Когда зазвонил телефон, Джеймс не обратил внимания, ожидая, что трубку снимет секретарша или в крайнем случае ее нынешняя помощница — девушка с волосами канареечного цвета. Джеймс считал такое сравнение очень удачным, поскольку мозгов у девицы было не больше, чем у канарейки. Не говоря уже о неприятной привычке вздрагивать всякий раз, как он заговаривал с ней. Однако этим утром ни одна из женщин не сняла трубку. Телефон звонил не переставая, не давая сосредоточиться на сложном финансовом анализе, который он изучал.

Наконец это стало невыносимым. Вскочив, он прошагал до двери и распахнул ее.

— Почему вы не снимаете трубку?

Приемная была пуста, как и комнатка за ней с распахнутой настежь дверью.

Весь секретарский штат покинул его. Не приемная, а «Мария Селеста».[1] Включенные компьютеры мигали, факс выбрасывал листы бумаги, стопа писем лежала в ожидании подписи, но ни единой живой души, за исключением его самого, в офисе не было. Телефон продолжал звонить.

— Куда они, к черту, подевались? — Джеймс перегнулся через стол, чтобы снять трубку, иссиня-черные волосы упали ему на глаза. Давно пора было подстричься, но за всю неделю не выпало и минуты свободной. — Алло! — коротко произнес он.

Трубка помолчала с секунду, будто звонивший был обескуражен его нетерпеливым тоном. Потом грудной женский голос сказал:

— Я хотела бы поговорить с мистером Джеймсом Ормондом.

Джеймс тысячу раз слышал, как отвечала на телефонные звонки мисс Ропер, и сейчас более или менее следовал ее модели, хотя и не выдерживая ее холодного, четко модулированного тона. Скорее это был короткий рык:

— Кто говорит?

— Меня зовут Пейшенс Кирби, — ответила женщина, будто ожидая, что ее узнают. Потом добавила: — Впрочем, мистер Ормонд меня не знает.

Он это уже понял. Имя ничего ему не говорило, а если она представляла какую-то компанию, то так бы и сказала. И не стоило тратить на нее драгоценное время. Мисс Ропер должна была выпалывать сорные звонки, чтобы до него доходили только продуктивные. Пусть мисс Ропер и разбирается с ней, когда вернется.

— Перезвоните позже, — скупо посоветовал он, собираясь положить трубку.

Однако трубка взмолилась:

— А это не… Это вы, мистер Ормонд?

— Перезвоните позже, — повторил Джеймс. Его холодные серые глаза обвиняюще уставились на появившуюся в дверях секретаршу. В тылу плелась желтоволосая помощница.

Джеймс повесил трубку и раздраженно поинтересовался:

— Почему я должен тратить время, выполняя вашу работу? Где вы были?

Юная блондинка что-то проблеяла, как перепуганный ягненок перед волчьей пастью, и шмыгнула в свою каморку. И как мисс Ропер угораздило принять на работу эту полоумную?

Джеймс давно предоставил право мисс Ропер нанимать и увольнять секретарский штат, вполне доверяя ее суждению. Но здесь вышла явная промашка. Надо будет поговорить об этом, когда пройдет запарка. Эта девица убегает от него в такой панике, будто он родной брат Джека Потрошителя.

— Примите мои извинения, мистер Ормонд, — сказала мисс Ропер. — Девушки из административного отдела провожают Терезу. Мы только заглянули туда, чтобы вручить свои подарки. Вы знаете, она покидает нас сегодня…

— Я не знал… Я даже не знаю, кто это такая.

— Тереза Уорт. С коммутатора. Брюнетка в очках и с короткой стрижкой.

Описание пробудило в памяти Джеймса смутный образ.

— А, эта… Почему она уходит? Нашла работу лучше? Или вы ее уволили?

— Она ожидает ребенка.

Джеймс поднял брови.

— Она замужем?

— А вы не помните? Она вышла замуж в прошлом году, и мы отмечали это. Вы разрешили воспользоваться буфетом, чтобы устроить вечеринку.

— Да, помню, — холодно ответил Джеймс. После празднества помещения имели такой вид, будто еду разбрасывали по полу, а конфетти обнаруживалось прилипшим к самым неожиданным местам в радиусе целой мили. Уборщицы потом очень жаловались.

Мисс Ропер постаралась принять виноватый вид.

— Она уходит навсегда? Это не отпуск по уходу за ребенком? — спросил Джеймс.

— Нет, сэр. Они с мужем возвращаются в Йоркшир. Тереза не вернется.

— Тем лучше. До сих пор от нее были только хлопоты.

— Ее очень любят, — независимо возразила мисс Ропер. «Нравится вам это или нет», — добавили ее карие глаза. — И уверяю вас, мистер Ормонд, мы отсутствовали не больше минуты. Я попросила, чтобы коммутатор не пропускал звонков. Кто бы ни был виновен в том, что вас отвлекли, я прослежу, чтобы извинения были принесены лично.

— Не стоит беспокоиться. Я и без того потратил достаточно времени. Лучше проследите, чтобы это не повторялось.

— Не повторится, — вспыхнула она. Джеймс не помнил за этой всегда спокойной и аккуратной женщиной-воробышком такой раздражительности. Кареглазая, с каштановыми волосами, она всегда носила коричневые юбки и крахмальные белые блузки.

На самом деле она носила и черное, и серое тоже, но, думая о своей секретарше, Джеймс всегда представлял ее в коричневом. Этот цвет выражал что-то важное в ней. Когда Джеймс начал работать в банке четырнадцать лет назад после окончания университета, его отец, тогда генеральный директор, предложил ему эту женщину, выбранную среди множества кандидатов. С тех пор она бессменно работала его секретарем.

Вначале, когда он был не уверен в себе и только еще пытался найти свое место в семейной фирме, управляемой деспотом отцом, Джеймса почти пугала ее профессиональная сноровка. Потому он называл ее мисс Ропер, а не по имени, тем более что она была старше его на двенадцать лет.

Они продолжали эти вежливо-формальные отношения до сих пор, хотя Джеймс знал, что большинство его администраторов на «ты» со своими секретаршами. Однако он так и не решился обратиться к Бренде Ропер по имени.

— Почему вы не сказали, что уходите? — настаивал он. — Кто угодно мог войти, украсть деньги из сейфа, залезть в компьютеры, получить секретную информацию из личных файлов, поставить под угрозу наши проекты.

— Это невозможно, если не знать пароля, мистер Ормонд, — спокойно возразила мисс Ропер. — Никто не сможет орудовать в наших компьютерах без кодов, которые известны только вам и мне. Извините, что не предупредила об уходе — я не хотела прерывать вас.

— Тогда почему вы ушли вдвоем? Вам следовало оставить эту полоумную здесь. Могла бы отвечать на звонки, хоть и не способна правильно принять и передать ни одного сообщения.

Из дальней комнатки донесся придушенный всхлип.

Мисс Ропер бросила на Джеймса укоризненный взгляд.

— Лиза старается, мистер Ормонд.

— Мало старается.

— Это несправедливо, поверьте, она способная девочка и работает не покладая рук. Просто вы ее пугаете.

— Не представляю, чем я ее пугаю.

Мисс Ропер с трудом перевела дыхание, ее глаза превратились в коричневые блюдца. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут снова зазвонил телефон, и она с явным облегчением повернулась, чтобы снять трубку.

Джеймс вернулся в кабинет, захлопнув за собой дверь. Похоже, они оба подошли к очень рискованному повороту в разговоре. Он сел за обтянутый зеленой кожей стол и взял доклад, который нужно было закончить до обеда. Он обладал способностью отключаться от окружающего и сосредоточивать все силы на работе, оставаясь при этом неизменно пунктуальным. Работа будет продолжаться точно до того момента, когда настанет время идти на встречу с сэром Чарлзом Стэндишем — одним из его директоров, с которым нужно обсудить доклад.

Чарлз одно время работал в фирме, которой они сейчас занимались, и потому может сообщить некоторые детали, которых нет в докладе. Джеймс предпочитал знать все о компании, относительно которой должен был принимать решение. В данном случае она могла оказаться лакомым кусочком для одного из крупнейших клиентов банка, который собирался купить контрольный пакет ее акций, но предварительно хотел узнать мнение Джеймса. Ошибиться было нельзя.

Пять минут спустя вошла мисс Ропер, неся кофе на серебряном подносе, и снова принялась бормотать извинения, наливая густой черный напиток из серебряного кофейника, унаследованного, как и поднос, от отца Джеймса.

— Я действительно очень сожалею, что вам помешали, — тихо сказала она. — Я знаю, как вы заняты на этой неделе.

Джеймс отмахнулся, не поднимая глаз.

— Вы только проследите, чтобы это не повторялось. Кто-то постоянно должен дежурить в приемной. Я плачу вам не для того, чтобы самому отвечать на звонки. Скоро вы захотите, чтобы я сам печатал письма!

— Вы не умеете печатать, мистер Ормонд.

Тут Джеймс все-таки поднял сузившиеся от гнева глаза.

— Вы решили пошутить, мисс Ропер? Или это следует расценивать как сарказм?

— Просто констатация факта, — сказала она самым мирным тоном и задержалась у стола, будто хотела добавить еще что-то.

— Да? — нетерпеливо спросил Джеймс.

— Звонит некая мисс Кирби. Она хочет говорить с вами.

Он нахмурился. Кирби? Фамилия казалась знакомой, но он не мог вспомнить, откуда.

— Пейшенс Кирби?

Мисс Ропер одарила его чуть ли не заговорщическим взглядом.

— Именно так, сэр. Пейшенс Кирби. Соединить ее с вами?

— Вы ее знаете?

— Я? — Секретарша опешила. — Нет, мистер Ормонд, я ее не знаю. Я думала, что вы знаете. — Взгляд ее потух.

— Нет, не знаю. Кто она?

— Я не спросила. Я подумала, что это личный разговор.

— Что навело вас на такую мысль?

— Мисс Кирби.

— В самом деле? Это меня не удивляет. Пока вас не было в офисе, я вынужден был ответить на звонок и тогда впервые услышал ее имя.

— Так соединить ее?

— Разумеется, нет. Выясните, чего она хочет, и разберитесь сами.

— Да, сэр. — Мисс Ропер вышла и закрыла дверь.

Джеймс взял чашку и отпил глоток кофе, не отрываясь от работы. Кофе был сварен по его вкусу — крепкий и ароматный. Он всегда пил кофе в этот час, и всегда из одной и той же чашки тончайшего белого фарфора с сине-золотым ободком. Викторианский сервиз принадлежал еще его отцу. Ни один из предметов хранящегося в стеклянном шкафу сервиза не был разбит, банковские служащие берегли его пуще глаза. Символ преемственности в банке, звено в цепи, связующей Джеймса с покойными отцом и дедом.

Он всегда выпивал две чашки и съедал один тонкий крекер из муки с отрубями. Он был человеком порядка, установленного давным-давно еще его отцом, ревнителем строгой дисциплины. Отец воспитывал сына будущим руководителем коммерческого банка «Ормонд и сыновья», где все должно было оставаться так, как заведено отцом Генри Ормонда лет семьдесят назад. Пусть сегодня у них были новые технологии и электронные чудеса, очень облегчавшие работу, — в прочих отношениях ничего не изменилось.

Их офис располагался в лондонском Сити, в нескольких минутах ходьбы от причудливых стен Тауэра. Из окна Джеймса открывался прекрасный вид на Темзу и панораму Лондона. Сияние золотых бликов на верхушке памятника Великому Пожару, который разрушил так много в старом городе Карла II; купол собора Святого Павла, разрывавший линию горизонта чуть поодаль, а ближе — тонкие шпили церквей восемнадцатого века меж стеклом и бетоном небоскребов конца века двадцатого.

Джеймс Ормонд редко любовался этим видом и едва ли замечал его, случайно обращая взгляд в окно. Он редко поднимал глаза от стола. Только когда разговаривал с кем-нибудь или выходил из кабинета. В восемь часов он всегда был уже за столом и предпочел бы, чтобы секретарша появлялась тогда же, но мисс Ропер жила с матерью, которую надо было накормить завтраком и усадить в кресло у окна, перед включенным телевизором. Она платила соседке, чтобы та пять дней в неделю заботилась о ее матери и убирала квартиру до прихода мисс Ропер с работы.

Джеймс предложил, чтобы соседка приходила утром на час раньше, но выяснилось, что той нужно сначала собрать в школу своих детей, накормить их завтраком и доставить к школьным воротам… Можно лишиться рассудка, пытаясь разобраться в том, как организуют свою жизнь женщины. Насколько все упростилось бы, убеди он мисс Ропер и ее соседку смотреть на жизнь его глазами. Но когда дело касалось домашних обязанностей, эти услужливые, благоразумные, практичные женщины становились непробиваемыми стенами, глухими к самым веским аргументам.

Телефон на его столе зазвонил, и Джеймс машинально протянул руку, чтобы снять трубку.

— Да?

— Мисс Уоллис, сэр, — сказала его секретарша официальным тоном, которым всегда говорила о Фионе. Джеймс прекрасно понимал, что мисс Ропер не любит Фиону, и подозревал, что враждебность была взаимной, хотя Фиона никогда не тратила энергию на тех, кто не угрожал ей. А вот мисс Ропер жужжала, как встревоженная оса, исполненная невысказанной неприязни.

Сегодня голос Фионы звучал вяло.

— Милый, мне так жаль, но я вынуждена отменить ужин. У меня снова эта жуткая мигрень.

— Сыр или шоколад?

Она тихо рассмеялась.

— Ты слишком хорошо меня знаешь!.. Сыр, милый, за ужином вчера с отцом. Я съела тончайший ломтик «бри». Он выглядел так соблазнительно, что я не устояла, и мне правда показалось, что на этот раз обойдется. Но — увы. Сегодня я чуть не слепну от мигрени.

— Как можно быть такой неосторожной? Стоит ли хорошим самочувствием ради ломтика сыра? — Не в ее духе было поступать вопреки рассудку, но раз или два в неделю она устраивала себе мигрени, уступая страсти к сыру и шоколаду и зная, что мигрень не заставит себя ждать.

— Я понимаю, что это безумие, но кусочек был такой крошечный, Джеймс, а я так люблю «бри»!

Он криво улыбнулся.

— Ты приводишь меня в отчаяние. Надеюсь, ты приняла таблетки?

— Только что, но они еще не начали действовать. Я в офисе, однако немедленно отправляюсь домой, чтобы лечь в темной комнате. Теперь промучаюсь часов восемь, так что на сегодня все отменяется. Извини, Джеймс. Может быть, завтра?

— Завтра суббота, и я ужинаю с Джеймисонами. Позвони мне утром и не ешь больше сыра! И шоколада!

Она поцеловала трубку.

— Я буду умницей. До свидания, милый.

Он повесил трубку, раздраженный тем, что запланированный вечер рушится из-за такой нелепицы. Они собирались поужинать в новом ресторане, а потом пойти в клуб и потанцевать. Для них это был любимый способ развеяться. Оба любили дымный воздух ночного клуба.

С Фионой, платиновой блондинкой с голубыми глазами, он встречался уже год и знал, что ее семья и друзья ждут объявления помолвки со дня на день.

Пожалуй, девушки лучше ему еще не встречалось, она стала бы превосходной женой для мужчины его ранга, однако он не спешил делать предложение.

Фиона работала в биржевом бизнесе своего отца, у нее был ясный и жесткий деловой ум. Она была высокой и элегантной и обладала безупречным вкусом. Джеймс восхищался ее взглядами, одеждой, изысканно обставленной квартирой на Мейфэр и ее красным «астон-мартином». Последний, как иногда казалось Джеймсу, вызывает в ней гораздо больше страсти, чем он сам.

Любит ли он ее? Джеймс повернулся в кресле и стал смотреть в окно, на серые, поблескивающие воды Темзы, будто они могли дать ответ на этот вопрос. Ему просто не с чем сравнивать, никогда в жизни он не был влюблен.

Время от времени он ухаживал за девушками, с некоторыми из них ложился в постель, хотя как раз с Фионой — нет. В самом начале отношений она сказала, что не одобряет секс до брака. Это его слегка озадачило и даже пробудило подозрение в ее сексуальной холодности. Несколько раз он пытался переубедить ее, но не слишком огорчался, встречая мягкое сопротивление. Оказалось, что он не испытывает безумного желания затащить ее в постель.

Он понимал, что это означает отсутствие любви, но с другой стороны: какое отношение любовь имеет к браку? Вовсе не обязательно быть влюбленным, чтобы удачно жениться, — гораздо важнее выбрать подходящую женщину.

Человек, разделяющий твои интересы и склонности; красивая женщина, из-за которой другие мужчины завидуют тебе, которая хорошо смотрится в любой компании, с которой можно спокойно обсудить международные финансовые проблемы или мировую политику. Фиона никогда не станет злоупотреблять его временем и не потребует менять образ жизни. Что еще хотел он от жены?

Несколько странно, что ни один из них не чувствовал потребности совершить последний шаг. Наверное, обоим было слишком удобно при существующем положении вещей.

Если бы они поженились, Фионе пришлось бы продать свою квартиру и перебраться в его дом неподалеку от Риджентс-парка, где он прожил всю свою жизнь. Отец Джеймса унаследовал этот дом от своего отца, Джеймса Ормонда Первого, который основал фирму и купил дом в 1895 году. Джеймс не представлял, что может жить где-либо еще. Если он любил что-то, так это свой дом. Он любил каждый его кирпич, каждую картину, каждый предмет обстановки и даже каждую травинку в саду.

В тридцать пять лет он чувствовал, что жизнь его установилась, и не собирался ничего менять. Даже если женится и заведет детей. Он хотел сына, который унаследовал бы со временем семейный бизнес. А Фиона, наверное, захотела бы еще дочь. Но ни один из них точно не захотел бы заводить большую семью. Дети и дом были бы сферой Фионы. Разумеется, она наняла бы няню и продолжала работать, по крайней мере часть дня. Она единственный ребенок своих родителей и должна унаследовать семейный бизнес, но она любит принимать решения и быть нужной; ей непременно понравится заботиться о доме и семье.

Да, он уверен, что вместе они построят хорошую жизнь, но спешить совершенно некуда. У них еще масса времени.

Телефон снова зазвонил, и Джеймс резко повернулся к столу, чтобы снять трубку.

— Кажется, я говорил, что очень занят?

— Извините, мистер Ормонд, но мисс Кирби позвонила снова. Она звонит уже четвертый раз и настаивает на разговоре с вами. Я не могу избавиться от нее.

— Вы выяснили, кто она и что ей нужно?

Голос мисс Ропер был бесстрастным и почтительным.

— Она говорит, что речь идет о вашей матери.

Джеймс напрягся и побледнел. На мгновение воцарилась тишина. Он слышал тиканье собственных часов, воркование голубей за окном и шепот весеннего ветерка с реки.

Наконец он произнес охрипшим голосом:

— Моя мать умерла, и вам это прекрасно известно! Я не знаю, чего хочет эта мисс Кирби, но не желаю говорить с ней ни сейчас, ни когда-либо потом. Скажите, чтобы коммутатор больше не пропускал звонки мисс Кирби.

Положив трубку, он откинулся в кресле и уставился в пространство.

Галстук был завязан слишком туго — ему трудно было дышать. Джеймс раздраженно ослабил узел и расстегнул воротник рубашки.

Никто не упоминал при нем о матери с десяти лет, когда она исчезла из его жизни. Многие годы он даже не думал о ней. И не хотел думать сейчас.

Чего хочет эта Кирби? Попытка шантажа? Может быть, нужно связаться с полицией? Или с сыскным агентством, которое занимается сомнительными клиентами? Он легко может выяснить о ней все, что захочет: от места рождения до количества сахара, который она кладет в чай. Но зачем тратить время и деньги? Она не сможет создать ему проблемы.

Или сможет? Женщины всегда создают проблемы, мрачно подумал он. Даже такие разумные, как Фиона, совершают глупости. Съесть сыр, зная, что это ведет к мигрени! Мисс Ропер готова противоречить ему, платящему очень высокое жалованье, просто потому, что с ней живет мать, хотя очень легко найти хороший дом престарелых, где старушка была бы окружена заботой днем и ночью.

У женщин могут быть хорошие мозги, они могут пытаться рассуждать спокойно и здраво, но всегда кончается тем, что они думают не головой, а сердцем.

Во рту у него пересохло, нужно было выпить. Джеймс подошел к неприметному бару в облицованной дубом стене. Открыв дверцу, он налил небольшую порцию виски, бросил кубик льда и закрыл бар; потом вернулся к столу, покачивая виски в стакане.

Он редко выпивал днем, разве что за обедом немного вина. Он сел в кресло и откинулся на спинку, потягивая виски. Надо выбросить из головы этот глупый инцидент и снова работать.

Джеймс посмотрел на часы. Осталось полчаса. Он еще успеет дочитать доклад до встречи с Чарлзом, если больше никто не помешает.

Он уже заканчивал последнюю страницу, когда за дверью раздался странный шум. Джеймс нахмурился. Что теперь?

Кто-то кричал. Лишь секунду спустя он узнал голос мисс Ропер, которая никогда не повышала голоса.

— Нет, он не хочет вас принимать! Послушайте, мне очень жаль! Не входите! Остановитесь!

Дверь распахнулась, и в кабинет ввалились трое: мисс Ропер, ее помощница и третья женщина, которая прокатилась по полу клубком прямо к его ногам.

Джеймс замер, опешив, он сидел и смотрел на нее.

Мисс Ропер схватилась за кресло, чтобы не упасть, и, едва не плача, пустилась в сбивчивые объяснения:

— Я говорила ей, что нельзя! Она не послушалась.

Помощница уже начала пятиться, повизгивая от страха. Джеймс не обращал на нее внимания, слишком занятый третьей женщиной, ворвавшейся в его кабинет.

Та вдруг вцепилась, как пиявка, в его туфли и решительно заявила:

— Я не уйду, пока вы меня не выслушаете.

Джеймс снова посмотрел на мисс Ропер.

— Это Кирби?

— Пейшенс Кирби, — сказала девушка, глядя ему в лицо раскосыми карими глазами. — Прошу вас, мистер Ормонд, уделите мне пять минут вашего времени — только и всего. Без этого я не уйду.

— Вызовите охрану, мисс Ропер, — жестко приказал Джеймс.

Мисс Ропер отправилась в приемную.

— Вставайте, — сказал Джеймс девушке. — Я вас не слушаю. Если через минуту вы не уберетесь, охранники вынесут вас. И отпустите мои ноги! — Он не мог пошевелиться, скованный ее руками.

Она отпустила туфли, но тут же обхватила руками его ноги.

— Почему вы отказываетесь слушать меня?

— Несносная вы девица! Отпустите меня немедленно. Не делайте из себя посмешище — это не мыльная опера по телевизору, а реальная жизнь, и вы можете нажить крупные неприятности. Я могу вызвать полицию и потребовать, чтобы вас арестовали за вторжение в частное владение и за нападение!

— Я здесь по просьбе вашей матери, — заявила она, игнорируя его угрозы.

— Моя мать умерла! — Джеймс уже слышал торопливый бег охранников. Слава Богу, скоро они будут здесь и прекратят эту нелепую сцену.

— Нет, не умерла! Она жива. — Девушка прикусила губу и нахмурилась. — Вы же не думаете на самом деле, что она умерла, правда?

Поднятое к нему маленькое личико выглядело по-детски: треугольное, как сердечко, большие горящие глаза, обрамленные густыми рыжими ресницами, которые отливали на солнце чистым золотом; маленький носик и широкий рот. Ее нельзя было назвать хорошенькой, но была в ней какая-то загадочная привлекательность. Не в его вкусе, конечно, — он предпочитал элегантность, холодную красоту и тонкий ум, как у Фионы, — но нетрудно представить, как увиваются за этой девицей мальчишки ее возраста.

— Моя мать умерла! — настаивал он, цедя слова сквозь зубы.

— Вам отец сказал? И вы верили? Но это же ужасно! — Ее глаза наполнились слезами. Одна слезинка покатилась по щеке.

— Прекратите, — пробормотал он. — Чего вы плачете?

— Я думаю о вас. Как мог ваш отец сказать такое? Сказать десятилетнему мальчику, что его мать умерла! Это должно было разбить ваше сердце.

Так оно и было. Он помнил холод, наполнивший все его существо, муку и боль, ощущение предательства, покинутости. Разумеется, отец не говорил, что мать умерла. Отец был не из тех, кто способен солгать из каких бы то ни было побуждений. Он сказал горькую правду.

«Твоя мать сбежала с другим мужчиной и бросила нас обоих, — сухо произнес отец. — Ты больше никогда ее не увидишь».

Джеймса увезли к тетке, жившей в Грейтстоуне, на Кентском побережье, и он стоял изо дня в день на берегу моря, глядя пустыми глазами на тяжелые серые волны Ла-Манша, слушая унылые крики чаек да медленный, печальный шепот прибоя на песке. До сих пор эти звуки рождали в его сердце тупую боль — эхо почти забытой скорби.

— Но она не умерла! Она жива! — сказала Пейшенс Кирби.

— Она мертва для меня, — отрезал Джеймс. Слишком поздно его мать собралась вернуться.

Он прожил без нее четверть века и теперь уже не нуждался в матери.

В комнату вбежали три охранника — крупные мужчины в темной униформе и фуражках, готовые противостоять любой угрожающей их шефу опасности.

— Уберите ее от меня, — приказал Джеймс.

Девушка повернула к ним свое личико-сердечко. Охранники заглянули в мокрые от слез глаза и смущенно потупились. Один из них неловко сказал:

— Вы бы лучше встали, мисс.

Другой подал ей руку.

— Давайте, мисс, помогу вам встать.

— Я не двинусь с места! — упрямо заявила девушка, мотая головой, так что рыжие кудри взлетели, подобно лепесткам на ветру.

— Да не стойте же вы! Поднимите ее! — приказал Джеймс и нагнулся, чтобы оторвать ее руки.

Они оказались меньше, чем он ожидал. Тонкие мягкие пальчики обвились вокруг его ног, как усики виноградной лозы вокруг ствола дерева. В его груди что-то дрогнуло. Обхватив запястья девушки, он выпрямился, поднимая ее. Она подчинилась без борьбы. Ее голова едва достигала плеча Джеймса.

Да девушка ли это — или ребенок, изображающий взрослого? — подумал он, вглядываясь в нее пристальнее. Пять футов и два или три дюйма. Нет, это не ребенок, а маленькая девушка едва за двадцать, в потрепанных джинсах и дешевой синей хлопчатобумажной маечке, обтягивающей маленькие груди и тонкую талию. И при этом есть в ней поразительная и необъяснимая женственность.

— Ваша мать жива, мистер Ормонд, — мягко сказала она. — Она старая, больная, одинокая женщина. Она была бы так счастлива увидеть вас! Она одна-одинешенька на свете, и вы ей очень нужны.

— Вы хотите сказать, ей нужны деньги, — возразил он с циничной улыбкой.

Время от времени он задавался вопросом, наступит ли день, когда мать найдет его и попросит денег; и всякий раз не мог решить, даст ли. При разводе ей была назначена весьма солидная сумма, как сказал отец, и она не могла рассчитывать ни на что большее. Но еще отец сказал, что мать всегда была экстравагантна и наверняка рано или поздно, спустив все, вернется за новыми деньгами.

Пейшенс Кирби прикусила губу.

— Да, она не богата, это правда. На самом деле у нее нет ничего, кроме пенсии по старости. Уплатив за жилье, она остается почти ни с чем. Но я даю ей трехразовое питание.

— Вы даете ей трехразовое питание? — резко перебил он.

— Она живет у меня.

Господи, уж не ее ли это дочь? Только этого не хватало. Неужели это его сводная сестра, дочь неизвестного мужчины, с которым мать сбежала двадцать пять лет назад? Он вглядывался в девичье лицо в поисках какого-то сходства, но не мог найти ничего. Девушка не походила ни на его мать, ни на кого-либо из семьи.

— Я держу маленькую гостиницу, что-то вроде пансиона, — сказала Пейшенс Кирби. — Местная социальная служба направляет ко мне стариков, нуждающихся в дешевом жилье. Так я познакомилась с вашей матерью — она пришла три месяца назад. Она так слаба. Ей будет только шестьдесят на следующей неделе, но выглядит она гораздо старше — у нее была такая тяжелая жизнь. Она жила за границей, во Франции и Италии, пела в гостиницах и барах. Зарабатывала очень мало, едва хватало на пропитание. Я думала, что у нее нет совсем никого, но однажды она рассказала мне о вас, сказала, что не видела вас с тех пор, как вам было десять лет. Она думает о вас все время. Вся ее комната оклеена вашими фотографиями и вырезками из газет, где говорится о вас. Она отдала бы все на свете, чтобы хоть раз повидаться с вами. Кроме вас, у нее никого не осталось, а она больна; доктор говорит, что жить ей осталось не больше двух лет.

Джеймс был взбешен тем, что все это говорится при посторонних: три охранника, мисс Ропер и придурковатая помощница стояли на другом конце комнаты и слушали с явным сочувствием, переводя глаза с взволнованного лица девушки на его, холодное и неподвижное. Выражение лиц говорило, что они осуждают его жестокосердие.

— Моя мать сбежала с мужчиной двадцать пять лет назад, — сурово произнес он, — не думая ни обо мне, ни об отце. Теперь слишком поздно возвращаться и просить помощи, но, если вы оставите свое имя и адрес, я устрою для нее какую-нибудь пенсию.

— Ей нужно не это! — воскликнула Пейшенс Кирби. — Она хочет увидеть вас.

— Но я не хочу ее видеть! А сейчас я очень занят. У меня назначен деловой ленч, и я должен идти.

— Я не уйду, пока вы не пообещаете приехать и увидеться с ней хоть раз!

Стиснув зубы, Джеймс процедил охранникам:

— Уберете вы ее когда-нибудь или нет?

Те шагнули вперед.

— Пожалуйста, пойдемте, мисс.

Она уселась в кресло Джеймса, воинственно сверкая карими глазами в обрамлении спутанных рыжих кудрей, и вцепилась в подлокотники.

— Я не двинусь с места!

— Возьмите ее и унесите! — прорычал Джеймс. — Или вы больше не хотите работать у меня?

