День двенадцатого мая тысяча девятьсот девятнадцатого года оказался совершенно особенным, необыкновенным днем для Женьки Федченки.

Утром в одиннадцать часов мальчик выехал из дому на велосипеде с твердым намерением достигнуть цели. В два часа дня он еще ехал. В три — ехал. В семь минут пятого он прибыл на место, а без четверти пять заводские ворота «Русского Дюфура» уже распахнулись вновь и выпустили его в обратный путь.

Солнце стояло еще высоко. Город и пригороды плавали в горячей пыльной мгле. Женька шел к шоссе и с ужасом чувствовал, что вряд ли ему удастся сделать хоть два или три оборота педалей: ноги его не то что болели — их просто точно вовсе не было.

Возле проходной, где он приковал цепью свою машину, стояла толпа недоумевающих людей. Насупившись, Женька протискался между локтями и спинами и щелкнул замком.

— Эй, парень, ты что? Поедешь, что ли, на этой штуке? Брось, а то упадешь!

— Да откуда ты такой аэроплан выкопал!?

— Наверное, он его где-нибудь в музее подтибрил! Ха! Смотри! И номер нацеплен. Будто и верно — велосипед…

Человек, который разговаривал с Женькой в конторе, тот самый товарищ Зубков, кому Женя привез «бумаги» от отца, остановился поодаль. Он с интересом наблюдал за происходящим.

Этот человек заглянул теперь Жене в лицо и увидел несчастные, отчаянные глаза его.

— Ну, что? Что пристали к парню, товарищи?.. — сейчас же произнес он густым, хотя и негромким голосом. — Парень определенно молодец! Вот привез мне важное сообщение… с Путиловского, от друга… Попробуйте-ка сами теперь… без трамваев-то, без всего… в такую жару!.. Ведь километров двадцать, не меньше… А? Смеяться нечего!..

— Да, Кирилл Кириллыч… Да смешно же! — послышались веселые голоса. — Ну где это видано? Аппарат-то уж больно шикарный…

Кирилл Зубков сам с трудом сдерживал смех.

— Аппарат как аппарат! — серьезно сказал он, и Женька, свертывавший свою цепь, взглянул на него с невыразимой словами благодарностью. — Аппарат — в своем роде чудо природы! Другого такого, может быть, во всем городе теперь не сыщешь. Велосипед восьмидесятых годов прошлого века. Видите, переднее-то колесо чуть не в рост человека, а заднее — малюсенькое. Смеетесь, а попробуйте, усидите на таком… А он на нем весь город проехал! Не молодчина, что ли? Слушай, Федченко… ты здесь, брат, не садись. Ты заведи его за угол, там и поедешь. Здесь спицы поломаешь… Вон мостовая как разбита. Товарищи, товарищи, идите в цеха! Субботник ведь. Пора, пора, нечего тут забавляться!

В третий раз за два часа Женя Федченко почувствовал великую признательность к этому басистому и плечистому человеку. Он даже представить себе не мог, как он при людях сядет на седло.

За углом было другое дело. Там по крайности никто не увидит. Но Зубков пошел с ним за угол.

— Ничего! — говорил он. — Ничего! Это первые пять минут страшно. Потом разомнешься — пройдет. Седло хорошее, мягкое… А то ночуй у меня. Милый мой, сорок верст и для опытного самокатчика — изрядная дистанция! Ну, как хочешь, как хочешь… Ты сюда как ехал-то? Прямиком, полями? Нет, теперь дуй, брат ты мой, городом. Нельзя мальчишке ночью по пустырям. Время не такое.

За углом он остановился. Время действительно было особенное: май 1919 года.

Вперед уходило пустое шоссе. Ни ломовиков, ни автомобилей не было видно на нем. Лишь кое-где темнели маленькие фигурки с мешками на плечах — это тощие городские ребята возвращались из далеких вылазок за щавелем, за кислицей. В городе был лютый голод. Щавелем приправляли пайковую восьмушку хлеба. Из щавеля варили щи. Только им многие и жили.

Пока Женька, стараясь хоть немного отдалить страшный миг старта, тщательно подкручивал гайки, коренастый человек зорко оглядывался кругом.

Взгляд его упал на объявления, висевшие на заборе. Их было два. Одно, напечатанное в типографии, было налеплено повыше:

Пониже висело другое, выписанное круглым, каллиграфическим почерком:

Кирилл Кириллович Зубков несколько раз внимательно, точно впервые видел их, перевел глаза с одной бумажки на другую.

— Ну, что ж, хлопец! — сказал он наконец. — Скажи Григорию Николаевичу, отцу-то: приеду, скажи, на днях. Зубков, скажи, точно так, как и ты, думает. Поговорить еще надо, а факты такие и у нас есть… Сколько угодно…

Он сделал паузу, снял с головы и опять надел старенькую кожаную фуражку.

— Да, брат-парень, вот дела какие… Война! Борьба!.. Мир под ногами на две половины колется… На фронте борьба, но и тут, в тылу, борьба. Всюду! Вон видишь — объявления. Рядом висят. На одном — «Товарищи рабочие», на другом — «Возлюбленные братiя». Разница?

Одно — без ятя, без твердого знака, без «и с точкой», а другое со всеми онёрами. Видишь — и в грамоте борьба, несогласие! Оба про сегодняшний день, а одно говорит — тринадцатого мая, а другое — тридцатого апреля. Опять несогласие! И в календаре то же. Вот оно как выходит…

Видишь — город впереди видать? Вон — Обуховский… Вон тебе мельница темнеет. Вон Фарфорового завода трубы… А вон и Исаакий, как свечка, горит. Большой город. Притих. Лежит голодный. Ожидает чего-то. А чего? Решительного боя, парень. Последнего боя… И не один он ждет. Вся страна ждет. Вся земля ждет, весь мир. Ну, что ж? Поборемся!..

Женя поднял голову. Человек этот стоял над ним, всматриваясь вдаль небольшими внимательными глазами. Широкое, чуть-чуть веснушчатое лицо его было очень приятно. Крепкие руки с короткими, сильными пальцами двигались неторопливо. На левой щеке виднелся глубокий розовый шрам. Человек молча глядел вперед.

— Ладно, хлопец! — наконец сказал он. — Угостить бы тебя, конечно, надо, да… на «нет» и суда нет! Холостая у меня жизнь. Садись, езжай…

И Женька Федченко с мужеством отчаяния взлетел на седло своего необыкновенного велосипеда.

Мучительная судорога тотчас же схватила его икры. По всей спине зигзагом прошла нудная боль. Он закусил губу и нажал на педали. Огромное переднее колесо повернулось. Чудовищный аппарат покатался, кидаясь то вправо, то влево, раскачиваясь, чуть не падая при каждом обороте колес, оставляя за собой странный, змеистый след.

Женька, не имея ни времени, ни желания задерживаться, все сильнее нажимал на педали. Впервые в жизни он выполнял поручение, тем более почетное, что оно оставалось для него совсем непонятным. Он вез «бумаги». От отца к Зубкову. От Зубкова к отцу. Бумаги должны быть доставлены. Они будут доставлены!

По странному городу ехал в тот день этот мальчуган, Женя Федченко. В городе этом было многое, чему полагается быть в больших городах, в столицах. Огромные дома, гранитные набережные, каменные мостовые, чугунные мосты. Но в то же время можно было подметить в нем такие черты, какие путешественники встречают лишь где-нибудь в скалистых пустынях, в дебрях Азии.

Над бесконечным каменным лабиринтом Питера лежало в те дни необычайно чистое, именно пустынное небо. Ни дыма, ни пара, ни пыли.

Чистый, свободный ветер шумно проносился по опустелым перекресткам. Ветер этот свистел и гудел в холодных фабричных трубах; редко из которой поднимался тогда скудный дымовой султан. Самый воздух был необычайно чист, свеж, приятен. Но всего удивительнее, пожалуй, была тишина питерских улиц.

В городе, особенно к вечеру, особенно в центре, было тихо; так тихо, как в каком-нибудь музее. По рельсам не грохотали трамваи. По мостовой не дребезжали дроги ломовиков. Редкие прохожие шли неторопливо и задумчиво; они часто останавливались, переводили дух, отдыхали. Иные были необыкновенно худы, другие подозрительно, болезненно тучны; и то и другое — от голода. На ногах у некоторых были надеты вместо обуви деревянные дощечки, сандалии, хитро прикрепленные к ступне тоненькими ремешками. Можно было тогда, став на перекрестке каких-нибудь бойких путей — ну, скажем, у Пяти Углов, — простоять там полчаса и пропустить мимо себя не больше десятка пешеходов. Пройдет такой гражданин, и долго между домами раздается по пустой улице сухое пошлепывание деревянных подметок по каменным плитам.

Огромные окна магазинов также были повсюду пусты. Никто не торговал в них ничем. Лишь там и сям, на углах, в подвалах, виднелись какие-то лавки. Там тоже не продавали и не покупали ничего. Там «выдавали»: хлеб, мыло, изредка керосин, совсем редко — какие-нибудь другие товары. Люди, отстояв положенное, уходили домой, унося на бережно согнутой ладони, как великую драгоценность, весь хлебный паек на два дня на семью. Мыло в ту минуту, когда его получали, имело вид гречневой размазни. Дома его клали на железную печечку-буржуйку или за трубу; тогда, дня через два-три, оно превращалось в сухой, твердый комочек, обращаться с которым надо было умеючи.

