Лейтенант Луис Мендоза, служивший в отделе по расследованию убийств полицейского управления Лос-Анджелеса, вошел этим утром в офис чуть запаздывая. Кончался март, был вторник. Дел у полиции было множество, и Мендоза застал лишь сержанта Лейка у коммутатора да Глассера, который печатал отчет.

— Джордж с Артом отправились потолковать с этим Донованом, — сказал Лейк.

— Dios[1], я о нем и забыл, — отозвался Мендоза.

Донована они взяли вчера. На прошлой неделе тот со своим приятелем Родериком Довером весело развлекался, стреляя в ни в чем не повинного шофера, — возможно, как следует накачавшись наркотиками. Но едва только Хакетт привез Донована, как поступило то странное дело с Эдвардом Холли, которое они начали обсуждать между собой, а Донована вообще так и не допросили; он отправился прямиком в тюрьму.

— На вашем столе свежий отчет, — добавил Лейк. Мендоза прошел в свою комнату, сел к столу и взглянул на бумагу. Отчет был подписан Шенке — и от этой маленькой странной подробности брови Мендозы взлетели вверх, и он сказал себе:

— Extrano[2]. Очень удивительно.

Прошлой ночью в одиннадцать тридцать некие мистер и миссис Джон Херли самым прозаическим образом возвращались домой из кино. Они жили в четырехквартирном доме на Элмир-стрит, по другую сторону железнодорожной сортировочной станции, а гаражи помещались позади дома вдоль маленькой дорожки. Когда машина Херли свернула на нее, фары высветили лежащее тело. У самой, сказал Херли Шенке, двери его собственного гаража. Супруги Херли вызвали полицию; первой, конечно, подъехала патрульная машина, а за ней Боб Шенке. Тело, утверждал Шенке, было интересное. Труп очень красивой молодой женщины, не старше двадцати одного — двадцати двух лет, в зеленом кружевном вечернем платье. Никаких повреждений, никаких драгоценностей, кошелька тоже нет. Просто красивая блондинка, лежащая мертвой на дорожке. Санитары сказали, что у нее сломаны шейные позвонки. «Очевидно, — писал Шенке, — погибшая жила не здесь. Судя по платью, она скорее из Беверли-Хиллз», — и это было в отчете, который читал Мендоза. «Чета Херли — обыкновенные горожане среднего возраста, он — государственный чиновник. Ранее служил в национальной гвардии. Все дело выглядит непростой загадкой — желаю вам повеселиться, когда будете расследовать».

Любопытство Мендозы привело его вниз, в морг. Блондинка и впрямь была красива. Двадцать — двадцать два года, тонкие черты лица, чистая белая кожа, большие голубые глаза, волосы от природы светлые, длиной до плеч, очень ухожены. Ни единого, как говорилось в отчете, повреждения на теле, кроме двух темных синяков на нежной шее.

— Посмотрим-ка ее одежду, — с интересом сказал Мендоза. Служитель принес ее. Инстинкт Шенке его не подвел: на вечернем платье из зеленых кружев ярлычок магазина Джины в Беверли-Хиллз — очень дорогого магазина. Белье: белый кружевной бюстгальтер, нейлоновые кружевные трусики, пояс с резинками и тончайшие чулки «паутинка» — все дорогое. Черные туфли-лодочки на высоком каблуке также имеют соответствующий ярлычок, размер четыре с половиной. Девушка была миниатюрной: пять футов роста, сто фунтов веса. На руках никаких свидетельств того, что она боролась с нападавшим: ногти не обломаны, скромный, с розовым отливом, лак не поврежден.

— Muy extrano[3], — проговорил Мендоза. — Кто же она такая и как оказалась мертвой на Элмира-стрит?

— Мне платят, чтобы я тут до похорон за ними приглядывал, — угрюмо ответил служитель. — Вы все посмотрели, что хотели?

— Пока да, — Мендоза вернулся к себе и распорядился, чтобы Лейк соединил его с отделом регистрации пропавших без вести.

— Кэйри? Мендоза говорит. Наш последний труп… — он подробно описал девушку. — Кто-нибудь о ней звонил?

— Нет, — ответил лейтенант. — Я бы такую запомнил. О ней никто не заявлял.

— Опять же странно. Судя по виду, ее сразу должны были хватиться. Она была… м-м… такая ухоженная. Изнеженная. Чья-то любимица.

— Ладно, если что-то о ней услышим, я тебе сообщу, — пообещал Кэйри.

— Ага, спасибо, — Мендоза положил трубку, рассеянно поглаживая усы.

— Я забыл сказать, — в комнату заглянул Лейк. — Том поехал за этим самым Милнером: позвонил осведомитель, сказал, он в каком-то кабаке на Роу.

— Мгм, — отозвался Мендоза. Вот как. Матерый громила с длинным послужным списком, который, несомненно, и убил того продавца винного магазина в прошлом месяце. Славно, что к нему подобрались.

— А Мэтт уехал по новому вызову.

— Мгм, — снова промычал Мендоза. — Что там?

— Мертвая старуха — найдена в собственной кухне. Кортес-стрит. Ее обнаружила невестка.

Не очень-то много, конечно. Поживем — увидим. Блондинка куда интереснее. Ночью у нее, разумеется, взяли отпечатки и отправили в свою картотеку и фэбээровцам в Вашингтон. В ФБР тьма отпечатков не одних только преступников, но также и вполне достойных граждан; быть может, у них найдутся и ее пальчики.

Возможно, эта маленькая загадка вскоре разъяснится; однако у Мендозы появилось предчувствие, что, возможно, и нет.

У Паллисера и Грейса во вторник был выходной.

Мендозе вспомнилось то чрезвычайно странное дело, с которым они покончили накануне; это было нечто! Теперь у них на руках опять есть кое-что — как обычно. В центральном отделе по расследованию убийств Лос-Анджелеса никогда не сидели сложа руки.

Снова заглянул Лейк.

— Пришел Джон Холли, — сказал он. — Хочет вас видеть.

— Что за… Ах да. Но мы еще даже не получили заключение о вскрытии — Бэйнбридж занят; я не знаю, что ему сказать.

Отец Джона Холли — это, конечно, еще одна закавыка. Эдвард Холли, уже за пятьдесят, администратор супермаркета, быстро теряющий зрение. Он никогда не выходил из дома ночью. Снимал маленькую квартирку окнами на задний двор на Кросби-лейн. В воскресенье утром найден мертвым в квартале от своего дома, на парадном крыльце пожилой вдовы, которая никогда раньше его не встречала.

— Ну ладно, я с ним поговорю, — сказал Мендоза. — Давай его, Джимми.

Джон Холли оказался худым молодым человеком в довольно поношенной одежде. Он работал бухгалтером в небольшой брокерской конторе. Холли сумрачно посмотрел на Мендозу и заговорил:

— Но я просто не могу этого понять. Никак не могу. Отец был такой… такой размеренный во всем. Я хочу сказать, держался определенного распорядка и все такое. Он никогда не выходил из дома как стемнеет, поскольку зрение у него быстро падало. Ему вскоре пришлось бы оставить работу — я говорил это другому детективу. И я…

— Вы сказали, из квартиры ничего не пропало? Детектив Ландерс просил вас посмотреть.

— Да. Я помню. Ничего. Он собирался… собирался переезжать к нам… к нам с Бонни… Бонни — это моя жена, она была ужасно к нему привязана… мы хотели о нем заботиться… переехать в квартиру побольше… он уже продал кое-что из мебели. Понимаете, моя мать умерла лет десять назад, и он… но у него не было каких-то особых денег или ценностей… и если это был просто грабитель, то как же отец оказался за целый квартал от дома? Я…

Если вдуматься, то это действительно маленькая интересная загадка. Почему он там оказался? И, разумеется, еще более странно то, что при нем оставался бумажник — ив нем пятьдесят шесть долларов.

— Мы должны сегодня получить заключение о вскрытии, мистер Холли, — произнес Мендоза. — Это нам кое-что скажет.

— Я просто не могу понять, — с несчастным видом повторил Холли. — Я подумал, а вдруг вы что-нибудь узнали. Ну что ж, спасибо, — он поднялся.

Едва он скрылся за дверью, вошли Хакетт и Хиггинс, два здоровяка, в присутствии которых комната всегда казалась крошечной.

— Так вот, Донован — совершенная копия Довера, — раздраженно начал Хакетт, — только он не был накиренным, когда мы его привезли. Чертов легавый сорвал ему развлечение. Но Довер-то, конечно, на него показывает, да и в машине, возможно, найдутся его отпечатки.

— Хорошо, — сказал Мендоза. — Все так? Сядьте и послушайте нашу последнюю загадку, — он дал им отчет Шенке; Хиггинс читал через плечо Хакет-та. — Я сходил на нее посмотреть. На Элмир-стрит она была совершенно неуместна — да, именно так, неуместна. Никто не заявил о ее исчезновении.

— Забавно, очень даже, — проговорил Хиггинс, его грубо высеченное лицо было задумчиво. — Подождем ответа — есть ли она в картотеке, или вдруг ее знает Вашингтон.

— Si[4]. Как семья? — спросил Мендоза.

Хиггинс улыбнулся:

— Отлично. Просто отлично.

Всем отделом они в свое время желали Хиггинсу удачи в его робком преследовании вдовы Бэрта Дуайера и были очень довольны, когда полгода назад та вышла за него замуж, подарив готовую семью из двух славных ребятишек Дуайера — Стива и Лоры; сейчас она снова была в положении, и Хиггинс ходил такой же счастливый и глупый, как любой будущий отец, — закоренелый холостяк Хиггинс.

В дверь заглянул Ландерс и сказал:

— Этот Милнер. Он был там — я его забрал. Кто-нибудь хочет поприсутствовать на допросе? — Ландерс потирал плечо: он совсем недавно вышел на работу после того, как в него угодила пуля. — Знаете, пожалуй, тот парень, Чалмерс, оказал мне услугу. Чертово плечо. Я тут его проверял, и будь я проклят, если оно не сделало из меня бюро прогнозов погоды. Начинает болеть за день до дождя.

Хакетт вздохнул и поднялся:

— Как будто нам мало дождей. Эта зима была самой сырой, как писали газеты, за последние семьдесят лет. Я поприсутствую. Всегда одно и то же. Он доставил тебе много хлопот?

— Черта с два. Он слишком удивился.

В течение полуминуты лекарство подействовало полностью; санитары принесли носилки, уложили на них мужа Китти и унесли его.

— Его зовут Роберт Дюран, сэр, — сказал один из полицейских, Бартлетт. — Кое-что успел нам рассказать, прежде чем сломался. Он работает официантом в отеле «Амбассадор». Вернулся домой рано, потому что вчера работал сверхурочно, Приехали эксперты.

— Черт, санитары ничего не сказали о времени… — вспомнил Мендоза. Впрочем, они возвратятся за телом.

Эксперты принялись фотографировать, а он и Хакетт вернулись в гостиную. Мендоза оглядел кофейный столик.

— Тебе это о чем-нибудь говорит?

— О двух вещах, — ответил Хакетт. — Учитывая, что Дюран не ломал комедию. Раз и навсегда мы можем вычеркнуть супруга из списка подозреваемых, como no?[8] Ну, проверить-то мы его проверим, но держу пари, он ни при чем. И… кто-то, кого она, знала… — он кивнул на столик. — Дверь не взломана.

— Значит, она сама впустила этого кого-то в дом. Двоих, Арт?

На столе были три чашки — пластмассовые, с симпатичным рисунком из желтых и зеленых маргариток. Такой же поднос, кофейник зеленой пластмассы, не в тон, сливочник и сахарница одного рисунка с чашками. На блюдечках использованные ложки из нержавеющей стали.

— Судя по всему, здесь пили кофе.

— Похоже на то, — согласился Хакетт. — Но мне это кажется странным. Она выглядела так, будто ее изнасиловали. Ну да ладно, такое раньше тоже случалось.

— Como si[9]. Пожалуй, нам стоит поговорить с. соседями, выяснить, что они знают о Дюранах. Санитары вернутся…

Теперь в холле находились две женщины — миссис Джентри и миссис Оттен, обе молодые домохозяйки. В один голос они рассказали Мендозе, что третью квартиру наверху занимают Вустеры, которые сейчас на работе. Да, миссис Дюран они знали. Женщины ахали и задавали вопросы; Мендоза сообщил им чуть-чуть и задал вопросов еще больше. Да, сказали они, Дюраны — милые люди, тихие такие, спокойные. Ни одна из них не была знакома с Китти Дюран близко: та оставила работу всего неделю назад, а до этого они виделись с ней нечасто. Она работала продавщицей в магазине готового платья. Нет, никогда никаких оргий или шума. Они думают, что Дюраны женаты недавно: они здесь самые молодые. Это кажется невозможным… такая милая тихая девушка, в своем собственном доме…

Да, после обеда сами они все время были у себя и ничего не слышали. Никаких криков, вообще ничего. Ну, конечно, если бы они слыхали… В какое время они отсутствовали? Ну, миссис Оттен между одиннадцатью и двенадцатью уходила на рынок, а у миссис Джентри началась мигрень, и она встала в шесть утра, приняла какие-то таблетки с кодеином и снова легла спать, но после полудня уже не спала, никуда не выходила и ничего не слышала.

Вернулись санитары узнать, могут ли они забрать тело: эксперты уже закончили с ним работать. Мендоза спросил, как долго девушка была мертва.

— По очень грубой оценке, скажем, от пяти до семи часов, — ответил старший из санитаров. — Можно забирать?

Мендоза махнул рукой, разрешая, и глянул на часы. Пять сорок. А может, это случилось, когда миссис Джентри еще спала, а миссис Оттен была на рынке?

Внизу Хакетт выслушивал примерно то же самое. Домовладелец, которым оказался пожилой мужчина со слуховым аппаратом, сообщил кое-что еще. Дюраны никогда не задерживали плату за квартиру, сказал он, и прожили здесь чуть меньше двух лет. Милые тихие молодые люди.

На ступеньках крыльца они сравнили записи. Конец рабочего дня, собирать ниточки будем завтра.

— Ты можешь проверить в «Амбассадоре», Арт, — сказал Мендоза, закуривая сигарету. — На первый взгляд, неизвестный — по меньшей мере знакомый, и она открыла ему дверь. В любом случае, мы, видимо, не сможем поговорить с Дюраном до завтра.

— Не сможем, — зевнул Хакетт.

Они поехали назад к управлению, где на столике оставалась машинка Хакетта, и Мендоза проговорил:

— Еще одно странное дело — в своем роде. Их порой становится невпроворот. Но меня беспокоит та блондинка. Именно, как я сказал, чья-то любимица. О ней должны были заявить — непременно должны.

— Принимай все таким, как оно есть, парень, — ответил Хакетт. Когда Мендоза въехал на стоянку, первые редкие капли дождя упали на лобовое стекло. — Вот черт — точно как говорил Том. Опять дождь. Будь я проклят. Говорят, это самая сырая зима за последние…

— Да, я тоже слышал.

Роберт Дюран, сидевший на краю больничной койки, выглядел очень юным и несчастным. Его выписывали; он владел собой, был полностью одет, но по-прежнему поражен и потрясен. Ему было всего двадцать четыре года. Мендоза подумал, что это, возможно, еще один признак надвигающейся старости, когда молодые начинают казаться такими чертовски молодыми.

Дюран просто жаждал с ним поговорить.

— Только бы вам удалось узнать, кто… кто это сделал с Китти. Кто-то вломился… кто-то… — он закрыл лицо руками. Довольно хорош собой этот Дюран — среднего роста, стройный, смуглый, с правильными чертами, темноглазый. — Я… я сожалею, что сломался, но я просто… К и т т и… я… понимаете, она ждала ребенка, мы только что узнали и оба были так счастливы… поэтому она и оставила работу: врач сказал, ей не следует проводить столько времени на ногах. Она собиралась найти работу на полдня, она слышала, что требуется человек надписывать конверты… моя Китти… — Но тут он выпрямился, сказал: — Я хочу помочь — вам нужно узнать, кто это был.