Подстегнутая его угрозой троица неохотно подхватила Пейшенс Кирби и, несмотря на ее сопротивление, понесла к двери.

— Как можно быть таким бессердечным? Что бы она ни сделала в прошлом, она — ваша мать!

— Ей следовало вспомнить об этом много лет назад. А вам я не советую возвращаться. В следующий раз вы вылетите в окно! — крикнул он вслед, сам пораженный такой вспышкой.

Он не любил терять контроль над собой — во всем виновата Пейшенс Кирби, это она вывела его из равновесия. Но она зря старалась. Все, что она сказала о матери, будет забыто. Нельзя перечеркнуть целую жизнь, попросив прощения через двадцать пять лет. Второй раз Пейшенс Кирби сюда не проникнет. Он позаботится. Он надеялся никогда больше не встречаться с этой девушкой.

Вскоре он вышел из кабинета и велел мисс Ропер выяснить, каким образом Пейшенс Кирби попала на его этаж, и пресечь возможность подобных инцидентов в будущем.

— Она не должна была пройти дальше вахтера у входа, не то что до лифта. Проверьте, кто работал сегодня утром и какой охранник дежурил у лифта. Эта девушка могла оказаться террористкой или грабительницей. Похоже, наша охрана распустилась. Я намерен провести завтра учебную тревогу. Посмотрим, насколько они бдительны!

— Да, сэр. — Голос звучал очень кротко, но Джеймс хорошо знал свою секретаршу: она редко называла его «сэр», и это всегда означало скрытую ярость или по меньшей мере сильное недовольство. Мисс Ропер была зла на него, она не одобряла то, как он обошелся с Пейшенс Кирби. Она не понимала его чувств, потому что мать не бросала ее в десятилетнем возрасте.

— И нечего на меня так смотреть! — Он повернулся и пошел к лифту, чувствуя себя несправедливо обиженным.

Днем его всегда возил личный шофер, Барни Кинг, так что Джеймсу не приходилось искать место для парковки. Барни отвозил его, куда нужно, а потом возвращался на Риджентс-парк, обедал со своей женой Энид на кухне и приезжал за хозяином по телефонному звонку.

Он уже должен был ждать в машине, Барни всегда был пунктуален. На Барни можно положиться, он не станет заниматься критиканством. Только женщины считают себя обладательницами богоданного права судить всех и вся. Мужчины гораздо разумнее и терпимее.

Джеймс не пользовался общим лифтом; у него был отдельный скоростной, доставлявший его сразу на подземную автостоянку без остановок на других семнадцати этажах здания. Его отец установил этот лифт, чтобы избежать нежелательных встреч.

Ступив на вымощенный мрамором пол нижнего этажа, Джеймс задержался, чтобы оглядеться на случай, если Пейшенс Кирби прячется где-нибудь поблизости. Девушки не было видно. Он оглядел толпу служащих, выходящих из лифтов и устремляющихся к вертящимся дверям на оживленную городскую улицу. Пейшенс среди них не было.

Хорошенькое имечко для такой сорвиголовы![2] Должно быть, увидев этого рыжика, родители предугадали будущий темперамент. Не иначе как имя было их шуткой.

Проходя по фойе, Джеймс, как обычно, наслаждался его оформлением. Это ему принадлежала идея светлой стеклянной стены, мраморного пола и одетых в стекло эскалаторов, оплетенных виноградными лозами среди фикусов, уже вымахавших до тропической высоты.

Первоначально фойе было гораздо темнее, окон в нем было меньше, а растений не было совсем.

Ребенком он не любил приходить в это мрачное место и вовсе не мечтал работать здесь, хотя и знал, что отец будет настаивать на продолжении семейного бизнеса.

Оглядываясь в прошлое, он не мог вспомнить, кем же хотел стать. Может быть, машинистом паровоза? Или путешественником? Но уж точно не банкиром. Отец говорил, что таково его предназначение. Скорее уж рок.

Когда отец умер четыре года назад, Джеймс, тогда управляющий и только в перспективе председатель правления, начал осуществлять реконструкцию здания банка, чтобы создать более приятную рабочую атмосферу для сотрудников и клиентов. Переоборудование обошлось в миллионы, но всякий раз, глядя на наполненные светом и зеленью помещения, он с удовольствием отмечал, что деньги потрачены не зря.

Темное и мрачное здание его детства навеки похоронено в памяти.

Он поспешил через вертящиеся двери к открытой шофером дверце белого «даймлера». Джеймс сел на заднее сиденье и вздохнул с облегчением. Барни закрыл дверцу и пошел к водительскому месту.

— Запри двери! — приказал Джеймс, и Барни удивленно подчинился.

— Никак что-то случилось, мистер Джеймс?

— Нет. И не хочу, чтобы случилось, — загадочно ответил Джеймс, решив не говорить о визите Пейшенс Кирби.

Пятидесятилетний Барни Кинг работал на семью Ормондов многие годы. Когда-то он отвез десятилетнего Джеймса, бледного и с ледяными ладошками, в школу-интернат, потом доставил в Кембридж пытающегося выглядеть взрослым восемнадцатилетнего студента, и он же возил на работу и обратно, в изысканный дом на Риджентс-парк, старого мистера Ормонда. Сам Барни с женой жили там же, в квартире над гаражом.

Барни и Инид были важной частью жизни Джеймса. Даже более важной, чем мисс Ропер, потому что они знали его еще ребенком и были добры, когда он нуждался в доброте, скрашивали его детское одиночество. Вспоминая детство, он думал о них чаще, чем об отце. Они стали для него почти родителями, и Джеймс с удовольствием вспоминал, как сидел с ними на кухне, ел сдобренные маслом лепешки и бутерброды с джемом, никогда не допускавшиеся в официальные трапезы, которые он делил с отцом.

Джеймс глядел в окно машины. Похоже, Пейшенс Кирби сдалась и убралась восвояси. Он вдруг вспомнил теплые, мягкие ладошки, цеплявшиеся за его ноги, и в груди шевельнулось незнакомое чувство.

Он нахмурился, злясь на себя, отогнал воспоминание, достал из «дипломата» финансовый отчет и снова принялся просматривать его. Нужно было освежить детали перед встречей с Чарлзом.

Движение на Пиккадилли было плотным, как обычно, но Барни сумел подъехать прямо ко входу в «Ритц».

— Я позвоню через пару часов, — сказал Джеймс, выходя.

Чарлз пил коктейль в зимнем саду. Он приветливо помахал Джеймсу и подозвал официанта, чтобы сделать заказ.

— Прекрасный денек, не правда ли?

— В самом деле? — рассеянно отозвался Джеймс. — Я не обратил внимания.

— Вот так Джимми! — расхохотался Чарлз. — Работа, работа — и никаких удовольствий.

Чарлза совершенно не беспокоил тот факт, что Джеймсу не нравится обращение «Джимми». Потягивая коктейль, Джеймс изучил меню и остановился на салате с анчоусами под «пармезаном» и дуврской камбале со спаржей и молодым картофелем.

— Хорошо зажаренную и без костей, — указал он, и метрдотель солидно кивнул.

— Да, сэр.

— Обедая с тобой, Джимми, я начинаю верить в переселение душ. Ты — вылитый отец. Стоит тебе раскрыть рот, и кажется, что время обратилось вспять.

— Ты мне льстишь, — сказал Джеймс, прекрасно понимая, что Чарлз не собирался делать комплимент. — Я был очень привязан к отцу.

— В самом деле? — скривился Чарлз. — Я своего ненавидел. Этот унылый викторианец непрерывно читал мне нотации.

Мужчины сидели в красивой столовой с видом на Грин-парк. Их столик располагался в углу, у приоткрытого окна, в которое влетал мягкий весенний ветерок.

За едой они вели деловой разговор, но время от времени Джеймс поглядывал через окно в парк, на склоненные золотые головки нарциссов под деревьями, на ветвях которых начинала появляться ярко-зеленая листва.

Заметив его рассеянность, Чарлз ухмыльнулся.

— Как Фиона, Джимми?

Джеймса в очередной раз передернуло от этого фамильярного обращения, но он сдержался.

— Хорошо, спасибо.

— Восхитительная девушка, везунчик ты эдакий! Вот уж не отказался бы поменяться с тобой местами. Ты ведь с ней уже давно встречаешься? Скоро помолвка?

Джеймс ответил ледяным взглядом. Они не были столь близкими друзьями, чтобы обсуждать вопросы личной жизни.

Не дождавшись ответа, Чарлз предположил:

— Не спешишь связывать себе руки? Хотел бы я быть так же умен в свое время. Но уж теперь научен. Больше никаких браков. Только интрижки.

В свои пятьдесят с небольшим элегантный и стройный Чарлз с чуть проблескивающим серебром в черных волосах был женат четыре раза и сейчас находился в середине бракоразводного процесса с последней женой — шикарной телезвездой гораздо моложе его.

Как-то, возвратившись домой поздно вечером после делового ужина, Чарлз застал ее в постели с партнером по сериалу. Может быть, он и не принял бы все так близко к сердцу, не происходи это на супружеской постели — его постели — и не будь партнер ровесником жены и половым гигантом.

Чарлз вовсе не хотел оповещать весь свет о том, что жена обманывает его с молодым мужчиной. Но жена не пожелала хранить молчание. Она дала интервью нескольким ежедневным газетам, и Чарлз имел удовольствие прочитать об интимных деталях собственной сексуальной жизни, сделавшихся теперь всеобщим достоянием…

Джеймс извлек доклад, который изучал все утро, и задал серию довольно каверзных вопросов. Чарлз мог делать глупости, когда речь заходила о женщинах, но в делах проявлял замечательный ум, и ответы его были, как всегда, исчерпывающими.

Бутылка хорошего белого вина опустела задолго до того, как они покончили с горячим блюдом, но на долю Джеймса пришлась лишь малая толика. Он не любил много пить за обедом — это означало, что вторая половина дня окажется непродуктивной.

Он отказался от пудинга, ограничившись кофе. Чарлз же, напротив, заказал пудинг с изюмом и заварным кремом и ел его, жмурясь от наслаждения.

— Объедение! Совсем как наш школьный пудинг. Зря ты не взял.

— Я не ем пудинги, особенно тяжелые.

— Пуританин! Твоя проблема в том, что тебя никогда не учили наслаждаться жизнью. Твой мрачный папаша дурно на тебя повлиял.

Джеймс мог бы сказать, что отец научил его не жениться на женщинах, которые обходятся в целое состояние каждая и изменяют мужу; не пить, как свинья; не проводить целые дни, шатаясь по барам и буйным пирушкам. Но какой смысл оскорблять Чарлза этой правдой?

Он посмотрел на часы.

— Извини, Чарлз, я убегаю. У меня встреча в три. Спасибо за помощь.

Он достал из «дипломата» сотовый телефон, позвонил Барни и велел ему приезжать. Потом подозвал официанта, подписал счет, оставил чаевые на тарелке и встал.

— А я, пожалуй, выпью бренди перед уходом, — сказал Чарлз, развалясь в кресле. — Спасибо за ленч, старина. Привет Фионе. Сексуальная, чертовка. Везет же тебе, подлецу.

В мужской комнате Джеймс зачесал назад свои черные волосы, глядя в зеркало. В его серых глазах было холодное выражение. Можно ли назвать Фиону сексуальной? Нет, ей это не подходит. Красивая — да. Элегантная — да. Но сексуальная? Нет, слишком она холодна.

Он вздрогнул от этой мысли. Неужели правда? Нет, разумеется, она не холодна. Может быть, сдержанна, но не более того.

И все же серые глаза в зеркале выражали явное смущение. Очень нелепый получался день. Он поспешил отвернуться от зеркала, взял плащ, набросил его на плечи, оставил чаевые гардеробщику и вышел как раз в тот момент, когда подъехал Барни.

— Надеюсь, я не заставил вас ждать, мистер Джеймс. Машин сегодня у парка было многовато.

Джеймс улыбнулся.

— Нет, я только вышел. Ты идеально рассчитал, Барни, как всегда. Сейчас снова в офис. Хорошо накормила тебя Инид?

— Жаркое из бычьих хвостов с пюре, а потом яблоко.

— Ты счастливчик, Барни. Мое любимое жаркое. Что она готовит на вечер?

— Мы думали, что вы сегодня обедаете в ресторане, сэр, — Барни тревожно заглянул в зеркало. — Мы тут купили билеты на новый мюзикл, мистер Джеймс. Но, может быть, мы будем нужны вам?

— Нет, нет, я забыл. Конечно, я обедаю в ресторане. — Джеймс не хотел портить им вечер только потому, что испорчен его собственный. Он вполне может поесть в новом ресторане, где все равно заказан столик.

Барни расслабился и чуть слышно вздохнул.

— А то я уж начал волноваться. Инид так ждала этого шоу. Вы знаете, она любит хорошие мюзиклы. Романтик она, моя Инид.

Джеймс улыбнулся.

— И всегда была. Сколько субботних вечеров провел я вместе с ней, глядя слезливые фильмы по телевизору, и только успевал подавать бумажные салфетки.

— Хорошего вам вечера. Ты сможешь подбросить меня до клуба в пять часов? Потом ты свободен. Я вернусь на такси.

— Хорошо, мистер Джеймс. Спасибо. — Барни подрулил к банку.

Прежде чем выйти, Джеймс торопливо осмотрелся. Рыжей головки Пейшенс Кирби видно не было. Что-то засосало у него в груди, Джеймс сказал себе, что это облегчение. Вот уж кого он не хотел бы увидеть. Сумасшедшая девица. И все же он был удивлен. Неужели она сдалась и отправилась домой?

Во второй половине дня на него навалилось столько работы, что думать о постороннем просто не было времени. Ровно в пять он спустился на своем лифте и пошел к машине.

Он успел забыть о Пейшенс Кирби, сел на заднее сиденье, и Барни, закрыв дверцу, направился к своему месту. Окно было полуоткрыто. Вдруг в него просунулась маленькая рука и схватила Джеймса за плечо. Опешив, он уставился в сверкающие карие глаза. С секунду он способен был думать только о золотых искорках вокруг темных зрачков.

— Может быть, вы все-таки передумаете? Ведь у вас же найдется час, чтобы повидать ее. Только один раз. Разве я многого прошу? Если б вы только увидели, как она слаба, вы не стали бы отказываться. Кажется, дунь ветерок, и она упадет.

— Вы понимаете по-английски? Для меня она мертва. Я не намерен возобновлять знакомство. А теперь отпустите меня, пожалуйста. Езжай, Барни!

Он бесился отчасти потому, что уже второй раз за день его сердце поднималось, будто от наслаждения; отчасти же потому, что его служащие бесстыдно глазели на происходящее. Завтра сплетня разойдется по всему банку. Такого с ним еще не было.

— Как можно быть таким жестоким! — воскликнула Пейшенс Кирби, сверкая глазами. — Это же ваша мать!

Джеймс услышал, как, охнув, повернулся к нему Барни. В глазах шофера было изумление. Черт ее возьми! Что она сделает дальше? Сообщит эту историю центральным газетам?

— Я закрываю окно. Уберите руку, — заявил он, нажимая на кнопку.

Стекло скользнуло вверх. Девушка выдернула руку в последнее мгновение.

— Поезжай, Барни, — процедил Джеймс. Барни машинально повиновался и рванул с места в тот самый момент, когда Джеймс понял, что рукав Пейшенс Кирби застрял в окне и машина потащила ее.

— Стой! Ради Бога, остановись! — заорал он Барни, и тот ударил по тормозам. «Даймлер» резко остановился.

И тут Джеймс совершил самую большую глупость. Он нажал на кнопку, стекло опустилось, и бледное лицо в окружении рыжих волос исчезло из окна. Только тогда он понял, что надо было сначала выйти с другой стороны и поддержать девушку, пока Барни будет открывать окно. Девушка упала на дорогу со стуком, от которого у него сжалось сердце. Выскочив из другой дверцы, Джеймс обежал машину и увидел, что девушка лежит лицом вниз. Побледнев, он опустился на колени. Вокруг уже собиралась толпа.

— Что случилось? — спросила женщина, другая пожала плечами.

— Он сбил ее?

— Бедная девочка! По-моему, это серьезно. Мне кажется, она мертва.

Барни тоже вышел из машины.

— Как она, сэр?

Джеймс услышал неодобрение в его голосе и понял, что у мисс Ропер появился новый союзник. Что происходит в его жизни? Окружающие начинают видеть в нем чудовище.

У него возникло странное чувство, что, окажись под рукой зеркало, он нашел бы такую же оценку и в собственных глазах.

Пейшенс Кирби шевельнулась и села.

— У вас все в порядке? — спросил Джеймс. — Лучше не двигайтесь, пока не приедет «скорая помощь».

Она приложила руку к голове, и Джеймс увидел кровь.

— Вы ранены! Барни, позвони в «Скорую»!

Пейшенс Кирби торопливо и неловко встала, опершись на Джеймса.

— Не нужно. Я не хочу в больницу. Придется несколько часов ждать осмотра, а здесь всего-то несколько синяков и царапин.

— Откуда вы знаете? Могут быть и переломы.

Она повертела тонкой лодыжкой, сделала пару неуверенных шагов.

— Видите, я хожу. Ничего у меня не сломано.

— А голова? Вы ударились о мостовую.

— Ну, череп у меня крепкий.

И все же Джеймсу не нравилось, как она держится на ногах.

— Попытка ограбления? — прошипел мужчина из толпы. — Я видел, как она сунула руку в окно. Что делается: уличные девки шляются в Сити средь бела дня. Вы осторожнее, мистер. Я думаю, что она симулирует и собирается шантажировать вас. Если явятся копы, я буду свидетелем. Это был просто несчастный случай, и не давайте ей себя поймать.

Джеймс ответил таким яростным взглядом, что мужчина поспешил ретироваться, бормоча:

— Что ж, если человек хочет оказаться в дураках, я никогда не стану ему мешать.

— Вам нужно сделать рентген и убедиться, что нет трещин, — сказал Джеймс девушке, но та, поморщившись, замотала головой.

— Я не поеду. Если завтра мне станет хуже, я обращусь в травмпункт. И перестаньте, пожалуйста, паниковать. Вы хуже, чем мой дедушка.

Сравнение с дедушкой подействовало. Джеймс стиснул зубы и приказал:

— Садитесь в машину. Я отвезу вас домой.

Толпа, увидев, что больше развлечений не предвидится, начала рассеиваться.

В глазах девушки появился шальной огонек.

— А что, если, оказавшись так близко, я залезу к вам в карман?

— Очень остроумно, мисс Кирби. Садитесь в машину, пожалуйста.

На этот раз она подчинилась, но продолжала смотреть на него и потому споткнулась о порожек.

Джеймс поднял девушку на руки и внес в машину, ощущая прикосновение рыжих волос к щеке и легкий цветочный аромат ее кожи. Если бы не бугорки грудей, ее можно было бы принять за мальчика, такая она была стройная и тоненькая. Но было бы ошибкой забыть о ее женственности, тем более когда несешь ее на руках.

Она выглядела ребенком, но добивалась своего чисто по-женски. Джеймс твердо решил не ехать к ней, и что же? Едет! И что самое ужасное — не имеет ничего против.

Не то чтобы его привлекали костлявые подростки! Боже упаси! Пока он пытался разобраться в своих чувствах спокойно и здраво, она обвила руками его шею, положила голову ему на плечо, и Джеймс потерял способность мыслить вообще.

Он чуть не бросил ее на сиденье и сел рядом, стараясь казаться невозмутимым.

Что за черт? Он ведет себя как сексуально озабоченный подросток.

Захлопнув дверцу, он коротко спросил:

— Адрес?

— Масвел-Хилл, Чини-роуд. Дом называется «Кедры».

Адрес звучал по-викториански изящно и совершенно не подходил девушке. Интересно, как этот дом выглядит? И что у нее за семья? Но в дом он все равно не войдет. Просто высадит ее и уедет.

— Поезжай, Барни, — сказал Джеймс, наклоняясь, чтобы открыть вмонтированный в переднее сиденье шкафчик. Среди прочего там была аптечка первой помощи. Джеймс взял коробочку бумажных салфеток, флакон дистиллированной воды и пару полосок пластыря. — Поверните ко мне лицо, мисс Кирби.

— Пейшенс, — поправила она, повинуясь.

— Очень старомодное имя.

— Это имя моей тетушки. Она была богата, и мои родители надеялись, что она оставит деньги мне, если они назовут меня в ее честь.

— И что она?

— Все досталось приюту для кошек. В завещании было сказано, что она ненавидела свое имя и, если бы мои родители не назвали меня Пейшенс, оставила бы деньги мне, но девочке с таким именем деньги уже не помогут.

Джеймс рассмеялся.

— Похоже, интересная у вас была тетушка. И как?

— Что «как»?

— Вам действительно лучше без ее денег?

Пейшенс печально покачала головой. Джеймс начал смывать кровь с ее лба, очищая длинную, но поверхностную царапину. Он промыл ее и просушил, а потом заклеил пластырем, стараясь не глядеть в затененные длинными, изогнутыми ресницами глаза. От неловкости он заговорил грубоватым тоном:

— Голова сильно болит?

— Совсем не болит.

Джеймс поднял три пальца.

— Сколько вы видите пальцев?

— Три, конечно.

Он внимательно посмотрел в карие глаза, но зрачки были нормальные — не увеличенные и не суженные. Она улыбнулась теплым и мягким ртом, заставив его покраснеть по какой-то необъяснимой причине.

Джеймс нахмурился. Зачем обманывать себя? Он прекрасно понимает, почему покраснел. Просто он хотел поцеловать этот большой, теплый рот. И сейчас хочет. И от одной мысли об этом у него темнеет в глазах. Может быть, подхватил инфекцию? По банку ходит грипп. Наверное. Иначе откуда это дикое желание поцеловать девушку, которая ему даже не нравится? Здесь и посмотреть-то не на что. Совершенно не его тип.

Все это время она наблюдала за ним, а теперь опустила глаза, золотистые ресницы легли на щеки. Хоть бы она не прочитала его мысли! Джеймс не хотел, чтобы у девушки возникали безумные идеи о его намерениях. В отношении нее у него вообще нет никаких намерений.

Барни притормозил, поворачивая на перекрестке.

— Это Чини-роуд. Где ваш дом, мисс?

И он, и Джеймс внимательно рассматривали просторно стоящие дома с большими садами. Это вполне соответствовало данному девушкой адресу, но совершенно не подходило к самой девушке. Не похоже было, что она родилась в одном из этих изящных домов, окруженных деревьями и кустами, лужайками и изогнутыми подъездными дорожками.

— Езжайте прямо. Я скажу, где остановиться, — сказала Пейшенс, и Барни послушно двинулся вперед. Наконец она сказала: — Здесь!

Машина остановилась, и мужчины с интересом рассматривали высокий викторианский дом с розовой покатой крышей на нескольких уровнях, витыми, будто леденцы, печными трубами и решетчатыми окнами, за которыми висели милые ситцевые занавески. Дом был построен из красного кирпича, деревянные части выкрашены в светло-зеленый цвет, и все строение производило впечатление скорее коттеджа, нежели большого дома, — типичный дизайн последней четверти девятнадцатого века. Дом стоял довольно далеко от дороги, в большом саду, где вовсю хозяйничала весна.

Черные сучья миндальных деревьев, усеянные цветами, покрытые маргаритками лужайки, желтые венчики нарциссов и пурпурные крокусы на одичавших клумбах — до сих пор Джеймс не замечал, что весна уже наступила по-настоящему. Его чересчур ухоженному саду недоставало этой лирической ноты.

— А где кедры? — сухо поинтересовался он. — Что же с ними случилось?

— За домом есть один. Когда строили дом, их было два. Второй повалило бурей много лет назад. — Ее глаза воинственно блеснули. — А нельзя ли без сарказма?

Джеймс не ответил.

— Барни, ко входу, пожалуйста.

Барни провел машину через открытые зеленые ворота и подъехал к крыльцу с верандой. Он остановился у самых ступенек. Джеймс вышел из машины и повернулся, чтобы помочь Пейшенс.

— Вот вы и дома. До свидания. Что до меня, я не хочу вас более видеть.

Она выбралась из машины и споткнулась о его ногу. Джеймс не сомневался, что это было сделано нарочно, но обреченно подхватил едва не упавшую на дорожку девушку. Чего доброго, привыкнет сидеть у него на руках. Хотел бы он посмотреть на это со стороны. Девица способна обвиться, как плющ, стоит только зазеваться.

— Хорошо, но это последнее, что я для вас сделаю, — холодно заявил он. — Я донесу вас до дверей, но в дом не войду.

Он ожидал возражений, но не услышал ни одного, что уже внушало опасения. Надо бы усадить ее на порог и бежать к машине, пока цел.

Она посмотрела через его плечо на Барни и одарила шофера своей дивной улыбкой.

— Спасибо, Барни.

Джеймс тут же подозрительно поинтересовался:

— Откуда вы знаете его имя?

Пейшенс обратила карие глаза на него.

— Вы всю дорогу обращались к нему по имени.

На этот раз и он удостоился улыбки, отчего тревожно напряглись мышцы живота.

— Какой вы смешной, — милостиво поведала она.

Джеймс поднялся по лестнице, пронес девушку по скрипучему полу веранды и заставил себя опустить ее у двери в дом.

— Что ж, прощайте, мисс Кирби. И не пытайтесь больше проникнуть в мой офис. Я ужесточил систему контроля, так что вам это все равно не удастся.

Она одарила его хитрющим взглядом из-под длинных ресниц.

— Спорим, я прошла бы, если бы захотела?

И спорить тут было не о чем, он понимал, что его охранники — всего лишь люди. Однако вслух сурово заметил:

— Не пытайтесь. Мне будет очень жаль, если вы окажетесь в тюрьме.

— Да вы были бы просто счастливы, — сказала она, иронично изогнув розовые губы. — Мужчины любят проявлять власть. Тирания — их любимое занятие.

Джеймс не хотел больше спорить. Он повернулся, чтобы идти к машине, но тут дверь распахнулась, и его подхватила вывалившаяся из дома шумная толпа: лающие, колотящие хвостами и лижущиеся собаки, вопящие дети в ободранных джинсах и свитерах (не менее дюжины), две пожилые леди в цветастых фартуках и старик в грязных башмаках и грубых рабочих брюках.

Джеймс попытался выбраться, но для этого надо было двигаться быстрее и не рассматривать пожилых леди, задаваясь вопросом, нет ли здесь его матери. Сходства не находилось, но его можно было и не заметить после двадцатипятилетней разлуки. Пейшенс говорила, что его мать слабая и хрупкая. Ни одна из женщин не соответствовала такому описанию. Обе выглядели вполне крепкими, хотя им явно перевалило за семьдесят.

— Он забрал нашего щенка и хочет утопить! — кричал кто-то из детей. — Скажи ему, чтобы отдал.

Пейшенс здоровалась с собаками, успевая гладить сразу все облизывающие ее морды.

— Откуда этот щенок? — спросила она самого высокого из детей — мальчика с копной знакомых рыжих волос и глазами цвета карамели.

Старик мрачно пояснил:

— Они нашли его и принесли домой. Будто без того мало собак путается под ногами!

— Это мой щенок, — сказал самый маленький мальчик с торчащими во все стороны рыжими кудрями. — Он будет жить на моем космическом корабле.

— Космический корабль? — переспросила Пейшенс.

— Она так свою тачку называет, — перебил старший мальчик.

«Она»? Так это девочка?

Пейшенс улыбнулась малышке и взъерошила ее кудри.

— Где ты его нашла, Эмми? Он, наверное, чей-то. Хозяева будут беспокоиться. Мы должны сообщить им, что щенок нашелся.

— Ничего не выйдет, — проворчал старик. — Хозяева его обратно не возьмут. Дураки они, что ли? Радуются небось, что избавились.

— Мне его дала леди из дома у дороги! — сказала Эмми. — Она говорит, что он никому не нужен. Она мне разрешила. И ему я нравлюсь. Он сам захотел идти со мной, он облизал мне лицо и залез в мой космический корабль. А Джо говорит, что утопит его. Запрети ему, пожалуйста, Пейшенс!

По личику Эмми потекли огромные слезищи. Казалось, она вся сейчас растает.

— В доме и без того слишком много животных. Когда-то надо остановиться!

— Я тебя ненавижу, я тебя ненавижу! — рыдающая Эмми с неожиданной яростью пнула старика в лодыжку.

Тот подпрыгнул.

— Эй, прекрати сейчас же!

Как по команде, дети окружили его, готовые, кажется, все броситься в атаку, но окрик Пейшенс заставил их отступить.

— Он гадкий! — сказала все еще плачущая Эмми.

— И вообще это не его дело! — подхватил фальцетом высокий мальчик.

Пейшенс достала носовой платок и нежно вытерла мокрое личико Эмми.

— Нельзя драться со взрослыми, ты же знаешь, Эмми.

— Даже если они этого заслуживают? — дерзко спросил высокий мальчик.

Пейшенс смешалась.

— Даже тогда, Тоби, — сказала она наконец, и дети нахмурились.

К этому времени Джеймс разобрался, что их не дюжина, а человек шесть и не все они родственники. Рыжеволосые, вероятно, приходились родней Пейшенс, а остальные трое — скорее всего, просто их друзья.

Барни вышел из машины и поднялся по ступенькам.

— Вы едете, сэр? Мне же еще нужно заехать за Инид, а то мы опоздаем в театр.

Пейшенс резко обернулась к Джеймсу. Дети, женщины, старик — все уставились на него. «Это он?» — шепотом спросили у Пейшенс дети, и та кивнула, приложив палец к губам.

Джеймс понимал, что должен ехать. Вся эта семейка явно сумасшедшая. Ничего подобного с ним до сих пор не происходило. Вся его жизнь была размеренной и упорядоченной. Мир спокойных цветов и приглушенных голосов. Здесь же ему открывалась целая незнакомая вселенная, и он знал, что не сможет уехать, не удовлетворив проснувшегося любопытства.

— Езжай, Барни, не будем заставлять Инид ждать. Я возьму такси, — небрежно сказал он.

Барни кивнул.

— Да, сэр. — Барни пошел к машине, и Джеймс ощутил последний порыв сбежать, но в это мгновение маленькая ладошка обхватила его пальцы.

