускеми, видевший перед собой только эти жуткие, налитые кровью глаза, неизвестно почему пролепетал первое имя, которое ему пришло на ум: Антонио Мильоре.

Маркезе призадумался: «Я о таком не слышал вообще», и на его круглом лице на миг отразилось подобие мучительного раздумья. На помощь шефу пришел Башмачок: «Приметы, быстро!» — приказал он. — «Высокий, с усами, 26 лет, живет где-то в Корсо дей Милле», — еле слышно отозвался Бускеми. — «Давай кончать», — сказал Маркезе, обращаясь к Башмачку, и тот достал из кармана свою неизменную веревку. Не без удовольствия прикончив незадачливого предпринимателя, убийцы прошли в другую комнату, где находился его ни в чем не повинный шурин, который, однако, теперь не имел ни малейших шансов уйти из проклятой квартиры живым.

Закончив свое дело, хозяева удалились, а Винченцо и Гроза привычно связали трупы, упаковали их в пластиковые мешки, а вечером, под прикрытием темноты, перевезли на берег моря. Мешки бросили в рыбачью лодку, где уже лежали специально припасенные для этого случая два крупных камня. Камни тоже положили в мешки с трупами, после чего жертвы убийц отправились на дно палермской гавани, где, подобно им, на каменных приколах стояли сотни несчастных, уничтоженных за годы мафиозных войн. Впоследствии, когда Винченцо делал признания в полиции, карабинеры обнаружили это подводное кладбище, находившееся на глубине не более десятка метров. Говорят, что когда с одного из полицейских сняли скафандр, оказалось, что за несколько минут пребывания в царстве смерти, среди медленно колышущихся мешков с мертвецами, темноволосый молодой человек стал совершенно седым.

А Винченцо предстояло еще впоследствии таким же образом избавиться от трупа Антонио Мильоре, имя которого назвал обезумевший Бускеми. Мильоре также ни о чем не догадывался до самой развязки. Он доверчиво пересел из своей машины в угнанный «фиат» Грозы, который сказал ему небрежно: «Ты вроде бы знаешь Бускеми? Ну так вот, один дядя хочет кое-что сказать тебе по поводу его внезапного исчезновения». Через пару часов Винченцо велели запаковать в мешок Мильоре, от которого при всем желании было бы невозможно получить хоть сколько-нибудь ценную информацию для мафии, и отправить на дно моря, к прочим мертвецам, что и было исполнено братьями. Однако с того момента Винченцо поймал себя на мысли, что при виде морских волн его все чаще начинает мутить.

Но все эти многочисленные убийства не приносили удовлетворения Маркезе: ведь ни одна из его жертв так и не навела его хотя бы на тень следа исчезнувшего Кориолана. Он успел перебрать едва ли не всех, кто так или иначе знал Конторно, и вдруг внезапно вспомнил, что остался еще один — Ло Джакомо. Как только очередная идея пришла в голову капо, он немедленно отдал приказ своим людям сей же час доставить к нему Ло Джакомо. «Только живым», — прибавил он при этом. И тут произошла досадная накладка. Конечно, бандиты, как всегда, удачно выследили ничего не подозревающего Ло Джакомо, неспешно прогуливающегося по площади, высочили из своего «мини-минора» и, угрожая пистолетами, запихнули очередную жертву в машину. Они торопились, потому что капо ясно сказал: «Теперь и сейчас», а потому промедление было смерти подобно.

Машина с похищенным взяла настолько резкий старт, что столкнулась с припаркованным автомобилем, принадлежавшим карабинеру в отставке Антонио Пери. Тот даже задохнулся от возмущения: да как они посмели повредить его машину, да еще скрыться с места преступления! Бывший карабинер сел в свой изуродованный автомобиль и попытался нагнать беглецов. Он преуспел в искусстве вождения автомобиля, а потому преступники с неудовольствием отметили, что расстояние между ними и неожиданным преследователем неуклонно сокращается. Они сочли за лучшее остановиться и продемонстрировать на деле, что не следует водителю порой проявлять чрезмерное занудство.

«Мини-минор» остановился. Остановился и Пери. Он вышел из машины, собираясь как следует отчитать нарушителей, но ему и рта не дали раскрыть. Милый молодой человек из «мини-минора» с приятной располагающей улыбкой приблизился к нему и вдруг, ни слова не говоря, выхватил из-за спины пистолет и трижды всадил пули прямо в лоб несчастного Пери. Затем милый молодой человек спокойно повернулся и сразу забыл об убитом карабинере в отставке. Как человек опытный, он знал, что в данном случае перед ним не стоит задача избавиться от трупа, поскольку для палермской полиции этот инцидент превратится в обычную стычку между разгоряченными автомобилистами.

Однако во время этой непредвиденной задержки Ло Джакомо попытался воспользоваться случаем, который впопыхах расценил как помощь свыше, и стал отчаянно рваться из железных лап убийц. Те поняли, что то ли от страха, то ли от внезапной веры в невозможное силы жертвы удесятерились и бегство станет вполне реальным, поэтому во время этой отчаянной возни один из бандитов сумел выхватить пистолет и выстрелить в голову Ло Джакомо. Одной пули оказалось недостаточно. Несчастный, обливаясь кровью, продолжал с остервенением рваться на свободу. Раздалось еще несколько выстрелов, и жертва наконец обмякла.

В результате к Маркезе доставили только труп Ло Джакомо. Капо буквально метал громы и молнии: еще бы, эти нерасторопные идиоты лишили его, быть может, последней возможности выйти на след Кориолана. Он рассчитывал на допрос с пыткой, а теперь вместо ценной информации на его счету еще одна жертва, совершенно бессмысленная. «Винченцо! — заорал он. — Брось его в кислоту».

От одной мысли об этом ужасном бидоне с мутной коричневатой жидкостью Винченцо делалось плохо. От ядовитых испарений его каждый раз тошнило, и он, чувствуя, что как будто погружается в какой-то кошмарный сон, видел: капли этой жидкости, случайно попадая на землю, прожигают ее, оставляя отвратительные белые пятна. Стараясь не дышать, Винченцо запихнул труп Ло Джакомо в двухсотлитровый бидон, но все же успел заметить, что в мутной жидкости плавают отдельные части человеческих тел. «Гроза!» — слабо выдохнул он. Старший брат заглянул в бидон. «Надо сообщить об этом хозяину», — отметил он равнодушно. Вскоре Маркезе явился лично. Он приказал братьям надеть резиновые перчатки, вылить на землю содержимое бидона, а человеческие останки собрать в пакет для мусора. В тот же вечер Винченцо уже вы-брасывал этот мешок в море вблизи Палермо.

Война между кланами в Палермо продолжала стремительно набирать обороты. Ни один «человек чести» не мог чувствовать себя в безопасности, но самое страшное состояло в том, что большинство убийств были явно бессмысленными, и доходило до того, что даже заказчики сами иногда не знали, почему решили «заказать» ту или иную жертву. В разгар этого убийственного безумия итальянское правительство, не на шутку встревоженное положением на Сицилии, отправило туда генерала Далла Кьеза в качестве префекта Палермо, который пользовался репутацией непримиримого борца с преступно-стью и прекрасно зарекомендовавшего себя в борьбе с террористами на севере страны. Незадолго до прибытия генерала в Палермо в этом городе произошло убийство двух коммунистов, и Далла Кьеза заявил во всеуслышание, что сделает все для того, чтобы уничтожить эту заразу, пусть даже ценой собственной жизни. И он действительно успел сделать очень многое за те 100 дней, которые находился у власти.

Винченцо ничего не знал о пламенных речах нового префекта, да и газет он не читал, а потому узнал только от Грозы, что Маркезе дал распоряжение убрать генерала Далла Кьеза. «А что он имеет против префекта?» — спросил Винченцо. «Кто его знает, — уклончиво сказал Гроза. — Но уж если Баклажан кого-то приговорил к смерти, то так оно и будет. Этим делом пока занимается Лис».

Лис долгое время следил за генералом, изучая его привычки. После обследования местоположения виллы префекта он понял, что взять ее практически невозможно. Вскоре Маркезе получил от него отчет: разумнее всего избавиться от Далла Кьеза, когда он решит посетить пляж Палермо. Тем не менее этот план Баклажан выслушал без всякого энтузиазма. У него самого было множество разных идей, но ему хотелось чего-то необычного, с театральными эффектами.

Далла Кьеза прекрасно понимал, что его жизнь под угрозой. Об этом ясно свидетельствовали его заявления вроде: «Человека, назначенного на пост государством, можно убить только в том случае, если для преступников он чрезвычайно опасен, а правительство делает вид, что оно тут ни при чем. Я понял это». Генерал давал понять читателям этого интервью, что дни его сочтены, однако сам он относился к этому обстоятельству довольно спокойно. За 100 дней расследования деятельности мафиозных структур Далла Кьеза собрал огромное количество ценнейшей информации в так называемом «Рапорте-162», где, в частности, впервые упоминался не только Маркезе-Баклажан, но и сам всесильный глава Капитула Микеле Греко. Мало того, факты Далла Кьеза впервые давали возможность арестовать этих зарвавшихся от безнаказанности упырей. Большинство этих фактов были вызваны нарушением «закона омерта» некоторыми из «людей чести».

Первым из них стал Джузеппе Ди Кристина, вторым — инженер Игнацио Ло Прести, а третьим, как предполагал взбешенный Микеле Греко, до той поры считавшийся влиятельным, уважаемым землевладельцем и крупным земельным собственником, а теперь — преступником, был Кориолан, которого корлеонцы так и не изловили. Конечно, по логике, только люди, понимающие, что терять им нечего, могли пойти навстречу полиции, и наверняка им дали гарантии, что в обмен на предоставленные сведения их никогда не вызовут в суд и их имена никогда не будут названы публично.

В результате этого рапорта мафиози, до той поры действовавшие абсолютно безнаказанно, должны были как можно быстрее сворачивать деятельность и переходить на нелегальное положение, что их совсем не устраивало. Даже сам Маркезе, не говоря уже о его людях, перестал ночевать дома. «А ты уже сменил жилье?» — спросил Гроза Винченцо. «Зачем?» — удивился младший брат. «Сбиры» совсем обнаглели», — сказал Гроза. «Но ведь я человек небольшой в вашей организации. Неужели ты думаешь, что полиция станет охотиться за мной?» — «В нашем деле осторожность — самое главное, — подвел итог Гроза. — А тебя вполне могли видеть в обществе хотя бы того же Баклажана или еще кого-нибудь.

К тому же ты знаешь многих полицейских, которые оказывали нам ряд услуг. Вспомни хотя бы тот случай, когда у тебя однажды отобрали удостоверение личности и ты чуть ли не ежедневно таскался в полицию, как на работу; вспомни того сержанта, который тебе это удостоверение вернул». — «Верно, — согласился Винченцо. — Потом я видел его еще раз в квартале дей Милле. Он зашел в бар с пустыми руками, а вышел с огромным тортом». — «Вот видишь, — наставительно сказал Гроза. — Значит, ты можешь назвать имя этого сержанта как одного из наших. Ты и сам не подозреваешь, что на самом деле знаешь очень многое, малыш Колокольчик».

Генерал Далла Кьеза, рассмотрев как следует карту Палермо, обнаружил своеобразный «треугольник смерти», где чаще всего происходили убийства и кровавые столкновения. Он немедленно принял меры и выставил полицейские посты во всех особо опасных точках. Правда, для Маркезе подобные меры значили не более, чем комариный укус для слона. Он был более озабочен тем, что противники убили одного из его родственников, а значит, следующей жертвой мог стать сам Баклажан. Где искать убийц, он не знал, но некий услужливый осведомитель сообщил, что рабочий завода «Фиат» Чезаре Манцелла непременно сможет сообщить Маркезе что-нибудь наверняка интересное.

Буквально через час, несмотря на расставленные префектом полицейские посты в «треугольнике смерти», этот несчастный был похищен бандитами и допрошен самим ужасным Баклажаном. От Манцеллы добиться ничего не удалось: как и большинство жертв капо, он понятия не имел, в чем провинился, но от испуга назвал еще одно имя — Игнацио Педоне. «Давайте сюда Педоне!» — взревел Баклажан. Его приказание было исполнено буквально через 10 минут. Этот Педоне, механик «Фиата», только и смог вспомнить, что занимался ремонтом машины некоего толстого господина. «Это и был убийца», — безапелляционно заключил Баклажан и дал подручным знак немедленно умертвить Манцеллу и Педоне.

Когда приказание было исполнено, Маркезе решил, что на этот раз не станет, как обычно, растворять трупы в кислоте или бросать в море. С нехорошей усмешкой он поднял телефонную трубку и набрал номер полицейского комиссариата. «Заберите трупы из „треугольника смерти“, как вы его называете, — сказал он ледяным тоном. — Загляните в зеленый „фиат“, который стоит перед вашими окнами. И прошу принять к сведению: это личный подарок префекту. Запомните: операция „Карло Альберто“, которую мы так назвали в его честь, завершается. Вы поняли? Операция заканчивается!».

Когда генералу Далла Кьеза сообщили об этом звонке и о том, что в багажнике «фиата» оказались тела убитых Манцеллы и Педоне, он понял, что таким образом мафия вынесла ему приговор. И он оказался прав. Не прошло и месяца, как на людной площади Палермо генерал Далла Кьеза, его жена и охранник были расстреляны из «калашников» а. Приговор был приведен в исполнение, хотя сами палачи еще не догадывались, каким страшным бумерангом ударит по ним самим это наглое убийство и что даже существование сицилийской мафии окажется на грани провала.

После гибели генерала Далла Кьеза его дело продолжил человек с железной волей Рокко Кинчини. Он сумел всерьез прижать Микеле Греко, хотя и отдавал себе отчет в том, что Папа вынесет ему приговор, как и его предшественнику. Кинчини вел себя предельно осторожно и нигде не бывал, а если отправлялся на работу во Дворец правосудия, то его неизменно сопровождали пятеро охранников. Поэтому Микеле Греко пришлось проявить изрядную изобретательность, чтобы устранить врага. Однажды утром, когда Кинчини вышел из дома, чтобы ехать на службу, его автомобиль, где находилось, как выяснилось впоследствии, не менее 50 килограммов взрывчатки, взлетел на воздух. Взрывом на части разорвало самого Рокко Кинчини, его жену, привратника и троих телохранителей.

Теперь уже все сотрудники Дворца правосудия поняли, что ни один из них не может считать себя в безопасности, слишком далеко зашло дело, слишком много неприятностей доставлено мафии и она, как раненый зверь, будет уничтожать на своем пути всех без разбора.

Для начала во Дворце правосудия были предприняты все мыслимые меры безопасности. Парковка автомобилей вблизи него была запрещена. Теперь бронированные автомобили сотрудников въезжали прямо в здание по специально сделанным пандусам. Входящие в здание проверялись при помощи фотографирующей техники, затем показывали свой паспорт полицейскому, после чего с паспорта снималась копия, и посетитель мог войти в огромный зал. Здесь можно было увидеть мафиози, которые словно заявляли о себе особым стилем одежды нуворишей, всегда, во все времена и во всех странах отличавшихся откровенно дурным тоном. Что же касается их защитников, те, напротив, были одеты с чрезвычайной тщательностью, их костюмы от лучших модельеров поражали лоском и изяществом. Подзащитных вечно сопровождали толпы родственников в черном. Обыкновенно это были деревенские неразговорчивые старухи.

Перед бронированными кабинетами следователей выставили специальную охрану из бравых молодых ребят в униформе, состоявшей из джинсов «венеттон», непременных рубашек от Черутти и, конечно, пистолетов магнум. Задачей этих ребят было повсюду сопровождать судей, даже в туалет, причем по-следнее обстоятельство исключительно портило сотрудникам настроение. Думается, что любому человеку, даже оптимисту, отравила бы жизнь подобная круглосуточная охрана. «Достаточно одного взгляда на все это, — говорил в свое время Рокко Кинчини, — чтобы понять, насколько одинок человек, который решился выступить против мафии. Каждый знает, что человеческая жизнь оценивается у нас в несколько лир».

^{Дворец правосудия в Палермо.}

Этот пожилой бледный человек в темных очках, закутанный в плед, словно его знобило, привлекал взгляды всех пассажиров рейса авиалайнера, летящего из Рио-де-Жанейро в Палермо. Время от времени этот человек поднимал руку к горлу, словно его тошнило, а на лбу поблескивали капли холодного пота. Самым же странным было не это, а то, что пассажира сопровождали не менее десяти одетых в штатское полицейских, которых, однако, сразу выдавали пистолеты.

Бледный человек относился к тем, кто с первого взгляда невольно вызывает к себе уважение. В его лице было нечто напоминающее латиноамериканского индейца, но, возможно, таким оно стало после ряда пластических операций. Когда-то он гордился своим лицом, таким мужественным благодаря высоким скулам и немного выдающемуся подбородку, но теперь ему было вообще ни до чего. Он стал тенью самого себя — тот, кого знали на Сицилии как Томмазо Бускетту, а друзья называли Доном Мазино. Когда-то самоуверенность этого «босса двух континентов» не знала границ. Он имел на это право. Он доказал своей жизнью, что имеет репутацию «орудия 90-го калибра»: если он вступал в дело, то уже одно его присутствие обеспечивало как моральную, так и мощную огневую поддержку.

Когда-то он с гордостью сказал одному из слишком назойливых журналистов: «Вы хотите знать, не отношусь ли я к мафиози? Я отвечу. Если вы полагаете, что мафиози — это человек, не зависящий ни от кого и обладающий врожденным чувством собственного достоинства, тогда я — мафиози». И вот теперь он направлялся на родину не по своей воле, пристегнутый к креслу наручниками, обвиняемый в торговле наркотиками и навсегда сломленный обрушившимися на него несчастьями, хотя, казалось, за свою непростую жизнь он успел привыкнуть ко многому.

Томмазо Бускетта покинул Палермо в самый критический момент, когда только начиналась многолетняя война кланов. Из-за океана он узнавал о том, как гибли на этой войне его лучшие, самые преданные друзья, первыми из которых стали Стефано Бонтате и Сальваторе Инцерилло. Но Бускетта твердо решил начать новую жизнь. В Бразилии он вел очень скромный образ жизни. Поговаривали, что его состояние огромно, но если это было так, значит, Томмазо исхитрился его отлично спрятать, и ни один следователь впоследствии не нашел практически ничего.

Решив, что отныне Бразилия навсегда станет его родной страной, Бускетта вел дела со своим шурином Омеро Гимаресом, вложил большие деньги в земельные наделы неподалеку от Сан-Паулу и сам занимался тяжелейшей работой по выкорчевыванию девственного леса, чтобы превратить это место в богатую плантацию. Одновременно он живо интересовался лесопильным производством, поскольку выкорчеванный лес требовалось перерабатывать или же им торговать.

Правда, окончательно разорвать связи с «людьми чести» Томмазо так никогда и не смог, даже в Бразилии. Он довольно часто встречался с ними, однако не потому, что был обязан, а просто считая кого-либо достаточно приятным человеком. Томмазо вообще не был склонен подчиняться мафиозной морали, требовавшей общаться только с тем, с кем положено или выгодно на данный момент и запрещавшей даже близко подходить к тем, кто был изгнан из ее рядов, как, например, неотесанный Гаэтано Бандаламенте, бывший глава Капитула и семьи Чинизи.

^{Гаэтано Бандаламенте.}

В конце XIX Мафия в США начала формироваться, когда в страну со всех концов света стали прибывать эмигранты: ирландцы, евреи, итальянцы. Новые соседи с огромным трудом привыкали и друг к другу, и к новой обстановке. Естественно, что в атмосфере всеобщей неустойчивости, слабости государственной власти, зыбкости будущего соотечественники стремились держаться поближе друг к другу. Они обязаны были выжить, и это чувство делало феномен, называемый «мафиозным инстинктом», особенно острым. В результате вскоре в стране появилось такое явление, которого не было больше нигде, только в Америке, как банда гангстеров. К их услугам часто прибегали видные политики, предприниматели, поскольку видели в них опору для укрепления собственной власти, а позже эти банды гангстеров объединились в крупные мафиозные кланы, которые сразу поняли: в этой стране выживет только тот, кто окажется самым безжалостным, самым циничным и наглым в этой всеобщей конкурентной борьбе.

Темные ледяные волны хлестали в непоколебимое, как судьба, гранитное основание возносящегося в небо утеса. Здесь не росла даже трава, и порой казалось, что над этим местом предпочитают не пролетать птицы. «А чего удивляться, если это место носит страшное название Алькатрас? Жуткая тюрьма, из которой невозможно сбежать; ведь чудеса случаются только в романах вроде „Графа Монте-Кристо“, а в жизни все гораздо сложнее — она медленно убивает. Так и живешь изо дня в день в мучительной агонии и даже подозреваешь, кто ее истинный виновник. Ты сам? Это сказать легче всего. А может быть, это государство, которое сделало все, чтобы ты стал таким, каков ты есть на самом деле? Я — ваше порождение, а вы ненавидите меня, этот Чикаго, этот президент, по распоряжению которого и построена тюрьма.

^{Алькатрас.}

Когда журнал «Тайм» решил опубликовать список людей, которые представляли собой, по выражению журналистов, «лицо XX столетия», то наряду с изобретателями самолетов, компьютеров, телевизоров, автомобилей и интернета, рядом с Генри Фордом и Биллом Гейтсом в нем фигурировало имя легендарного человека, по сути создателя организованной преступности — Лаки Лучиано.

^{Cтатуя Свободы.}

Великий финансовый гений преступного мира, Мейер Лански, о котором позже «Уолл-Стрит-Джорнэл» писал, что «если бы Лански не сделался бандитом, то он был бы президентом компании „Дженерал Моторс“», родился в 1902 году в городе Гродно, почти на самой границе Российской империи, в местечке, погрязшем в беспросветной нищете и страдавшем от разгула антисемитизма. Его отец, забитый и вечно запуганный портной Сухомлянский, в 1911 году все же решился на смелый шаг — переехать в Америку, поскольку в России для него места не было, это он понял наконец очень ясно. В это время Мейеру было 9 лет, и выглядел он маленьким и тощим оборванцем. Именно таким его увидели иммиграционные чиновники Нью-Йорка. Когда мать Мейера спросили дату рождения ее сына, это оказалось для нее неразрешимой задачей, однако, недолго думая, она назвала 4 июля, День независимости Америки.

Пока Мейер был еще очень мал, а его семья постоянно голодала, впрочем, как и многие миллионы еврейских иммигрантов. Нищета была поистине вопиющей, и так прошло 6 лет, показавшихся мальчику бесконечными. В школу Мейера сумели определить лишь в 1917 году. Учился он относительно слабо. Особенно трудно давался английский язык. Лучше других предметов у него шла математика: ведь язык цифр не требовал великолепного владения английским.

В то же время Мейер понимал: он ничего не добьется в этой жизни, если по-прежнему будет оставаться не в ладах с языком. И мальчик старался, старался изо всех сил. Пожалуй, ему приходилось даже труднее, чем всем остальным иммигрантам, поскольку, как он вспоминал, особенно сложно было избавиться от этого отвратительного местечкового акцента. Только после нескольких лет упорной работы Мейер научился свободно говорить по-английски, так, что никто не смог бы отличить его от настоящего американца. В то же время он имел четкое понятие о том, что такое национальное достоинство, и хотя не стремился соблюдать традиции, никогда не забывал при случае помочь своим соплеменникам.

Бродя по Ист-Сайду, Мейер ежедневно наблюдал ужасную картину: здесь пышным цветом расцветало все дурное, что только может быть в человеческом обществе: преступность, пьянство, проституция, наркомания и азартные игры. Он узнал, что такое рэкет, как проходимцы дают деньги в рост под безумные проценты. Он видел воровство и разбои, которые подчас происходили посреди дня. Здесь бесчинствовали подростковые банды, требуя денег у мелких предпринимателей. Повсюду разыгрывались бесконечные лотереи, велись подпольные азартные игры, в которых выиграть невозможно, и деньги просто бесстыдно отбирались у рабочих людей, зарабатывавших их многочасовым трудом.

Азартные игры особенно привлекли Мейера. Он мог часами наблюдать за карточными шулерами, наивно полагая, что с его исключительными математическими способностями он сможет найти некую закономерность выигрышей. Правила он понял быстро, а потом решил, что неплохо было бы попробовать попытать счастья на этом зыбком поприще. Вскоре мать дала Мейеру последние 5 центов и попросила купить в лавке еды для маленького братишки. Мейер, полагая, что в деле азартных игр он уже едва ли не профессионал, поставил на кон эти жалкие 5 центов и проиграл.

Какой это был для него шок! Он не мог представить, как придет домой и увидит заплаканные глаза матери. Мейер вернулся только далеко за полночь. Его мать действительно плакала тихо и безнадежно от обиды и беспросветного отчаяния. Плакал навзрыд и малыш Джейк: он два дня уже ничего не ел. Нет, Мейера не ругали и даже не били, но, возможно, для него все это было еще хуже. В эту страшную ночь он переменился, стал совсем другим, тем, кто решительно и окончательно выбрал дорогу в этом несправедливейшем из миров. Он стал тем, из кого впоследствии вырос гений преступности, самый могущественный из гангстеров, которого когда-либо знала история человечества.

С раннего утра Мейер снова отправился к тому месту, где вчера проиграл. Снова и снова он изучал и саму игру, и игроков. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять: эти игроки прежде всего непревзойденные психологи. Они умеют точно выбрать свою жертву, завлечь ее в игру, дать несколько раз выиграть, чтобы таким образом затуманить мозги, а уже после этого несчастного бедолагу раздевали до нитки, и он оставлял у игроков все свои деньги, а порой еще и оставался должен. Однако же это было не все, далеко не самое главное. Мейер видел, как к игрокам подходят прилично одетые господа и выигрыш отдается именно им. Мальчик понял: это боссы. Они как бы из чувства человеколюбия отдавали проигравшему его же собственные деньги, однако под большие проценты. Теперь этого несчастного игрока можно было легко раздеть и разуть.

Если подобный сценарий прокручивался по нескольку раз, ситуация приобретала необратимый характер. Когда отдавать боссам было больше нечего, то есть человек превращался в безнадежного должника, его попросту убивали. Спрятавшись за огромными мусорными баками, Мейер сам видел, как убили одного из таких несчастных. Вздрагивая, он считал ножевые удары: один, два, три… Восемнадцать страшных ударов в живот, и жертва азартных игр остался лежать в помойной луже между ржавых мусорных баков. Он умирал еще долго, а мальчик вспоминал, как убийцы незадолго до этого передергивали карты: это не могло укрыться от его внимательного взгляда.