Да, огромный прекрасный город голодал. Нарушена была обычная его жизнь. И, безусловно, многие только это в нем и видели. Но тот, чьи глаза смотрели глубже, не были затуманены страхом, недоверием, насмешкой, тот видел и другое.

Он почтительно останавливался, когда мимо него, грохоча неуклюжими, огромными ботинками, одергивая гимнастерки, то слишком короткие, то чересчур длинные, проходил на строевое ученье рабочий отряд. Винтовки еще неловко лежали на плечах бойцов, штыки колебались еще вразброд, шаг сбивался. Но худые и бледные лица были решительны, мускулы на плохо побритых щеках гневно шевелились. И когда по самой пустынной улице издалека прокатывался «Интернационал», улица эта уже не казалась больше безлюдной. Ее словно заполняли бесчисленные толпы…

— Поют, голубчики наши! — говорили тогда друг другу пожилые женщины в очередях. — Нелегкое это дело — разутым-раздетым воевать… Ну да ладно! Только бы сил хватило выдержать. Справятся! Отобьются. Слыхала, что Ленин давеча на съезде-то говорил?

— Поют товарищи! — кривясь и пряча глаза, перешептывались другие. — Ничего, долго не попоется! «И кому же в ум придет на желудок петь голодный!?» Кстати: где у них головы, не понимаю! Хлеба, простого черного хлеба нет, а они монументы сооружают! Добролюбову, бурсаку этому, Генриху Гейне с какой-то радости… Видали, какой стадион изволили отгрохать на Елагином? «Менс сана ин брюхо пусто!»[14]

— Да, да, на самом деле… Простите… А про очередную речь Ленина не довелось прочесть? Именно, именно: на съезде по внешкольному образованию! Это как же понимать прикажете? Гимназии по боку, реальные — по боку, и будьте любезны, свободные граждане, образовывайтесь внешкольно!

Да, город голодал, но на стенах его, на заборах — повсюду что ни день новые появлялись и цветные и обычные черные плакаты. Какие-то никогда не занимавшиеся этим художники, еще пять лет назад даже мечтать не смевшие о таких пламенных призывах, казалось, огнем и кровью набрасывали их. Они звали к победе, они звали к всеобщему счастью, к коммунизму. Они обещали людям такую радость, такую полноту жизни, такой свет в будущем, каких доныне не видывал мир.

В строгих аудиториях институтов и университета, в старых стенах академии царил холод. Нахохлившиеся профессора в шапках с наушниками, не спуская с плеч дорогих, еще новых, но уже последних шуб, дуя на коченеющие руки, писали свои формулы. Им внимали студенты, но не такие, как всегда. «Представьте себе… мой курс являются слушать… Мерзнут, дрожат, а слушают… И — кто же? Рабочие!!. Поверить трудно».

Город голодал, но театры были переполнены. Платных билетов не было. Потуже стянув кушаки, голодные артисты «даром» изображали древних царей, волшебниц, принцев и испанок перед такими же голодными даровыми зрителями. Певицы и певцы бесплатно пели великолепные арии; балерины выделывали сложные пируэты и удивлялись тому восторгу, той чуткости, с которыми их встречали и провожали. Кто? Они… рабочие… Представьте себе!

Ломились от публики и кино. Ничего, что не было никаких новых фильмов, что из месяца в месяц показывали все одни и те же глупые картины: «Мурочку-Манюрочку» — потрясающую драму в трех сериях; «У камина» — с участием чувствительной «красавицы Веры Холодной». Все равно каждый вечер из всех домов на мертвые, пустынные улицы высыпали худенькие, но шумливые девушки, большеглазые, голодные, но бойкие ребята.

Дома было темно, жутковато. Электричество не горело. Везде теплились крошечными огоньками «волчьи глазки» — сделанные из старых чернильных пузырьков ночники. А молодежи хотелось шума, толкотни, разговоров, света. И находились такие любительницы кино, которые успевали за один вечер просмотреть два, а то и три фильма.

Они возвращались домой совсем поздно, примолкнув. Гордый город революции был пуст и нем вокруг них. Недвижные громады тихих улиц строго молчали. Медный всадник над спокойной Невой блестел зеленоватой бронзой, простирая руку куда-то вперед. Может быть, он ободрял их, советовал не бояться жизни, когда она пугает, смело бороться с судьбой. Может быть, он удивлялся им!

Иногда вдоль забора кралась странная тень — это какой-нибудь нарушитель законов отломил доску с деревянного дома или выковырял несколько шашек из торцовой мостовой и нес их домой, чтобы сжечь в буржуйке.

А сверху на все это смотрела луна, то полная, то ущербная. Смотрела и удивлялась. Такого она еще никогда не видывала, небесная старожилка!

На улицах лежала глухая тишина. Тишина была и в темных домах. И вдруг где-нибудь далеко-далеко открывалась случайно дверь клуба или казармы. И тогда опять вдаль по безлюдным, гулким кварталам — с Васильевского на Петербургскую, с Литейного на Выборгскую, — не слабея, неслись, буравя ночь, гордые медные звуки:

Да, удивительным городом был Петроград девятнадцатого года. А к вечеру двенадцатого мая Женя Федченко на своем чудном велосипеде оказался одной из его самых неожиданных диковинок. Он пересек город вдоль, из конца в конец. Многие видели его. Многие ему поразились. Сам же он не поражался теперь почти ничему. Он ко всему привык.

Ранним вечером он медленно ехал по бесконечному Шлиссельбургскому проспекту. Справа тянулись глухие красные стены складов. Слева шли ряды домов.

Недалеко от Обводного канала, там, где между зданиями видна Нева, он заметил возле панели дохлую лошадь. Несколько озабоченных людей, ловко действуя большими ножами, уже снимали с нее шкуру. Рядом стояла покрытая какой-то ветошкой тележка, а две или три тетеньки с корзинами сидели поодаль на краю тротуара, следя за их работой. Женя проехал мимо; никто даже не посмотрел ему вслед: все были заняты. Он миновал мостик через речку Монастырку — за ней едва зеленело одичавшее кладбище лавры, — свернул влево и, еле двигая ногами, выехал сначала на Старо-Невский, потом к громоздкому царю Александру Третьему, сидящему на бегемотообразной лошади среди площади перед вокзалом, и, наконец, на Невский возле Знаменской церкви.

Солнце уже опускалось за дома — где-то там, в конце великолепного проспекта, левее Адмиралтейства. Вдоль улицы, между трамвайными рельсами, то там, то сям лежали рядами высокие кучи мусора. Кое-где неизвестные граждане деловито скидывали такой же мусор на торцы с двухколесных тележек и тачек: его свозили сюда в те дни со всех ближних кварталов, из всех дворов; ночью подъезжали грузовые трамваи и забирали все это на свалки.

У домовых ворот, освещенные вечерним солнышком, сидели на скамейках люди, больше пожилые: они «дежурили». У некоторых за спинами небрежно висели на веревочках допотопные винтовки Бердана, другие были безоружны. Одни неторопливо беседовали друг с другом, другие важно читали газеты, третьи, откинувшись, облокотясь на ближние тумбы, мечтали, глядя на розовые облачка; но все делали что-нибудь.

Женщины что-то шили. На панелях девчонки рисовали кусками штукатурки хитроумные решетки для «классов». У Литейного довольно шумная ватага подростков играла в футбол мячом, сделанным, очевидно, из тряпок.

Откуда-то — кто знает откуда? — они вынесли на улицу такие стойки на крестовинах, на какие обычно в школах натягивают веревочные барьеры для прыжков. Обозначив ими ворота, они мирно «кикали», и это никого не смущало: не было ведь никакого риска, что их игру нарушит какая-либо повозка, автомобиль или трамвай…

В угловом доме было открыто окно второго этажа. На окне легонько трепалась по ветру беленькая занавеска, а из-под нее, из окна, остро пахло чем-то жареным.

Каждый, кто доходил по улице до этого места, вдруг замедлял шаги, точно его задерживала незримая рука. Некоторые, секунду спустя, вдруг хмурились и сердито уходили. Другие останавливались. Лица их принимали мечтательное выражение: определенно кто-то жарил там, наверху, что-то вкусное. Может быть, коржики из молотой картофельной шелухи?.. И кажется даже на рыбьем жире при этом жарил. Счастливец!

Женька тоже услыхал лакомый запах рыбьего жира. Во рту у него пересохло. Дальше терпеть было нельзя. Слезать, конечно, страшно (как потом опять сядешь?), но голод брал свое. А ведь под седлом, в домодельном багажнике, у него сохранялся еще завернутый матерью завтрак.

Он переехал наискось через перекресток и решительно остановился. Свой велосипед он приковал к медным поручням, бежавшим вдоль пыльных пустых витрин углового магазина. «Гастрономия. Фрукты. Вина. В. И. Соловьев» — золотились еще большие буквы над его окнами.

Рядом, на тротуаре, торчала, как огромный гриб с маленькой шляпкой, чугунная толстая тумба. Сев на нее, Женька не без колебания развернул тощий пакетик. Выезжая из дома, он решил не трогать завтрака — привезти его обратно целым. «Пусть останется нашим к ужину!»

Еще бы, немало добра: два ломтика хлеба почти с палец толщиною, смазанные топленым конским жиром, половина воблы с икрой и четыре темнокоричневых паточных конфетки-леденца! Если все это съесть одному!..

