Ранним утром смуглый юноша задумчиво шёл по пыльной дороге, обсаженной вязами и тополями. За спиной у него качалась котомка, наполненная заботливой рукой матери, в руке была палка. Встречный ветерок играл его тёмными волосами, бросал их на лоб, на чёрные живые глаза, но юноша не замечал этого.

Мысли не давали Сервию покоя. Вчера он простился с родными, с любимой девушкой Тукцией и теперь шёл в Рим, чтобы поступить на службу в легион.

Уходя из деревни, юноша нашёл Тукцию в винограднике. Девушка ставила подпорки, по которым должен был виться виноград. Тукция была босиком, в тунике[1]до колен. Работала она быстро, повернувшись спиной к солнцу. Заслышав шаги, она обернулась, зажмурилась, прикрыла рукой влажные глаза, похожие на тёмные виноградины, и лицо её стало печальным, искорки в глазах погасли. Она бросилась к юноше и, протянув руки, воскликнула: «Уходишь, Сервий?» — «Так надо». — «Пусть Марс[2] сопутствует тебе, пусть хранит твоё сердце добрая Венера!»[3]

Прощаясь с ним, Тукция шептала: «Не печалься, Сервий, что отец против нашего брака. Добрая Юнона[4]смягчит его сердце. Отец говорит: «Сервий беден, у него небольшая полоска земли, ветхая хижина да осёл, — как будешь жить?» А я ему: «Я пойду за ним, куда он прикажет». Отец сердится, и, если бы не это, он согласился бы на брак ещё осенью». Но Сервий покачал головой: «Нет, Деций никогда не согласится: он не любит меня».

Вспоминая этот разговор, Сервий видел круглое обветренное лицо Тукции, живые глаза, загорелые руки и ноги, слышал её мягкий грудной голос, а когда подумал о том, как она умоляла беречь себя на войне, слушаться советов Тита и повиноваться Марию, на глазах навернулись слёзы.

Тит и Марий были соседями Деция — отца Тукции, но они мало жили в деревне. Тит был воин, Марий — ветеран, дослужившийся до звания центуриона[5], а затем и примипила[6].

На этот раз легионеры пробыли в деревушке Цереаты недолго — приходили на побывку. Марий давно уже отправился в Рим. А Тит задержался, дожидаясь Сервия и своего соседа Мания, который, как и Сервий, был призван на военную службу. Но Сервию не хотелось уходить из деревни, он медлил, откладывал час разлуки с матерью, братом и Тукцией. Тогда, рассердившись, Тит вместе с Манием покинули деревню, пригрозив Сервию суровым наказанием за опоздание. Это подействовало на юношу, и он тут же стал собираться в дорогу.

Прощание с матерью, худой, сгорбленной старушкой, и хромым братом было невесёлым. Брат обнял Сервия и, взглянув затуманенными глазами на его котомку, тихо сказал: «Эх, меня бы вместо тебя! Я крепче и здоровее — больше было бы пользы!» — «Что дождь собирать в решето? — ответил Сервий и тихо прибавил: — Береги мать, не заставляй её тяжело работать». — «Будь спокоен», — обещал брат.

Мать долго не отпускала от себя Сервия: она обнимала его, целовала, повесила на шею зашитые в тряпочки камешки и снадобья, якобы предохранявшие от стрел, копий и мечей, и всё что-то шептала. А когда Сервий, вырвавшись из её объятий, вышел на дорогу, она с воплем бросилась за ним, умоляя его вернуться, не покидать её. Но Сервий, не оглядываясь, сдерживая слёзы, быстро удалялся. Он оглянулся, когда голос матери внезапно оборвался. Мать лежала на дороге. На помощь к ней спешил брат.

«Нет, нельзя возвращаться», — подумал Сервий и решительно зашагал вперёд.

Путь предстоял далёкий — дни сменялись ночами, приходилось ночевать на полях и в рощах. Сервий шёл торопливо, мало отдыхал. Ему хотелось догнать Тита и Мания. Наконец он заметил вдали двух человек.

Путники шли быстро, и только крики Сервия остановили их. Пробежав около четверти мили[7], Сервий догнал Тита и Мания. Тяжело дыша, опустившись на обочину дороги, он сказал:

— Как вы далеко ушли! Я бежал, моя туника мокра. Не пора ли отдохнуть?

— Сядем, — согласился широкоплечий плебей, повернув к нему тёмно-багровое лицо, исполосованное в боях, и потирая мускулистую грудь. Он вынул из котомки хлеб и сыр, сделал несколько глотков из фляги. — Что же ты, Маний? Пей вино, принимайся за сыр и оливки.

Маний, худощавый, с насмешливыми навыкате глазами, взглянул на Тита и, подмигнув ему, тихо сказал:

— Есть люди, которым, видно, не до еды.

Сервий вспыхнул, но промолчал.

— У них любовь заменяет хлеб и воду.

Сервий взглянул исподлобья на Мания:

— Я не смеялся над тобой, когда девушка отвергла тебя.

— Если одна это сделала, то другая…

— Другая поступит так же — увидишь!

Насмешливые глаза Мания стали колючими:

— Оба мы бедняки, скарб наш скуден, но у нас есть руки, чтобы заработать на хлеб. И всё же ни одна девушка не выйдет за нас. Даже твоя Тукция…

Сервий вскочил, сжимая кулаки:

— Ты, куриная голова, оставь Тукцию в покое! Ты просто зол на неё.

Глаза Мания засверкали, но Тит положил ему руку на плечо:

— Довольно споров! Ты первый начал…

— Он завидует мне! — крикнул Сервий.

— Завидую? — злобно засмеялся Маний. — Разве мудрый завидует глупому? Уж не думаешь ли ты, Сервий, что Тукция единственная девушка в республике?

— Для меня — единственная… Да и для тебя тоже, иначе бы ты не стал завидовать!

Маний ударил котомкой о землю, взметнув дорожную пыль.

— Пусть злые боги вырвут у тебя лживый язык! — закричал он, подступая к Сервию.

Тогда Тит встал между ними.

— К чему ссориться? — заговорил он, спокойно поглядывая на соперников. — Я защищаю Тукцию не потому, что она сестра моей жены. Я знаю — Тукция любит Сервия. И пусть любит. А ты, Маний, найдёшь себе другую девушку…

— Лучше Тукции!

— Лучше или хуже — твоё дело. А нам пора идти. Марий, наверное, гневается, что мы опаздываем в легион, надо спешить.

— А далеко ещё идти? — спросил Сервий.

— Ровно столько, сколько нужно, чтобы дойти до Рима, — усмехнулся Тит.

Сервий шёл сзади.

Мысли его возвратились к Тукции: он сравнивал её с самой Венерой, сошедшей с Олимпа[8] чтобы порадовать сердце бедняка.

«Если бы Деций согласился отдать за меня Тукцию, счастливее человека не было бы на свете!»

Сервий думал о своей Тукции, и путь не казался ему таким трудным.

Центурион-примипил яростно взмахнул виноградной лозой:

— Что отстаёшь?

Удар пришёлся по плечу легионера, и, скользнув, лоза задела юношу, шагавшего рядом с ним.

— Что убавил шаг, красавец? — крикнул центурион юноше. — Винограда захотел?!

Румяное лицо юноши побледнело, голубые глаза потемнели, брови сдвинулись, движения стали резкими, порывистыми.

Центурия шла по Марсову полю ровным шагом, сверкая медными нагрудниками, иберийскими[9] мечами, вытянутыми копьями, шлемами, украшенными прямыми чёрными перьями.

Она надвигалась с тяжёлым топотом, отбивая шаг, грозно звеня оружием.

Центурион стоял, выжидая, когда эта живая стена приблизится и можно будет остановить её.

— Сто-о-ой!

Центурия замерла, только взметнулись чёрные перья.

Юноша облегчённо вздохнул, искоса взглянул на товарищей справа и слева, но те прямо смотрели перед собой.

Примипил обходил строй, опрашивая новых воинов — кто они, откуда родом. Это был Марий, центурион, отличившийся в Иберии. Ему приказано было проверить выучку всех воинов легиона. Несколько дней подряд он заставлял их шагать.

С виду Марий казался мрачным, суровым. Крючковатый нос и быстрые желтоватые глаза придавали его лицу выражение хищной птицы. Да и голос его был груб, повелителен и насмешлив.

Марий остановился перед юношей, оглядел его с ног до головы и спросил:

— Кто ты?

— Тиберий Семпроний Гракх! — гордо ответил юноша, подняв голову выше, чем полагалось.

На лице примипила изобразилось изумление, виноградная лоза дрогнула в руке.

— Клянусь Марсом, уж не родственник ли ты знаменитого консула Гракха, воевавшего в Иберии?

— Я сын его.

— И ты, нобиль[10], шагаешь рядом с деревенщиной! — вскричал Марий.

— Я должен пройти военную выучку — так приказал мой шурин, консул Сципион Эмилиан. Война требует хорошо обученных легионеров, — прибавил Тиберий, заметив впечатление, произведённое на центуриона.

— Слава Марсу! — воскликнул Марий, с уважением взглянув на юношу. — Вижу, не иссякла ещё римская доблесть! — И подумал: «Боги сегодня удерживали не раз мою руку, когда я кричал: «Эй ты, красавец, перемени ногу!» Или: «Что рубишь мечом, как мясник топором?»

Прислушиваясь к беседе Тиберия с примипилом, воины с удивлением поглядывали на своего товарища. Когда Марий, дав отдых центурии, удалился к жертвеннику Марса, где собирались военные трибуны[11] и центурионы-примипилы, Тиберий заговорил с легионерами:

— Вас удивляет, что я стал воином… Но я хочу научиться владеть мечом, копьём, быть выносливым. Не так ли, Тит?

Тит резко ответил:

— Нет, господин, ты большого дела не сделаешь: там, где нужны сила и выносливость, ты отстанешь от плебея.

— Время покажет, отстану ли я. — Тиберий был задет за живое.

Худощавый воин, получивший удар лозой, сказал, поблёскивая насмешливыми глазами навыкате:

— Тит считает себя первым в центурии, а мы с тобой, господин, самые плохие легионеры. Ясно? Куда нам до него!

— Что мелешь языком, Маний? — вспыхнул Тит, сжимая кулаки. — Если не перестанешь трещать, как торговка…

Но тут голос примипила прервал готовую начаться ссору:

— По местам, по местам!

И опять началось учение. Теперь легионеры, грозно выбросив вперёд копья, бежали с воинственным кличем. Тиберий не отставал от Тита, уверенно взмахивавшего мечом, и громко кричал, не замечая, что по лицу катится пот и дышать становится трудно.

— Тяжело тебе, господин, — тихо говорил Тит, поглядывая с состраданием на уставшего Тиберия. — Не по силам взял работу…

— Ничего, Тит, справлюсь. Ты привык к военной службе, а я только начинаю. Да и учиться уже недолго — скоро будет присяга.

Тиберий отошёл и не спускал глаз с воина, который, в стороне от центурии, приближался, прикрываясь щитом, к изображению неприятельского воина и наносил ему удары мечом по всем правилам фехтовального искусства, а потом принялся метать дротики и камни из пращи.

— Это наш Сервий, — улыбнулся Тит. — Мы пришли вместе с ним из деревни, и тоска по девушке, кажется, покинула его… Взгляни, господин, как он меток: ни один дротик не миновал цели!

— Да, это будет хороший легионер, — согласился Тиберий. — Меткость его изумительна.

Тиберий принадлежал к знатному плебейскому роду Семпрониев. Отец его Семпроний Гракх прославился тем, что устраивал блестящие игры для народа; он воевал в Иберии и там заключил с племенами, враждовавшими с Римом, выгодный для обеих сторон договор. Вернувшись в Рим, он отпраздновал блестящий триумф, был избран консулом.

Глубокая любовь к родине и борьба против нобилей, испорченные нравы которых вызывали омерзение честных людей, привлекли на сторону Тиберия Семпрония лучших мужей республики. Историк Полибий горячо почитал его за приверженность к народу. Даже сварливый Катон Цензор должен был преклониться перед честностью и любовью к отечеству Семпрония Гракха.

Женившись на Корнелии, младшей, двадцатилетней дочери Сципиона Африканского[12], и получив в приданое пятьдесят талантов[13], Тиберий Семпроний вскоре отправился в поход в Азию. Там он получил известие от Корнелии о рождении первенца, который был назван Тиберием.

Корнелия сама воспитывала сына, наблюдала за его играми. Ни один из родственников и друзей отца не вмешивался в воспитание мальчика. А между тем в доме Гракхов бывало много образованных людей. Особенно запомнился Тиберию Катон Цензор, крепкий, бодрый, приземистый старик, о котором говорили, что он в короткое время изучил греческий язык якобы для того, «чтобы не отставать от образованного общества», а на самом деле потому, что греческий язык был необходим для его литературных работ.

После смерти отца в доме Гракхов был постоянный траур. За пять лет из двенадцати детей умерли все, кроме двух мальчиков — Тиберия и Гая, и девочки Семпронии. Однако несчастья, сыпавшиеся на Корнелию, не сломили её.

Она любила детей глубокой материнской любовью. На сыновей возлагала она огромные надежды. «Они — моё украшение», — говаривала она друзьям, и в её взгляде сверкала гордость.

Сыновья получили блестящее образование. Их заставляли учить наизусть законы «Двенадцати таблиц»[14], читать «Одиссею», переведённую на родной язык первым римским поэтом Ливием Андроником[15], а для того, чтобы сыновья овладели греческим языком, в дом были приняты изгнанники Диофан из Митилены и Гай Блоссий из Кум; Диофан был красноречивым оратором, преподавал риторику, Блоссий — философию и историю. Корнелия беседовала с сыновьями по-латыни, а не по-гречески. «Родной язык надо знать лучше чужого, — говорила она, — ибо мы римляне, а вам надо трудиться на благо отечества». Она любила вести разговор о счастье, славе и почёте, о великой деятельности отца своего Сципиона Африканского: «Ваш дед знаменит геройскими подвигами перед отечеством; он был дорог гражданам как гражданин и воинам как полководец. Он заслужил бессмертную славу». И, помолчав, замечала: «Семья Гракхов тоже знаменита славными деяниями… Вы не раз видели восковые маски предков, выставленные в атриуме[16], и, конечно, знаете восковую маску незабвенного вашего отца». Грусть слышалась в её словах. Впечатлительный Тиберий вспоминал мужественное лицо отца и, вытирая украдкой слёзы, опускал голову. Корнелия делала вид, что не замечает волнения сына, и продолжала: «Дети наследуют от предков и отцов добродетель и доблесть. И вы, сыновья, должны стать великими героями. Первым, конечно, ты, Тиберий, впишешь славное имя Гракхов в историю Рима… А потом наступит и твоё время, дитя», — гладила она растрёпанные волосы маленького Гая, который больше оглядывался по сторонам, чем слушал мать, придумывая, как бы убежать от неё. И Корнелия, чувствуя, что речи её не доходят ещё до сердца Гая, отпускала его.

Тиберий внимательно слушал мать, думая, как оправдать её надежды, стать знаменитым, прославить род Семпрониев.

Тиберий прилежно учился, однако он понимал, что многого ещё не знает… «Надо больше читать», — решил он, но вместо того, чтобы посоветоваться с учителями, отправился однажды чуть свет к Катону Цензору. «Диофан и Блоссий — приверженцы всего греческого, — думал Тиберий, — а старый Катон пишет свои сочинения по-латыни, предпочитает родной язык всем языкам мира».

Тиберий застал Катона в атриуме. Старик был таким же, каким помнил его Тиберий со времени споров с отцом: рыжеватые волосы с проседью, пристальный взгляд зеленоватых глаз, резкие движения, ворчливый голос.

Катон принимал клиентов, толпившихся вокруг его кресла, когда Тиберий тихо вошёл и остановился за колонной. Клиенты были бедняками, они зависели от своего господина — патрона, который покровительствовал им, угощал их, давал деньги, защищал в суде, назначал продавцами в свои лавки. Клиенты сопровождали патрона на форум[17], голосовали за него, отправлялись с ним на войну, исполняли разные поручения. Катон ценил услуги клиентов, но скупо вознаграждал их.

Поднявшись с кресла, он стал обходить клиентов, бросая быстрые взгляды на их заплатанную обувь, старые, дырявые тоги[18], и говорил скороговоркой:

— Сегодня никому не могу помочь — ни деньгами, ни продуктами. Всё у меня расстроилось: лавки не дают дохода, а из виллы ничего не везут.

Так он говорил каждый день, клиенты это знали. Тиберий смотрел с удивлением, как один из клиентов, самый старый, подошёл вплотную к Катону и, стуча палкой об пол, сказал:

— Господин, мы верно тебе служим и любим тебя, а ты мало заботишься о нас…

— Что-о? — вспыхнул Катон, сверкнув зеленоватыми глазами.

— В законах «Двенадцати таблиц» сказано: «Патрон, обманувший своего клиента, да будет проклят».

Катон отвёл глаза от старика:

— Чего тебе надо, Афраний?

— Мне нужно прежде всего зерно, а затем несколько ассов…[19]

— Разве ты не слышал, друг мой, что у меня ничего нет?

— Слышал. Но я подумал так: Юпитер поможет патрону накормить верных людей, отпустить их не с пустыми руками.

Катон исподлобья оглядел клиентов; взгляд его опять остановился на Афрании. «Рано или поздно надо им дать немного зерна; пусть получат и убираются». И, написав на навощённой дощечке несколько слов, он протянул её Афранию:

— Зерно получишь в моей лавке и разделишь поровну между всеми, а денег сегодня не дам.

Не слушая благодарности клиентов, Катон повернулся к Тиберию, которого давно уже заметил.

— Ты зачем пришёл?

— Побеседовать, отец!

— О чём?

Тиберий молчал.

Отпустив клиентов, Катон прошёл с Тиберием в таблинум[20].

— Что скажешь, юноша? — спросил он, перехватив взгляд Тиберия, брошенный на книгу, лежавшую на столе. — Что смотришь? Смотри, смотри! — И, схватив книгу, ткнул ему к носу: — Греческая, греческая!.. — Потом, смягчившись, прибавил: — Ты удивлён, что Катон, порицающий всё чужеземное, читает по-гречески?

— Я пришёл спросить тебя, отец, чему надо учиться…

— Читай, юноша, наших писателей, но не пренебрегай греками, у которых есть чему поучиться. Ты думаешь, что я на старости лет изучил греческий язык ради прихоти или удовольствия? Нет, я учился, чтобы перенять у эллинов полезное, обогатить наш язык, лучший во всём мире.

Помолчав, Катон пристально взглянул на Тиберия, зеленоватые глаза его стали прозрачными, совсем зелёными:

— Я радуюсь, что ты любишь родное слово. Работай над переводами с греческого языка, учись ораторскому искусству. Я думаю, что ты честно будешь служить отечеству, если не уподобишься молодым бездельникам, которых становится у нас всё больше и больше.

Вздохнув, Катон встал. Низкорослый, тучный, в старой заштопанной тунике, он походил на зажиточного деревенского плебея. Похлопав Тиберия по плечу, он неожиданно ласково сказал:

— Будь достоин, юноша, своего отца! А теперь иди. Не теряй времени на пустые разговоры. Надо трудиться.

Тиберий ушёл с чувством преклонения перед Катоном, хотя и знал, что старик скуп, резок, груб, большой стяжатель.

«Блоссий говорит, — мелькнула мысль, — что богачи, в том числе и Катон, скупая рабов и заставляя их у себя работать, вытесняют из деревень плебеев, и те вынуждены идти в Рим, увеличивать толпы неспокойного городского плебса. А на юге Италии и в Сицилии эти люди объединяются в шайки разбойников и грабителей».

Несколько месяцев спустя Тиберий узнал, что Сципион Эмилиан, муж его сестры Семпронии, волей плебса, голосовавшего за него в народном собрании[21], назначен вести войну с Карфагеном. Тиберий упросил Сципиона Эмилиана взять его с собой.

В этот знаменательный для него день Тиберий встретился утром в атриуме с Диофаном и Блоссием.

Оба учителя были в белых хитонах[22]. Диофан, поглаживая по привычке узкую бородку с завитушками, поглядывал на Тиберия чёрными весёлыми глазами, в которых вспыхивали лукавые огоньки, а Блоссий, крепкий, широкоплечий человек с серебряной паутиной в волосах, вертел в руках свиток папируса.

— Пойдём в сад, — предложил Тиберий, — пока госпожа мать занята домашними делами.

Они прошли через таблинум, столы которого были завалены свитками папирусов, миновали перистиль[23], поддерживаемый деревянными колоннами, и остановились на ступеньках, спускавшихся в сад.

Свежая, омытая утренней росой роща подступала к дому. Сверкающие капельки, похожие на слёзы, дрожали на листьях деревьев, на пёстрых лепестках цветов. Дорожки, посыпанные песком, строго вытянулись прямыми линиями; цветочные грядки, разбитые в виде прямоугольников, терялись среди деревьев. Здесь росли левкои, пурпурные пионы, алая греческая гвоздика, лилии Марса, гелиотропы. А в середине сада, где возвышалась решётчатая беседка, увитая плющом и диким виноградом, пылали ярким пламенем пышные кусты пестумских роз. Корнелия любила цветы, в особенности розы, и держала опытного садовника.

Грядки с цветами уступали место грядкам с овощами; на одних росли бобы, употребляемые в пищу в день Матроналий[24], на других — морковь и петрушка, горох, чечевица, лук. Несколько яблонь терялись среди дубов и каштанов. Под платанами стояли каменные скамейки.

— Войдём внутрь, — предложил Тиберий, подходя к беседке, похожей на зелёный шатёр, с тёмным входом посередине.

Сладкий запах роз, согретых солнцем, проникал в беседку. Тиберий наклонился к розовому кусту, оплетавшему решётку, и загляделся на него. Хлопотливое жужжание пчёл, стрекотание насекомых и пение птиц наполняли сад причудливой музыкой. Тиберий молчал, вслушиваясь в эти звуки. Молчали и учителя.

— Как прекрасно солнце, небеса, тучки, зелень, цветы! — сказал тихо юноша.

— Я всегда ратовал за спокойную жизнь, — отозвался Блоссий, — за мирный труд земледельца и горожанина…

— Но ты забываешь, что Рим занят войнами, — прервал его Диофан.

— Скажите, друзья, — обратился к учителям Тиберий, — правда ли, что, начав войну с Карфагеном, Рим уподобился волку, напавшему на овцу?

— Ты забыл, что эта овечка чуть не проглотила волка под Замой[25], — улыбнулся Блоссий.

— Да, но теперь нет Ганнибала.

— Верно, Тиберий, Ганнибала нет, но Карфаген остался. И он не желает уступать первенство римлянам.

— Тем более, — подхватил Диофан, — что эта борьба за первенство на море и торговлю началась уже давно.

Всё это хорошо было известно Тиберию. Не раз они говорили о первой и второй Пунических войнах; знал он, что сперва борьба происходила за Сицилию, затем за Испанию и мировое господство, и Рим победил карфагенян, стал господином на суше и море: Гамилькар Барка и сын его Ганнибал потерпели поражение. Однако Карфаген не мог примириться с утратой первенства, подрывом своей торговли и стал быстро оправляться от удара под Замой. Оттого предусмотрительный Катон Цензор призывал в сенате покончить с Карфагеном.

Заговорили о государственном устройстве Рима и Карфагена. Блоссий сказал, что ни Рим, ни Карфаген нельзя назвать республикой. Римом управляет сенат из трёхсот человек, который руководит всеми военными делами, распоряжается казной, устанавливает налоги, чеканит монету.

— Даже народное собрание и народные трибуны[26] не решаются выступать против сенаторов! — И тут же с едкой насмешкой Блоссий стал говорить о Карфагенской республике. — Во главе Карфагена стоят два избираемых ежегодно суфета, как у нас — два консула. Римляне и греки называют суфетов царями. Сенат состоит из трёхсот человек, как и в Риме. Но в Карфагене нет деревенского плебса, вся земля принадлежит богачам и возделывается рабами. Карфагеняне — первые купцы в мире.

— Но ты умолчал, Блоссий, о морских силах Карфагена, — сказал Диофан. — Позабыл и о наёмниках, испытанных в боях.

— И хорошо сделал, Блоссий! — вскричал Тиберий. — Каждый римлянин обязан помнить Милы[27] и Заму!

Так беседуя, они возвратились в атриум.

Корнелия уже сидела на биселле — двухместном кресле. Она усадила Тиберия рядом с собой.

— Известно ли тебе, сын мой, что Катон Цензор не раз выступал за войну с Карфагеном, а сторонники сенатора Сципиона Назики Коркула стояли за мир? Катон не раз говорил, что он убедился в опасности, угрожающей Риму, когда находился в Африке во главе посольства. «Я считаю, — кричал он в сенате, — что поражение при Заме не ослабило Карфагена, что пуны[28] желают отомстить нам за Заму! Берегитесь, как бы не появился второй Ганнибал! Не забывайте, что страна их богатеет с каждым днём: в ней триста цветущих городов!» Катон тогда вынул из тоги фиги редкой величины и, показывая их сенаторам, заключил: «Видите эти фиги? Страна, в которой они растут, находится только в трёх днях пути от Рима!» Он говорил о том, что пуны строят множество кораблей — значит, они готовятся к войне, что, если Рим не сокрушит Карфагена, он задушит нас, станет первым в мире, торговля и могущество перейдут к нему и римляне станут рабами пунов! Однако Сципион Назика Коркул продолжал возражать, и противники войны поддерживали его. А Катон при каждом выступлении сенаторов повторял: «А всё-таки я думаю, что Карфаген должен быть разрушен». И он добился, что сенат на тайном заседании голосовал за войну с Карфагеном, если пуны не распустят своих войск и не прекратят строить корабли.

— Всё это так, — заметил Блоссий, — но — клянусь Юпитером! — сенат пустился на хитрость, чтобы ослабить Карфаген, сделать его неспособным к войне. Когда карфагеняне вынуждены были взяться за оружие против нумидян, сенат объявил войну Карфагену. Неужели мало было со стороны Карфагена просьб о мире, выдачи трёхсот заложников, множества оружия и кораблей? Но римляне, сверх того, потребовали разрушить Карфаген и строить новый город в восьмидесяти стадиях[29] от моря. О боги! — вскричал он, подняв руки. — Что же оставалось делать пунам, как не взяться за оружие?

— Я ещё мало сведущ в этих вопросах, — задумчиво произнёс Тиберий, — но слушаю всё это с негодованием. Я уважаю старого Катона, Аппия Клавдия и других благородных мужей и часто думаю: если они нарушают справедливость, которую боги вложили в сердце человека, то не иначе, как из любви к отечеству и ради его благоденствия. И всё же в глубине души я испытываю стыд…

Диофан и Блоссий переглянулись. Взгляд Диофана говорил: «Видишь, наши семена упали на плодородную почву», а в глазах Блоссия сверкало торжество.

Корнелия прервала беседу.

— Не нам, — с неудовольствием сказала она, — вмешиваться в дела отцов республики.

Избрание Сципиона Эмилвана для ведения войны с Карфагеном не радовало её. Она не любила его за популярность в Риме, за прямоту в речах, резкость суждений и откровенное порицание поступков нобилей. Сципион Эмилиан не щадил никого — ни родственников, ни сенаторов, ни заслуженных государственных деятелей.

«Неблагодарный! Он бросил камень даже в отца моего, Сципиона Африканского», — думала Корнелия, вспоминая слова Эмилиана: «Можно ли хвалить победителя Ганнибала за высокомерие и презрение к плебсу?» Ещё тогда Корнелия ответила ему: «Постыдись! Ты порицаешь наших отцов, но посмотрим, как ты осмелишься не выполнить постановления сената, когда будет приказано разрушать города, продавать жителей в рабство!» И помнила холодные слова его: «Я воин и точно выполню то, что будет приказано сенатом. Но я не возьму ни одного обола[30] из добычи, ни одного обола из денег, вырученных от продажи военнопленных».

Сейчас Сципион Эмилиан был мужем её дочери, но старая неприязнь осталась.

— Сын мой, — обратилась она к Тиберию, — ты хорошо сделал, решив отправиться на войну. Несомненно, это решение внушили тебе добрые боги.

«Не боги, а Публий, — с признательностью к Сципиону Эмилиану подумал Тиберий. — Он будет моим наставником в военном деле». Однако Тиберий не сказал этого, не желая расстраивать мать.

— На войне ты отличишься, — молвила Корнелия, остановившись на пороге, — и меня будут называть матерью Гракхов, а не тёщей Сципиона.

Тит, Маний и Тиберий возвращались домой после занятий на Марсовом поле.

Солнце стояло ещё высоко, и воздух, казалось, струился горячими волнами; жара обволакивала Рим тяжёлой истомой знойного удушливого дня.

Легионеры шли неторопливо по узким извилистым улицам, то поднимавшимся на холмы, то спускавшимся в сырые, грязные низины. Запах гниющих отбросов и помоев, выливаемых прямо на улицы, преследовал их. Дома, обросшие множеством пристроек, где находились лавочки, мастерские, были неказисты; глухая стена без дверей и окон возвышалась над улицей, а вход в дом был со двора. Только на главных улицах виднелись аркады вдоль лицевой стороны домов, да и здесь находились лавки, но богатые, привлекавшие покупателей заморскими товарами и диковинными вещами. Крикливые голоса разносчиков гороховой похлёбки и прохладительных напитков оглушали редких прохожих.

— Не свернуть ли нам сюда? — предложил Тит, указывая на узенький переулок. — Эти пустые головы, — кивнул он на торговцев, — не дадут нам поговорить.

Тиберий послушно пошёл за Титом.

— Какой мрачный город! — продолжал Тит.

— Ты плохо знаешь Рим, не всё ещё видел в нём, — возразил Тиберий.

— Разве можно сравнить Рим с Капуей? — воскликнул Тит. — Ты не бывал в ней, господин? Марий говорит, что это красивейший из всех городов Италии. Капуя стоит на ровном месте — не то что Рим. А какой там виноград! Лучшего не найти во всём мире! — И, помолчав, прибавил: — Нет, неудачное место выбрали божественные братья для основания города!

— Ты знаешь о Ромуле и Реме? — удивился Тиберий. — Ты грамотен? Учился?

— Учился, да мало, — неохотно признался Тит. — А о братьях, основавших город, рассказывал нам Марий.

— Ромул и Рем заботились о неприступности города и безопасности населения за его стенами…

— А они забыли, что наводнения и пожары разрушают город! — не унимался Тит. — Нет, неудачное место выбрали братья, — повторил он и остановился: с пятиярусного дома что-то посыпалось (они успели отбежать), потом кто-то выплеснул помои.

— Чей это дом? — закричал Тиберий. — Клянусь богами, сегодня же сообщу об этом эдилу…[31] Чей это дом? — обратился он к рабыне, стоявшей на пороге.

Чёрные блестящие глаза женщины уставились на них с любопытством. Она молчала.

— Она не понимает нас! — вскричал Маний.

Они прошли молча несколько десятков шагов, вышли на большую улицу.

— А теперь, Тит, — протянул руку Тиберий, — что скажешь?

Впереди показался купол храма Юпитера в смуглом золоте орнаментов. Вокруг храма, как возле деда, толпились внуки — мраморные здания в белых одеждах. В стороне виднелся Табулярий (в нём находились архив и государственная сокровищница); дальше на склонах Капитолия[32] — крепость с храмом Юноны и дом авгуров[33], откуда жрецы следили за полётом птиц и наблюдали небесные знамения.

Тит, всплеснув руками, с восторгом смотрел на эту сверкающую громаду.

— О боги! — вскричал он. — Как это хорошо!

Но Маний равнодушно пожал плечами:

— Некогда любоваться красотами нам, беднякам!

Пройдя несколько шагов, он обратился к Тиберию:

— Шагая с центурией, я был удивлён, господин, твоим проворством. Ты делаешь успехи! И тебя не минует слава, тем более что ты родственник консула…

— Родство не имеет значения! — оборвал его Тиберий. — Ты знаешь Мария, он строг, а Сципион Эмилиан ещё строже его. Он не посмотрит на родство и, если надо, поразит, как Геркулес своей палицей!

Так беседуя, они дошли до квартала плебеев. Тит и Маний свернули в узкую грязную улицу и оглянулись. Тиберий остановился в нерешительности.

— Не побрезгаешь, господин, зайти к беднякам? — спросил Маний, и насмешливые глаза его встретились с глазами Тиберия.

— Конечно, нет! — воскликнул Тиберий. — Но как меня примут плебеи?

— Ты с нами, ты наш товарищ и гость, — отрывисто сказал Тит, — и никто тебя не обидит.

— Разве я боюсь? — нахмурился Тиберий.

— Не бойся, консул не узнает, что ты был у нас, — уколол его Маний.

— Какое дело Сципиону Эмилиану до моих поступков? — вспыхнул Тиберий и решительно последовал за новыми друзьями.

— Я познакомлю тебя с дедом Афранием, — предложил Тит. — Это наш земляк, родственник Мария. У него мы живём, у него же кормимся за небольшую плату. Он расскажет тебе о таких вещах, каких не знает даже Марий.

Домик, в который они вошли, был стар, половицы скрипели под ногами.

Небольшой атриум, очаг, на котором что-то варится, у очага белобородый старик и быстрая в движениях женщина.

Всё это сразу бросилось в глаза Тиберию.

— Вот и мы! — обратился к старикам Тит, освобождаясь от воинского снаряжения. — Хотим пить, проголодались. Марий не жалел наших ног и рук, а Мация наградил виноградом.

— Ха-ха-ха! — донёсся хриплый смех, его сменил кашель, и дед Афраний опять залился весёлым смехом; лицо его сморщилось, белая борода тряслась, он держался обеими руками за живот. — Виноградом… наградил?.. — сквозь смех повторял старик. — Ох, этот Марий!..

Тиберий с любопытством смотрел на старика: «Где я его видел? Ах, да! Это же клиент Катона Цензора!»

