Два мальчика шли по тропинке — узкой, спрятаной между зарослями травы, камышей и крапивы. Под ногами чавкала вода, и мелкие мушки вились перед самым лицом, норовя забраться в нос или в рот.

— Далеко еще? — проворчал Мишка, вытаскивая ногу в сандалии из жидкой грязи.

— Уже скоро.

Павлик уверенно шел вперед, ловко обходя топкие места и крапиву, тогда как Мишка поминутно ойкал, хватаясь за обожженное место.

— Здесь! — возвестил Пашка торжественно, когда тропа вдруг свернула вправо.

Это было кладбище, хотя Мишка и не сразу понял это, настолько это место отличалось от всех ему подобных, что Мишке доводилось видеть. Заросли крапивы едва не в человеческий рост, из-за которых едва виднелись покосившиеся кресты, поваленные памятники…

— Кладбище! — воскликнул он, потрясенно, — Ничего себе!

— Ага.

Пашка провел ладонью по провалившемуся в землю камню с полустертой надписью.

— Здесь все могилы разного времени. Больше всего прошлого века, а может и более ранние есть, только там надписи уже не прочтешь… А есть и совсем свежие. Я нашел одну прошлогоднюю.

— Я и не знал, что здесь есть кладбище, а ведь облазил весь этот лес… ни фига ж себе… — удивлялся Мишка, — Почему сюда никто не ходит… их не навещает. Ведь это наверняка местные жители.

Пашка пожал плечами.

— Помоги мне поднять этот памятник, — сказал он вдруг, — Я один не смогу.

Мишка с сомнением посмотрел на гранитную плиту столетней давности.

— А зачем это?

— Ей, наверное, очень грустно, что никто не приходит, и могила провалилась, и памятник упал… — Когда она умерла, ей было двадцать пять… всего-то на всего…

Мишка усмехнулся.

— Ей уже все равно, поверь мне! Ее дух где-то там — на небесах! Да и от тела нифига не осталось.

— Ты боишься, — улыбнулся Павлик.

— Чего?! Ну ты даешь! Чего мне тут бояться?! Хочешь, чтобы я поднял этот камень? Да пожалуйста!

Он ухватился за один угол, Павлик ухватился за другой, и они немного приподняли камень над землей чуть-чуть переместив на более сухое место.

— Фу… надорвался из-за тебя, — проворчал Мишка.

Несколько секунд они смотрели на дело рук своих.

— Ну и чего?.. Чокнутый ты какой-то, Пашка… Пойдем, что ли, купаться?

Они пошли через кладбище, которое довольно долго тянулось вдоль берега — все такие же покосившиеся кресты. Они наклонялись над гранитными плитами, читали имена и даты…

Тьма окутала его. И тишина. Павлик погрузился в них как в болото, ему даже показалось, что нечем дышать.

Было довольно холодно, у Павлика же не было времени на то, чтобы запастись теплой одеждой.

Может быть, он предпочел бы даже оказаться сейчас в каком-нибудь другом месте, где было бы не так жутко. Ночью кладбище было не таким как днем, его окутывала не атмосфера тишины и скорби — скорби, которую он как-то пытался развеять — а чего-то темного и зловещего, что исходило, казалось, от самой земли.

Темные заросли крапивы. Провалившиеся могилы. Памятники… сырые и холодные камни.

Павлик присел на корточки, прислонившись спиной к одному из них.

Он прислушивался, но не слышал ничего, кроме шума ветра. Скорее всего никто его не преследовал.

Ему снился сон.

Он шел по болоту, старательно ощупывая почву под ногами, он был собой и одновременно кем-то еще, и мысли в его голове были чужими, и только страх и тоска были его собственными, или, быть может, тот человек, которым он был сейчас испытывал те же самые чувства, что и он?

Он вышел на поляну, которая находясь несколько выше уровня болота, была довольна сухой. Павлик знал, что только что миновала полночь и было сейчас самое темное время суток. На поляне стояли люди, закутанные в длинные темные одежды, они стояли вокруг плоского черного камня и вся тьма, которой жило болото, исходила, казалось, именно из этого камня.

Сердце забилось сильнее и почему-то вдруг подкосились коленки, но тот, кем был сейчас Павлик все-таки пошел туда, пошел, чтобы присоединиться к этому странному действу.

