Хелен, была достаточно заинтригована. Я представил их друг другу, объяснив все относительно странной клички Мартина. Пока они болтали, я подробнее оглядел Мартина. Он сильно изменился за последние годы. Собственно, это же можно было сказать и обо мне. Но с ним произошли какие-то странные изменения. Он был замызганный и потрепанный, как и его гараж. Солдат, потерпевший поражение в мирное время. Однако в его поведении чувствовалось внутреннее напряжение, словно он не желал смириться с поражением, не желал признать его.

Он напоминал чем-то всеми забытую, загнанную под диван собаку, которая, однако, готова цапнуть проходящего за щиколотку. Я спросил его, чем он занимался все это время, и он ответил неопределенно:

— Да так. То одно, то другое… Все никак не мог осесть, — потом указал на обшарпанный, неопрятный гараж. — Вот, владею этим последние два-три года.

— И как идут дела?

— Да так себе.

Из пристройки вышла женщина в линялом ситцевом платьице. Мартин назвал ее своей женой. Тут мы все разом замолчали, словно потеряв вдруг контакт друг с другом.

— Убийца дважды спас мне жизнь, — вдруг повторил я.

— О-о, тогда он очень мне нравится! — просияла Хелен.

— Это было давно, — улыбнулся Мартин.

Женщина глядела на нас без всякого интереса. Слишком яркое солнце просвечивало ее редкие светлые волосы, а день был чересчур светлым для ее заношенного, линялого платьица.

— Ну, я здесь пробуду две-три недели, — обратился я к Убийце. — Мы еще успеем наговориться.

— О'кэй, Шкипер.

Мы с Хелен попрощались и пошли дальше.

Несколько позже, мы услышали еще кое-что о Мартине Убийце от сержанта местной полиции Baн Виллингена, явившегося к моему тестю с еженедельным визитом.

— Он всегда наносит мне визит вежливости, — пояснил Джеймс Форсит. — Каждую субботу. И между делом выпивает огромнейшие порции виски с содовой… Хороший малый. Только немного медлителен. Конечно, голландец. — Для моего тестя, помнившего старые традиции, все белые в стране были голландцами.

Внешне Ван Виллинген выглядел симпатично. Огромный человек, тело которого прямо-таки выпирало из полицейской, цвета хаки формы. Он был отлит по образцу идеального положительного полицейского: голубые глаза, светлые волосы, спокойные движения и отнюдь не медлительная сообразительность. Он сидел на краешке стула, рассказывал самые последние местные новости и потягивал из стакана «чертовски здоровую» порцию виски. Когда мой тесть наливал ему виски, то заговорщицки подмигнул мне. Полицейский ничего нового о грабежах сообщить не мог.

— Нас это очень беспокоит, сэр, — сказал он Форситу. — Особенно теперь, когда произошло ограбление с убийством… Мы предполагаем, что за последние два месяца банда награбила более тысячи фунтов стерлингов.

— Сколли?

— Да, очевидно, — кивнул в ответ Ван Виллинген. — Мы уже прихватили дюжину таких субчиков, но ведь они не единственные. Проклятье, иногда мне хочется обработать этих мерзавцев дубинкой!

— Это делать нельзя, — сказал мой тесть.

— Знаю, сэр.

— Да, в свое время мы частенько так поступали. И никаких сколли тогда и в помине не было.

— Выпьем за старые времена, сэр, — ухмыльнулся в ответ Ван Виллинген и завозился на стуле.

Тут-то вот я и упомянул Мартина Убийцу.

— Я вчера здесь обнаружил своего старого приятеля, — сказал я полицейскому. — Его зовут мистер Мартин. Он владелец гаража.

Ван Виллинген внимательно присмотрелся ко мне.

— Он и вправду ваш приятель?

— Я был хорошо знаком с ним в годы войны. Служили в одном «коммандос» морской пехоты. Мы не встречались более двенадцати лет.

— У нас с этим Мартином были неприятности, — нахмурился полицейский сержант.

— Неприятности?

— Да. Он грубо обращался с неграми. Бил их без всякой причины. А они были неплохие парни, смирные.

— О чем это вы? — спросил мой тесть.

— О Мартине, сэр, — повысив голос, ответил Ван Виллинген. — Помните, его пришлось вызывать в суд.

— Нехорошее дело получилось. Негров, конечно, надо подгонять, чтоб работали, но Мартин зашел уж слишком далеко.

— Интересно, как у него идут дела с гаражом, — задумчиво произнес полицейский. — Доход с бензоколонки небольшой, а на прошлой неделе я видел его в новой машине. — Он улыбнулся, допил остатки виски и сказал вставая: — Видать, эти гаражи приносят больше дохода, чем может показаться… Ну, кто хочет стать полицейским?

Дни в Плеттенбергском заливе казались волшебными, но следующий после разговора с полицейским был для меня и Хелен лучше всех. Мы провели весь день и целую ночь на рыбной ловле. Загорали, готовили еду, спали в маленькой рыбачьей хижине на Робберг-пойнт. Лучшие сутки, которые нам удалось провести вместе.

Конечно, нам для этого пришлось потрудиться… До Робберг-пойнт пришлось проехать четыре мили среди камней, по песчаным осыпям, пересекающим торфяные болота, раскаленный песок и голую гальку… Словом, дорога туда была настоящим испытанием.

Сборами распоряжался Тиммоти. Он приготовил для нас столько всего, что хватило бы на целый полк: удилища, катушки для спиннинга, лески, крючки, приманка, пиво, пресная вода, керосин для керосинки. Мы отправились в путь с двумя местными цветными. Уайтом, самым черным из негров, когда-либо виденных мною, и Эдди. Автомобиль был перегружен, и мы очень обрадовались, когда наконец добрались до Робберг-пойнт после трех часов тяжелой дороги.

А потом началось сплошное блаженство. Хелен в шортах цвета хаки и белой рубахе выглядела великолепно. За какую-то пару часов она вытащила целых восемь страшилищ, которых называла «массель-кракерс». Два наших спутника поймали двенадцать макрелей для приманки. Даже я поймал тридцатифунтовую акулу, которую пришлось вытаскивать с помощью двух черных наших спутников.

С удочкой в руках я мечтательно глядел на море. Как прекрасно быть женатым, думал я, но тут вдруг рядом раздался резкий выкрик Эдди:

— Подсекайте, хозяин!

Я подсек. И сразу резкий рывок чуть не сбросил меня в море с камней. Эдди успел обхватить меня, Уайт уже прыгал к нам с камня на камень с двадцатифутовым багром в руках. Хелен криками подбадривала нас сверху. Я гонял несчастную эту акулу целых полчаса. У меня заболели плечи и руки, но я — нет, скорее, мы в конце концов вытащили ее из воды.

Вечером мы долго сидели возле хижины, курили до тех пор, пока роса не загнала нас внутрь. Грохот прибоя был последним звуком, который услышал я перед тем, как заснул усталый, измученный и счастливый… Но перед тем как провалиться в пучину сна, у нас с Хелен произошел короткий разговор.

— Почему ты называешь его Убийцей? — донесся до меня ее голос с узкой кровати, стоявшей у противоположной стены хижины.

— Так его называли в нашей «коммандос».

— Он что, творил какие-то ужасные вещи? — после долгой паузы спросила она.

— Всем нам приходилось делать то же самое.

— Но теперь-то ты от этого избавился?

— О чем ты говоришь?

— Тебе не снятся кошмары?

— Нет. Ничего подобного не испытываю.

— Интересно, — пробормотала она перед тем, как заснуть, — у всех ли война прошла так бесследно?

Если бы мы знали, что это наш последний мирный день в Плеттенбергском заливе! На следующее утро мы опять рыбачили. Правда, без особого успеха, если не считать акул. К полудню упаковали пожитки и отправились в долгий обратный путь. Тут-то нам и был уготован один из многих сюрпризов и ужасов, ожидающих нас. Машину остановили возле самой деревни двое полицейских. Одним из них был Ван Виллинген. Он кивнул нам вместо приветствия и в упор уставился на сидевших сзади Эдди и Уайта.

— Ну, как рыбалка? Хорошо клевало?

Мы расцвели от удовольствия и показали пойманную рыбу.

— Вам повезло. У вас теперь есть алиби. Прошлой ночью здесь произошло убийство.

Хелен сжала мне руку, а сам я почувствовал, как весь похолодел, несмотря на жаркое солнце.

— Убийство? — переспросил я растерянно. — Что случилось?

— Еще одно убийство, вот что случилось. — Ван Виллинген был сосредоточен и внутренне напряжен. Понятно было, что ему хотелось побыстрее избавиться от нас и начать действовать, а не отвечать на глупые вопросы. Учтивость его, однако, вынуждала терпеливо отвечать на сбивчивые наши вопросы. — Примерно то же самое, что и в прошлый раз, — угрюмо объяснял он. — Ограбили магазин Клоофа. Опустошили ящик с деньгами и вскрыли сейф. Похищено фунтов восемьдесят-девяносто. Так, по крайней мере, утверждает его дочь. Бедный старик Клооф. Он в этом году собирался на покой.

— Он мертв?