Мейер впоследствии говорил, что ужасная клоака Ист-Сайда стала для него хорошей школой; возможно, не будь этого района, история не узнала бы, каким может быть настоящий гений гемблинга. После многочасовых наблюдений мальчик понял, что даже при бесчестной игре выигрыш возможен, если верно обдумать ситуацию, оценить обстоятельства и правильно распланировать свои действия. В таком случае ты просто обречен на выигрыш. Решив проверить себя вторично, Мейер снова раздобыл монету в 5 центов и выиграл. Но на этот раз он знал, что просто не имеет права на проигрыш. Он должен был выиграть и выиграл.

Став взрослым, Мейер говорил, что вообще никогда не играл, когда не был стопроцентно уверен в своей победе. «Я не знаю такого понятия — счастливый игрок. В любой игре есть победитель и побежденный. Обычно победители контролируют игру. Это профессионалы, которые прекрасно знают, что именно они делают. Что же касается остальных, то они обычные простаки. Когда у меня спрашивали совета, а я никогда никому не отказывал, членам семьи, друзьям, вообще всем, кто хотел знать мое мнение, я отвечал одно и то же: никогда не играйте в азартные игры — будь то кости, рулетка или карты, если вам, конечно, не нравится проигрывать. Не надейтесь на случай. Его не бывает. Он придуман теми, кто жаден. Вообще в игре выигрывает только один человек: хозяин предприятия, босс, и здесь не имеет значения, где проходит игра и каким образом — на улице краплеными картами или же в шикарном казино, где мультимиллионер сидит в своем роскошном бронированном кабинете среди охранников и прочих примет благополучной жизни. Запомните: побеждает всегда и везде только хозяин».

Мейеру исполнилось 12 лет, когда его игровая деятельность стала продвигаться все успешнее, однако он не собирался ограничиваться лишь игрой, а потому не менее внимательно наблюдал, как ребята немного постарше него собирают банды, кто из них становится руководителем и как им удается выживать в условиях беднейших кварталов. В это время он был еще худеньким мальчиком и вроде бы не мог претендовать на место в банде. Но тут все решил случай.

По соседству с еврейскими кварталами располагались итальянские, где местные мальчишки тоже сбивались в стаи, а потом нападали на своих соседей-евреев. В 13 лет Мейера избила банда итальянских подростков. У него отобрали все деньги, сказав при этом: «Так тебе и надо, вонючий жиденок!». Мейер хоть и не отличался большой силой, но никогда еще не чувствовал такой страшной смеси обиды и гнева. Он должен был отомстить своим обидчикам, иначе перестал бы уважать самого себя.

Естественно, он не мог выстоять один против всей банды маленьких итальянцев, однако главаря, здоровенного и крепкого, что был выше самого Мейера едва ли не на две головы, он все-таки выследил. Мейер неожиданно напал на него из засады, повалил на землю и, схватив в руку первый попавшийся камень, стал остервенело бить его по голове, говоря: «А это тебе, вонючий макаронник, от жиденка». С того дня Мейера больше никто не трогал.

И все же что такое настоящий авторитет, Мейер узнал после встречи с юным выходцем с Сицилии, стройным, высоким и симпатичным Сальваторе Лучано, который впоследствии вошел в историю под именем Счастливчика Лучано и стал другом и партнером Мейера. У Сальваторе тоже была своя банда, рэкетировавшая еврейских подростков «за крышу». Сальваторе отличался от других итальянцев тем, что успел уже заметить, что его еврейские сверстники в борьбе за выживание часто предпочитают не грубую силу, а свои умственные способности, которые подчас помогают им гораздо эффективнее справиться с проблемами. Да и учатся они гораздо упорнее, а это качество Сальваторе очень ценил: сколько времени он боролся со своими братьями, пытаясь дать им понять, насколько важно знание английского языка, но в конце концов пришлось махнуть на них рукой.

Итак, в тот день Сальваторе подошел к худенькому Мейеру. Скорее всего, он хотел узнать его поближе, а потому небрежно взглянул на него сверху вниз и сказал: «Эй, брат, а не хотел бы ты отстегнуть мне пару монет? Я ведь могу защитить, а здесь, ты знаешь, так легко нажить неприятностей на свою голову».

Мейер отступил немного назад и немигающим взглядом своих огромных глаз посмотрел прямо в глаза Сальваторе. Как можно вежливее и мягче он произнес: «А не пошел бы ты, брат, к такой-то матери? Видишь ли, я не нуждаюсь в защите, а со своими неприятностями справляюсь сам». Они стояли и смотрели друг на друга. Лучано казался растерянным. Он не мог отвести взгляда от странных печальных глаз Мейера, которые так контрастировали с решительно сжатыми губами, и, казалось, видел что-то необычайно мощное, что могло перевернуть судьбы их обоих, а может быть не только их, но и мировой истории… Как во сне, он протянул руку еврейскому худенькому мальчишке и представился: «Сальваторе». Мейер широко улыбнулся и крепко пожал его ладонь. «Мейер», — произнес он.

Мейер все еще учился в школе, продолжая упорно изучать математику и английский, но уже стал членом организации под названием «Синдикат преступлений», или просто «Организация», или «Синдикат». Его нисколько не смущало больше отвратительное окружение: клопы и приметы вечной нищеты. Он был совершенно уверен в своем будущем и знал, что оно станет блистательным.

Вообще-то Мейер по своему происхождению не имел права быть членом мафиозной семьи, поскольку не был итальянцем, но, несмотря на это, активно сотрудничал с американской ветвью «Коза Ностры», где все посты занимали выходцы с Сицилии. Именно поэтому он и вошел в «Синдикат», где было много представителей разнообразных этнических групп, и евреев особенно.

По сути «Синдикат» в организационном отношении представлял собой копию традиционной сицилийской мафии с ее капо, советниками, командирами отрядов и пиччотти. Естественно, что американская «Коза Ностра» отличалась от итальянской организации. Например, если на Сицилии в банду входили главным образом многочисленные родственники капо — первого среди равных, то в Америке хотя группировка бандитов называлась так же — семьей, но связи между членами группы довольно редко бывали родственными, хотя понятие братства сохранилось. Просто в этом случае люди смешивали кровь друг друга, например порезав или уколов палец или руку.

Главари были совершенно разными на Сицилии и в «Коза Ностре». Так, на Сицилии донов знал каждый, но в Америке такой человек должен был оставаться неизвестным. Его главные характеристики — смелость, хладнокровие, жесткость и хитрость. Дон в Америке должен мгновенно сам пустить в ход руки, если того требуют обстоятельства. Соображать он обязан быстро, а слушать — исключительно внимательно. Если американский дон говорит, то его слова не подлежат обсуждению; он приказывает тоном хозяина, который и сам не может мысли допустить, чтобы его ослушались. Так оно и должно происходить. Американский дон — образец человека из высшего общества, где он, безусловно, принят; он имеет множество влиятельных друзей, идеально ведет себя в обществе, непосредственен на приемах, раутах и в отелях. Он должен уметь договариваться с адвокатами и депутатами, обязан уметь нравиться собеседнику, и при этом тот, какое бы ни занимал положение, должен чувствовать, что до него словно бы слегка снисходят. Дон умеет держать эту незримую дистанцию. Он даже не равный, он всегда выше, несравненно выше…

Кроме того, если на Сицилии дон может быть небогатым, но обязательно всеми уважаемым, то в Америке все по-другому. Босс обязан иметь огромные денежные средства, иначе чем тогда он отличается от миллионов прочих иммигрантов, об которого любой коп вытрет ноги и не заметит? Таким образом, если для сицилийского дона на первом месте стоит уважение, а уже потом деньги, то для американского преступная организация — род бизнеса, а бизнес — это прежде всего деньги.

Ритуал приема в американскую «Коза Ностру» выглядит упрощенным вариантом сицилийского, по сути просто формальностью. Один из американских мафиози рассказывал: «Меня ввели в комнату, велели сесть, а сами расположились во главе стола. На столе я увидел пистолет и нож. Мне сказали: „Ты вступаешь в организацию, где живут ножом и пистолетом и умирают от ножа или пистолета“. Мне разъяснили законы мафии, а я поклялся соблюдать их, в особенности омерта, потом дон уколол мне палец так, чтобы потекла кровь — символ братства. Вместе с тем я поклялся, что никогда не стану вступать в половую связь с женами, сестрами или дочерьми членов своей организации, а также применять по отношению к ним актов физического насилия».

Одно лишь объединяло мафию сицилийскую и американскую. И в той и в другой главарь должен был иметь хорошие связи, поскольку только они имеют истинную ценность. Человек без связей — никто, даже если он считается самым страшным киллером в семействе, при упоминании которого в дрожь бросает все население страны. На самом деле он не имеет ни одного шанса возвыситься до положения босса. Недаром все серьезные мафиози, американские и итальянские, любят повторять: «Убийство — это не заслуга».

Если итальянцы принесли с собой в Америку опыт отлаживания машины устрашения с прекрасной конспирацией, с отлаженной системой насилия, то евреи придали маргинальной деятельности эффектную умственность и изящество. Сицилийские доны просто не могли увидеть такие источники дохода, как гемблинг, профсоюзные кассы и даже бутлегерство. Свободная от расовых предрассудков итальянская молодежь поняла, насколько выгодным может быть сотрудничество с такими выдающимися евреями, как, например, Мейер Лански, Луис Лепке, Арнольд Ропштейн. Американцы оценили по достоинству интеллектуальную преступность — банковские аферы, гемблинг, махинации на спортивных тотализаторах и прочее. Это была преступность, где не было жертв, а работа полиции не давала практически никаких результатов по пресечению данной деятельности.

Правда, бессилие полиции в Америке базировалось, кроме того, на том, что законодательство и уголовно-процессуальные кодексы разных штатов порой значительно отличались друг от друга, а федеральные законы содержали только общие принципы по вопросам уголовной ответственности. Да и сама американская полиция — это нецентрализованная организация. Даже на федеральном уровне известно не менее 50 раз личных подразделений, занимающихся исключительно теми или иными видами преступлений: одно незаконной иммиграцией, другое — наркотиками, третье — нарушениями налогового закона.

В отдельных штатах и городах действуют полицейские силы местных властей, а потому преступники чувствуют себя здесь как рыба в воде. Что касается судей, то они назначаются разного рода политическими группировками, что не может не оказывать влияние на их работу. Кроме того, в Америке существует необычайно широкая практика освобождения заключенных под залог, причем размер суммы устанавливается судьей, и он же решает, освобождать подозреваемого или нет.

Существует и такое понятие, как «сделка о признании вины», специфически американское. Суть его состоит в том, что обвиняемый может выбирать: ждать ему судебного разбирательства его собственного дела или признать себя виновным в менее тяжком преступлении. Любопытно, что на подобные сделки идет до 90 % обвиняемых; таким образом, сделка о признании вины — это не исключение, а норма американской юриспруденции. Если обвиняемый согласен взять вину на себя, то его дело будет рассматриваться одним судьей, но в противном случае процесс значительно усложняется, поскольку здесь потребуется еще и суд присяжных.

В последнем случае подсудимый и его адвокат могут затягивать дело едва ли не до бесконечности, а потом, при оглашении приговора, иметь возможность обжаловать его, просить об отсрочке и т. д. Волокита часто возникает уже тогда, когда заходит вопрос о формировании скамьи присяжных. В выборе участвуют обе стороны — защита и обвинение. Каждого из возможных кандидатов они долго расспрашивают о занятиях, взглядах, пристрастиях и т. п. Всего требуется выбрать 12 человек, но они должны устраивать как одну, так и другую сторону. В результате отбирать присяжных заседателей можно в течение нескольких месяцев, а в это время многочисленные друзья «серьезных людей», оказавшихся в затруднительном положении, могут как следует обработать свидетелей обвинения.

От присяжных требуется одно: вынести вердикт, является ли, по их мнению, подсудимый виновным, после чего судья выносит приговор. После приговора дается время на его обжалование, прошения в разные инстанции, в том числе и губернатору штата, о его смягчении.

В американской юриспруденции практикуются и так называемые неопределенные приговоры, когда осужденный приговаривается к значительным срокам — от 30 до 50 лет. В этом случае вопрос, когда обвиняемый может получить свободу, решает специальная комиссия по условно-досрочному освобождению.

Наконец, еще одна оригинальная особенность американского правосудия заключается в том, что до судебного разбирательства в тюрьме обычно оказываются не только обвиняемые, но и свидетели преступления, а бывает, что и его жертвы. Американская фемида полагает, что лишь таким образом у нее существует возможность реально добиться осуждения преступника, друзья которого всегда имеют множество способов убедить тех же самых свидетелей, что не всегда следует верить своим ушам и глазам.

^{Мейер Лански.}

Американскую систему правосудия Мейер Лански проанализировал самым тщательным образом. Раз судья — лицо выборное, разумно решил он, то его карьера зависит от мнения общественности. Соответственно, с этой самой общественностью ссориться не стоит, главное — никогда не следует злить ее своими финансовыми успехами. И еще необходимо, чтобы твое имя не было засвечено ни в одном скандале, ни в одном деле, связанном с проституцией или наркотиками. Человек, желающий иметь вес и выглядеть действительно серьезным, просто обязан вести себя очень прилично. Можно время от времени играть, не возбраняется также и выпить, но самого важного забывать не следует: нужно регулярно платить налоги.

Сам Мейер именно так всегда и делал. Естественно, что все налоги он платить не собирался, но с заявленных — непременно. Совместно с Багси Сигелом Мейер Лански владел бюро по прокату автомобилей, и его приходно-расходные документы могли привести любого бухгалтера в состояние полного восторга. Сам Мейер в это время крутил уже десятками миллионов долларов, однако по его внешнему виду никто не догадался бы об этом. Выглядел он как обычный средний бизнесмен. Его одежда была очень добротной, но совсем неброской. Он не ходил в бордели, не устраивал гулянок в ресторанах, а по делам ездил в «шевроле», взятом напрокат. Ночевал он всегда исключительно дома, а время от времени делал щедрые благотворительные взносы; иной раз подавал своим землякам до 5 тысяч долларов, словно хотел этим сказать: «Да, я и сам был из этих бедных евреев, которые трудились по 12 часов в день за ничтожное жалованье».

Поскольку Лански был гением, то пути его обогащения были весьма разнообразны и — что главное — безопасны. Его первоначальная ставка на гемблинг сделала его миллионером; он сумел не только выжить в этом жестоком мире, но и подняться до головокружительных высот. Пожалуй, Лански, оказался едва ли не единственным мафиози, кому удалось спокойно умереть в собственной постели — редчайший случай!

Азартные игры в Америке всегда считались достойными порядочных людей, а потому и доходы с них не считались зазорными. В связи с этим многие политики не раз пользовались услугами Лански, беря деньги из его касс для своих избирательных кампаний.

Естественно, опыт пришел со временем, а до той поры и у Лански случались проколы и явные нелады с уголовным кодексом. В молодости он участвовал в ограблениях банков, в компании приятелей совершал налеты на инкассаторов, вправлял мозги туго соображающим свидетелям.

Так, в ноябре 1918 года соседка донесла на Мейера, будто он угрожал кому-то из ее знакомых, чтобы те дали нужные показания в связи с делом «законопослушных» товарищей Лански. Его арестовали, но он заплатил полицейскому 2 доллара, и Мейера отпустили, не желая связываться с подобной мелочью.

Не прошло и 10 дней, как Мейер снова оказался в участке, только теперь уже не один, а в компании Лучано и Багси Сигела. Снова донос. Американская гражданка утверждала, что будто бы видела, как эти молодые люди убили сына одного из полицейских, имевших зуб на Сальваторе Лучано. После этого предприимчивая гражданка требовала с Мейера денег за недонесение, но тот почему-то денег не дал, но оплеуху она заработала хорошую. И снова полицейский тосковал, слушая весь этот бред, и снова означенные молодые люди были выпущены, уплатив 2 доллара штрафа.

Эти штрафы буквально преследовали Мейера. То летом 1920 года он выстрелил из пистолета в общественном месте. Правда, ни в кого не попал, но штраф платить пришлось.

В 1928 году его арестовали по доносу за соучастие в убийстве. Улик, однако, против него не было никаких, да и свидетели испарились как по мановению волшебной палочки. Опять штраф. В 1932 году снова арест в компании с Лучано. Обвинение: участие в поножовщине между двумя криминальными группировками Чикаго. Свидетелей снова не оказалось, жертв тоже, но штрафа избежать не удалось.

Мейеру это порядком надоело, и он поведал всем, что у него обнаружили рак и он того и гляди умрет. Как ни странно, подобное положение дел пришлось полиции по вкусу. Раз этот хитрюга сам помрет, то не стоит и время на него переводить: у стражей порядка имеются дела поважнее. Впоследствии оказалось, что раковая опухоль в организме несчастного Мейера благополучно просуществовала еще 60 лет.

В 16 лет Мейер совместно с Лучано и Багси Сигелом открыл подпольный игровой зал. Дела у друзей быстро пошли в гору, и вскоре их капитал составил 3000 долларов. По совету Мейера Лучано немедленно отправился в банк, где выяснил, имеют ли право несовершеннолетние открывать собственные счета и каковы там проценты. Новости, принесенные Сальваторе, немало порадовали всю юную троицу. Они отправились в тот банк и через час вместо 3000 долларов имели уже 8000. Используя идею Лучано, они снимали наличными чужие вклады, а их капитал рос поистине стремительно, и при этом мошенники не делали ни единого выстрела. Этим можно было действительно гордиться. Когда их совместный капитал достиг четверти миллиона, троица положила свой общак на счет в другом банке.

Правда, бдительные друзья не дремали. Как оказалось, они внимательно следили за успехами Мейера и Лучано и доказали это в 1919 году: в игорный дом юных предпринимателей ворвались шестеро громил, разломали всю мебель и избили игроков, на свое несчастье оказавшихся в том месте в тот час. Мейер понял, что таким образом сицилийский дон Массерио дает понять: делать дело не возбраняется, но отстегивать кое-кому часть прибыли тоже не мешает.

Мейер обиделся всерьез, но вида не показал. До поры, до времени, — так решил он. А Массерио не желал отставать от него. Он даже исхитрился переманить друга Мейера Лучано, заставив его поступить к себе на службу в должности командира десятки пиччотто. Впрочем, у Лучано имелся собственный взгляд на сложившуюся ситуацию. Если уж его и вынудили вступить в семейство, то рвать отношения с Мейером он не собирался, что бы там ни утверждал дон Массерио. Мейер тоже старую дружбу не забывал и не раз выручал Лучано весьма полезными советами, благодаря которым вскоре его сицилийский друг оказался гораздо состоятельнее дона, командовавшего им.

И если Лучано мог обманываться насчет Массерио, то Мейер, глядя на ситуацию со стороны, прекрасно понимал, что недалек тот день, когда босс подставит его друга. Так и произошло в тот день, когда Массерио отдал приказ необстрелянному новичку взять у инкассатора сущую мелочь — всего 8000 долларов. Прикрывать юнца велели Лучано. «Он тебя подставляет, разве ты не видишь? — почти в отчаянии сказал Мейер Лучано. — Если всю вашу бригаду заберут, считай, я тебя предупредил». «Мейер, а как мне ребят оставить?» — обреченно откликнулся Лучано. Некоторое время они молчали. «Ладно, — наконец сказал Мейер и снова, как в детстве, посмотрел на Лучано огромными печальными глазами, а его губы были решительно, почти ожесточенно сжаты. — Я ему тебя не отдам».

Слова Мейера Лучано вспомнил в тот момент, когда неожиданно, как по заказу, всю команду взял наряд полиции. Казалось, стражи порядка ждали Лучано с его людьми специально, о чем свидетельствовали их лица землистого цвета, словно они всю ночь не спали. В тот раз срок получили все, кроме Лучано. Мейер сдержал слово. Он выложил едва ли не все свои деньги, но «отмазал друга. Встретив его, выходящего из полицейского участка, Мейер жестко сказал: „Как хочешь, но за это дело надо платить. Сейчас я тебя вытащил, но дело на этом не закончится. Считай, Массерио — мертвец“. „Да, — отозвался Лучано, — и за моих парней тоже кто-то должен ответить“. — „Я скажу, когда мы сделаем это. Жди и делай вид, что ничего не произошло“. Заметив потухший взгляд Лучано, Мейер добавил: — „Мне ты можешь верить, я тебя не предавал“.

Через некоторое время Мейер сказал Лучано: «Пора», и на следующий день тот пригласил Массерио в ресторан, где угостил по-королевски, после чего триггермены, работавшие на него и на Лански, при помощи «томпсонов» успокоили навечно из зарвавшегося дона.

Правда, на этом дело не закончилось. Мейеру и Лучано немедленно сделал предложение другой дон — Маранзано. «Больше не делай таких глупостей, как с Массерио, — сказал Мейер. — Не соглашайся больше ни на что. Этот предаст так же, как и тот. У него, конечно, одни деньги в голове, но это — наши деньги. Мы с таким трудом налаживали гемблинг, а теперь еще и бутлегинг пошел как нельзя лучше». «Все это дурно пахнет, Мейер, — сказал Лучано, но я твой должник. И, кроме того, я твой друг». Мейер снова смотрел на него, не отводя от его лица взгляда широко распахнутых печальных глаз. Неожиданно он протянул вперед руку и кончиками пальцев провел по глазам и губам Лучано, как слепой, который хочет понять, как выглядит его собеседник. «Ты должен выдержать, Лучано, — произнес он неожиданно дрогнувшим голосом. — Я знаю, что потом все будет хорошо, поверь, пожалуйста». «Хорошо», — ответил Лучано с некоторым удивлением, уже прокручивая в уме возможные варианты вежливых отказов.

Этот странный взгляд Мейера Лучано вспомнил через несколько дней, когда его пальцы и лицо ломали кастетами ребята Маранзано, когда чувствовал, как трещат ребра под ударами их ног, как его подвешивают вниз головой к потолку и рвут коленные связки. Решив, что Лучано мертв, его, изуродованного до неузнаваемости, выбросили в канаву, но, как и говорил Мейер, его друг выжил, несмотря ни на что. Несколько месяцев он провел между жизнью и смертью, но все равно вышел из больницы с новым прозвищем — Счастливчик (Лаки). Полицейским он не сказал ничего, кроме того, что не знает, кто и за что с ним так обошелся.

Зато это прекрасно знал Лански. Знал и прощать не собирался. Он одел шестерых своих триггерменов в форму налоговых служащих и отправил в дом Маранзано. Те в достаточно вежливой форме потребовали от дона бухгалтерские книги, но едва тот развернулся в сторону сейфа, в него выпустили несколько автоматных очередей, сделав своего рода решето, а заодно показали, как следует убивать наверняка: перед уходом полоснули Маранзано по горлу ножом.

Во времена сухого закона, с 1920 по 1933 годы, Мейер понял, что теперь можно сделать теневую экономику непременным следствием и порождением американской жизни, и без нее она просто не сможет обходиться. Те, кого до сих пор называли просто бандитами, стали истеблишментом Америки. Подобные мысли Лански подтверждало и высказывание тогдашнего министра юстиции Рамсея Кларка: «Организованная преступность поставляет товары и услуги большому числу людей — им позарез требуются наличность, наркотики, проститутки, возможность развлекаться, играя в азартные игры. Таковы ее доводы. Таким образом, в подавляющем большинстве преступления сейчас совершаются по взаимному согласию. Это преступления, совершения которых жаждет потребляющая публика. Именно это обстоятельство теперь отличает организованную преступность от большинства других видов преступлений. Мало кто захочет, чтобы его ограбили, или чтобы принадлежащие ему средства были растрачены, или чтобы его машина была угнана; между тем в основе деятельности организованной преступности лежит социальный заказ. В тех случаях, когда этот заказ отличается интенсивностью, правоприменяющие органы действуют вопреки достаточно сильным побуждениям значительной части населения и поэтому в условиях свободного общества никогда не смогут победить противника или при всех обстоятельствах одерживать верх над ним в течение долгого времени».

Не секрет, что Америка являлась прежде всего страной с массовым рынком, который решительно требовал регулярных поставок каких-либо товаров или услуг, а для их обеспечения нужна была отлично отлаженная организация. Конечно, в огромных количествах потреблялись незаконные товары или услуги, а значит, нужны были люди, способные быстро думать и действовать за пределами закона. Они, безусловно, рисковали многим, но взамен получали сверхприбыли.

При этом такие люди никогда не собирались выяснять, где именно пролегает тонкая грань между многочисленными законами, которые они регулярно нарушают, и правоправной деятельностью. А потому если клиенты не платили за поставленный товар, если кто-то не хотел понимать, что, несмотря на противозаконность сделки, на них все равно ложатся определенные обязательства, если кто-то угрожал сообщить об этой противозаконной деятельности в полицию (иными словами — шантажировал), то насилие по отношению к таким людям применялось немедленно. Все установленные мафией условия должны были быть соблюдены (ведь даже общество требовало от нее определенных услуг), иначе должники или конкуренты уничтожались. Впрочем, легальная экономика поступала таким же образом, только пользуясь не пистолетами или автоматами, а законами, часто не менее жестокими, чем гангстерские разборки.

Мейер Лански, не желая останавливаться на достигнутом, продолжал совершенствовать свое образование. Теперь его настольной книгой стала работа профессора Гарвардского университета «Извлечение прибыли», где ученый подробно анализировал проблемы спроса и предложения. В результате изучения этой книги Лански сделал для себя твердый вывод: он может рассчитывать на постоянную клиентуру лишь в том случае, если будет поставлять ей продукт исключительно высокого качества. Только в этом случае у него появится не только прибыль, но и твердые доходы, которые станут неуклонно расти.

Эти законы Мейер, предприниматель по натуре, вывел совершенно и хотел, чтобы и его товарищи выучили их наизусть. Положения Мейера, приносившие невероятные прибыли, даже получили специальное название — «законы Лански».

Мейер содержал ряд заведений, подпольно продававших спиртное, — «спикизи». Здесь всегда можно было видеть только очень богатых и состоятельных клиентов. И это происходило только потому, что Мейер никогда в жизни не опускался до такой, по его мнению, мерзости, как разведение водой денатурата. Его не волновало, что большинство гангстеров так и поступали: их не волновало то, что они травят посетителей своих питейных заведений. Лански организовал провоз виски из Канады; сложнее было получить европейские водку и коньяк, но предприимчивый Лански придумал, что перевозки в данном случае наиболее безболезненно пройдут через Канаду.