Они что-то пели. Но очень тихо. Павлик не мог разобрать слов, до тех пор, пока не подошел очень близко…

Он проснулся.

Как раз перед тем, как услышать первое слово.

Проснулся и ему показалось, что из одного сна он попал в другой.

Вокруг него стояли люди.

Они стояли вокруг Павлика тихие и печальные, словно тени. Молодые женщины, мужчины… и дети. Их было много, Павлику показалось, что их целая толпа. Они были одеты соответсвенно тому времени, когда смерть пришла за ними и привела на это кладбище.

Старый дед одетый в белое и с длинной белой бородой — единственный старик в этой толпе — подошел к нему, и его легкая как паутина рука коснулась его лба.

— Спи спокойно, — произнес он, его голос был едва слышен, — Ничто больше не потревожит тебя.

Павлик опустился на землю, ногами к могильному камню, сложил руки на груди. И он погрузился в темноту и тишину. И в покой.

Он проснулся поздним утром, солнце было уже высоко, и это оно разбудило мальчика своими лучами.

Он спал на могиле, полузасыпанный землей, в той же самой позе, которая ему приснилась ночью.

Мишка сидел возле стола в кабинете следователя, смотрел в пол и хлюпал носом.

— Я правда не знаю, — бормотал он, — Мы гуляли, а потом он ушел.

— Он сказал, куда он пойдет?

— Нет, не сказал… он только сказал, что у него какое-то дело.

— Мишка, ты вспомни, — простонала павликова бабушка. Она сидела тут же рядом. Ее лицо, казалось, совсем почернело и глаза глубоко ввалились, — Вы же друзья…

— Я правда не знаю, — выдавил из себя Мишка и заплакал.

Позний вечер.

В мишкиной комнате старенький продавленный диван со сломанными подлокотниками, застеленный довольно несвежим бельем, обеденный стол и табуретка у лишенного штор окна. Вещи и и другие мишкины пожитки валяются где придется. Сквозь грязные окна вливается свет фонаря.

Мишка, кусая ногти, смотрит в окно, потом кинув беспокойный взгляд на запертую дверь, открывает раму.

Мишка осторожно вышел из своей комнаты, заглянул на кухню, где шумно пировали его родители с приятелями-алкашами, потом вернулся в комнату и выбрался из окна на улицу. Огляделся по сторонам, весь трясясь от страха, не заметил поблизости никого и, прячась в тени кустов и деревьев, побежал… Он плакал от страха, но все же добежал до дома старика.

Дома не было. Было едва дымящееся пепелище.

Мишка развернулся и кинулся прочь.

Он шел по болотистой местности, по той самой тропинке, по которой когда-то давно его вел Павлик.

И не мог найти того места. Бегал, блуждал, осматривается по сторонам…

Потом громко и отчаянно закричал:

— Па-ашка!!!

Ночь. И холодно. А страшно-то как!

Мишка плакал, но шел. И крапива уже не так досаждала, как… призраки.

— Пашка… где же ты?

Павлик развел костер, в котором пек себе на ужин картошку.

Он услышал далекий Мишкин крик:

— Па-ашка!

Он подскочил на месте и оглянулся, пытаясь определить, откуда доносится крик.

Он боялся кричать так громко, как его друг, он просто побежал туда, откуда, как ему казалось, слышался его голос.

— Пашка!  голосил Мишка где-то совсем поблизости.

Наконец Павлик увидел его.

— Тихо ты! — прошептал он ему из-за кустов, — Иди сюда.

Мишка кинулся к нему, обнял.

— Я думал, что не найду тебя, что они тебя убили, — всхлипывал Мишка.

— Зачем же ты орал? Они могли услышать тебя.

— Зачем орал! — передразнил Мишка, — Не мог найти в темноте твое чертово кладбище!

— Не мог найти? — удивился Павлик, — Да ты ж на нем находишься.

Мишка огляделся и не поверил своим глазам.

Действительно… вокруг него со всех сторон эти покосившиеся могилы.

Он стоял и хлопал глазами и не знал, чего сказать.

— Пошли.

Павлик привел Мишку к своему костру.

— Картошку будешь?

— Угу. Где взял?

Павлик хихикнул.

— Где-где… в Караганде! Маленький что ли?

