Мне досталось… Но я любил гнев нашего капитана. Это был благородный гнев мужчины, — он не опускался до мелочей. Мне — нравилось.

Я стоял перед строем, а он кричал:

— Чекист!.. Твою мать!.. Недоделанный!.. Ты кого облевал, ты не себя облевал, ты всю роту облевал… Сторож!

Можно и дальше цитировать, нового ничего не будет. Я стоял по стойке «смирно» и про себя что-то бубнил ему, в отместку. Так у нас получался диалог…

Он ворвался полчаса назад в казарму, ненадолго заперся у себя в кабинете, потом приказал строиться… В пересказе капитана я выглядел опустившимся чудовищем, дегенератом с шизофреническими наклонностями, законченным алкашом. Так ему хотелось, он любил живописные сценки… Я прощал нашего капитана, ему, наверное, досталось побольше моего. Стоял с замкнутым, несколько испуганным, как и полагалось, лицом, изображая покаяние.

Но его не так-то легко было провести. Он отчего-то понимал, что я все понимаю. Мне не нужно было это знание, я его не хотел. Но оно получалось само собой. И никуда от него деться было нельзя… От этого он входил в раж по-настоящему… Но он был Командир, — кара Командиров глобальна. Потому, такому червяку, как я, возможно от нее заползти куда-нибудь.

— Трое суток губы, одиночки, чтобы посидел и подумал… И протрезвел заодно… Завтра с утра.

Последние слова… Зачем он про губу, меня пугать губой, что голодного черствым пряником. Знает же.

Эх, до дембеля далеко, как до Пекина пешком… Но дембель неизбежен, как смерть мирового капитализма.

Гроза прогремела. Невозможно наказать рядового дважды за один и тот же проступок.

Не спалось… Обычно я засыпаю мгновенно, как убитый, но, сегодня было не до этого. Что-то зудело внутри, какая-то тоска. А может быть, давал о себе знать похмельный синдром. Я лежал, слушая, как похрапывают рядом товарищи, по оружию.

Потом, когда надоело, потянулся к табурету и достал из гимнастерки военный билет. Там у меня хранится дембельский календарь. Тысяча девятьсот девяносто первого года, — года, как говорят по телевизору, белой козы.

Ручка была в тумбочке, я достал и ее. Аккуратно, при свете дежурного ночника, вычеркнул прошедший день, пятнадцатое января. До приказа осталось три с половиной месяца.

В коридоре, у титана с кипяченой водой, ползал по полу салага. Драил пол зубной щеткой… Ровно на четыре часа работы.

Его фамилия — Гафрутдинов, его выгнали за что-то из Казанского университета. Как в свое время Владимира Ильича.

Я встал, над ним, закуривая.

— Ну что, сынок, — сказал я негромко, — тебе тоже достается?

— Не понял, — коротко, по-военному, как учат, отвечал Гафрутдинов.

Он не желал осложнений. Их и так у него было больше чем достаточно. Он, как говорится, слишком много знал. И еще не докопался до истинной причины своих несчастий.

— Расскажу тебе притчу, — сказал я, — Про Южно-Африканскую республику, где одни негры. И немного белых… Так вот, если туда попадает какой-нибудь бедолага, бомж и все такое, из Европы, ему тут же вручают пенсию, машину и домик с прислугой. Чтобы не ронял авторитета расы. Я это сам прочитал, в книжке… Ты запомни…. Главное, не окочуриться от морской болезни по пути.

Сосок молчал, близоруко всматриваясь в гладкий кафель пола. Но мне не нужен был его ответ.

— Ты три-три, — сказал я ему, — Принимай жизнь такой, какова она есть.

Другой бы стряхивал пепел на чистый пол, чтобы показать разницу между ним и мною, но я не стал этого делать, похабил спичечный коробок.

— Давно из дома? — задал он глупый вопрос.

— Постойка-ка, посчитаю, — усмехнулся я. Потом посчитал: — Один год и девять месяцев.

— Это много, — пробурчал он. — Там теперь все по-другому.

— Да, — согласился я. — Это у нас, здесь, как тысячу лет назад. Даже тот же кафель… Только драят его другие.

Стрельнул чинариком в открытую форточку, выпил полкружки полуостывшей воды, и отправился восвояси.

Я уже побывал не так давно на губе, — прошлым утром. Куда привезли из санчасти мое бездыханное тело. Спал там часа три, пока меня не разбудили для разбирательства.

Прикатила целая комиссия: врач, замполит и дежурный по гарнизону, майор. Ну и, конечно, наш капитан.

— Расскажите обстоятельства происшедшего, — потребовал замполит. — Расскажите, как случилось, что вы упились до полусмерти на боевом, доверенном вам посту… Похвастайтесь.

Пост был, в действительности, сторожевой. Но какая разница… Я уже протрезвел, вдобавок мне здорово прочистили желудок в санчасти. И разобрался: для них дело — яснее ясного, они пришли — судить.

Кто я? — маленькая мышь, рядовой в бесконечной череде себе подобных. Один из шеренги. Открытый всем ветрам.

Они — тоже, может, из ряда, только их ряд покороче нашего. И перед ними был типичнейший случай, удовольствие для ума.

— Я не пил, — сказал я, и посмотрел на них виноватыми глазами.

Я, наверное, буду рыдать, когда, подхватив дембельский чемодан, оглянусь напоследок на уютные улочки нашей части. Меня уже сейчас посещает нечто сентиментальное, ностальгическое. Будто не спеша подползающая буря готовится поднять меня, как песчинку, зашвырнуть неизвестно куда, где разруха, голод, где вакханалия преступности, где никому я не нужен, как домашний хомяк, выброшенный за ненадобностью на помойку.

Мне кажется иногда, что моя жизнь должна принадлежать не мне.

Я вручил ее кому-то, но подлинного хозяина не знаю до сих пор. Имя его иногда брезжит на кончике языка, мерещится, — но до гортанных торжествующих звуков, вырвавшихся из глотки, дело не доходит.

Моя беда в том, что я когда-то попал служить не в десант, не в пехоту, даже не в грохочущие жестью танки, а в банальную роту охраны. Здесь через день, приходится стоять на посту… Там всегда остаешься один.

Один — вот ведь в чем дело. Вот — центр зла. Вот слабое звено армейской службы, до которого я однажды докопался…

Когда-нибудь, я знаю, через много лет, это скажется на мне, как синдром приобретенного иммунодефицита, — я снова полюблю одиночество. Без него, мне будет чего-то не хватать…

Прапорщик отыскал меня в умывальнике, где я брился, разглядывая себя в зеркале.

— Карпухин есть? — крикнул он, хотя прекрасно видел: старичок на месте.

— Я! — ору я во все горло.

— Собирайся на губу, записку выписали.

Он — само добродушие: я получаю то, что заслужил. За один год и девять месяцев я ни разу не подошел к нему с личной просьбой. Ни с одной, — из тех, которые так сближают посторонних людей. Потому, он не имел понятия о моих слабостях. Но подозревал: они есть.

— Не знал, что ты пьешь, — укоризненно сказал он, когда мы вышли из казармы. — А то бы дал совет.

«Не покупать абы где, паленую, из-за которой ты сейчас топаешь на губу»… Ох уж эти советы прапорщиков, желающих тебе добра. Мудрость жизни — перед ними, они хотят щедро делиться ею. И своей помощью. Была бы только на то моя воля.

Я ничего не ответил… То проснулась гордыня, неуместная в практической жизни. Но я уже потерял многое, так что не боялся лишиться той мелочи, что еще оставалась.

— Как не пил, — переспросил, улыбнувшись, замполит. — Совсем? Ни единой капли?

Наш капитан сидел за ними с каменным лицом. Его возмездие было впереди.

— Ни единой, — подтвердил я.

Последовала небольшая пауза, начальство переглядывалось. Официальное напряжение смягчилось в их позах, словно последовала команда: перекур!..

Так бывает, когда в длинной шеренге, среди серых будней, вдруг возникает простецкая душа, хитрющая такая бестолковка, на которую и должен, вроде бы, по службе рассердиться, а не можешь. Настолько с народным характером имеешь дело.

— Ин-те-рес-но, — раздумывая, сказал замполит. — Следовательно, вы утверждаете, что не были пьяны?

— Пьян был, — сказал я, и посмотрел на них виноватыми глазами.

Правое плечо моей шинели давно вытер ремень автомата. На улице — минус двадцать, бодрит. За высоким забором — дом с зеленой крышей, призрачный дымок из трубы. Кому губа, а кому дом родной.

Кому сказочная игрушка из рождественской открытки. С белыми тропинками в снегу и звенящими сосульками. С колодцем, колесо которого по-деревенски скрипит, и с местным дурачком, моего призыва сержантом, подарочком из учебки — Емелюшкой.

Часовой предусмотрительно открывает нам дверь в воротах, не требуя пароль. Он уже «стукнул» начальнику караула, тот выходит на крыльцо, радушно улыбаясь.

— Ба, какие люди, — говорит он.

Мне и старшему прапорщику.

— Принимай арестованного, — бросает прапорщик, — распишись в получении…. И чтобы строго по Уставу, никаких поблажек… Без этих самых, фиглей-миглей.

Он оглядывает меня с сомнением, будто бы заметил невзначай нарушение в форме одежды. Но то — взгляд безнадежности, ничего поправить во мне уже нельзя…

Без фиглей, без них. Мы дожидаемся, когда прапорщик уйдет, и дверь во дворе закроется на глухой засов.

— В шашки, дед? — предлагает начальник караула.

— Нет, спать хочу.

— Может, тебе похмелиться? — спрашивает он, понизив голос.

У меня в животе происходит рвотное движение, я едва успеваю удержать в себе подступающий комок.

Начальник, замечает мое настроение, и теряет ко мне интерес.

— Вольному — воля.

Одиночка у нас одна — темный квадрат, два на два, и с нарами на замке. Особо ретивые сержанты поливают пол водой, чтобы жизнь здесь не показалась малиной… Я сыплю на цемент груду Уставов, раскладываю их матрацем, сверху кладу два бушлата, накрываться буду шинелями.

— Если припрет начальство, закроешь камеру, — напоминаю я выводному.

Тот поглядывает на меня строптиво: вроде бы я в его власти… Но это обман зрения, — все-таки хорошо иногда побыть белым человеком… Он высок, смуглолиц, взгляд серьезен и непреклонен, он знает, кого прощать. А кого — нет.

Не одного строптивого губаря он уже учил уму-разуму вечерами в караульном закутке. Уже усвоил науку, куда совать кулаки, чтобы не оставалось следов. И на дедах попробовал силушку и злость… Но — на чужих.

Я предчувствую его будущую монументальность, верность традициям. Такой — не подведет. Нас били, и мы бьем, — миролюбиво скажет он где-нибудь месяцев через восемь молодому сопляку, с юшкой вместо усов… Но меня уже не будет здесь.

— Что уставился, как баран? — говорю я. — Тебе непонятно сказано?

— Понятно, — бурчит он неохотно, и исчезает.

Я заваливаюсь спать. Мне — тепло.

Мне снится приближение генерала, которого ни разу не видел. Приходит ко мне такой сон, всегда некстати… Я только слышал про него, слух о нем, будто шелест ветра, всегда рядом. Метка, которую он оставляет в нас.

Я верю: он есть… Может статься, подвалит еще счастье — узреть его. Он снится толстым, с дряблыми щеками, в нательной рубашке и штанах защитного цвета, с красными лампасами. С короткой стрижкой над бычьим лбом и проницательными старческими глазами.

Он любит нас, своих бойцов, — но нас, вот беда, слишком много для его — генеральской любви.

Чувствую, сладкие слюни стекают изо рта, холодя щеку. Пахнет, сквозь сон, пылью Уставав и потом старых шинелей. Сыростью одиночки.

Откуда такая тоска!

Дрыхнуть бы и дрыхнуть, сопеть в свою сопелку — трое суток подряд. Радоваться, что все отстали, никто не компостирует мозги, что кормят, содержат в тепле и не гоняют на работу. Что каждое утро я достаю вожделенный свой календарик и кромсаю в нем до неузнаваемости — канувшее число.

Согласен проснуться — через сто дней. Отутюженным, и с чемоданом в руках.

Серые цементные стены… В них что-то такое, — прогоняющее покой.

Я ощущаю их сквозь призрачное видение генерала. Такая помеха!.. Впервые за службу он решил довериться мне, показавшись на глаза… И вот — на тебе. Я знаю: он хочет сказать что-то, мне одному. Выдать главную военную тайну. Он ждет, когда исчезнет между нами серая стена одиночки, — чтобы передать необыкновенный секрет.

Я тоже жду, жду. Я весь — слух… Но он отдаляется, а стена становится толще… Мать твою!

Вытираю брезгливо слюни и сажусь, обняв колени. Стена клетки холодна — мне душно в замкнутом пространстве. Меньше — только могила.

Тихонько встаю, надеваю сапоги, накидываю на плечи шинель, и трогаю недоверчиво толстую дверь с глазком.

Она — открыта.

В караулке — никого, все спят. За длинным столом общего помещения только Емеля. Он поднимает на меня невинные глаза с белесыми ресницами и улыбается:

— Давай в Чапаева?

В Чапаева, так в Чапаева, нам не привыкать…

Мы на равных. Стараемся изо всех сил. Шашки под щелчками летят с доски, — победа будет за ним. Молодым чапаевцем. Его азарт запросто переплевывает мой.

— Петруха, скоро домой, — говорю я, — не жалко будет расставаться со своими хризантемами?

Он смотрит на меня, не понимая.

— Твой ход, — требует он.

Отрываюсь от доски и смотрю на него. Ошеломленный внезапным откровением…

Я вижу: он следит за моей правой, изготовленной к молодецкому щелбану, рукой. Неотрывен и искренен его интерес. Другого такого не найти. Другого — не существует… Твою мать!

Готов биться о заклад, на собственные часы, с кем угодно: у него нет дембельского календаря… Меня передергивает от отвращения.

За этим столом комиссия прошлым утром выслушивала мою беспомощную историю. Как на меня, бедняжку, напали ночью неизвестные. Как схватили, не дав применить ни штыка, ни приклада. Как завернули руки за спину, как чмокнули винной пробкой, и принялись вливать в меня эту гадость… Держали за волосы, задирая лицо к лунному небу. Звезды дрожали в моих гневных очах. По щекам и подбородку стекала гнусная жидкость. Перемешавшись со слезами…

Замполит раскрыл рот от удивления. А доктор осторожно, чтобы не сбить меня с исповедального настроя, спросил:

— Но ведь, извините, когда вам прочищали желудок, там были огурчики? И, извините, помидорчики?..

— Да, — подтвердил я горестно.

Замполит посматривал то на меня, то на него, не зная, за кем останется последнее слово.

Капитан застыл сзади, — горестные морщины бороздили его чело… Или так показалось мне, что что-то бороздило. Момент был напряженный, вдобавок меня изрядно мутило, — так что было не до лирических наблюдений.

Если бы сподобилось и гарнизонный фотограф, презрев завесы секретности, совершил на память фотографию нашей роты, то, возможно, над одним человеком возник бы, чуть засвеченным облачком, нимб. У меня по этому поводу есть сильные подозрения. Временами переходящие в уверенность…

Ах, девушки, ненаглядные, представьте себе стройного тридцатитрехлетнего блондина, с холодными глазами настоящего мужчины, с твердой, как говорят, складкой у рта, и с татуировкой на левой руке у большого пальца. Там звезда и две буквы: С А. Что означает «Советская Армия».

Он разведен, у него есть ребенок.

Все мы знаем, его финтифлюшка не пожелала последовать за ним в наш забытый богом гарнизон. Из своего Ленинграда… Знание этого факта передается от призыва к призыву, — как присяга.

— Чекисты, мать, твою! — говорит он нам, закрыв двери в ленинской комнате. — Мотор у вас полетел, нечем воду в помещение качать?! Носите ведрами. Не доходит через голову, быстренько дойдет через другое место! Вы что охраняете в третьем карауле на втором посту?!

Он замолкает и оглядывает нас, сидящих вокруг него стройными рядами. Своих галчат, готовых последовать за ним в огонь и в воду.

Мы уже вспомнили, он быстренько освежил нашу память. Там, среди бесчисленных ящиков, попадаются с движками, что так нужны. Нам не нужно дважды напоминать.

— Чтобы завтра вода шла, — говорит, ставя точку, капитан. — Кто идет в третий начальником?

— Я, — встает сержант Горюнов.

— Вопросы есть? — спрашивает его капитан.

— Никак нет, — гаркает сержант.

Что-то, похожее на восторг, посещает наши души. Я окидываю ленинскую комнату взглядом, и чувствую, млея и гордясь, мы — одна семья. Чекисты. Молодцы! Мать твою! Не пропадем нигде!

Емеля обыгрывает меня третий раз, хотя я и сопротивляюсь, как могу. Я понимаю: заслужил награду. За свои муки.

— Слушай, Петруха, — говорю я. — Покажи мне свои цветочки. Говорят, они отлично пахнут.

Ключ висит у него на грязной веревке на шее. Чтобы не потерять. Столько шустряков хотело умыкнуть его, ради смеха. Ничего не получилось.

Емеля смотрит на меня подозрительно, но, впрочем, благосклонно. В нем происходит внутренняя борьба. Она вся — на его лице. Все ее перипетии. Я — зритель.

Его учили когда-то в учебке — командовать. Но не научили. Что само по себе удивительно. И меня можно обучить этому нехитрому искусству, кого угодно. Его — нет… Что-то в нем потеряно — навсегда. Для общества, воздвигнутого на единоначалии.

— Хорошо, — говорит он недовольно, — посмотри… Только не долго.

Но не трогается с места, смотрит на меня. В его глазах — подобие испуга… От собственной храбрости.

Минус двадцать три. На крыльце караулки красный столбик термометра сжался до этой цифры.

Снег скрипит, за забором вдалеке чадит труба котельной. Снег бел и тих. Солнца нет, но он — ярок и холоден. Шинель, наброшенная на плечи, хранит тепло, но его мало. Караульный торчит у ворот, рассматривая в глазок гарнизонную жизнь. Он в полушубке и валенках. Автомат за его спиной — неуклюж.

Я иду за Емелей по вычищенной асфальтированной тропинке. Он сам прокладывает ее, хотя здесь полным-полно губарей. Я вижу, как ровно поднимается по сторонам полуметровая снежная стена. В ней — чувство. Напоминающее любовь к предмету.

По крайней мере, я иду и завидую, что каждое утро ему приходится подравнивать эту тропинку… За яблонями, кустами смородины и крыжовника, мы сворачиваем направо, там — его хозяйство. Стеклянная длинная теплица.

Воля генерала, — которого я и не видел ни разу.

Его дыхание, согревающее почву.

Висячий черный замок мягко обвисает. Емеля открывает дверь и заходит. Оглядывается, на его лице надежда, что я передумал и не пойду вместе с ним. Осквернять своим присутствием его обитель.

Ему хорошо здесь. В предбаннике комнатка: караульный топчан, стол, электрическая плитка, полка с кружками, мисками и ложками. Даже вилка есть у него. И калорифер на полу. И занавесочки на окне. И — тишина. И — не давят стены. И — можно в любой момент выйти отсюда. Если захотеть.

— Нормально у тебя, — хвалю я его.

Смотрю на него, улыбаясь изо всех сил, — на трудолюбивого муравья-созидателя.

Что-то напрягается в животе, панцирной сеткой. Словно двинули кулаком….

О, как здесь пахнет свободой! Зачем она тебе, Емелюшка, для какой надобности?.. Хитрец ты этакий!

Тепло.

— Ты хотел, посмотреть, — говорит он недружелюбно, — чего тянешь?

— Пошли, — понимаю я намек.

Он открывает дверь, за которой — жарко и душно. Запах испарений и прелой земли… Я вижу.

Длинный ковер распускающихся цветов. Не приглядываюсь к ним — их слишком много. Стою, прислонившись к косяку двери.

Должно быть, так выглядит вход в Эдем. Когда уже все позади… Тюльпаны, хризантемы, гвоздики, георгины, какие-то анютины глазки, ромашки в полметра вышиной. Орхидеи, мать твою! Они наверняка запрятаны здесь. И многое другое — мне не дано постигнуть всего совершенства.

Никогда.

Я теряюсь перед оранжерейным роскошеством, утираюсь этим плевком… Так ярко! Небесный свет не для моих глаз.

Смотрю, замерев на пороге. Всему этому не места на земле. Так не бывает.

Так не бывает, — утешаю я себя… Они бумажные, эти разнокалиберные цветочки. Им нипочем мороз… Стою минуту, две, три — и все не хочу поверить, что они выросли сами… Среди зимы.

— Ну как? — спрашивает Емеля, с внезапной гордостью.

— Да, — мстительно соглашаюсь я, под журчание невидимой родниковой воды, — такое в страшном сне не приснится.

Выразил все-таки свое состояние. В словах.

— Где, где? — не понимает он.

— Когда хорошего слишком много, это тоже не хорошо, — в растерянности какой-то, поясняю я.

Но он не понимает:

— Посмотрел? — ревниво спрашивает он.

— Ухожу, — соглашаюсь я.

Рядом со мной — плетеная корзинка. Стоит на разложенной аккуратно газете. Разукрашена извивами, кубиками, полосками, орнаментом. Она — нежна и воздушна… Из нее торчат садовые ножницы. По-научному: секатор… Это непорядок.

— Ну, удружил, — хлопаю я по плечу Емелю. — Спасибо тебе, младший сержант.

Поворачиваюсь спиной к неземному изобилию. И думаю:

А если он, вдруг, умнее меня, и всех остальных, и ему не нужен дембельский календарь?.. Что тогда?

Получался другой коленкор, — нападение на часового… Это — совсем другой коленкор.