Мендоза дал ему время — пусть говорит, а потом начнем задавать вопросы.

— Я… я не собирался оставаться официантом всю жизнь… у нас были свои планы. Я… после школы вроде как плыл по течению, но ради Китти захотел добиться успеха, зарабатывать больше денег. Я хожу в вечернюю школу — я всегда интересовался фотографией, изучаю ее сейчас. Понимаете, мы думали, откроем свою собственную студию. Теперь я не знаю. Не знаю. Господи, ей было только двадцать два. Почему это должно было случиться с Китти? С такой доброй… такой невинной… моей Китти.

Но когда Мендоза начал расспрашивать об их друзьях, Дюран удивился:

— Полиция считает — кто-то, кого мы знаем? Да что вы… я думал…

— Кофейные чашки, мистер Дюран. У нее явно кто-то был, она подавала кофе. Двоим. Могла она так поступить?

— Ну да, конечно. Конечно, если кто-то знакомый… Но такой человек не стал бы…

— Мы не знаем, не так ли? — проговорил Мендоза. — Мы должны с чего-то начать. А дверь не была взломана, вы видели. Она сама впустила его, кто бы это ни был. Я бы хотел услышать, кто ваши друзья — люди, которых вы знали, приглашали к себе.

Дюран прижал руку к виску, словно у него болела голова.

— Это… безумие, — пробормотал он. — Никто из наших знакомых не стал бы… и мы не… у нас не было много друзей… мы оба не любили всяческих гостей или… это дико, — мгновение поколебавшись, он полез в карман и вытащил бумажник. — Я… она часто позировала мне, — произнес он с болью. — Я на ней практиковался. Делал художественные снимки… конечно, я никогда не показывал их в классе. Понимаете, обнаженная модель… но… я, наверное, сделал тысячи снимков Китти… — Трясущимися руками он отобрал одну небольшую цветную фотографию, с благоговением протянул ее Мендозе: — Моя Китти… вы видите, какая она была красивая… ее любой мог заметить на улице, может быть, пойти за ней домой… Нынче полно всяких необузданных типов… Я всегда говорил ей быть осторожней, запирать двери и все такое, и она была осторожна. Но…

Мендоза взглянул на фотографию. Китти Дюран действительно была красивой и фотогеничной девушкой. «Ирландка? — подумал он. — Очень белая кожа, коротко подстриженные вьющиеся волосы, серые глаза и черные ресницы. Настоящая красавица». Глядя на карточку, Мендоза почувствовал сожаление, что погублено нечто, столь прекрасное.

— Да, мистер Дюран, — мягко сказал он. — Она была очень хороша. Вот о чем я хочу вас спросить…

— Все, что могу, я вам сообщу, — мрачно ответил Дюран.

Сообщить он мог немногое. В детстве Китги училась в монастырской школе, и здесь близких друзей у нее не было; родом она из Чикаго. Они встретились три года назад, когда Китти приехала навестить тетку. Тетка с тех пор уже умерла. Ни она, ни Дюран не стремились к развлечениям, в компанию. У Китти была здесь одна довольно близкая подруга, некая Дженет Наттинг, они познакомились, когда Китти решила задержаться в Лос-Анджелесе и подыскала себе первую работу. Дженет была обручена, но Дюран никогда не встречался с ее женихом. Они, конечно, знали остальных жильцов дома, но очень поверхностно — не были с ними дружны. Друзья Китти, ее родители — все остались в Чикаго…

— О Боже мой, мне придется звонить ее матери и отцу…

Еще была женатая пара примерно их возраста, Джефф и Шерон Лайман, оба посещали вечернюю школу фотографии. Дюран с ними там познакомился, раза два приглашал к себе на квартиру.

— Джефф был новичком, хотел знать, как оборудовать кухню, чтобы использовать ее как темную комнату.

И еще некий Денис Дейли, парень, с которым Дюран ходил в школу. Он в прошлом году женился, и Дюраны иногда ходили с ними в кино или куда-нибудь в этом роде. Денис работал механиком на заводе Крайслера.

— Вот и все наши лучшие друзья. То есть самые близкие. В отеле я ни с кем особенно не сходился, — Дюран слегка покраснел. — Я не хочу сказать, будто они для меня недостаточно хороши… но… понимаете, у моего отца было собственное дело, но он ничего не скопил, и, когда он и мама погибли в автокатастрофе, а я только-только окончил школу, — я… ну, вроде как плыл по течению. После них ничего не осталось, лишь около трех тысяч страховки. И только встретив Китти, я… взял правильный курс. Я хотел добиться успеха — ради Китти. — Он долго молчал, — А теперь не знаю.

Мендоза поднялся.

— Вы не думаете, что она бы этого хотела — чтобы вы это сделали теперь, мистер Дюран?

Тот посмотрел на него невидящими глазами.

— Может быть, и так. Да. Но… вот сейчас… кажется, оно того не стоит. И почему так должно было случиться с моей Китти… — Дюран опять помолчал. — Но… я говорил вам… она ходила в монастырскую школу. Она была… такая невинная… даже когда уже жила в городе, и я советовал ей быть осторожной. Она могла открыть дверь любому, кто показался бы ей приличным человеком… торговцу, например…

«Однако, — подумал Мендоза, — она не стала бы подавать торговцу кофе».

Сейчас он рассказал все это Хакетту, и тот проговорил:

— Так. Никогда не знаешь, как оно может повернуться. Судя по ее фото, она была сногсшибательная красавица, а?

— И, судя по тому, что мы видели, имела отличную фигуру, — добавил Мендоза.

— Ага. И вот ее прелести свели с ума приятеля ее подружки Дженет. Она бы впустила кого-нибудь вроде него. Подала кофе. Или тот новый знакомый из вечерней школы. Или кто-нибудь из жильцов дома.

— Да, на них тоже надо бы взглянуть. Ты прав. Но два человека, Арт?

— Супруги из вечерней школы, — тут же ответил Хакетт. — Заходят к ней, пьют кофе, уходят. Жене нужно пройтись по магазинам, говорит муженьку, что встретится с ним попозже. Он возвращается, звонит, говорит, что жена забыла перчатки.

— Ты все это на ходу сочиняешь? Что-нибудь в этом роде действительно могло быть. Во всяком случае, пойди погляди на этих людей, — Мендоза посмотрел на него с известной долей язвительности. — Порой ты кое-что в них понимаешь.

— В колледже у меня основным предметом была психология, — мягко ответил Хакетт. — Иду, — он вышел.

Мендоза поразмышлял немного, поглядел на дождь за окном и наконец поднялся, намереваясь пойти на ранний ленч. В отделе никого, все разъехались, в конце концов, он узнает, куда и зачем. У Глассера выходной. Когда Мендоза вышел из своей комнаты, Лейк передал ему телетайп и отчет из лаборатории.

— Только что пришли, оба сразу.

Мендоза положил шляпу и прочитал их. Отпечатков пальцев блондинки в зеленых кружевах в картотеке лос-анджелесского управления полиции не было — это они уже знали. Теперь пришел ответ из Вашингтона: они ее также не знают.

— ¡Condenacion![17] — сказал Мендоза.

Вторым было заключение о вскрытии блондинки. Очень простое. Чрезвычайно общее описание тела: пять футов, сто фунтов, волосы светлые натуральные, голубые глаза, родимые пятна отсутствуют, очень здоровые зубы: лишь в одном нижнем коренном стоит пломба.

— А еще говорят: у всех поголовно зубы портятся, — пробормотал Мендоза.

Она была virgo intacto[18]. Респектабельная блондинка. Примерный возраст двадцать — двадцать один. И у нее сломана шея. Весьма вероятно, утверждал Бэйнбридж, это сделано руками. Хрупкая, маленькая девушка, тонкая шейка, — возможно, кто-то начал ее душить или просто хотел не дать закричать. Если этот кто-то был сильным мужчиной, он мог нечаянно ее убить. Или же намеренно.

— Ничего, ну буквально ничего! — с горечью проговорил Мендоза. — И сомневаюсь, что лаборатории удастся извлечь что-нибудь полезное из одежды, — она выглядит такой чертовски чистой, Девушку там просто бросили, — и все, что ни окажется на ее красивом кружевном зеленом платье, будет с той дорожки, и нам от этого никакого проку.

— Непростые дела появляются, — рассеянно отозвался Лейк — он изучал шкалу энергетической ценности продуктов питания.

— Я схожу позавтракаю на досуге, — сказал Мендоза, взяв шляпу.

К половине пятого все постепенно начало приходить в порядок: тело увезли, свидетели давали показания, записаны фамилии и адреса, и Мендозе вся эта обычная процедура уже наскучила. Тянуться она будет еще долго. Он оставил Хакетта и Паллисера и срочно вызванных на помощь Грейса и Пигготта заканчивать, а сам вернулся в управление.

Его все так же тревожила блондинка. И они еще ни черта не сделали — naturalmente[24], они были в полной уверенности, что о ней вот-вот кто-нибудь заявит, и чертовски странно, что никто этого не сделал. И пусть они занимались другими делами, но все равно должны были что-нибудь предпринять по делу блондинки. Сегодня утром он попросил, чтобы в лаборатории сделали несколько копий снимка ее лица крупным планом. Теперь он пошел узнать, готовы ли фотографии.

— Только-только закончил. Хотите взглянуть? — Скарн вышел и вернулся с глянцевым снимком размером 5x7. — Конечно, не скажу, чтобы уж очень удачное фото. Мертвецы на фотографиях редко хорошо выходят. Но думаю, что любой, ее знавший, признает и здесь.

Мендоза тоже ее узнал. Очень четкий снимок, сделанный анфас. Запоминающаяся блондинка — классические тонкие черты лица, бесподобно уложенные волосы до плеч… Он поблагодарил Скарна, затем вернулся к «феррари» и поехал в Беверли-Хиллз.

«Джина, Беверли-Хиллз, Калиф» — это было почти все, что они знали о блондинке: ярлычок на ее вечернем платье из зеленого кружева. Не считая, разумеется, вскоре ожидаемого заявления об исчезновении.

Это был небольшой, но по виду чрезвычайно дорогой магазин, с отделанным черным мрамором фасадом, с дверьми зеркального стекла, на Беверли-драйв. Мендоза поставил машину на стоянку и вернулся. Не теряясь в окружении дорогостоящих предметов, он не почувствовал трепета и в роскошной обстановке Джины. На полу лежал ковер, в котором нога утопала по щиколотку, стояли несколько витрин, одно вечернее платье было небрежно наброшено на спинку кресла — подлинного — времен Регентства; вся прочая одежда, предназначенная для продажи, очевидно, помещалась за малозаметной двустворчатой дверью в задней части магазина.

Через полминуты из двери вышла стройная седовласая женщина в изящном костюме серого шелка и невозмутимо спросила;

— Чем могу служить?

Царственная, с тщательно уложенными седыми волосами, очень умеренно подкрашенная, с нежным голосом истинной леди. Ни искры удивления не промелькнуло в ее глазах, когда вместо женщины-клиентки она увидела щегольски одетого Мендозу.

Он предъявил значок;

— Лейтенант Мендоза, лос-анджелесское управление полиции. Мы пытаемся разузнать об этой девушке, миссис…

— Миссис Пивер, — сказала она. На значок она взглянула с удивлением. А Мендоза едва удержался, чтобы не повторить недоверчиво имя; хозяйка магазина больше всего была похожа на престарелую герцогиню[25].

— Скажите, пожалуйста, вы ее знали? — он подал ей фотографию.

— Почему я должна ее знать?

— Почему… да. На ней было платье, купленное в вашем магазине.

Миссис Пивер, иначе Джина, удивленно моргнула. Взглянула на снимок. Сдвинула брови.

— Нет, — проговорила она медленно, — я не знаю, кто она такая. К сожалению. Я… подождите-ка… я ее видела. Не сомневаюсь, видела — где-то. Она… это не очень хороший снимок, правда? То есть достаточно четкий, но…

— Мертвецы редко выходят на снимках хорошо, — рассеянно отозвался Мендоза. — Вы ее видели? Здесь?

Миссис Пивер задохнулась от изумления:

— Она мертва?

— Вы видели ее здесь? Но не знаете ее имени?

Она снова поглядела на снимок:

— Я не уверена, что здесь, но где-то видела. Пусть даже всего один раз. Но нет, имени ее не знаю.

— Что ж, спасибо. Значит, она здесь что-то покупала раз или два. Она не была одной из ваших постоянных покупательниц… — У него шевельнулась смутная мысль. — У вас есть еще работники — кто обслуживает покупателей, кроме вас самой?

— Флоренс. Да. Моя племянница, магазин принадлежит нам обеим. Больше никого.

— Если она здесь, могу ли я с ней поговорить?

— Да, конечно, — ответила миссис Пивер. Она открыла дверь и позвала, и на зов вышла молодая женщина, высокая, худая, в веснушках, с жизнерадостным выражением на лице, через руку у нее был перекинут джемпер с нашитыми блестками.

— Знаете, он в самом деле порван, — заговорила она миролюбиво. — И она это тоже знала. Решила обменять на другой цвет! Покупает себе тридцать восьмой размер, когда ей нужен сорок второй! Если… ой, извините, я не знала, что здесь кто-то есть, — она с любопытством посмотрела на Мендозу,

— Полиция, — сказала миссис Пивер. — Вот эта девушка. Она мертва, и он говорит, что на ней было наше платье, Фло. Представь себе.

— Ой, правда? — Флоренс затрепетала. Мендоза подал ей фотографию. — Эта. Да, я ее обслуживала.

— Значит, вот как я с ней встречалась, — заметила миссис Пивер.

— Когда, мисс…

— Пивер, — сказала Флоренс. — Это было… дайте подумать…, около двух недель назад. К сожалению, точнее вспомнить не могу.

— Вы не знаете ее имени?

— Понимаете, я ее поэтому и помню. То есть я бы ее и так смутно признала, но помню, что это было здесь, потому что она платила наличными. Так необычно, понимаете. Практически все выписывают чек или имеют у нас счет.

Мендоза подозревал что-то в этом роде.

— Она купила еще что-нибудь, кроме платья? Она покупала платье?

— Да, — ответила Флоренс. — Она купила вечернее платье из зеленого кружева и — еще одна причина, почему я ее запомнила, — черный бархатный жакет, который у нас сто лет провисел. В общем вышло — весь счет — больше трехсот долларов. И она оплатила наличными.

— Понимаю, — сказал Мендоза. — Большое спасибо. Вы не припомните, она когда-либо бывала здесь до того?

— Нет. А вот что я еще о ней помню — у нее на левой руке был каменище. На безымянном пальце. Ей-богу. Никогда не видела такого огромного бриллианта. Четыре или пять каратов.

— Да что вы говорите! — воскликнул Мендоза.

— Да, точно-точно, — ответила Флоренс.

— Так что у вас? — спросил Мендоза. — Речь идет о неопознанном теле, которое обнаружили вечером в понедельник? — он достал из нагрудного кармана фотографию. Серио бросил на нее взгляд и передал Стэнъярду, который только глянул на нее и застонал:

— О Господи! О Господи! Мишель… Это Мишель… — Он закрыл лицо руками.

Пол Трулок взял у него снимок. Он стиснул зубы, и на виске забилась жилка, но он не выразил жестами своего волнения.

— Если бы я позвонил в полицию тогда! Если б я… Боже мой, но как это случилось? Как это могло случиться? Я не понимаю… Боже мой, что с ней произошло?