— Мы привели с собой гостя, — продолжал Тит и обернулся к старухе, которая, подбоченившись, исподлобья поглядывала на Тиберия. — Дай, мать, поесть чего-нибудь…

— Обедать подождём Мария, — сказал старик и пригласил гостя сесть. Он поманил к себе Мания: — Ну, расскажи, каков виноград на вкус? — и опять засмеялся.

— Тебе всё шутки, отец! — с неудовольствием отозвался Маний, но глаза его смеялись, выдавая весёлое настроение. — А знаешь, отец, на войну, видно, и тебе придётся идти! Тогда и ты попробуешь винограда.

— Война? — удивился Афраний. — Я думал, что боги не захотят больше крови — довольно её лилось и здесь, в Италии, и в чужих землях. Ну, а меня, старика, не тронут! Слаб, хил, нет прежнего проворства в ногах и руках, зрение слабеет — кому я нужен? Я не такой крепкий, каким был мой отец в этом возрасте. Пятнадцать лет воевал он с Ганнибалом, был под Каннами, но уцелел. А ведь какая была резня, какое бегство!.. — И, вздохнув, обратился к Тиберию: — Поверишь ли, сын мой, он видел самого Ганнибала, этого второго Марса…

— Замолчи, Афраний! — вскричала старуха. — Ты оскорбляешь богов!

— Я говорю, Марция, не о богах, а о боге. А ведь Марс сам виноват: римляне умоляли его о помощи, молились Минерве[34] и Юпитеру, а Ганнибал ударил, как кузнец по наковальне!.. О, Канны, Канны!.. Сами боги содрогнулись на Олимпе!..

— Расскажи, дедушка, где он видел Ганнибала, — попросил Тиберий.

— Ганнибала?! Ох, сын мой! В чёрных тучах бурей летел он за римлянами — рубил, жёг, уничтожал. Циклоп[35] с огненным глазом, на огромном коне!..

— Отец, отец! Что мелешь языком? — засмеялся Тит. — Этой грозой или бурей был не он, а пуны, разбившие римлян.

— Видел отец и Сципиона Африканского. Я всё же скажу одно, — продолжал Афраний: — исход битвы взвешен Юпитером на весах. А Ганнибал и Сципион — это небо и земля.

— Но земля победила небо! — сказал Тиберий.

— Или Сципиону помог Марс? — спросил Маний.

— Марс? — вскричал Тиберий. — Нет! Под Замой одержал победу не Сципион, а народ…

Маний довольно улыбнулся, переглянувшись с Титом.

— А как ты думаешь, господин, что делали бы консулы без войска?

— Господин… Какой господин? — удивился Афраний, но в это время распахнулась дверь, и на пороге появился Марий.

Все вскочили, кроме старика. Взглянув на легионеров, Марий отступил на шаг.

— И ты к нам, господин? — обратился он с изумлением к Гракху.

— Господин… господин… Какой господин? — бормотал Афраний, и, когда Марий объяснил, что пришедший гость — Гракх, старик дружелюбно заговорил: — Кто не знает, что Гракхи происходят из плебейского рода? Это не гордые и жадные оптиматы…[36] А за то, что ты не брезгаешь бедняками, — честь тебе и слава!

— Я такой же легионер, как они, — кивнул Тиберий в сторону Тита и Мания.

— Нет, не такой, — возразил Тит. — Ты нобиль, а мы…

— В походах и битвах мы равны: болезни и смерть не щадят и нобилей…

— А плебеев, сверх того, не щадят голод, непосильный труд.

— Замолчи, Тит! — грозно крикнул Марий и повернулся к Тиберию: — Тит и Маний наслушались старого Афрания и твердят: богачи, богачи! А ведь это зависть. Она мучает бедняка, вызывает в нём ненависть к богачу… Что молчишь, старый?

— Я думаю. Ты говоришь о зависти бедняка к богачу? Но прав ли ты? Это надо обдумать…

Когда Тиберий ушёл, Тит сказал:

— Этот нобиль мне нравится. Он не горд… и, кажется, справедлив.

— Да, — согласился Маний, — он умён. Так ли, отец?

Но старик не слышал его. Задумавшись, он решал важный вопрос: завидует ли он, бедняк, богачу? А если завидует, то не зависть ли является причиной вражды плебеев и нобилей?

Между тем Марий, сняв с себя снаряжение и оставшись в одной тунике, сел за стол:

— Давай, Марция, обедать.

— Всё готово, мы ждали только тебя, — захлопотала старуха, ставя на стол большую миску с дымящейся гороховой похлёбкой. — Садись, Афраний! Садитесь и вы, Тит и Маний!

Афраний взял большой круглый хлеб и, разрезав его на части, подал всем по большому ломтю. Пока все делали себе из мякиша чашки или ложки[37], Марция говорила:

— Хорошо, что этот нобиль отказался обедать. Плебейская похлёбка — вода да горох — застряла бы у него в глотке. Вот все вы хвалите его, а я знаю: богач бедняку не товарищ.

— Он плебей, — сказал Маний, — значит, родной нам по крови. Ясно?

— Нет, — возразила старуха, — кровь у него стала иной…

— Какой же?

— Не знаю, но это не плебейская кровь.

— Ты думаешь, Марция, что если мать Тиберия — дочь Сципиона Африканского, а сам Тиберий в родстве с консулом, то это наш враг? А ты забыла, что сами плебеи избрали Сципиона Эмилиана консулом, вопреки воле сената?

— Слыхала, но…

Марий с гневом стукнул кулаком по столу:

— Замолчи, женщина! Ты суёшь нос в мужское дело. Твоё дело — горшки да похлёбка. А консула не смей оскорблять: лучшего мужа нет во всей Италии! В своих виллах он кормит сотни бедняков, помогает клиентам и всякому, кто обратится к нему за помощью. И плебс прав был, избрав его консулом. Притом Сципион наш военачальник, и я никому не позволю оскорблять его!

— А кто его оскорбил? — запальчиво крикнул Афраний. — Моя старуха не сказала ничего дурного.

— Афраний, я щажу твою старость! Не суди о других по своему патрону в заплатанной тунике и стоптанных башмаках!

— Старый Катон Цензор умер, это был жадный скряга. А теперь мой патрон другой скряга — его сын. И хотя я получаю крохи с его стола, но, если бы не было этих крох, что бы я делал?

— Вот мы говорили о зависти… Ты порицаешь богачей, а патрону служишь, как раб!

— Я — раб? — вскипел старик, бросив свою сделанную из мякиша ложку на стол и расплескав похлёбку. — Никогда я не был рабом.

Афраний вышел из-за стола и, крайне раздражённый, сел у очага.

— Подумать только, — бормотал он, — я — раб? Но я клиент и обязан верно служить своему патрону. Марий нарочно опутал меня словами о зависти, а ведь я — настоящий плебей, мои предки честно сражались за Рим, проливали кровь… А он назвал меня рабом!

Напрасно Тит и Маний уговаривали старика не сердиться за неудачно сказанное слово, напрасно дважды подходил к нему Марий, прося забыть обиду, — дед был непреклонен. Даже Марция не могла уговорить его сесть за стол.

Но, когда беседа возобновилась, Афраний, не вытерпев, вмешался в неё.

Спор продолжался.

— Ты, Марий, на стороне богачей, — язвительно говорил Тит. — Ратуешь за сенат, а не хочешь понять, что это враг, с которым плебс борется сотни лет.

— Знаю, но если не повиноваться сенату, то кому же повиноваться?

Тит замолчал.

«В самом деле, кому иному повиноваться? — думал он. — Консулу? Народному трибуну? Но что они одни могут решить? Сенат состоит из старых мужей, которые управляют республикой».

Но Маний тихо, как бы про себя, заметил:

— Сенат? Комиции? Кто сильнее?

— Кто сильнее, спрашиваешь, Маний? — вскричал Марий. — Дело не в силе, а в мудрости. Часто сила ничто перед разумом.

Все удивились рассуждениям Мария. Никогда ещё центурион не высказывал таких мыслей.

«Всё это он слышал от военных трибунов, — решил Тит, — ведь он часто беседует с ними. С тех пор как Марий стал примипилом, у него появились иные взгляды. А раньше он был против богачей, против сената. Что с ним сделалось? Его будто подменили».

А старый Афраний уже ни о чём не думал. Пока шли разговоры, он плотно поел и теперь дремал. Иногда сквозь дремоту долетали до него возражения Мария, в голове мелькало, что надо бы опровергнуть их, но сон властно опутывал его.

Когда споры несколько улеглись и Марция, принеся в атриум амфору[38] принялась цедить кислое римское вино в оловянные кружки, пришёл Сервий.

Не успел он появиться на пороге, как Марий крикнул так громко, что Афраний проснулся:

— Встать! Консулу — слава!

Тит и Маний быстро вскочили. Дед приподнялся и сердито покачал головой:

— Ох, уж этот Марий!

Это была шутка. Продолговатым лицом, носом с горбинкою, тонкими губами и упрямым подбородком Сервий был действительно похож на Сципиона Эмилиана, и Марий, первый заметивший это сходство, подшучивал над Сервием, величая его консулом и окружая притворным почётом и уважением.

Но Сервию было на этот раз не до шуток: он не рассмеялся, а молча, махнув рукой, стал снимать с себя снаряжение; лицо его было угрюмо.

— Вы беззаботны, друзья, — тихо сказал он, — а ведь нам скоро отправляться под Карфаген.

— Ну и что ж? — пожал плечами Марий. — Будем бить пунов, возьмём Карфаген, победим врага и зернемся к ларам[39]. А затем отпразднуем твою свадьбу!

— Тукция будет ждать тебя сто лет! — язвительно засмеялся Маний.

— Ох, не верь, Сервий, девушке! — вздохнул Афраний. — Как прикажет отец, за того она и выйдет.

— Неужели война продлится долго? — спросил Сервий взволнованно.

Марий встал, оглядел легионеров, взял со стола кружку с вином:

— Пусть война продлится сто лет, как сказал Маний, лишь бы только взять Карфаген, сломить пунов! Не хотим больше нашествий Ганнибалов, опустошителей Рима, не хотим терпеть зло на своей земле! Выпьем же за победу, и да помогут нам боги!

— Это говорит центурион, а что скажет плебей? — возразил Тит. — С тех пор как ты стал примипилом, ты изменил плебсу. Ты повторяешь чужие речи… Мы не узнаём тебя, Марий!

— Что-о? Я изменил плебсу? — возмутился Марий. — Скажи, в чём же моя измена? Тебе не нравятся мои здравые речи, ты не любишь отечества, его богов, а я — сколько раз я жертвовал своей жизнью, не думая о родных и земле! — И, повернувшись к Сервию, крикнул: — А ты… трусливый заяц! Любовь затмила твой разум, и ты, не побывав на войне, уже думаешь о доме! Постыдись! Наш долг — повиноваться отечеству.

— Пусть Сервий подумает о легионерах, порабощённых девушками, — усмехнувшись, заметил Маний, — а другие пусть подумают о клиентах и центурионах, ставших рабами богачей.

— Завистник! — презрительно произнёс Сервий и отвернулся от него.

Но Афраний и Марий рассвирепели.

— Что лаешь, людей оскорбляешь? — воскликнул Афраний, грозя кулаками.

— Кто раб? О каких рабах ты говоришь? — кричал центурион, подступая вплотную к Манию. — Эх ты, проклятый бунтовщик! Мало, видно, хлестал я тебя лозой! Но берегись! Начнёшь бунтовать в легионе — убью на месте!

И Марий, резко повернувшись, обратился к Афранию:

— Успокойся, отец! Я безжалостно буду вырывать сорную траву, где только её увижу. Воин должен служить, защищать своё отечество, а не рассуждать!

Триремы[40] и квадриремы[41], на борту которых находились легионы, быстро скользили по Тирренскому морю, направляясь в Сицилиию. Там в муниципии[42] Панорме хранилось запасённое римлянами оружие, метательные машины, провиант и всё необходимое для ведения длительной войны с Карфагеном. Войско должно было отправиться в Африку — на помощь своим легионам под Карфагеном.

Солнце купалось в лазурном море, волны то журчали у кормы, то, покрывшись пеной, бросались на корабли, о чём-то споря, а потом утихали, перешёптываясь между собою.

Трирема, на которой плыли Тит, Маний и Сервий, быстро бежала, рассекая лебединой грудью изборождённое волнами море. Гребцы-рабы, прикованные к скамьям в нижней части судна, равномерно взмахивали длинными вёслами и пели заунывную песню на непонятном языке.

— О чём они поют? И на каком языке? — спросил Сервий подошедшего Мария.

— Это иберийцы, взятые в плен под Интеркацией[43].

— А почему они не были отпущены на свободу?

— Они провинились больше других, и сенат задержал их.

Сервий задумался. А гребцы всё пели и пели, и в голосах закованных людей слышалась сквозь шум парусов, надуваемых ветром, тоска по родине.

— Ночью будем в муниципии, — сказал Марий и медленно стал обходить легионеров, лежавших на палубе.

Действительно, трирема пришла ночью в Панорм и бросила якорь недалеко от города, объятого сном.

Было тихо, лишь изредка доносились с берега хриплые песни пьяниц да мелкая дробь трещоток ночных сторожей.

А на другой день пополудни триремы отплыли в Лилибей[44], где сосредоточивались войска.

Подплывая к городу, воины увидели легионы, выстроенные на пристани, консула, его легатов[45] и друзей.

— Который из них Сципион? — спрашивал Сервий у Мария.

— Разве ты ослеп? Взгляни на блестящий шлем с перьями.

Человек высокого роста, в сверкающем шлеме и красном плаще, стоял среди военачальников. На его молодом мужественном лице весело вспыхивали чёрные глаза, блестели ровные зубы.

Увидев легионеров, сходивших на берег, Сципион что-то сказал молодому легату, и тот быстро направился к прибывшим воинам. Через несколько минут легионеры построились, и Сципион стал обходить их.

— Всем довольны? Жалоб нет? — спрашивал он звучным голосом.

Вслед за Сципионом шли легаты и друзья консула. Тит стоял на правом крыле, не спуская глаз с приближавшегося Тиберия, и, когда глаза их встретились, на тёмно-багровом лице сверкнули зубы, в улыбке сузились глаза. Тиберий тоже узнал Тита и сказал вполголоса:

— Привет тебе, Тит!

Ответа не последовало — разговаривать в строю было запрещено.

Маний тоже видел Тиберия и, поглядывая на Мария, думал: «Почему примипил не подойдёт к Гракху, чтобы приветствовать его? Гракх не горд, мог бы быть нашим другом, дать добрый совет…

Мысль оборвалась — Сципион громко приказывал распустить легионы.

С утра Тиберий бродил по набережной, прислушиваясь к говору легионеров, дожидавшихся погрузки на корабли. Одни воины, сидя, на земле, играли в кости, другие пили вино и пели, иные с жаром рассказывали о своих похождениях.

Удаляясь, Тиберий слышал взрывы хохота.

Тиберий наблюдал за погрузкой легионеров на корабли. Погрузка производилась быстро, корабли тотчас же снимались с якоря и выходили в море.

Был уже вечер, когда подошёл он к портовой таберне. Из неё доносились пьяные песни.

Спустившись по скользким ступенькам в тёмную яму, Тиберий увидел в глубине её круглое светящееся отверстие и пошёл вперёд. Вскоре он очутился в полутёмном помещении.

Крики оглушили его. Две тусклые светильни, чадя нагоревшими фитилями, слабо освещали стол, уставленный кружками, взлохмаченные головы с осовелыми глазами. Несколько человек лежали на полу и храпели. Тиберий споткнулся, чуть не упал. Кто-то схватил его за ногу, выругался.

Оглядевшись, Тиберий увидел среди воинов, сидевших за столом, Мария и Тита и кивнул им. Они узнали Тиберия и с недоумением смотрели на него. Наконец Марий встал и, пошатываясь, подошёл к нему:

— Ты, господин, пришёл к нам? Зачем? Уж не пить ли с нами?

Тиберий уловил насмешку в его голосе.

Подошёл и Тит. Глаза его не смеялись. Таберна затихла, точно насторожилась, готовая загореться ярким пламенем гнева и ненависти к нобилям. Тиберий почувствовал это, поднял руку.

— Римляне, — заговорил он, — я такой же воин, как вы, как Тит и другие, а обучал нас в строю этот строгий примипил, — указал он на Мария. — Одних он хлестал виноградной лозой, другие избежали этого, но спины, вкусившие сладости лозы, чешутся до сих пор. Хвала богам, я избежал ударов, а мог бы их получить, если бы был нерадив. Не правда ли, господин центурион?

Марий опешил от такого обращения: шурин консула назвал его, деревенского плебея, господином! И Марий растерянно произнёс:

— Клянусь Марсом, ты не получил ни одного удара.

— Друзья, — продолжал Тиберий, — я зашёл к вам, как воин к воинам. В боях мы будем сражаться рядом, получать удары не лозой, а мечом и копьём, и, отражая их, будем бить врага, гнать навстречу нашей коннице. Но если в боях вместе, то и за столом вместе, не так ли?

— Садись, садись! — послышался чей-то голос. — Но у нас нет ни асса.

— Эй, хозяин! — закричал Тиберий. — Две амфоры вина!

Тучный пожилой вольноотпущенник[46] в фригийском колпаке, с огромной медной серьгой в левом ухе, услужливо поклонился Тиберию:

— Господин прикажет разбавить вино водой?

Тиберий обернулся к Марию:

— Решай как старший.

Центурион усмехнулся:

— Мы не нобили, чтобы разбавлять вино водой. Так ли, детки?

— Верно, отец, верно! — загремела таберна.

Одутловатое безбородое лицо вольноотпущенника приняло выражение тонкого лукавства.

— Ты мудр, отец, как Нума Помпилий[47], — вымолвил он, еле сдерживаясь от смеха. — Пусть никто не скажет, что вы уподобились варварам[48].

— Ты считаешь нас варварами? — крикнул Тиберий.

Лукавые глазки вольноотпущенника сверкнули смехом, голос приобрёл медоточивую сладость:

— Пусть не прогневается господин мой за неточное выражение… Пусть гости пьют, как решено, и храбрый центурион подаст всем пример… Но это вино, — продолжал хозяин, — крепкое, старое карфагенское из погребов самого Ганнибала — да будет проклято его имя!

Когда амфоры были распечатаны и кружки наполнены, Тиберий провозгласил тост за доблестных легионеров, моряков и военачальников. Громкие голоса, хлопанье в ладоши, топот — всё слилось в единый гул. Он видел раскрытые рты, белые и жёлтые зубы, блестящие хмельные глаза, обращённые к нему с радостью, лаской, гневом, злобой, и недоумевал, почему некоторые смотрят на него, как на врага. А когда шум стал утихать, он понял по долетавшим обрывкам речей, что ему, нобилю, не доверяют.

— Ты шурин консула, — услышал он чей-то голос и оглянулся, но сказавшего не увидел.

— Разве Сципион Эмилиан — не друг народа? — возразил Тиберий. — Сам плебс избрал его консулом для завершения войны с Карфагеном!

Наступила тишина. И в ней медленно прозвучали слова, падая тяжёлыми каплями в души:

— Избрал городской плебс, а не деревенский. Сципион мало знает о наших нуждах. Моё хозяйство разваливается, скоро землю продадут за долги…

Тиберий поднял голову, встретился глазами с Титом. Обычно весёлые глаза плебея были печальны, в них отражалась тоска встревоженного сердца. И Тиберий понял, что эти люди не могут быть расположены к нобилям.

«Но почему земледельцы обречены на голод и нужду? — мелькали мысли. — Так началось после войны с Ганнибалом…»

Вспомнились речи Блоссия, который говорил о разорении деревенского плебса. Философ доказывал, что большая часть общественной земли[49] находится в руках сенаторов и всадников.[50] Они отнимают у бедняков силой или скупают за бесценок участки, пришедшие в упадок. На вопрос Тиберия, отчего захирел деревенский плебс, Блоссий отвечал, что войны оторвали его от земли, налоги задушили, ввоз в Италию дешёвого заморского хлеба подорвал его благосостояние. В областях, разорённых Ганнибалом, многие земледельцы стали нищими. На полях богачей работают рабы, вытесняя всюду свободных пахарей.

Что же делать разорённым беднякам? Они уходят в города искать счастья, заработка.

Тогда Тиберий не обратил большого внимания на речи учителя, но теперь, когда он услышал слова о нуждах плебеев, ему представились опустевшая деревня и поля, на которых работают рабы: так же, как всегда, светит яркое солнце, но не слышно родного языка, только чужеземная речь рабов режет ухо, и не знаешь, где находишься — в Африке или Азии.

Очнувшись, Тиберий услышал слова Мария. Центурион говорил:

— Я думаю, что ты, Тит, преувеличиваешь: дела твои не так плохи, но могли бы быть лучше — ты не умеешь вести хозяйство.

— Что ты говоришь, Марий? — вскипел Тит. — А разве в твоём хозяйстве дела лучше моего? Там осталась твоя Фульциния, и если Деций не поможет ей…

— Знаю, пахота и сев — не женское дело, но если моя жена…

Тиберий перебил Мария:

— Не надо, друзья, отчаиваться, справедливость восторжествует, но не раньше, чем окончится война. Верьте, наступят лучшие времена, и Рим позаботится о нуждах бедных квиритов[51]. Выпьем же, друзья, за лучшие времена!

Звенели, чокаясь, кружки — воины пили за величие Рима и благосостояние плебса.

Когда Тиберий уходил из таберны — казалось, златокудрый Феб-Аполлон[52] выезжал на сверкающей колеснице на голубые просторы неба.

Колесница поднималась над лазурным морем, и эти две голубизны — голубизна неба и лазурь моря — казалось, раздвигались, образуя сияющую дорогу, по которой катилась огненная колесница с огненными конями и румяным смеющимся богом.

Тиберий задумчиво глядел вдаль.

— Какое тихое море! — сказал он, обернувшись к провожавшим его легионерам. — Если консул закончит сегодня свои дела, завтра мы отплывём в Африку!

Сервий не представлял себе, что такое большая война, и был удивлён по прибытии в Утику[53] лихорадочной деятельностью Сципиона Эмилиана. Даже Марий и Тит, участники нескольких походов, были поражены грандиозными приготовлениями полководца.

Не успели воины высадиться на берег и наскоро развести костры, чтобы сварить себе похлёбку, как консул приказал снова готовиться к посадке на корабли вместе с ополчением Утики.

Сервий недоумевал, что случилось. Поднимаясь на корабль, он спросил Тита, куда направляются войска, но Тит тоже не знал. И только Марий, подошедший к ним, объяснил:

— Римский отряд занял крутую скалу в Магалии, предместье Карфагена, и едва держится. Он ворвался было в ворота и устремился в Магалию, но карфагеняне отрезали его от наших войск. Надо спасать отряд, иначе он погибнет.

Марий, ожидавший приступа или морского сражения, был разочарован.

«Стоило ли посылать столько войск на помощь отряду? — думал он. — Пуны едва ли будут отстаивать эту бесплодную скалу». Но Марий ошибался.

Карфагенян у скалы оказалось много, и, хотя Сципион опрокинул их в стремительной схватке и отряд был спасён, а скала удержана римлянами, карфагенский полководец Газдрубал возобновил нападения на магалийскую скалу.

Приказав начать осаду Магалии, Сципион Эмилиан стал наводить порядок в лагере.

«Вот он, римский Геркулес, очищающий Авгиевы конюшни![54]» — думал Тиберий, наблюдая за изгнанием, из лагеря певиц, флейтисток, арфисток, предсказателей, мелких торговцев; в лагере вводилась строгая дисциплина. Легионер, уклоняющийся от военных занятий и захваченный за игрой в кости или за кружкой вина, получал известное число ударов на виду у выстроенного легиона, у него отнимались оружие и обувь. Безоружный, босиком, он часами простаивал на форуме лагеря, вызывая у воинов презрение. Случалось, что провинившийся умолял центуриона выдать ему оружие и отправить на скалу, в самое опасное место, но получал суровый отказ.

В один из дней Тиберий, проходивший по лагерю, увидел на форуме нескольких легионеров, сплетавших верёвку из полос разорванных плащей.

— Что вы делаете? — обратился к ним Тиберий.

Воины молчали. Юноша смотрел на потные лица людей, стоявших босиком, с непокрытыми головами на солнцепёке, и думал: «Так наказывают строптивых, непокорных легионеров, не радеющих о доблести войска и славе великого Рима».

И вдруг, вглядевшись в воинов, он узнал среди них Тита.

— А ты как сюда попал? — удивился Тиберий.

Тит вспыхнул, быстро отвёл от него глаза.

— Что молчишь?

— В кости играл с Сервием. Марий хлестал нас виноградной лозой…

— Но Марий — ваш сосед по участку.

— Что ж, что сосед? А служба?

Тиберий задумался: «Да, служба. Она не знает ни родства, ни дружбы».

— А что вы делаете?

— Разве не видишь?

— Зачем вам верёвка?

Тит молчал. И Тиберий, поняв, растерянно взглянул на него:

— В уме ли ты?

— Лучше смерть, чем такой позор.

Легионеры молча слушали. Лица их были хмуры.

А Сервий, стоявший в стороне, думал: «Они плетут верёвку… Нет, я не хочу умирать, меня ждёт Тукция».

Он видел, как Тиберий протянул руку, слышал его слова: «Отдайте верёвку, с ней я пойду к консулу просить за вас».

Слова Тита не удивили Сервия, это были слова благодарности, и он, Сервий, сказал бы так же: «Господин мой, если ты спасёшь нас, все мы — твои слуги».

Сервий не спускал глаз с Тиберия, направившегося к шатру полководца. Вот Тиберий прошёл мимо часовых, вот входит в шатёр, над которым развевается белое знамя…

Сципион Эмилиан стоял в кругу военачальников и что-то говорил. Энергичное лицо его светилось уверенностью, глаза поблёскивали. Тиберий успел увидеть красное круглое лицо Мария, резко выделявшееся среди бледных лиц военачальников.

— Итак, решено, — сказал Сципион Эмилиан и, заметив Тиберия, подозвал его к себе: — Почему ты не пришёл на совет?

— Не успел. Осмотр стен Магалии занял больше времени, чем я предполагал. Возвращаясь, я увидел наказанных воинов и…

— Об этом потом… Каковы стены? Можно ли взять предместье приступом?

Тиберий помолчал.

— Ты ставишь меня, консул, в затруднительное положение. Разве у тебя нет мнения более сведущих людей?

— Я хочу знать твоё мнение.

— К стенам можно придвинуть осадные башни…

— Слышите? — повернулся Сципион к военачальникам. — И ты, Тиберий, уверен в успехе?

— Дай мне людей, и я первый пойду на приступ.

— О приступе и была речь во время твоего отсутствия. Решено напасть на Магалию чуть свет. В начале ночи начнём подготовку.

— Хорошо, но мне нужны надёжные воины.

— Выбирай. С тобой пойдёт примипил Марий.

Отпустив военачальников, полководец прошёлся по шатру, остановился.

Потом, взглянув на Тиберия, Сципнон сказал:

— Когда выберешь себе помощников…

— Я выберу из числа наказанных.

— Нет, Тиберий, эти люди должны отбыть наказание.

— Эти воины, Публий, должны участвовать в бою, чтобы искупить свою вину, и они пойдут со мною! — волнуясь, говорил Тиберий. — Нельзя доводить людей…

— Повторяю, Тиберий…

— Выслушай меня, Публий, а потом делай, что нужно.

И Тиберий рассказал о беседе с Титом, и решении легионеров умереть.

— Вот эту верёвку я отнял у них. Люди доведены до отчаяния: они разорвали свои плащи и стали вить верёвку. Боги видят раскаяние воинов, сам Марс сжалился бы над ними и послал их в бой! И я поклялся в душе Юпитером, что если ты не дашь мне этих людей, то я…

— Не пойдёшь в бой? — сверкнул глазами Сципион.

— О нет, Публий. Я пойду, но не стану выбирать помощников — ведь, кроме этих людей, других не знаю, а положиться могу только на них.

Сципион взглянул на Мария:

— В чём они провинились, примипил?

— Они играли в кости, пренебрегали службой. Я разогнал их. Пришлось сечь, как приказано тобой, отнять оружие и обувь, поставить их на форуме, в назидание другим.

— Когда это было?

— Завтра будет ровно неделя.

— Выдать им оружие и обувь — слышишь, Марий?.. А ты, Тиберий, можешь вести их в бой.

Схватив в волнении руку Сципиона, Тиберий прошептал:

— Я знал, что ты великодушен!

И он выбежал из шатра вслед за Марием.

Чёрная, как сажа, африканская ночь помогала римлянам. В темноте медленно двигались осадные башни, но, как ни тихо подступали они к стене, бдительный враг уловил лёгкий скрип колёс, и стены мгновенно ожили: между зубцами вспыхнули яркие огни, и отблеск их выхватил из темноты очертания огромных передвижных башен. На стенах появились катапульты[55] и баллисты[56]. Зажигательные снаряды ударялись о башни и с треском падали на землю, обжигая людей, следовавших за башнями. Римляне быстро тушили огонь, уносили раненых, настойчиво двигались вперёд.

Тиберий шёл во главе отряда, следовавшего за передовой башней.

— Как только башня упрётся в стену, — приказывал он, — пусть воины взбираются за мной на её верхний ярус! Тит и Сервий перебросят на стену мостик. А ты, Марий, будешь подгонять отстающих, следить за баллистами и катапультами.

— Я — примипил…

— Делай, как сказано. Каждая минута дорога.

— А таран?[57]

— Таран должен немедленно начать работу.

Со стен сыпались стрелы, свистели камни, ударяясь о башню, и Тиберий кричал в нараставшем шуме:

— Быстрее, быстрее!

Таран, находившийся в нижнем ярусе, тяжело бухал. Тиберий бросился в башню. За ним Тит и Сервий, увлекая за собой легионеров. Ощупью, в темноте они быстро поднимались по дощатой лестнице, содрогавшейся от ударов тарана. Вскоре свежий воздух пахнул им в лицо. Поспешно был перекинут мостик, и железные крючья, зацепившись за зубцы стены, зловеще заскрежетали.

Прикрываясь щитом, впереди бежал Тиберий с обнажённым мечом. Мостик оседал под тяжестью воинов, но Тиберий, увлечённый приступом, ничего не видел, не слышал. Перед ним — тёмная фигура… Взмах меча, крик — и уже стена. Он прыгнул на стену и услышал голос Сервия:

— Осторожно, здесь яма!

— К воротам! — кричит Тиберий.

Страшный вопль прокатился впереди — отряд карфагенян преградил им путь.

— Бей, коли, режь!

Тиберий не узнал своего голоса: ему показалось, что кричал кто-то другой, могучий, заглушая шум схватки. Люди смешались в тёмную барахтающуюся кучу, и эта куча, разъярённая и непреклонная, колыхалась, воя и проклиная, звеня оружием, готовая, как огонь, испепелить себя вместе с противником.

Тиберий изнемогал: казалось, не было сил освободиться от напиравших врагов.

— Держись, Тиберий!

Кто это кричит? Ах, это Сервий. Значит, стена занята.

— Вперёд! — зовёт Тиберий. — Не отставать!

Короткая схватка в темноте — лязг мечей, крики и проклятия на финикийском, нумидийском и латинском языках. Отряд Тиберия, преследуя врагов, бросился к воротам, сметая стражу.

— Открывай ворота! — приказывает Тиберий. — Быстрее, быстрее!

Лязгают тяжёлые железные засовы — и ворота распахиваются. С криками врываются в предместье легионы, их топот гремит по мостовой.

Уже светало, когда Тиберий увидел Сципиона Эмилиана; он скакал на коне, преследуя разбегавшихся карфагенян.

— Слава, слава! Магалия наша! — кричал Тиберий и только теперь обнаружил, что рука у него в крови.

— Что такое? Ты ранен? — участливо спросил Сервий.

— Пустяки, царапина, — отмахнулся Тиберий и бросился за воинами, устремившимися к неприятельскому лагерю.

С радостными криками ворвались римляне в лагерь, оставленный карфагенянами. Одни бросились к повозкам с продовольствием, другие проникли в шатры военачальников, тащили оттуда ковры, кубки, треножники, дорогие мечи с инкрустацией на рукоятках. Были и такие, что разбивали бочки с вином, подставляя под бьющую струю шлемы или пригоршни.

Лагерь гудел, как осиное гнездо. Начинались драки, пьяные легионеры выхватывали мечи, угрожая друг другу.

Тиберий пытался остановить грабёж, но его не слушали. И только Сципион Эмилиан, подъехавший к лагерным воротам, прекратил бесчинства, приказав трубить сбор.

Выстроив легионы, полководец обратился к воинам с речью. Голос его был суров.

— Вы набросились на добычу, как шакалы на падаль! — кричал он с негодованием. — Вы уподобились шайке грабителей, нарушили дисциплину! Вы недостойны называться громким именем римлян, владык мира! Пусть ваши жёны и дочери скажут, когда вы вернётесь в дорогое отечество: «Стыд и позор! Этих грабителей мы не хотим знать! Они опозорили себя, свои семьи и народ! Вот они, рабы алчности, торгаши награбленным!»

Воины стояли потупившись.

— Никогда я не начальствовал над злодеями и торгашами! И вот довелось мне и доблестным мужам, вступившим на стены, быть свидетелями такого позора! Клянусь Марсом, если ещё раз это повторится, виновным не избежать сурового наказания!

Слушая Сципиона, Сервий думал: «Нет, он неправ. Надо было отдать нам лагерь. Ведь мы жертвовали своей жизнью, многие из нас ранены».

А Сципион продолжал:

— Первым вступил на стены Тиберий Гракх, и я, именем сената и римского народа, награждаю Гракха большим стенным венком, а примипила Мария и легионеров Тита и Сервия жалую денежной наградой.

— Слава, слава! — загремели передние ряды, а этот возглас, перекатываясь по рядам, слился в общий восторженный крик.