— Когда мы появились, он уже был мертв.

Мы распрощались с Ван Виллингеном и покатили в деревню, охваченную беспокойством. На каждом шагу полиция, кучки людей на углах, серьезные лица, гневные взгляды. Впервые за все время цветные перепуганно шарахались от нас в стороны, словно боясь угроз и ударов… Охваченная горем миссис Боэрзма сидела в магазинчике.

— Бедный старик Клооф! — повторила она слово в слово восклицание Ван Виллингена. — Ему было уже за семьдесят. Он всегда был нашим хорошим другом. Кто мог сделать такое со стариком?

— Вы должны быть очень осторожны. У вас ведь такой магазин… — положив ей на плечо руку, начала было Хелен.

— Никогда они меня не ограбят! — уверенно заявила миссис Боэрзма с гордостью. — Они не такие дураки, эти сколли, чтобы лезть ко мне!

Совершенно очевидно, что именно ее-то магазин и попытаются ограбить в первую очередь, кто бы ни были эти «они». Но я решил не спорить.

— Ну, хорошо. И все же берегитесь, никому не открывайте ночью дверь и все такое, — сказала ей Хелен.

— Но что все-таки произошло с Клоофом? Его ударили чем-нибудь или как? Или его застрелили? — поинтересовался я.

— Говорят, задушили.

— Какой ужас! И это в Плеттенберге! — воскликнула Хелен.

То же самое сказал и Джеймс Форсит, когда мы возвратились домой, с трудом пробравшись сквозь уличную толпу.

— Никогда ничего подобного не слышал, — гудел он. — Утром я проверял свой архив. Вот уже двадцать лет, как в Плеттенберге не случалось ни одной насильственной смерти. А последний раз подрались два пьяных моряка, и один убил другого. Но это было давно. И вот тебе на! Два убийства за какую-то неделю!

— Вы все думаете, что это дело рук банды туземцев?

— Да, — незамедлительно ответил он. — Если бы мне дали волю, я бы пересажал их всех в тюрьму и держал бы там, пока не обнаружат преступника. Чертовы голландцы! Они и гриппа в холодную погоду не поймают, — проворчал Форсит.

Я с ним никак не мог согласиться, но вряд ли разумным было вступать в спор в такое время. Это принесло бы лишь очередной приступ глухоты моему тестю.

— Боже мой, а ведь мы провели такой прекрасный день! — вздохнула Хелен.

— У нас их еще много будет впереди, дорогая.

— Кто знает…

Вечером я отправился в полицейский участок.

Проходя мимо гаража Мартина Убийцы, я заметил его жену, обслуживающую чью-то машину. Помахал ей рукой и крикнул:

— Ваш муж дома?

— Спит, — хмуро ответила она, не подняв глаза.

Я пожал плечами и прошел мимо. Если он спал в шесть вечера, то и бог с ним.

В полицейском участке меня приветливо встретил Ван Виллинген. Он был значительно спокойнее, чем утром. Наверняка за день он успел многое сделать и вот теперь, к вечеру, решил дать себе отдых.

— У меня наготове двадцать пять человек. Три офицера и двадцать два местных полицейских, — пояснил он. — Некоторым я велел переодеться в гражданское платье. За каждым магазином и более или менее крупным домом наблюдают мои люди, — улыбнулся он. — Мне, например, известно, что вы шли сюда ровно одиннадцать минут.

— Я не в форме, — пошутил я, но впечатления это на него не произвело. — Вы что же, за каждым так следите?

— Конечно, нет, — ответил он, — не за каждым человеком, а за каждым домом. Но выходящие из таких домов тоже могут представлять для нас некоторый интерес.

— Вы все еще подозреваете какую-то банду туземцев?

— Возможно… Возможно, это чьи-то слуги или прислуга отеля. Но вполне вероятно, что…

— Задушить человека. Это же ужасное дело.

— С чего вы взяли, что Клоофа задушили? — Он посмотрел на меня из-под прикрытых век, слегка двинув челюстью.

— Слухи такие ходят… Кажется, об этом говорила миссис Боэрзма.

— Миссис Боэрзма сказала неправду, — угрюмо сообщил Ван Виллинген. — Его не задушили, хотя нам так поначалу и показалось. С ним сделали такое, чего я ни разу не видывал. Старый Клооф убит каким-то борцовским приемом. Запрещенным, конечно. У него оказалось разбитым горло.

— Разбитым? — переспросил я, чувствуя подступающую тошноту. — Что это значит?

— Вот здесь… — Ван Виллинген дотронулся до своей могучей шеи под самым подбородком. — Здесь у него все было вмято внутрь. Ударом доски. Или даже кулака… У нас есть врачебное заключение… По-медицински это называется «ларинкс».

Ларинкс… В глубине сознания настойчиво и четко зазвонил колокольчик тревоги. Я пытался не обращать на это внимания, но он все продолжал будить мою память, пока я сидел напротив Baн Виллингена в полупустом беленом помещении полицейского участка и беседовал с ним о способах убийства человека.

Мне вспомнились далекие военные годы и один способ, который особенно годился для темной ночи и свободных рук. Для меня это был лишь военный прием, грубо называвшийся «снятие часового».

Прием этот был таков: жертву хватали сзади за волосы, запрокидывали голову назад и били ребром ладони по горлу с размаху. Такой удар мгновенно раскалывал ларинкс и душил жертву. Удар лишал противника способности сопротивляться. Опыт войны показывал, что таким способом убивать легче именно пожилых людей.

Все это было мне хорошо знакомо по той причине, что я учил убивать таким способом солдат из своей группы «коммандос».

В следующие четыре дня ничего страшного не происходило на улицах Плеттенберга, если, конечно, не считать неожиданных полицейских рейдов, строгого комендантского часа, нашествия корреспондентов и целой лавины слухов. Приходилось мириться с тем, что деревушка неожиданно приобрела дурную славу. Но какая деревня может надеяться на спокойную жизнь, если в ней за неделю произошли такие страшные вещи? Итак, деревушка оказалась в центре отнюдь не лестного внимания. Такого не мог вспомнить ни один старожил. Эти четыре дня были настоящим испытанием для деревенской общины.

И еще большим испытанием для меня. Мне приходилось жить со своей памятью и совестью. Память заставляла подозревать почти наверняка Мартина. Ведь Клооф убит способом, хорошо знакомым «коммандос», а Мартин-то был «коммандос». Совпадение слишком яркое, чтобы его не заметить.

Совесть изводила меня с двух сторон. Если убийство совершил Мартин, то ответственность за него нес я, ибо был его учителем. Моей обязанностью было передать его в руки властей и закона даже по одному такому подозрению. Конечно, нужно было сообщить об этом не только полиции, но и Хелен. Она бы помогла мне, разделила бы со мной тяжкое бремя, направила бы меня на путь истинный… Но целых четыре дня я молчал. Больше всего я желал, чтобы подозрения мои не подтвердились, и потому не мог заставить себя действовать.

Мне хотелось стереть из памяти прошлое. Хотелось, чтобы Мартин Убийца оказался честным гражданином, позабывшим о тех методах убийства, которым когда-то я его обучил. Так хотелось, чтобы оба мы оказались в этом деле невинными, сторонними наблюдателями. Так хотелось быть простым заштатным бухгалтером, проводящим в Южной Африке счастливый медовый месяц.

И конечно же, я оказался не прав. Трус всегда не прав. Я знал это всегда. Пятый день как ветром сдул все мои терзания. Ибо на пятый день случилось еще одно убийство в Плеттенберге. Теперь у меня не оставалось сомнений, что убийца Мартин.

Теперь было совершено по-настоящему бессмысленное убийство. Жертвой оказался бедный цветной рыбак, у которого в кармане никогда не водилось и пенни. Он погиб точно так же, как Клооф. Тело нашли на рассвете у берега моря сразу после отмены комендантского часа, вернувшего людям свободу передвижения.

Полиции, конечно, не следовало бы ослаблять внимания, но жители деревни требовали отмены комендантского часа, и, к сожалению, Ван Виллинген пошел на это по той же причине, по которой молчал я, — под давлением разных случайных факторов. В результате — найденное всего в полусотне ярдах от дома Форсита одетое в лохмотья тело. Напряжение в деревне и ее окрестностях возросло до крайности. Едва я услышал об этом убийстве, мне все стало предельно ясно. Это сделал Мартин. И я знал почему, словно он был управляемой мной марионеткой. Он поступил так не для забавы, хотя война и я вместе с ней и этому его научили. Он мстил таким образом миру, враждебному для него. Миру, который целых двенадцать лет пытался доказать его ничтожество. И вот он демонстрировал собственную силу и хитрость.

Мартин мог развернуться только в военное время, а в мирную пору он совсем завял. И вот теперь его охватили воспоминания о дозволенном, узаконенном убийстве. Теперь он вновь был на войне. Именно об этом говорила Хелен несколько дней назад в рыбачьей хижине на Робберг-пойнт. Мартин был жертвой давней, жестокой битвы и не сумел избавиться от прошлого.

Значит, в любом случае он не совсем нормален. Но это нисколько не уменьшало бремени, особенно моего.