Это — Дело…

— Я все напишу, — угрюмо винюсь я, — если прикажете.

— Возможно, возможно, — тянет замполит. — Хорошенькие заявленьица…

Они переглядываются. Оно бы, может быть, и неплохо: нападение, — это сейчас модно, но вот вопросец: кто посмел?..

Доктор склоняется к уху замполита, мой обостренный слух разбирает два слова: «огурчики» и «помидорчики». На самом деле, это закуска для избранных. Как они очутились в желудке у рядового?! Не дай бог задеть кого невзначай.

Не из охраняемого ли объекта выползла диверсионная группа? Не с благими ли намерениями? Не из милосердия ли?

Вокруг той дачи — всегда весна. Мое время с десяти вечера до двух часов ночи. От меня требуется бдительность, бдительность и еще раз бдительность… Поскольку внутренняя обстановка нестабильна, возможны любые провокации. Любые.

Интересно наблюдать, как зима превращается в лето… Дежурный «газик», где в кузове разводящий и я, выбравшись за проходную гарнизона, ревет надсадно на колдобинах. Я вижу, створки ворот съезжаются, две красные звезды замирают. Студеный гражданский воздух трогает мои щеки. Впереди — лес.

Двенадцать минут дороги — десять километров.

Где-то на восьмом, снег на асфальте переходит в слякоть, машина начинает идти веселее, я снимаю шапку и вешаю ее на ствол автомата.

На углу забора машина замирает. Шумят зелеными ветками березы — мы ждем. Тут же из-за ближайших кустов показывается тень, в плащ-палатке.

Игорек, которого я меняю, молча лезет в кузов, я — спрыгиваю. Привет… Нам не нужно слов, все слова уже сказаны когда-то.

Растворяюсь в кустах. Чего-чего, а растворяться в местности я умею. Это получается само собой, незаметное исчезновение. Я исчезаю, погружаясь в плотный теплый воздух.

Меня — нет.

В тот же миг «газик» трогается, подсвечивая для маскировки подфарниками, и, шурша, проваливается в небытие.

Я — один.

Мой маршрут по периметру, вдоль ограждения. В котором ни единой щели, ни единой дырки. Мне невозможно подсмотреть: есть ли за ним жизнь.

Но это и не нужно — я не любопытен…

Я есть, и меня — нет. Я — ничто. Часы на руке отсчитывают минуты — через четыре часа я должен быть на углу забора, где возникнет изваяние зеленого «газика». До тех секунд — провал.

Никто, ни единая душа, не заметит меня. Никто не найдет мою берлогу, где много прошлогодних листьев, сухо, и нет ни единого постороннего шороха… Я улягусь, со спокойным сердцем, положу голову на шапку, накину сверху плащ-палатку, еще раз взгляну на часы, чтобы проснуться ровно за пятнадцать минут до смены… Неведомое науке чувство сработает безотказно — я открою глаза в положенное время, потянусь, вслушиваясь в ночную тишину, восстану из земли, появившись на ней неясным привидением. И им же двинусь по периметру к дороге, навстречу смене.

Я — дед. Никто мне не указ.

Только для дедов возник этот пост в десяти километрах от гарнизона — дача Генерала.

На крыльце — Складанюк. Губари метут вениками и без того чистый двор. Их лица серы, похожи одно на другое, для них губа — не дом родной.

— Дед, — говорит сержант, — капитан на подходе, иди-ка ты к себе в камеру.

Я киваю.

За мной лязгает замок. На полу ни шинелей, ни Уставов. Позаботились.

Три шага в длину, три — в ширину.

Я меряю шаги, улыбаясь самому себе. Заперли. Скоты. Три шага туда, три — обратно… Скоты.

Три — туда, три — обратно… Три — туда, три — обратно. Три — туда…

Потолок — низок, я вытягиваю руку, дотрагиваюсь до него. Сколько здесь еще торчать?! Мне — страшно.

Я умру здесь, в этом цементном склепе. Вот — открытие. Вот, оказывается, что происходит со мной.

Не понимаю, откуда он взялся, беспричинный страх. Возник ниоткуда, вдруг стало душно, я рванул воротничок гимнастерки, освобождая горло… Я умру здесь, в этом цементном мешке.

Стало легче дышать, но только чуть-чуть. Плотный застуженный воздух прижал тяжестью. Меня замуровали!..

Терпел вот, терпел, терпел, терпел, терпел — терпение кончилось.

Сейчас, сию минуту, после того, как захлопнули меня в каменном мешке.

Три месяца, ну четыре, ну четыре с половиной. Все, что осталось. Самые сладкие денечки, когда сам черт мне не брат, когда я — белый человек. Голубая кровь!.. Когда я на «ты» с прапорами, когда не каждому офицеру отдам честь… Что они смогут сделать мне? Деду, старику, — воспитателю молодежи? Немного осталось: закрыть глаза, сложить руки на груди, и ждать. Избавления.

Но нет сил.

Двинул ногой в дверь, никто не отозвался. Бесполезно… Да и капитан.

Отошел в угол, нашарил в кармане свой священный календарь. С одной стороны календарь, с другой — симпатичная девчонкина мордашка. У нее перед глазами страховой полис… И надпись: Госстрах… Улыбается — чего-то обещая… С другой — календарь. Половина января — густо замазана.

Нет ручки, она в тумбочке, в казарме, на ней выцарапана моя фамилия, она заварена наглухо, чтобы не отвинтили и не вытащили стержень. Конечно, могут украсть всю, сломать и стержень увести, но это наглость. За это — оторвут голову. Можно брать только то, что плохо лежит. У своих.

Неважно, раз нет ручки. Голь на выдумки… Получай же.

Скребу ногтем следующий день, скребу, краска стирается, постепенно. Но это слишком филигранная для меня работа. Так я никогда не проживу эти три с половиной месяца. Слишком долго ждать.

Рву календарь пополам, с мстительным упорством. Рву на части, сворачиваю, снова рву. Подъемы, отбои, перекуры, рассветы, закаты, прапоров, сержантов, офицеров, команды, стук подошв, на ремень, на ремень, тяжесть автомата в руке, номер которого навсегда вписан в мой военный билет.

В моей воле сократить время, уничтожить его, стереть в порошок. Почему я должен следовать ему, — когда расправиться с ним так просто.

Мельчайшие осколки белым пухом опускаются на пол, покрывая его подобием снега.

Я отслужил свое, хватит! Время вышло.

Бью сапогом в дверь. Легкий гул проносится по коридорчику, — призывный сигнал услышит выводной, даже если стоит у ворот, даже если — у крыльца караулки.

Бью еще раз и еще!.. Бью самозабвенно, у меня много сил, я выломаю дверь, если придурок не подойдет.

Бью, слыша его шаги. Он идет быстро — молодец, выводной, не заставил себя долго ждать. Со слухом у него все в порядке.

— Чего? — говорит он испуганно. — Чего тебе, дед?

Это другой, смуглый молотобоец уже пришивает свежий подворотничок в казарме. Этот — Гафрутдинов, недоучившийся студент. Но все они одного поля ягоды.

— Открывай! — говорю я ему.

— Капитан в караулке, — отвечает молодой.

— Открывай, — говорю я.

— Капитан, — повторяет он мне.

— Открывай, салага, — рычу я, — кому сказал!

— Не могу, — бормочет Гафрутдинов растерянно, — капитан…

О, как я понимаю его: трудно служить двум господам сразу… Но этот сопляк из моей роты и моего взвода. Кара моя — кара старшего товарища, — от нее никуда не спрятаться, не заползти. Она будет преследовать его каждую минуту, каждую секунду, каждый час, день, ночь каждую, — до той поры, пока я буду здесь… Он знает это.

— Открывай, — шиплю я, — убью, скотина.

— Капитан, — лепечет он испуганно…

Я стучу в дверь ногой, та стоит твердо, гулкий бесполезный звук прокатывается вокруг.

— Сто тачек угля! — ору я, зная, что сделаю для него это. После караула он поплетется к котельной, исполнять обещанное. Уж я-то представляю, как это бывает. Сто метров от отвала, по дорожке из досок, до топки, сто — назад. Сто тачек угля! Для начала.

— Дед… — умоляет выводной.

— Ну!!! — тороплю я.

Он скрипит ключами, выбирая нужный. Кряхтит замок, я толкаю дверь, я — на свободе.

Сосунок сжался в комок. Мне — легче. Я уже могу дышать, уже раздвинулись горизонты, ужа мир становится необъятен.

— В сортир, — спасаю я его, — веди меня в сортир, салага… И не спеши.

Детское лицо Гафрутдинова расцветает от протянутой ему дружеской руки. Он благодарен, что я подумал о нем… Но что-то я еще различаю в признательности его взгляда — отголосок моей собственной тоски. Давно выветрившейся из головы. Потому что та, прошлая тоска — тоска младенца.

Мы поворачиваемся, и видим на пороге нашего капитана, он стоит в дверном проеме, прислонившись к нему плечом. Желваки играют на его скулах, он молчит. Сзади — понурая тень начальника караула.

— Вы Устав когда-нибудь читали? — холодно спрашивает он выводного.

— Читал, — отвечает он.

— Ну-ка, дай-ка сюда автомат, — протягивает капитан руку. Салага делает движение к оружию, я толкаю кулаком его худощавую задницу. Тот соображает, прикрывает автомат, как дитя, двумя руками.

— С подсказкой, — констатирует капитан. — Ну-ка, покажись на свет.

Это уже мне… Я показываюсь из-за спины выводного, и замираю перед начальством. Я люблю гнев нашего капитана. Он напоминает холодный, душ, — хорошенько взбадривает.

— Ты здесь, оказывается, главный, — говорит он. — Сам решаешь, сидеть тебе или разгуливать. Сам решаешь, сколько… Может, тебе пару лычек повесить, чтобы посолидней было?! Или одну широкую, за особые заслуги?!

Я понимаю, чем он занимается, — он ловит кайф. От воспитательного процесса.

Положено молча внимать наставлениям, — в этом правиле солдатская мудрость. Но со мной что-то не то, что-то не то творится сегодня со мной.

— Не плохо бы, — говорю я тихо.

— Что? — переспрашивает он. — Что, я не расслышал? Повтори-ка погромче.

— Не плохо бы, — повторяю я, невинно рассматривая стену.

Он — меня.

Он отрывается от косячка, заполняя собой дверной проем. Взгляд его, рассерженного мужика, тяжел. Я вижу, как сжимаются его кулаки. Но знаю, до мордобоя наш капитан еще никогда не поднимался.

— Чем занимаются арестованные? — спрашивает он громко. Это начальнику караула.

— Уборкой территории, — отвечает четко он.

— Немедленно, — строевой, — командует капитан. — Проведите лично… Выводному место там, не здесь. В свободную смену учить Устав гарнизонной и караульной службы. Наизусть. По параграфам. Проверить исполнение и доложить… Вопросы есть?

Вопросов не было. Салага и Складанюк исчезают. Слышу, как они орут во дворе на губарей. Сынок тоже. Таким заливистым баском. Подумать только — у него получается. Все-таки, не проходят даром жизненные уроки…

Капитан молчит… И — я.

Он смотрит на меня, а я — перед собой.

— Значит, хочешь стать сержантом? — переспрашивает он. — Интересно узнать, зачем?

— Никем я не хочу стать, — отвечаю я, поставленный к стенке.

— Зачем же так рвался, ногами стучал.

Есть выход, он предлагает его, почему-то, мне. Может, у него хорошее настроение, и не охота возиться по мелочам… Достаточно сказать: да в сортир же… — как эта версия пересилит все остальные.

Но я не пользуюсь подсказкой. Не знаю, почему.

— Да надоело все, — открываю ему свою тайну.

Чувствую, неземное облегчение охватывает меня. Так неожиданно — я разом выдохнул из себя свою тяжесть. Не ожидал, — это так просто сделать. Открыть какой-то таинственный крантик — и все.

— Надоело? — переспрашивает он. — О дисциплинарном батальоне ты не думал?.. Сержант?! Командир, от горшка два вершка?! Может, на мое место захотел?!. Ротой командовать?! Начальничек?!

Он начал орать, и я перестал соображать, я сжался, слушая звук его голоса, — раскатистый, будто в трубе.

Уже раскаивался, что высунулся. Жить бы и дальше мышкой, — нет, возомнил себя черт знает кем. Может, крысой, — она побольше. Зачем мне эти приключения на свою задницу? Зачем?

— Собирайся! — орал он. — Мы посмотрим сейчас, кто на тебя накинулся, с бутылками вина и помидорчиками! Год дисбата, это я тебе точно обещаю. Придурок!..

Он потащил меня в караулку. Я шел сзади, наблюдая, как в немом кино: по ровному кругу ходят, высоко задирая ноги, губари. С поднесенной к виску правой рукой… Они поедают глазами Гафрутдинова, стоящего в центре, сапоги их поднимают с асфальта небольшие облака изморози.

Были они на одно лицо и одинаково прилежно старались. Я подумал: в каждом из них живет бесконечное терпение, а вот я сплоховал. Неизвестно теперь, как выкручиваться. И — дисбат.

И тут я вспомнил, что со мной нет дембельского календаря, — что теперь его у меня вообще нет… Ужас охватил меня.

Едва слышная гитарная струна.

Я замер, обратившись в слух. Берлога чернела передо мной, но сна не стало. Что-то случилось с темнотой, она озарилась странным звуком. Он не повторялся, я напрасно стоял несколько минут, вслушиваясь в тишину.

Потом неслышно двинулся по завещанному мне периметру, в сторону озера. Идти было метров двести, — не делая ни одного движения, я величаво скользил между деревьями. Лампочку костра на том берегу увидел еще из-за сетки стволов. Бледный штык был заметен, я заученно смахнул его, спрятал в ножны. Ничего не шевельнулось в моем мраке. Темный забор уходил вправо, — мне с ним не по пути…

Гитара звенела — то была бездарная игра и бездарное пение. Похожее на завывание дворовой собаки. Но это говорил во мне, наверное, слишком придирчивый ценитель…

Я стоял в десяти метрах, наблюдая иную жизнь.

Они пели нестройным хором, два парня и три девушки. Впрочем, одна молчала, — молчание выделяло ее.

Перед ними были бутылки и закуски, сзади — две палатки, натянутые кое-как, так что их крыши провисали почти до земли.

Между палатками снопом выставлены лыжи с палками. Я подумал: они, должно быть, очень удивлены, что попали в весну, — не могут прийти в себя от изумления.

Я стоял так, может, пятнадцать минут, может, чуть больше, — но потом начал понимать, что нужно выйти к ним, потому что подглядывать за ними оказалось мне уже мало. Словно, я уже все понял про них. И сделал окончательный вывод: они не угрожают нападением на охраняемый мной объект.

Я духом почувствовал: здесь мне нальют и покормят. До этого я не хотел ни есть, ни пить. Тут — жажда налетела на меня, даже пересохли губы. И я сделался голоден, — а у них стояли открытыми какие-то консервы… Предчувствие удачи наполнило меня уверенностью.

Был барьер, был. Непросто возникнуть на свет, потеряв невидимость… Но в желудке урчало, и во рту выступила голодная слюна. Гори оно все огнем.

Тем более — я окажусь для них героем.

Я выступил на полянку и, еще не потеряв своей тени, чтобы они не испугались, сказал:

— Здравия желаю.

Музыка прервалась, возникла тишина. Они рассматривали меня. Я видел: я для них — желанный гость. На мне была форма, и я был с автоматом. С этим признаком мужества, и доверия, оказанного мне.

— Я — часовой, — сказал я, — охраняю здесь кое-что. Услышал, как вы поете. Понравилось.

А, может, и понравилось. Кто его знает…

Навстречу поднялся гитарист. В одной руке у него была гитара, вторую он раскрыл для объятий, и на самом деле, обнял меня. Он был на полголовы ниже и, наверное, на год или два моложе, так что я сразу почувствовал себя старше его.

— Служба, — сказал возбужденно он, — подсаживайся к нам.

Девушки повторили его просьбу, и стали освобождать мне место рядом с ними.

У капитана была «Волга», но он никогда не приезжал на ней в гарнизон, оставлял ее на стоянке за проходной.

Мы шли рядом от губы до проходной, это больше километра, и мы были одни.

Это было необычно.

Он и я… Мы шли ровно, я чуть сзади, он ни разу не обернулся, чтобы посмотреть, не отстал ли я. Я редко ходил этой дорогой, к проходной. Очень редко. Один раз — в увольнение. За год и девять месяцев. Нечего нам там было делать — в тусклом селе, что стоит на железной дороге за четыре километра от нашей части.

Он шел привычно. Я видел: для него нет ничего удивительного в нашем пути. Это была его дорога, не моя.

Был он в шинели, в сапогах, в шапке, и гладко выбрит. Он всегда гладко выбрит, до синевы. И всегда у него мешки под глазами, и светлые брови. И офицерские хромовые начищенные до блеска сапоги.

Они поскрипывали впереди: раз-два, раз-два, раз-два, раз-два…

Я подумал: разве может со мной произойти что-нибудь страшное, когда я иду за ним, — вообще, разве может произойти что-нибудь страшное в безмятежном мире. Когда капитан рядом…

Он достал ключи, — блестящую связку на черном кольце, — открыл дверь машины. Потянулся, открыл другую и сказал:

— Садись, быстрей.

Я сел рядом с ним, захлопнул дверь за собой. Мотор завелся и продолжал гудеть на одной ноте. Запах был незнакомый, странный какой-то мужской полугражданский запах.

Я догадался через несколько минут, — здесь не пахло оружием.

Вот какой она может быть, — жизнь.

Мотор грелся, мы молчали, я хотел что-нибудь сказать ему, чтобы не молчать. Я не чувствовал его ненависти к себе. Он не знал меня, я был один из многих, но я-то знал его хорошо. Один год и девять месяцев почти каждый день я выполнял его команды, слушал его наставления. Я хорошо его знал, и знал: он справедлив.

Еще не так давно он пил с нами караульный сладкий чай и спрашивал:

— Что лучше, быть голодным или сидеть в холоде?

Мы молчали и он ответил:

— Лучше быть с голодным брюхом, но в тепле. Запомните это.

И мы — запомнили. На всякий случай. Вдруг придется выбирать…

— Там всегда весна, — сказал я.

— Ты о чем? — спросил он и достал сигареты. Мне закурить он не предложил.

— Так, — сказал я, и пожал плечами.

— Значит, нужно, — сказал он коротко, тоном, каким отдавал приказы.

— Вам виднее, — сказал я, — Я однажды попробовал послушать. Прислонил ухо и слушал. Показалось, там — дыхание. Будто кто-то дышит рядом со мной, на той стороне забора… И тоже — слушает.

— Нарушил Устав, — сказал он, но как-то лениво. — Тебе не положено знать, что там.

— Я и не знаю, — сказал я. — Но — бдительность. И вдруг там какие-нибудь моторы. Или что другое?..

Я хотел сделать ему приятное, чтобы он забыл свою обиду. Но он посмотрел на меня пристально, и мне показалось: я рассердил его.

Мы вышли из машины в том месте, где менялись караульные. Капитан снял шинель и шапку. Мне было жарко, я тоже снял шапку, но держал ее в руке.

— Покажи, где тебя поймали. И стали вливать вино, — спросил он.

— Где-то там, — махнул я неопределенно рукой.

— Пойдем, — сказал он.

Ни малейшей вражды не было в его голосе. Он выполнял долг, и я догадался: мои дела плохи.

Я вступил на периметр. Сейчас, днем, было видно: вдоль забора тянется еле заметная тропинка. Трава была не вытоптана, а примята. Кто-то ходил здесь, и я удивился, узнав тайну своих товарищей: оказывается, кто-то из них проложил ее. Кто-то нес службу, двигаясь по положенному маршруту.

— Иди, иди, — подтолкнул меня в спину капитан.

Они несли службу — мои товарищи по оружию, деды, ребята одного с моим призыва. Возможно, они вспоминали в это время присягу, или боялись нападения на охраняемый объект. Я никогда не говорил с ними об этом: что происходит с ними на посту. С ними — там, внутри них… На самом деле.

Вытоптали ночную тропинку. Что двигало ими: скука, бессонница, или, может быть, солдатская гордость за доверенное им? Или желание хоть одним глазком взглянуть за забор, найти хоть какую лазейку. Позаботиться о ротном хозяйстве?

Никогда мне не узнать об этом.

Я шел по тропинке, решая: где на меня могли накинуться неизвестные. Мне было все равно, где, — я доверял интуиции.

— Стоп, — сказал сзади капитан.

Он остановился, забор справа был под цвет его защитной формы.

— Подожди-ка, — сказал он, — что-то ты разогнался.

Я посмотрел на него терпеливо. В моем взгляде было бесконечное терпение — я знал это… Оно — вернулось.

Капитан оглянулся по сторонам, как бы что-то решая для себя, и ступил в противоположную от забора сторону.

— Иди-ка сюда, герой, — позвал он.

Теперь я двинулся за ним… Там не осталось моих следов, нет отпечатков пальцев, я не терял там военный билет и письма, которые присылали из дома. Что он может доказать?

Пусть…

Берлога была прикрыта кустами орешника. В этом месте они образовывали заросли, сквозь зеленые листья ничего различить было нельзя.

Но капитан направился к ним.

— Иди-ка сюда, — сказал он, — посмотри. Я покажу тебе кое-что. Любопытное.

Я с интересом подошел поближе.

Капитан раздвинул ветви, — я увидел свое лежбище. Впервые при свете дня. Яма оказалась неглубокая, поросшая травой. На дне виднелся примятый ворох прошлогодних листьев. На нем — обрывок газеты. Только лишь.

— Знакомое место? — спросил он, пристально посмотрев на меня.

Я бы соврал, что оставалось делать. Пожал бы плечами и взглянул на него недоуменно, — но что-то опять случилось со мной.