Тиберий, несколько смущённый, поднял руку, но долго не мог вымолвить слова — воины кричали, приветствуя его. Наконец в наступившей тишине прозвучали взволнованные слова:

— Благодарю богов, республику, консула и вас, легионеры! Богов — за дарованную доблесть, республику и консула — за милость, а вас, воины, — за помощь в бою! Примипил Марий и легионеры Тит и Сервий были со мной, а я благодарю их за дружбу и помощь!

— Слава, слава! — кричали легионеры. Распустив войска и приказав укрепить захваченный лагерь и Магалию, Сципион обнял Тиберия:

— Я доволен тобой, внук победителя Ганнибала! Как обрадуются твои родные, узнав об этом подвиге!

После зверских истязаний и казни Газдрубалом римских пленников на городских стенах борьба стала ещё более ожесточённой: жажда мести доводила обе стороны до неистовства. Карфагеняне мстили за Магалию и лагерь, за поражение, а римляне — за пытки и казнь соотечественников.

«Неужели нельзя обойтись без жестокостей?» — думал Сервий, стоя на часах и наблюдая за городскими стенами с перешейка, где находился шатёр консула. Перешеек этот соединял карфагенский полуостров с материком, здесь тысячи легионеров строили большой укреплённый лагерь во всю ширину перешейка. «Гракх говорил, что Сципион хочет отрезать город с суши, прекратить сообщение с другими странами по морю, но удастся ли это? Ведь купцы из Нефериса[58] продолжают приводить в гавань корабли, нагружённые продовольствием. Сципион приказал соорудить каменную плотину, запереть вход в гавань. Удастся ли это? Тогда город будет обречён: голод и болезни сломят карфагенян».

Карфагеняне перехитрили Сципиона Эмилиана. Осматривая однажды почти готовую плотину, запиравшую вход в гавань, консул увидел множество трёхпалубных карфагенских кораблей, вышедших в залив. За ними следовали плоты и лодки.

— Что случилось? — с недоумением спросил Сципион Эмилиан подходившего к нему Тиберия.

— Случилось то, чего нельзя было предвидеть, — сказал Тиберий. — Помнишь, Публий, я давно уже говорил тебе о каких-то работах, производившихся врагом в глубокой тайне, даже перебежчики не знали о них. И вот тебе — неожиданность! Пока мы загораживали вход в гавань, пуны прорыли канал в другом месте. Теперь, думаю, не запереть их — ведь море там глубоко.

Сципион был очень взволнован:

— Если они сегодня нападут на нас, все наши корабли будут уничтожены! Ведь мы не готовы.

— Боги сохранят нас, не допустят нашей гибели… — Голос Тиберия дрожал. — Легионы не должны погибнуть. Не имея кораблей, мы будем обречены…

— Нет! — твёрдо сказал Сципион и повторил с тревогой в голосе: — Нет! Только бы они не напали на нас сегодня! А завтра мы будем готовы, и они получат отпор!

В этот день неприятель не напал на римские корабли. Морской бой произошёл спустя три дня, и ни одна сторона не одержала победы.

Сидя в шатре, Сципион изучал карту Карфагена и его окрестностей. Он узнал, что, пока набережная, ограждённая земляным валом, не будет в руках римлян, городом не овладеть.

«Здесь, на земляной косе, я поставлю осадные машины и пробью в валу брешь. Остальное сделают легионы».

Приказав готовиться к нападению, Сципион вышел на преторий[59]. К нему подошли друзья и молча ожидали, что скажет консул.

Сципион заговорил, убеждая всех в необходимости овладеть набережной.

— Приступайте же, друзья, к делу! — распорядился он и направился к легионам.

Он видел, как двигались по земляной косе осадные машины, слышал свист камней, долетавших до лагерных ворот, а потом, когда тяжело забухал таран, долбя стену, подумал: «Вот оно, началось…»

Но вдруг таран замолчал, раздался отчаянный вопль, его сменили крики. Верхом на коне примчался Тиберий.

— На помощь! — кричал он. — Враг напал на осадные орудия, обратил воинов в бегство…

Действительно, от земляной косы бежали разрозненной толпой легионеры. Сципион во главе отряда всадников поскакал наперерез беглецам.

— В бой! — яростно кричал он, выхватив меч. — В бой, проклятые трусы!

Однако воины, обезумев от страха, не слышали его слов. Кони всадников топтали беглецов, а мечи беспощадно рубили.

— Играть сбор!

Загудели трубы, и мощные звуки далеко разнеслись, сзывая разбежавшихся легионеров.

Но, пока собирались воины, карфагеняне успели уничтожить осадные орудия и наскоро заделать брешь.

С горестью смотрел Сципион на обломки орудий, на трупы воинов. Не взглянув на строившихся легионеров, он в знак печали покрыл краем плаща свою голову и молча удалился. Посрамлённые воины, чувствуя, что консул презирает их, даже не желает говорить с ними, бросились к нему, окружили. Они целовали ему руки, одежду, бросались перед ним на колени:

— Прости, отец!

— Не гневайся!

— Пойдём, куда прикажешь!

— Прости ради богов!

Сципион вглядывался в лица легионеров и в глазах их видел преданность, раскаяние. Консул молчал, зная, что только непреклонностью можно покорить этих людей, только суровостью вразумить…

Наконец он сжалился:

— Встаньте, воины! И будьте впредь римлянами, а не варварами!

Уходя, он слышал позади ликующие возгласы и думал: эти люди не побегут больше перед врагом.

Подходя к шатру, он увидел Тиберия, который возвратился из-под стен города.

— Что нового?

— Враг подтягивает свежие силы.

— Созвать военачальников!

Когда в шатре стало тесно (собрались легаты, военные трибуны, квесторы[60] и примипилы), Сципион, не спрашивая, возможно ли это, приказал восстановить разрушенные машины, запастись снарядами.

— Я не назначаю срока, — сказал он, — но вы сами должны понять, как это важно. В обозе есть кузнецы, плотники, столяры и другие ремесленники. Если их мало, я затребую, кого не хватает, у окрестных царей.

Начались осадные работы. В обозе работали даже легионеры. Тит взмахивал огромным молотом, и золотые искры рассыпались во все стороны, а наковальня гудела, как отдалённый раскат грома.

— Как дела, Тит? — спросил Тиберий.

Он смотрел на красное, потное лицо, освещённое багровым пламенем горна.

— Хорошо.

— Ты, я вижу, неплохой кузнец.

— Буду хорошим кузнецом.

Тит ковал железные части для баллист и катапульт, Сервий помогал ему; кузнечные мехи тяжело дышали. Готовые изделия, охлаждённые в воде, возвышались кучками, но им не давали залёживаться: люди, строившие баллисты и катапульты, поспешно уносили их.

— Если работа не будет прервана, — говорил Тит, — если враг не станет нас тревожить, то через несколько месяцев мы пойдём на приступ.

— Какая трудная, тяжёлая война! — вздохнул Сервий. — Скорее бы она кончалась!

— Война кончится не раньше, чем город будет наш. — И, помолчав, Тит спросил: — Где Маний? Что его не видно?

— Маний шьёт одежду для воинов… Он стал лучшим портным в легионе.

Тит рассмеялся:

— Пусть он шьёт, а мы будем ковать.

— Но не куй, Тит, хитростей на своей наковальне!

— Ещё рано, Сервий, ещё рано! Да и не место здесь. А вернёмся в Италию — увидим!

Наконец наступил день окончания работ, и, пустив в ход новые осадные орудия, римляне начали военные действия. Карфагеняне отступили. Сципиону Эмилиану удалось овладеть набережной и гаванью.

— Теперь город почти в наших руках, — сказал Тиберий.

— Нет, — ответил полководец, — сделан только первый шаг, а до взятия Карфагена ещё далеко.

И он приказал:

— Соорудить вал, равный по высоте городским стенам, вывести легионы на работу!

Дни и ночи находился Тиберий среди легионеров. Производились земляные работы: мелькали тысячи лопат, насыпая землю вокруг города, тысячи ног утрамбовывали её, забивали в землю камни и тяжёлые куски дерева, обитые железом. Люди работали молча; только изредка вспыхнет песня, её подхватят несколько голосов, но, не найдя общей поддержки, заглохнет.

Карфагеняне обстреливали легионы из баллист и катапульт, поражали стрелами из луков и камнями из пращ, но воины, скрываясь за передвижными щитами из прутьев или досок, продолжали работы. Когда же были доставлены винеи,[61] работа пошла веселее.

В часы отдыха Тиберий беседовал с воинами, расспрашивал о их жизни. Большинство легионеров были земледельцы. Они жаловались на тяжёлую жизнь, разорение. И Тиберий впервые подумал: «А ведь Лициний Столон[62]ещё много лет назад хотел улучшить положение земледельцев. Он предложил закон, в котором говорилось, что никто не имеет права владеть участком общественного поля, превышающим пятьсот югеров[63] и никто не может выгонять на пастбище более чем сто голов крупного и пятьсот голов мелкого скота».

Несколько месяцев спустя Марий торжественно доложил проконсулу[64], что сооружение вала окончено — город заперт с суши.

Сципион задумчиво смотрел на папирус, на котором был старательно вычерчен план Карфагена.

Марий прервал молчание:

— Теперь пойдём на приступ?

— Не будем торопиться. Газдрубал с войском попал в мышеловку. Пусть голод и болезни довершат начатое мною дело.

…Осада Карфагена затягивалась, наступила зима. Военные действия почти прекратились. Тиберий получил разрешение Сципиона Эмилиана уехать в Рим.

Дули холодные ветры, шли дожди, и осаждённый город с высокими стенами и круглыми башнями, поблёскивавшими при свете факелов, стоял тёмным призраком.

Тиберий бродил среди воинов, стороживших все выходы из города, слушал их беседы, сам разговаривал с ними, но мысль о непогоде, мешавшей уехать, тревожила его с каждым днём всё больше. Он отвечал невпопад на вопросы легионеров, хмурился. И воины, чувствуя, что ему не до них, отходили от него перешёптываясь. А он не замечал этого.

Бездеятельность удручала Тиберия. Он думал о Риме, о родительском доме, о матери и брате, о занятиях философией, науками, литературой, без которых жизнь казалась невыносимой, бессмысленной.

Не выходили из головы слова Сципиона: «Пусть голод и болезни довершат начатое мною дело», и Тиберию становилось страшно: там, в осаждённом городе, не хватает хлеба, люди питаются собаками, кошками, мышами, а когда съедят их — начнут убивать по жребию друг друга, чтобы не умереть от голода.

«Публий хочет взять город измором, а Юпитер не желает примирения обеих сторон, стоит на стороне римлян». — «Но ведь это война, — говорил другой голос. — Разве ты не сражался на стенах Магалии?» — «Но я не знал, что война так ужасна. И зачем война, когда споры можно разрешать мирным путём?» — «Римлянин не привык ни торговаться о мире, ни просить его: он выхватывает меч».

Когда ветры несколько утихли, Тиберий собрался отплыть в Италию. Он смотрел на воинов, сбежавшихся проводить его, видел Сципиона Эмилиана, окружённого легатами, слышал звучные слова проконсула.

— Эти письма ты передашь матери и сестре, а это послание — римскому сенату.

Взяв письма, Тиберий взошёл на неспокойную бирему[65]. Судно рвалось, как цепной пёс, тёмные волны, пенясь, ударялись о берег, и ропот их звучал угрожающе.

— Посейдон[66] гневается, — сказал Сципион по-гречески. — Не отложить ли путешествие до завтрашнего дня?

— Зачем? — пожал плечами Тиберий. — Мы надеемся на милость Эола[67] — он пошлёт нам попутные ветры. Да и Посейдон сжалится над мореплавателями, которые стремятся к родным берегам.

Осыпаемый с ног до головы брызгами, Тиберий стоял у борта биремы, взлетавшей над волнами и устремлявшейся в пучину.

— Прощайте, друзья! — кричал он, размахивая шлемом.

— Прощай, господин!

— Приезжай к нам, когда будем брать город!

— Не задерживайся!

— Да хранит тебя Нептун!

Так кричали легионеры, толпившиеся на берегу. И в первом ряду Тиберий видел рослую фигуру Тита, его грустное лицо.

— Будь здоров, Тит!

Тит что-то крикнул в ответ, но Тиберий не расслышал. Бирема уходила, зарываясь лебединой грудью в воду, ветер свистел в снастях, надувая паруса; берег быстро-быстро удалялся; уже не видно людей за пенистыми хребтами волн, только тёмные стены города упираются ещё в хмурое, зловещее небо, но и они постепенно уменьшаются, тают и наконец исчезают.

«Слава богам! Я возвращаюсь к ларам».

Эта мысль вызывает на лице Тиберия улыбку. Он не обращает внимания на ветер и брызги, пристально смотрит в ту сторону, где должен показаться из-за пены высокий берег Сицилии.

В полутёмной курии Гостилия[68] собирались сенаторы, срочно созванные консулом Гнеем Корнелием Лентулом. Тяжёлая дверь, скрипя, отворялась — медленно входили магистраты[69] в белых тогах с красными полосами. Проходя мимо стен, на которых сверкали надписи о величии Рима, они замедляли шаг перед мемориальными досками с именами знаменитых граждан. В тишине, нарушаемой лишь шарканьем ног, сенаторы занимали места на креслах из слоновой кости.

Гней Корнелий Лентул, надменный человек с орлиным носом и тонкими губами, поднялся на возвышение и сел на высокое кресло, украшенное золотом и слоновой костью.

Наступила тишина.

— Я собрал вас, отцы, — вставая, произнёс Лентул, и его взгляд скользнул по лицам сенаторов, — по важному делу: надо обсудить донесение, полученное из-под Карфагена. Пусть принцепс сената[70] огласит послание Сципиона Эмилиана.

На возвышение поднялся широкоплечий человек с приветливым лицом и добрыми глазами, вынул из тоги навощённые дощечки. Это был консуляр[71] Сципион Назика Коркул, оратор и правовед, зять Сципиона Африканского.

— Слушайте, отцы, что пишет нам доблестный проконсул…

И он прочитал громким голосом, отчеканивая каждое слово:

— «Публий Корнелий Сципион Эмилиан, начальствующий над легионами под Карфагеном, — сенату и римскому народу.

Волею богов Карфаген взят, оставшиеся жители проданы в рабство. Трусливый Газдрубал отправлен в Рим. Всё имущество горожан, за исключением золота, серебра, храмовой утвари и пожертвованных в храмы даров, отдано воинам. Несмотря на пожары, свирепствовавшие в Карфагене около недели, большая часть города уцелела. Считая, что Карфаген мог бы стать цветущим торговым городом Римской республики, жду приказания, как поступить с ним.

Сообщаю подробности. Весной я двинул легионы на приступ. Гаю Лелию удалось перебраться через стену и вторгнуться в гавань. Мы проникли в город, овладели рынком и двинулись по трём узеньким улицам, соединявшим рынок с акрополем[72]. Продвижение было чрезвычайно медленным: шестиярусные дома приходилось брать приступом, перекидывать доски и балки через улицы на крыши домов и переходить по ним, убивая всех встречных. Сражались не только мужчины: женщины и дети, не щадя себя, убивали римлян. Когда мы дошли наконец до акрополя, где держался Газдрубал с остатками своего войска, я приказал поджечь здесь дома, чтобы расширить место для действия легионов. Безвыходность положения — вынудила осаждённых просить о пощаде. Я обещал пощадить тридцать тысяч мужчин и двадцать пять тысяч женщин. Газдрубал с женой и детьми, а также римские перебежчики укрылись в храме бога-целителя[73]. Изнемогая от голода, они подожгли храм, а Газдрубал с оливковой ветвью в руке выбежал из него и умолял меня на коленях о помиловании. Но гордая жена его, проклиная вероломного мужа, который унижался ради сохранения своей презренной жизни, клеймя его кличкой «изменник отечества», столкнула своих малолетних сыновей в бушевавший огонь и бросилась вслед за ними.

Война окончена. Слава легионам и военачальникам, стоявшим на страже державного Рима! Слава сенату и римскому народу!»

— Итак, отцы, Карфаген взят, — сказал Лентул, когда Сципион Назика Коркул сошёл с возвышения. — Теперь надо решить, как поступить с мятежным городом. Я предлагаю разрушить Карфаген, как этого требовал мудрый Катон Цензор, разрушить предместье Магалию, а также города, поддерживавшие Карфаген в борьбе против Рима.

— Нет, — возразил Сципион Назика Коркул, подняв руку. — Я считаю безрассудством разрушать большой торговый город, который мог бы стать цветущим центром Африки, нашей новой провинции.

Поднялся шум, яростные споры; сенаторы вскочили с кресел и, не обращая внимания на Сципиона Назику Коркула, старавшегося убедить их в правильности своего мнения, кричали, готовые доказать кулаками свою правоту. Консул и принцепс сената прислушивались к спорам. Большинство сенаторов были за разрушение Карфагена, и, когда вопрос об участи города был поставлен на голосование, восторжествовало старое требование Катона Цензора.

— Послать Сципиону Эмилиану постановление сената и приказать ему немедленно разрушить Карфаген и мятежные города до основания, — сказал Лентул, не скрывая своей радости. — Надо помнить, что разрушенным городам никогда больше не восстать!

Сципион Эмилиан сообщил друзьям и военачальникам волю сената. С тяжёлым чувством он молча удалился в свой шатёр. В душе его были стыд и ужас… Он не хотел никого видеть, ни с кем говорить.

Только по ночам выходил Сципион на преторий.

Огромный город пылал, как тысячи факелов, длинные языки пламени лизали раскалённое докрасна небо. Гарь, треск горящих зданий, грохот обрушивавшихся кирпичных стен, высокие столбы искр… Огонь, бушующий на огромном пространстве уже две недели… удушливая жара… Раскалённый даже ночью воздух врывался горячими волнами на преторий, обжигая лица людей…

Семнадцать дней бушевал пожар и наконец стал утихать. Но долго ещё дымились развалины, и гарь отравляла воздух.

Сципион Эмилиан писал донесение сенату.

Четыре человека подходили к Цереатам в полдень. Родная деревушка лежала у подножия горы: безлюдная улица, тихие, заснувшие хижины; лишь изредка донесутся голоса детей, крики женщин, лай собаки, горластое пение петуха. И опять безмолвие.

Сервий подбежал к хижине Деция и отшатнулся: заколочена.

«Что такое? Почему? Неужели уехали? Но куда? Где Тукция? О боги!»

Он бросился в маслинник, но там работали рабы: они окапывали и удобряли оливковые деревья. На месте, где Сервий прощался с Тукцией, был навален навоз, из которого торчали вилы. Увидев виллика[74] покрикивавшего на рабов, он подошёл к нему:

— Скажи, друг, кому принадлежит этот участок, почему здесь нет хозяина?

— Хозяин этого участка — Сципион Назика.

— А прежний хозяин?

— Разорился. Его дом, земля, маслинник и виноградник принадлежат нашему господину.

— А где же Деций и его дочь?

Виллик пожал плечами:

— Ты можешь узнать о них у соседей.

Сервий побежал к Титу.

— Где Деций и Тукция? — кричал он в отчаянии. — Их хижина заколочена, земля продана…

— А ты был на своей земле?

— Не был ещё.

— И не ходи…

— Почему? — Руки Сервия опустились, беспокойство закралось в сердце. — Почему? — повторил он волнуясь.

Тит не ответил.

— Пусть скажет Авла.

Авла, жена Тита, баюкала на руках ребёнка.

Сервий бросился к ней:

— Скажи, Авла, не скрывая, как здоровье и дела моей матери, брата?

Авла молча смотрела на него; в её взгляде было сострадание.

— Увы, Сервий! Твой участок продан за долги… Твоя мать…

— Говори!

— Умерла у чужих людей…

Сервий схватился за голову.

— Горе мне, горе! — повторял он, и губы его дрожали. — А брат? Что же брат?

— Твоего брата забодал бык вскоре после того, как ты ушёл из деревни… Мать осталась одна, не могла справиться с хозяйством…

— И никто не помог?!..

— Некому было помогать, — строго сказала Авла.

— А Деций, Тукция?

— Они тоже разорились, ушли отсюда. Это было в прошлом году. С тех пор о них ничего не известно.

— Но если они в городке…

— Я спрашивала людей, они говорят, что отец и дочь пробыли там недолго и ушли.

— Куда? Куда?

— Никто не знает.

Сервий опустил голову.

«О Тукция, Тукция! Не помогли нам боги, которых мы просили, — ни Марс, ни Венера!»

Тит стал утешать Сервия, не Авла остановила его:

— Надо думать, что делать.

— Я уже решил, — сказал Сервий: — буду их искать. Я должен найти Тукцию, мы любим друг друга…

— Любили! — усмехнулся подошедший Маний. — Когда-то любили! Старый Хронос[75] стирает горе и любовь.

— Замолчи! — вскрикнул Сервий. — Вместо того чтобы посочувствовать мне, ты жалишь ядовитым жалом ненависти.

— Ты ревнуешь, Маний, — сказала Авла, — но боги давно уже решили судьбу Тукции.

— Нет! — крикнул Маний, и глаза его стали злыми. — Рано ещё говорить о судьбе Тукции.

— Замолчи, куриная голова! — бросил Сервий и повернулся к Титу. — Ухожу. Делать мне здесь нечего. Будьте здоровы, Тит и Авла!

И он ушёл, не взглянув на Мания.

Сервий не нашёл Деция и Тукцию. Он бродил по окрестностям, расспрашивая, не встречал ли кто-нибудь старика с дочерью, искавших работу, но земледельцы и виллики, к которым он обращался, уверяли, что не видели их.

Израсходовав свои небольшие сбережения, состоявшие из скудного жалованья легионера и денежной награды, полученной после окончания Третьей пунической войны, Сервий принуждён был искать работу.

Повсюду, куда он ни обращался, ему отказывали, — рабы справлялись со всеми работами в виллах, и нанимать свободнорождённого не было надобности.

Наконец Сервию удалось наняться в начале жатвы на виллу знатного богача Сципиона Назики Серапиона, сына Назики Коркула.

Виллик, суровый вольноотпущенник с коричневым от загара лицом, осмотрел Сервия с ног до головы, и взгляд его остановился на грубых, пыльных башмаках аз воловьей кожи.

— Будешь издольщиком?

— Нет, работать за хлеб и овощи не хочу, — возразил Сервий. — Я предпочёл бы работу подёнщика: он зарабатывает больше. Каждый день у меня были бы деньги.

— Не жадничай! Больше, чем три сестерция[80] ты не получишь.

Сервий обошёл виллу. Кругом простирались поля с колосящимися хлебами — полбой, пшеницей, ячменём, просом, и с кормовыми растениями — бобами, горохом и викой. На отдельных участках зеленели репа, редька и чеснок. А дальше, до склонов холмов, покрытых виноградными лозами, краснело, как жар, поле маков. Вилла утопала в зелени вязов, тополей, яблонь, груш, смоковниц и оливковых деревьев.

Сервий побывал на конюшне, в риге, в помещениях для рабов. Он узнал, что рабы получают месячину — продовольствие на месяц, состоящее из зерна, соли, оливкового масла, солёной рыбы и кислого вина.

Мычали волы, впрягаемые в плуг, ревели ослы, возившие навоз и вертевшие жёрнов.

Сервий подошёл к виллику, беседовавшему с вилликой; обязанностью её было готовить обед и ужин, присматривать за кладовыми, курятником и голубятней.

«Вот они, хозяева виллы! — думал Сервий, исподлобья глядя на мужчину и женщину. — Они делают что хотят… И все эти богатства принадлежат одному человеку».

Он наблюдал обряды, предшествовавшие жертве Церере. Янусу[81], Юпитеру и Юноне были совершены возлияния вином и положены с молитвами на жертвенник пирог и лепёшка. Затем, после вторичного возлияния трём этим божествам, приступили к жертве Церере: была зарезана свинья, её внутренности и вино были принесены в жертву богине.

Перед освящением поля было совершено опять возлияние вином Юпитеру и Янусу, разрезаны и положены один на другой сухой хлеб и пирог. А потом закололи боровка, ягнёнка и бычка. Люди молились: «Отец Марс, прими принесённую тебе жертву!» Жертву торжественно обнесли вокруг поля.

— А теперь, — сказал виллик, вытирая пот с загорелого лица, — за работу!

На поля с колосящимися полбой, пшеницей и ячменём отправлялись рабы. И Сервий думал: «Какая тяжёлая жизнь! И мне придётся терпеть всё наравне с рабами!»

Солнце медленно поднималось; казалось, всё было залито червонным золотом.

— Эй ты, новичок, что стоишь? — закричал Сервию виллик, протягивая серп. — Ступай на пшеничное поле.

Сервий пошёл догонять рабов.

Пшеничное поле… Ветер бросался, как пловец, в глубину неспокойных вод, и жёлтые волны катились с лёгким шумом, сверкая и переливаясь на солнце. Надсмотрщики расставляли рабов по местам, покрикивая на них. Сервий очутился рядом с широкоплечим рабом, взглянул на него: мрачные глаза, толстые губы, упрямый подбородок. Раб тоже посмотрел на Сервия, указал глазами на корзину для колосьев. Сервий не понял и принялся жать, срезая верхнюю часть стебля и бросая колосья в корзину. Раб схватил его за руку. Сервий бросил серп на землю и принялся укладывать колосья в корзину. Раб что-то сказал, кивнул и взял серп: руки его мелькали, серп сверкал. Сервий укладывал колосья в корзину. Затем он взвалил её на плечо и понёс на ток.

Работа двух человек подвигалась быстро, и удивлённый надсмотрщик спросил Сервия:

— Ты давно работаешь жнецом?

— Я имел своё поле, а когда его продали за долги…

— Я скажу виллику, что ты хорошо работаешь.

— Мы работаем вместе, — Сервий указал на раба.

— Который раб?.. А, этот… Хорошо, я скажу о тебе и о нём.

Ток был расположен на холме. Здесь внимание Сервия привлекла молотьба. Большие чёрные волы с огромными рогами и могучей грудью, поблёскивая покрытыми смолой копытами, тащили трибулу[82] На тяжёлую доску с укреплёнными в ней снизу тяжёлыми камнями становился раб, и эта молотилка превращала колосья в мягкую кучу, готовую для веяния. Деревянные лопаты дружно погружались в неё, а ветер отделял мякину от зерна.

Когда пшеница была сжата, Сервия и раба послали косить солому, оставшуюся на корню после жатвы. Они быстро справились, и виллик обещал наградить обоих, если они будут так же работать всю осень.

А осень лишь наступала. Деревья и кусты кое-где начали желтеть; но соседняя роща стойко сопротивлялась дыханию горной прохлады, упорно не желая сбросить зелёную одежду.

Сервий знал, что теперь предстоит возить на поля навоз, зелёное удобрение, золу, сеять полбу, пшеницу, бобы, чечевицу, ячмень, готовить корма для скота, но не унывал — работа не пугала его. Он опечалился, когда его разлучили с рабом, к которому он привык. Виллик приказал Сервию отправиться в виноградник, а рабу вместе с другими невольниками готовиться к сбору оливок.

Сервий ушёл недовольный: он подружился с рабом, они научились понимать друг друга, и теперь ему не хватало товарища.

В винограднике уже снимали зелёные и лиловые гроздья, складывали их в корзины и отвозили к осмолённым чанам; молодые рабы мяли в них виноград босыми ногами, и их тела до пояса были залиты красным соком, как кровью.

— Скоро начнём сажать лозу, — сказал надсмотрщик рабам во время отдыха.

Это была трудная работа. Сервию было поручено осматривать лозы, замечать, достаточно ли на них узлов, и подвязывать, стараясь, чтоб лозы поднимались прямо. Обнажённый по пояс, в лёгкой шапке в виде шлема, он окапывал лозы, подрезал их. Затем вместе с рабами приступил к пахоте.

Надев на двух волов намордники из ивовых прутьев, чтобы животные не портили лоз, Сервий впряг их в деревянный плуг, надел ярмо, лёгшее им на плечи, привязал к ярму вожжи и погнал волов.

Проводя борозды, Сервий осторожно обходил отводки молодых лоз, давая волам отдых. Потом он стал бороновать виноградник.

Виллик требовал от Сервия такой же быстрой работы, как и в поле, но Сервий сказал:

— Ты знаешь, что я не ленюсь, но в винограднике работа тяжела и кропотлива. Я удивляюсь, что рабы так хорошо справляются здесь.

— Твоя болтовня до добра не доведёт, — нахмурился виллик. — Рабов не хвалить надо, а наказывать — тогда они будут работать лучше.

— Молчи, куриная голова! — вскричал Сервий. — Давно ли ты стал вольноотпущенником, а теперь издеваешься над такими же рабами, каким был сам!

— Я делаю, что приказано господином.

— А что приказано?

— Приказано помнить поговорку: «Лоб важнее затылка».

Сервий отвернулся.

«Здесь люди бесправны, как скот в ярме, и виллик с рабской душою мне ненавистен».

Мысль уйти отсюда в город, продолжать поиски Тукции уже не первый раз овладевала Сервием.

Однако Сервий не скоро попал в город. Пришлось прожить на вилле Сципиона Назики зиму и весну: виллик объявил ему, что сам господин приказал не отпускать хорошего работника и увеличить подённую плату на два асса. Сервий тратил эти деньги на еду, а три сестерция, получаемые ежедневно, откладывал. Ему нужны были деньги, чтобы отправиться в путь.

Зимой, в ясные дни, шла прополка хлебов — приходилось уничтожать дикий овёс, который засорял нивы. Рабы, с железными мотыгами в руках, работали осторожно, чтобы не повредить корней всходов, окучивая и прикрывая землёй молодые растения.

— Не торопись, не на пожар! — кричал низкорослый раб с выбитыми зубами, обращаясь к другому, работавшему с ним рядом.

— Я-то не тороплюсь, а вот ты разрыхляешь — будто колодец роешь!

В винограднике убирали хворост: делали из него вязанки, складывали в кучи виноградные ветки, смоковничные дрова и чурки.

Когда наступила весна и зацвели груши, началась пахота.

Виллик приказал пахать сперва землю сухую и песчаную и лишь напоследок сырую.

Он поспевал всюду:

— Помни, Сервий, когда начнётся сев хлебов, не забывай заглядывать в оливковый сад. Пусть рабы обрежут сухие и сломанные бурей ветки…

— Знаю, — перебил его Сервий. — У меня самого был маслинник, и я помню старую поговорку: «Кто вспахал маслинник, тот выпросил у него плодов; кто унавозил, тот вымолил, а кто обрезал, тот потребовал».

— Хорошо. — На строгом лице виллика мелькнуло подобие улыбки. — Если бы ты согласился работать у нас политором[83], то не пожалел бы, клянусь Церерой!

Нахмурившись, Сервий промолчал. Остаться на вилле, отказаться от поисков Тукции? Нет, не для того он ушёл из Цереат, чтобы кончить свою жизнь издольщиком на вилле богатого нобиля! Нет, надо уходить — больше он здесь не останется!

Однажды Сервий заметил, что раб, с которым он подружился, перешёптывается со своими товарищами, опасливо поглядывая по сторонам. Сервий догадался, что они что-то замышляют. При его появлении рабы тотчас же разошлись.

Сервий стал расспрашивать раба, о чём они говорили, и тот объяснил знаками, что они втроём задумали бежать.

Сервий покачал головой. Бежать? Но куда? И как уйти от погони? Однако раб продолжал говорить с жаром, и Сервий пообещал ему молчать.

На душе его было тяжело: вспомнились рассказы Тита о бегстве рабов, преследовании их надсмотрщиками, жестоком истязании. Беглецам надевали на шею колодки, заковывали ноги в цепи, запирали в эргастуле[84] или сажали в глубокую, сырую яму, морили голодом, распинали на крестах.

«Стоит ли идти на такие муки? — думал Сервий. — Куда рабы могут уйти? К пастухам, на юг Италии? Но и там трудно скрыться — надсмотрщики сразу заметят чужого человека».

Сервий видел, как рабы уходили днём, во время отдыха; перебравшись через высокую изгородь, они побежали по дороге, усаженной по сторонам кустами и деревьями.

«Пока виллик обнаружит бегство, они уйдут далеко», — подумал он.

Отсутствие трёх рабов было обнаружено лишь во время вечерней переклички. Взбешённый виллик приказал Сервию вооружить нескольких рабов, взять с собой собак и отправиться в погоню. Сервию не хотелось идти, он отказывался под разными предлогами, но виллик сказал:

— Неужели ты, свободнорождённый, заодно с беглецами? Делай, как приказано.

Сервий сжал кулаки, но сдержался.

Была уже ночь, когда отряд отправился на поиски.

Тёмное небо, усыпанное звёздами, казалось огромным куском сверкающей ткани, разостланным над землёй, лёгкий ветерок доносил аромат цветов, смешанный с запахом гниющего у чанов винограда.

Сервий шёл впереди рабов с факелом в руке, с трудом удерживая рвущихся собак. А сзади ехал верхом виллик, подгоняя отстающих.

«Далеко ли успели уйти рабы? Если они побежали по дороге, — думал Сервий, — то стоит только спустить собак, и они быстро нагонят их, а если рабы пошли межой, им легко заблудиться в поле… Рабы, конечно, побежали по дороге, чтобы уйти подальше».

И он, больше не раздумывая, свернул на межу. Однако виллик тотчас же подъехал к нему.

— Скажи, зачем ты это сделал? — вскричал он.

— Беглецы избрали этот путь.

— Почему так думаешь?

— Взгляни на следы. — Сервий осветил факелом землю.

Действительно, на рыхлой почве виднелись кое-где следы босых ног.

Виллик был в нерешительности, не зная, как поступить.

— Может быть, ты прав, — задумчиво произнёс он. — Но далеко ли ведёт эта межа? И куда она нас выведет?

И он приказал спустить собак.

С визгом и лаем бросились они вперёд.

Сервий шёл, прислушиваясь. Пламя факела, расщепляемое порывами ветра, колебалось. Факел, потрескивая, чадил.

Тревожное состояние виллика передалось и Сервию, но это была иная тревога. Он боялся, как бы рабы не были пойманы, хотя Сервий и убеждал себя, что ему, свободнорождённому, нет дела до рабов.