За дверями нашего дома, запиравшимися теперь не позже пяти вечера, все горячо обсуждали происходящее. Я время от времени бросал односложную реплику, а мой тесть, рассерженный старик, поносил закон, допускающий убийства, преступления и падение нравов. Хелен наблюдала за нами, и особенно за мной, с явным беспокойством. Она ощущала в моем молчании тревогу, причина которой была значительно глубже, нежели испорченный медовый месяц. Улучив момент, когда ее отец был особенно увлечен сравнением добрых старых времен с нынешними непутевыми, она попыталась разрушить стену моего молчания.

— Милый…

— Да?

— О чем ты сейчас думаешь?

— Да так… все о том же деле.

— Это так неприятно, я знаю. Пускай только это нам ничего не испортит.

— Все уже и так испорчено.

— Я знаю… Но нас-то ведь это по-настоящему не касается.

— Это всех касается! — заявил мой тесть, услышав на этот раз ее тихий шепот. — Это же вызов всему обществу. Вот что это такое!

В дверь постучали, и вошел Тиммоти.

— Хозяин, тут полицейский, — с поклоном сообщил он.

Появился Ван Виллинген со своим еженедельным визитом.

Пожимая его руку, я с удивлением вспомнил, как много изменилось со времени нашей последней встречи. Мой тесть налил ему обычную порцию виски с содовой, но на этот раз без своей обычной иронии, словно признавая, что Ван Виллинген это заслужил.

— Пока ничего нового, сэр, — ответил полицейский на вопрос Форсита. — Вчерашнее убийство — настоящая идиотская выходка… Мы уж подумываем, не сумасшедший ли этим занимается.

— Сумасшедший или нет, но его надо поймать, — нахмурился Форсит.

— К этому мы и стремимся, сэр.

Глядя на жесткое выражение его лица, я подумал о том множестве людей с властью и без оной, которые предъявляли к нему такие же требования, как и мой тесть. Радио сообщало, что царивший в Плеттенберге страх проник в парламент. Впервые за весь вечер я решился поддержать разговор, но для меня это было чрезвычайно трудным делом.

— Если это маньяк, то убийство может повториться в любое время, даже сегодня!

— Могу гарантировать, что сегодня этого не произойдет, — угрюмо возразил Ван Виллинген. — Мы как следует опутали всю деревню. Так все время продолжаться не может. В конце концов все войдет в норму. Вот тогда-то наш неизвестный приятель снова возьмется за свое, кто бы он там ни был.

НАШ ПРИЯТЕЛЬ, сказал он… Я находился в нервозном состоянии, и слова эти ударили меня как плетью. Я бросил быстрый взгляд на Ван Виллингена. И хотя в выражении его лица не было ничего особенного, нетрудно было мне вообразить, что слова им были произнесены неспроста, а чтобы прощупать меня.

И вот уже мне казалось, что все трое во все глаза глядят на меня — тесть, Хелен, Ван Виллинген.

— Вот почему так важно, чтобы наши усилия поддерживало все население, — заговорил полицейский снова. — Происшествий слишком много для одной только полиции. Если КТО-НИБУДЬ ЗНАЕТ ЧТО-ТО, или ПОДОЗРЕВАЕТ КОГО-ТО, или замечает что-либо подозрительное, кажущееся необычным, тот должен прийти к нам на холм и сообщить об этом.

И пока он все это произносил, я потел под его прямым взглядом и настойчивыми взглядами остальных. В тот момент они мне казались именно настойчивыми и требовательными.

Я поднялся на холм ранним утром следующего дня, но сделал это вовсе не для того, чтобы рассказать полиции о своих подозрениях. Я пошел туда, чтобы увидеть человека, дважды спасшего мне жизнь, того, который теперь был на моей совести.

И я не собирался ни о чем его предупреждать, а просто хотел поговорить с ним, увидеть, что с ним произошло. Так, по крайней мере, я убеждал себя и клялся в этом.

Ярким ранним утром, когда Хелен еще спала, я отправился к Мартину Убийце. Освещенный солнцем его гараж был все так же запущен, как и в первый мой визит сюда. Бензоколонки старого образца стояли перед ним словно ржавые часовые, охраняющие нечто, не имеющее никакой реальной ценности. Возле приткнулись два древних автомобиля да помятый «джип» со спущенной шиной. За стеклом, засиженным мухами, выставлены батареи, приводные ремни и сальники с прокладками. Негр лениво подметал площадку перед гаражом, насвистывая скорбный монотонный мотив. Входная дверь наверняка совсем не закрывалась. Она и сейчас была открытой. Едва я вошел, навстречу мне поднялась миссис Мартин. То же самое застиранное платье, то же подавленное выражение лица… Ну и вид для невесты героя!..

— Доброе утро, — сказала она.

— Ваш муж дома?

— Спит, — ответила она прежним сварливым тоном.

— Хочу поговорить с ним.

— Зайдите попозже.

— Мне нужно видеть его сейчас же! — повысил я голос.

— Он спит!.. В чем дело? — наконец-то она взглянула на меня.

— Кто там? — раздался изнутри голос Мартина.

— Никто.

Что-то заставило меня шагнуть вперед и рявкнуть, как когда-то на плацу:

— МАРТИН!!

— Сэр! — рявкнул он в ответ и рысью выбежал из дома еще до того, как замерло эхо. Увидев меня, он остановился, мигая от яркого света солнца. Наверное, мы оба были ошарашены: я — отвратительным настоящим, он — грубым окриком, врезавшимся ему в память с военной поры. Меня обескуражил его облик. Он выглядел дикарем. Лицо покрывала многодневная щетина, одежда грязная, мятая, вся в пятнах. Но за внешностью его ощущались собранные в комок нервы.

Дотронься я до него, показалось мне, и меня убьет ток высокого напряжения. Я шагнул ему навстречу. Когда нас разделяло всего два шага, он весело улыбнулся:

— Привет, Шкипер!

— Вот решил зайти, поболтать, — сказал я.

— Поболтать? — Он повернулся к жене и мотнул головой, та тут же зашаркала в дом. — О чем поболтать?

— Да так, о старых временах.

— А, об этом… — он достал из кармана рубашки хаки сигарету, с трудом зажег ее несколькими нервными движениями. Напряжение не проходило. Достаточно искры… — Не много о них скажешь, верно?

— Пожалуй, что не много… А как сейчас идут дела?

Он взглянул мне прямо в глаза и с совершенным удовлетворением сказал так, что мне стало противно:

— Думаю, что мне живется совсем неплохо.

Кто-нибудь посмелее меня бросил бы оценивающий взгляд на его гараж, на его жалкое «дело», но я себя не мог заставить сделать это. Я сказал:

— Что ж, хорошо… А мне нравится у вас в Плеттенберге. Только сейчас немного неспокойно…

— Да, неспокойно. Смешно, правда?

— Смешно?!

— Конечно. Все эти фараоны бегают, бегают, а толку мало.

— В убийствах нет ничего смешного.

— О, конечно… А как их убили?

— Кто-то устроил им шлагбаум.

Он замер на месте, а я, увидев это, готов был проглотить собственный язык. Я назвал удар ребром ладони по горлу, которым убили двух жителей деревни, тем жаргонным словом, каким мы его называли в военное время. И мы хорошо помнили его. «Шлагбаум» — так назывался у нас этот прием. Потея на солнце, я все раздумывал, действительно ли словечко это вырвалось у меня случайно, или же я желал произнести его в глубине души… Мы глядели друг на друга в упор. Мы оба знали, что произошло.

— Надо же такое сотворить, — произнес он наконец самым непринужденным тоном, а потом, поворачиваясь ко мне спиной, добавил: — Знаешь, мне кое-что нужно сделать… Пока, Шкипер.

Через минуту я стоял перед гаражом в одиночестве.

— Ты должен сообщить им об этом! — горячо убеждала меня Хелен. — Ты должен сказать им об этом сейчас же! — никогда еще я не видел у нее таких решительных глаз. — Что же, ты не видишь разве: ведь и ты сам, кроме всего прочего, находишься в страшной опасности?!

Я всего несколько минут назад возвратился от Мартина Убийцы и теперь сидел на ее кровати в доме моего тестя. Хелен была прекрасна. При других обстоятельствах я ни о чем другом и не думал бы. В доме царил обычный утренний покой. Над головой раздавались величественные шаги старого Форсита, расхаживающего по веранде. Стоило мне рассказать о встрече с Мартином, как ее возбуждение и страх выросли больше моих собственных. Она настаивала, требовала, чтобы я немедленно шел в полицию!

— Но ведь это только догадка, — не очень уверенно возразил я.

— Ты же и сам отлично знаешь, что это совершенно точно… Если ты не пойдешь, то пойду я, — она сокрушенно покачала головой, волосы растрепались, глаза блестели, и вся она подалась вперед.

— Он спас мне жизнь.

— Ну, теперь-то он этого уже не сделает… Ну неужели же ты не понимаешь?! — яростно воскликнула она. — Кем бы он ни оказался, нормальным или ненормальным, теперь он прекрасно понимает, что из всех живущих в Плеттенберге тебя нужно убить в первую очередь!