Несколько секунд он терзался надо всем этим, потом, не вытерпев, сунул в рот сухой, горьковатый и колючий, не похожий на хлеб кусок. Соленая вобла обжигала десны… Конфеты…

Понадобилось страшное усилие воли, чтобы не проглотить все сразу. Но Женя сделал это усилие. Он торопливо — только бы не передумать! — завернул второй кусок хлеба и два леденца в бумажку, сунул в карман… Вечером дома он их положит в шкаф на кухне. Мамка откроет шкаф и так и сядет: откуда? Вот счастье-то!

Он хотел уже встать, чтобы упаковать свои запасы снова в багажник, и в эту-то самую секунду его плеча коснулась чья-то рука. Вздрогнув, он обернулся.

Рядом с ним на панели — очевидно, подойдя от Загородного, — стоял среднего роста человек в полувоенной одежде. Френч, сшитый не из зеленого сукна, а из серой, в тусклую полоску, шерстяной материи, аккуратно сидел на его плечах. Очень размашистое галифе уходило в красивые коричневые краги бутылочками. На голове ловко лежала не то кепка, не то фуражка с удивительно большим козырьком.

Горбатым тонким носом человек этот напоминал какую-то птицу. Прищуренные глаза его глядели и насмешливо, и недоверчиво, и как-то жестко — все сразу… Подбородок и щеки были до странности гладко выбриты, а посередине подбородка виднелась ямочка, точно просверленная заостренной палочкой.

Наверное, минуту спустя Женя успел бы удивиться, спросил бы, что понадобилось от него этому незнакомому дяденьке. Но тот не дал ему и этой одной минуты на размышление.

— Э-хе! — весело сказал он, показывая большим пальцем левой руки на Женин велосипед. — Давно таких не видел! Ничего? Идет? Гм… Не каждый сумеет… Что ж, хвалю! Вероятно, солидный ремонт понадобился? А стоило ли? — глаза его вдруг еще сильнее прищурились. — Теперь так легко достать чудную машину. Нет, не каждому! Я не сказал: каждому! Но — пролетарскому юноше? Сыну рабочего класса? Спортсмену?.. О! Стоит только захотеть… — Он сделал шаг к велосипеду, пожал пальцами литую шину, слегка усмехнулся, ощупал грушу рожка, постучал ногой по заднему колесу, усмехнулся опять.

— М-да-а! — задумчиво протянул он, глядя на Женю так, точно прикидывал, на что можно обменять на толчке этого хлопца. На муку? На картофель? На шпик? — М-н-да-а! Это — Ковентри! Рудж и Ковентри, механики. Англия. Графство Ковентри, 1887 год. Колесо Коупера… Зам-мечательная вещь, юноша! Ценная штука. Где вы достали такую? Во всяком случае, будем знакомы. Блэр. Дориан Блэр. Англичанин. Сочувствую вашим идеям. Работаю здесь. С вами. А ваша фамилия?..

Сердце Жени Федченки было наполовину завоевано: англичанин, и вдруг сочувствует нам! Вот здорово!

Англичанин Дориан Блэр присел рядом с ним на чугунную тумбу.

— Что? — говорил он. — Молодой человек любит механику? Он спортсмен, этот молодой человек? Ну, ну! Ба! Уэлл! В чем же дело? Разве мы не должны содействовать подобного рода стремлениям? Да нет, это просто смешно, конечно! В чем дело! Он, инженер Блэр, будучи человеком, решившим отдать свои силы молодой рабочей стране, как раз сейчас становится во главе одной комиссии… О, замечательной комиссии! В буржуазных странах таких комиссий не бывает! — Блэр вдруг даже прикрыл глаза от умиления. — Она будет носить название «Северного рабочего союза велосипедных гонок». Что? Недурно? Молодому человеку просто повезло. Этот союз объединит всех рабочих-спортсменов. Нет велосипедов в тылу; нет их у населения? О! Пустяки, достанем!.. Это прекрасная машина, но… Гм… на особый случай. А так — удобнее пользоваться каким-нибудь более обыкновенным «энфильдом» или «Свифтом». Втулка «Иди»… Втулка «Торпедо». Фонарик с динамкой на передний обод… Эх, есть машины!

Пять минут спустя Женька был покорен окончательно. Английский товарищ вынул из полевой сумки блокнот. Поверху каждого листика шел многословный гриф, штамп: «Северный союз велосипедных гонок при… коммуне Северной области». Быстро действуя каким-то удивительным карандашом, он набросал на одном из листиков блокнота несколько адресов.

— Ну, это не важно, когда… Заходите как-нибудь к нам, молодой товарищ. Покажите там эту записку… У нас общие интересы. Мы найдем, о чем с вами поговорить. А, простите, ваш адрес?.. А! Ваш батюшка работает на этом знаменитом Путиловском заводе?.. О! И он член партии?.. А! Хорошо! Вот это хорошо: уэлл! Ну, что ж? Очень может быть, мне удастся даже самому заехать как-нибудь к вам на дом. Как? Ново-Проложенная улица? Ново-Оусянникоуский? Уф-ф! Эти русские слова так длинны!..

Был уже довольно поздний час, когда Женя Федченко, восхищенный, растроганный, польщенный, расстался со своим новым знакомым.

Он взгромоздился на подвижную вышку велосипеда и, кряхтя, тронулся по Владимирскому проспекту.

Простившись с Женькой, англичанин Дориан Блэр постоял несколько минут, смотря ему вслед, потом, усмехнувшись, перешел наискось через улицу, к кинематографу «Паризиана».

Здесь, над бывшим часовым магазином Винтера, висели тогда огромные давно остановившиеся часы — грандиозная зеленая железная скворечница с циферблатом. Стрелки показывали половину девятого.

Под часами, прислонясь к стене и, видимо, дожидаясь Блэра, стоял высокий человек, должно быть, рабочий, белокурый, чуть-чуть сутулый.

— Ну что? — спросил он. — Узнал? Поговорил? Удивляюсь я тебе, Дориан Иванович: зачем тебе понадобился паренек-то этот?.. Серьезный ты, вроде, работник, а…

Блэр пожал плечами.

— Ты все-таки наивный немного человек, Ланге! Что же ты думаешь, я так, случайно заинтересовался мальчишкой? Я его давно приметил. По этому его потешному байсиклу[15]. Я видел его неделю назад на Путиловском заводе… Я спрашивал. Мне говорили: этот мальчик есть сын одного старого коммуниста, токаря, человека с большими связями. Как, по-твоему, нам не нужны люди с большими связями на оборонных заводах? Нет, они нам необходимы, Ланге, если только мы хотим скорее дать Красной Армии хорошую, надежную машину. У нас сырье, у них — станки, металл, рабочие руки. Понял? И сам мальчуган мне пригодится… Ты знаешь, Ланге, я душу вкладываю в рабочий спорт. Когда я видел его, я сразу же думал: «Вот мальчишка, который обожает велосипеды… Если я ему дам хороший «свифт» или «энфильд», он организует мне прекрасную ячейку самокатчиков у себя на фабрике…» Надо опираться на молодежь, Ланге, так? Он будет верным помощником нам, и тебе и мне, и во всяком деле, не так ли? Но знаешь что? Я хочу угостить тебя стаканом кофе с сахарином… Идем, тут есть такой маленький — частный, как по-русски? Вроде кафе… Угол Бассейной и Надеждинской…

Они пошли по Невскому, свернули на Надеждинскую, дошли до Бассейной. И в самом деле, здесь, над полуподвальным помещением, была синим по штукатурке написана вывеска: «Кафе Люнар». В больших окнах стояли две или три рекламные склянки с какой-то коричневой бурдой, лежали на тарелочках серые кружочки неведомо из чего выпеченных коржиков, висел рукописный плакатик: «Лучший безвредный сахарин только в синей упаковке «Люнар».

Ланге с удивлением оглядел это все.

— Скажи на милость, — произнес он. — Трактир открыли! Неужели частный? Зря позволили.

Блэр усмехнулся.

— Ну вот еще, «зря»! Вы, русские, хотите все сразу! Все сразу и сразу! На любую гору сразу, одним духом! Нельзя! Нужен и маленький отдых. Почему честный человек не может выпить стаканчик плохого кофе в таком кабачке даже на третий год после революции? Кому это делает вред?.. Впрочем, ты не волнуйся. Рабочий сюда не ходит. Сюда ходит больше иностранец. Такой, как я. Которому не легко «сразу» стать русским спартанцем… Заходи, заходи, ничего тебе не будет…

Они зашли. В кафе было почти пусто. Стояло несколько чисто накрытых столиков. У стены поблескивало пианино. За стойкой сидела бледная, но приятная дама с усталым моложавым лицом, сразу видно — из бывших. Чуть дальше темнела узенькая дверь в другие комнаты. За ней негромко разговаривали.

Блэр повел себя здесь как завсегдатай. Он приветливо подошел к даме, заговорил с ней по-английски. Дама, улыбаясь, сначала посмотрела на Ланге, потом кивнула ему, потом сказала:

— О, да, да, сейчас… Можно, можно! Есть сгущенное, пожалуйста. Через пять минут… — Затем она скрылась за дверью.

— Ну вот, старина! — весело сказал Блэр, возвращаясь и садясь у окна напротив Ланге. — Видишь — неплохое маленькое кафе. Тут бывают некоторые очень милые люди, европейцы. Иные весьма интересны. Например, Поль Дьюкс. Наш английский известный ученый-социолог. Приехал сюда, чтобы изучить великий советский эксперимент. Мисс Кеннеди, очень достойная девушка. Солдат Армии спасения… Дурацкая выдумка эта армия, бред, чепуха, конечно; но они умеют работать везде, где нужно. Иногда я вижу тут и наших… Нашего с тобой начальника, товарища Лихтермана… Инженера Быкова… А с тобою я хотел поговорить вот о чем…

Иван Ланге — до войны рабочий токарь, заместитель Блэра в специальной петроградской комиссии по конфискации автомашин, давно уже не пил кофе с молоком.

