Но Полл все равно стала про это думать, когда проснулась: про бед­ость, про жизнь в унылом сумрачном доме - дверь на запоре, решетки на окнах, каша-размазня на завтрак, обед и ужин, серое форменное платье и прогулки длинной шеренгой, пара за парой. Но она никому об этом не сказала, даже Тео, будто о каком-то стыдном сне, который, как все сны, в конце концов позабылся бы, если бы не встреча с миссис Мериголд Багг.

Это был только четвертый их день в Норфолке, но они уже столько всего успели - как за много недель. Тетя Сара сводила их на экскурсию по городу, показала Дом собраний, широкую мощеную Маркет-сквер, красивую церковь - под ее куполом множество разных летящих ангелов. И семейные могилы на кладбище. Здесь и мамины родители, и бабушка Гринграсс. Тео поинтересовался, а где же дедушка Гринграсс? Тетя Сара, однако, ничего не ответила и заторопилась назад, в церковь; там она показала им небольшую каменную скульптуру: свинопас, по поросенку под мышками. Она пересказала им знакомую историю, как этот свинопас нашел под дубом сокровище и отдал часть на строительство церковной звонницы - в знак долга и благодарности.

- Воздал богу должное, - сказала тетя Сара.

Вообще тетя Сара вся - долг, а тетя Гарриет - душа и всякие затеи.

Прогулка с тетей Сарой - это всегда урок; с тетей Гарриет - приключение. Она водила их по лесам и вересковым пустошам, по вспаханным полям и повсюду, куда их не звали. Никакого почтения к частной собственности: вывески «Вход воспрещен» она воспринимала как «Добро пожаловать» и всегда имела при себе перочинный ножик, чтобы отведать, что где растет, даже если это всего лишь кормовая свекла. Она купила для млад­ших два обруча - для Полл деревянный, а для Тео железный и с крючком-погонялкой, который зовется «шумовка».

- Деревянный только для девочек, железный для мальчиков, - ­объявила она, - и не спрашивайте почему.

А Полл никак не могла решить, который лучше. Деревянный обруч запустишь, и он катится как ему вздумается, скачет, не считаясь с дорожными колеями, - словом, живет своей собственной вольной жизнью. Очень увлекательно! Зато железный издавал в движении прекрасный шипящий звук, который переходил в певучий гул на больших скоростях. В тот день, когда они повстречали миссис Багг, они уже прогоняли за своими обручами многие мили, тетя Гарриет поспевала за ними, еле дыша, и они возвращались домой через городскую площадь, счастливые, все в пыли и в предвкушении ужина.

Миссис Мериголд Багг была женщина крупная, сплошь одной толщины от плеч до коленок. Она шла им навстречу или, скорее ползла, вся зыбкая, будто без костей. «Как гусеница», - подумала Полл. Тетя Гарриет взяла Полл за руку, ускорила шаг и, как показалось Полл, прошла бы мимо, слова не молвя. Но миссис Багг сама заговорила:

- Добрый день, мисс Гарриет, какая на редкость славная погода у нас на дворе!

Тетя Гарриет остановилась, и они с минуту потолковали о погоде. Затем миссис Багг сказала:

- Так это и есть детки несчастной Эмили? - Она выдала улыбку - не слишком дружелюбную, как показалось Полл и Тео. И добавила: - Мы с вашей мамой старые друзья. У меня просто сердце зашлось, когда я узнала про ее беду.

Тетя Гарриет сказала:

- Дети, это миссис Багг. Она и ваша мама вместе учились на портних.

Миссис Багг кивнула - повела головой туда-сюда, и Полл подумала: не гусеница - змея! Змея, которая сейчас ужалит.

«Змея» прошипела:

- Бедненькие малютки, оставшиеся без отца!

У тети Гарриет углы губ опустились - значит, рассердилась! Она так стиснула руку Полл, что косточки заскрипели. И тут Тео сказал:

- Мы не без отца, миссис Багг. Наш отец едет в Америку, чтобы разбогатеть.

Тонкие бледные губы миссис Багг сложились в улыбку: ей, мол, виднее. Она проговорила, стараясь придать своему голосу печаль, хотя злорадство в нем так и пузырилось, как пена на луже:

- Бедный маленький храбрец! И бедная, бедная Эмили! Как она перенесет все это? Она всегда была такая гордая. А уж для вас, мисс Гарриет, и для вашей сестры - какая морока! Сколько лишних ртов за столом, буд­то своих не хватает. Вот уж никогда бы не поверила, что Джеймс на такое способен, но кровь, я так понимаю, она сказывается.

Она явно переигрывает, как Лили иной раз, подумала Полл. Но только Лили красивая, а эта... Если по правде, то она просто отвратительная­ - эти ее крохотные зеленые колючие глазки, эта ее головка, качающаяся, змеиная. И хотя она сочувствует на словах, но на самом-то деле она рада, что их отец куда-то уезжает; она даже не слишком скрывает свою радость. О, да она же просто о с к о р б л я е т! Пусть бы тетя Гарриет отве­тила ей тем же; Полл и сама это умела, если ее довести. Она с надеждой глянула на тетю Гарриет - натянутые губы выдавали ее ярость, но в го­лосе ни малейшей злобы:

- Сара и я - да мы только рады, что детишки Джеймса поживут рядом. Вот уж горький будет день, когда он заберет их в Америку.

- И вы всерьез верите, что он это сделает?

Тетя Гарриет рассмеялась, будто услышала нечто потешное и не требующее ответа.

- Рада с вами побеседовать, Мериголд, - сказала она, - но боюсь, что нам пора, как бы дети не простыли. Надеюсь, отец ваш здоров, и юный Ной тоже? Он выглядел не слишком хорошо, когда я встретила его в прошлый раз, будто рост у него опережает развитие.

И, не дожидаясь ответа, увела детей, притом таким шагом, что им при­шлось бежать за нею, пока Тео не придержал ее за рукав.

- Тетя Гарри, - спросил он, задыхаясь, - что она хотела этим сказать: «Кровь - она сказывается»?

- О, да она просто глупая и злобная, не бери в голову весь этот ее вздор.

- Она ни за что никогда не могла быть маминой подругой, - сказала Полл. - Она слишком подлая и вообще старая.

- Всего на год-другой старше вашей мамы. И если и выглядит ста­рее, то лишь потому, что жизнь ее не баловала. Муж и двое детишек погибли от чахотки, один Ной у нее остался. Но ты права: мама и она никогда не дружили. Особенно после того, как мама и Джеймс поженились. Если уж по правде, то Мериголд сама за него хотела, а он ее и не замечал. В тот день, когда они венчались, Мериголд легла в постель и целый месяц отказывалась вставать, пока отец ее не выпорол. После этого она совсем подурнела, хотя и до этого не блистала...

Тут Тео сказал:

- Но вы, тетя Гарри, не ответили на мой в о п р о с.

- Ты получил тот ответ, какой я сочла для тебя нужным! - рыкну­ла тетя Гарриет, внезапно давая выход своей ярости, будто с цепи сорвалась. - Хорошие дети те, которых видно, но не слышно. Или вы этого не знаете?

 Они смолчали. Когда у тети Гарриет такой вид и такой голос, то лучше молчать. Или сменить тему разговора. Полл объявила изумленно:

- Глядите-ка, Лили! И без пальто!

 Лили бежала им навстречу, ее медные локоны тряслись, передник бился по ветру.

 - Наконец-то! Где вы пропадали целый день? Мама и папа приехали, они уже сто лет как здесь!

Впервые в ту зиму погода, до того не по-рождественски мягкая, теперь испортилась. Так говорили взрослые, а ребятишки о такой и мечтали; каж­дое утро, просыпаясь, они с надеждой глядели на окна, густо ли они за­мерзли, и каждый день пробовали ледок на лужах. А теперь половина го­родка высыпала на Угриный пруд. Кто гонял на коньках, кто просто на каблуках, собаки лаяли, малыши цеплялись за мамины юбки или шлепа­лись на свои хорошо упакованные попки. Полл и Тео увидели, как Джордж делал зигзаги на старых папиных коньках, а Лили на своих но­веньких, подаренных ей тетей Сарой, неуверенно толкала перед собой стульчик на полозьях.

- Жаль, что вы без коньков,- сказала тетя Гарриет. - Нет смысла покупать, вы ведь растете! Но ничего, вы и так славно покатаетесь на ледяных горках.

Она пристегнула свои коньки, и тут же ее окружили девочки из ее класса - краснощекие горластые малявки, закутанные и замотанные, в вя­заных шапочках.

- Мисс Гарри, возьмите меняl Мисс Гарри, я с вамиl..

Она засмеялась и покатила, как тяжелая крупная птица. При этом тя­нула по малютке справа и слева, а остальные, скользя, спотыкаясь и го­моня, - за ней. Ветер трепал ее длинные юбки, а темная ее шляпа, похожая на мужскую, встала дыбом и держалась только на булавках.

- Тео, за мной! - крикнула Полл и кинулась на лед.

Но лед, скрипнув, выскользнул из-под нее, опрокинул ее на спину, но­гами вверх. Тео поднял сестру со смехом:

- Не сразу, сперва потише. Смотри, как другие, и не с этой горки­ - эта слишком для тебя крутая!

Там были две горки для больших ребят, которые без коньков. Одна покороче, вдоль забора, а другая - спуск, мимо деревьев и через весь пруд. Тео направился к длинной дорожке, Полл за ним.

 - Здесь катаются только мальчики, ты что, не видишь? Девчоночья дорожка вон там, у забора.

Но Полл сразу увидела, что мальчишечья дорожка не только длинней, но и лучше - лучше раскатана их большими коваными башмаками. Она упрямо сжала рот и направилась к этой дорожке, но, подойдя, останови­лась. Мальчики все были больше ее и намного больше Тео. Однако они его приняли, и он, дождавшись своей очереди, пустился вниз - в глазах испуг и счастье пополам. В самом конце он споткнулся раз-другой, но устоял.

 - Ого, вот это с к о р о с т ь! - бросил он ей, снова занимая место в очереди.

Полл глядела на него со злостью. А почему бы и ей не прокатиться? Откуда такой закон, что здесь д е в о ч к а м  к а т а т ь с я  в о с п р е щ а е т­ с я? Нет такого закона! И она, растолкав очередь, встала впереди Тео и - с разбега!.. Холодный плотный ветер наполнил ей рот, лед, гладкий, как стекло, убегал из-под ног, и где-то на полпути - удивительное мгнове­ние - она уже знала, что с м о г л а, с у м е л а, а дальше такое чувство, буд­то летишь. Вольное и прекрасное чувство!.. А потом со всех ног назад, на горку и - еще раз, а после еще, стремительно и напрямик, как стрела. Ни­кто и не попытался остановить ее, кто-то из мальчишек смеялся еи вслед, но она и внимания не обратила, такая была счастливая. А когда она в четвертый раз прошла всю дорожку, один сказал другому:

- А она не хуже, чем этот гномик, между прочим.

Ной Багг тоже был там и глядел с ухмылкой на Тео, который как раз упал в конце спуска.

- Гринграсс, пора подрасти, - пропел он. - Зеленая травка, пора за­цвести!.. [1]

Расплывшись в самодовольной улыбке, он спел еще раз погромче, а когда Тео поднялся и подошел к Полл, несколько мальчишек подхва­тили:

- Гpингpacc, пора подрасти!..

Полл сказала:

- Я бы этого не спустила!

Тео отвернулся и пожал плечами, но она видела, что губы у него тря­сутся. Тогда она крикнула Ною:

- Ты, дылда костлявая, гусеница!

И кинулась на него головой вперед. Она ударила его в живот, он хрюк­нул и упал, она на него. Он хотел было подняться, но Полл ухватила его за волосы обеими руками, стала трясти. Тогда он, упершись рукой ей в подбородок, оттолкнул ее и сам на нее навалился, придавил ко льду. Талый снег побежал у нее по спине, она чувствовала, как намокают ее одежки. Она не могла пошевелиться, но, увидев над собой хохочущее ли­цо Ноя, плюнула изо всех сил и проговорила:

- Чтоб ты пропал, проклятая букашка, глиста поганая! Пропади и провались ко всем чертям!

Тут чей-то голос произнес:

- Ной!..

Ухмылка его сразу слиняла, будто занавеску набросили ему на лицо. Он поднялся неуклюже и поплелся к краю пруда, болтая красными ладонями.

Тетя Сара сказала:

- Полл, встань! Я думаю, тебе пора домой.

Пока Полл подымалась, тетя Сара ждала, невозмутимая и холодная, как статуя. Мальчишки почти все скрылись, только несколько из них стоя­ли группкой в конце дорожки и наблюдали. Полл видела, что они все боят­ся тети Сары, и неудивительно. Было что-то устрашающее в этой лично­сти, которая никогда не бранилась и даже, кажется, не сердилась никогда, но могла одним только тоном своего голоса дать понять, как безобразно ты себя ведешь. «Полл, встань!» - как она это произнесла! Лучше бы тетя Гарриет пилила ее три часа подряд...

По дороге домой тетя Сара не проронил а ни слова. Тео тоже молчал. Только возле самого дома, когда тетя Сара ушла в кухню, он поймал Полл за руку, повернул лицом к себе и прошептал тихо и свирепо:

- В будущем, если не возражаешь, я буду драться сам за себя.

Он ушел наверх, хлопнула дверь его спальни. Полл хотела бы убежать куда-нибудь и поплакать в одиночестве, но слишком промокла и замерзла. Поэтому, проглотив слезы и задрав нос как можно выше, она направилась в кухню, где мама уже развела огонь и грела воду. Глянув на дочку, она сказала тете Саре:

- Я думаю, кому-то не помешает принять ванну.

Тетя Сара сказала:

- Да-а, уж одну-то черту характера Полл от нас унаследовала­ - вспыльчивая! Не меньше, чем Гарриет! - Ее лицо было спокойно и серьезно, но в голосе улыбка. - Сними с себя все мокрое, Полл. Немед­ленно.

Ванночка, что висела на двери в комнате Полл, теперь стояла перед огнем, загороженная от сквозняка ширмой из плотной хлопчатобумажной материи, а в зазоры, что между материей и рамой, мама воткнула почто­вые открытки с картинками, чтобы уж ниоткуда не дуло. У Полл вся ко­жа пошла красными пятнами и зудела от ледяной слякоти, что просочилась сквозь одежду. Но минута или две в горячей воде - и ей стало со­всем хорошо перед очагом в этом маленьком домике, составленном из ство­рок ширмы. И вдобавок запах горячего хлеба из духовки и голоса мамы и тети Сары - они пьют чай, беседуют... Одна из открыток, что на ширме, являла собой пожелтевший фотопортрет какой-то старухи-толстухи верхом на ослике - папа и мама прислали эту открытку тете Саре из Ярмута, где были во время свадебного путешествия. Другая, с изображением Ниагар­ского водопада, пришла от дяди Эдмунда, когда он еще только начал свои странствия. А еще полный набор танцовщиц из варьете; и Дэн Лено­ - лицо комика под приклеенным париком. А любимая рождественская от­крытка Полл представляла заснеженный домик, крыша вся в блестках красивой изморози - так и переливается при свете очага. Бумажная двер­ца у этого домика отворялась, а за ней виден покрытый красным ковром холл, веточка остролиста и зажженная елка. Полл открыла и затворила эту дверцу и вспомнила, что Тео предупреждал ее не делать это слишком часто, а то отвалится. Еще она подумала, сердится ли он на нее или уже простил. Не слишком-то справедливо с его стороны сердиться, ведь она за него вступилась. Но с ним всегда все непросто.

Она спросила:

- Мама, помнишь то золото, что папа приносил для рождественских открыток? Оно дорогое?

Последовало недолгое молчание. Мама и тетя Сара вели разговор, а Полл перебила. Потом мама сказала с усмешкой:

- Разумеется. Золото всегда дорогое.