— Мне почему-то кажется до сих пор, что это моя вина.

— Милый, — она положила свою теплую руку на мой локоть, — если имеется твоя вина, то существует единственный способ искупить ее.

Да, я знал, это была чистейшая правда. Понимал, что Хелен сумела добраться до самого главного, отбросить все мелочи. Так бывало уже не раз. Да, я должен сообщить полиции о своих подозрениях, точно так же, как после всех дней нерешительности все-таки признался Хелен. Я должен твердо знать: с кем я. Иначе я погиб.

Я вспомнил о том, как выдал свои подозрения человеку, которого подозревал. Это было крупной ошибкой, и повинен в ней был только я. Только одним способом можно теперь очистить себя. Я поцеловал Хелен, встал с постели и еще раз взглянул на нее.

— Хорошо. Я пойду прямо сейчас.

— Иди, дорогой, и никуда больше не заходи, — велела она. — Береги себя. Я тебя люблю.

А полиция вот меня явно не любила. В лице Ван Виллингена она любила меня меньше любого другого на белом свете. Я рассказывал ему свою историю, и лицо полицейского сержанта становилось все холоднее и холоднее. Под конец он глядел на меня так, словно я и был убийцей, словно я и перевернул всю деревню вверх дном. Судя по всему, он никогда не испытывал особой любви к англичанам, и вот его сдержанность полностью оправдалась.

— Почему вы сразу не пришли к нам? — спросил он, едва я закончил рассказ. — Я же ведь еще вчера говорил, что нам нужна любая помощь. Помните?

— Помню, — запинаясь, ответил я. — Но ведь это всего-навсего догадки. — Я чувствовал, что смогу сказать наверняка, убийца ли он, только если поговорю с ним.

— Вы говорили как-то, что он ваш старый приятель, — Ван Виллинген постукивал карандашом по столу.

— Да.

— А вы уверены, что не предупредили его нарочно?

— Уверен. Это была просто ошибка с моей стороны.

— Вы чертовски правы. Это действительно ошибка, — полицейский поднялся и, возвышаясь надо мной как скала, протянул руку к лежавшему позади поясу с кобурой. Рукоятка револьвера сверкнула на солнце, когда он застегивал ее на талии. — Вам лучше сейчас быть с нами, — с тяжелой иронией сказал он. — На случай, если будут другие ошибки.

Гараж оставался таким же, как час назад, когда я ушел отсюда. Заброшенный, обшарпанный, неухоженный. В такое место возвращаться каждый вечер, год за годом… На стук сержанта ответила миссис Мартин.

— Миссис Мартин?

— Да, что там еще?

— Хотелось бы увидеть вашего мужа.

— Вы опоздали всего на несколько минут, — мне показалось, что в ее унылых глазах мелькнула искорка торжества. — Ему пришлось уехать. Он сказал, по срочному делу. Некоторое время его не будет дома…

— Что еще за срочное дело? — недоверчиво в пятый или шестой раз спрашивал полицейский. — Что могло заставить вашего мужа уехать так поспешно? Должен же он сказать вам хоть что-то. Куда, например?

Миссис Мартин сидела напротив сержанта за столом в пыльной конторке гаража. После часа активного допроса она оставалась трогательно и неподкупно верной мужу. Ван Виллинген испробовал все: угрозы, уговоры, обращение к здравому смыслу, к ее любви к попавшему в беду человеку. Ничего не возымело эффекта. Или она совершенно ничего не знала, или была обстоятельно обучена Мартином.

Вот уже несколько раз подряд она отвечала одной и той же фразой:

— Он мне не все говорит… Зачем мне все знать?.. Это его дела… Он сказал, что по срочному делу…

— Но он ведь не взял «джип»?

— Нет… Я же вам сказала… он взял свою машину.

— Что же это было за срочное дело?

— Я не знаю, — она нервно погладила рукой щеку.

— Ему кто-нибудь звонил по телефону? Вы же знаете, мы можем это и проверить.

— Тогда я вам больше не нужна, — с отчаянным нахальством возразила она.

Полицейский оставил ее реплику без внимания и спросил:

— В каком направлении он уехал?

— Я за ним не следила.

— Значит, вам безразлично, куда он ездит?

— Конечно, нет.

— А что тогда он мог делать по срочному вызову?

Мне показалось, что она вот-вот сдастся, но, когда этот миг наступил, ее поведение меня ошарашило. Она с ненавистью посмотрела в глаза полицейскому и закричала неожиданно:

— Почему вы не оставите его в покое? Он стоит сотню таких, как вы!

— Возможно, — согласился Ван Виллинген, неожиданно успокоившись. — Просто я хотел бы с ним поговорить. Вот и все. — Он говорил так, словно узнал уже все, что нужно, и собрался уходить. Поэтому, когда он поднялся из-за стола, я ничуть не удивился. — Так вы не хотите нам помочь, а?

— Я же вам говорю, что не знаю, куда он уехал, — ответила миссис Мартин.

— Тогда мы сами вам об этом сообщим, — жестко сказал полицейский. — Сразу сообщим, как только узнаем.

Мы шли обратно вместе. Огромный светловолосый полицейский вышагивал рядом со мной по главной улице Плеттенберга и делился своими мыслями.

— Она знает, — угрюмо бормотал он. — Все она знает… Заметили, как она сказала: «Он стоит сотни таких, как вы»? Это его мысль. Это он ей внушил. Он мог сказать ей так, хвастаясь своими убийствами. Тем, что ему все сходит с рук.

— Быть может, она имела в виду, что он хороший человек, несмотря на бедность и неудачу с гаражом, — с сомнением возразил я. — Что он хороший человек по отношению к ней.

— Нет, она имела в виду совсем иное… — покачал головой сержант. — Это его мысли. Он против полиции… Я даже слышу, как он произносит эти слова. — Он остановился у перекрестка, где расходились наши пути, засунул руки за пояс и, прищурившись, уставился на море. — Свинья! — с удивительной злобой вдруг сказал он. — Проклятая бесполезная белая свинья!

В слове «белая» звучала бесконечная ненависть. Для Ван Вилливгена совершенное Мартином преступление было крайностью даже для преступника. Полицейский считал, что белый вообще не может совершить преступления. Что белый просто не может совершить преступления только потому, что он белый. Что он всегда должен держаться буквы закона. Такова местная традиция. Все преступления сваливать на негров, на цветных. Единственным настоящим врагом для полицейского был негр. Белый правонарушитель подводил всех белых, непростительно нарушал традицию, сложившуюся схему.

Я почувствовал, что он смотрит на меня застывшим взглядом.

— Ваш друг может сейчас быть где угодно, — сказал он с той же злобой в голосе. — В его распоряжении вся Южная Африка… Где он сейчас, по-вашему?

— Он еще может появиться, — неуверенно ответил я.

— Вы-то знаете, как у него работает голова, — сказал Ван Виллинген, словно не слыша моих слов. — Если у вас появятся какие-нибудь новые соображения о его местонахождении, приходите ко мне. Только СНАЧАЛА, а не потом.

Я целый день думал о его словах и теперь точно знал, что делать. Нужно помочь полиции, чем могу. Нужно назначить себя главным палачом. Но прежде чем сделать это, мне предстояло выдержать домашний скандал. Хелен, упорно настаивавшая на моем признании в полиции, теперь дико протестовала. Она не хотела, чтобы я присоединился к «полевым» действиям полиции.

— Неужели тебе недостаточно всего, что ты натворил? — горько спрашивала она.

Это мне показалось несправедливым, и я сказал об этом.

— Несправедливо? — передразнила она. Это была первая наша серьезная ссора, и мы понимали, какой невероятный случай был ее поводом. — Несправедливо? Ты, наверное, думаешь, что это игра в прятки. Убийца на свободе. Из-за тебя в основном… И ты еще хочешь поиграть с ним в бойскаутов… А чем ты, собственно, можешь помочь полиции?

— Мне известно, в каком направлении работает голова у Убийцы, — я начинал злиться, но мое отношение ко всему происходящему было самым серьезным. — Этим вот я и могу помочь им.

— Так ты просто хочешь устроить на него охоту… Хочешь позабавиться?

— Какая тут забава… Ты сама сказала, что все произошло по моей вине. Я с этим не собираюсь спорить. Но здесь имеется и более давняя моя вина.

— О, ради бога! Не будь таким романтичным! — взорвалась она.

— Будет даже лучше, если его поймаю именно я.

— Как это лучше?

— Лучше, чем кто-то другой.

— Но ведь он сумасшедший!

— Именно это я и имею в виду.

Я не мог объяснить Хелен своих чувств, да и сам в них не мог разобраться. Хелен все еще пылала от злости, когда я уходил. Однако, откровенно говоря, я действительно не хотел, чтобы Мартина поймал кто-нибудь другой. Сначала, по крайней мере. Все-таки убивать его научил я.

В полицейском участке, стоя спиной к двери, Ван Виллинген изучал карту района. Мартин исчез уже сутки назад, и охота за ним шла полным ходом.

— Ну, что вы можете нам сказать? — резко спросил он через плечо.