Показалось вдруг, что его нельзя обманывать, потому что мы — одни. Словно это, мы вдвоем с ним, и больше никого рядом, вдруг все переменило, — и нельзя стало врать… Вот это, какое-то непонятное чувство, неизвестно откуда взявшееся, разом отменило все, что я знал до этого, всю мою солдатскую мудрость.

— Я здесь иногда сплю, — сказал я.

Не стал прятать глаза, не стал виновато отводить их, мне нечего было стыдиться.

Их отвел капитан. Он спустился вниз, поднял обрывок газеты и посмотрел. Потом отбросил его, и вылез из ямы.

Потом он тихонько просвистел что-то губами, и спросил:

— И это ты говоришь мне, командиру твоей роты?.. Так спокойно?.. Тебе что, ничего не страшно?

— Не знаю… Нет… Мы же вдвоем сейчас… — почему-то это играло главную роль, что мы вдвоем, и не в гарнизоне, на самом деле, какую-то большую. — Есть же вещи поважнее страха, — сказал я негромко, ни с того, ни с сего.

— Какие же? — с интересом сказал капитан.

Я почувствовал: он спросил с жадным интересом, внезапным, — я на секунду превратился в ровню ему… От этого я смешался.

— Есть, — сказал я. — Бывают.

И ничего больше не сказал.

Мне досталось сесть с той девчонкой. Которая молчала. Они все три были красавицы. Все три — улыбались мне. Я положил автомат на колени, чтобы не мешал.

— Он не выстрелит? — спросила меня та, которая не пела.

— Там патронов нет, — сказал я, — у меня пост сторожевой.

— Без патронов? — спросил один парень.

Он присел с противоположной стороны расстеленного одеяла и потянулся к бутылке.

— Да, — сказал я.

Это было совсем не интересно.

— Тебе можно? — спросил парень, приподнимая бутылку. — Отличная бормотуха.

Они храбрились, но я видел: все они моложе меня на год или на два.

Мне все было можно. Теперь, когда я сел с ними, мне можно было все… Я отчего-то знал: что мне все — можно.

— Вино хорошее, — сказала девчонка, рядом с которой я был. — Выпей вместе с нами.

Вино было терпкое и вязало язык, стакан — холодным. Я начал пить не спеша, и выпил его весь. Поставил стакан на одеяло, он завалился на бок, я не стал поправлять его.

— Красное вино, венгерское, — сказала девчонка. — Меня зовут Люда.

— Она проводила своего в армию, три месяца назад. Он попал в Киргизию, в пограничники, — сказали мне.

Я кивнул.

— Как у вас, — спросил парень с гитарой, — жить можно?

Я пожал плечами.

— Нам с Колькой весной… Говорят, у вас там паршиво молодым?

Они ждали от меня ответа, и смотрели на меня. Легчайшая, едва уловимая слабость прикоснулась ко мне. Напряжение, второй год копившееся в теле, уходило. Ничего не принеся взамен. Мне не хотелось держать голову на плечах, не хотелось вставать, не хотелось перекладывать автомат с колен, хотя он мне начинал мешать.

Приятно наблюдать свое отдаляющееся тело. Немного не мое — так естественно, так нужно было то, что происходило со мной…

— Закуси, — сказали мне ребята, — у нас много всего, не стесняйся.

У них много всего было разложено на одеяле. Люда протянула огурец и зеленую луковицу… Голова моя была свежа и свободна. Я силился что-то понять, и что-то начинал понимать, из того, что не понимал никогда… Я чувствовал гордость за свою военную форму, за то, что я старше их. И за то, что я на посту.

— Ну что, — спросили ребята, — в народ стрелять не будешь?

— В какой народ? — спросил недоуменно я.

Я не понимал, о чем они спрашивают. Думал о другом: что на самом-то деле меня никто не обманул, даже я сам не обманул себя. Все, что происходит со мной последние два года — нужно мне. Даже то, что мне много раз было горько из-за того, что я догадывался, что сам обманывал себя.

— Ну, если генералы прикажут, — пояснили мне, чтобы я понял.

— Тебе приходилось стрелять в людей? — спросила меня Люда.

Нет, мне не приходилось стрелять в людей… Я вспоминал вкус вина, которое только что выпил.

— Нет, — сказал я.

— Ешь, — сказала Люда, — ты голодный.

Парень с гитарой потянулся к моему стакану и стал наливать вино.

— За то, что не стрелял в народ, служба, — сказал ершисто он.

— Всем, — не согласился я.

— Пойдем, — сказал капитан, — мы еще не дошли до твоего места? Оно далеко?

— Где-то здесь, — сказал я неохотно.

У озера, там, где нужно было поворачивать направо, капитан положил мне руку на плечо.

— Нам не сюда.

Он знал про нас, своих бойцов, все… Если он знает все, может ли он не простить хоть одного из нас?!.

Так думал я, бредя за ним по берегу озера, на противоположную его сторону.

Я не удивился, когда капитан подошел к погасшему давно кострищу, невзначай остановился, и начал шерудить там носком сапога.

Выкатилась пустая банка из-под сгущенного молока и пустая бутылка. Наверное, одна из тех.

— Узнаешь? — спросил капитан.

Он не торопился. Отшвырнул сапогом бутылку, она покатилась по траве.

Что ж — он прав.

Ему нужно было доказать, что он прав. Он всегда оставался правым, это — его обязанность. Поэтому он и наш капитан, что всегда оказывается прав.

— На этом месте меня спросили, — сказал я, — смогу ли я убить человека.

Капитан взял в стороне обгоревшую с одного конца палку, и ей принялся копаться в пепелище. Кроме парочки пустых консервных банок, ничего больше не нашел.

— Что ты ответил? — спросил он.

— Ничего, — сказал я. — Я когда-то мог убить, еще год назад… Теперь знаю, что не могу. Наверное, буду стрелять в воздух или вообще не стану… Не могу. Не знаю, что случилось… Вроде бы, ничего. Но что-то случилось, наверное… Раз так.

Он повернулся ко мне, оперся о палку и посмотрел внимательно:

— Смотри-ка, — сказал он, — кого я пригрел на собственной груди.

Стоял, покачиваясь, и рассматривал меня. С некоторым даже удивлением. Невиданную козявку… Но мне казалось: он понял меня. Понял больше, чем получилось у меня сказать. Я и сам не понимал, что хотел ответить. Просто не мог больше врать, и сказал то, что сказалось.

Но я верил: он поймет, поймет больше моих слов. Ведь вот уже один год и девять месяцев он — мой друг, и кроме него, у меня никого нет.

Я чувствую какое-то единство с ним. Как будто бы он и я — это часть какого-то одного целого. Как будто мы с ним — одно. И чтобы никто не понял этого, играем, каждый свои роли. Я — рядового, а он капитана. И делаем вид, что нас ничто не связывает.

Но я всегда знал: если мне когда-нибудь станет невмоготу, и я застрелю себя, буду валяться глупой куклой защитного цвета, бессмысленной и смешной, он — единственный, — кто пожалеет меня.

Когда уже не будет смысла что-то скрывать.

— Все равно, — сказал я, — через три с половиной месяца меня не будет здесь. Что бы ни случилось.

— Вот ты где нажрался, — сказал он. — Никто тебе ничего насильно не вливал… Сам гужевал будь здоров!.. Только, наверное, успевали подносить. Гитарка, наверное, была. И девочки. А ты между ними, король… Супермен, мать твою!.. На баб военная форма действует неотразимо. Может, ты и трахнул кого-нибудь?

— Да, — согласился я. — Она называла меня Витей… Когда я это делал.

— Разве тебя зовут по-другому? Ты разве не Витя?

— Нет.

— Какая разница. Вы все одинаковы. Все на одно лицо.

Он поддел ногой консервную банку, она улетела куда-то, высоко подпрыгнув.

— И вы, — сказал я. — Мы все на одно лицо… Для них.

— Я?! — переспросил он.

Я повторил:

— Вы, — сказал я. — Как и я для той девчонки. В форме… Вы для нее — тоже Витя.

Скулы капитана заиграли желваками, и он вытащил сигареты. Опять он не предложил мне закурить. Хотя мне хотелось курить очень, а мои сигареты остались в караулке, в столе у Складанюка, в ячейке, где лежали вещи арестованных.

— Я не хотел вас обидеть, — сказал я. — Так уж выходит… Нас легко отличить по форме… И получается, что мы — ее часть… Форма одна на всех, а люди разные. Так что в форме легко спрятаться. Это так удобно…

— Не знал, — сказал капитан, глубоко затягиваясь, — что у меня в роте есть такой умник… Знал бы раньше, был бы у нас и другой разговор — позадушевней.

— Я не про вас, — сказал я. — Про себя… Ну, и про вас… Про всех…

— Что, есть что прятать?

— Не знаю, — сказал я.

Я и не знал, на самом деле. Да это было и неважно, было ли мне чего скрывать. Причем здесь я… Через три с половиной месяца меня не будет здесь. Или домой, или в дисбат. Но — не будет… Вот что было главным.

— Вы останетесь, — сказал я. — Я уеду, вы останетесь. Вам будет не хватать меня. Потому что — я ваш друг… Вы, может, не понимаете еще.

Он понял, о чем я, но изобразил скомороший испуг, а следом — брезгливую гримасу. Но, я видел, что он понял.

— Придурок, — сказал он тихо. — Ты — сумасшедший… Так говоришь: друг?.. Не больше?! А может, это у тебя любовь?.. Братская такая. Или, может, какая другая?!

Он продолжал юродствовать, но это не задевало меня. Я понимал, это последний наш разговор. Больше вряд ли представится случай.

— Я тоже когда-то хотел послужить народу, — сказал я тихо и, наверное, скорбно, — как и вы… Чтобы тому спалось спокойно… Вам, может быть, неинтересно, но я посчитал, что это мой долг. Когда ехал сюда… Святая обязанность… Вроде того, как написано в присяге… Я, когда ехал сюда, в эшелоне, еще ничего не знал, дал себе слово за эти два года стать лучше… Ну, чтобы это время не прошло напрасно. Чтобы, хоть какая-то польза была от этих двух лет. Ну, что- то типа самосовершенствования, может. Не знаю… Может, это как в школе, когда решаешь начать новую жизнь с понедельника: чистить зубы, мыть регулярно уши, получать одни пятерки и не делать никому гадостей, особенно близким. Так и я — посчитал, что для меня начинается новая жизнь. Собственно, так и получилось.

— Причем здесь я, — сказал нетерпеливо капитан. Он делал вид, что только курит. Что скоро, когда кончится сигарета, нам нужно будет идти.

— Вы разрешите, — сказал я, — я хочу открыть вам тайну. Вы ее знаете, но я все равно хочу открыть ее вам.

— Валяй, — сказал капитан.

— Это все не имеет смысла, — обреченно сказал я.

— Что все? — переспросил весело он.

— Все, — повторил я обреченно, — что было.

Тогда он стрельнул сигаретой в кусты, вслед за бутылкой и пустыми консервными банками, и сказал, чуть понизив голос, но уже серьезно, словно сам открывал какой-то небольшой военный секрет:

— А весна, — сказал он. — Посмотри вокруг. Весна… Она тебе о чем-нибудь говорит?

Я выпил второй стакан, и дал себе слово больше не пить, — мне было хорошо.

— Посидишь с нами? — спросили меня.

Я посмотрел на часы и кивнул:

— Спать еще не собираетесь?

— Не затем ехали.

Парни подсели поближе к своим девушкам и стали обнимать их. Девушки обхватили парней за их плотные плечи.

— Хочешь, мы тебе споем? — спросили они меня.

Я уже слышал их пение, но им хотелось… Задребезжала гитара, полились слова. Дворового разухабистого пойла. Девушки подпевали им. Подпевала им и Люда. Она была блондинкой, волосы ее падали на шею и начинали в ночи легко пахнуть.

Я сидел, желая, чтобы она прислонилась ко мне, как те девчонки к своим парням. Но Люда лишь искоса посматривала на меня.

Я бы не сделал ей ничего плохого, лишь бы погладил ее волосы, обнял бы ее, окунувшись в ее теплоту. Так давно со мной не было ничего подобного. Казалось, не было вообще. Казалось, ребята и девчонки эти обладают несказанными сокровищами, необыкновенным богатством — собой.

Я ничего им не скажу… В этом мое преимущество — я знаю про них все. То, что дорого в них.

Они не понимают своего богатства, того, что не найдешь и не заработаешь: детства с молоком на губах. Когда все возможно и все впереди… В моей воле сказать им или промолчать. Но если скажу, или промолчу — это ничего не изменит. Ровным счетом.

Я усмехнулся этому парадоксику, этой дьявольской неразрешимости, этой — беспомощности в себе.

Но так ничего и не сказал им.

Потом, когда они спели свои песни, второй парень сказал:

— Не дашь посмотреть автомат?

Я молча протянул его им. Проклятую ублюдину, так, к счастью, ни разу не пригодившуюся мне.

Они рассматривали его восхищенно, и трогали его, и спросили:

— Можно передернуть затвор?

— Можно, — сказал я, — там нет патронов.

Они минут десять забавлялись этой игрушкой, потом с уважением вернули его мне.

Так уж счастливо сложилось вначале, я не выстрелил ни в одного человека. Ни во врага, ни в случайного пьяницу, забредшего на пост. Я не знал, что это такое, — стрелять в людей.

И чувствовал — какая непогода миновала мою душу. Если бы это случилось… Мне становится зябко, когда я думаю об этом.

Но я бы выстрелил — если бы приказали… Еще год назад. Или полтора, — когда я натирал после отбоя пол в коридоре казармы зубной щеткой. Четыре часа работы… За ними — четыре часа сна. Я бы выстрелил тогда, в своей молодости, — когда постовая тишина была полна враждебных звуков, когда постоянное неотпускающее напряжение заставляло то и дело цепляться за приклад автомата, и люди делились на начальников и врагов.

У меня не было друга тогда… Даже не знал, что подобное возможно со мной — испытать это чувство. Которое одно, наверное, может сделать человека выше, и больше. Я и не знал, что это бывает на свете, — странная штука с причудливым названием «дружба», внутри которой заключен мир, где ты не один, где все прочно, и где вообще не бывает никакого страха…

Я хотел, сидя у костра, чтобы армии никто не боялся, ни один человек, ни один народ. Я хотел, чтобы они знали: армия — добрая сила.

— Армия нужна, чтобы отстаивать справедливость, — сказал я ребятам.

Они ответили:

— Конечно.

И потянулись к бутылкам. У них в ближнем рюкзаке было много бутылок…. Тогда я решил выпить еще.

Потому что — увидел. Никто из них не хотел отдать свою жизнь за справедливость. Как я когда-то.

У меня была удивительно свежая голова. Никогда у меня не было такой свежей головы, как той ночью. Я ощущал слабый ореол над ней, словно бы ее кто-то легко и приятно подогревал.

Я обернулся к Люде и спросил:

— Как я тебе?

Девушки, обнятые ребятами, сказали:

— Людка, затащи парня в палатку. Он два года живой бабы не видел.

Я два года не видел живой бабы. Они угадали. Они все угадывают во мне, — потому что хотят угодить. Ловко подмечают мои слабости, — потому что они — за меня… Но все-таки, какая ясная голова.

Как жаль, что никто из нас никогда не погибнет во имя народа.

Люда положила ладонь на мою руку. Она забавно улыбалась мне, но ее темные глаза оказались странно расширенны. От них стало не по себе; я на секунду захотел быть генералом, чтобы много знать, и все выболтать ей. И захотел выпить.

Парень с гитарой понял мою просьбу, взвилась срезанная пробка, красное просвечивающее костром вино, полилось в стаканы.

— За знакомство, — сказала по-деревенски Люда. Таким голосом говорили их матери, когда им кто-то нравился.

Я любил их всех, этих ребят. Они такие смешные. Такие доверчивые… Я тоже доверчив, — раз и они. Я — тоже.

Я не почувствовал вкуса вина, и выпил его быстро. Оно не показалось ни терпким, ни вкусным. Я лишь краем сознания отмечал его крепость. Оно пролилось немного, потекло по подбородку, и капнуло на шею.

Я обманул себя когда-то. Но теперь-то стал другим. Жизнь воспитала меня, — и я мыслил так же, как эти забавные и добрые ребятишки… Но я не жалел, что когда-то сам себя обманывал. Мне казалось в ночи, что прошлый обман — и есть, самое главное во мне.

Протянул руку и взял красный помидор. Обмакнул его в соль, впился в его теплый бок.

— Откуда? — спросил я. — Ведь сейчас зима.

Компания рассмеялась, словно я удачно пошутил. Я тоже улыбнулся, будто поняв, что так позабавило их.

— Здесь же весна, — сказали они мне.

— Да, — согласился я.

— Только об этом мало кто знает, — сказали они. — Мы сами узнали случайно. Никому не говорим, а то понаедут, яблоку будет негде упасть — такой курорт… А для помидоров и огурцов существует другое место — никогда не проболтаемся.

Они рассмеялись, и я подумал: я понравился им не только потому, что я солдат, стоящий на посту, а им самим скоро становиться солдатами, а еще и из-за того, что здесь весна, а где-то есть место, где растут помидоры и огурцы, и зеленый лук, и сладкий перец, и они знают — где.

Но почувствовав приближение их тайны, ее дыхания, я вдруг, даже с каким-то отвращением, догадался: она не нужна мне.

— Люда, — сказали девушки, — не крути парню мозги. Тащи, его в палатку.

Она посмотрела на меня, улыбнувшись — ее губы источали сладкий, яд. И во взгляде светилась не надежда.

— Не знаю, — сказал я, и посмотрел на капитана.

— Не знаешь?! — сказал он громко, голосом, которым привык отдавать команды.

— Да, — сказал я сокрушенно.

— Так вот, — продолжал капитан тем же голосом, — ты признался… Ты нарушил весь Устав, ты ничего не оставил от него. Ты обошелся с ним, как с газеткой для сортира… Ты понимаешь, что наделал?!

Он всегда так: задавал вопрос и ждал ответа. Он мог долго ждать, тогда над строем повисало томительное молчание, сгущалась просвечивающая тьма. Я чувствовал неудобство в такие минуты, за того, кто спрашивал нас. Хотелось спрятаться куда-нибудь. Заткнуть уши… На его вопросы нельзя дать ответ.

Я — специалист по тишине. Разного рода… Ее нужно познавать, как познаешь службу, людей вокруг, как познаешь, в конце концов, месяцы и годы. Как — жизнь.

Я знаю, тишина наполнена смыслом, она живет так же, как живет все остальное на свете. Мне даже кажется иногда, — она обладает разумом. Но я только на пороге этого знания, оно лишь мерещится мне, в самые одинокие мои часы, когда вокруг — никого, лишь я, с автоматом, — охраняющим меня от остального мира.

Сейчас я боюсь ее, впитывая торопливо незнакомые ощущения. Стараюсь подружиться с новой этой тишиной, пропитанной чужой волей.

— Это сюда ты вернешься? — вдруг бесконечно устало как-то, говорит капитан.

В его словах нет грозы, в нем — бесконечное терпение. Я не узнаю нашего капитана. Обычно он кричит, отдает команды, голос его похож на звук металла, настолько беспрекословен. Может, потому что мы вдвоем?

Наш ротный прапорщик махнул на меня рукой, на гадкую затаившуюся лепешку. И капитан? Так не должно разговаривать с рядовым. Для таких бесед существуют замполиты, уясняющие, постукивая карандашом о стол, суть твоих внутренних завихрений.

— Ты ничего не понял, — говорит капитан, негромко и печально. — И можешь не бояться, дисциплинарный батальон тебе негрозит. Я передумал… Тебя поджидает наказание гораздо хуже. Лучше бы тебе начать выдирать волосы и посыпать их пеплом. Такое уготовлено тебе.

Я молчу и уже вопросительно смотрю на него. Он же не шутит. Он никогда не шутит, наш капитан. Он может только передумать, вместо одного изобрести другое… Но месть капитана глобальна, потому не страшна мне. Я знаю: от нее я обязательно смогу заползти куда-нибудь… Что он сделает мне? Вместо трех суток назначит пятнадцать? Начнет каждое утро объявлять наряды вне очереди? Переведет в хозяйственный, взвод, который возводит крышу на гарнизонном свинарнике, и которому завидует черной завистью вся рота? Что?!

Смотрю на него, припертый к стене, мне ничего не страшно, ничего мне не по плечу. Я прошел когда-то все темные места гарнизона, ни одно из них не пугает меня.

— У меня ощущение, — говорит он, и смотрит на меня в упор, — что ты решил меня перехитрить… С чего, иначе, такая откровенность. Друг, — это надо же… Типа, друга нельзя в дисбат. Не по-дружески, да?.. Ты это задумал?.. Хорошо, ты победил, пусть будет по-твоему… Я уволю тебя в запас первым, — говорит капитан, — как только придет приказ… Это будет мое наказание.

Ничего не понимаю. Силюсь улыбнуться, тут же прячу улыбку. Пытаюсь быть серьезным и не могу. Он не шутит. Я же знаю… За что такое счастье, что я сделал для того, чтобы мне так повезло?

— Ну как? — спрашивает он, чуть ли не подмигивает, словно со мной заодно.

— Я — счастлив, — отвечаю я.

— Как назвала она тебя, когда ты ее трахал? — вспоминает он.

— Витей, — радостно отвечаю я.

— Ты давал им свой автомат… Ведь они просили его у тебя?

— Там не было патронов, — говорю я с некоторой опаской. Боюсь, как бы он не передумал. — У меня же сторожевой пост.

— Ты бы выболтал им все секреты, если бы их знал?! — говорит капитан.

— Конечно! — соглашаюсь я. — Но я же не знаю ни одного.