- Даже эти крохотные кусочки?

- Но ты же знаешь, золотой соверен - совсем небольшая монетка.

Полл приятно было услышать этот ответ - он подтверждал правоту Тео. Надо ему это передать в качестве миролюбивого жеста. А заодно и прощения просить не придется... Счастливая и довольная, она погрузилась глубже в теплую воду.

Между тем мама говорила тете Саре:

- Ну а когда дело сделано и слова все сказаны, то его просто жалко. Бедный старик Роуленд, он такие надежды возлагал на этого своего сыночка! Иметь одного ребенка - такой же риск, как нести сотню яиц в одном лукошке. Он сам признает, что испортил его. С ним и раньше бывали подобные неприятности, но не такие все-таки - что-то там стянул по мелочи, ничего серьезного.

- Если мистер Роуленд считал это мелочью, то он сам растил дубину на свою спину, и нет у меня к нему сочувствия, - отвечала тетя Сара. - Воровать всегда дурно, даже если это конфетка или бумажка от конфетки, и любой ребенок, как он ни мал, способен это понять. Учи на мелочи, а когда дойдет до серьезного, то уже судить пора! Надеюсь, ты со мной согласна, Эмили?

- Да, да, Сара, конечно.

Голос у мамы звучал довольно смиренно, но, когда она, обойдя ширму, заглянула в духовку, на губах ее была улыбка и глаза смеялись. Она по­стукала хлеб костяшками пальцев, чтобы удостовериться, что он готов. Булки отзывались звучно, а один из хлебов выполз из своей жестяной формы и запекся по краям.

- Мама, можно мне эти корочки - с маслом?

Тетя Сара сказала:

- Горячий хлеб вреден для пищеварения. Особенно детям.

 Мама мигнула Полл, протянула ей теплое полотенце. Полл вылезла из ванны, мама ее вытерла, надела ей через голову ночную рубашку, а плечи закутала старой шалью. Потом она сложила ширму, а тетя Сара помогла ей вынести ванну и вылить воду в раковину.

Тетя Сара промолвила:

- Но я все равно рада, что мистер Роуленд приехал. Это свидетельст­вует о его уважении к Джеймсу.

Мама поставила ванну на пол и принялась ее вытирать.

- Да, но это не единственная причина, почему он приезжал. - Ма­ма распрямилась, лицо ее заметно покраснело. - Еще он спрашивал меня, не нуждаюсь ли я в деньгах. Я, конечно, ответила, что не нуж­даюсь.

Тетя Сара молчала несколько минут. Мама продолжала полировать неглубокую ванну с внутренней стороны, а тетя Сара одевалась, чтобы уйти. Натянув перчатки, она проговорила наконец - быстро и на одном дыхании, будто чувствовала, что следует сказать правду сразу, а не тя­нуть:

- Ну, разумеется, нет ни малейшего резона принимать его помощь.

- Да, но тебе-то, Сара, нелегко - расплачиваться за мою гордость.

Мама вернулась в кухню, поглядела на тетю Сару, а тетя Сара улыбну­лась ей - и не той обычной улыбкой человека, привыкшего нести свой крест и свой долг. Нет, это была открытая улыбка, от которой она сразу помолодела и похорошела.

- Вот уж чепуха, Эмили, моя дорогая! - сказала она и поцеловала маму в щеку.

Когда она ушла, Полл спросила:

- А почему тетя Сара замуж не вышла?

- Потому что умная очень.

- Нет, по правде? Только не говори со мной, как с глупенькой.

Мама отломила хлебную корку, запекшуюся поверх жестяной формы, намазала маслом и дала Полл.

- А это и есть правда, пожалуй. Женщины нечасто бывают такие раз­умные, как Сара, притом всерьез и надолго. А уж мужчины и того реже. А если бы и нашелся один такой, он бы, скорей всего, ее испугался. Но кабы в этом все дело! Когда она только-только поступила учительницей, бабушку Гринграсс паралич разбил, и тете Саре пришлось и в школе часы отдавать, и за матерью ухаживать. А это, доложу я тебе, р а б о т а! Круп­ная была женщина миссис Гринграсс, ростом под шесть футов и поперек себя почти столько же. И голос как труба. Правила всем домом, не выле­зая из постели. На том конце улицы слышно было, как она отдает прика­зы. А исполнять их приходилось Саре, да и весь дом на ней, младшим еще надо было школу кончать - тоже ее трудами. Так что куда уж там замуж, они бы все пропали без ее заработка, никто больше ничего не получал. Правда, Гарриет давала уроки, но сколько она приносила - воробья не прокормишь. Притом, обрати внимание, Сара вовсе не жаловалась. Она говорила, что это ее долг и ее радость - заботиться о своей матери, кото­рая действительно немало потрудилась на своем веку. Старуха Гринграсс долгое время работала главным кондитером в здешней пекарне, а значит, в какой-то мере надсмотрщиком над другими пекарями, но она и себя не щадила. Трудно жила и трудно помирала - так про нее говорили.

- А сколько тебе было лет, когда ей палец отрубили?

- О, я была еще маленькая, но слышала про это, конечно. А когда она умерла, этот ее палец, можно сказать, втянул меня в хорошенькую неприятность. Неужели я никогда не рассказывала?

Полл покачала головой, а мама глянула на нее и села напротив, по дру­гую сторону плиты.

- Так, так, припоминаю. Саре было тогда лет двадцать шесть, а мне, стало быть, двенадцать - достаточно взрослая, между прочим, чтобы соображать, что к чему. Моя мама пошла помочь Саре: когда в доме покой­ник, всегда уйма работы. Я тоже пришла туда после школы, а они уже си­дят в гостиной, пьют чай. Увидев, что путь свободен, я - по лестнице и на­верх. Дело в том, что я ни разу как следует не разглядела этот ее палец­ - случая не было, а уж теперь, думаю, последняя возможность! Однако я ведь и покойников никогда до того не видывала. Словом, я сдернула с нее покров - ну и получила больше, чем мне бы хотелось. Нет, лицо у нее было совсем не страшное, но когда я к ней притронулась, она оказа­лась холодной и твердой, как доска, и я так испугалась! И со всех ног вниз, в сад, да так и оставила ее непокрытой. В саду я просидела до темноты, а потом вошла в дом как ни в чем не бывало. Мама уже ушла, не знаю ку­да, а Сара сидела в кухне и что-то шила. Она меня и спрашивает: «Эми­ли, ты была наверху?» Я отвечаю: «Нет». Тогда она еще раз: «Ты в этом уверена? Вполне?» А когда я ответила, что да, уверена, она только гля­нула на меня в упор и снова за шитье. Ну, думаю, надо улизнуть поти­хоньку. Но только я направилась к двери, она мне и говорит: «Будь так добра, Эмили, принеси мне мой наперсток серебряный. Я его наверху оставила, на сундуке, в передней комнате». То есть как раз там, где миссис Гринграсс лежала мертвая. А между прочим, уже совсем стемнело, и я ду­мала, что помру со страху, но Сара с этим не посчиталась. И что же, пошла я наверх, туда...

Полл почувствовала, что у нее мороз по коже.

- Но это же было подло с ее стороны!

- Не думаю. Если б я только сказала ей правду, она бы меня тут же отпустила, но я упорствовала в моей лжи и, значит, должна быть наказана. Ты же знаешь свою тетю Сару! Она сама скорей умрет, чем сделает что­-либо нехорошее, но и от других ожидает того же. Конечно, жить по ее меркам нелегко, да еще когда она рядом. Но мы уж постараемся, верно?­ - Мама сурово поглядела на Полл. - Почему ты затеяла эту драку?

Полл была захвачена врасплох: она думала, что это дело уже забыто.

- А что тебе сказала тетя Сара?

- Сказала, что ты с кем-то сцепилась, но что тебя довели.

- Они так издевались над Тео! - Полл снова загорелась гневом.­ - Этот Ной Багг! Он обозвал Тео гномиком. (Мама вздохнула.) Как ты ду­маешь, Тео подрастет когда-нибудь? Он от этого такой несчастный!

 Мама сказала:

- Ну а если это будет единственным несчастьем в его жизни, то, счи­тай, ему повезло.

Мама нередко отпускала такие суровые замечания, и, хотя ничего осо­бенного она в виду не имела, Полл все равно чего-то испугалась. Может быть, она подумала про маленькую девчонку, которую послали куда-то на­верх, где лежала в темноте мертвая старуха. А может, в кухне стало тем­но, и, когда мама поднялась, чтобы зажечь керосиновую лампу, Полл по­казалось, будто мир вокруг нее полон неведомых опасностей, бесформен­ных, но грозных, как эти тени по углам...

Полл считала часы и минуты. И не только в тот день, но и потом, и после она только и думала про этого свиненочка, который ждет ее дома. Эти думы настолько ее занимали, что у нее не оставалось фантазии для баловства и непослушания. За целую неделю она ни разу не получила линей­кой по пальцам и в углу не стояла. Еще она подружилась на всю жизнь с девчонкой по имени Анни Даусетт, которая была старше ее и рассказала как дети рождаются.

- Они из живота, - объяснила Анни. - Приходит мясник и разрзает тебе живот ножом для разделки туши. Только маме своей не говори, что это я тебе сказала.

Полл не очень-то поверила: будь это правда, то разве могли бы женщины ­иметь больше одного ребенка? Но все равно это была интересная те­ма, и вообще Полл чувствовала, что новая школа начинает ей нравиться­ - даже учительница мисс Армстронг, с ее длинным, мягким, чуть овечьим лицом. А кроме того, Полл гордилась, что ее тетка здесь директриса, ее имя на медной доске при входе. Все побаивались тетю Сару. А тетю Гарриет ничуть; ее в глаза называли мисс Гарри, а за глаза - старина Гарри. Она резвилась с малышами на детской площадке, так что скудные ее волосы лезли из-под шляпы, а в класс она всегда приходила с кульком картошки и пекла ее в печи для тех ребятишек, что жили далеко от школы и не успевали дома пообедать.

Даже Тео почувствовал себя счастливей с появлением этого поросенка. Суматоха и неожиданность, сопровождавшие его появление, помогли Тео пережить тот день, и хотя мысль о позорном розовом девчачьем жилете, что у него под рубашкой, преследовала его во сне и наяву, особенно когда он ловил на себе беглый взгляд зеленых глаз Ноя Багга, - он все же сми­рился. «Никто ведь не собирается, - говорил он себе, - содрать с меня силой верхнюю одежду?» А если кто-нибудь и пройдется опять насчет его малого роста - что ж, он к этому привык. А теперь и утешение появи­лось - можно, прибежавши домой, взять на руки поросенка и шепнуть в его висячее ухо: «Мятный поросенок, мятный, а я тоже мятный, нас те­перь двое таких в одном семействе».

Мама дала поросенку имя Джонни, потому что (причина, по мнению детей, довольно странная!) он ей чем-то напоминал ее дедушку, котороготоже звали Джон. Спустя недолгое время он научился откликаться на свое имя и прибегал, хрюкая, едва его позовешь. Ночью он спал в ямке под кот­лом на соломенной подстилке, а днем деловито поспевал за мамой или располагался на коврике перед камином и задумчиво глядел в огонь.

Лили заявила:

- Но, мама, нельзя же держать свинью в доме!

- О, когда я была маленькая, - отвечала мама, - какого только зверья у нас не было! Вороны, ежи, цыплята свежевылупившиеся. К ками­ну, бывало, и не подойдешь.

- Но ведь не с в и н ь и, - сказала Лили.

- А почему бы и нет? Собак держат в доме, а у свиньи, могу тебя уверить, соображения побольше, чем у собак. Думаешь, если свинья, зна­чит, обязательно грязная, - ты это хочешь сказать? Я уверена, мы просто п р и в ы к л и так про них думать. Глянь-ка, за какие-то считанные дни наш Джонни уже научился вести себя прилично. Насчет этого с ним гораздо проще, чем было в свое время с тобой, моя девочка!

Полл хихикнула, а Лили покраснела. Мама продолжала:

- Дай только свинье в о з м о ж н о с т ь быть чистой, и уж она ее не упустит. Про человека не про всякого это скажешь. Отвечайте-ка мне: от Джона пахнет?

И правда, если от него и пахло, то разве что подслащенным молоком и отрубями - все, чем его сперва кормили. Потом, когда он подрос, мама стала варить для него мелкую картошку, добавляла объедки со стола.

- Где есть поросенок, - говорила она, - там нет помойки. А весной придется нам пошарить вдоль межей и живых изгородей, чтобы насоби­рать ему одуванчиков, осота: поросенку нужно много свежей зелени, что­бы расти здоровым и крепким. Кормежка тут главное дело, - говорила мама. - У богача доход от капитала, а у бедного с поросенка.

- Как это - доход? - спросила Полл.

- Да так, - ответила мама быстро. - Не придавай значения.

- А разве мы бедные?..

Полл сразу подумала про Анни Даусетт. Анни всегда ходила в скри­пучих башмаках и в женском платье, только подкороченном, и тетя Гарри­ет каждый день пекла ей картошку. Еще Полл подумала, не рассказать ли маме про то, что ей поведала Анни. Но решила не рассказывать: считается, что дети этого знать не должны и не знают.

- Б е д н а я - это Анни Даусетт, - сказала Полл.

- Бедность тоже разная бывает, - сказала мама.

Она это сказала в о о б щ е и с тем выражением заботы и смятения, ко­торое у нее теперь часто бывало; дети уже знали: когда у мамы такое лицо, то лучше ничего не спрашивать и не просить.

Даже папины письма не могли ее ободрить, хотя, кажется, должны бы­ли. Дядя Эдмунд бросил свою фруктовую ферму, перебрался из Калифор­нии в Колорадо и заправлял там каким-то кабачком. И папа с ним. Каба­чок принадлежал женщине по имени Берта Адамс, и почему-то дядя Эд­мунд тоже стал звать себя Адамсом - с чего бы вдруг?

- Не нравится мне это дело, - говорила мама тете Саре. - Какой-то у этого дела сомнительный душок.

- Сомнительный? - Джордж как бы удивился. - Дело питейное, так какой же у него может быть душок?

 Тетя Сара только раз глянула на него, и он снова уткнулся в свою книгу.

- Похоже, что и фруктовая ферма тоже не принадлежала Эдмунду, - сказала мама. - Джеймс писал, что Эдмунд только управлял ею и что у него какие-то там неприятности.

- Ничего удивительного, - откликнулась Сара. - У Эдмунда иначе и не бывало никогда. Но я удивляюсь Джеймсу: как он позволил себя втянуть? Уж он-то знает Эдмунда! У Джеймса, что ни говори, всегда была разумная голова на плечах.

- Да, но еще и простодушное сердце в груди! - возразила мама.­ - А эти два качества порой не слишком уживаются.

Она положила папино письмо за часы, что на камине, погляделась в зеркало, что над часами, прошлась рукой по своим волнистым коротким волосам.

- Что же, - проговорила она. - Ну, что же! Если Джеймс в ближай­шее время не разбогатеет, то мне придется сделать это самой.

Она отправилась к Маллену в его магазин на Маркет-сквер; на ней бы­ло лучшее ее пальто, отделанное стеклярусом, и шляпа тоже лучшая. Вернулась она усталая и будто чуть меньше ростом. Полл и Лили наблю­дали, как она вытянула шляпные булавки, как сняла шляпу, вздохнула.

Лили спросила:

- Так что, мама, ты будешь работать у Маллена?

Она покачала головой и села к огню. Джонни подошел, прислонился к ее ноге. Она слегка потрепала его уши и сказала:

- Вот так, моя славная свинка!

Лили сказала уже с возмущением:

- Но почему? Он же сам говорил, что даст тебе работу, говорил ведь?