Миссис Стэнъярд истерически рыдала. Мендоза вышел и попросил Лейка вызвать кого-нибудь из служивших в полиции женщин.

— Кто в отделе?

— Джордж и Джон.

— Давай их ко мне, — сказал Мендоза.

Зашли Хиггинс и Паллисер, а через три минуты появилась женщина в полицейской форме, которая заботливо и бережно вывела миссис Стэнъярд за дверь. Ее муж нерешительно направился было следом.

— О ней позаботятся, мистер Стэнъярд, — остановил его Мендоза. — Знакомьтесь: сержант Хиггинс, сержант Паллисер. Мистер Стэнъярд, мистер Трулок. Вы, конечно, расстроены, но, сами понимаете, нам нужно задать вопросы. Чтобы прояснить обстоятельства.

Стэнъярд молча кивнул; молодой же Трулок яростно проговорил:

— Так спрашивайте все, что хотите! Если сможете разобраться… Господи, ну что бы мне вызвать полицию сразу…

Мендоза посмотрел на Серио:

— Может, вы начнете?

— Да, конечно, — ответил сотрудник ФБР. — Мистер и миссис Стэнъярд и мистер Трулок пришли к нам в отдел примерно с час назад и рассказали всю историю. Мисс Стэнъярд… э… исчезла в прошлый понедельник рано вечером, во время свидания с мистером Трулоком. Они были помолвлены и собирались пожениться. Мистер Стэнъярд был убежден, что его дочь похитили, и не поставил в известность власти, ожидая получить письмо с требованием в: жупа. Но письмо все не приходило, и в конце концов он согласился известить нас.

Серио говорил отчетливо и сдержанно, но Мендоза знал, что он досадует на глупых граждан. Сами делают скороспелые выводы, сами оттягивают поиски преступников. Стэнъярд, — подумал Мендоза: ему смутно вспомнилось, что он где-то видел это имя. В отделе светской хроники?… Нет, что-то связанное с нефтью, большое предприятие, объединенная компания. Подробностей он не помнил, да это не суть важно. Стэнъярд, несомненно, являл собой Капитал, старый, солидный, благоразумно вложенный, судя по покрою его костюма. Трулок также выглядел очень обеспеченным.

— Я посоветовал им тотчас же обратиться в полицию. И вот мы здесь. Теперь мы знаем, что девушка мертва. Вы можете произвести официальное опознание позже, — Серио пожал плечами. — Не думаю, что это по нашей части. Что есть у вас?

— Ничего, — ответил Мендоза. — В заключении о вскрытии говорится, что она была убита в понедельник вечером между восемью и десятью часами.

— Как… как ее?… — Стэнъярд поднял посеревшее лицо.

— Она… ее пытались задушить или просто заставить замолчать и сломали шею, мистер Стэнъярд. Она умерла мгновенно, не почувствовав никакой боли.

— Ох! Слава Богу, что… но ей был всего двадцать один год! Всего… и наш единственный ребенок… о Господи, и…

— Но как, как, как? — вмешался Трулок. — Это невозможно! — Он расхаживал по комнате, сцепив руки, сжав губы.

— Расскажите нам, что произошло. Вы вместе куда-то отправились? Сядьте, мистер Трулок. Возьмите сигарету. Просто расскажите.

Трулок неожиданно упал в кресло. Он был очень красив, высок, широкоплеч, с темными прямыми волосами, решительными чертами лица.

— Хорошо. Конечно, вы не… спасибо, — он взял сигарету, склонился над золотой зажигалкой, которую ему поднес Мендоза, и глубоко затянулся. — Хорошо. Вечером в прошлый понедельник у нас с Мишель было свидание. Я заехал за ней домой около… около шести часов. Мы собирались пообедать пораньше, а затем ехать в театр. Я…

— В понедельник, сэр? — спросил Паллисер. Большинство театров по понедельникам не давали спектаклей.

— Что? А, это была пьеса в Маленьком театре — у Мишель там друзья. Мы поехали обедать в «Le Renard Bleu». Это ресторан…

— Мы знаем его, мистер Трулок. — «Голубая лисица» была своего рода явлением в ресторанном деле, сравнимым по давности основания разве что с «Ла Голондрина» на Олвер-стрит, куда приезжают туристы, чтобы взглянуть на этот памятник истории. Все фешенебельные рестораны в округе Лос-Анджелеса находились в пригородах: Голливуде, Пасадене, Вествуде. «Голубая лисица» не была на них похожа, но имела свою собственную заслуженную репутацию. Она находилась в центральной части города, в мрачном и убогом районе за Нью-Чайнатаун, на том самом месте, где сорок лет назад иммигрант из Марселя открыл свое скромное заведение. Ресторан славился отличной едой и вином и хорошим обслуживанием. — Мы знаем его, — сказал Мендоза.

— Мишель… это было одно из ее любимых мест, — продолжал Трулок. — Мы часто туда приезжали. Ну и вот, мы отправились туда в понедельник. Приехали рано, так как потом у нас был театр, а там начинают в полдевятого. Мы приехали около… э… без четверти семь. Пообедали и выпили немного вина. И около… что?… без четверти восемь встали из-за стола. Мишель сказала, что пойдет попудрит нос, встретится со мной у выхода. Я разменял деньги, дал «на чай» и затем стал ее ждать. У выхода. И она… — он широко развел руками, — она так и не пришла! Вот просто… не пришла. Я подождал, а потом не знал, что делать, — было уже почти восемь, и я… в конце концов я подошел к официантке, которая нас обслуживала, и попросил ее посмотреть в женской комнате — и там никого не было! Никого. Мишель… она просто-напросто исчезла! Я не мог этого понять… я не понимаю. А теперь… вы говорите, что она уже, возможно, была мертва, когда я…

— Что вы сделали затем? — спросил Мендоза. — Почему вы не позвонили в полицию сразу же, мистер Трулок?

— Я… Господи, если б я позвонил! Но… а, черт. Мишель было не свойственно так поступать, но я подумал… я… это глупость. Я был последним дураком, что вообще об этом подумал. Но мы… у нас была небольшая размолвка… за обедом, ничего существенного, но… я подумал, может быть, она рассердилась… достаточно, чтобы… потихоньку от меня уйти. Просто уйти домой. Я подумал… прежде чем поднимать тревогу, лучше… позвонить домой и выяснить. Я… — он посмотрел на Стэнъярда, который отнял руки от лица и медленно поднял глаза.

— Да, Пол, — тяжело проговорил он. — У тебя есть полное право называть меня дураком. Мистер Серио этого не сказал, но, думаю, он тоже так считает. Когда Пол позвонил и сказал, что случилось, я… наверное, любой, кто имеет деньги, всегда подсознательно этого ждет, если у него есть дети. И только что тот случай на Востоке — девушка примерно того же возраста, что Мишель, ее похитили и держали… я боялся, что у нас то же самое. И Луиза — моя жена — была в ужасе. Я не позволил Полу заявлять ни в полицию, ни даже в ФБР. Если бы мы заявили, а потом получили от похитителей письмо… они бы потребовали не… Я сказал, лучше подождать, если письмо… и затем…

— Похитители обычно с этим не медлят, — произнес Серио. — Вы ждали почти три дня.

— Я был в ужасе, — ответил Стэнъярд. — Вы должны понять! Я был уверен… я просто не предполагал, что еще может случиться. Я думал, что, может быть, произошла… какая-нибудь накладка… с письмом. Я не… что еще мне было думать? Луиза говорила, что у Мишель с собой не было ни цента, когда она поехала с Полом. Ни цента. Только… косметика и все такое, сигареты — в маленькой вечерней сумочке. И… каким-то образом ее похитили… должно быть, именно так и случилось… Что еще могли мы подумать? Было так страшно… страшно… ждать.

— И затем я наконец убедил их обратиться в ФБР, — сказал Трулок, — и… вы говорите, ее нашли… в тот же вечер… о Боже. Но как это могло случиться? Кто?…

— Это самый главный вопрос, — заметил Мендоза. — О чем вы поспорили, мистер Трулок?

Трулок сделал сердитое движение:

— Ни о чем… важном. Не имеет никакого отношения к…

— О чем вы спорили?

— А, черт, об этой подруге Мишель, Эйлин Родни. Мне она не нравилась. Мишель на прошлой неделе водила меня на вечеринку к этой девице, и я не… в общем, я считал, что Мишель не следует с ней дружить, — неловко проговорил Трулок. — Я сказал это тогда, и в понедельник вечером эта тема опять всплыла. И, ну, слово за слово… я думаю, Мишель чувствовала… ну, что вроде бы она должна быть верна старой дружбе, они вместе учились в школе, но я… И не только одна Эйлин, и кое-кто еще из ее компании распущенный народ, думаю, там могло пахнуть и наркотиками. Мишель сказала, что я смотрю на это по-викториански. Но это не такой уж серьезный спор — вы же понимаете.

— Да, — сказал Мендоза. — Она, конечно, взяла сумочку с собой в женскую комнату?

— Да, да. Я… когда официантка сказала, что там никого нет, я спросил, не видела ли она Мишель. Она не видела с тех пор, как мы вышли из-за стола. Я спросил у кассирши, та видела, как Мишель прошла в женскую комнату, но не заметила, чтобы она выходила. Я вышел на улицу и поглядел на стоянке, но и там Мишель не было, и тогда… Вот тогда я подумал, что, может быть, она…

— Потихоньку от вас ушла. Как давно вы были помолвлены, мистер Трулок?

— С… с Рождества. Мы собирались пожениться в июне. — Трулок сгорбился, опустив голову, сцепив руки.

— Вы часто ссорились? Из-за друзей или чего-нибудь еще?

Трулок покачал головой.

— Раньше никогда, — с усилием проговорил он. — Никогда.

— Вы сказали, она «водила вас» на вечеринку к этой Эйлин Родни. Куда именно? — спросил Паллисер.

— Ну… если это имеет значение… я еще и поэтому не… Она, эта девица, уехала из дому. Мишель, кажется, говорила, что ее родители живут в Бель-Эйр, а сама она обитает в какой-то крысиной норе на Бойл-Хайтс. И этот отъявленный бездельник, которого она называла своим дружком… мне там вся обстановка не понравилась. Чертовски. Но это не имеет ровно никакого отношения к тому, что Мишель… Мишель… — он покачал головой.

— Ну что ж, мы потом поговорим с вами еще, — помолчав, сказал Мендоза. — Вы понимаете, мы сделаем все, что в наших силах. А сейчас, боюсь, одному из вас придется спуститься в морг и произвести официальное опознание.

— Я пойду, мистер Стэнъярд, — с мукой в голосе проговорил Трулок, — Вам лучше отвезти миссис Стэнъярд домой. Когда… когда нам можно…

— Вы можете востребовать тело в любое время, вскрытие уже произведено. — Мендоза посмотрел на Паллисера, тот встал и сказал, что отведет Трулока в морг. — Да, пока вы не ушли… как выглядела сумочка мисс Стэнъярд?

— Это была… маленькая театральная сумочка черного бархата. Совсем небольшая.

— На ней было что-нибудь поверх платья?

— Да… черный бархатный жакет… она унесла его с собой в…

— И на ней, — произнес Мендоза, — было ее кольцо невесты. Бриллиант — солитер? Вы знаете, какой величины камень?

— Четыре с половиной карата, — сумрачно ответил Трулок.

— На ней были еще какие-нибудь украшения?

— Ожерелье ее бабки, — сказал Стэнъярд. — Ей подарили его только в ноябре, на совершеннолетие, и она его очень любила. Всегда одевала, когда выходила вечером. Оно… бриллианты с изумрудами, сейчас таких не делают.

— Вы имеете представление о его стоимости, сэр?

— Нет. Думаю, его оценивали, когда умерла моя мать, — оно старинное. Ее… ее драгоценности были сняты? Вы полагаете…

— Я не знаю, — сказал Мендоза. — Мы будем искать. Вы меня обяжете, мистер Стэнъярд, если найдете копию этой оценки. Мы с вами обоими еще встретимся. Мистер Стэнъярд, вам лучше отвезти домой свою жену.

Они тихо вышли в сопровождении Паллисера. Мендоза раздавил в пепельнице сигарету и закурил новую.

— Ну и историйка, а, парни? Что вы о ней думаете, Серио?

— Если Трулок говорит правду, то черт-те что за историйка, — не задумываясь, ответил тот. — Как, во имя всего святого, ее могли похитить из полного народу ресторана?

— А Трулок говорит правду? — спросил Хиггинс.

— Да, он кажется чертовски откровенным, — сказал Серио. — Он, между прочим, работает в фирме своего отца — «Трулок, Морган и Дэвидсон». Конечно, он еще не входит в правление — стал адвокатом только в прошлом году. Деньги. И большие деньги.

— Честные деньги?

— Насколько нам известно. Уважаемая фирма. Отец имеет также и свой собственный капитал. Молодой Трулок, когда ему исполнился двадцать один год, получил право распоряжаться миллионом долларов, оставшимся после бабки.

— Имеющим да прибудет, — заметил Хиггинс. — Повезло парню. Что ты думаешь, Луис?

— Я думаю, — ответил Мендоза, — что хотел бы хорошенько осмотреть «Le Renard Bleu» изнутри и местность вокруг, примерно в то же время, когда Трулок, по его словам, потерял где-то Мишель три дня тому назад. Что, если я, ты, Джордж и Джон встретимся там около восьми?

— Это может подсказать нам кое-какие идеи, — согласился Хиггинс. — Идет.

— Если вы не возражаете, я, пожалуй, откланяюсь, — сказал Серио. — Как говорится, поручаю следить за процессом. Не думаю, что тут есть что-нибудь для нас… если что раскопаете, сообщите. Однако не забудьте рассказать мне, что раскопаете, — мне интересно.

— Хорошо, — ответил Мендоза. — Черт возьми, почему вдруг сразу сваливается такая куча странных дел? Случаи muy extrano[31]. Эта блондинка сильно меня беспокоила, еще когда мы не знали, кто она такая, — а теперь беспокоит и того больше.

— Это вздор, что говорит Трулок, — сказал Хиггинс, — но простое объяснение обычно самое лучшее, согласитесь. Все могло быть очень просто. Девушка рассердилась настолько, чтобы тайком от него улизнуть. И что он говорил о девице Родни, — Мишель ей звонит, просит за ней приехать и кончает свой путь в руках отъявленного бездельника в Бойл-Хайтс, лишаясь своих бриллиантов. Или же договаривается встретить девицу Родни на углу, и, пока она ждет, подваливает какой-нибудь громила и видит бриллианты.

— Conforme[32], — сказал Мендоза. — Возможно и то, и другое. Или что-нибудь еще.

— Ладно, держите меня в курсе дела, — Серио поднялся.

— И большое вам спасибо за наши новые проблемы, — отозвался Мендоза.

В пятницу утром опять шел дождь — тонкая изморось, которую нельзя было назвать настоящим дождем, но от которой все становилось очень мокрым. Мэри прервала горячий спор между Стивом и Лорой относительно маленьких сестренок и братишек и с неодобрением произнесла:

— Тебе нужен новый плащ, Джордж. Этот уже — просто позор какой-то.

— Я слышал, что жены всегда стремятся отделаться от нашей старой удобной одежды, — ответил Хиггинс, надевая плащ-палатку. — Будет в самый раз. Зачем надевать хороший новый плащ на улицу под дождь? И вот что, Лори: если все так же будет дождь, ты подождешь, пока мама заедет за тобой и Стивом. А ты езди осторожно, Мэри. Прошлой осенью, тоже в дождь, Стива сбила машина.

— Да, да, — сказала Мэри. — Ты слишком переживаешь, Джордж, — она улыбнулась ему.