Преследование продолжалось. Когда наконец люди совсем выбились из сил, Сервий сказал виллику:

— Беглецы уже далеко, нам не догнать их. Прикажешь возвращаться?

Виллик промолчал.

Сервий понял, что теперь рабов не настигнуть: вероятно, они укроются в горах, а затем уйдут подальше из окрестностей, может быть, на юг.

На душе его стало легко. Рабы посматривали на него дружелюбно.

…Спустя несколько дней отряд возвратился на виллу, так и не поймав беглецов. Сервий видел радость в глазах рабов и был доволен. Однако его тяготило, что теперь десятки рук протягивались ему на помощь, что бы он ни делал. Он отказывался от помощи, сторонился рабов, но всё больше чувствовал их расположение. Сервий опасался, как бы виллик не увидел этого и не донёс на него господину.

Но виллик ничего не замечал: он был занят приготовлениями к предстоящему приезду хозяина.

Незадолго до Компиталий[85] разнеслась весть о приезде Сципиона Назики. Сервий ожидал увидеть изящного щёголя в белоснежной тоге с пурпурной каймой, сопровождаемого толпой клиентов. Каково же было его изумление, когда перед рабами, выстроенными вилликом, предстал тучный, неуклюжий, как медведь, широкоплечий великан, с тёмными угрюмыми глазами, бесформенным носом и рыжеватой бородкой на широком лице. На нём был дорожный плащ, из-под которого виднелась шерстяная тога, в руке — суковатая палка. Сопровождал патрона молодой вольноотпущенник.

Не успел хозяин подойти к рабам, как они по знаку виллика прокричали приветствие и замерли, ожидая, что скажет господин.

Сципион Назика подозвал к себе виллика и, потребовав у него приготовить отчёт о всех хозяйственных делах, начал обходить рабов.

— Как работаете?.. Сыты? Одеты? Есть жалобы на виллика?

Рабы молчали.

— Может быть, виллик злоупотребляет своим положением? Обкрадывает хозяина? Отдаёт рабов внаём на соседние виллы?

Рабы продолжали молчать.

Пожаловаться на виллика — смерть: уедет хозяин — виллик сгноит доносчика в эргастуле, засечёт плетьми, затравит собаками.

Молчание рабов рассердило оптимата. Он угрюмо оглядел их и обратился по-гречески к своему спутнику; тот что-то ответил и, подойдя к рабам, сказал:

— Господин желает знать, любите ли вы и уважаете своего виллика, как родного отца?

Но рабы не хотели ни хвалить, ни порицать виллика и продолжали молчать.

Вольноотпущенник беспомощно огляделся, взгляд его остановился на Сервии.

— А ты кто? — спросил он.

— Я свободнорождённый, зовут меня Сервием.

Лицо Сципиона Назики оживилось:

— А, помню! Виллик писал мне о тебе, хвалил тебя как хорошего работника. Я приказал сделать тебе прибавку в подённой плате — теперь ты доволен?

— Как подёнщик доволен…

— …и недоволен…

— …как квирит.

— Понимаю! — громовым голосом крикнул Сципион Пазика, и его бас загудел раскатами. — Ты лишился земли?

— Ты отнял её за долги.

— Ха-ха-ха!

Сципион Назика хохотал, закинув голову, а вольноотпущенник угодливо хихикал, с подобострастием поглядывая на него.

— Ха-ха-ха!.. А ты забыл, что долги надо платить?

— Нет, не забыл! — резко ответил Сервий и смело прибавил: — Пока я сражался под Карфагеном, ты захватил мою землю. Ты римлянин, и я тоже римлянин. Я не раб, чтобы позволить издеваться над собой.

Сципион Назика вспыхнул, глаза налились кровью. Суковатая палка в его руке угрожающе поднялась.

— Попробуй только ударить свободнорождённого! — крикнул Сервий.

Рука Сципиона Назики дрогнула. Он отвернулся и быстро зашагал навстречу подходившему виллику. «Эти плебеи, ставшие нищими, опасны. Они — как звери. Они ненавидят нас, оптиматов, а ведь мы — только мы! — вознесли Рим на вершину славы и могущества».

— Проклятый грабитель, — шептал Сервий, — хотел меня ударить… Но, если бы ударил, я убил бы его на месте. Он считает, что богач имеет право делать всё, что придёт ему в голову. Нет, у нас есть законы! Но, даже если богачи обратят законы против нас, плебей сможет сам защитить себя!

* * *

После Компиталий, на которых Сципион Назика сам приносил жертвы ларам, Сервий дождался отъезда хозяина и объявил виллику о своём уходе.

— Я не смею удерживать тебя, — сказал виллик, — но ты старателен, и мне жаль тебя отпускать.

— Нет, — покачал головой Сервий, — я не могу привыкнуть к рабской жизни. Я и так надолго задержался здесь.

И Сервий покинул виллу.

Сервий исходил много дорог Италии в поисках Тукции. В деревнях было плохо: земледельцы разорялись и уходили в города. А в городах голодали, не имея пристанища, жили на улицах. Городской плебс с трудом зарабатывал кусок хлеба; одни плебеи занимались ремёслами, другие состояли клиентами нобилей, бегали по их поручениям.

Сервий обошёл большую часть Кампании, плодороднейшей области Италии. Он шёл по узеньким тропам, то взбегавшим на холмы, то круто поднимавшимся на горы. А когда вышел на Аппиеву дорогу[86] перед ним открылась залитая солнцем долина. Ветерок бродил по золотому пшеничному полю, вздымая тяжёлые волны колосьев.

Сервий вспомнил рассказы виллика о Кампании: благодатный край! Поля засеваются дважды полбой, затем гречихой, и наконец разводят на них огородные растения. И всё это — в течение года! А какие вина! А знаменитые венафрские маслины! Лучшей крупы, чем изготовленная из этих пшеничных зёрен, нет в мире!

— О боги! — шептал Сервий, не в силах оторвать глаза от хлебов. — И всё это возделывают рабы, а мы, пахари, блуждаем, как нищие, по дорогам Италии!

Он заходил на виллы, спрашивал, не видел ли кто отца с дочерью, и уходил грустным.

Сервий шёл в Рим.

«А может быть, жив Афраний? — мелькнула мысль. — Ведь он же земляк наш. Может быть, он знает что-либо о Тукции? — Но Сервий тотчас же отогнал эту мысль. — Нет, я не виделся с Афранием давно, а он тогда был уже стар».

С тяжёлым чувством входил Сервий на рассвете в Рим.

Поднимаясь по гористой дороге, он прошёл через арку стены Сервия Туллия[87] и очутился на Авентине[88]. Несмотря на ранний час, улицы жили напряжённой жизнью: работали бондари, постукивая по обручам; звенела наковальня и бухал тяжёлый молот; горшечники расставляли горшки высокими колоннами.

Сервий загляделся на детей: в коротких туниках, босиком, они играли в мяч, скакали на палках, изображавших лошадь, играли в чёт и нечет, бросая вверх монету с головой Януса на одной стороне и кораблём на другой. Их пронзительные крики оглушали прохожих.

Возле Палатина[89] Сервий остановился. На перекрёстке улиц, на откосе рва сидели мальчики и хором произносили:

— Один да один — два, два да один — три, три да один…

Худощавый учитель, с линейкой в руке, прохаживался взад и вперёд. Внезапно он крикнул: «Молчать!» — и стал быстро задавать вопросы. Один мальчик замешкался с ответом, и учитель, вытащив его на середину улицы, обхватил поперёк туловища. Замелькала линейка, и пронзительные крики разнеслись далеко по улице.

— Так сколько же будет шесть да два? — кричал учитель, не отпуская ученика.

— Семь!

— Семь! Так получай же ещё!

И новые удары сыпались на вопившего мальчика.

Недалеко от форума Сервий опять остановился: из богатого дома доносились нечеловеческие крики. Какой-то прохожий равнодушно сказал:

— Должно быть, секут раба.

А какой-то шутник прибавил:

— Чем больше секут, тем неуязвимее кожа.

Наконец Сервий дошёл до Субурры[90]. Слева возвышался в зелени кустов Виминал[91] справа виднелись благоухающие сады Эсквилина[92].

Субурра не изменилась со времени войны с Карфагеном: так же бросались с лаем на прохожих собаки, те же цирюльники, башмачники, портные, продавцы кнутов на порогах своих лавок, те же угодливые, подобострастные слова, обращённые к прохожим.

Он без труда нашёл хижину, в которой некогда жил старый Афраний со старухой.

«Умерли, наверное, — думал Сервий. — Кто живёт на их месте? Родни, кажется, у них не было».

Он остановился перед полуоткрытой дверью и не решался войти, боясь наткнуться на свирепого жильца или пьяного ремесленника. Наконец он толкнул дверь.

Вглядевшись, Сервий всплеснул руками:

— Хвала Юпитеру! Дедушка Афраний, ты жив? О боги…

Со слезами на глазах он бросился к старику, сидевшему у очага, и, обнимая его, шептал:

— Жив… здоров… Хвала богам!.. А я так боялся, что никого здесь не найду!.. А хозяйка — жива?

Афраний вглядывался в него:

— Кажется, Сервий… Или я ошибаюсь… Память стала не та…

— Сервий, дедушка, Сервий…

— А старуха моя жива — ещё бегает. К соседке побежала за огоньком… Ведь у нас не храм Весты[93] чтобы горел неугасимый огонь, — пошутил Афраний и тут же спросил, где Марий, Тит, Маний, отчего нет от них вестей и почему он, Сервий, пришёл в Рим.

Сервий рассказал о том, что он давно уже ищет Деция и Тукцию, и о всех своих невзгодах.

Старик усмехнулся:

— А помнишь, Марий много кричал перед войной о республике, сенате, Сципионе Эмилиане… А что получили плебеи?

И, помолчав, прибавил:

— Тогда к нам заходил Тиберий Гракх… Где он? А ведь хороший был юноша, честный, не брезгавший нами, бедняками… Где он, спрашиваю я тебя?

— Не знаю.

— А помнишь, как этот глупый Марий восхвалял богачей? — продолжал Афраний. — Один только Маний спорил с ним… А где теперь Маний?..

— Не знаю. Он ревновал меня к Тукции…

— И дурак! — вскипел старик. — Разве одна Тукция на свете? Эх вы, несмышлёные!.. А ты мог давно жениться, иметь детей, воспитывать их…

— Нет, — твёрдо сказал Сервий, — я могу быть счастливым только с Тукцией, а другой девушки мне не надо.

Афраний рассмеялся:

— Не обижайся, что я смеюсь. Но я думаю, что даже Венера смеётся над тобой… Да что Венера! Все боги хохочут на Олимпе!.. Слышишь?

Грохотал гром, сверкали молнии, заглядывая сверху в атриум, а старик вторил громовым раскатам весёлым хохотом. Когда вошла согбенная годами женщина со светильней в руке и Сервий бросился обнимать её, Афраний закричал:

— Слышишь, Марция, как боги хохочут над ним? Несколько лет он ищет пропавшую невесту и готов искать её до самой смерти.

— А ты не смейся, старый! — ворчливо сказала женщина, разжигая огонь в очаге. — Такая любовь угодна Венере и Весте. Она освещает путь, по которому идёт человек… И, когда ты найдёшь, Сервий, свою Тукцию, радостнее и счастливее жизни, чем у тебя, не будет ни у кого…

— Ну, ты всегда готова защищать влюблённых.

Между тем хлынул дождь, и потоки, проникая в хижину через комплювий[94] быстро наполняли цистерну. Сервий схватил ведро и принялся выливать воду за порог, а Марция поставила на огонь горшок, бросила в него несколько пригоршней гороху и кусок рыбы.

— Рыба свежая, только что из Тибра, — говорила она, подкладывая в огонь сухие чурки. — Такая будет похлёбка, какой не едали и цари!

Когда дождь совсем утих и сверху проглянуло голубое небо, а затем сверкнул острый, как золотое копьё, луч, Сервий обратился к старику:

— Что же мне посоветуешь, дедушка? Куда они могли уйти?

— Деций и Тукция?

— Они.

Афраний хитро улыбался:

— Они ушли в Сицилию, Сервий.

— Что ты говоришь, дедушка! — всплеснул руками Сервий.

— Покидая Италию, они побывали в Риме, заглянули ко мне, своему земляку…

— Я так и подумал! О боги! Сколько времени я искал их… Почему же ты мне сразу не сказал?

С этого дня Сервий стал готовиться к отплытию в Сицилию.

Незадолго до того, как покннуть Рим, Сервий был поражён, войдя однажды в атриум: два человека в дорожных плащах сидели на скамье, беседуя с Афранием. Вглядевшись в них, Сервий вскриклул от удивления:

— Тит и Маний!

— Привет, Сервий! — сказал Тит, сжимая его руку. — Как мы давно не виделись!

— Всё ищешь? — засмеялся Маний.

— Ищу, — спокойно ответил Сервий и отвернулся.

— Ищи, ищи! Когда невесте минет сто лет, тогда найдёшь её и женишься.

Сервий промолчал, не желая обижать хозяев ссорой. Но Маний не унимался — ядовитые слова так и сыпались с его языка:

— Если бы она тебя любила, то давно бы сообщила в Цереаты, где находится. Но она не думает о тебе… может быть, уже замужем. А может, ей запрещает писать Деций, этот старый башмак, место которого давно на помойке! Так ли это или нет, а ты всё ищешь… То-то будет смеху, когда узнают люди!

Не обращая внимания на Мания, Сервий обратился к Титу:

— Что привело вас в Рим? Как живут Марий и Фульциния? Что нового в Цереатах?

— Земледельцы разоряются, уходят в города с семьями… И мы разорились… Всё продано, земля отнята за долги. И мы покинули родные места, пришли в Рим… К тебе, дедушка Афраний!

— Я всегда рад вам, да в моём атриуме всем вам не поместиться — очень мал, — сказал старик. — Да и работу вам надо искать. Что ты умеешь делать, Тит?

— В легионе я научился кузнечному делу.

— Это хорошо… А ты, Маний?

— А я шить и штопать одежду.

— Ну, тогда идите к деду Муцию, он поможет вам… — Вдруг старик приподнялся на скамье. — А где же все ваши?

— Они ждут нас на улице.

Афраний рассердился:

— Что же вы не позвали их в атриум? Неужели им быть на улице? Зовите их скорее сюда!

В тот же день Сервий, поблагодарив стариков за приют, покинул Рим: он направлялся в Остию, где можно было сесть на судно, отплывающее в Сицилию.

На корабле Сервий прислушивался к разговорам воинов, возвращавшихся после побывки на родине в свои легионы. Разговор шёл о том, что на юге неспокойно, что рабы вновь, как сорок лет назад, готовят восстание, несмотря на то, что мятежи в городах и на виллах были тогда подавлены, а участники схвачены и заключены в тюрьмы.

— Говорят, — рассказывал тщедушный легионер с воспалёнными, слезящимися глазами, — что на следствии рабов били палками, секли плетьми, бичами-скорпионами…

— Какими это скорпионами? — с любопытством прервал молодой легионер, ещё юноша, не сводя глаз с рассказчика.

— Ты не видел скорпионов? Это плети с узлами, в которые вшиты бронзовые иглы.

— А где мне было их видеть? — ответил юноша, поглядывая на других легионеров, обступивших тщедушного воина.

— Так вот, — продолжал рассказчик, — рабов нещадно секли, заковывали руки и ноги в колодки, бросали в раскалённые печи, жгли на медленном огне, но они не выдали зачинщика.

— А ты думаешь, что у них был зачинщик? — спросил кто-то из толпы.

— Там, где восстание, всегда бывает зачинщик, — подхватил другой.

— Они могли восстать внезапно, доведённые до отчаяния тяжёлой жизнью, — нерешительно вставил юноша.

— Ну ты скажешь, птенец! — презрительно отозвался тщедушный легионер. — Восстания в городах и на виллах произошли одновременно — следовательно, у них был вождь. А они не выдали его!

— А ты хотел бы, — порази тебя Юпитер! — чтоб они выдали своего вождя? — крикнул широкоплечий моряк, выступая из толпы. — Их дело — не наше дело, но они рабы, а были когда-то свободными.

— Ну и что ж? — возразил тщедушный легионер. — Мы не терпим мятежей, хотим одного: чтобы было спокойно в республике да чтоб не притесняли нас нобили…

— Бьюсь об заклад, что ты лишился своего поля! — крикнул моряк. — То-то ты против рабов, которые возделывают землю!

— А ты за них?

Моряк промолчал.

Сервий слушал, не вступая в беседу.

В полутёмном атриуме пахло зеленью и цветами, набросанными у ларария. Высокого роста человек, уже пожилой, с тёмными пытливыми глазами и длинными, до плеч, волосами, поднялся навстречу Аврелию и Сервию. Это был Нумерий.

— Привет тебе, отец! — воскликнул Аврелий. — Я из Италии. Побывал в Риме и вот познакомился с Сервием. Мы подружились…

Нумерий приветливо улыбнулся.

Сервий рассказал, кто он, зачем приплыл в Сицилию, сколько несчастий ему пришлось претерпеть. Слушая его, Нумерий задумчиво качал головой. Затем он вдруг сказал:

— Я, кажется, смогу тебе помочь. Неподалёку от нас живёт один цветовод с дочерью… Они прибыли сюда не очень давно. Плебей не нравится мне — мрачен, скуп на слова, неприветлив. Зато его дочь Тукция…

— Тукция? — вскричал Сервий, хватая Нумерия за тунику. — Тукция? О боги!.. Это они, они!

Он был как безумный: лицо пылало, глаза сверкали, руки тряслись.

— Подожди, — остановил его Нумерий: — спокойствие в беде — уже полбеды. Ты должен спросить себя: разве нет одинаковых имён? Мало ли Тукций на свете!..

— Отец, отец!..

— Успокойся, Сервий, а то — клянусь Юноной! — не пойду к ним с тобой.

— Я уже спокоен, отец!

— Ну, идём! — сжалился Нумерий и направился к двери.

Сервий шёл с сильно бьющимся сердцем, с затуманенной головой; мысли неслись так быстро, что он ни на чём не мог сосредоточиться. Полоска синего, как небо, моря, сияющая глубина вверху, буйная зелень, выбивающаяся из-за оград, кривые улички предместья, покосившиеся хижины, мягкая дорожная пыль и купающиеся в ней, как воробьи, полунагие, чёрные от грязи и загара дети… Встречный ветерок дышал запахом моря, смешанным с ароматом роз, левкоев и восточных цветов. Из-за изгороди доносилась ворчливая речь; в ответ звенел свежий девичий голос: «Говорю тебе, отец, что эта роза больна. Взгляни на лепестки… и запах уже не тот, даже колючки затупились». — «Ты ошибаешься, Тукция… Роза как роза. Чего ты от неё хочешь?»

— Слышите, это моя Тукция! — шептал Сервий, подходя к изгороди и раздвигая кусты. Но голоса уже стихли. — Идём, идём, — торопил он Нумерия, — это они!

Сад благоухал так сильно, что с непривычки кружилась голова. Сервий шёл по дорожке как пьяный — мыслей не было. Перед глазами стояла Тукция, такая, какой он помнил её в день разлуки, — юная, загорелая, смеющаяся; он слышал её звонкий голос, от неё пахло вспаханной землёй и тёплым полбяным хлебом.

«Земля!» — подумал Сервий, и в памяти возникли поля, тихая деревушка, небо Италии…

У розового куста стоял человек в тунике и что-то говорил девушке, которая опускала срезанные розы в корзинку. При звуке шагов они обернулись. Нож выпал из руки девушки, лицо стало бледным, потом вдруг зажглось горячим пламенем радости.

— Сервий!

— Тукция!

Она была такая же, как несколько лет назад, и не такая: выросла, пополнела, лицо округлилось, только глаза были те же — живые влажные виноградины; та же родинка на подбородке и те же ямочки на щеках, когда она улыбалась.

Они держали друг друга за руки, а глаза их говорили о любви, верности, о незабвенном прошлом, о днях тревог и радостей…

Деций подошёл к ним.

— Как ты нас нашёл? — обратился он к Сервию.

— Я повсюду искал вас… Почему вы не дали о себе знать в родные Цереаты?

Деций усмехнулся:

— Зачем? Чтобы какой-нибудь нобиль, друг Сципиона Назики, узнал о нас и сообщил этому оптимату? Ведь — я остался ему должен за семена и за работу раба, нанятого у него для обработки поля.

— Значит, ты скрываешься?

— Скрываюсь. Но я думаю так: время сотрёт мой долг из памяти Сципиона Назики, и я смогу вернуться на родину. — И, помолчав, Деций спросил: — Ну, а ты — тоже разорился?

Сервий рассказал о своей жизни. Не выпуская руки Тукции, он обратился к Децию:

— Теперь, когда я нашёл её, боги помогут нам соединиться. Не так ли, Деций?.. Но ты хмуришься…

— Зачем ты обнял её, держишь за руку? — рассердился Деций.

— Нельзя не тронуть, не удержишься, — ответил Сервий пословицей.

— У тебя нет ничего, ты — нищий. Как будешь жить с женой, чем кормить её и детей?

— Я найду себе работу.

— Какую? Работу подёнщика? Ха-ха-ха! Ты хочешь скитаться с женой и детьми по стране?

— Я разбогатею так же, как и ты.

— Разбогатей сперва. Обзаведись хозяйством, стань таким, как я!.. Видишь моё хозяйство? Я занялся садоводством, работаю как вол, зато добрая Флора[100] содействует моему благополучию. Видишь эти розы? Они не хуже пестумских. Я скрещиваю многие виды роз и получаю цветы разных окрасок и запахов. Хочешь, я покажу тебе…

Но Сервию было не до цветов. Отойдя с Тукцией в сторону, он изредка поглядывал на Деция, который хвастливо показывал Нумерию и Аврелию цветы. Он водил их по дорожкам и говорил, говорил…

А Сервий с грустью сказал Тукции:

— Опять нам приходится ждать и мучиться. Но теперь ждать для меня труднее — ведь ты рядом со мной. Я так искал тебя…

— Не печалься, — подавив вздох, ответила Тукция, — мы будем часто видеться. А отца я попытаюсь уговорить. Пусть возьмёт тебя помощником, и мы втроём заживём хорошо и счастливо.

— Увы! Он не захочет…

В это время до них донёсся голос Деция:

— Тукция, пора за работу! И так потерян целый час, а за это время можно было бы отнести цветы на рынок…

— На рынок уже поздно, отец…

— А почему поздно? Напрасно потеряла столько времени! А ты, Сервий, прости меня…

— Я полагал, Деций, что ты отпразднуешь день радостной встречи жениха и невесты, — сдержанно заметил Аврелий.

— Ты одержим злыми духами! — воскликнул Деций. — «Жених и невеста»!.. Кто тебе сказал эту глупость? Это могло бы быть лишь в том случае, если бы Сервий имел своё хозяйство…

— Какое тебе дело — порази меня Юпитер! — до молодых? Пусть живут как хотят, а ты не мешай им.

— Какое дело? Отец я ей или нет? Дочь она моя или нет?

— У тебя есть достаток — что жадничаешь? — вмешался Нумерий. — Живите все вместе, работайте, и боги помогут вам разбогатеть.

— Ха-ха-ха! — злобно рассмеялся Деций. — Думаешь, я работал для того, чтобы другой этим пользовался? Нет, пусть он сам станет хозяином!

— Ты скуп, Деций, бессердечен, — сурово сказал Нумерий. — Не мешай жить молодым. Сервий искал вас несколько лет, он любит девушку…

— Но он — нищий! В старину покупали себе жену, и это было правильно.

— Уж не хочешь ли ты возобновить этот обычай? — засмеялся Нумерий. — Мы плебеи и должны жить в мире между собой.

— Не уговаривай меня — это бесполезно! — рассердился Деций. — И не мешайте нам работать.

Последние слова относились ко всем. Нумерий с Аврелием молча направились к выходу, а Сервий, уходя вслед за ними, успел шепнуть Тукции:

— Вечером в саду.

— Нет, — возразила она, — на ночь отец спускает с цепи собак, обходит весь сад. Жди меня возле хижины Нумерия.

Сервий простился с Аврелием, который возвращался на своё судно.

Слова Аврелия не выходили у него из головы: «Деций скряга, деньги для него дороже счастья дочери. Будь я на твоём месте — увёл бы от него дочь. Это заставило бы его согласиться на ваш брак».

Встретившись вечером с девушкой, Сервий предложил Тукции уйти от отца, но она решительно сказала:

— Я ушла бы с тобой на край света, но боюсь, что отец проклянёт нас и счастья нам не будет.

Опечаленный, Сервий всю ночь просидел у хижины, думая, как поступить. И, когда на рассвете вышел Нумерий, Сервий попросил у него совета.

— Деций не проклянёт дочь, — твёрдо сказал Нумерий, садясь рядом с Сервием. — А не проклянёт потому, что он по-своему любит её. Она одна у него. Если Тукция уйдёт, кто будет помогать ему ухаживать за цветами? Нанять раба или рабыню? Это дорого. Одного раба мало для такого сада, придётся нанять двух. А пока рабы привыкнут ухаживать за цветами, Деций будет терпеть убытки. Рабов надо кормить, смотреть, чтобы они не воровали цветов и не продавали их на рынке. А как уследишь за ними? Да, Аврелий прав: пусть Тукция уйдёт от отца, если Деций не согласится на этот брак.

Вечером Сервий передал ей разговор с Нумерием.

— Хорошо, — согласилась Тукция, — я поговорю с отцом, и если он откажет, то уйду от него.

На другой день, работая в саду, она подошла к Децию:

— Ты знаешь, отец, что Сервий любит меня, мы не хотим отказываться от своего счастья. Согласись, отец, помоги нам!

— Он нищий!

— Такими же нищими были и мы, когда уходили из Италии.

— Но я добился благосостояния…

— И он добьётся.

— Пусть добьётся, а тогда — увидим!

— Нет, отец, — решительно сказала Тукция, — этого не будет. Ты сам говорил, что мы едва управляемся, придётся нанять раба или подёнщика… Что же ты теперь молчишь? Пусть этим помощником будет Сервий… и мы втроём будем жить и трудиться…

Нахмурившись, Деций молчал.

— А если ты не согласишься, — продолжала девушка, — я уйду к нему…

— Уйдёшь? — переспросил Деций, и лицо его исказилось. — Как ты смеешь угрожать отцу? Кто научил тебя этому? Сервий?.. Нет, не уйдёшь! — закричал он. — Не позволю!

— Уйду, — твёрдо сказала Тукция и, бросив работу, ушла в хижину.

Два дня она не выходила из дому. Деций обдумывал, как удержать дочь, а Тукция всё колебалась. Она знала, что, по закону, отец мог бы удержать её, но он не захочет воспользоваться своим правом, так как скрывается от Сципиона Назики. Но он может запереть её в сарае. «Что ж, — думала она, — пусть запирает. А кто будет работать в саду, готовить пищу, кормить собаку? Кто будет продавать цветы на рынке?»

Тукция засмеялась и легла спать. Утром на третий день она сказала отцу:

— Ты меня не любишь, отец, возненавидел и Сервия, а за что? Тебе деньги дороже счастья дочери… Прощай, отец, я ухожу. Пусть боги помогают тебе в работе.

Она встала и решительно направилась к двери. Деций не удерживал её:

«Пусть всё пропадёт, а я не уступлю. Пусть отцветают и вянут цветы, пусть я лишусь достатка и вновь стану нищим, а не дам ничего Сервию!»

Но когда он пришёл в сад и увидел, что за цветами нет ухода, кругом тихо, не звенит весёлый смех Тукции, ему стало тоскливо. Он опустился на скамью, но тут же вскочил и принялся за работу. Окапывая кусты, он подкладывал к корням навоз, носил в переднике голубиный помёт, поливал цветы. К вечеру он устал, захотелось есть. Но привычного горячего ужина не было, и он съел кусок хлеба с сыром и оливками, выпил немного вина. О дочери он старался не думать, но беспокойство, помимо воли, поднималось в глубине души.

Он спустил собаку с цепи, запер хижину и вышел на улицу. Была ночь. В тишине гулко отдавались шаги прохожих по каменной мостовой. Большие звёзды, как золотые пчёлы, низко роились над головой, над морем поднимался серебряный диск луны.

Деций направился к Нумерию, у которого жил Сервий. Он знал, что Тукция там. «Пойду побеседую с Нумерием. Пусть он рассудит, кто прав».

Не доходя до хижины Нумерия, Деций остановился. На скамье сидели трое — фигуры их чётко обрисовывались. Деций остановился прислушиваясь.

— К отцу надо пойти вам обоим, — громко говорил Нумерий. — Ведь это отец, а не чужой человек.

— Когда я уходила, он не удержал меня, — всхлипывала Тукция, — а ведь мог сказать хоть бы одно слово…

— Да, он обижен, — продолжал Нумерий, — но он любит тебя, Тукция…

— Да, люблю, — ворчливо сказал Деций, выступая из темноты, — но ты, Тукция…

— Отец мой, — бросилась к нему Тукция, — сжалься надо мною!

— В угоду чужому человеку ты покинула отца…

— Но я люблю его!

— Было время, когда я баловал тебя, не отказывал тебе ни в чём…

— Отец, скажи ласковое слово Сервию, помирись с ним…

Деций даже не взглянул на Сервия.

— Он забрал тебя у меня, а я уже сказал ему своё слово.

Сервий встал:

— Ты не любишь меня, Деций, а за что? Не потому ли, что я беден?

Деций не ответил.

Повернувшись к Нумерию, он спросил:

— Скажи, сосед, откровенно: кто прав — отец или дочь?

— Оба вы правы и неправы, — уклончиво ответил Нумерий. — Молодость права, требуя счастья, и неправа, пренебрегая старостью. А старость права, требуя почёта и послушания, и неправа, противясь счастью молодости.

— Слышу слова хитроумного[101] Одиссея, — усмехнулся Деций и обратился к Тукции: — Идём, дочь! — И, помолчав, тихо: — А ты, Сервий, приходи завтра.

Вскоре была сыграна свадьба.

В назначенный день Деций пригласил магистрата, пять свидетелей из римских граждан, живших по соседству, и посредника, который, по древнему обычаю, должен был взвесить деньги, получаемые отцом за проданную дочь. Но это была лишь формальность, так как Сервий заплатил всего один асс.

— А теперь — к претору[102], — сказал Деций, угостив присутствующих вином.

Когда они остановились перед базиликой[103], находившейся в центре города, и услышали резкий голос претора, Деций подумал: «Как я мог допустить, чтобы бродяга взял мою дочь? Я всё сделал, чтобы помешать этому браку, но она настояла на своём. Нет, я никогда не полюблю зятя, не назову его своим сыном».

Нахмурившись, он слушал, как свидетели подтвердили перед претором римское гражданство жениха и невесты, как Сервий спросил Тукцию: «Женщина, хочешь ли ты быть матерью моего семейства?», и как она ответила: «Хочу», а потом, в свою очередь, спросила: «А ты хочешь быть отцом моего семейства?» Сервий тоже сказал: «Хочу», и, подойдя к Тукции, разделил, по обычаю, её волосы дротиком и провёл остриём шесть раз по голове.

Деций смотрел угрюмо, как молодые люди, сопровождавшие жениха и невесту, бросились к Тукции, как будто собираясь её похитить, а другие стали защищать её. Произошла короткая схватка.

— Отдайте девушку, вы её украли! — кричали нападающие.

— Не отдадим! — возражали защитники. — Она согласилась по доброй воле следовать за Сервием.

— Лжёте! — кричали нападающие, отталкивая защитников и хватая невесту.

Претор, сухощавый, болезненный человек, с жёлтыми впалыми щеками, приподнявшись в кресле, объявил, что брак заключён, приказал писцу написать брачный договор на табличках и отнести в архив. Сервий заплатил асс, и претор торжественно возвестил:

— Плебей Сервий купил себе в жёны плебейку Тукцию! Он становится её господином, а она его рабыней. Она должна, по старинному обычаю, войдя в дом своего господина, сделать приношение ларам домашнего очага.

Нагнувшись, Тукция незаметно нащупала асс в своей обуви и подумала: «Лишь бы не потерять его, иначе все несчастья обрушатся на мою голову».

Брачная процессия с зажжёнными факелами, несмотря на яркий солнечный день, при звуках флейт двинулась к дому мужа (зятю и дочери Деций отдал половину дома, которую прежде сдавал внаём). Улицы ожили — из домов выбегали женщины и подростки, чтобы взглянуть на жениха и невесту. Шутки и остроты сопровождали их до ближайшего перекрёстка. Здесь шествие остановилось. Тукция достала из-за пазухи кошелёк, вынула оттуда асс и положила к ногам ларов перекрёстка.

Вновь заиграли флейты, и процессия тронулась дальше.

«А вот и дом», — едва успела подумать Тукция, как её подхватили крепкие руки, и молодые люди осторожно, чтоб она не коснулась порога, внесли её в атриум и посадили на скамью.

Тукция встала и, подойдя к нише с ларами, вынула из башмака асс и положила к ногам ларов. Она не посмела им молиться, только наклонила голову, отходя от ларария.

Все разошлись. В атриуме остались только Сервий с Тукцией.

— Наконец-то мы соединились! — сказал Сервий, подходя к ней с радостной улыбкою.

— Куда Гай, туда и Гайя,[104] — засмеялась девушка, обнимая его.

— Пусть боги ниспошлют милость нам и нашей семье, — прошептал Сервий.

Сервию казалось, что он вознаграждён за своё постоянство счастливым браком и жизнь их должна быть невозмутимой, ясной и безоблачной, как лазурное небо Сицилии.

Однако он ошибся: тучки, а иногда и тучи покрывали лазурь. Деций не выносил зятя, придирался к Тукции; он даже не поздравил их с браком. Деций считал каждый асс, вырученный за проданные цветы. Жизнь становилась невыносимой, происходили постоянные ссоры. Но Тукция всегда удерживала Сервия. Сервий предложил разделить сад изгородью на две части, чтобы не зависеть от Деция, но старик воспротивился: он не хотел, чтобы зять овладел «чужим хозяйством». А Тукции сказал: «Всё это моё, и я не отдам ему, пока жив».