— Наворовал? — удивился Мишка, вытаскивая палочкой из углей испекшуюся картошку, — Это там, на огородах? А сторож?

— Что там в городе происходит?

— Твоя бабушка пошла в милицию, заявила что ты пропал. И меня допрашивали. Но я ничего не сказал… Я потом бегал к дому старика, там только пепелище.

— Они убили старика, — произнес Пашка, — И я это видел… Помнишь Пескаря?

— Это такой тощий и ушастый?

— Ну да. Это он убил старика. Ножом.

— Вот это да, — выдохнул Мишка.

— Меня они тоже хотели убить, но я смог убежать. Пескарь взял и рухнул рядом со стариком. Как мертвый.

— Может и правда помер?

Павлик пожал плечами.

— Я теперь тоже домой не вернусь, — заявил Мишка, — А то они и меня захотят убить, я ведь тоже все слышал тогда…

Павлик кивнул.

— Надо нам выбираться отсюда и бежать куда подальше.

— Ага. Как только рассветет…

Они уснули на нагретой костром земле, потеснее прижавшись друг к другу.

И Павлик снова видел сон.

Продолжение того, что снился ему прошлой ночью.

Павлик спал, а Мишка не мог уснуть. Слишком много всего ему пришлось пережить за этот день.

К тому же он боялся спать на кладбище.

Эти могильные плиты, эти кресты, едва вырисовывающиеся в темноте… И как только Павлик может спать…

И вдруг он увидел Пескаря.

Тот подошел к нему тихо-тихо и приложил палец к губам… Мишка не посмел закричать…

Тот, кем снова стал Павлик, подошел к людям, стоящим возле черного камня и встал рядом с ними.

— О владыка душ наших, — произнес один из собравшихся, кинув на Павлика быстрый взгляд, — Мы снова собрались здесь все… теперь, чтобы испросить великой милости… для себя. Мы, любящие дети твои, жаждем приобщиться благостного сна. Пребудет ли на то воля твоя?.. И кому из нас выпадет великая честь остаться в этом царстве, порожденном тобой, чтобы стать служителем алтаря и проводником душ тех, кого ты изберешь в творцы?

Говоривший склонил голову к алтарю, потом поднялся и указал рукой на того, кто был сейчас Павликом.

Потом все собравшиеся, а было их трое, легли на черный камень.

Еще чуть позже Павлик обнаружил себя копающим могилы, и укладывающим в них тела. Это была тяжелая работа, но он справился с ней. Он вырыл три могилы и потом водрузил по кресту на каждой из них. Три деревянных, грубо сколоченных креста.

Он остался один в огромном темном лесу, утопающем в болотах. Он — и три свежих могилы.

Сон, что приснился ему, был так реален, что проснувшись Павлик не мог понять, где он. Но уже в следующее мгновение он испугался, потому что не увидел рядом с собой Мишку.

Он поднялся, огляделся. Темнота была полнейшей.

— Мишка! — позвал он, чувствуя, что его начинает трясти, — Мишка, где ты?

Он отправился к тому месту, что видел во сне  и нашел его довольно легко, словно кто-то вел его через лес. Он увидел плоский черный камень и на нем лежал его друг Мишка. Бледный и неподвижный, глядящий в черное небо пустыми остекленевшими глазами.

Павлик огляделся.

Лес замер в тишине.

Но мальчик чувствовал как лес смотрит на него чужим враждебным взглядом.

… Он лег на черный камень рядом с Мишкой, вытянувшись во весь рост. Точно так же. Его открытые глаза постепенно остекленели…

Павлик проснулся от того, что солнечный луч, проникнув сквозь занавеску, упал ему на лицо.

Постепенно, просыпаясь, он начал возвращаться в мир реальный. Свет… сначала просто свет… золотыми искорками под веками… потом голоса… бабушкин… и еще чьи-то… Мама! Папа!

Но разве?..

Вой несущегося на всех парах поезда… ветер срывает слезы с ресниц…

Рев несущегося навстречу их машине грузовика…

Искаженное в страшной гримасе лицо шофера.

Два обитых красным гроба…

Какие-то люди поднимают их на плечи и уносят. Павлик хочет бежать за ними, но кто-то крепко держит его за плечи. Эти руки на плечах. Темные, морщинистые. Они дрожат…

Мягкая рука ложится Павлику на щеку.