Он опять замолкает и шерудит в костре ногой. На нем до блеска начищенные хромовые сапоги. Голенища высоки, плотно обнимают икры ног. Он поддевает обгорелые палки и отбрасывает их в сторону. Но ни одной бутылки там не спрятано, ни одной почерневшей консервной банки… Тут я замечаю: гарь не пристает к его ногам.

Такой маленький фокус: сапоги блестят ослепительно, отражаясь светлой чернотой в бессолнечном, но ярком дне. Носки их и задники — первозданно чисты.

Но мне-то, что оттого.

— Послушай, — говорит он задумчиво, — но ты же нажрался. Скажи, честно: за два года ты пил хоть раз?

— Да, — признаюсь я.

— Много у вас было выпить? — спрашивает он, мне начинает казаться, что в его вопросе содержится подвох.

— Вы же знаете, — отвечаю я, и смотрю на него.

— Знаю, — соглашается он. — Вы сливаете с самолетов чимиргес, по ночам. Таскаете его чайниками. Поэтому и чайников в столовой стало не хватать… Прячете у железной дороги в канавах. У каждого отделения — своя канава… Но я не об этом. Ты за эти два года нажирался когда-нибудь?

— Нет, — сказал я, — я всегда знаю меру.

— Закусываете вы чем? — спросил капитан.

— Когда чем, — ответил я. — Хлебом, луковицей, иногда и их нет…

— Я знаю, — сказал капитан, — вы занюхиваете рукавом шинели.

— Да, — согласился я.

Занюхиваем. Когда последний глоток чимера с хлюпом исчезает в горле, нужно поднести к носу рукав, и втянуть в себя воздух. Не спешить, — делать это нужно степенно, с достоинством, ощущая желудком, как наполняется он сытостью и довольством.

— Здесь ты чем заедал? — спрашивает капитан.

— Вы же знаете, — говорю я.

— Помидорчики, огурчики, — передразнивает капитан гарнизонного доктора, — еще вареная курица, и колбаса, и консервы. Море разливанное закуски.

— Ну и что? — спрашиваю я.

— Все равно ты нажрался, — ровно говорит капитан, поворачиваясь ко мне.

Я догадываюсь, он о чем-то… О чем я не думал, никогда… О чем-то, имеющем касательство к весне, которая всегда здесь… Я не понимаю подсказки.

— Хорошо тебе было потом? — по-отечески спрашивает он.

— Сами знаете, — бросаю я.

— Так вот, — говорит он тоном уставшего учителя, — тебе было плохо. Один раз… Но это ничто по сравнению с тем, что будет. Когда ты первым отправишься домой.

Он поворачивается и идет обратной дорогой к зеленому забору, который еле заметен с этой стороны озера. Я понимаю, мне нужно следовать за ним.

Я рад наказанию, которое он приготовил мне. Он не шутит… Сколько помню его, — его слово было твердо. Я — рад.

Перед отбоем я зашел к прапорщику в каптерку. Он сидел за конторским столом, читая на вытянутой руке газету.

— Что пишут? — спросил я его.

— В магазинах ни шиша нет, — ответил он. — Писать об этом не нужно. Зайди в любой и посмотри… Чего тебе?

— Мундир решил померить.

— Торопишься? — спросил недовольно он, но встал и откинул занавес, скрывающий стеллажи.

Мундиры висели ровной стеной, подогнанные погон к погону. Он ловко потянул мою вешалку, не нарушив общего порядка.

— Я на твоем месте подумал бы остаться в прапорщиках. Парень ты ничего, как я погляжу. Куда ты поедешь, что ты там станешь делать — охранять колхозный сарай?.. А здесь — жратва тебе, одежка, деньги, почет и уважение, и скажут, что делать, и кто прав. Голову не ломать.

Он наклонился и безнадежно взглянул на меня.

— Кроме как сторожить, ты же ничего не умеешь.

— И ботинки, — сказал я.

— Что, проездные на руках? — съехидничал он, но достал ботинки.

Из губы меня выперли в двенадцать, получалось, что я пересидел четыре часа. Они-то и были самыми муторными… Хуже всех, самое злобное занятие на свете — ждать.

Но мне-то долго ждать не придется. Не старший сержант Пыхтин, не сержант Ремизов, не ефрейтор Сеспалов, благородные выродки нашего призыва, отправятся в путь первыми — я. Конечно же, они обштопали меня, заработали в свое время отпуска, съездили на десять дней на родину. Этого не вернуть. Но дальше — шиш. Дальше первый — я.

Я подошел к кровати, выложил на койку мундир. Молодежь посматривала на него со священным трепетом.

За казармой, в надежном месте, у меня спрятано три значка, которые я не заслужил: «Второй класс», «Кандидат в мастера спорта по легкой атлетике» и «Двадцать прыжков с парашютом»… В нужный момент, когда начальство помашет мне ручкой, я надену их — вышедший в отставку ветеран.

Мне бы еще медаль «За отвагу», или орден «Красной Звезды», еще бы широкую соплю на погоны, чтобы, окончательно преобразившись, ошеломить родные пенаты. Но где их достать? Все хотят возвращаться героями.

После губы я сразу двинул в баню. До вечера, пока мой взвод не вернется из караула, я никому не был нужен.

На губе спал в караулке, в комнате отдыха, заняв ближний к двери топчан. Три ночи… Не раздеваясь.

Два месяца назад, когда уехал последний из прошлого призыва — бедолага Грошев, разбивший очки, чтобы его отправили домой пораньше, но заработавший только гнев догадливого начальства, — я подстригся наголо. В последний раз.

После мытья причесывался перед зеркалом, досадуя, что волосы не успеют к дембелю как следует отрасти…

Теперь я был чист, и мне захотелось еще раз взглянуть на себя. Молодежь сидела на табуретах, подшивая подворотнички. Под их трепетными взглядами я совершал обряд одевания. Правда, ботинки пришлось надеть на босу ногу, но это не имело сейчас значения.

— Ну как? — спросил я склонившихся над шитьем салаг, когда все было готово.

Они безмолвно посмотрели на меня, я был слишком фантастичен для самой изощренной их фантазии.

Я пошел в курилку, и курил там, в мундире, прислонившись плечом к крашеной стене. Кругом были свои мужики, они простили мне слабость, что я — слишком рано облачился во все выходное.

Поскольку, вольному — воля.

Складанюк подошел, и негромко сообщил:

— Расписывали на завтрашние посты, тебя опять поставили на выездной, во вторую смену.

— Отлично, — сказал я, — лучше не придумаешь.

Складанюк помедлил, а потом сказал:

— Не понимаю… Я на их месте перевел бы тебя в хозяйственный взвод. Дослуживать. Или уж, если на то пошло, на другой пост… Ничего не понимаю.

— Все отлично, — сказал я. — Какая разница.

Мундир был подшит по мне, и выглажен. Я стоял в нем, как в скафандре. Он отделял меня от всего, что было вокруг.

Зашел покурить Гафрутдинов, его кто-то толкнул в спину, чтобы не мешался на дороге, он отошел скромно в угол и достал свою сигарету.

Ему можно было покурить и на улице, и в сортире, — но он пришел сюда. Одиноко встал в стороне, не обратив внимания на тычок.

Я посмотрел на него внимательно, какой он паинька и не хочет никому зла, — мне стало тошно.

Вдруг накатила тоска, хоть вой…. Мундир на мне показался глупостью, мальчишеским хулиганством, бестолковым выпендрежем, за который нужно драть уши. Я жалел о своем разговоре с ним, накануне губы, когда он скреб в коридоре пол зубной щеткой.

Мне стало стыдно тогдашних своих слов, я заскрипел зубами, и, что есть силы, выругался про себя.

У меня, я помню, еще год назад пальцы отмерзали на морозе, когда выбегал подымить перед сном, или перед тем, как тереть зубной щеткой коричневые плитки пола с серыми цементными полосками между ними… И я никогда не боялся сортира, с его желтыми от мочи стенами, где собирались мои приятели, и ржали над своими плоскими и замечательными шутками. Это сейчас я брезгливо ворочу нос при запахе хлорки — тогда нет… Калачом меня было не заманить в эту прекрасную комнатку с лавочками. В заведение — для белых.

— Эй, салага, — сказал я громко.

Он сделал вид, что я не к нему обращаюсь, но я-то видел, как напряглась его шея, застыла, как замер в неподвижности взгляд. Образованный ты наш…

— Студент, — сказал я, — я тебе говорю. Подними окурок.

Он понял наконец-то, что, разговаривают с ним. Посмотрел на меня, потом на пол перед собой. Валялся там окурочек, я же не просто так завел этот разговор.

— Это не мой, — сказал он, виновато улыбнувшись, и в доказательство показал всем недокуренную свою сигарету. — Это не мой.

— Ты что, не понял?.. Я сказал тебе: поднять окурок. Бросить его в урну.

Ребята рядом, деды и черпаки, так же продолжали разговаривать, как и раньше. Но я-то знал, они ни звука не пропускают из нашего диалога. И все, естественно, на моей стороне. В деле воспитания подрастающего поколения.

— Это не мой, — опять улыбнулся он.

— Ты что, самый умный, — не выдержал Складанюк, — математику с физикой изучал?! Тебе там не говорили, что помещение нужно содержать в чистоте? Забыли?.. Так мы напомним. Подними все окурки в курилке… И затуши сигаретку, когда с тобой старшие разговаривают!

Он начал медлить, выдерживая спесь. Салапон еще не понимал, что приказы старших нужно выполнять быстро и беспрекословно. И, желательно, со строевой песней на устах… Кто-то из тех, кто стоял ближе, Сергеев, кажется, тут же, легко и беззлобно, как отец распоясавшегося сынишку, смазал студенту по сусалам. У того дернулось лицо.

— Живо, — сказал Складанюк, — сегодня у меня спать не ляжешь.

Студент смиренно бросил недокуренную сигарету в урну и нагнулся за чинариком, на который показал ему я. С него начал.

Ребята тут же забыли про него. Лишь согнутая спина время от времени возникала в поле моего зрения.

Правда, песни не пел… Может быть, он поймет этот мой намек? Может, так дойдет до него? Не через слова. Через невинную эту забаву дедов.

Я сделал все, чтобы спасти его. Остальное — его дело. Вдруг ему понравится поднимать окурки? Я уже здесь не причем.

Я вспомнил, как покрикивал он на губарей, молодым прорезавшимся баском. И мне стало совсем тошно, — от непревзойденного по гамме переживаний, преддембельского одиночества.

— У нас паршиво, — сказал парень с гитарой, — в магазинах одна туалетная бумага. Да и пойти по вечерам некуда. Кроме телевизора, ничего.

Мы познакомились, но их имена сразу же выветрились из головы, а спрашивать снова было неудобно.

— Но зато, вроде, свобода, — сказал я, — демократия и гласность… Хоть бы объяснили, что это такое?

— Это когда — бардак. И деньги ничего не стоят.

— Неужели так плохо? — спросил я.

Они наперебой принялись расписывать ужасы. Я уловил: картошка, которая стоила раньше десять копеек за килограмм, потом стала стоить — двадцать, потом — тридцать, потом — пятьдесят. Сейчас — семьдесят, вся мороженая и гнилая. Да и ту нужно поискать по магазинам…

Меня не пугали их кошмары, я выслушивал их с любопытством. Мне их страхи казалась ненастоящими, бутафорскими, раскрашенными по папье-маше черной гуашью.

— Это когда — все чужие, — прошептала на ухо Люда.

Ее рука давно лежала в моей. Но ее слабых пальцев уже не хватало мне.

Да, у них было страшно, но меня тянуло туда. Казалось, что там еще есть нечто, про что они не говорят, но что есть обязательно. Ради чего все это происходит, то, что происходит вообще.

— Тогда же откуда все это, — повел я рукой, — Выпивка и закуски?

— Нужно уметь устраиваться, — рассмеялись они. — Кто умеет устраиваться, у того все есть.

Тогда этим ребятам хорошо будет скоро, на моем месте, я знаю. Если ничего не изменилось за два года, пока я не был дома. Кроме цены на картошку.

Я сидел перед ними героем, в плащ-палатке и в шапке, надвинутой на глаза, с автоматом на коленях, поджав под себя ноги в сапогах — я желал оставаться им. Высшим существом. Меня тешила как-то такая ложь.

— Хочешь, мы тебя пристроим на Витькино место? — спросил парень с гитарой. — Экспедитором… Или на мое — жестянщиком по машинам. Когда ты дембельнешься, меня как раз призовут.

Идея всем понравилась, девушки принялись уговаривать меня, и я не заставил себя долго упрашивать.

— Заметано, — сказали ребята, — по этому поводу нужно выпить.

— Но я не знаю тонкостей, — сказал я снисходительно.

— Научим! — воскликнули они. — Дело не хитрое. По стольнику в день обещаем. Нормально?

— Нормально, — с готовностью согласился, я. Хотя и не знал, нормально это или нормально больше? Я ничего не знал о гражданской жизни.

Загремели бутылки в рюкзаке, хлынула в стаканы струя красного вина. Оно принялось отсвечивать в желтизне костра кровью. И я понял: страшно хочу полюбить кого-нибудь из них. Но не могу.

— Для храбрости, — прошептала мне на ухо Люда.

Я молча обнял ее, — наглость, конечно, но она позволила мне это сделать. Выпил, снова обнял ее, — но этого уже не хватало мне.

— Людка, — сказали девушки озорно, — парню, наверное, скоро уходить.

Я догадался: они тоже забыли, как меня зовут, им тоже неудобно было переспрашивать.

— Дайте нам с собой выпить, — сказала Люда, крепче сжимая мою руку.

— Задай ей там жарче, — засмеялись ребята.

Она легко поднялась, потянулась к рюкзаку, и достала оттуда бутылку.

— Пошли, — сказала она, оглядываясь на меня. — Поболтаем… Если хочешь.

Я молодцевато поднялся. Хотя и было сопротивление. Что-то во мне, хотя, взбунтовалось. От того, что все происходит так просто. Но я понимал: нельзя медлить. И нужно что-то сказать ребятам. Нельзя уходить молча.

— Не ударю в грязь лицом, — сказал я. — Постараюсь за всех, за нас, отличных парней, несущих службу на необъятных просторах нашей страны.

Они рассмеялись. Я понял: угодил им. И понял: хорошо, что я — нетрезв.

Совсем здорово, что, Люда взяла с собой бутылку… Мешался автомат, было секундное колебание, не оставить ли его им, покинутым нами у костра, пусть побалуются игрушкой, если хотят, пока меня не будет. Но долг пересилил, я взял его за ствол, и внес вместе с собой в палатку.

Там было темно. Это, было здорово.

— Где ты? — спросила Люда.

Кружилась голова, я почувствовал в руках протянутую мне бутылку.

— Давай потом, — сказала Люда, — потом всегда хочется пить.

— Как хочешь, — сказал я, прижимая бутылку к себе.

Автомат потерялся где-то у входа. Да я уже и забыл о нем.

— Знаешь, что я охраняю?.. — гордо и со значением сказал я. — Дачу генерала… Эта не простая дача, не простая… Очень не простая дача…

— Почему? — наконец-то спросила она меня.

— Потому, — сказал я назидательно, — вокруг нее всегда весна… Всегда.

Тогда, сказав все это, я почувствовал облегчение. Какая-то тяжесть окончательно слетела с меня. Я стал совсем невесомым.

«Газик» остановился, и я спрыгнул на темную дорогу. Перед глазами тускло светились красные стоп-огни. Из темноты показалась смутная тень.

— Как дела? — спросил я Сергеева.

— Нормальные, — ответил он.

— Службу нес? — спросил я.

— А как же, — ответил он.

— Все спокойно? — спросил я.

— Пошел ты, — беззлобно ответил он, подтянулся, и оказался в кузове машины…

Никто не ответит мне, чем занимался на посту. А если и ответит, то — соврет. А если нет, то скажет правду: где можно попытаться открыть замок, где слабая печать, и где что лежит… Я совру, если кто пристанет со своими вопросами. И мне суждено отделываться этим внешним, за которым ничего не стоит.

Я скрываюсь за кустами и, уже невидимый, смотрю, как разворачивается машина, разгоняется и скрывается за поворотом. Слушаю, как постепенно исчезает ее звук.

Наступает тишина…. Она приходит привычно, я — жду ее.

В ней нет гитарного перезвона и веселых женских голосов. В ней — ничего.

В ее незаполненности — крамола.

Никогда рядовой не должен быть предоставлен самому себе, ни на единую секунду.

Его дело — передвигаться плотно сбитым строем, браво гаркать им, содрогая воздух, ложиться после отбоя, среди подобных себе, среди подобных себе вставать. Вскакивать, и бежать на улицу для физических упражнений. Вместе… Строем — в столовую, на занятия, на работы. Вместе — в курилку, вместе — в сортир. Недаром там понатыкано мест на целое отделение.

Его время должно быть заполнено до последней песчинки. Не существует для рядового такого понятия — «безделье». Или — «размышление». В них — предательство… Нет дела, дать в руки лопату, пусть копает яму, два на два и в свой рост. Другой, пришедший на смену, засыплет ее и затрамбует.

Наше дело — беспрекословно выполнять…

Но есть — тишина постов. В ней скрыто — еретическое. В ней — необыкновенная опасность.

Поэтому все боятся молодого пополнения, когда ему доверяют выходить на боевые посты.

Первые недели, когда это происходит, в гарнизоне по ночам опасаются выходить из казарм, только если добежать до сортира. Но тут же — обратно.

Они несут службу — по уставу… В любом звуке, в любом шорохе, в любом ночном движении им видится подступающий враг. Они оставлены один на один с миром, враждебным, полным опасностей, чужим.

То здесь, то там, в ночи, слышны сухие автоматные очереди… Разводящие начинают орать, что они свои, чуть ли не от караулки. И гремят, чем только могут, чтобы их нельзя было ни с кем другим перепутать.

И — правильно.

Тишина должна быть заполнена происками врага, поползновениями, бдительностью, движением по заранее намеченному для тебя маршруту. Непогодой: жарой или холодом. Дождем или снегом.

Часовые — пища врага. Диверсантов и шпионов. Ненавистных недругов, чей приход неизбежен…

Время часового должно быть отравлено опасностью. Ожиданием ее.

И со мной такое было. Звучали в ушах наставления капитана, его забота о моей жизни. Он приказал мне бдить, нести службу, заслоняя себя и пост от нападения. Он, мой Командир, сложил суровые складки у рта. Скольких из своих бойцов он потерял. По нашей собственной оплошности. Ему до сих пор больно за каждого из нас. Он суров, но его жесткость — жалость ко мне, оставленному один на один со вселенским злом. Крепкая рука, на которую я могу опереться.

Может, я первый из призыва, почувствовал тогда тишину. Ребята еще вовсю делились ночными страхами, но я уже понимал: здесь что-то не то…

Что-то не так все устроено в этом мире. Не так, как нам говорили.

Так получилось, что я ни разу не пальнул ни в воздух, ни по хлопнувшему под ночным ветром брезенту. Я первым, наверное, почувствовал тишину. И догадался, что можно, если хочешь, становиться частью ее.

Тишина подкрадывалась, на цыпочках, день ото дня, ночь от ночи, несмотря ни на что, неумолимо, как неумолим ночью подступающий рассвет… И наступил момент: смолкли шорохи и стуки, шелесты и хлопки, трески и кряхтенья. Перестали быть. Стали — приятелями…Тишина обрушилась на меня.

Однажды, в обыкновенную постовую минуту, вдруг пришло в голову: все это обман…

Что нам твердят. Диверсанты, шпионы и злодеи. И хрупкие извращенные красавицы, затаскивающие тебя в постель, чтобы выведать военную тайну. Не существует на свете шпионов и диверсантов.

Нет ни Америки, оскалившейся ракетами, ни Англии с Германией, нет капиталистов, только и ждущих, когда мы закимарим. Чтобы — напасть… Ничего этого нет. Не существует в природе.

Кто-то бесконечно хитрый выдумал карты с названиями иностранных государств. Выдумал глобус, испещренный материками, океанами и ниточками рек. Ничего этого нет. Все блеф, такой же изощренный, как и тот, что Земля крутится вокруг Солнца.

Достаточно посмотреть вверх, чтобы увидеть: это оно, Солнце, встает рано утром на востоке, чтобы, пройдя днем по всему небу, исчертив его, закатиться за горизонт на западе.

Обыкновенной постовой минутой — я осознал это. Предоставленный самому себе…

Тогда я лишился главного, составляющего смысл движения часового — страха. И его закадычной подружки — бдительности.

Не помню, когда это случилось. Была ли она на самом деле, та минута, или все, что случилось со мной, происходило постепенно, изо дня в день. Из недели в неделю. Не помню…

Тишина принялась охранять меня. И — убаюкивать.

И тогда в голову полезли мысли…

Не знаю, как у других. Никто не рассказывает о том, что с ними в действительности происходит на посту. Я — вру. Может быть, врут и другие.

Мы, как предмет гордости, доверяем друг другу, как открываем охраняемые замки, как проникаем в ящики и каморки, порученные нам, как срезаем пломбы и печати, чтобы, уходя, восстановить их. Я знаю: так и есть… Проникновение в склады и ангары, словно просачивание через стены, виртуозное и сложное искусство. Оно, должно быть, занимает долгое караульное время… У многих. Но во мне не случилось тяги к чужому добру.

И это погубило меня…

Я — раб тишины. Как только она наступает, я растворяюсь в ней. Это самые счастливые мои минуты. Много времени прошло, пока я не догадался об этом…

Отслеженная берлога — противна мне. Никогда в ее мягкую утробу не ступит моя нога. Там отныне чужой дух, ей суждено быть покинутой.