— Деций похож характером на Мания, — помнишь ты его? — сказал как-то Сервий. — Такой же злой, придирчивый, насмешливый.

— У отца это от старости, — засмеялась Тукция. — А Мания как не помнить! Он преследовал меня и отстал лишь после того, как я сказала ему, что он мне не мил.

— Да, — задумчиво отозвался Сервий, — он желчен, язвителен, ненавидит меня, но он умён, крепко стоит за плебс…

— А разве ты, Тит и другие не за плебс? — возразила Тукция. — Все, кто лишился земли, хотят получить её — таких тысячи…

Вскоре после возвращения из-под Карфагена Тиберий Гракх женился на Клавдии, дочери сенатора Аппия Клавдия Пульхра.

Разорение земледельцев волновало тестя и зятя. Они вспоминали аграрные законы Спурия Кассия[105] и Лициния Столона, желавших наделить земельными участками пахарей, а когда Лелий, друг Сципиона Эмилиана, предложил свой закон, повторяющий прежние аграрные законы, Тиберий сказал тестю: «Теперь начнётся отлив земледельцев из Рима и других городов». — «Подождём радоваться, — ответил Аппий Клавдий. — Есть только законопроект, а закона ещё нет». Действительно, закон не прошёл. Под нажимом сената Лелий взял свой закон обратно, за что получил прозвище «Мудрый».

С тех пор кружок Сципиона перестал заниматься земельным законом. Члены кружка собирались по-прежнему в доме Сципиона, обсуждали философские вопросы, читали свои исследования произведений Платона, Аристотеля и других философов и историков. Они переводили греческих трагиков, и Сципион Эмилиан принимал деятельное участие в этом. Он слыл крупным учёным и мыслителем и старался распространять широко греческую культуру в римском обществе. Лелий самоотверженно помогал ему. Не отставали от них Полибий, Аппий Клавдий и Корнелия. Полибий нередко просил у Сципиона совета в своих работах над всеобщей историей.

Бывая в кружке Сципиона, Тиберий несколько раз спрашивал, что думают члены кружка о положении земледельцев. Лелий уклонялся от ответа. Сципион отмалчивался. Только один Полибий пытался поддержать Тиберия.

Как-то Тиберий присутствовал при разговоре Сципиона Эмилиана с Полибием.

— Мы живём в такое время, — говорил историк, — когда Римская республика переживает тяжёлые годы после своих побед над пунами, греками и македонянами. Эти народы сокрушены, а, в сущности, победителями остались не римляне, а побеждённые. Они вторглись в жизнь римлян, сделали их изнеженными, развращёнными, бесчестными, жадными. Эти пороки способствуют падению нравов, разорению земледельцев. Где былая слава, честь и гордое название отца семьи? Всё попрано, всё растоптано — общество разваливается…

— Я согласен с тобой, Полибий, — прервал его Сципион Эмилиан, — римляне стали не теми, какими были до нашествия Ганнибала. Роскошь, изнеженность, обжорство, пьянство, безбожие пустили глубокие корни в обществе, и надо было бы это пресечь…

— Пресечь? — усмехнулся Полибий, расправляя складки хитона. — Пресечь? — повторил он с сомнением в голосе. — А какими мерами? — И, помолчав, прибавил: — Первое, что надо сделать, — и да помогут нам боги! — то, о чём говорит Гракх.

Сципион Эмилиан нахмурился:

— Ты знаешь, Полибий, что сенат против этого… Ведь мы хотели улучшить положение земледельцев, и Лелий даже выступил…

— Знаю, Сципион, всё знаю, но боюсь, как бы жадность сената не привела к волнениям в республике.

Тиберий, молчавший всё время, вмешался в разговор:

— Уже под Карфагеном воины жаловались на тяжёлое положение в деревне. Я был уверен, что сенат облегчит жизнь земледельцев, в награду за победоносные войны освободит их от долгов, не допустит, чтобы семьи пахарей нищали, разорялись… Ты тоже, Публий, знал об этом — не раз мы беседовали в твоём кружке о нуждах земледельцев, и выступление Лелия показалось нам солнечным лучом, сверкнувшим на хмуром небе нашей жизни. А что получилось?

Сципион развёл руками:

— Большинство сената было против законопроекта Лелия…

— Знаю, Сципион Назика пустил свою стрелу и попал Лелию в сердце.

— Не совсем так, Гракх! — вмешался Полибий. — На стороне Сципиона Назики были почти все сенаторы.

— И всё же, — нахмурился Тиберий, — и Назике и сенату придётся наделить пахарей землёй, иначе откуда будем набирать молодых людей в легионы, когда земледельцы разорятся, станут нищими?

— Да, ты прав, Гракх, — согласился Полибий. — Ведь в Римской республике только тот может служить в легионе, кто владеет каким-либо имуществом. Поэтому, если деревенский плебей разоряется, он лишается этого права. А если это так, то сыновья разорённых плебеев не могут быть воинами.

Сципион Эмилиан задумался. Рассуждения Полибия были не новы. Но не выступать же против сената!

А когда однажды Тиберий намекнул на возможность восстания деревенского плебса и захвата вилл и земель, Сципион гневно крикнул:

— Думаешь ли ты, о чём говоришь? Такое восстание уничтожило бы наше государство: к плебеям присоединились бы рабы, началась бы страшная резня. А в итоге выиграли бы рабы, так как их больше, чем плебеев, а плебеи остались бы такими безземельными, как были.

Тиберий не мог возразить. Картина, нарисованная Сципионом Эмилиаиом, показалась ему ужасной: царство рабов на развалинах Римской республики! Нет, Тиберий заботился только о римлянах, о благосостоянии деревенского плебса, о мощи легионов, о светлом будущем дорогого отечества.

— Да, ты прав, Публий, — сказал он тогда, — но ведь не о рабах идёт речь. Эти люди непригодны к военной службе, неверны своим господам. Они восстают, расправляются со своими господами, мстят им, а такое злодеяние должно быть наказано.

— Да, жестоко наказано, — согласился Сципион Эмилиан, — чтобы злодеям впредь было неповадно!

Однажды, блуждая в плебейском квартале, Тиберий столкнулся на углу улицы с кузнецом, тащившим железный лом. Рослый мальчик помогал ему, поддерживая сзади носилки. Тиберий посторонился, взглянул на кузнеца: «Где я его видел? Эти шрамы на лице… этот голос… Неужели?»

Кузнец перехватил его взгляд:

— Не узнаёшь, господин? А я тебя сразу узнал… Помнишь Карфаген, стены Магалии?.. Хвала богам, уготовавшим эту встречу!.. Привет Тиберию Гракху!..

— Я тоже узнал тебя, Тит!.. Вот не думал, что придётся встретиться в Риме…

Тит невесело улыбнулся:

— Господин мой, все мы ушли с земли, один старый Марий остался в Цереатах. Помнишь примипила? Он не сдаётся. Но с ним, господин, считаются — не то что с нами, бедняками. Ведь он примипил, а мы — легионеры.

— Как же вы здесь живёте? — спросил Тиберий.

— Пусть скажет Мульвий, много ли у нас работы… Что молчишь, Мульвий?

Мальчик вскинул на Тиберия большие чёрные глаза, вытер ладонью пот на лице, размазав сажу.

— Работы мало, — тихо сказал он.

— Все мы от земли, — продолжал Тит, — хотя и пришли в город в разное время: я раньше, другие позже. Все мы разорились.

И Тит стал рассказывать, как Сципион Назика угрожал продать их участки, если не будут уплачены долги. Тит и Маний работали, выбиваясь из сил, но денег не было, и вскоре земля, хижины и скот были проданы. Став нищими, они посадили свои семьи с незатейливым скарбом на повозки и отправились в Рим. К счастью, они нашли работу. И вот трудятся от восхода до заката солнца, едва сводя концы с концами.

Тиберий задумчиво шёл за Титом и Мульвием. Улица затихла — как бы притаилась. В изумлении останавливались плебеи, выбегали из домов их жёны; дети, игравшие в пыли, переставали играть, не спуская глаз с господина.

Все трое молчали.

И вдруг Тит увидел Мания: портной, с большими ножницами, качавшимися у пояса, подходил, не спуская глаз с Тиберия.

— Маний, не узнаёшь? — крикнул Тит, кивнув на Тиберия.

— Как не узнать! — Всегда мрачное лицо Мания с тёмными навыкате глазами светилось улыбкой. — Я-то помню тебя, господин, а ты, наверное, забыл меня.

— Нет, Маний, не забыл. Помнишь, как мы шагали по Марсову полю, а Марий обучал нас, награждая ударами виноградной лозы…

— А помнишь, господин, как он огрел меня, чуть тебя не задел?

— Как не помнить!

Тит огляделся; вокруг собралась толпа.

— Квириты, — заговорил он, — это Тиберий Гракх, герой Карфагена. Там мы вместе сражались и были друзьями, помогали друг другу. А встретившись сегодня — видим, что эта дружба жива.

— А зачем ты, господин, пришёл к нам? — послышался чей-то голос.

— Нет, это неспроста, — прозвучал другой голос. — Ты чего-то хочешь от нас.

Тиберий улыбнулся:

— Нет, квириты, ничего не хочу я от вас. Не думайте, что я заискиваю — лесть и притворство чужды моему сердцу. Но я люблю Рим, римский народ и стремлюсь быть хоть чем-нибудь полезным… Я знаю, что деревенский плебс разоряется и идёт в города, а там не может найти работы. И я думаю, что землю нужно взять у богачей, если они не отдадут по своей воле…

— Взять?! — крикнул Маний, и глаза его загор лись.

— Я сказал, квириты, и повторяю: взять, — решительно сказал Тиберий и, обняв Мульвия, стоящего рядом с ним, прибавил: — Взять, взять и взять! Чтобы ваши дети имели свой клочок земли, свой хлеб, свои оливки и вино, а вступая в легионы, защищали родную землю от врагов, знали, за что проливают свою кровь!

— А ведь ты, господин, правильно говоришь, — ласково улыбнулся Тит и протянул Тиберию руку. — Как были друзьями, так и останемся ими — верно?

— Так же верно, Тит, как верно то, что после дня наступает ночь. Узы дружбы соединят всех плебеев, и эти плебеи будут работать на пользу республики и народа.

— Хорошо, — сказал Маний, хитро подмигнув плебеям. — А управлять кто будет — сенат?

— Нет, — возразил Тиберий, — не сенат, а народное собрание.

В ответ на его слова раздались радостные восклицания. Всё слилось в единый гул, в котором изредка выделялось слово «vivat»[106]. А Тиберий взволнованно смотрел на Тита и Мания, на счастливое лицо Мульвия, обращённое к нему.

— Что, мальчик, смотришь на меня? — спросил Тиберий, когда шум стал утихать.

— Я думаю: какое счастье послали боги беднякам!

— А я думаю: какое счастье послужить народу и отечеству!

Тит снова обратился к плебеям:

— Не надо терять дорогого времени — за работу! А поговорить с Гракхом найдём время!

Когда Тит с Тиберием подходили к кузнице, Мульвий попросил отца:

— Отпусти меня, отец, к дедушке Афранию: я обещал навестить его сегодня…

— Неужели Афраний жив? — воскликнул Тиберий, вспомнив старого клиента Катона Цензора. — Или Мульвий говорит о другом Афранин?

— Нет, — улыбнулся Тит, — нет, это тот самый Афраний.

— О боги! — вскричал Тиберий. — Значит, старик жив!.. Я хочу его видеть… Идём к нему, Мульвий, идём сейчас же, не теряя времени!

— Подожди, господин. — Тит не осмеливался называть Тиберия по имени. — Надо сперва положить железо в кузницу и запереть её.

Встреча Тиберия с Афранием растрогала Тита. Дед не узнал Тиберия, долго вглядывался в него; а когда Тиберий назвал себя, Афраний встал с лавки, низко поклонился ему:

— Я не раз спрашивал о тебе, Гракх, много думал… Тогда ты ушёл, не отведав нашей плебейской похлёбки, но я знал, что ты вернёшься к нам… И ты вернулся, сын мой! Теперь ты станешь духом сродни нам, ибо старики говорили сотни лет назад: «Кто отведает плебейской похлёбки, будь то патриций, всадник или знатный чужеземец, тот становится плебеем».

Тиберий улыбнулся:

— Дедушка, я и без этого был всегда плебеем.

— Нет, — возразил старик, — ты был нобилем: твоя мать дочь патриция, а отец был нобилем из плебейского рода. Поэтому ты не мог быть таким плебеем, как мы.

Пришла Марция, жена Афрания. Узнав гостя, она заботливо прислуживала ему за столом. Тиберий ел из общей миски тёплую гороховую похлёбку, черпая её, как и другие, чашкой, сделанной из мякоти хлеба, и весело беседовал с Мульвием, называя его за природную живость воробьём.

Тиберий засиделся у стариков.

— Целый день я пробыл в вашем квартале, — сказал он прощаясь, — и рад, что вы живёте дружно. О земле побеседуем в другой раз. Тогда вы познакомите меня с плебеями, которые хотят вернуться на свои родные земли.

Мульвий вызвался его проводить. Тиберий ласково похлопал мальчика по спине:

— Когда ты подрастёшь, Мульвий, будь таким же смелым и стойким, как твой отец.

Тит с семьёй и Маний со своей старухой матерью ютились в сыром, полуразвалившемся доме, занимая крошечный атриум. Но они рады были и этому — многие разорившиеся земледельцы ночевали с семьями на улицах, на ступенях храмов, в портиках.[107]

Прошло несколько дней после встречи с Тиберием. Тит и Маний оживлённо обсуждали беседу с ним. Лица их были возбуждены, в словах теплилась надежда.

— Он сам пришёл к нам, — говорил Тит. — А если нобиль просит поддержки у плебса, это значит, что он готов постоять за него. Тиберий желает нам добра, и глупо было бы — клянусь Юпитером! — пренебрегать его помощью.

— Это так. Но почему он желает нам добра? — усмехнулся осторожный Маний. — Что побудило нобиля прийти к нам? Подумал ты об этом?

— Я не понимаю тебя, Маний! Ты же сам приветствовал его, кричал больше всех, восхвалял его, а теперь сомневаешься…

— Я всё обдумал и не могу сказать, как тогда на улице, что он наш.

— Глуп ты, Маний. Можно ли не доверять Гракхам? Отец Тиберия сражался в Иберии, и даже варвары полюбили его за честность и милосердие. А Тиберий — сын Семпрония Гракха.

— Но не забудь, что он родственник Сципиона Назики, который сделал нас нищими!

— Он считает, что легионы должны пополняться здоровой деревенской молодёжью, а такую молодёжь могут дать отечеству только земледельцы.

Они сидели перед потухающим очагом и ели гороховую похлёбку из глиняной миски. В стороне сидели Авла с детьми и старая мать Мания. Старуха дремала, покачиваясь, и Авла уговорила её лечь; уложила рядом с ней детей и прилегла, прислушиваясь к беседе мужчин.

— Нет, я верю Тиберию, — продолжал Тит, вытирая ладонью рот. — Не может быть, чтобы он хитрил. И ради чего? Ты видел его глаза? Такие глаза, Маний, не лгут.

Не успели они покончить с едой, как послышались голоса — входили гончары, сукновалы, кузнецы, портные. Атриум не мог вместить всех, и многие расположились снаружи.

Ремесленники наперебой расспрашивали Тита и Мания, чем может помочь им нобиль; а Тит возбуждённо рассказывал им о Тиберии Гракхе.

— Когда он станет народным трибуном, — говорил Тит, — у нас будет хороший защитник. Тиберия я знаю — муж твёрдый, смелый. Если он не побоялся первым взойти на стены Карфагена, то ему ли испугаться борьбы с богачами!.. Нет, я верю ему! — воскликнул он с таким жаром, что все повеселели.

— Это хорошо, — кивнул гончар. — Если Гракх за нас, то и мы за него.

— Мы изберём его народным трибуном! — загудел атриум разрозненными голосами. — Мы все пойдём за ним!

— Не выбрать ли нам людей, чтоб они разъяснили народу, чего мы будем добиваться?

В атриуме было тесно и душно, хотя дверь была открыта настежь.

Тит протолкался на середину атриума. Глаза его горели.

— А где твой Гракх? — закричал ему кто-то из плебеев. — Говорят, он отправился на войну…

— На какую войну? — опешил Тит.

— В Иберию. Вместе с консулом Гостилием Манцином.

— И не предупредил нас! — вскричал Тит.

— Не успел, должно быть, — резко сказал Маний. — Богачи убрали его в Иберию — наверное, пронюхали о желании его помочь пахарям. Поняли, квириты? Но мы не сдадимся. Будем готовиться, пока Гракх не вернётся.

Была уже полночь, когда ремесленники расходились по домам. Улицы, населённые плебеями, спали — кругом темнота и тишина, и только изредка доносились звуки кифары,[108] смех да хриплая пьяная песня.

Тит стоял на пороге своего дома прислушиваясь. Он думал, как хорошо было бы вернуться в деревню, на свою землю, спокойно жить, наслаждаясь дарами природы. Города он не любил и жил в нём поневоле. Могла ли шумная городская жизнь заменить тихую жизнь деревни! Нет, его предки были пахарями, и он никогда не откажется от родной земли!

Тиберий действительно отправился в Испанию в должности квестора при консуле Гостилии Манцине. Проезжая через Этрурию, он увидел работавших на полях закованных в цепи невольников, услышал стоны рабов.

«Рабы вытеснили свободнорождённых, — подумал он. — Неудивительно, что земледельцы уходят в города в поисках работы».

Они высадились в Испании и во главе отряда отправились к легионам под Нуманцию.

Города и деревни, через которые они проезжали, были населены «мирными» иберами, но консул и квестор чувствовали неприязнь их: трудно было купить продовольствие для отряда и сено для лошадей, а ночью исчезали проводники.

Приходилось брать проводниками стариков, заключать их под стражу, чтобы не убежали.

Положение под Нуманцией было тяжёлым. Легионы терпели поражения, воины разбегались, не хотели сражаться. Легионеры пьянствовали, играли в кости, не исполняли приказаний начальников. Но консул Гостилий Манцин не принял нужных мер. Это был легкомысленный, хвастливый человек, любивший пирушки, песни и пляски ибериек.

Однажды нумантинцы сделали вылазку и, разбив римские легионы, окружили их.

Гибель грозила войску.

Тиберий убедил консула начать мирные переговоры. Условия, предъявленные неприятелем не делали чести римскому оружию, но мир, по настоянию Тиберия, был заключён, спасено двадцать тысяч воинов.

Тиберий собирался в Рим, чтобы передать мирный договор на утверждение сената.

Недалеко, за деревьями, шумело море, и шум его был ласков и успокоителен. Солнечные лучи заливали землю потоками света, аромат цветов не был удушлив, как в безветренные дни; морской ветерок бродил по листве, лаская лепестки цветов.

Сервий целые дни работал в саду, помогая Децию, но видел, что тесть по-прежнему недоволен им. Деций не мог простить зятю его бедности и думал, искоса поглядывая на него: «Работает он хорошо, но я предпочёл бы человека, у которого есть своё хозяйство, свой домик, свой виноградник. Что с того, что он расширил площадь виноградника на холмах, за садом? Это и я бы сделал. А Тукция глупа со своей любовью. Да и что такое любовь? Вышла бы замуж за одного из соседей, у которых всего вдоволь, и жила бы — клянусь Церерой! — гораздо лучше!»

А Сервий видел постоянно нахмуренное лицо тестя и думал: «Чего ему ещё надо? Живём мы хорошо, я счастлив с Тукцией. Работаю как вол. Вино мы продаём, немного оставляем для себя. Цветы дают доход, всех денег мы не проживаем… Нет, старик недобр; он невзлюбил меня давно. Тукция говорит, что он хотел выдать её за богатого горбуна, да она заупрямилась. Он злится, что я помешал этому браку».

Как-то Сервий, подвязывая разросшийся розовый куст, не вытерпел:

— Что ты, отец, всё хмуришься, всем недоволен? Разве я работаю плохо?

Деций с раздражением бросил садовый нож на землю:

— Мне надоело видеть тебя в этом саду! Ты стараешься затем, чтобы захватить всё после моей смерти…

— Что ты, отец? — опешил Сервий. — Клянусь богами, я…

— Не клянись! — прервал его старик. — Мне надоело также, что Тукция нянчится всё время с детьми. А раньше она работала рядом со мной…

— Но Тукции пришлось бы выйти замуж, и она ушла бы от тебя.

— Да, ушла бы. А куда? В богатую семью.

— Вот о чём ты! — возмутился Сервий. — Значит, дело не в дочери, а в богатстве!

— Пусть так. Ты пришёл бедняком…

Сервий выпрямился, отпустил куст, и тот, вырвавшись из его рук, метнулся, роняя лепестки роз.

— Тебе всё мало, жадный человек! — сказал он и отошёл от тестя.

Однажды после обеда, когда Сервий, Тукция и Деций сидели в тени деревьев, с улицы донёсся голос. Собака залаяла. Голос всё приближался:

— Добрые люди, подайте горсть ячменя вороне, дочери Аполлона, или миску ржи, или хлеба, или пол-обола, или что хотите! Подайте, добрые люди, вороне: она примет даже щепотку соли. Она всё ест с удовольствием. Кто даст сегодня соль, завтра получит мёд…

Сервий и Деций подошли к изгороди и увидели молодого нищего, кривого на левый глаз; в руке он держал клетку, на которой сидела большая ворона.

Тукция, весёлая, улыбающаяся, с ребёнком на руке, протянула вороне горсть фиг.

— Пусть не коснётся этой женщины упрёк! — пел нищий. — А я иду и пою, от двери к двери, к тем, кто даёт и не даёт. Подайте! — протянул он руку. — Ведь заведено издавна давать полной горстью вороне, когда она просит.

Сервий положил мелкую монету на клетку. Ворона взяла её в клюв и, каркнув, уронила на ладонь нищего.

— Скажи, друг, — обратился к нему Сервий, — что нового ты видел, бродя по городам и деревням?

Глаз нищего сверкнул; взгляд его скользнул по хижине, остановился снова на Сервии.

— Разве не знаешь, что в окрестностях Энны восстали рабы под предводительством сирийца Евна? Они взяли город, убили Дамофила и других богачей, которые издевались над рабами. Войско их растёт — к ним бегут рабы со всех концов Сицилии. Римляне терпят поражения. Евн берёт города, расправляется с богачами и всё раздаёт своим воинам…

Когда нищий отошёл от изгороди, Сервий задумчиво сказал:

— Если война вступит в Тиндарис, она не пощадит никого. Война — как буря: она всё разрушает.

…С этого дня Деций не находил себе покоя. Напрасно Тукция утешала его, уверяя, что римские легионы не допустят Евна до Тиндариса: старик не слушал её. Его тревожили слухи о поражениях римлян, он утратил душевный покой, перестал работать: ему грезились полчища рабов, пожар в его хижине, кусты цветов, вырванные с корнем, растоптанный конницей виноградник…

— О боги, — шептал он, — не дайте дожить до такого несчастья!

Он звал Тукцию, просил крепче запирать двери, спускать на ночь собаку.

Когда отец засыпал, Тукция говорила Сервию:

— Он заболел… Страх гнетёт его… Он боится, что пропадут накопленные деньги. Вчера он вынул из-за статуй ларов мешочек, высыпал денарии[109] и сестерции и стал считать… а потом вынул другой мешочек, с ассами… Он не видел меня, а я стояла в тени и боялась чем-нибудь себя выдать. О боги! Мой отец тяжело болен. Не позвать ли врача?

— Позови, — согласился Сервий.

Однако врач, пожилой вольноотпущенник, осмотрев Деция, пожал плечами.

— Тут лекарства не помогут, — объявил он. — Нужен покой и сон.

Но покоя не было. Тревога одолевала Деция с каждым днём всё больше и больше, сон бежал от глаз — мерещились рабы и легионеры, расхищающие домашний скарб, подбирающиеся к денариям и сестерциям… Деций слышал треск ломаемых кустов, шаги людей, кричал, вскакивал с ложа.

Вбегала Тукция со светильником в руке, и старик успокаивался, но ненадолго.

Часто приходил Нумерий, но Деций не узнавал его. Нумерий говорил, что восстание рабов ширится, и глаза его сверкали.

Спустя некоторое время Деций перестал узнавать дочь. Потом он впал в беспамятство и вскоре умер.

Сервий и Тукция хоронили его, как бедняка. У двери хижины зеленела обычная кипарисовая ветвь, возвещавшая о трауре.

В атриум беспрерывно заходили соседи, якобы для того, чтобы проститься с покойником. Но Сервий знал, что люди приходили не из любви к Децию, а только затем, чтобы посмотреть, как переносят горе близкие.

По прошествии трёх дней Сервий и Тукция похоронили старика.

С тяжёлым чувством возвращался Тиберий из Испании в Рим. Он вёз мирный договор, заключённый с нумантинцами, разбившими римские легионы, и мысль, что он, Гракх, способствовал спасению нескольких тысяч окружённых врагом воинов, которым угрожала гибель, подбодряла его, хотя он втайне опасался, что сенат не утвердит договора.

Корабль вошёл в устье Тибра, подходил к Риму.

«Вот оно, благословенное богами отечество! — подумал Тиберий, сходя с корабля на набережную и вглядываясь в лица толпившихся людей. — Слава Меркурию, помогшему нам благополучно прибыть к ларам!»

За ним следовал крепкий мускулистый раб, нагружённый вещами.

Мульвий, случайно проходивший мимо пристани, узнал Гракха и бросился к нему.

— Господин, ты вернулся? — воскликнул он, целуя руку Тиберию. И вдруг закричал, обращаясь к людям, находившимся на набережной: — Что же вы… не узнаёте его? Это Тиберий Гракх, наш друг… тот самый, который…

Несколько человек обступили Тиберия. Они расспрашивали его об Испании, о войне с нумантинцами.

Тиберий поднял руку:

— Квириты, я, квестор при консуле, возвращаюсь из Иберии с мирным договором, заключённым нами с неприятелем. Римские легионы были окружены, им грозила гибель, и мы заключили с неприятелем мирный договор: двадцать тысяч ваших отцов и братьев были спасены.

Между тем Мульвий помчался домой сообщить о возвращении Гракха.

Вбежав в кузницу, он бросился к отцу:

— Тиберий в Риме! Он вернулся из Иберии, говорит с плебеями!

Тит бросил молот, потушил горн.

— Беги к Манию! И скорее — на пристань!

Когда Тит, Маний, а за ними и Мульвий подходили к пристани, до них долетели слова Тиберия.

— Если договор не будет утверждён, — говорил он, — жизнь наших воинов опять будет в опасности. Помните, квириты, что двадцать тысяч спасённых воинов — это двадцать тысяч плебеев, таких же ремесленников или пахарей, как вы. Двадцать тысяч ваших отцов и братьев. Я рад, что содействовал этому мирному договору…

Тит и Маний стали пробиваться сквозь живую стену народа, который приветствовал Гракха.

— Пусть живёт Гракх!

— Пусть живёт спаситель легионов!..

Тиберий, пытавшийся остановить крики толпы, почувствовал, как сильные руки подняли его. Он увидел преданные глаза Тита, блестящие, навыкате глаза Мания и чёрные восторженные глаза Мульвия. И тут же замелькали взлохмаченные головы; наконец он уловил слово «мир», повторяемое многими голосами.

«Народ требует мира с нумантинцами», — подумал он.

Тиберий пытался освободиться, но Тит и Маний крепко держали его и несли по направлению к Палатину.

— Эдилы, эдилы! — крикнул кто-то.

— Расходитесь, квириты!

Тиберий не узнал своего голоса. Он почувствовал, что его опустили на землю, увидел, что толпа рассеивается. Вскоре на улице не осталось никого, кроме него и раба с вещами.

Но из соседних улиц доносились громкие крики: «Мир, мир!» И Тиберий, взволнованный встречей плебеев, пошёл вперёд мимо эдилов, оглядывавших его с ног до головы. «Народ меня не забыл!» — хотелось крикнуть ему.

Не доходя до Палатина, он увидел Мульвия:

— Мульвий, почему ты здесь? Я видел тебя на пристани с отцом…

— Господин, зайди к нам.

— Нет, Мульвий, к вам я приду завтра, а сегодня должен быть дома. Но сперва мне необходимо повидать Сципиона Эмилиана.

Мульвий быстро скрылся в переулке.

Выйдя на Палатин, Тиберий подошёл к дому с белыми колоннами и, взяв молоток, постучал в дверь.

— Дома господин? — спросил он появившегося на пороге раба.

Раб низко поклонился, пропуская Тиберия в дом.

Сципион Эмилиан сурово встретил Тиберия на пороге атриума, не обнял его, не пожал руки. Он оглядел его с презрением и сказал:

— Мне всё известно. Зачем ты приехал в Рим с мирным договором, которого ни ты, ни консул не имели права заключать? Зачем возбуждал народ на пристани, похваляясь спасением легионов, подлежавших децимации?[110] Оба вы изменники, и пусть сенат решит, как поступить с вами!

— Публий! Ты не знаешь, что положение вынудило нас…

— Молчи! Я не подам тебе руки, пока сенат не оправдает тебя.

— Я должен был так поступить. Гостилий Манцин не желал заключать мира, но я настоял и отправился к вождю нумантинцев…

— Тем хуже для тебя. А теперь уходи. Я не желаю больше слушать тебя.

Тиберий вспыхнул.

— За меня народ, — запальчиво сказал он, — и я не советую ни тебе, ни сенату ссориться с ним!

— Народ будет делать то, что прикажут отцы государства.

И, отвернувшись от него, Сципион удалился.

Тиберий вышел на улицу. Раб дожидался его у колонны.

«Сципион неправ, — думал Тиберий, направляясь домой, — но от него зависит, кого осудить, а кого помиловать: сенат прислушивается к его мнению, хотя отцы государства не могут ему простить заигрываний с плебсом. Нередко он выступает против сената, становится на сторону плебса, и плебс поддерживает его, благоволит к нему. Нет, он не пойдёт против плебса!»

Мысль о консуле Манцине наполнила его сердце жалостью: он презирал Гостилия Манцина за малодушие, за неумение восстановить крутыми мерами дисциплину в легионах и жалел его как человека мягкого, слабохарактерного.

«В сущности, — думал он, — на моей стороне будет Аппий Клавдий, с которым сенату придётся считаться, а против — Сципион Назика и другие сенаторы».

Тиберий вошёл в атриум родного дома. Его с радостью окружили родные и друзья.

— Ты вернулся, Тиберий? — говорила Корнелия, обнимая и целуя его. — Разве война кончилась?

Не отвечая матери, Тиберий обнял жену, Диофана и Блоссия и лишь затем стал рассказывать, что привело его в Рим.

— Ты поступил правильно, заключив мир! — сказал Блоссий. — Жизнь квирита дороже призрачной славы на поле битвы!

— Тем более, — подхватил Диофан, — что эти двадцать тысяч могли бесславно погибнуть или попасть в плен, стать рабами варваров…

Клавдия тоже была на стороне Тиберия. Только одна Корнелия, сурово сдвинув брови, сказала:

— То, что ты сделал, постыдно: по требованию нумантинцев ты отступил от крепости, сделал другие уступки. А ведь римляне привыкли умирать с оружием в руках! Никогда они не заключали позорного мира с варварами.

Тиберий вспыхнул:

— По-твоему, нужно было умереть?

— Да, умереть, чтобы не делать уступок варварам или не попасть в рабство.

— Что ты говоришь, мать? Плебеи ждут возвращения своих отцов и сыновей, а ты становишься на сторону Сципиона Эмилиана!

— Я не сговаривалась с ним.

— А между тем твои мысли — его мысли.

Корнелия вспыхнула.

— Замолчи! — крикнула она. — Тем более, что ты виноват.

— Мать, что ты говоришь? Ты не жалеешь людей…

— Ты ошибаешься, Тиберий, — я дочь победителя Ганнибала!

— А я стою за справедливость и буду стоять за неё! Никто… даже ты, мать, не свернёшь меня с этого пути!

— Ты не уважаешь своей матери!

— Я уважаю тебя, но иду по правильному пути… Есть вещи, в которые женщины не должны вмешиваться!

Корнелия хотела ответить, но губы её задрожали так сильно, что она не могла выговорить ни слова.

В это время вошёл с улицы Гай и, взглянув с удивлением на Тиберия, воскликнул:

— Вернулся? Совсем вернулся? Хвала богам! — Он бросился к Тиберию, чтобы обнять его, но, увидев бледную, дрожащую мать, отступил: — Ты оскорбил мать?

Тиберий, жалея, что погорячился, подошёл к Корнелии и, целуя её руки, сказал:

— Прости меня, мать!

Но Корнелия не простила: отвернувшись от сына, она медленно вышла из атриума.

— Что ты наделал? — вскричал Гай, растерянно оглядывая всех. — Ты обидел её?

Тиберий рассказал, как было дело. По мере того как он говорил, лицо Гая светлело, улыбка появилась на его губах.

— Конечно, ты прав, брат, — сказал Гай. — Но ты, вероятно, употребил резкие выражения…

— Я сказал, что не дело женщин вмешиваться в такие дела.

— И это, брат, верно, но ты знаешь нашу мать, и так говорить не следовало.

— Да, я погорячился.

В этот день Тиберий побывал у своего тестя Аппия Клавдия. Выслушав зятя, Аппий Клавдий обещал ему поддержку в сенате, однако сказал:

— На улицах сторонники сената кричат: «Позорный мир!» И, хотя плебс не хочет их слушать, Сципион Назика взывает к чести римлян, напоминая о доблестных обычаях предков. Он требует смертной казни для военачальников и децимации для легионов.

— Но это жестоко!

— Я постараюсь смягчить решение сената, если это будет угодно богам.