Я сглотнул подступивший к горлу комок. В наших отношениях чувствовалась напряженность. Очевидно, он обвинял меня в том, что я спутал ему все карты. Он даже, возможно, подозревал меня в предательстве. Да, много было причин, чтобы я предложил свои услуги.

— Я много думал обо всем, — медленно начал я. — Думал о том, что он будет делать… Видите ли, я учил его не только убивать. Я также учил его и способности исчезать после подобных штуковин. У нас были специальные тренировки, на которых мы обучали «коммандос» уходить от погони.

— Что это за тренировки? — Сержант резко повернулся ко мне.

— Разные… В основном они сводились к одному правилу: не прячься, а растворяйся. Это значит, делай только то, что делают все. Найди самую обыденную обстановку и окунись в нее. К примеру, никогда нельзя прятаться в стог. Нужно просто встать рядом с ним и разыграть работника фермы. Нельзя прятаться под кровать — нужно лезть в нее.

— И разыгрывать мужа, да? — улыбнулся полицейский.

— Именно… Никогда не беги — иди шагом. Не ходи в одиночку — смешайся с толпой. И все в таком роде.

— Ну и?..

— Мартин все это помнит, память у него, как видно, хорошая… Но ведь он будет учитывать и то, что я вам буду помогать. А ведь мне все эти приемы хорошо известны. Я же сам его обучал этим приемам. Ему придется решать: следовать ли правилам или же блефовать.

— Ну? — снова поторопил меня сержант, все еще хмурясь.

— По всем правилам, нашим правилам, он сейчас должен податься в какой-нибудь большой город. Кейптаун или Порт-Элизабет. Затеряться там в толпе. Самым худшим для него сейчас, с точки зрения «коммандос», было бы прятаться где-нибудь здесь, поблизости.

— Значит, придется гадать?

— Да, придется гадать… Моя догадка такова. Чтобы обмануть меня, он полезет в самое опасное место, в самое безнадежное. Он направится в самую настоящую мышеловку, куда не полез бы ни один тренированный человек.

— И где же такое место?

— Это Робберг, — я указал на висевшую позади него карту.

— Робберг… — повторил полицейский, когда я замолчал, бросил беглый взгляд на карту и сел к столу. Потом поглядел на меня снизу вверх прямым испытующим взглядом из-под мохнатых бровей. — Значит, Робберг, да? А как он надеется оттуда выбраться? Вы же сами сказали, что это ловушка.

— В том-то все и дело… В такой ловушке никому и в голову не придет искать его.

— И все же он в ловушке.

— За такой ловушкой никто и следить не будет. Он там может целый год проваляться, если потребуется. А потом охота будет закончена, все забудут, кого искали.

— Я этого не забуду, — резко ответил Ван Виллинген.

— Вы не можете прочесать всю Африку. Там Мартин может просидеть сколько захочет, а потом наконец скроется.

— Его кто-нибудь обязательно заметит. Или он просто умрет с голоду.

— Вовсе не обязательно, чтобы он попадался кому-то на глаза, — убежденный в своей правоте, я отчаянно старался доказать это полицейскому. — Вспомните, сколько там пещер… Мы его там можем искать целых полгода и не найти, в какой из них он прячется. Ночью Мартин может рыбачить. Может ловить дасси. Может воровать консервы из рыбачьей хижины. Их там оставляют и никогда не делают список того, что именно оставлено. Там много дров и воды. Если его и заметит какой-нибудь рыбак, то подумает, что и он ловит рыбу.

Я говорил достаточно долго, и полицейскому потребовалось много времени, чтобы усвоить все эти аргументы. Он отвел от меня глаза и стал смотреть в окно. Там, за окном, было полно тепла и света, море искрилось на солнце. Какой контраст между прекрасным пейзажем и делом об убийстве!

— Все это вполне возможно, но я в такое просто не верю, — после длительной паузы сказал сержант.

И снова воцарилось долгое томительное молчание. Я почувствовал и облегчение и разочарование сразу. Познакомив со своей версией полицию, я исполнил долг, а примет она ее на вооружение или нет — дело второе. Я, конечно, желал, чтобы мои предположения оказались верными, но, судя но всему, предоставить возможность для ее проверки полиция не собиралась. Вряд ли обо всем можно было говорить более безразличным тоном, чем это сделал полицейский сержант.

— Не верю я в такое, — вновь повторил он. — Не такой дурак Мартин, чтобы закупорить себя на этом Робберге. До сих пор он не сделал ни одной ошибки и вряд ли начнет их делать теперь.

— Но следить-то за Роббергом стоит, конечно?

— Это мы сделаем, — кивнул Ван Виллинген, — Но прочесать весь полуостров невозможно, Для такой операции придется сюда согнать всю полицию от нашей деревни и до Иоганнесбурга. А полиции, вы знаете, в нашей стране хватает работы. Да, и штаб за такое мероприятие с меня шкуру спустит.

— Ну, до свидания… — оказал я, собираясь уходить. — И все-таки я считаю, что он там.

— Сообщу своим людям, чтобы они держали ухо востро, когда будут заглядывать на Робберг. Вот и все, что я могу сделать сейчас. — Голос его был далеко не приветливым. Наверное, я тогда все принимал чересчур близко к сердцу, но мне казалось, что он просто обрадовался, что я пришел к нему с такими глупыми предположениями.

Атмосфера в полицейском участке не внушала энтузиазма. В доме же она была накалена до предела. Хелен ни капли не остыла в своем гневе за то, что я собрался непосредственно вмешаться в охоту на Мартина. В мое отсутствие она наверняка воздействовала на Форсита. Никогда я не видел его еще таким хмурым и глухим. Обед в этот вечер прошел в подавленном молчании. Случайно взглянув в сторону кухни, я заметил печальное лицо Тиммоти, доброго малого. Негр, казалось, разделял мои сомнения, что все происходящее не очень-то похоже на медовый месяц.

Именно, об этом я и заговорил с Хелен после обеда, едва мы остались одни. Но и это ни к чему не привело.

— Лично у меня сейчас медовый месяц. А у тебя что-то другое. Охота на человека или нечто подобное… — холодно ответила она. — Раз ты хочешь этого, продолжай в том же духе. Но не думай, пожалуйста, что я разделяю твой энтузиазм.

— Но, дорогая, ведь я здесь…

— Что за польза от того, что ты только и знаешь бегать в полицейский участок? — Она глядела на меня холодно. — Что тебе сказал Ван Виллинген?

— Мы говорили о том, что предпримет сейчас Мартин, куда он может поехать, где спрятаться.

— И?

— Все, больше ни о чем разговора не было.

— Ты собираешься им помогать?

— Надеюсь, да. Мне бы очень хотелось.

— Что ж, если тебе это доставляет удовольствие… — Она пожала плечами.

— Но ведь сейчас-то я здесь, — повторил я.

— Очень мило с твоей стороны.

Она не остыла ни в этот вечер, ни в последующие двое суток. Полиция это время сохраняла все то же холодное отчуждение, хотя несколько в ином духе. Но потом события приняли другой оборот.

Эдди и Уайт, двое слуг из дома Форсита, ловили на живца недалеко от Плеттенберга. Точнее, на перешейке, ведущем к Роббергу. Эдди постоянно терял снасть. Так, по крайней мере, он рассказывал. Он забрасывал крючок в маленький заливчик, где не было, как ему известно, никаких мелей и подводных рифов. Крючок же его постоянно за что-то цеплялся.

В итоге он терял и приманку, и крючки, и поводки, и целые сажени дорогой нейлоновой лески.

Эдди и Уайту это показалось странным. Оба они прекрасно знали, что в этом месте чистое дно. Пока Эдди угрюмо мастерил в очередной раз снасть, Уайт забросил приманку примерно в то же место. У него сразу клюнуло. Он подсек и стал подтягивать к берегу какой-то довольно тяжелый улов, оказавшийся, однако, не рыбой и не морскими водорослями. Такого улова ни один из них не ожидал: чехол с заднего сиденья автомобиля.

Особенно они об этом не задумались, потому что многие сбрасывали с утесов мусор и никто об этом даже не знал. Совершенно случайно они рассказали об этом происшествии в деревне. Новость дошла до Ван Виллингена.

На следующее утро полицейские взяли деррик-кран, несколько стальных крюков и отправились туда, где вчера рыбачили негры. Дважды крюки забрасывались впустую, но потом крюк за что-то зацепился. За действиями полицейских наблюдала большая толпа: рыбаки, отдыхающие из отеля, репортеры. Мы с сержантом стояли рядом, наблюдая, как поворачиваются тяжелые колеса и звенящая стальная цепь тащит за собой из глубины тяжелый груз. Когда это «что-то» показалось из воды, все увидели помятый радиатор автомобиля. Толпа ахнула и в испуганном ожидании замерла.

Зеленая морская вода, смешанная с песком и водорослями, вытекала из окон машины. Когда наконец машина повисла над заливом, все увидели, что автомобиль был пуст.

— Это его? — спросил я полицейского.

— Да. Наверно, машину пустили оттуда… — он бросил взгляд поверх моей головы, на утесы. — Надо там поискать следы.