В серебряном свете Луны вступаю я на едва заметную тропинку. Замираю, вслушиваясь, погружаясь в тишину. Нет ли кого поблизости? Нет… Темный забор справа — высок и неприступен. Интересно, удалось ли кому-нибудь из ребят проникнуть через него?

Двигаюсь по узаконенному маршруту. Ничего другого не остается… Оттого, что подчиняюсь придуманному для меня плану, становится противно. Меня запросто повели на ниточке, — меня, деда, которому три месяца осталось до свободы!

У озера останавливаюсь.

Вода — отсвечивает чернотой. На той стороне мерцает низко отсвет костра. Замираю, сливаясь со стволом ближнего дерева.

Он — чужой. В нем нет ни ненависти, ни любви. Пытаюсь обнаружить, притяжение между нами и — не могу. Его нет.

Пусть себе горит, его дело… Доносится перебор гитарных струн, слабо, но отчетливо, — оскаливаюсь в досадливой гримасе. Так мелка и унизительна эта приманка.

Ступаю осторожно по периметру — забор молчалив и безмолвен.

Стоит, вытащенный на берег, зачехленный катер. Я однажды спал в нем, растянувшись под брезентом на мягком сиденье. Но там душно. И слишком это место похоже на мышеловку. Сон не шел, — смутное беспокойство не оставляло меня. Полежал полчасика и выбрался осторожно оттуда.

Останавливаюсь рядом с катером и прислушиваюсь.

Забор в этом месте претерпевает изменения. Массивные глухие ворота прерывают его. Через них спускаются к озеру плавсредства, и выходит отдыхающий генерал.

Я третий месяц хожу на этот пост, с тех пор как его ввели. Третий месяц не замечаю за выкрашенной стеной ни огонька, ни шума, ни какого-либо, движения.

Там никого нет.

У генерала — дача, но нет времени для отдыха. Ему хватает забот, и предчувствую: с каждым днем их становится все больше…

Ворота открываются с той стороны, с этой — ни замка, ни замочной скважины. Дерево забора гладкое, шершавое на ощупь. Я погладил его, словно знакомясь, — и прислушался.

Как-то я пробовал, затаив дыхание, послушать потустороннюю тишину. Кто-то дышал рядом со мной, через тонкую преграду. Сторожевая собака? Ни разу не слышал ее лая… Или мне показалось тогда?

Между воротами и землей, нет расстояния. Я ложусь на теплый после дня асфальт и пробую просунуть туда штык. Он проходит, но не далеко. С трудом.

Ни одно дерево не подходит к забору вплотную. Такая досада.

От забора когда-то вырубили контрольную полосу, но она уже порядочно заросла. Здесь удобно прокладывать тропинку, кроме высокой травы, других препятствий нет. Становится заметно, забор неровен, идешь не по прямому коридору, где виден всем спереди и сзади. Он изгибается, доступные взору участки коротки, не больше десяти-пятнадцати метров.

Я скулил от бессилия. Невозможно проникнуть через эту толщу, невозможно что-нибудь подсмотреть там, невозможно — ничего.

Бредовое полезло в голову, насчет канализационного люка, саперной лопатки или прыжка Тарзаном с дерева туда, в черную неизвестность.

Но я-то знаю: это — от бессилия.

Всю жизнь, сколько себя помню, чуть ли не с пеленок, выхожу ночами, с автоматом, на охрану важных объектов. Доверенных мне… Давно уже познал меру реальности. Невозможно проникнуть туда, куда невозможно проникнуть.

Плелся по периметру, смиряя щенячье свое самолюбие, — когда в ровном полотне тишины, вдруг произошло движение, в каком-то месте вдруг нарушилось ее спокойствие, она стронулась с места, поплыв раскаленным воздухом.

Я замер, исчез с тропинки, я уже корявый, высохший пень, безразлично застывший среди зелени.

Тишина впереди успокаивалась, за поворотом — пробежала мышкой, хрустнула под ногой, и снова — ничего.

Но остался незаметный никому, кроме обостренного моего постового чувства, протуберанец.

Это не мышь.

Я двинулся вперед, тенью, перемещая свои контуры в бледных лучах Луны. Отрезок за поворотом открылся мне. В нем не было ничего странного… За исключением одного.

Немного дальше забор темнел густеющей несвойственной ему оборванной чернотой, словно ночь провела на нем жирную спокойную черту. Мне не надо было объяснять, что это. Я наслышался и насмотрелся за свою жизнь на разные тайные двери и калитки.

Неразличимые для глаза.

Если бы эта была прикрыта до конца, ее бы не было. От нее не исходила бы еле различимая аура тепла.

Я обязан был сообщить, существовал телефон, у дороги, недалеко от места, где мы менялись. Так было оговорено в инструкции. Обо всем подозрительном.

Но самым подозрительным здесь был — я.

Моя тень стронулась с места и поплыла к калитке — ее притяжение было невыносимым.

Я отделился от леса — слился с потайной дверцей. Мы, я и она, стали с ней одно целое.

За ней никого не было, я знал. Уж чего-чего, такие вещи определяются сразу, по отсутствию впереди некой силы, которую излучает человек…

Тут я опять вспомнил, у меня нет дембельского календаря. Я порвал его на клочки — мое время вышло… Оказывается, их два, времени, не знал об этом раньше. Не догадывался. Их два: то, которое течет во мне, и то, которое знают все.

Они — разные.

Прижавшись к забору, трогая чуткими пальцами шершавое дерево калитки, я вдруг, ни с того, ни с сего понял: они, эти два времени, не уживаются во мне… Если бы было не так, я никогда в жизни не рискнул бы открыть калитку. Не хватило бы храбрости. Чувство меры — первое чувство часового. Нельзя плевать в колодец, из которого пьешь.

Я уже не пил. Рука усиливала давление, и дверца неслышно поддавалась.

Тенью проскользнул в нее, и остановился. Прижавшись спиной к забору. Но с другой стороны. Прикрыв калитку, но придерживая ее, чтобы выскочить в любой момент.

Тишина. Сад. Вычищенные, озаренные Луной дорожки. Кто их чистит? Может быть, днем, когда поста нет, кто-то приезжает сюда и занимается хозяйством?.. Впереди дом, двухэтажный, с балкончиками, с темными неживыми окнами. Никаких собак.

Кроме меня — никого. Как всегда. Как и должно быть.

Смотрю на дом, темным замком молчащий впереди, — он манит. Хочется заглянуть в слепые окна, прикоснуться к запретному, к пыли, оставленной Генералом.

Я отделяюсь от забора и, не таясь, иду по дорожке. Мне некого бояться.

Дом приближается, становится больше. Из-за забора его не видно, но здесь он — величав. Он — серьезен.

Подхожу к нему, стены уходят вверх, они теплы, от них пахнет человеческим жильем. Иду вдоль стены, темным невидимым сгустком.

Замечаю: тишина поддается под чьим-то медленным вздохом. Поздно! Хочу превратиться в куст, и потом оглянуться, но о спину разбивается голос:

— Далеко собрался?

Замер, пытаясь превратиться в ничто. Но я слишком массивен, меня слишком много здесь. Не заметить меня нельзя.

— Я спрашиваю: далеко собрался?..

На крыльце — наш капитан. Сидит, прислонившись к перилам, и курит. Его черные сапоги отливают светом Луны.

— Заметил открытую калитку, — начинаю докладывать я, — решил проверить на предмет воров. Чтобы не поднимать напрасно тревогу. На свой страх и риск.

— Мне сдается, — говорит капитан неторопливо и спокойно, — мне сдается, что ты сам — вор.

Голос его добродушен, даже ласков. Он говорит со мной, как с долгожданным приятелем.

— Как вы можете, — пробую возмутиться я, — я же при исполнении.

Мне терять нечего. Все что можно потерять, я уже потерял. Одним махом.

— Вот-вот, — говорит он, соглашаясь со мной, — вот именно, что при исполнении… Закуривай, — говорит он мне и кивает на пачку сигарет.

Это «Столичные», из офицерского ларька. У нас, в солдатском, таких не бывает.

— Не положено, — говорю я. — Я — на посту.

Он коротко хихикает:

— Бери, раз дают.

Протягиваю руку и вытаскиваю одну сигарету. Спички у меня есть. Да и сигареты, по правде говоря, тоже. Но раз угощает.

Уже понял: он окончательно махнул на меня рукой, и не таит на меня зла. Мой капитан, — он нравится мне.

Мы курим. Никому еще, на моей памяти, капитан не протягивал пачку с сигаретами, не приглашал покурить с собой. И мне — никогда.

Странно, но я не забывал, что в углу палатки, стоит только протянуть руку, лежит прохладная тяжелая бутылка, которую в любой момент можно открыть.

Подо мной копошилось что-то потное и скользкое. Оно обнимало меня, и я подумал: за что Кто-то так наказал меня?

— Ты любишь меня? — услышал я простуженный голос. — Я нравлюсь тебе?

— Конечно… — согласился я. — Если я когда-нибудь стану подпольщиком, моя партийная кличка будет «Витек»… Слово даю. Мне понравилось.

— Извини, — сказала Люда, — я поклялась ждать его.

— Ты не нарушила слово, — сказал я как-то торжественно. — По этому поводу нужно выпить.

— Не хочу, — сказала она, — мне и так хорошо. Три месяца никому не давала.

Она мне «дала», понял я… А что же я еще хотел от нее? На что надеялся?

Я отыскал наощупь бутылку. Пробка была плотной, облегала ее, храня драгоценную жидкость. Попробовал сковырнуть ее пальцами, у меня не получилось. Тогда впился в нее зубами. Грыз ее, раздирая пластмассу, урчал от вожделения, впивался в пробку, — она не сопротивлялась долго.

— Что с тобой? — спросила Люда.

— Все нормально, — ответил я, выплюнув сплющенный комок.

— Ты даешь, — сказала она.

Мне было все равно, восхищается она мной или нет. Я поднес бутылку к губам и сделал первый глоток. Ничего лучшего со мной не случалось никогда. Я пил не глотая, что-то произошло в горле, вино выливалось из бутылки прямо в желудок. Оно булькало в посудине, переправляясь в мою утробу. Булькало, пока не переправилось туда все.

— Спасибо, — сказал я тогда Люде.

— Мне тоже было хорошо с тобой, — сказала она.

Я нетрезво нащупал автомат и потянул его к себе. Он придал мне уверенности.

— Ты куда? — спросила Люда.

— К народу, — ответил я, и стал выбираться из палатки.

Мое появление было встречено гитарными звуками. Я слышал их двоящимися и троящимися. Все, что я хотел, чтобы меня оставили одного… Я хотел умереть один. Каждый умирает в одиночку. Я думал тогда: каждый умирает в одиночку… Это, казалось мне величайшей истиной, только что открытой мной. Никого не должно быть рядом, никто не имеет права смотреть на меня. Оскверняя мою смерть.

Черный барьер приближался, он был недалеко, я чувствовал его, — поэтому хотел заползти куда-нибудь в кусты. Чтобы вокруг было много листьев и — никого. Чтобы упасть там, сжаться, обхватив руками себя за колени. Спрятав в себе свою голову.

— Вы отлично кряхтели, — сказали мне.

На меня никто не обижался.

— Ребята, — сказал я строго, и с облегчением, — мне пора. Спасибо вам за все.

— Понимаем, — сказали мне, — Служба.

— Я пошел, — сказал я, перекидывая автомат через плечо.

— На посошок, — сказали мне, протягивая стакан.

Я понял, без этого уходить нельзя. Взял стакан, покачался на ногах, наблюдая, как перемещается в пространстве костер, и начал пить. Выпил стакан, уронил его, развернулся и, молча, пошел от них. Я понял: все уже сказано, и все сделано. Совесть моя чиста.

Они что-то кричали мне вслед, какие-то приветствия, но я не слышал их. Я хотел поскорей уйти, и уходил.

Я знал одно: необходимо убежать от них. Как можно дальше. И был, сквозь застилающую глаза пелену и подступающую темень, рад, что они отпустили меня, что я никогда их не увижу. Я был счастлив… Появившаяся, откуда ни возьмись, свобода переполняла меня. Я готовился умереть, и радовался, что никто на свете не увидит этого.

— Отдыхаете здесь, товарищ капитан? — спросил я капитана, посмотрев на него, с недоверием.

— Тебя жду, — сказал он. — Не ожидал меня здесь увидеть?.. Я его сын.

— Чей?

— Генерала.

Я не поверил сначала. Но капитан всегда говорит правду. И — здесь. Такая неожиданность… Недоступная пониманию рядового.

— Значит, он существует?..

— Да, — сказал капитан и посмотрел на меня. — Он знает о тебе.

— Обо мне? — поневоле как-то, усмехнулся я.

— Я доложил ему, что у меня появился странный солдат, ты, который утверждает, что он — мой друг… Ведь ты не врешь?

Я не ответил капитану. Во мне запахивались двери, я вытягивался по стойке «смирно». В голове крутились две фразы: «так точно» и «никак нет». Остальные не имели значения.

— Я открыл калитку… Чтобы ты пришел ко мне в гости. Ты ведь за этим собирался сюда?

— Нет… — сказал я. — Да вы и сами знаете.

— Ты пришел ко мне в гости, — сказал капитан строго, ставя точку. — Это, есть часть твоей службы. Все, что ни происходит с тобой здесь, часть твоей службы… Запомни. Вопросы есть?

— Никак нет, — отозвался я.

— Ведешь дембельский календарь? — вдруг спросил капитан.

В его тоне проскользнула ирония, он все знал обо мне… Ему-то какое дело, есть он у меня или нет.

— Вел, — сказал я.

Мы курили, это, вроде, как-то сближало. Я был зол на себя, что попал, как петух в ощип… Не случайно он спросил, не случайно, я почувствовал сзади себя пустоту, мне не на что было опереться.

— Вот видишь, — сказал капитан, — у всех есть, у тебя — нет. По всей одиночке развеяны его клочки. Так что и собрать нельзя.

— Еще у Емели нет, — сказал я.

Я никого не закладывал, наш разговор зашел об эмпирических материях. К службе не имеющих никакого отношения.

— Ему не нужен, — сказал капитан, и пристально взглянул на меня, опять. Меня не смущал его взгляд, мне нечего было отныне терять. И скрывать от него мне было нечего.

— Я думал, ты догадался.

— Я и догадался, — сказал я.

— Это — счастливый человек, — сказал капитан.

— Я — догадался, — ответил я.

Я догадался, но сейчас. Сию секунду. Озарение нашло. Емеля — счастливый человек. Юродивый нашего гарнизона, — не умеющий прикрикнуть на подчиненного и потребовать от него исполнения долга. Представляю, как мучились с ним в сержантской школе, как вбивали в него классическую науку побеждать. Он не мог ударить человека, даже губаря. Даже салагу. Даже тогда, когда тот показывал гонор, ни во что не ставя его авторитет старика.

Но в Емелином счастье таился порядочный изъян. То было счастье дурачка. Я-то догадался, что он счастлив, но то было счастье цветов, которые он разводил в теплице…

Подлинное счастье — когда отдаешь жизнь ради друга. Счастья подлиннее — не существует…

— У него нет дембельского календаря. Но у него не было его никогда, — сказал капитан. — В этом разница между тобой и им.

— Вам-то зачем это нужно? — сказал я. — Знать такие тонкости?

То была наглость, непозволительная для рядового. Но мне был непривычен наш мирный разговор, между начальником и подчиненным, застигнутым на месте страшного преступления…

Захотелось, чтобы все было честно: чтобы он кричал на меня, звонил в караулку, вызывал машину, снимал с поста, тащил в одиночку… Чтобы завтра, на свежую голову, разобраться, что со мной делать.

— Сначала вы хотели посадить меня в дисбат, — сказал я. — Потом придумали другое наказание, пострашней, как сами сказали, отпустить домой первого из роты… А теперь?

— Теперь — третье, — сказал капитан. — Кстати, ты не обратил внимания, на том берегу озера не расположились туристы?

— Расположились.

— Костерчик у них есть?

— Конечно.

— Должно быть, те самые, — задумчиво, размышляя, сказал капитан. — Ведь они никому не говорят, что обнаружили в лесу место, где всегда весна. Чтобы не нахлынули толпы… Чтобы им было привольно и хорошо на пустынном цветущем берегу… Те самые?

— Я-то откуда знаю, — сказал я.

— Что? — изумился капитан, — неужели не потянуло к знакомцам?.. Там и нальют, и закусить дадут, и бабу подложат, — такому хорошему парню.

— Издеваетесь? — спросил я легко.

Его воспитательная мораль не задевала меня. Такого я наслушался. Я ждал, чем кончится наш необыкновенный разговор. Сытого кота и мышки… Которой я себя не чувствовал. С тех пор, как разодрал в клочки этот идиотский календарь.

— Да, — сказал он, — немного… В самую меру… Ты сам пришел сюда. Тебе не кажется это странным? На том берегу знакомые девочки, мальчики. Они, наверное, тебя ждут. Ты им, наверное, понравился… А ты приходишь сюда.

— Говорю же, калитка была открыта, — сказал я. — Решил проверить…

— Ты выбрал сам.

— Ничего я не выбирал.

— Нет. Ты — выбрал… Только еще не знаешь об этом.

— Ничего я, товарищ капитан, не выбирал…

— Хочу познакомиться с тобой. У тебя есть имя?

— Есть. Олег.

— Неплохое имя… А меня зовут Алексей, что значит «защитник». Давай пять…

И мы пожали друг другу руки. У него была твердая и сильная рука — настоящего мужчины.

— Когда ты шел от калитки, что ты делал?

— Слушал, что еще, мне показалось…

— Нет, — остановил меня капитан, — не нужно… Я не собираюсь судить тебя.

— Да, — вспомнил я. — Но я все равно слушал.

— А между тем, — сказал капитан с укоризной, — мимо тебя прошло много интересного.

Он решительно поднялся и отряхнул колени.

— Хочу показать тебе кое-что… — сказал он бодро. — Перестань ты, наконец, бояться. Посмотри вокруг себя, оглянись.

Я — не боялся. Он опять не понял меня.

О, он знал все. Говорили, в каждом взводе есть ребята, которые стучат ему. Кто чем дышит. Я верил этому и нет… Но теперь это было неважно: я знал его имя. Само по себе это было удивительно — у него оказалось имя. Так же, как и у остальных людей. Как у меня.

Он знал все обо мне. От каждого шага до вздоха. И все равно не понимал такого простого. Что я не боюсь его.

Я взваливаю свою вину на себя, начиная играть в привычную игру, сродни сражению в Чапаева… Даю возможность уличать меня. Делаю ему приятное. Если захочется, пусть думает, что перед ним разгильдяй, очередной раз поправший заповеди Устава гарнизонной и караульной службы. Ведь он — друг, но он — старше меня, и на его плечах — ответственность. Значит, ему положена строгость. Я спасаю его, давая возможность вернуться к себе.

Невозможно бояться того, в ком чувствуешь общее с собой, родное. Такое же беззащитное… Как обыкновенное человеческое имя.

Он знал, я не пойду туда, на ту сторону озера, знал, что я войду в калитку, открытую для меня. Но не понял, что я не боюсь его…

— Ты, наверное, голоден, — сказал капитан, — протяни руку вверх.

Я послушался. Мы стояли под каким-то деревом. Это оказалась яблоня, — потому что в руках появилось яблоко. Оно было большое, едва помещаясь на ладони, и прозрачное, так что померещилось, что оно светится во тьме.

— Эти яблоки нельзя есть никому, — сказал капитан. — Тебе — можно… Ты голоден — попробуй его.

Я откусил, — яблоко показалось вкусным.

— Мой отец разрешил тебе съесть его, — сказал капитан.

Я ожидал, что со мной что-то начнет происходить, какое-нибудь волшебство, какое-нибудь чудо, — раз капитан так хотел, чтобы я откусил его. Или, что оно сведет мне скулы оскоминой, перехватит навсегда дыхание — и это будет его месть… Я не мог понять: друг он мне или враг? И что мне ждать дальше.

Но моя любовь к нему жила.

Как время отмерено человеку, так же отмерен и срок моей службы. Он подходит к концу. Как бы я ни старался сократить его — он неизменен. У него своя поступь — никому не дано повлиять на него. И капитану… Хотя его имя Алексей, что значит: защитник.

Когда с дембельским чемоданом в руках, с грудью, разукрашенной чужими значками, я оглянусь на ворота гарнизона, с красной звездой на них — о, какая светлая тоска тронет тогда мою душу! Я предчувствую ее горечь.

Понесу с собой щемящую пустоту утраты. Я… А какими глазами смотрит он, Командир наш, каждые полгода, на нас, — покидающих его? Не оставляющих взамен ничего. Только смутную память о себе.

Кто, кроме меня, пожалеет его, и загрустит о нем?.. Каково ему, одному, остающемуся сзади? Хуже нет оставаться, хуже нет провожать кого-то.

Навсегда.

Кто подумает о нем, и представит себе тяжесть в его душе? Кто погладит его по голове и вспомнит, что он был когда-то мальчишкой, и еще не все знал о мире, в котором рос? Кто, кроме меня? Я увезу с собой его наставления, его мудрость, его уверенность в своей правоте… И еще — его имя.

Имя его — лунный путь между нами. Проложенный единожды, он остается вечно…

Так мне казалось в ту минуту.

— Нравится? — спросил капитан. — В этом саду много деревьев. С каждого из них ты можешь попробовать. Но мне хотелось, чтобы ты начал с этого.

— Спасибо, — сказал я, — обалденный фрукт. Никогда не пробовал ничего подобного.

— Ты ничего не хочешь сказать мне?

— Сказать? — удивился я. — Что я могу сказать вам? Вы же все знаете.

Но мы опять становились равны, — в его голосе прозвучал искренний, интерес. Это уже было однажды — я помнил. Но это снова удивило меня. Разве мог я чем-нибудь привлечь его?