Сладкого густого кофе, хотя бы ячменного! Он давно не ел печенья; что получал по карточкам, приходилось, конечно, отдавать ребятам. Его даже разморило как-то, особенно когда хозяйка, выйдя из-за стойки, открыла крышку пианино и, положив на клавиши длинные пальцы, начала наигрывать что-то очень грустное. Он сидел, прихлебывая горячий кофе, и слушал Блэра.

— Нам надо развить большую работу, Ланге! — горячо говорил Блэр. — Огромную работу! Мы с тобой должны вот что рассказать власти. Машины, которые остались у нас, у комиссии, на руках, — плохие машины. Совсем плохие. Такие машины нельзя давать Красной Армии без генерального ремонта. Так?

Ланге, неопределенно кивнув головой, проговорил с сомнением:

— Конечно, исправные лучше.

— Не лучше, а просто нельзя! — горячо подхватил Блэр. — Представь себе, что мы дали армии автомобиль, у которого карбюратор может проработать десять или двадцать часов? Теперь и такой возьмут. Машина нужна. А потом он испортится в самый важный час. Может произойти несчастье. Люди из-за нашей небрежности погибнут, попадут под пули, в плен. Это же ужасно…

Ланге поднял глаза на своего собеседника.

— Это верно, — вслух подумал он, — нехорошо. Ну, а что делать?

— Очень просто, что! — Блэр с торжеством рассмеялся. — Дело в нас самих. Надо организовать большую ремонтную мастерскую. Надо добиться, чтобы повсюду в армии запретили ездить на машинах без нашего разрешения… Чтобы все машины — все! — были приведены сюда и переданы нам — для осмотра и ремонта… Мы разберем каждую из них, исправим…

— Гм? Кто это тебе позволит в такое время машины разбирать? — усомнился Ланге.

— Как кто? Так мы же их и соберем вновь? Уже исправные… Ты чудак, Ланге. Какая же тебе или мне корысть держать их разобранными? А в общем, не беспокойся — разрешение уже есть. Мастерскую я получаю. Ты сам пойми: плохие машины могут поставить всю армию под удар!

Хозяйка медленно, задумчиво играла тоскливую, хватающую за душу, незнакомую Ланге пьесу — это была «Элегия» Масснэ. Она не доиграла ее до конца, потому что дверь легонько скрипнула, отворилась; вошел новый посетитель. Хозяйка встала ему навстречу.

Ланге пожевал губами соображая.

— Опасное все-таки дело… — осторожно заметил он. — Если чуть какая неполадка… так ведь это весь транспорт, гражданский и военный, в самый горячий момент может застрять в мастерской… А ну, если в такой мастерской какой-нибудь негодяй еще начнет заворачивать?..

Блэр досадливо тряхнул головой.

— А! Если, если! Надо так сделать, чтобы никаких «если» не было. Вы, русские, больше всего любите всяческие «если». А как же делали у нас на немецком фронте в пятнадцатом году, в шестнадцатом во Франции? Ни одного «если»! Никаких негодяев! Этой мастерской будет управлять честный, упорный, преданный коммунист. Один мой хороший друг. Товарищ Ланге. Этому ты веришь?

Ланге еще раз посмотрел в глаза своему начальнику и приятелю. Он не ожидал такого поворота. Довольная, признательная улыбка расплылась по его простодушному лицу.

— Ну, этому-то я верю, товарищ Блэр! Этот, пожалуй, не подведет. Как тебе кажется? Только кто же утвердит такое назначение?.. Тут голова нужна, а я что — шофер, и все тут!

Блэр пожал плечами.

— Ао! Все уже сделано. Если Дориан Блэр решит добиться чего-нибудь, он добьется! Ты уже назначен. Я уже говорил об этом плане с председателем исполкома. Мы же с ним старые друзья. Он вполне согласен. И незачем тебе скромничать… Ты отлично справишься… Правда, работы будет немало. Надо сразу пустить в разборку десятки, сотни машин и мотоциклов. Сразу! Время не ждет. Но ты же старый рабочий. А, кроме того, тебе поможет твой друг Блэр!

Они пожали друг другу руки. Было уже довольно поздно, когда оба вышли из кафе на бассейную.

В дверях с ними столкнулась компания из нескольких человек. Двое или трое были в морской форме. Блэр посторонился, внимательно глядя в глаза входящим, но не поздоровался ни с одним. Очевидно, они не были знакомы.

— А этому мальчишке, — сказал он затем, — обязательно надо будет устроить хороший байсикл. Нет, не «свифт», не «энфильд». У меня есть два «дукса». Как раз для него. Тогда он для нас пойдет в огонь и в воду. Имей в виду, Ланге: организуя какое-нибудь живое дело, всегда держи связь с мальчишками! Мальчишки знают все. Они лазят повсюду. Они раскопают любую вещь. О, что бы я делал во Франции, в Бельгии, в Германии три года назад, если бы не умел ставить себе на работу мальчуганов!.. Словом, Ланге, мы с тобой дадим Красной Армии отличные машины. Не так ли?

Уже совсем поздно, в одиннадцатом часу не белой еще, а белесоватой майской питерской ночи, Женька Федченко добрался до родных мест.

Удивительный велосипед, весь дрожа и позванивая, но не сдаваясь, вынес-таки его через изогнутый коленом Нарвский проспект к Триумфальным воротам.

Ворота были странно, — ни к селу ни к городу, — красивы и величественны. Гордая квадрига, запряженная могучими конями, как вычеканенная, рисовалась на бледном небе. Позеленевшие бронзовые витязи протягивали перед собой лавровые венки. Неизвестно, кого они хотели венчать своими лаврами: по пустой площади трепыхался только мальчишка на дурацкой двухколесной машине…

Мальчишка проехал мимо ворот, поглядывая сонными глазами то на них, то в стороны, мучительно разевая в зевоте большой ребяческий рот. Слева и справа от него, над разбитой мостовой и перекошенными тротуарами, толкались кое-где жалкие домишки окраины… Женька знал их все до одного, ну как же!

Вон эти три, — помассивнее, повыше, — еще два года назад принадлежали седобородому молчаливому человеку, Михаилу Шлыкову; про него его крестник, Спира Тетерин, рассказывал, будто крестный его когда-то убил тетку и двух двоюродных братьев, отчего и пошел в гору…

Вон те, деревянные, со зловонными двориками, на углу Сутугиной, сдавала в наем худосочная, богомольная, злая, как чёрт, богачка, старая дева Клавдия Максимовна Павлова. Она сама жила не здесь, на Седьмой роте… У нее было много домов, были бани, про которые ходила неважная слава…

Однако Женька знал и ее, да еще как! Разве не она была попечительницей 40-й начальной школы на Петергофском, 37, где он учился? Разве при одном только взгляде на ее бывшие дома у него не ныло, не загоралось ухо, надранное ею однажды, три года назад? А за что озлилась, крапива? Что спросила: «Кем ты, мальчик, хочешь быть?» — А он сказал: «Хочу быть летчиком!» А что же, — попом ему, что ли, должно захотеться стать?

Мальчик крепче нажал на педали… Нет, из-за одной змеи Павлихи, — чтобы никогда не видеть больше ее колючих глаз, ее сухих длинных рук в беспалых перчатках-митенках, ее жилистой шеи и бородавки на усатой верхней губе, — из-за одного этого он готов был хоть каждый день трястись отсюда до Дюфура и еще далее. Молодцы большевики! Раз, два и нет больше Клавдии Максимовны!

Простучали, как клавиши, доски моста. Гнилая речка Таракановка пахнула в лицо кислой вонью… Вода ее была вся затянута радужно-ржавым селедочным рассолом… Три года как закрылся склад на Сутугиной, а рассол все еще тянет в Таракановку по пропитанной им земле.

Дальше пошли совсем уже неказистые места: только один Путиловец стоит, как глыба… А так все — заборы, огороды, деревянные, проваливающиеся под ногами мостки, наклонившиеся тот вправо, этот влево деревянные столбы керосино-калильных фонарей…

«Правая улица»… «Химический переулок»… Хи-ми-чес-кий!

Чтобы не слиплись окончательно глаза, Женька еще от самого Загородного воображал себя авиатором, смелым пилотом, вроде Сереги Уточкина или Михаила Ефимова… У него были их портреты на открытках: подарил дружище — Вовка Гамалей!

А — что? До революции Женька и сам понимал, конечно, что хотя про самолеты мечтать никому не запрещается, но… Вот теперь — дело другое. Теперь и дядя Миша, — уже он на что ничему хорошему не верит, — а и тот вон что говорит: «Ныне, Евгений, всяко может быть… Старайся! Нажимай на тригонометрию, парень!» А что тригонометрия!? Не страшней другого чего!

Или в моряки пойти, как дядя Паша Лепечев? Тоже неплохое дело: матрос… Или… Нет, хорошо все-таки, что революция!..

Будущий летчик очнулся и, круто развернув свой «биплан», пошел вправо на посадку на Ново-Овсянниковский. Прибыли! Неужели доехал?!