Флотилия Лански, предназначенная для бутлегерского бизнеса, была оснащена самым оптимальным способом: он ставил на легкие катера авиационные мощные моторы. Непременным атрибутом палубы и рубки являлись скорострельные пулеметы. Благодаря моторам, способным развивать скорость до 100 км/ч, такие катера с легкостью ускользали от представителей береговой охраны. Если же нападали конкуренты, решившие легко разбогатеть посредством ограбления чужого каравана, то в дело шли пулеметы. В результате рентабельность бутлегерского бизнеса Мейера Лански составляла в те времена 100 % — неслыханная прибыль!

Мейер никогда не забывал и о страсти всей своей жизни — об азартных играх, или гемблинге. Здесь его партнером, а также мудрым наставником являлся Арнольд Ропштейн. Этот человек тоже заслуживает того, чтобы рассказать о нем хотя бы вкратце.

Семья Арни, в которой он увидел свет в 1892 году, была весьма приличной, достаточно состоятельной и обеспеченной. Его отец гордился тем, что нажил свое состояние вполне честным путем, а потому по праву мог считаться приличным и состоятельным буржуа. Крупный и честный предприниматель — что может быть почетнее?

Естественно, родителей весьма радовало то обстоятельство, что Арни — ребенок с незаурядным интеллектом и замечательными способностями. Кроме того, он обладал изящными и мягкими манерами, умел тонко ценить прекрасное, а потому был просто обречен сделать головокружительную карьеру. Собственно, Арни и добился блестящих успехов, только не тем путем, что прочили ему родители. Он к тому же обладал умом совершенно независимым, а потому считал себя вправе выбрать то занятие, которое больше всего подходит его жизненному темпу. А внутренний темп его жизни был поистине стремительным. Арнольд как будто все время бежал вперед и никак не мог остановиться. Остановка для него была равносильна смерти, скука — небытию. Он хотел жить ярко, великолепно, быстро, а потому неизбежные в этом случае проколы если и смущали его, то ненадолго.

Гемблинг понравился ему остротой риска и азартом, а потому, не долго думая, он бросил все свои замечательные качества и способности на алтарь игорного бизнеса. Поскольку денег ему хватало, то он купил роскошный океанский лайнер и там открыл первое предприятие, занимавшееся гемблингом. Деньги лились рекой, но ритм жизни требовал от Арнольда нового: ему нельзя было оставаться на месте, пусть даже приносящем отличный доход.

Тогда Арни пришло в голову совершить первую в Америке спортивную аферу. Думал он недолго — всего несколько дней, а затем Ропштейн подкупил 8 спортсменов-бейсболистов из Чикаго, в результате чего получилась красивая подтасовка результатов на тотализаторе. Выигрыш Арни тогда составил 100 тысяч долларов старыми деньгами, а в пересчете на новые — 4 миллиона.

К этому времени Ропштейн уже обзавелся прозвищем — Голова. Правда, в тот раз какую-то досадную мелочь он не продумал, и скандал был страшный. Арни повсюду называли аферистом, и путь в большой спорт оказался ему заказан.

Арни не долго терзал себя неудачей — у кого в жизни их не бывает — и занялся тщательным изучением фондового рынка. Похоже, он снова играл, но теперь — с ценными бумагами. Ему было весело, когда всю Уолл-стрит трясло как в лихорадке, но вот прошло несколько дней, и внутренний голос снова скомандовал ему: «Вперед! Танцуй, танцуй, Арни, чтобы и тебе, и всем окружающим было весело».

Начало 1920-х годов ознаменовалось небывалым взлетом карьеры Ропштейна. Именно в это время Арни познакомился с Мейером. Этот умный предприимчивый молодой человек ему сразу понравился, и он быстро сдружился с ним, а заодно и с Лучано. Прежде всего Ропштейн научил своих товарищей одеваться с безупречным вкусом. «Забудьте о фраерской одежде, — говорил он. — Костюм должен быть безупречным и неброским, как у банкиров». Он постоянно снабжал Мейера и Лучано литературой по юриспруденции и основам бизнеса. «Кроме того, — учил Ропштейн, — забудьте об уголовщине. Это значит навсегда замараться; потом никогда не отмоешься. Вы уже выбрали для себя гемблинг и бутлегерство; для начала и этого достаточно».

Мальчики оказались послушными на редкость, а потому и репутация у них была на высоте в отличие от прочих бандитов. Когда воспитанники Ропштейна усвоили все прописные истины, он ввел их в высший свет и познакомил с людьми, для которых непременными атрибутами хорошей жизни являлись коньяк и виски. В 1928 году Мейер и Лучано были представлены Ропштейном метившему в американские президенты Элу Смиту. «Какая разница, — говорил Ропштейн. — Политики, полицейские… Покупаются все, запомните это». Арнольд научил своих любимцев всему, что знал сам, и, вероятно, это его и надо было благодарить за то, что и тот и другой умерли естественной смертью, столь редкой в бандитской среде. Правда, самому Арни не повезло, вероятно, потому, что он был чересчур стремителен для этой жизни. Осенью 1928 года, когда он вышел днем прогуляться в Центральный парк Нью-Йорка, какой-то неизвестный изрешетил его очередью из автомата, не обращая внимания на многочисленных прохожих. Мейер и Лучано долго искали убийцу, но при всех своих богатых связях так и не смогли его вычислить.

После гибели Ропштейна единственной, ни с чем не сравнимой звездой гемблинга сделался Мейер Лански. Благодаря ему гемблинг стал общенациональным, а позже международным. Начинал же Лански с малого. Все его замыслы были просты, но чрезвычайно эффективны. Он превратил в филиалы ипподромных тотализаторов все принадлежащие ему лавчонки, а хозяева этих заведений сделались кем-то вроде букмекеров. Они принимали от посетителей ставки и аккуратно записывали, кто именно, сколько и на какую лошадь поставил, получая за эту работу еженедельное жалованье от Мейера в размере 150 долларов. Прибыль же хозяина была поистине впечатляющей.

Но на этом Лански не остановился. Он уже выяснил, что большинству солидных людей тоже очень нравятся лошадиные бега, ходить же на ипподром представляется им чем-то унижающим их достоинство. Но спрос рождает предложение, и вот Мейер открыл роскошные закрытые небольшие рестораны, которые он сам называл «лошадиные гостиные». Здесь можно было вкусно поесть, выпить элитного коньяку, а заодно поиграть. Чуть позже в таких ресторанах появились рулетки и игральные автоматы, и они превратились в казино. Поскольку дело велось подпольно, то ни о каких налогах не могло быть и речи.

«Простота и гениальность» — вот было жизненное кредо Мейера Лански. Его можно считать создателем системы, ставшей позже основой большинства официальных лотерей. Каждый день в игорном заведении Лански имел свой счастливый номер, состоявший из трех однозначных цифр — от 000 до 999. При этом не имело значения, делаются ставки на лошадь, которая должна выиграть забег, на футбольную или бейсбольную команду или же каков будет курс биржевых акций — для всех этих мероприятий ежедневно определялась выигрышная комбинация цифр. Ее придумывал каждый игрок, а потому он мог быть уверен, что его не обманут. Таким образом, к предлагаемой Мейером игре люди испытывали доверие: ведь каждый из них на равных испытывал свою удачу. Если игрок угадывал все три счастливые цифры данного дня, то он получал сумму, размер которой превышал его вложение в игру в 600 раз. При этом Мейер, отличный психолог и расчетливый бизнесмен, допускал минимальные ставки в игре. Каждый хотел рискнуть суммой, которую и потерять не жалко, но зато иметь шанс внезапно сорвать бешеный выигрыш.

Правда, немногие игроки задумывались, что существует такое понятие, как теория вероятности, которую Мейер изучил в совершенстве. Лански знал, что шанс выиграть теоретически существует, но он просто ничтожен, а потому в выигрыше всегда оказывался создатель данной системы. Впервые Мейер запустил такую лотерею в 1925 году в Гарлеме, и результаты превзошли все его самые смелые ожидания. Тогда Мейер и Лучано решили сделать ставку на футбол, поскольку в Америке игра пользовалась бешеной популярностью. Вскоре в гемблинге участвовала вся страна, а Лански создал специальный банк: без него уже невозможно было обходиться, поскольку мелочь шла в его руки нескончаемым потоком. Так все американцы неожиданно для самих себя оказались участниками подобной нехитрой игры. Если же говорить научно, Лански подвел под гемблинг огромную социальную массу.

В 1928 году Мейер женился на девушке благовоспитанной и понятия не имевшей, чем занимается ее супруг. На бракосочетании в Атлантик-Сити присутствовали представители всей американской организованной преступности. Потому даже на празднике такого рода Мейер не расслаблялся ни на минуту: он то и дело проводил совещания, посвященные координации действий отдельных групп, определял будущие перспективы бизнеса. В это же время созрело решение в необходимости объединения разрозненных групп в единую организацию, управляемую коллегиальным органом. Главой этой организации, естественно неформальным, стал Лаки Лучано. Мейер же просто не любил светиться; он считал для себя самым лучшим вариантом — оставаться в тени.

Организация была названа «Синдикат», а один из ее отделов, в функции которого входили разного рода разбирательства, получила наименование «Мёрдер инкорпорейтед». Делами этого отдела заправляли пятеро братьев с Сицилии во главе с Альбертом Анастазиа. Впрочем, в этом ничего принципиально нового не было: еще у Аль Капоне существовал настоящий прейскурант на услуги триггерменов: от 2 долларов за простое избиение и 25 за ножевую рану до 100 долларов за убийство. Анастазия с разрешения руководства принимал киллеров на ежемесячный оклад, составлявший до 150 долларов. Премиальные тоже полагались. Эта организация преспокойно функционировала в течение 20 лет. Известно, что за это время ребята Анастазиа успешно выполнили не менее 1000 заказов.

В 1930-е годы игорные заведения Лански процветали уже в Неваде и Флориде, после чего он всерьез занялся Лас-Вегасом. При этом, к его сожалению, ему пришлось потерять друга, с которым он до сих пор успешно вел общие дела, — Багси Сигела, очаровательного брюнета с миндалевидными глазами и ослепительной улыбкой.

Благодаря своей неординарной внешности, Багси испытывал непреодолимую слабость к Голливуду, который сам же и рэкетировал: под его контролем находились профсоюзы, режиссеры, актеры и продюсеры. И конечно же, актрисы. Этих он не просто любил — обожал, да к тому же зациклился на идее сделаться кинозвездой. Очаровательные дамы постоянно его уверяли, что он талантлив, а Багси в ответ не скупился. Нет, Мейер все мог бы понять и простить, особенно если ты тратишь личные деньги. В этом случае люби кого хочешь и сколько хочешь. Но в данном случае произошло все гораздо хуже. Багси все меньше и меньше думал о делах и о том, что на проституток он тратит уже не свои капиталы, а те, что группа выделила ему конкретно на строительство отеля-казино «Фламинго» в Лас-Вегасе. Счет пошел на сотни тысяч долларов, и, если бы Багси поменьше думал о собственной внешности и о подарках кинодивам, он сумел бы понять, что такими деньгами, какие имелись у него на руках, просто не рискуют. Это слишком серьезно. Мейер пробовал серьезно поговорить с Багси, но понял, что это совершенно бесполезно: он не увидел в его глазах ничего, кроме фальшивых голливудских отблесков и дешевых фейерверков. «Он сам подписал себе приговор», — сдержанно проговорил Мейер, когда ему сообщили, что неудавшаяся звезда кино погибла. Впрочем, Багси погиб уже давно, и пуля только поставила точку на скользкой дороге этого мыльного пузыря.

В 1933 году Лучано и Мейер завязали тесные контакты с Фульхенсио Батистой. Они прибыли к будущему кубинскому диктатору для переговоров, а тот выразил сомнение, что у этих молодых людей вообще хоть когда-нибудь будут в руках 6 миллионов долларов наличными. Недолго думая, Лански открыл свой чемодан и вывалил на стол перед Батистой все его содержимое — пресловутые 6 миллионов долларов. При виде этой волшебной картины Батиста на время потерял дар речи, а пока тот пытался прийти в себя, Лански сказал, что диктатор лично будет получать каждый год от 3 до 5 миллионов долларов при том условии, что предоставит ему исключительные права на строительство и эксплуатацию казино в его благословенной экзотической стране.

Кроме того, заявил Мейер, срочно нужен кубинский сахарный тростник. Казалось, при виде столь крупной денежной суммы Батиста немного тронулся умом. Он дал разрешение Лански брать тростниковый сахар без всякой предоплаты. Тем временем Мейер уже подсчитывал прибыль от легальной продажи спиртных напитков в Америке, которые сам он производил подпольно. Его торговая сеть работала безукоризненно; к тому же чаще всего оказывалось, что взятки действуют гораздо эффективнее, нежели пули. Прошло 4 года, и в Гаване уже возвышался лучший в мире и самый престижный отель-казино «Насьональ». Кроме него, на Кубе Мейер организовал целую сеть казино, а заодно и лошадиные бега в пригороде Гаваны.

Одновременно предприимчивый Лански активно действовал в Америке. Вместе со своими друзьями он присутствовал на конгрессе Демократической партии США, результатом чего стало их полное взаимопонимание с губернатором Луизианы, который дал Мейеру возможность открыть в Новом Орлеане казино и сеть игральных автоматов, а заодно и построить роскошный отель для богатых туристов (конечно же, и там планировалось устроить казино). Из Нового Орлеана вся компания отправилась в Арканзас, потом в Кентукки, Ковингтон и Ньюпорт, и везде их с распростертыми объятиями встречали местные политики.

Сложности возникли только во Флориде, в Майами, где все под контролем держала местная банда. Лански не мог вести с главарями разговоры лично: это была его проверенная тактика, от которой он никогда не отступал ни на шаг. Тем не менее бросить все он тоже не собирался, так как считал, что не существует неразрешимых проблем, и был в этом прав.

Мейер всегда действовал через подставных лиц. Ни разу он не был зарегистрирован как хозяин какой-либо собственности, только как совладелец. Это касалось и недвижимости, и гемблинга. Например, как владельцы отеля «Тропикана» были указаны, помимо Мейера, его брат Джейк и еще четверо доверенных людей. В результате он практически не знал, что такое неприятности с налоговым ведомством. К тому же и местные бандиты не беспокоили его практически никогда, даже если он незаметно вторгался на их территорию. Таким же образом удалось Лански победить и Флориду, без единого выстрела, без разборок с конкурирующими группировками.

В 1935 году Лански остался практически один. Лаки Лучано серьезно попался, и для Мейера это стало большой неприятностью. «Сколько раз тебе говорил: не кормись от дыры», — с горечью только и успел сказать Мейер Лучано. «Да меня просто подставили! — возразил друг. — Ты сам знаешь, сколько лет я не имею дела с проституцией!». «Но раньше-то ты получал от этого, и неплохо, — ответил Мейер. — Но это все неважно. Главное: даже при моих нынешних связях так просто вытащить тебя из этой грязи у меня уже не получится».

Он мог только наблюдать, как с огромным рвением Томас Дьюи лепил себе имидж неподкупного борца с преступностью. Все это было и смешно, и глупо, потому что Мейеру было ясно: этот человек никогда не станет президентом. Тем не менее Дьюи не без гордости объявил Лучано 30 лет тюремного заключения, а тот только иронически улыбнулся: «Вы хотели бы судить меня за все мои выходки, но вам приходится сажать меня за преступление, которого я никогда не совершал!».

Но как бы то ни было, Мейер сумел освободить своего друга из тюрьмы лишь в 1946 году. Ради этого он пошел на сотрудничество с ФБР и Военно-морскими силами США, убедил, что только Лучано поможет государству выловить немецких шпионов и диверсантов, что Лучано и сделал по совету Лански. Из тюрьмы Лаки освободили, но лишили американского гражданства, депортировав в Италию, а Мейер уже больше не мог скрывать от жены род своих занятий, и та, воспитанная в строгих традициях, ушла от него, забрав троих детей. Лански в это время продолжал переговоры о судьбе Лучано с Эдгаром Гувером, и через 4 года тот смог покинуть Италию и приехать на Кубу.

Что же касается личной жизни Лански, то ему в конце концов повезло. Он познакомился с симпатичной маникюрщицей, которая работала в отеле «Эмбасси», хозяином которого Мейер являлся. Ее звали Телмой Шварц, а все друзья называли Тедди, настолько приятным и очень добрым характером обладала эта женщина. Она с самого начала знала, кто такой на самом деле Мейер Лански, но это ее никогда не смущало. Она решила стать ему верной спутницей и доброй помощницей и оставалась таковой до конца его жизни. С ней Мейер узнал, что такое семейное счастье.

В 1940-е годы с мнением Мейера Лански считались даже в американском правительстве. Когда на Кубе проходили выборы, президент Рузвельт лично беседовал с Мейером и просил его убедить Батисту вести более независимую политику и не пытаться даже заигрывать с «левыми». Тем не менее Батиста на этот раз не послушался Лански и проиграл. После поражения он не постеснялся прилететь к Мейеру во Флориду, чтобы поселиться там под его защитой и чтобы было кому вдоволь пожаловаться на жизнь. Он не уставал повторять, что искренне раскаялся и впредь никогда не будет пренебрегать советами Мейера. Лански решил поверить Батисте еще раз и сделал так, чтобы тот вернулся к власти.

От счастья бывший диктатор лично для Лански принял закон об освобождении от налогов азартных заведений, правда, при этом ставилось одно условие: подобные игры могли проводиться лишь в отелях, стоимость которых равняется по крайней мере 1 миллиону долларов. Подобные уступки Мейер воспринял снисходительно. Переговорив еще раз с Батистой, он заявил, что его организация собирается вложить в Кубу около 600 миллионов долларов, а сам диктатор станет (при условии послушания) ежегодно получать 100 миллионов. По всей стране развернулось строительство отелей, которые Мейер по традиции оформлял на своих проверенных товарищей, назначая их управляющими. Сам он тоже фигурировал в списках, обычно как «распорядитель по кухонной части».

Пожалуй, самый страшный удар в жизни Мейер испытал, когда на Кубе произошла революция. Он потерял все свои роскошные отели и 17 миллионов долларов наличными (в революционной спешке было просто не до них). С тех пор Лански возненавидел Кастро, хотя ненавидел он вообще крайне редко, но практически ни одно мероприятие против Кастро не обходилось без его участия, естественно в смысле финансовых вложений.

Однако жизнь продолжалась, и следовало наверстывать упущенное; это было вовсе не в характере Мейера — оплакивать утраченные капиталы. Он развернул бурную деятельность на Багамах, встретился там с правящей партией и сдружился с ее членами за 3 миллиона долларов. Правда, чтобы совесть не мучила багамских политиков, Лански сказал, что все это законные гонорары за многочисленные юридические консультации. В результате он вновь принялся за строительство казино и отелей, первым из которых стал, как всегда шикарный, в стиле Лански, «Лакейн Рич». А дальше Мейер перекинулся на Карибские острова, а заодно продумал несокрушимую систему легализации подпольных капиталов.

Он переправлял солидные суммы в банки Южной Америки, а оттуда капитал переходил в их швейцарские филиалы. На этом процесс не заканчивался, и деньги следовали в европейские материнские банки, где растворялись на различных номерных счетах.

Если Мейер нуждался в крупной сумме денег, он обращался в солидный швейцарский банк с просьбой оформить ему кредит на собственные деньги. Далее деньги шли в оборот, приносили прибыль и возвращались в тот же банк, но уже с большими процентами. У Мейера было много легальных предприятий; он постоянно искал себе новых помощников — сообразительных молодых людей с безупречной биографией. Любопытно, что эти молодые менеджеры вообще не могли представить, на кого они работают. Лански предпочитал держаться в тени, как и прежде.

За известностью Мейер не охотился никогда. Он считал все это совершенно лишним, особенно когда получаешь сверхприбыли и контакты как с органами правопорядка, так и с прессой могут иметь самые неприятные последствия. К тому же, несмотря на все его предосторожности, налоговое ведомство все пристальнее стало приглядываться к нему.

В 1949 году, соскучившись по старому другу, Мейер полетел в Италию, к Лучано. Пресса немедленно ухватилась за этот визит; информация об этом муссировалась в газетах долгое время, а вскоре после этого налоговое ведомство США предъявило Лански обвинение в неуплате налогов в 1944, 1945 и в 1947 годах. Мейер не стал спорить с Фемидой. Он предпочел заплатить и требующуюся от него сумму, и штраф. Он вообще предпочитал решать дела миром и не идти на конфликты.

Но на этом дело не кончилось. Едва успокоилась налоговая инспекция, как к делу подключилась служба иммиграции. Она вдруг решила лишить Лански американского гражданства, поскольку в 1928 году тот утаил факты конфликтов с полицией, а именно давно забытые аресты и штрафы. Так, с начала 1950-х годов Лански постоянно терзали то за сокрытие налогов, то за незаконное получение американского гражданства. Мейер 20 лет терпел их нападки, но потом и его ангельскому терпению наступил предел, и он уехал в Израиль, тем более что этой стране он помогал весьма часто, а с Голдой Меир они вообще находились в дружеских отношениях. У Лански все чаще появлялась мысль получить израильское гражданство.

В Израиле Мейера встретили очень тепло, устроили на вилле Менахема Бегина, будущего премьер-министра страны. Казалось бы, можно было успокоиться, но власти США продолжали требовать возвращения Лански, причем очень настойчиво. Если Лански не вернется на суд в Америку, заявили серьезные органы, то Израиль не получит обещанную партию «Фантомов». Заодно к делу подключился Госдеп, и заграничный паспорт Лански в одно мгновение был аннулирован. Верховному суду Израиля ничего не оставалось, как подчиниться давлению более сильного противника, и Мейер был выслан из страны.

Что делать? Лански тут же переговорил со Стресснером, чтобы получить убежище в Парагвае. Он знал, что эта страна примет любого, у кого водятся деньги: будь то мафиози, нацист или террорист. Его израильская виза еще не закончилась, когда Мейер проследовал в Парагвай транзитом через Бразилию. Здесь ему снова не повезло. Едва самолет опустился в аэропорту Рио, как вездесущие агенты ФБР встретили его едва ли не у трапа, арестовали и переправили в тюрьму на Майами.

Казалось, фортуна решительно отвернулась от Лански, но его это не огорчало: он был убежден, что всегда поступал правильно, даже с этим решительно не соглашалось американское правосудие, устроившее судилище, где фигурировали рэкет, 10 тысяч долларов штрафа, неуплата налогов и 10 лет тюрьмы. Мейер выложил 650 тысяч долларов и вышел на свободу под залог. После этого он лег в больницу, где ему немедленно поставили диагноз «сердечная недостаточность», а суд поневоле пришлось отложить на год. Лански предлагали сделку о признании вины, но он решительно отверг это предложение, а когда в 1973 году дело все-таки дошло до судебного разбирательства, отлично подготовленные адвокаты Лански дали понять судье, что способны затянуть процесс еще на несколько десятков лет, пока все не запутаются окончательно.

В 1977 году, когда Лански было уже 75 лет, а прежний процесс еще длился, его попробовали привлечь по делу некоего мафиози, неожиданно обнаруженного полицией в море, в проржавевшей от времени бочке. Так и тянулись эти каверзы вплоть до 1983 года, когда Мейер Лански скончался. Ему было 80 лет, а доходы «Синдиката» к тому времени, несмотря ни на что, составляли по скромным подсчетам 60 миллиардов долларов в год. В одном из последних интервью на вопрос журналиста: «Если бы Вам пришлось прожить жизнь заново, Вы хотели бы прожить ее по-другому?» — Лански ответил: «Я прожил жизнь так, как считал правильным. Я ни о чем не жалею. Моя жизнь — это моя кровь, мой характер».

^{Могила Мейера Лански}

Когда 50-летнего Джона Готти, наиболее уважаемого из боссов американских группировок, в 1990 году арестовали, ФБР решило, что наконец-то сможет свободно вздохнуть. Ему удалось вменить в вину убийство в 1985 году главы семьи Гамбино Пола Кастеллано и участие еще во многих преступлениях, в том числе совершенных по его приказу.

^{Джон Готти.}

Будущий босс преступного клана, известный под прозвищем Тефлоновый Джон, родился в 1940 году в нищей семье иммигрантов из Неаполя. В огромной семье из 13 детей Джон был пятым, а его отец, чтобы хоть как-то прокормить всех, с утра до ночи трудился чернорабочим в порту за 1 доллар 25 центов. С детства Джон всеми силами души возненавидел нищету и тот страшный район, где приходилось жить его семье, — Бронкс. Он не переносил его всю жизнь и, даже став главой преступной организации, наотрез отказался включать это место в зону своего влияния. Он хотел бы забыть раз и навсегда, что существует такой район с названием Бронкс.

Когда Джону было 12 лет и он выглядел уже крепким и сильным парнем, высоким и атлетичным, его семья перебралась в Браунсвилл. Вряд ли этот район Бруклина был лучше, чем Бронкс. Здесь, как в адском котле, кипели этнические страсти, а атмосфера казалась накаленной до предела. На улицах непрерывно выясняли отношения не менее десятка подростковых банд. Джон Готти никогда не оставался в стороне, участвуя во всех стычках, за что получил первое прозвище — Крепкий Кулак. Сражаясь, он словно хотел отомстить за себя всему миру или доказать, что настоящая сила измеряется исключительно в джоулях, а всякие высокие материи здесь совершенно ни к чему.

В 16 лет он уже был главарем подростковой банды, связываться с которой все опасались.

Любопытно, что каждый раз на тестировании в школе выяснялось, что у Джона Готти уровень интеллектуального коэффициента выше, чем у кого-либо из его сверстников. Учителя даже порой отказывались верить очевидному факту, но все было действительно так: самому крутому уличному парню всего 10 баллов не хватало до оценки «гениален». Правда, о своих умственных способностях Джон старался не особенно задумываться. Он рано понял, что живет в мире джунглей, где выживает сильнейший, не тот, кто возьмет первый приз на школьной олимпиаде, а тот, кто с первого же удара сможет свалить своего противника.