- Он и дал бы. Он готов отдать всю мастерскую под мой надзор, поставить меня выше Мериголд Багг. Мне это вообще не слишком нравит­ся - за все отвечать. Но кабы только это! Маллен едва начал объяснять, что к чему, а уж я поняла, куда он клонит, знаю я его, старого черта! Ко­нечно, он ничего не сказал прямо, но недолюбливает он Мериголд. Харак­тера ей не хватает, чтобы иметь с ним дело: она ведь неплохая швея и луч­шая закройщица из всех, кто у него есть, но он все равно ее в грош не ста­вит. А заполучивши меня и отдав мне крой и подгонку, он бы ее вообще выставил. И куда ей тогда деваться, бедняжке? Этот ее детина, которого надо кормить и растить, да еще старик отец - его же упекут в богадель­ню, если она о нем не позаботится. И во всем мире ни души, чтобы помочь ей, посочувствовать.

 Полл сказала:

- Но, мама, ведь ты не любишь миссис Багг. Это просто невозможно, чтобы ты ее любила!

- Тем хуже, потому что она-то считает меня своей подругой. Это был бы для нее двойной удар, если бы я заняла ее место.

- Бедная мамочка! - сказала Лили и подошла к ней, чтобы обнять.

Полл подумала, что ей бы первой это сделать, а теперь будто без нее обошлись, и вот она сидит в сторонке, пока мама улыбается Лили и держит ее руку у своей щеки.

- Ах, дочка, - говорила мама Лили, - какой бы она нынче ни была, эта Мериголд, но ведь девчонками мы ходили вместе, разве я могу это позабыть? Она не всегда была такая сморщенная, нет, в ней тоже искра была. Помню, мы были еще ученицами и жили, как вы знаете, у хозяина, а старый Маллен кормил скудно и плохо. Даст иной раз вареного горо­ха - вот и весь обед, а мы выкинем все в окошко, пусть куры клюют, а са­ми тайком, черным ходом, в магазин, в бакалею. А там стоял за прилавком один молодой парень, он нам хлеба давал и сыру. «Повесят меня из-за вас!» - говорил он, но все равно не отказывал. И вот мы пробираемся на­зад, несем в передниках добычу, а однажды Мериголд чуть не попалась - столкнулась нос к носу со стариком Малленом. Он ей и говорит: «Откуда вы и куда, мисс? И что у вас в переднике?» Я шла сзади и чуть не умерла со страху, а Мериголд нос кверху и отвечает: «Я на вас удив­ляюсь, мистер Маллен, как можете вы задавать девушке такие неделикат­ные вопросы!» И - мимо, вся дыша гневом и добродетелью. Ситуация, пожалуй, не слишком веселая, но у него было такое лицо, и мы так смея­лись потом!.. А теперь мне грустно видеть, как она перед ним приседает, как разговаривает... -  Мама глубоко вздохнула, глядя в огонь, и вдруг лицо ее напряглось, она повернулась к Лили и проговорила чуть ли не с яростью: - Запомни, дочка, этим-то и страшна бедность! Не голодом и не дырявыми башмаками, а тем, что от нее порою душа нищает! И как бы ни повернулась твоя жизнь, э т о г о ты никогда не допустишь, обещай мне!..

Полл промолвила в смущении:

- А я ненавижу, если вдруг голод!

При этих словах мама вскочила со своего места, бросилась к Полл и так крепко прижала ее к себе, что Полл услышала, как бьется мамино сердце.

- Овечка ты моя! - проговорила она, задыхаясь. - Никогда ни за что не будешь ты голодной! Я тебя испугала? Как это глупо с моей стороны, да и пугаться-то нечего! Все будет хорошо, уж вы мне поверьте.

Лили рассмеялась:

- Тетя Сара не позволит нам голодать. Полл это сама понимает и просто слегка прикидывается, ты же ее знаешь! Не волнуйся, мама!

Мама глубоко вздохнула, потом выдохнула медленно, и Полл слышала, как скрипнули ребра ее корсета. Она отпустила от себя Полл, улыбнулась Лили, и голос у нее был уже совсем ровный:

- Да, конечно. Мы все это понимаем, разумеется. Это было глупо с моей стороны.

Мама заказала печатное объявление и разослала всем своим старым клиентам. И в окне выставила:

ЭМИЛИ ГРИНГРАСС

С ПОЧТЕНИЕМ ИЗВЕЩАЕТ ВСЕХ ЖИВУЩИХ В ОКРУГЕ ДАМ,

ЧТО ОНА ПРИНИМАЕТ ЗАКАЗЫ

НА ЖЕНСКУЮ ВЕРХНЮЮ ОДЕЖДУ И ПЛАТЬЕ

И ВЫРАЖАЕТ НАДЕЖДУ, ЧТО ЕЕ УМЕНИЕ УЧИТЫВАТЬ ЛИЧНЫЕ

ОСОБЕННОСТИ ЗАКАЗЧИКОВ

ПОЗВОЛЯЕТ ЕЙ РАССЧИТЫВАТЬ НА ИХ ДОВЕРИЕ И ПОКРОВИТЕЛЬСТВО.

ВОЗГЛАВЛЯЯ В ТЕЧЕНИЕ РЯДА ЛЕТ ПОШИВОЧНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

ИЗВЕСТНОЙ В ОКРУГЕ ТОРГОВОй ФИРМЫ,

ОНА ТЕПЕРЬ РАСПОЛАГАЕТ НЕОБХОДИМЫМ ОПЫТОМ, ЧТОБЫ ЛЮБАЯ

ДОВЕРЕННАЯ ЕЙ РАБОТА УДОВЛЕТВОРЯЛА САМОМУ ВЗЫСКАТЕЛЬНОМУ

ВКУСУ.

ГАРАНТИРУЮ ПОКРОЙ ПО ФИГУРЕ И ПО ПОСЛЕДНЕЙ МОДЕ.

Прошло несколько дней, никто не откликнулся, никто не приходил. Но вот однажды после обеда постучалась старушка мисс Мэнтрипп, что жила в последнем коттедже на их улице. Она осведомилась, не сошьет ли ей мама блузку из кружева, которое у нее давным-давно отложено «до осо­бого случая».

- Кружево исключительное, миссис Гринграсс, - сказала она. - От того отреза, который ее светлость привезла из Парижа, а остаток подарила мне. Я бы и сама сшила, но работа тонкая, а глаза уже не те стали. На­деюсь, вы проявите должную ответственность.

В мисс Мэнтрипп росточку было четыре фута шесть дюймов, к тому же спина у нее уже согнулась, так что она оказалась еще меньше. Когда-то она служила камеристкой у леди Марч, а теперь жила на крохотную пен­сию, дарованную ей хозяйкой. Ребятам она всегда казалась человеком не­обычным. Если обратиться к ней с каким-либо словом или вопросом в первую половину дня, когда она вытряхивала коврик у дверей или та­щилась по магазинам в своем ветхом пальто и шлепанцах, в ответ всегда слышалось ворчливое и нелюбезное: «По утрам не толкую». Но едва про­бьет полдень, она снимала свои обноски, облачалась в черное платье с жемчужными пуговками и садилась у своего окошка. Откинув занавески, она обозревала Маркет-сквер в ожидании гостей.

Но никто никогда не навещал ее. Мама говорила, что у мисс Мэнтрипп нет никого на всем белом свете, и, когда теперь старушка вдруг заявилась к ним с этим кружевом, мама приветствовала ее со всей сердечностью, уса­дила к огню.

Мисс Мэнтрипп была в своем черном платье и в огромной старой-пре­старой соломенной шляпе - поля сплошь в маленьких дырках, будто мыши проели. Полл, стоя позади ее кресла, подмигнула Лили и хихикнула. Но мама глянула на них таким ледяным взором, что обе замерли на месте.

Наверное, это было недурное кружево когда-то, но теперь это было всего лишь с т а р о е кружево, местами уже сопревшее. Мама осторожнень­ко его свернула. И сказала, что у нее рука не поднимется кроить и ре­зать такой прекрасный материал, но зато у нее наверху имеется подходя­щий кусок серого рельевого шелка, и если мисс Мэитрипп нужна блузка, то она ей обойдется в один шиллинг, вместе с работой.

Старая женщина приняла предложеиие с видимым удовольствием:

- Это было бы очень мило, миссис Гринграсс. Сказать по правде, я принесла это кружево, поскольку не сомневалась, что вы справились бы с такой работой, но, конечно, сердце кровью обливалось при одной мысли, что придется его кроить по живому.

Она одарила всех самой лучезарной и благосклонной улыбкой, и го­лос у мамы чуть дрогнул - от тайного смеха или от потаенной слезы?

- Вы так добры, мисс Мэнтрипп. Быть может, вы не откажетесь вы­пить с нами чаю?

- Не хотела бы вам мешать, миссис Гринграсс.

- Ничуть, мисс Мэнтрипп. Bыl доставите нам всем удовольствие.

Мама накрыла стол лучшей камчатной скатертью, поставила яйца ва­риться в камин, выложила тонко нарезанный хлеб и масло. Мисс Мэн­трипп восседала за столом, томная и чопорная, и вела воспитанный раз­говор, покачивая огромной своей шляпой.

- По-моему, вы здесь устроились не без комфорта, миссис Гринграсс. Правда, все эти коттеджи тесноваты, но тут, я полагаю, многое зависит от того, к чему вы привыкли, не правда ли? После стольких лет, что я прове­ла с ее светлостью, мне так трудно примириться с отсутствием туалета в помещении. Удобства, которыми мы здесь располагаем, конечно же, нер­вируют культурного человека. Каждая такая кабинка во дворе - она ведь под одной крышей с другой такой же, принадлежащей соседнему дому! Я уверена, миссис Гринграсс, что вас это так же угнетает, как и меня.

- М-да... - проговорила мама с сомнением. - Я не уверена, понимаю ли я, что вы имеете в виду.

- Люди сидят спина к спине, - понизив голос и ужасаясь, разъяснила мисс Мэнтрипп. - К спине спина, и - никакого о б щ е н и я!

       Тео, который в этот момент выуживал яйца из миски, издал придушен­ный стон и уронил яйцо.

- Ой, мамочка, прости!..

Лицо у него стало пунцовое - но не потому, что допустил такую оплошность, а потому, что изо всех сил старался не расхохотаться. Мама сказала:

- Ничего страшного, Джонни все подберет и подчистит. - Голос у нее звучал почти серьезно, и только невольная улыбка при взгляде на мисс Мэнтрипп ее выдавала. - Это так полезно - иметь поросенка в доме.­ - Она обратила улыбку в легкий смешок. - Ни за чем нагибаться не прихо­дится.

- Я положу другое яйцо вариться, - сказал Тео.

- Спасибо, Тео, не надо...

Но он уже убежал и не расслышал, потому что захлопнул за собой дверь. Мама сказала:

- Мальчишка - оторви да брось! Полл, пойди и скажи ему, что ни­чего не нужно. Я совершенно не хочу яйца. - И добавила, когда Полл встала из-за стола: - Скажи это ему так, чтобы он понял, ясно?

Мама сказала это с нажимом, будто передавала через дочку какое-то очень важное послание.

- Хорошо, я все скажу, - отвечала Полл.

Тео стоял в кладовке, прислонившись к стене и утирая бегущие из глаз слезы.

- Ох, я думал, я умру от смеха, - проговорил он. - И я умру навер­няка, как только сяду в следующий раз на толчок. Мы же сидим спина к спине с нашими тетками - возможно, мисс Мэнтрипп это показалось бы более приемлемым: все-таки родня! Впрочем, не ручаюсь: может быть, это еще ужасней. Представляешь себе тетю Сару...

- Не груби, - холодно проговорила Полл.

Тео состроил ей гримасу:

- Не я затеял этот разговор... А яиц-то нету, ни одного. Пусть мама ест мое.

- Она не хочет. Она мне сказала, чтобы я сказала тебе.

- Но это же неправильно. Я разбил - значит, будет только справед­ливо, если...

Полл сказала:

- Нет.

Тео поглядел на нее:

- Да почему?

- Да потому, - проговорила она раздельно, - что маме, я так думаю, это не понравится. Если ты затеешь спор, кому должно достаться послед­нее яйцо. Думаю, оно потому и последнее, что мама не могла себе позво­лить купить больше, чем полдюжины. Но ей неохота, чтобы мисс Мэн­трипп про это догадалась. Старухе тогда будет неуютно у нас в гостях.

Тео пожал плечами:

- Ну, если ты так считаешь... Хотя, по мне, все это дурость. Она-то уж наверняка придурковатая, тебе не кажется? Вдруг начала насчет убор­ных! За столом! Нет, я этого не выдержу - пить чай, есть яичко, а она возьмет да и опять заведет свое! Я же расхохочусь, ей-богу!

Полл вдруг сделалось очень грустно. А почему - она и сама не знала. Ни одного яйца в кладовке, и эта маленькая мисс Мэнтрипп, такая доб­рая, забавная... Все вместе!

- Не будь подлым, - сказала Полл. - Она такая славная, решилась принести это старое кружево, хотя оно и гнилое. Смеяться над ней - от­вратительно.

- Ого! - сказал Тео. - Что это вдруг на тебя нашло? Ого!..

Суббота - день рыночный. Мама уже начала шить блузку для мисс Мэнтрипп и мечтала с ней разделаться - с рук долой - до прихода но­вых заказчиков.

- А впрочем, - сказала она, - даже хорошо, если они увидят, что я не сижу без работы. Люди заказывают охотней, если видят, что они тут не первые. Пожалуй, я сяду шить в передней комнате, все утро, чтобы вид­но было, какая я занятая. Полл и Тео, вы отправитесь за покупками. У нас, в общем-то, все есть, только хлеба надо, две булки, да полфунта масла, из того ларька, что возле церкви. Там масло всегда хорошее, свежее.

- У нас яичек не осталось, - сказал Тео.

- Да? Видишь ли, яйца как раз дороги нынче, но вот тебе пенни на конфеты.

Тео нахмурился, а Полл спросила:

- А можно взять Джонни с собой? Он любит базарные дни.

Услышав свое имя, Джонни захрюкал и рысцой за ребятами. Как он всегда бегал за мамой, когда она ходила по магазинам. В булочной он си­дел и дожидался терпеливо, пока Полл покупала хлеб, а булочник вышел из-за прилавка, погладил его и похвалил - какая, мол, славная свинка, не хуже собаки.

- Он лучше самой хорошей собаки, - отвечала Полл даже слегка с на­смешкой. - Свиньи умнее собак, это научный факт.

Булочник засмеялся и дал ей глазурованную лепешку, бесплатно. Полл предложила Тео поделиться, но он только головой мотнул. За все время, что они вышли из дому, он и слова не сказал. Полл спросила:

- У тебя что, кошка язык слизнула? Или вдруг горло заболело?

Она купила на одно пенни «Послание купидона» - это маленькие та­кие плоские конфетки, на каждой какой-нибудь стишок. Потом они пошли в лавку, что возле церкви. Полл брала масло, а Тео стоял и рассматривал товары, выставленные на открытых прилавках. Кубы прекрасного желтого, в капельках испарины масла; круглые сыры, взрезанные посередке, чтобы видно было, какое у них кремовое нутро; куски сырого бекона, корзина крупных темно-крапчатых яиц...

Глаза у Тео были отсутствующие, весь он в какой-то дальней мечте. Он протянул руку, взял одно коричневое яйцо и положил себе в карман.

Потом он поглядел на Полл и увидел, что она смотрит на него и глаза у нее изумленные, круглые. Тео по-дурацки улыбнулся, а она прикрыла рот ладошкой, чтобы не хихикнуть; он почувствовал, как лицо у него нали­вается жарким румянцем. А женщина, хозяйка лавки, улыбнулась этим двум симпатичным и красивым деткам:

- Все взяли, ничего не забыли?

- Все, - сказала Полл. - Все, все, спасибо! - А потом громко и сварливо, будто старая суматошная бабушка: - Да куда же он подевал­ся, этот Джонни? Ах, вот ты где, несносный ты поросенок! Тео, пошли. Да шевели же своими неповоротливыми ногами, мы не можем проторчать здесь целый день!