Он опустил глаза и встретился взглядом с зелеными глазенками девочки.

— Пойдем посмотрим моего щенка. Ты любишь щенков?

— Не потакайте ей, — сказал старик. — Посмотрите, сколько у нас уже собак. А этот щенок к тому же не приучен к дому. Всюду оставляет лужи и уже изгрыз подушку и тапочку миссис Грин.

— Только не надо рассказывать о грошовой тапочке. Не хватало еще, чтобы бедную крошку утопили из-за меня, — вмешалась бойкая седая старушка в голубом фартуке под цвет глаз. — К дому я его быстро приучу, у меня на собак легкая рука. Зато этот малыш живо передушит всех крыс.

— Давайте, давайте! Подрывайте мой авторитет! — нахмурился старик.

— Какой еще авторитет? — фыркнула миссис Грин. — Кого вы из себя строите? Девочка была права: хороший пинок — вот что вам нужно!

— Лавиния! — перебила Пейшенс. — Перестаньте ссориться. Эмми, покажи мистеру Ормонду своего щенка, но помни, что скоро ужин. Приходи с ним на кухню мыть руки.

Эмми подняла к Джеймсу заговорщические глазенки.

— Она такая командирша!

— Да, я заметил, — сказал Джеймс, не особенно заинтересованный щенком, но фаталистически принявший необходимость любоваться им. Эти дети пошли в старшую сестру — паровые катки в человеческом образе.

После того как он полюбовался и восхитился щенком (огромные глаза и грязные лапы), спасенным из садового сарая, куда его запер старик и где он жалобно скулил, Эмми провела для Джеймса, которого она, очевидно, считала теперь своим кавалером, экскурсию по всем достопримечательностям сада. Щенок носился за ними, возбужденно виляя хвостом.

Джеймс послушно любовался золотыми нарциссами, синицами в самодельной кормушке, подвешенной на ель, зеленой порослью, которая, как обещала Эмми, должна была скоро превратиться в море колокольчиков, и кедром, на который вскарабкался Тоби, свесив с ветки худые ноги в грязных джинсах, пока щенок носился в высокой траве, лая из всех укромных местечек в кустах, которые Эмми показывала.

— У каждого свой домик. Этот — мой, — гордо сообщила она, проскользнув сквозь густые ветки. — Я никого сюда не пускаю, но тебе разрешаю.

— Не могу. Я слишком большой, — сказал Джеймс, внутренне завидуя. У него в детстве не было такого домика. Садовники, ухаживавшие за отцовским садом, не потерпели бы ничего подобного в своем безукоризненном творении. Он вообще не допускался в сад без присмотра.

— Ничего, — сказала Эмми, выбравшись из кустов и снова беря его за руку. — Не расстраивайся. Томас разрешит тебе поиграть в его домике, правда, Томас?

К этому времени Джеймс уже знал мальчиков Кирби по именам. Томасу было лет десять, а Тоби — четырнадцать. Ему не хотелось спрашивать о родителях, поскольку те, вероятнее всего, умерли, ведь дети ни разу не упоминали о них. Звучало только имя Пейшенс.

— Конечно, пусть играет, — сказал Томас, раздвигая листья, чтобы показать собственный домик, где лежало бревно, покрытое грудой листьев. — Видите, у меня есть стол. — Он немножко подумал. — Если хотите, он может быть и стулом.

Под испытующими взглядами детей Джеймс не мог отказаться посетить тесное укрытие.

— Можете сесть на стул, — любезно предложил присоединившийся к нему Томас.

Джеймс с трудом уселся — мешали длинные ноги, — и Томас отпустил ветки, закрывшие вход. Все сразу погрузилось в зеленый полумрак. Лишь с трудом можно было различить стоявших снаружи.

— Здорово, правда? — подсказал, не дождавшись, Томас.

— Волшебно, — ответил Джеймс, чей словарный запас для общения с детьми был крайне ограничен. У него не было подобного общения со времен собственного детства. Ему было жаль Эмми, Томаса и Тоби, растущих без родителей. Хорошо хоть у них есть старшая сестра… Но губы сами собой сложились в саркастическую улыбку: брось, будь честен с собой, у этих малышей детство лучше твоего. У него не было никаких претензий к своему отцу, за исключением одной: тот редко оказывался рядом. Джеймс должен был признать, что с радостью поменялся бы местами с детьми Кирби. Их жизнь была наполненной, веселой и полной любви — благодаря сестре.

— Сколько лет Пейшенс? — спросил он Томаса.

— На следующей неделе будет двадцать три. А вам сколько?

Джеймс поморщился.

— Гораздо больше.

— А дети у вас есть?

— Нет. — Он вдруг задумался, не была ли бы жизнь гораздо богаче и теплее, имей он детей.

— Вы женаты? — продолжал допрашивать Томас с бесцеремонностью детектива. Вопросы вылетали, как пули.

— Нет.

— Девушка есть?

Джеймс нахмурился:

— Может быть. А у тебя?

Томас рассмеялся:

— Может быть.

Нет, все-таки Джеймсу нравился этот мальчишка. Оба вздрогнули, когда откуда-то из дома раздался громкий и властный голос:

— Все на ужин! И приведите мистера Ормонда, если вы его не потеряли.

— Пейшенс, — пояснил Томас.

— Я узнал голос. — Не говоря уже о манере упоминать его имя так, будто речь шла о посылке, а не о мужчине. Так ей почти двадцать три? Ему казалось, что меньше. У нее такая мягкая, чистая, прозрачная кожа и такой прямой взгляд, и ни претензий, ни защитных барьеров взрослой женщины. Заодно, впрочем, и манер, мрачно добавил он, вспомнив, как она допекала его и какими уловками заманила сюда. — У Пейшенс и Тоби очень большая разница в возрасте. Ты не знаешь, почему так вышло?

— Наша мама не была ее мамой! — снисходительно пояснил Томас, будто Джеймс должен был знать сам или по крайней мере догадываться. — Ее мама умерла, когда она родилась, и папа женился на нашей маме, и родились мы.

— Так она не… — начал Джеймс, но Томас не дал ему закончить. Он перебил грубо и с явным возмущением:

— Все равно она наша сестра! Ей было пять лет, когда папа женился на нашей маме, и она любила нашу маму. Пейшенс столько раз нам говорила! Она была рада иметь маму, как у всех, а когда мы родились, у нас получилась настоящая семья. Так Пейшенс говорит.

Никогда в жизни Джеймс не ощущал себя таким толстокожим и бестактным, как сейчас.

— Конечно, — торопливо согласился он и густо покраснел.

Раздвинулась листва, и показалось личико Эмми.

— Лучше пойдем. Она будет очень ругаться, если мы опоздаем к ужину.

Джеймс обрадовался возможности скрыться от осуждающего взгляда мальчика и немедленно полез сквозь кусты. Они явно боготворят ее, и Джеймс это понимал — она же сама недавно рассталась с детством. Двадцать три — не так уж много. Он с трудом вспомнил себя в таком возрасте. На ужин он не остается. Надо немедленно вызвать такси и бежать отсюда в мир и покой собственного дома.

Почему-то эта перспектива не радовала. Барни и Инид уехали. Придется рыться в шкафах в поисках чего-нибудь съестного и в конце концов удовольствоваться сандвичем с сыром или чем-нибудь таким же легким в приготовлении, а потом провести остаток вечера одному, в пустом доме.

Конечно, он может поехать в клуб или в ресторан, но и эта перспектива не особенно привлекала. Неужели его жизнь всегда была такой пустой и одинокой? Или у него по необъяснимой причине началась депрессия?

Юные Кирби привели его в кухню. Их друзья уже разбежались по своим домам.

Кухня была огромная, с высоким потолком, покрашенным в желтый цвет, и зелеными шкафами — уютная и удобная, наполненная аппетитными запахами. На старой плите бурлила и исходила паром огромная кастрюля, за ней кипела другая, источавшая изумительные запахи трав и овощей. У чисто выскобленного стола стояла Лавиния и, не поднимая глаз, терла сыр.

— Мойте руки, да побыстрее. Все уже почти готово! — приказала Пейшенс, берясь за ручку кастрюли и вываливая содержимое в раковину.

Джеймс подошел ближе и увидел большой дуршлаг, наполненный золотистыми дымящимися кольцами макарон. В животе засосало от внезапного приступа голода. Он заглянул в кастрюлю на плите: помидоры, грибы, зеленый, желтый и красный перец. Сильный аромат базилика, зеленого и репчатого лука и чеснока наполнял всю кухню.

— Вы помыли руки? — спросила его Пейшенс, глядя так сурово, будто говорила с одним из детей.

Джеймс открыл и закрыл рот, как золотая рыбка. Он хотел отказаться от еды, но был так голоден, что понял, насколько неискренне прозвучит отказ.

— Пойдем, дядя, — сказала Эмми, утаскивая его прочь. — Она сердится, если мы опаздываем, когда все готово.

Они помыли руки в комнатушке за кухней, и Эмми потащила его по прохладному коридору в большую комнату, где за длинным столом уже сидела уйма народу. Опешивший от такого количества незнакомых людей, Джеймс приветствовал всех сразу церемонным полупоклоном и высокопарно произнес:

— Добрый вечер. Рад познакомиться. Меня зовут Джеймс Ормонд.

В ответ прозвучали многочисленные «здравствуйте» и «добрый вечер». Джеймс торопливо пробежал взглядом по веренице лиц: кто из них его мать? Но ни одна из улыбающихся и кивающих леди не показалась ему знакомой.

Эмми успела усадить его рядом с собой как раз перед тем, как вошла Пейшенс. Она катила сервировочный столик, уставленный большими суповыми тарелками со спагетти, обильно сдобренными соусом. Тоби и некоторые из пожилых леди помогли ей расставить тарелки.

Пейшенс встала за своим стулом.

— Чья очередь произносить молитву? Эмми?

— Да, моя. Господи, благодарим тебя за хлеб наш насущный, — протараторила Эмми.

— Аминь, — сказали остальные.

— Берите сыр и хлеб, — непринужденно предложила Джеймсу Пейшенс, ставя перед ним тарелку. Спагетти пахли божественно.

Он достал ломоть пшеничного хлеба из большой плетеной корзины в центре стола, посыпал спагетти тертым сыром и взял вилку и ложку. Ему часто приходилось есть итальянские блюда, и он принялся сноровисто наматывать макароны на вилку. Эмми с восхищением смотрела, как он подносит аккуратные спирали ко рту.

— Как это у вас получается? У меня все время падает.

Все посмотрели на Джеймса, и он покраснел.

— Вот так, — сказал он, показывая Эмми, как отделить несколько макаронин, а потом намотать их на вилку. — Попробуй.

Она медленно повторила его движения, высунув от усердия розовый язычок. Пунцовая от гордости, она понесла вилку ко рту, и тут спагетти снова плюхнулись на тарелку. Все рассмеялись.

— Они такие скользкие, — поспешил утешить Джеймс, видя, как у девочки задрожали губы. Маленькие дети так чувствительны к насмешке.

— Как розовые черви, — добавил Томас. — Смотри, Эм, шевелятся! Сейчас заползут под одежду. — Он махнул длинной макарониной в сторону сестры, и та пронзительно завизжала.

— Прекрати, Том. — Пейшенс подошла к Эмми и нарезала спагетти в ее тарелке на короткие кусочки. — Можешь есть ложкой, Эм.

Дело у Эмми пошло гораздо быстрее, и скоро уже все ели молча, наклонившись над тарелками.

Джеймс наслаждался едой. Даже Инид не смогла бы приготовить вкуснее. Простые блюда требуют безупречного приготовления, и это был как раз тот случай. Пейшенс оказалась очень хорошим поваром.

— Вина? — спросила Пейшенс, предлагая Джеймсу большой фарфоровый кувшин.

— А-а… э-э… спасибо. — Он с некоторым подозрением отнесся к содержимому кувшина. Наверняка нечто дешевое и кислое, более походящее на уксус, чем на вино, но приходилось соглашаться либо пить вместе с детьми стоящие на столе воду или молоко.

Пейшенс налила вина в стакан, и Джеймс сделал осторожный глоток. Что ж, простое, но не кислое, с деревенским вкусом, подходящим к овощам в соусе. Он сделал еще глоток. Да, вино довольно приятное. Как-то он провел месяц, путешествуя по Италии, и именно такое вино ставили на стол летом в глухих итальянских деревушках. У него остались счастливые воспоминания об увитых виноградом тратториях, где он запивал спагетти местным вином.

Он доел и удовлетворенно вздохнул. Пустую тарелку тут же унесли. И это весь ужин? Он искоса глянул на Пейшенс, которая, похоже, умела читать мысли.

— Теперь сливы и заварной крем, — сказала она. — Сливы из нашего сада, я сама их консервировала прошлой осенью. Не очень крупные, но душистые. Мы стараемся выращивать как можно больше фруктов и овощей.

— Да, я видел огород во время экскурсии по саду. — Джеймс огляделся: их никто не слушал, все разговаривали между собой. — Так когда же я ее увижу? Где?

— Где ваша мать? — Да, она определенно умела читать мысли. Он кивнул, надеясь, что и Пейшенс будет говорить вполголоса.

Ему вовсе не хотелось посвящать окружающих в тему беседы, хотя они и так знали, зачем он здесь, — даже дети, которые, похоже, были в курсе всего происходящего в доме.

— Она наверху, — тихо сказала Пейшенс, — ей сегодня нездоровится. Иногда она спускается вниз на несколько часов. Я сама ее уговариваю. Мне кажется, общение с людьми идет ей на пользу. Она потом всегда выглядит веселее. Но сегодня ей это не по силам. Она знала, что я попытаюсь привезти вас, и так разволновалась, что я не разрешила ей вставать с постели. Я отведу вас к ней после ужина.

Он не хотел видеться с матерью. Он глядел в пустоту и чувствовал, как бушует в груди гнев. Джеймс вдруг испугался, что потеряет контроль над собой и устроит дурацкую сцену. Еще в очень раннем возрасте он научился скрывать свои чувства, не показывать другим, что происходит внутри. Мысль взорваться при людях была для него кошмаром. Он не мог этого допустить, особенно под ясным, пристальным взглядом этой девушки. Не хватало еще, чтобы ей было стыдно за него. Он содрогнулся.

Несколько старушек убирали со стола, унося на кухню пустые тарелки, потом они принесли целую лохань слив в сиропе. Сплошной сахар, с тоской подумал Джеймс, море калорий. О количестве калорий в заварном креме лучше было и не думать. Обычно он ел фрукты свежие и низкокалорийные. Не хочет он ни слив, ни крема!

Дети расставляли блюдечки. Он хотел сказать, что ему не нужно, но было поздно.

— Берите, — предложила Пейшенс.

— Спасибо, но я, пожалуй, не буду.

— Вы только попробуйте, очень вкусно.

Он не мог спорить с этим доводом — нервы и без того расползлись, как муравьи на тропинке. Он вежливо взял несколько слив и добавил капельку желтого крема — слишком сладкого и вредного для здоровья.

Эмми шепнула ему на ухо:

— Иногда дают мороженое, но сегодня не день мороженого.

— Жаль. Я люблю мороженое.

— Я тоже, — вздохнула девочка.

Джеймс почувствовал, как что-то внутри шевельнулось. Тепло, которого он не знал в себе раньше, нежность, чувство родства, будто это его собственный ребенок. Абсурд! Он ее никогда больше не увидит. Пара часов знакомства, а ему почему-то кажется, что, если он не увидит больше эту девочку, чего-то в его жизни будет недоставать. Он наблюдал, как малышка возит ложечкой по блюдцу.

— Ты любишь сливы? — прошептал он.

Она скорчила рожицу, украдкой оглянувшись на Пейшенс, которая, забыв о них, разговаривала через стол с Тоби.

— Это лучше, чем чернослив.

— Ненамного, — сморщил нос Джеймс. Эмми хихикнула.

— Правда же? Только, если ничего не съесть, Пейшенс будет сердиться. — Она посмотрела, как Джеймс ест свои сливы. — Можешь взять мои, если хочешь, — великодушно предложила она, торопливо подсовывая свое блюдце, пока не видит Пейшенс.

Джеймс съел все, не сказав ни слова, он съел бы и что-нибудь похуже, лишь бы заслужить благодарную улыбку Эмми. Томас и Тоби подмигнули ему через стол. Он подмигнул в ответ и почувствовал, что Пейшенс смотрит на него с подозрением.

— Что у вас там происходит?

Джеймс повернулся, надменно приподняв бровь.

— Прошу прощения?

— Хмм, — сказала она, вставая. — Нечего меня дурачить. — Но не стала развивать тему. — Пойдемте, отнесем кофе наверх. Мальчики, домашнее задание. Эмми, ты научилась писать слова?

Эмми кивнула.

— Тоби, заставь ее написать все при тебе. После этого полчаса телевизора, потом умывайтесь и — спать. Я попозже проверю.

Джеймс пошел за ней на кухню, где Лавиния уже варила кофе. Она обернулась с улыбкой.

— Понравился ужин?

— Да, спасибо, Лавиния, — улыбнулся он в ответ, глядя в яркие голубые глаза.

Пейшенс одарила его удивленным взглядом, ставя на поднос чашки с блюдцами, сахарницу с кусками коричневого сахара, кувшинчик сливок и, наконец, кофейник.

— Я возьму, — любезно сказал Джеймс, берясь за поднос.

— Спасибо. Он тяжелый. — Пейшенс вышла из кухни и поднялась по дубовой лестнице на верхнюю площадку, от которой расходилось несколько коридоров с закрытыми дверями по обе стороны. В конце одного из коридоров была лесенка на третий этаж. Сколько же здесь комнат? — подумал он. Этот замысловатый старый дом больше, чем кажется снаружи.

— Сколько человек у вас живет?

— Сейчас четверо мужчин и три женщины. Если бы было больше, пришлось бы жить по два человека в комнате, а мне это не нравится. В любом возрасте важно иметь свой уголок, но особенно это важно для тех, у кого больше нет собственного дома. У них вообще мало что осталось. Ни семьи, ни друзей, как правило.

Джеймс вздрогнул, будто призрак прошел рядом. Он понимал, что значит не иметь никого. После ухода матери он чувствовал себя брошенным, преданным; ему было одиноко и холодно в роскошном пустом доме. Отца он видел редко, а братьев и сестер у него не было. И друзей тоже не было — только слуги. Это тяжело и ребенку, но каково же в старости? Приходила ли матери в голову мысль об иронии подобной ситуации? Отец всегда говорил: все, что ты делаешь, вернется к тебе же — и плохое, и хорошее.

Пейшенс продолжала говорить, но явно наблюдала за ним, а он начинал бояться, что она способна прочитать любую его мысль, и потому отодвинул воспоминания о детстве подальше и сосредоточился на ее словах.

— Комнаты у нас полностью меблированы, и жильцы могут привезти с собой только какие-то мелочи — фотографии, книги, безделушки. У некоторых есть собственные приемники или телевизоры, и я это разрешаю при условии, что они слушают тихо, не мешая другим. Собственные вещи помогают им чувствовать себя как дома.

Джеймс остановился, держа поднос, как дворецкий, и глядя на нее сверху вниз.

— Ради чего вы все это делаете? — грубо перебил он. — Зачем наполнять свой дом чужими людьми и тащить такой воз? Куда проще продать этот старый дом, купить что-нибудь поменьше и найти работу. Вам не пришлось бы работать так много, появилось бы свободное время.

— Дети родились здесь и не хотят жить в другом месте. Когда умерли наши родители, я пообещала, что сохраню дом и мы все будем жить вместе — ничего не изменится. В то время я не могла устроиться на работу, потому что Эмми была слишком мала. Пансион решал все проблемы.

Джеймс жалел, что вспылил, но теперь уже было поздно. Вот только почему его до такой степени разозлило, что какая-то незнакомка делает нечто, по его мнению, безумное и необъяснимое? Ему-то какое дело до того, что она избрала для себя рабский труд?

— Что случилось с вашими родителями? — неловко пробормотал он.

— Они погибли в автомобильной катастрофе три года назад. У водителя грузовика случился сердечный приступ за рулем, и он врезался в их машину лоб в лоб. По крайней мере они не мучались. Судя по всему, они умерли мгновенно.

— Три года назад? — размышлял вслух Джеймс. — Сколько было Эмми? — Кажется, он потерял власть над собственными мыслями, еще вчера ему бы и в голову не пришло думать или говорить такое.

— Три года.

Джеймс поморщился.

— Для нее это был сильный удар.

Пейшенс кивнула, вздохнув.

— Она как будто снова вернулась в младенчество. Не говорила, не ходила, плакала без причины, по ночам ей снились кошмары, и она звала мать. Ради нее я должна была оставаться здесь все время. И с мальчиками тоже было трудно; только у них все проходило иначе. Тоби начал красть из соседних магазинов, ругаться, дрался с мальчиками в школе; Томас мочился в постель, не ел, не слушался, не мог сосредоточиться на школьных заданиях.

— Мальчиков учат не проявлять свои чувства, — мрачно пояснил Джеймс, — поэтому они ищут другие способы заглушить боль. — Никогда он не говорил ничего подобного вслух. Это было спрятано подальше от чужих глаз, в самой глубине сознания, где, оказывается, так и лежало долгое время, разрушая нервы, а он не понимал, откуда у него берутся вспышки ярости или периоды депрессии.

Пейшенс мягко улыбнулась, глядя на него.

— Ужасно вот так, вдруг потерять родителей.

Оба понимали, что говорят о нем в такой же степени, как и о ней и ее братьях и сестре. Он отвернулся, побледнев.

— У детей развивается такое чувство незащищенности, что им кажется, будто исчезнуть может любой. Они боялись, что я буду следующей.

Да, он понимал, но все же — зачем было открывать пансион?

— А как они относятся к постоянному присутствию стариков? Вряд ли им нравится, что другие отнимают у них ваше внимание, не говоря уже о силах. — Ему это точно не понравилось бы.

— Им нравится — у них же нет дедушки с бабушкой, а мне кажется, детям необходим контакт со старшим поколением. Между детьми и стариками существует естественная симпатия. Они гораздо ближе по духу, чем родители и дети. У тех слишком много обязанностей, они слишком заняты поддержанием дома, добыванием денег и прочими практическими вещами. Родители должны дисциплинировать детей, наказывать ради их же блага. Для стариков это все в прошлом. Они просто наслаждаются жизнью, как и дети. Джо, например, научил мальчиков садоводству, хоть он и бывает сварлив, а Лавиния приучает Эмми помогать на кухне: отмеривать муку, разбивать яйца, мешать варенье. Лавиния учит ее готовить, что в радость для них обеих. Понимаете, у Лавинии нет внучек, а из нее получилась бы такая хорошая бабушка!

— Так это Лавиния готовила ужин? Я думал — вы.

— Мы готовили вместе. Когда-то Лавиния была профессиональным поваром, и я многому у нее научилась. — Пейшенс посмотрела на поднос в его руках. — Кофе, наверно, уже остывает, а нам пора идти к вашей матери. Она уже гадает, что здесь происходит. Из ее комнаты должны быть слышны наши голоса.

Джеймс остолбенел. Его ноги будто вросли в пол, и он не мог двинуться с места. Яркие карие глаза Пейшенс с интересом наблюдали за ним. Снова она за свое — читает мысли!

— Пойдемте!

— Перестаньте мной командовать, мисс Кирби! — огрызнулся Джеймс. — Я войду, когда буду готов.

— Не бойтесь, — сказала она мягко, и он покраснел от злости.

— Это я боюсь? О чем вы говорите? Как вам могло такое в голову прийти?

Она улыбнулась и пошла по коридору. Джеймс неохотно поплелся следом. Пейшенс остановилась у двери, повернула ручку и открыла мягко освещенную уютную комнату.

Взгляд Джеймса метался по квадратной комнате: обитый красным бархатом диван, заваленный разноцветными бархатными подушками, поверх которых восседали три старых плюшевых медвежонка. Рядом круглый столик с розовыми гиацинтами в медном кувшине — до Джеймса доносился их сладкий запах. В дальнем конце комнаты стояла покрытая лоскутным одеялом кровать, на которой полулежала, опираясь на подушки, женщина и смотрела на вошедших.

Джеймс не мог стоять на пороге — это было бы смешно, а он не хотел выглядеть смешным. Он вошел, шагая как робот, пересек комнату и поставил поднос на стол, не решаясь поднять глаза.

— Здравствуй, Джеймс, — сказала мать, и непостижимым образом он мгновенно узнал голос; тембр его стал более глубоким и хрипловатым, но оказалось, что он никогда не забывал его.

Теперь он был вынужден посмотреть на нее. Ее волосы были совершенно седыми, как у Лавинии, но в них был легкий розоватый оттенок. Джеймс смотрел на них и вспоминал сахарную вату на ярмарке. Та же воздушная легкость. Раньше ее волосы были темными, как у него, длинными и блестящими.

Она протянула руку, будто к ней вошел незнакомец. А кем же они были друг другу? Незнакомцами!

С трудом передвигая налитые свинцом ноги, он подошел и взял руку. Когда-то его ладошка пряталась в ее руке, а теперь — наоборот. Пальцы были крошечными и холодными, он мог бы раздавить их.

Джеймс не знал, что сказать. Что сказать человеку, которого не видел столько лет, на которого злился многие годы?

Но было ли лежащее на кровати хрупкое создание женщиной, которую он ненавидел все это время? Когда он видел мать в последний раз, она была молода и красива, пахла французскими духами, источая жизнерадостность. Никакого сходства между двумя образами; только голос остался, чтобы преследовать его, как голос привидения, нашептывающего леденящие душу воспоминания.

— Здравствуйте, — сказал он. Будь проклята эта нелепая ситуация! Будь проклята Пейшенс, притащившая его сюда! Все из-за нее. За кого она себя принимает? Что дает ей право вынуждать людей делать то, чего они вовсе не хотят?

— Садитесь, — сказала Пейшенс тем же тоном, каким командовала детьми, чьими жизнями она управляла так твердо и уверенно. Она подвинула стул, и сиденье ударило его под колени, заставив сесть. — Давайте пить кофе, пока он совсем не остыл.

Сев, Джеймс получил возможность чем-то заняться. Он закинул ногу на ногу, поправил брюки и вдруг заметил на них комочки грязи — наверное, прилипли, когда он был в «домике» Томаса. Он принялся сосредоточенно оттирать грязь, но она уже успела присохнуть. Придется завтра отдать брюки в чистку. Кофе, поданный Пейшенс, предоставил новое занятие. Он медленно помешивал ложечкой, глядя в чашку.

— Сахар?

— Нет, спасибо. — Джеймс обратил на нее потемневшие от гнева глаза, на этот раз желая, чтобы она прочитала его мысли.

Она усмехнулась, не скрывая веселых чертиков в глазах. Конечно, она прочитала его мысли и теперь откровенно веселилась. Более странной женщины он еще не встречал. Она была слишком юной и в то же время слишком взрослой для него. Слишком юной по годам и жизненному опыту; слишком властной, чтобы жить с ней вместе. О чем я думаю? — в ужасе спросил он себя. Жить вместе? Красный от злости на себя и на нее, он отвел взгляд и снова принялся помешивать кофе.

— Может быть, мне уйти, оставить вас наедине? — спросила Пейшенс.

И Джеймс, и его мать в едином порыве произнесли горячее: «Нет!»

Значит, матери тоже нелегко разговаривать с ним? Только теперь Джеймс заметил, как она бледна. Очень худое лицо, на котором видна была каждая тонкая голубая вена под прозрачной, как паутинка, кожей, и все же очень красивое. Время сняло лишнее и обнажило подлинные линии этого лица.

— Пейшенс говорила, что вы долго жили за границей, — сказал он, пытаясь завязать вежливый и ни к чему не обязывающий разговор с этой незнакомкой.

— Франция, Испания, Италия, — кивнула она. — Я попутешествовала.

— Вы пели, как говорит Пейшенс?

Она улыбнулась.

— Это правда. Помнишь, я пела тебе, когда ты был маленьким? Конечно, когда отца не было дома. Он не любил, когда я пела, хотя в первый раз увидел меня именно поющей. Я пела с маленькой группой в одной из лондонских гостиниц. Твой отец обедал там с друзьями, а на следующий день пришел снова и пригласил меня за свой столик. Я думаю, это был первый импульсивный порыв в его жизни. Он был сдержанным человеком. Правда, тогда он был молод, и натура еще не начала проявляться.

— Я не намерен выслушивать от вас оскорбления в адрес отца! — Джеймс встал, но мать умоляюще протянула руку.

— Я не хотела обижать тебя! Извини. Не уходи, Джеймс.

Напряженное ожидание Пейшенс ощущалось почти физически. Увидев ее сосредоточенное лицо, Джеймс снова сел.

Мать вздохнула и снова расслабилась. Рука легла на одеяло. Пальцы без колец были тонкими, как у скелета. Раньше она всегда носила кольца. Он до сих пор их помнил: золотое обручальное кольцо, перстень с рубинами и бриллиантом, подаренный при помолвке, большой бриллиант, который отец Джеймса подарил ей в честь рождения сына. Раньше ее пальцы сверкали при каждом движении.

— Я не знал, что вы были певицей, мне никто не говорил.

Что еще ему не говорили? Но, как ни странно, он помнил ее пение. Она сидит за пианино в гостиной с ним на коленях и поет для него колыбельные и старинные народные песни. Как странно, он совершенно забыл об этом, а теперь вспомнил так ясно. Удивительная вещь — память.

Она слабо улыбнулась.

— Понятно. Твой отец не хотел, чтобы об этом знали. Думаю, он пожалел, что женился на мне, уже в медовый месяц. Семья не одобрила наш брак, его друзья держались со мной высокомерно, да и у нас с ним не было ничего общего. Это была ошибка. Просто поначалу я была ослеплена им: красивый, элегантный, уйма денег. Я чувствовала себя Золушкой, встретившей своего принца, и к тому же это была возможность спастись от своих проблем.

— Значит, — холодно сказал Джеймс, — вы никогда по-настоящему не любили его?