С Джоном лучше было не шутить. Он был упрям, строптив и мог мгновенно вспылить по пустячному поводу. Однажды он одолжил денег однокласснику, а тот не торопился отдавать долг. Немедленно нашелся предупредительный парнишка, который сообщил Джону, будто должник всем объявлял: такому дураку, как Готти, долг возвращать совершенно ни к чему. Джон мгновенно вспыхнул как порох и схватил бейсбольную биту, первое, что оказалось под рукой. Он ворвался в бар, где, как ему прекрасно было известно, любил проводить время его должник, и без лишних разговоров начал методично избивать его. Когда бита сломалась, он схватил парня за горло и непременно задушил бы его, если бы друзья не оттащили Джона от его должника, жалкого и перемазанного кровью.

После этого случая 16-летний Джон решил, что его образование в целом можно считать завершенным, и бросил школу, взяв себе в качестве образца для подражания Альберта Анастазиа, главаря «Корпорации убийц». Джон назвал свою команду «Ребята с Фулто-Рокавей» и занялся тем, что начал угонять грузовики с товарами. В то же время он понимал, что дело это временное, а ему нужно по-настоящему укрепиться на том пути, что он выбрал. Вскоре Джон познакомился с одним из бойцов «Коза Ностры» и договорился, что отныне его команда станет выполнять работу на заказ. Готти поручили принимать ставки от букмекеров и рэкетировать ростовщиков. Последние боялись Джона как огня, когда он входил в их заведения, одетый, как всегда, в цветастую рубашку с широким воротником и узкие брюки. «Ему слова нельзя сказать поперек: сразу становится бешеным», — говорили о нем. Кажется, дела у молодого человека быстро пошли в гору.

Джона начали уважать по-настоящему. Его заместитель Сальваторе Гравано вспоминал: «Готти по натуре был крупным игроком и таким же крупным проигравшим. И однако никого я бы не назвал с такой уверенностью образцом настоящего мужчины, потому что он всегда оплачивал свои долги. Это было для него свято. К тому же неуплата проигрыша в глазах криминального мира считалась страшным позором». Вскоре зарегистрированный доход Готти, по данным налогового управления, составлял 25 тысяч долларов, хотя многие знали: лишь в течение выходных дней ему случалось просадить на скачках не менее 30 тысяч долларов.

Джон Готти работал под началом Анджело Бруно, члена семьи Гамбино, по его заданию угонял грузовики из бруклинского аэропорта. Позже Бруно познакомил Джона со своим командиром, Кармине Фатико. Тот немедленно дал Готти задание, обычное для только что принятых в семью пиччотто, — расправиться с двумя неграми, мелкими предпринимателями, которым вечно было жаль делиться доходами со своей «крышей». Вскоре полиция нашла этих двоих в придорожной канаве и с двумя аккуратно всаженными в затылок пулями. Это произошло в 1957 году. Готти тогда впервые арестовали, но затем отпустили вследствие отсутствия улик.

Когда Джону исполнился 21 год, его сердце покорила очаровательная и хрупкая девушка, темноволосая, с мягкими изящными манерами, Виктория Ди Джорджо. Родители Виктории решительно выступали против этого брака, но для девушки Джон являлся воплощением настоящего мужчины — привлекательного, сильного, решительного, такого, кому «только Бог — судья». Свадьба состоялась в апреле 1960 года, а через некоторое время в семье появилось четверо детей: две девочки, Анджела и Виктория, и два мальчика, Джон и Фрэнк. Младшего, Фрэнка, Готти просто слепо обожал.

В это время Готти уже был принят простым бойцом в семью Гамбино, а его правой рукой стал Сальваторе Гравано, или Сэмми Бык. Последний боготворил Джона, доверял ему слепо, в чем сам впоследствии признавался: «Джон Готти был моим хозяином, а я — его собакой. Стоило ему сказать мне: „фас“, и я бросался и кусал». Вот только если бы Джон мог предвидеть, что порой даже собаки бывают неверными и становятся причиной гибели своих хозяев! Но пока до этого было далеко, и верный пес еще не укусил своего хозяина.

Когда погиб Анастазия, главой клана стал Гамбино. Готти принес ему присягу на верность и теперь медленно, но верно рос от ранга к рангу. Его обязанностью тогда было добывать информацию о прибыльных грузах, предназначенных для перевозки, а заодно и готовить почву для будущих угонов машин. Готти получил еще одно прозвище — Чарли Фургон, вероятно в связи со спецификой его работы. Он не только угонял грузовики, но на пару с Сэмми рэкетировал владельцев гаражей, где они разбирали угнанные машины, а затем вновь собирали.

Готти работал как проклятый. Он совершенно не пил; его не интересовали женщины, кроме одной — собственной жены. Часто ему приходилось трудиться по 18 часов в сутки. Единственной слабостью подающего надежды гангстера была страсть к азартным играм, а поскольку он много проигрывал, то вынужден был непрерывно снова и снова браться за работу, порой весьма грязную, опять угонять грузовики, заниматься вымогательством…

Работал он в то время, как числилось в документах, помощником водителя в фирме «Гарнер Экспресс». В действительности же Джон по-прежнему чаще всего промышлял угоном грузовиков; на этом же деле несколько раз он и попадался. В первый раз это произошло в 1963 году, и в тюрьме он провел 20 дней. Затем его задержали во время попытки угнать из терминала «Юнайтед эйрлайнс» грузовик с аппаратурой. Помогал Джону в этом деле его брат Джин. Готти снова посадили и отпустили под залог только в 1969 году. Когда же Джон снова попался и вновь при попытке угнать сразу два грузовика с товаром на общую сумму 20 тысяч долларов, его наконец посадили всерьез — на 4 года.

Всего за эти несколько лет после женитьбы Готти отсидел в целом около 6 лет. Его отправили в тюрьму «Луисбург» в штате Пенсильвания, где Джон познакомился с доном влиятельной семьи Бонанно Кармине Галанте, осужденным на большой срок за распространение героина. Галанте и Готти нашли общий язык и крепко сдружились. Когда оба вышли на свободу, дон Бонанно постоянно приглашал Джона в свой «Лимбургский клуб». Когда Готти освободился, его непосредственный босс Кармине Фатико обзавелся новой квартирой в Куинсе, где неподалеку находились два небольших магазина, также принадлежавших ему. Затем эти магазины объединили в один и назвали клубом охотников и рыболовов. Поскольку клуб именовался «Бергин», то команду Готти стали теперь называть «Бергинской шайкой».

Джону Готти, когда он покинул тюрьму в 1972 году, исполнился 31 год. Поскольку он никого из своих не выдал и ни в чем не прокололся, то получил звание капо. Так захотел Аньело Деллакроче, постоянный покровитель Готти, которому он понравился с первого взгляда.

Зимой 1973 года у Карло Гамбино, всемогущего босса, произошло личное несчастье: кто-то похитил его любимого 29-летнего племянника Эмануэля. За освобождение молодого человека требовали выкуп в размере 350 тысяч долларов, но то ли похититель внезапно чего-то испугался, то ли не поверил, что получит обещанные ему деньги, но он предпочел расправиться с Эмануэлем, выстрелив ему в затылок и скрывшись. Семья Гамбино погрузилась в траур. Сам Карло Гамбино подозвал к себе Джона и потребовал, чтобы тот лично выследил и убил этого безумного похитителя. Находившийся в тот момент поблизости Пол Кастеллано, заместитель Гамбино, велел Готти взять в помощь подсевшего на наркотики бойца по имени Ральф Гальоне. Это было ошибкой.

Джозеф Бонанно, или Джо Бонанно, с которого так убедительно был срисован герой бестселлера Марио Пьюзо «Крестный отец», скончался два года назад от остановки сердца. Ему было 97 лет. Не стало человека, ставшего прототипом Вито Корлеоне и убедительно показавшего всему миру, что личность, какой бы сильной она ни была, порой бессильна перед тем, что она отказывалась воспринимать всерьез и что на самом деле оказывается выше и всегда выигрывает. Он воевал и проиграл, и эту войну в газетах называли «банановая». Он так не любил это название…

Джозеф Бонанно родился в 1905 году на Сицилии. Его родители, как и многие иммигранты, попытались найти счастье в Америке, однако, приехав туда вместе с маленьким сыном, обнаружили ту же нищету и беспросветность. Они решили вернуться обратно, но их маленький мальчик так и не сумел забыть то потрясающее ощущение, которое осталось в его памяти как воспоминание об Америке. Когда родители умерли, 19-летний Джозеф вновь уехал в страну своей мечты, правда, уже нелегально, через Кубу.

^{Джо Бонанно.}

Он застал и ревущие 1920-е годы, когда Аль Капоне воевал с Айелло за единоличное право распоряжаться бутлегерским бизнесом в Чикаго, и драму 1930-х годов, когда преемник Аль Капоне в Нью-Йорке Джо Массерио жестоко боролся с главой клана Кастелламаре Сальваторе Маранзано. В это время кровопролитные разборки между бандами происходили каждый день, а потому этот конфликт, один из самых значительных в истории «Коза Ностры» вошел в историю под названием Кастелламарской войны. Как известно, в этой войне победил Маранзано при поддержке Лаки Лучано, люди которого убили Массерио. Правда, этот пост он занимал недолго, поскольку отличался чрезмерным деспотизмом, чем возмутил Лаки Лучано, который, видимо действуя по принципу «Я тебя возвел на этот пост, я тебя и убью», снова освободил пост главы семьи.

Именно в это время на сцену выступил клан Буффало в лице его босса Стефано Магаддино, который в качестве кандидата на роль «крестного отца» осиротевшего семейства предложил своего кузена Джо Бонанно. Так, довольно-таки неожиданно для самого себя Джо Бонанно стал авторитетным боссом, под началом которого находилось 300 человек, хотя многие шли к этому вожделенному посту очень долго, дорогой бесконечных убийств и драм. Естественно, что после подобной услуги Магаддино считал, что Бонанно в знак благодарности станет отстаивать его интересы, но вышло совсем не так, как он предполагал. Бонанно совсем не устраивала роль обычного вассала клана Буффало.

Джо Бонанно оказался на редкость предприимчивым и разумным боссом, о чем красноречиво свидетельствует тот факт, что дела его организации процветали в течение 30 лет, а это немалый срок. Благодаря ему клан разбогател на рэкете, подпольных азартных играх и торговле наркотиками. Последняя статья дохода приносила особенно большую прибыль, а потому Бонанно решил, что пора этот бизнес расширять. Он сделал канадский Монреаль своеобразным перевалочным пунктом, откуда героин из Европы поступал в США.

Только в 1957 году Джо Бонанно узнал, что такое настоящие трудности. Его авторитет стал падать после того, как был убит Альберт Анастазиа, всегда поддерживавший Бонанно, а его место занял противник Джо — Карло Гамбино. Еще более уязвимым для своих недругов Бонанно оказался после смерти его верного друга и помощника Джо Профачи, главы клана Коломбо. В отчаянии Бонанно объединился с Джо Маглиокко, надеясь, что тот поможет убрать его главного врага — Карло Гамбино. Казалось, не станет Гамбино — и все проблемы решатся сами собой. Однако заговор был провален, Маглиокко неожиданно скончался от сердечного приступа, да еще в это же время кузен Магаддино, давно затаивший обиду на Бонанно, по его мнению, зазнавшегося начал подозревать, что Джо хочет занять его территорию в Торонто. К тому же он всерьез опасался, что, наравне с Гамбино, находится в списке смертников Бонанно. Магаддино обратился в Комиссию, и Бонанно, оставшийся совершенно один, был отстранен от должности. Теперь его место должен был занять Магаддино.

Однако, если бы Джо Бонанно пристально посмотрел в свое прошлое, он заметил бы, что его авторитет начал падать не с конца 1950-х годов, как он полагал, а гораздо раньше, когда все его мысли захватила мечта не ограничиваться одним подконтрольным ему Нью-Йорком, а выйти за его пределы.

В 1931 году звезда Джо сияла ярко, как никогда. В это время Маранзано поделил Нью-Йорк между пятью криминальными кланами, а 26-летний Джо в то время был самым молодым из всех боссов. Никогда еще его люди не были ему так верны и благодарны, поскольку босс отличался щедростью, а от подчиненных требовал исключительно результатов. Доходы от продажи наркотиков и прочих видов нелегальной деятельности были высоки, как никогда, соответственно, и моральный дух людей был чрезвычайно высок.

От противников Бонанно избавлялся безжалостно. Он внес в практику тайное захоронение жертв в жидкий бетон, особенно на пустырях, и это оказался один из идеальных способов избавления от трупов. К тому же Джо официально являлся владельцем похоронного бюро в Бруклине. Это было удобно во всех отношениях: во-первых, данное заведение защищало его от правоохранительных органов, занимающихся налогообложением, а во-вторых, так ему было удобнее избавляться от покойников, которые должны были пропасть без вести.

Например, одним из изобретений Бонанно являлся двухэтажный гроб, в котором хоронили сразу двух покойников. Никому не могло даже в голову прийти, особенно скорбящим родственникам покойного, что в гробу он находится не один, а вместе с очередной жертвой бандитских разборок, которую таким образом тоже хоронили почетно, хотя и незаконно. Конечно, при этом гроб становился вдвое тяжелее, но эту проблему Бонанно решал очень легко, нанимая в свое агентство особо сильных носильщиков.

Подобные действия руководителя мафиозного семейства вызывали всеобщее восхищение его изворотливостью, хотя, возможно, именно неумеренное восхваление спровоцировало у Джо Бонанно явное развитие мании величия. Он постепенно начал внедряться в районы, еще не занятые мафией или находящиеся под управлением относительно слабых боссов. Джо хотел все больше и больше земли, хотя в этом, вероятно, сказывался его сицилийский менталитет, от которого некуда было деться. Ведь, как известно, на Сицилии именно количество имеющейся земли является критерием успешности. Земля, земля, еще больше земли! Бонанно с напором пробивался на север штата Нью-Йорк, его манили и Калифорния, и Аризона, и Канада.

Комиссия некоторое время сквозь пальцы смотрела на чрезмерную активность Джо. Ему позволили обосноваться в штате Колорадо, однако вторжение в Канаду, Калифорнию и на север штата Нью-Йорк посчитали излишним. Этого было уже чересчур.

Северо-восток США и Канаду контролировал Стефано Магаддино, босс Буффало. Некоторое время Стефано молчал, глядя, как люди Бонанно прибирают к рукам Олбани, Рочестер, Сиракузы, но когда он перешел границу с Канадой, ангельское терпение Магаддино лопнуло. Услышав о том, что люди Бонанно находятся в Канаде, он вышел из себя, закричав: «Да что он о себе возомнил, этот сукин сын? Он хочет забрать под себя весь мир, я правильно понял?». Однако это было еще не все. В еще большую ярость пришел Стефано, когда ему донесли о планах Джо — похоронить родственника на нижнем этаже одного из своих двухэтажных гробов. Это ни в какие рамки не укладывалось, особенно если учесть, что Стефано действительно когда-то считал Джо своим близким другом.

Магаддино немедленно отправился в Комиссию и потребовал, чтобы его жалоба была рассмотрена на ближайшем заседании. «Бонанно хочет похоронить меня, своего кузена! — воскликнул он возмущенно. — И сколько же еще времени вы собираетесь терпеть его выходки?» В результате Комиссия отправила вызов Бонанно, но тот предпочел укрыться в Калифорнии и сделать вид, что все происходящее его не касается. Ему послали вторичный вызов, и снова Бонанно не явился на заседание. Тем временем к требованию Стефано Магаддино остановить экспансию Джо Бонанно присоединился Фрэнк де Симоне, который также получил сведения: на него готовится нападение.

Крупные руководители банд были всерьез оскорблены. Вот как описывает Гай Толезе в своей книге «Чти отца своего» возрастающее недовольство мафии вызывающим и оскорбительным по отношению к высшему руководству поведением Джо Бонанно:

«Уже со времени… совещания в Аппалачах старший Бонанно (к тому времени его сын Сальваторе Бонанно, по прозвищу Билл, уже был помощником босса) избегал групповых встреч с другими руководителями. В тех случаях, когда его организация должна была быть представлена на совещании, Бонанно лично никогда не являлся. На такое совещание он посылал вместо себя своего представителя — одного из своих заместителей или помощников. Он считал, что Комиссия состоит из запутавшихся людей, и не хотел следовать их диктату, полностью потеряв веру в разумность их коллективных решений.

Так, например, когда им следовало проявить особую осторожность, сразу после смерти Анастазиа в 1957 году, они безрассудно назначили встречу в Аппалачах, а когда следовало продемонстрировать единство и силу и отдать приказ о разгроме братьев Галло за то, что те начали бунт против руководителя семьи Джозефа Профачи в 1960 году, Комиссия проголосовала за то, чтобы ничего не предпринимать».

Бонанно прятался от Комиссии в течение двух лет. Он жил под именем Дж. Сайгоне, но ни на минуту не упускал из виду дел своей огромной империи. Официальное руководство кланом в это время осуществлял его сын Билл и те помощники, которых Джо считал верными и неспособными на предательство. Таковыми были Кармине Галанте, Гаспар ди Грегорио, Натале Эвола, Джозеф де Филиппо, Фрэнк Лабруццо, Пол Сиакка и Филипп Растелли.

При слове «Южная Америка» сразу вспоминается прежде всего легенда об Эльдорадо, стране, хранящей скопище несметных богатств. Никто, правда, толком не знал, что это за богатства, и со времен конкистадоров кто искал храмы из чистого золота, кто — залежи драгоценных самородков. Эльдорадо стало смыслом жизни многих людей, страдавших лихорадочной алчностью. И они искали его, претерпевая невероятные лишения и муки, иногда даже не веря в то, что Эльдорадо и на самом деле существует.

Но волшебная страна действительно расположена в Южной Америке, хотя выглядит она несколько по-другому, нежели это представляло воспаленное человеческое воображение. Здесь можно было обогатиться просто сказочно, но отнюдь не так, как думали древние испанские завоеватели. Современное южноамериканское Эльдорадо — это настоящая империя, не знающая границ, могущество которой построено на изготовлении из коки кокаина.

В этой империи словосочетание «кокаиновый барон» или «кокаиновый король» употребляется без кавычек. Это люди, богатые баснословно, связанные с международными преступными объединениями. В то же время производством кокаина занимается довольно-таки небольшая часть профессиональных дельцов. Наркобизнес дает работу главным образом добропорядочным вольнонаемным людям. К таковым относятся местные крестьяне, которые выращивают коку, чтобы заработать на пропитание; студенты, шоферы и клерки, готовые передать клиенту столь безобидный с виду пакетик с белым порошком; полицейские, недовольные мизерной зарплатой, а потому скромно отводящие взгляд, чтобы не видеть, как преступление происходит на их глазах; банковские служащие, готовые за вознаграждение подсказать, как найти удобную лазейку в хитросплетении финансовых операций.

Сила наркомафии кроется исключительно в деньгах. Она может купить буквально все, играя на желании одних обогатиться, а других — просто выжить. И многие готовы предоставить ей рабочие руки, чтобы выбраться из зловонной ямы нищеты, в которой они безнадежно погрязли. Правда, при этом большинство забывает, что кокаин — это всего лишь золотая иллюзия, заставляющая судорожно карабкаться вверх по лестнице, что на самом деле ведет на дно.

В настоящее время центр наркомафии находится в Колумбии. Здесь процветают кокаиновые короли, однако их семейства отнюдь не замкнуты в самих себе, а связи их простираются очень далеко…

Сначала над ним смеялись. Но вначале смеялись над многими, и даже если он этого не знал, то мог предположить. Люди часто не замечают, что слиток, который валяется под их ногами и кажется таким грязным, на самом деле оказывается золотым. Разве не смеялись над молодым изобретателем пишущей машинки, который предложил свое изобретение компании «Ремингтон» и получил отповедь: не стоит заниматься чепухой и ломать голову над созданием сомнительных машин, когда в распоряжении хозяина находятся сотни добросовестных клерков. Когда же вконец измученный изобретатель все-таки кое-как сбыл свой патент «Ундервуду», эта компания в течение последующих 50 лет успешно продала 12 миллионов пишущих машинок. И разве не продал за бесценок патент с никому не известным исполнителем Элвисом Пресли владелец крохотной фирмы грамзаписи, считая певца совершенно бесталанным?

Нечто подобное произошло с двумя молодыми колумбийцами из глубинки. Один из них был по профессии автослесарем, а второй — скотоводом. Они явились в редакцию одной из газет Боготы и заявили, что у них есть план, как быстро оплатить растущий, словно на дрожжах, внешний долг Колумбии и таким образом решить многие экономические проблемы, в том числе и тотальное обнищание населения. «Посмотрите, на что может надеяться население нашей страны? — говорил Пабло. — Стоимость жизни высока, постоянная безработица… Сотни людей готовы на все, на любой труд, даже самый унизительный, лишь бы не потерять средств к существованию. Значит, первый враг нашей страны — это безработица и неполная занятость населения. Нужно решить эту проблему, и я знаю, как сделать это.

У нас богатейшая страна, но мы нищенствуем. В этой земле есть нефть, уголь, уран и руды цветных металлов. Нам принадлежат воды двух океанов, а климат и почвы замечательно подходят для сельского хозяйства. Колумбийский текстиль и кофе по праву считаются лучшими в мире. Но мы не владеем тем, что имеем. Минеральными ресурсами распоряжаются транснациональные корпорации. Кофе — это хорошо, но на нем одном национальную экономику не поднимешь. Страна богатая, а ее жители — нищие. Значит, надо начать с того, что постоянно требует американский рынок: с марихуаны и коки».

В газете над парнями посмеялись и выгнали вон. Но молодые люди, одного из которых звали Пабло Эскобар, а второго — Хорхе Очоа, ничуть не смутились подобным приемом, надо отдать им должное. Они решили исправить положение в стране самостоятельно, если их не хотели слушать.

^{Пабло Эскобар.}

Эскобар и Очоа начали подпольную деятельность, и вскоре их капитал исчислялся несколькими миллиардами долларов.

Итак, молодые люди отправились на юг Колумбии, в район плато Идолов, где до сих пор можно увидеть каменные изваяния, высящиеся в золотых солнечных ореолах, и места ритуальных погребений. Время здесь, казалось, замерло, причем не только для каменных изваяний, но и для местного населения, жившего в оцепенении навсегда погибших надежд и утраченных желаний, не замечающих завораживающей дух панорамы изумрудных горных хребтов, подернутых серебристо-белой дымкой водопадов. Люди жили в глинобитных лачугах, нищие и вечно чем-то испуганные.

Здесь, около маленьких и почти безлюдных поселений, и было решено занять под плантации коки 15 тысяч гектаров земли. План представлялся выгодным: ведь с каждого гектара можно было собрать до нескольких тысяч тонн листа, причем из каждой тонны получалось 3,5 килограмма кокаина. А далее из каждого килограмма кокаина вырабатывалось больше тысячи коммерческих порций наркотика, разведенного пудрой, тальком или мукой.

Вскоре все население было превращено в кокерос — подручных наркомафии, которые всегда были готовы сообщить об обстановке в районе; начались контакты торговцев наркотиками с представителями правоохранительных органов и военными. Подобные факты становились достоянием гласности крайне редко, но если они по какой-либо причине предавались огласке, то буквально потрясали воображение.

Так, однажды целое воинское подразделение принимало участие в перевозке оборудования одной из кокаиновых лабораторий, принадлежавших Пабло Эскобару. Это была скандальная история, поскольку отряд особого назначения колумбийской армии под командованием капитана Альваро Переса, специально прошедший курс подготовки проведения боевых операций против наркомафии, по личному распоряжению генерала Майчела почти месяц охранял аэродром наркобарона. Сорок три сержанта и пять офицеров собственноручно помогали осуществлять погрузку в самолеты оборудования, необходимого для производства кокаина, химикаты и мешки с уже готовой продукцией. Далее военные сопровождали груз до другой лаборатории, а потом охраняли ее до тех пор, пока на ней не было налажено производство наркотиков.

Об этой истории так никто и не узнал бы, как никто не знает о большинстве подобных операций, если бы вдруг в некоторых из военных не заговорила совесть. Шестеро военных принесли рапорты с повинной. Вот только три выдержки из их признаний: «Все участники операции прекрасно знали о ее цели», «Груз сопровождали пять гражданских лиц, которым выдали штатные карабины со склада нашей бригады, но когда операция завершилась, никто не потребовал, чтобы оружие было возвращено на склад», «При расставании руководитель переброшенного объекта в качестве благодарности за хорошо проделанную работу выплатил мне 4 миллиона песо. Эти деньги были поделены между всем личным составом роты. Таким образом, на каждого пришлось в среднем от 45 до 150 тысяч песо. Лично я взял себе 250 тысяч песо».

Раз поступили заявления с подобными признаниями, то пришлось военному трибуналу открыть дело. Год велось разбирательство, а потом оно прекратилось, как было сказано в резолюции, «за отсутствием состава преступления». Больше об этой сенсации никто не вспоминал.

В следующий раз попался начальник отдела обслуживания колумбийского генерального штаба майор Альваро Кастельянос. Он перевозил в служебном «джипе» не менее 80 килограммов героина, а рядом с ним сидел сам хозяин товара, наркоторговец и уважаемый мафиози сеньор Аведаньо. Майору повезло меньше, чем его товарищам: вероятно, он не захотел делиться со своим командованием, да к тому же продал пресловутому сеньору Аведаньо служебный автомат. На допросе майор признался, что оружие он продал по разрешению Марио Гальо, служившего в качестве адъютанта в аппарате верховного главнокомандования Колумбии. В результате несчастный Кастельянос заработал 10 лет тюремного заключения, озлобленный и чувствующий себя обыкновенной пешкой в игре, которую вели между собой боссы наркомафии и верховное главнокомандование.

В районах, где выращивалась кока, жизнь всегда была небезопасной. Однажды деревню захватили 15 военных, вооруженных армейскими автоматами, с виду представители власти. В 4 часа утра двери жалких хижин были выломаны, а жителей выгнали на улицу и заставили лечь вниз лицом. После этого люди в армейской форме расстреляли все население поселка. Об этом страшном факте стало известно со слов маленькой девочки, единственной уцелевшей в той бойне, поскольку мать успела закрыть ее от пуль своим телом. Полиция провела расследование и установила, что в уничтоженном поселке действовала лаборатория по производству кокаиновой пасты. Здесь же простирались поля с произрастающими на них тысячами кустов коки. Но главное — отнюдь не армейское подразделение столь жестоким образом расправилось с жителями деревни. Их уничтожили представители конкурирующего мафиозного клана.