И направилась самым размашистым шагом вдоль мощенной булыж­ником дорожки. К церкви, потом через ворота на паперть. Она останови­лась, только когда достигла плоской каменной плиты, известной всему го­роду как Солдатская могила, хотя надпись на ней настолько стерлась, что уже не разберешь, кто под ней похоронен. Полл опустилась на плиту, отду­ваясь и обмахивая себя ладошкой. Тео и Джонни подошли к ней.

- Впервые, - проговорила она, все еще изображая старую бабушку,­ в первый раз в моей жизни! Клянусь!..

- Мне дурно, - сказал Тео, - но и смешно в то же время.

- Тогда тебе лучше присесть. Только смотри на яйцо не сядь.

Тео сел. Достал из кармана яйцо и уставился на него, будто в первый раз в жизни видел нечто подобное.

- Ей-богу, я не знаю, почему я это сделал, - сказал он.

Судя по голосу и по всему его виду, он был настолько сам удивлен, что Полл рассмеялась. А он, поглядев на нее, тоже начал смеяться. И вот, схватившись за животики, они тряслись, не в силах совладать со смехом, а Джонни сидел и смотрел на них, его умные глазки-щелочки поблески­вали.

Люди, шедшие через церковный двор, видели, как двое младших Гринграссов сидели рядышком на Солдатской могиле и помирали от смexa, а их ручной поросенок наблюдал за ними, склонив голову набок и будто недоумевая: мол, что тут такого смешного? Прохожие тоже удивлялись и улыбались, но один человек остановился. Он шел за ними от самой пло­щади и теперь стоял в сторонке, руки в карманы, задумчивость на лице. Когда Полл и Тео немножко приутихли, он выступил вперед, ударив при этом ногой по камешку, который упал возле правого башмака Тео, подняв фонтанчик пыли. 

Тео поднял голову.

- А я сомневаюсь, что вашей тетке Саре это покажется таким же смешным, - сказал Багг.

Полл и Тео сидели притихшие. Ной печально покачал головою.

- Обворовать, - проговорил он, - обокрасть бедную рыночную тор­говку - чего тут смешного?!

- Не понимаю, о чем ты толкуешь, - сказал Тео.

Ной засмеялся. Галки, хлопая крыльями, снялись с черных деревьев и закаркали у них над головой. Полл и Тео глянули друг на друга. Потом на Ноя. В его бледно-зеленых глазах, вокруг зрачков, можно было разли­чить темно-зеленые крапины, а рыжеватые брови у него на удивление жесткие, кустистые, будто принадлежали взрослому мужчине, а не маль­чику. Тео сказал, разглядывая собственные башмаки:

- Всего одно яйцо.

- Одно или дюжина - какая разница?

Ной спрашивал так, будто его это действительно интересовало. Тео потоптался в пыли, а Джонни, сидевший на заду, поднялся - видно, ре­шил, что самое время идти домой.

Глаза-крыжовины Ноя глядели куда-то вдаль:

- Мы, конечно, можем спросить об этом у мисс Гринграсс. Уверен, это как раз тот вопрос, который ее интересует. (Тео вздохнул при этих словах.) Я хочу сказать, что именно этим она весь прошлый год нас пичкала в воскресной школе. То про библию, то про эту самую, как она ее называет, м о р а л ь - врать, красть и всякое такое. Не ручаюсь, что ей понравится, если я задам ей похожий вопросик про ее родного племяннич­ка. - Он глянул на Тео, глаза блестящие, злющие. - Моя мать говорит, что ваша драгоценная семейка много о себе понимает. Будто вы на вершок лучше нас всех.

Тео поднял голову:

- Ну и скажи все это моей тетке. Давай, действуй. А то я сам ей ска­жу. Мне все равно. - Он встал и спокойно улыбнулся Ною, а тот отсту­пил на шаг, его странные тяжелые брови сошлись. - Пошли, сестренка, нам пора. Ты простудишься, если мы здесь еще посидим.

Полл затрясла головой, не в силах произнести ни слова. Она вся дрожала, но не от холода. Все, что было ей говорено в эти последние меся­цы, что долетало до ее слуха, чего она не понимала или не принимала вовнимание, - все вдруг сошлось в ее уме и наполнилось ужасающим смыс­лом. Они живут на иждивении тети Сары, и, пока отец не вернется домой или пока он не разбогатеет в Америке, пока не пришлет им денег, им сле­дует быть благонравными. Иначе тетя Сара решит, что нечего ей им помо­гать, и они окажутся в работном доме. А у тети Сары такие высокие по­нятия о том, что хорошо и что плохо. Она говорила, что своровать всегда грешно, даже конфетку, даже булавку какую-нибудь...

Полл сказала:

- Но ей это не все равно, тете Саре, совсем не все равно, очень даже не все равно!

Тео мотнул головой и нахмурился, будто давая ей понять, что они ото всего отопрутся как-нибудь, только бы Ной поверил, что они не ис­пугались, - тогда он, наверное, ничего и не сделает; ведь он их только дразнит, а назавтра он и сам побоится пойти к тете Саре и наябедни­чать...

Но Полл тоже боялась, притом сейчас, нынче. Она вскрикнула:

- О, я прошу тебя, Тео, останови его! Я тебя прошу!..

Тео смотрел на нее, не понимая ее испуга, и потому сам тоже растерял­ся: сестра испугалась! Его с е с т р а, которая всегда и почти во всем была храбрей его! Он сразу почувствовал себя старшим, защитником. Конечно, дело можно было уладить только одним способом. О, если бы он, Тео, был покрупнее или похрабрей хотя бы! В раздумье он сравнивал себя и Ноя, но ведь ясно: даже если он накачает себя отвагой до немыслимых преде­лов, все равно драка не продлится и минуты. Ной старше его всего на несколько месяцев, но можно считать, что на несколько лет: он, Тео, против этого здоровенного верзилы младенец!..

- Послушай, - заговорил Тео, уже уступая, - я положу это яйцо на­зад. Этого с тебя довольно? А если хочешь, могу извиниться перед жен­щиной.

Ной с ухмылкой пожал плечами. Полл вскочила с могильной плиты, стала его упрашивать:

- Пожалуйста, Ной, не говори тете Cape!..

- Ну, это будет чего-то стоить. Это зависит...

Его зеленые глаза сузились, стали жесткие, как стекляшки, и она при­жалась к брату.

- Оставь ее, Ной, - сказал Тео. - Она девчонка - всего лишь, и нече­го ее стращать. - Потом он повернулся к Полл. - Я тут сам разберусь. Ты иди, я догоню, когда надо будет.

В его голосе звучали повелительные нотки, каких она раньше от него не слыхивала. Она подхватила корзинку с продуктами и отошла к церков­ным воротам; Джонни семенил следом. Там она остановилась, оглянулась. Слышать, о чем говорили мальчишки, она не могла, но видела, что Тео вел разговор, при этом жестикулировал энергично, а Ной слушал его с удивле­нием, но и с интересом. Она достала из кармана одно «Послание купидо­на» и, прежде чем съесть, прочла стишок: «Девушка чистая, роза души­стая, замуж пора, женихи у двора». Посасывая конфетку, Полл присела ря­дом с Джонни, обняла его рукою за шею и почувствовала себя совсем спо­койно. Прижавшись к его теплому, плотному телу, она подумала: до чего же быстро он растет, прямо удивительно быстро! Под котлом он уже не по­мещается, а скоро станет такой большой, что нельзя будет в доме держать. Мама жаловалась, что от него в кухне повернуться негде, и обещала, как только потеплеет, соорудить для него местечко в старом курятнике в углу сада. Полл почесала ему горло против его колючей щетины и вздохнула:

- Бедный Джонни!

Казалось, сто лет прошло, а по церковным часам всего пять минут.

Наконец Ной кивнул и отошел, а Тео не спеша направился к сестре. Он был бледен, но улыбался. Полл сразу стало легче от этой улыбки.

- Он не расскажет?

- Нет, я это уладил. Но если по правде, то умной тебя никак не на­зовешь. Никогда нельзя уступать вымогательству. - Его улыбка сталаеще шире, румянец вернулся к его щекам. - К счастью, он тоже дурак по­рядочный.

- Что ты под этим подразумеваешь?

- Да ничего особенного.

- Нет, ты же подразумевал что-то?

- Ну, что-то. Тебе, во всяком случае, этого знать не надо. И бояться тоже, потому что я нашел способ заткнуть ему рот, притом мне это ничего не будет стоить, а он думает, что стоит, и немало. - Он глядел на нее, в его глазах светилась какая-то тайна, может быть, даже зловредная.­ - Думаю, что тут есть кой-какие тонкости, которых тебе не понять. Даже если бы я тебе рассказал.

Он так и не рассказал. Хотя она приставала к нему всю дорогу, пока шли домой, и потом еще несколько дней. Она уже устала спрашивать, а он сказал только одно:

- Тебе лучше этого не знать. Надежней, честное слово. Пусть так и останется между мной и Ноем. Ты уж доверь мне все это...

Полл отлично знала, за что мама недолюбливала Анни Даусетт, но сама как раз за это ее и любила. Анни носила старье в будни и в празд­ники, дралась с мальчишками, была грубиянка и на все способна. Она даже согласилась сопровождать Полл в самый трущобный квартал города, кото­рый назывался Скотобойня, - беспорядочный и тесный лабиринт узеньких закоулков и ветхих домов. Тетя Сара сказала, что ни одна воспитанная девушка не пошла бы через этот квартал даже средь бела дня, а уж вече­ром и говорить нечего. «Ой, я бы - ни за что!» - сказала Лили, передер­нув плечами, и, разумеется, Полл тут же решила побывать там.

Она и Анни отправились на Скотобойню в последний день пасхи, сразу после школы. Полл сперва нервничала, потому что не знала, что ее ждет. А узнав, разочаровалась: ничего такого ужасного. Правда, не слишком опрятное место, овощные отбросы чавкают под ногами, женщины переки­дываются новостями и сплетнями, не отходя от своих порогов, детишки возятся у их ног...

Полл тогда подумала, что в жизни не видывала такого количества детей­. Тощие и толстенькие, бледные и румяные, они цеплялись за материн­ские юбки или сидели в рахитичных колясках. А один младенчик уронил на землю свою погремушку, и, когда Полл подняла ее, он перестал пищать и улыбнулся ей. Щеки были у него толстенькие, упругие и блестящие. Полл обратилась к его маме:

- А мне кажется, я ему понравилась. Как вы думаете, можно мне им погулять?

Женщина смотрела на Полл молча. Она была высокая, с большой грудью и крупным лицом, а глаза темные, с жестким блеском. Она засмеялас­ь, и Полл увидела, что у нее многих зубов не хватает. Притом Полл не сразу поняла, что женщина смеется н а д  н е ю. А когда Полл повернулась, чтобы уйти, женщина из соседнего дома стала смеяться, а за ней и следую­щая, и смех этот заполнил, кажется, всю улицу, бил по ушам... Анни схватила ее за руку:

- Бежим! Живей!..

Они бежали, заляпывая ноги грязью, бежали по кривым улочкам, ми­мо сумрачных лачуг, все двери у них нараспашку, мимо других женщин­ - бежали туда, где Маркет-сквер, такая широкая и безопасная. Вздохнув након­ец свободней, они поглядели друг на дружку. Анни с удивлением, Полл виновато.

- С чего это ты вдруг с ней заговорила? - сказала Анни. - Рехнулась, что ли?

- Сама не знаю.

Полл сгорала от стыда, издевательский смех все звенел в ее ушах.

- Скажи спасибо, - добавила Анни, - что она в ухо тебе не съездила!

- А что я такого сделала? Не нагрубила ничуть, только попросила ре­беночка подержать.

- Все равно довольно странно с твоей стороны. Она подумала, что ты психическая.

- Да почему?! Я вообще люблю возиться с маленькими, а у нас дома ни одного своего.

Анни пожала плечами:

- Если тебе младенцев не хватает, приходи ко мне домой и возись сколько влезет, всегда пожалуйста.

- Спасибо, - ответила Полл. - приду как-нибудь. Вот только у мамы спрошу...

Полл знала: мама ей этого не разрешит, но она надеялась, что Анни догадывается, что Полл это знает.

Когда она ушла, Полл расплакалась. Не потому, что сестра подумала, что она может умереть, а потому, что у нее ноги стали совсем слабые, она даже не верила, что сможет когда-нибудь прокатиться на велосипеде. Потом вошла мама, увидела ее мокрые глаза и спросила, в чем дело, но Полл не могла ей рассказать. Она отвернулась к стене и заплакала еще горше.

Может быть, эти слезы пошли ей на пользу. Она впервые хорошо спа­ла, сновидения ее не пугали, и, когда она проснулась, лихорадки большене было. Она чувствовала себя измученной и слабой, но кости уже не боле­ли, а подушка под головой снова казалась мягкой и удобной.

Ночь была на исходе. Окна приняли жемчужно-серый оттенок, а сна­ружи доносился какой-то мягкий скрипучий и настырный звук - может, это птицы просыпались? Их полусонный хор, встречающий зарю? Нет, не похоже. Она еще послушала, потом позвала:

- Мама!..

Мама повернулась в кресле у окошка:

- Да, моя ярочка!

- Послушай!

Звуки шли и шли. Щебет и шорох, чириканье, и попискивание, и низ­кий таинственный посвист, приглушенный вздох - будто тихое море набегало на гальку. И еще дрожащий блеющий звук, совсем музыкаль­ный...

- Овец гонят, - сказала мама.

Она завернула Полл в одеяло и отнесла к окошку. День зачинался бледно-желтой полоской над коньками крыш. А внизу, на площади, где еще таились голубые тени, пастухи гнали стадо. Поскрипывали стянутые железными обручами колеса, топотали мягкие копытца, ягнята блеяли, а собака овчарка, подгоняя их, тявкала глухим баском, будто совестилась нарушить покой сонного города.

- А я думала, это птицы, - проговорила Полл, когда стадо скрылось из виду. - Звуки совсем как от птиц!

Мама приложила ладонь к ее лбу.

- А ты совсем не горячая, - сказала она. - И тебе лучше, правда?

Голос у нее был ровный, но счастливый, будто она не давала воли ра­достным слезам. Она снова уложила Полл, взбила ей подушку, улыбну­лась:

- Может, сделать тебе горячего молока с медом?

- Нет, спасибо, - отвечала Полл. - Мне хорошо. А ты иди спи. Я буду слушать утро.

Полл посещала только утренние занятия: считалось, что она еще не вполне поправилась. Сначала она даже радовалась, что снова в школе­ - смена впечатлений! - однако вскоре это прошло. Ее класс выходил окнами на луг фермера Тафта, но окна были высоко от пола, не выглянешь. Впрочем, в хорошую погоду их открывали, и Полл, мечтая у себя за партой во время математики, слышала, как фермерские коровы щиплют сочную траву, как лягушки плюхаются в пруд и квакают. Ива росла, склоняясь над прудом, нa верхних ветвях Полл могла разглядеть сороку, ее длинный хвост ходил вверх-вниз. «Одна сорока - к печали», - вспомнила Полл примету, но единственной ее печалью были теперь арифметические простые дроби.

- Боюсь, что Полл никогда не будет такой же усидчивой, как Лили или Джордж, - говорила тетя Сара. - И нет в ней того природного ума, что в Тео. Право, не знаю, куда мы сможем ее определить.

- Время терпит, - говорила тетя Гарриет. - Оставь ее в покое, она са­ма себя определит.

- Если ты не знаешь, куда себя девать, - говорила мама, - то возьми кусок наждачной бумаги и почисти каминную решетку.