Я захотел понять, что он хочет услышать от меня. Чтобы рассказать ему все… Выболтать. Раз ему так интересно… Лишь бы не заложить случайно кого-нибудь из ребят. Лишь бы не заложить.

— Ну же, — сказал он. — Ты же что-то знаешь.

— Да, — согласился я. — Мне не стыдно, что я порвал дембельский календарь. Он не нужен. Без него все становится настоящим…

— Хорошо, — соглашаясь, произнес он, как бы про себя, — хорошо… Я сам так предполагал… Говори дальше.

Я — молчал.

Он задумался, на минуту перестав интересоваться мной. Стоял рядом, гладко выбритый, мерцая подлунным блеском сапог.

— Хорошо… Ты не пошел туда, на ту сторону озера, тебя потянуло ко мне, — подсказал он.

— Не знаю, — сказал я, — Только вы способны послужить народу. Я верю… Хотя кто он, народ?.. Это какое-то слово… Я не понимаю его. Кто-то одевает нас, кормит, дает патроны, платит мне три рубля и семьдесят копеек в месяц, на сигареты и зубную пасту…

Тот мир, вы думаете, ужасен… Все равно, — ему нужно служить. Тогда, это — может, подвиг… Но, какой-то, лишенный всякого смысла… О, как это тяжело! Я боюсь, это не в моих силах… Но — в ваших. Поэтому вы мой друг, что вы — выше меня. Мы приходим и уходим — вы остаетесь… Какую громаду неразделенного долга нужно нести, чтобы выдержать все это?! Не требуя ничего взамен… Я бы не выдержал. Я бы убил себя, потому что мне временами кажется, что во всем этом нет смысла… Это раздирает меня — отсутствие смысла. Спасает только моя временность здесь… Осталось совсем немного… Тогда я думаю, что вы — исполин. Колосс, но на глиняных ногах. Вы сжигаете себя. Мне жалко вас, потому что вы — обречены… Но я не знаю — на что.

И тут я испугался. Потому что солгал. Я не знал, в чем, но где-то я ошибся. Где-то был, наверное, не точен. Что-то в моих словах не складывалось в правду… Мне нельзя было лгать, — он слушал меня, вбирая в себя каждое слово. Как будто, я говорил что-то важное… Я не имел права солгать ему.

Я запнулся, словно остановился на бегу. Принялся тяжело дышать: тягучая слюна появилась во рту, я сплюнул ее. И виновато посмотрел на капитана. Но он не обратил внимания на эту вольность.

— Алексей, — сказал я тихо и виновато. — Я — не знаю.

— Сторож, — сказал капитан, — жаль, что ты только сторож.

Беспредельная печаль и разочарование были в его голосе. Я сказал что-то не то, он ждал от меня другого. Но он опять не понял меня, — он меня все время не понимал… Меня уже зло брало от этого. Он делал что-то свое, стремился к чему-то своему, — и не трудился понять меня.

— Не знаю, — сказал я. — Я ничего не знаю… Тот мир ужасен. Наверное, нет ничего хуже его… Но, когда я сказал: «не знаю», я почувствовал себя человеком. Может быть это вам что-то подскажет… Когда на плечах нет погон. Вы хотели, чтобы я съел ваше яблоко, я съел его — и я говорю: не знаю.

— Хорошо, — сказал капитан, — попробуем еще раз. Пойдем, я покажу наш тренажер. Ты такого никогда не увидишь… Это последнее достижение военно-промышленного комплекса.

Он повернулся и, не глядя, следую ли я за ним, пошел к даче. Я следовал — он отгадал меня правильно.

Мы поднялись по ступенькам, они оказались выстланными ковром, мне стало неудобно, что я сапогами наслежу на нем, но, наверное, это был какой-то особенный ковер — на нем не оставалось пыли.

— Нравится тебе у нас? — спросил, не оглядываясь, капитан.

— Не знаю, — ответил я. — Как-то непривычно.

Мы прошли, одну комнату, потом вторую, потом он достал ключи. Замок мягко отошел, — натренированным ухом я уловил едва слышное движение железа. Щелкнул выключатель.

— Проходи, — сказал капитан. И посторонился.

Я — вошел.

Передо мной была не комната — огромный зал, и было непонятно: как могло бесконечное пространство уместиться в замкнутых дачных стенах. Но я принял это как должное. Мне не показался удивительным этот оптический обман…

Зал, подсвеченный матовым неназойливым светом, был уставлен прозрачными саркофагами. Где лежали и стояли странные существа… Я уставился на них, не в силах оторвать взгляд. От каждого из них веяло ужасом. Это не были животные — каждое из них было когда-то разумно.

— Что это?! — спросил я испуганно.

— Эта часть — музей, — ответил капитан. — А вообще-то это тир… Не бойся… Посмотри.

Я осторожно переходил от одного саркофага к другому… Они все отличались друг от друга. Многоголовые, когтистые, чешуйчатые, свирепые, с пятачками на месте носа и с клювами, с панцирями на лбах и с какими-то коробочками, с жалами, торчащими изо рта, чем-то напоминающими лопатки, с железными руками, с когтями на месте пальцев, с шерстью голов, свинцом ушей, напряжением кровожадных мускулов. Ужасали глаза. У всех — небольшие, с блестками разума, но с бесконечной жестокостью в них. Я не в состоянии был заглядывать в их клокочущую тьмой бездну… Шарахался от одного чудовища к другому, — испуг и ненависть вызывали они во мне. Казалось, если оживут, — они тут же растерзают меня, сожрут, упьются моей кровью. Чтобы, покончив со мной, приняться за нашего капитана.

Ненависть… Если оживут, — я ринусь с ними в бой. Не для того, чтобы победить. Чтобы — чтобы спасти себя. Чтобы выжить — если получится.

Оглянулся растерянно.

Капитан шел сзади. Губы его побелели, взгляд стал тяжел и угрюм, желваки танцевали на скулах. Ступал он твердо, с высоко поднятой головой. Видно было — он сдерживает себя.

— Кто это? — спросил я.

— Тир настроен на меня, на какие-то мои биотоки… Почему ты не стреляешь, — прохрипел он. — Или ты не видишь, что хотят они сделать с тобой. С тобой, и твоими стариками-родителями, с твоими друзьями, твоей девушкой, хранящей для тебя невинность, с детьми, которые играют в песочницах, с розовощекими детишками?! Почему не стреляешь?!

— Патроны… — сказал я испуганно. Я вспомнил вдруг, у меня нет патронов, пост у меня сторожевой, мне не положено патронов.

— Штыком, штыком, — прохрипел капитан, закидывая руку за пояс, где на боку у него висел кобур пистолета.

— Да!!! — заорал я, скидывая автомат.

Я умею скидывать автомат, мы когда-то в молодости в караулках, от нечего делать, хорошо изучили это упражнение. Достаточно одного движения правой руки, резкого удара по прикладу, — автомат спадает с плеча, на ходу переворачиваясь — и вот, он в моих руках, изготовленный к стрельбе, и штыковому бою.

Стою, крутя отчаянно головой.

— Коли! — кричат капитан.

У него в руках — пистолет. Он выбрасывает руку, — огнем раздирает воздух! Свист рикошетящей пули! Еще! Еще!

— Коли! — кричит он мне.

Но на меня напал стопор, — я ненавижу чудовищ, я — не-на-ви-жу! Ненависть переполняет. Клокочет.

Знаю отныне, что такое погибнуть за свой народ. Ничего не бывает на свете слаще и почетней. Ничего в жизни я не сделаю беззаветней, чем это!..

Но что-то сопротивляется во мне, я вижу: пули капитана отскакивают от прозрачных стен саркофагов, визжат, затихая вдали. Стою растерянно с автоматом, изготовленным для штыкового боя.

— Коли! — кричит он мне приказ.

— Не знаю, — говорю я.

Неожиданно для себя.

Я давно уехал из дома, и правильно сказал Гафрутдинов: там теперь все по-другому. Наверное.

Я помню, как было тогда.

Нас привезли на вокзал и рассадили по вагонам, — услышав под ногами стук колес, я подумал: вот и прошла моя жизнь.

Было скучно и томительно. Ничего не говорило о торжественности момента… Пришло вроде бы время подводить итоги, а я, к стыду своему, сознавал: в прошлой своей жизни я так ничего и не узнал про себя.

Единственное, в чем был уверен: моя жизнь не принадлежит мне. Я лишь пользуюсь ей, сохраняю ее, лелею, — но все это временно, пока не придет настоящий хозяин и не потребует ее.

И тогда — я отдам ее.

Когда за окном поплыли пригороды моего города, я подумал: я так много наделал ошибок, но отныне — я буду чист…

Парень с гитарой сказал:

— Служба, бери помидор, где ты еще в январе увидишь помидоры?

Люда нашла мою руку, пожала ее теплой ладошкой. Прикосновение это показалось мне заслуженной наградой.

— На рынке двадцать пять — кило. Да и то, не каждый день.

Я взял розовый помидор и обмакнул его бок в соль. Взял и кусок хлеба. Они смотрели, как я откусываю, с одобрением, поощрением, и с радостью за меня.

— Ошизеть, — сказал я, — два года ничего подобного не пробовал.

— Заметь, — поддакнул парень с гитарой, — в январе месяце.

— В январе месяце, — подтвердил я.

Я подумал: может, так и нужно, может, я никогда не был прав? Ведь, откуда я знаю, кто прав и кто виноват. И что есть истина?

— Игорек на базе вкалывает экспедитором, — сказала ласково Люда. — Надька тоже.

Девушка парня с гитарой томно кивнула. Она была — само смирение. Даже мурлыкала немного.

— А мы здесь Родине служим, защищаем вас от врага, — бодро воскликнул я.

— Молотки, — воскликнул парень с гитарой, — как у вас, не слишком прижимают?

Я понял, что хотели они услышать от меня, и понял: мне необходимо держать марку часового, вышедшего к ним из леса. Я был за всех, за всю нашу роту. А значит, нас было много, — весь мой призыв.

— Как себя поставишь, — размеренно сказал я, посмотрев прямо в парня с гитарой, чтобы тот понял мои слова.

Подумал: они, должно быть, тоже мучаются томлением, не в силах понять, что с ними происходит. Обманывают себя, как только могут, принимая помидоры за главное. Виснут друг на друге, потому что обманывают себя, понимая любовь, заложенную в них, так просто… Недаром же взяли палатки, лыжи, и отправились по лесу, где холод и неудобства, и нет ничего. Хотя у них есть квартиры, и кухни с горячей водой, где хорошо мыть украденные на базе помидоры и резать их аккуратными кольцами на тарелки.

— А как, — спросил парень с гитарой, вынимая из рюкзака очередную бутылку, — как лучше ставить себя, что у вас можно делать и чего нельзя? Расскажи, нам.

— Все зависит от капитана, — сказал я, — какой капитан, такие и все вы будете. Хотя вас воспитывают сержанты и прапорщики, они слишком близки. Для того чтобы стать бойцом, нужно, чтобы был капитан. Ваш Командир.

Вино казалось огнем, но не обжигало, а терпко вливалось в глотку, обещая чего-то нездешнее. Я бы хотел попробовать его на языке, пить маленькими, мельчайшими глотками, закрывая глаза и ощущая, как оно производит во мне магическое действие, но я представлял роту, весь гарнизон, все Вооруженные Силы, поэтому не имел права ударить лицом в грязь. Я переворачивал стакан, — плотная струя вливалась в меня — бурным потоком.

— Хорошо пошла, — говорил я, по привычке поднося рукав плащ-палатки к носу. — Мать твою!

— Я их никогда не видел, — сказал я, вопросительно посмотрев на капитана.

— И не увидишь, — ответил он.

Он сидел с бледным лицом, цеплял из картонной коробки плотно сбитые там патроны для пистолета, и снаряжал их в обоймы. Он расстрелял все.

Дверь в тир была на замке, и мы могли ничего не бояться.

— Страшно было? — снисходительно спросил он меня.

— Не знаю, — ответил я, не понимая, что произошло, но все же чувствуя во всем этом какой-то подвох. — Мне кажется, можно бы было сделать и пострашнее.

— Что ты заладил: не знаю, не знаю, — бросил он, — ты вообще-то, знаешь хоть что-нибудь?

— Я никогда не видел ни одно из тех чудовищ.

— И не увидишь, их пока нет на земле. Ни одного. Но они — грядут… Понимаешь?.. Откуда — неизвестно, но нам предстоит встретить их.

Я смотрел на капитана и заставлял себя любоваться им. Это был настоящий мужчина.

В этот момент он был удивительно похож на того меня, каким я не стал. Но — стремился… Но у меня не получилось, потому что от меня ничего не зависело.

Я любовался им. Меня охватывала гордость за то, что я сижу рядом с ним, что знаю его имя, что он сам мне сказал его, сам налил кофе, положил между нами пепельницу и сигареты «Столичные».

Мне больше ничего на нужно было. Я достиг всего… Я пойду за ним в огонь и в воду, куда он скажет. Он имеет право приказывать.

Как красиво!

— Когда-нибудь они явятся на землю. Их имя — враги… Пока же никого из них нет… Ты родился сегодня. Не огорчайся, первый бой часто выходит комом. Подводит неопытность. Но можно считать, у тебя сегодня было боевое крещение. Человек появляется на свет дважды. Один раз, как все… Второй раз дано родиться не всякому, только настоящим мужикам. Стоящим на страже. Призванным защищать людей. Чтобы они спокойно жили, работали и растили детей.

— Да, — согласился я. — Но вы разрешили нам воровать. Что плохо лежит. На складах, которые мы охраняем.

— Для кого? — спросил он. — Ты еще да сих пор не понял?..

Для кого ты изымаешь нужное, — для себя или для всех?

— В основном, для всех, — сказал я.

— Для кого стараюсь я? Для себя или для всех?

— Для всех, — сказал я.

Патроны заполнили обе обоймы, он убрал коробку, а пистолет засунул в кобур.

— Там, — сказал он, показав рукой в стену; я понял, он показал в ту сторону, где находится озеро, вернее, за него, где сейчас пили вино знакомые туристы. — Там каждый старается для себя… Они предлагали тебе работу?

— Вы же знаете.

— Ты согласился?.. Конечно. Пойдешь ли ты туда, куда они тебя звали? Не нужно отвечать, я скажу: ты не пойдешь… Знаешь, почему? Там каждый старается для себя… Там каждый старается для себя…

— Я никогда не повстречаю ни одно из тех чудовищ. Даже в кино… Мне кажется сейчас, их никогда не будет.

— Ты уверен? — спросил он, и стал долго-долго смотреть на меня.

Я начал копаться в памяти, вспоминая давно перелистанные картинки. Я понимал, что ошибаюсь, и что прав капитан, — но мне нужны были доказательства… Зачем-то мне их не хватало. Хотя я понимал, что совершаю кощунство, требуя их для себя.

— Ты думаешь, я лгу? — спросил он с угрозой в голосе.

Я смотрел на него, сжимаясь внутри. Вдобавок, его кофе, и его пепельница. Они так много значили.

— Не знаю, — сказал я обреченно.

Я не мог сказать ничего другого.

Моя беда в том, что я слишком часто оставался один. Тишина прикасалась ко мне, и это было похоже на любовь. Шпионы забыли к нам дорогу, — приходилось опасаться только начальства, которое устраивало иногда внезапные проверки.

Постепенно нрав начальства становился известен, в нужный момент что-то бдительное просыпалось в воздухе, автомат целился в горизонт, и навстречу инспекции выходило воплощение постовой строгости. С вечным, как сфинкс, грозным окриком на устах, «Стой! Кто идет?!»

В первозданной тишине, как плод моей грешной дружбы, подкралось ко мне страшное слово: «не знаю».

Мне было, так хорошо без него.

Когда меня поили, кормили, одевали, растолковывали, кто прав и кто виноват. Мне было так хорошо.

Еще когда службы было две недели, а я был совсем зеленым, я увидел как-то со стороны наш строй.

Меня оставили подметать курилку, и рота с салагами ушла без меня. Я разогнулся от веника, наблюдая, как под сотнями ног взвивается пыль. Странное поразило меня тогда, — я вспомнил, как я жил.

Как работали родители, а после школы стал работать и я. Как работали мои брат и сестра. Как все мы работали. Чтобы получать два раза в месяц деньги, и на них доставлять себе удовольствия. Если не работать, на что тогда жить — какой добрый дядюшка согласится кормить нас? Пойди, поищи, его, — если найдешь, не встанет ли у тебя кусок поперек горла? От такой дармовщинки?

Меня поразило: две недели мы ничего не делаем, — только учимся ходить строем и тянуть ногу, только отдаем честь и читаем уставы, только носим новую одежду и скрипим неношеными сапогами. Никто из нас не работает… Никто не работает вокруг нас, — море людей. Одни отдают приказания, другие — исполняют. И больше — ничего.

Пришла мысль эта странная и исчезла. На долгое-долгое время, пока я не заматерел, пока как-то на посту не пришло ко мне таинственное это слово, поразившее до глубины души — «не знаю».

Оно зашумело вдруг у ног, беспокойным океанским прибоем. В который впору шагнуть. Чтобы захлебнуться в нем.

На столе, немного в стороне, чтобы не мешать нам, стояла большая ваза с цветами. Там было много роз, поставленных в воду. Они распустились, выглядывая из зеленых листьев, и я подумал: я видел такие в теплице у Емели. Наверное, эти — те же самые. Которые он срезает и укладывает в нарядную корзинку. Не зная, что с ними случается дальше.

Капитан придвинул к себе свободный стул, и сжал его резную спинку. Костяшки пальцев у него побелели.

— Ты соображаешь, что говоришь? — прошептал он.

— Что? — я не понимал, с чего это он так взбеленился. На фоне остальных моих вольностей, — я не обидел теперь даже мухи.

— Ты говоришь, мы все это придумали для тебя.

И тут злость пересилила все мои восторги… Ведь мы были на равных, недаром же он создавал для меня гостеприимную эту атмосферу, открывал зачем-то калитку, кормил яблоком, пугал чудовищами. С чего это вдруг?

И я замечал поневоле, его как-то мотало все время: то он старался быть добрым, то вдруг забывал об этом.

У него не получалось играть, он сбивался со своей миролюбивой ноты. И я догадывался: главное еще не наступило, главное из-за чего я оказался здесь.

Но мы были на равных, и я освоился с этим состоянием. Более того, оно перестало коробить меня. Вдобавок, я знал его имя.

Более того, я так обнаглел, что позволил себе взглянуть на него свысока. Раз уж ни в чем от него не зависел.

Тогда я сказал, со всем возможным уважением:

— Пусть… Пусть они будут, ничего не имею против. Это их дело… Но теперь-то их нет… Я двадцать лет живу на свете, из них два года на посту, — и не встречал никого из них. Были пьяные, пели песни, матерились. Были дети, полные восторга от собственной смелости, забрела однажды бабка с козой. Все.

— Ты видишь мир из окопа, — терпеливо сказал каштан. — Двести метров вправо, двести — влево.

— Вы видите больше. Но тоже не видите ничего… Раз вам понадобились соломенные чучела.

Я сказал так потому, что злость все больше охватывала меня. Яблоко было вкусным, ничего не могу сказать, но чудовищ можно было сделать и пострашней…

Он чуть не провел меня, — я уже стоял со штыком на изготовку, желая прикрыть его своей грудью, вытащить раненого из боя, пожертвовать кровью, сражаться с его именем на устах… Теперь я — дурак.

— Я могу не видеть, — сказал капитан медленно и четко, словно хотел, чтобы я запомнил его слова слово в слово, — но у меня есть вера. В ее основе — приказ… Нам не дано понимать выше наших обязанностей. У каждого — свой окоп. Твой — в двести метров, мой — больше… Ты не увидел ничего, может, — не увидел и я… Видит мой отец. Только он… Для нас же с тобой существует вера. Мы обязаны верить, и обязаны никогда не сомневаться… Ты должен — верить. Верить и больше ничего. Ты должен верить, что здесь — вечная весна. И она есть. Она есть? — скажи мне.

— Есть, — ответил я.

— Ты съел яблоко, которое разрешил съесть тебе мой отец. Увидел врагов… Неужели этого недостаточно?

— Для чего? — спросил я. — Я же все равно через три месяца уеду от вас. К чему? Вы что, уговариваете меня остаться на сверхсрочную?.. Прапор из меня получится некудышний. Вы же сами знаете… Будете мучиться со мной и поливать меня на ваших совещаниях почем свет стоит. Зачем вам это нужно?

— Ты ничего не понял, — сказал он разочарованно, но как-то терпеливо, словно совсем зеленому салаге, которому нужно вдолбить необходимое во что бы то ни стало. — Мы защищаем народ. Мы защищали его всегда… Сейчас наступают иные времена, черная сила идет против нас. Может быть, еще никогда с того дня, как появилось на свете мое имя — Алексей, может быть, никогда еще не было силы черней и опасней… Ты видел, каких чудовищ нам предстоит побороть. Поверь, ни хитрости, ни коварства им не занимать. Победить их будет нелегко. Много жизней потребуется — для этого. Но мы выстоим.

Он потянулся к сигарете и принялся прикуривать. Осознав ответственность момента, принялся прикуривать и я. Взяв сигарету из его пачки… Меня не оставляла мысль, что я сегодня здорово устроился, целый вечер курю чужие сигареты, не какие-нибудь чинарики, а самые настоящие «Столичные», которые и офицеры-то курят по большим праздникам.

Капитан внезапно вскочил со стула, поворачиваясь к окну.

Я вздрогнул, и вскочил следом, подтягивая к себе автомат. Окно чернело непроницаемо.

— Что?! — воскликнул встревожено я.

— Показалось, — с облегчением сказал капитан, опускаясь на стул.