— Ну, у меня есть о чем переживать. — И вдруг Хиггинс вспомнил Роберта Дюрана. Его Китти. У них только-только начиналось это удовольствие — дети, и затем вмешалась то ли судьба, то ли что-то еще.

Дело Дюран — конечно, тут требуется кое-какая работа, а вчера они занимались выяснением обстоятельств по делу Мишель Стэнъярд и по делу Китти ничего не сделали. Когда Хиггинс пришел в отдел, Мендоза говорил о том же самом, и работа эта легла на плечи Хиггинса.

— Мы с Артом займемся парочкой-другой идей по поводу Мишель, — сказал Мендоза. — А ты постарайся разузнать что-нибудь еще про Китти Дюран. Похороны завтра — я думаю, кому-то нужно пойти.

Порой, и особенно в случае подобного убийства, когда десять против одного, что убийца и его жертва не были знакомы, убийца появляется на похоронах. Но только похоже было на то, что Китти Дюран знала убийцу. Эти кофейные чашки. Три кофейные чашечки, что выглядело несколько странно.

Хиггинс сходил в лабораторию и спросил, нашли ли что-нибудь полезное в квартире Дюранов.

— Несколько отпечатков, — сказал Скарн. — Чужие — не ее и не Дюрана. Их нет в нашей картотеке, и мы послали запрос в Вашингтон. Подождем — увидим. В кофейнике и в чашечках был просто кофе. Четких отпечатков на них нет. Помада на одной из чашек — «Элизабет Пост», розовый коралл. В ванной у нее стояла такая помада. Ну-ка… да, мы уже сообщили вам о соскобах из-под ногтей и прочем. Вроде все. Жаль, дождя во вторник не было — он мог бы оставить следы.

Дождь шел чуть сильнее, когда Хиггинс отправился на Уэстморленд-авеню. «Торговцы, — подумал он неопределенно, — ходили ли в тот день там от двери к двери какие-нибудь торговцы? И как насчет мужчин, живущих в том же доме? Судя по фотографии, напечатанной в среду в «Геральд», она поразительно красивая девушка, любой мужчина мог бы от нее потерять голову».

Мендоза подъехал к дому Стэнъярдов в четверть десятого. Старая, величественная постройка в норманнском стиле в районе Бель-Эйр, с обширной лужайкой перед фасадом и, возможно, бассейном и гаражом на три машины сзади. После некоторого ожидания в большом квадратном холле слуга в белой куртке провел Мендозу в маленькую утреннюю столовую, где Стэнъярд в одиночестве сидел у стола за чашкой кофе. Перед ним стоял завтрак на серебряных блюдах с крышками, но его тарелка была чистой.

— Простите, что опять беспокою вас, мистер Стэнъярд, но вы понимаете, что нам приходится спрашивать, а потом снова спрашивать.

— Чем только можем вам помочь, лейтенант, — мрачно сказал Стэнъярд. — Моя жена еще не встала, она… плохо спала. Но я не знаю, что… Ах, садитесь. Джозеф, принесите еще одну чашку. Выпейте кофе, лейтенант. — У него было осунувшееся, посеревшее лицо, но органически присущая учтивость ему не изменяла.

— Спасибо. И видите ли, мистер Стэнъярд, многие из вопросов, которые мы задаем, как оказывается в конце концов, не имеют к истине никакого отношения. Но мы должны спрашивать — такова уж наша работа. Возможно, вы не поймете, почему я всем этим интересуюсь, но надеюсь, что вы мне ответите.

— Что вы хотите знать? — устало спросил Стэнъярд. Вернулся слуга и налил Мендозе кофе.

— Вы были знакомы со всеми подругами вашей дочери?

— Не знаю, — сказал Стэнъярд, — наверное. Молодежь, они держатся от нас особняком, «здравствуйте» да «до свидания», верно? Я, конечно, знал большинство ее ближайших подруг — Сью Рэнсом, Ванду Хок, Сандру Руни… а что?

— Вам все они были по душе?

— По душе? Ну… как всякая молодежь… хорошие девушки, я полагаю. Все из хороших семей. Мишель никогда не была… сумасбродкой, как это нынче у многих молодых водится. Она училась в Академии Комсток, где проходят обучение за старшие классы… не собиралась поступать в колледж. У нее не было определенного интереса к чему-либо, чтобы изучать дальше; в том, конечно, не было необходимости.

— Она получала карманные деньги?

— До того, как ей исполнился двадцать один год, — сказал Стэнъярд. — Ее… ее бабка оставила ей сто тысяч, они тогда к ней перешли. В прошлом ноябре. Она… ей так нравилось иметь свои собственные деньги. Конечно, она не сама всем распоряжалась. Она…

— Она носила с собой крупные суммы наличных денег?

— Что? Да, иногда. Я ей не раз говорил, что это не дело, — у нее, конечно, была своя чековая книжка, — но она все равно носила. Но какое отношение… моя жена говорила вам, что у Мишель не было никаких денег в понедельник. Она не брала их, выезжая с Полом. Она…

— У нее была собственная машина?

— Да, мы на восемнадцатилетие подарили ей «порше».

«В самом деле? — подумал Мендоза. — Как мило».

— Вы знаете некую Эйлин Родни? Одну из школьных подруг Мишель?

— Не помню… хотя подождите. Да, — Стэнъярд устало потер шею. — Пол говорил. Как раз… как раз на прошлой неделе он упоминал девицу Родни. Сказал, что, по его мнению, она оказывает на Мишель дурное влияние. Думаю… я так понял… что Мишель только что ее встретила. Первый раз после школы, я хочу сказать. Я сказал ему… я полагал… что поскольку они помолвлены, то, может быть, ему удастся убедить Мишель… поговорить с ней об этом… лучше, чем мне. Кроме этого, я ничего не знаю, Пол не вдавался в подробности. А… я вспомнил… он упоминал ее, когда вы говорили с нами. Вы думаете…

— Не знаю, сэр. Мы просто проверяем все возможности. Остальные подруги, которых вы упоминали, тоже учились с ней в одной школе?

— Да, думаю, все они… Ванда, и Сью, и Сандра, по крайней мере. Но что…

— Ваша дочь большей частью по вечерам уезжала из дома? Или днем? Были у нее какие-нибудь… увлечения, интересы?

— Что? Ну, с тех пор, как они с Полом обручились, они выезжали два-три раза в неделю — иногда, пожалуй, чаще. Да, она интересовалась этим Маленьким театром — нет, сама не играла, она всегда была несколько застенчивой, понимаете, не любила… выставлять себя на показ… но Ванда была в труппе, и Мишель знала некоторых других, и я думаю, она давала им деньги на костюмы и прочее. И она любила ездить верхом… в Малибу у нас в конюшне есть несколько лошадей… и отлично плавала. Но я не понимаю, какое отношение…

— Это просто позволяет нам лучше ее себе представить. Что она могла бы сделать в тот вечер. Если…

— Но у нее с собой не было денег, — сказал Стэнъярд. Он зажег сигарету, руки его дрожали. — Она не ушла бы от Пола — по своей воле! Если вы так думаете… это невозможно. Бессмысленно на этом основываться, — впервые он выказал какие-то чувства. — Она бы не стала… как же она могла, без денег? Послушайте, лейтенант. Послушайте меня. Пол сказал, что у них вышел небольшой спор. Он сказал — я теперь вспомнил — из-за Эйлин Родни. Но Мишель… у нее не был такой горячий нрав, чтобы… чтобы… она могла спорить, сердиться, однако она была довольно робкой, если можно так назвать… через десять минут она бы уже совсем остыла. У нее была… счастливая натура. Я не вижу…

Мендозе это сказало о Мишель кое-что еще. Он понимал, что Стэнъярд полагает, будто полиция попусту тратит время. Не всегда знаешь, какие вопросы нужно задавать. Но образ Мишель становился для него яснее: неглупая девушка, но, возможно, то, что называется взбалмошная; неопытная, тщательно оберегаемая, обложенная удобными мягкими подушками, имя которым деньги. И весьма вероятно, почитала себя умудренной опытом, умной взрослой женщиной, причем совершенно напрасно.

Он поблагодарил Стэнъярда; слуга проводил его до двери. Мендоза отыскал телефонную будку и заглянул в справочник. Академия Комсток находилась в Западном Лос-Анджелесе. Вряд ли он добьется чего-нибудь по телефону; лейтенант сел в машину и поехал прямо туда. Ему пришлось пустить в ход весь свой авторитет и обаяние сперва у глухой каменной стены и железных кованых ворот, затем в вестибюле высокого административного здания, но в конце концов он был допущен к особе мисс Фенвик, директрисе. Мисс Фенвик оказалась женщиной средних лет, с волевым лицом, черными с проседью волосами, резким голосом и с чувством юмора.

— А, вы следователь, занимающийся этим ужасным делом. — Ее кабинет был обставлен просто, по-деловому. — Присаживайтесь. Мишель Стэнъярд. Я бы сказала, просто невероятно, чтобы с ней такое могло произойти. — Она взяла предложенную сигарету, склонилась над поднесенной зажигалкой.

— Вот как? Вы работали здесь, когда она училась в Академии?

— Я здесь уже двадцать лет. Возможно, так до старости тут и пробуду.

— А почему вы бы так сказали о Мишель? Что вы о ней думаете, мисс Фенвик? Неофициально?

Она подняла голову с тщательно уложенными волосами и прямо взглянула на Мендозу:

— Викторианцы называли таких легкомысленными болтушками. Но славная, лейтенант. Хорошая, добрая девочка, сентиментальная и слегка застенчивая, но в целом хорошая девочка. Почему вы спрашиваете? Ах, ну да… В ней… не было никакой тяги к приключениям. Обыкновенная.

— Да, — сказал он. — Я начинаю это понимать.

— Но какое это имеет отношение к… Я поняла, что ее убили более или менее случайно, когда пытались ограбить?

— Возможно, и так. При всяком убийстве нам приходится выяснять много дополнительных вещей, — ответил Мендоза. — В действительности же мне от вас нужна несколько иная информация. Девушка по имени Эйлин Родни. Она училась здесь одновременно с Мишель?

— О Господи, да, — сказала мисс Фенвик. — Училась, лейтенант. Трудная девочка. Очень упрямая. Недисциплинированная. Быстрый ум, если бы она давала себе труд им пользоваться. Но она не считала это нужным. Очень хороша собой — и этим пользовалась вовсю. Ее исключили за полгода до окончания — она отправилась ночью на свидание с парнем. У нее был сделан свой ключ от главных ворот — видите ли, уговорила нашего привратника дать ей однажды ключ на время. Могу добавить, что он тут же был уволен! Мы не можем позволить, чтобы происходили такого рода вещи. Ее мать очень по этому поводу беспокоилась, и мы представили все так, будто дело было в болезни, — скрыли, иначе говоря, — но, разумеется, все девочки в школе об этом знали.

— Выходит, это было около трех лет назад?

— Правильно… Адрес? Кажется, Уэствуд. Я могу посмотреть в картотеке.

— Будьте так добры.

Адрес был Тависток-драйв в Уэствуде. Дом новее, чем у Стэнъярдов, все очень ухоженное и по последней моде. Садовник-японец подстригал газон тихо мурлыкающей мотокосилкой. Мендоза прошел мимо по дорожке к широкому крыльцу в одну ступеньку. «На сей раз, в виде исключения, — подумал он язвительно, — мы вращаемся в несколько более высоких кругах, чем обычно. Вокруг деньги, деньги…» Но за изящным фасадом дома он увидел очень несчастную женщину.

Он не был уверен, что Тельма Родни вообще поняла, кто он такой и зачем пришел. Когда-то красивая красотой девушки с рекламной картинки, но не отличавшаяся большим умом, она пришла в смятение, когда он заговорил об Эйлин.

— С ней что-то случилось? Вы сказали, полиция? Я не понимаю… я просто ничего не понимаю. — До сих пор ему не приходилось видеть, чтобы кто-то в прямом смысле слова ломал себе руки. — Мы послали ее в очень хорошую школу, говорил Фредерик… Бог свидетель, как дорого она стоила… мне это казалось совсем не хорошо, но я сама, конечно, росла не при деньгах… да и Фредерик тоже, одна лишь ферма, но потом нашли всю эту нефть… я никогда толком этого не понимала…

— Миссис Родни, не могли бы вы мне всего лишь сказать, где сейчас живет ваша дочь?

Она непонимающе глядела на Мендозу. Маленькая, худенькая, седая женщина, которая, возможно, гораздо старше своих лет. Она была одета в дорогое платье, но на ней оно выглядело не изящным; волосы ее были умело завиты, однако аккуратные подсиненные кудряшки выглядели неуместно над худым морщинистым лицом без всякой косметики. Нетрудно догадаться, что, несмотря на все ее деньги, у нее нет ни друзей, ни увлечений, не с кем поговорить, нечего делать. Пустая, никчемная женщина.

— О Господи, — сказала она. — Я просто не знаю, что делать. Она всегда была такой трудной девочкой. И совершенно как Фредерик — вся в отца. Ну, в кого же ей еще быть, конечно, это естественно, но они друг на друга так кричали… просто нервы не выдерживали… как, вы сказали, вас зовут?… Фредерику от этого было так плохо… у него было давление, и врач говорил, что ему нельзя волноваться и выходить из себя… да, разумеется, что толку ему о том говорить… и Эйлин орала на него, а он — на нее… и доктор, конечно, оказался прав, с ним случился удар. Он скончался два года назад, было ему только пятьдесят три года. А Эйлин…

— Миссис Родни, я хочу узнать у вас только адрес…

— Это было нехорошо, что она стала жить сама по себе. Некоторые из ребят — да и девушки, — которых она приводила домой, что вы, просто ужас, похожие на грязных бродяг. Но с ней так же невозможно разговаривать, как и с Фредериком. Он основал для нее этот фонд, как они его называют — попечители и все прочее, — я думаю, это около пятнадцати тысяч в год, и она…

— Адрес, — проговорил Мендоза, и она остановилась на полуслове, с открытым ртом.

— Ах, да. Я его не знаю — она никогда не приходит домой, — но мистер Тернер, один из попечителей, он сказал, мне надо его на всякий случай иметь. На случай чего-нибудь. Я посмотрю… наверное, он у меня в записной книжке…

Это была Чикаго-стрит в Бойл-Хайтс.

— Да ты что! — проговорил Паллисер. Он вошел, когда Грейс рассказывал об этом Лейку. — Я не… Мышьяк? Это был…

— Обыкновенный крысиный яд, — сказал Грейс. — Какой продается в сельской местности. Это можно заносить в книги, Джон. Пятеро ребятишек — будь я проклят. В сущности, здесь только один ответ, верно?

— Несчастный случай, — нерешительно начал Паллисер.

— К чертям несчастный случай, — ответил Грейс. Он выглядел мрачно, — И кончился рабочий день или нет, я еду повидать мистера Йокума сейчас же. Джимми, позвони моей жене или попроси сменщика, ладно?

— Я, пожалуй, с тобой, — сказал Паллисер. — Бог мой… пятеро детей! Но, Джейс… Джимми, позвони Роберте…

— Не желаю слышать никаких «но», — отозвался Грейс. — Я хочу задать кое-какие вопросы братцу Йокуму… и его жене.

— Если они дома, а не шатаются неизвестно где.

Йокумы не только были дома, они были не одни. Когда Грейс нажал кнопку звонка и дверь осторожно отворилась, они увидели, что в гостиной появилась мебель. Немного: кушетка, два кресла, переносной телевизор, пара стульев, кофейный столик. В одном из кресел сидел, разложив на коленях какие-то бумаги и поставив рядом портфель, чрезвычайно импозантного вида молодой негр в изящном сером костюме, в белой рубашке и при темном галстуке. Он поднял глаза, когда вошли Грейс и Паллисер.