— Павлик…

Он открывает глаза.

В ореоле золотого света, льющегося в окно — мамино лицо.

— Ну и соня же ты…

Почему несмотря на лето она одета в теплую куртку и в шапку? Пашка скорчил жалобную рожу.

— Я хочу домой, ма…

— Ты уже дома…

…Пустые остекленевшие глаза дрогнули, моргнули и Павлик увидел черное небо и верхушки деревьев — еще более темные, чем небо. Он почувствовал прохладу на своей коже, и ледяной холод камня под спиной.

Он лежал на камне один, Мишки рядом не было.

Он тяжело дышал и сердце колотилось так сильно, что казалось сейчас разорвется.

Звезды казались ему огромными и стали как будто ближе…

Страха почти не было… было лишь немного жуткое ожидание чего-то…

Он поднялся с камня и побежал, что было духу.

Дома царила какая-то странная ватная тишина, в которой тонули звуки. Несмотря на то, что горели все лампочки, они ничего не освещали — едва выделялись во тьме маленькими желтыми пятнышками.

Бабушка молча пропустила его в дом.

И тот час куда-то исчезла…

Мама хозяйничала на кухне, папа сидел у телевизора, какой-то неестественно неподвижный.

У Павлика вдруг закружилась голова. Так сильно, что он едва не упал. Он схватился за косяк и остановился на пороге кухни.

Мальчик подошел к маме на негнущихся ногах. Мама очень медленно обернулась и заключила его в объятия.

— Ну вот и ты… И как ты здесь без нас? Как себя вел?

— Нормально, — пробормотал Павлик.

Он смотрел на мать во все глаза, пытаясь понять, что же происходит…

— А вы-то как?.. — пробормотал он, — Давно приехали?

Он взял руками мамину ладонь и сильно сжал.

— Ой, ма… — прошептал он, закусил губу, но все-таки не смог сдержаться, разрыдался и тесно-тесно прижался к матери.

— Ну что ты, — расстроилась мама, — не надо плакать. Все хорошо… Мы же здесь… мы всегда были здесь…

Они сидели на кухне, ели суп…

И было все так же сумеречно, и, казалось, что весь мир заключен в этой маленькой темной кухне, а там — за окном — нет ничего.

— … А потом "КАМАЗ" вдруг вылетел на встречную, — рассказывал отец, — И понесся прямо на меня, я ничего не смог уже сделать… Лобовое столкновение и… — папа удрученно махнул рукой.

Бабушка мрачно покачала головой.

— На электричках надо ездить и на метро… Оставили мальчишку сиротой, да и сам-то он чудом в живых остался…

— Ну что ты, ма, — мама погладила бабушку по руке, — Мы же здесь и все в порядке.

Папа смущенно развел руками.

— Очень вкусный суп, — проговорил он и подмигнул Павлику.

Вечером Павлик подошел к бабушке.

— Ба… а где телеграмма?

— Какая телеграмма?

— Ну из Москвы… Та, которую ты получила. Ты же потом приехала, забрала меня из больницы… Ты помнишь? Тебя еще на "скорой" увезли с кладбища…

— Забудь об этом… Все тебе приснилось.

— Приснилось?.. Такое не могло присниться, — пробормотал Павлик, — И как же они могут быть здесь, когда мы их похоронили?

Он вернулся в свою комнату, посмотрел на уже расстеленную постель, потом подошел к окну…

Он слышал, как в соседней комнате переговариваются родители. Слышал громкий голос отца. Он тихонько вышел из комнаты и подошел к родительской двери.

— Давай погостим немного, — говорила мама, — Отдохнем перед работой… Погода такая хорошая… Что будем делать в Москве?

— Как скажешь… Только ведь Павлик хочет домой… Ты забыла?

— Он хотел, чтобы МЫ БЫЛИ С НИМ… Вот чего он хотел…

Павлик вернулся в свою комнату и лег в постель.

Он поднялся с черного камня, недоуменно оглядываясь.

Черный лес и ветер — сильный, холодный ветер.

Он увидел Мишку.

Мишка стоял неподалеку, смотрел на него обиженно.

— Ты чего здесь делаешь? — удивленно спросил его Павлик.

— Это несправедливо! Неправильно! — воскликнул Мишка, — Почему за тобой никто не пришел?!