Если же полиция решалась уничтожать посевы коки или подпольные лаборатории, то ответные меры со стороны мафии следовали незамедлительно. Так, на одном из шоссе неизвестными в черных капюшонах был застрелен председатель муниципального совета Пауны Пабло Паэс. Вместе с ним погибли также все его телохранители. Далее последовала очередь второго члена муниципального совета Пабло Гомеса, потом — депутата палаты представителей Эдгара Солано. Несмотря на то что последний был убит самым наглым образом в людном месте, никто не запомнил примет стрелявших людей, и все эти дела канули в Лету. Видимо, «закон омерта» можно считать общим для всех мафиозных группировок, в какой бы стране они ни обосновались; к числу их относится и Колумбия.

Пабло Эскобар поставил кокаиновую промышленность в Колумбии на широкую ногу, причем лаборатории подразделялись на два типа. Первая часть, относительно небольшая, располагалась в районе Пуаны. Здесь крестьяне выращивали сырье, после чего занимались полной переработкой коки в наркотик.

Наркотики у мусульман употреблять не принято. Это большой грех. Однако религия не запрещает продавать его неверным, а потому афганские пограничники спокойно пропускают через границу почтенных старцев с длинными седыми бородами, непрерывно возносящих молитвы к Аллаху и не поднимающих взгляда от Корана. Естественно, пограничники знают, что в корешке этой священной книги запросто может находиться с виду безобидный белый порошок, но ведь он станет отравлять лишь неверных, этот афганский героин, а мусульманам нельзя: Аллах не велит!

Набожные мусульмане выращивают на своих участках мак, перепродавать опиум, пряча его в книгах и лепешках, в подошвах ботинок. Все это знают пограничники, но еще лучше им известно, что они находятся на территории опиумной империи Осамы бен Ладена, а, значит, только он и имеет право диктовать свои законы. Знают о заявлении бен Ладена взять под свой контроль весь наркобизнес в районе Афганистана и спецслужбы Великобритании. А как иначе можно быстро и продуктивно финансировать террористическую деятельность. Для борьбы с западным обществом для бен Ладена хороши все средства. Еще дальше в своих выводах пошел главный аналитик США по международному терроризму и наркотикам Рафаэл Перл. Он заявил, что все террористические организации в принципе не способны существовать без торговли наркотиками, поскольку больше ниоткуда они не смогут получить столь баснословные доходы. Террористы нуждаются в подобных доходах, а потому, заключил Перл, это тоже своего рода форма наркозависимости, хотя и не в прямом смысле этого слова.

В настоящее время в мусульманском мире не существует местности, которая была бы свободна от наркотиков. На эту индустрию работают даже люди, вынужденные проживать в лагерях беженцев, как, например, в Хурасане, что находится неподалеку от пакистанского Пешавара. Здесь мусульмане не брезгают изредка принимать наркотики. Мужское население лагеря занято в основном тем, что торгует овощами, а афганские женщины ткут ковры. Они понемногу принимают опиум по утрам, потому что считают: это придает им силы для работы. Даже малышам смазывают губы опиумом, чтобы те спали подольше, не беспокоили матерей своими криками и поменьше просили есть. В лагере даже пришлось создать центр реабилитации и детоксикации.

Афганистан страшно пострадал за 15 лет непрерывных войн, погибли пашни, скот и значительная часть деревень. Американский институт национальных стратегических исследований утверждает, что при режиме талибов здесь можно было выжить исключительно благодаря посевам мака. Объединение «Талибан» вместе с бен Ладеном создали мощный картель по производству наркотиков. При этом труд распределялся следующим образом: «Талибан» контролировал производство наркотиков, осуществлял их охрану, отвечал за их хранение, а «Аль-Каида» бен Ладена занималась экспортом готового продукта, налаживанием каналов сбыта и «отмыванием» грязных денег.

^{Бен Ладен}

Бен Ладен придумал, как обмануть пограничников с их собаками, натасканными на поиски наркотиков. Он посоветовал погружать пакетики с белым порошком на дно бочек с медом. Густой, тягучий, с сильным терпким запахом, он совершенно отбивал все посторонние запахи, и таким образом героин оказывался скрытым даже от тонкого собачьего нюха. Ну а пограничникам было совершенно не до того, чтобы искать что-то в липком меду, а потому караваны шли непрерывным потоком, через Пакистан, Судан и Йемен — в Европу. Практически все страны Востока и Азии превратились в единый огромный рынок сбыта наркотической империи бен Ладена.

Многие из беженцев начали заниматься производством героина еще в 1980-е годы. Кульки с порошком они выменивали у советских солдат на «„калашников“ ы», при этом 1 автомат равнялся одному пакетику наркотика. Так фермеры получили один из своих первых рынков сбыта. Прибыль их весьма устраивала, поскольку доход с одного гектара опийного мака равнялся доходу, получаемому с 40 гектаров хлопка. Естественно, что мак для этих крестьян выращивать было выгоднее. Они научились сами изготавливать примитивные аппараты, обустраивали их в своих сараях, а там из каждых 50 килограммов опия получали до 5 килограммов порошка.

Кроме того, афганские крестьяне научились изготавливать на основе опия смесь убойной силы и дали ей название «Слезы Аллаха». Говорят, этот раствор пользовался дальше еще большим спросом по сравнению с порошком. Фермеры считали, что жили бы совсем хорошо, если бы не война, на которой многие потеряли своих близких. Талибы всегда утверждали, твердили как прописную истину: «Опиум для врагов ислама страшнее бомбы». Правда, теперь ситуация несколько изменилась, и последствием опиумных бомб все чаще становятся настоящие.

Бен Ладена часто называют восточным Пабло Эскобаром, особенно напоминая о набожности и того, и другого, что, впрочем, нисколько не мешало заниматься наркобизнесом; только бен Ладен совершенно уверен, что Аллах на его стороне, а Пабло Эскобара часто одолевали сомнения, и после очередной сделки или политического убийства его команда в полном составе отправлялась в христианский храм — испросить прощения у Девы Марии. Бен Ладену, как и всем людям с восточным менталитетом, подобные колебания не свойственны. К тому же, и Эскобар, и бен Ладен были свято уверенвы в том, что творят добро, то самое, которое победит в далекой перспективе, а здесь, на земле, что поделать, приходится порой обращаться к преступным методам, чтобы облегчить людям жизнь. Разве не дали Эскобар и бен Ладен возможность заработать и выжить миллионам бедняков? Благодаря наркотикам созданы тысячи рабочих мест, потому большинство соотечественников этих личностей представляют их себе чем-то вроде народных героев, заступников, посланных свыше, на которых едва ли не следует молиться.

Большинство афганских племен выращивают мак в горах. Здесь эти посевы невозможно увидеть даже при помощи сильнейшего бинокля: и на стороне Пакистана, и на границе с Афганистаном видны только синеющие вершины гор и зеленые холмы, за которыми проложены торговые пути, известные с древнейших времен. У обитателей этих территорий нет ни места, ни умения делать что-либо еще, кроме выращивания сырья для наркотиков. Зерном их снабжают регулярно, но только продовольственным. О посевном зерне здесь и речи идти не может.

Правительство Афганистана опасается бороться с выращиванием мака тем же способом, который применяется относительно посевов коки в той же Колумбии, где их травят гербицидами, жгут поля. На Востоке нельзя забывать, что у каждой общины существует лидер, который зачастую значит для местных жителей гораздо больше, чем далекое правительство. Если бы к ним применили силовые средства, то люди просто прекратили бы считаться с законодательной властью, они сразу же взялись бы за оружие. Для них выращивание мака — вопрос жизни и смерти, вопрос выживания. Местные жители — тоже часть единого мирового наркотического рынка, а помог войти им в этот рынок опять же бен Ладен; к тому же благодаря ему в течение десятилетий были прочно привиты нормы поведения, характерные для религиозного фанатизма.

Политический лидер Афганистана Хамид Казрай прекрасно понимает, насколько сильны в сознании населения его страны настроения антиамериканские, антиизраильские, вообще антиевропейские. Несмотря на озабоченность этим фактом и стремлением повысить репутацию своей страны, он понимает, что в данный момент это практически невозможно. Слишком много денег требуется на восстановление и укрепление настоящего народно-хозяйственного комплекса, а пока большинству гораздо выгоднее вкладывать деньги в наркоторговлю, а не в разрушенную экономику.

Сам бен Ладен порой кажется призраком, неизвестно где скрывающимся и появляющимся внезапно и неизвестно откуда, его наркомиперия продолжает процветать. По приблизительным подсчетам посевы мака занимают не менее 40 тысяч гектаров. Доходы с этого урожая пойдут на вооружение и подготовку тысяч бойцов, в том числе и террористов-камикадзе. Подобная практика имеет в Афганистане достаточно древнюю традицию. В VIII–IX столетиях на этой территории существовали специфические школы под эгидой радикального Ордена Хашиншин. В подготовке молодых бойцов тогда ведущую роль играли именно наркотики, способные погрузить человека в иной, прекрасный мир, который звал уйти от этой грязной реальности. Потому в камикадзе здесь недостатка не было никогда. Лидеры тоже употребляли наркотики, но с иной целью: они полагали, что получают способность изменить сознание, сделать острее восприятие и таким образом найти решение тех или иных задач.

Теперь же, кажется, что с тех пор в Афганистане практически ничего не изменилось, а наркотики тем временем, прежде чем добраться до западных потребителей, идут по восточному коридору, который включает в себя Турцию, Иран и Египет, естественно, оседая по дороге и невольно заражая уже людей правоверных и даже радикально настроенных. По данным советников аятоллы Хаменеи, в Тегеране среди мусульман-шиитов насчитывается не менее двух миллионов наркозависимых.

Спрашивается, а почему же в Иране не так свято чтут заповеди Пророка и Коран. Ведь существует же здесь строжайшая полиция нравов, от бдительного ока которой не ускользнет косынка, ненароком упавшая с головы женщины на плечи или двое влюбленных, которым взбредет в голову обняться на улице. А как строго наказываются люди в состоянии опьянения, которых застанет полиция? Наркоторговля в Иране по закону карается чрезвычайно строго: за нее положена смертная казнь.

Иранские политические лидеры полагают, что причина кроется в том, что афганцы в подавляющем большинстве — сунниты, как и члены «Талибана», тогда как иранцы — шииты. Это два различных направления в мусульманстве, а значит, и видение ситуации у них различно. Суннитам, что открыто высаживают мак и строят героиновые лаборатории недалеко от границы с Ираном, видимо, Коран не запрещает заниматься производством наркотиков. Что же касается шиитов, что ж, разве мало среди людей, не слишком стойких в вере? Их совращают сунниты, нелегально перебрасывающие через границу опиаты, продающие их, вовлекающие соседей в свой преступный бизнес. «У нас в Иране мыслят совершенно по-другому. Например, иначе относятся к правительству, — говорят иранцы. — Если правительство что-то не позволяет, это закон, который принимается так, как если бы он был ниспослан Аллахом. Наши соседи придерживаются совершенно иного мнения».

Для большинства европейцев несомненна связь между наркобизнесом и международным терроризмом, при одном упоминании которого вспоминаются потрясшие весь мир события «черного вторника» в Нью-Йорке. Впрочем, на Востоке придерживаются несколько иного мнения, полагая, что если Осама бен Ладен и занимается наркобизнесом, то к тем событиям он явно непричастен. Там настоящими организаторами международного наркобизнеса, а, следственно, и терроризма, являются их извечные недруги — Израиль и США. По мнению даже самых образованных иранцев, из числа политических лидеров, сами американцы и устроили налет на Нью-Йорк. Они говорят все это, слушая европейских собеседников со снисходительной усмешкой, которой обычно награждает учитель ученика, который «учил, но все забыл». Они привычно перебирают в руках четки, и шарики скользят между пальцами — сейчас, как и много тысячелетий назад. Это мнение не только радикальных исламистов, но и большинства населения страны.

Официальный Иран старается выглядеть достойно в глазах своих европейских партнеров. Он больше не хочет приклеивать к международному терроризму ярлык войны ислама с неверными. Он даже подержал (или вынужден был поддержать) антиталибскую коалицию и ее действия. Специалисты по контролю за наркотиками в Иране утверждают, что сами страдают от активной деятельности наркоимперии бен Ладена не меньше, чем все остальные. В борьбе с наркоторговцами погибло уже больше тысячи полицейских.

Непременный атрибут кабинетов в иранском штабе по контролю за наркотиками — карты, размеры которых внушают уважение. На них намечены маршруты распространения наркотиков. Они расходятся от восточных границ Афганистана во все стороны: на север — в Европу, на юг — в страны Ближнего Востока, на запад — в Турцию. Особенно сложная ситуация в настоящее время существует на границе северного Ирана и Азербайджана. Эту границу, вдоль которой живут главным образом азербайджанцы, каждый день пересекают не менее 200 фургонов с товарами. Досмотр производится людьми своими, давно купленными, после чего товар спокойно следует далее, в Россию.

Что же касается иранских полицейских, то они действительно погибают в многочисленных перестрелках, которые происходят в основном в провинциях, граничащих с Афганистаном — в Хорасане и Белуджистане. Эта граница неплохо охраняется: здесь постоянно несут дозор 30 тысяч пограничников, но даже им не под силу остановить реки наркотиков, льющиеся непрерывным потоком. В результате правительство Ирана было вынуждено подумать о собственной «линии Мажино», дополнительной заградительной линии. Значительные расщелины между горами перекрываются огромными бетонными плитами, на равнинах копают траншеи, глубина которых не позволила бы наземному транспорту пересечь их. Вся дорожно-следовая полоса обустраивается башнями для обзора так, чтобы хорошо просматривался весь периметр.

Работы здесь очень много, но иранцы трудятся упорно над созданием плотины, перекрывающей наркотическую реку. Правда, не следует забывать, что у большинства рек существует естественная особенность: едва им перекрывают один коридор, они сразу находят себе другой. А другое русло, слегка изменив направление, не будет иметь другого выхода на запад, как только через Среднюю Азию, а оттуда — в Россию.

Иранцы, уличенные в наркоторговле, отбывают суровое наказание в 17 тюрьмах и трудовых лагерях. Всего их не менее 80 тысяч. Самой крупной тюрьмой в Иране считается «Раджаи Шах», где содержится 5 тысяч заключенных. За особо тяжкие преступление здесь же осуществляется и смертная казнь.

Большинство преступников занялись торговлей наркотиками вынужденно. Так, например, один иранец попробовал организовать фирму по производству газовых горелок, для чего взял кредит, но дело не пошло, а кредит отдавать требовалось в любом случае. Только поэтому он согласился на прибыльную, но опасную перевозку наркотиков. Этот человек попался и получил 15-летний срок. Но это все-таки еще не смертная казнь. Иранец находился в искреннем недоумении: как можно убивать из-за наркотиков, если для большинства это занятие вынужденное?

Как правило, все заключенные были прекрасно осведомлены о том, что за перевозку наркотиков их ждала смертная казнь, но их это не останавливало. Почему? Как всегда, едва ли не в 100 % случаев следовал стандартный ответ: «Было не на что жить». Получается, что даже закрепленная законодательством смертная казнь за связь с наркобизнесом, не способна улучшить ситуацию в стране. Кроме того, иранские власти и сами это понимают, а потому приговоры подобного рода выносятся крайне редко. К тому же, там не существует палачей в том качестве, как привыкли их представлять западные люди. Казнить человека мог только родственник приговоренного, например, выбив табуретку у него из-под ног. Но у них же существовало и право миловать: снять с шеи петлю, а с глаз — повязку. Воля родственников в Иране — закон, и осужденного были обязаны помиловать.

Турция не менее, чем Иран, страдает от империи бен Ладена. Эта страна отказывает в лояльности «Талибану». Она не только одной из первых осудила налет на Нью-Йорк, но произвела тотальные аресты преступников, которые пытались укрыться на ее территории. Были задержаны все, кто даже подозревался в причастности к террористическому акту в Америке.

Никто не может сказать, какие суммы задействованы наркобизнесом на турецкой территории, но предполагается, что здесь «работают» не менее миллиарда «грязных» долларов. Несмотря на близость моря, перевозками наркотиков на судах занимаются редко, и на это есть свои причины: как правило, корабль находится в рейсе порой несколько недель, а команде известны все укромные уголки. На каждом судне обязательно найдется осведомитель, который непременно передаст сведения турецкой полиции.

В связи с этим наркоторговцы предпочитают пользоваться воздушным транспортом. Ежедневно аэропорт имени Ататюрка принимает не одну сотню самолетов, а таможенный контроль обслуживает десятки тысяч пассажиров. В такой толпе вполне можно затеряться. Однако эта проблема сейчас уже успешно решена турецкими спецслужбами. Вся ручная кладь пассажиров должна пройти через специальную, суперсовременную аппаратуру, от которой не уйдет ни один пакетик с белым порошком. Так что контрабанду в аэропорту провезти трудно. В борьбе с большими партиями наркотиков задействуются также собаки, обученные и обследующие грузовые терминалы с контейнерами. В среднем за месяц таким образом обнаруживаются до 190 килограммов наркотиков и различных растворителей.

До недавнего времени в Турции тоже существовала смертная казнь за наркоторговлю, однако теперь ее отменили, и высшая мера по делам, связанным с наркотиками — это 20 лет тюрьмы, но без прошений об амнистии.

Однако турецкая кухня немыслима без мака, поэтому маковые плантации в стране существуют, однако они легальны, например, в провинции Афьон. Больше мака здесь, пожалуй, производится только сахарная свекла. Фермерам тоже доверяют выращивать мак легально, но они обязаны внимательно следить за тем, чтобы выращенный ими урожай не уходил на сторону. Конечно, абсолютно за всем товаром уследить невозможно, и полиция время от времени обнаруживает в глубинке лаборатории по производству героина, попадающего порой из Турции в Европу, но количество их крайне незначительно.

В Стамбуле считают, что наркоторговлей в стране занимается главным образом население южных районов, а именно курды. Иногда «Рабочую партию Курдистана» полицейские так и называют: «наши террористы». Правда, не исключено, что здесь большую роль играет политическая подоплека, а проблемы наркобизнеса только служат декорациями для политических манипуляций.

До недавнего времени наиболее широкой дорогой для транспортировки наркотиков служил Суэцкий канал, куда целлофановые мешки с опиатами сбрасывали прямо с кораблей. Такая тара долго держалась на воде, и обычно компаньоны без труда находили товар, перевозя их на берег в лодках. Затем власти Египта, обеспокоенные ситуацией, усилили контроль за каналом, и желающих перевозить через него героин, заметно поубавилось.

С высоты Ливан, особенно долина Бекаа, кажется сплошным пылающим факелом, но не только от обилия посевов красного мака, окруженного сочной зеленью конопли. Эти поля и вправду часто пылают, когда по команде властей военный десант спускается с вертолетов и выжигает поля бедуинов, которые сразу же переселяются на соседнее место и все начинается сначала. Никто лучше бедуинов не знает, как быстро найти подходящий для выращивания мака оазис.

Здесь плантации мака и конопли, что располагаются в горах террасами, принадлежат террористической организации «Хезболлах». Боевики существуют исключительно за счет доходов от наркоторговли. Этих денег с избытком хватает и на вооружение, и на подготовку камикадзе. «Хезболлах» щедро платит за каждого убитого террористами жителя Израиля, а семьи камикадзе после его гибели получают постоянную пенсию. Организация даже восстанавливает дома, разрушенные в результате многолетней войны. И все это — на «грязные», наркотические, деньги.

В Египте к данной ситуации относятся как к неизбежному злу. Все понимают, что палестинцам больше просто неоткуда взять денег на жизнь. Наркокурьеры постоянно перевозят товар из долины Бекаа в Европу. Правда, при этом существует любопытная закономерность. Как правило, третья ходка для наркокурьера является последней. Они непременно попадаются, и представители международной программы по контролю наркотиков ООН в странах Ближнего Востока и Северной Африки полагают, что сдают их сами работодатели: поступать таким образом для них гораздо дешевле, поскольку за работу платить не придется, а желающих стать наркокурьерами всегда очень много. Международные специалисты считают, что все организации, занимающиеся наркобизнесом на Ближнем Востоке, буквально все, так или иначе действуют под покровительством невидимой империи бен Ладена.

В Египте о бен Ладене говорить вообще не любят, особенно в связи с торговлей наркотиками: всем известно, что в его ближайшем окружении находятся египтяне. Да и большинство населения относится к радикальным исламистам. Поэтому никого не удивляют огромные надписи на стенах «Осама — король». Это так же нормально для египтян, как предвыборные плакаты. Гораздо удобнее говорить, например, о том, что в Александрии был задержан с двумя килограммами героина русский матрос с судна «Миллениум Лидер», иранец или турок с опиатами, а житель Нигерии — с колумбийским кокаином. Это удобнее, чем думать о том, что кокаиновая империя бен Ладена страшно перемалывает судьбы сотен людей, и самого «короля» на самом деле абсолютно не волнует, какому богу они молятся.

Обозреватели запада полагают, что такие понятия, как «славянские криминальные группировки» или «русская мафия», чисто условны. Они предпочитают говорить об общей евразийской организованной преступности, не связывая слово «мафия» с сицилийскими структурами или американской «Коза Нострой». При сравнении мафиозных кланов при этом приводятся некоторые любопытные цифры. Так, традиционные итальянские мафиозные структуры объединяют не менее 20 тысяч полноправных членов и несколько десятков тысяч посредников, американская «Коза Ностра» насчитывает 3 тысячи гангстеров; что же касается России, то по официальным данным, здесь существует около 8 тысяч разнообразных криминальных группировок. А потому напрашивается вывод: если в каждой российской преступной группировке числятся хотя бы как минимум 20 бойцов, то насколько же велик у страны потенциал! И это при том, что в России, как нигде в мире, легко сливается законный и криминальный бизнес. Здесь эта грань становится пугающе зыбкой…

В это холодное январское утро он проснулся очень рано, посмотрел на спокойно спящую рядом Светлану и осторожно погладил шелковистые черные волосы жены так, чтобы не разбудить. Она улыбнулась во сне. Желько стремительно поднялся мощным движением разбуженного тигра и отправился в ванную. Он долго всматривался в свое лицо, отраженное в зеркале, как будто хотел найти внутри себя ответ на беспокойный вопрос, который непрерывно мучил его. Ему уже 47 лет, но он поразительно молодо выглядит для своего возраста: все те же непослушные темные волосы, те же прозрачные серые глаза, чистые и почти наивные, детские. Как часто журналисты писали о нем: «Убийца с глазами ребенка». Чего только о нем ни писали…

^{«Тигр» и певица. Желько Ражнатович.}

Казалось бы, он достиг всего, чего еще желать. Внутренний голосок с легкой иронией спросил: «А, может, ты еще и президентом станешь, Аркан?». Он улыбнулся самому себе: «Может, и буду».

А мог ли он подумать об этом в 17 лет, Желько Ражнатович, сын полковника авиации в отставке, когда впервые оказался за решеткой? Тогда ему в вину вменяли ограбление. Ограбление… Да разве в этом дело? Он просто хотел, чтобы его услышали, выслушали, а какими средствами достигнет этого, казалось совершенно не имеющим значения. Его характер всегда казался близким слишком резким, несносным. С ним было тяжело, он стремился к лидерству. Да нет, он был уверен, что родился лидером, и уже с детства называл себя не по имени, а по прозвищу, которое сам для себя выбрал. Аркан. Солнечный. Посланец Солнца. Его зовут Аркан, и он даже знает, какой у него будет символ — тигр, солнечный хищник, и предназначение у него, как у Солнца — показать людям путь. Путь к иной жизни, способ уйти от этой ужасной реальности, а если она не поддастся — уничтожить ее так же, как Солнце выжигает землю.

Но родители, вызволившие его из тюрьмы, отправили сына за границу, в Германию. Это было в начале 1970-х годов. Исправить его было невозможно. В Германии Аркан познакомился с Любе Земунцем, стал его правой рукой и снова совершал ограбления, теперь уже банков. Он не считал, что совершает преступление. Какое же это преступление — отбирать награбленное? А то, что он может попасться, Аркана нисколько не волновало. Его хранят высшие силы, он был совершенно в этом уверен: ведь он еще не исполнил свое предназначение, не показал путь к свободе, которая, как теперь он был убежден, находилась в объединении арийцев и их борьбе с мусульманами прежде всего.

Банки грабили с переменным успехом. Аркан снова и снова попадал за решетку, но вновь оказывался на свободе поразительно быстро. Это казалось мистикой даже его соратникам, а потому Земунц вскоре объявил его своим преемником. Он не верил в газетные сплетни, будто Аркан является агентом югославской службы безопасности. Что за чушь! Он же совсем мальчик. Земунц ясно видел: этому парню просто не место за решеткой. Вот только время его еще не пришло, но оно придет обязательно.

Несколько лет Аркан жил во Франкфурте, женился на Наталье Мартинович, правнучке премьер-министра Черногории, учительнице испанского языка, занимался бизнесом, изучал иностранные языки. В прессе о нем впервые всерьез заговорили, когда он возглавил фан-клуб белградской футбольной команды «Црвена Звезда». Он присутствовал на всех матчах этой команды. Он уже решил, что сделает из этих ребят своих первых бойцов. Они следом за ним понесут в Югославию свет национальной идеи объединения славян, или нет — даже шире — воссоединения всех ариев.

А пока следовало показать, кто первый и настоящий враг славян — мусульмане. И он впервые прокричал это 13 мая 1990 года, когда на загребском стадионе «Максимир» встретились сербская «Црвена Звезда» и хорватское «Динамо». В тот вечер произошло первое побоище между сербами и хорватами. Югославская война еще не началась, но пролилась первая кровь. Аркан знал: это начало, и недалек тот день, когда взойдет его звезда «по имени Солнце».

А война действительно вскоре началась, а уже в августе 1990 года генерал Югославской народной армии Марко Негованович назначил Аркана командиром отдельной боевой единицы. Западная пресса во всех газетах поспешила рассказать об этом событии, но, надо сказать, что молодой военачальник всегда пользовался особым вниманием журналистом. Во многом это объяснялось тем, что Аркан свободно общался на французском, итальянском, английском и немецком языках, чуть похуже — на голландском.