— А… что вы хотите? — нервно спросил Йокум. Его жена сидела на кушетке, потягивая пиво из банки.

— Услышать ответ на несколько вопросов, — ответил Грейс. Он вошел в комнату.

— Я… мы все сказали, что могли, сэр… — Йокум попятился от него. — Но я думал, вы все спросили, что надо было. Про наших бедных детишек. Я до сих пор едва верю… Мэй, ты помнишь этих милых джентльменов из полиции?…

— А вы кто такой? — спросил Грейс у опрятного молодого человека.

Несколько озадаченный, тот вежливо встал, держа в руках свои бумаги.

— Дэвид Дикенс, сэр. Вы из полиции? Я работаю в «Экми Мьючуал», сэр, — страхование всех видов. У мистера Йокума полисы на всех детей… какая ужасная трагедия… когда он позвонил мне…

— Да что вы говорите! — свирепо сказал Грейс. — Ну что ж, концы с концами сходятся, не так ли, братец Йокум? Полисы на всех пятерых детишек, даже на младенца!

— Я… не понимаю, о чем вы, сэр… это Мэй придумала. Мы все время туда-сюда переезжаем, может быть несчастный случай или…

— Несчастный случай! Или большая порция крысиного яда, насыпанная в кукурузную кашу? И вы оба ушли себе и оставили их умирать, — ну и тип же ты, братец Йокум! Твоя жена знала об этом, или у тебя на нее тоже есть полис? Как насчет этого, Дикенс?

Приятная улыбка Дикенса растаяла, и на лице появился ужас:

— Что? Яд… Нет, на миссис Йокум нет полиса… что вы…

— Так, может, вы об этом тоже знали, миссис Йокум? — Паллисер не был с самого начала столь однозначно уверен, как Грейс, но всякие его сомнения рассеялись, едва он увидел выражение глаз Йокума, когда тот узнал их на ступеньках крыльца. Тот думал, что полиция интересоваться им больше не станет. Теперь Паллисер повернулся взглянуть на женщину.

Она сидела на кушетке, словно окаменев, держа в приподнятой руке банку с пивом, и молча смотрела на них испуганными глазами. Паллисер почувствовал недоверие, отвращение — он не совсем понимал, что чувствует. Такое просто невозможно — кроме тех случаев, когда подобные вещи порой происходят.

— Вы хотите сказать, что о н… Яд? — произнес Дикенс. Ему было всего двадцать два или двадцать три года, но он вдруг утратил десяток лет и стал похож на перепуганного ребенка. — Он у б и л… своих собственных… Боже мой! Боже мой! Ради… и я сам продал ему полисы… О, Господи, дайте мне уйти отсюда…

— Простите, сэр, — Паллисер схватил его за руку.

— Никто отсюда не уйдет никуда, кроме как в управление, — сказал Грейс, — Мы хотим услышать все от начала до конца об этих полисах. И вы оба тоже поедете, братец и сестрица Йокум, — одевайтесь.

— Я ничего не сделал, вы не можете нас арестовать…

— Если вы хотите сделать заявление, мы сообщим вам обо всех ваших правах в отделе. У вас будет адвокат. Вы готовы объяснить, как крысиный яд попал в детскую еду, Йокум?

— Я… я ничего не собираюсь говорить. Вы не имеете права… — Йокум попятился от него.

— В детскую… — Дикенс, казалось, вот-вот упадет в обморок. — О, Господи!

Они вызвали патрульную машину, чтобы отвезти Йокумов в управление. В отделе, в присутствии Шенке и Галеано, от Йокума они не добились ничего, кроме мрачных ругательств, а от его жены — испуганных рыданий. Но когда Дикенс рассказал, что страховые полисы на детей были заключены менее четырех месяцев назад, — это вкупе с реакцией Йокумов прояснило картину. Их отправили в камеру; ордер на арест будет выписан завтра.

Конечно, лишь из-за своего глубокого невежества Йокумы полагали, что все обойдется. Что мышьяк сойдет за пищевое отравление. И все же…

Хакетт приехал домой и рассказал Анджеле о Йокумах; работавшие в дневную смену, разумеется, узнали о них только сегодня. Анджела застыла с ложками и вилками в руках — она накрывала на стол.

— Своих собственных… честное слово, не поверишь, что на свете есть такие люди, да, Арт?

— Джейс сильно расстроился, — сказал Хакетт. — Его жена, насколько мне известно, пытается заиметь ребенка с тех самых пор, как они поженились. Оно как-то даже несправедливо. — Он потянулся за оливкой, и Анджела машинально сказала ему, сколько в ней калорий. — О черт!

— Чего только вы не насмотритесь в своем отделе! — проговорила Анджела.

Хиггинс приехал домой и рассказал Мэри о Йокумах. В ее серых глазах мелькнул ужас.

— Но своих собственных… трудно даже поверить. Чего только ты не навидаешься на своей работе…

— Грейс расстроился. Они пытаются завести ребенка, — сказал Хиггинс. — Да, и что не последнее, — это все попадет в газеты, с фотографиями, и все будут говорить…

— Да. Они все таковы… обсуждают подонков.

— Ближе к неандертальцам, — сказал Хиггинс. — Или, может, я несправедлив к ним? Неандертальцы не знали страховых полисов. О чем они там шумят? — Было слышно, как в гостиной отчаянно, но весело, спорят Стив и Лора.

— По-прежнему называют ребенка. Последнее предложение Стива было «Камилла», а Лоры — «Гарет». Звучит так романтично. — У Мэри поблескивали глаза. — Нам в самом деле надо бы что-то решить, Джордж, и положить конец их спорам.

— Ну, как ты хочешь, — сказал Хиггинс.

Пигготт отправился на спевку хора — они репетировали перед Пасхой — и рассказал Пруденс Рассел о Йокумах.

— Но, Мэтт! — воскликнула та. — Своих собственных детей… как это ужасно. С трудом верится. И может быть, так много страшных вещей случается оттого, что некоторые думают, что Бога нет, что все происходит… по воле случая.

— Дьявол поселяется в сердцах людей, — сказал Пигготт. — Знаешь, Пруденс, самое хитроумное, что дьявол когда-либо сделал, — убедил множество людей, что он не существует.

Когда Мендоза пришел в отдел в воскресенье утром, Хакетт стоял, облокотившись на стол Лейка:

— Диеты есть, конечно, просто смехотворные. Ешь от пуза помидоры и больше ничего. Или один творог и салат-латук. Но…

— Я не кролик, — сказал Лейк. — Мужчина должен есть, и я тебе говорю, Арт, что я просто не считаю салат, сыр и бараньи котлетки, которые только на один зуб, за еду. Совершенно не считаю. Я-то не лакомка, очень даже просто могу обойтись без десерта…

— Я тоже, — подхватил Хакетт. — Но все же еда — не еда без…

— Хлеба с маслом и картофеля, нет, он не… сплошной крахмал, я знаю, но, черт возьми, что такое котлета из постной говядины, если она не лежит на булочке с майонезом, и к ней нет на гарнир чего-нибудь маринованного, и…

— Сыра и всяких приправ, — продолжил Хакетт. — Я знаю. А…

— Остановитесь, остановитесь, — сказал Мендоза. — Вы сможете предаваться совместным воспоминаниям как-нибудь в другой раз. Джордж здесь? Bueno[72]. Зову всех послушать, что я узнал про Мишель. У меня в кабинете.

Ландерс и Глассер были на месте, Пигготт уехал по вызову почти сразу, как только пришел, и еще не вернулся. Мендоза рассказал, что он услышал вчера от Мануэля Чавеса.

— Значит, у нее были-таки средства, чтобы удрать от Трулока, если она хотела. Все это не очень понятно — или я неверно представлял себе Мишель? Имела ли она… м-м… такие глубины в душе, которые мы не измерили и не постигли? По-своему несколько странно, что ее увлекала Эйлин и вся та гопкомпания. Можно, конечно, сказать, и это будет похоже на правду, — противоположности сходятся. И, разумеется, старая добрая память о школьных днях: авантюристка Эйлин Мишель тогда очень нравилась. И, возможно, Мишель не особенно повзрослела за эти три года. И еще одно: девушка вроде Мишель — только бы мне не быть похожим на психоаналитика — гораздо более слабая натура, нежели Пол Трулок, может быть, она-то как раз и могла сбежать от него, поддавшись порыву, чтобы преподать ему маленький урок, все время зная, что потом смиренно вернется и подчинится ему.

— Да, — сказал Хакетт. — Если она сбежала, то все должно было быть именно так.

— Всего лишь небольшая размолвка влюбленных. Со сценой покаянного примирения в недалеком будущем, — проговорил Ландерс. — И что же, она помчалась к Эйлин?

— Делайте ваши ставки, — ответил Мендоза. — Эйлин и вся ее компашка скользкие, как угри. Не ухватишь. Но вот что я скажу. Готов поручиться, что по крайней мере некоторые из окружения Эйлин балуются наркотиками — марихуаной, или героином, или чем угодно. И ее пятнадцати тысяч в год, скромных, хоть и приятных, им не хватает на всех. Особенно если они употребляют героин. И если рассерженная невинная Мишель, завороженная змеей птичка, помчалась к старой школьной подруге Эйлин в понедельник вечером, то весьма вероятно, что ни один из присутствующих — если там были гости, кто бы они ни были, — не почувствовал бы ни малейшего угрызения совести при мысли о том, чтобы… м-м… вынудить Мишель расстаться со своими бриллиантами. Если никто из них не знает скупщика краденого, то его обязательно знает продавец наркотиков. И обнаружив, что они вынуждали Мишель слишком сурово, проще простого припрятать тело на той дорожке и выкинуть ее из головы.

— Пожалуй, это весьма резонно, Луис, — сказал Хиггинс. — Именно так и могло произойти.

— Ну что ж, подождем, пока Каллаган не откопает что-нибудь на кого-нибудь из них. Может быть, если уж ничего другого не обнаружится, узнаем, кто к Эйлин ходит, приведем их сюда и поприжмем, — сказал Мендоза. — Если Пэт задержит их с определенным обвинением по части наркотиков и они будут знать, что их так или иначе ждут неприятности, можег, кто-нибудь запоет быстрее.

— Именно так, — согласился Хакетт. — Я хочу еще раз сегодня поговорить с Дюраном по поводу описания Аркетта.

— А я хочу снова повидать Трулока, — сказал Мендоза.

— Мне нужно составить отчет по тому трупу в гостинице, — сказал Ландерс. — Все то же самое. Естественная смерть.

— Ну что ж, в седло, — сказал Хиггинс. — Что-нибудь новенькое может выплыть в любое время.

Они приехали в тюрьму Аламида и, едва войдя, столкнулись с Пигготтом: тот только что сдал Шварца.

— Что такое?

Ландерс рассказал в двух словах, а дежурный спросил:

— Вы из отдела убийств? Сержант Уэнтворт ждет вас в комнате для допросов, — он объяснил, как пройти.

В комнате для допросов они увидели четырех покрытых синяками штатских, четверых полицейских в форме и сержанта Уэнтворта, сотрудника данного учреждения. Прежде чем кто-либо успел сказать хоть слово, один из штатских вскочил и, увернувшись от пытавшихся его остановить, подбежал к Паллисеру:

— Вы — это с вами я говорил, когда он убил маму! Я должен сказать… это он ее убил! Это он… вот почему…

— Спокойно. Вы знаете этих людей? — спросил Уэнтворт.

Они знали троих. Вцепившийся в Паллсера был Чарли Дарли, а под бдительными взорами остальных полицейских сидели Фред Доусон и его сын Рон, долговязый и нескладный подросток.

— Послушайте, — взволнованно проговорил Дарли, — это мой брат Билл, вы его раньше не видели, послушайте, как только Роуз показала мне то письмо, я сразу понял, что это о и убил ма… и мы с Биллом пошли туда… — Четвертый мужчина был очень похож на Чарли, из-под насупленных броней он бросал сердитые взгляды на Доусонов.

— Какое письмо, мистер Дарли? О'кэй, сержант, похоже, это наше дело, вы, пожалуйста, можете присутствовать, но… хорошо, мистер Дарли, мы вас выслушаем, но успокойтесь и расскажите все по порядку.

— Послушайте, Роуз, она прибиралась в доме, понимаете, в доме ма, похороны были вчера, и она перебирала вещи; письмо, оно выпало из старого журнала, и чуть только Роуз показала его мне, я понял, что это о н, и мы с Биллом… ну, я-то особо не собирался драться, но я был в бешенстве, естественно, и когда они…

— Что за письмо? Где письмо? — спросил Ландерс.

— Эти чертовы копы приехали, приволокли нас сюда… думаю, оно все еще у Роуз…

— Там были какие-то женщины, — сказал один из патрульных. — Не знаю, как Фини и Гомес, — привезли их тоже или нет.

— Так давайте узнаем, — кротко произнес Паллисер. Доусоны лишь мрачно глядели на остальных.

Женщин не забрали, только предупредили, поэтому на Кортес-стрит послали машину за Роуз Дарли, а также за женой Билла, которая помогала Роуз прибирать в доме, и миссис Доусон. С наказом привезти письмо.

Роуз вручила его Паллисеру:

— Едва я его прочла, так сразу поняла, что это он, негодный лоботряс… и показала его Чарли, а он…

— Да, да, — сказал Паллисер. Письмо было интересное, весьма интересное. Написано ужасными детскими каракулями на грязном листке дешевой бумаги, отправлено по почте. Четко проставленный штемпель, число — десятое февраля. Безо всякого приветствия автор обращался к Марион Дарли с отборными выражениями и советовал: «Ты старая крыса ни хади к нам дамой нам нинужна грязная старая карга ты нас раздражаиш ни хади или я тебя аднажды убью чиво ты заслуживаиш». Письмо было подписано «Твой друк Р. Доусон».

— Да уж, будь я проклят, — сказал Паллисер, когда они все по очереди его прочитали за дверью комнаты для допросов. — Занятней не придумаешь. Давайте сперва поговорим с Чарли и Роуз.

Супруги Дарли, с которыми разговаривали отдельно в другой комнате, несколько успокоились.

— Вы понимаете, что я хочу сказать, — начал Чарли. — Это совершенно точно…

— Мы понимаем, что вы хотите сказать. Где конкретно было письмо, миссис Дарли?

— В одном из этих пыльных старых журналов, оно просто выпало. Я их выносила из комнаты, оно и…

— Однако, мистер Дарли, — сказал Ландерс, — это письмо было отправлено почти полтора месяца назад. Как вы думаете, почему ваша мать о нем никому не рассказала? Мы вас спрашивали, были ли у нее с кем-нибудь неприятности, — вы бы вспомнили, если бы она что-нибудь говорила?

— Фу ты, — сказал Чарли, несколько смущенный. — Я… ну… пожалуй, это в самом деле выглядит странно, так ведь?…

— Она говорила вам?

— Нет, нет. Я… э-э… понимаете, факт тот, что ма, она не… она не очень хорошо читала. Я думаю, она в нем ничего не поняла. Должен признаться. Думаю, оно пришло… а ей никто никогда не писал… и она его вскрыла, да только навряд ли поняла, о чем там.

Они переглянулись.

— Понятно, — сказал Паллисер.

— Но чуть только я его разобрал, я…

— Но, мистер Дарли, — произнес Пигготт, — ваша мать хранила все те журналы… даже повздорила из-за них с мистером Фелкером. Если она так плохо умела читать, что не могла понять письмо, зачем же ей были журналы?

— Ох, фу-у, — сказал Чарли. Посмотрел на Роуз. Оба выглядели пристыженно: сами не очень большого ума, они, однако, стыдились неграмотного члена семьи.