— А разве там есть дорога?

— Нет, дороги там нет. Только тропинка на Робберг. По ней даже такой маленький автомобильчик едва протиснется — такая она узкая.

— Тогда он, похоже, где-то поблизости… — я старался говорить это возможно безразличнее.

— Да, — согласился сержант и дружески мне улыбнулся, признавая наши новые отношения. Потом уныло промолвил: — Мне многое придется брать обратно. Ну что, быть может, пойдете на службу в полицию?

Ван Виллинген в некотором смысле не шутил, предлагая мне стать полицейским. Конечно, все дело не в том, что ему не хватало сотрудников: к полудню в Плеттенберг прибыло еще три десятка полицейских. Но моя правильная догадка о местонахождении Мартина доказывала мою ценность как человека, знающего психологию преступника. Как бы там ни было, он предложил мне присоединиться к поискам, и в тот же день после обеда поиски начались.

Когда сержант говорил, что для прочесывания Робберга «придется привлечь полицейских отсюда и до Иоганнесбурга», то был совершенно прав. Чтобы обыскать весь полуостров, каждый его фут, потребовалась бы целая армия. И даже в этом случае один только ленивый и невнимательный человек мог испортить все дело, проглядев какую-нибудь пещерку или кучу камней, где мог укрыться преступник.

Ван Виллинген располагал лишь семьюдесятью людьми, и, конечно, они не могли проверить каждую из пещер. Но могли все-таки значительно уменьшить количество тех укромных мест, где мог таиться Мартин Убийца.

Сойдя с перешейка, мы начали методичные поиски. Ван Виллинген руководил операцией с помощью портативной рации. Цепочка двигалась на юг, в сторону рыбацкой хижины. Туда, где камень уступал место морю. Как обычно, день выдался жаркий, но от этого он был не менее прекрасным. Подошвы людей давили тысячи ароматических растений, и в воздухе стоял опьяняющий запах цветов Робберга. В камнях прятались целые полчища дасси, разбегавшихся во все стороны, едва мы приближались к ним.

Я шел по центру восточного склона. Чуть ниже меня был Эдди. Еще ниже — двое полицейских, прочесывающих берег. Мы находились на полпути к южной оконечности Робберга, когда Эдди испуганно вскрикнул:

— Хозяин, смотрите! — И показал в сторону воды.

На секунду мне показалось, что он заметил Мартина. Но вскоре я разглядел колоссальную акулу. Наверняка это та самая Циндарелла, о которой рассказывала Хелен в день нашего приезда. Акула медленно плыла вдоль самых прибрежных камней.

Никогда я не видывал такой крупной рыбины. Огромных размеров в поперечнике и футов тридцати длиной. Оливково-зеленый цвет ее сиял на солнце, а ленивые движения хвоста вспенивали воду. Она казалась большой подводной лодкой. Один раз она мягко перевернулась на бок, в воде блеснуло ее белое брюхо и громадная зубастая пасть. Я видел, как в панике бросались врассыпную мелкие рыбешки. Мы следили за ней, остолбенев, пока она не скрылась из виду.

— Циндарелла, хозяин, — сказал Эдди.

Я вздохнул. Да, на самом деле сегодня не поплаваешь…

Мы подходили к середине Робберга. Я и мои спутники заглядывали в пещеры и пещерки, которые служили убежищем мириадам летучих мышей, сов, дасси и теперь, возможно, Мартину Убийце. Их было множество. А я не переставал размышлять о том, какой следующий ход сделает преступник. Ему удалось дурачить нас целых три дня, и он мог заметить приближающуюся цепочку поисковой группы. Он мог догадаться, что нашли его автомобиль или что я взялся его перехитрить.

Если он уже отыскал себе подходящую пещерку, то будет отлеживаться, пока мы не пройдем мимо… А вдруг он выкинет очередной финт?

Нам не пришлось долго ждать, чтобы узнать о выбранном им пути.

Взглянув мельком вниз, на морской берег, я заметил, что один из прочесывающих, шедший чуть пониже Эдди, постепенно отстает. Машинально пересчитав идущих, я отметил, что этот отставший — четвертый человек между мной и морем, и подумал, что, вероятно, его прислали, чтобы усилить нашу группу. Несколько раньше там было всего трое, кроме меня и Эдди: полицейский, еще один негр и отдыхающий из отеля, вызвавшийся в помощники. Этот четвертый шел все медленнее и медленнее. Я махнул ему рукой, приказывая прибавить шагу и выпрямить цепь. В ответ он тоже махнул и, как мне показалось, зашагал быстрее. Потом его скрыла скала, а когда я оглянулся в следующий раз, четвертого уже нигде не было.

— Эдди! — нетерпеливо крикнул я и остановился, чувствуя, как все у меня внутри оборвалось… — Эдди, где тот, что шел ниже тебя?

— Все там, хозяин, — явно удивленно ответил негр, махнув рукой в сторону морского берега.

— Сколько их там?

— Трое, хозяин.

— А минуту назад их было четверо.

— Ай-ай! — Он прикрыл рукой рот, что означало испуг. И дрожащим голосом повторил: — Их было четверо!

Я резко повернулся и побежал к связисту с переносной рацией. Карабкаясь по склону, задыхаясь, я не переставал все же восхищаться находчивостью, и хитростью Мартина. Сердце мое готово было выпрыгнуть из груди. Он проскользнул сквозь наше оцепление, используя классический прием прячущегося от противника «коммандос»: растворился на местности, делал то же, что делали все. Он использовал первую же возможность скрыться, исчезнуть. Мартин Убийца находился в цепи прочесывающих достаточно времени, чтобы к нему привыкли, а потом растаял в камнях.

Задыхаясь от тяжелого подъема, я взобрался на вершину холма и вырвал из рук связиста микрофон. Мне сразу ответил Ван Виллинген.

— Он прорвался! Я уверен в этом. Он сейчас позади цепи! — закричал я.

Ван Виллинген, оставшийся в конце перешейка, крепко выругался:

— Я же здесь почти один!

— Растяните своих людей в цепь! Я сейчас же поверну своих!

— Но что случилось?

— Расскажу потом. Все.

Обратно мы шли быстрее. Возле самого перешейка я увидел картину, от которой у меня отлегло на сердце. Дюжина человек перекрывала узкое горло перешейка, и каждый из них видел другого.

— После сообщения прибыло еще несколько моих парней. Нам повезло. Он не мог проскользнуть. Так что же произошло?

Я объяснил тактический прием, использованный Мартином. Пока я рассказывал, лицо сержанта хранило ядовито-ироническое выражение.

— Неужели вы его не заметили? — раздраженно спросил он, когда я кончил.

— Нет, конечно… Разве вы не понимаете: он шел вместе со всеми с того момента, как его заметили. Став частью общей картины, он улизнул.

— Ну, здесь-то он не мог проскользнуть, — повторил полицейский, окидывая взглядом окрестности. — Времени у него на это не было. Вы, наверное, снова прошли мимо него.

— И не мудрено: кругом столько пещер.

— Что ж, рисковать больше не будем… Мы запечатаем полуостров так, что никто отсюда не уйдет. Не возражаю, если придется так ждать целый год. — Голос его был угрюмым и решительным. — Если мы плотно запечатаем перешеек, с Робберга ему не уйти. Единственный путь — по суше, а выплыть отсюда нельзя из-за акул. Остается только подождать.

Я покинул Робберг около семи вечера. На землю спускались сумерки. Оставаться там не было смысла. Ван Виллинген, вернув всех людей с полуострова, плотно закупорил перешеек и практически взял под контроль каждый ярд. Едва ли в данной ситуации я мог оказать ему большую помощь, чем здоровенные местные полицейские с фонарями и тяжелыми дубинками из железного дерева. Кроме того, мне хотелось домой, какой бы прием там меня ни ожидал.

По пути домой я все время возвращался к словам Ван Виллингена о том, что Мартин не сможет выплыть с полуострова. Они меня почему-то тревожили… Никак я не мог понять почему. Опять звенел в голове колокольчик тревоги. Снова напоминал о прошлом. Но о чем именно?.. Никак не вспомнить.

Что же?.. Что-то связанное с опасностью, с побегом, с решением какой-то задачи… Из головы не выходила плывущая вдоль самого берега Циндарелла… А возможно, и были… Подходя к дому, я отказался от попытки немедленно разобраться в этой головоломке. Я предчувствовал, что мне предстоит иметь дело с еще одной — с Хелен.

Женщины загадочны, непонятны, восхитительны. Никогда до этого вечера я не получал большего доказательства этой формулы.

Едва я вошел в дом моего тестя, едва открыл дверь, как услышал крик Хелен. В следующую же секунду она бросилась мне на шею, словно я только что возвратился из успешной экспедиции к Северному полюсу. А ведь еще утром она головы не подняла, когда я объявил, что иду в полицейский участок.

— О милый! Я так боялась, что тебя убьют! — воскликнула она.

— Убьют?!

— Да, да!.. — Она снова целовала меня, и трудно вообще было представить в этот момент, что смерть существует на свете. — Мы слышали, что нашли машину. Я знала, ты пойдешь искать этого ужасного человека. Что там было?