— Потому что служитель не знает о том, что кто-то лег на алтарь, — проговорил кто-то за его спиной, — Как он мог предположить это.

Павлик обернулся. Он увидел солдата в испачканной темными пятнами гимнастерке. Солдат стоял, засунув руки в карманы, на плече его висел автомат со штыком. Солдат смотрел на Павлика и ухмылялся.

— Но рано или поздно служитель придет, — проговорил он, — Не стоит сомневаться. В любом случае — сказал он Павлику, — теперь ты среди нас… Ну что, исполнилась твоя несбыточная мечта?

— Кто вы? — спросил его Павлик.

— Не признал?

Павлик уже признал.

— Мне нужно проснуться, — сказал он, — Сейчас я проснусь!

Солдат расхохотался.

Мама трясла его за плечо.

— Что случилось? — спросила она, когда увидела, что он открыл глаза, — ты кричал.

— Сон страшный… приснился, — проговорил он, понемногу приходя в себя.

— Ну спи, спи, — улыбнулась мама, — я с тобой посижу.

— Угу, — Павлик повернулся на бок, — Только ты правда посиди…

Мишка сидел на камне и ждал, пока он снова проснется.

— Я думал, что ты уже не придешь сегодня, — сказал он, — Зря ты так делаешь, мне и без того грустно, а ты еще уходишь…

Мишка улыбнулся просительно.

— Не уходи. Я ведь никого здесь не знаю.

Он хотел его обнять, но остановился.

— Хочешь я покажу тебе мою могилу?

Он поднялся с камня и поманил его за собой.

— Пошли?

Павлик поднялся и пошел за ним.

Ему было страшно. Очень страшно, но теперь он не торопился просыпаться… Мишка просил его, и почему-то Павлик не мог ему отказать, несмотря на то, что Мишка всего лишь снился ему.

— Вот.

Павлик увидел свежий холмик и кривой кусок гранита, на котором довольно грубо было выцарапано:

МАРУНЧАК МИХАИЛ ИВАНОВИЧ

1987–1999

— Пескарь плохо вырезает надписи, — пожаловался он, — дед делал это лучше.

— Дед… этот тот солдат с автоматом?..

— Точно… У него свой сон… Почему-то он там стал молодым. Может быть это правильно. Кто захочет быть старым дедом… что можно себе напридумывать, когда тебе сто лет в обед… А что есть в твоем сне? Я там есть? Ты знаешь, все здесь только и занимаются, что рассказывают друг другу свои сны…

Павлик слабо улыбнулся.

— Так ты сейчас и видишь мой сон…

Мишка сделал круглые глаза.

— Ты че, ничего не понимаешь что ли?

Он протянул руку, чтобы хлопнуть его по плечу, но снова успел остановиться.

— Да… это, наверное, потому, что ты еще не стал таким, как мы… Вот бы Пескарь похоронил тебя рядом со мной. Тут места еще полно.

— Мои родители живы, — проговорил Павлик, — А я думал, что они умерли…

Мишка печально покивал головой.

— А мне мать велик купила… Помнишь тот дорогущий, что мы видели в магазине?.. Как только я проснулся… там… в том мире, она мне говорит: "Мишенька, сыночек, пойдем купим тебе велосипед. У нас теперь есть деньги на любой велосипед".

Мишкин голос задрожал.

— А на фиг мне этот велосипед… Я ведь знаю, что все не по-настоящему и мать не настоящая, не пьет совсем и все время улыбается… а настоящая там бегает небось ищет меня… и ничего не знает… пусть лучше бы как раньше, пусть бы лучше лупила!

Павлик недоуменно смотрел на хлюпающую Мишкину физиономию.

— Это значит, что сейчас я не сплю… А раньше спал?..

— Ну дошло как до жирафа, — проворчал Мишка.

Павлик нахмурился, пытаясь сосредоточиться.

— Я лег на камень… Мне приснилось, что… что мама и папа не погибли… потом я проснулся и пошел домой. И они были дома. Потом я уснул и проснулся здесь.