— Она любила смотреть картинки, — ответила Роуз. — Вот и все. Просто листала и смотрела картинки.

Затем они поговорили с Доусонами. Рону еще не исполнилось восемнадцати, поэтому с ним, как положено, обращались аккуратно. К нему пригласили государственного адвоката, и протокол вела служащая в полиции женщина. От Фреда Доусона не добились ничего стоящего: он только бурчал, что старая карга вечно шлялась и что невелика потеря. Однако не составило особого труда разговорить Рона.

— Старая карга, — хмуро проговорил он, — вечно припрется, сидит смотрит наш телик, и обожала эти идиотские вестерны и интервью с разными шишками, а когда переключаешь канал, то поднимается крик: она, и отец, и ма орут друг на друга, — и пока они прекратят, все уже кончится! Мне надоела, до черта надоела эта старая дрянь, и отцу, и маме. Я написал то письмо, только она не прониклась… Я и решил — прибью ее немного, напугаю, может, тогда поймет, что я не шучу. Я не думал ее убивать, черт возьми, я просто…

Вот так вот. Мальчишка, слегка отстающий в развитии? Возможно; и в любом случае, вероятно, ничего особенного ему не грозит. Ему только семнадцать лет. Поболтается в колонии для несовершеннолетних, пока не исполнится восемнадцать, а там его условно освободят или вынесут какой-нибудь мягкий приговор.

По крайней мере, дело Дарли благополучно завершено.

— Бог мой, — сказал Паллисер, когда они вышли из комнаты для допросов. — Только за это! А мы-то грешили на импульсивного грабителя.

— Это вроде иллюстрации того, — серьезно произнес Хиггинс, — почему я не читаю детективных романов. В большинстве из них у каждого убийцы есть огромный, здоровый, жирный, значительный мотив — шантаж, или миллион долларов, или чертежи новейшей подводной лодки. Все это кажется неправдоподобным, как поработаешь в нашем отделе.

Пигготт молчал, возможно размышляя о дьяволе. И уже минуло шесть часов, они отправились по домам.

Существенно раньше Мендоза и Хакетт находились в отделе по борьбе с наркоманией, в кабинете Пэта Каллагана.

— Я подумал, вам будет интересно услышать и поприсутствовать на допросе, — говорил Каллаган, ростом даже выше Хакетта, с копной огненно-рыжих волос. — Мы организовали наблюдение за Родни и Смитом — если такова его истинная фамилия, — и некоторое время назад они кое-что купили у одного продавца наркотиков. Его мы уже знаем, держим на поводке — надеемся, что однажды выведет на поставщика.

— Что они купили? — спросил Мендоза.

— Марихуану. Двадцать сигарет. Мы прикинули, что остальные сидят у Эйлин дома, ждут, когда они принесут травку, чтобы начать веселиться. Там мы их и взяли. Ты говорил, Эйлин имеет отношение к одному из твоих трупов.

— Точно мы не знаем, — ответил Мендоза. — Может, и имеет.

Каллаган поднялся во весь свой огромный рост:

— Тогда пойдемте, ребята, поспрашиваем.

В комнате для допросов Мендоза с холодным удивлением и скрытым презрением оглядел маленькое собрание заблудших душ. Их было восемь. Эйлин, и Томми Смит, и еще шестеро: Каллаган должен знать их имена. Он говорил, что четверо из них употребляли наркотики и раньше, и их уже задерживали за хранение. Четыре парня, две девушки, с первого взгляда не разберешь, кто есть кто. Все они были грязные и запущенные, девушки с длинными засаленными волосами, такие же парни, двое — с баками. Мешковатая, замызганная одежда, голые ноги, угрюмые взгляды исподлобья. Эйлин была навеселе и в хорошем расположении духа; в двадцать один год она была из них самая старшая.

Каллаган открыл бал, спросив у Смита, покупал ли он что-нибудь у этого продавца раньше.

— Катитесь к черту, — сказал Томми. — Я ничего не скажу. Я не обязан. Вы знаете, что я не обязан.

— Какого черта, — добродушно сказала Эйлин, пьяно улыбаясь Каллагану. — К чему вся эта суета? Господи, всего лишь марихуана — ее скоро разрешат, от нее ничего никому не делается, ей-богу же…

— Это интересно, — сказал Каллаган. — Примерно в то время, когда забирали сих милых субчиков, Луис, я читал об этом самые последние сведения. Исследователь, занимающийся наркотиками двадцать лет. Он обнаружил, что даже марихуана вызывает изменения хромосом. Монголоиды в следующем поколении и прочее… Вы собирались немного повеселиться?

— Во-во, — ответила Эйлин. — Ничего такого, просто немного повеселиться. Какого черта? Но я не покупала — только для себя и Томми. Я не идиотка, — тщательно выговорила она последнюю фразу. — Эти прочие бездельники — я тут ни при чем. Я сказала, выкладывайте свои гроши, правда, Томми? Я не…

— Ага, богатая сучка даже не разорится на чуток травки, — сказал один из шести, язвительно и зло. — Маленькая богатая сучка.

Каллаган молча стоял, уперев руки в бока, и ждал. Стоящий рядом с Мендозой сержант Стив Бенедиттино тоже молчал.

— Маленькая богатая сучка стала заноситься — имеет кучу деньжищ и никому больше не дает, окромя Томми…

— Заткнитесь, сволочи! — набросилась на них Эйлин. — Вы уже много с меня вытянули — пока я не поумнела… я не собираюсь тащить всех на своей шее: и выпивка вам, и наркота всякая, то героин, то ЛСД, черт возьми… я сказала, ищите себе сами деньги, и я…

— Заткнись! — злобно сказал Томми.

— Ладно, ладно, — произнес Каллаган. — Становится еще интереснее. Значит, кое-кто из вас героинчиком и ЛСД балуется? Время от времени? Где вы их доставали? — Молчание. Он посмотрел на Мендозу.

Тот выбрал нескладного парня с баками, в грязных джинсах, который первым напал на Эйлин. Показал ему фотографию Мишель:

— Ты видел эту девушку на квартире у Эйлин?

— А, эту. Ага, пару раз. Страшила. Но ее брильянты — похоже, настоящие… можно купить такую кучу героина, сказал я Бенни…

— Она была там вечером прошлого понедельника?

— Чего? Не знаю.

— Я говорила вам, ее не было! — пронзительно завопила Эйлин. — Ее не было, не было, не было…

— Э, а вроде и была, — сказал парень и хихикнул. — Во, я припоминаю, она точно была.

Эйлин завизжала.

— Во имя всего святого, — сказал Хакетт час спустя в кабинете Каллагана, — ну как мы узнаем, да или нет? Боже мой, Луис, — эта компашка… может быть даже так, что Мишель действительно там была и никто этого не знал, кроме Эйлин с Томми — или какой-нибудь другой пары, если остальные уже чем-то накачались. И судя по всему, эта компашка — и, возможно, еще такие же — раньше почитала Эйлин легкой добычей, заставляли ее все им покупать, а теперь она больше в эти игры не играет, и они рады ее тут же утопить. Доставить ей неприятностей больше, чем у нее уже есть.

— Es duro de pelar[74], — сказал Мендоза. — Но они знали Мишель. И ее бриллианты. Пусть даже она была у Эйлин всего несколько раз. Стэнъярд говорил, она всегда надевала ожерелье, отправляясь куда-нибудь вечером. И свое кольцо невесты. На эти бриллианты действительно можно купить немало героина. Бриллиантов примерно на десять тысяч, Пэт.

— Боже! — отозвался Каллаган. — Да что ты говоришь! Она могла быть там? С этими типами?

— Не знаю. И можешь мне не говорить, что если она была и эта идея пришла кому-то из них в голову, — как она, очевидно, смутно зародилась у Бенни и этого с баками…

— Мидллтон и Гонсалес. Задержаны за хранение, соответственно, четыре и пять раз.

— Любой из них не задумался бы придушить ее за бриллианты. Однако, Пэт, знают ли они надежного скупщика? Бриллианты не появились, и завтра вечером будет ровно неделя, как они исчезли. Будь все это так, они бы захотели получить за бриллианты наличные, и сразу.

Каллаган потер подбородок:

— Может, и знают, Луис. Может быть. Там внизу — множество честных людей, но также и… Люди, довольно тесно связанные с профессиональными грабителями, могут знать и скупщика краденого. С другой стороны…

— ¡Demonios![75]— сказал Мендоза. — Да у подобных типов мозгов не хватило бы хорошо это скрыть. Они получили бы от скупщика примерно с треть истинной цены — скажем, три тысячи пятьсот — и всего неделю спустя не стали бы проклинать Эйлин за скупость. Что у них нашли?

— Не много.

— Весьма неопределенно, можно сказать. И даже если твои люди найдут в квартире отпечатки Мишель, это еще ничего не значит — мы знаем, что она там бывала, пусть всего несколько раз. Насколько я понял, ты послал туда лабораторию.

— Что еще?

— Да, вот что, мы пока не нашли ни сумочку Мишель, ни ее жакет. Обе вещи из черного бархата. Если вы на них наткнетесь, у нас появится что-то конкретное.

— Я дам тебе знать, — сказал Каллаган.

— Заключаешь какое-нибудь пари, Арт? — спросил Мендоза в лифте.

— Никаких пари, — ответил Хакетт. — Все могло быть гораздо проще, Луис. Она решила отправиться домой, проучить немного Трулока за то, что он ее критикует. Вызвала такси и пошла на угол подождать его. Проходящий мимо субъект захотел вырвать у нее сумочку, и…

— Не думаю, чтобы это было так уж совсем просто. Грабитель оставил бы ее лежать на том же месте.

— Резонно, — признал Хакетт.

— И я послал запрос в таксомоторные компании. Мы скоро узнаем, вызывала ли она такси. Пожалуй, поеду-ка я домой, — сказал Мендоза. — В конце концов, воскресенье у меня все-таки выходной.

— Добросовестный же ты сыщик.

Когда Мендоза вернулся домой, Элисон на заднем дворе рисовала углем портрет пуделя, который смирно лежал на крыльце, а между его передними лапами устроились две кошки.

— Что? Ты для разнообразия решил провести немного времени с семьей? — вскричала Элисон с притворным изумлением.

— Sarcasmo[76], — Мендоза поцеловал ее. — Работа мне иногда надоедает. — Близнецы обнаружили, что он дома, и налетели. — По одному! ¡Dios![77] Где вы берете энергию, ninos?[78]

— Им все равно пора домой, — сказала Элисон, откладывая рисовальные принадлежности. Дождя сегодня не было, но поднимался холодный ветер, и небо было зловеще темным. — Ты можешь им почитать, пока не вернется Маири, а я тем временем приготовлю суфле.

— А где… — начал Мендоза. — ¡Bastante![79] Потише вы, два чудовища… где Маири? — Теоретически -миссис Мак-Таггарт была в воскресенье выходная, но в действительности к трем часам обычно уже бывала дома.

— Маири, — довольно проговорила Элисон, — не стала следовать твоему совету не вмешиваться. Я тебе потом расскажу.

Мендоза отвел потомство в детскую и начал читать сказки Киплинга, которые близнецы всегда слушали затаив дыхание.

Элисон нарезала салат-латук, когда вошла миссис Мак-Таггарт и сказала:

— Мне все равно, achara. Там происходит что-то странное, и этим нужно заняться. Судя по тому, что говорит мальчик. Если ты сможешь заставить его выслушать…

— Мгм, — отозвалась Элисон. — И я так думаю. За обедом я ничего не буду говорить — пусть придет в нужное настроение, расслабится, — а потом скажу. Это странно, он не может отрицать.

Однако планы жены полицейского часто бывают опрокинуты. Мендоза только что сытно отобедал мясом с жареной картошкой, творожным суфле и шоколадным тортом, выпил вторую чашку кофе и закурил сигарету, а Элисон открыла было рот, чтобы завести разговор, когда зазвонил телефон.

— Луис? Ты говорил, театральная сумочка черного бархата? В берлоге Эйлин такая нашлась. В шкафу. Пустая. И кольцо с бриллиантом. Тебе это интересно?

— Мне чрезвычайно интересно. Ты у себя? Я подъеду — все придержи. — Мендоза схватил шляпу и куртку. — Жди меня, я вернусь, — сказал он Элисон И умчался.

— Проклятье, — проговорила Элисон.

Когда прибыл сержант Барт из участка на Уилкокс-стрит, Элисон и миссис Мак-Таггарт горячо спорили о том, кому оставаться с близнецами, а кому идти с мужчинами и оказывать моральную поддержку этим, по словам миссис Мак-Таггарт, двум бедным осиротевшим ребятишкам.

— Вы обе останетесь здесь, — сказал Мендоза, однако сопротивление, разумеется, было подавлено.

Барт, плотный, лысеющий мужчина, привычным жестом подергал мочку уха и сказал, что ему это тоже кажется весьма странным.

— Ну, например, в Бойл-Хайтс или в другом подобном районе никто не озаботится, если родители вдруг уедут, но здесь… конечно, не стоит обобщать. Все же я, пожалуй, сходил бы их расспросил.

Само собой разумелось, что Мендоза будет его сопровождать, однако на Элисон, одержавшую верх над миссис Мак-Таггарт, Барт поглядел с некоторым сомнением.

Дом Спенсеров, выстроенный в стиле периода ранней колонизации, частью каркасный, частью сложенный из кирпича, находился на границе двух смежных участков. Вокруг были разбиты клумбы, перед домом росла красивая плакучая береза: миссис Спенсер занималась садоводством. Ведущая к крыльцу мощеная дорожка изящно извивалась. Перед домом стояла машина, и окна были освещены. Они позвонили, и чуть погодя дверь медленно отворилась. Над крыльцом горела лампа, и из-за решетчатой двери на них посмотрел парнишка.

Мендоза назвал себя:

— Ты Джим Спенсер, верно? Вот что, Джим, кажется несколько странным, что ваши отец и мать так неожиданно уехали, и сержант Барт хотел бы задать несколько вопросов. Ты не против, если мы войдем?

— Нет, сэр.

Парнишка открыл решетчатую дверь. Через маленькую прихожую они прошли в большую гостиную, со вкусом обставленную в стиле времен первых поселенцев. У выложенного кирпичом камина стоял человек, и Элисон шепотом сообщила Мендозе:

— Мистер Тайтус.

Последовали довольно неловкие представления. Когда Тайтус уяснил, что Барт — полицейский офицер, он нервно заговорил:

— Вне всякого сомнения, должно иметь место официальное расследование… разумеется, должно быть… этот чек… я должен сказать, что для человека, занимающего такое положение… и с такой репутацией… вот так просто исчезнуть — это нечто из ряда вон выходящее. Совершенно из ряда вон выходящее. Я справился у него на работе — «Фокс, Хольт и Торсен», — и они тоже пытаются его разыскать. Его не было на работе уже больше недели, и…

На пороге двери, ведущей в большую квадратную столовую, стоял младший из двух братьев. Он выглядел слегка испуганным: маленький для своего возраста темноволосый мальчик с забытым бутербродом с ветчиной в руке. И на мальчиках, и на доме явно сказывалось отсутствие заботы. На мебели лежал слой пыли, розы в вазе на кофейном столике давно увяли и высохли, по ковру было бы хорошо пройтись пылесосом. Мальчики выглядели грязными и запущенными: Джим в серых брюках и когда-то белой рубашке, Дуглас в джинсах и очень грязной футболке.

— Джим, — сказал Мендоза, — может быть, ты об этом размышлял и тоже нашел все это несколько необычным, — старший мальчик дернул головой, что выражало согласие. Он был недурен собой, рано повзрослевший: не менее шести футов роста, все еще нескладный и немного неловкий, однако с приятными чертами лица, сильным подбородком, вьющимися темными волосами. — Расскажи сержанту Барту, что произошло.