На другой день было объявлено постановление сената: мирного договора не утверждать, отправить в Испанию сенатскую комиссию для расследования дела и выдачи неприятелю консула Гостилия Манцина, босого, раздетого, связанного по рукам и ногам; легионеров и военачальников освободить от наказания.

Тиберий, делавший доклад в сенате о положении в Испании, подвергся оскорблениям со стороны Сципиона Назики; огромный, тяжёлый, неповоротливый оптимат был взбешён, глаза его сверкали, лицо пылало.

— Кто это перед нами, отцы государства? — кричал он, наступая на Тиберия. — Не узнаю! Сын доблестного Семпрония Гракха? Мой двоюродный брат? Квестор при консуле? Непостижимо! Нет, это грязный плебей, бродяга, возбуждающий народ в попинах.[111] Субурры, пьянствующий с ворами и презренными…

— Замолчи! — резко прервал его Тиберий. — Всё это ложь, и ты хочешь восстановить против меня не только Сципиона Эмилиана, но и всех отцов государства. Я горжусь тем, что спас от смерти или рабства несколько тысяч римлян!

— Слышите? — загрохотал Сципион Назика. — Гракх в роли спасителя легионов — ха-ха-ха!

Громовые раскаты разнеслись под сводами курии Гостилия, перекошенное яростью лицо Сципиона Назики приблизилось к лицу Тиберия, глаза их встретились. Но Тиберий не отвёл взгляда, только тихо сказал:

— Ты несправедлив… Пусть боги воздадут тебе за это.

Сципион Назика отшатнулся от него, сжал кулаки, но, сдержавшись, отошёл.

После смерти Деция, когда скорбь Тукции улеглась и в доме стало спокойно, в сад пришёл с таинственным видом Нумерий. Сперва он заговорил о цветах, потом о винограде и оливках, о ценах на хлеб и наконец, как будто случайно, обронил несколько слов о восстании рабов.

— Подумать только, — заговорил он, — половина острова охвачена огнём! К Евну убегают даже рабы из нашего города.

— Что ты говоришь? — вскричал Сервий. — А помнишь того нищего с вороной? Говорят, он вербовал рабов в войска Евна.

— Да, это так, — подтвердил Нумерий и тихо прибавил: — Зайди ко мне, есть о чём поговорить.

— Говори здесь.

— Нет, зайди ко мне, — настойчиво повторил Нумерий.

Тукция прислушивалась к беседе мужчин, не вмешиваясь в неё. Последние слова Нумерия особенно обеспокоили её.

И, хотя Тукция продолжала срезать цветы, работа не спорилась, и она, с досадой отбросив нож, пошла взглянуть на детей: мальчик играл ка дорожке, строя из веточек шалаш, а девочка спала в колыбели.

Сервий отправился к Нумерию.

— Не уходи никуда, — приказала Тукция сыну и тихо вышла на улицу.

Из дома Нумерия доносились голоса, и она различила голос мужа, что-то говорившего с жаром, потом голос Нумерия, а затем послышался чей-то резкий, настойчивый голос, часто повторявший «порази меня Юпитер!»

«Где я слышала этот голос? — думала Тукция. — А ведь слышала, я уверена в этом… О боги! Неужели это Аврелий? Ну конечно, он!»

Она подошла поближе к дому соседа и услышала слова:

— Евн борется за свободу. Вожди рабов Ахей и Клеон берут города, уничтожают публиканов[112] и ростовщиков, делят богатства среди рабов. Я убеждён, что римляне будут побеждены, — порази меня Юпитер!

— Об Евне я слыхал, — молвил Нумерий. — Он глотает огонь, творит чудеса!

— Евн стал царём Сицилии под именем Антиоха, — рассказывал Аврелий. — Он учредил народное собрание, назначил туда Аxея и самых умных из рабов…

— Ты поступил, друг, опрометчиво, перейдя на сторону рабов, — с дрожью в голосе сказал Сервий. — Почему ты это сделал?

— Я стою за справедливость, хочу помочь Евну разбить римских военачальников — порази меня Юпитер! — и получить наконец участок земли, в которой всю жизнь нуждаюсь.

— Не обольщай себя, друг, сказочными надеждами, — говорил Сервий, и Тукция радостно прислушивалась к его словам, то утихавшим, то становившимся громкими. — Рим победил Ганнибала, разрушил Карфаген, неужели он не справится с рабами?

— Значит, ты, Сервий, не пойдёшь с нами?

— Это безрассудно, Аврелий! Вам не устоять. Спроси Нумерия, и он тебе скажет.

Однако Нумерий оказался на стороне Аврелия.

— Я больше прожил, чем ты, сын мой, — сказал он обнимая племянника, — и жизнью должен дорожить меньше, чем ты… Сервий говорит, что дело рабов без надёжно, но я не хочу так думать. Ты сам видишь, Сервий, как рабы бьют римлян. Евн руководит своими войсками из Энны, конница Ахея взяла Гиблу, опустошила окрестности Сиракуз, доблестно сражалась у Гелы и Гимеры…

— Всё это так, — согласился Сервий, — но я не могу поверить, чтобы рядом с Римом, на его земле, возникло новое государство, основанное рабами… Ты, Нумерий, старше нас, но рассуждаешь неправильно.

— Богачи разорили меня, я лишился своего участка в Италии и вынужден был искать счастья в Сицилии. А Евн, говорят, раздаёт земли беднякам, которые его поддерживают. Что же удивительного в том, что Аврелий на стороне рабов, а я сочувствую им?

Больше Тукция не слушала и потихоньку ушла. Она тоже не верила, что рабы победят. «Нет, не выиграть рабам войны с Римом, владыкой мира! — думала Тукция. — Но оставаться в Сицилии опасно — война может перекинуться в Тиндарис, и тогда всё будет растоптано тяжёлыми калигами[113] легионеров или уничтожено рабами. Что же делать?»

В этот день она рассказала Сервию о том, что всё слышала, и о всех своих сомнениях.

— Ты знаешь, Тукция, — сказал Сервий, — Аврелий сделал глупость: он бежал с римского корабля, перешёл на сторону Евна…

— О боги! — всплеснула руками Тукция, и глаза её стали печальными. — Он идёт на смерть!

На этом разговор кончился. Но тревога запала в их сердца.

«Борьба будет хуже, чем в Карфагене, — думал Сервий, и решимость покинуть Сицилию всё крепла в его сердце. — Возвратиться на родину — что может быть лучше этого? С нами, наверное, отправится и Нумерий…»

Чёрные мысли не давали покоя, и Сервий, чтобы забыться, сказал Тукции:

— Спой мне что-нибудь, как прежде пела не раз. Тяжело у меня на душе, когда я думаю о родных Цереатах, о Тите, Марии и… даже о Мании.

— И мне невесело, — созналась Тукция. — И всё же слава богам, что мы не рабы!

Сервий вздохнул:

— Да, но мы плебеи, а много ли у нас прав? И мы бессильны бороться с нобилями.

— Не может быть, чтобы жизнь плебея всегда была такой… — Тукция задумчиво положила руку Сервию на плечо. — Я спою тебе песню о братьях, основавших Рим.

Сервию стало ещё тоскливее от песни, и он, прервав её, заговорил о родных Цереатах.

Слушая мужа, Тукция не замечала, как по щекам её текут слёзы. Она тоже стала вспоминать Цереаты, и вдруг лицо её оживилось, влажные глаза весело заблестели, и она засмеялась звонко, заливчато.

— Ты что? — с удивлением спросил Сервий.

— Помнишь, как мы встречались по вечерам в расселине горы? Там ты впервые меня поцеловал, а я чуть не заплакала от стыда и радости. Я убежала. А ты догонял меня в поле, но не мог догнать.

— Как это было давно!

— Ничего, Сервий, мы вернёмся домой и будем жить на родной земле, под родным небом!

Тиберий сидел в атриуме, не спуская глаз с рыбок, мелькавших в водоёме. Тревожные мысли одолевали его. Не пора ли выступить с предложением о переделе земли? Надо возродить свободных землепашцев, пополнить легионы. В Сицилии полыхает мятеж рабов, необходимы силы, чтобы противостоять ему. «Нужда в рабочих руках заставила землепашцев наводнить Сицилию множеством рабов, и рабы своей численностью подавили господ. Римские легионы не могут с ними справиться, терпят поражения».

Вошли Диофан и Блоссий. Они весело приветствовали Тиберия и низко поклонились жене его, Клавдии.

— Что делает мать? — обратился Тиберий к жене.

— Она переводит на наш язык сочинения Софокла, — отозвалась Клавдия. — И Гай помогает ей.

Мысли Тиберия перенеслись к матери и брату.

Его мать Корнелия любила обсуждать вопросы философии, истории, географии, естествознания, говорить о поэзии греков и римлян, затевать споры с учёными. Она прекрасно говорила по-гречески, часто цитируя Гомера, Аристофана, Софокла, Еврипида и других писателей. Спорила с ненавистным ей Сципионом Эмилианом о Ксенофонте, которого хотя и любила, но нарочно порицала, чтобы досадить Сципиону.

Злые языки утверждали, что в молодости, до замужества, она страстно любила Сципиона, но он к ней был равнодушен. И теперь Корнелия мстила ему за прошлое и ревновала к своей дочери Семпронии, на которой он женился. Несколько лет назад египетский царь Птолемей VII Евегрет, пленённый умом и красотой Корнелии, предлагал ей свою руку, но она отказала ему, сославшись на своё положение в обществе и обязанности матери.

Брат Тиберия — Гай был привлекателен: высокий ростом, хорошо сложенный, он пленял римских красавиц смугло-розовым цветом лица и чёрными живыми глазами. Ему недавно исполнилось семнадцать лет. Щёголь, как большинство молодёжи, он тратил много денег на одежду, золотые украшения, драгоценные камни, и Корнелия безропотно покорялась его воле, не желая, чтобы он был одет хуже других и казался беднее своих сверстников.

Тиберий, любивший простой, умеренный образ жизни, порицал брата за расточительность и ещё недавно возмущался покупкой тяжёлых серебряных дельфинов для украшения стола, за которые Гай заплатил, чтобы не отстать от своего друга Ливия Друза, огромную сумму. Даже Корнелия не могла одобрить этой покупки и сказала: «Ты бросаешься, дитя моё, деньгами, а их у нас немного». — «Что ж, — ответил Гай, — понадобятся деньги — продадим этих дельфинов».

Гай любил пирушки с пением, музыкой и плясками, старался не отставать от друзей. Корнелия не знала, как подействовать на него, чтобы он образумился. Однажды Тиберий сказал за столом: «Почему бы тебе, Гай, не поехать учиться философии и риторике в Афины или на Родос?» Вспыхнув, Гай ответил: «Я знаю, почему ты так говоришь: хочешь выпроводить меня из Рима». — «Да, хочу, — ответил ему тогда Тиберий. — Но если ты не желаешь ехать, то прекрати пирушки, не делай ненужных трат». — «Но траты мои ничтожны, — возразил Гай, — и я — клянусь Юпитером! — не дам больше повода для таких упрёков».

С тех пор Гай перестал тратить большие деньги, но похождений и юношеских шалостей не оставил. Его можно было видеть то на празднике богини года Перенны, где в толпе мелкого люда, на зелёном берегу Тибра, он весело пировал с плебеями и потом поздно возвращался домой; то на празднике основания Авентина его видели выходящим из храма Минервы со статуей богини в руках; а на празднике мельников и хлебников в день Весты он шагал рядом с ослом, с которого свешивались гирлянды цветов и свежие, пахучие хлебы. На празднике флейтистов он присутствовал на богослужении в храме Юпитера Капитолийского, а затем ходил по городу в маске и женской одежде, распевая весёлые песни, окружённый полупьяными флейтистами.

Легкомыслие Гая возмущало Корнелию, и она просила Тиберия поговорить с братом, вразумить его. Но Тиберий возразил:

«Я беседовал с ним не раз, но Гай только посмеивается. Его надо женить, тогда он, наверное, одумается. Хорошо было бы, если бы ты, госпожа мать, нашла для него невесту… — И вдруг Тиберий засмеялся. — А ведь девушка, подходящая для него, есть! Как это я забыл! Она скромна, образованна, любит книги, пишет стихи, подражая Анакреону…»

«О ком ты говоришь, Тиберий?» — спросила Корнелия.

«Как-то я зашёл по делу к знаменитому правоведу Лицинию Крассу. Не успел я усесться, как в таблинум вбегает девушка с быстрыми смеющимися глазами. Увидев меня, она смутилась и, поклонившись, хотела удалиться. Но Красс удержал её: «Это дочь моя, Лициния… А это тот самый Тиберий Гракх, — указал он на меня, — о котором говорит весь Рим». — «Я догадалась, — смущённо ответила девушка. — Такие лица бывают только у великих римлян». Я хотел обратить разговор в шутку, но Лициний Красс сказал: «Не подумай, Гракх, что она сказала это, чтобы сделать тебе удовольствие: она всегда говорит откровенно, что думает».

«И ты полагаешь, Тиберий…»

«Надо тебе, госпожа мать, пойти к Крассам под каким-нибудь предлогом, но, конечно, вместе с Гаем. И если Лициния понравится ему…»

Гаю она понравилась, и он часто стал бывать у Крассов. Корнелия вскоре послала к ним сваху. Дело уладилось. Ночные пирушки и уличные похождения были забыты, и весёлая Лициния, «этот порхающий мотылёк», как её называл Гай, вскоре вышла за него замуж.

С тех пор Корнелия, казалось, успокоилась. Мирная жизнь, ничем не нарушаемая, потекла в доме.

К Тиберию часто приходили его лучшие друзья: богатый Марк Октавий и бедный Папирий Карбон, промотавший своё небольшое состояние и живший неизвестно на какие средства. Тиберий больше любил Марка Октавия, похожего на него характером: он был скромен и застенчив, твёрдо верил в величие отечества.

Марк Октавий любил блеснуть хорошим греческим произношением, процитировать стих из Софокла или Еврипида, а беседуя с Тиберием об обязанностях народного трибуна, привести выдержку из законов «Двенадцати таблиц».

Иным был Папирий Карбон. Он высмеивал знаменитых мужей и магистратов, презирал нобилей и решительно призывал бороться с кучкой «прогнивших олигархов», как он величал сенат. Для него, казалось, не было ничего святого: он смеялся над богами, клеймил всех Сципионов кличкой «выскочка», называл победителя Ганнибала казнокрадом, Сципиона Эмилиана — злодеем, а Сципиона Назику — свирепым разбойником с большой дороги. Всем доставалось от него!

Тиберий часто спорил с ним, но Папирий Карбон, поблёскивая злыми раскосыми глазами, говорил:

«Вот ты говоришь — честность. Вспомни Сципиона Эмилиана. Он честен, только по-своему… Что такое честность? Это понятие толкуется различно: то, что для него и лиц его кружка честно, для меня и других бесчестно. Честно ли было разрушать Карфаген, истреблять людей, продавать в рабство мирное население? Знаю, ты возразишь: приказание сената. Но сенат — кучка отвратительных, бесчестных стариков. Как же можно было исполнять его приказание?.. Что? Ты говоришь — власть, закон? Но власть и есть сенат — пиявки на теле народа».

Тиберий был снисходителен к другу и прощал ему резкие слова. Но Гай, вспыльчивый и резкий, не выносил Папирия Карбона и вступал с ним в споры, кончавшиеся нередко взаимными оскорблениями.

Послышались шаги, и вошла Корнелия в сопровождении Гая.

— Что ты так весел, Гай? — спросил Тиберий брата.

— Оттого я весел, брат, что внял твоему совету послужить отечеству. Ты начинал службу в легионе, и я хочу сделать то же. Сципион Эмилиан сказал мне, что собирается отправиться на войну в Иберию, и я упросил его взять меня.

— И хорошо сделал, Гай! — улыбнулся Тиберий, сжимая его руку. — Отечество нуждается в честных, любящих его людях.

— Я рад уехать хотя бы потому, чтобы не видеть Марка Октавия и Папирия Карбона. Оба порядочные скоты!

— Не смей так говорить! — рассердился Тиберий. — Я дружу с Ними с малых лет и горжусь их преданностью.

— Ну, не сердись, брат, не сердись!.. Но что я могу поделать, если не выношу обоих? Они портят мне настроение. Чувствую, что оба — ничтожные люди.

Тиберий промолчал.

— Как думаешь, Тиберий, — спросил однажды Маний, — должен ли плебс поддержать Сципиона Эмилиана, который собирается на войну в Иберию?

— Почему ты спрашиваешь об этом?

— Он спрашивает потому, — вмешался Тит, — что Сципион Эмилиан будет нам мешать, когда ты станешь народным трибуном и будешь проводить земельный закон.

— Да, ты прав: Сципион и его кружок против надела пахарей землёй, — задумался Тиберий. — Пусть плебеи поддержат его в комициях, чтобы он получил назначение на войну.

После отъезда Сципиона Эмилиана Тиберий вздохнул свободнее. Присутствие шурина в Риме связывало ему руки. По вечерам в кружке он видел строгие глаза Сципиона, слышал суровый голос, напоминающий о долге квирита по отношению к отечеству, которому необходимы внутреннее спокойствие и порядок; затем следовала размеренная греческая речь Полибия, одобряющего слова Сципиона, и Лелия, вздыхавшего о величии времён предков.

Тиберий несколько раз пытался обсудить в кружке положение земледельцев, но Сципион уклонялся от «опасного», как он называл, разговора. Указывая на Лелия, он говорил: «Благоразумие сделало его мудрым, и если Нестор[114] молчит — не пришло ещё время». — «Но оно придёт, — возразил Тиберий, — и если замедлит, то мы его подгоним». — «Берегитесь крайностей. Спокойствие отечества важнее благосостояния отдельных граждан», — ответил тогда Сципион.

Тит и Маний пришли к Тиберию рано утром.

— Надо с тобой поговорить, — сказал Тит. — Пойдём пройдёмся.

Когда они подошли к Табулярию, в котором хранился государственный архив, Тиберий остановился. Здание возвышалось на склоне Капитолия, над форумом, и белело дорическими колоннами.[115] Колонны и арки были испещрены неразборчивой скорописью. Тиберий читал, и сердце его учащённо билось: «Гракх, защити нас», «Дай нам земли», «Я голодаю», «Я нищий». А на одной из капителей[116] чётко выделялась жирная надпись углём: «Гракх, борись! Будешь народным трибуном».

— Народ обращается к тебе, просит не медлить, — произнёс Маний. — Ты должен начать борьбу, а плебс тебе поможет.

— Буду добиваться трибуната, — твёрдо сказал Тиберий, сжимая руки друзей. — И да поможет нам Юпитер!

* * *

Узнав о решении Тиберия, мать одобрила его, сказав, что Гракхи должны быть полезны государству и народу. А Блоссий обещал заручиться поддержкой всадников.

Всадники требовали отдать провинции на откуп публиканам, и Тиберий, не колеблясь, согласился.

Между тем плебс сделал всё, чтобы Тиберий был избран народным трибуном. Сотникам и десятникам, выбранным плебсом, было поручено объехать все трибы[117], объяснить, кто такой Тиберий Гракх и как важно для деревень иметь народным трибуном человека, решившего наделить разорённых пахарей землёй.

Тит говорил старшинам:

— Время самое подходящее — надо действовать. Тиберий — наш друг. Он сделает всё, чтобы дать беднякам участки, чтобы пахари могли трудиться на своей земле…

— Но прежде он должен стать народным трибуном! — перебил Маний. — Поэтому голосуйте за Гракха без всяких колебаний.

— Мы Гракха знаем со времён взятия Карфагена, — сказал Тит. — Лучшего друга народа не найти во всей республике!

Сотники и десятники, не прерывая, слушали Тита. А когда он замолчал и предложил им отправиться немедленно по трибам, один из сотников спросил:

— Что отвечать, если спросят, когда будут делить землю?

— Отвечайте, что Гракх после получения трибуната не замедлит выступить с законопроектом. Предупредите людей, что без борьбы не обойтись — богачи будут мешать нам, но нас больше, чем их, мы — сила, и мы победим…

Наступил день выборов. На Марсовом поле все восемнадцать триб проголосовали за Гракха.

Тиберий в ответ на поздравления Марка Октавия и Папирия Карбона сказал:

— Теперь мы начнём борьбу за землю!

Мульвий полюбил Тиберия Гракха. Чем больше наблюдал мальчик за дружбой Тиберия с отцом, Манием и другими плебеями, тем больше он преклонялся перед человеком, пришедшим однажды в квартал ремесленников. Всё привлекало Мульвия в этом нобиле: и его добрая улыбка, и гнев, с которым он говорил о тунеядцах, не отказывающих себе ни в чём, равнодушных к нуждам бедняков, и твёрдая речь с верой в победу деревенского плебса. Слова Тиберия звучали у него в ушах: «Вы получите землю, вернётесь в родные деревни, будете работать, как работали ваши отцы и деды до войны с Ганнибалом».

Мульвий благоговел перед Гракхом, и, когда, случалось, Тиберий останавливал свой взгляд на нём или обращался к нему, мальчик весь загорался.

…После того как Тиберий был избран народным трибуном, он часто заходил в квартал плебеев и обсуждал с ними законопроект о земле. А потом отправлялся на форум, чтобы выслушать мнение горожан.

Городской плебс, состоявший из ремесленников, клиентов и вольноотпущенников, не был заинтересован в получении земли, советовал подождать возвращения Сципиона Эмилиана из Испании, чтобы выслушать, что он скажет; многие плебеи опасались противодействия сената и, предвидя борьбу, колебались. А деревенский плебс требовал немедленно приступить к проведению закона.

Тиберий был вызван с форума в курию Гостилия якобы для получения постановления сената. И каково было его возмущение, когда он услышал ядовитые насмешки:

— Вот он, сын Семпрония Гракха, «защитник» плебеев! Взгляните на него — ха-ха-ха! — издевался недавно избранный консулом Люций Кальпурний Пизон, указывая на Тиберия.

— Разве я не из плебейского рода? — возразил Тиберий.

— Но ты — нобиль…

— Даже больше — полупатриций! — прервал громовым голосом Сципион Назика.

— Верно ли, что ты посягаешь на собственность, которой владели наши отцы, — продолжал консул, — и хочешь передать лентяям и нищим наши земли? Говорят, ты хочешь разбогатеть на этом деле!

— Ложь! Никогда корысть не была моей целью! — вскричал Тиберий. — И, чтобы доказать это, я готов отдать свои земли. Ну, а ты… — обратился он к Люцию Кальпурнию Пизону, — ты, прозванный Честным, откажешься ли ты от своих вилл и полей…

Яростные возгласы сенаторов прервали его слова:

— Злодей! Разбойник! Пусть поразит тебя Юпитер!

Возвратившись на форум, Тиберий произнёс речь, обращённую против нобилей:

— Дикие звери, пожирающие плоды Италии, скот, пасущийся на лугах, — все они имеют свои норы, у них есть логово и место, куда укрыться. А люди, проливающие свою кровь за Рим, не имеют иной собственности, кроме дневного света и воздуха, которым они дышат. Не имея кровли, они блуждают со своими жёнами и детьми, как изгнанники…

Тиберий видел, как у плебеев разгораются глаза, сжимаются кулаки, как Мульвий что-то шепчет Титу, а Тит толкает в бок Мания, и они с угрозой поднимают кулаки.

— Военачальники обманывают людей, побуждая их биться за храмы богов, за могилы своих отцов, а между тем есть ли среди римлян хоть един, имеющий могилу или домашний жертвенник? За чужое мотовство, за чужое богатство сражаются и умирают они, эти люди, о которых говорят: «Они — владыки мира», и которые не владеют ни одним клочком земли…

Речь Тиберия была прервана грозными криками:

— Земли! Земли!

Когда шум утих, Тиберий обратился к народному трибуну Октавию:

— Что же ты молчишь, Марк? Скажи своё слово, народ ждёт его.

Румяное лицо Марка Октавия побагровело, глаза часто замигали. Не сказав в ответ ни слова, он быстро покинул форум.

Тиберий недоумевал: поведение Марка Октавия было для него непонятно.

Папирий Карбон, стоявший рядом с Тиберием, презрительно скривил губы:

— Тебя удивляет Марк Октавий? Не удивляйся: он владеет большим участком общественной земли, и ему жаль с ним расстаться. Я узнал, что вчера у него побывали сенаторы и просили, заклиная богами, наложить veto на твой законопроект. Марк Октавий сначала отговаривался, ссылаясь на дружбу с тобой, но, когда сенаторы опустились перед ним на колени, он согласился.

— Не может быть! — воскликнул Тиберий.

Однако Папирий Карбон оказался прав.

На другой день Тиберий внёс на обсуждение трибутных комиций свой законопроект, в котором предлагал посылать на общественные пастбища не более ста голов крупного и пятисот голов мелкого скота и иметь на своих землях только известное число рабочих из свободного сословия. Обращаясь к нобилям, он сказал:

— Не забывайте, что за деньги, потраченные на обработку отчуждаемых полей, вас должны вознаградить пятьсот югеров, оставляемых в вашу собственность, да ещё по двести пятьдесят югеров на двух сыновей, не вышедших из отцовской семьи.

Он приказал писцу огласить своё предложение, но Марк Октавий тотчас же наложил на него veto.

Поднялся шум.

Бледный, взволнованный, Тиберий крикнул:

— Я не понимаю тебя, Марк! Отчего ты испугался и наложил veto?

— Я нахожу, что для республики закон чреват большими потрясениями, — молвил Марк Октавий, избегая смотреть в глаза Тиберию. — Ты повторяешь предложение Лициния Столона и Лелия Мудрого…

Тиберий вспыхнул:

— А оно плохо?.. Стыдись! Разве так защищают права плебеев, ратуют за славу и могущество Рима?

— Я думаю, как и Сципион Эмилиан, о спокойствии республики, — нахмурился Марк Октавий. — Я не хочу, чтобы возникла вражда между сословиями, я не хочу…

— Замолчи!.. Я беру, квириты, это предложение обратно и вношу другое: «Пусть оптиматы немедленно откажутся от владений, которые они присвоили вопреки прежним законам».

— Да здравствует Гракх!

— Никто не может занимать больше пятисот югеров общественной земли, — заявил Тиберий, — поэтому все землевладельцы обязаны отдать излишки и нарезать из них участки беднякам, по тридцать югеров каждый.

— Да здравствует Гракх!

— Я предлагаю для пользы отечества ещё один законопроект: жалобы провинциалов на злоупотребления проконсулов должны разбирать не только сенаторы, но и всадники.

Летели яростные крики, проклятия, угрозы нобилей:

— Народный трибун подкуплен всадниками!

— Квириты, голосуйте против!

Тиберий поднял руку, громкий голос его разнёсся над форумом:

— Не слушайте, квириты, своих врагов! Гоните их прочь!

— Долой нобилей! — гремел форум. — Долой наших врагов!

Каждый день на форуме происходили словесные битвы. Тиберий спорил с сенаторами, доказывал правоту своего дела.

Консул Люций Кальпурний Пизон, прозванный Честным за то, что, служа претором в Сицилии, закупил однажды хлеб по очень низким ценам, а оставшиеся у него деньги внёс в казну, что вызвало всеобщее изумление, говорил, оправляя складки тоги и с пренебрежением поглядывая на Тиберия и его друзей:

— Подобно Катону Цензору, мы стоим за старый зажиточный деревенский плебс, поддерживаем его, укрепляем. А ты хочешь, Гракх, провести отчуждение участков, чтобы возник новый деревенский плебс. В твоём предложении заложена гибель республики: бедняк, ставший владельцем участка, не сможет купить себе раба, поэтому он не захочет идти на военную службу, оставить свою землю.

— Ты прав, Пизон! — закричал хриплым петушиным голосом консуляр Тит Анний Луск, желчный, тугой на ухо старичок, ядовитые речи которого сеяли страх среди сенаторов. — Тогда республика останется без легионов… Что? — оттопыривал он правое ухо. — Что ты сказал, Пизон?

— Я ничего не сказал. Продолжай.

— Вдумайся, Гракх, в мои слова: новый деревенский плебс будет опасен для государства, так как на следующий год изберёт тебя вновь народным трибуном и потребует новых участков.

Крики возмущённых плебеев прервали его речь.

Тогда закричал Сципион Назика:

— Есть, квириты, люди, которые хотят соблазнить великий римский народ, завоевавший весь мир, обманчивым блеском древнего закона Лициния Столона, учинить вопиющую несправедливость: изгнать нас, старых граждан, из виноградников и оливковых рощ, посаженных нашими предками, героями республики, изгнать с полей, купленных или полученных в наследство, а между тем эти поля приносят каждый год золотую жатву казне. Справедливо ли это?

— Напрасно стараешься, Сципион Назика, обмануть народ хитрыми речами, — возразил Тиберий. — Скажи, куда девались старые воины? Где искать их? В Сицилии, где рабы бьют преторов и храбро защищают Мессану? В Испании, где тридцатитысячное войско под начальством первого полководца едва держится против восьми тысяч варваров? Нет, этих старых воинов не найти и в Италии. Так пойми же, Сципион Назика, что я не посягаю на земельные владения вообще, а только — на общественную землю. Но ты, по-видимому, забыл об этом?.. Раньше плебей работал на своём поле с семьёй и был доволен, а теперь это поле возделывается рабами не для пропитания землевладельца, а для того, чтобы наполнять его кладовые. Теперь на этом участке находится вилла, украшенная статуями, оберегаемая рабам которую редко посещает знатный господин. Как произошло это изменение, ты знаешь лучше, чем я. Знаете и вы, оптиматы! Сенат знает, что положение деревенского плебса давно уже стало отчаянным…

— Но может ли насилие быть законом в республике? — прервал Люций Кальпурний Пизон, оглядывая форум. — Отчуждение земель, задуманное тобою Гракх, — мера принудительная, а если это так, то оно является насилием…

— Добровольное отчуждение не есть насилие, — воз разил Тиберий.

— Никто не откажется добровольно от своей собственности, — захрипел Тит Анний Луск, оттопыривая ухо. — Что? Что ты сказал?

— Если никто не захочет отказаться добровольно, то принуждён будет подчиниться закону. Повторяю: большая часть общественного поля должна быть отнята и разделена между нуждающимися. Сто лет назад эта земля возделывалась руками плебеев, и республика была сильной, счастливой, не такой, как теперь… — Помолчав, Тиберий обвёл глазами плебеев, внимательно слушавших его, и продолжал: — Я знаю, что народ беден, я не могу сделать его богатым, но хочу, чтобы пахари получили землю, чтобы они были крепки и самостоятельны… Прав ли я? Да, прав, клянусь Юпитером! Взгляните на Сицилию, где против богачей выступают рядом с рабами наши безземельные сограждане с оружием в руках…

— Что ты ссылаешься на подлых изменников? — свирепо крикнул Сципион Назика.

— Невыносимая жизнь заставила бедняков пойти против угнетающих их богачей.

— Замолчи!

— Я считаю, — невозмутимо продолжал Тиберий, — что раздел земель должен быть поручен трём избранным гражданам.

— Ты хочешь из этих триумвиров выдвинуть диктатора? — запальчиво крикнул Сципион Назика.

— Ложь! Я не думал о годичной диктатуре одного из триумвиров. Я хочу справедливости. Но прошу тебя, не прерывай меня… Триумвиры, о которых я говорил, должны быть утверждены народом и ежегодно меняться. Обязанность их будет заключаться в распределении и оценке земельных участков.

— Не бывать этому! — сказал Сципион Назика, наклоняясь к уху Тита Анния Луска.

— Что? Что ты сказал? Как? Да, да, мы любим отечество и порядок в нём…

— И я люблю отечество и порядок в нём, — возвысил голос Тиберий, — и потому говорю: есть ещё время решить вопрос полюбовно. Я призываю вас, квириты, к твёрдости и непреклонности. — Взгляд Тиберия остановился на Марке Октавии, безмолвно слушавшем яростные споры. — Я полагаю, Марк, — сказал Тиберий, — что ты как народный трибун будешь справедливым в этом деле.

Марк Октавий отвернулся и стал медленно сходить с ораторских подмостков.

— Остановись, Марк! — вскричал Тиберий. — Ты вынуждаешь меня прибегнуть к крайним мерам… Ну, так слушай же, народный трибун Марк Октавий! С сегодняшнего дня я отказываюсь от исполнения своих обязанностей до тех пор, пока не будет проведено голосование моего предложения…

Марк Октавий остановился. Румянец исчез с его лица. Он колебался, не зная, на что решиться.

— Марк! Мы были друзьями, я любил и уважал тебя, но теперь, когда ты идёшь против народа…

Толпа зашумела; руки угрожающе потянулись к Марку Октавию.

— Злодей! Изменник! — крикнул Тит.

Марк Октавий поднял голову: губы его дрожали, на лбу вздулась жила, выступил крупными каплями пот.

— Квириты, — молвил он заикаясь, — это ложь…

Крик толпы прервал его речь, и, когда всё затихло, резко прозвучал голос Тиберия над форумом:

— Вина на тебе, Марк Октавий! Посмотрим, кто победит.

Тиберий действительно отказался от исполнения обязанности народного, трибуна до предстоящего голосования. Он пригрозил тюрьмой строптивому консулу Люцию Кальпурнию Пизону, когда тот вздумал призвать сенаторов к открытому выступлению против него.

Жизнь в городе замерла. Консулы не могли сзывать сенат, чтобы совещаться о государственных делах. Преторы не могли разбирать и решать судебные дела; базилики опустели; эдилы не наблюдали за порядком; участились воровство и разбои.

Нобили, надев траурные одежды в знак того, что большое несчастье постигло республику, печально бродили по форуму и улицам; они искали сочувствия у граждан, громко жалуясь на тиранию Тиберия Гракха: «Он находится во власти двух чужеземцев-изгнанников».

Нобили выслеживали Тиберия, подсылали к нему соглядатаев.

— Надо устранить Гракха, — говорил в своём атриуме Тит Анний Луск, и костлявые руки его сжимались в кулаки. — Как думаешь, Сципион? — обратился о к Назике. — У меня есть сведения, что Тиберий часто бывает у плебеев, и там, в тёмном переулке, можно было бы с ним поговорить — верно?.. Что ты сказал, Сципион? — оттопырил он ухо.