Но Полл знала, куда себя девать. Все дни, пока другие томились в шко­ле, она, стараясь не попадаться маме на глаза, странствовала повсюду, вольная как ветер. Бегала к Колодцу невесты и, когда там не было цыган, сбивала палкой кувшинки или собирала ужасных черных пиявок, которые ползали по песчаному дну на мелководье. Или же обследовала окрестные леса, давила грибы-дождевики, и они взрывались облачком черной пыли. При этом бдительно поглядывала, нет ли поблизости лесничего. А иной раз, когда жара и лень ее одолевали, она просто пересекала площадь, шла до конца Тэнк Лейн и там залезала на старый вяз. И наблюдала оттуда, как жизнь течет.

Люди нечасто сюда заходили. Разве что бродяга какой-нибудь; или почтальон мистер Снуп выгонял сюда двух своих коров пастись на сочных обочинах; или еще продавец кроличьих шкурок - на плече длинный шест с нанизанными на него шкурками; или Перси, сын прачки, - он помогал матери собирать белье, а потом развозил его в деревянном ящике на колесах. Переи был глухонемой, он мог издавать только странный горловой звук, нечто среднее между кашлем и карканьем. «Кхар-кхар», - произно­сил он, толкая свою старую тележку и водя при этом головою, как птица, когда она пьет. Он проходил по Тэнк Лейн несколько раз на дню, обычно в послеобеденные часы, как раз когда Полл занимала свой наблюдатель­ный пост среди ветвей вяза. Скрип его тележки, его кашляющий припев были как бы неотъемлемой частью сонных летних будней, так же как мох­натые на ощупь вязовые листья, их едкий запах, если растереть их в горя­чих ладонях. Однажды она увидела Лили - она вела велосипед, а краси­вый викарий на своей деревяшке хромал рядом. Потом, уже за ужином, Полл только хихикнула, когда мама сказала:

- Лили, у тебя такой победный вид! Как у кошки, которая добралась до сметаны.

А на другой день она увидела Тео с Ноем Баггом. Они шли, повернув лица друг к другу, как приятели. Полл заметила не без удивления, что Тео теперь почти одного роста с Ноем.

- Ну, если тебе охота, - проговорил Ной и засмеялся, - чтобы и дальше так же, то придется тебе что-нибудь придумать.

Она не расслышала, что ответил Тео, а Ной снова засмеялся:

- Что ж, Гринграсс, тогда будь что будет. Мне-то ведь все едино.

И пошел, насвистывая, а Тео глядел ему вслед. Когда Полл позвала его тихонько, он поднял голову и сразу покраснел, как мак. Она соскольз­нула к нему вниз, а он сказал:

- Ты за мной шпионишь?!

- А чего это ты так покраснел?

- Ничуть.

- Очень даже. Я же вижу твое лицо.

- Просто ты меня напугала, вот и все.

- Нет, не все. - Она видела его неловкую двусмысленную улыбку, бегающие глаза. - Он все еще пристает к тебе, да?

- Вернее сказать, шантажирует.

- Из-за того ворованного яйца? Но это же г л у п о с т ь!

- Тогда ты так не считала, - напомнил он. - Ты первая испугалась, что он расскажет тете Саре, что тетя Сара всех нас проклянет и выго­нит - мол, ворам и лжецам место в аду. Во всяком случае, в работном доме.

Он над ней смеялся. Она фыркнула возмущенно - совсем как мама!­- и сказала:

- Это нечестно, я тогда была маленькая. Я же не знала, как надо по­ступать. Нечестно винить во всем меня.

Он поддал ногой камешек.

- Я и не виню. Ты оказалась в чем-то права. Не насчет работного дома, конечно, да и тете Саре он бы ничего не сказал, побоялся бы. Но он мог рассказать своей матери, а уж миссис Багг раззвонила бы по всей округе. Нашу маму это не порадовало бы. «Кровь себя покажет», - как говорила эта миссис Багг. Я имею в виду те самые неприятности, когда отец должен был уйти из своей фирмы. Вот я и подумал: а вдруг миссис Багг тоже что-то про это знает и захочет этим воспользоваться? Да еще если узнает, что меня тоже поймали на воровстве - то есть, конечно, не т о ж е, потому что отец ничего не воровал, но ты понимаешь, что я имею в виду...

- Нет, я не понимаю! - взорвалась Полл. - Ты просто путаешь ме­ня, как обычно. А еще, я думаю, ты и самого себя путаешь.

- Что ж, распутай меня в таком случае. Выпутай!

Вид у него был потерянный, она сразу пожалела о своих словах. Бед­ный Тео! Он старше и умнее, но ей иногда казалось, что он потому и не­счастен, что не дурак. Она сказала:

- Да ведь это все было так давно! Века и столетия! Если Ной начнет сейчас поминать эти дела, никто и слушать не станет.

Он покачал головой:

- Боюсь, все не так просто. В том-то и беда: стоит однажды влезть  в такое дело, и ты уже попался. Дальше - больше...

Он присел на корточки, подобрал несколько маленьких камешков, под­бросил их и поймал на тыльную сторону ладони. Проделав это раза четы­ре, он пропустил камешки сквозь пальцы и проговорил печально, глухо:

- Наша тетя Сара сказала бы: «Какое нагромождение обманов во­круг самой первой маленькой лжи!»

- О чем ты?

- Я наговорил Ною всякой всячины, которой говорить не следовало, а теперь боюсь, как бы это не вышло наружу. Сначала - все только для того, чтобы он молчал, а потом это уже как игра...

- Игра? - Она была совсем озадачена.

- Ну, или, скажем, и с т о р и я.

- История? Про что?

- Ты будешь меня ненавидеть, если узнаешь. Я сам себя ненавижу.

- Из-за какой-то истории? От историй никому вреда не бывает.

- Зато от вранья бывает. Да, если соврешь...-  Взгляд у него был совсем безнадежный. - Не спрашивай меня, Полл. Пожалуйста. Ей-богу, я скорей умру, чем скажу.

- Не в первый раз слышу!.. - Она чуть поразмыслила и спросила:­ -  Это вранье, оно про меня?

- Нет.

- А когда-нибудь ты мне расскажешь?

Он поднял глаза к небу:

- Возможно. Расскажу, пожалуй.

- Ответ не очень-то определенный.

- Ладно, я все тебе расскажу до... до твоего следующего дня рожде­ния.

- Даешь слово?

- Даю!

И он поплевал на ноготь, и растер о полу куртки, и резанул ногтем поперек горла, и звук сделал соответствующий - будто его резанули.

Полл улыбнулась:

- Договорились! - А когда он подмигнул ей, добавила великодуш­но: - До того обещаю не спрашивать.

В сентябре ей исполнялось десять лет. А сейчас - июль, и, пока они шли домой, ей уже показалось, что ждать придется чересчур долго. Жаль, надо было настоять на каком-то более раннем сроке - ну хоть бы через неделю! Но ведь она пообещала. Глядя теперь на его серьезное лицо, она тоже почувствовала себя серьезной и взрослой. Тут Тео сказал:

- А у меня есть пенни. Чего бы ты хотела? Фруктовых леденцов? Или «Посланий купидона»? Мы успеем в лавку до ужина.

Она обиделась. Неужели он считает ее такой маленькой, задабривает какими-то леденцами! Она отвечала надменно:

- Я бы ничего не хотела, спасибо. Можешь оставить при себе свое паршивое пенни, да и свои паршивые секреты тоже, они наверняка не стоят того, чтобы их знать!

И, сжав губы, вся злобная, побежала к дому.

Она чувствовала себя оскорбленной и всячески давала это понять Тео - как бы не слышала, когда он к ней обращался, и проявляла в его присутствии повышенную нежность к Джорджу и Лили, чтобы еще боль­ше ему досадить. Но ее не надолго хватило. Тео был такой сосредоточен­ный, тихий, прибитый - никакого удовольствия мучить его. А кроме то­го, столько всяких дел! Лето вдруг разом выдало такой фейерверк блестя­щих, увлекательнейших событий, что злиться просто времени не остава­лось.

Во-первых, конец учебного года. Затем, неделю спустя, выезд всей воскресной школы на пикник к морю - на двух огромных фургонах, в ко­торых сено возят, запряженных здоровенными битюгами - шкура у них блестела как шелковая. И наконец в первых числах августа - коронация.

Великолепный был денек, от зари до заката. На площади соорудили длинные столы на козлах, и весь город получил знатную трапезу: рост­биф и сливовый пудинг. А потом на епископском подворье были устрое­ны игры и состязания. Полл и Анни оказались в числе тех девочек, кото­рых выпустили танцевать вокруг майского дерева - в белых платьицах, в развевающихся ленточках. Из церкви для такого случая вынесли фис­гармонию, и Лили играла на ней. А состязания были придуманы для всех. Бегали наперегонки, держа яйцо на ложке, или по двое на трех ногах­ - это для самых маленьких; а для взрослых - бег со смешными препятст­виями; в этом виде тетя Гарриет, обойдя уже на самом финише миссис Снуп, жену почтальона, завоевала первое место, но потеряла шляпу, ког­да преодолевала сквозную бочку. Джордж вместе с ростбифом выпил мно­го пива и пролежал почти весь день, но к вечеру поднялся - как раз вовремя, чтобы принять участие в костюмированном балу в Зале собра­ний. Вздрагивало пламя свечей, и пол дрожал от пляшущих ног. Танцева­ли все, даже тетя Сара прошлась, не теряя достоинства, в вальсе с дирек­тором мужской школы. А Лили кружилась в объятиях одного кавалера за другим, ее медные кудри летели вслед за нею. Полл смотрела на нее и ду­мала, что в жизни не видывала никого счастливей и краше. Она и сама бы­ла такая счастливая, что даже сердце заходилось - саднящий комочек ра­дости бился в ее груди. А когда ей присудили первую премию за сшитыймамой костюм голубого эльфа и все захлопали, Полл еле удержалась от слез.

Казалось, этот прекрасный вечер будет длиться бесконечно, но вот уже и конец, и все они идут домой, и спокойная звездная ночь вокруг. Полл несла свой приз - перевязанную полосатой лентой большую коробку шо­колада. А мама несла охотничий рожок, который тетя Сара дала Полл для завершения ее костюма голубого эльфа, самый настоящий охотничий рожок, который принадлежал давно умершему дедушкиному брату. Тетя Гарриет, подобрав юбки, приплясывала на ходу, как девчонка, Лили при­танцовывала, пятясь спиной впереди всех. Она проговорила, переводя ды­хание:

- А вы слышали, что нынче сказал викарий старому мистеру Пококу? Он сказал, я сама слышала: «Славные ножки у этой девушки». Это он про меня сказал!

Тетя Сара промолвила:

- Да, я думаю, это платье тебе коротко. Его надо удлинить, Эмили, к следующему разу, когда она его наденет.

Мама кивнула, соглашаясь; глаза у нее светились. Она приложила к губам рожок и, стоя на самой середине обширной Маркет-сквер, огласи­ла площадь трубным звуком, протяжным и печальным. А стены домов отозвались эхом, от которого все сразу примолкли. Прекрасная, щемящаяи таинственная нота замерла наконец, а Полл смотрела на своих родных и чувствовала, что тает от счастья - так она их всех любила. Тео ей улыб­нулся, будто понял, что она сейчас чувствует; она тоже ему улыбнулась и простила его раз и навсегда.

- Это лучший день в моей жизни, - сказала она, отвечая на их улыбки.

- Много ли ты дней прожила! - воскликнула тетя Гарриет. -  То ли еще скажешь, когда увидишь осеннюю ярмарку после сбора урожая!

Проходя мимо летнего домика, они увидели, что дедушка Гринграсс крепко спит в кресле, разинув рот и похрапывая. Но когда Полл спустя недолгое время снова сюда пришла и крадучись заглянула в окошко, оказа­лось, что он уже собрался и ушел. Мама сказала:

- Да, он подолгу не задерживается - честь знает!

- Я бы тоже хотел вот так же, под настроение, - сказал Тео,­ - взять и вытряхнуться. Хотел бы я быть бродягой!

- Холодно, зима, - сказала Полл. - Бедный старик!

Мама фыркнула:

- Побереги свою жалость для кого-нибудь еще, моя девочка. Поду­май хотя бы о своей тете Саре. Нести такой крест все эти годы. И такой стыд! При ее особом положении, которое она занимает в городе. И которое надо поддерживать.

- Но тете Саре вовсе не было стыдно, - сказала Полл. - Она тоже сказала «бедный отец» и приготовила ему завтрак.

- Истинная христианка, не то что я, - отвечала мама. - Она бы с себя сорочку сняла и самому черту подарила, если бы увидела, что он мерзнет. А теперь не болтайтесь у меня под ногами, дайте дела доделать. Полл, ступай на ферму мистера Тафта и принеси кувшин снятого молока. Мо­локо и луковый суп - и мы готовы к ярмарке!

День предстоял длинный. Полл сбегала на ферму Тафта, взяла кув­шин молока и по дороге домой крутила этим кувшином у себя над голо­вой, не пролив ни капли. По площади разъезжала тележка с бочкой воды, прибивала пыль, и Полл, поставив кувшин в сторонке, раз и другой про­скочила под искрящимся душем - чтобы освежиться. Жара! Мама, опа­саясь солнечного удара, заставила ее прилечь после обеда. Полл, конечно, и не думала спать, но заснула, а когда тетя Гарриет ее подняла, уже тем­нело и в окно доносилась ярмарочная музыка - волшебные звонкие со­звучия, плывущие в синем воздухе.

- У меня такое чувство, будто я снова молодая, - сказала тетя Гарриет, ее румяное лицо лоснилось от довольства. - Подымайся, лентяй­ка! Прихватим Тео и пошли. Никого больше не ждем!

- Заходите, заходите, леди и джентльмены! Первая и последняя воз­можность, другой не представится - увидеть самую толстую женщину мира! Останетесь довольны, гарантируем! Всего шесть пенсов!..

Перед каждым балаганом были выстроены высокие помосты, на них картинки с изображением того, что внутри, а сверху кто-нибудь во всю глотку расхваливал достоинства этого товара.

- Входите! Спешите видеть! Чудо природы - человек-слон, хобот натуральный! ..

Эти люди назывались «зазывалы», и верить им, как объяснила тетя Гарриет, надо с осторожностью. К примеру, этот человек-слон: она видела его в позапрошлом году - ничем не замечательный господин, просто очень длинноносый.

Горелки, заправленные мазутом и угольным дегтем, выбрасывали ре­вущие, искрящиеся языки желтого пламени, освещая прилавки с пряника­ми; можно было купить целый домик-пряник, весь в сахарной поливе. А рядом балаган, где набрасывали на колышки кокосовые колечки. А сле­дом еще палатка, там за шесть пенсов тебе выдернут любой зуб или за один пенс покажут, как другим дергают. А самое интересное, самое пре­красное - большая карусель: летящие кони, и павлины, и единороги, и чарующая механическая музыка, повторяющая снова и снова:

Взошла луна над стороной родною,

Моя страна озарена луною,

Ах, мне не спится,

Ночные птицы

Запели...

Тео отправился смотреть пожирателя огня, а Полл уплатила три пенса, и ей показали самую маленькую женщину во всей Англии. В палатке стоял игрушечный домик, самая маленькая выглядывала из его окошка. Полл разрешили с ней поздороваться за руку за те же деньги. Высовываясь из окна, женщина должна была наклоняться, но когда она встала во весь рост, то оказалась намного ниже Полл - веселенькая такая лилипутка, ладошка у нее жесткая и сухая, стариковская. Она сжала пальцы Полл и сказала:

- Дай бог тебе счастья, моя милая.

Потом на карусель. Тео сел на вскинувшегося на дыбы с огненными ноздрями коня, Полл оседлала страуса. Сидеть было скользко, она то взле­тала, то парила, держась за страусиную шею, а шарманка наигрывала «Ах, мне не спится», а разноцветный мир летел по кругу все быстрей и бы­стрей. Она увидела маму, крикнула:

- А вот я, вот я!.. - И забарабанила пятками по страусовым бокам. Но на следующем кругу мама уже куда-то исчезла. Тео крикнул ей: - Погляди, Полл, поглядиl

Он так свесился со своего коня, что чуть не свалился. Лицо у него бы­ло пунцово-красное, он задыхался от смеха.