Я коротко описал ей дневные события вплоть до неудачного прочесывания Робберга. Однако в заключение утешил Хелен тем, что Мартин в данный момент крепко заперт новым кордоном.

— Так, значит, ты был прав, когда указывал Виллингену местонахождение убийцы?

— Похоже на то.

— Какой ты умный!

— И голодный.

— И любимый.

— И любящий.

— Постараюсь обо всем этом позаботиться.

Она провела меня в гостиную, где я оказался лицом к лицу с фигурой Джеймса Форсита, восседавшего в кресле наподобие некоего символического олицетворения Злой Воли.

— Вы вернулись?! — устрашающе гаркнул он. — Давно пора!

— Папа, не будь зверем с моим мужем! — твердо сказала Хелен, держа меня под руку.

— А, что ты сказала? — приложил он ладонь к уху.

— Ты слышал.

Он было заговорил, но сразу умолк. Стоило Хелен повернуться ко мне спиной, он подмигнул, видимо поздравляя с победой.

Обед прошел весело. Радость возвращения домой заглушила все мысля о Мартине, загнанном на пустынные склоны Робберга, о его отчаянии и одиночестве, о сырой пещере, в которой он прячется с компанией летучих мышей и дасси. Мы выпили шампанского. Тесть мой рассказал несколько историй о трансваальских пионерах. Истории их приключений были так преувеличены и неправдоподобны, что я не сомневался в их реальности. Хелен то и дело ловила мой взгляд влюбленными глазами. В дверях кухни сиял добрый Тиммоти. Он радовался за всех.

Хелен уже ушла в спальню, а я собирался пожелать тестю спокойной ночи, когда он сказал несколько слов, все изменивших и решивших.

Мы беседовали о Циндарелле, огромной акуле.

— Рад, что вам удалось увидеть ее, — произнес Джеймс Форсит. — Мне вот видеть ее не доводилось. Но зато я видел акулу, пойманную в Дурбане несколько лет назад. Весом больше сотни фунтов… Ничего с такой штукой не сделаешь, если свалишься со скалы не вовремя… Если, конечно, нет с собой этой химии.

Химии… химии… Отпугивающего акул препарата! Колокольчик тревоги отчетливо зазвонил в моей голове. Теперь мне было известно, как решил скрыться Мартин Убийца.

Девиз королевских морских пехотинцев — Per mare, per terram,[1] что попросту значит: иди в любое место, иди куда пошлют. В войну этот девиз вызывал появление странных привычек, вызывал присутствие в солдатских рюкзаках некоторых необычных предметов. Потому-то никого не удивляло, что при форсировании Рейна в 1944 году у Мартина был с собой пакет порошка для отпугивания акул.

Пакет подарил Мартину один из американских летчиков. Этой новинкой, помню, Мартин был очень доволен.

— В первую очередь для меня — безопасность, — хвастливо говорил он, показывая солдатам «реактив». Наверное, он решил, что раз нам суждено намочить ноги хотя бы но колено, то он должен быть готовым к любой опасности, исходящей из глубин.

Он тогда гордо уложил пакеты в рюкзак, не забыв и инструкцию пользования порошком. За всем этим следовало множество шуточек и настойчивый слушок, что Мартин уже испытал свою химию, вырастив для этого плавники из собственных лопаток… Потом об этом случае совершенно забыли.

Странная вещь — военные сувениры. У меня есть знакомый, который до сих пор хранит на каминной полке взрыватель мины, оторвавшей ему ногу. Лично я, например храню фашистский Железный крест третьей степени.

И вот теперь я точно знал, какой сувенир прихватил с собой в Южную Африку Мартин Убийца.

— Дорогая, я просто уверен в этом, — говорил я Хелен. — Он проплывет вдоль берега, несмотря на акул, вылезет за спиной у кордона. Берег-то сейчас вообще никто не охраняет.

— Согласна, но разве ты обязательно должен идти? — спросила Хелен.

— Должен.

— Почему бы тебе не доверить это дело полиции?

— Хочу сделать все сам.

— Когда ты предлагал выйти за тебя замуж, то говорил, что служишь заштатным бухгалтером, а не полицейским.

— Я снова превращусь в бухгалтера, только завтра, — заверил я ее.

И снова разгорелся прежний спор. Хелен считала, что я просто ищу на свою голову приключений. Но теперь все было несколько иначе по сравнению с предыдущей ссорой. Сегодня она была нежна и ласкова со мной… И опять я не мог разобраться, почему мне хочется заняться этим делом. Была, впрочем, одна причина: начав дело, я, бесспорно, хотел сам довести его до конца.

— Бери большую машину и будь осторожен, — неожиданно решилась она.

— Обещаю.

— У отца есть пистолет. Он тебе потребуется?

— Думаю, да.

Через минуту со старым «лютгером» в кармане и с привкусом помады Хелен на губах я уже катил по прибрежной дороге к Роббергу, где меня ожидало свидание с Мартином Убийцей.

За милю до Робберга я выключил фары, хотя все еще был скрыт от полуострова песчаными дюнами. Замаскировавшись таким образом, я медленно ехал по проселочной дороге к берегу. Я выбрал восточную сторону полуострова не случайно: западный берег представлял собой неприступные утесы, о которые разбивался вечный океанский прибой и на которые но мог бы забраться даже, самый лучший пловец.

Остановив машину, я пешком пошел через дюны к берегу. Вскоре я уже стоял у самой кромки воды.

Слева светились огни Плеттенберга, самыми яркими из которых были те, что освещали вход в отель. Передо мной Простиралось темное беспокойное море. Оно плескалось и ценилось у ног, рябя поверхность песка миллионами мелких волн, опережающих волну прибоя. Справа возвышался громадой Робберг.

Повсюду чувствовалась бурная активность. Ван, Виллинген доставил на перешеек несколько переносных отличных прожекторов. Слышался ровный стук генератора. Виднелись расхаживающие взад-вперед тени полицейских, приглядывающихся в неровном прожекторном свете к скалам и камням. Там и сям мелькали искорки лагерных костров. Временами слышался собачий лай. Очевидно, привели ищейку. А над всем этим висел гомон тысяч морских птиц, потревоженных таким вторжением.

Я присел за камнем, лежащим прямо на неровной линии иссохших водорослей и прибитого к берегу высоким приливом древесного плавника. Иногда я поднимал привезенный с собой бинокль и оглядывал береговую линию Робберга. Но луна еще не поднялась. Было слишком темно. Видимость терялась на расстоянии всего нескольких ярдов. Я сидел и ждал. Было довольно прохладно.

Неожиданно из темноты я услышал шепот Хелен:

— Я тебя люблю.

Если вам предоставят возможность выбрать, каким именно способом перепугаться до смерти, соглашайтесь на этот. Я отругал ее за то, что она не осталась дома, как обещала. Потом поцеловал за то, что она пришла. Муж должен уметь соблюдать справедливое равновесие!

— Но как тебе удалось меня увидеть?

— Я заметила машину и сообразила, где тебя примерно надо искать. А потом разглядела твой силуэт на фоне прибоя. Становится светлее.

Да, это было так. Небо над морем светлело: скоро взойдет луна.

— Ты весь дрожишь, — заметила Хелен.

— Здесь холодновато.

Кофе и бренди облегчили ожидание, которое было то нестерпимо напряженным, то скучным. Курить мы не решались, потому что эта часть берега для всех должна казаться совершенно безлюдной. Мы разговаривали шепотом. Всего в двухстах ярдах от нас были свет, шум и суматоха. Ровный стук генератора как бы гарантировал покой и безопасность. А здесь стояла задумчивая тишина. Здесь были только море и чайки.

Взошла луна. Когда ее свет стал достаточно ярким, я чаще поднимал бинокль и внимательно осматривал узкую полоску моря вдоль берега. Теперь уже мокрые камни, откуда, по моим предположениям, мог отправиться в путь Мартин Убийца.

Я подумал о том, какие страхи должен испытать всякий решившийся на такое плавание. Подумал о фантастическом самообладании, которое требовалось для того, чтобы спуститься в темную воду, полную носящихся вокруг тебя теней, и довериться исключительно пакетам химического вещества, лежавшего без применения не меньше двенадцати лет, а потом плыть, плыть и плыть, отлично зная, что неумолимый враг подстерегает тебя со всех сторон… И при этом ему придется бросать пакетик впереди себя и каждый раз надеяться, что удастся доплыть до него… Я снова, вздрогнул. Устроившаяся на моем плече Хелен сразу подняла глаза.

— Тебе холодно?

— Нет, просто я подумал… — объяснения казались ненужными.

— Когда он вылезет на берег, будь осторожнее, ладно? Он теперь в отчаянном положении. Может выкинуть что угодно.

— Я буду держать его на безопасном расстоянии. И ты тоже. Пистолета у него нет. А если имеется, то его нужно завернуть во что-то, пока он находится в воде. Иначе из него не выстрелишь. Так что и в этом случае он быстро не сможет его развернуть.

— Все равно не рискуй попусту.