— Когда мы засыпаем там, мы просыпаемся здесь, — сказал Мишка, — А потом мы снова просыпаемся там. А на самом деле мы умерли… Только ты еще не умер, Пашка — ты уже один из нас, но еще не умер — выбирайся-ка ты отсюда… Сделай что-нибудь, а? Разрушь все это… не хочу я этого дурацкого сна… пусть лучше умру как положено и чтоб не мучиться… Беги отсюда. Прямо сейчас. Может быть, если ты успеешь покинуть кладбище до того, как проснешься там… может быть тогда ты еще спасешься… Если придет Пескарь и найдет тебя на камне — будет поздно…

Мишкин образ вдруг дрогнул и растаял.

— Мишка! — тихо позвал Павлик.

— Он уже проснулся, — послышался голос за его спиной.

Это снова был солдат.

— Пойдем со мной… Пойдем к остальным, там рассказывают интересные истории. И поучительные.

Они все сидели на большом сером камне. Павлик хорошо помнил этот камень. Сам сидел на нем… Или не сидел?.. Или ему приснилось, что он сидел?

Сидели и стояли вокруг люди из его первого сна… те же самые. И в центре — седобородый старик. Тот самый, что укрывал его и обещал спокойный сон…

Люди расступились, освобождая для Павлика и для солдата места. Седобородый старик улыбнулся ему покровительственно.

— Теперь пусть этот мальчик расскажет нам о своем прекрасном мире…

Все глаза устремились на него.

— Я не знаю, — пробормотал он, — Мои родители… они умерли на самом деле? Или они живы…

— Разумеется, живы. Ты оживил их, — чинно сказал старец.

— Но Мишка…

— Мишка наказан! — неожиданно громко и зло воскликнул старик, — Нельзя сомневаться!.. Нельзя сомневаться, — повторил он, нежно глядя на Павлика, — нельзя сомневаться…

Павлик смотрел в глаза старика… в крутящиеся темные воронки… понимая, что видит перед собой не человека… даже не мертвеца — вообще не человека.

— Отпустите меня, — проговорил он, едва ворочая непослушным языком, — Мне нельзя оставаться… бабушка… она останется совсем одна… она умрет от горя…

Он попятился назад.

— Подумай хорошенько, прежде чем сделаешь такую глупость, — остановил его голос старика, — кто знает, чем явится для тебя реальность теперь. Ее творец может рассердиться на тебя, за то, что ты пренебрег оказанной тебе честью и придумать для тебя еще большую кару, нежели уже подверг тебя.

За его спиной стоял солдат, направив на него дуло автомата.

— Реальность может быть только одна, — сказал ему Павлик уверенно, — Это я уж точно знаю. Вас вот убил Пескарь. И это факт.

Солдат хмыкнул.

— Да, мальчик, тебе еще предстоит много удивительных открытий.

— Если ты уйдешь, ты не увидишь больше своих родителей, — проговорил старец, — неужели ты хочешь этого? Ты можешь сам создать себе мир, управлять им по своему желанию. Не многим дается такая возможность…

— Это все не по настоящему. Мишка сказал мне… да я и сам знал это…

— А ты совершенно уверен, что тот мир, который ты считаешь реальным, по настоящему реален?

Солдат за спиной Павлика громко захохотал.

— Может быть это был всего лишь чей-то сон, в котором ты оказался случайным эпизодическим персонажем?

— Я вам не верю, — воскликнул Павлик.

Он бросился бежать, но успел сделать всего несколько шагов, когда вдруг проснулся в своей кровати.

Мама сидела рядом с ним и смотрела на него с нежной улыбкой.

Уже было светло. Начинался прекрасный летний день.

— Ты чего, так и не ложилась?

— Конечно, ведь я обещала посидеть с тобой… Вставай, завтрак уже готов. У нас с папой появилась хорошая идея… почему бы нам всем вместе не прокатиться на велосипедах… куда-нибудь… к озеру, например. Искупаемся.

— Но ведь у вас с папой нет велосипедов.

Мама рассмеялась.

— Папа только что купил нам новенькие велосипеды… и тебе тоже, между прочим! И еще лучше, чем у Мишки!

Павлик поднялся с постели.

— Ма… я сбегаю к Мишке быстренько… Мне срочно надо с ним поговорить…

— А как же завтрак?

— Я быстро…

— Ну хорошо… только быстро!

Мишка катался на своем новом велосипеде тут же во дворе.

— О! А я тебя жду! — воскликнул он, — Слушай, можно я с вами поеду на озеро купаться?