Переулок тянулся в сторону от Нарвского шоссе, далеко в чистое поле. Впрочем, поле это трудно было бы назвать «чистым». Весенняя вода стояла на нем мелкими, но широкими лужами. Островами поднималась из нее всякая дрянь: кучи свалочного мусора, ржавый железный лом… В «бассейне», там, в конце улицы, холодновато еще отражалась рыжая, золоченая заря.

Ворота дома были открыты, над скамеечкой поднимался дым. Дядя Миша, машинист, волновался, почему Женька не возвращается, и поэтому курил какую-то неописуемо горькую смесь: должно быть, вишневый лист, смешанный с махорочной пылью.

Отца дома не оказалось: ушел пешком в город, кажется, в Смольный на какое-то заседание. Мать? А где ей быть? Работает там чего-то…

Женька свалился с машины, точно его сбило выстрелом. Михаил, поварчивая, спрашивал племянника о чем-то; потом пожал плечами, взял записку от Зубкова, еще раз взглянул на парня и, не улыбнувшись, не сказав ни слова, вдруг поднял его на руки и, широко шагая, унес в дом…

Раздеть его удалось с великим трудом. Женька даже не мычал: он весь стал, как тряпочный…

В полночь этот вестник, этот курьер, доставивший от Нарвской заставы за Невскую важные и секретные документы, спал крепким, здоровым сном.

Он спал, но далеко не все одинаково спокойно спали в это тревожное время.

В седьмом часу вечера того же дня закончилось заседание в Смольном, на которое утром по телефону был вызван Женин отец, Григорий Николаевич Федченко.

На повестке заседания стояло несколько вопросов. Рассмотреть же удалось только один, таким важным и животрепещущим он оказался. Вопрос этот был «О снабжении топливом заводов, работающих на оборону».

Григорию Федченке и двум другим представителям питерских заводов поручили на этом совещании большую и ответственную работу.

Около шести часов они сели во дворе Смольного в разбитый старенький «рено»[16]. Шофер долго возился с мотором, плевался, адски ругал горючее.

— Разве это бензин? — сердито ворчал он. — Тьфу! Намешано чёрт знает что: и древесный спирт, и керосин… Разве только простокваши не хватает!

Пока он выходил из себя перед капотом машины, в автомобиле шел горячий спор. Ваня Дроздов, молодой еще токарь с Обуховского, горячась, дергаясь смуглым лицом (он полгода назад был ранен где-то на Восточном фронте и на заводе работал временно — пока не берут в армию), настаивал, что надо начать с левого берега Невы, с Невской мануфактуры.

— Чёрт! Да я же вам говорю — у них там штыба, мелочи угольной, кокса старого… Весь третий двор завален. Травой уже зарастает. А сидят на нем, как собаки на сене… Кто сидит?.. Инженера, конечно, контора… Мне рабочие сами говорили: приходи, погляди. Прямо саботаж! Туда и поедем.

Второй был Роберт Энке, инструментальщик из мастерских Северо-Западных дорог, чистенький старичок, латыш. Он потирал пальцами гладко выбритый подбородок, не умея сразу вступить в быстрый русский разговор.

— О, нет, товарищ Дрозд! — наконец выговорил он. — Я скажу так… Я на той неделе кушал в столовой на Финляндской дороге… На запасных путях, к самому Лесному. Товарищ Дрозд, прокатимся туда… Я сам видел… Не меньше десяти вагонов… с углем… Загнали в самый последний тупик… Я так скажу — это нарочно!

У караульной будки около ворот стоял пожилой часовой, видимо, из бывших красногвардейцев, в кожанке и ботинках. Сначала он следил, как возится с мотором шофер, потом прислушался к разговору, вдруг он двинулся к машине.

— Товарищи!.. Извиняюсь! Вы что — угля ищете?.. Так что вам далеко ехать? Вон, просим милости, в Таврическом дворце… Я недавно там стоял… Полный склад угля. Лежит под крышей, никто его на учет не берет. Смотреть нехорошо: еще загорится сам. Опять же за Арсеналом, к Охте, на причале баржа стоит. Посмотрите!

Дроздов поглядел на него, почесал затылок.

— Так, так, — сказал он. — Как говорят господа попы: ищите и обрящете. А что, товарищ Федченко, пожалуй, и верно найдем? Конторы не скажут, так рабочий сам раскопает. Ну, закрутил, товарищ шофер? Едем для почина хоть в Таврический…

До поздней ночи зеленый «рено», оставляя за собой хвост удушливого, остро вонючего дыма, возил их по городу. Они успели побывать в тот день на Выборгской и Петроградской стороне, в Арсенале, на Патронном заводе, на Лесснере, «Русском дизеле», на Старом и Новом Парвиайнене и еще на множестве других фабрик.

Везде повторялось одно и то же. «Конторы», руководящие работники клялись и божились, что ни угля, ни нефти, решительно ничего у них нет. Григорий Николаевич басом, шевеля висячими украинскими усами, просил, уговаривал, убеждал по-хорошему. Ваня Дроздов свирепел, сверкал глазами, прикусывал язык, чтобы не начать сразу же ругаться. Он только что не хватался по фронтовой привычке за маузер. Нет, угля не было!

Но Роберт Энке не спорил. Шмыгая маленьким острым носиком, покусывая стриженые усы, он тихонько уходил на фабричные дворы, исчезал с каким-нибудь стариком-рабочим или сторожем. Полчаса спустя он возвращался и смирненько садился на стул.

— Ну вот… конечное дело!.. Опять обнаружился немножко уголек… — вежливо вступал он в беседу. — Ну, конечно, не антрацит, но…

Администрация каждый раз волновалась.

— Да помилуйте, товарищи! Да какой же это уголь? Это же отбросы, шлак, дрянь… И сколько их там? Кот наплакал!

— О, ничего, — разводя руками, вздыхал Энке. — Что поделаем? В такое время… можно и лошадкин навоз в печку класть. Кизяк будет…

Он тихонько садился за стол, раскрывал блокнот и записывал цифры. Небольшие цифры, но все-таки цифры.

— Если би… — вразумительно сказал он пожилому и сердитому инженеру на ниточной фабрике у самой Новой Деревни, — если би уголь у вас бил, то ми би его у вас и не просили. А если уголь у вас нет, так ми должны делать так, чтоби он у вас бил. И сделаем. Вот такая маленькая загадка…

К концу поездки все трое разошлись, развеселились. Развеселился даже и шофер.

— Скажи на милость! — удивлялся он. — Опять нашли? Ну и молодчаги!

Рабочие действовавших металлургических заводов быстро соображали, зачем приехали к ним эти люди.

— Товарищи, товарищи! — кричали они. — А вон в коночном парке, на Нейшлотском-то, посмотрите…

— У Нобеля, у Нобеля… В театре ищите, в Народном доме! Смотри в подвалах, пожалуй, найдете… Да погодите, я дядю Петю позову, Шилина. Он же там кочегаром работал!

Где-то кто-то указал даже на запасы Медицинской академии. Но его тотчас же одернули.

— Ну, ну, скажешь! Академия! Разве, брат, академию можно трогать… Ей самой надо в первую очередь дать… Академия, брат, тоже вроде как военно-ремонтный завод…

Григорий Николаевич Федченко, трясясь в машине по страшным выборгским мостовым, глядел теперь куда веселей, чем утром.

Живое место! Выборгская сторона! Тут было совсем не то, что в центре города, тут все шло совсем не так, как на тех улицах, по которым сегодня же проезжал Женька.

Правда, и здесь были разрушенные дома, пустые панели, полуголодные, истощенные люди. Но эти люди двигались, работали, жили, думали о будущем, надеялись на него. Почти везде из раскрытых дверей цехов несся звонкий металлический грохот.

Здесь штамповали шрапнельные стаканы; там ремонтировали моторы броневичков; в третьем месте снаряжали ружейные патроны. Какие патроны? Может быть, те самые, которые через неделю уже с радостью, с благодарностью начнут передавать по цепи лежащие где-нибудь в поле, на безыменном участке отстаивающие завоевания революции бойцы? Может быть, как раз те, которые загремят пулеметной очередью под руками его собственного сына, старшего, Васи. Эх, Вася, Вася! Где-то ты теперь, Вася? Жив ли еще, парень?..

Обратно возвращались с Петроградской через Троицкий мост. Было уже поздно. Все устали, притихли, присмирели. На самой середине моста, под его вычурными пышными фонарями, у шофера опять начал сдавать мотор.

Остановились. Открыли капот. Шофер полез в жиклеры, в карбюратор. Три человека вышли на мостовую размять ноги.

Направо и налево великолепным спокойным озером уходила Нева. Огромный прекрасный город лежал по ее берегам, суровый, строгий город, отвоеванный у прошлого. Все темное, все злое, что было в этом прошлом, кончилось. Революция убила его. Оно умерло вместе с Российской империей.

Умерло? Как сказать!

Григорий Николаевич, выпрямившись во весь свой рост, жадно, точно в первый раз видя, смотрел на все, что его окружало. На плавную дугу высоко поднявшегося моста — того самого Троицкого моста, через середину которого, если верить сыну, Женьке, да тестю, Дмитрию Марковичу, старому звездочету, проходит какой-то знаменитый «пулковский меридиан»; на вращающегося ангела крепости; на золотой кораблик, вечно причаливающий на фоне розовых облачков к вечно светлой «адмиралтейской игле»; на могучий изгиб береговой линии, закованный в молчаливый, — тоже розоватый! — карельский гранит.