Сбор команды генерала Аркана произошел неподалеку от монастыря Покайница. Командир заявил журналистам, что они видят перед собой Сербскую добровольческую гвардию, или «Тигров Аркана». Большинство «Тигров» составляли крепкие ребята, которых Аркан воспитал еще в то время, когда они были просто болельщиками клуба «Црвена Звезда». Он всегда находился в гуще событий и всегда его словно хранили высшие силы. Аркан прорывался с оружием в пылающую Сербскую Крайну, не боясь, что его захватят на обратном пути.

Он знал, что выйдет на свободу и журналисты, не верящие в мистику, станут писать невероятное количество домыслов: и что министр внутренних дел Хорватии заплатил за его освобождение 500 миллионов долларов, и что за всем этим стоят Слободан Милошевич и Франьо Туджман. Он знал, что отныне его, генерала Аркана станут величать не иначе, как «полевым командиром» и даже дадут определение этого понятия: «человек решительный, готовый на все, с уголовным и тюремным стажем, контролирующий готовые к действию боевые структуры и сам, в свою очередь, находящийся под контролем специальных служб».

Аркан пользовался огромным доверием Милошевича. Ему можно было поручить такие дела, которые не способна исполнить регулярная армия, особенно во время гражданской войны, когда одни политики убирают других или требуется срочное проведение карательной операции, а пресловутая международная общественность наблюдает за каждым твоим шагом.

Аркан не боялся международной общественности. Он стал для своей страны воплощением национальной идеи; когда он говорил, казалось, его языком говорит истина в последней инстанции: так точно и внятно, доступно для любого человека объяснял генерал цели и задачи своей борьбы. Наконец-то его слышали, о нем говорили, за ним шли, его боялись и боготворили одновременно. Он казался гневным Солнцем, выжигающим землю, от которого не укроется неправедный. Сербы слагали о нем баллады, о ярком стремительном темноволосом человеке с удивительно прозрачными серыми глазами, как у ребенка. Его танки казались хорватам всадниками Апокалипсиса, сметающими все на своем пути. Ему подарили белого тигренка, и Аркан воспринял это как благоприятный знак. Белый тигренок — солнечный, и он не расставался с ним; животное всегда шло рядом с отрядом, как живой талисман. Все западные газеты обошел снимок: рослые бойцы Аркана в черных масках на танке, а на переднем плане стоит сам Аркан, в одной руке держащий автомат, а в другой — белого тигренка.

Интерпол объявил Аркана преступником; его досье имелось в 177 странах мира, а он, ни на что не обращая внимания, воевал с хорватами в Восточной Славонии. В газетах немедленно написали, что это место Аркан выбрал не случайно: здесь, неподалеку от города Эдут располагалось богатейшее нефтяное месторождение Джелетовац, дававшее в год не менее 150 тысяч тонн нефти, в которой нуждались Сербия, Босния и Венгрия. Солнечный генерал немедленно получил прозвище «сербский Пабло Эскобар».

А «Тигры Аркана» вели сражения в Боснии, и успех их превосходил все ожидания. Особенно сокрушительным был последний поход «Тигров» осенью 1995 года, когда Аркан повел свою армию в наступление на северо-запад страны, в район Боснии и Герцеговины, на Сански мост. Он проносился как испепеляющий вихрь, не знающий, что такое пощада, и его действия не остались незамеченными Международным трибуналом в Гааге. Он был обвинен в избиении десятков мирных жителей, многочисленных расстрелах и избиениях. К тому же и сами мусульмане охотно рассказывали, каким издевательствам они подвергались со стороны «Тигров».

Американская пресса вовсю пугает обывателя опасностью существования на территории страны и завоевания ее пространства представителями русской мафии, непредсказуемой, как и все русские и оттого еще более страшной. Долгое время американское федеральное бюро расследований пугало людей страшным призраком русской мафии, и вот, наконец, ей крупно повезло: один из федеральных судов Нью-Йорка начал слушание по делу известного российского вора в законе Вячеслава Иванькова, больше известного обществу под именем Славы Япончика. Фантом стал реальностью, мало того, он арестован и его показывают по телевизору. Действительно, есть чем гордиться американским полицейским.

Поведение Иванькова шокировало своей, мягко говоря, несолидностью: американцы еще не привыкли к шоу подобного рода. Этот странный вор в законе сочно ругался на непонятном языке, хотя, что именно он хотел выразить, было на удивление понятным даже людям, никогда не слышавшим ни одного русского слова. Мало того, видимо желая продемонстрировать свое полное презрение к американской общественности, этот странный человек плевался и даже попытался прицельно ударить ногой одного из телеоператоров, но тому чудом удалось увернуться.

А ведь совсем недавно этот пожилой человек обладал внешностью достаточно респектабельной, однако задерживали его настолько, по его мнению, неэтично, что у него просто не выдержали нервы.

ФБР решило покончить с Иваньковым и разработало целую операцию по его задержанию, для чего управлению госбезопасности пришлось задействовать целых 60 представителей правопорядка. Половина полицейского отряда поднялась к двери квартиры, где проживал Иваньков, на четвертый этаж обычного бруклинского дома. Прочие со всех сторон оцепили строение. Полицейские для проформы постучали в дверь и прокричали стандартную в этих случаях фразу: «Откройте, ФБР!».

В квартире раздалась странная возня, шепот и шорох. Где-то передвинули мебель, а потом, снизу, грянул поток отборнейшей английской матерщины. Дело в том, что Вячеслав Кириллович Иваньков, узнав, что за гости стучат в его дверь, решил первым делом устранить ненужные улики, и первой из подобных улик оказался 9-миллиметровый пистолет. И надо же такому случиться, что этот злополучный пистолет угодил прямо на голову одного из агентов, занявших позиции вокруг дома, где проживал российский вор в законе.

Американские полицейские тоже не из камня сделаны, а потому служитель порядка, весьма оскорбленный в лучших чувствах, немедленно бросился наверх, чтобы лично заехать арестованном в морду. Однако представителей российского государства просто так не возьмешь, даже если на них надеть наручники. Вот потому Иванькову пришлось забыть свой респектабельный имидж, плеваться и отбиваться ногами. К сожалению, его обидчик находился вне зоны досягаемости.

Конечно, данный эпизод нисколько не стоил того, чтобы стать достоянием прессы, в конце концов он являлся абсолютно незначительным, по крайней мере, таково было мнение русского отдела управления ФБР в Нью-Йорке Джима Калстрома. А что же по мнению господина Калстрома было по-настоящему значительным?

Джим Калстром предложил для прессы собственную историю о задержании Иванькова. Дело в том, что в конце 1994 года к помощи господина Калстрома обратились два российских бизнесмена, ныне американских граждан, Волков и Волошин, являвшиеся владельцами на паях фирмы Саммит Интернэшнл. Бизнесмены утверждали, что им неоднократно угрожали люди Япончика, сам же он требовал с них 2700 миллионов долларов. После этого дня телефонные переговоры Иванькова постоянно записывались; за ним установили слежку, и, куда бы они ни направлялся, за вором в законе следовала свита из 18 агентов федерального разведывательного управления, которым пришлось работать в три смены.

В результате улик набралось предостаточно: еще бы, если бы и за простым законопослушным гражданином следить так долго, то и он окажется не без греха. И вот арестован не только сам страшный Япончик, но и пятеро его приятелей. К этому времени в руках ФБР откуда-то оказались документы российского Министерства внутренних дел, которые красноречиво свидетельствовали: Япончик прибыл в Америку не просто так; он был наделен полномочиями объединить, проконтролировать и направить в нужное русло деятельность русскоязычных групп, обосновавшихся в Америке.

Поскольку Иваньков располагал значительными средствами, он мог позволить себе воспользоваться услугами одной из лучших адвокатских фирм в Нью-Йорке. Его решили защищать Злотник и Шапиро, которым подсудимый обещал по 2,5 миллиона долларов гонорара. В связи с этим господа адвокаты взялись за свою работу с предельным рвением. Со своей стороны, они занялись сбором доказательств, что пресловутая сумма в 2,7 миллиона долларов, что Япончик вымогал у Волкова и Волошина, принадлежали печально известному в России банку «Чара», который питал надежды, прокрутив деньги в Америке, вернуть вклады людям в России, которые уже не надеялись ни на какие дивиденды от рухнувшей в свое время «Чары».

Через некоторое время представитель «Чары» Рустам Садыков, имея на руках все полномочия, прибыл в Америку и потребовал деньги, отдавать которые ему не стали ни под каким видом. Видя, что законным путем он банковские деньги не получит никогда, Садыков обратился за помощью к Иванькову.

Но далее в судебном заседании возникла долгая пауза, протянувшаяся 6 месяцев, поскольку главного свидетеля на сей раз в Америке не было. Рустам Садыков, полномочный представитель «Чары» не торопился на помощь своему другу в Нью-Йорк. Адвокаты Иванькова не поленились несколько раз посетить Москву для того, чтобы взять показания у Садыкова. Это им удалось, и драгоценные показания на всякий случай заверили в консульском отделе американского посольства в России. Тем не менее, до сих пор остается открытым вопрос, насколько действительны в юридическом отношении показания представителя лопнувшей «Чары», а потому последнее слово останется за представителями обвинения.

В интервью российскому журналисту Барри Слотник пожаловался: «Обвинение делает все от него зависящее, чтобы как можно дольше затянуть процесс и чтобы показания Садыкова не сделались достоянием гласности. Слотник утверждает: как прокуратура, так и ФБР попросту боятся, что они, так долго работавшие над обвинением, теперь станут свидетелями, как оно разваливается подобно карточному домику. Волков и Волошин охраняются специальной федеральной программой по защите свидетеля, но, уверены адвокаты Япончика, кроме показаний этих двоих, у обвинения ничего нет.

Руководитель группы следователей бруклинской прокуратуры заявил: «Дело это странно еще и потому, что все обвинения, предъявленные Япончику, возникли словно из воздуха. Что касается меня, то я занимаюсь русскоязычной преступностью уже несколько лет, и все это время Иваньков находился под нашим достаточно плотным наблюдением. За все это время он не был замечен ни в чем противозаконном».

Большинство полицейских в Нью-Йорке убеждены, что практически весь материал, имеющийся в ФБР на Япончика, так или иначе поступил по каналам, ведущим непосредственно к московской милиции. А что касается особого интереса ФБР к фигуре российского вора в законе, то его попросту вынуждали дать реальный отчет за все те миллионные суммы, которые ему выделялись каждый год с целью эффективной борьбы с русскими мафиози. И вдруг оказалось, что русской армии не существует. Она фантом, призрак, сотканный из воздуха!

^{Япончик}

Конечно, нельзя отрицать, что в Америке существуют небольшие группы, в том числе бандитов из России, которые занимаются обычным своим промыслом и промышляют главным образом в кругах эмигрантов, не представляя ровно никакой опасности для американских граждан. Если верить статистике, то в течение последних трех лет россиянами было совершено всего 15 убийств в противовес общему числу убийств в стране — 6 тысяч. США — страна, где в общей сложности проживают 250 миллионов человек, а по словам директора ФБР Луиса Фри на примете у местной полиции находится всего 32 русскоязычных правонарушителя, а это совсем немного.

А что же Япончик? Местные газеты полагают, что его вопрос давно уже решен. Если суд состоится, то вряд ли он займет больше шести недель, а осужден он будет не менее чем на 20 лет. К тому же, Америка, кажется, совсем не интересуется подобным вопросом, и в зале суда можно увидеть исключительно русских журналистов.

Однако Белый дом не собирается сдаваться, и вот уже в самых высших сферах при участии сотрудников Центрального разведывательного управления, государственного департамента США и Федерального бюро расследований всерьез обсуждается вопрос, как принять эффективные меры борьбы против российской мафии, которая занимается в Америке отмыванием «грязных» денег. Журналисту «Ньюсуик» удалось разведать, что против русских бандитов подготавливается настоящая тайная операция, однако одна Америка с ней явно не справится, а потому она нуждается в конструктивной помощи России, а также большинства государств Восточной Европы. Не исключено, что для этих целей будет создан специальный тайный банк. Нужно сделать так, чтобы русская мафия поверила, что в этот банк можно спокойно переводить «грязные» деньги. В этом случае часть наворованных денег можно было бы изъять, а заодно проследить в обратном порядке финансовые трансферты, что даст возможность разыскать главарей денежных махинаций.

Вообще-то эта операция планировалась проводиться еще во время президентства Билла Клинтона, о чем и сообщал вышеупомянутый еженедельник: «Президенту Биллу Клинтону хотелось бы одержать большую победу в войне против преступности предпочтительно перед президентскими выборами в ноябре». Клинтон и в самом деле рассчитывал, что подобная шумиха вокруг якобы существующего в Америке русского мафиозного клана, на который можно было бы списать всю криминальную активность последнего времени, в которой далеко не последнее место занимали выходцы из бывшего СССР, а ныне — члены организованных преступных группировок, поможет ему, став очередным козырем в предвыборной кампании президента. Если бы удалось раскрутить хотя бы одно серьезное дело… Однако эта миссия оказалась совершенно невыполнимой в связи с отсутствием самого устрашающего американских граждан монстра.

Американский сенат затеял специальное слушание, посвященное проблемам русской мафии в Америке, на котором даже было предоставлено слово боссу одного из влиятельных американских криминальных семейств, Коломбо, Майклу Франчезе, и тот, со знанием дела, сказал о российских братках: «Вследствие жизни и опыта приобретенного в коммунистической России, они не уважают американские законы и не боятся американских тюрем».

Помимо Майкла Франчезе на заседании парламента предстал еще один таинственный свидетель в черной маске. Зачем ему понадобился подобный маскарад? На этот вопрос незнакомец ответил, что его отпустили из тюрьмы для дачи показаний, а маску он вынужден был надеть из опасения, что средствам массовой информации станет известно его имя, а в этом случае погибнут все члены семьи бандита.

Этот человек заявил, что является русским и что его соотечественники, покинувшие Советский Союз, в Америке соблазняются обычно преступной наживой, занимаются вымогательством и контрабандой наркотиков, мошенничают с бензином, не брезгают убийствами и отмыванием денег, изобретают всяческие способы уклонения от налогов.

Этот свидетель весьма подробно остановился на том, каким образом вымогаются деньги у российских хоккеистов, заключивших контракт с Национальной хоккейной лигой. Он даже назвал три известных имени: Александр Могильный, Алексей Житник и Владимир Малахов. «Могильному угрожал Сергей Фомичев, — рассказал свидетель. — Я близко знаком с ним, а потому могу наверняка утверждать: этот человек связан с российскими криминальными „авторитетами“.

Русскоязычные преступники в Америке, — продолжал свои откровения человек в маске, — занимаются рэкетом не только хоккеистов. Очень часто их жертвами становятся российские бизнесмены, так называемые «новые русские». При этом так уж сложилась наша национальная традиция, что когда преступнику требуются деньги, он практически никогда не угрожает напрямую. Существует множество таких слов, которые легко понять тем, кто замешан в грязном бизнесе. Собственно, думаю, их понял бы любой человек, родившийся в России. Их всегда понимают».

Выяснилось, что мафия в настоящее время начала приобретать международный характер. Вместе с итальянцами русские часто занимались разнообразными махинациями с бензином и делились опытом, как можно успешно избежать уплаты налогов. Это заявил глава бруклинского отделения криминального клана Лючезе Энтони Кассо.

Он заметил, что русские мафиози очень быстро усвоили десятилетиями отлаженную систему, существующую в американской «Коза Ностре». К тому же русские, как никто другой знали особенности бензинового бизнеса. Неизвестно, кто именно и кому больше помогал, но альянс между русскими и американскими группировками оказались настолько прибыльными, что федеральная казна не досчиталась многих сотен миллионов долларов.

Энтони Кассо сказал, что русским в Америке принадлежали сотни бензоколонок, благодаря чему могли взять под свой контроль доставку и распространение необходимого всем горючего, а наше семейство по договоренности обеспечивало им «крышу», необходимую для нормального функционирования картеля.

После проведения судебной экспертизы агенты ФБР заключили, что пакт между представителями российских кланов и американской семьей в 1983 году. Установлен был и механизм мошенничества. Обычно покупалось нефтехранилище, которое отныне становилось полной собственностью криминальных элементов, где оптом продавались бензин и солярка владельцам частных бензоколонок. Конечно, бывали и такие варианты, когда продавалось все: и сам завод, перерабатывающий нефть, и терминалы бензохранилищ, и бензовозы-танкеры. При этом бензин заливался непосредственно из танкеров, и эта операция никак не регистрировалась. А дальше было все просто: огромное количество неучтенного бензина развозилось по колонкам, купленным русскими. В результате предприимчивым дельцам удавалось уклониться в один прием от шести видов налогов, а цена бензина увеличивалась вдвое.

Однако это — только один из приемов мошенничества.

В действительности же их существовало гораздо больше. Так, например, в штате Нью-Йорк принято, что владельцы частных бензоколонок могут покупать бензин исключительно в своем штате. Однако рядом расположен штат Нью-Джерси, а там и бензин, и солярка гораздо дешевле. В результате можно купить и вывезти необходимое топливо из Нью-Джерси в Нью-Йорк ночью или в выходные дни, поскольку полицейские — тоже люди, и им время от времени хочется спать или провести уик-энд с семьей, соответственно нарваться на них конечно можно, но гораздо реже по сравнению с будними днями. А трюк с соляркой по своей сути и духу — совершенно русский, вернее, советский. Наши люди в Америке быстро поняли, что солярка, используемая в качестве дизельного топлива и относительно дорогая, представляет собой то же самое топливо, что используется для отопления домов, только последняя стоит в несколько раз дешевле. Естественно, русский человек понимает, что очень выгодно купить солярку для отопления, а заказ оформить, представив ее в качестве дизельного топлива. Энтони Кассо сказал буквально следующее: «Чтобы у вас сложилось представление, насколько прибыльным был этот бизнес, могу сказать, что обычным делом было получать еженедельно от русских с 9 миллионами долларов наличными». Да, наши люди скупились редко, как всегда проявляя широту и размах русской души, и при этом — только наличными: разве деньги можно воспринимать как-то иначе?

После подобных слов влиятельного мафиози американские законодатели и правоохранительные органы все силы кинули на борьбу с русской преступностью в Америке, которая бессовестно грабила их страну. На заседание парламента получили приглашение даже самый большой человек в ФБР Луис Фри и директор ЦРУ Джон Дейч. В своем выступлении Луис Фри сказал: «Имеются документальные свидетельства того, что организованная преступность из стран бывшего Советского Союза расширяет свою деятельность в США». Ему вторил Джон Дейч: «Мы обладаем неопровержимыми данными, что русские преступные группировки распространили свое присутствие и влияние, помимо США, еще примерно на 50 стран мира». Впрочем, это уже ни для кого не секрет: ведь мафия интернациональна, только с некоторыми специфическими национальными особенностями, а потому люди подобного склада всегда без труда понимали друг друга.

В одном из своих юмористических выступлений российский сатирик Михаил Задорнов говорил, что человек, который учился выживать в своей родной стране в течение десятилетий, и не просто выживать, а обманывать и виртуозно обворовывать родную власть, может с легкостью уложить на лопатки любое цивилизованное государство мира. Наверное потому, если еще прибавить к этому неизменную для Запада «загадочность и непредсказуемость русской души», то можно понять, что русская мафия способна поразить воображение зарубежных братков такими финтами, что заставляют только изумленно разводить руками боссов американской «Коза Ностры» и сицилийских «коллег».

Однако это только мнение американцев. А что думают по данному поводу русские коллеги? Начальник одного из отделов Национального центрального бюро Интерпола Евгений Малышенко заявил, что «в базе данных Международной уголовной полиции нет никаких сведений о том, что русская мафия за рубежом существует». Он заявил это со всей ответственностью и знанием дела, поскольку «русская мафия» обсуждалась в течение многих часов на заседании российской делегации с высшим руководством Интерпола на генеральной ассамблее этой организации.

Евгений Малышенко отметил после этого заседания: «Генеральный секретарь организации Раймонд Кэндалл также подтвердил, что в Интерпол не поступали сведения от иностранных государств о наличии на их территории так называемой русской мафии». Правда, потом он вынужден был признать, что некоторые бывшие граждане России вполне могут время от времени входить в отдельные международные преступные группировки. Вывод господина Малышенко звучал следующим образом: «Таким образом можно сделать вывод, что „русской“ или „Российской мафии“ не существует, но есть интеграция российской преступности в международную».

Когда Евгению Малышенко задавали вопрос, как он относится ко все чаще появляющимся выступлениям в американской печати об опасности русской мафии, угрожающей безопасности США, Малышенко коротко ответил, что подобные выступления являются надуманными и не имеющими под собой почвы. Что же касается непомерно раздутого дела Иванькова, которому грозит многолетний срок за вымогательство, то, по словам начальника отдела НЦБ, он всего лишь проявил себя в этом деле «как рядовой исполнитель». Он подчеркнул: «Ни под одно из определений „мафиози“ действия Япончика в США не подпадают. Даже при большом желании невозможно утверждать, что он имел влияние во властных структурах этой страны».

Тогда как же определить слово «мафия»? — поинтересовались журналисты, на что Евгений Малышенко сразу ответил: «Мафия — это высшая форма организованной по клановому принципу преступности, цель которой совершение тяжких и особо опасных корыстных преступлений. Мафиозная группа имеет внутреннюю структуру с распределением ролей, свои внутренние законы и традиции, отлаженный механизм исполнительской дисциплины и конспирации, влияние на жизнедеятельность административного или межгосударственного региона, связи и влияние в органах власти».

Тем более, любому понятно: если вообразить, что русская мафия на самом деле всерьез угрожала бы безопасности или хотя бы экономическим интересам США, то, как уже это часто бывало в практике этой страны, американские власти давно уже начали бы инициирование договоров с Россией об экстрадиции государственных преступников. Разве не так произошло в случае с Пабло Эскобаром? Немедленно началась бы борьба за легализацию преступных доходов, последовали бы просьбы по правовой помощи по различным делам уголовного рода. Тем не менее, Америка не предприняла ни одного шага в этом направлении, а потому и вести речь о русской мафии в Америке совершенно ни к чему. Думается, словам такого компетентного человека, как Евгений Малышенко, можно верить.

В России все чаще провожают в последний путь «крестных отцов», последних генералов от преступного мира. Как правило, эти похороны проходят незаметно и заставляют думать о том, что в верхах российского преступного мира происходит смена влиятельных фигур. Когда-то эти люди, воры в законе, не только держали под своим неусыпным контролем «зону», но и держали власть над «братвой», выходя на волю. Теперь же им на смену пришли новые командиры, бандиты, управляющие своими «бригадами» почти по сицилийскому образцу.

Бандиты первой волны давно уже стали вполне легальными бизнесменами, в их руках находятся ключевые посты в экономике и политике. Но вот настало время схлынуть и первой волне, а за ними идут в огромном количестве «честолюбивые дублеры», провожающие своих предшественников в последний путь по всем правилам, с невероятным блеском, пышностью и помпой. Новые бандиты покупают заводами, среди них есть медиа-магнаты, их можно встретить и среди помощников депутатов, и даже в законодательной власти. Теперь, благодаря им, страна станет жить отнюдь не по законам, а «по понятиям».

Одним из первых воров в законе покинул этот бренный мир небезызвестный Кирпич, или Саша Шорин, карманник старой закалки. С него был «списан» образ карманника в исполнении Станислава Садальского в советском поистине культовом кинофильме «Место встречи изменить нельзя». Шорин был в таком восторге от великолепной работы Садальского, что актер получил от патриарха преступного мира в подарок ящик французского коньяка, так сказать, за глубину проникновения в образ героя.

Саша Шорин родился в Москве, и здесь же выбрал свою будущую «профессию». Уже в 10 лет он начал воровать со своим подельником Владимиром Савоськиным, или просто Савоськой (он тоже стал одним из уходящих воров в законе). Оба друга промышляли по трамваям, причем зачастую не от голода, а просто для удовольствия. Своему делу они не изменили до самых последних дней, собственно, как и их близкий знакомый Гиви Берадзе, больше известный под кличкой Резаный — за то, что воровал он, взрезая сумки пассажиров остро заточенной монетой.

Когда-то друзья подолгу сидели за разговорами в своем любимом кафе «Фиалка». Их всегда легко было найти; в этом кафе их и взяли сотрудники милиции. У обоих нашли героин, а Савоська еще и гранату зачем-то припас; на всякий случай, наверное… На суде им вменили не только хранение и сбыт наркотиков, но и участие в рэкете. Как объяснил Савоська, его наняла некая тверская фирма, которой задолжали в Волгограде не много, не мало — 96 миллионов долларов.

На «зоне» в общей сложности Шорин побывал 10 раз; коронован он был уже после второй «ходки». На свободе ему подчинялись измайловская, гольяновская и сокольническая преступные группировки. Под его «крышей» находились 3 столичных вокзала. Как и положено истинному мафиозному боссу, Шорин неоднократно разбирал непрерывно возникающие недоразумения между «братвой», одним словом, играл роль «третейского судьи».

Несмотря на огромные деньги, Кирпич всегда чтил воровские законы, а, значит, был обязан жить скромно. Именно так он и поступал. Вот только похороны у него оказались фантастически пышными. Думается, что нищие, облюбовавшие паперть церкви Воскресения Словущего будут рассказывать об этом дне даже своим внукам.

Не менее пышно ушел в другой мир вор в законе по кличке Малина. Его сопровождал невероятно длинный кортеж иномарок, которые медленно сопровождали катафалк по дороге, усыпанной алыми розами, а вокруг в глазах рябило от высоких стройных ребят со скрипичными футлярами в руках. Думается, что эти бойцы вовсе не намеревались играть на музыкальных инструментах. Их там вообще не было.

Еще с первых лет перестройки между старыми ворами в законе и новыми бандитами возникали конфликты. Шорин презрительно называл своих преемников «законниками», поскольку те предпочитали заниматься бизнесом, а не кормиться исключительно криминалом, как диктует закон воровского мира. Однако молодежь, прельстившаяся огромными деньгами, мало прислушивались к тем, кто еще не осознал, что превратился в прошлое. Они не стеснялись подкупать людей, состоящих на службе в органах власти. Раньше таких называли «бизнесмент», теперь же говорят: «оборотни в погонах».