- Гляди, - выкрикнул он, - Д ж о н н и!..

Карусель начала сбавлять ход, и Полл увидела своего поросенка­ - он промчался мимо, а мама и Джордж за ним. Он увертывался и делал неожиданные повороты - здоровенный скаковой подсвинок, совсем обе­зумевший от всеобщего шума, а между тем все новые люди, вопя и улю­люкая, присоединялись к его преследователям.

- Как он вырвался? - проговорил Тео.

Он свалился со своего коня на еще не остановившуюся платформу, по­том на землю. Полл двигалась медленней, и, когда слезла со страуса, она уже потеряла их всех из виду. Она обежала вокруг карусели, врезалась в кого-то. «Смотреть надо!» - было ей сказано. Подняв глаза, она увидела Ноя Багга, его бледно-зеленые глаза поблескивали на нее сверху вниз. Он было схватил ее за плечи, но она лягнула его, чтоб отпустил, и припустила бегом, с криком: «Джонни, Джонни!..».

Джонни вылетел ей навстречу, как живое пушечное ядро, преследова­тели за ним. Полл растопырила руки, хотела его остановить, но он хрюк­нул, увернулся и сквозь полог ближней палатки - внутрь. Стремительно нарастающее крещендо воплей и визгов, потрясенные брезентовые сте­ны - и крупная женщина с развевающейся седой, произрастающей на ее лице бородой выскочила наружу, по всей видимости спасаясь от Джонни. Джордж всем телом кинулся на поросенка, Джонни заметался, трубя сквозь свой пятачок, но Джордж повис на нем, ухватив его за уши мерт­вой хваткой. И вот наконец поросенок затих, весь дрожащий, измученный.

- Свинья! - выдохнул Джордж. - Проклятая!

Все вокруг разразились смехом, даже бородатая дама.

- О небо, как он меня напугал! - произнесла она высоким женским голосом, который так не вязался со всей ее внешностью.

Полл, не в силах удержаться, окинула ее изумленным взглядом.

- Я очень сожалею, сударыня, - сказала мама. - Это наш ручной по­росенок, он не мог причинить вам вреда, хотя вы этого не знали, разумеет­я. Я думала, он надежно заперт, и никак не предполагала, что он прибе­жит за нами на ярмарку.

- Бедненький Джонни, - сказала Полл. - Конечно, ему же там оди­ноко, в этом курятнике, он соскучился и прибежал нас искать.

Она присела рядом с ним, стала трепать его за ухом. Ной Багг прогово­рил:

- Так это и есть ваша знаменитая свинья?

Он, кажется, совсем не злился, что она его брыкнула; когда она под­няла на него глаза, он улыбнулся ей дружески. Но тут же эта улыбка со­шла с его лица: он увидел Тео, который протолкался сквозь хохочущую толпу и встал рядом с сестрой. Тео твердо встретил взгляд Ноя, а тот сно­ва ухмыльнулся, глаза цвета крыжовника обежали круг зрителей и оста­новились на маме. Полл заговорила громко и поспешно:

- Я увидела Джонни прямо с карусели. А ты меня видела? Я сидела на страусе, я будто по воздуху летела, вот здорово! Может, отвести Джон­ни домой? Я отведу, мама, если ты скажешь, но лучше пойдем вместе, он тебя больше слушается...

- Сама отведу. Если только тебе еще не надоело здесь, на ярмарке. Ну-ка пошли, нехороший ты поросенок!

Джонни понурился, будто осознав свое дурное поведение, а бородатая дама погладила его по голове и засмеялась легким звонким смехом:

- Бедняга, он чувствует, что нашкодил, как щенок. Или, вернее, на­свинячил, как поросенок!

Полл увидела ее руки - крупные и крепкие, как у мужчины! - но тут же отвернулась: наверное, это невежливо - рассматривать ее, не запла­тивши. Мама еще раз извинилась, а бородатая дама поклонилась ей не без изящества и заверила, что ущерба никто никому не нанес, к счастью, по­росенок не задел поставец с посудой - вот это была бы действительно катастрофа. И скрылась в свою палатку. Толпа, не находя здесь больше развлечения, стала рассеиваться, однако Ной Багг не уходил и по-преж­нему глядел на маму сквозь бледные свои ресницы. Она обратилась к не­му, голос у нее был мягкий:

- Ну, как ты, Ной? Нравится тебе ярмарка?

Ной передернул плечами, нервно облизнул губы; он будто собирался с духом, чтобы заговорить. Полл подумала: ну вот, сейчас он произнесет что-то страшное, выдаст Тео. Она вдруг поняла весь ужас положения: если мама узнает, что один из ее детей рассказывал злостные небылицы про собственного отца, то что-то непременно порушится, сломается, и этого уже ничем никогда не поправить... Она грубо отстранила Ноя и заговорила:

- А правда она смешная, да, мама? Этот ее голос, совсем как у леди Марч. Как ты думаешь, это женщина с мужской бородой или мужчина с женским голосом? Грудь у нее огромная, но, может, просто подкладная?

- Полл, замолчи! - Мама нахмурилась и, стиснув ее запястье, увела от палатки. - В любом случае ей, бедняге, можно посочувствовать. Мне стыдно, как ты себя вела, ведь она могла тебя услышать! Может, и правда следует отправить тебя домой, чтобы научить хорошим манерам.

- Я больше не буду, - сказала Полл. - Я не подумала.

- И напрасно. У этих людей такие же чувства, как у всех нас. Им и без того несладко зарабатывать себе на хлеб таким образом - и без этого хамства со стороны невежд-ребятишек!

- Да, мама, я поняла.

- Ну, тогда ладно. Запомни на будущее.

Мама глянула на нее с сомнением: откуда, мол, это необычное послу­шание? Но Полл изо всех сил выражала на лице печаль и сознание своей вины. Тогда мама достала из кошелька три пенса, только наказала ей не покупать больше сластей, а то ведь и заболеть недолго.

Когда она ушла в сопровождении покорного Джонни, Полл усмехну­лась про себя и оглянулась в поисках Тео. Хотела похвастать, как хитро она отвлекла внимание мамы от Ноя. Но Тео нигде не видно, да и Ноя то­же, хотя Полл долго их высматривала. Она купила себе ириску в виде яблочка и сжевала ее, глядя на себя в «зеркале смеха». Зеркало делало ее тоненькой наверху, шея как у лебедя, а внизу толстой и широкой, на ко­ротеньких ножках. Потом она отдала еще пенни, чтобы поглядеть, как одному мальчику зуб выдирали. Его усадили в кресло на возвышении, по­вязали шею простыней, но, когда к нему приступил человек со щипцами, он от публики отвернулся, а тут еще другой человек громко заиграл на трубе, так что Полл даже не услышала, подал ли тот мальчик голос или нет. Он встал с кресла бледный, кровь на подбородке, но улыбался отваж­но, и все ему захлопали.

Выйдя, она увидела Джорджа; он стоял с каким-то приятелем перед вывеской балагана, которая гласила: "ИСКУСНЫй ОПЕРАТОР УДА­ЛЯЕТ БЕЗ БОЛИ».

- Приветствую тебя, кровожадное дитя! - сказал Джордж. - Ну как на твой вкус, зрелище достаточно ужасно?

Полл, конечно, раздражало такое снисходительное обращение. Она от­ветила:

- Я искала Тео, вот и все. Думала, может, он там.

Джордж снова засмеялся, будто она сказала что-то чрезвычайно забав­ное. Обратился к приятелю:

- Если где-нибудь кому-нибудь будут ампутировать ногу, то можешь быть уверен, мои брат и сестренка непременно окажутся в первом ряду зрителей.

Полл гордо закинула голову и зашагала прочь. Джордж догнал ее, с нежностью потрепал по голове:

- Я просто хотел тебя подразнить, прости, если вышло глупо. Ты ищешь Тео? Он ушел куда-то в сторону церкви, пока ты глазела на этого безболезненного зубодера.

Парень и девушка выбежали ей навстречу со стороны церкви, оба за­дыхались от бега и от смеха. Прическа у девушки растрепалась, ее густые, блестящие волосы упали крутыми волнами ей на спину, до самого пояса. Парень догнал ее, ухватил одну из прядей и поцеловал. Девушка перестала смеяться, положила голову ему на плечо, и они прошли мимо Полл, обняв друг дружку. Когда они скрылись, дорожка, что вела к церкви, показа­лась совсем темной, будто эти двое несли свет с собой и унесли его. Полл в нерешительности остановилась у церковных ворот; ветер качал деревья, тени их шевелились, и какие-то бесплотные видения перебегали меж мо­гильных плит. Она не испугалась - после Колодца невесты ей никакие призраки не страшны! - но все же сердце ее забилось быстрее, и приятно было слышать веселые ярмарочные голоса за спиной. Передвигаясь среди тихих могил, она напевала: «Ах, мне не спится, ночные птицы...»

Светлая луна омыла камни паперти, посеребрила траву, что виднелась между черными движущимися тенями деревьев. И в этом ясном лунном сиянии лица двух мальчишек, обернувшиеся на звук ее голоса, были со­всем бесцветные, как отбеленное полотно. В стороне от дорожки, среди толпы старых покосившихся памятников, они стояли друг против друга в напряженных, застывших позах, будто ее песенка обратила обоих в ка­мень. Их молчание насторожило ее, она заговорила как бы деловым и вор­чливым тоном:

- Вот ты где, Тео! Я тебя уже сто лет ищу!

Тео отвечал спокойно:

- Полл, ступай отсюда. Ступай на ярмарку.

Рот и глаза казались черными провалами на его полотняно-бледном лице, и весь он чужой, холодный. Она неловко рассмеялась:

- Что ты здесь делаешь? В прятки играешь?

Он повторил так же ровно и бесстрастно:

- Ступай, Полл.

Она, уже с детским капризом:

- Нет, и все, пока не скажешь, что ты здесь делаешь.

- Это тебя не касается. Мы с Ноем должны кое-что уладить.

Он глядел на нее темными чужими глазами, и она вдруг забоялась.

Ей не хотелось в этом себе признаться: разве может она бояться Тео? Она проговорила:-

 Вы что, деретесь, что ли? Драться глупо...

Но голос ее замер сам собой, страх еще усилился. Ной неуклюже пе­реступил с ноги на ногу, пробормотал:

-Она права, давай кончим все это. (Но Тео покачал головой.) Я не хочу больше. Да и раньше не хотел. - Голос его звучал тревожно, не­весело. - Ты сам тянул эти дела.

- Вот теперь и покончим, - сказал Тео. - Другого выхода нет.

Его голос звенел, как тетива лука. И Полл подумала - нет, она поня­ла: Тео опасен. Она шепнула:

- Ной!..

Хотела предупредить его, но он усмехнулся, и это было неразумно с его стороны: Тео резко повернулся, вздохнул со свистом, откинул голо­ву и сжал кулаки. Ной окинул его глазом с головы до ног, проговорил уже раздраженно:

- Да не желаю я драться бог знает из-за чего. Пора бы тебе п о­в з р о с л е т ь, Гринграсс.

Но эти слова, будто эхо давней обиды, памятной еще с того раза, там, на катке, оказались для Тео той самой последней каплей. С резким криком он кинулся на Ноя. Притом успел сделать ему подножку, тот потерял равновесие, опрокинулся, но тут же вскочил. Они схватились, хрипя, и ры­ча, и толкаясь, обнявшись, будто в каком-то дурацком пьяном танце. Они теперь были на равных, одного роста и в одном весе, но Тео озверел от ярости, а это, известно, преимущество. Оторвавшись наконец от Ноя, стукнул его по горлу - убийственный удар, от которого Ной сразу задох­нулся. Тео нанес еще удар, в живот, Ной согнулся и упал. Тео пнул его ногой, скорчившегося возле какого-то могильного камня. И тут Полл увидела лицо брата - бледное, яростное, страшное.

- Стой, Тео! - закричала она отчаянно. - Стой!..

Он обернулся на мгновение, но не послушал - бросился на Ноя, вце­пился ему в глотку. Он тряс его, и Полл видела, что голова Ноя вяло бол­талась. С визгом она вцепилась в волосы Тео и стала тянуть изо всех сил, откинувшись назад всем телом, так что каблуки у нее в землю ушли. Он рявкнул, ударил ее, но она не разжала пальцев, пока не оттащила его от Ноя. Только тогда отпустила. И попятилась в испуге. Но Тео не отошел следом за нею, он стоял молча, уставясь вниз.

- Подымайся, - проговорил он наконец. - Не валяй дурака.

Ной, однако, не шевелился. Он лежал на земле, как куча тряпья, глаза полуприкрыты и заведены под веки, рот разинут. Полл промолвила:

- Он как мертвый!

- Не может быть, - сказал Тео, и она увидела ужас в его глазах.­ - Почему ты меня не остановила?

- Тебя разве остановишь?

Он мотнул головой, сглотнул. Ветерок налетел на высокие кроны де­ревьев, донес до них музыку далекой ярмарочной карусели. Полл сказала:

- Ной не виноват, вообще не виноват. Я не про сейчас, хотя он не хо­тел драться, но ведь и раньше тоже! Ничего он не вымогал, он просто дразнил тебя, вот и все. Ты сам все затеял.

- Не знаю, - проговорил он. - Все спуталось...

Она договорила, уже с победой:

- Ты сам начал эту ссору, потому что он обозвал тебя гномиком. Вот и вся причина, другой не бывало. А теперь ты убил его, и все из-за этого.

Тео слушал как завороженный.

- Полл... - выговорил он.

Но тут она заплакала.

- Бедный Ной, - всхлипывала она. - О, бедненький Ной!..

Слезы хлынули дождем. Бедный Ной... Но ведь и Тео тоже бедный! Она выкрикнула на одном дыхании:

- Беги, Тео, убегай, пока никто не видел! Поймают, посадят в тюрьму!

Он ответил с горечью:

- Нет уж, спасибо. Теперь, когда я знаю, что ты про меня думаешь, какой я подлец и негодяй, я уж лучше останусь. Пусть меня поймают и повесят.

Она заплакала еще пуще. Сквозь пелену слез лицо Тео колыхалось перед ней.

- Послушай, Полл, - говорил он. - Я не могу убежать, я просто не могу его здесь оставить...

Ее плач перешел в короткие, отpывистые всхлипы, и тут вдруг она услышала чей-то громкий голос:

- Ты, дурочка-бабушка, кончай голоситы!

Она замолкла, поперхнувшись. Ной сидел на земле, ухмыляясь. Она отерла глаза, но нет, ей не почудилось.

- Значит, - проговорила она, - ты только притворялся?!

- Ну да, чтобы остановить этого типа.

Он поднялся и тщательно себя ощупал, будто хотел сосчитать, сколько костей у него переломано. Потом улыбнулся Тео с озорным видом:

- Ну что, здорово я тебя купил, да?

Тео насупился. Полл подумала, что сейчас он начнет уверять, будто и на секунду не поверил, что Ной мертвый, что только его глупая сестрен­ка могла в это поверить...

- Тео испугался до смерти! - сказала она. - Мы оба испугались.

Ной расплылся в улыбке, Тео тоже улыбнулся неуверенно.

- Прости меня, Ной, - молвил он. - Полл все правильно сказала. Я сам все напридумал. И все, что я тебе говорил, тоже.

Ной сунул руки поглубже в карманы, сказал небрежно:

- Думаешь, я этого не знал? Не у тебя одного мозги есть.

- Да, конечно, - признал Тео со смирением.

Теперь, когда все кончено, он казался совсем измученным. Ной сказал:

- Ну вот и ладно. Я думаю, мы теперь квиты. Ты меня достал, я тебя тоже.