Дивное дело! Родился сивоусый казак где-то за Черниговом… Подростком уже принесло сюда, в здешние леса, болота, сугробы… Как тосковал по милой украинской земле, как рвался домой, плакал, просил… И как через десяток-другой годов полюбил чужой, незнаемый город… Не меньше «ридной батькивщины» полюбил! Точно сам своими руками строил его! Да и разве не сам? А кто? Цари? Нет, брат, ничего с царями не выйдет!

Он смотрел и смотрел, сняв шапку с седеющей головы, глубоко дыша. И вот сквозь всю эту тяжкую и величавую роскошь, сквозь зелень Летнего сада, сквозь остроперые бронзовые крылья двуглавых орлов на розовых обелисках моста, сквозь далекие подъемные краны порта там, за бывшим Николаевским, токарю Федченке не в первый раз забрезжился лик великого, мужественного, мудрого народа. Лик огромной, любимой страны.

Да это он, его народ, создал здесь, на мшистых топких берегах, седьмое чудо света, Северную Пальмиру. Это он нагромоздил здесь баснословные груды камня и железа, дерева и стекла. Он сжал в гранитную одежду дикую северную реку. Он протянул из ее устья руку другим племенам, другим странам. Он пахал необозримые поля родной земли, сверлил и взрывал крутобокие горы, рубил просеки в дремучих лесах, прокладывал рельсы по бесконечным насыпям.

Он воздвиг здесь и вот это все. Санкт-Петербург! Питер! С его домами и мостами; с его огромными, — лучшими во всей стране, — заводами. Так что же теперь — отказаться от всего этого? Отдать чужим, врагу? Уйти? Бросить? Нет, не выйдет! Вот уж теперь-то никак не выйдет. Теперь этот народ увидел впереди свою путеводную звезду. Ему на нее указала партия коммунистов.

И внезапно Григорий Николаевич снова как бы увидел перед собою ту карту России, которую им показывал сегодня на совещании инженер-докладчик. Инженер из «топливной секции».

Инженер был невысок ростом, лыс, с тусклым голосом. Глядя на собравшихся (если бы не страх, он, наверное, презрительно отвернулся бы от них), он равнодушно водил указкой по карте, доказывая, как сорока Якова, все одно, одно и то же: ничего нет. Угля нет. Нефти нет. Нет и быть не может. Смотрите сами, товарищи…

Токарь Федченко хмуро смотрел. Страна на карте была перерезана, исхлестана черными и красными шрамами фронтов. Сибирь сожрал Колчак. На Кубань наползает Деникин. Здесь — англичане; тут — финны, Польша… Все есть! Нет одного — угля. Нет и не будет.

Инженер излагал свои факты без всякого пристрастия или нажима, как говорильная машина. Он хотел показать этим, что ему, собственно, ни холодно ни жарко от того, что происходит. Политика — не его область. Но угля-то нет? Нефти нет? А раз нет топлива, о какой же борьбе может итти речь? Но ведь если невозможна борьба, то, позвольте, товарищи… Непонятно, как же вы мыслите тогда себе возможность существования вашей власти?

Каждый по-своему отзывался на эту корректную, вежливую лекцию.

Иван Дроздов еле сидел на месте. Его губы беззвучно шевелились; щека с контуженной стороны дергалась. Казалось, вот-вот он сорвется и с хриплым криком хватит эту интеллигентную ворону рукоятью нагана по голове: «Чего же ты маскируешься, редиска проклятая? Нетчик! Говори тогда в открытую!»

Энке, прикрыв глаза, слушал, кривя рот, как бы совершенно равнодушно. Многие супились, опускали глаза в землю. Другие вполголоса сердито переговаривались. Григорий же Николаевич неотрывно и с недоумением смотрел на председателя совещания. Этот человек, занимавший достаточно заметный пост тут, в Смольном, один из приближенных самого председателя Петрокоммуны, с непонятной безропотностью, бессильно разводя руками, вроде как подписывался под похоронной речью специалиста.

Соглашается? Большевик? С такой панихидой? Да как же это могло получиться?

Было в этом что-то необыкновенно тревожное и необъяснимое, и в голове у Федченки снова зашевелились те смутные слухи, те подозрительные пересуды, которые доходили теперь до него со всех сторон: «А может быть, и верно — панами стали наши большие люди? Потеряли рабочий нюх, тут, в этих учреждениях, оторвались от своих, обросли… Опасаться начали, как бы в погоне за большим, за великим, не потерять маленького да верного? Так, друзья хорошие! Это же уже не большевизм! Это же совсем другими словами называется…»

Некоторое облегчение он почувствовал только тогда, когда секция, выслушав в гробовом молчании надгробное слово спеца, приняла свое решение.

«Продержаться нужно. Значит, продержаться можно», — говорилось в нем.

Председатель, чуть-чуть пожав плечами, проговорил что-то невнятное о смелости, которая «города берет», о том, что «попытка — не пытка», но что, конечно, трудно всерьез рассчитывать на результаты такого крохоборческого собирания золотников и фунтов там, где нужны сотни тысяч пудов… И тем не менее они поехали…

А теперь, стоя здесь, на Троицком мосту, чувствуя, как гудят натруженные за целый день ноги, он, Федченко, испытывал немалое удовлетворение. Нет, дорогой товарищ! Не золотнички, не фунтики! За один только день они обнаружили уголька на много, много хороших железнодорожных вагонов. А это — не баран чихнул!

Правда, вместе с углем попадалось им и совсем другое. Всюду люди жаловались на одно, на беспорядочную, бессмысленную какую-то, чуть ли не поголовную мобилизацию рабочих в армию, приказ о которой был получен на заводах на днях…

— Да объясните вы нам, други, — сердито спрашивали у них, — что здесь такое получается? Что я — сам не хочу итти Колчака бить? Сделайте одолжение — ставьте на мое место подходящего кузнеца — сегодня пойду! Так ведь меня берут, а смены мне не предвидится! Так ведь этак мы самые головные цеха остановим. Винтовки-то, что же не нужны стали? А они — на поле разве растут?

— Безобразие! — хмуро бормотали другие. — В час дня — мобилизация, в три пополудни — нет… Рабочий человек куда кинуться не знает: с утра — в армию, к вечеру — обратно на завод… Как быть, ребята?

Они, сами хмурясь, записывали вопросы и гневные жалобы, обещали узнать, добиться, сообщить кому надо. Но эта неразбериха немало испортила им радость от угольных успехов.

В машине они вполголоса, разводя руками, все обсуждали и все никак не могли решить вопрос: как же этого наверху не видят? В Петросовете? В Петрокоммуне?

Шофер так долго возился около мотора, что один за другим и Дроздов и Энке подошли к Григорию Николаевичу и остановились рядом с ним у чугунных перил. Молча смотрели они перед собою. Кто знает, может быть, впервые в жизни пришлось им, трем рабочим, так, без спеха, на много минут задержаться тут, над этим величавым простором.

Григорий Федченко хорошо помнил все это — и черные свечи ростральных колонн на том берегу, и Петропавловский шпиль, перерезающий тонкие, тоньше любых перышек, жарко-золотые облачка, и стальную воду, и очертания мостов… Но, пожалуй, именно сегодня он как-то по-новому увидел знакомое. «Ведь крепость-то теперь — моя… Наша! — подумалось ему. — И дворец — наш, и сама Нева. Навсегда, навеки! Вот, брат ты мой, диво!»

Вероятно, и другим пришли в голову какие-то такие же мысли.

— Ну и красота, товарищи! — негромко, от души вздохнул Ваня Дроздов.

— О! Это — необикновенное место! — с явной гордостью, как о чем-то своем и родном, произнес маленький латыш Энке. — Я читал: один англичанин приезжал сюда нарочно, чтоб видеть этот пункт. Прибыл, постоял вот тут, около этого мостика, посмотрел. «Теперь, — говорит, — я могу спокойно умереть. Я видел самую большую красоту на всей земле…» А вон там, посередине моста, — я читал в одной книжке, — проходит знаменитая линия… Пулковский меридиан… Да, это — место!

Засмеялись. Иван Дроздов вытер лоб.

— То-то они и сейчас сюда рвутся! — вспоминая совсем о другом, сказал он. — К чёртовой бабушке! Не пустим! Раньше, чем посмотрят, помрут!

Он вдруг замолк и обернулся.

— Эвона! Катафалк-то наш — ожил! Ну, что ж? Давай, садимся, братва! Время не раннее, поехали!

Поздно ночью, когда Женька видел уже десятый сон, Григорий Федченко прибыл домой. Чудацкий велосипед сына поблескивал спицами у крыльца. Григорий ухмыльнулся на него: видимо, добрался до места парнище — и тоже пошел спать.

Как раз около половины двенадцатого часа этой же самой ночи командир третьей бригады 19-й стрелковой дивизии встал из-за деревенского стола, стоявшего в углу под образами, и, не торопясь, прошелся по избе.

Командир был человеком среднего роста, уже пожилым, ничем не примечательным с виду. Очень внимательный наблюдатель подметил бы, пожалуй, как давняя воинская выправка все время борется в нем с тщательно скрываемой усталостью, с той тяжестью, что ложится на плечи людям, прожившим много ненужных, бессмысленных, неудачных лет и вдруг неожиданно понявшим свое несчастье…

У командира была сильно поседевшая, небольшая бородка клинышком, вытянутые в стрелку усы, довольно крупный нос, кончик которого загнут книзу. Самое обыкновенное лицо среднего русского офицера: во время войны с немцами тысячи таких капитанов и полковников числились в рядах «христолюбивого православного воинства». Но глаза его человеку чуткому не показались бы обыкновенными. Они смотрели странно, задумчиво, то ли с каким-то невнятным вопросом, то ли с неопределенной грустью.