— Некоторое время думала, что любила. Я же сказала, что была ослеплена. Но я хочу быть честной и скажу тебе всю правду. Моя группа не имела большого успеха. Это был конец пятидесятых. В Америке был Элвис и снималось множество музыкальных фильмов, а здесь уже появилась масса рок-групп. Музыка, которую исполняли мы, выходила из моды, и у нас не всегда были деньги, чтобы заплатить за жилье и еду. На поддержку семьи мне рассчитывать не приходилось. Отец умер, а мать жила с человеком, который мне не нравился. Когда твой отец предложил выйти замуж за него, я ухватилась за эту возможность. Мне в самом деле казалось, что я влюблена, Джеймс. Я была влюблена в мечту. Только после того, как мы поженились, жизнь разрушила наши иллюзии, и стала открываться непреодолимая пропасть между нами.

— Вы хотите сказать, что встретили другого мужчину? — Джеймс старался не терять самообладания, но голос дрожал от ярости.

— Да, я встретила другого, но это произошло гораздо позже. Я ушла, когда поняла, что из нашего брака ничего не выйдет. Твой отец жалел, что женился на мне, он вообще никогда не любил меня.

— Он так больше и не женился! — Против воли Джеймса голос прозвучал громко и горько. Пейшенс вздрогнула, а мать вжалась в подушки. И все же она ответила ему со слезами в голосе:

— Ему вообще не стоило жениться. Джеймс, он был холодным и безразличным человеком; ему не нужна была жена. Отношения с секретаршей и слугами строились на понятной ему основе. Он платил им и держал их на расстоянии. С женой так нельзя.

И с ребенком, подумал он. Мать точно описала его отношения с отцом. Холод и пустота его детства подтверждали слова матери. Прежде он говорил себе, что это по ее вине отец был черствым и замкнутым, но, может быть, она говорит правду и отец был таким всегда? И все же она оставила его и навсегда ушла с тем мужчиной!

Он посмотрел на нее с горечью.

— Тогда почему же вы оставили меня с ним?

Но ответ ему не был нужен. Довольно с него объяснений. Что она может сказать? Только солгать. Она ушла, оставив его в ледяной пустыне, и ничего другого Джеймс не хотел слышать.

Бросив возмущенный взгляд на Пейшенс, которая вовлекла его во все это, он встал, вышел из комнаты, спустился по лестнице и вышел из дома, хлопнув дверью.

Больше он сюда не вернется.

Уже выходя за ворота, Джеймс понял, что ему не на чем ехать домой. Черт! Надо было вызвать такси. Где он вообще находится? Он знал только, что где-то в северной части Лондона. Когда Барни вез его, он был слишком занят этой безумной рыжей девчонкой, чтобы замечать дорогу. Попытавшись вспомнить какие-нибудь ориентиры, он обнаружил, что не помнит даже названия улицы. Дом называется «Кедры» — и только. А уже ночь.

Что же делать? В дом он не вернется — слишком глупо после мелодраматического ухода. Хлопнув дверью, не возвращаются, чтобы сказать: «Ах, простите, вы не могли бы вызвать мне такси?»

Улица была очень тихой, но не длинной — в дальнем ее конце видны были фары легковых машин, проехал грузовик, потом небольшой красный одноэтажный автобус. Там должна быть главная дорога и, наверное, телефон. Он все-таки в Лондоне, где все улицы пересекаются.

Джеймс уже собрался идти, когда рядом промелькнула темная фигурка с призрачно светящимися ступнями. Это пугающее свечение объяснилось, когда фигурка добежала до фонаря и оказалась худым светловолосым подростком в кроссовках со светящимися подошвами, в джинсах и черном обтягивающем свитере. Джеймс улыбнулся и спросил:

— Здравствуйте. Не могли бы вы сказать, где я нахожусь?

В ответ он получил взгляд, исполненный снисходительного презрения.

— Вы не знаете, где находитесь? Что ж, по крайней мере это честно. Мои родители тоже не знают, где живут. Они думают, что сейчас все еще шестидесятые годы, и не понимают, что времена хиппи давно прошли.

Джеймс приказал себе сохранять терпение. Похоже, сегодня он обречен на общение с сумасшедшими.

— Печально для вас, но могло быть и хуже. А если бы они думали, что еще царствует королева Виктория? По сравнению с этим родители-хиппи — вполне сносно. Скажите, есть здесь поблизости телефон?

— Не думаю, а что?

— Жаль. Я хотел позвонить.

— Остроумно. Пора уже иметь сотовый. Проснитесь, дядя, кофе закипел. Сейчас позже, чем вы думаете. Очень скоро мы окажемся в двадцать первом веке — вы это понимаете?

Несносный щенок! — подумал Джеймс.

— Да, понимаю. Вот уж несколько лет постоянно имею это в виду.

— И правильно, — сказал подросток недоверчиво, но улыбнулся, приняв ответ Джеймса за шутку, хотя это была чистая правда.

Каждый, кто занят в бизнесе, должен помнить о приближении нового тысячелетия и всего, что оно означает, особенно для европейцев. И дело, конечно, не только в смене даты в компьютерах и риске, которым это грозит…

— Как называется эта часть Лондона?

— Очнитесь, дядя. Что у вас с головой?

— Меня сюда привезли.

— А, понятно. Это Масвел-Хилл.

Джеймс облегченно вздохнул. Конечно. Как же он забыл!

— А улица?

Мальчик открыл рот, но вместо ответа сдавленно произнес:

— Пейшенс.

Джеймс остолбенел.

— Что вы сказали? — Может быть, у него что-то со слухом? Или того хуже — с головой? Неужели Джеймс настолько поглощен этой девушкой, что ее имя мерещится ему повсюду?

Паренек его не слышал и не видел. Он медленно приближался к воротам, из которых только что вышел Джеймс, и бормотал:

— Я должен поговорить с тобой. У меня только что был с ними ужасный скандал. Они не имеют права вмешиваться в мою жизнь. Родители считают, что я слишком молод и не понимаю, что делаю, и я просто ушел от них. Я не позволю так с собой обращаться!

Джеймс всмотрелся в ворота. Ничего ему не мерещилось. Она стояла, прислонившись к воротам, и свет фонаря превратил медь ее волос в серебро.

Пейшенс смотрела мимо подростка на Джеймса.

— Вам нужно такси. Я уже вызвала.

Подросток резко повернулся. Теперь он был еще мрачнее.

— Ты его знаешь? У него крыша поехала. Он спрашивал меня, где находится. У него провалы в памяти или он просто псих?

Пейшенс открыла ворота.

— Не груби, Кол. Лучше войди, но ненадолго. Я не хочу, чтобы твой отец опять рычал на меня. В прошлый раз он был очень груб.

— Он думает, что ты нацелилась на мои деньги.

— То есть на его деньги. У тебя ничего нет. А если не сдашь экзамены, то и не будет. Ты не сможешь получить работу после колледжа. — Пейшенс впустила его во двор и довольно прохладно посмотрела на Джеймса. — Такси приедет скоро. Не забудьте, что в следующую среду вашей матери исполняется шестьдесят лет, хорошо?

— А у вас когда день рождения? — ляпнул Джеймс.

— В этот же день.

Он захлопал глазами.

— Перестаньте. В этот же день?

— Кто он? — вмешался паренек, враждебно глядя на Джеймса. — Что здесь делает? Он что, спихнул тебе на попечение свою бедную мамочку?

Джеймс пришел в ярость. Давно он не ощущал в себе такой агрессивности.

— Хочешь получить по носу? — пригрозил он.

— Ха! Попробуй, и увидишь, что выйдет! — Мальчик повернулся к нему — худой, очень юный, но пытающийся выглядеть гораздо старше и крепче. Он задрал подбородок и покраснел.

Пейшенс встала у него на пути.

— Иди в дом, Колин! Ты нагрубил мистеру Ормонду и заслужил щелчок по носу.

— Ормонд? — Колин уставился на него, ощетинившись. — А я и не узнал. На фотографиях в газетах он выглядит гораздо моложе и красивее. Ретушеры, наверное, работают.

От этого замечания настроение у Джеймса не улучшилось. Особенно когда он заметил, что Пейшенс сдерживает улыбку.

Она легонько стукнула Колина.

— Иди в дом, пока ты не зашел слишком далеко.

— А ты не идешь? — спросил мальчик у Пейшенс.

— Я скоро. Только поговорю с мистером Ормондом о его матери.

— Скажи, пусть лучше о себе побеспокоится! — Подросток отвернулся, его тень скользнула по темной дорожке к дому.

Глядя на личико-сердечко в копне рыжих волос, на мягкий, полный рот, Джеймс спросил сквозь зубы:

— Это ваш парень?

Она осадила его взглядом.

— Не ваше дело.

Верно, но ему от этого стало не легче. Напротив. Он чуть не лопался от злости.

— Что вы говорите?! Вмешиваетесь в мою жизнь, задаете бестактные вопросы, судите меня, командуете мной целый день!

— Шш! — Она оглянулась. — Колин может услышать и решит, что вы меня обижаете. Он сейчас в ужасном настроении.

— Вы серьезно думаете, что я буду стоять и ждать, пока он меня ударит? Первый удар будет мой.

— Этого я и боюсь, — призналась она. — Я не хочу, чтоб вы его изувечили.

— О такой защитнице можно только мечтать, — презрительно усмехнулся Джеймс. Что она нашла в этом мальчишке? Он нахмурился, осознавая правду. Разве непонятно? Мальчишка — ее ровесник. У них все общее. Все, что принадлежит их поколению: вкусы в музыке, книгах, фильмах, шутки, сплетни, надежды на будущее… Послышался звук мотора.

— Вот и ваше такси, — сказала Пейшенс. Она положила руку на его запястье, Джеймс напрягся, глядя на эти тонкие, мягкие пальчики.

— Пожалуйста, приезжайте еще раз повидаться с матерью. Я знаю, нелегко забыть, как она бросила вас, но все совершают ошибки. Постарайтесь простить. Дайте ей шанс.

Джеймс почти не слушал, находясь во власти неизведанных чувств. Он не мог отвести взгляд от ее лица и едва удерживался, чтобы не поцеловать ее. Розовые, как весенняя роза, губы обещали такие чувственные наслаждения, что ему до боли хотелось испробовать их вкус, ощутить запах нежной кожи, разглядеть поближе золотые искорки в карих глазах и смешные рыжие ресницы.

Даже в юности он не испытывал такого непреодолимого желания поцеловать девушку. Но он не будет делать глупостей. Она, наверное, даст ему пощечину и закричит. Прибежит этот мальчишка, и начнется драка. Джеймс не боялся мальчика, но его приводила в ужас мысль о драке на дороге. Он боялся выглядеть смешным.

Подъехало такси. Оторвав взгляд от ее лица, Джеймс повернулся, стараясь убедить себя, что рад отъезду, но ехать ему не хотелось.

Когда он был уже в машине, Пейшенс крикнула:

— Приезжайте на ужин в мой день рождения. Запомните, следующая среда. Привезите матери подарок. Цветов недостаточно. В семь часов.

Джеймс не сказал ни «да», ни «нет». Он откинулся на сиденье и назвал шоферу свой адрес. Такси отъехало. Джеймс взглянул на ворота, но ее там уже не было. На мгновение ему показалось, что все это — игра его воображения, что ее не было вовсе.

Однако Пейшенс была слишком реальна. Еще утром он не знал ее имени, не знал о ее существовании. Теперь же ему казалось, что он знает ее всю жизнь. Оглядываясь на дом, Джеймс видел игру лунного света, превращающего заросли нарциссов в реки серебра. Большинство окон было теперь ярко освещено. Дети и старики готовятся ко сну, внизу становится все тише, скоро бодрствовать будут только Пейшенс и этот мальчишка.

Что же делают они сейчас? Целуются? Занимаются любовью? Парню не больше двадцати; Пейшенс на три года старше. В таком возрасте это делает ее «женщиной старше его» — может быть, поэтому его родители против? Что они думают об отношениях между их бесценным сыном и этой роковой женщиной?

Он не мог вообразить их в постели.

Когда машина выехала на главную дорогу и направилась на юг, к Риджентс-парк, Джеймс мрачно уставился в окно. Его длинное сухощавое тело покоилось на сиденье, покачиваясь на резких поворотах, руки были засунуты в карманы пиджака, глаза горели мрачным огнем. Не его дело, чем они там занимаются. Ему-то что?

— У вас ужасный характер, — сказала Пейшенс. — Почему вы на меня кричите? Я что, ваша совесть?

— Вот именно, что нет, черт возьми! Так что прекратите выставлять меня виноватым.

Она одарила Джеймса одним из своих сводящих с ума взглядов и легкой улыбкой Моны Лизы. Глаза светились то ли насмешкой, то ли весельем.

— Никем я вас не выставляю. Все, что вы чувствуете, исходит от вас. — Она повернулась, чтобы идти в дом, но он поймал ее за тонкое запястье и заставил снова обернуться.

Потеряв равновесие, Пейшенс столкнулась с ним, отчего все тело Джеймса нестерпимо напряглось. На мгновение ему показалось, что она упадет. Он инстинктивно обхватил ее за талию, чтобы поддержать, и ее тепло проникло сквозь тонкую ткань полупрозрачного зелено-синего платья, отчего по всему его телу пробежала странная дрожь. Он глядел на декольте, приоткрывающее округлость грудей, на стянутую пояском талию, на широкую юбку. От того, как мягкая ткань облегала ее изящные формы, у него пересохло во рту.

Они были так близко, что Джеймс ощущал аромат ее тела, тонкий запах духов в ярко-рыжих волосах. Он нагнул голову, будто вдыхая запах цветка, и почувствовал щекой тепло ее щеки.

Пальцы сами собой скользнули от талии вниз. Джеймс едва понимал, что делает, лаская маленькие ягодицы, прижимая ее к себе, ища губами ее рот. Он должен был поцеловать ее. Просто должен был.

Она не сопротивлялась, сдаваясь без слов. Ее тело гибко подчинялось его пальцам, губы мягко раскрылись, когда он целовал их. Джеймс закрыл глаза и отдался теплу и тьме, поглотившей рассудок, ощущая только прикосновение к ней, только поцелуй.

Теперь он понял, как сильно хотел сделать это с того самого момента, как увидел ее. Но прежде, чем он успел осознать собственные чувства, в острое наслаждение ворвался некто, вылетевший из дома и оторвавший его от Пейшенс. Чей-то кулак сильно ударил его в лицо. Джеймс, еще смакуя вкус поцелуя, упал на дорожку, раскинув руки, не понимая, что происходит, только слыша, как кричит Пейшенс:

— Зачем ты это сделал, идиот?

— Зачем ты позволила ему тебя целовать?

— Кол, ты задница!

— Я знал, что он на тебя нацелился. Сразу понял!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Втюрился в тебя! Это ж всякому понятно. Я видел, как он смотрит на тебя.

Парень неистовствовал, но Пейшенс говорила тихо, почти шепотом, будто пыталась осмыслить его слова.

— Как же он на меня смотрел?

— Ты все понимаешь! Он глаз с тебя не сводил — не говори, что ты не заметила, ты не слепая. Но он же старый! Пейшенс, он тебе в отцы годится!

— Не смеши меня. Он старше меня всего лет на десять.

— Какие там десять — все пятнадцать! — Голос срывался, будто парнишка готов был заплакать. — Пейшенс, как ты могла позволить ему себя целовать?

— Кол, постарайся понять одну простую вещь. Я не твоя собственность. Я не обязана просить у тебя разрешения поцеловаться с кем-нибудь.

— Ты моя девушка и хорошо это знаешь! Ты ни с кем больше не встречаешься.

— А откуда у меня время еще с кем-нибудь встречаться? Я слишком занята. У меня нет времени осмотреться по сторонам, попробовать.

— Так вот чем ты с ним занималась? Пробовала? Но тебе же не могло это понравиться! Что в нем хорошего, в этом старом индюке!

Задыхающийся, срывающийся юношеский голос был очень знаком. Колин — или как его там — подросток, которого он встретил здесь в прошлый раз. Она сказала тогда, что мальчик агрессивен, и это не было преувеличением. Кулак, ударивший Джеймса в челюсть, оказался гораздо сильнее, чем можно было предположить. Унизительно быть сбитым с ног подростком вдвое моложе тебя. Слава Богу, хоть других свидетелей не было. Хватит и того, что видела Пейшенс.

Отдышавшись и придя в себя, Джеймс стал подниматься на ноги как раз в тот момент, когда Пейшенс бросилась к нему на помощь.

— Все в порядке?

— Не скоро же вы собрались поинтересоваться этим, — проворчал он, отряхивая песок с некогда безупречных брюк. — Я успел бы скончаться, прежде чем вы обратили бы внимание. Вы были слишком увлечены ссорой со своим мальчиком.

— Не кричите на меня! Не я вас ударила! — парировала она, не отрицая, что Колин ее парень. Но, с другой стороны, как она могла? Мальчишка-то стоял здесь же.

Выпятив челюсть и яростно уставившись на него, Джеймс прорычал:

— Ну, тебе это с рук не сойдет. Больше такого шанса не будет.

— Мы еще посмотрим! — крикнул Колин. Девушка встала между ними. Ясно, ее пугало то, что он может сделать с мальчиком, и для страха были все основания. Мальчишка сбил Джеймса с ног минуту назад, потому что застал его врасплох, и теперь Джеймс, едва различая противника сквозь красную муть ярости, готов был измолотить его.

— Хоть вы-то не будьте дураком! — сказала Пейшенс с тяжелым вздохом. — От вас я этого не ожидала. Вы взрослый человек и должны вести себя умнее.

Обязательно было подчеркивать его возраст?

— Пенсию по старости я еще не получаю! — процедил он, но Пейшенс смотрела на мальчишку, что еще больше злило Джеймса.

— Извинись перед мистером Ормондом, — приказала она, и у Колина раскрылся рот, он возмущенно задохнулся.

— Ни за что! Надо было дать ему посильнее.

— А ты попробуй. Я тебя быстро научу просить прощения! — Джеймс понимал, что ведет себя так же глупо, как этот мальчишка, но не мог остановиться.

Подросток встал в боксерскую стойку и запрыгал вокруг, готовый к бою.

— Давай, я тебя не боюсь!

Пейшенс ударила его по рукам.

— Иди домой, Колин!

Руки паренька упали вдоль тела, и он уставился на нее, готовый расплакаться.

— Но твой день рождения! Я что, должен уйти домой с твоего дня рождения?

— Да, если не умеешь вести себя. Я не хочу, чтобы ты подрался с мистером Ормондом и испортил мне праздник.

— Так отправь домой его, а не меня! Кому он здесь вообще нужен?

— Его матери. Ты не забыл, что это и ее день рождения? — Она смягчилась и улыбнулась Колину. — Ты же любишь миссис Ормонд, правда? Ты же не хочешь расстраивать ее?

Джеймс смотрел на них, скрежеща зубами. Почему она тратит свое время и нежные улыбки на этого хулигана, мальчишку, не способного оценить ее по достоинству?

Тут примчалась Эмми, пребывающая в счастливом неведении относительно того, что происходило между взрослыми.

— Ты идешь, Джеймс? Пошли, мы все тебя ждем. Ты заметил мое новое платье? Правда, красивое?

Он нагнулся, чтобы поцеловать ее в щеку.

— Очень красивое. И очень тебе идет.

Это было правдой. От одного взгляда на девочку у него теплело на сердце. Платье из розовой тафты должно было диссонировать с рыжими волосами, но этого почему-то не происходило. Девочка была очаровательна. Особенно трогателен был широкий пояс, завязанный бантом сзади на пышной юбке.

Похоже, он сказал правильные слова, потому что все ее личико засияло.

— Оно новое. Я его первый раз надела. — Эмми закрутилась на месте, и юбки взвились, громко шурша при каждом движении. — Здорово, правда?

— Здорово. Мне очень нравится твое платье. И прическа тоже. — Волосы девочки были туго собраны в два хвоста, перевязанных розовыми, как платье, лентами. Щеки тоже были розовыми от возбуждения.

— Платье сшила ваша мать, — сказала Пейшенс. — Она так старалась ради Эмми.

— Рут сказала, что я могу выбрать любой цвет, какой захочу. Пейшенс взяла меня в магазин, и я выбрала розовый. Я так люблю розовый!

— Тьфу! Как розовое бланманже. Такое жирное, трясущееся… — Это появился Том.

Эмми бросилась на брата, колотя его конопатыми кулачками. Том небрежно отпихнул ее, и Эмми отлетела в объятия Джеймса, который сурово взглянул на мальчика.

— Нельзя бить девочек. — Поймав саркастический взгляд Пейшенс, он слегка покраснел, вспомнив первую встречу, когда он приказал охранникам выволочь ее из здания. Он не сомневался, что девушка вспомнила сейчас именно об этом, — взгляд карих глаз был достаточно красноречив.

Странно, он тоже приобретает способность читать ее мысли. Впрочем, ее личико так выразительно, что каждая мысль отражается в сияющих глазах и быстрых движениях полного рта.

— Она ударила первой, — возмутился Том.

— Ты был груб с ней — чего же ты ожидал? — Джеймс старательно избегал взгляда Пейшенс. Сколько можно потешаться над каждым его словом?

— Я не похожа на бланманже, правда? — спросила Эмми, и Джеймс помотал головой.

— Конечно нет, ты похожа на фею. — Теперь он посмотрел на Пейшенс холодно и угрожающе. Пусть посмеет смеяться над этим! Но она не смеялась; она улыбалась, и у него сдавило в груди, как от боли или невыносимого наслаждения, от которого сжимается сердце. Сейчас теплая, дивная улыбка предназначалась ему, и это было такое счастье, словно ему подарили радугу.

Он не встречал никого, кто бы улыбался так. Улыбка Фионы была просто движением губ; в ней не было тепла — иногда вежливость, иногда чувственность, да часто — издевка. Он только теперь начинал понимать, как мало тепла было в его жизни вообще, как он сильно нуждался в нем, сам того не сознавая.

— Здесь становится холодно. Пойдемте, стол уже накрыт, — сказала Джеймсу Пейшенс.

Дети побежали вперед. Колин мрачно спросил:

— А я? Могу я войти или нет?

— Сначала извинись перед мистером Ормондом за то, что ударил его.

— Даже и не надейся. Все равно я с ним за один стол не сяду.

Он двинулся прочь по дорожке, и Пейшенс вздохнула.

— Господи, теперь будет дуться. — Взглянув на Джеймса, она спросила: — Колин вас сильно ударил?

Он потрогал скулу.

— Только синяк.

— Я приложу что-нибудь холодное, — пообещала она.

Подхватив пакет с подарками, Джеймс пошел за ней в дом, любуясь грацией движений ее гибкого тела в зелено-синем платье, обвивающем стройные ноги. Она была как сама весна.

— Ваше платье тоже очень красивое, — грубовато заметил он, и девушка оглянулась через плечо, улыбаясь.

Под таким углом ее лицо было почти прекрасным.

— И снова — ваша мать, — сказала она. — Обычно я ношу джинсы, как вы, наверно, заметили. Они дешевле и носятся лучше любой другой одежды. Я должна быть практичной — слишком много приходится работать. Когда ваша мать выяснила, что мне нечего надеть на день рождения, она сшила это платье в подарок.

— Понятия не имел, что она хорошо шьет. — Впрочем, что он знает о матери? Ее жизнь совершенно ему неизвестна. Они чужие люди. Как она могла ожидать другого отношения спустя столько лет?

— Она шьет на нашей старой машинке. Вообще чудо, что эта штука работает. Она сто лет пролежала на чердаке, но Джо — волшебник во всем, что касается техники. Он смазал ее и настроил, и с тех пор ваша мать шьет для всех. Кажется, она получает от этого удовольствие. Она не может долго быть на ногах из-за артрита. Ей приходится работать медленно, потому что руки часто распухают, но мне кажется, что работа идет на пользу ее суставам. К тому же она чувствует себя лучше, когда занята, а не просто сидит в кресле, читая или глядя в телевизор.

Я поддерживаю все хобби моих подопечных: рисование или работу на огороде. А еще они делают домашнее вино. Им нравится работать и чувствовать себя независимыми. Приятно пообщаться с людьми, но иногда каждому нужно побыть в одиночестве.

— А вы? Сколько у вас времени на одиночество?

Она состроила рожицу и рассмеялась.

— Не много.

Они вошли в столовую, и все присутствующие подняли головы и улыбнулись, приветствуя их. Джеймс улыбнулся в ответ и сказал:

— Добрый всем вечер. — Он очень хорошо помнил, как покинул этот дом в прошлый раз. Разумеется, все знали и говорили о том, как он ушел, хлопнув дверью.

Но все улыбались вполне дружелюбно и хором ответили: «Здравствуйте!»

Дети не сидели за столом; они столпились вокруг птичьей клетки на старой дубовой тумбочке. Канарейки весело пели, и, к ужасу Джеймса, из их клетки во все стороны летела шелуха.

— Надеюсь, птицы не будут слишком вам досаждать, — неловко обратился он к Пейшенс.

— Они очаровательны — правда? — Она улыбнулась всем, сидящим за столом, и старики закивали.

— Очень милые, — сказала одна из пожилых леди. — И мне очень нравится слушать, как они поют, от этого в доме веселее.

— У меня в комнате есть пара попугайчиков, — сказала Лавиния. — Вы должны их послушать! Тараторят без умолку, правда, не все, что они говорят, подходит для приличной компании.

— Можно говорить с птицами, а можно и с рыбами, — сказал Джо.

— Я могу, — сказал Тоби.

— И что они отвечают? — подначил Джо.

— Конечно, они не говорят, но всегда подплывают и смотрят на меня, — возразил Тоби.

— Еще бы. Как не посмотреть на придурка. А ты и есть придурок. Разговаривать с рыбами!

— Вы сидите рядом со мной, — позвала Эмми, и Джеймс протиснулся на другую сторону стола к свободному стулу. Только устроившись там, он осознал, что сидит рядом с матерью.

Он вспыхнул, когда она сказала:

— Спасибо, что пришел, Джеймс. Я боялась, что не придешь.

Он не знал, что сказать в ответ, но, к счастью, вспомнил о коробках и поставил перед ней ту, что была перевязана зеленой лентой.

— С днем рождения.

Все замолчали, наблюдая. Порозовевшая от смущения Рут Ормонд начала возиться с коробкой, и Джеймс наконец заметил, как распухли от артрита ее суставы. В прошлый раз он увидел только, что на руках больше нет колец.

— Позвольте мне, — сказал он, отбирая коробку, и распаковал ее, прежде чем вернуть.

Первым она достала флакон духов. В глазах, поднятых к сыну, блестели слезы.

— Ты помнишь мои любимые духи! Сколько лет уже я ими не душилась! Я не могла позволить себе такую роскошь.

Он опешил; ведь он же слышал этот запах в ее комнате. Неужели ему показалось?

Она попыталась открыть коробку, и Джеймс помог ей, достал духи, освободил с некоторым усилием пробку и внимательно смотрел, как она наносит духи за ушами и на запястья. Запах проник в его ноздри, и он чуть слышно вздохнул. Да, именно этот запах он слышал в ее комнате в прошлый раз. Как интересно устроен человеческий мозг! Память и воображение объединились, и он искренне верил, что в комнате пахнет духами, которыми всегда пользовалась мать во времена его детства…

— В коробке есть еще что-то, — напомнила Эмми, заглянув внутрь.

Джеймс развернул шарф, и девочка задохнулась от восторга.

— Ой, как здорово!

Лицо Рут Ормонд сияло. Она пропустила тонкий шелк шарфа меж узловатых пальцев, поднесла к щеке.

— Как мило. Обожаю этот цвет. Я надену.

Джеймс встал, взял из рук матери шарф и набросил ей на плечи.

— Спасибо, Джеймс. Я в восторге от обоих подарков.

— Ах да, я забыл об открытке, — сказал он, подавая ей карточку, и сел, наблюдая, как Рут открывает ее, рассматривает картинку и читает.

Эмми не отрываясь смотрела на вторую стоящую перед ним коробку.

— А это для кого?

Чувствуя всеобщее внимание, Джеймс откашлялся.

— Ах да. Я забыл. — Он посмотрел через стол на Пейшенс. — С днем рождения. — И подвинул коробку к ней.

Она явно удивилась.

— О, зачем? Не стоило утруждаться. То есть спасибо…

Ему было приятно, что удалось застать ее врасплох и лишить обычной самоуверенности. До сих пор все происходило наоборот, и Джеймс был рад поменяться ролями.

— Открывай, Пейшенс, — торопила Эмми. Девушка аккуратно распаковала коробку, достала духи и впилась в них глазами.

— Господи!

— Такие же, как у Рут! — Эмми не упустила случай отметить очевидное.

Джеймс вспыхнул.

— Боюсь, у меня не слишком богатое воображение. Если вам не нравится, я могу в любой момент отвезти в магазин и обменять, если вы предпочитаете другие духи.

Она вытащила пробку из флакона и, прикрыв глаза, вдохнула запах.

— Мм, божественно. — Она улыбнулась, сияя карими глазами. — У меня никогда еще не было французских духов. Для меня это слишком дорого. Спасибо вам, изумительно!

— И шарф для вас тоже есть, — признался он. — Для вас я выбрал розовый. Я же говорил, что воображение у меня небогатое. — Тут его глаза остановились на огненно-рыжих волосах. Может быть, надо было подарить розовый матери, а зеленый — Пейшенс?

— Какой роскошный цвет! Вы умница, Джеймс. Как вы догадались? Я обожаю розовый, но никогда не решалась носить. Считается, что к рыжим волосам не идет розовое, поэтому мне никогда его не покупали, а сама я редко позволяю себе такие красивые вещи. — Она неуверенно посмотрела на свое зелено-синее платье. — Как вы думаете, можно надеть его с этим платьем?

Эмми испустила завистливый вздох.

— Конечно, можно. Будет словно розовые лепестки на зеленом стебле. Как здорово!

Пейшенс дважды обвила шею шарфом и спустила концы за спину.

— Как я выгляжу, Эм?

— Здорово!

— Честно?

— Хочешь, сердце перекрещу? Пусть говорят что угодно; а мне нравится розовое к рыжим волосам.

— Мне тоже.

Они смотрели друг на друга через стол — сестры в полном смысле этого слова, ребенок и юная женщина, объединенные серьезным обсуждением одной из очень важных в их жизни вещей.

Пейшенс посмотрела на Джеймса.