В конце концов в «общак» начались такие невероятные денежные вливания, что старики волей-неволей подумали и смирились с создавшимся положением дел. Да и милицейские «крыши» оказались не такими уж плохими: они обеспечивали защиту и позволяли успешно выручать «братков», попавшихся на наркотиках или оружии. К тому же все быстрее уходило старшее поколение. На Савоську покушались несколько раз, но всегда неудачно. Он умер своей смертью. Сразу же за ним последовал скончавшийся в тюрьме от цирроза печени еще один известный вор в законе Паша Цируль. Шорин стал следующим. Он тоже умер как обычный добропорядочный гражданин — дома, а не на нарах.

Пожалуй, российское воровское сообщество относится к тем национальным особенностям, которые не имеют аналогов в прочих странах. Они обладали огромной дисциплиной и координированностью, но в то же время являлись закрытыми, стараясь избегать контактов с группировками иного рода.

В прежние годы воры в законе были обязаны никаким образом не контактировать с органами правопорядка, если только это не касалось непосредственно суда и следствия. Нельзя было ударить или оскорбить словом себе подобного: за это преступление «сходняк» приговаривал проштрафившегося вора к смерти. Если же человек не являлся членом клана, то по отношению к нему было разрешено буквально все.

В обязанности вора в законе входило следующее: присматривать за порядком на «зоне», быть совершенно аполитичным и не иметь никакого отношения ни к политике, ни к тому, что вообще происходит в стране. Настоящий вор никогда не читал газет, не выступал на следствии в качестве свидетеля, ни по какому поводу не общаться с милицией. Настоящий вор хорошо знал азартные игры, поскольку именно таким образом можно было установить власть над остальными заключенными. Ему запрещалось иметь семью и постоянное место жительства, тем более роскошное. Эта древняя традиция сохранялась с древних времен сахалинской каторги.

Воровские законы начали претерпевать модификацию после того, как началась хрущевская «оттепель». Однако большинство изменений затрагивало только вольную жизнь вора в законе, тогда как в тюрьме все оставалось по-прежнему: и помощь друг другу, и непременный воровской «общак». Как признавался один из воров в законе, что его «должность» не может считаться чином в общепринятом смысле этого слова; это своеобразное состояние души.

Что же касается изменений, произошедших в послеперестроечное время, один из типичных воров в законе говорил: «Иметь жену, машину, хорошую хазу никому в сегодняшней жизни не запретишь. Не могу осуждать тех, кто имеет все это, но и не приветствую. Главное — получать блага, не вламываясь, как пьяный жлоб, в церковь, не крысятничая и не шакаля по углам, отбирая последний кусок у сиротки. Как говорили старые воры, уркана маруха греет, воровайка. Я люблю, и любим, и свою долю в любви принимаю, как подарок Бога мне, грешному. Имею ребенка, но жены со штампом в паспорте у меня нет.

Когда мне нужна машина, меня возят. Прописка есть, но постоянно нигде не живу. Таких, как я, мало осталось. Некоторые построили себе не дома, а санатории, забыв о том, что санаторий для истинного «законника» — тюрьма. Если же говорить о теперешнем беспределе, разгуле преступности, то нынешние бандиты для меня — это телята, неразумные трехлетки. Они позволяют себе сейчас такое, за что при прежней правильной жизни «сажали на перо», ну, отправляли к архангелам. Теперь же этим трехлеткам мы стали мешать, и нас мочат со всех сторон, как будто рыбу глушат динамитом. Я так устал непрерывно ходить на похороны… Нельзя отбирать жизнь у человека, даже если тот, у кого ее отбирают, нарушает человеческие законы.

Я — вор, этого не скрываю, как и люди моего круга и «ранга», ненавижу бандитов. Этим молодым бройлерам нет разницы, кого грабить, а кого убить. Раньше вор в законе знал, чем занимаются люди его круга и мог контролировать их действия, но теперь мы действительно ничего не знаем, вот только милиции это доказать совершенно невозможно. Сейчас все мы очень легко можем, как и любой фраер, получить перо в бок или пулю в лоб».

Раньше «законным» вором мог стать только тот, кто сумел отобрать у человека кошелек, когда тот был в трезвом уме и не спал. Это считалось правильной жизнью. Теперь же все изменилось. Тот же вор едва ли не с отчаянием откровенничал: «Идею молодые бройлеры опозорили. Они даже похищением детей не брезгают; им лишь бы получить свои грязные „хрусты“. Боже, что творится с людьми! Для нас, воров, развал Союза — огромная трагедия. Как бы ни называли его империей, но люди тогда мирно жили. Во всяком случае, они знали, что за такую хулиганку с поножовщиной и стрельбой, какая идет сейчас между народами, можно было получить по шее — и сильно — от власти. Люди знали, что худой мир лучше доброй войны. Но сильное государство сейчас никому не нужно, кроме безвинных людей, которые устали от беспредела».

Следующей жертвой беспредела, заполонившего всю страну, стал 49-летний Константин Могила. Его расстреляли в Санкт-Петербурге прямо на улице, днем, два мотоциклиста. Конечно, было так много людей, желавших ему смерти, что следствие поначалу даже растерялось от количества самых разнообразных версий. Когда-то он был могильщиком, но затем с ним произошла одна из метаморфоз, типичных для нашего времени: он стал для Санкт-Петербурга «серым кардиналом» своего рода, негласным хозяином. За ним числился всего один срок — за вымогательство. Видимо, за время пребывания на «зоне» он был коронован, а выйдя на свободу, получил назначение от остальных воров в законе — «смотрящий» по Санкт-Петербургу. Костя пользовался огромным авторитетом, чему способствовали и его дружеские отношения с авторитетным вором по кличке Дед Хасан.

В 1993 года в жизни Кости наступила черная полоса. На него покушались несколько раз, но безрезультатно. Так продолжалось долгих 7 лет. Когда в 2000 году Могила захотел выяснить, кто его «заказал» в очередной раз, то выяснилось, что в деле замешаны бригадиры тамбовской группировки, которой руководил Боб Кемеровский. Могиле пришлось пренебречь воровскими законами, запрещавшими общаться с сотрудниками милиции. Он заявил о покушении, и сотрудникам правоохранительных органов удалось взять киллеров.

Тем не менее, нельзя уверенно сказать, что удачное убийство Могилы оказалось тоже делом рук «тамбовцев». Уж очень много оказалось людей, с которыми Костя тесно общался и которые вполне могли иметь на него зуб. Здесь могли быть замешанными даже его родственники или, например, те или друзья тех, кого сам Костя «заказывал», и не раз. Наверное, мечтали об убийстве Кости и некоторые его деловые партнеры. Дело в том, что бывший вор в законе в соответствии с веяниями времени переквалифицировался и стал вполне легальным бизнесменом.

Версии следовали одна за другой. Говорили о связи Могилы с бывшим губернатором Санкт-Петербурга Владимиром Яковлевым и Борисом Березовским, писали, что убитый был причастен к гибели телезвезды Владислава Листьева. Однако подобный хаос версий, возникший после убийства Константина Могилы, красноречиво говорит только об одном: в России властные структуры и криминал переплелись настолько тесно, что порой становится непонятным, кто же кого поддерживает. Конечно, Костя был расстрелян профессиональными киллерами, и дело было обставлено не хуже, чем в самом крутом боевике, но московские следователи, занимавшиеся этим делом, полагают, что на самом деле это убийство не представляет собой загадки. Убили из-за денег, из-за хлебного места в бизнесе, а «заказчики», вне всякого сомнения, находятся в Санкт-Петербурге.

В городе на Неве проходило и отпевание Кости Могилы, в Александрово-Невской лавре. Обычно такой чести удостаиваются только политические лидеры, знаменитости, известные всей стране, деятели культуры. И это, пожалуй, весьма символично для нынешнего российского времени, где смешалось все. Среди пришедших на отпевание можно было увидеть солидных респектабельных господ из властных структур, хотя вокруг гроба находилось немало венков с характерными надписями: «От братвы», «От ребят», «От пацанов». И около них стояла, опустив головы, соответствующая публика — «чисто конкретная».

В Петербурге существует два кладбища — Северное и Южное. Хотя Костя родился вблизи Южного, и там же начинал свою опасную карьеру, его хоронили на Северном, рядом с матерью. Его боевик на этом не кончился. Расстрелянный как в фильме, он и в землю был опущен так, словно кто-то режиссировал происходящее. В тишине раздалась трель мобильника, всем знакомая мелодия «Мурки»: «Сколько я зарезал, сколько перерезал»…

Так закончился земной путь героя нашего времени. Остались, правда, другие герои, например, Вячеслав Иваньков, Япончик, получающий столь трогательно-наивные письма от юных девушек: «Я постоянно думаю о Вас. В Вашей судьбе есть что-то общее с судьбой Христа… Лично я испытываю чувство гордости от того, что среди русских людей все еще встречаются истинные патриоты, каковым являетесь Вы! Вы, Вячеслав, являетесь единственным героем нашего времени». Если уж таковы герои нашего времени, то остается действительно только молча опустить голову и отойти в сторону…

^{Могилы русских кримиинальных «авторитетов»}

Печальной приметой нынешнего времени стало то, что часто слова «спорт» и «мафия» часто оказываются неотделимы. Забыты и ушли в далекое прошлое высокие лозунги олимпийских идеалов, а их место заняли иные законы — «по понятиям». Сейчас в спорте работают законы зоны, а сам большой спорт превратился в зрелище не только жестокое, но и крайне вредное для здоровья занятие. Спортсменов зачастую вынуждают переступать все мыслимые грани физически возможного, и не только. Рушится грань, отделяющая людей, занимающихся спортом, от обычных законопослушных граждан, переводя их в разряд криминалитета.

Ни для кого не секрет, что люди, стремящиеся завоевать медаль, глотают в лошадиных дозах анаболики, пользуются всевозможными ухищрениями, чтобы обмануть допинг-контроль, а это создает благодатную почву для процветания подпольного фармацевтического бизнеса, который по своей сути практически не отличается от наркобизнеса. В большом спорте процветает взяточничество, коррупция и организация подпольных матчей. Здесь крутятся такие деньги, что смешно было бы подумать, будто этого не заметят рэкетиры всевозможного ранга. Тем же, кому приходится покинуть большой спорт, предстоит пережить страшную моральную травму, а потом искать своим силам иное применение: ведь их осталось еще много, а накачанные мышцы требуют новой работы, и нетрудно догадаться, что это будет за работа. Во всяком случае, она должна приносить такие же бешеные деньги, иначе все теряет смысл. Без денег, люди, привыкшие к достатку, начинают задыхаться и испытывать состояние, близкое к агонии.

Самые известные российские мафиозные боссы — такие, как Япончик, Мансур или Михась, в свое время были непревзойденными мастерами силовых единоборств: бокса, каратэ или борьбы. А известным всей стране покровителем спортсменов стал Отари Квантришвили. Если вспомнить 1996 год, то можно сказать, что когда бы ни происходил какой-либо криминальный скандал, связанный со спортом, так или иначе в нем звучало имя бывшего министра физической культуры и спорта Шамиля Тарпищева; здесь же непременно оказывались замешанными Национальный фонд спорта и бывший председатель банка «Национальный кредит» Борис Федоров.

И все же было бы неправильным утверждать, что спорт начал сближаться с мафией только в 1990-е годы, известные как время криминальной революции в России. Первый тревожный сигнал прозвучал еще в 1974 году, когда произошел первый арест одного из самых знаменитых и титулованных советских спортсменов, боксера Олега Каратаева, известного во всем мире благодаря его блестящей победе над чемпионом мира Мохаммедом Али. На официальных соревнованиях по боксу Каратаев отправил в нокаут более 160 соперников. Он превратился в живую легенду советского спорта, пятикратный чемпион Советского Союза, призер всевозможных чемпионатов Европы и мира. Каратаев стал первым из российских спортсменов, кому США сделали предложение заключить контракт на работу в профессиональном боксе в этой стране.

Позже оказалось, что живая легенда советского бокса связана с криминальными структурами, причем не только отечественными, но и американскими. Когда это произошло и каким образом спортсмен начал потихоньку вязнуть в делах сомнительного рода, неизвестно. Но однажды он, естественно, неожиданно для всех, был арестован за ограбление иностранного гражданина. Какой шок! Но и к шоку начали привыкать, особенно, когда Каратаев был осужден во второй раз, теперь уже за драку.

Когда же наступили страшные 1990-е годы, ни у кого уже не вызывала сомнений связь бывшего чемпиона мира с криминальными группировками. Он общался с бойцами бауманской бригады, активно участвовал в деятельности екатеринбургской мафии: ведь это был его родной город. К тому же глава екатеринбургской группировки Олег Вагин был ближайшим другом Каратаева. Вагин отличался безумной и вызывающей смелостью, а потому не вызывало сомнения, что человек с подобными качествами и занятием такого рода долго не проживет. Он, не задумываясь, отдавал приказы об убийстве мешающих ему криминальных авторитетов и «воров в законе». Он жил по волчьим законам, и в какой-то момент оказалось, что в стае оказался некий хищник, более опасный и злобный, нежели он сам. В 1992 году его «заказали», и он погиб от руки киллера.

После этого случая Каратаев оформил фиктивный брак с американкой, чтобы иметь возможность выехать в Нью-Йорк. В это время он все еще занимал пост президента Всемирной боксерской ассоциации и, несмотря на близость с Япончиком, с которым он сдружился, руководил Ассоциацией профессионального спорта России.

Американским гражданином Каратаев стать так и не успел, хотя в Нью-Йорк выехал. В начале января 1994 года он засиделся до утра в ресторане «Арбат» на Брайтон-Бич; говорят, что отмечал встречу со старым другом, но кем именно был этот человек, никто так никогда и не узнал. Вместе с ним в половине пятого Олег Каратаев вышел из ресторана. В это время на улицах было совершенно тихо и безлюдно, а потому никто не видел, как к Каратаеву едва ли не вплотную подошел человек в длинном черном пальто и, почти не целясь, выстрелил ему в затылок. Каратаев скончался на месте; он даже не успел осознать, что произошло. Его тело перевезли в Москву и похоронили на Ваганьковском кладбище с невероятно пышными проводами.

Прошло 3 месяца, и снова на Ваганьковском кладбище были похороны при огромном стечении криминальных авторитетов. Теперь уже хоронили председателя Фонда социальной защиты спортсменов имени Льва Яшина, заслуженного тренера по греко-римской борьбе, мастера спорта международного класса Отари Витальевича Квантришвили. Этот уважаемый человек был братом известного вора в законе Амирана Квантришвили. К тому времени Амиран тоже был мертв: его убили в 1993 году вместе с другом Олега Каратаева, Федором Ишиным, более известным в подпольных кругах под кличкой Федя Бешеный. Место для похорон Квантришвили, самое престижное и роскошное, выбирал лично друг убитого, любимый старшим поколением бывшей советской страны певец, а теперь одновременно и бизнесмен, Иосиф Кобзон. Говорят, что Квантришвили выпала нелегкая задача быть своеобразным «крестным отцом» спортивной мафии и одновременно играть неблагодарную роль буфера между спортсменами и криминальными структурами.

^{Отари Квантришвили.}

Спортсмены, связанные с силовыми видами спортивных единоборств, тоже постоянно попадали под свинцовый дождь. Естественно, что при этом первыми погибали самые лучшие их представители. Выстрел в упор оборвал жизнь двоюродного брата известного певца Виктора Цоя, Вячеслава Цоя, обладателя 6-го дана хапкидо, основателя Международной академии восточных единоборств, глава Центра боевых искусств, а перед этим погиб в Болгарии глава российской школы кунгфу Герман Винокуров, который в последние годы жизни очень тесно общался с представителями криминальных структур. В машину архангельского тренера по таэквондо Максима Астафьева было заложено взрывное устройство, которое сработало сразу же после того, как спортсмен сел за руль. В Мытищах под Москвой в квартиру заместителя председателя Ассоциации карате ворвались неизвестные и зарезали самого хозяина и троих его приятелей, случайно оказавшихся рядом в тот момент.

Беда этих мастеров единоборств была в том, что они не хотели принимать во внимание главные заповеди буддизма и доасизма. Каждого своего ученика мастер боевого искусства с самого начала занятий просвещает: те знания, которые он получит в школе, не должны никогда использоваться в миру за исключением опасности для жизни. Умение убивать мастер не имеет права использовать ни в коем случае, если не хочет жестоко поплатиться за это. А что касается применения своих исключительных способностей в преступных целях — для рэкета или выколачивания денег и вовсе недопустимо. Если же мастер сознательно решает пойти на компромисс со своей совестью, пренебречь древними моральными установками, отбросить все ограничения, он неизбежно будет наказан, и то, что прежде защищало, карает жестоко, снимая с него казавшийся таким надежным бронежилет.

Для того, кто пренебрег клятвой не обращать знание против себе подобных существует только одно наказание — смерть, тогда как обычные спокойные граждане, быть может, незаметные и законопослушные, но с жестким внутренним стержнем, практически никогда не становятся жертвами киллеров и, кажется, над этим стоит серьезно задуматься. Абсолютная победа или абсолютное поражение? Подобный характер мышления свойствен больше спортсменам, которые привыкли к этому на ринге и для которых в такой ринг превратилась окружающая их жизнь. Абсолютное поражение? И немедленно следует ответ: хорошо, пусть так и будет. И вот уже около своего дома, не успев взяться за ручку входной двери подъезда, падает мастер спорта по вольной борьбе, инструктор ЦСКА Александр Тузенко. Жизнь показывает, что она может бросить и подсечь так, что уже не у кого будет просить пощады и амнистии.

Убивают и влиятельных людей, связанных с большим хоккеем, как это произошло с президентом Федерации российского хоккея Валентином Сычом. Его расстреляли из автомата, когда он находился в машине, собираясь отдохнуть на своей даче, расположенной в Дмитриевском районе Московской области. Убийства спортивных функционеров обычно остаются «висяками», это уже устойчивая тенденция, но в данном случае шанс переломить такую тенденцию все же был.

Следственные органы сделали вывод, что если сравнить, например, убийство Квантришвили и Сыча, то в деле первого несомненно действовал профессионал. Сыча же убивали явно поспешно, и преступники даже как будто не успели подготовиться должным образом. Орудием убийства стал старый десантный автомат; у него даже приклад проржавел. Сам киллер выслеживал жертву в старом пикапе, ржавом, с номером, кое-как прикрученным проволокой. Но самое интересное: Сыч смог бы избежать смерти, если бы хоть чуть-чуть прислушался к предостережениям соседей, заметившим, что рядом с его домом постоянно дежурит неприглядный старенький «москвич». Кроме того, ему неоднократно угрожали по телефону, о чем Сыч сообщал на одной из конференций в Новороссийске.

В то время у Валентина Лукича были большие трения с Владимиром Петровым, но высокие господа конфликт уладили, а звонки тем временем продолжались.

Сыч действительно был крайне неосмотрителен. Вместо того, чтобы подумать о своей безопасности он, выслушав соседей, выехал на своем «Вольво» и велел водителю подъехать поближе к тому самому «москвичу» и переписать его номера. Он сам подставил себя под выстрелы. Стрелок оказался метким, и первые же две пули, попавшие в голову и грудь жертвы, стали для нее смертельными. Однако в машине Сыч находился не один. Рядом с ним сидела жена. Киллер честно опустошил весь рожок автомата, но не стал убивать ни женщину, ни водителя, хотя те, ошеломленные произошедшим, не успели пригнуться. Казалось, он действовал в чрезвычайной спешке: ведь профессионал-киллер никогда не оставляет живых свидетелей. Вероятно, и «заказ» на убийство Сыча был очень срочным. Невольно приходится задуматься, а не связан ли он с предстоящим отлетом Сыча на чемпионат мира по хоккею в Финляндию.

Наиболее приемлемой причиной убийства Сыча стала версия о внешнеэкономических льготах, которыми пользовалась ФХР. Это касалось главным образом подакцизных товаров, в частности алкоголя. ФХР имела полное право распоряжаться акцизными марками, а потом реализовывать товар по цене, которую сама же считала приемлемой. В результате за такое хлебное место, как кресло президента шла борьба не на жизнь, а на смерть. Под предлогом сокрушительного провала российской сборной на Чемпионате Италии в 1994 году, был смещен с должности президента ФХР Владимир Петров, и не просто смещен: несмотря на то, что он выиграл иск о восстановлении в должности, буквально через несколько дней добровольно сам отказался от прежнего поста без каких-либо комментариев. Вместо него и получил назначение Сыч. Наверное, по каким-то причинам на этом месте обязан был находиться именно он. Только через него теперь должны были проходить огромные суммы денег.

Надо сказать, что на своем посту Сыч проявил себя как непревзойденный мастер компромисса. Он сглаживал все конфликты, старался выполнить все требования капризных хоккеистов, какими бы немыслимыми нелепыми они ни казались. Однако любая высокая спортивная должность оказывается весьма опасной. Человек, который имеет возможность получать деньги от продажи игроков, от спонсорских контрактов, от игр команд в коммерческих турнирах неизбежно рискует головой.

Этот скорбный список очень велик… Если подумать, заказчики этих убийств сами наверняка являются болельщиками, однако спорт здесь уже не при чем…

Времена меняются, а вместе с ним претерпевают изменения сознание людей и их отношение к тем или иным явлениям реальности. Так, уже обычной приметой современности и естественно воспринимаемым словом стал «киллер», не убийца, как это говорилось во времена не столь отдаленные, и уж никак не «убивец», как воспринимали подобных людей в эпоху Достоевского. Теперь киллером быть не позорно: ведь он — всего лишь исполнитель конфиденциального поручения, причем исполнитель рафинированный, этакий эстет от преступности.

Киллер — прежде всего профессионал, не испытывающий никаких эмоций по отношению к своей жертве. Он нажимает на курок лишь потому, что взялся выполнить заказ. Только и всего. По своей сути киллер обязан быть бескорыстным. Этика профессии требует, чтобы у жертвы не пропала ни единая вещь. Кроме того, он обязан избавиться от орудия преступления, как правило, чрезвычайно дорогостоящего, а это десяток тысяч долларов как минимум. Киллер получает за свою работу гонорар, а остальное его не касается.

^{Романтический образ киллера. Кадр из фильма «Брат-2».}

Киллер был бы почти совершенным, если бы не еще одна обязательная примета профессии — никогда не думать. Этот человек не должен задумываться над тем, ради чего он пошел на преступление. Ему не нужно знать ни имен своих жертв, ни видеть в глаза заказчиков. Настоящий киллер неуловим. Те, кого удается схватить, называют вовсе не киллерами, а «мокрушниками» — непрофессионалами, согласившимися на выполнение грязной работы исключительно потому, что так сложились обстоятельства. Истинный киллер невидим. Редко кому из них доводилось попасть в руки правосудия, но если такое все же случалось, то они никогда не доходили до зала суда. Им оставался либо побег, как и поступил Александр Солоник, либо самоубийство в тюремной камере, и последний способ выбрал, например, Мартиросян.

В настоящее время киллер превратился в миф, и это неудивительно, поскольку правосудие постоянно демонстрирует свое бессилие. Нам не известно ни одного процесса над серийным профессионалом-киллером, настоящим, жертвами которого становились банкиры, политики или крупные уголовные «авторитеты».

Заказные убийства раскрываются так редко, что с большим трудом можно понять логику уголовных «авторитетов», которые в одном случае полагают, что жертву достаточно просто испугать, а в другом — ликвидировать без сожаления. Данная профессия — белое пятно, ибо почти невозможно судить о квалификации этих людей, гонорарах киллеров и о том обстоятельстве, как эти гонорары связаны с социальным положением жертвы.

В результате люди поневоле начинают идеализировать киллеров. Миф окрашивает их в демонические тона, и модернизированные гангстеры приобретают ореол геройства: ведь это совершенное орудие убийства, неподконтрольное обществу. Часто институт киллерства оправдывается. Этих современных Робинов Гудов называют «чистильщики», ибо кто, как не они, способны очистить несчастное больное общество от паразитирующих на нем «авторитетов», банкиров, по сути воров, обобравших народ до нитки. Так пытаются найти цель и целесообразность в самосуде, и возникает некая апология убийства, что не нуждается ни в суде, ни в следствии. И не нужно долго думать, чтобы понять: подобный миф рожден постоянным страхом и бессилием, а еще, быть может, просто завистью.

В то же время несмотря на мешанину в умах людей и просто даже в терминологии, по которой каждый уважающий себя кримининолог без труда объяснит, в чем разница между просто киллером и суперкиллером, когда никто не может пожаловаться, что не знает хотя бы одного мифа о знаменитом серийном убийце с именем или безымянном, можно все же с уверенностью утверждать, что институт киллерства в России существует. Мало того, у него есть совершенно определенные приметы.

Поскольку киллерство является своего рода профессиональным палачеством и притом несанкционированным законодательными органами, то создается иногда впечатление, будто данная система намеренно поощряется откуда-то сверху; при этом принято зловещим шепотом называть знаменитую аббревиатуру, состоящую из трех букв.

Некоторые журналисты даже берутся утверждать, что еще в доперестроечные времена наемные убийцы использовались этой немного зловещей организацией для борьбы с наркодельцами, а заодно и с преступностью, которая все больше начинала приобретать черты организованности. Естественно, что практика подобного рода совершенно незаконна, но обществом воспринималась как совершенно естественная, ибо как еще иначе могли вести борьбу честные служители закона на фоне всеобщей коррумпированности, в том числе партийной номенклатуры и самого высокого руководства? Ведь практически ни одно дело о коррупции так и не прозвучало в российском суде.

Очень часто можно услышать мнение, что в то время, когда Юрий Андропов пришел к руководству страны, то, как первый чекист СССР он прежде всего сформировал подразделения В и С, перед которыми поставили четкую цель: ликвидировать любыми методами (читай — силовыми) верхушку организованной преступности. Специально отобранных для этой цели сотрудников обучали по высшему классу в антитеррористическом управлении КГБ. Они изучали боевые искусства, которые позволяли бы в совершенстве овладеть как стрелковым, так и холодным оружием. Секретных сотрудников обучали виртуозному владению устанавливания и приведения в действие самодельных взрывных устройств. Эти люди умели чрезвычайно эффективно проводить допросы и знали много очень, мягко говоря, специфических наук.

Когда подготовка сотрудников считалась законченной, из них формировались мобильные группы, которые затем вливались непосредственно в преступную среду. На «зоне» они вербовали «авторитетов», которые впоследствии, выйдя на свободу, поддерживали их уже там.