— Можно, — рассеяно кивнул Павлик.

— Здорово! Я пойду тогда маме скажу, а потом сюда приеду!

И он укатил.

Павлик остался один во дворе.

— Я должен проснуться, — прошептал он, крепко зажмуриваясь, — Пожалуйста… пожалуйста… — просил он неведомо кого.

Он снова увидел темноту и пустоту, огромную, бесконечную, в которой слышал тяжелое и мерное биение пульса.

Павлик открыл глаза, и ничего не изменилось.

Тогда он побежал. Что было духу. К развалюшному домику в лесу.

Домик стоял на месте. Павлик вошел в калитку, прошел по заросшей дорожке и постучал в дверь.

Шаркающие шаги. И дверь со скрипом отворилась.

Дед был мрачен и угрюм. Смотрел тяжелым и злым взглядом.

— Тебе чего? — спросил он.

Павлик обернулся и увидел, что за порогом дома внезапно наступила ночь.

— Я хочу с вами поговорить, — сказал он.

Дед смотрел на него еще какое-то время без всякого выражения, потом все-таки отошел от двери, пропуская мальчика в дом.

— Заходи.

Павлик вошел и остановился у накрытого старыми пожелтевшими газетами стола. И он вздрогнул, когда дверь за ним со скрипом затворилась.

Павлик смотрел на старика снизу вверх. И дед смотрел на него.

— Тебе страшно?

Дед все смотрел и смотрел на него и как-то странно улыбался.

— Тебе удалось самому попасть на кладбище… самому! На моем веку такого еще не было… ты сам лег на камень… Чего же ты хочешь? Твои мечты теперь пугают тебя?

В глазах старика крутились темные воронки. Точно такие же, как у седобородого старца на кладбище.

— Мои родители погибли. Я видел это сам. Я был там. Как я могу поверить в то, что они могут быть живыми.

— Твои родители погибли… — произнес дед, — Но ты мечтаешь о том, чтобы свершилось чудо и они воскресли… иначе ты не смог бы найти кладбище и — камень. Ты вырвался за грань предначертанного тебе бытия, воспользуйся же этим.

— Нет… — выдавил из себя Пашка, — Того, что случилось не изменить, пусть все будет так, как есть. Мои родители умерли!.. Я хочу к бабушке. Я хочу вернуться… туда…

… Мир вокруг него дрогнул и вдруг рассеялся как мираж.

Вместо домика появился темный лес.

И дед изменился. Он снова был солдатом в испачканной кровью гимнастерке. Только темные воронки в его глазах были все те же.

Воронки эти были устремлены прямо в павликовы глаза. Солдат уже не ухмылялся. Его лицо сейчас было почти человеческим, словно живущий в нем демон на время уступил место тому, что жило в этом теле до него…

Лицо солдата было преисполнено горечи.

— Беги отсюда скорее, — сказал он, — Это место теперь закрыто для тебя.

Павлик смотрел на солдата несколько мгновений, потом оглянулся. Оглянулся и увидел вокруг себя всех здешних обитателей.

— Я хочу увидеть Мишку… — проговорил он.

— Теперь в ЭТОЙ реальности твои желания ничего не значат… впрочем, как и в любой другой…

— Я не могу его бросить…

— Уходи, — сказал солдат грозно, — ТВОЯ реальность уже ждет тебя. Она готова к твоему возвращению.

— Вы ничего не сможете мне сделать — вы мертвец. А я живой.

— Пока еще, — услышал он голос за своей спиной.

Как только прозвучал этот голос — все призраки тот час растаяли. Кладбище стало просто заброшенным кладбищем, а алтарь всего лишь черным камнем.

Павлик узнал этот голос. И он принадлежал живому человеку. Такому же живому, как он сам. У него за спиной стоял Пескарь.

Но как же изменился этот мальчик.

В его душе теперь жил тот же демон, что погубил когда-то солдата. Теперь этот демон овладел полностью его существом.

Пескарь выглядел усталым, каким-то помятым и грязным.

— Ты что здесь делаешь? — спросил Пескарь устало.

На Павлика навалилась слабость. Коленки подогнулись.

— Как ты сюда попал?