— А вы как думаете?

— Выглядите чудесно, — сказал он и испугался, что голос выдаст чувства, всякий раз возникающие в нем при взгляде на этот большой, теплый, зовущий розовый рот.

Под его взглядом губы изогнулись в улыбке, и Джеймс смотрел на нее, как смотрят на восход солнца, вспоминая вкус этих мягких губ.

— Мы когда-нибудь будем есть? — проворчал Том.

— Да, я умираю с голоду, — не менее сварливо поддержал Джо.

— Можете произнести молитву, Джо, — озорно улыбнувшись, предложила Пейшенс.

— Я? С чего это я? Ты должна, это твой день рождения. Или Рут. — Судя по выражению лица, Джо был настроен воинственно и не собирался сдаваться.

Рут Ормонд произнесла молитву, прежде чем Пейшенс успела вступить в спор, и все придвинули тарелки, наполненные крошечными треугольными тартинками с огурцами, помидорами и ломтиками сыра.

— Тоже мне сандвич! Раз укусишь, и нет его, — бубнил Джо, засовывая в рот по три штуки зараз.

— Это только закуска, мы еще не принесли основные блюда. — Обиженная Лавиния поспешила на кухню.

Она принесла горячие масленые лепешки и булочки — по две на каждого. Правда, Том съел три, но Эмми осилила только одну, так что обошлось.

А еда продолжала прибывать: пирожки с мясом, яйца по-шотландски — в колбасном фарше, обвалянном в сухариках и зажаренном на сковороде. Были, конечно, и сладости: красное и оранжевое желе, банановое бланманже и клубничные бисквиты со взбитыми сливками, шоколадные палочки и пирожные. Под конец праздника зажгли свечи на большом именинном пироге, на котором Лавиния розовым кремом написала: «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ». Пейшенс и Рут Ормонд вместе задули свечи, и все спели «Happy Birthday».

Вкладом Эмми были голубой марципановый кролик и желтый марципановый же банан на пироге.

— Который из них для меня? — спросила мать Джеймса.

— Банан очень хороший, — неискренне посоветовала Эмми.

— Да, я бы тоже предпочел банан, — поддержал Джеймс, которому синий кролик казался не слишком съедобным.

Эмми просияла, и Рут взяла банан.

— Мм, объедение!

— Я больше не могу, наелась, — сказала Пейшенс. — Кролик твой, Эмми.

Улыбнувшись еще шире, Эмми съела кролика под яростные нападки братьев.

— Ты же знаешь, что Пейшенс ненавидит марципаны! — возмущался Тоби. Но Эмми не обращала внимания. Жмурясь от удовольствия, она доедала кроличье ухо.

— А я очень люблю, — поспешила заверить Рут Ормонд.

После чая были игры: «Прицепи ослику хвост» и «Передай посылку». В последней Джо бессовестно жульничал и получил-таки содержимое посылки — коробку шоколада, но Лавиния и другие были глубоко возмущены.

Через несколько минут Рут Ормонд стала прощаться.

— Замечательный праздник. Я совершенно без сил! — сказала она сыну.

Джеймс заметил бледность под ее макияжем и нахмурился. Все-таки она очень слаба.

— Вы сможете подняться по лестнице?

Она кивнула, улыбнувшись, и вдруг поцеловала его в щеку.

— Спокойной ночи. Спасибо за подарки, Джеймс.

Пейшенс пошла с ней. Джеймс проводил их до холла и спросил:

— Могу я вызвать такси?

— Пожалуйста, — кивнула Пейшенс. Когда она вернулась, он спросил:

— Все хорошо? — и сам был удивлен искренности вопроса.

— Устала, но довольна. У нее был прекрасный день, и вершина его — ваш приезд. Она боялась, что вы не появитесь.

— Так чуть было и не вышло. — Он густо покраснел, старые боль и злость снова поднялись в нем. — В конце концов, почему я должен был приезжать? Чего она ждет? Она переступила через десятилетнего мальчишку, просто снялась и улетела с другим мужчиной, оставив меня с отцом, холодным как лед. Она же знала, что я буду несчастен с ним. Она лишила меня детства. Как она смеет теперь появляться двадцать лет спустя и просить, чтобы я забыл и простил?

Едва дождавшись, пока он закончит, Пейшенс сказала:

— Вы уже не маленький мальчик. Вы мужчина, и прошло столько долгих лет! Вы должны преодолеть прошлое. Бедная Рут очень одинока. Она стара, больна и нуждается в вас.

— Она лишилась права быть моей матерью много лет назад, это был ее выбор, а не мой.

— Дайте ей еще один шанс, Джеймс!

— Почему я должен это делать? — задыхался от боли Джеймс. — Какое право она имеет появляться в моей жизни столько лет спустя? Что она может требовать? — хрипло спрашивал он.

Почему Пейшенс так смотрит на него? Почему на ее выразительном лице читаются презрение, обвинение, холод?

— Действительно, очень глупо с ее стороны, — ледяным голосом произнесла Пейшенс. — Нельзя выжать воду из камня, нельзя добиться чувств от человека, который живет в холодильнике! Но Рут стара и боится смерти. Она цепляется за мечту. Мне жаль ее, и я не хочу причинять ей боль, не то посоветовала бы расстаться со своей мечтой, потому что у вас все равно недостанет доброты простить. Я думаю, в вас нет вообще ничего человеческого.

Ярость клокотала в груди Джеймса. Он тяжело дышал и не мог говорить. Руки сами собой сжались в кулаки, глаза застлали едкие слезы. Она не имеет права так говорить с ним. Значит, таково ее мнение? Он не человек? Он живет в холодильнике?

Справедливость вынуждала признать, что так оно и есть. Отец поселил его в холодильнике много лет назад. Однако с того дня, когда Пейшенс ворвалась в его кабинет, все в жизни переменилось. Но глупо было так увлечься девушкой, слишком молодой для него.

Он не так глуп, чтобы заблуждаться. Пейшенс использует его, пытается им манипулировать, злоупотребляя своей привлекательностью. Конечно, она оправдывает себя добрыми намерениями — все делается ради его матери. Для женщины этого достаточно, чтобы использовать его слабости против него же.

С горечью посмотрел он в ее карие глаза и обнаружил ту же ярость, что бушевала в нем.

А ведь он ей даже не нравится! Он-то пытался убедить себя в обратном, но сейчас на ее лице написано отвращение.

Это была горькая правда. Прежде он легко переносил чужую неприязнь. Теперь он начал интересоваться мнением людей. Несколько недель назад он мог назвать себя твердым в решениях, жестким, уверенным. Сейчас он обнаружил в себе слабость, которая способна разрушить его, если не принять срочные меры.

— В таком случае надеюсь, что вы перестанете досаждать мне, — бросил он Пейшенс.

— Не беспокойтесь. Я никогда больше не буду вам досаждать.

Оба вздрогнули, когда у ворот резко просигналило такси.

Пейшенс сделала глубокий вдох.

— До свидания. — Ее голос был холодным и колючим, как северный ветер.

Джеймс развернулся, открыл дверь и быстро зашагал к такси. Он был здесь в последний раз и никогда больше не увидит Пейшенс. От этой мысли болезненно кольнуло в груди.

«Никогда» — это пустыня, в которой его бросили десятилетним мальчиком. Мать исчезла, и отец сказал, что он ее больше не увидит никогда. И вот это происходит с ним снова, он возвращается на тот мрачный, безлюдный пустырь — только теперь он сам тому причиной.

Неделю спустя Джеймс встретил Фиону на приеме, данном большим американским банковским объединением, у которого был офис в лондонском Сити. В прежние времена гостями были в основном мужчины, но сегодня женщины занимали очень важные посты в деловом мире, и Джеймс не удивился, увидев Фиону в противоположном конце зала. Она разговаривала с несколькими мужчинами гораздо старше себя, и те с удовольствием слушали ее, не отводя глаз. Она походила на светловолосую Клеопатру. Гибкость фигуры подчеркнута туго облегающим черным платьем, темно-красные губы, на веках серебристо-голубые тени, ресницы густо подкрашены.

Джеймс беседовал с одним из клиентов, но время от времени находил Фиону глазами, думая, подойти или дождаться, пока подойдет она. Последнее казалось тактически более правильным. Не в том он настроении, чтобы позволить женщине думать, будто им можно управлять, дергая за нужные нити.

С того момента, как он вышел из дома Пейшенс, Джеймс был раздражен и подавлен. Он знал, что все это замечают. Барни и Инид посматривали на него украдкой, мисс Ропер настораживалась всякий раз, как он раскрывал рот, а блондиночка пребывала в постоянной панике, за которую Джеймс уже отказывался нести ответственность. Поскольку на ее пальце появилось свидетельствующее о помолвке кольцо, он надеялся, что какой-то несчастный намерен жениться на ней и навсегда избавить от нее офис Джеймса. Однако мисс Ропер лишила его этой надежды.

— Свадьба будет только в следующем году, но она не собирается бросать работу. Времена такие, что женщина не может позволить себе оставить работу, выйдя замуж. Вероятно, она будет работать, пока не появится ребенок, но на ближайшие несколько лет это не планируется.

— Вот это разумно. Она едва ли способна сварить чашку кофе, не то что ухаживать за ребенком, — заметил Джеймс и получил от мисс Ропер очередной осуждающий взгляд.

— Вам нужен отпуск, — сказала она и добавила «сэр» жалящим, как оса, голосом. На столе перед Джеймсом возник отпечатанный список. — Вы просили найти время, когда можно будет взять несколько дней без большого ущерба. Боюсь, расписание на следующий месяц слишком плотное.

— Нет, я передумал. Сейчас я не могу отлучаться.

— В мае можно выкроить неделю. На первой неделе встреч не очень много, а те, что есть, можно перенести.

— Подумаю, — сказал он, не поднимая глаз от страницы.

Но думать не стал. А стоило бы съездить за границу, провести неделю где-нибудь на пляже, поваляться на песке, загорать и не думать о работе. О матери и Пейшенс Кирби тоже. Он уже многие дни пытался забыть о них, но они вертелись в голове, как белые мыши в колесе. Хотя никто не нашел бы в Пейшенс сходства с мышью, белой или серой. Ее рыжие волосы, большие, чарующие губы и озорные карие глаза никак не желали забываться.

— Здравствуй, Джеймс.

Он был так поглощен образом Пейшенс, что голос Фионы застал его врасплох.

— А-а, здравствуй, Фиона, — рассеянно ответил он, но тут же собрался. — Ты неотразима. Какое элегантное платье. Тебе идет черный цвет. Очень драматично. — Выдавал ли голос неискренность его чувств? Он с усилием заставлял себя произносить слова, хотя они были чистой правдой. Фиона действительно выглядела потрясающе, и ей действительно шло черное.

Она улыбнулась, опустив длинные подкрашенные ресницы.

— Спасибо. Как твои дела? Мы давно не встречались.

— Целую вечность, — согласился он. — Но ведь ты сказала, что будешь очень занята, пока отец в отъезде. Когда он возвращается из своей поездки?

— Он вернулся сегодня утром.

— И как поездка? Он развлекся?

Едва заметной ироничной улыбкой она отмела вопрос о развлечениях.

— Это была чисто деловая поездка. Ему удалось встретиться со всеми, кого он хотел увидеть, и мне кажется, что поездка была успешной. Отец считает, что время потрачено не зря. — Фиона прищурилась, рассматривая его. — Ты неважно выглядишь, Джеймс. Что-то случилось?

У него возникло безумное желание сказать правду, выпалить: «Да, я живу как в аду. Теряю самообладание по пустякам и ничего не могу с собой сделать. Не сплю по ночам. Мне надоела работа». Но что, если она задаст очевидные вопросы: «Почему? Что случилось?» Что он скажет тогда?

Он просто пожал плечами и деланно рассмеялся.

— Моя секретарша говорит, что я переутомился и нуждаюсь в отпуске.

Она снова присмотрелась к нему.

— Ты и в самом деле работаешь слишком много, Джеймс. Так ты будешь брать отпуск?

Он помотал головой.

— Разумеется, не в ближайшее время. В моем рабочем дневнике нет ни одной свободной строчки на несколько месяцев вперед.

Фиона кивнула.

— В моем тоже. — Она посмотрела на часы. — Ну, вот мне и пора. Я ужинаю с клиентом. Пока, Джеймс.

— Надо нам поужинать вместе, коль твой отец вернулся, — быстро сказал Джеймс, не дав ей отойти.

Она взглянула на него из-под ресниц, приподняв брови, будто не веря.

— С удовольствием. Позвони мне.

Она что, принимает это просто за формулу вежливости? Джеймс решил добиться определенного ответа немедленно.

— Что, если завтра вечером?

— Завтра? — Она явно колебалась, но все же ответила, подумав: — Вообще-то завтра я свободна.

— Я заеду за тобой в семь. Куда бы ты хотела пойти?

— На твой выбор. — Она снова посмотрела на часы. — Значит, завтра в семь. Извини, мне надо бежать, а то опоздаю.

Джеймс смотрел, как она пересекает комнату и выходит. И он не единственный провожал ее взглядом. Мужчины оборачивались, когда она проходила мимо, смотрели на платиновые волосы, арктически-голубые глаза и фигуру топ-модели в черном облегающем платье. Она пробуждала желания и понимала это; гибкая походка свидетельствовала о том, что она знает себе цену.

Фиона сознательно использовала свои данные, чтобы добиться необходимого, и Джеймс всегда чувствовал, что другие мужчины желают ее. Он помнил слова Чарлза, который завистливо назвал его «везунчиком». Но Чарлз думал, что он спит с Фионой, и очень удивился бы, узнав правду.

Фиона — ледяная богиня, прекрасная, но замороженная. Несгибаемая женщина, способная на равных бороться с мужчинами в мире бизнеса. Ее интересуют только успех и деньги. Вот ее критерии при оценке мужчины. Он должен обладать деньгами и властью, иначе Фиона не заинтересуется и первым красавцем.

Неужели лишь потому, что у него есть и то, и другое, она встречается с ним? — нахмурившись, спрашивал себя Джеймс. Страсти она к нему явно не испытывает. Иначе они легли бы в постель много месяцев назад. Испытывает ли она к нему какие-то глубокие чувства? Или ее холодное сердце любит только деньги и власть?

А что он вообще знает о женщинах? Он не понимает ни одну из них: ни Фиону, ни Пейшенс, ни мать. Мисс Ропер, Энид, даже эта блондиночка, вздрагивающая под его взглядом, — каждая из них для него — полная загадка.

С другой стороны, он и себя-то не понимает. Почему он начал встречаться с Фионой? Он в нее не влюблялся. Просто понравилась ее внешность, самолюбию льстило, что такая привлекательная женщина встречается с ним, приятно было ощущать зависть мужчин, когда он шел с ней под руку. Это позволяло смотреть на всех свысока.

Но головы-то он не терял, так ведь? У Фионы хорошие связи, из нее получится превосходная жена для любого мужчины, стремящегося к успеху. Она знает множество очень влиятельных людей, умеет быть очаровательной, правильно вести себя в обществе, из нее выйдет отличная хозяйка домашних обедов, она даст новый толчок его карьере. Чье же сердце холоднее?

И тем не менее он назначил ей новое свидание, потому что она выглядела равнодушной…

Нет, не так все глупо и не так все просто. Он должен вернуться к нормальной жизни, к прежней жизни.

«Прежней» до чего? Он так заскрежетал зубами, выходя из офиса, что вахтер удивленно поднял глаза.

Джеймс подошел к машине.

— Домой, сэр? — спросил Барни, глядя в зеркальце, как Джеймс садится в машину и захлопывает дверцу.

Джеймс кивнул. Все дело в Пейшенс, думал он. До встречи с ней его жизнь была спокойной, безоблачной, скучной.

Что значит «скучной»? У него была работа, отнимавшая массу времени и сил, он был вхож в хорошее общество, у него были блестящие перспективы на будущее и прекрасная девушка. Чего еще можно пожелать? Да, он должен вернуть эту жизнь.

Он застонал вслух, забыв о Барни. Он понимал, что тонет и хватается за соломинку. Соломинкой была Фиона, но, хватаясь за нее, он знал, что это не спасет. Слишком мало она его интересует, чтобы спасти. С Фионой или без он неминуемо утонет в глубоких, темных водах одиночества.

— Зубы, сэр? — спросил Барни.

Джеймс удивленно открыл глаза и покачал головой.

— Нет, просто задумался.

Барни воздержался от комментариев, лишь мягко поинтересовался:

— Так мы, значит, не едем сегодня на Масвел-Хилл?

Джеймс ответил ему убийственным взглядом.

— Нет, не едем! Мы никогда больше туда не поедем.

Через несколько минут они были на Риджентс-парк, и Джеймс вошел в дом, так и не сказав больше ни слова.

Этот вечер он провел в спальне, открыв шторы и глядя в темноту парка, слушая тишину ночи. Ему казалось, что нарядные улицы, огибающие парк, это дикие джунгли.

Он вспоминал свои детские страхи, неуверенность человечка, больше не знающего безопасности, одинокого, брошенного, боящегося даже заплакать. Жизнь всегда была для него джунглями, и он никогда не будет чувствовать себя в безопасности.

Он задернул шторы, разделся и лег в постель, зная, что не заснет, а если заснет, то его будут мучить кошмары.

На следующий день он приехал на работу взвинченный, с темными кругами под глазами и устроил ад сотрудникам, но не мог остановиться, потому что в аду был сам.

— Мы не виноваты, мистер Ормонд, — укорила его мисс Ропер, когда Джеймс уже собирался уходить домой.

Он был застигнут врасплох, измотанный до предела усталостью и мрачными мыслями.

— В чем? — спросил он, даже не поднимая глаз от заваленного бумагами стола.

— Несправедливо кричать на нас только потому, что вы чувствуете себя несчастным.

Тут он все-таки поднял глаза, багровея и глядя на нее так, будто готов был уничтожить.

— Несчастным? О чем вы говорите? Кто сказал, что я несчастен?

Мисс Ропер иронически покачала головой.

— Будь вы женщиной, вы рыдали бы, пока глаза не вылезут.

— Женщиной? Слава Богу, я не женщина. Женщины плачут, уронив шляпку. Я видел, как ваша помощница плакала, сломав ноготь. Клянусь Богом!

— Вы бы тоже заплакали, если бы отращивали ногти месяцами, полировали их, делали маникюр, покрывали лаком. А потом один из них просто ломается, и приходится начинать все сначала.

— Прежде всего я не стал бы их отращивать. Не говоря уже о том, чтобы красить. Как можно работать, когда на пальцах когти такого цвета?

Мисс Ропер посмотрела на него с сожалением.

— Будет лучше для всех, если вы оставите свою гордость и позвоните этой девушке.

Он напрягся и сверкнул глазами.

— Моя личная жизнь вас совершенно не касается. Но уж коль на то пошло, я встречаюсь с мисс Уоллис сегодня вечером, так что можете меня больше не жалеть.

— Мисс Уоллис? — уничтожающим тоном повторила его секретарша. — Вы знаете, что я говорю не о ней. Эта женщина не для вас, и вы сами прекрасно знаете.

— Спокойной ночи, мисс Ропер, — оборвал Джеймс. Она открыла рот, чтобы сказать еще что-то, и тогда он заорал: — Спокойной ночи, мисс Ропер!

Она вышла молча, прикрыв дверь с более чем излишней аккуратностью, совершенно беззвучно. Джеймс сидел, глядя в стену. Неужели это видят все? Неужели весь банк говорит о нем, шепчется за его спиной, наблюдает?

Он попробовал вернуться к работе, но мозг отказывался функционировать. Значит, то, что он считал своими личными проблемами, стало предметом публичного обсуждения. Черт побери всех его служащих!

Спустя несколько минут он тоже встал и вышел. Барни, как обычно, ждал у подъезда. Когда они приехали в дом на Риджентс-парк, Джеймс молча поднялся на второй этаж, чтобы принять душ и переодеться. Он сбрасывал одежду несколько быстрее, чем обычно, а потом стоял с закрытыми глазами под тугими теплыми струями, жалея, что нет времени поваляться в ванне с часок. Все тело изможденно болело.

Он вытирал волосы, стоя босиком в спальне, когда в дверь постучали.

— Вас хотят видеть, сэр.

Голос Энид заставил его вздрогнуть.

— Кто?

Фиона не могла забыть, что он обещал заехать за ней. Он посмотрел на часы у кровати. Было половина седьмого. Нужно поспешить, чтобы одеться и успеть доехать до Фионы, так что очень удачно, что она сама приехала сюда.

— Некая мисс Кирби, сэр, — сказала Инид, и у Джеймса потемнело в глазах. В ушах загудела кровь. Не хватало воздуха, чтобы говорить.

Когда он снова обрел дар речи, голос звучал хрипло:

— Я спущусь через минуту. Отведите ее в гостиную и предложите выпить.

На нем был только махровый халат на голое тело. Нужно было одеться. Направившись к длинному встроенному платяному шкафу, он вдруг остановился.

Почему она здесь? Зачем пришла? Хотелось бы думать, что она пришла ради встречи с ним, но это пустые мечты. С любой другой женщиной это могло быть правдой, но не с Пейшенс. Она иная. Она не похожа ни на одну из знакомых ему женщин. Нет, случилась какая-то беда. Но что? Мать заболела? Пейшенс постоянно говорила, насколько та слаба. Как мало времени ей осталось. Что, если?..

Он резко вздохнул, не желая додумывать эту мысль, но понял, что не может больше оставаться в неведении. Одевание отнимет слишком много времени. Он сунул босые ноги в черные кожаные шлепанцы и поспешил вниз, едва не упав с лестницы.

Пейшенс была в гостиной. Стояла у окна со стаканом вина в руке, спиной к нему и к портрету его отца, написанному пятьдесят лет назад.

Увидев ее, Джеймс остановился, будто молнией пораженный.

Одним долгим взглядом он впитал ее всю, будто был сделан из промокательной бумаги. Стоял теплый весенний вечер, и на ней был темно-зеленый хлопчатобумажный свитер, облегавший маленькие груди и тонкую талию. Плиссированная юбка до колен не скрывала красивые ноги. У Джеймса пересохло во рту, и он сглотнул. Она была очень хороша.

Ее шею обвивал подаренный Джеймсом розовый шарф. Буйные рыжие кудри падали на него, и это было похоже на лепестки роз в солнечных лучах.

— Здравствуйте, — хрипло сказал он, чувствуя, как реагирует на нее тело, и всем сердцем надеясь, что она не заметит.

Она резко обернулась и удивленно посмотрела на него, напомнив Джеймсу о его виде. Покраснев, он пробормотал:

— Я только что из душа. Я не стал тратить время на одевание, боясь, что случилось что-то серьезное.

Она подняла глаза от его голых ног, поросших черными волосками. Лицо ее было мягким и серьезным.

— Извините, Джеймс, боюсь, что принесла вам не лучшие вести. У вашей матери был сердечный приступ, и сейчас она в больнице.

— Это серьезно? — Он почувствовал, как кровь отливает от лица, и ему вдруг стало зябко.

Пейшенс присмотрелась к нему, подошла и заставила сесть на диван.

— Вы не упадете в обморок? — Она тоже села на диван, подогнув колени, и прикоснулась теплыми пальчиками к холодной коже его лица.

— Нет, конечно, нет, — нетерпеливо заверил он. — Скажите же, мать умирает?

— Нет, Джеймс! Не смейте даже думать об этом. Ничего серьезного. В больнице сказали, что ее продержат несколько дней, для обследования и восстановления сил, но вся причина в том, что она перегрелась, придется ей в будущем быть осторожнее.

Она склонилась над ним и мягкими, ласковыми пальцами убрала со лба прядь темных волос.

— Вы так побледнели. Оказывается, на самом деле вас это очень волнует.

Он разрывался на части. Хотелось взять в ладони ее лицо, прижаться лбом ко лбу, почувствовать тепло ее тела, найти в ней успокоение. И в то же время он боялся подпускать ее слишком близко, не хотел, чтобы она узнала о нем слишком много. С детства он учился скрывать их, а теперь это стало частью натуры — потребность в скрытности.

— Сейчас буду в порядке, — хрипловато сказал он. — Не могли бы вы налить мне бренди? Мне нужно выпить.

Она неуверенно осмотрелась.

— А где оно? Позвать кого-нибудь?

— Не нужно, вон там бар.

Пейшенс встала, и Джеймс почувствовал знакомый запах. Это были подаренные на день рождения духи. Ему было приятно. Его духи, его шарф — как будто, пользуясь ими, она признавала какую-то связь между ними.

С болезненно бьющимся сердцем наблюдал он, как Пейшенс идет через комнату к бару. Она двигалась быстро, грациозно и в этой короткой юбке выглядела такой юной, что Джеймс не мог сдержать нежную улыбку. Слишком юная для тебя, мысленно напоминал себе Джеймс и все же смотрел, как блестят рыжие волосы в электрическом свете. Как легко было представить, что она живет здесь.

Прекрати думать об этом. Этого не будет. Она встречается с парнем своего возраста и думает, наверное, что я уже старик.

Он вздрогнул, но не только от мысли о такой оценке своего возраста. Он все еще пребывал в шоке. Весть о том, что мать на пороге смерти, заставила осознать, что она значит для него. Все это время он отказывался от нее, утверждал, что она его не интересует. Оказывается, он лгал самому себе.

Вдруг он сказал:

— Пожалуй, я не буду пить. Я должен ехать к ней в больницу.

— Вас не пустят. Во всяком случае, сегодня, — сказала Пейшенс, оборачиваясь. За ее спиной в открытом баре виднелись ряды бутылок и стаканов. — Она успокоилась и уснула. Вы сможете навестить ее завтра утром. — Девушка достала бутылку и показала этикетку. — Это?

Джеймс кивнул.

— Да, спасибо. — Он помолчал, потом спросил: — Когда у нее был приступ? Почему вы не известили меня сразу?

Она сосредоточенно наливала бренди в стакан — слишком много.

— Эй, остановитесь! Это тройная порция! После такой выпивки я не смогу ходить.

Она твердой маленькой рукой отлила часть обратно в бутылку и принесла ему стакан.

— Извините, я не знала, сколько вы пьете.

— Обычно очень мало. — Он взял стакан и проглотил немного янтарной жидкости, ужалившей язык и обжегшей горло.

— Извините, что не сообщила вам сразу, — сказала Пейшенс, садясь рядом с ним на диван и натягивая короткую юбку на колени. — Просто все произошло так быстро. Ей стало плохо несколько часов назад, и мы вызвали «скорую». К счастью, они приехали быстро. Еще в машине ей оказали первую помощь, а когда доставили в больницу, она уже чувствовала себя лучше. Но все-таки после осмотра ее отправили в кардиологическое отделение.

— Почему же вы не позвонили мне из больницы? Думали, меня это не интересует? Что, если бы она умерла? — Неужели она думала, что ему все равно? Неужели она считает его таким холодным и равнодушным? Что ж, пожалуй, он дал для этого достаточно поводов. Сколько раз он говорил, что не может простить мать. Однако сейчас сердце бешено колотилось в груди. Чтобы скрыть свои чувства, он выпил еще бренди и закашлялся.

Пейшенс сочувственно похлопала его по спине.

— Извините, Джеймс. Я так волновалась тогда, что больше ни о чем не могла думать. Только о ней и о том, как ей помочь.

— Но ведь у вас было время позвонить, пока ею занимались в приемном покое.

Пейшенс вздохнула, не отрицая.

— Да, простите. Я не подумала о вас, пока не вышла из больницы, а тогда мне показалось, что лучше будет сказать лично, чем по телефону.

— Что ж, лучше поздно, чем никогда, — проворчал он, понимая, что вместо несправедливых обвинений следовало бы поблагодарить ее. Он поставил пустой стакан на журнальный столик, взглянул на часы и вздрогнул. Было почти семь. Теперь уже никак не успеть к Фионе вовремя. Нахмурившись, он встал.

— Простите, я должен позвонить. Я опаздываю к назначенному ужину.

— Ничего, мне тоже пора идти.

Джеймс направился к телефону на маленьком столике у камина, а Пейшенс двинулась к двери и столкнулась с ним.

— Простите, — сказала она, хватаясь за него, чтобы сохранить равновесие.

Махровый халат подался под ее пальцами и распахнулся до пояса. Джеймс задохнулся, увидев, как она покраснела, нечаянно увидев его обнаженное тело.

— Ой, простите, — прошептала она, но продолжала смотреть, не отводя расширенных глаз.

— Что случилось? Вы никогда не видели голого мужчину? — пробормотал он, и Пейшенс покраснела еще больше.

Охваченный страстью, он наклонился, ища губами ее рот, схватил ее руки, притягивая к себе.

Она сильнее ухватилась за халат, и Джеймс почувствовал, как развязывается пояс и белый халат распахивается уже весь.

— Простите! О-о! — задохнулась Пейшенс. Она когда-нибудь занималась любовью? Или еще нет? Не может быть, чтобы она подпустила к себе того мальчишку.

— Обними меня, — простонал он, заключая ее в объятия.

Она глядела на него огромными глазами. Будто загипнотизированная, подумал Джеймс.

Он не дал ей времени прийти в себя. Его рот наконец нашел ее губы, чувствуя, как они сдаются, дрожа. Ее пальцы робко двигались по обнаженной груди Джеймса, будто мышки, ищущие пути на свободу, но в то же время она отвечала на его поцелуй и не пыталась высвободиться. У него кружилась голова, он чувствовал, как твердеет и поднимается его плоть.

Она должна понимать, что с ним происходит, не настолько она невинна. Но он не хотел ее пугать. Нет, он не хотел обрушить на нее все сразу. Только не испугать ее!

Пейшенс вдруг прервала поцелуй, вдыхая так, будто в легких совсем не осталось воздуха. Губы Джеймса скользнули по щеке вниз и принялись целовать шею. Его ноздри были полны ее запахом. Он чувствовал, как ее тело чуть подается назад, будто она сейчас потеряет сознание. Его губы жадно отодвинули ворот свитера и приникли к тонкой ключице. Пейшенс вздохнула.

Осторожно, ожидая сопротивления, Джеймс просунул руки под свитер и коснулся теплой кожи. Под свитером на ней был только маленький шелковый лифчик. Мгновение спустя Джеймс справился с застежкой и обхватил ладонями мягкие и нежные яблочки грудей.