В избе было светло: горела довольно яркая лампа. Большая беленая русская печка виднелась в глубине. Под потолком осталась в своем кольце длинная жердь для колыбели. На окнах висели кисейные занавески. Серая карта-трехверстка лежала на столе. На всех листах ее было много сделанных красным и синим карандашами пометок, стрелок, дужек, пунктирных линий. На одном из листов севернее и восточнее большого пустого пятна, Чудского озера, виднелся красный флажок — 3-я бригада.

Деревня Попкова Гора. Глухие леса по правому берегу реки Плюсы. Полтораста верст от Петрограда по прямой. Здесь и помещался штаб бригады.

Командир прошелся взад и вперед по избе и остановился. Все так же задумчиво, но пристально он посмотрел на очень молодого военного, почти мальчика, сидевшего возле окна на скамье. Широко расставив ноги в хромовых ладно сидящих сапожках, этот юноша с интересом следил за движениями старшего. Безусое, довольно красивое лицо его поворачивалось вслед за стариком. Рука тихонько наигрывала пальцами по столу какую-то несложную мелодию. Нижняя губа была слегка оттопырена чуть-чуть пренебрежительной легкой гримаской — ну, ну, мол, послушаем, что ты скажешь, старый чудак!

Впрочем, как только командир повернулся к нему, лицо это приняло другое выражение — несколько механической, но веселой почтительности.

Командир не торопился говорить. Он думал. Он тронул пальцами сначала лоб, потом бородку. Очень приятная улыбка легла вдруг на его немолодое лицо.

— Видите ли, молодой человек… — раздумчиво произнес он. — Если угодно, я вас понимаю… Да. Что ж? Пожалуй, вы правы, это странно… В мои годы, в моих «чинах» и вдруг такой… реприманд! А? Действительно странно! Старый вояка, кадровый офицер, заслуженный, с орденами и… нате-подите… С большевиками! Не за страх, а за совесть… Неправдоподобно! Согласен. Но что ж поделаешь? Таков есть. Видно, как говорится, в семье не без урода… А впрочем — ведь вы же сами… Тоже служите большевикам?.. И — простите! — не хочется думать, чтобы… наперекор своим убеждениям.

Молодой сделал неприметное движение головой.

— О, нет, зачем же! — быстро выговорили его пухлые губы. — Но, видите ли, я… Это как-никак совсем другое… Мне двадцать три… Ну, пусть двадцать четыре. Я вчерашний студиоз, так сказать, сочувствующий революции по положению. Я вырос в академической семье — сын профессора астрономии. Папахен — друг Ковалевского, друг Арсеньева… У нас Морозов — шлиссельбуржец — сколько раз запросто бывал… Я — совершенно иное дело! Мне как бы и по штату положено. Таких, как я, много. А вот вы… Вы — большевик!?.

— Ну, что вы, что вы!.. Да я совсем и не большевик, мой друг! — неожиданно резко повернувшись к собеседнику, тотчас же горячо сказал старший. — Вот уж это вы напрасно. Какой же я большевик, когда я даже их учения совсем не знаю?.. То есть, как нет? Ну, знаю, но не больше того, что мне о нем товарищ Чистобреев, комиссар мой — милейший человек, из матросов, знаете? — рассказывал. Нет, нет… Это так нельзя — большевик! Это знаете, уже профанация… Большевизм — это дело большое, глубокое. Нет, Николай Эдуардович, тут совсем другое… Боюсь, знаете, не объясню. В корпусе-то ведь нас не учили красноречию. Но тут — так.

Я человек русский. Слуга народа. Из народа мои деды вышли, народом все мы живем, народу и я обязан всем. Прежде всего — обязан верностью. И это, молодой человек, у меня выше всех присяг. Это — главное!

Народ — с большевиками? Что ж? Значит, и я — с большевиками: я в народ, как в бога моего, верю. Вот самое простейшее объяснение.

Народ что-то новое задумал, большое, трудное. Говорит: помоги, старик, тебя долго учили. Что ж, чем же я могу ему помочь? Меня учили одному: драться за родину. Это я умею. Нужно это мое ремесло? Пожалуйста. Я — здесь…

Он замолчал, сделал еще несколько шагов по половикам и, подойдя к столу, снова наклонился над картой.

— Да, конечно… — пробормотал молодой. — Разумеется. Это благородно, очень благородно… А все же…

Но командир уже постукивал пальцем по трехверстке.

— Господь его знает! — совсем другим тоном, чуть-чуть ворчливо сказал он. — Не нравится мне вся эта махинация…

— А что? — встрепенулся младший, быстро пересаживаясь поближе к нему. — Что вас смущает, Александр Памфамирович?

— Что меня смущает? Гм… А все. Я не знаю, что у вас там, в штабе, об этом думают, но убейте меня, старика, это — не в моем вкусе. Да как же? Сидим как с завязанными глазами. Извольте взглянуть. — Он взял длинный синий карандаш. — Чудское озеро. Из него на север вытекает Нарова. Отлично-с! Теперь — в двадцати километрах восточней ее в том же направлении течет и Плюса. Так? Наши части расположены вот тут, по сей последней речке. Части, понятно, слабые, заслон — спору нет — тонкий. Писал-писал вам в штаб, просил-просил укомплектовать. Ни звука! Ну да ладно — по крайности, я точно знаю, каковы мои силы и сколько их. Вот здесь, от Мариинского до Гостиц, мой пятьдесят третий полк. Правее — сто шестьдесят седьмой. Бедно, бедно, но ясно. А вот там, по Нарове, они — противник. Горько, конечно, мне, старому человеку, считать противником русских генералов, но что ж поделаешь? Противник — там! Враг. И жестокий враг при этом. А что я знаю о нем? Ничего-с. Буквально ничего! Что он делает? Что намеревается предпринять? Какие у него силы? Неведомо!..

— Позвольте, Александр Памфамирович, а разведка? Ведь ваш начальник разведки говорил…

Командир вздохнул.

— Э, разведка! Пятьдесят третий полк перебросил, правда, заставы за Плюсу… Ну, прошли верст пять. А там их не пять верст — все двадцать. Да — больше! И что там и кто там? Я уверен — противник готовится к чему-то. Но — к чему? А дальней разведкой это, простите, должны заниматься уже штадив, штарм…

Младший командир тихонько поводил острым ногтем мизинца по карте. Гм! Странные названия: деревня Скамья, деревня Омут…

— Мне кажется, Александр Памфамирович, вы излишне пессимистически смотрите на дело. Мне это, простите, бросилось в глаза еще там, в штабе, при нашей беседе. Да, я понимаю, Колчак! Да, естественно, Деникин! — Это — опасность. Там есть и кадры, и территория, и население, которое хоть шомполами да можно гнать в бой. А тут что? Ничего! Земля? Армия? Да сколько их там? Три тысячи? Пять? Не больше! Не смею с вами спорить, но в штарме действительно несколько иначе расценивают все это. Полноте! Нет никаких шансов, что они зашевелятся. Эстония со дня на день заключит мир.

Он прищурился, вглядываясь в карту, и вдруг, щелкнув аккуратным футляром, надел на нос щегольское пенсне без оправы.

— Не знаю… Я объехал все эти части… Огнеприпасов, конечно, маловато. Ну что ж, подбросим! Настроение бойцов, на мой взгляд… приличное… Командиров как будто достаточно… В частности, в вашем штабе… В конце концов радостно слышать речи, подобные вашим.

Командир досадливо махнул рукой.

— Э, настроение, настроение, батенька!.. В том и беда, что это легкое штабное настроение просочилось уже и в части. Ума не приложу, кому это выгодно — убеждать рядовых солдат, что дело уже в шляпе? Все, мол, кончено, все в порядке. Так, мол: осталась лишь пограничная служба, и господин Юденич ни о чем, кроме пустяков, не мечтает…

А я лично полагаю, простите меня, что, будь я на месте господина Юденича или каких-либо его советников, так я бы не забыл, что между Петроградом и Москвой всего шестьсот верст… Я бы не запамятовал, что при концентрическом расположении армий противника каждая из них в любой момент может добиться решающих успехов… Я бы… И боюсь, что и они об этом помнят! А мы солдата размагнитили, внушили ему идею, что ему уже отдыхать пора… Нехорошо, очень нехорошо-с! А впрочем, мы заболтались, дружок… Не подышать ли вам на сон грядущий воздухом? Весна!..

На крыльце было совсем светло. Над Попковой Горой стояла белая ночь — лесная, прохладная, душистая.

Горсточка изб была расположена на западном скате пологого, но высокого холма. За деревенскими задами тянулись к востоку поля. Там, на них, за огородами, весело бил в росистой траве перепел. Скрипели два коростеля — один поближе, другой подальше. Напротив, в большой избе, был штаб; окна светились желтым, у ворот обмахивались хвостами лошади. А чуть правее из-за частокола свешивались ветви каких-то невысоких деревьев, вероятно, яблонь. И в их густой влажной темноте, надрываясь, не умолкая, заливался соловей.

Молодой человек — Николай Эдуардович Трейфельд, помначарта 7 — сел на перильца. Комбриг вышел, пряча в полевую сумку сложенную карту.