— Ничего не сказал. Продолжай.

— У меня есть верный клиент, который… Эй, раб! — закричал Луск, хлопнув в ладоши. — Позови Лукреция!

Вошёл приземистый человечек, почти карлик, с хитрыми глазами, сморщенным лицом, и остановился у порога.

— Выследил его? — спросил Луск.

— Сделано, господин.

— Где он?

— Сейчас он дома, но собирается к плебеям.

— Слышишь, Сципион? Что скажешь?

— Делай, как считаешь нужным, — произнёс Сципион Назика. — Только меткий удар может разрубить этот узел… Есть у тебя кинжал? — обратился он к Лукрецию.

Тот сверкнул клинком.

— Ступай! — крикнул Луск.

Когда Лукреций вышел, Сципион Назика сказал:

— Иного выхода у нас нет.

Тиберий шёл по окраине города, не замечая, что за ним, как тень, следует какой-то человек. Когда он подошёл к дому, в котором жил Тит, тень быстро отделилась от пристройки. Тиберий увидел занесённую руку с кинжалом… но кто-то предупредил удар; оружие зазвенело, прыгая по булыжникам, сваленным у изгороди.

— Проклятый убийца!

По голосу Тиберий узнал Тита. В темноте блеснул жёлтым лучом фонарь, и свет упал на лежащего на земле человека.

— Так и знал! — вскричал Маний. — То-то эта змея ползала среди нас! Узнаёшь, Тит?

— Это Лукреций, продажный пёс оптиматов.

— Что с ним делать?.. Убить?

Преступник очнулся, вскочил, бросился перед Тиберием на колени.

— Пощади меня, господин! — завопил он, ползая по земле, и маленькая тень уродливо сокращалась от его Движений. — Я не хотел тебя убивать, я бедный клиент, я выполнял приказание своего патрона…

— Кто он?

Лукреций колебался, боясь назвать всесильного оптимата. Маний ударил его по щеке:

— Что молчишь, собака? Говори, иначе пощады не будет!

Лукреций назвал Сципиона Назику.

— Отпустите его, — приказал Тиберий и, повернувшись к Лукрецию, сказал: — Попадёшься ещё раз — никакие мольбы тебе не помогут.

На душе Тиберия стало тяжело. Он желал добра беднякам, а всё же нашёлся бедный человек, готовый убит его. Но тут же Тиберий возразил себе: плебеи охраняют его, вот и сейчас подоспели на помощь.

* * *

В атриуме Тита и Мания плебеи обсуждали земельный закон. Восхваляя народного трибуна, одни говорили что распределение земель избавит от нужды десятки тысяч пахарей; другие выражали опасение, как бы сенат не помешал разделу.

— Клянусь Юпитером, — говорил гончар, — нам бы мог помешать один человек — это Сципион Эмилиан. К счастью, его нет в Риме…

— А ведь было время, когда он поддерживал Лелия, — прервал сукновал.

— Что было, то умерло. С того времени Сципион стал слишком благоразумным.

— Ха-ха-ха! Да что ты пугаешь нас полководцем?

— Тише, друзья, — вмешался Тит. — Пока Сципион возвратится из Испании, времени пройдёт много, и мы успеем получить землю.

Тит был уверен, что совсем скоро он вернётся на свой участок. Он уже чувствовал запах земли, слышал мычание волов, блеяние овец, лай собак. Деревенская жизнь пьянила одними воспоминаниями. Разве можно было сравнить её с городской жизнью!

— Слова твои сладки как мёд, — прервал его мысли бондарь, — но ты не сказал нам, откуда мы получим плуги и деньги на покупку скота. Ведь для десятков тысяч пахарей надо много волов и плугов…

— Не только плугов! — сказал сукновал.

Поднялся шум.

— Друзья! — крикнул Тит. — Найти средства — дело Тиберия. Конечно, сам он не настолько богат, чтобы удовлетворить наши нужды. О нас должна позаботиться республика.

— Ты надеешься на сенат? — пожал плечами Маний.

— На сенат надеется только глупец, — возразил — Народный трибун предложил законопроект…

— Ты говорил с ним о помощи пахарям?

— Нет. Но мудрость Тиберия нам известна.

Беседа затянулась до поздней ночи. Плебеи расходились, поручив Титу и Манию побывать у Тиберия, напомнить ему о нуждах земледельцев. Голоса их весело звучали в темноте.

Сервий не мог понять, почему Аврелий перешёл на сторону рабов. Хотя Нумерий, оправдывая Аврелия, твердил о справедливости, человеколюбии, ссылался на случаи дружбы между рабами и плебеями, он не мог убедить Сервия.

— Кто такой раб? — говорил Нумерий. — Свободнорождённый, взятый во время неудачной войны в плен и ставший рабом. Таким рабом мог бы быть ты, я или любой римлянин. Ты говоришь, что Аврелий — перебежчик, изменник? Нет, он не изменник, он борется за лучшую жизнь. Я думаю, что Евн нам ближе любого нобиля. Ближе или нет?

— Согласен.

— И всё же ты не поступил бы, как Аврелий?

— Не поступил бы.

— Почему?

— У нас, римлян, всё римское: и боги, и земля, и небо, и люди, и обычаи! Перейти на сторону рабов — значит занести меч над головой римлянина, метнуть в него дротик, вместе с варваром бросить копьё в Марса, Минерву!

— Ты забываешь о справедливости, — холодно сказал Нумерий и ушёл.

А Сервий думал: «Нет, я не мог бы изменить отечеству, сражаться на стороне врагов против Рима — нет! Это невозможно! Рабы чужды нам своей верой, происхождением, обычаями, всей жизнью. Нет, неправы Аврелий и Нумерий! Мы, римляне, не отдадим земли, купленной ценой крови лучших квиритов! Земля принадлежит нам, и ни пяди её рабам мы не уступим!»

Но, думая так, Сервий испытывал тяжёлое чувство неуверенности: вспоминались слова Нумерия, с жаро спорившего с ним: «Аврелий перешёл к рабам, а ведь у него жена и дети в Кампании. Он хотел переселить их в Сицилию и зажить новой жизнью. Это не удалось. А кто виноват в этом? Подлые богачи, разоряющие земледельцев. Ты говоришь, Сервий, об измене отечеству, об измене власти, но кто эта власть? Богачи. Эта власть обманывает народ. Она говорит: «Вы свободны!» Слышишь, Сервий? — свободны! А где же свобода, где земля?»

Спустя несколько дней Сервий пошёл к Нумерию. Он сразу увидел, что сосед чем-то озабочен.

— Что с тобой? — обратился к нему Сервий.

Нумерий протянул ему клочок папируса. Взглянув, Сервий сказал:

— Тут курица писала.

Он с трудом разобрал неровные строчки; выведенные торопливой рукой: «Отступаем… Помни, отец, о моей семье».

— Случилось что-то, — хмурясь, заговорил Нумерий. — Видно, рабы разбиты и бегут… Бедный Аврелий, что будет с ним!

Шли дни и недели, а от Аврелия больше не было известий. Нумерий был мрачен, неразговорчив.

Однажды, когда Сервий зашёл, по обыкновению, к Нумерию, тот сказал, не скрывая своего беспокойства:

— Отовсюду поступают дурные вести: Мессана взята консулом Пизоном; Евн разбит и укрылся в Энне, а с ним, должно быть, и Аврелий. О боги!.. Если Ахей не прорвётся к Энне, город будет взят…

— Может быть, это только слухи… — пытался его утешить Сервий и вдруг замолчал: с улицы донёсся певучий голос; он нарастал, приближаясь, и Сервию чудились в нём знакомые нотки.

— Дорогие граждане, помогите бедной вороне…

Нумерий бросился из хижины — лицо его пылало. Через несколько минут он возвратился, за ним шёл нищий. Сервий сразу узнал его по кривому глазу. На этот раз лицо нищего было хмуро.

— Ну, как дела? — быстро спросил Нумерий, усаживая нищего у очага и насыпая вороне зёрен. — Ты издалека? Голоден? Хочешь вина, оливок, хлеба?

Когда тот принялся за еду, Нумерий спросил:

— Правда, что рабы всюду разбиты?

Лицо нищего потемнело:

— Дела плохи. Одна надежда на Ахея…

— Что скажешь ещё?

Нищий пытливо взглянул на Нумерия:

— Ты спрашиваешь об Аврелии?

Нумерий задрожал:

— Что с ним? Говори!

— А что говорить? Только сердце терзать… Евн послал Аврелия к Ахею за помощью. Аврелий должен был пробраться сквозь римские войска, осаждающие город, но был схвачен. Римляне заподозрили, что Аврелий римский перебежчик, а он, отрицая, говорил, что он не римлянин, а сикул[118]. Всё кончилось бы для него благополучно, если бы один из легионеров не опознал Аврелия. Он заявил, что они вместе плыли на корабле и ещё тогда моряк высказывал недовольство властью сената. «Нет ничего удивительного в том, — доказывал легионер, — что он перебежал на сторону врага». — «Верно ли это?» — спросил военачальник, оглядывая Аврелия с ног до головы. «Клянусь богами, легионер ошибся! Он принял меня за другого», — возразил Аврелий. «Ошибся? Нет, не ошибся! К счастью, люди, бывшие на корабле, служат вместе со мной!» И легионер привёл свидетелей. Аврелия казнили под стенами Энны при выстроенных легионах, а голову его перебросили в город.

— О боги! — прошептал Нумерий и поник головой.

Когда нищий ушёл, Нумерий сказал:

— Ты был прав, Сервий! Рабам не устоять… Но теперь, когда Аврелий погиб, надо подумать, что делать дальше. У него осталась семья в Кампании, и я должен решить…

Нумерий был вне себя от горя. Целыми днями он просиживал возле хижины. Жизнь стала для него невыносимой.

Он забросил свой сад и огород, решил продать их и стал искать покупателя. Встречаясь с Сервием или Тукцией, он говорил:

— Какое горе, какое горе! Почему люди разделён на богатых и бедных, на свободных и рабов? Как это понять? Как это понять, о Юпитер?

И он горько смеялся, а слёзы катились по его щекам.

Тиберий сидел в таблинуме перед светильней, беседуя с Диофаном и Блоссием о восстании, охватившем половину Сицилии.

— Ведь это первое свободное государство рабов, говорил Блоссий. — Говорят, там земля разделена между пахарями; горожане, которые пошли на войну, занимаются ремёслами и торговлей… О, если бы рабы устояли в борьбе, не пошатнулись под ударами римлян! Но нет, восстание обречено на неудачу, Рим справит с мятежниками.

— Ты сожалеешь об этом? — вспыхнул Тиберий. — Какое мне дело до бунтовщиков, злодеев, грабителей, разоряющих Сицилию? Разве не достойны были сурового наказания рабы, восставшие в Риме, в Аттике, на Делосе? Нет, щадить их нельзя! Пусть римский меч усмирит мятежников в Сицилии. Мы же, римляне, должны позаботиться о квиритах, о римских пахарях, а не о рабах. И, если пройдёт мой закон о распределении земель, Рим станет сильным… Выход у нас один — борьба. Да поможет нам Марс! Это будет война внутри отечества война римлян с римлянами. Избежать её нельзя. Скажи отец, — обратился он к Блоссию, — справедливо ли наше стремление?

— Что может быть справедливее и почётнее служения отечеству и народу! — сказал Блоссий. — Иди, сын мой, и делай то, что велят тебе сердце и разум.

Вошёл раб:

— Господин, тебя желают видеть два плебея.

— Пусть войдут.

На пороге появились Тит и Маний.

— Вот они, кузнец и портной, вожди плебеев! — воскликнул Тиберий, взяв их за руки и подводя к учителям. — Что у вас нового, друзья, по какому делу пришли?

— Плебеи хотят увидеться с тобой, — произнёс Тит. — Маний обещал им, что мы сегодня договоримся с тобой о месте встречи.

— Хорошо. Соберите их за Тибром в пустынном месте.

— Мы соберём их завтра до первой стражи,[119] — решил Тит, — и, если позволишь, я зайду за тобою.

Под вечер Тит зашёл за Тиберием.

— Пора отправляться за Тибр, — сказал он. — Народ собирается.

Тиберий вышел из дому с кинжалом под плащом. Тит шёл впереди с молотом на плече, точно возвращался с работы. Два плебея следовали за ним. Улицы пустели, торговцы запирали свои лавки. Солнце садилось за рощами и перелесками по ту сторону Тибра, и небо было залито предзакатным пламенем.

Спустившись к набережной, Тит повернул вправо и пошёл по пустынному берегу. Сумерки медленно опускались на землю. У лодки стоял человек с веслом в руке. Тит что-то шепнул ему, и перевозчик движением руки пригласил путников в лодку.

Высокие волны, гонимые ветром, с ропотом ударялись о борта, шипела, брызгая, пена. Тиберий молчал. Молчали и плебеи.

Лодка причалила к берегу. Плебей в чёрном плаще подошёл к ним:

— Кто такие?

— Не узнал, Маний?

— Ты, Тит? А Тиберий?

— Здесь.

Шли лесом, спотыкаясь в темноте о корни старых дубов. На поляне остановились. Вспыхнули факелы и осветили суровые лица плебеев.

— Не нужно приветствий, — сказал Тиберий, подняв руку. — Огни погасить, а то заметят нас с того берега — подстерегут, переловят поодиночке.

Одобрительный гул прокатился по поляне.

— Друзья, вы требуете земли и вы получите её. Мы отнимем хорошие участки у богачей, и вы вернётесь в родные места, чтобы воспитывать сыновей для дорогого отечества…

— Воспитывать — это одно, а посылать на войну — другое, — возразил чей-то голос. — Облегчи также положение воинов. Ты сам знаешь, как тяжело служить в легионах…

— Но сперва нужно получить землю. И если вы поможете мне…

— Поддержим! — дружно закричали плебеи.

— Мы знаем одно, — сказал Маний: — нобили нас ограбили — отняли земли.

— Сципион Назика выгнал меня с моей же земли, прибавил Тит. — Он взял всё, что у меня было, — даже свинью и кур… Он не произвёл оценки ни земли, ни хижины, ни земледельческих орудий. А ведь стоимость всего этого превышала мой долг…

— А ты обращался в суд? — спросил кто-то.

— Обращался. Но у меня не было денег, чтобы подкупить писцов, и дело выиграл Сципион Назика.

— Вся беда в том, — вздохнул Маний, — что богач всегда прав, а бедняк виноват. Нобилю всё прощается: грабёж, убийство, клятвопреступление и всякая подлость, потому что у него всюду друзья, а друзей делают деньги.

— Бедняк подобен рабу, — послышался чей-то голос, и тень приблизилась к Тиберию.

— Геспер! — вскрикнул Тит.

— Геспер-вольноотпущенник, — повторил Тиберий, вглядываясь в молодое мужественное лицо. — Ты нами, друг?

— С теми, кто угнетён, — молвил Геспер. Горько улыбнувшись, он прибавил: — Я вытерпел много в своей жизни и не знаю, как остался жив.

И Геспер рассказал страшную повесть своей жизни. Он был рабом сенатора, терпел унижения, издевательства, побои. За малейшую провинность на него надевал железный ошейник и сажали на цепь, как собаку, убегал — его ловили, избивали плетьми, надевали на шею колодку, морили голодом. Он хотел покончить самоубийством, но его зорко стерегли. Так продолжалось несколько лет. Он изверился в милости богов и человеческом милосердии. Однажды один нобиль, сторонник Тиберия, увидел избиваемого невольника и сжалился над ним. Он выкупил его у сенатора, отпустил на волю. С этого времени для Геспера началась новая жизнь.

Слушая рассказ Геспера, плебеи сжимали кулаки. Горе навалилось на людей, как высокая каменная стена, но плебеи знали: каменную стену нужно опрокинуть, и тогда хлынет свет на землю.

Когда Тиберий садился в лодку, чтобы плыть обратно, уже взошла луна. Яркий свет узкой тропинкой извивался на неспокойной воде, и набегавшая волна с плеском лизала золотым языком песчаный берег.

Слухи о борьбе за землю облетели всю Италию, перекинулись в Сицилию.

И Сервий сказал Нумерию:

— Тиберий Гракх стал народными трибуном, он хочет наделить плебеев землёй… Земля! Ты не забыл её запаха, Нумерий? Земля Италии пахнет не так, как земля Сицилии… Наша земля… Понимаешь? Она мать, кормилица… О Церера, добрая, благостная, единая!..

Сервий точно помешался: мысль о Цереатах, горах, тучных пастбищах опьяняла его больше, чем самое крепкое вино. Он видел своё поле, свой виноградник, свой маслинник, свою хижину, слышал рёв своего вола, мычание своей коровы, хрюканье своих свиней, блеяние своих овец, и душа его наполнялась счастьем, как чаша до краёв, а сердце билось всё трепетнее, всё порывистее.

— Пойдём, Нумерий, ко мне, — говорил Сервий. — Посоветуемся с Тукцией, что делать. О, какая радость на сердце! О добрый, благородный Гракх! Я помню, как мы с ним под Карфагеном…

И Сервий рассказывал о Тиберии с таким жаром, с таким блеском в глазах, что Нумерий думал: «Всё это удивительно. Не пойму только, зачем нобилю бороться за бедных земледельцев? И с кем бороться! И ради чего? Не могу понять… Поглупел я, что ли?.. Предположим, что боги послали Тиберия на землю, чтобы облегчить нужды плебеев… Всё это так… Но я… что же я должен делать? А может быть, и мне надо отправиться в Италию, получить там землю и жить с семьёй Аврелия, помогать ей… Бедная жена Аврелия! Как она перенесёт это горе!»

Тукция отнеслась ко всему более рассудительно; восторженность Сервия несколько пугала её. Она боялась, как бы муж не вздумал продать за бесценок хижину с садом, чтобы поскорее переселиться в Италию. И она сказала, выслушав Сервия:

— Всё это хорошо, но подумал ли ты, муж, что бороться бедняку с богачом нелегко? Я не знаю Гракха, не видела его никогда и хотя согласна с тобой, что он добр и благожелателен к нам, но боюсь, что боги будут на стороне богачей.

— Ты не веришь, что плебс победит? — вскричал Сервий.

— Не верю, — созналась Тукция. — У них сила, золото, власть, а что у нас?

— Ты говоришь глупости, — нахмурился Сервий. — Сила на нашей стороне, потому что нас больше. Мудрость на стороне Гракха…

— А золото? — прервала Тукция и прибавила, увидев замешательство мужа: — Золото не у нас, а у них, и они на это золото купят силу.

— А ты, женщина, умна, — в раздумье произнёс Нумерий.

— Я повторяю слова моего отца. Он всегда боялся нобилей… Он не раз говорил, что сила — это войско, а мудрость — учёные люди. Я много думала о его речах и решила, что всё это можно приобрести на деньги.

— Нет, Тукция, так говорят слабоумные или запуганные люди, не желающие жертвовать ничем для нашей победы.

Тукция замолчала, но, когда Сервий объявил, что решил всё продать и переселиться в Италию, она всплеснула руками.

— Давно ли были мы нищими? — причитала она. — Мой отец выбился из нужды и помог тебе… а ты готов всё продать за бесценок и переселиться в Италию, чтобы поддержать Гракха!.. Подумал ли ты о своих детях, о своей жене?

Но Сервий был непреклонен:

— Всё продадим не за бесценок, а за хорошую цену и отправимся сперва в Рим, чтобы помочь Гракху в борьбе. А когда начнётся распределение земель — получим хорошие участки.

Тукция и Нумерий молчали.

— Что вы молчите? — рассердился Сервий. — Хотите ждать, пока рабы захватят город, всё сожгут?

— Нет, — спокойно сказал Нумерий, — рабам не бывать в Тиндарисе. С тех пор как появился в Сицилии консул Пизон, всем известно, что дела Евна ухудшились. Я давно решил отправиться в Италию… Там, в Кампании, я получу землю и буду заботиться о семье Аврелия до самой смерти.

— Ты прав, Нумерий, — молвила Тукция и, обняв Сервия, прибавила: — Помнишь, муж, мои слова в день свадьбы: «Куда ты, Гай, туда и я, Гайя»? И я повинуюсь тебе: продавай всё, едем в Италию!..

— Но ведь ты сомневаешься в победе плебса!

— Я люблю тебя и всюду пойду за тобой. Меня не страшит ничто: ни гнев богов, ни нужда.

— Тукция!.. — Голос Сервия дрогнул. Он погладил её лицо и волосы. — Клянусь богами, что в Италии мы будем счастливы!.. Сейчас ты не веришь, но, когда увидишь в Цереатах свою хижину, своё поле и своё хозяйство, ты скажешь вместе со мной: «О Церера, благодарим тебя за всё! Не оставь нас и впредь своими щедротами!»

— Делай, муж, как находишь нужным, — улыбнулась Тукция, — и да помогут нам боги!

Раздувая кузнечные мехи, Мульвий говорил отцу, вынимавшему щипцами из горна куски железа:

— Народ всё идёт да идёт в Рим. Вчера я видел на дороге много пахарей с котомками за спиной, стариков с посохами в руках… тележки с домашней утварью и поверх детей в корзинках…

Мульвию казалось, что в ушах у него продолжают стучать сотни деревянных молоточков: так стучали деревянными башмаками по каменным плитам дороги женщины и дети.

— Где это было? — спросил Тит, опуская тяжёлый молот на раскалённое железо.

— На Аппиевой дороге. Я стоял у Капенских ворот и там увидел Гракха. Он смотрел на народ, потом крикнул: «Плебеи! Я ваш трибун! Я хочу дать вам землю. Приходите завтра на Марсово поле, чтобы поддержать меня в трибутных комициях!»

— Что же ты не сказал об этом вчера?

— Тебя не было, отец. Но мы успеем добраться до Марсова поля…

— Беги к Манию, пусть соберёт людей и идёт с ними!

Суровые слова Тиберия звучали ещё в ушах Тита:

«Невозможно, чтобы два человека, облечённые равной властью, но не согласные в важных вопросах, не боролись. Один из нас должен отказаться от должности, сложить с себя трибунат».

«Надо изгнать Марка Октавия и провести земельный закон, иначе мы не получим участков», — решил Тит.

Запыхавшись, к нему подбежал Мульвий:

— Отец, Маний уже идёт с людьми…

— Хорошо, Мульвий, но ты не ходи на поле, а дожидайся нас здесь.

— Отец!..

— Детям не место среди взрослых. Взгляни, сколько собралось народу!

На Марсовом поле действительно была громадная толпа.

…Тиберий направлялся к Марсову полю, думая о Марке Октавии — друге, который внезапно стал врагом. А давно ли они собирались вместе, проводя время в беседах о тяжёлом положении обездоленных земледельцев? Давно ли Марк Октавий резко осуждал Лелия и Сципиона Эмилиана за бездействие? А теперь сам выступил против закона! Вчерашнее голосование было сорвано: нобили похитили урны. Сенат, большинство членов которого состояло из богатой земельной знати, не хотел уступить плебеям. Марк Октавий продолжал стоять на своём: он был против закона. Напрасно Тиберий просил его в присутствии граждан не идти против народа — Марк Октавий был непреклонен. Тогда Тиберий решил сместить Октавия с должности, чтобы поставить на голосование своё предложение. Он распустил собрание до сегодняшнего дня, и этот день должен решить, на чьей стороне будет победа.

Издали он увидел Марка Октавия, окружённого оптиматами, и задрожал от гнева. Значит, Марк Октавий не образумился: горячие слова Тиберия не помогли.

Плебеи встретили Гракха восторженно.

— Квириты, — обратился он к ним, — как бы вы поступили с народным трибуном, который насущные нужды плебса приносит в жертву богачам? Который, будучи подговорен или подкуплен нобилями, мешает провести закон, облегчающий положение земледельцев? Этого хочет Марк Октавий, и я предлагаю отнять у него трибунат. Вчера, квириты, я предлагал всем выбирать между мной и им. Вы упросили меня остаться… Пусть же трибы приступят к голосованию!

Тиберий взглянул на растерявшегося Марка Октавия. Когда семнадцать триб подали свои голоса и решение зависело только от одной трибы, Тиберий велел приостановить голосование. Он подошёл к Марку Октавию, обнял его и опять стал просить:

— Что ты делаешь? Неужели правдивы слухи, которые носятся по городу? А если нет, то зачем ты жертвуешь с таким равнодушием своей честью?

Марк Октавий побледнел; глаза его наполнились слезами, а губы дрожали так сильно, что он не мог говорить. Он колебался, не зная, на что решиться. Но вот взгляд его обратился к окружавшим его богатым и влиятельным землевладельцам и, устыдившись своей слабости, Марк Октавий воскликнул:

— Делай что хочешь! — и отвернулся от Тиберия.

Тотчас же трибы снова приступили к голосованию, и, когда большинство высказалось против Марка Октавия, Тиберий приказал Гесперу силою стащить низложенного трибуна с ораторских подмостков.

Народ бушевал. Бешеные крики оглушили Марка Октавия. Растерянный, уничтоженный, он стоял на подмостках, упираясь, вырываясь из рук вольноотпущенников; он видел хмурое лицо Тиберия, его друзей, слышал неистовые крики.

— Бей его, бей! — ревела толпа надвигаясь.

Крики её то нарастали, как грохот морских валов, то утихали.

Тит, во главе кузнецов, бросился на помощь Гесперу, ухватил Марка Октавия за тогу. Но в это время дорогу ему преградили высшие магистраты в тогах с пурпурной каймой, и Тит вынужден был отступить.

Марк Октавий, шатаясь, сошёл с ростры, его окружили оптиматы. Наступила тишина, и в этой тишине ясно прозвучали громкие, радостные слова Тиберия:

— Квириты, земельный закон принят!.. Надо избрать трёх человек для распределения участков!

— Да здравствует Гракх!

— Называйте достойных!

Громкие голоса выделились из гула, охватившего Марсово поле:

— Тиберия Гракха!

— Гая Гракха!

— Аппия Клавдия!

Но их заглушили негодующие крики оптиматов:

— Гая Гракха нет в Риме!

— Не избирайте братьев и тестя!

— Тиран хочет опираться на родню!

— Долой, долой!..

Тиберий вздрогнул, растерянно оглядел толпы плебса и кучку оптиматов; мельнула мысль отказаться от трибуната, но друзья и сторонники закричали почти хором:

— Хотим Гракхов и Аппия Клавдия!

И опять шум, радостные крики, злобные проклятия…

Мульвий возвращался домой, прислушиваясь к спорам плебеев.

— Он нарушил древний закон, — говорил пожилой каменотёс, обращаясь к плотнику, шагавшему рядом с ним. — Сместить народного трибуна! Этого ещё не бывало в Риме!

— Гракх поступил правильно, — возразил плотник, — иначе не видать бы нам земли!

— Но это оскорбление богов, охраняющих республику и её законы, — вмешался крепкий старик с белыми взлохмаченными волосами, потрясая палкой. — Гракх положил начало борьбе народных трибунов между собой.

— Что вы там болтаете? — послышался резкий голос, и Мульвий увидел отца, подходившего к спорщикам. — Нам нужна земля, и мы получим её. А если вас пугает гнев богов и ярость оптиматов, то откажитесь от земли!

— Но ты пойми, друг, — не унимался каменотёс, — что Гракх превысил свою власть.

— Врёшь, не превысил! — грубо отрезал Тит, — Он честно выполнил волю плебеев. Теперь мы вернёмся в родные деревни, будем пахать, сеять, работать в виноградниках и маслинниках. Тебе этого мало?

Старик, ударив палкой о землю, воскликнул:

— Но боги, законы республики…

— Замолчи, старый ворон! — рассердился Тит. — Ступай к нобилям, воюй с ними против плебеев…

— Я сам плебей! — запальчиво крикнул старик и замахнулся на Тита палкой.

Тит засмеялся.

— Тёмный ты человек, — сказал он, — и тебе не понять, почему Гракх — а он нобиль — борется против нобилей…

Слушая споры плебеев, Мульвий думал: «Всё, что делает Гракх, — хорошо, потому что он заботится о нуждах плебеев. Отец прав, восхваляя его. И Маний прав, требуя, чтобы Гракха охраняли».

Собрались триумвиры по распределению земельных участков.

— Надо обязать нобилей каждой области дать сведения о количестве земли, которой они владеют, — говорил Тиберий Гракх, — чтобы легче было поделить её среди разорённых пахарей…

— Хорошо, — перебил его Аппий Клавдий. — А подумал ты о том, что нобили будут медлить, чтобы оттянуть распределение земель?

— Не может быть! — вскричал Тиберий. — Кто посмеет нарушить закон?

Аппий Клавдий засмеялся:

— Его нарушат Спипион Назика, Тит Анний Луск, а глядя на них, и другие.

Папирий Карбон, бывший членом этой комиссии вместо Гая Гракха, находившегося в Испании, предложил потребовать сведения к определённому сроку.

— А если они не дадут сведений, — сказал он, — мы составим в трибах опись путём опроса, её засвидетельствуют магистраты на местах, и она будет действительной.

Это решение триумвиров Тиберий объявил в сенате. Выйдя на форум, Гракх обратился к толпе, теснившейся возле ростр:

— Квириты, отправляйтесь по своим трибам! Завтра триумвиры уезжают из Рима с помощниками и землемерами, чтобы приступить к распределению участков.

— Хвала богам! — вскричал Тит. — Слава Гракху!

— Слава, слава! — подхватили плебеи.

Тиберий взглянул на Мульвия, стоявшего почти рядом с ним.

— Скажи, мальчик, доволен ли ты, что возвращаешься в Цереаты? — ласково спросил он. — Ты, вероятно, плохо помнишь деревенскую жизнь? А ведь в Цереатах хорошо — тишина, чистый воздух, вода, лес, горы и солнце, солнце…

— Господин, позволь мне остаться при тебе.

— Почему? — удивился Тиберий. — Твой отец и все земледельцы покидают город, а ты…

— Господин, я отправлюсь туда, когда там буду нужен, а сегодня я нужнее здесь…

— Не понимаю, — в раздумье проговорил Тиберий и подозвал к себе Тита. — Объясни, друг, почему Мульвий не желает отправляться в деревню?

Тит взглянул на сына и спокойно ответил:

— Пусть он побудет ещё в Риме. Старый Афраний дряхлеет… Мульвий должен присматривать за стариками.

— Если так, то пусть остаётся, — согласился Тиберий.

Отлив земледельцев из Рима оказался большим: множество людей на улицах и площадях, повозки с незатейливым скарбом, женщины с младенцами на руках, крики мужчин, плач детей — всё это ошеломило Тиберия, стоявшего на углу Субурры. И вдруг мелькнула мысль:

«Они уходят, я остаюсь один, кто меня поддержит в борьбе с нобилями?» Но тут же он подумал: «Нужно привлечь на свою сторону городской плебс».

Оптиматы распускали слухи, порочащие Тиберия. Консуляр Тит Анний Луск часто выступал на форуме; его длинная, журавлиная шея виднелась на ростре, и хриплый голос раздавался над толпой:

— Трибун — лицо священное и неприкосновенное, так как он избран народом…

Но его перекрывал голос Тиберия. Указывая на Тита Анния Луска, Гракх говорил:

— Взгляните, квириты, на этого старого лицемера, якобы возмущённого устранением народного трибуна. Нет, он возмущён тем, что мы сместили сторонника нобилей. Но скажите, квириты, что делать, если этот трибун обращает свою власть против народа? Он изменил народу, сговариваясь за его спиной с врагами. Как назвать такого трибуна? Народный трибун, ставший противником народа и злоупотребляющий своим могуществом, не может пользоваться священной неприкосновенностью. Было время, когда большинство триб подали свои голоса за Марка Октавия, а теперь эти же трибы отняли у него свои голоса.

— Правильно, правильно! — слышались крики плебеев.

— Нет, это незаконно! — хрипло возражал Тит Анний Луск, и его длинная жилистая шея, вытягиваясь, багровела.

— Позор тебе, Луск! — крикнул Тиберий. — Ты стар, а клевещешь, не стыдясь людей, не боясь богов! — И, отвернувшись от консуляра, Тиберий обратился к толпе: — Недавно умер пергамский царь Аттал Третий.[120] Он завещал сенату и римскому народу своё царство и огромные сокровища. Я предлагаю эти сокровища распределить между бедными гражданами. Пусть пахари, получающие наделы, обзаведутся земледельческими орудиями, улучшат своё хозяйство. А из денежных излишков мы образуем запасные средства на случай бедствий… — И, помолчав, продолжал: — Вы недовольны, квириты, что я ничего ещё не сделал для легионеров… Я давно уже решил предложить закон об уменьшении службы в легионах Но этот закон я проведу, если буду вновь избран народным трибуном.

В день выборов народных трибунов, когда Тиберий вместе с учителями выходил из дому, он споткнулся о порог и содрал ноготь с большого пальца. Мульвий, стороживший Тиберия у выхода, посмотрел на сандалию, залитую кровью, и подумал: «Как он теперь пойдёт?»

— Сними сандалию, я перевяжу тебе ногу, — предложил Блоссий.

Прихрамывая, Тиберий шёл с друзьями по улице. Блоссий взял его под руку. Мульвий шёл сзади и прислушивался к их беседе.

— Земледельцев на выборах не будет, — говори Тиберий, — они заняты полевыми работами.

— Я предупреждал тебя, — тихо произнёс Блоссий, что сейчас они заняты. После жатвы и молотьбы начнётся сбор винограда и оливок до самого ноября. Как же земледельцы могут быть в Риме? И ты поступил правильно, стараясь привлечь на свою сторону городской плебс.

— И всё же…

— Не беспокойся, горожане тебя поддержат: они мечтают об уменьшении службы в легионах.

— Но большинство горожан — вольноотпущенники и клиенты оптиматов, — возразил Тиберий. — Нет, городской плебс ненадёжен.