Он почувствовал ее напряженность и замер, ожидая, что она рассердится, будет протестовать. Ничего подобного не последовало. Руки Пейшенс обвили его шею, и она прижалась теснее, отвечая на его поцелуй.

Он почувствовал, как твердеют сосочки ее грудей, а сами груди наливаются, заполняя его ладони. Пусть она выглядит юной девочкой, но тело у нее женское, и это тело страстно жаждет мужчины. От одной этой мысли его бросило в жар, он тяжело дышал, по телу пробегала дрожь.

Как далеко она позволит ему зайти? Возбужденный до предела, он стискивал ее, вжимался в нее, одно его колено скользнуло меж ее ног.

Пейшенс отдернула голову с диким воплем и так оттолкнула его, что сама повалилась на спину. Джеймс не разжал рук, и они оба упали на диван. Почувствовав девушку под собой, он обезумел. Он стонал, сдирая с нее свитер, чтобы прижаться лицом к ее теплой груди, найти губами один из затвердевших сосков.

— Нет, Джеймс, не надо. — Дрожащий голос был едва слышен. Он чувствовал, как упираются в его грудь тонкие руки, она подтянула колени, чтобы оттолкнуть его. — Прекрати!

Нелегко было прийти в себя после такого дикого возбуждения. Красный, дрожащий от желания, он поднял голову и посмотрел на нее полуприкрытыми глазами.

— Извини, — глухо пробормотал он. — Меня занесло.

Он вскочил с дивана, запахнул халат и туго затянул пояс. Пейшенс отодвинулась на безопасное расстояние, торопливо застегивая лифчик.

— Ты могла остановить меня в любой момент! — оправдывался он.

Пейшенс отвела зеленовато-карие глаза. Она поправила свитер и провела рукой по спутанным рыжим волосам.

— Правда? Мне так не показалось!

Она что, улыбается? Нет, хуже — смеется над ним. Он не мог отрицать, что потерял голову от страсти. Джеймс до сих пор ощущал это сжигающее желание. Ясно, что оно не было взаимным. Он обманывался, думая, что Пейшенс хочет его ласк. Ощущение было такое, будто кто-то опрокинул на него ведро ледяной воды. Она вовсе не разделяла его чувств. Почему же она позволила зайти так далеко?

— Я не сделал бы ничего против вашей воли, — сказал он, глядя в пол, не желая, чтобы она видела его глаза. Он боялся, что там отразится боль, довершая его унижение. — Простите меня, ладно? Я вас неправильно понял.

— Что вы поняли неправильно? — Она тоже не смотрела на него, и ресницы дрожали, касаясь щек.

Он отдал бы что угодно, лишь бы узнать, что происходит в этой маленькой головке.

— Неважно! — мрачно сказал он.

— Для меня — важно! Что вам показалось?

— Не обращайте внимания. Простите. Очевидно, я ошибся.

— В чем вы ошиблись?

Он молча пожал плечами. Он не станет признаваться в собственных чувствах, понятия не имея о том, что чувствует она.

Пейшенс холодно поинтересовалась:

— Вы делаете такую попытку с каждой девушкой?

— Конечно, нет!

— Тогда зачем вы сделали это со мной? — Ресницы снова поднялись, открыв блестящие от нетерпения или какого-то иного чувства глаза. — Вам показалось, что я увлеклась вами? Хотела, чтобы вы занялись любовью со мной? Вы увлечены мной, Джеймс?

Его бедная голова отказывалась работать, он хотел избавиться от нее и попытаться забыть обо всем происшедшем. Он чувствовал себя идиотом. С чего он решил, что она хочет его так же, как хочет ее он? Поверил, потому что хотел поверить!

— Почему вы молчите? — настаивала она. — Вы не похожи на ловеласа, бегающего за каждой юбкой, почему же вы сделали это со мной?

Он не желал подвергаться допросу, понимая, что она его не хочет, но хочет узнать всю его подноготную, заставить обнажить перед ней душу.

— Извините, но мне кажется, что сказанного достаточно, и, если вы позволите, я должен одеться, — сказал он с холодным достоинством. — У меня свидание, и я опоздаю, если не поспешу.

— Свидание?

— Да, извините. Я должен торопиться. — Джеймс отвернулся и вышел из комнаты. Он готов был бежать как можно дальше от этой женщины. Ему нужно было остаться одному, чтобы никто не пытался читать его мысли и чувства.

Пейшенс пошла за ним.

— Я провожу вас к выходу, — сказал он, не оборачиваясь, но, едва они подошли к двери, кто-то позвонил.

Пейшенс успела открыть, прежде чем он смог остановить ее, и оба увидели на пороге Фиону, чьи арктически-голубые глаза перебегали с растрепанных волос Пейшенс, ее помятого свитера, раскрасневшегося лица и испуганных глаз на Джеймса в махровом халате.

Фиона поджала губы.

— Так вот почему ты опоздал? Я подозревала, что ты еще с кем-то встречаешься.

В наступившей тишине обе женщины смотрели на Джеймса, а он с каменным лицом смотрел в пол. Он не выносил сцен, особенно публичных, терпеть не мог, когда женщины кричали на него, не любил выглядеть смешным. У него был простой способ справляться со всем, чего он не любил. Он просто уходил как можно быстрее.

Сейчас он не знал, что сказать или сделать. Фиона была абсолютно права — как он мог солгать ей? Пора было прекратить отношения с ней. Они не подходили друг другу, и следовало быть честным с ней. Она легко найдет себе другого — красивая женщина из богатой семьи. Множество мужчин рады будут ухватиться за шанс завладеть ею. Большинство из них совершенно не смутит, что она холодна и эгоистична. Он всегда удивлялся тому, что многие из знакомых мужчин женаты на холодных, эгоистичных женщинах и совершенно по этому поводу не беспокоятся. Либо жены были не более чем дорогими украшениями, либо сами мужчины были из такого же теста.

Фиона постепенно доводила себя до состояния всеуничтожающей ярости.

— Если бы я ждала дома, а не приехала посмотреть, что тебя задерживает, я бы так и не узнала, что ты ведешь двойную игру. Верно?

Он не мог спорить. Вероятно, он солгал бы, чтобы избежать неприятностей.

Фиона прочитала признание на его лице и продолжала ледяным голосом:

— Ты соорудил бы какую-нибудь ложь о неожиданном важном сообщении по телефону как раз в тот момент, когда уже собирался выходить, или о пробке на улице, а у меня хватило бы глупости все это проглотить, так? Сколько раз ты уже лгал мне раньше? Ты говорил, что слишком занят на работе, но я полагаю, что ты был занят более интимными делами.

— Извини, Фиона, — напряженно произнес он и почувствовал на себе озабоченный взгляд карих глаз Пейшенс.

Она прошептала, будто Фиона не могла услышать каждое ее слово:

— Джеймс, скажите ей, что она ошибается.

Он помотал головой с выражением неприступной гордости. Зачем Пейшенс пытается толкнуть его в объятия Фионы? Он не собирается падать на колени, исполнять ритуал искреннего раскаяния и молить Фиону о прощении, не чувствуя себя ни в чем виноватым. Все его отношения с ней были ошибкой, и он рад освободиться от них.

Пейшенс серьезно обратилась к Фионе:

— Вы неправильно поняли. Джеймс, поговорите с ней.

— У меня есть глаза. Я все вижу, не волнуйтесь. — Фиона еще раз оглядела их с отвращением на лице, задержала взгляд на измятой одежде Пейшенс, на его голых ногах. — Я все слишком хорошо вижу. Я освобождаю Джеймса от необходимости лгать.

Расстроенная Пейшенс настаивала:

— Нет, вы не понимаете. Это не то, что вы подумали!

Фиона издала нечто среднее между хмыканьем и фырканьем рассерженной кошки.

— Вы бы лучше не лезли. Оставьте его себе, если можете. Но послушайтесь моего совета: не бросайте работу. Нет никаких гарантий, что этот лживый подонок обойдется с вами лучше, чем со мной!

Она развернулась на каблуках и, высоко подняв голову, зашагала прочь с таким видом, будто втаптывала Джеймса в дорожку. Дойдя до своего красного «астон-мартина», она села за руль и завела двигатель. Машина рванула с места с утробным ревом и так быстро скрылась за углом, что, казалось, пламя вырывается из выхлопной трубы.

Она превосходно водит, подумал Джеймс. Вот только чересчур отчаянно, когда злится. Беда в том, что злится она слишком часто и потому может попасть в аварию.

Пейшенс бросила на него неуверенный взгляд:

— Не отпускайте ее так. Езжайте за ней.

— Что, в халате? — Он пожал плечами, а потом по-мальчишески добавил: — И вообще я не бегаю за женщинами!

— Она вам безразлична? — Пейшенс, побледнев, всматривалась в его лицо. — Очевидно, да. Вам все безразлично, кроме бизнеса, так?

— Вот уж спасибо, — с горечью ответил он. Что ж, возможно, он и был таким, пока не встретил ее. Она изменила всю его жизнь. Но он не мог сказать ей этого, не выдавая своих чувств. У него еще осталась гордость.

Пейшенс тихо произнесла:

— Я начинаю понимать, что мать причинила вам большой вред, оставив вас. — Она глядела мимо него на элегантный холл, потом снова посмотрела ему в глаза полным неприязни взглядом. — У вас красивый дом, Джеймс, но это не домашний очаг, а раковина для улитки. Вы в ней прячетесь.

Джеймс побледнел еще сильнее, он не мог принять такого суждения, но не мог и показать ей, как сильно она его ранила. Старые, впитанные с детства правила снова вступили в силу. Скрывай свои чувства, не позволяй другим видеть, что ты оскорблен и несчастен.

— До свидания, Пейшенс. — Если она так о нем думает, нет смысла еще что-то говорить.

В тот вечер он не выходил из дому. Пока Инид собирала для него легкий ужин, Джеймс слушал Моцарта и прочитал пару свежих деловых журналов из Штатов, хотя на самом деле его мысли были далеко от содержания статей и он по многу раз перечитывал одни и те же слова, не понимая, что они значат. Мозг отказывался подчиняться.

— Надеюсь, блюдо окажется сносным, — извиняющимся голосом сказал Барни, входя с подносом. — Инид думала, что вы поедете в ресторан. Покупки намечались на завтра, так что сейчас ей пришлось импровизировать из того, что нашлось.

— Для меня сгодится, — безразлично ответил Джеймс, глядя на тарелку перед собой. Инид разложила веером ломтики свежих груш, увенчав их тонкими ломтиками розовой ветчины, козьего сыра и грецкими орехами. Все это было полито соусом. Он попробовал. Виноградный? Что бы это ни было, пахнет аппетитно и оригинально. Нужно съесть все, чтобы не расстраивать Инид.

Когда Барни вернулся и с удовлетворением посмотрел на пустую тарелку, Джеймс сказал:

— Это было восхитительно. Инид — гений.

Барни облегченно ухмыльнулся, забрал тарелку и поставил второе блюдо.

— Она бывает даже рада таким испытаниям, вы ее знаете. Тут она тоже попробовала что-то новенькое. У нее была только одна цыплячья грудка, вот она и порезала ее на полоски, обваляла в сухариках и обжарила. В соусе сливки и эстрагон. Она знает, как вы любите эстрагон.

Люблю? — рассеянно подумал Джеймс, глядя на зеленоватый соус. Он попробовал. Да, ему понравилось.

— Вы с Инид меня разбалуете, — сказал он Барни.

Он отказался от десерта и пил кофе в кабинете, решив поработать пару часов перед сном. Все равно не заснет — какой смысл ложиться.

— Что-нибудь еще нужно, сэр? — спросил Барни, прежде чем оставить его.

Подняв глаза от разложенных на столе документов, Джеймс помотал головой.

— Нет, спасибо, Барни. Все хорошо.

Барни медлил у двери, и Джеймс снова оторвался от бумаг. В немолодых глазах Барни он увидел тревожную озабоченность.

— Она очень хорошая девушка, — выпалил Барни. — Добрая, сердечная и очень серьезная. Не то что та, другая. Нам с Инид она совсем не нравится.

Похолодев, Джеймс произнес:

— Спокойной ночи, Барни. — Он не собирался обсуждать ни Фиону, ни Пейшенс, и не дело Барни говорить что бы то ни было о них.

Личная жизнь Джеймса не касается тех, кто на него работает, они должны делать свое дело и не лезть к нему в душу. Плохо, когда слуги знают тебя с детства. Как и мисс Ропер, они считают себя вправе высказывать свое мнение, когда захотят. Им даже не приходит в голову, что такая фамильярность непозволительна!

Барни вспыхнул, обиженно глянул на него и молча удалился, оставив Джеймса с чувством вины и в то же время обиды. Почему он должен чувствовать себя виноватым? Барни действительно не должен говорить подобные вещи. Однако Джеймс снял трубку внутреннего телефона и позвонил в комнату прислуги.

Барни снял трубку и ровным, вежливым голосом произнес:

— Да, сэр?

— Извини, Барни, — сказал Джеймс. — Это все усталость и нервы.

— Ничего страшного, сэр. — Голос Барни потеплел, в нем чувствовалась улыбка. — Что ж я — не понимаю?

Джеймс боялся, что он слишком хорошо все понимает, и вовсе не хотел предоставлять Барни шанс снова пуститься в рассуждения. Он поспешил попрощаться:

— Спокойной ночи.

Джеймс положил трубку и взглянул на бумаги.

Сосредоточься! — приказал он себе. Работа — единственный способ забыть обо всем остальном. Он узнал это еще с детства. Слова прыгали, как мошки. Черные фигурки, не несущие никакого смысла. В голове угнездилась боль. Только головной боли не хватало. Он приложил палец к артерии на правом виске и прикрыл глаза. Боль ослабела, но, стоило убрать палец, не замедлила вернуться. Он бросил работу, выключил свет и лег в постель.

Заснуть, однако, не мог и долго вертелся, не способный ни заснуть, ни читать, ни слушать музыку. Только думать о Пейшенс. Руки помнили нежность ее кожи, губы — тепло губ.

Как он будет жить, потеряв ее?

Не будь дураком! — говорил он себе. Как можно потерять то, чего не имел?

Тяжело повернувшись, он застонал. Перестань думать о ней. Спи, или завтра будешь как труп.

Забывшись наконец, он видел сны о ней: жаркие, беспокойные сны, в которых он обнимал ее, обнаженную, целовал, испытывал долгое и острое наслаждение.

Он проснулся на рассвете от собственного крика и тут же пошел в ванную, сбросил влажную пижаму, швырнул ее в корзину для белья и долго стоял под прохладным душем. Окончательно проснувшись, он оделся, избегая собственного взгляда в зеркале.

Потом прошел в кабинет, включил электрический чайник, который держал там, чтобы можно было всегда сделать себе чашку кофе, не вызывая Барни или Инид. Прихлебывая кофе, Джеймс взялся за работу, которую не закончил вчера вечером.

Барни пришел в семь и воздержался от комментариев по поводу того, что Джеймс уже на ногах и работает.

— Хорошее утро, сэр, не правда ли?

Джеймс не обращал внимания, но, когда Барни раздвинул шторы, слепо уставился в голубое небо. Солнечная весна царила за стенами дома, а в его сердце властвовала суровая зима.

— Завтрак, сэр? Что бы вы хотели?

— Только апельсиновый сок. Я не голоден и хочу закончить работу до отъезда.

— Надо что-то поесть, — начал Барни, но поймал взгляд Джеймса и пожал плечами. — Хорошо, как хотите. Я принесу сок.

Когда Барни ушел, Джеймс позвонил в больницу и нашел отделение, где лежала мать, но от ночной сестры сумел узнать только, что состояние матери удовлетворительное.

— Когда я смогу прийти к ней?

— В любое время с десяти до двенадцати и с половины третьего до четырех.

Когда Барни принес сок и кофе, Джеймс велел приготовить машину к восьми. Не глядя на Барни, он добавил:

— Я должен навестить мать. Она в больнице.

Он услышал, как Барни охнул.

— В больнице? Что-то серьезное? — Барни был искренне огорчен известием.

— У нее был сердечный приступ, но мне сказали, что это не опасно. Я только что звонил, и сестра сказала, что она чувствует себя удовлетворительно, что бы это ни значило. Сейчас к ней не пускают, поэтому сначала я заеду в офис, а потом тебе придется отвезти меня в больницу. Ты не сможешь заехать в цветочный магазин, пока я буду на работе, и выбрать цветы?

Барни кивнул.

— С радостью, сэр. Мне очень грустно слышать, что мадам больна. Я и Инид, мы всегда любили вашу матушку. Глоток чистого воздуха, вот чем она была, пока жила в доме. Нам жаль было, когда она ушла. Почему только она не взяла вас с собой?

Барни удалился, прежде чем Джеймс успел посоветовать ему оставить свое мнение при себе. Но вряд ли он стал бы говорить это Барни. В конце концов, разве сам он думал иначе? За что же Барни-то винить?

Войдя в офис, он увидел там мисс Ропер, разбирающую большую пачку писем. Она, как всегда, окинула его внимательным взглядом, и Джеймс вдруг вспомнил, как поначалу она каждый раз при его появлении проверяла, свежая ли на нем рубашка, правильно ли выбран галстук, как начищены туфли и отглажен костюм.

Впервые ему пришло в голову, что у него две приемные матери — Инид и мисс Ропер. Говорил ли он когда-нибудь, как благодарен за все, что они сделали для него? Конечно, нет. До этой секунды он принимал все как должное, не обращая внимания на их заботу.

— Доброе утро, — сказала мисс Ропер, а тон ее добавил, что она на это надеется, несмотря на его вчерашнее настроение.

Он постарался придать голосу бодрость.

— Нам нужно быстро разобраться с самыми важными делами, мисс Ропер. Мне придется отлучиться в десять. Есть в почте что-нибудь срочное?

Она явно любопытствовала о причине спешки, но не стала задавать вопросов — только подала несколько отложенных в сторону писем. Они немедленно разобрались с почтой, потом Джеймс сел за стол и продиктовал несколько указаний и писем, после чего взялся за телефон.

Было уже десять, когда он закончил последний разговор. Он взглянул на часы и вздохнул.

— Когда вернусь — не знаю.

— У вас обед с председателем «Хортли энтерпрайзиз». Отменить?

— Возможно, придется. Где мы встречаемся?

— В вашем клубе.

— Да, теперь вспомнил. Он тоже член клуба. Позвоните его секретарю и передайте мои извинения. Скажите, я скоро свяжусь с ним, чтобы назначить новую встречу.

Мисс Ропер сделала заметку в блокноте.

— Да, сэр. А после обеда? — Она прочитала список встреч, и Джеймс заколебался.

— Не знаю. Может быть, успею. Я позвоню, если сорвется. Если я срочно понадоблюсь, позвоните Барни в машину. — Он не собирался говорить о матери, но вдруг решился: — У моей матери был небольшой сердечный приступ, и сейчас она в больнице. Я должен навестить ее и не знаю, что меня там ждет. Возможно, придется задержаться.

Мисс Ропер изменилась в лице.

— О, я так сочувствую, — искренне сказала она. — Приступ был сильный?

— К счастью, нет, как мне сказали, но сам я ее еще не видел. Это случилось вчера вечером.

— Передайте ей мои пожелания скорейшего выздоровления.

Он кивнул и улыбнулся.

— Обязательно. Спасибо, мисс Ропер.

Он заметил удивление в ее глазах и слегка покраснел. Разве он не всегда был с ней вежлив? Честно говоря, нет. Если хочешь добиться успеха в современном бизнесе, нельзя допускать ни одной ошибки, а это требует сосредоточенности, энергии, напряжения и жесткости, которая сказывается на повседневных отношениях с персоналом. Возможно, так образовалась раковина, в которой он замкнулся, держа людей на расстоянии. Надо с этим что-то делать.

Выходя, он чуть не наткнулся на блондиночку, которая, увидев его, издала слабый вопль ужаса и принялась лепетать извинения,

— Извините, я опоздала. Я проспала, пропустила поезд…

— Не ко мне. Объясните все мисс Ропер. Она занимается офисом, — сказал Джеймс, решительно проходя мимо, но ласково улыбаясь, отчего девушка пришла в еще больший ужас.

Барни ожидал, как было велено. На заднем сиденье машины лежал огромный букет весенних цветов: золотистые нарциссы на длинных стеблях, розовые и белые тюльпаны, фиолетовые и бело-желтые фрезии. Запахи ошеломляли в тесном пространстве машины. Не будь он столь подавлен, цветы помогли бы ему почувствовать вкус к жизни.

— Надеюсь, это то, что вы хотели, — сказал Барни, с надеждой заглядывая ему в глаза.

Джеймс заставил себя улыбнуться и кивнул.

— Чудно. Спасибо, Барни. Уверен, они ей понравятся. Не знаю, как долго я пробуду в больнице, так что ты можешь ехать домой, когда доставишь меня. Я возьму такси, когда освобожусь.

Движение на дорогах было оживленным, и до больницы добирались дольше, чем рассчитывал Джеймс. Часы показывали половину одиннадцатого, когда Барни подъехал ко входу в больницу, развернулся и открыл дверцу.

— Не могли бы вы передать наилучшие пожелания мадам? От меня и Инид. Мы надеемся, что она скоро поправится, и очень хотим побыстрее увидеть ее снова.

Джеймс кивнул.

— Да, я скажу ей. — Он понял: они ожидают, что Джеймс скоро перевезет мать домой. Впервые увидев ее в «Кедрах», Джеймс мог бы поклясться, что о такой возможности не может быть и речи. Как быстро все меняется, как быстро он привыкает к идеям, которые недавно считал совершенно неприемлемыми.

Нет, он все еще не знает, сможет ли простить ее, забыть прошлое настолько, чтобы перевезти ее домой и жить вместе. Еще нет. Он не примет опрометчивого решения. Слишком он пуганая ворона, чтобы садиться на первый попавшийся куст. И в любом случае он никогда больше с Пейшенс не встретится. Он вспыхнул при этой мысли. Неужели для него собственные желания важнее счастья матери?

Прежде он бы непременно вспомнил, что именно так и поступила с ним мать, значит, она сама это заслужила.

Сердечный приступ изменил все за один вечер. Сегодня он думал совершенно по-другому. Теперь он срочно должен решить, что делать с матерью. Конечно, она может сказать, что хочет остаться с Пейшенс. В конце концов, там живут ее друзья. Дом полон людей ее возраста, не говоря уже о детях и животных. Кто не предпочтет этот очаг его пустому, безмолвному дому? Но он должен предоставить выбор ей, пригласить ее.

Придя в палату к матери, он застал ее спящей. Руки лежали поверх белого полотняного покрывала, а трубки, которыми она была подсоединена к различным приборам, придавали ей вид инопланетянки.

Медсестра позволила ему постоять у кровати, забрала у него цветы, расставила их в несколько ваз и кивнула на дверь, приложив палец к губам. Джеймс послушно удалился на цыпочках, морщась от громкого скрипа своих кожаных подошв.

— Можете подождать в коридоре, если хотите. Возможно, она скоро проснется. Она лишь дремлет. Состояние удовлетворительное. Ей нужен только отдых. Я позову, если она проснется. Или приходите после обеда.

— Она поправится? — хрипловато спросил он. — Я имею в виду, насколько серьезен был приступ?

— Очевидно, достаточно серьезен для госпитализации, а это значит, что ей придется изменить образ жизни. Специалист даст ей подробные объяснения.

— Могу я с ним увидеться?

— Сейчас его нет. Вы можете увидеть его после пятичасового обхода.

— Пять часов? Хорошо, я вернусь к этому времени. Если я понадоблюсь, вот мои телефоны. — Он написал номера на листке бумаги и подал его сестре, но не ушел из больницы, а присел на стул в коридоре.

Его знобило. Наверное, он был в шоке, увидев мать на этой белой кровати — маленькую, бледную. Она выглядела такой старой и больной. Неужели она умрет, несмотря на то, что сказала сестра?

Джеймс был так расстроен, что о деловых встречах не приходилось и думать. Он позвонил в офис со своего сотового телефона и велел мисс Ропер отменить все послеобеденные встречи.

— Да, сэр. Я сделаю это немедленно, — сказала она и спросила: — Как ваша мать?

— Она спит. Сестра говорит, что все будет хорошо, но… — Он запнулся и сглотнул.

— Но что? — переспросила мисс Ропер.

— Но мне показалось, что она выглядит ужасно. Я все расскажу, когда увидимся, мисс Ропер.

Он отключил телефон, чувствуя себя очень странно. Голова кружилась, и мысли путались. Он боялся потерять сознание и опустил голову на колени, ожидая, когда пройдет недомогание.

— Джеймс? Что с вами? Она не… — В голосе Пейшенс звучала тревога.

Он выпрямился слишком быстро, и голова закружилась, будто сунутая в стиральную машину.

На девушку больно было смотреть. Огненные волосы обрамляли невероятно бледное лицо. Зрачки огромных потемневших зеленовато-карих глаз превратились в болезненные точки. Он прикрыл глаза. Сердце бешено колотилось.

— Джеймс, что случилось? Скажите мне, — настаивала она.

Он понял, какого ответа она боится, и быстро помотал головой.

— Нет, она жива. Спит. Я сижу здесь в надежде, что она проснется.

Девушка издала долгий вздох облегчения и порывисто села на стул рядом с ним.

— Слава Богу. Когда я увидела вас таким подавленным, я подумала… Но почему вы так расстроены?

Он поморщился.

— Неважно себя чувствовал. — Она вгляделась в его лицо, и Джеймс поторопился заверить: — Сейчас все в порядке.

Она походила на весну в своем лимонно-зеленом платье-тунике и в темно-зеленом пиджаке. Он почувствовал, как поднимается настроение при взгляде на нее.

— Сестра сказала «удовлетворительно», но ведь они всегда так говорят, правда? Успокоительная форма, которая ничего не значит.

— Они не стали бы лгать, Джеймс. Когда они говорят, что состояние удовлетворительное, я думаю, так оно и есть. Иначе у них были бы неприятности, если бы она умерла. Разве не так?

— Думаю, вы правы. — Он окинул взором ее стройную фигурку. Для кого она так оделась? Собирается на свидание после больницы?

— На что вы смотрите?

— Я ни на что не смотрю, — возразил он.

— Нет, смотрите. Вам не нравится мое платье? Или это туфли заставили вас поморщиться?

— Конечно, нет. Я не морщился. То есть я… не делал ничего подобного. — Он понимал, что оправдывается, бормочет как дурак. Вечно с ней так получается. А он-то всегда гордился своим самообладанием. Где оно теперь? Надо собраться.

Вышла сестра и посмотрела на них обоих.

— Я думала, вы ушли, — сказала она Джеймсу. — Ждать совершенно нет смысла. Лучше вернуться после обеда.

— Как она? — спросила Пейшенс женщину, которая дружески улыбнулась в ответ.

— А, здравствуйте еще раз. Это вы привезли ее, верно? Я вас помню. Сегодня гораздо лучше. Думаю, мы ее долго не продержим — всего несколько дней.

— Чудесно. Ну, так я приду проведать ее позже.

Они вышли из больницы вместе. Джеймс мрачно молчал. Он не знал, что сказать. На улице Пейшенс взглянула на него.

— Вас привез шофер? Он ждет?

— Нет, я собирался вернуться на такси.

— Я на машине. Могу подвезти вас.

— Не знал, что у вас есть машина.

— Я бы без нее не справилась. Особенно с покупками. Ради экономии я покупаю все оптом.

Она повернула направо и пошла к больничной автостоянке. Джеймс следовал за ней по пятам. Пейшенс остановилась у старого красного, изрядно помятого «универсала».

— Залезайте. Куда вам? В офис?

Он сел и посмотрел на часы. Оказывается, уже около двенадцати.

— Вы с кем-нибудь обедаете?

Она села за руль.

— Только с продуктовой тележкой по дороге домой.

Сердце Джеймса пропустило удар. Значит, она не встречается с тем парнем!

— Позвольте угостить вас обедом, — небрежно предложил он.

В ее голосе прозвучала насмешка:

— Вовсе не обязательно предлагать мне обед, Джеймс, только потому, что я предложила подбросить вас.

Она невыносима. Почему нельзя просто принять предложение? Он нахмурился.

— Я приглашаю вас, потому что мне этого хочется.

Она опустила позолоченные солнцем ресницы, и глаза блеснули за ними, как водная гладь сквозь камыши.

— Тогда принимаю с удовольствием. Куда мы поедем?

— Я закажу где-нибудь. — Он достал маленький сотовый телефон из внутреннего кармана и быстро набрал номер.

Барни ответил через несколько секунд:

— Алло? Дом Ормонда.

— Здравствуй, Барни. Инид сможет приготовить обед на двоих?

— Конечно. Мадам возвращается домой? Ей лучше?

— Ей лучше, но она еще в больнице. — Он помолчал и кратко добавил: — Обед не для нее. Мы будем минут через двадцать.

— Будут какие-нибудь заказы для Инид? Сегодня утром она наполнила холодильники и шкафы. Может приготовить все, что захотите.

— Что-нибудь особенное, — сказал он и отключился.

Пейшенс завела двигатель. Не глядя на него, она произнесла:

— Я правильно поняла — мы обедаем у вас дома?

— Вы не возражаете?

Она быстро взглянула на него.

— При условии, что вы предлагаете только обед.

Пока она выводила машину со стоянки, Джеймс спросил, темнея:

— Что вы имеете в виду?

Пейшенс с неожиданным для Джеймса искусством влилась в поток машин. Она водила гораздо лучше, чем Фиона, хотя была моложе и, видимо, менее опытна.

— Бросьте, Джеймс, — пробормотала она. — Думаете, я забыла вчерашнее? Обед — да. Секс — нет. Ладно?

— Я вас прекрасно понял вчера, — сказал он, глядя на дорогу. — Вы будете в полной безопасности.

Он уже жалел, что пригласил ее на обед. Ясно ведь, что он ей неинтересен. Остаться с ней наедине, понимая это, будет болезненно и унизительно.