— Ну, — с третьей попытки сумел-таки начать Джим, ломающимся юношеским голосом, — ну, это самое, это было в позапрошлую субботу. Я пришел домой из бассейна около четырех часов и нашел это… эту записку, и больше ничего. На кухонном столе. От отца. Там было написано, что они получили телеграмму, что бабушка больна, и они уезжают за ней ухаживать. И оставляют машину, до аэропорта возьмут такси. Я могу на ней ездить — у меня есть права, временные. И еще чек на сто долларов, чтобы нам покупать еду, пока они не вернутся. Вот все, что я знаю, — он выглядел несчастным и встревоженным.

— Чек был подделан, — сказал Тайтус. — Довольно неумелая подделка — его обнаружили несколько дней назад… датирован двадцатым числом…

— Это была позапрошлая суббота, — сказал Барт. — Так. Записка была написана рукой твоего отца?

— Ну, это самое, — ответил Джим, — я так думаю. То есть писем-то он мне не пишет. Наверно.

— Я слышал что-то об открытках. Ты получал их?

— Я… ну, да, была пара открыток… по-моему, в четверг. Я сказал о них Дуги…

— Что было на штемпеле? — спросил Барт. — Ты заметил?

— Нет. Э… одна была от мамы, другая — от отца, Написано только, что бабушка все еще больна и они не знают, когда вернутся.

— Это был их почерк? Ты можешь сказать с уверенностью?

— Я думаю, их, — ответил Джим с несчастным видом. — Я… я не очень-то знаю их почерк.

— Хорошо, мы хотели бы посмотреть на записку и открытки, — сказал Барт.

— Я… я их выбросил. К сожалению. Я не думал…

— Исчезло ли что-нибудь из одежды твоих родителей? — спросил Мендоза. — Чемоданы?

— Я… я не смотрел. Наверно, если они уезжали в спешке…

— Где живет твоя бабушка, Джим? — спросил Барт.

Мендоза не дослушал ответ Джима,

— В каком-то маленьком городке в Пенсильвании, я не помню…

Мендоза потихоньку вышел из гостиной, прошел мимо младшего мальчика, через столовую в кухню. Большая, в прошлом приятная кухня, дверь выходит на обширный мощеный внутренний дворик, где были включены фонари. Мендоза внимательно осмотрел кухню. Гора грязных тарелок, в мусорном ведре свидетельства еды на скорую руку: картонные коробки от замороженных пицц, обертки от полуфабрикатов, Пыльный, в пятнах, линолеум. Он прошел назад по коридору и заглянул в три большие спальни. Первая принадлежала, очевидно, Спенсерам: аккуратно застеленная двуспальная кровать с коричневым покрывалом, все на своих местах, на туалетном столике рядком стоят косметические принадлежности и бутылочки с одеколоном. В двустворчатом платяном шкафу одежда: костюмы, брюки, чистые рубашки на вешалках, платья, ряды обуви. В двух других спальнях — совершенный беспорядок, постели не убраны. Мендоза вернулся в кухню, еще раз взглянул на линолеум и прошел обратно в гостиную.

— …если они никогда раньше так не поступали, Джим? Разве тебе это не кажется странным?

— Ну, я… наверно, я не думал… то есть… да, пожалуй. Конечно, странно.

Мендоза присел на корточки перед вторым мальчиком:

— Дуглас… тебя называют Дуги, верно?

— М-мама называет. Мне больше нравится Дуг.

— О'кэй, Дуг. Ты видел записку, Джим ее тебе показывал? В которой сказано, что твоим родителям надо уехать?

Мальчик покачал головой.

— Это странно! — его неожиданно прорвало. — Мама никогда не уезжает! Я… — он питался сдержать слезы. — И… и мы всю неделю ели одни бутерброды и…

— Дуги, я очень старался! — отчаянно проговорил Джим.

— Дуг! Джим показывал тебе открытки от твоего отца и матери?

Мальчик покачал головой:

— Он сказал, пришли какие-то. Я подумал…

— Да Боже ж мой, это были всего лишь открытки…

Мендоза встал и повернулся к Джиму. Паренек глядел на него с застывшим лицом, дрожащий, испуганный, нервный, неуверенный, не успевший еще стать мужчиной, страдающий. Барт шагнул вперед и встал рядом с Мендозой.

— Что ты с ними сделал, Джимми? — спросил Мендоза очень мягко.

Элисон прижала ладони к губам. Тайтус просто рот раскрыл от изумления.

И после долгой, тягучей паузы мальчик подавленно проговорил:

— Я… я их закопал… похоронил их за… гаражом… в маминой компостной куче. Я…

— О Господи, — прошептала Элисон. Младший мальчик заплакал, и она машинально двинулась к нему.

— Зачем, Джим? — спросил Барт.

Плечи мальчика поникли, и он упал на обитую веселеньким ситцем кушетку.

— Я… мама не разрешила мне взять машину… в тот вечер. И что я все время говорю по телефону. Я… разозлился и… ударил ее… и она упала на плиту и головой… а когда вошел отец, я не знал, что… и он закричал и ударил меня, и я взял… взял молоток, мама вешала картину, и он был прямо… — Джим вдруг разрыдался, плечи его вздрагивали.

— О Господи! — проговорил Тайтус. — Вы хотите сказать, он…

— Я… я… Дуги был на занятиях бойскаутов… и я… положил их в шкаф до темноты, когда Дуги лег спать… довольно поздно… и…

Барт пошел разыскивать телефон.

Мендоза закурил сигарету, наблюдая за Джимми. И ему подумалось: «В космосе его слишком много Я…»

Это, разумеется, было нечто. Подъехала лаборатория и машины с полицейскими, и несколько человек принялись копать за гаражом в компостной куче. Патрульная машина увезла Джима и Дуги в приемник для несовершеннолетних. Элисон, бледная и потрясенная, пошла домой рассказывать обо всем Маири. Мендозы все эти хлопоты не касались: он повидал достаточно трупов и на своей территории. Он мог себе представить, что скажет об этих трупах патологоанатом на Уилкокс-стрит.

— Не стану вас благодарить, — сказал Барт. — Черт знает что. Что за… А казалось, хорошая семья, ваша жена говорила. Детей воспитывали нормально — на вид он славный парнишка. Отчего они вдруг как с цепи срываются, Мендоза? Мы говорим: молодость, — Господи, мы все когда-то были молодыми… и прадеды наши тоже… и никогда ничего подобного…

— Не говорите «никогда». Всякое случалось. — Стоя на крыльце, Мендоза выбросил окурок, и тот прочертил темноту крошечной падающей звездой. — De veras[85]. Часть ответа вы знаете не хуже меня: клин, сознательно вбитый между поколениями, — кажется, это сказал Дж. Эдгар? А остальное… не знаю, Барт. Не знаю. И ему еще нет восемнадцати. Пока что его упрячут, и никто не знает, что из него выйдет, когда он станет взрослым. Психоаналитики разное говорят. Хотите пари, что через пять лет он уже будет на свободе?

— Никаких пари, — тяжело проговорил Барт. — Нет. Черт знает что…

Мендоза пересек улицу, вернулся домой и принялся отвечать на вопросы Элисон и до глубины души потрясенной Маири.

— Тебя теперь тоже посещают интуитивные догадки? — сказал Хиггинс. — Будь я проклят. Все это время он был прямо тут — надо было всего лишь посмотреть.

Придя в ресторан Федерико, Хакетт и Ландерс застали там Мендозу с Хиггинсом, Пигготт повез Аркетта в тюрьму.

— И этот бедняга Дюран, — сказал Мендоза, — когда он узнает про снимки… возможно, это на всю жизнь отвратит его от фотографии. Но, по крайней мере, это дело мы можем вычеркнуть из списка. Полагаю, вы обратились за ордером на арест.

— Джимми, — сказал Хакетт. — Думаю, я заслужил немного выпить.

— Калории, — предостерег Хиггинс.

Хакетт послал калории подальше и заказал виски с содовой.

— А ты какого черта тут делаешь? — добавил он, когда к столу подошел Джон Паллисер.

— Мне надо было присутствовать на слушании по делу Йокумов, — сказал Паллисер. — Вы все об этом забыли?

— Господи, я забыл, — сказал Хакетт. — Что там было?

— Адвокат настаивал на частичной виновности, но ничего не вышло. Совершенно явное убийство. Когда суд будет, конечно, неизвестно.

— Но ты только послушай, Джон, — сказал Хакетт. — У Луиса прямо через дорогу было такое убийство — слов нет… — Он начал рассказывать. Паллисер слушал, вставляя изумленные восклицания, когда пришел Пигготт и сообщил, что Аркетта надежно упрятали.

— Bueno[88], — жизнерадостно сказал Мендоза. — Кончай сплетничать о проблемах Уилкокс-стрит, Арт, и послушай, что у нас есть по Мишель. Мне пришла в голову одна мысль — бывшие ее приятели. Я…

— Что? — переспросил Хакетт. — Ну, можно и с этой точки зрения посмотреть.

— Так что ты узнал от Сью, Джордж?

Хиггинс проглотил свой бурбон.

— Некий Джек Стоувер, некий Кристофер Вуд, некий Адам Флетчер. Она сказала, с Вудом и Флетчером Мишель встречалась совсем немного, но со Стоувером — постоянно в течение некоторого времени. Я повидал только его одного.

— Как он выглядел?

Хиггинс подумал:

— Обыкновенный. Чистенький такой. Изучает право в университете. Где я с ним и разговаривал между занятиями. Живет с родителями в Беверли-Хиллз. Приятели у Мишель — только из высшего общества. Я спросил его про тот вечер, и он сказал, что был дома. К сожалению, один — родители уехали в гости. Он сказал, что Мишель, конечно, ему не звонила, он ее не видел и с ней не говорил уже больше года. У него есть собственная машина.

— Так, — сказал Мендоза. — Я узнал еще про двоих поклонников. Ванда и Сандра назвали мне несколько имен, но, по их словам, Мишель поддерживала более-менее близкие отношения с этими тремя: со Стоувером, что было весьма давно, с Биллом Викерсом и Дуэйном Паттерсоном. Паттерсон был, очевидно, последним перед Трулоком. Он живет вместе со своей теткой в Беверли-Хиллз, где же еще? Я никого из них не видел. Однако Ванда поведала мне и кое-что еще. Некий Лестер Джерард. Довольно давно, когда Мишель только-только начала ходить на свидания, Стэнъярды сами ее к нему подталкивали; его мать — друг семьи, а следовательно, делается вывод: Лестер — хорошая пара для Мишель. Я его не. видел. Зато повидал Викерса. Он работает в конторе своего отца, в Голливуде — реклама и содействие в продаже. Он сказал, что давно не встречался с Мишель. В позапрошлый понедельник вечером она ему не звонила. Он говорит, что был дома, однако тоже один. Его мать умерла, а у отца была деловая встреча.

— Опять же все повисает в воздухе, — заметил Хакетт.

— Стоувер, — сказал Хиггинс, — казался удивленным. Думаю, так в самом деле и было. Он помолвлен и собирается жениться. Сказал, что с Мишель у них не было абсолютно ничего серьезного, и он о ней не вспоминал целую вечность. Так, встречались иногда в компании, не больше. Я думаю, он чист.

— Что еще не говорит, будто идея плоха, — сказал Ландерс. — Мне она по душе. Должны быть другие, с кем она встречалась. Если Паттерсон был непосредственно перед Трулоком…

— Да, я хочу на него взглянуть, — ответил Мендоза и посмотрел на часы; подошел официант с тарелками. — Арт сегодня уже один раз попал в десятку, посмотрим, может, еще кому повезет.

— Еще это, черт его возьми, дело Вайсс, — сказал Ландерс. — Полагаю, нам следует… заявление миссис Уэмберг у нас на бумаге так и не записано, и подписи ее нет. Когда я к ней приехал на следующий день, ее не было дома…

— Рутина, рутина, — отозвался Хакетт. — Мы никогда его не найдем. Никаких зацепок.

— Да, но ты можешь поехать помочь нам с Джорджем разговаривать с приятелями Мишель, — сказал Мендоза, — и, может быть, еще раз попадешь в десятку.

Утро среды, и Глассер выходной. Когда Ландерс вошел в отдел, Паллисер рассказывал Грейсу об убийстве через дорогу от дома Мендозы, Они едва успели поздороваться с Ландерсом, как сержант Лейк у коммутатора обернулся и сообщил, что окружной прокурор требует к себе офицеров, занимавшихся делом Иокумов: сейчас будет совещание.

Вид у Паллисера стал покорный, у Грейса — мрачный.

— Тогда скажи боссу, где мы, — сказал Паллисер. — Это нас — пошли, Джейс.

Ландерс сказал «Доброе утро» вошедшему Пигготту и заглянул в комнату к Мендозе. Тот говорил Хакетту и Хиггинсу:

— Condenacion[94], все, можно сказать, висит в воздухе — ни одного, к черту, определенного факта или, по крайней мере, их чертовски мало. Я только хочу сказать, что эта пестрая команда Эйлин уже, верно, хорошенько протрезвилась, и не будет вреда, если мы их еще раз допросим… А, Том?

— Если вы хотите и меня привлечь, — сказал Ландерс, — то я думал, что мне лучше заняться делом Хансон, лейтенант.

— Займись чем хочешь, — Мендоза выглядел раздраженным. Он быстро курил, был, как всегда, щегольски одет: темно-серый костюм, белоснежная рубашка, шелковый галстук — и явно собирался выходить и заниматься расследованием сам, поскольку его неизменная черная фетровая шляпа с широкими полями («Должно быть, их ему теперь делают на заказ», — подумал Ландерс) лежала на столе. — Заключение о вскрытии уже пришло. Вот оно. Черт побери. Конечно, это муж, я уверен на девяносто процентов. Положил глаз на другую женщину или просто хотел отделаться от этой. Поезжай и посмотри. У нас, возможно, появилась настоящая зацепка по Мишель — мы займемся этим.

Ландерс взял заключение и прочел его вместе с Пигготтом, который сказал:

— Мне надо быть на слушании по делу Вайсс в десять. Странно получилось, с этим Винсентом.

В заключении о вскрытии говорилось, что Герда Хансон (и согласно описанию трупа, она была не слишком привлекательной женой: толстая, страдавшая подагрой) умерла от удара по голове, нанесенного между часом и тремя часами дня в прошлый понедельник. Повреждения на горле были получены после смерти.

— Да, конечно, вероятнее всего, муж, — произнес Ландерс. — На этой работе мы все становимся циниками. Поедем и поспрашиваем… Интересно, есть ли у него зацепка по Мишель. За последнее время самое у нас странное дело.

Ян Хансон с женой проживали в четырехквартирном доме на Бимини-стрит. Они подъехали туда на машине Ландерса и вошли. Две квартиры внизу, две наверху; домовладелец здесь не живет. Дверь квартиры, находившейся на первом этаже справа, была открыта, и у окна сидел с сигарой в зубах и читая газету Джон Элдерби. Он поднялся, когда Ландерс позвонил.

— А, — сказал он, увидев значок. — Все, чем могу служить… снова о бедной миссис Хансон? У вас, видать, тоже полно всяческих формальностей.

— Да, мистер Элдерби. Вы хорошо знали мистера и миссис Хансон?

— Ну… как и других жильцов. Видел, как они приходят и уходят — дверь у меня обычно открыта. Приятные тихие люди, она, правда, очень редко выходила. Страдала подагрой и все такое, бедная женщина.