Я — тоже…

Но окно было сзади, я ощущал, как оно своей темнотой давит на меня.

— Огромная опасность, — сказал капитан тихим голосом, — Никто не знает, где она, и откуда придет. Но скоро, — огромная опасность… Никто из нас не старается для себя. Над нами всеми светлая задача — убить врага. Не твоего, и не моего, врага нашего, общего, единого для всех, для народа, которому ты хотел когда-то послужить. И даже хотел пожертвовать ради него жизнью, не так ли?

— Да, — нехотя согласился я, словно мне не вовремя припомнили что-то постыдное для меня. — Так… Не хочу об этом говорить… Я для армии не подхожу… Вы же знаете… Я должен понимать, что я делаю… Ну, так устроен.

— А вера? — спросил капитан и замолчал, ровно на две наших затяжки. — О вере ты подумал? Она заменит тебе все.

— Что это такое? — спросил я осторожно, чтобы ненароком не обидеть его, — Что это такое, то, о чем вы говорите?

— Что? — слишком терпеливо как-то, переспросил он. — Вера — это приказ.

— Что есть приказ? — спросил я его. Понимая, что горожу чушь. Какую-то детскую.

Мне-то было хорошо известно, что такое приказ. Но показалось сейчас, когда темное окно заглядывало в спину, что в слове этом скрыто еще какое-то значение, о котором я не подозревал. Мне захотелось узнать.

— Приказ — команда того, кто имеет право знать больше, чем ты. Видит дальше. Он видит, как полчища подходят к границам, и говорит: иди… Ты идешь, не зная, для чего это нужно. Но ты веришь… Он говорит: изготовься к бою. И ты — повышаешь бдительность… Не зная, откуда появится враг. И кто он… Но раз была команда, значит, так надо. И ты — веришь.

— Вы приказали колоть штыком мумии, — сказал я.

— Ты не поверил мне, — сказал капитан. — Это преступление… Если бы не отец…

— Вы сами стреляли.

— Я выполнял приказ.

— Значит, вы верили, — сказал я.

Капитан поморщился, делая над собой заметное усилие. Я даже сжался как-то, став меньше… Но он сдержал себя, у него получалось.

— Если бы не мой отец… Он приказал переговорить с тобой, и угостить яблоком. Я не понимаю, зачем это ему нужно, но верю ему. Вера моя — крепче гранита. На ней стоит это здание — Алексей… Ничто не сможет поколебать ее. И ты не сможешь… Он, мой отец, приказал передать тебе, чтобы ты подумал, пока есть время, пока есть еще сто дней…. Он приказал сказать: ты сможешь стать генералом. Если захочешь, если поверишь в него.

Капитан говорил, как сомнамбула, мне показалось, он не понимал смысла своих слов.

— Вы не шутите?.. Серьезно, что ли… — но я уже понял, что все, что происходит здесь, все очень серьезно. — Так вы не знаете, почему он это сделал, почему выбрал меня, из всех, и почему вообще выбирал?.. Других, что ли, никого нет.

— Наступили плохие времена. Враг стал коварней и изощренней. Он везде: в небе, на земле, под землей, вокруг нас. Даже в каждом из нас… От его дыхания становится холодно. Стужа проникает внутрь. Трудно дышать… Скоро наступит вечная зима, — если мы не победим его. Начнется однажды, но не кончится, ты хоть представляешь, что это?! С каждым месяцем будет становиться холоднее и холоднее. В марте, вместо того, чтобы пригреть солнцу, небо плотнее покроется ледяными тучами, ударят еще крепче морозы… Враг велик и дыхание его множится… Если он победит, — мы застынем ледяными изваяниями, там, где застигнет нас его роковое дыхание. Нас — не станет.

— Я-то здесь причем? — спросил я.

— Отец сказал: нам всем не хватает его любви.

— А что это такое? — спросил, с детским любопытством, я.

— Он не сказал, — ответил капитан, — но я думаю, что женщины здесь не причем. Он имел в виду нечто другое… Он знает то, о чем говорит. Здесь — вечная весна. Это — он. Яблоня наша плодоносит круглый год. И — цветы в вазе. Здесь — тепло. И нет дыхания врага… Здесь так хорошо. На нашем островке веры… Он просил передать: если в тебе живет любовь, и ты знаешь это, подари ее нам.

— Как это? — удивился я.

— Сначала офицерское училище. — Потом — академия… Потом — Академия Генерального Штаба…

— Скажите, Алексей, — сказал я, — вы за свою службу убивали кого-нибудь?

— Ты имеешь в виду: уничтожал ли я врагов?.. Нет. Не пришлось. Я сожалею об этом… В том мире, куда ты стремишься, приказал сказать мой отец, твоя любовь никому не нужна. Тебя будут преследовать за нее, гнать, издеваться за нее над тобой, ты будешь страдать за нее, никто никогда не придет к тебе, за ней, потому что — любовь делает человека слабым… Он сказал: ты уже понял это, теперь твое право решать. И что у тебя есть сто дней… Уничтожая живую силу противника, — сказал капитан, — воин исполняет свой долг. Он становится — героем.

— Черт его знает, — сказал я, одновременно думая об этом, — если я убью кого-нибудь, все переменится, все будет не так, как сейчас. Как-то по-другому. Может, любви какой-то, которую он во мне разглядел, станет и больше. А может, ее не станет совсем… И вообще, я не верю во врагов, — их не существует на земле. Ну, пусть они еще не пришли. Как-то так… Как я могу убить не врага?… Только, наверное, ради друга. Его врага. Другу я могу поверить… Но если убить ради друга, я чувствую, что начну бояться. Потерять друга… Не знаю…

Я улыбнулся капитану, и развел руками. Моя улыбка была беспомощной и смущенной.

— Есть вещи пострашнее страха, — сказал я капитану, и посмотрел на него.

Внезапный интерес появился на его лице, — он выпрямился на стуле и впился в меня глазами.

— Что? — спросил он меня одними губами.

Он не понимал меня. Но я уже стал к этому привыкать… Я и сам себя плохо понимал.

Так что я ничего не смог ответить ему. Посмотрел на свои дембельские часы, которые я купил в прошлом месяце в нашем магазине за тридцать четыре рубля, которые прислали родители, и сказал:

— Мне осталось пятнадцать минут. До смены.

Калитка, выпустив меня, незаметно захлопнулась, — ее не стало.

Я провел пальцами по забору: ни малейшего выступа, абсолютно гладкая поверхность. Как будто — меня не было там.

Провел: не существовало никакой калитки. Взглянул на часы: до смены — восемь минут. Опаздывать себе же во вред — мужики начнут коситься, польют ротозея матерком.

Ни единой щели. Я пожал плечами, и тронулся по периметру обратно. Спешил, мое тело в плащ-палатке раздвигало тишину, и она похрустывала, пропуская меня.

Когда забор потянулся вдоль озера, я смотрел на ту сторону. Там горел костер. Был он не так ярок, как четыре часа назад, То ли у них кончились дрова, то ли они легли спать и оставили его догорать. Он не манил, — разочарование поселилось в нем. Оно, это разочарование, лишило его притягательной силы.

Я без сожаления повернул за угол, еще раз поднеся часы к самым глазам: осталось пять минут, — то, что надо.

Подходя к дороге, услышал дальний звук приближающейся машины. Замер за темным кустом, слившись с ним воедино. Ни один враг на свете не смог бы теперь различить меня, ни с какими приборами ночного видения.

Машина затормозила, смутная тень спрыгнула на асфальт, я вышел навстречу. Молча разминулся со сменой. Что говорить, все уже давно сказано. Валов знал свое дело, я — свое.

Я подтянулся на руках, перекинул тело и оказался в кузове. Разводящий спал, прислонившись к брезенту головой. Я стукнул по кабине водителю: трогай. Машина скользнула с места, а я уселся на лавочку.

Теперь в караулку, и отрубиться до утра. На дедовском мягком топчане, в комнате отдыха, где сладко сопят салаги, обхватив детскими руками подушки. Ни один из них не видит во сне врага. А видят каких-нибудь гражданских баб, пристающих к ним со своими нежностями. Которые наврали, что два года будут ждать их.

Моя шинель валялась на лавке, я снял плащ-палатку и надел ее. В машине еще хранился холод зимы, из которой она приехала. Выпитое кофе давало себя знать, — спать не хотелось. Но было покойно, напряжение службы покидало меня.

Все-таки, что ни говори, существует ответственность за порученный тебе пост. Как ни крути, а сказанное тебе слово — приказ, и он западет в душу, ты становишься его рабом. Как ни выживай его из себя, как ни вытравливай, все равно — ты его раб. И понимаешь это, только когда все заканчивается, как сейчас.

Но я выполнил свой долг с честью, поэтому был покоен. Сидел, прикрыв глаза, слушая шум машины. Со стороны могло показаться, что я тоже сплю. Но это была неправда.

Я вспоминал вазу с розами на даче у генерала, на столе, за которым мы пили кофе. Я еще радовался их красоте, когда увидел. Еще понимал: такая красота не для таких бедолаг с улицы, как я.

Одна из них завяла. Когда я поднимался, чтобы уходить, я увидел: одна из них, недавно свежая, с росой на листьях, скукожилась, превращаясь в высохший веник.

Я ничего не сказал капитану, не хотел расстраивать его. Жившего, как в раю, среди своей вечной весны.

Приказ мы прочитали в газете. В нем было написано, что его должны объявить во всех частях и гарнизонах, на батареях и в эскадрильях, — но никто нас не выстроил и не порадовал его чтением. Но он возник, прозвучал чей-то решающий голос, и запахло наконец-то настоящей весной. Нетерпение охватило стариковский призыв, нездешностью мы стали напоминать инопланетян, очутившихся на экскурсии в нашей части.

Первое, что сделалось заметно: мы стали добрей к салагам. Словно прорвалась давно сдерживаемая снисходительность к ним. Зато черпаки спустились с цепи, — изо всех сил устанавливая среди них свой авторитет. Они уже осмеливались в своей компании называть себя «дедами», радостно хлопая друг друга по плечу.

Как и мы когда-то.

Прошло десять вздрюченных ожиданием дней, пока, наконец, капитан не выстроил наши два взвода, свободные от несения караульной службы, и не объявил наш местный приказ:

— В первой партии уволенных в запас, — говорил он с подъемом, — убывают отличники боевой и политической подготовки, те, кто своей образцовой службой заслужил это право. Все они на торжественном построении удостаиваются чести поцеловать знамя части. Их фотографии появятся на Доске почета. Каждый из них получает повышение в звании. Рядовые уедут на родину ефрейторами, сержанты — старшими сержантами.

Здесь он сделал удачную паузу, следом должны были последовать фамилии лучших наших товарищей… И они последовали.

Капитан вдохнул поглубже воздух и произнес:.

— Старший сержант Пыхтин, сержанты Ремизов и Складанюк, ефрейтор Сеспалов, рядовой Валов…

Среди этих фамилий не было моей… Складанюк, стоявший рядом, не мог сдержать восторженной улыбки, толкнул меня восхищенно в бок, — воистину, каждый думает только о себе.

— Вопросы есть? — спросил капитан, перед тем, как распустить нас.

Вопросов не было.

Весна задержалась, но курили мы уже на улице… Весна запоздала в этом году, температура днем держалась около нуля, но снег и не думал таять. Ночами морозило, до десяти градусов, часовые стояли на постах в зимних тулупах и плевались, с досады, лениво под ноги. Зима достала всех.

Я тоже плюнул, когда вышел на улицу. Наши уже собрались, поздравляли отличников боевой и политической. С постной миной на лицах.

Я не мог ничего понять… Ведь обещал же, — грозился.

С тех пор меня ни разу не ставили на выездной пост, да я и не рвался. У нас было подсобное хозяйство, которое тоже требовалось охранять по ночам. Чем я и занимался. Там был уютный свинарник, с сеном, заготовленным для подстилок. На этом-то сене я и проводил свои ночи.

Складанюку прислали из дома маленький приемник, он давал его мне, и я перед сном слушал музыку. Заглушая ею храп свиней.

Когда сон окончательно сковывал глаза, последним сознательным движением я тянулся к ручке и выключал передачу. Чтобы не сажать зря батарейки.

Иногда мне снилось мое первое и последнее военное сражение. Оно всегда начиналось неожиданно, я оглядывался и видел, как надо мной нависают чьи-то страшные когтистые руки. Они протягивались из тьмы, отливая металлом, на каждом вражеском когте краснела капелька крови.

Я почему-то догадывался: это моя кровь, когти эти притягивали ее к себе.

Тогда заученным движением я подбивал приклад автомата, хотя и понимал, что все бесполезно, жалкая игрушка в руках не сможет защитить меня, не в состоянии нанести вред кошмарному чудовищу. Но то была единственная возможность как-то постоять за себя.

Автомат слетал с плеча, я подхватывал его, целился, и с диким криком пырял штыком в непроницаемое пространство. Патронов у меня не было, только штык и приклад, только штык и приклад, только штык и приклад…

Я просыпался от собственного крика.

Лежал без движений, чувствуя бешено стучащее сердце. И успокаивался, слушая, как беспокойно хрюкают разбуженные свиньи. Горели под потолком, облепленные навозной трухой, слабые лампочки, влажный теплых дух стелился по свинарнику. До смены оставалась еще прорва времени, — спать и спать.

Но сон больше не приходил ко мне.

То были мучительные часы полудремы, когда я боялся будущей гражданской жизни, где я никому не был нужен.

И тогда я понимал: все ложь, то, что мы напридумали с ребятами о своей близкой распрекрасной свободе. Что мы знаем о ней?.. Там голод, разруха, останавливаются заводы, некому осенью убирать картошку с полей, никому ничего не хочется и не нужно, каждый думает только о собственном брюхе, города сотрясаются от демонстраций и забастовок. Не оттуда ли протягивались ко мне когтистые лапы?

Казалось: оттуда.

Мне было страшно, но я пересиливал в себе страх и, собрав в кулак все свое мужество, говорил: не знаю. Я не знаю, что там.

Я никого не любил здесь.

Я вспоминал нашего капитана, которого звали Алексей, — что означало: защитник…

Лежал, пытаясь понять, как случилось, почему он перестал быть моим другом? Что произошло между нами такого особенного, что ничего не стало?

Я много думал об этом, трогая пустыню в своей душе. Много думал. И постепенно становилось ясно: что-то сломалось в тот момент, когда он вытащил пистолет, и раздался первый выстрел. Он закричал, повелительно и беспрекословно: коли!..

В тот момент, когда я поверил ему.

Но только во сне я подхватывал автомат, штык-нож сверкал на конце его непримиримо: шаг вперед, выпад, удар! Шаг вперед, выпад, удар! Шаг вперед, выпад, удар!.. Штык скользил по стеклу саркофагов, броне закованных чудовищ, меня заносило, но я разворачивался и колол…

Валялся на сене, понимая: чудовища за стеклом выполнены из папье-маше. И искусно подсвечены, так, чтобы оскаленные пасти вызывали страх и ненависть. В них не было того, что могло вызвать настоящий страх — разума… Разума, озаренного дружбой к кому-то другому, — к таким же чудовищам, как и они сами.

Понимая это, вдохновенно участвовал в игре, уже презирая себя за это… Я еще раз поверил капитану.

На теплом сене в свинарнике незаметно исчезало притяжение между нами. Я поражался тоскующей пустыне, которая приходила ему на смену.

Лежал на мягкой соломе, с открытыми глазами. Мне хотелось плакать. От жалости к себе…

Ребята в курилке еще дымили радостно сигаретами, когда я решился поговорить с капитаном. Он не выходил из казармы после торжественного построения, был шанс застать его в кабинете.

Так и оказалось, — он поднял голову на стук, увидев меня, сказал обычным своим хрипловатым голосом:

— Проходи.

Я встал перед ним, открытый со всех сторон его взглядам.

— Ты что-то хотел? — спросил он меня.

— Вы когда-то собирались наказать меня, — сказал я, — отправить домой с первой партией. Я — согласен.

— Не понял, — сказал капитан и посмотрел на меня внимательней.

Я знал нашего капитана, когда-то он был моим другом. Он отчего-то думал, что все мы, его бойцы, сделаны из другого теста, где гораздо меньше всяких пряных добавок, чем в его закваске. Поэтому он не очень прятал свою ложь. Вернее, совсем не прятал ее.

— Как это, я обещал наказать тебя и отправить с первой партией?.. Ты понимаешь, что городишь бессмыслицу?

— На самом деле, бессмыслица, — сказал я.

— Может быть, ты захочешь еще и ефрейтором стать? — с иронией спросил он меня.

Видно было, он порядочно развеселился от моих слов, видно было, они его очень позабавили.

— Вот дела, — хлопнул он себя по колену. — Самый разнесчастный разгильдяй в роте заявляется и говорит, что за все, что он натворил за два года, его следует отправить домой в первой партии, да еще и дать ему на дорогу ефрейтора…

За спиной я услышал ехидный податливый смех и оглянулся.

Это оказался наш прапорщик, он стоял на пороге и слушал капитана.

— Такой наглости я еще не встречал, — сказал капитан, оставляя ерническую свою интонацию, и заметно бледнея. — Так слушай, я тебе скажу… Последний день увольнения в запас — тридцатого июня. В этот день я посажу тебя на губу, на пятнадцать суток… Когда ты выйдешь, я, прямо у порога, дам тебе еще пятнадцать… А потом ты поедешь домой. Первым же поездом… Мать твою!.. Вопросы есть?!

Вопросов у меня не было. Я стоял перед ним, дурак дураком, и удивлялся: какой черт дернул меня заявиться сюда.

Складанюк прихватил с собой мундир в караулку, переоделся у себя в комнате и вышел к бодрствующей смене — во всем блеске. Все на нем было с иголочки, все вызывало душевный трепет. Я, игравший с Емелей в Чапаева, оглянулся на его появление, когда салаги запричитали в один голос.

— Вот это да! — воскликнул Гафрутдинов. — Вот это да, товарищ старший сержант.

И тут мы обратили внимание: он уже пришил к погонам широкую без просветов лычку.

Складанюк прошелся между двумя столами, виляя бедрами, как манекенщица, снисходительно улыбнулся и скрылся у себя.

— Хорошенького помаленьку, — сказал он, покидая нас.

Тут я вздрогнул: отголосок любви шевельнулся во мне. Мне понравилась наша мирная сцена. Понравился Складанюк, красивый и мужественный. Понравилось все.

Я догадался: люблю нашу караулку, ее длинные столы, комнату отдыха, ребят, спящих ночами, словно дети, на ее топчанах. Мне будет горько расставаться со всем этим. Я даже не знаю, сумею ли расстаться.

Под руками стукнуло. Емеля, который долго целился, наконец, не выдержал и нанес решающий, щелчок. Три моих воина слетели с доски, вернув меня на землю.

— Петруха, — сказал я, — тебя-то не занесли в почетный список.

Он пожал равнодушно плечами, и прицелился снова.

— Может, ты на прапорщика готовишься? — поддел я его.

Он не расслышал. Более важное дело занимало его.

— Тебе везде будет хорошо, — сказал я, завидуя ему, и презирая его.

Раздался щелчок, — еще три моих фишки покинули поле… Я ощутил грядущее поражение и подумал: почему это я выше его? Чем я лучше?.. Осадил свою дембельскую гордость и попытался понять.

И понял: я — не знаю.

От этого, наверное, от вида блестящего Складанюка, тоска накатила на меня, и я ждал не дождался, когда пробьет десять, чтобы отправиться на свои сторожевой пост.

Чтобы остаться одному…

В Чапаева я проиграл, — я всегда проигрывал в Чапаева, видно, вояка из меня получился никудышный.

— Эй, — позвал я Гафрутдинова, — подойди-ка сюда.

Тот не заставил просить себя дважды. Видно хорошенько усвоил, как надо откликаться на зов старика.

— Сыграй-ка вместо меня с младшим сержантом, — сказал я, уступая ему место.

Емеля расставлял фишки. Это было не по правилам, — фишки расставляет младший… В Емеле все было не по правилам. Поэтому он и очутился в теплице. Вместо того, чтобы командовать отделением.

— Давай-давай, салага, — поощрительно хлопнул я Гафрутдинова по плечу, — выигрывай.

Он оглянулся на меня смущенно. На его интеллигентном лице выгнанного из университета студента отразилось волнение: он не знал, можно ли выигрывать у старослужащего? Для него это был вопрос вопросов, прочие радости единоборства тут же отступили на второй план.

Я не помог ему, не ответил на его внутренний зов. Пусть выпутывается сам, как может, — на то она и школа жизни.

— Давай, — сказал я, — будущий плантатор. Рази.

У меня не было дембельского календаря, мое время давно вышло. Его не осталось даже на терпение.

Я понимал, что тоска бывает заметна со стороны, и держался из последних сил.

Когда совсем стемнеет, и в казармах кричат на разные голоса: «Отбой!» — я выхожу на пост.

Я — тень. Меня невозможно заметить с пяти шагов. Я — есть, и меня — нет. Сквозь меня можно пройти, настолько я тих и задумчив.

Но вокруг — никого. Страх штыка и приклада отпугивает злоумышленников. Свиньи могут чувствовать себя в безопасности… Сажусь на лавочку, у входа в их казарму, достаю свои «Гвардейские» и курю. Автомат на коленях.

Лавочка низкая, мне удобно прислоняться к стене спиной. Словно в кресле. Я — так устал. Я так устал, что никогда не смогу оторвать голову от неструганных досок, никогда не смогу встать. Тело налито тяжестью, тяжесть — тепла… Прихожу в себя после бестолковости караула. После блестящего явления Складанюка, излучающего невиданный свет парадной военной формы.

Я не завидую ему, я-то предполагаю, что ждет всех нас впереди.

Хотя, конечно, не его, — конечно, меня… Я-то предполагаю, что ждет меня впереди.