Он вынул руку из кармана, протянул Тео. Тот шагнул вперед и пожал ее. Они поглядели друг на друга и рассмеялись - очень громко и глупо, как показалось Полл. Конечно, они больше не враги, но все равно сли­шком они разные, чтобы стать друзьями, так что глупо притворяться, буд­то это возможно.

Полл шла за ними обратно на ярмарку слегка обиженная: они шагали впереди и хоть бы разок на нее оглянулись. Но она была слишком занята своими мыслями, чтобы всерьез ревновать или злиться. Тео как-то обмол­вился, что она поймет его и все, что он творил, когда подрастет. Но она уже все поняла лучше его. Тео умнее многих, но ему чувств не хватает, тех самых, которые у других людей, и потому люди всегда будут его сто­рониться. Даже Ной понимал это, потому и проявил такое великодушие.

Полл подумала еще вот что: Т е о  в с е г д а  б у д е т  о д и н о к и й. И, по­няв это, она почувствовала себя печальной, и гордой, и ответственной. Будто кто-то - какой-то учитель, или священник, или тетя Сара - вдруг объявил ей: «Твоему брату предстоит нелегкая судьба на всю его жизнь, и ты должна позаботиться о нем». И вот слово сказано, и ей уже не оста­ется ничего иного, как бы она ни сердилась на него порой...

Тетя Гарриет кричала на маму. Полл стояла у задней двери, не решаясь вой­ти, и поэтому хорошо слышала:

- А я знать не хочу, что ты про это думаешь, Эмили! Некоторые дети бывают чувствительней нас с тобой, а уж этот ребенок и вовсе не из навоза произрос!

Она выскочила из кухни, налетела на Джонни, чуть не упала на пле­мянницу. Она отдувалась и пыхтела от гнева, но, увидев Полл, рассмеялась своим зычным мужским смехом.

- Черт легок на помине! - сказала она. - Ступай и переоденься; мы уходим, ты и я.

И умчалась, прошумев юбками. Полл вошла в кухню, осведомилась:

- Что произошло?

- Ничего, просто твоя тетушка привыкла, что последнее слово все­гда за ней.

- А о чем спор? Кто этот ребенок, который не из навоза?

- Не придавай значения.

Мама гладила новое платье, проходила швы мылом. Губы ее были поджаты, и утюг шипел и гремел, когда она орудовала им - пожалуй, чуть крепче, чем требовалось. Она сказала, не глядя на дочку:

- Наденешь свое платье из шотландки, синее с белым. И нижнюю юбочку смени. Гарриет заказала двуколку от «Ангела», так что поторопись, не заставляй себя ждать.

Тетя Гарриет ждала ее у дверей, серый пони перебирал ногами. На­чался дождь, крупные грозовые капли, но двуколка была снабжена зонтом, ноги их укрыты непромокаемой полостью, тепло и сухо в этом маленьком доме на колесах. Тетя Гарриет не была расположена разговаривать, огрела пони вожжами по гладкому его крупу и сильным решительным голосом за­пела: «Ах, мне не спится». Вскоре дождь прошел, тетя Гарриет сложила

зонт, сунула его в чехол за спиной и к этому моменту была, кажется, уже в духе. Так что Полл рискнула спросить, куда это они едут.

- Маршрут секретный, - заявила тетя Гарриет. - Обожди - и уви­дишь.

Легкая двуколка затряслась по пыльной летней дороге и остановилась возле домика с односкатной, поросшей розами крышей; возле задней двери стояла большая зеленая бочка для воды. Пухлая женщина выбежала к ним навстречу и помогла сойти. Махровые огненно-рыжие волосы, круг­лое смеющееся лицо, сплошь в веснушках. Полл она назвала «моя цыпоч­ка» и прижала ее к своей пышной, как подушка, груди, оцарапав ей при этом нос брошкой. Потом, разжав объятия, она воскликнула:

- Гарриет, вообрази, какое совпадение: вы как раз к чаю!

Возле дверей стоял на солнышке большой деревянный ящик, и в нем полно - доверху! - щенков. Их мамаша, волоча соски по земле и обнажив в улыбке белые клыки, выступила вперед, чтобы поздороваться.

- Она не укусит, моя цыпочка, - сказала пухлая хозяйка. - Можешь погладить ее щенят.

Полл была в полном восторге. Пятеро щенят, гладких и короткошер­стых, все в мать, а у шестого шкура каштановая, густая, волнистая шерст­ка. Полл взяла его в руки, он оказался горячим и тяжелым, живот тугой, как барабан.

- Да, славный будет пес, вот этот, - сказала хозяйка. - Остальные все сучки. Но начнем-ка сначала, вы ведь проголодались с дороги.

Полл опустила щенка на землю, и он, скуля и призывая свою мать, заковылял к ящику на своих коротеньких, разъезжающихся лапах. Чай был приготовлен под яблоней, хлеб с маслом, черная смородина и сочный кекс из продуктов нового урожая. Женщины болтали и смеялись, а Полл наблюдала за щенками. Густошерстный нравился ей больше всех, он был сильный и смелый. Топая прямо по сестpичкам, он лез к краю ящика и выглядывал наружу, его черный нос сиял, как начищенный башмак.

Тетя Гарриет сказала:

- Мы ведь не надолго, Гетти. Давай, пока у нас еще есть время, по­толкуем со старым приятелем. Как он тут?

Гетти ответила не сразу. Полл видела, чтo ее круглое лицо сделалось серьезным и как-то потускнело под огненными волосами, будто тучка на­бежала на солнце.

- Плох, совсем плох, - сказала она. - Одной ногой в могиле.

Тетя Гарриет протянула ей руку через стол, Гетти пожала ее. Они под­нялись и, прихватив чай и чашки, направились в дом. Полл хотела им по­мочь, но тетя Гарриет сказала, чтобы она лучше тут поиграла со щенками. Полл решила, что «старый приятель», кто бы он ни был, детей, очевидно, не жалует. Дверь оставалась открытой, и Полл слышала, как тетя Гарри­ет обращалась к кому-то, а этот кто-то жаловался ей в ответ, голос низкий и ворчливый. Полл вытянула шею, как могла, но разглядела только конец кровати под лоскутным одеялом.

Она принялась теребить щенков, и шерстистый решил, что ее рука са­мая подходящая для него игрушка, поэтому он атаковал ее короткими ре­шительными наскоками, а зубки у него оказались острые, как иголки. Она хохотала и дразнила его, а он вцепился ей в палец и уперся ногами, урча, как маленький мотор.

- Хочешь взять его себе? - спросила тетя Гарриет.

Сердце Полл остановилось на мгновение. Может, она ослышалась. Но когда она подняла глаза, тетя Гарриет улыбалась ей во весь рот, скулы натянулись и блестели, как яблочки.

- Подарок на именины, - добавила она.

Но день рождения у Полл уже миновал две недели назад. Мама пода­рила ей новый ранец, Тео и Лили голубую фарфоровую утку, набитую шоколадками, а Джордж сделал для нее духовое ружье из прутика оль­хи: сердцевина выдолблена, а стрелять можно маленькими желудями или жеваной бумагой. А тетки подарили ей пару длинных перчаток на зиму. Может, тетя Гарриет забыла?

Полл ей напомнила через силу:

- Ты уже подарила мне те перчатки.

Тетя Гарриет засмеялась:

- Ты хочешь этого щенка или ты его не хочешь?

От счастья ей чуть дурно не сделалось. Но она все не могла поверить, ведь тетя Гарриет всегда действовала по настроению. «Сперва отрежет, потом отмерит», - говорила про нее тетя Сара. Тем более нехорошо испы­тывать ее доброту, но Полл знала, что должна задать еще вопрос:

- А что мама скажет?

Спросила и сама ужаснулась, потому что ответ-то известен: мама не раз повторяла, что хватит с нее зверья, что они не могут позволить себе лишнего едока, а остатки со стола все для Джонни.

- Тут все в порядке, - отвечала тетя Гарриет. - С мамой я догово­рилась.

Полл схватила щенка. От полноты чувств она не могла и слова мол­вить. Гетти с ней попрощалась, а Полл только слабо улыбнулась ей немы­ми губами. И лишь когда они отъехали, Полл, устыдясь своего поведения, заставила себя произнести:

- Я забыла сказать спасибо.

- Твои глаза все за тебя сказали, смею тебя уверить.

Тетя Гарриет как бы прекратила этот разговор; Полл подумала, что она чем-то расстроена, и спросила:

- Муж твоей приятельницы болеет?

Тетя Гарриет кивнула:

- Умирает. И мстит за это бедняге Гетти - ненавидит ее за то, что она живет и дышит, а ему уже недолго осталось. Я бы на ее месте сказала ему словечко-другое, но она добросердечная чересчур. В этом мире добрые больше всех переживают, а мы тоже переживаем, глядя на них. - Она гля­нула на Полл. - Ты уже придумала имя для своего щенка? (Полл головой мотнула.) Видишь ли, Гетти родом из Шотландии. Гетти Макгрегор. По­чему бы не назвать его Maк?

Пол л попробовала:

- Maл!..

Волнистый щенок сразу завозился, возбудился и сунулся холодным носом ей в шею.

Мама сказала:

- Смотри, все под твою ответственност! Напачкает, намочит - сама подтирать будешь.

Полл ответила:

- Я такая счастливая, я умереть могу от счастья. Тео всегда хочет умереть, когда он несчастный, а я наоборот.

- У тебя все шиворот-навыворот, - заметил Тео. - Можно мне его по­держать?

- Он может тебя описать. Меня - уже два раза! И вообще он г о ­л о д н ы й. Можно ему еще немножко молока, мама?

Мама поставила блюдечко молока возле плиты, Мак принялся лакать, но тут Джонни явился - знакомиться. Огромный подсвинок до ужаса на­пугал Мака, он с писком бросился к Полл, пытаясь залезть к ней на ко­лени.

- Джонни, уйди, ты его напугал! - прикрикнула Полл.

- Бедный старина Джонни! - сказал Джордж. - А ведь он здесь первый поселился. Иди сюда, старик, ты ей больше не нужен.

Он присел и почесал Джонни хребет, подул ему в ухо, пока тот не за­хрюкал от удовольствия.

- Я не гоню Джонни, - сказала Полл. - Но ведь Мак еще совсем ре­бенок, я должна о нем заботиться.

- Да, разумеется, - откликнулся Джордж. - Старая любовь прошла, началась новая!

- Не дразни ее, Джордж, - одернула его мама.

Джордж глянул на нее, потом они глянули друг на друга, затем оба - на Полл. Будто обменялись каким-то несказанным словом. Джордж промолвил:

- Прости меня, Полл.

- Вот именно! - сказала мама и ушла в кухню.

Джордж еще почесал Джонни за ухом, а глядел при этом на сестру. Он было рот раскрыл, чтобы сказать ей что-то, но передумал, закрыл. Полл сказала:

- Мак, глупенький, ты должен привыкнуть к нашему Джонни.

Она спустила его на пол, и на этот раз, когда Джонни к нему прибли­зился, он уже не так испугался, только опрокинулся на спину, открыв свое мягкое, пульсирующее брюшко-барабан. Джонни ткнул его разок пя­тачком, а затем расположился на своем законном месте возле камина. Тог­да щенок его обнюхал, а затем, проявив недюжинную отвагу, накинулся прямо на круглый поросячий живот. Джонни хрюкнул, Мак принялся с ним заигрывать, плясать вокруг, таскать его за уши, тявкая от возбуж­дения. Джонни не реагировал на такие знаки внимания, а когда ему это все надоело, он встал и направился к дверям. Но уже с порога обернулсяк щенку; будто хотел сказать: «А может, хочешь прогуляться, поглядетьна наш сад?» И маленький Мак сперва склонил голову набок, а затем за­трусил вслед за ним.

- Я так и знала, что они подружатся, - сказала Полл. - и ты, Джордж, тоже знал, да?

Но Джордж не ответил. Он не двинулся в своем кресле, глядя на Полл с выражением какой-то тревоги и в то же время отрешенности, будто был настолько погружен в собственные свои думы, что ему уже не до этого но­вого любимчика своей сестры. Может быть, он притворялся, что не инте­ресуется щенком, потому что завидовал? Полл на его месте позавидовала бы обязательно, но Джордж не такой. «Джордж у нас без завистливой косточки уродился», - говорила мама, а Полл всегда считала, что это глу­пость какая-то: разве кости бывают завистливые? Скорей всего, Джордж просто не в настроении.

И через день, и через два Полл стала замечать, что Джордж проявляет больше заботы о Джонни, чем за весь прошедший год. Раньше он ругался, что от поросенка некуда деваться, что если человек хочет сесть у камина и вытянуть свои длинные ноги, то это место обязательно занято поросен­ком. Теперь Джордж не только не жаловался, но каждый день приходил домой с каким-нибудь лакомством для Джонни: горсть желудей или яблоко. Полл решила, что даже если Джордж сам не ревнует ее к щенку, то он за Джонни обижается и за него ревнует.

Неделю спустя эта ее догадка подтвердилась. После завтрака, когда она перед школой играла напоследок с Маком, бросая ему шнурок с при­вязанной тряпицей, а он кидался на нее с яростным рычанием, Джордж вдруг сказал:

- Полл, ты бы попрощалась с Джонни перед тем, как уйти. - Она гля­нула на него удивленно, и он добавил: - Бедный старый свиненок, ты со­всем его забросила в последнее время.

Она ответила:

- Не говори ерунды.

Но все равно почувствовала себя виноватой. Конечно, она любила Джонни, но он был уже взрослый и толстый, с Маком играть интерес­ней... Взявши ранец, она вышла в сад, чтобы загладить свою вину, но хотя дверь курятника стояла открытой и Полл ожидала, что Джонни радостно выбежит ей навстречу, он не показался. Мама смотрела на нее из задней двери, торопила:

- Поторопись, а то опоздаешь. Анни уже ждет тебя.

Полл позвала в нетерпении:

- Джонни!

Но он так и не вышел из курятника. Мама хмурилась, когда целовала Полл на прощание:

- Впервые в жизни он не вышел, когда его звали.

- Просто обленился, - отвечала Полл, потом крикнула: - До свида­ния, старый ленивый поросенок!

И убежала в школу.

Когда она вернулась, Джонни уже не было.

Она ни о чем не догадывалась - до конца своей жизни она сама верила, что ни о чем не догадывалась заранее. Но едва войдя в дом, она догадалась сразу, что тут произошло. Хотя никто ей слова не сказал.

Она припозднилась к чаю. Вместе с Анни они набрали полные карма­ны желудей для Джонни, а когда пришли, вся семья уже сидела за столом: Лили, и Джордж, и Тео, и мама, и Мак у мамы на коленях. И только од­ного не хватало. Полл крикнула:

- Где Джонни?

Но она уже знала ответ, сердце ей подсказало.

Мама промолвила:

- О Полл!..

В маминых глазах стояли слезы. У Полл язык сразу пересох и еле во­рочался во рту:

- Куда он девался?

Мама только головой покачала, говорить она не могла. Она спустила Мака на пол и направилась к шкафу, чтобы достать еще одну тарелку для Анни.

Лили оказалась решительной:

- Он девался к мяснику, нынче утром.

Полл не сказала ничего. Лили сказала:

- Полл, милая, мы же не могли держать его вечно. Огромная свинья уже всех нас объедала, ты же сама это понимала, разве нет?

- Ничего она не понимала! - Голос Джорджа дрожал от гнева, он глядел на маму и обвинял: - Ты должна была ей объяснить. Иначе это ж е с т о к о!

- Джордж, замолчи, - сказала Лили.

Мама поставила на стол тарелку и чашку. Села. Проговорила с болью:

- Мне все казалось, что не пора. То она болела, потом стало еще трудней. Я надеялась, что должна же она понять, - у всех ее подруг в доме держали свиней. У вас тоже был поросенок, да, Анни?