— А вот, — сказал Ландерс, — вечером в понедельник, мистер Элдерби. Мистер Хансон пришел домой около половины седьмого, вы видели, как он направился наверх и очень скоро сбежал по лестнице обратно; вы пошли с ним и помогли сломать дверь ванной комнаты. Да? — Хансон, конечно, не сделал этого тогда, судя по результатам вскрытия. Она была мертва уже по меньшей мере в три часа дня. — Дверь была заперта, но был ли в замке ключ, внутри? — Заметил ли он?

— Нет, — сказал Элдерби. — Ключ лежал на полу в ванной.

— Так, — произнес Ландерс. В отчете лаборатории об этом говорилось.

— Конечно, когда мы сломали дверь, она наклонилась вовнутрь. Он, видно, был в замке и выпал, когда мы… — Элдерби был слегка озадачен, — Почему вы спрашиваете? Может, мистер Хансон вам скажет, был ли ключ в двери: он же пытался ее открыть, прежде чем спустился вниз за мной. Он дома, на работу сегодня не пошел, совершенно убит, понимаете, Вы можете его спросить.

Ландерс прикинул. Он пока не хотел браться за Хансона. Сначала, если можно, соберем побольше фактов.

— Мистер Элдерби, вы не возражаете, если мы посмотрим вашу ванную комнату?

Элдерби изумился:

— Нет, я не возражаю… но за каким только лешим…

Они вошли и посмотрели. Квартиры в одном доме схожи друг с другом; и между дверью ванной комнаты и полом у Элдерби оставался просвет не менее дюйма. Ландерс взглянул на Пигготта, который сказал:

— Очень просто. Запереть дверь снаружи и подсунуть ключ под дверь. Никакой загадки, Том.

— Да, — ответил Ландерс. — Лаборатория не обнаружит больше никаких улик. И если бы даже взяли отпечатки, то ведь он тоже там живет.

— Разумеется, — сказал Пигготт.

— Ребята, о чем таком вы говорите? — спросил Элдерби.

— Большое спасибо, мистер Элдерби, — ответил Ландерс.

Они вышли из дома.

— Пойдем посмотрим его аптеку.

Она находилась на Вирджил-авеню. Процветающее заведение, где продавались не только лекарства, но и множество разных разностей, и в настоящий момент, кроме троих посетителей, внутри находился пожилой мужчина в белой куртке, за прилавком с надписью «Рецепты», и седая полная женщина в голубом платье из искусственного шелка, в отделе, где продавалась косметика. Она обслуживала молодую женщину, выбиравшую одеколон. Ландерс и Пигготт подошли к мужчине и представились.

— Да, сэр. Насчет бедной миссис Хансон? Мы все были так потрясены — ужасное событие. Моя фамилия Парсонс, сэр.

— Вы работаете здесь полную неделю, мистер Парсонс?

— Нет, сэр. Я просто подменяю мистера Хансона в качестве фармацевта. По вторникам, четвергам и в воскресенье после обеда. На самом деле я уже на пенсии, живу с дочерью Анной. Нас всех потрясло известие о миссис Хансон — самоубийство… насколько мне известно, бедная женщина была нездорова… и бедный мистер Хансон, для него это такой удар.

— Значит, в понедельник вас здесь не было?

— Нет, сэр. Я узнал только на следующий день. А мистер Хансон-то был у нас как раз накануне — он обычно приходит в субботу вечером сыграть со мной в шахматы, понимаете, — это единственное маленькое развлечение, которое он себе позволяет, ведь ей, конечно, требовался уход…

Ландерс поблагодарил его, вежливо прервав дальнейшие излияния, и подошел к женщине; покупательница уже ушла. Женщина сказала все то же самое, что и Парсонс.

— Так привязан к жене, такой славный человек, мистер Хансон. Что? Моя фамилия Филпоттс. Миссис Томазина Филпоттс. Что? Ну да, я работаю здесь целый день. Продаю косметику и все такое. Да, я была в понедельник на месте, а что?

— Мистер Хансон был в аптеке весь день? — спросил Ландерс.

— Ну да. Я думала, вы знаете, — он обнаружил ее только когда вернулся домой, примерно в полседьмого. Ужасно. Бедняга…

— Он, наверно, выходил на ленч? — спросил, Пигготт.

— Да, обычно он выходит в кафе, тут рядом, но в понедельник он как раз заполнял налоговые бумаги и не пошел, Он попросил, чтобы я принесла ему сэндвич, когда сама уходила, — у меня обеденное время с двенадцати до часу, но я вернулась раньше, без двадцати. Нет, он был здесь весь день, — закончила миссис Филпоттс. — А что?

— Э… миссис Филпоттс. С часу до трех в тот день вы были здесь? Все время?

— Да, я же говорила только что. Мы были очень заняты, как я помню. Приходили несколько постоянных покупателей с рецептами, и…

— Вы в этом уверены? — проговорил Ландерс. — Что мистер Хансон никуда не отлучался? Вы могли бы поклясться?

Она возмутилась:

— Конечно, я уверена! Еще бы. Конечно, не отлучался. Прямо с девяти утра. И я тоже, кроме как на полчаса, ну, минут на сорок, когда уходила на ленч, — я знала, что он занят с этими налоговыми бумагами, и быстро вернулась, чтобы ему не тратить время с покупателями. А что такое?

— Что ж, спасибо, — сказал Ландерс. Выйдя на улицу, он посмотрел на Пигготта. — Похоже, она говорит правду, Если только не разыгрывает великолепно роль. Значит, не Хансон? Тогда кто?

— Похоже на маленькую загадку, Том, — сказал Пигготт и взглянул на часы, — Я оставлю тебя с ней ненадолго одного — мне надо присутствовать на слушании.

Ландерс подвез его назад в Управление, удивляясь про себя. Миссис Филпоттс показалась ему честной женщиной. Высадив Пигготта, он вернулся и еще раз с ней поговорил, пустив в ход все свое обаяние; она растаяла, Выяснилось, что у нее есть муж, две дочери и четверо внучат — она показала ему фотографии их всех, — и Ландерс совершенно уверился, что она не в сговоре с Хансоном и не подкуплена им, чтобы подтвердить его алиби. Алиби было самое что ни на есть настоящее. Маленькая загадка.

Если не Хансон, то кто?

Утро четверга, и Хакетт выходной. Дождь прекратился два дня назад, и сегодня было солнечно и заметно теплее. У Мендозы на столе лежал отчет, подписанный Галеано, — как раз, когда сменялись ночные патрули, в шесть утра, было найдено тело в сточной канаве на Беверли-бульваре. Галеано оставил его для дневной смены.

Когда вошел Ландерс, Мендоза вручил ему бумагу:

— По крайней мере, вы распутали то лжесамоубийство, Том. Да, я видел твой отчет.

— Он тут же сломался — это было почти забавно, — сказал Ландерс. — Но второй-то, Бог мой, так легко говорит, будто толкует о пикнике. И надеюсь, ордеры нам сегодня выпишут… Что это такое?

— Новый труп. Поезжай-ка посмотри, как он выглядит.

Хиггинс и Паллисер вошли вместе, Хиггинс сел у стола Мендозы, закурил сигарету и сказал:

— У меня такое чувство, Луис, что по делу Мишель мы возвращаемся к самому началу.

— В начале, — ответил Мендоза, — у нас был Пол Трулок. — Он развернулся со своим креслом и поглядел на славный солнечный день за окном.

— Ты видел, что мы получили по Джерарду. Он к тому не имеет совершенно никакого касательства. Вообще было странно полагать, что она ему позвонила, — она и не звонила никому.

— В конце концов, — сказал Паллисер, — Трулок там был. Я хочу сказать, просто потому…

— Да, мне тоже эта мыслишка пришла в голову, — произнес Мендоза. — Ты имеешь в виду…

— Вот так он и стал лейтенантом, Джон. Ждет, пока какой-нибудь умный подчиненный скажет что-нибудь дельное, и затем говорит, что он об этом уже думал.

— ¡Ay de mi![103] — рассмеялся Мендоза. — Ты собирался сказать, что просто потому, что у человека есть десятицентовик в кармане, он совсем не обязательно должен звонить по телефону.

— Именно так, — сказал Хиггинс. — Мы считали, что она не могла захотеть скрыться от Трулока. Затем мальчишка — продавец газет — сказал, что деньги у нее были, — и тут же мы стали бросаться во все стороны, считая, что, раз у нее были деньги и раз она могла позвонить или же поехать куда-нибудь на автобусе, она так и сделала.

— Pues si[104], — сказал Мендоза. — Я понимаю, Джордж. Но Трулок…

— Возможно, — произнес Паллисер, — что все это было весьма просто, как ты и говорил до того, как мы узнали про деньги. Люди там входили и выходили — касирша, Марго Гийом, не могла с уверенностью утверждать, что Мишель не вернулась из женской комнаты к Трулоку.

— Хорошо, — сказал Мендоза и развернул кресло обратно. — Давайте вернемся к началу и посмотрим, что мы совершенно определенно знаем. По словам Трулока, во время обеда у них произошла небольшая размолвка. Размолвка могла быть и крупная. По поводу того, утверждает он, что Эйлин — неподходящая компания для Мишель. Между делом, почему мы это не обдумали? Они могли ссориться и по другому поводу, мы не знаем. Хотя официантка говорит, что не видела признаков какого-либо спора, но, возможно, они, как хорошо воспитанные люди из высшего общества, этого не показывали. Что, быть может, означает, что это не было крупной ссорой? Во всяком случае, они выходят из-за стола. Мишель направляется в женскую комнату, и мадам Галлар видит, как она туда заходит. Там в этот момент никого нет, утверждает Галлар, которая только что вышла. Примерно в это самое время Трулок получает у кассирши сдачу, идет в зал и дает официантке на чай. Возвращается в вестибюль — или в помещение между дверей — и ждет. Мишель ушла в женскую комнату примерно без двадцати восемь. Мы знаем время только приблизительно. Примерно без пяти восемь, плюс-минус минута, юный Чавес видел, как она шла, предположительно, из женской комнаты, и сумочка ее была открыта, и она уронила на пол деньги.

— Что не означает, — сказал Хиггинс, — что она деньги зачем-либо доставала. Эти вечерние сумочки маленькие. Может, она убирала помаду, пуховку, что угодно. Деньги выпали.

— Да. Зачем ей были деньги, Джордж, когда она встречалась со своим женихом?

— Что тебе теперь пришло в голову?

— Ничего. Я просто призадумался. Опять между делом. Как ты сказал, люди входили и выходили, и эта Гийом не могла поклясться, что Мишель не вернулась к Трулоку и не ушла вместе с ним.

— Отчего все опять повисает в воздухе. Я говорю, все несколько проще, будь это Трулок, а убийства в реальной жизни весьма редко столь сложны, как в книгах или по телевизору, — сказал Хиггинс.

— Вполне согласен, — Мендоза сплел пальцы и оперся на них подбородком. — Как я тогда сказал, очень просто, если так. Они продолжали спорить, он вышел из себя, схватил ее, хотел встряхнуть, и — вот тебе раз! — у него на руках труп. И так далее. Что, по-твоему, нам надо делать, Джордж? Если это так?

— Что? Ну…

— Он очень неглупый парень, — сказал Мендоза. — Если именно так все и случилось, Джордж, то нам его ни за что не припереть к стенке, если только он не признается сам в присутствии нотариуса. Против него нет никаких улик. Если он это сделал, то замел следы просто замечательно.

— Если только нам не удастся его сломать, — произнес Хиггинс. — Заставить его признаться.

— Pues si[105]. Не думаю, что нам бы удалось. И мне почему-то думается, что произошло это иначе, — проговорил Мендоза недовольно.

— Предчувствие, — сказал Хиггинс. — Одна из твоих неразорвавшихся бомб, — в его голосе звучало раздражение.

— Я не думаю, что это Трулок. Он был так раздосадован, Джордж. Казался искренне раздосадованным. И обеспокоенным. Мишель исчезла из женской комнаты!

— Ты со своими тонкостями. Я все же считаю, что нам следует поднавалиться на него еще разок.

— Тогда поезжай и поднавались, — ответил Мендоза. — Ты как раз для этого подходишь — здоровый, грубый полицейский. Посмотрим, что у тебя выйдет.

— Вы всегда говорите, — заметил Паллисер, — что простое объяснение скорее окажется верным.

— Это так и есть, — согласился Мендоза, — Однако существует поговорка, что исключения подтверждают правило.

В комнату заглянул сержант Лейк:

— Вызывает патруль. Несчастный случай со смертельным исходом на Оксидентал-авеню. Туда приехала «скорая», они пытались спасти ребенка, но не смогли.

— О, черт, — сказал Хиггинс.

— Дел у нас не убавляется, Джордж.

Господи (исп.).

Странно (исп.).

Очень странно (исп.).

Да (исп.).

Что за жизнь! Вот это здорово (исп.).

Несомненно (исп.).

Хорошо (исп.).

Не так ли? (исп.).

Как будто (исп.).

Птица (исп.).

Любимая (исп.).

Черт возьми (исп.).

Осторожно! (исп.).

Безобразница (исп.).

Что за черт! (исп.).

Ничего (исп.).

Проклятье! (исп.).

Девственница (лат.).

Мамочка (исп.).

Детки (исп.).

Черт возьми (исп.).

Очень красиво (исп.).

Что? Господи! (исп.).

Естественно (исп.).

Ее простонародная фамилия разительно контрастирует с внешностью (прим. перев.).

Конец! (исп.).

Будь любезен (исп.).

Непереводимая игра слов: Тидуэлл назвал Дорис малоупотребительным словом «pulchritude» — красивая (англ.).

Смешно (исп.).

Хорошо (исп.).

Очень странные (исп.).

Согласен (исп.).

Они все (исп.).

Быстро убежала (исп.).

Дорогая (исп.).

Любимая (исп.).

Вас трое? (франц.).

Да (франц.).

Хорошо (исп.).

Аперитивы (франц.).

Туалет (франц.).

А? (франц.).

Полицейские (франц.).

Мой друг (франц.).

Огорченный (франц.).

Боже милостивый! (франц.).

Мертва? (франц.).

Нет! (франц.).

Почему бы нет? (исп.).

Как будто (исп.).

Естественно (исп.).

В самом деле (исп.).

Будь добр (исп.).

А? (франц.).

Ах! (франц.).

Постреленок (франц.).

Сеньор (исп.).

На каком основании? (исп.).

Не верится! Ну и история! (исп.).

Господи! (исп.).

Дорогая (исп.).

Любимая (исп.).

Воистину очень странно (исп.).

Мой друг (франц.).

Хорошо (исп.).

Аперитивы (франц.).

Также невозможно (исп.).

Сеньоры (исп.).

Прошу прощения (исп.).

Да. (исп.).

Честное слово, сеньор (исп.).

Хорошо (исп.).

Вполголоса (итал.).

Это очень трудно (исп.).

Черт возьми! (исп.).

Сарказм (исп.).

Господи! (исп.).

Малыши (исп.)…

Довольно! (исп.).

Ну что ж (исп.).

Что такое? (исп.).

Птица (исп.).

Птенцы (исп.).

Довольно! (исп.).

Серьезно (исп.).

Нет (исп.).

Разве не так? (исп.).

Хорошо (исп.).

Очень интересно (исп.).

Дорогая (исп.).

Сказки (исп.).

Честное слово (исп.).

Никоим образом! (исп.).

Проклятье (исп.).

Как интересно! (исп.).

Десять миллионов чертей! (исп.).

Чертов болван (нем.).

Слабоумный ниггер (нем.).

Проклятый халтурщик (нем.).

Мой Бог (нем.).

Это безумие (нем.).

Да (нем.).

Горе мне! (исп.).

Конечно (исп.).

Конечно (исп.).

Абсолютно (исп.).

Случайно (исп.).

Большое спасибо (исп.).

Терпение (исп.).

Вот оно! Боже… несомненно (исп.).

Проклятье (исп.).

Конечно (исп.).