Я хотел когда-то начать новую жизнь. Теперь мне предстоит сделать это… Но желания нет. Я уже давно начал какую-то, другой уже быть не может. Отныне — только продолжение.

Мир сжимался, и в нем становилось душно.

Не знаю, в какой момент это произошло, — я почувствовал дуновение страха. То чудовище из сна, с длинными когтистыми пальцами, прикоснулось ко мне. Обагренное капельками моей крови!.. Я дернулся, оскалился злобно навстречу.

Против него бессильны автомат, штык и приклад. Если бы у меня были патроны, — против него они бессильны. Только зловещий и отчаянный оскал мог остановить его.

Когда приперт к стенке и отступать некуда. Когда позади непроницаемая толща лет, и жизнь, как блестящее хрупкое стеклышко на ладони. Когда нет смирения овцы, — когда так много можно потерять впереди.

Впереди можно потерять так много… Я отчего-то знал это, — моя любовь подсказывала мне. Несостоявшаяся, но такая большая любовь.

Я вскочил с лавочки, подброшенный пружиной. С напрягшимися для прыжка ногами. С руками, напряженными для удара. С головой, на которой оскалились в неодолимой гримасе исковерканные губы.

Шаг мой неслышен. Я не потревожу тишину. Не сделаю лишнего движения, я — словно ветер, про который знаешь, что он есть, но не знаешь, откуда он и куда идет…

Забор, окружающий караул, губу и наш фруктовый садик, невысок — чуть больше человеческого роста. Ровно столько нужно, чтобы за него не проникал любопытствующий взгляд.

Мы прошлой весной красили его и забыли на всякий случай лестницу, чтобы следующей весной не таскаться за ней. Она не видна из-под темнеющего снега, но я знаю, где она лежит.

Помятое ведро с ручкой я присмотрел на свалке. Оно валялось там всю зиму, всю зиму я знал, что там оно лежит. Камни тоже были невдалеке, их навезли осенью для какой-то надобности. Так что мне не пришлось долго размышлять, компоненты были под рукой, требовалось только объединить их.

Я наполнил ведра увесистыми булыжниками, приставил к забору лестницу, и зацепил ручку ведра за верхнюю штакетину. Если меня заметят, перед тем, как палить в воздух, поднимут несусветный крик. Но дело-то свое я в любом случае успею сделать.

С последней ступеньки лестницы открывается чудесный вид. На райский уголок. Где, вдалеке за садом, светятся желтым игрушечные окна караульного, помещения. Где тепло, где своя миниатюрная котельная, украденная на складе за год до моего приезда сюда, греющая воду, — там разомлел у топки дежурный губарь.

Здесь, в глухом углу, отсвечивают звездами стекла теплицы. За ними, обласканные заботой Емелюшки, пускают побеги чудные неземные растения, набираются живительных соков, готовятся к утру распустить великолепной красоты бутоны. И ждет их хитро-плетеная корзинка, чудо самодеятельного автора, сама произведение искусства. И секатор в ней… Ждет — не дождется.

Я вытаскиваю из ведра камень, мне удобно тянуться до него, прицеливаюсь и, несильно размахнувшись, кидаю. Раздается небольшой звон, стекло лопается, в звездном отраженном небе возникает необъяснимая дыра. Некая черная область, где нет ничего, только тьма.

Вслушиваюсь, — тишина.

Следующий камень пробивает еще одну брешь в небосводе… Еще одна брешь, еще!.. Вот это война, вот это победное сражение. Мне не жалко цветов, — которых не должно быть на этом месте. Пусть бы лучше выращивали огурцы для офицерской столовой, для услады желудка. Но не цветы!..

Пустое ведро дребезжит. Запускаю последний камень — он летит темным сгустком, хлопает по уцелевшему стеклу, — дополняя картину разрухи.

Вслушиваюсь, — пусть теперь палят, теперь, когда дело сделано.

Возвышаюсь над забором, не думая скрываться. Мое лицо — светло, злобный оскал давно сошел с него. Оно покойно и кротко.

Мне видно все, я бросаю прощальный взгляд… И тут замечаю недалеко, под яблоней, — как не замечал раньше? — смутную фигуру. Она застыла, оперевшись о ствол… Человек этот не видел меня, — хотя не видеть меня невозможно, — я этому человеку неинтересен.

Я знаю: он с самого начала стоял под яблоней, еще когда я взбирался по лестнице, и видел все. Но он не нарушил — тишины.

Не замутнил ее, оставив непревзойденно девственной.

Он смотрит на теплицу. Ничего не выражает его взгляд, не задевающий тишину: ни радости, ни горя, ни сострадания, ни торжества свершившейся мести. Емеля-Емеля. Таинственный, недоступный мне мир. О который разбивается все.

Может быть, ты американский шпион? Джеймс? — а мы — никто из нас — не знали об этом?.. Откуда взялся, что несешь в себе?

Я — не знаю.

Я вышел из строя, как было приказано. Капитан громыхнул, так, что отдалось эхом по казарме:

— Ты понимаешь, что ты наделал?

Я — молчал.

Замкнулся какой-то круг, и все встало на свои места. Я приготовился к смерти. Стоял перед строем и понимал: смерть — это совсем не страшно. Потому что есть вещи пострашнее ее.

Это лишь барьер, за которым — неизвестность. Когда умираешь не ради себя, тогда умираешь не в одиночку… Я приготовился к смерти и знал: это достойная награда мне. Я так хотел, когда-то, послужить народу, так гордился когда-то, что нас двести восемьдесят миллионов, так много!.. Мысль эта до сих пор согревает сердце. Мне иногда кажется, что я всех их люблю, все двести восемьдесят миллионов. И немножко те пять миллиардов, которые живут на остальной Земле.

Я стоял и думал: что-то свершилось такое, что я пострадаю не только ради себя, не знаю что, я многого не знаю, не знаю, для чего я, но что-то свершилось, раз мне не страшно отныне умереть…

— Не представляю! — кричал капитан. — Что с тобой сделать!.. Под трибунал, наверняка. Чтобы неповадно было!.. Такое устроить?! Против вас будет возбуждено уголовное дело!.. Вольно!.. Разойдись.

Строй рассыпался, потянулся по коридору на улицу, покурить перед сном. Ко мне никто не подходил, но от меня и не шарахались. Никто не сочувствовал мне, но никто и не осуждал. Я знал, что делал, — теперь пожинал то, что посеял.

— Заметут, — сказал Складанюк, когда начальство осталось вдалеке, — меньше шести месяцев не дадут… Да и больше вряд ли.

Шесть месяцев, подумал я, — такая малость. По сравнению с жизнью, в которую мне предстоит прийти.

— Зачем тебе это надо? Сдалась тебе эта теплица.

Он недоумевал…

Я думал, что не засну: сомнения снова стали посещать меня. Но, к удивлению, заснул сразу же…

Мне приснился генерал. Он сидел за столом в подтяжках, и пил, кажется, чай. Мне знаком был этот стол, я видел его однажды, более того, однажды сидел за ним. Тогда на столе стояла красивая хрустальная ваза с ручками, полная молодых роз.

Теперь она тоже стояла, но цветов в ней уже не было. Я знал — почему.

Генерал посмотрел на меня, и по-отечески погрозил пальцем. Казалось, я сижу на противоположной от него стороне стола, и тоже пью чай.

Кто-то бубнил рядом секретную информацию, которую знать мне не полагалось, — но генерал не обращал на ее утечку внимания.

— Седьмой сектор: восемь трупов, двенадцатый сектор: три трупа, третий сектор: одиннадцать трупов…

— Хорошо, — по-отечески поддакнул генерал, отпивая из чашки.

— Третий сектор: четыре трупа, двадцать шестой сектор, восемь трупов…

Генерал поглядывал на меня, и в его старческих глазах светилась искренняя обо мне забота. Словно я был его блудный сын, и вот пришел обратно, покаяться.

Секретный голос продолжал назойливо бубнить, генерал отмахнулся от него, как от мухи. Тот — пропал куда-то.

— Что, очень орал? — спросил он заботливо.

Впервые слышу голос генерала, он показался усталым. Конечно, у него столько забот. И так приятно, он нашел свободную минуточку для меня, и пригласил в гости. На чашку чая.

— Орал, — сказал я смущенно, как о чем-то нестоящим.

Да разве это в диковинку? Мне всегда нравился гнев капитана, — он был для пользы всех нас, капитан старался не для себя.

— Он орал, — сказал генерал, но по-доброму, оправдывая его, — он такой горлопан… Но с тебя-то, как с гуся вода, признайся?.. Ты о чем в этот момент думал? Раскаивался?

— Нет, — ответил я. Меня внезапно потянуло на откровенность. — Я вспоминал, как капитан обманул меня.

На самом деле, стояли перед глазами его сверкающие глаза, пистолет, дергающийся в руке, его истошный призыв, — его жизнь подвергалась опасности.

За его жизнь, не за свою, я готов был вступить в бой. За его — готов был шнырять штыком, бить прикладом сверкающие стеклянные амбразуры.

— Не бойся, — сказал генерал, — тебе ничего не будет… И запомни: он не обманывал тебя. То, что для тебя обман, для него — истина.

Он произнес последнее слово, и стал смотреть на меня со значением: я должен был о чем-то еще догадаться сам.

Взгляд его оказался долог, и он смущал меня. Он был добр, но чего-то требовал от меня: этой самой догадливости.

Мне было стыдно, я ничего не понимал, мне хотелось провалиться сквозь землю, а не пить чай под пристальным взглядом генерала.

— Мне не очень нужна та теплица… Раз они вянут, — сказал мне генерал. — Что это за цветы, которые так быстро вянут. Их все время нужно менять… Я хочу тебе сказать: сынок, иди, раз хочешь, я отпускаю тебя. Но там тебе будет плохо, там никому не нужна твоя любовь, там люди — ненавидят друг друга.

— Неправда, — едва слышно промямлил я.

— Видишь, — произнес он с той же отеческой интонацией, — ты сам толком не знаешь… Тебе нужно убедиться: иди. Иди… Ты же помнишь, где моя калитка. Для тебя она открыта всегда… Часовых можешь не опасаться, они вечно спят. Ты разбираешься в этом лучше меня.

Он рассмеялся, уличая меня в невинной шалости. И следом начал растворяться перед глазами — он отпускал меня. Я был благодарен ему за это…

Я куда-то пошел, но не знал, куда. Там, куда я пошел — было плохо.

То был темный тоннель, который не вел к свету. Только чернота кругом, и в ней: чьи-то измученные вздохи. Рядом со мной никого не было.

За одиночеством моим ничего не стояло. Мне не на кого было опереться. Я был один… От этого становилось страшно…

Проснулся от страха, — выбросив себя из удушающего сна. Рота спала.

Я не мог сообразить, что избавился от душного подвала, по которому только что шел. Он отступал, еще притягивая меня, — его присутствие слабело.

Но осталась тоска.

Она-то и подняла меня с койки. Я сунул руку под подушку и вытащил оттуда сигареты. Всунул в сапоги босые ноги. Две синие ночные лампочки горели в проходах, охраняя наш молодецкий сон. В дальнем углу храпели двое, на разные голоса, скромненько так, скромненько, напоминая приглушенный оркестрик. Словно две души встретились в сновидениях, и от радости узнавания затянули приглушенную заздравную песню.

Как всегда.

Я встал, пошел лениво из коридора к дверям, за которыми коротал ночь дневальный. На ходу прикуривая.

Он обычно отдыхал на трех стульях у тумбочки с телефоном, чутко улавливая скрип входной двери за поворотом. Застать его врасплох было невозможно. Я хорошо знал это по себе.

Я уже приготовился не мешать ему, пройти мимо незаметно — не получилось. Дневальный застыл на своем месте, как свечка. С закрытыми глазами. Его мотало от подступающего сна, но он упрямо стоял. В этом содержался некий казус.

— Ты что? — спросил я удивленно.

— Капитан дежурит по части, — сказал он, извиняясь передо мной за невольное свое бодрствование. — Приказал, если ты проснешься и выйдешь, чтобы зашел к нему в кабинет. Он там.

— Да что ты говоришь, — нарочито изумился я.

Кафельный пол блестел первозданной чистотой, зубные щетки салаг постарались на славу. Я курил и не торопился к капитану. Прошли те времена, когда его зов мог вызывать во мне бурную радость.

Но сигарета кончилась. Пришлось идти… Любопытства не оставалось во мне. Я подходил к двери его кабинета, досадуя на себя.

Я подумал: наверное, я на самом деле повзрослел за два года, стал, наверное, мужчиной. Раз я так спокоен и так нетороплив.

Постучал, приоткрыл дверь и заглянул. Капитан сидел за столом, читая «Красную Звезду». Приподнял усталую голову, увидел меня и кивнул: проходи.

— Вызывали? — спросил я.

— Просил зайти, — сказал он.

— Тогда я так, — показал я на себя, одетого в черные дембельские трусы, — можно?

— Какая разница, — сказал капитан.

Я прошел, он показал рукой на стул, я сел.

Мы помолчали. Это ему нужно было, чтобы я зашел. Все, что он хотел сказать, он сказал вчера вечером перед строем. Я не думал, что за это время что-нибудь изменилось.

— В тебе есть что-то такое, не от мира сего, — устало сказал капитан, в его ровном голосе не содержалось ровным счетом никаких эмоций. — Что он в тебе нашел… Будь моя воля, я бы тебя убил.

— Я знаю, — сказал я, и посмотрел на него.

Я не боялся его, и своей смерти.

— Да? — несколько нарочито, но до предела устало удивился он. — Я уж, признаться, думал, что кроме: не знаю, не знаю, не знаю, не знаю — от тебя ничего не добьешься. А ты, оказывается, теперь кое-что знаешь.

— Бывает, — сказал я. — Но это случается не так часто.

— Язык у тебя подвешен, — сказал капитан. — Переговариваться ты научился… Запомни: единственное место, где ты можешь выкаблучиваться, и где тебе все сходит с рук, — гарнизон. Там, за забором — хаос…

Там ты можешь трепать что угодно, но слушать тебя никто не станет. Там хватает своих говорунов… Со своими мы, к счастью, быстренько разбираемся. Будь моя воля, я бы загнал тебя туда, куда Макар телят не гонял… Что он в тебе нашел?

— Ему нужно, — сказал я, — чтобы не вяли цветы. И чтобы вечная весна — была вечно… Он же видит дальше всех нас. Вы сами мне об этом говорили.

— Не понял, — сказал капитан.

— Мне кажется, — сказал я, — Я — почва, на которой растут цветы и деревья, рожь и пшеница. И приносят плоды… Мне иногда кажется, — сказал я, — без меня — это невозможно.

Я посмотрел чуть недоуменно, пораженный от только что открытой мной истины, на капитана, и мне показалось, — что он снова мой друг… Капитан, резко поднял руку, прикрывая ею глаза.

— Чуть не ослеп, — проворчал он. — Столько в тебе щенячьей радости… На самом деле — умалишенный… Иди, иди спать, поговорили уже.

— Так зачем вы хотели меня видеть?

— Сказать, чтобы собирал вещи… Билет тебе уже купили, на послезавтра. Увольняешься в запас досрочно. Так сказать… Что он в тебе нашел?

Я снова стоял перед строем, на этот раз утром. После завтрака…. Капитан снова гремел. После бессонной ночи мешки под глазами стали у него синие, и казалось, глаза ему кто-то подбил.

— Не может быть более сурового наказания, чем изгнать его из наших рядов! Загляните в Уголовный кодекс, — самая жестокая кара, превышающая смертную казнь — высылка за границу нашей страны… Я думаю: мы сделаем отличный подарочек гражданскому обществу, выпроводив в него рядового Карпухина… Пусть куролесит там.

Но энтузиазма, которым всегда отличался наш капитан, в его голосе было мало. Вернее, не было совсем.

Он слишком устал за бессонную ночь, и сейчас торопился домой, принять душ и отрубиться до обеда.

— Уволить в запас, — устало гремел капитан. — Завтра, первым же поездом — куда угодно! Чтобы следа его не осталось в нашей части… Пусть его урок послужит в назидание остальным!..

И предупреждаю желающих последовать его примеру. Клянусь перед всеми вами: если кто-то из старослужащих наберется от него дури, их ждет другое тепленькое местечко! На всю катушку! Дисбат! На все два года!.. Чтобы было неповадно!

В курилке нас собралось много. Складанюк подошел и протянул мне не сигарету, а всю пачку «Гвардейских» — высший знак доверия.

— Ничего не понимаю, — сказал он. — Ну, тебе и повезло!

Так же думали остальные.

На разводе, после речи капитана, прапорщик не назначил меня никуда: ни подметать территорию, ни перебирать картошку на овощном складе, ни красить окна в солдатской столовой, ни разгружать вагон с бревнами, подошедший утром, ни сгребать граблями оттаявшую прошлогоднюю траву в караульном городке… И это был особый знак. Знак — прощания.

Я мучился — не получив задания. Чего-то привычного не хватало мне, выброшенному из роты. Выброшенному… Так внезапно эта случилось.

А слухи полнились, — позвонил писарь из штаба, Лека, сказал, что выписывает проездные документы. Ребята поздравляли. Но на меня напал столбняк, я никак не маг понять, что происходит вокруг.

Мне принесли дембельский костюм, я до обеда облачался в него. Потом пошел в магазинчик и купил сигарет. Сюда уже позвонили и приказали мне выдать десять пачек с фильтром. В наличии оказалась «Стюардесса», я купил ее.

В казарме дневальный сказал, что привезли со станции мои билеты, они в штабе, и их завтра с утра отдадут мне вместе с остальными документами. Два взвода, идущих в караул, спали, я сидел один среди их мерного дыхания, неприкаянный, не зная, куда себя деть.

Было и радостно и паршиво. Я не хотел никуда уезжать.

Может быть, прав капитан, — нет наказания хуже, чем это?.. Может быть, он мудр, и понимает о жизни больше, чем я?

У меня все собрано в чемодане, даже мыло, зубная паста и бритва. В тумбочке ничего не осталось… Я одет во все новое, все скрипит на мне и пахнет нафталином. Что-то умирает во мне и никак не может умереть. Что-то хочет жить, — я смотрю на ребят, сопящих под одеялами, и сопливая горечь подкрадывается ко мне.

Я — ничего не знаю.

Ни про себя, ни про них, ни про ту страну, в которую завтра мне предстоит уйти.

Я ничего не знаю, и от этого мне — по-настоящему страшно.

Дежурный открыл дверь и заорал истошным голосом:

— Подъем!!!

Это наш ротный шик, орать что есть сил… Я подошел к нему, открыл пачку и протянул две сигареты.

— Дембельские, — сказал я.

— Одну дяде Васе, — сказал он.

Я дал ему еще одну.

Потом подошел к дневальному:

— Держи.

Еще двух сигарет не стало…

Ребята выходили в коридор, уже одетые. Выстраивались в очередь у оружейки. Там хлопали засовы стеллажей, они брали автоматы и подсумки с рожками. Я подошел и сказал:

— Дембельские, получай по одному.

Тут же образовалась вторая очередь.

Я протягивал по две сигареты. Ребята аккуратно прятали их — потому что дембельские сигареты на ходу не курят. Под них обязательно нужно думать о доме, или вообще о чем-нибудь приятном. Они будут выкурены на постах… Ночью, на всех окраинах гарнизона, в самых безлюдных уголках, будет дымить моя «Стюардесса». Я тоже так курил, и помню те сладостные мгновенья до сих пор.

Рота высыпала на улицу перед инструктажем, вышел и я. Складанюк сказал тихо:

— Приходи в караулку после отбоя, пропустим по маленькой, на дорожку.

Я кивнул и протянул ему целую пачку. Все хорошо, что хорошо кончается, все хорошо…

— Уезжаешь, дед? — услышал я.

Передо мной стоял Гафрутдинов, выгнанный из университета студент. Я так и не узнал у него, за что его оттуда поперли, хотя, признаться, такое желание когда-то было.

— Да, — согласился я.

— Дай еще парочку, — сказал он, — все-таки вместе служили.

В его тоне прибавилось уверенности. Было даже какое-то панибратство, словно он в чем-то уже сравнялся со мной.

— Не много будет? — спросил я.

— Тебя помянем, — браво ответил он. — Дай, сколько душа не пожалеет.

Таких сразу же ставят на место, чтобы знали его. Любой другой дембель так бы и сделал. И я бы… И я бы.

— Сынок, — сказал я. — Я, наверное, больше никогда тебя не увижу. Держи еще две, если хочешь… Ты уж прости меня, если что не так было. Не держи на меня зла.

— Да ты что, дед, — бодро сказал он, — какое зло… Спасибо за науку. Сами скоро салаг учить будем. На этом все и держится.

— Может, ты и прав, — сказал я, — ты в университете учился. Может, тебе и видней… Но все равно: не держи зла на меня.

— Причем здесь это, — досадливо сказал он, принимая от меня сигареты, — это-то как раз и не причем.

Складанюк зычно закричал:

— Строиться!

Караулы выстроились в небольшие колонны. Только я остался сидеть на лавочке, с дембельской сигаретой в зубах.

— На-ле-во! — закричал Складанюк. — Ша-гом, арш!

Строй качнулся и поплыл. Сапоги впечатывались в асфальт.

Они уходили от меня — хотя я любил их всех…

У меня ничего нет, кроме моих прощальных сигарет, я еще не все их раздал, я покурю сейчас и пойду класть по одной на застеленные кровати, чтобы завтра, когда меня уже не будет, а они придут к вечеру из караула, они еще раз вспомнили меня.

У меня ничего больше нет — кроме них.

Я не знаю, откуда пришел сюда, каким был, что со мной случилось здесь. И что ждет меня завтра…

Я ничего не знаю.