Горечь поднялась в его груди. Почему все это случилось с ним? За что? Не познав родительской любви в детстве, он столько лет шел к своей первой любви, и вот влюбился в женщину, которая его не выносит. А он сходит с ума от нее, он весь поглощен страстью и не может выбросить ее из головы ни днем, ни ночью. Какой-то черный юмор.

Всю дорогу до Риджентс-парк Джеймс молчал. Легкий весенний ветерок шевелил его черные волосы, а он глядел в полуоткрытое окно на людные улицы, не видя ни спешащих людей, ни магазинов и деловых зданий, ни машин. Мысли были заняты сидящей рядом девушкой, ее маленькими руками, твердо и уверенно управляющими машиной. Вот уже сколько дней она не выходит у него из головы, ее четкий образ преобладает над всеми мыслями, а остальное поблекло, как сумеречные тени. О чем же он думал до встречи с ней? Как проводил свои дни? Вспомнить оказалось трудно, но он точно знал, что его прошлая жизнь не имела большого значения.

— Перестаньте дуться на меня! — сказала вдруг она, и он, вздрогнув, одарил ее холодным взглядом.

— С чего вы взяли?

Почему она разговаривает с ним, как с ребенком? Женщины обожают покровительствовать. Наверное, потому, что это они рожают детей, воспитывают их, ведут домашнее хозяйство. Они всегда уверены, что правы во всем.

— Конечно, дуетесь. Вы уже десять минут сидите с мрачным видом и кипите от возмущения. Если ваше настроение не переменится, хорошенький нас ждет обед.

Мечтательное настроение исчезло немедленно. Он не мог сказать, насколько она ошибается, не мог открыть своих истинных чувств, а потому яростно контратаковал:

— Пытаетесь избежать обеда со мной, верно? Чисто по-женски. Вы ищете оправданий своему отказу пообедать со мной и потому пытаетесь обвинить во всем меня.

Она затормозила у светофора на Свис-коттедж. Положив руки на руль, повернулась к нему:

— Не у меня сейчас гадкое настроение.

— Если я злюсь, то лишь потому, что вы обвинили меня в приглашении на обед с целью затащить вас в постель.

— А чего вы ожидали после вчерашнего? Я ведь пришла только для того, чтобы сказать, что ваша мать очень больна. Менее всего я могла ожидать, что вы на меня наброситесь. А у мужчин на уме только секс.

Он был слишком зол, чтобы позволить себе вступить в перепалку. Оставалось отвернуться и стиснуть зубы. Но лучше бы он этого не делал. Блондинка в остановившейся рядом голубой спортивной машине, очевидно, слышала их разговор и теперь заговорщически подмигнула Джеймсу.

Джеймс ответил ей возмущенным взглядом и снова повернулся к Пейшенс. Она видела его обмен взглядами с блондинкой в голубой машине. Джеймс не верил своим глазам: Пейшенс подмигнула в ответ.

Женщины! — горько подумал он. Дочери Евы. Обожают заговоры против мужчин, всегда готовы втайне посмеяться, сыграв над нами очередную шутку. Не удивительно, что их называют противоположным полом — женщины всегда против мужчин. Раньше, когда миром правили мужчины, женщинам приходилось скрывать это, но теперь, когда феминизм изменил мир, женщины вступили с мужчинами в открытую конфронтацию. Им нужна теперь война, а не любовь.

Зажегся зеленый свет, и они тронулись.

— Так что же мы решаем? — спросила Пейшенс.

Он вздрогнул, очнувшись от своих мрачных мыслей.

— О чем вы?

— Обедать или не обедать? Вы и дальше намерены терзаться из-за моих слов и дуться?

— Я всегда вежлив с гостями, — сказал он. Даже с гостьями, которые не прочь подшутить над ним с другими женщинами.

— Я знаю, каким вы умеете быть холодным. Это может совершенно лишить меня аппетита.

Они уже были на Риджентс-парк и двигались по окружающему парк круговороту улиц. Сегодня здесь было много народу. Люди наслаждались солнцем и теплой весенней погодой на зеленых лужайках, кормили хлебными крошками уток в каналах или шли в знаменитый лондонский зоопарк. Впереди родителей бежали вприпрыжку ребята. Влюбленные сидели, держась за руки, под деревьями или целовались на траве.

В зимние месяцы на тропинках парка появлялись только редкие прохожие, сокращающие путь на работу, да хозяева с собаками. Влюбленные в холодную погоду предпочитают целоваться в других местах. Но лишь только начинается весна, лондонцы, как ласточки, возвращаются в парк. Джеймс со смешанным чувством зависти и отвращения наблюдал за одной из пар. По тому, как они приникли друг к другу, заглядывая в глаза, видно было, что эта юная пара охвачена страстью. Он никогда не лежал вот так на траве в парке. Образование и происхождение не позволяли забываться.

Он представил, как они с Пейшенс гуляют, взявшись за руки, под этими плакучими ивами, останавливаясь под зеленым шатром ветвей, чтобы поцеловаться, и совсем расстроился. Никогда этого не будет, как бы сильно он ни хотел.

— Вы хоть слушаете? — возмутилась Пейшенс. Сверкнув глазами, Джеймс повернулся к ней.

— А разве у меня есть выбор? Когда вы начинаете пилить, от вас никуда не денешься. Со стороны можно подумать, что мы женаты! Чего вы от меня хотите? Чтобы я умолял вас пообедать со мной? В таком случае вам не повезло. Я не намерен падать на колени ни перед вами, ни перед какой-либо другой женщиной.

Причиной грубости было лихорадочное желание поцеловать ее, погладить по щеке, пропустить сквозь пальцы рыжие кудри, но она не должна была это знать.

Она подъехала к его дому и повернулась к Джеймсу.

— Видите? Мы еще не начали обедать, а уже кричим друг на друга. Я лучше не пойду. Извинитесь за меня перед поварихой. Надеюсь, я доставила ей не слишком много хлопот.

Отчаяние схватило его за горло. Он не должен отпустить ее. Как он может узнать ее лучше, если они никогда не остаются наедине? У нее дома слишком людно, слишком суматошно. Но он не станет унижаться ради того, чтобы она осталась. Самоуважение и чувство собственного достоинства не позволят. Подумай, твердил он себе, что ты можешь сказать ей такое, чтобы она осталась? Голова была в тумане. Он заставил себя сосредоточиться, и вдруг в мозгу промелькнула блестящая идея.

Стараясь казаться холодным и безразличным, он пожал плечами и небрежно произнес:

— Если вы настаиваете, я не буду спорить. Я только очень надеялся серьезно поговорить с вами о будущем матери. Мне показалось, для вас это важно и вы захотите обсудить, как быть с ней дальше. Но, разумеется, если я ошибся, давайте забудем.

Карие глаза впились в серые, выискивая там намек на скрытые намерения. Он ответил прямым взглядом, очень надеясь, что не выдаст ничего лишнего. Она, конечно, намного моложе его, но удивительно по-взрослому ведет себя в сложных ситуациях.

Пейшенс пришлось взрослеть очень быстро, когда умерли родители и на нее легла ответственность за младших братьев и сестру. Нельзя не восхититься тем, как она справилась с задачей.

Многие девушки ее возраста стремились бы к развлечениям, свиданиям, новым платьям, вечеринкам, пока молодость позволяет наслаждаться жизнью. Совсем немногие готовы посвятить себя тяжелому домашнему труду, стряпне, старикам, детям и животным. У Пейшенс остается так мало времени на себя! А раздражения, желания все бросить он не замечал.

— Конечно, я думаю о ней! — сказала девушка, нахмурившись.

— Хорошо. Тогда пойдемте и поговорим за обедом.

Джеймс открыл дверцу, не давая ей одуматься, спрыгнул с высокой подножки и обошел машину, чтобы помочь Пейшенс. Но она уже стояла на земле.

Она задержалась на дорожке, чтобы полюбоваться его садом.

— Ну не прелесть? — воскликнула она, восхищаясь розовыми цветами миндаля на голых черных ветвях. — А сколько у вас весенних цветов! Только посмотрите на эти нарциссы и гиацинты! Наш сад никогда не бывает в таком безупречном состоянии. Это просто невозможно, когда в доме столько детей и собак, не говоря уже о курах.

— Думаю, для вас дети и собаки важнее порядка в саду. А куры, наверное, приносят горы яиц, — сухо заметил Джеймс, и она рассмеялась, отчего в уголках рта появились маленькие ямочки.

— Да, конечно. Но все-таки красивого сада тоже хочется!

— А я бы предпочел ваш сад. У меня никогда не было своего тайного домика, как у Тома и Эмми. Я им завидую.

— А у меня в их возрасте был. Я проводила там многие часы и возвращалась домой вся в грязи и пятнах от травы.

Барни открыл дверь и стоял, пропуская их, с одобрением и даже облегчением на лице. Пейшенс улыбнулась ему.

— Здравствуйте, Барни, — сказала Пейшенс. — Как поживаете?

Он просиял.

— Очень хорошо, мисс, спасибо. Вы хорошо выглядите. Надеюсь, мадам лучше?

— Она спала. Нам придется заехать к ней еще раз попозже. Но врачи не находят ничего слишком серьезного, слава Богу.

— Добрая весть. Давайте сюда ваш пиджак. — Барни помог ей раздеться и аккуратно повесил пиджак себе на руку. — Обед будет на столе через десять минут, сэр. Подать напитки сначала?

— Я сам приготовлю, — сказал Джеймс с легким раздражением. От разговора Пейшенс с Барни у него осталось впечатление направленного против него заговора. Они так говорили о его матери, что становилось ясно: оба считали ее скорый переезд сюда делом решенным. Чья это жизнь? Его или их?

Он провел Пейшенс в гостиную, жестом указал на кресло.

— Что будете пить?

— Только минеральную воду, пожалуйста.

Он не удивился и не стал уговаривать. У Джеймса создалось впечатление, что она вообще мало пьет. За ужином у нее дома он заметил, что Пейшенс лишь пригубила красного вина. Воля у этой девушки была сильнее, чем у любой знакомой ему женщины, включая Фиону.

— Газированной?

Она кивнула, и Джеймс открыл бутылку газированной минеральной воды, налил в высокий стакан и помедлил со льдом в руках, вопросительно глядя на нее.

— Лед?

— Нет, спасибо, от него она делается пресной. Если можно, ломтик лимона.

Он отрезал кружочек и бросил в стакан, потом налил себе джина с тоником, добавил льда. Подав Пейшенс ее стакан, Джеймс сел в кресло напротив.

Она окинула взглядом комнату и остановилась на портрете его отца. Отец тогда был еще молод, но почему-то казалось, что он уже в годах. Художник изобразил его в кабинете, сидящим за покрытым зеленой кожей рабочим столом, за которым теперь каждый день работал Джеймс. На отце была обычная для Сити одежда: серый костюм, серый шелковый галстук, белая крахмальная рубашка. В окне за его спиной виднелись серые городские крыши и серое утреннее небо. От всей картины оставалось впечатление зимы, официальности, скованности.

Пейшенс перевела хмурый взгляд на Джеймса.

— Он всегда был таким холодным, как выглядит здесь?

— Всегда.

Она кивнула, не отводя взгляд, и слегка нахмурилась.

— Вы очень похожи на него.

— Внешне, — согласился он ровным, бесстрастным голосом.

Раньше он боялся, что превратится в копию собственного отца, но теперь был уверен, что этого не произойдет. Могло бы произойти, если бы он не встретил Пейшенс вовремя. Она была как весенний ливень, пролившийся на его жизнь. Он знал, что будет вспоминать их встречу как переломный момент, с которого он изменился до неузнаваемости. Внешне он мог выглядеть прежним, но в душе его пробудилась жизнь, тонкие ростки устремились из темных, ледяных глубин к теплу и свету. Она была дождем, породившим в нем новую жизнь.

Что будет, если она исчезнет из его жизни? Он не хотел даже думать об этом.

Джеймс с трудом сглотнул и приступил прямо к делу:

— Когда моя мать вернется из больницы, что будет с ней дальше? Ей нужна будет сиделка? Для вас это слишком обременительно. Конечно, она могла бы приехать сюда, и я могу нанять медсестру, которая будет заботиться о ней, но захочет ли она этого?

Пейшенс ответила саркастической улыбкой:

— Вы прекрасно знаете, что она хочет быть с вами!

— Вы в этом уверены? Подумайте. Если она переедет сюда, она будет одна весь день, пока я на работе, а у меня еще и постоянные встречи по вечерам. Я ужинаю вне дома с друзьями и клиентами по нескольку раз в неделю, прибавьте к этому приглашения на уикенды и деловые поездки. Она нечасто будет меня видеть, понимаете?

Хмурясь, Пейшенс медленно произнесла:

— Я понимаю, но она будет жить в своем собственном доме.

— Вы не боитесь, что ей будет недоставать Лавинии, Джо и других? Мне показалось, что матери хорошо с вами, не говоря уже о детях. Все это создает атмосферу семейной жизни. — Он сделал глоток джина. Взгляд упал на портрет отца, и брови Джеймса сошлись в одну линию. — Она никогда не была счастлива здесь. Я не могу запереть ее тут, пока не буду уверен, что она хочет именно этого.

Пейшенс задумчиво покусывала нижнюю губу.

— Мне это не приходило в голову. Возможно, вы правы. Ей нравится общество в моем доме. Она хорошо ладит с Лавинией и любит детей. Что ж, ответ очевиден. Спросите ее саму. Она единственная, кто знает, чего ей хочется на самом деле.

Он кивнул.

— Когда? Подождать, пока ее выпишут, или спросить сегодня?

— Я думаю, лучше будет подождать, пока она вполне оправится после приступа. Вы согласны?

— Менее всего я хочу волновать ее, — произнес он в тот самый момент, когда вошел Барни сообщить, что обед подан.

Пейшенс с интересом осматривала большую столовую с мебелью красного дерева, толстым ковром и красными бархатными шторами. На обеденном столе в свете люстры блистали серебро и хрусталь. В центре стояла круглая ваза с весенними цветами. Приборы Барни поставил друг против друга, чтобы обедающим было удобно разговаривать через стол.

Он тут же принес холодную закуску: дольки светлой зеленовато-желтой дыни, переложенные ломтиками авокадо, а поверх этого веера — маленькие креветки и земляника. Пейшенс и Джеймс с удовольствием съели прохладные фрукты.

Энид превзошла себя в живописности блюд. За фруктовым салатом последовало суфле из сыра и шпината, поданное с зеленым салатом. Барни принес шоколадный мусс к пудингу, и Пейшенс была в восторге.

— Никогда не ела ничего подобного, — сказала она Барни. — Легкий, как воздух. Мне пришлось съесть поскорее, не то мусс улетел бы с тарелки.

— Передай Энид, что она волшебница, — поддержал Джеймс. — Как можно было приготовить этот дивный обед за такое короткое время?

— Ну, мусс у нее был готов, а вот все остальное действительно экспромт.

— Никогда не ела таких вкусностей. Я должна буду сходить и пожать ей руку.

— Уверен, она рада будет познакомиться с вами, мисс. — Барни принес поднос с кофе. — Вы будете пить здесь или в гостиной?

— В гостиной, — решил Джеймс и направился туда, понимая, что так Барни будет удобнее убрать со стола.

Барни отнес в гостиную серебряный поднос, поставил его на низкий столик, налил две чашечки кофе, предложил сахар и сливки и вышел.

Пейшенс обвела глазами комнату и нахмурилась, будто что-то ее раздражало.

— Что теперь? — нетерпеливо спросил Джеймс, хмурясь в ответ.

Она изобразила невинность в карих глазах.

— Что?

— Мне уже знакомо это выражение вашего лица. Что вам не нравится в комнате?

— Я думала не о ней, а о столовой.

— И что же с ней?

— Викторианская, — твердо заявила она. — Прямо как сцена из фильма по какому-нибудь роману — тяжелое темное дерево и масса красного бархата. Я бы задохнулась, если бы пришлось жить среди такой мебели.

— В каком же доме хотели бы жить вы?

— Больше всего мне нравится мой собственный.

Он посмотрел в свою чашку.

— Тем не менее в один прекрасный день вы выйдете замуж и должны будете переехать.

— До этого еще далеко. Я обещала детям, что мы не покинем наш старый дом, пока все они не вырастут. Я не могу нарушить обещание.

— Значит, если вы выйдете замуж…

— Мужу придется жить с нами.

Она потянулась за кофейником, чтобы налить себе еще кофе, но Джеймс опередил ее, поднял массивный серебряный кофейник и налил ей.

Когда он подавал чашку, их пальцы соприкоснулись. Джеймс тихонько вздохнул, и глаза их встретились.

Ее розовые губы дрожали, вне всяких сомнений. Что это значит? Мысли и чувства мешались в его голове.

В это время к дому подъехала машина, и они оба услышали, как кто-то пошел по длинной дорожке к дому. Резко зазвенел звонок входной двери.

— Кого это могло принести сюда в обеденное время? — Джеймс прислушался к спокойным шагам Барни в холле. Открылась входная дверь, и раздался знакомый властный голос. Джеймс напрягся.

Только не Фиона! Что она здесь делает?

Пейшенс явно было неловко. Кажется, она тоже узнала ледяные нотки голоса Фионы.

Они слышали возражения Барни, потом звук высоких каблуков. Дверь в гостиную резко распахнулась. Джеймс мог ожидать этого — и все же вздрогнул, как испуганный заяц, встретившись глазами с ледяным взглядом Фионы.

— Так она снова здесь! А может быть, и не уходила? Она была тут всю ночь?

Пейшенс порозовела и произнесла, задыхаясь:

— Послушайте, я пыталась объяснить вчера вечером: я ухаживаю за его матерью, поэтому и приехала сказать, что у нее был сердечный приступ.

— Его мать умерла!

— Нет, она жива, но очень больна. Мы только что навещали ее в больнице, и Джеймс захотел поговорить о том, как устроить ее будущее. Поэтому он пригласил меня пообедать.

Некоторое время Фиона обдумывала ее слова, глядя на поднос с пустыми кофейными чашками.

— Вы сиделка? — Тон был оскорбительно небрежным. Пейшенс это не очень понравилось, но она вежливо ответила:

— Нет, я держу пансион для престарелых, где жила до сих пор миссис Ормонд. Так я познакомилась с Джеймсом, мистером Ормондом.

— Я ничего не понимаю, Джеймс, — сказала Фиона, обращаясь теперь к нему. — Ты никогда не упоминал о матери. Я была почти уверена, что ты говорил о ее смерти.

Он пожал плечами:

— Многие годы я не получал от нее никаких вестей. Для меня она была почти мертва. Родители развелись, когда я был совсем маленьким. Я никогда не думал, что снова увижу мать, для меня было настоящим потрясением, когда она снова появилась. — Потом он нетерпеливо добавил: — Фиона, что ты делаешь здесь?

— Мой отец хотел поговорить с тобой и звонил в офис. Там сказали, что тебя нет на работе, потому что у твоей матери сердечный приступ. Разумеется, мы очень удивились. Мы думали, что твоя мать давно умерла. Честно говоря, мы решили, что это не более чем выдумка, маскирующая твое нежелание говорить с нами. Поэтому я и приехала выяснить, что же на самом деле происходит. Почему ты не мог сказать мне об этом вчера вечером?

— Я думал о другом, — кратко ответил он. Ее голубые глаза впились в лицо Джеймса, пытаясь прочитать намек на его истинные мысли и чувства.

— Мне казалось, что ты захочешь объясниться со мной. Или мое мнение тебя больше не интересует?

— Конечно, интересует! — вмешалась Пейшенс. — Разве вы не знаете, как это с ним бывает? Он не может говорить о своих чувствах. Его ужасный отец приучил его быть всегда сдержанным, не распускать нюни и все такое. Он просто не в силах признать, что тоже способен чувствовать. Он боится проявить свои чувства. — Она встала. — Пока я здесь, он и рта не раскроет, так что я лучше пойду к Барни и Инид. Я все равно хотела с ними познакомиться. Оставляю Джеймса вам.

Джеймс вскочил, но она успела выскользнуть из комнаты и прикрыть за собой дверь. Что ж, ничего не попишешь. Какие еще нужны доказательства? Она не оставила бы его наедине с Фионой, если бы хоть чуть-чуть интересовалась им. Уж он-то точно не оставил бы ее с другим мужчиной, даже с тем вечно таскающимся за ней мальчишкой. Любовь превращает человека в яростного собственника и ревнивца, а она его не любит. Джеймс почувствовал холод в сердце.

— Эта девица считает, что знает тебя лучше, чем я, — отметила Фиона. — Как долго вы знакомы?

Джеймс посмотрел на нее пустыми глазами, не сразу поняв, о чем его спрашивают.

— Она же сказала. С тех пор, как я узнал, что моя мать живет в ее пансионе.

— Значит, несколько месяцев?

— Дней, — сказал он, подумав про себя, что эти дни стоят многих лет, так много произошло с ним с тех пор, когда Пейшенс ворвалась в его офис.

Фиона удивленно подняла подведенные брови.

— Я знаю тебя несколько лет, но, похоже, эта девочка нашла ключик к тебе, который мне обнаружить не удалось.

Глаза их встретились. Джеймсу хотелось сказать: «Пожалуйста, уйди, Фиона. Просто уйди и забудь, что мы были знакомы». Но это было бы слишком грубо. Человеческие отношения так сложны, так запутанны, что слова не способны их выразить.

Вероятно, его взгляд был достаточно красноречив, потому что Фиона поджала губы и ее голубые глаза блеснули гневом. Она прямо спросила:

— Все кончено, так? Что бы ни говорила эта девочка, правда заключается в том, что между нами все кончено.

Он глубоко вздохнул: лучше горькая правда, чем неопределенность. Он должен сказать все как есть и покончить с этим навсегда.

— Да, ты права, все кончено. Извини, Фиона, я совершил ошибку. Думаю, мы оба ошиблись. Очень жаль, если я ввел тебя в заблуждение, но, говоря по совести, Фиона, не без твоей помощи. Мы приятно проводили время вместе, между нами много общего. Мы могли бы стать преуспевающими партнерами, но хорошими супругами — никогда. Я не любил тебя, и ты меня не любила. Мы не можем быть счастливы вместе.

— Так ты романтик, Джеймс! Что мне в тебе всегда нравилось, так это холодный здравый смысл. Вот уж не ожидала услышать от тебя лепет о розах и слезах!

— Влюбившись, человек меняется, Фиона. Я уже не тот, кого ты знала, или думала, что знала. Я и сам-то в себе уже не могу разобраться.

— О чем ты говоришь? Я не понимаю ни слова. Полнейшая бессмыслица.

— Напротив, я вижу в этом больше смысла, чем во всей своей предыдущей жизни.

— Ты действительно думаешь, что будешь счастлив с этой скучной, ничем не примечательной девочкой?

Он выпятил челюсть и гневно сверкнул глазами:

— Не трогай Пейшенс.

На ее губах появилась циничная улыбка, она вдруг стала уродлива. Красота этой женщины — тонкая оболочка. Сними ее, и то, что откроется, будет вовсе не красиво.

— Ну хватит. Не лги мне. Думаешь, я не заметила, как ты на нее смотришь?

Он ужаснулся. Неужели все так очевидно? Голос Фионы изменился, стал приторно-сладким.

— Джеймс, будь же благоразумен. Она тебе не пара. Начать с того, что она слишком молода. А кроме того, эта наивная простушка не умеет ни одеваться, ни вести себя. Конечно, она хорошенькая на первый взгляд, и энергии ей не занимать. Очень напористая девица. Но все твои друзья будут в ужасе. Ты станешь посмешищем. Мужчины в твоем возрасте часто увлекаются юными девочками из простонародья. Но это временное помешательство. Ты переболеешь без больших осложнений, если только не дойдешь до такой глупости, чтобы жениться на ней! Неужели ты не видишь, что она совершенно тебе не подходит? Она никогда не научится разговаривать с твоими друзьями и правильно вести дом. Через несколько недель тебе станет с ней нестерпимо скучно, а избавиться от нее будет стоить очень дорого.

Джеймс вдруг разозлился так, что уже не мог сдерживаться.

— Это ты так думаешь. А вдруг ты ее недооцениваешь? Может быть, в ней есть много такого, о чем ты даже не подозреваешь.

— Ты имеешь в виду секс? — Фиона посмотрела на него сквозь ресницы. Она что-то оценивала и подсчитывала. — Ты уже спишь с ней? Может быть, оно и к лучшему — побаловаться вне своего круга, пока не убедишься, что эта девица не подходит для твоего стиля жизни.

— Ты сама заметила, что Пейшенс невинна и проста. Нет, я не сплю с ней. Она не из тех, с кем можно переспать мимоходом. Но если бы и спал, тебя это не касается. — Он повернулся и направился к двери, но Фиона схватила его за руку и произнесла задыхаясь, с пылающим лицом:

— Я говорила, что предпочитаю подождать с постелью до брака, но я не фригидна, Джеймс. Просто я хотела, чтобы все было красиво. Это может быть чудесно!

Он смутился.

— Пожалуйста, Фиона, это нас ни к чему не приведет.

Казалось, она его не слышит. Ей обязательно надо было сказать то, зачем она пришла сюда.

— Что бы ни делала эта девочка в постели, я могу сделать лучше, потому что мы с тобой люди одного круга, из одного мира. У нас гораздо больше общего.

Глядя на нее сверху вниз, он недоумевал: неужели он действительно сумел убедить себя, что у них с Фионой есть что-то общее? На поверхности — да, но не внутри. Она не только холодна, у нее дешевый, примитивный ум. Она знает цену всему, но ни в чем не способна увидеть настоящую ценность.

Придвинувшись ближе, она обхватила руками его шею, прижалась всем телом. Джеймс замер, не желая отталкивать ее, но еще менее желая, чтобы она прикасалась к нему. Густо покраснев, отводя глаза, он пытался придумать вежливый способ прекратить жуткую сцену, не оскорбив Фиону.

— Нет, Фиона, пожалуйста. Не делай этого! — бормотал он, беря ее за плечи, чтобы отодвинуть. Но через мгновение она нашла ртом его губы и целовала так, как не делала никогда прежде, — раскрыв губы, с холодной чувственностью, от которой у Джеймса мурашки побежали по телу.

Он стоял в растерянности и отчаянии, не отвечая на ее ласки. Было в ее поцелуях что-то леденящее, что-то механическое и фальшивое. Фиона молча предлагала себя, но Джеймс понимал, что хочет она его денег, а не его тела.

Сзади тихо отворилась дверь, и Джеймс напрягся, пытаясь повернуть голову, но Фиона схватила ее обеими руками и притянула к своему жадному рту. Секунду спустя дверь снова закрылась.

Пейшенс! Он знал это, и сердце сжалось в груди. Что она подумала? Она увидела его в объятиях Фионы и тут же сделала заключение. Он должен был сказать, что она ошибается, что увиденное ею не имеет никакого смысла. Отчаянным движением он оторвал от себя Фиону, больше не боясь огорчить или оскорбить ее, и побежал к двери, успев открыть ее в тот самый момент, когда закрылась входная дверь в холле. Когда он выскочил из дому, Пейшенс уже отъезжала. Она даже не обернулась.

Через полчаса Барни привез его в больницу. Не сказав больше ни слова, Фиона ушла, отвернувшись, дрожа от ярости, и на этот раз он был уверен, что все действительно кончено. Для него-то все закончилось в день, когда он увидел Пейшенс, хотя потребовалось немало времени, чтобы понять это. Теперь он знал, что никогда не любил Фиону, но встреча с Пейшенс показала, что брак без любви был бы адом.

Фиона — умная женщина, она быстро поняла, что в нем происходят перемены, но тем более странно, что она так отчаянно пыталась вернуть его. Джеймс не испытывал ни капли сомнения: она тоже не любит его. Так зачем же она настаивала? Зачем пыталась соблазнить его?

Это совершенно не вязалось с ее характером. Никогда прежде она себя так не вела. Фиона всегда холодна и собранна, всегда расчетлива. В ней мало чувственности, мало эмоций. Что же ею двигало? Даже когда она целовала его, Джеймс понимал, что это делается с целью, осуществляется некая запланированная акция, к которой ее сердце не имеет никакого отношения, а тело является не более чем средством. Фиона никогда не вложила бы столько энергии во что-то нужное другому. Ее жизнь построена на фундаменте эгоизма. Ничего, кроме личного интереса, не имеет для нее никакого значения.

Надо же было, чтобы она появилась при Пейшенс!

Джеймс стоял на дорожке, полный злости и обиды на судьбу, отчаянно желая понять, что происходит в женских головах. Он должен как можно скорее поговорить с Пейшенс. Он должен догнать ее и заставить выслушать, должен объяснить, что Фиона ничего для него не значит. Он повернулся, чтобы бежать за Барни и попросить его немедленно ехать в больницу.

В этот момент в дверях появилась Фиона. Она успела прийти в себя после того, как он грубо оттолкнул ее. Ее макияж и прическа снова выглядели безупречно. Никому бы и в голову не пришло, что она может не вполне владеть ситуацией и собой. В глазах, как всегда, был арктический холод, голова высоко поднята, на лице выражение презрения.

Она прошагала мимо него, не задерживаясь, обдав волной ненависти, подошла к своему красному «астон-мартину», села за руль и рванула с места, чтобы через мгновение исчезнуть за углом.

В дверях стоял Барни.

— Стало быть, уехала, — сказал он с нескрываемым удовлетворением. — И скатертью дорожка.

Джеймс не мог не согласиться, но не мог и позволить Барни делать замечания относительно его друзей и клиентов. Он давно знал, что Барни и Энид не любят Фиону, всегда обращавшуюся с ними с оскорбительным высокомерием. Джеймс, однако, не мог позволить Барни так говорить о Фионе.

— Тебе не следует обсуждать моих друзей, — сказал он спокойно.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Барни, торопливо изображая невинное лицо.

— Хм, — сказал Джеймс и посмотрел на часы. — Поторопись, Барни, мне нужно быстро попасть в больницу. — Он был уверен, что Пейшенс поехала туда, и хотел успеть увидеть ее, чтобы не преследовать ее до Чини-роуд, где пришлось бы говорить с ней при большом стечении народа. В доме под названием «Кедры» не пройдет и двух минут, как в разговор вмешается кто-нибудь еще. Слова «личная жизнь» не имеют там никакого смысла.