Затем наступила перестройка, и вместе с советским Союзом прекратила существование и КГБ, что совершенно не означало, будто сотрудники, специально обученные и внедренные в криминальную среду, остались брошенными. Хозяев они не потеряли и оставались по-прежнему востребованными, и даже больше, нежели раньше. Кроме того выяснилось, что человек, получивший подготовку профессионального убийцы, уже никогда не сможет сменить род занятий. Некоторые журналисты даже выступали в газетах, утверждая, что имеют некоторые представления об институте киллерства в России. По их мнению, убийц-профи насчитывается около сотни, причем львиную долю этого контингента составляют бывшие сотрудники андроповского подразделения С.

Эти журналисты писали под псевдонимами, что по-человечески понять можно. Они провели своеобразную классификацию киллеров, правда она является не единственной. Считается, что в мафии существуют люди, узкая специальность которых — подготовка и проведение взрывов; прочие — только стрелки, причем стрелки в свою очередь делятся на профессионалов и пехотинцев.

Пехотинцы — это рядовые бойцы криминальных группировок. Они не столь квалифицированны и в среднем пребывают на свободе не долее двух лет. Они находятся там, где происходят обычные криминальные «разборки», или занимаются тем, что прикрывают профессионалов. Разница ощутима и в размерах гонорара профи и пехотинцев. За точный выстрел пехотинец получает несколько тысяч долларов — в зависимости от ранга «заказанной» жертвы, тогда как профессионал берет за свою работу десятки тысяч долларов. Профессионалы — это эстеты от киллерства, а потому имеют право относиться с оттенком презрения к подрывникам или пехотинцам, поскольку работа последних не сравнима с «высшим пилотажем» первых.

Прочие специалисты склонны утверждать, что и стрелковое оружие, и взрывные устройства могут использоваться одними и теми же киллерами. Исходя из этого, киллеры отличаются друг от друга только уровнем профессионализма и гонорарами. Если принять подобный подход, то получится сразу 4 группы киллеров. Первая, низшая, группа состоит из людей с самого дна. Это «бомжи», готовые убить любого за традиционную российскую валюту — бутылку водки. За ними следуют бойцы, входящие как полноправные члены в криминальные группировки. При выполнении задания они пользуются автоматическим оружием и действуют по приказу своих непосредственных боссов за довольно-таки скромные гонорары, составляющие порой две тысячи долларов, а то и всего за несколько сотен долларов. Что касается третьей группы — профессионалов, то они больше относятся к наемникам, которые работают по вызову. Это вполне могут быть бывшие служащие МВД или КГБ. Всего один точный выстрел оперативного работника — и он получает несколько несколько десятков тысяч долларов. Но венчают эту пирамиду суперпрофессионалы, большинство из которых являются кадровыми офицерами, и их выстрел ценится дороже всего — это не одна сотня тысяч долларов.

Естественно предположить, что к профессионалам высокого класса обычно обращаются солидные сотрудники государственных структур, как правило, заинтересованные главным образом в контроле над тем или иным важным хозяйственным или промышленным объектом. Статистики преступлений подобного рода до сих пор не существует. Однако сейчас уже практически ни для кого не является секретом, что заказ на убийство киллеры получают отнюдь не от «крестных отцов», а от вполне солидных бизнесменов, респектабельных и пользующихся всеобщим уважением. В связи с этим и жертвами киллеров становятся в основном предприниматели или чиновники, претендующие на высокую должность; криминалитет же занимает в данной статистике более чем скромный процент.

Киллеры профессионалы просто уподобляются палачам, которые исполняют приговор народного суда. Часто им приходится работать в командировках, выезжать в определенные местности, а потому часто посредниками исполнения заказов на убийства становятся туристические агентства. В этом случае служащий из центрального бюро связывается с филиалом фирмы из региона, сообщая, что поступил очередной заказ. После этого в Центр направляется специальная группа обеспечения для того, чтобы в деталях обговорить все условия контракта. Эта же группа обязана подготовить спокойное место для приезда и проживания киллера. Далее в Центр едут сам киллер и две группы — группа поддержки и группа прикрытия, для чего используется чартерная или военная авиация. При этом киллер не должен знать ни единого человека из групп, которые его сопровождают. Задача этих многочисленных невидимых исполнителей — убрать с дороги профессионала случайных свидетелей и обеспечение его безопасного отхода, при котором не оставляется следов. Исполнив заказ, киллер обязан выехать из города в течение часа. При этом тот, кто делает заказ, обычно выступает в роли бескорыстного спонсора данного туристического агентства.

Конечно, иногда заказные убийства раскрываются, но они практически никогда не укладываются ни в одну четкую схему. На то и существует профессионал, чтобы лишний раз доказать: жизнь очень многообразна во всех ее проявлениях. Но если заказ исполнен четко, то шансов раскрыть подобное преступление не существует по определению. А потому, если какие-то заказные убийства все же раскрываются, значит, выполнял их киллер невысокой квалификации, а убийство называется обычной «мокрухой».

В качестве доказательства этого положения можно привести наглядный пример. Так, в начале февраля 1997 года правоохранительные органы отрапортовали, что ими раскрыто заказное убийство, причем на подготовительной стадии. Работникам милиции удалось задержать целую преступную группу, в том числе организатора покушения, который специально вызвал для убийства киллера с Украины. Был также задержан торговец оружием, который продал для нападения на жертву пистолет «ТТ» с глушителем. В ходе следствия выяснилось, что данная преступная группа была замешана еще в трех убийствах как минимум. Жертвой должен был стать московский директор торговой фирмы «Сол» Ринат Судалин. Он ничего не подозревал до самого ареста своих неудачливых убийц. О раскрытом преступлении ему сообщили непосредственно в день его рождения, сделав таким образом неплохой подарок, особенно если учесть то обстоятельство, что именно этот день вполне мог стать девятым днем его поминок.

И все же, если рассмотреть этот случай пристально, в нем обнаружится много изъянов. Прежде всего, следственные органы задержали и установили личность заказчика. Тот, кто занимался организацией убийства, преследовал цели, весьма далекие от принципов киллерства: он хотел убить директора фирмы именно в тот момент, когда тот планировал перевести большие денежные суммы, которые преступник планировал попросту присвоить. И, наконец, третье немаловажное обстоятельство: все задержанные оказались прекрасно знакомы друг с другом, чего никогда не допустит настоящий профессионал.

Достаточно часто между непосредственным исполнителем заказа и заказчиком стоит длинная цепочка посредников. Например, для убийства директора КБ «Новатор» Смирнова заказчик выделил 22,5 тысячи долларов, однако по мере того, как эти деньги продвигались по цепочке посредников, то сам киллер в результате был вынужден удовольствоваться всего тремя тысячами долларов.

О том, что вариантов исполнения заказа существует огромное множество, говорит и манера оформления заказа на убийство директора санкт-петербургского аэропорта «Ржевка» Смирнова. Как это часто бывает, заказал директора его собственный заместитель. Ему показалось, что начальника вполне способен убрать сорокалетний оператор котельной этого же аэропорта. Заместитель решил, что оператора котельной вполне устроит скромный гонорар всего в 4 тысячи долларов, хотя для него самого прибыль в случае успешного решения дела составила бы не один миллион долларов, причем регулярно. Однако оператор по зрелом размышлении сам идти на мокрое дело не захотел, решил соблазнить деньгами своего молодого двадцатилетнего знакомого.

Имея связи с мурманской преступной группировкой, оператор снабдил своего друга и орудием преступления — пистолетом «будапешт», взятым у «авторитета» напрокат. Молодой киллер оказался на высоте, все сделал как надо: подождал директора аэропорта утром в подъезде его дома, сделал удачный выстрел, не забыв о контрольном — в голову, избавился от пистолета. И все же его задержали. Видимо, профессионализм для киллера значит нечто большее: это порой кажется действительно искусством, а не игрой по правилам.

Сотрудники московского уголовного розыска в начале 1997 года с блеском раскрыли еще одно заказное убийство, причем найден был не только заказчик, но и киллер, нанятый им. Речь идет об убийстве предпринимателя Кирилла Зеленова, руководившего крупнейшей в то время студией звукозаписи ZeKo-Records. Сообразительные следователи сразу решили искать развязку драмы в названии самой фирмы.

«Зе» и «Ко» были начальными инициалами партнеров фирмы: Зеленов — Козлов. Последний был ближайшим деловым партнером, другом и соучредителем фирмы, которой распоряжался Зеленов. Студия была организована ими еще в начале 1990-х годов, на паях — половина на половину, и ее вскоре узнали тысячи российских почитателей поп-музыки. Собственно, и невероятно пышные похороны Зеленова организовывал тот же Козлов.

Каковы же были причины, по которым ближайшие друзья превратились в злейших врагов? Наверное, тогда, когда фирма начала приносить баснословные прибыли. А, как известно, где деньги, там прекращаются дружеские отношения и на их место выступают многочисленные трения и скандалы. Однажды Зеленов решил провести крупную бухгалтерскую проверку в своей фирме и был неприятно удивлен, когда пришлось произнести вслух слово «растрата». Его ближайший друг и соратник не упускал случая продавать по завышенным ценам аудиокассеты по завышенным ценам, выручки от продажи отправляя себе в карман. Разгневанный Зеленов документально подписал акт, что отныне Козлов больше не является соучредителем компании, но разглашать неприятный факт не спешил, а потому немногие из работников догадывались о конфликте в руководстве, тем более что Козлов появлялся на работе как ни в чем не бывало и исполнял прежние обязанности. Видимо, Зеленов не хотел бросить обокравшего его друга на произвол судьбы и лишить средств к существованию.

Как известно, ни одно доброе дело не остается безнаказанным, что и подтвердило дальнейшее. Козлов стал разыскивать человека, сумеющего казнить бывшего друга и даже не поскупился на гонорар — 80 тысяч долларов. Рано утром убийца пришел на фирму Зеленова, к самому его кабинету. Он даже не знал, как выглядит директор, а потому каждого нового сотрудника фирмы, что входил в офис, он спрашивал одно и то же: «А не Зеленов ли это?». Когда же ему сообщили, что на этот раз действительно прибыл директор, киллер с холодным спокойствием вошел в кабинет Зеленова и прицельно выстрелил из пистолета 6 раз. Зеленов скончался на месте, а убийца по-прежнему спокойно покинул его кабинет. Поскольку видели его очень многие, то и фоторобот убийцы был сделан очень точно. И все же несмотря на это, задержать его смогли по чистой случайности через полгода после гибели Зеленова.

В 1997 году работники госбезопасности взяли целую группировку бандитов из Рязани. Они попались на ограблении, а уже в ходе следствия выяснилось, что за ними числятся не менее трех разбойных нападений и похищение коммерсанта. Главарь рязанцев с фамилией, говорящей за саму себя — Жуликов познакомился с Козловым тогда, когда последний лихорадочно разыскивал человека на роль палача для своего друга. Правда, Козлов хотел бы, чтобы вместе с Зеленовым погибли его жена и сын (он не хотел оставлять наследников значительного состояния), но эта часть плана так и не была осуществлена, но по каким причинам — неизвестно.

Козлов сразу сделал предоплату — 20 тысяч долларов. Пистолет ему одолжила чисто по дружбе кемеровская криминальная группировка. Встал следующий вопрос: кому убивать Зеленова? Жуликову не захотелось мешать в это дело своих братков; у него был более оригинальный способ решения этой проблемы. У него на примете находился должник, ранее вполне законопослушный гражданин Василий Силушин, который в один несчастливый день врезался в машину одного из рязанских братков. У Силушина никогда не нашлось бы денег на ремонт иномарки, а посему его начали «прессовать», пугать всеми известными способами, доводить до белого каления, и вдруг предложили быстрый и легкий способ разом вернуть долг: всего лишь один раз метко выстрелить. На следствии Жуликов раскололся сразу: сдал и Силушина, и Козлова, коих немедленно арестовали.

Бывает, что киллерам тоже не везет, притом по-крупному. Однажды двое убийц ждали в подъезде начальника службы безопасности «Финанс-банка» Крюкова. Он вернулся домой около полуночи в компании знакомой девушки. Едва Крюков появился в подъезде, по нему открыли огонь сразу из двух «стволов». Стреляли профессионально: раны в шею и голову оказались смертельными, но еще живой Крюков успел выхватить свой револьвер «таурус» 38-го калибра. Стрелял начальник службы безопасности ничуть не хуже, чем его убийцы, а потому одного из киллеров он сумел уложить; так, сказать, «увел за собой». Вероятно, если у граждан была бы реальная возможность носить оружие, тем скорее уменьшалась бы статистика заказных убийств, но реальность такова, что право на ношение оружия имеют военнослужащие, охранники и бандиты. Последним, как известно закон не писан. У них свои правила игры и собственный кодекс поведения.

На начальников службы безопасности нападать вообще крайне рискованно. Например, в Уфе в 1997 году жертва, начальник службы безопасности акционерного общества Аркадий Иванцов, неожиданно для киллера перешел от обороны к нападению. Преступник жаловался сотрудникам милиции, которые буквально вырвали его из рук не на шутку разъяренного пострадавшего, что «этот человек чуть не открутил ему голову».

Как обычно, убийца ждал Иванцова в подъезде его дома, заранее вывернув все лампочки на лестничной клетке. Эта мера предосторожности превратилась в ловушку для киллера. Когда Иванцов спокойно подошел к лифту и нажал кнопку вызова, бандит в темноте споткнулся, ствол его пистолета, нацеленный прямо в затылок жертве, качнулся и, вместо того, чтобы попасть в голову, пуля вошла в шею Алексея. Конечно, и это ранение являлось крайне серьезным; многие после этого рухнули бы замертво, но Иванцов, скорее всего не осознавая, что делает, со всей силы развернулся и влепил нападавшему оплеуху.

Между киллером и жертвой завязалась нешуточная борьба. Намертво сцепившись, они выкатились во двор и разнять их смог только вовремя подоспевший наряд милиции. Несчастный снайпер тщетно пытался вырваться из железных объятий охранника, и его пришлось отдирать чуть ли не с мясом. Едва Иванцов услышал, как лязгнули наручники на запястьях киллера, как он рухнул и потерял сознание. Он потерял огромное количество крови, и врачи долгое время не могли поверить, что человек, будучи сильно раненным, вообще способен оказывать какое-либо сопротивление, да еще в течение столь длительного времени. Наверное, некоторые люди, находясь в состоянии смертельной опасности, способны проявить в поединке силы, превосходящие все мыслимые и немыслимые пределы. Что же касается убийцы-неудачника, то он находился в состоянии, близком к шоковому. На первом же допросе он «раскололся» и рассказал следователю абсолютно все, в том числе и о заказчике убийства. Об этом киллере можно сказать только одно: абсолютно профнепригоден.

Однако чаще киллеры владеют огнестрельным оружием поистине виртуозно. Легенду об Одиссее и его сыне Телемаке заставили вспомнить многих два таинственных саратовских стрелка в конце осени 1995 года. Речь идет о страшном расстреле почти всей банды Игоря Чикунова. Этот 29-летний «авторитет» владел несколькими фирмами, являлся членом совета директоров и обладателем контрольного пакета акций крупного нефтяного концерна. Он контролировал несколько магазинов и самый крупный в городе Крытый рынок.

Ничего не подозревающий Чикунов, как обычно, проводил свободное время в компании своих товарищей в здании ТОО «Гроза». Вряд ли он успел о чем-либо подумать, когда в дверях комнаты неожиданно появились двое высоких мужчин с пистолетами «ТТ». Всего 20 секунд помещение буквально потонуло в страшном грохоте и криках, а потом наступила мертвая тишина. Незнакомцы успели расстрелять две обоймы целиком, а на полу в лужах крови лежали 13 изуродованных тел. Впоследствии выжить удалось только двоим из команды Чикунова. Этот расстрел шокировал не только жителей Саратова; встревожилось и московское руководство милиции. На место происшествия едва ли не наследующий день прибыл заместитель министра внутренних дел Владимир Колесников.

Главный вопрос, который не давал всем покоя: кем являлись те два профессионала, не дрогнув, уничтожившие целую группировку? А потому и основной версией следствия стала одна: произошедшее напоминает работу сотрудников РУОПа. И вновь ожил миф об организации мстителей под романтическим названием «Белая стрела».

«Белая стрела» стала самым невероятным, самым поразительным и удивительным мифом эпохи криминальной революции в России. Профессиональные бойцы из спецслужб, боровшихся с организованной преступностью, этим монстром, которого невозможно было обуздать, пользуясь «Законом о милиции», «Законом об оперативно-розыскной службе», «Законом о госбезопасности» уголовным кодексом и уголовно-процессуальным кодексом, будучи организацией открытой и базировавшейся на строжайших правилах, поняли, что не победят бандитизм, если не перестанут думать, что добро возможно делать лишь в белых перчатках. Организованная преступность только посмеется над буквой закона, и только.

Они были уверены, что смогут посадить в тюрьму только «шестерок», впрочем и то ненадолго, поскольку надолго они за решеткой не оставались. Деньги из «общака» всегда служили приманкой для корыстных судей, для которых в этой стране покупается и продается буквально все. Эти благородные, но беспощадные люди, свято уверенные в том, что «вор должен сидеть в тюрьме», как говорил всеобщий кумир советского народа Глеб Жеглов, решили действовать его методами, то есть объявить всему преступному миру тайную войну, а основой любой войны, как известно, является самосуд и беспощадная расправа на месте с лидерами преступного мира, вина которых очевидна, но бездоказательна.

А почему бы и нет? Ведь были же в Бразилии так называемые «эскадроны смерти», своеобразное тайное братство полицейских, которые самостоятельно решили избавиться от боссов преступности в стране. Так чем же хуже Россия; она тоже нуждается в подобном «эскадроне смерти», и слухи о нем в конце 1990-х годов распространились по всей России.

О «Белой стреле» заговорили, когда был таинственно убит Отари Квантришвили. В связи с этим немедленно заявило о себе агентство «Крим-пресс», усиленно опровергая столь милые сердцу добропорядочного гражданина слухи. Но народ хотел верить в существование «Белой стрелы», поскольку по устоявшейся народной мудрости, «дыма без огня не бывает». Разве у кого-то вызывает сомнение тот печальный факт, что, лишенные работы профессионалы, ранее верой и правдой служившие в советских спецслужбах, были вынуждены круто сменить ориентацию, стать киллерами, членами преступных группировок? Так неужели же не могли существовать и другие люди, такие же профессионалы, не пожелавшие расстаться со своими убеждениями, продолжать борьбу едва ли не в одиночку, по другую сторону баррикад, и им больше не нужны были санкции прокуроров на арест — чего можно ждать от тотальной продажности? Им не требовалась опека со стороны высших милицейских чинов, которые не столько помогали работе профессионалов, сколько мешали ей?

Что же такое «Белая стрела»? Версий существовало, как минимум, шесть. Говорили, будто организации с таким названием не существует, но все-таки секретные операции по уничтожению воров в законе и «авторитетов» преступного мира все же время от времени проводится. Не исключено, что в этих операциях были задействованы одни и те же профессионалы. Допустимо, что своих конкурентов нередко «заказывали» другие «авторитеты», но дальше официальное начальство решало, насколько предстоящая операция соответствует целям организации, призванной бороться с преступностью, и следует ли браться за выполнение данного заказа.

По второй версии, «Белая стрела» существовала на самом деле, причем по негласному разрешению российского руководства, оказавшегося не в состоянии справиться с преступными элементами, неудержимо рвущимися к власти, например, Квантришвили и иже с ним.

Третья версия говорит: «Белая стрела» — это не бесплотная мечта, но реальный проект, идея, что вполне может осуществиться. Это своего рода бронепоезд, стоящий на запасном пути. Стоит криминальной ситуации в стране ухудшиться, и сценарий будет разыгран, едва прозвучит сигнал «сверху».

Четвертое мнение звучит следующим образом: «Белая стрела» — это все-таки мечта. Многие работники ФСБ, МВД и прочих спецслужб очень болезненно реагируют, когда кто-то из их соратников погибает в сражении с преступными группировками, заполонившими всю Россию, и каждая такая смерть словно становится фундаментом этой пока мифической организации. Сотрудники спецслужб словно хотят предупредить своих врагов: они тоже знают такое слово, как «месть», и пусть она пока неосуществима, но все же слухи как бы обгоняют реальные события.

Некоторые склонны считать, что «Белая стрела» — это своего рода дезинформация, специально разработанная спецслужбами, которые предупреждают бандитов особо: насилие по отношению к людям в военной или милицейской форме для них недопустимо. Как убежденно говорил герой популярного кинофильма «Антикиллер», убивая очередного «авторитета»: «Ментов убивать нельзя». Подобная дезинформация может оказаться поучительной и для коммерсантов, поскольку и им, нуворишам, не мешало бы время от времени задуматься о своем месте. А уж для населения легенда о «Белой стреле» — это словно бальзам на раны: она укрепляет и поддерживает потускневший со временем образ профессионалов спецслужб, способных на многое, когда им не препятствуют скверно разработанные законы.

И, наконец, по последней версии, «Белая стрела» существует на самом деле. Это не миф, не легенда, это сверхпрофессиональные защитники всех обездоленных, которые только и ждут некоего часа X. Когда же этот час настанет, в разграбленной и несчастной стране воцарится диктатура закона, а политические цели такой организации станут поистине воодушевляющими.

Но миф о «Белой стреле» все-таки в каком-то роде получил свое воплощение, вполне реальное, хотя и частичное. Известно, что в Севастополе прошел подпольный съезд высших членов КГБ, работавших чекистами и в разведке МВД. На этом съезде состоялось учреждение организации «Союз советских чекистов». Основной костяк подразделения составили 19 бывших генералов и офицеров из различных стран СНГ. Поскольку общество являлось изначально нелегальным, то довольно долгое время оно находилось в глубоком подполье, пока, наконец, организаторы не выдержали и не заказали некоему крымскому издательству тиражирование собственной программы, где неприкрыто сообщалось, что штаб намерен распорядиться о формировании вооруженного отряда, первоначально состоящего не менее, чем из 100 человек.

Один из представителей «Союза советских чекистов», член штаба ССЧ, полковник ГРУ в отставке Артур Тарасов, сделал заявление для прессы. Его слова звучали буквально следующим образом: «Мы не исключаем ситуацию, когда кто-то совершит какую-то акцию и „спишет“ ее на нас. Да и мы, если придется показать зубы, сможем вполне официально взять на себя ответственность за свои действия и объяснить, во имя чего мы так поступили. В конечном счете мы хотим стать той силой, которая наведет в стране порядок».

Тарасов вел активную работу в своей таинственной организации, вел переговоры со знакомыми и близкими людьми в украинском правительстве. Не брезговал он и встречами с «авторитетами преступного мира. Дело в том, что к тому времени под эгидой „Союза военных чекистов“ уже возникла ассоциация „Сиакр“, которая требовала значительных денежных вливаний. Судя по последующей реакции Тарасова, результаты визита его весьма удовлетворили. После поездки он сказал представителям прессы: „Кое-что выделили те, кто наворовал, но выделили добровольно. Наша организация никогда ни на кого не давила“.

Не давало покоя союзу чекистов и легендарное «золото партии». Генералы заявили, что смогут, естественно, за отдельное вознаграждение, разыскать счета, которые до сих пор спокойно лежат там, где их оставили бывшие хозяева страны, и вернуть это огромное состояние на родину. Еще раз хотелось бы подчеркнуть, что данная организация не имела никаких связей и аналогий с «Белой стрелой». «Союз чекистов» просто продемонстрировал тенденцию, назревшую в обществе главным образом в правоохранительных органах: кадровые офицеры спецслужб с высочайшей профессиональной подготовкой хотят объединиться, но уже на новом уровне и для решения других задач. И данная позиция представляется весьма характерной для нашего времени.

Подобным же образом делал слабые попытки бороться с организованной преступностью генерал Лебедь еще в то время, когда он был секретарем Совета безопасности. Он мечтал создать команду, которая смогла бы справиться с преступным беспределом в стране. Мало того, Лебедь был настроен настолько решительно, что распорядился подготовить документацию для создания военизированной группы и даже знал, какие именно мероприятия она выполнит в первую очередь. Это подразделение, по мысли Лебедя, должно было находиться под контролем Совета безопасности. В ближайшем будущем генерал планировал собрать под свои знамена около 50 тысяч человек и назвать свое детище «Российский легион».

Служить в этом подразделении могли отставные профессионалы, ранее служившие в специальных подразделениях МВД, ГРУ и ФСБ, а также добровольцы, прошедшие войну в Югославии, воевавшие на стороне сербов. На вопрос, почему именно эти люди удостоились чести быть принятыми в «легион», следовал ответ: «Необходимость противостояния религиозно-духовной воинственности чеченских сепаратистов лучше всего понимают сербы и армяне, испытавшие на себе притеснения турок и познавшие в свое время свободу только благодаря России».

Генерал Лебедь в этом случае проявил непростительную самодеятельность и мгновенно лишился своего поста. И все-таки, несмотря на это, в обществе упорно продолжает существовать идея мощной организации, не признающей контроля со стороны официальных правоохранительных органов и структур. При этом вполне естественно, что таинственная «Белая стрела» состоит из отставных профессионалов, знакомых с методами работы бывших советских спецслужб, но решивших расправиться с засильем криминала собственными методами. Эта мечта пропитала собой воздух несчастной России, а, значит, как и все мечты, она вот-вот может на самом деле реализоваться. Если же эта мечта из просто красивого мифа превратиться в реальность, то российский криминалитет может быть уверен: его ждут более чем серьезные наказания за совершенные незаконные деяния.

Порой в печать просачиваются материалы, что в России находится ряд специальных центров, где инструкторы занимаются подготовкой неуловимых убийц-профессионалов. Вполне возможно, что неплохой полигон для таких баз подготовлен в некоторых кавказских республиках, Средней Азии и Забайкалье. Поплатившийся за свои розыскные работы в городе Чучкове Рязанской области, месте расположения специальной тренировочной базы спецназа ГРУ, трагически погибший журналист Дмитрий Холодов в одной из своих статей замечал: «Здесь готовят наемников и профессиональных убийц криминальные структуры СНГ». Холодов также отмечал, что подготовил серию статей, в которых убедительно докажет, что все его выводы серьезны. Однако даже не месяца не прошло после публикации данной статьи, как Холодов вскрыл дипломат, доставленный на его имя, где оказалась самодельная бомба, запакованная так умело, как могут это делать исключительно профессионалы своего дела. После гибели смелого журналиста больше ни у кого почему-то не возникло желания проникнуть в самое сердце того страшного института, откуда выходят люди с ледяным сердцем, умеющие только убивать — киллеры.