Полночь. Час ночи… Лагерные костры над нашей головой стали гаснуть один за одним. Только прожектора продолжали ярко гореть, пронизывая лучами темноту. На их фоне резко выделялись двигающиеся фигурки часовых.

В какой раз уже я направил свой бинокль вдоль берега, разглядывая блестящие в лунном сиянии мокрые камни и зияющие между ними темные места. Примерно в миле от меня, как почудилось, мелькнула какая-то тень и исчезла, поглощенная тенью большой скалы. Целую минуту я изучал это место. Глаза мои стали болеть и слезиться. И вот от ближайшего к воде края большой тени отделилась тень поменьше. Освещенная холодным лунным сиянием, она приобрела очертания человеческой фигуры, совсем крохотной на фоне могучих скал… Фигура замерла на некоторое время у самой кромки воды, затем, скользнула вниз и исчезла из виду.

— Это он! Поплыл! — свистящим шепотом произнес я и почувствовал, как зашевелились волосы на моей голове.

Я напряженно вглядывался в морскую поверхность, но видел лишь пенистые верхушки вздымающихся волн. Тогда я стал разглядывать пространство левее полуострова. Я знал, что Мартин будет держаться подальше от прожекторов. И вскоре на гребне волны я заметил темное тело, более темное и плотное, чем сами волны… Конечно, это не вода…

Через некоторое время это повторилось. Теперь тело было ближе и виделось яснее. Я торопливо лег на землю. Когда поднялась новая волна, самая высокая, на ее гребне я разглядел очертания человеческой головы.

Человек медленно, рывками приближался к нам. Он часто останавливался. Я предполагал, что он тогда бросает вперед очередную порцию спасительного химического вещества. Интересно, как близко подплывают к нему самые смелые из хищниц? Касались ли они тела своими холодными тушами?.. Это не выходило у меня из головы.

Вскоре он стал виден и невооруженным глазом. Я различал светлеющее пятно его лица, пенистый след позади головы. Он должен вылезти на берег прямо перед нами.

— Держись сзади, не вставай между нами, — прошептал я.

Мартин Убийца должен был вот-вот выйти на берег. Он уже сражался с прибоем, упрямо стаскивающим его назад в море. Наконец он поднялся, с трудом выпрямился и прошел вброд несколько последних ярдов. Мы уже слышали его хриплое дыхание. Наверное, он смертельно устал.

Спотыкаясь и покачиваясь, он сделал несколько шагов по наклонному берегу и внезапно остановился, словно настороженное животное. Держа наготове пистолет, я вышел из тени и произнес фразу, которую говорил совсем недавно:

— Привет, Убийца!

Мартин остолбенел. Мои слова прозвучали для него как гром с ясного неба. После всего пережитого, после того, как ему удалось перехитрить преследователей, его обнаружили. Мое появление из темноты лишило его способности соображать. Он уставился на меня, не веря своим глазам. Его усталое, неровное дыхание замерло. Потом он задышал еще чаще и с хрипом, словно дрался не на жизнь, а на смерть.

В лунном свете он мог кого угодно испугать своим видом: грязная, разодранная в клочья одежда, прилипшая к телу, ручьями сбегающая с нее вода, торчащая клочьями, как у дикаря, борода… Тело его сжалось, словно пружина, и он прошептал:

— Боже мой, да это же Шкипер!..

Я лишил его последней надежды спастись. И мне было жаль его — с этим я ничего не мог поделать. Я не мог отделаться от чувства, что избиваю лежащего человека. Но я заставил себя вспомнить и о жестоких ограблениях, и о трех убийствах, совершенных его руками… Но мои переживания как рукой смело, когда я заметил, что он выпрямился и незаметно придвигается ко мне.

— Стой на месте! Не двигайся! — крикнул я. — Пистолет мой заряжен.

— Да ты с ума сошел! — огрызнулся он, но все же остановился, тяжело дыша и дико сверкая глазами. Нас разделяло лишь несколько ярдов. — Я чуть не убил тебя сегодня. Ты прошел всего в футе от меня! — сказал он. — Жаль, что не убил… Это ты предложил устроить прочесывание?

Я кивнул, ни на секунду не сводя с него глаз.

— Догадался, что ты подашься на Робберг, — сказал я. — И про эту химию тоже вспомнил.

— Старик Шкипер… У него такие штучки не пройдут… И в войну тоже…

— Что тоже?

— Это ж ты учил нас всему.

За моей спиной раздался шорох. Я не оглянулся. Хелен вышла из тени и встала рядом со мной:

— Этому он вас не учил!

— Что, семейный отряд? А? — Мартин перевел взгляд с меня на Хелен. В голосе его звучала злобная насмешка, но чувствовалась горечь о том, чего у него не было никогда и никогда теперь уже не будет.

…И опять мне пришлось заставить себя ненавидеть его за содеянное. Наверное, он догадался об этих моих мыслях.

— Ну что, Шкипер? — заскулил он. — Может, отпустишь, а? Это ведь ты во всем виноват, честное слово! Это ты меня всему научил, ты меня таким сделал. Я никак не мог от этой науки избавиться… После войны мне уже никогда не везло. — Его сумасшедшие глаза искали сочувствия в моем взгляде. — Ты ведь не знаешь, что такое искать работу. Менять работу, когда найдешь ее. Менять одну за другой, потому что все смеются над тобой и смотрят свысока… — Дыхание его участилось. — Я ведь только и почувствовал себя человеком на войне. Мир — мерзость! Я только время терял до самых последних пор.

— Но ведь война кончилась двенадцать лет назад.

— Все равно, только теперь я немного ожил…

— Когда убивал?

— Когда становился самим собой.

Хелен затаила дыхание. Вот он, кошмар прошлого, словно говорила она. Вот оно, ужасное эхо войны. Ее последствия.

— Отпусти меня, Шкипер, — снова стал уговаривать он. Я почувствовал, как он напрягся, словно до предела закрученная пружина, и отступил назад, еще сильнее сжав пистолет. — Дай мне уйти… Просто отвернись. Ты никогда больше обо мне не услышишь.

— Не могу, Убийца.

— Что с тобой?

— Я должен передать тебя властям.

— Тогда дай мне выпить. — Он попытался шагнуть вперед. — Моя песенка спета.

— Нет! — резко крикнул я. — Не подходи!

Он следил за каждым моим движением с таким жутким напряжением, что от такой злобной сосредоточенности становилось страшно. Я тоже не сводил с него глаз, готовый к самому подлому его трюку. Знал, что при малейшей возможности он схватит Хелен, закроется ею как щитом, начнет душить ее…

Он поднял руки к лицу, протирая глаза от морской воды и приглаживая растрепанные мокрые волосы. Взгляд его метался с меня на Хелен, отыскивая слабое, незащищенное место. Но ни я, ни она не были в пределах его досягаемости. Неожиданно зубы его стали выбивать частую и мелкую дробь.

— Я спас тебе жизнь… И за это не отпустишь?

— Нет.

— Дай мне бежать!

— Нет.

— Тогда, ради бога, дай хоть выпить!

Я помедлил в нерешительности.

— Ладно, дам… Но потом мы пойдем. — Не сводя с него дула пистолета, я полез в боковой карман и достал оттуда фляжку с бренди. — Я брошу флягу на землю рядом с тобой. Вперед не двигаться.

Фляжка шлепнулась на песок, Мартин нагнулся, чтобы поднять ее…

Трюк его едва не получился. Он резко схватил флягу и неожиданно подскочил, как на пружине, вверх, швырнув мне ее в лицо вместе с горстью песка. Хелен вскрикнула, предупреждая меня об опасности. Я мгновенно отлетел назад. Теперь я опять был вне пределов его досягаемости, но глаза запорошил песок.

Если бы он тогда попробовал бежать, ему бы это наверняка удалось, но инстинкт убийства был в нем слишком силен. Вместо того чтобы прыгнуть в сторону и раствориться в темноте, он весь сжался, приготовившись к прыжку. Это позволило мне прийти в себя.

— Ни с места! — взревел я, и он застыл на месте, увидев направленное на него дуло пистолета. Нас разделяло несколько шагов.

— Ну, Убийца! — задыхаясь от гнева, проговорил я. — Теперь твоя песенка действительно спета.

Его потное, бледное лицо в лунном свете напоминало только что пойманную рыбу.

— Неплохо… — сказал он и нервно рассмеялся. — Только ты и мог меня опередить… И все-таки я попробую бежать, Шкипер.

— Буду стрелять!

— Лучше быть застреленным, чем повешенным. — Он повернулся ко мне спиной.

— Не будь дураком! — закричал я. — Сдайся властям. Может быть, тебя и не повесят.

— Попробую бежать. — Стоя ко мне спиной и пригнувшись для бега, он крикнул через плечо: — Не промажь, Шкипер! — Он огромным прыжком бросился вперед.

Я помедлил всего одну-две секунды, но мне они показались вечностью. Я чувствовал и свою вину, и свою утрату…

— О боже!.. — услышал я шепот Хелен, в котором звучали ужас и жалость. И в тот момент я выстрелил.

…Это было самое меньшее, что я мог сделать для человека, дважды спасшего мне жизнь.