Хотя Барни ехал с максимально возможной скоростью, им потребовалось почти полчаса, чтобы доехать до больницы по перегруженным в час пик лондонским улицам. Когда Барни подъехал к больнице, Джеймс стремглав выпрыгнул из машины.

Он пронесся по коридорам до кардиологического отделения и почувствовал, как упало сердце, когда, открыв дверь, увидел мать — одну. Она тут же сняла радионаушники, и теплая улыбка осветила ее бледное, осунувшееся лицо.

— Джеймс! Мне сказали, что ты приходил, пока я спала. Я боялась, что у тебя не будет времени прийти еще раз сегодня.

— Я нашел время. Мне важно было убедиться, что ты поправляешься. Как ты себя сейчас чувствуешь? — Он нагнулся, чтобы поцеловать ее в щеку, и вдохнул легкий запах знакомых с детства духов.

Ее кожа была сухой и морщинистой, как засохшие розовые лепестки. Когда-то в ее спальне стояли вазы со смесью сушеных лепестков, и маленькому Джеймсу разрешалось запускать туда руку, чтобы, достав горсть, ронять лепестки обратно, наблюдая за их медленным падением. Он на многие годы запомнил их запах. Когда она ушла, отец приказал выбросить все из ее комнаты. Но запах еще долго оставался в воздухе. Даже сейчас, заходя туда, Джеймс как будто ощущал его.

Рут подняла руку, чтобы коснуться его щеки.

— Гораздо лучше. Говорят, через несколько дней я смогу вернуться домой. Меня оставили здесь для обследования и отдыха, но сердце работает уже хорошо.

Он подвинул к кровати стул и сел.

— Ты теперь должна беречь себя. Ведь ты же не станешь рисковать?

Она поморщилась.

— Конечно, нет. Терпеть не могу больницы, в них так грустно. Особенно в таких больших, как эта. Уж я постараюсь больше сюда не возвращаться. Да, Джеймс, большое тебе спасибо за цветы. Их пришлось расставить в три вазы! С тех пор, как проснулась, я только и делаю, что смотрю на них. Правда, они изумительно пахнут?

Он посмотрел на простые массивные вазы, расставленные вокруг кровати на тумбочке и на ближайшем подоконнике.

— Пахнут фрезии, но я помню, что ты любишь нарциссы.

— «Что распускаются до ласточек весенних и ветры марта с нежностью встречают», — мечтательно произнесла Рут.

Он нахмурился, тронутый явно знакомыми словами. Откуда это?

— Шекспир, Джеймс!

— Правда? А так современно звучит.

— На то она и классика. Только не думаю, что в его время в Англии были нарциссы. Они ведь здесь недавние поселенцы, как и тюльпаны. Сумасшествие с тюльпанами пошло от голландцев в семнадцатом веке, и это было настоящее безумие — тогда луковица нового сорта стоила целое состояние. Даже не верится.

— Ты знаешь интересные вещи — наверное, решаешь много кроссвордов. — Он очень многого не знал о своей матери.

Она рассмеялась.

— Как ты догадался? Пейшенс тоже любит кроссворды. — Показав на вазу с фруктами, мать добавила: — Это она принесла. Я совсем не ем. Жалко, что они пропадают. Возьми что-нибудь — лучше всего мандарин. Они такие вкусные.

Джеймс покачал головой.

— Спасибо, я только что пообедал. — Помолчав, он добавил с деланной небрежностью: — Пейшенс уже была здесь днем?

Мать пытливо заглянула ему в глаза.

— Да, забежала на минутку. Ей нужно было срочно возвращаться. Она выглядела подавленной. Вы не поссорились?

Чересчур волнуясь, он еле выговорил:

— Подавленной? Почему ты так решила? Что она говорила?

Мать положила руку на его ладонь, и прикосновение сухой, как бумага, кожи было приятно-успокаивающим.

— Ничего она не сказала, но я поняла — что-то случилось. Я очень люблю Пейшенс. Не обижай ее, Джеймс.

— Ни за что на свете! — Слова царапали пересохшее горло. Он шумно вздохнул, беря себя в руки. — Почему ты решила, что я могу ее обидеть?

Мать рассмеялась.

— Что здесь смешного? — Джеймс не выносил, когда над ним смеялись. Особенно если сам не понимал шутки.

— Спроси себя самого, Джеймс.

Он перевел разговор на другую тему:

— Когда ты выйдешь из больницы, ты хотела бы переехать ко мне или остаться у Пейшенс?

Она внимательно смотрела на него, сплетя морщинистые пальцы с его, большими и сильными.

— Я тронута твоим вопросом, Джеймс, но я не смогу снова жить в том доме — слишком я там была несчастлива, и призраки прошлого будут преследовать меня. А в «Кедрах» у меня много друзей. Это самый хороший дом из всех, где мне доводилось жить. Я хочу провести остаток жизни там.

Он не удивился такому ответу, но чувствовал себя обязанным предупредить:

— Но ты же понимаешь, что не можешь рассчитывать на это. Что, если Пейшенс больше не будет держать пансион? Выйдет замуж, например?

Мать рассмеялась.

— Она обещала детям, что им не придется покинуть дом, пока все они не повзрослеют, а Эмми еще только шесть. Вряд ли я буду жива, когда ей исполнится восемнадцать.

Джеймс нахмурился, глядя в пол.

— Но что, если Пейшенс не придется продавать «Кедры»? Что, если она выйдет замуж за человека с деньгами? Тогда ей не нужно будет держать пансион.

— Не представляю, что она откажет Лавинии, Джо и другим от дома. Ты это представляешь? Сколько бы денег ни было у ее мужа.

— Да, ты права. У нее слишком мягкое сердце.

— Не мягкое, Джеймс. Щедрое. Доброе. Любящее. Пейшенс — необыкновенный человек. Можно искать всю жизнь и не найти другую такую, как Пейшенс.

Их глаза встретились, и Джеймс поторопился встать, надеясь, что глаза не выдали его.

— Ну, мне пора в офис. — Он нагнулся и снова поцеловал ее в щеку. — Тебе что-нибудь нужно? Я навещу тебя завтра днем.

— У меня есть все, что нужно, спасибо, Джеймс, — сказала мать, тихонько вздохнув.

Выйдя из отделения, он подумал, что не может сказать того же о себе. Многие годы он плыл по течению, не задумываясь, что же ему на самом деле нужно, и уж тем более не понимая, как пуста его жизнь, лишенная любви и привязанностей.

Слишком поздно он осознал необходимость любви, слишком поздно понял себя. Он любит Пейшенс, но представления не имеет о ее чувствах к нему, он ее вообще не понимает. Почему он только теперь осознал, как мало знает о женщинах? Потеря матери в таком раннем возрасте сделала его слепцом во всем, что касается женщин. Он вырос, полагая, что женщины должны быть такими, как Фиона, — красивыми, элегантными и холодными, а правда заключается в том, что Фиона — полная противоположность тому, что ему нужно в женщине. Встреча с Пейшенс открыла ему правду, но он оставался беспомощным слепцом во всем, что касалось женщин, особенно Пейшенс. Он боялся сказать ей о своих чувствах, потому что не вынес бы отказа.

В конце коридора он услышал возбужденные голоса людей, в которых мгновение спустя узнал обитателей «Кедров». Лавиния в ярко-синей плиссированной юбке и подходящей по цвету кофточке, несущая плетеную корзину снеди, Джо в старом твидовом пиджаке и вельветовых брюках и все остальные возбужденно помахали ему, приближаясь.

— Как она?

— Пейшенс сказала, что ей гораздо лучше. Вы тоже так думаете? — спросила Лавиния. — Я испекла сухого овсяного печенья — это полезно для сердца.

— А я принес свои нарциссы, — сказал Джо с обычным своим недовольным видом. — Вы небось завалили ее дорогими магазинными цветами? А эти из нашего сада. И они ей понравятся гораздо больше.

— Она будет очень рада таким подаркам, — поспешил заверить Джеймс, переводя взгляд с Лавинии на Джо. — И рада будет видеть всех вас. Она уже вас вспоминала.

— Вы намерены забрать ее к себе после выписки? — спросил Джо, хмурясь. — Вы живете в каком-то шикарном доме, точно?

— Я действительно предложил ей переехать ко мне, — признался Джеймс и увидел, как у всех вытянулись лица.

— Нам будет ее не хватать, — сказала одна из женщин. — Ей с нами хорошо. Она обещала мне сшить новую ночнушку.

— Нам будет ее не хватать, — согласилась Лавиния. — Но, в конце концов, семья — это семья. Как можно осуждать ее за то, что она хочет жить с сыном? Мы бы все решили так же на ее месте.

— Но она не хочет, — сказал Джеймс, и их лица снова засияли. — Она поблагодарила меня, но сказала, что ей слишком будет недоставать друзей. Идите же к ней. Не думаю, что сестра пустит вас всех вместе, ей сейчас нельзя уставать. Вам придется заходить по двое, наверно.

Он помахал рукой и зашагал прочь, слыша их удаляющиеся голоса. Мать услышит своих гостей задолго до их появления. Пожалуй, их слышит вся больница.

— В офис? — спросил Барни, когда они выехали из ворот больницы. Джеймс задумался. Было бы разумнее всего вернуться к работе, держаться подальше от Пейшенс — этого требовала давнишняя привычка выбирать в жизни безопасные пути.

И вдруг он почувствовал отчаянную бесшабашность. Наверное, это первобытная жизненная сила, разлитая в весеннем воздухе, проникла в его сердце, и Джеймс сказал:

— Нет, я хочу съездить в «Кедры».

Барни бросил на него любопытный взгляд в зеркальце заднего вида.

— Я видел эту толпу стариков, направлявшихся в больницу. Разумеется, проведать мадам. Удивлюсь, если их пустят. После такого визита и у здорового человека случится сердечный приступ.

— Мать их любит. Ей с ними хорошо. — Джеймс преодолел застенчивость и решил ничего не скрывать от Барни. — Я предложил ей вернуться и жить со мной, но она отказалась. Сказала, что с этим местом у нее связаны плохие воспоминания и она предпочитает «Кедры».

— А, — сказал Барни. — Да, я ее понимаю. А вы? Я и сам всегда думал, что ваш дом — мрачное место. Конечно, он очень элегантный и производит хорошее впечатление, если смотреть снаружи. Декор и все такое, но домашним очагом он никогда не был. Что, не так? Когда ваша матушка ушла, мы тоже подумывали уйти, но остались ради вас.

— Бог знает, что за детство было бы у меня без тебя и Энид. Не думай, что я вам не благодарен.

— А мы разве просили когда-нибудь благодарности? — обиделся Барни. — Мы с Инид всегда считали, что это нужно нам ровно столько же, сколько и вам. Детей-то у нас не было, вот вы и были нам за сына. Мы никогда не жалели, что остались. Вы были членом нашей семьи.

— Спасибо, — тихо сказал Джеймс. — Если бы я женился, Барни, и продал дом, что бы вы с Энид сделали? Переехали со мной на новое место?

— Молодой жене трудно начинать с людьми, которые много лет вели дом мужа. Женщины любят устраивать дом по-своему, а отсюда ссоры и все такое. Нет, мы уж об этом думали и решили, что если вы поженитесь, то мы переедем на Южное побережье — в Борнмут или вроде того, чтоб вид на море и магазины под боком.

— Мне вас будет не хватать.

— Нам тоже, сэр, но жизнь есть жизнь, все меняется, и мир не стоит на месте. Все равно рано или поздно работа станет нам не под силу.

Зазвонил телефон в машине. Барни оглянулся.

— Вы здесь или мне послушать?

— Я возьму. — Джеймс нагнулся и снял трубку. — Джеймс Ормонд слушает, — сухо сказал он и узнал голос мисс Ропер.

— Вы слышали новость? Будут какие-нибудь указания?

Ничего не понимая, Джеймс спросил:

— Какую новость?

Наступила пауза, затем она осторожно намекнула:

— Относительно мистера Уоллиса, сэр. Отец Фионы?

Джеймс напрягся.

— Что с ним? — В его возрасте не мудрено получить сердечный приступ от переутомления, а он всегда отдавался бизнесу без остатка, даже и после того, как Фиона стала работать с ним. Мужчины этого типа загоняют себя до предела, и в один прекрасный день сердце не выдерживает непосильной нагрузки.

— Ходят слухи, что он… — секретарша поколебалась, — испытывает некоторые финансовые затруднения.

Джеймс выпрямился и нахмурил брови.

— Что это значит? Не говорите загадками.

— Это дело очень тонкое. Я не люблю много говорить по сотовому телефону, он чересчур легко прослушивается. Никто не знает точно, что происходит. Мне уже звонили клиенты, до которых докатились слухи, а теперь за это взялась еще и пресса. Только что я видела материал по бизнес-телеканалу. Говорят, его делом занимается Отдел по борьбе с мошенничеством.

— Отдел по борьбе с мошенничеством? Этого не может быть.

— Может. Звонил сэр Чарлз и спрашивал, что вам известно. Я сказала, что вас нет, и спросила, знает ли он что-нибудь определенное. Он ответил, что никто не знает, где мистер Уоллис. Он, видимо, покинул страну.

Будто ослепительный свет зажегся в мозгу Джеймса. Фиона должна была знать, что назревает скандал! Не удивительно, что она пустилась во все тяжкие. Вот и объяснение ее необычному поведению, вот почему она так отчаянно пыталась соблазнить его. Нужно было, чтобы он связал себя с ней, прежде чем услышит новость об отце.

— Откуда у сэра Чарлза эта информация? Он сказал?

— Прямо нет, но сказал, что мисс Уоллис с ним, в его доме. — Тон мисс Ропер был явно странным. Джеймс уловил ноту скрытого возбуждения или удовлетворения, а может быть, того и другого вместе.

— Что она может делать у Чарлза? — подумал он вслух.

— Сэр Чарлз сказал, что она очень подавленна. Она понятия не имела о происходящем, и новость об исчезновении отца и проводимом Скотленд-Ярдом расследовании была для нее таким же шоком, как и для всех остальных.

— Но почему же она оказалась именно у сэра Чарлза? Они никогда не были близкими друзьями — во всяком случае, я об этом ничего не знал.

Мисс Ропер тихо произнесла:

— Видите ли… сэр Чарлз сказал, что они собираются пожениться.

— Что? — У Джеймса было ощущение, что его ударили в живот. Он потрясенно охнул. — Чарлз и Фиона? — Его мозг лихорадочно пытался распутать эту нелепицу. Чарлз не делал секрета из своих симпатий к Фионе, и Джеймс не удивился бы, узнав, что Чарлз пытается заманить ее в постель, но жениться? Это было на него не похоже.

— Честно говоря, у меня создалось впечатление, что он звонил для того, чтобы сообщить вам именно эту новость, — сухо произнесла мисс Ропер.

Джеймс все еще не мог поверить.

— Чарлз так и сказал, что они женятся? Я хочу сказать, вы не могли ошибиться? Что именно он сказал?

— Я, как правило, не ошибаюсь, принимая сообщения! — Мисс Ропер была вне себя от возмущения. — Уверяю вас, сэр Чарлз использовал именно эти слова. Он сказал буквально следующее: «Мы женимся немедленно. На регистрацию будут приглашены только самые близкие члены семьи. Никакого приема не будет». Сразу после регистрации они поедут на яхте проводить медовый месяц в Карибском море.

— Боже правый! — воскликнул Джеймс. — Я ошеломлен. Чарлз и Фиона! — Он замолчал, переваривая новость, уставившись пустым взглядом в проносящиеся мимо улицы Масвел-Хилл.

Пригород располагался на холмах северной части Лондона. С этой высоты в ясные дни открывался захватывающий дух вид на раскинувшийся до горизонта город. Акры красных и серых черепичных крыш, каминные трубы, шпили церквей, зеленые лужайки, перемежающиеся садами и городскими парками, а в отдалении серебристой змеей скользила к морю Темза, на дальнем берегу которой вставали в голубоватой дымке кентские холмы. Люди викторианской эпохи строились здесь, полагая, что воздух здоровее и чище на этой возвышенности, и местность до сих пор сохранила отпечаток деревенской жизни, хотя после войны застройка уплотнилась и прежний простор уступил место городской скученности.

— Будут какие-нибудь указания? — раздался голос мисс Ропер, и Джеймс вздрогнул.

— Что? Ах да, проверьте, пожалуйста, насколько мы связаны с делами мистера Уоллиса. Наших денег у него нет, но выясните, кто из наших клиентов является и клиентом мистера Уоллиса, свяжитесь с ними и предупредите о возможных проблемах.

— Вы сегодня вернетесь в офис?

— В течение ближайших двух часов — нет, — твердо сказал он, все еще намеренный сначала повидаться с Пейшенс.

— Много писем ждет подписи, сэр, и люди звонят весь день.

Он проигнорировал откровенный упрек в ее голосе.

— Я свяжусь с вами до конца дня.

Он отключился, не дожидаясь пререканий, и откинулся на сиденье.

Чарлз и Фиона! Жизнь полна неожиданностей. Но теперь, обдумав новость, он решил, что этот брак может оказаться удачным для обоих. У них сходные темпераменты и общие интересы. Фиона получит деньги Чарлза, а Чарлз — молодую и красивую жену.

— Плохие новости, сэр? — спросил Барни, притормозив у светофора. Он повернулся и посмотрел в глаза хозяину.

Джеймс ответил ироничным взглядом, не сомневаясь, что Барни все слышал.

— И плохие, и хорошие. Мисс Уоллис выходит замуж за сэра Чарлза.

Барни кивнул, не удивляясь. Разумеется, он слышал каждое слово из телефонного разговора и сумел к двум прибавить два.

— А мистер Уоллис, сэр? Я так понял, что у него какие-то неприятности?

— Я не знаю, что натворил мистер Уоллис, но сейчас он исчез.

Они повернули на улицу, где жила Пейшенс, и Джеймс выпрямился, чувствуя, как пересохло во рту. Машина подъехала к «Кедрам».

— Подождать, сэр?

— Езжай и выпей где-нибудь чашку чаю или просто покружи по улицам. Возвращайся через час, Барни.

Джеймс вышел и медленно зашагал к дому, стараясь придумать, что он скажет Пейшенс. В доме было очень тихо — ни детей, ни собак в саду. Но ведь дети сейчас должны быть в школе, а старики еще не вернулись из больницы. Возможно, Пейшенс тоже нет дома. Он скрипнул зубами, вспомнив о такой возможности. Он же с ума сойдет! Он должен поговорить с ней, выяснить ее чувства, он не может больше ждать.

Мгновение спустя Джеймс услышал ее голос из сада, и сердце подпрыгнуло в груди. Она здесь! Ускорив шаг, он обогнул дом и пошел по саду, разыскивая ее среди деревьев.

Она оказалась ближе, чем он ожидал. Рыжие волосы блестели на солнце, тонкую талию и маленькие груди облегал белый свитер поверх стареньких джинсов. Но рядом с ней был проклятый мальчишка.

— Колин, попытайся понять то, что я говорю, и не злись! — услышал он слова Пейшенс, обращавшейся к юноше, который вдруг схватил ее за талию.

— Но я люблю тебя! — Его голос срывался, и даже руки, обнимавшие ее, заметно дрожали. — Я хочу жениться на тебе — нет, не сейчас. Я знаю, что нам придется подождать, пока я не стану зарабатывать на жизнь, но это только год или два. Это не так долго, как говорит моя мать.

Пейшенс была явно расстроена. В голосе звучала мольба:

— Колин, пожалуйста, выслушай меня.

Не дав договорить, парнишка попытался поцеловать ее. Пейшенс сопротивлялась, отворачивала голову, но тот целовал все, до чего мог достать: глаза, щеки, шею, шепча меж поцелуев ее имя:

— О, Пейшенс, Пейшенс…

Джеймс сам не заметил, как оказался рядом. Охваченный яростью и ревностью, потому что мальчишка делал именно то, что отчаянно хотел делать он сам, Джеймс оторвал соперника от Пейшенс и схватил за плечи, встряхивая, как тряпичную куклу. Мальчик сопротивлялся изо всех сил, пока Джеймс не швырнул его на землю.

— Как ты могла позволить ему целовать тебя? Ты же знаешь, что он для тебя молод! — сердито выговаривал он Пейшенс. — Может быть, я слишком стар, но он совсем сопляк!

Она помогла встать мальчику, обняв за талию.

— Он ударил тебя, Колин?

— Я убью его, — кричал мальчик. Он оттолкнул Пейшенс и бросился на Джеймса.

— Подрасти сначала, — процедил сквозь зубы Джеймс и не слишком сильно оттолкнул Колина. Тот отступил, схватившись за ствол дерева.

— Я взрослый. Не думай, что я ребенок! И я не слишком мал для нее! Ничего, я подрасту, а ты никогда не станешь моложе. Время на моей стороне. Я могу подождать.

Джеймс побледнел. Он знал, что это правда, и ему нечего было ответить.

Заговорила Пейшенс, и голос ее был мягок, но решителен:

— Колин, твой возраст не имеет значения! Сколько раз я должна повторять одно и то же. Выслушай меня наконец. Поверь мне, пожалуйста. Я не испытываю к тебе никаких чувств, их никогда не было. Ты мне нравишься — как друг. Мне было жаль тебя, так как тебе было плохо. Теперь ты больше не должен приходить сюда. Мне не нужны эти сцены, они действуют мне на нервы. С меня довольно. У меня полно своих проблем, и я не могу больше заниматься твоими. Иди домой и найди девочку своего возраста. Забудь обо мне.

Парень стоял и смотрел на нее с совершенно несчастным видом. Потом он повернулся и молча побежал прочь.

— Боже! — огорченно произнесла Пейшенс. — Бедный Колин. Почему с людьми так сложно? Сколько раз я говорила ему, что не люблю, но он отказывался слушать.

— Как он сказал, время на его стороне. Ему предстоит взросление. Он переживет. А я — нет, — выпалил Джеймс. — Я люблю тебя. Я никогда еще никого не любил. Люди говорят, что любовь прекрасна, но это ложь. Любовь больше похожа на боль. Боюсь, больше я не выдержу. Если ты и мне собираешься сказать, что не чувствуешь ничего подобного, скажи сейчас, и покончим со всем сразу.

Она подняла к нему наполненные светом глаза, потом поднесла руку к его лицу и коснулась щеки.

— Джеймс…

— Нет, — грубо сказал он, отталкивая руку. — Ты обращаешься со мной, как с этим мальчиком. Мне не нужна твоя доброта, Пейшенс, и твое сочувствие мне не нужно. Если не можешь любить меня, скажи прямо.

Она серьезно всматривалась в его лицо.

— А как же твоя девушка? Ты не можешь любить нас обеих, Джеймс. Я видела, как ты целовал ее.

— Ты видела, как она целовала меня! — выпалил он срывающимся голосом. — Поверь мне, Пейшенс, Фиона и я — это никогда не было всерьез. Мы встречались, но не любили друг друга, и мы никогда не спали. Нам обоим было удобно иметь кого-то рядом — вот и все. Мы могли даже пожениться при определенных обстоятельствах, но это было бы ужасной ошибкой. Я содрогаюсь при мысли о том, во что превратилась бы моя жизнь.

Он видел, что Пейшенс еще не вполне убеждена.

— Ты уверен, что она не любит тебя? Она так тебя целовала!

— Это была игра! Ты ее не знаешь. Фиона холодная и очень умная женщина. Она поняла, что я изменился, и попыталась вернуть меня.

— И ты говоришь, что она тебя не любит?

— Не меня она хотела, а моих денег. У ее отца возникли финансовые проблемы, и Фиона решила немедленно заполучить богатого мужа.

— Бедная Фиона, — пробормотала Пейшенс. На ее лице по-прежнему была растерянность. — Но как ты можешь быть настолько уверен, что она не любит тебя, Джеймс? Ведь ты же не очень хорошо разбираешься в чувствах, правда?

— Но в отношении Фионы я могу быть уверен. В обед она пыталась заставить меня сделать предложение, а пока я ехал сюда, позвонила моя секретарша и сообщила, что Фиона уже обручилась с другим. Со мной не получилось, и она пошла к моему другу, человеку гораздо старше и с очень большими деньгами. Он позвонил сообщить, что они женятся немедленно.

— Ты шутишь! — пролепетала ошеломленная Пейшенс.

— Быстрая работа, — цинично согласился Джеймс, скривив губы. — Я же говорил тебе, что ее чувства здесь ни при чем. Но ее замужество может оказаться удачным. Чарлз очень опытен — он был женат несколько раз прежде, и он любит ее ничуть не больше, чем она его. Я знаю, что он интересовался Фионой, не делая из этого секрета. Он очень богат и гораздо старше ее, он не ожидает многого и не питает никаких иллюзий. Она подходит к его стилю жизни, и они могут оказаться вполне приемлемой парой.

Пейшенс посмотрела на него сквозь ресницы.

— Ты знаком с очень странными людьми, Джеймс. «Циничный и опытный» — ведь это и к тебе тоже подходит, разве нет?

Он поморщился.

— Циничный — может быть. Опытный? Нет, я всегда был слишком занят. У меня не было времени на любовь. — Он посмотрел на нее полным нежности взглядом. — Пока я не встретился с тобой.

Она медленно провела пальцем по его губам, и Джеймс задохнулся.

— Пейшенс, я люблю тебя!

— Не говори ничего, — прошептала она. — Поцелуй меня.

Джеймсу не требовалось повторять дважды. Он обхватил ее лицо руками и целовал теплый рот со всем пылом страсти.

— Я так долго ждал этого поцелуя!

Пейшенс обняла его и принялась целовать в ответ, доводя до головокружения. Закрыв глаза, Джеймс крепко держал ее, задыхаясь от счастья. Он чувствовал, как шевелятся ее губы, произнося его имя, потом она сказала срывающимся голосом:

— Я тоже люблю тебя, Джеймс.

Сердце готово было выскочить у него из груди.

— Правда? — Он смотрел на нее лихорадочно горящими глазами.

— Да. Я была так несчастна, когда ушла сегодня из твоего дома. Мне было так противно, когда я увидела тебя с этой женщиной. Оставалось только уйти. Я не смогла бы изобразить вежливость.

Он застонал.

— А я-то подумал, что ты ушла, потому что тебе безразлично!

— Ничего ты не понимаешь! Я поняла, что люблю тебя, в свой день рождения. Когда ты приехал, я почувствовала себя так странно — у меня в груди будто что-то засияло. Что это могло быть, если не любовь? Правда, мне все еще хотелось стукнуть тебя пару раз, когда ты говорил глупости о своей матери. Она чудесная женщина, и ты должен быть добр к ней!

Джеймс смотрел на нее с нежностью.

— Это ты чудесная. Ты это знаешь? Будь моей женой, Пейшенс, как можно скорее. Потому что я сойду с ума, если ты не станешь моей.

Она смущенно покраснела, отчего у него подпрыгнуло сердце, но потом вздохнула и стала вдруг очень серьезной.

— Я не могу, Джеймс, я правда не могу.

Он замер, похолодев.

— Не можешь выйти за меня? Почему? — От отчаяния его голос сделался грубым и хриплым. — Если ты любишь меня, то почему мы не можем пожениться?

— Если мы поженимся, ты захочешь, чтобы я жила в твоем доме, а я не могу, Джеймс. Не могу оставить «Кедры» и детей. Я обещала, что мы всегда будем здесь вместе, и не могу нарушить слово. И друзей я тоже не могу оставить — ведь это и их дом теперь. Я их всех очень люблю.

Джеймс облегченно вздохнул. Ему показалось было, что она недостаточно его любит, чтобы выйти замуж.

— Я не разбираюсь в некоторых вещах, но знаю точно, Пейшенс, что проблемы, где нам жить, не существует. Все равно я никогда не любил тот дом на Риджентс-парк. У меня в нем было так мало счастья. Моя мать права — в нем живут призраки. Я продам этот дом без сожаления.

Она просияла.

— И переедешь к нам?

Он кивнул, улыбаясь ей.

— Ты хорошо подумал, Джеймс? Ты вынесешь все это? Ты привык к спокойной жизни, твой дом такой элегантный и тихий, слышно, как часы тикают. А здесь у нас сумасшедший дом, когда все соберутся вместе. Дети пищат, собаки лают, Лавиния и Джо ругаются — нет тихого уголка. Это сведет тебя с ума.

— Не исключено. Но если возникнет такая опасность, я построю шалаш на дереве в саду и буду прятаться там.

Она рассмеялась.

— Эмми тебя надолго не отпустит. Она думает, что из тебя исходит свет. Если ты обзаведешься отдельным шалашом на дереве, она переберется туда вместе с тобой.

— Она прелестна, — рассмеялся и Джеймс. — Глядя на нее, я понимаю, как выглядела ты в ее возрасте.

— Да, она похожа на меня. Гораздо больше, чем мальчики. — Пейшенс снова помрачнела. — А как твои слуги, Барни и Инид? Они мне так понравились, Джеймс, я не хочу, чтобы они лишались работы. Они же посвятили тебе всю свою жизнь.

— Я говорил с Барни по дороге сюда. Оказывается, они с Инид давно хотят обзавестись квартирой с видом на море в Борнмуте. Они не хотели бросать меня на произвол судьбы, но, если я женюсь, они оставят работу и уедут. Они считают, что в любом случае уже пора на пенсию.

Пейшенс засомневалась.

— Ты думаешь, он говорил правду? Может быть, он просто хотел успокоить тебя?

— Я ему верю, но ты можешь поговорить сама. Если выяснишь, что они не хотят бросать работу, мы что-нибудь придумаем. Мы всегда можем сделать для них пристройку к «Кедрам». Здесь хватит места для нового здания.

— У тебя на все есть ответ, правда?

— Пейшенс, если ты любишь меня, со всем остальным мы справимся. Единственное, что меня интересует: ты хочешь быть моей женой?

— Да, Джеймс. Я люблю тебя и буду твоей женой, — произнесла она, глядя на него сияющими, как зеленовато-голубые опалы, глазами. — И я тоже не могу дождаться, когда ты станешь моим.

«Мария Селеста» — судно, обнаруженное в открытом море без людей, исчезнувших с него по неизвестной причине. — Здесь и далее примечания переводчика.

«Пейшенс» означает в переводе с английского «терпение», как, впрочем, и «настойчивость, упорство».