Когда они подходили к Капитолию и услышали гул голосов, крики, увидели множество народа, Мульвий почувствовал, как встречная волна людей разъединила его с Тиберием, Блоссием и Диофаном. Его толкали со всех сторон. Он слышал возбуждённые голоса… И, когда установилась тишина, народный трибун, выбранный на место Марка Октавия, стал сзывать трибы к голосованию. Но его голос заглушали крики, доносившиеся от курии Гостилия. Мульвий догадался, что нобили стараются сорвать голосование.

Проталкиваясь в толпе, Мульвий слышал, как плебеи проклинали нобилей, как клиенты спорили с ними, видел злобные лица, сжатые кулаки, и беспокойство за Тиберия не покидало его.

«Лишь бы добраться до него!» — думал он. Но вдруг опять прокатился гул голосов, форум, казалось, задрожал. Толпа заволновалась. Мульвия чуть не сбили с ног; он успел ухватиться за рослого плебея и удержался. С трудом Мульвий добрался до храма и взобрался на фронтон.

Форум бушевал. Мульвий увидел Тиберия с поднятой рукой, толпу, бешено набросившуюся на служителей, сдерживавших народ копьями. Люди ломали копья и, вооружившись обломками, готовились к борьбе.

Тиберий быстро поднялся на ростру. Неистовые крики не давали ему говорить… Мульвий видел, как Тиберий сходил с ростры… В это время разъярённые сенаторы выбежали из курии Гостилия на форум. Головы их были покрыты тогами. Впереди мчался тучный, неповоротливый человек с палкой в руке. Мульвий сразу узнал Сципиона Назику — он запомнил его со времени спора с Тиберием на форуме.

Ужас охватил Мульвия. Народ разбегался. Сенаторы обрушивали свои удары без разбора на всех, кто попадался им на пути.

Вот бежит старый Блоссий, перепрыгивая через трупы… Медлительный Диофан озирается по сторонам… Два злодея настигают его, сбивают с ног, связывают ему руки и ноги… А вот и Тиберий!..

Сердце Мульвия билось так сильно, что он задыхался. Тиберий бежит, он бежит к храму Кастора[121] за которым начинается плебейская улица. Но из-за храма Кастора появляется Сципион Назика. Кто-то хватает Тиберия за тогу. Он сбрасывает её — в тунике бежать легче — направляется к статуям семи царей,[122] но тут…

Мульвий дико закричал, и крик его потонул в грохоте боя. Он не помнил, как очутился на ступенях храма. Перед глазами маячила страшная картина: Тиберий подскользнулся, упал на трупы, и на него посыпались тяжёлые удары дубин. Он попытался приподняться, но один из злодеев нанёс ему удар по голове.

Мульвий нащупывает кинжал под одеждой. Но к чему теперь оружие? Он, Мульвий, просил у отца разрешение быть возле Тиберия Гракха. С какими глазами он покажется теперь в Цереатах, что скажет отцу?

Мульвий озираетея. Злодеи осматривают трупы. Здесь и убийцы Тиберия, вот и Сципион Назика. Пришёл даже, опираясь на палку, старый Тит Анний Луск; он сыплет злобными, ядовитыми словами. Мульвий помнит и его. Как он ненавидит их всех! Они убили Тиберия, а тот, предчувствуя беду, не пожалел своей жизни, пошёл на форум.

Мульвий заплакал.

«Но почему отец и Маний не собрали пахарей и не пришли в Рим на выборы? Почему они занялись своими делами, своим хозяйством, забыли о Тиберии? Разве можно было оставлять его одного!»

Всю ночь Мульвий бродил по городу, освещённому факелами, смотрел, как эдилы бросали трупы в Тибр, и ненависть всё сильнее крепла в его сердце.

Начинался рассвет, когда Мульвий вошёл в атриум Афрания.

Здесь, несмотря на ранний час, было людно. В атриуме Мульвий увидел мужчину и женщину, а в стороне играли мальчик и малолетняя девочка. Не обращая внимания на гостей, Мульвий бросился к Афранию.

— Дедушка, какое горе! — закричал он и разрыдался.

Старый Афраний обнял его.

— Знаю, мальчик, знаю, — гладил он Мульвия по голове, и слёзы текли по морщинистым щекам. — Его нашу надежду, они убили…

Старик долго утирал слёзы ладонями.

— Не плачь, отец, — заговорил мужчина. — Проклятого убийцу мы растерзаем или выгоним из Италии. Я не успокоюсь, не уеду из Рима, пока подлый Назика будет ходить по улицам Рима, дышать с нами одним воздухом…

— Что ты задумал, Сервий? — отозвался Афраний.

— Народ расправится со Сципионом Назикой!

— Но ведь убивал не один Сципион Назика, много сенаторов.

— Сципион Назика был зачинщиком. Он повёл за собой сенаторов… Они не осмелились его ослушаться… ведь он верховный жрец, — отрывисто говорил Сервий. — Ещё там, в Сицилии, мы с Тукцией мечтали возвратиться в Италию. Тоска по родине не давала нам покоя. А когда распространился слух о борьбе плебеев за землю и о том, что Гракх стал народным трибуном, тут я не выдержал. «Моё место там», — сказал я жене, и, продав хижину, сад и виноградник, мы отправились в Рим.

— Понимаю, — кивнул Афраний. — Тебя позвала земля, и ты не мог устоять перед её силой…

— Отец, это такая сила, такая сила…

— Большей силы нет для земледельца.

Споры шли долго.

— Сервий горяч, безрассуден, но когда его убеждали перейти на сторону рабов, изменить отечеству, — он отказался, — рассказывала старому Афранию Тукция.

— Не хватало ещё глупости идти против римлян, убивать друг друга! — сказала Марция.

— О Юпитер! — вскричал Афраний. — Она ничего не понимает! Ведь раб был таким же свободным, как ты, старая… Ведь ты свободна, свободна? — говорил он, хватая её за руку и насмешливо заглядывая в глаза. — А вот возьму и продам тебя в рабство — что будешь тогда делать?

— Нет такого закона, чтобы продавать римлян в рабство.

— А такой закон нобили готовы возобновить, недаром они обвиняли в этом Гракха. И я хочу просить своего патрона, чтобы он провёл закон, — подшучивал Афраний. — И в самом деле, надо продавать строптивых старух в рабство — лучше всего в Африку или в Азию.

Сервий и Мульвий молчали, а Тукция растерянно поглядывала на них.

— Что ты выдумал, старый? — закричала Марция, несколько струсив. — Я-то ещё могу работать и нигде не пропаду. А вот тебя бы на моё место — новые хозяева повесились бы: кому нужен такой старый бездельник?..

— Ну, успокойся, жена, я только пошутил… Но если ты будешь много ворчать и бегать по соседям, то тебе придётся плохо!

— Ну, ну, «плохо», — смягчившись, молвила Марция, и улыбка мелькнула на её сморщенном лице. — А если ты будешь пугать меня своими речами, придётся тебе познакомиться с палкой! Я терплю, терплю твои чудачества, а как выведешь меня из терпения — не миновать тебе палочных поцелуев!

— Вот выдумала! — пробормотал Афраний, отмахиваясь от неё.

Перед вечером Сервий сказал:

— Ну, я пойду, — и подмигнул Мульвию. — Мы скоро вернёмся!

— Куда идёте? — спросил Афраний.

— К Папирию Карбону. Надо побеседовать с ним.

— А в Риме ли Карбон? — с сомнением сказал старик. — Он, вероятно, распределяет земельные участки.

— Если его нет, обойдёмся без него.

Они шли по пустынным улицам. Смеркалось, и предметы, казалось, отступали, скрываясь за серой дымкой. На площадях ещё не горели светильни, и первая стража, гремя оружием, вырисовывалась длинной тенью.

Мульвий знал, где жил Папирий Карбон, и подвёл Сервия к большому дому, окружённому низенькими домиками и хижинами.

— Подожди меня, — сказал мальчик и скрылся в темноте.

Вскоре он вернулся.

— Карбона нет дома, зато есть Геспер. Он что-то замышляет… Там совещание… — прерывисто говорил Мульвий, хватая Сервия за руку и увлекая за собою. — Идём, идём… Они ждут тебя…

Сервий не знал Геспера и тихо спросил:

— Кто он?

— Это вольноотпущенник… Идём, идём!

Они вошли в атриум небольшого домика, смежного с большим домом. В очаге горел огонь, и яркое пламя освещало лица плебеев. Высокого роста молодой человек во фригийской шапке стоял у самого очага и что-то говорил. Он обернулся к входившим, и пламя осветило крупные черты его лица.

— …и я предлагаю, квириты, — говорил Геспер, — нападать на Сципиона Назику на улицах, площадях, набережной и всюду, куда ни ступит его нога. Но нападать не открыто, а осыпать его камнями из-за оград, из портиков и тотчас же скрываться. И повсюду кричать: «Вон, убийца, из Рима! Вон из Италии!» Квириты! Мы должны заставить оптимата бежать из Италии под страхом смерти.

— Он верховный жрец, — сказал кто-то.

— Когда верховный жрец становится зачинщиком злодейства, убийцей, он перестаёт быть жрецом.

Сервий подошёл к Гесперу:

— Я друг Тита и Мания, — ты, вероятно, слыхал о них? А это Мульвий — сын Тита.

— Как не знать Тита, Мания! — вскричал Геспер, сжимая руку Сервия. — Откуда ты и надолго ли задержишься в Риме?

— Я не успокоюсь до тех пор, пока Гракх не будет отомщён.

Геспер улыбнулся, суровые глаза его потеплели.

— Пусть воздадут тебе боги за дружбу и решимость наказать злодея! — взволнованно произнёс он, обнимая Сервия.

Когда все расходились, Геспер взял Сервия под руку:

— Расскажи о себе. Ты из Сицилии? А что слышно о восстании рабов? Как думаешь, устоят они?

— Когда я был в Сицилии, ходили слухи, что рабам не устоять против римских легионов.

Геспер, подавив вздох, тихо сказал:

— Трудно бороться с Римом, трудно бороться с оптиматами, но всё же надо бороться. Если даже всюду постигнет нас неудача, то останется ещё надежда — надежда опять начать всё снова.

— Ты мужествен и упорен, Геспер!

— Я делаю, Сервий, то, что делал Гракх, что надо делать и нам. Иначе незачем жить на свете.

Мульвий опустил голову; слёзы медленно покатились по его щекам.

— Слыхал, дедушка? — вбегая в хижину, запыхавшись, говорил Мульвий. — Из Иберии вернулся Сципион Эмилиан…

— Опоздал, мальчик! Я видел вчера его триумф и скажу, что более великолепного зрелища я не видел в своей жизни! Триумфатор был подобен самому Юпитеру, он…

— Дедушка, я тоже видел триумф, но Сервий запретил говорить тебе о прибытии Сципиона из Иберии. Он опасался, как бы ты, старый, не попал в толчею и тебя не задавили.

— То-то вы пропадали три дня, а где — неизвестно! Моя старуха ворчала, что похлёбка перестаивается, и решила, что вас посадили в тюрьму.

— За что же? — засмеялся Мульвий.

— А за что сажают строптивых популяров? Сципион Назика, говорят, не может успокоиться: его соглядатаи рыщут, как бешеные волки по всему городу.

— Но как ты, дедушка, добрался до Священной улицы?

— Я не только был на Священной улице, — гордо сказал Афраний, — но и на форуме! А кто, думаешь, сопровождал меня? Никогда не угадаешь! — И старик хитро прищурился.

— Кто-нибудь из соседей?

— Нет. А ты подумай, мальчик!

Мульвий с удивлением взглянул на него:

— Неужели…

— Она, она! Моя старуха! Она принарядилась и сказала мне: «Народ бежит смотреть на Сципиона, пойдём тоже!» Мы видели сенаторов, шедших впереди, повозки, нагружённые золотыми и серебряными сосудами, пленников в цепях. А когда появился триумфатор и заиграла музыка — о боги милостивые! — я подумал, что нахожусь на Олимпе! Я увидел на колеснице Сципиона Эмилиана, похожего лицом и величием на Юпитера, и вместе с другими кричал приветствия, да так громко, что Сципион обернулся ко мне и, улыбнувшись, махнул лавровой ветвью. А воины кричали: «Иду в триумфе!» И народ повторял эти слова…

— А ты был, дедушка, на пиру? — перебил Мульвий. — Сколько столов стояло на улицах, и можно было есть и пить что только захочешь…

— Нет, на пиру я не был — устал и отправился домой.

— Значит, ты не получил подарка?

— А ты получил?

— Смотри!

И Мульвий протянул ему блестящую бронзовую фибулу.[123]

Афраний взял её, осмотрел со всех сторон и сказал:

— Пир будет продолжаться ещё два дня. То-то моей старухи нет: она, наверное, уже там, пьёт сладкий мульс[124]. Лишь бы пьяная не пришла, а то подарок потеряет!

— Дедушка, я сбегаю и приведу её!

— Не торопись. Раньше вечера она не вернётся — знаю я её! — И, засмеявшись, Афраний сказал: — Покажи ещё раз эту фибулу. Хороша! А ты будешь носить её? Нравится она тебе? Конечно, нравится. Отдай её мне — ведь я не получил подарка. А ты можешь пойти туда ещё раз, и тебе дадут другую фибулу.

— Бери, дедушка, — согласился Мульвий, хотя ему было жаль расстаться с застёжкой.

— Старуха, наверное, тоже получит фибулу, — продолжал Афраний. — Женщины любят украшения! Но если ей дадут что-нибудь другое, мужское, то я обменяю свою фибулу, как думаешь, Мульвий?

— Ты прав, дедушка… — Мульвий прислушивался к шагам, доносившимся снаружи.

Вошёл Сервий.

— А я думал, что и ты на пиру! — воскликнул Афраний, оглядывая его с ног до головы. — Где ты был? Встречал и чествовал Сципиона Эмилиана?

— Да, я видел его, но не затем я ходил на триумф.

— А зачем?

— Я говорил с народом. Разве можно забыть Гракха! Надо отомстить за него Сципиону Назике.

— И, конечно, говорил напрасно: сейчас плебсу не до мести — он пирует…

— Но после торжества…

— После пиршества — иные разговоры, иные дела…

Сервий рассказал, что выследил Сципиона Назику, сопровождаемого ликторами,[125] и, спрятавшись за каменную изгородь, стал осыпать их камнями. Сципион Назика принуждён был скрыться в храме.

— Пусть кончится празднество, — продолжал Сервий, — и тогда популяры выступят разом против Назики. Плебс должен изгнать его из Италии!

— За убийство Тиберия его следовало бы растерзать! — твёрдо сказал Афраний. — Изгнание — слишком милосердная кара.

Но Сервий подумал: «Убить — это сразу пресечь жизнь, а изгнать — значит, лишить возможности жить под небом Италии, слышать родную речь… Мучиться, медленно угасая, как светильник, лишённый масла. О боги! Не так ли я жил в Сицилии у Деция? Но меня поддерживала любовь к Тукции, детям…»

Не ответив на слова Афрания, Сервий вышел из хижины. На пороге сидела Тукция, пришивая большие заплаты к своей голубой тунике, и напевала:

Сервий растроганно посмотрел на жену — она пела его любимую песню. Он заслушался, думая о земле, о пахоте, севе, утреннем золоте востока, лазурном небе и предзакатном пламени, и подхватил сильным голосом:

Он положил руку на голову Тукции и тихо сказал:

— Когда мы выполним, жена, свой долг, мы отправимся в Цереаты…

— Какой долг? — спросила Тукция.

— Разве ты забыла? — упрекнул её Сервий. — Разве ты уже успела забыть о смерти Гракха?..

— О нет! — воскликнула Тукция. — Нет! Теперь я поняла: да, муж, пока злодей не будет изгнан из Италии, мы не вернёмся в родные места! — Глаза её наполнились слезами, и она, прижимаясь к Сервию, шептала: — Пусть братоубийца никогда больше не увидит неба Италии!

Сервий выслеживал Сципиона Назику возле регии — небольшого царского дома, потемневшего от старости, который был, по преданию, жилищем Нумы Помпилия, а затем стал местом пребывания верховного жреца.

Спрятавшись за невысокую каменную изгородь, с пращой наготове, Сервий часами дожидался появления Сципиона Назики. Он наблюдал в щель, образовавшуюся между отёсанными камнями, за форумом. Рядом с регией возвышался храм Весты; там жили весталки, посвятившие долгие годы своей жизни служению богине и строго следившие за тем, чтобы огонь не потухал на алтаре.

Думая о весталках, Сервий испытывал чувство жалости к девушкам, отрешённым от шумной жизни с её радостями.

«Они тихо горят, как огонь, охраняемый ими, — неслись мысли. — Сгорает жизнь, остаётся холодный пепел…»

Сервий не спускал глаз с регии, дожидаясь выхода верховного жреца. На форуме было много народу.

Наконец появились ликторы со связками прутьев, затем вышел огромный человек с сурово нахмуренными бровями. Он сделал несколько шагов, что-то сказал, и ликторы тронулись в путь.

Сервий метнул из пращи камень, но промахнулся: камень попал в пирожника, тот упал, и пирожки рассыпались по каменным плитам. Смятение охватило форум, послышались крики, люди обратились в бегство.

Сципион Назика остановился: таким нападениям он подвергался каждый раз, когда выходил на улицу. Кликнув эдилов, он приказал:

— Ловить злодеев, нарушающих порядок!

Но уже отовсюду неслись крики:

— Убийца! Вон из Рима!

— Вон из Италии!

На помощь Сервию спешили Геспер и плебеи. Они швыряли камни и осколки черепицы. Толпа за изгородями росла. Люди появлялись на перекрёстке улиц и, оскорбляя Сципиона Назику, бросая в него куски дерева, быстро исчезали за домами.

— Вон из Рима!

— Вон из Италии!

— Проклятый богами убийца!

Сципион Назика остановился, взор его обратился в сторону Капитолия. Он, верховный жрец, проклят богами? Нет, это ложь!

— Эй вы, ослиные головы! — загрохотал он. — Я, верховный жрец, спас отечество от тирании Гракха, а вы смеете оскорблять меня! Проклятые безбожники и злодеи! Эй, эдилы, ловите злодеев, а вы, ликторы, тащите их в темницу…

Но тут он умолк, схватившись за голову. Камень, брошенный Сервием, угодил в него с такой силой, что Сципион Назика едва устоял на ногах.

Он выплюнул кровь, лицо стало зловещим.

— Вперёд, ликторы! — заревел он.

Град камней полетел ему навстречу.

Сципион Назика принуждён был скрыться.

Узнав от рабов о том, что Сципион Назика собирается на время удалиться на свою виллу, чтобы там переждать, когда плебс забудет своего кумира — Гракха, Сервий объявил плебеям:

— Ночью убийца покинул Рим. Надо выгнать его из Италии.

— А как это сделать? — спросил Геспер.

— Преследовать его повсюду! — решительно сказал Сервий. — Не давать ему покоя нигде! Вынудить его покинуть Италию! Отомстить за Гракха!

— Верно! — закричали плебеи, потрясая кулаками. — За ним, за ним!

На своей вилле Сципион Назика пробыл только один день: куда бы он ни пошёл, всюду летели в него камни, а крики: «Убийца, вон из Италии!» — оглушали его. Это было невыносимо, и он вечером вернулся в Рим, чтобы посоветоваться со Сципионом Эмилианом и сенаторами, что делать.

— Надо тебе покинуть Италию, — выслушав его, решил Сципион Эмилиан. — Поезжай с сенатской комиссией в Пергам, тем более что Пергамское царство завещано Атталом Третьим Риму. Там есть замечательная библиотека, и ты сможешь посвятить свой досуг изучению трудов знаменитых учёных и философов. — И, обнимая Сципиона Назику, он прибавил: — Римский народ не понял ещё, какое великое дело ты сделал для республики.

Когда Сципион Назика уезжал из Рима, толпы плебеев окружили его повозку. Осыпаемый угрозами, оскорблениями и плевками, он молчал, сжимая в бессильной ярости кулаки. Но так как крики плебеев не прекращались и за его повозкой бежали люди, проклиная его, Сципион Назика не выдержал:

— Погодите, негодяи, я вернусь, и тогда вы ответите за всё!

— Нет, не вернёшься, Назика! — крикнул Сервий. — Плебс не допустит, чтобы убийца Гракха жил под небом Италии!

Теперь пора было возвращаться в родные места, чтобы получить от триумвиров участок земли, а затем приняться за работу. Сервий с семьёй стал собираться в дорогу.

Рим, с его беспрерывной суетой и шумом, с тяжёлым воздухом, распространяемым нечистотами, с разбойниками, нападающими по вечерам на прохожих, и с ворами, залезающими в дома, пугал его. Родные Цереаты в сравнении с городом казались счастливейшим уголком мира. Там по-особенному пахла земля; с лугов и долин доносилось благоухание цветов, а с гор в знойные дни спускалась благодатная прохлада; там по-особенному грело солнце, его жаркие лучи проникали в душу; и радостно становилось на сердце, когда теплота наполняла тело истомой и серп, зазвенев, валился из рук — одолевала дремота; там по-особенному светились лица близких и соседей, точно сама Церера ходила среди земледельцев, наделяя их хлебом и плодами.

— О земля, земля! — шептал Сервий, входя в атриум, в котором Марция помогала Тукции укладывать в ларец туники и дешёвые украшения, купленные на форуме.

— Эти серьги и кольца ты бы надела, — говорила старуха, любуясь блестящими предметами. — Я тоже кое-что имею — получила на празднестве в честь Сципиона Эмилиана. Взгляни на эту застёжку — она блестит, как кусочек золота.

И Марция показала ей бронзовую фибулу, точь-в-точь такую же, какую Мульвий подарил Афранию.

Афраний молча наблюдал за сборами. Когда вош Сервий, он тихо сказал:

— Земля вас зовёт… Понимаю… То же было и со мной, когда я много лет назад ушёл из Цереат. Тогда я был юношей, а всё же тосковал по земле. Запах её преследовал меня во время походов и после битв. Но постепенно он улетучивался, облик Цереры тускнел, а вместо этого я слышал запах пота и крови, видел Марса и Минерву… После многих битв в Азии я перестал думать о земле, понял, что настоящий квирит должен воевать и жить в Риме. И я остался в городе, чтобы способствовать величию отечества.

— И ты, отец, стал клиентом Катона?

— Да, я служил своему патрону, а патрон решал судьбы отечества. Оба мы работали на пользу республики.

— Однако ты, отец, не любишь нобилей…

— А какой плебей любит их? Но такие мужи, как Катоны и Сципионы, служат отечеству.

— Сципион?!

— Я говорю о победителе Ганнибала и разрушителе Карфагена. А Сципион Назика пусть будет проклят навеки!

Прощаюсь с Афранием и Марцией, Сервий наполнил вином кружки:

— Вы уже стары. Не пора ли вам возвратиться на землю, покинуть город?

— Нет, — ответил Афраний. — Работать в поле мне трудно, да и отвык я от плуга. Моё место в городе: я голосую за патрона, делаю, что он прикажет, а он меня кормит.

— Горька твоя жизнь, Афраний! Ты ненавидишь нобилей, а служишь им…

— А что делать? — вздохнул Афраний. — Сын Катона Цензора не такой скряга, как был его отец.

Мульвий покидал Рим без сожаления.

«Некому больше служить, — думал он, прислушиваясь к речам старших. — Тиберий погиб, его сторонники перебиты. Кто теперь защитит плебс от гнева нобилей, кто станет помогать ему?»

Простившись со стариками, Сервий впрягся в повозку, на которой поверх домашнего скарба сидели в корзинках, привязанных к бортам повозки, дети, и пошёл по улице. Мульвий и Тукция сзади подталкивали повозку.

Они пошли по Аппиевой дороге, гремя деревянными башмаками. Каменная дорога была тяжела и непривычна, болели ноги, и путники договорились с одним из садоводов за небольшую плату подвезти их.

Дорога вилась между гор, карабкалась на кручи, сбегала в долины; иногда она вплотную подходила к горной речке, и брызги быстрой волны долетали до путников, а пена оставалась на ногах осла, лениво тащившего повозку.

Мульвий потешался упрямством осла и помогал вознице подгонять его, но осёл, остановившись в воде, равнодушно смотрел на волны, и только камни, ударявшие по ногам, заставляли его двигаться вперёд.

А вот и городок, опоясанный тёмной высокой стеной, зелёные холмы, рощи, виноградники, стада белых овец, похожих издали на пятна снега…

«Эта стена так широка, — думает Сервий, — что на ней можно было бы построить большую хижину и разбить сад, если бы было там достаточно земли». Он ещё мальчиком играл здесь. Ему хочется рассказать об этом Мульвию, но тот, вне себя от восторга, кричит:

— Смотри, дядя Сервий! Люди измеряют землю… Это, наверное, землемеры! Они и тебе отрежут участок!

Радость Мульвия передаётся Сервию.

— Быстрее погоняй! — приказывает он вознице.

Поравнявшись с землемерами, Сервий выскакивает из повозки и бежит к ним.

— Я плебей Сервий, — говорит он запыхавшись. — Отрежьте мне возле Цереат хороший участок с виноградником и маслинником… Я помогал изгнать Сципиона Назику из Италии…

— Сципион Назика изгнан? — вскрикивает стройный порывистый юноша, и лицо его покрывается румянцем, а тёмные глаза сверкают. — Слава богам! Одним убийцей меньше в Италии!

Он обнимает Сервия, расспрашивает о событиях в Риме и заканчивает речь словами:

— Бедный мой брат! Он погиб, но дело его не умерло: плебеи получат землю…

На глазах юноши слёзы. Сервий догадывается, кто этот юноша, но Мульвий не выдерживает.

— Ты Гай брат Тиберия, — говорит мальчик, и глаза его сверкают необыкновенной решимостью. — Если позволишь, я буду служить тебе! Меня зовут Мульвий.

Улыбаясь, Гай отвечает ему:

— Я рад, что ты готов помогать мне… Когда ты понадобишься, я позову тебя. А пока иди к отцу, работай с ним на земле, и да поможет вам добрая, щедрая Церера!.. А ты, Сервий, обратись к старшему землемеру: он отмерит тебе тридцать югеров лучшей земли Метелла Македонского…

Гай Гракх потребовал у вольноотпущенника, управлявшего виллой Метелла Македонского, доказательств, что поля составляли частную, а не общественную собственность; однако виллик не мог дать таких сведений.

— Эта земля никогда не была общественной, — с раздражением говорил виллик, хмуро поглядывая на Гая, — она с незапамятных времён наследственна, и никто не имеет права её трогать.

— Предъяви старинные записи, — потребовал Гай Гракх.

— Их нет. Они сгорели во время пожара.

— Раз нет доказательств — будем делить.

И он приказал землемерам приступить к распределению земель и установить межевые камни.

— Это незаконно! — кричал виллик. — Мой господин не потерпит…

— Молчи, виллик! — вспылил Гай. — И не суйся не в своё дело!

Сервий получил хороший участок, смежный с полем Мания. Маслинник, виноградник и поле, на котором колосилась пшеница, радовали взор земледельца. «Теперь, — думал Сервий, — земля будет для нас матерью и кормилицей. Здесь мы проживём всю жизнь, здесь и умрём».

Небольшая хижина, в которой жили во время полевых работ невольники, показалась ему тесной, и он решил расширить её, сделать пристройку для скота и поставить высокую изгородь.

Тукция тоже была довольна наделом. Она смотрела на Сервия счастливыми глазами и говорила:

— Как хорошо, что мы дома! Помнишь тот день, когда ты, уходя на войну, пришёл ко мне в виноградник? Тогда я поняла, что добрая Юнона не захочет нас разлучить навсегда.

— Да, — вздохнул Сервий, — но Деций не хотел, чтоб я был его зятем.

— Не говори о нём дурно, Сервий, отец желал мне добра…

Сервий молчал.

— А теперь, — продолжала Тукция, весело поглядывая на него, — надо навестить соседей. Иди к ним. А я тем временем уберу в хижине, разведу огонь, сварю похлёбку, приготовлю ложе для спанья… Ну, иди, иди, Сервий, да поскорее возвращайся.

Сервий направился к Марию; ещё издали он увидел Тита и Мания, спешивших ему навстречу.

Старый Марий сидел под развесистым платаном в одной тунике. На коричневом лице его выделялись седые усы и борода. Увидев Сервия, Марий прищурился, всплеснул руками.

— Ты? — вскричал он. — Откуда? Вот не ожидал!

— Я из Рима… Слыхал ли ты, господин центурион, что там произошло?

— А что?

— Тиберий убит. Гай Гракх делит земли у нас в окрестностях…

— Знаю, — вздохнул Марий, и в суровых глазах его блеснула слеза.

— Ты плачешь! — вскричал Сервий. — А каково было мне смотреть на убитых плебеев, узнать об убийстве нашего друга Тиберия!

Взволнованные Тит и Маний молчали. Они уже знали подробности от Мульвия и не решались прервать путаный, прерывистый рассказ Сервия.

— Эх, не уберегли мы своего трибуна! — с горечью прошептал Маний, когда Сервий умолк.

Прибежала жена Мария — Фульциния. Она, всхлипывая, повторяла:

— Какое горе! Пусть Немезида[126] тяжко покарает убийцу!

— Плебс изгнал его из Италии. Убийца нигде не найдёт себе покоя, никогда не возвратится к ларам!

И Сервий снова и снова рассказывал о том, что произошло в Риме. Он говорил о ненависти плебса к жестокому Сципиону Назике, о преследовании его в Риме и изгнании из Италии.

— А как же теперь земля? — тихо спросила Фульциния, взглянув на мужа.

— Земля? Земля наша, и мы не отдадим её никому! — твёрдо ответил Марий.

— Тем более, — прибавил Тит, — что никто не может отменить земельный закон Тиберия.

— Это верно, — согласился Марий, — но не надо забывать, что нобили разъярены и могут отомстить нам. Если они посягнут хотя бы на частицу моей земли, я выну меч, чтобы защищать её так же, как не раз защищал наше отечество от врага!

— Ты прав, центурион, — поддержал Тит, — и я всегда буду с тобой.

Маний презрительно засмеялся:

— Двое против легиона — многого не добьётесь! Нет, клянусь Юпитером, вы забыли силу, способную смять злодеев!

— О какой силе ты говоришь? — спросил Марий.

— Ты говоришь о плебсе, о комициях! — вскричал Сервий, и лицо его оживилось.

— А, это ты, Сервий! — Маний точно впервые увидел Сервия. — Возвратился на родину?

— Да, возвратился с семьёй.

— С семьёй?

— Да, с Тукцией и детьми. — Сервий прямо смотрел в глаза Манию.

Лицо Мания омрачилось.

— Итак, ты её нашёл… это хорошо, — сказал он, сдерживаясь, чтобы не показать своего волнения. — И она такая же, как была?

— Какая?

— Такая же весёлая и такая же несговорчивая, как прежде?

— Такая же, Маний!

Маний помолчал, потом сказал:

— Сервий верно говорит: нам надо опираться на плебс, на народное собрание. Если мы этого не сделаем теперь же, то…

— Ты преувеличиваешь! — воскликнул Тит.

— А если нобили завтра устранят триумвиров, что будет послезавтра? Ты подумал, Тит, об этом? Они проглотят нас вместе с землёй!

— Что же делать?

— Надо связаться с Карбоном, Геспером и готовиться к борьбе.

— Маний верно говорит, — поддержал его Сервий.

— Нет, Маний — куриная голова! — насмешливо произнёс Маний, отвернувшись от Сервия.

— Прости меня, Маний! — Краска залила лицо Сервия. — Я был глуп, я жалею…

— Ладно, — тихо сказал Маний. — Итак, нас может защитить только сам плебс.

— А триумвиры? — спросил Тит.

— Если власть народного собрания будет непоколебима, влияние их будет расти — ясно? А если народные трибуны возьмут пример с Тиберия, станут смелыми защитниками плебса, сенаторам придётся потесниться и дать нам место.

— Ого, Маний! — вскричал Сервий. — Ты стал верно рассуждать.

— После убийства Тиберия всё стало ясно даже для ребёнка, — сказал Маний.

Уходя, Сервий попросил друзей помочь ему сжать пшеницу на полученном участке.

— Поможем, — обещал Марий. — Завтра чуть свет придём на работу со своими жёнами.

Слово Мария как старшего было законом, и на другой день колосящееся поле, залитое алым пламенем восходящего солнца, зазвенело серпами.

— Славься, добрая богиня Церера! — громко произнёс Марий, воздев руки к небу. — Помоги нам в нашей работе!

Его возглас был дружно подхвачен жнецами.

Участок, отнятый у Метелла Македонского, оказался плодородным, и Сервий усердно возделывал его. В винограднике и маслиннике помогала ему жена, а в поле раб, которого он нанимал в соседней вилле на время полевых работ. Всё, о чём он мечтал, у него было: земледельческие орудия, лошадь, вол и корова (всё это он купил на деньги, вырученные от продажи сада и хижины в Сицилии). На лошади он отвозил хлеб и овощи на рынок в городок, при помощи вола пахал поле. Осенью, когда созревал виноград, вся семья мяла ногами в большом чане сочные гроздья, и Сервий наливал молодое вино в глиняные амфоры. Потом, запечатав их воском, он относил в погреб. Ему казалось, что вечное благоденствие снизошло на семьи земледельцев; так же, как он, жили Тит, Маний и старый Марий.

В атриуме, возле ларария, стояла статуя Тиберия Гракха. Народный трибун смотрел незрячими глазами на пахарей, лицо его было строго. Каждое утро женщины и дети приносили с полей свежие цветы и украшали ими статую. А потом приходили Тит, Маний и Марий. Они молились духу Тиберия, прося его охранять пахарей от гнева нобилей, сохранить в целости поля.

— Да не оскудеет плодородием земля наша, — шептали хлебопашцы, — да будет мир в наших семьях и достаток из рода в род! О, добрый бог наш Тиберий! Сохрани нас и наших детей на этих полях! А мы клянёмся чтить твою память, пока существует плебс на земле!

Сервий смотрел на статую, как бы желая набраться сил в предстоящей борьбе. Он знал, что борьба неизбежна, и готов был ринуться в бой, чтобы отстоять свою землю.