Полл выговорила медленно:

- Джонни был не как все. Ты сама говорила, что он не как все.

- Я тебя предупреждал, мама! - сказал Джордж.

Мама поглядела на Полл.

  - Мне очень жаль. Мне правда очень жалко... Это для всех нас не­легко. Наш поросенок, мы все его любили...- Ее голос заглох, голова сник­ла; но вот с усилием она подняла голову, улыбнулась печально: - Навер­ное, мне следовало поговорить с тобой, Полл, но я думала... да, я подума­ла, что так для тебя будет легче. А может, и для меня тоже. Ты же знаешь, какая ты. Прости меня, если я что-то сделала не так. Я очень на­деюсь, что ты меня простишь. Садись и пей чай.

Полл покачала головой. Джордж сказал:

- А может, она не так уж проголодалась? Я, например, точно не голоден. И еще кое-что я могу сказать точно. Что я не буду есть свини­ну, пока я жив!

- Меня сейчас стошнит, - сказал Тео.

Он вскочил и выбежал из-за стола. Джордж продолжал еще яростней:

- И бекон тоже не буду. И сосиски. Если Джонни снова явится в этот дом, хоть кусочек, хоть одна свиная ножка в холодце, - я больше не сяду за стол. Я уйду из этого дома, я уеду в Австралию!

Лили отвечала холодно:

- Мало вероятности, Джордж, что тебе придется попробовать Джон­ни. Мы слишком задолжали мяснику.

- О!.. - Джордж потупился, пробормотал: - Я не знал этого.

- Так вот знай теперь, - сказала Лили. - А как иначе, ты думал, бед­ная мамочка могла бы управиться? Ты хоть раз поинтересовался? И я не замечала, чтобы ты в чем-нибудь себе отказывал. - Джордж промол­чал, а Лили фыркнула: - Как и все мужчины!

Обойдя стол, она подошла к маме и обняла ее, а мама взяла ее руку, прижала к своей щеке. Джордж прокашлялся и сказал:

- Ну, я мог бы уйти из школы. Работать мог бы, деньги домой при­носить.

Мама проговорила тихо:

- Ты должен получить образование, это очень важно. Тетя Сара считает, что ты можешь попасть в Кембридж.

- К черту Кембридж! - сказал Джордж. - К черту тетю Сару!

На эти возмутительные слова никто ничего не ответил. Мама выпря­милась, похлопала Лили по руке. Лили вернулась на свое место и сталаразливать чай.

- Может быть, Полл и не хочет есть, - сказала она, - но Анни, наверное, проголодалась. Садись, Анни.

Лили не глядела на Полл, все старались не глядеть на нее. Она об­лизнула пересохшие губы и проговорили мягко, все еще удивляясь:

- Анни тоже говорила, что Джонни другой. В с е говорили, что он был другой.

Она сидела в дальнем углу садика тети Сары, на дровах. Глаза совер­шенно сухие, потому что плотный жгучий комок в горле не пропускал слез. Анни подошла к ней, Полл потеснилась, чтобы та тоже могла присесть на дрова, и сразу забыла о подруге. Спустя некоторое время Анн и прогово­рила:

- А я тоже не люблю, когда свиней режут. - И добавила, помолчав:­ - Но зато потом всегда бывает много еды, месяц мясоед.

Тогда Полл на нее поглядела. И увидела, что лицо у подруги худое. Как у мамы.

Анни спросила робко:

- Ты на меня не обижаешься?

Полл сказала:

- На тебя - нет.

Сказала и сразу поняла, что она не обижается ни на кого. Какой-то момент она думала, что будет теперь ненавидеть маму, но и этого не было. Люди едят свинину и, значит, должны убивать свиней. Иначе лю­ди будут голодные.

Анни сказала:

- У меня тут для тебя кусочек кекса. Хочешь?

- Спасибо.

Она съела кекс, весь до крошки, чтобы не обижать Анни, но на вкус он был как печная зола.

Любая еда была теперь такой - как зола или как опилки. Ужасное ка­кое-то месиво, которое встает в горле и не дает дышать. Она испытывала отвращение при одной мысли, что надо что-то положить в рот и прогло­тить.

В тот вечер она не поужинала и завтракать наутро не стала. И обедать тоже. К чаю мама сварила ей яйцо, в точности как Полл любила: разбила его в чашку и заправила тоненькими ломтиками поджаренного хлеба. Но даже это любимое блюдо вызывало тошноту, стоило только глянуть.

Мама сказала:

- Ну вот что, моя девочка, ты не встанешь из-за стола, пока все не съешь.

Но спустя полчаса Полл еще не встала, и мама, не сказав ни слова, убрала нетронутое остывшее яйцо, села рядом и принялась из старой ру­башки Джорджа шить тряпичную куклу для Мака.

Потом Лили поднялась в ее комнату, присела к ней на кровать и сказала:

- Полл, пожалуйста! Ты несколько дней не ела - не надо так нака­зывать маму. Это жестоко.

Полл ответила:

- Я не наказываю. Я н е н е х о ч у есть, н е м о г у.

- Тогда, может, ты выпьешь стакан молока?

Она принесла молоко, Полл попробовала выпить, но подавилась пер­вым же глотком. Лили поспешила убрать стакан, а Полл, согнувшись и всхлипывая сквозь тошноту, выговорила:

- У меня все внутренности закрылись. Правда же!..

Тео ей сказал:

- Ты умрешь, если не будешь есть. Подумай о папе, каково ему бу­дет, когда он вернется, а ты умерла и похоронена.

- Он не вернется.

- Вернется, еще как! Мама письмо получила.

Полл пожала плечами, она знала: папа не вернется никогда. «Кровь себя покажет», - сказала миссис Багг. И тетя Сара сказала: «Некоторые люди непривязанные». Вот и папа бросил их, как дедушка Гринграсс бро­сил его, когда он был маленьким. Что ж, она не винила папу, как тетя Сара не винила дедушку. Она все понимала, но это понимание легло пе­чалью у нee на душе. Не понимать - легче.

- Бедная мама,- только и вздохнула она.

Тетя Сара взяла ее на прогулку. Полл держалась за теткину руку, по­тому что уже неделю не ела и ослабла. Они шли по Вокзальной улице, а перед витриной мясной лавки тетя Сара остановилась.

- Посмотри, дорогая моя, - сказала тетя Сара, - это все вывешены туши убитых животных, и ты должна смотреть в глаза фактам. Человеку, чтобы жить и расти, приходится убивать других живых существ. Мы, лю­ди, животные плотоядные. Ты знаешь, что это значит?

- Да, - сказала Полл, - мы едим мясо.

Сказала и свалилась - потеряла сознание.

Она, пожалуй, получила удовольствие от всей этой суматохи. Кто-то смочил ей лоб водою, а когда она добралась до дому, ее уложили на ста­рый диван в передней комнате и Джордж привел Мака, чтобы он ее раз­влекал. Она рассмеялась, увидев, как щенок играет со своей тряпичной куклой: ухватив ее за голову всей пастью, он носился по комнате и рычал, а потом принес ее Полл. Склонив голову набок, поблескивая своими глаз­ками-пуговками, он глядел на Полл, звал ее по играть с ним - мол, кто у кого отнимет.

Джордж сказал:

- Бедный малый, ему не хватает движения. Тебе бы взять да прогу­ляться с ним вместе. В лавке шорника я видел синий кожаный ошейник и поводок, можешь купить.                                                                     ~

- У меня же денег нету.

- Нет - так заработай! - Джордж засмеялся, будто эта счастливая мысль только что пришла ему в голову. - Знаешь что: съешь вот эту гру­шу, и я дам тебе два пенса.

Груша была совсем маленькая, желтая, и снизу, где толще, чуть крас­ная. Джордж продолжал:

- Можем согласовать цены. За грушу - два пенса, три - за стакан молока. Полный обед - шесть пенсов. Впрочем, это не сразу, а то забо­леешь. Когда человек поголодает, у него все кишки ссыхаются.

Она съела ту грушу, и Джордж выдал ей два новеньких блестящих пенни. На другой день она съела еще грушу, выпила стакан молока с гла­зурованной булочкой - все это составило семь пенсов. Потом и пообедала, и Джордж выплатил ей восемь пенсов, поскольку она съела пудинг и по­просила добавки. К тому моменту, когда она заработала достаточно, чтобы купить ошейник, она снова чувствовала обычный голод и ела уже бес­платно, потому что Джордж, как выяснилось, потратился до гроша. Ошей­ник оказался щенку в самый раз, хотя поначалу он этот поводок вознена­видел и упирался передними лапами, когда Полл выводила его на про­гулку. Но она действовала лаской и уговором, и вскоре он уже несся впе­реди и тянул ее за собой, так что она еле поспевала.

- Глупый пес, - ворчала она на него, - ну неужели ты не можешь вести себя разумно и шагать рядом, как старина Джонни.

Мама ей напомнила:

- У свиней больше мозгов, чем у собак, я же тебе говорила.

Она робко поглядывала на Полл. И вообще после смерти Джонни она не знала, как с ней держаться, будто чувствовала себя виноватой, боялась, что Полл никогда ее не простит. От этого Полл тоже было неловко и со­вестно, будто это о н а в чем-то провинилась. Ей хотелось что-то такое ска­зать маме, чтобы ее утешить, притом сказать не про Джонни, а про другое, иное. Ведь она знала нечто гораздо более серьезное, а мама не знала. Во-­первых, папа их бросил. А еще настанет один такой прекрасный день, ког­да они все вырастут и тоже от нее уедут и она останется совсем одна. Бывали моменты, когда мама казалась особенно счастливой, мыла посуду и распевала или смеялась над какой-нибудь шуткой Джорджа, и тогда сердце Полл сжималось от боли при мысли, как одиноко и грустно будет маме когда-нибудь. Ей тогда хотелось обнять маму, прижать ее покреп­че, но Полл этого не делала. Мама, конечно, скажет: «Ба, с чего это тывдруг?!» А Полл не сможет рассказать ей все, что знает. Так же как ма­ма знала заранее, что будет с Джонни, а рассказать не могла. Да, если ты любишь человека, то самое печальное ты ему не расскажешь, а ута­ишь.

- А помнишь, - сказала Полл, - как ты посадила Джонни в эту пив­ную кружку? Какой он был смешной тогда!

Мама рассмеялась, будто какая-то тяжесть спала с ее души, и потрогала дочкину щеку пальцем, исколотым и шершавым от шитья.

На аллее, что за церковью, созрели грецкие орехи. Всю неделю одна старушка сторожила там и гоняла мальчишек, но по воскресным дням она сидела дома; поэтому после церковной службы все ребята старались по­отстать от мам, от теток и уж набивали карманы, когда никто не глядел.

Лили сказала:

- Папа любит орехи, надо припасти и для него. Вот бы ему поспеть к тому дню, когда мы выпустим наш школьный спектакль. О, я так на­деюсь, что он сумеет меня посмотреть! В чем дело, Полл, к чему ты кор­чишь такие гримасы?

- Я не корчу.

- Нет, корчишь.

- Да нет же!

Лили сказала уже со злостью:

- Может, ты хочешь сказать, что меня и смотреть не стоит?

- Ничего подобного!

Но именно это она имела в виду отчасти. Полл вдруг подумала, что вот все они глядят в будущее и все время ждут каких-то чудес, которых не будет никогда. Лили глядит и видит, как она станет знаменитой артист­кой, мама надеется дождаться папу домой, Тео - вырасти не каким-то там чудаком одиноким, а нормальным взрослым человеком, у которого друзья. И папа тоже глядит и надеется - разбогатеть...

Она почувствовала, что не надо ей заглядывать дальше, опасно. Вы­ходит, что единственное верное счастье - только то, что уже было и прошло.

Ей сразу стало холодно. Она будто окаменела.

Джордж спросил:

- Что с тобой? - И еще раз, уже с тревогой: - Что с тобой, Полл?

Они все глядели на нее, а она не могла вымолвить ни слова. Тетя Сара остановилась, вернулась.

- Что случилось, Полл? У тебя такой вид, будто ты увидела при­видение.

- Я не могу двигаться, - шепнула Полл.

Ей казалось, что, если она сделает еще хоть один шаг, случится что­-то ужасное. Тетя Сара кивнула всем остальным:

- Ступайте!

А сама встала на колени, прямо в пыль, в своем лучшем платье и креп­ко ее обняла. Полл прислонилась к ней, и минуту спустя тетя Сара ей сказала:

- Это у тебя возрастное. Болезнь роста, вот и все.

Полл сказала:

- Я... Я гляжу... гляжу в будущее...

Больше она не могла ничего сказать, особенно тете Саре: ведь она больше всех глядела в будущее и такие возлагала надежды на них всех!

- Я гляжу, - сказала Полл, - и я боюсь.

- Да, чтобы глядеть в будущее, надо мужество, - сказала тетя Са­ра. - А теперь бери меня за руку и пошли.

Она поднялась с колен, отряхнула платье и зорко поглядела на Полл, будто проникая в ее мысли.

- Надежды сбываются иногда, - сказала она.

И правда, одна сбылась, самая важная. После школы Полл пила чай у кого-то в гостях, а когда вернулась домой, увидела папу. Он сидел у ка­мина и колол орехи.

Она стала в дверях и смотрела в упор. На какую-то секунду он пока­зался ей чужим - совсем старый человек, седина в волосах. Но в следую­щий момент он был уже прежний, как перед самым отъездом. Он протянулк ней руки, она подбежала, бросилась к нему на колени и спрятала лицо у него на плече.

- Девочка моя! - сказал папа.

А она ничего не могла сказать. Она была в таком замешательстве, что даже глядеть на него не могла, а он держал ее и не отпускал и все гово­рил что-то, говорил. Они все там говорили без умолку - Полл слышала голос отца, еще голоса мамы, Лили, Джорджа, Тео. Голоса звучали то порознь, то вместе, то перекрывая друг друга, как инструменты в оркестре, который выводит прекрасную счастливую мелодию. Папины пальцы гла­дили ее голову, прощупывая каждую неровность ее головы, а потом и ямочку на затылке, - он всегда так гладил. Она уже чувствовала себя глупо: сидит, спряталась и не смеет поднять глаза, потому что все станут над ней смеяться. Наконец мама сказала:

- Лили, пойдешь со мной в кухню, поможешь готовить ужин, кар­тошку надо почистить. Джордж, ты еще уроки не сделал - возьми все, что надо, в переднюю комнату и принимайся, не теряй времени. А ты, Тео, сбегай-ка к теткам, сообщи им, что папин пароход прибыл раньше чем ожидалось, вот он и явился, и телеграммы не прислал - застал нас всех врасплох. Очень на него похоже!

Двери затворились. Тишина. Только огонь шипит и потрескивает да еще Мак спит в своей корзине и ворочается во сне.

Папа отвел ее лицо от своего плеча, сказал:

- Ну, как ты тут? Что тут у тебя?

Она попробовала собраться с мыслями: у нее тут так много всего!.. Но она могла вспомнить только одно. Маленького визгливого поросеночка в пивной кружке. И поросенка побольше, трусящего рысцой вслед за ма­мой по магазинам. И проказливого поросенка, съевшего все рождествен­ские крещеные булочки, а потом весь соседский крыжовник. И знаменитого поросенка, про которого весь город рассказывал, как он важной персо­ной восседал в гостиной ее светлости, преклонив голову на колени хозяйке. И дородного поросенка, дремлющего в дверях на солнышке...

Джонни, мятный цоросенок, его уже нет, он ушел и прошел, как весь этот долгий год ее жизни. И только в ее памяти он есть и будет - на­всегда, навеки.

Она сказала:

- Джонни умер.

Папа поглядел на нее с вопросом, потом улыбнулся. И, взяв ее рукой за подбородок, сказал:

- Родная моя, а кто такой Джонни?