— А ты как думаешь, Пескарь… — Павлик покрепче сжал кулаки, чтобы не выдавать своего страха и заставил себя смотреть в осоловелые глаза Пескаря, — Как по твоему я нашел бы алтарь без твоей помощи…

— Вот это я у тебя и спрашиваю, гаденыш.

— Я теперь как ты… — выдохнул Павлик.

Пескарь поморщился.

— Не ври…

— Ты думаешь, что есть только один путь, тот, которым пришел ты сам. Почему ты думаешь, что нет другого пути…

— Мне все равно,  махнул рукой Пескарь, — пути… пошли они… все эти пути… Иди… поможешь…

Павлик перевел дух. Похоже, Пескарь не собирался его убивать.

Неподалеку в лесу стоял старенький мотоцикл с коляской. В коляске сидела девочка-подросток, удивленно озираясь по сторонам.

— А это еще кто? — удивилась она вяло и нетрезво.

Она потерла глаз, размазав тушь по лицу.

— Женька, кто это?

— Поможешь мне с ней, — велел Павлику Пескарь.

Ночь была уже на исходе. На востоке занималась заря и небо над верхушками деревьев уж не было таким черным. На траве лежала роса. И было тихо, ни один листик не шевелился на деревьях.

— Уже поздно… — Павлик кивнул на посветлевшее небо.

— Успеем. Полежит в случае чего до завтра.

Пока Пескарь вытаскивал девочку, Павлик наткнулся руками на что-то тяжелое и холодное.

Он вытащил из коляски монтировку.

— Отпусти ее…

Пескарь повернулся к нему, посмотрел на него сверху вниз и расхохотался.

Потом глаза его сверкнули яростью и он кинулся к мальчику.

— Ну-ка дай сюда!

Павлик размахнулся и что было сил ударил его, метя в голову.

Пескарь схватился за рассеченную скулу. Кровь текла у него сквозь пальцы.

Павлик со своим оружием побежал к алтарю.

Он слышал за своей спиной тяжелые шаги, хриплое дыхание и хруст веток.

Павлик остановился у самого алтаря и обернулся со своим оружием, но увидел перед собой не Пескаря, а стену из темных призраков, которые колебались в воздухе, закрывая его от преследователя.

Тогда Павлик обернулся и ударил монтировкой в черный камень…

Удар был не особенно сильным, но камень вдруг весь покрылся трещинами, мгновенно оброс мхом и травой.

Мужчина и женщина, нагруженные тяжелыми сумками шли по лесной дороге… молочный туман клубился у них под ногами. И вдруг что-то изменилось… Туман внезапно начал рассеиваться и как-то дрогнул воздух… У идущих, вероятно, немного закружилась голова, потому что они остановились, посмотрели друг на друга с недоумением.

— Что-то… — проговорила женщина, дотрагиваясь кончиками пальцев до виска.

Но мужчина уже не смотрел на нее, он смотрел куда-то в сторону, и лицо его исказилось страхом.

Она оглянулась, чтобы посмотреть, что могло его так напугать и сдавленно вскрикнула.

… Вокруг них появлялось кладбище.

Полусгнившие деревянные кресты… гранитные камни… выступали среди кустов и зарослей крапивы в дрожащем от напряжения воздухе.

Возле расколотого на куски старого-престарого камня неизвестного происхождения, сквозь который проросла бурная растительность, лежал Пескарь с разбитой скулой и огромным черным синяком во все лицо, а девочка спала, свернувшись калачиком возле старенького облезлого мотоцикла с коляской.

Сияющая яркими лампами операционная. Белый хрустальный свет.

На столе с маской на лице лежит Павлик.

Хирург в запачканном алыми пятнами халате тяжело разгибается и снимает с лица маску.

Мрачно смотрит на часы.

— Запиши, Алла, время смерти 16.47.

В глазах молоденькой медсестры блестят слезы. Она все еще не совсем верит в необратимость произошедшего, смотрит на хирурга, на ассистентов, и не может поймать ничьего взгляда.

— О Господи… — шепчет она.

Ассистент хирурга снимает с мальчика маску и накрывает его лицо простыней.

— Родственники его здесь?

— Там бабушка, — дрогнувшим голосом говорит Алла, — ждет в коридоре…

— Несчастная старуха, в один день потеряла и дочь и зятя и внука… У нее хоть кто-нибудь еще остался?