— Прохладно? — ласково спросил он, неторопливо спускаясь по ступенькам в палисадничек. — Благодать-то какая… «Одна заря сменить другую»… Вы вот что, дружок… Вы спать захотите — проходите, ложитесь на моей кровати. А у меня еще работы много. Пока вот в штаб зайду, к начштаба… Толковый человек! Ну, ближние посты проверю… Старая привычка…

Покашливая, он ушел.

Молодой посидел, покурил, подумал. Было сыро. Папиросный дым отходил в сторону от крыльца и застывал там над кустами длинным слоистым облачком. Пахло туманом, травой. Большая желтая заря переходила в лимонное, зеленоватое и серебристо-голубое небо. Единственная звезда, Венера, мерцала на ее фоне, как капля сияющей ртути. Поверить было нельзя, что это фронт, война. Потом стало немного знобко. Молодой человек встал, потянулся, крякнул и прошел в избу.

Кровать была деревянная, широкая, под пологом. Пухлый сенник пахнул приятно: свежескошенной травой.

Подкрутив лампу, оставив в ней совсем маленький синий язычок, он лег на спину, лицом вверх, не раздеваясь, только отстегнул револьвер да распустил ремень. Несколько минут он не спал: лежал неподвижно, все думал. Лицо его приняло неприятное выражение — смесь тревоги, смущения, досады отпечаталась на нем. Он точно прислушивался к чему-то. Потом усталость взяла свое. Он покорно закрыл глаза, с усилием раскрыл их, закрыл еще раз и тотчас уснул, точно нырнул в темную воду…

Ему показалось, что минуту спустя он уже проснулся. На самом деле прошел почти час. Кто-то грубо и сердито тряхнул его за плечо.

— Эй ты, вставай! Выспался!

Послышался злой смех.

В первые секунды он ничего не мог сообразить. Лампа ярко горела. Изба была полна вооруженными людьми, красноармейцами. Красноармейцами? В чем же дело? И вдруг он понял. На лавке за столом под образами сидел среди всех этих красноармейцев невысокий, худощавый… Офицер? Да, офицер. Поручик. В погонах. Значит, они переоделись в пашу форму? Они зашли в наш тыл! Конец!

Офицер сидел, яростно опершись локтями на стол, на карту, склонив голову немного вбок, и его скуластое, возбужденное личико дышало таким торжеством, такой злобой, что при виде его могла возникнуть у каждого только одна мысль: «Кончено! Погибли! Сейчас всех без суда повесят».

Но смотрел этот офицер не на Трейфельда. Он смотрел прямо перед собой. И, проследив за направлением его глаз, молодой человек вздрогнул. Он вдруг увидел другие глаза, глаза командира 3-й бригады. Командир, не опуская головы, стоял по ту сторону стола между двух человек с винтовками. Седой бобрик его был наклонен строго и упрямо. Одну руку, правую, он заложил большим пальцем за бортик френча. Широкое обручальное кольцо искрой горело на ней.

— Смирно! Смирно стоять, старая сволочь! Ручки по швам! — вдруг негромко, сквозь зубы и сдавленно, точно его душил кто-то невидимый, выговорил поручик. — Не знаешь, как стоять… командир! Я тебя выучу! Кто такой?

Комбриг не вынул руки из-за борта и не опустил ее вниз. Он чуть-чуть прищурился и чуть-чуть улыбнулся. А может быть — и нет?

— Командир красноармейской бригады… — очень спокойно ответил он.

— Знаю! Какой бригады? Номер!

Пожилой человек пожал плечами.

— Спросите у вашей разведки, поручик, — тем же тоном сказал он. — Очевидно, именно той, в тыл которой вы забрались.

Офицера передернуло, но он сдержался.

— Фамилия?

— Николаев!

— Имя? Отчество? Дальше! В российской императорской армии служил?

— Да, служил, поручик! — странно сказал Николаев и немного поднял голову. — Служил, служил. Как же! Полагаю, много ранее, чем вы служить начали…

— Чин! Чин последний какой?

И вдруг комбриг Николаев усмехнулся уже совершенно явно, в открытую. Он медленно повернул голову вправо, туда, где возле спинки кровати, тоже между двух солдат, стоял его давешний собеседник. Потом, так же не спеша, снова перевел глаза на офицера.

— Вам угодно знать мой последний чин? Генерал-майор, господин поручик. Чем могу служить еще?

Поручик, повидимому, хотел сказать что-то, но запнулся. Несколько секунд он молча и внимательно разглядывал стоящего перед ним человека.

— Что!? Чем вы это докажете?

Николаев пожал плечами.

— Не собираюсь вам ничего доказывать…

Офицер нахмурил лоб.

— Этот… Как его?.. Ну, писаришка-то? Тут он? Позвать! — вполголоса бросил он солдатам. — Сесть дайте… командиру бригады… Хорошо, «товарищ комбриг»! Мы сами осведомимся… Панкратьев! Назначишь двойной караул, в случае, если… Впрочем, — потом!

В дверях избы произошло какое-то движение. Солдаты расступились. Невысокий полный человечек, и впрямь похожий на штабного писарька, только очень плохо бритый, плохо одетый, боком протолкался к столу, волоча винтовку, и стал навытяжку перед поручиком.

— Чего изволите, ваше благородие?

Поручик пожевал губами.

— Особ в чине генерала по старой армии помнишь?

— Помилуйте, ваше благородие… Да как же такое можно запамятовать?

— В лицо тоже помнишь?

— Не извольте сомневаться, вашеродие. Всех в своих руках держал… В альбомы, извиняюсь, клеил…

— Николаев, Александр Панфи… Пам-фа-мирович… был такой генерал-майор?

— Так точно, ваше благородие, был-с. Таковых на нашей памяти трое было. Один полный генерал, два генерал-майора.

Поручик презрительно закрыл глаза.

— Посмотри на этого… человека. Узнаешь?

Толстенький человечек удивленно вздернул брови. Он вдруг съежился, даже словно присел. Он впился взглядом в комбрига.

— Ну?

— Ах ты… боюсь обознаться, вашеродие. Так что… без погон-то они… не в своем виде!.. Но личность оказывает быдто похожая. Дозвольте-ка сбочку? Помилуйте-с! Они и есть! Проходили приказом… Летом… э-э-э… Как бы не ошибиться? Летом в пятнадцатом году. Не соврал, а? По армии… по армии-с их высокопревосходительства Алексея Ермолаевича Эверта-с… Как же, как же… помню-с! Как можно! Портретик был девять на двенадцать… Правая ручка — так-с… Имели знак святаго Георгия… Не напутал-с?

Он замолчал, испуганно и хитро поглядывая то в ту, то в другую сторону.

Поручик шевельнулся на скамье. Он слегка привстал. Слегка, еще не очень.

— Ступай! Больше не надо. Я должен извиниться, ваше превосходительство… — неуверенно произнес он. — Вы сами понимаете — обстановка… А ля герр — ком а ля герр[17]. Простите, но все же я буду вынужден впредь до доставки вас в штаб корпуса…

Николаев уже сидел на стуле. То раздражение, которое раньше только сквозило в нем, теперь вдруг проявилось. Он положил левую руку на лоб, правой коротко махнул офицеру.

— Не суетитесь, поручик… Я — не «превосходительство». Давно уже не превосходительство. Я командир Красной Армии. Комбриг. Товарищ Николаев. Вы взяли меня в плен? Я ваш враг? Поступайте со мной так, как вам ваш долг подсказывает… А я вам больше ничего не скажу.

Поручик Данилов-второй, командир роты в белом отряде полковника Палена, испугался. Он сообразил: это теперь разойдется по всему отряду! Генерал — и не очень-то желает переходить на сторону белых! А? Генерал — и верно служит красным. Можно ли это делать известным? Пожалуй, нет! Еще нагорит…

— Хорошо, хорошо, генерал… Мы побеседуем потом… С вами поговорят в штабе. Будьте добры… Одну минуточку… — Он кивнул пальцем, и кто-то подтолкнул второго из взятых в плен красных командиров, младшего, к столу. — А вы? — обратился он к этому второму. — Вы что — тоже офицер в прошлом? Ваш чин?

И тогда этот второй, бравируя, вытянулся не столько под его взглядом, сколько под усталым, спокойным взглядом Николаева.

— Совершенно верно! — отчетливо, почти радостно сказал он. — Бывшей двенадцатой артиллерийской бригады, бывшего четвертого дивизиона бывший поручик, бывший дворянин Трейфельд.

Можно было ожидать, что допрос пойдет дальше обычным порядком. Но белый офицер вдруг взял себя обеими руками за виски.

— Как? — переспросил он, пристально глядя на пленного. — Как фамилия? Трейфельд? А имя?

— Николай! Ныне помощник начальника артиллерийского снабжения одной из армий Западного фронта. Николай Эдуардович Трейфельд. Больше ничего не имею вам сказать…

Белый поручик вдруг встал со скамейки.

— Хорошо, хорошо, господа, достаточно! — досадливо заговорил он. — У меня сейчас времени нет для всей этой канители. Что за ерунда, прости господи!.. Генералы, поручики… с красной шантрапой, с большевиками! Как вам не стыдно, господа? Как не грех? Панкратьев! До утра оставить этих… пленных здесь! Нарядить тройной караул… И чёрт тебя задави, ты мне за них головой ответишь!..

Петухи запели в первый раз над Попковой Горой. Из леса стал все тесней обступать деревню туман. Он оплеснул избы, дорогу, где на самом перекрестке лежали около плетня три растерзанных убитых красноармейца, закрыл огороды, клоками поплыл дальше.

В деревне слышался шум, чьи-то отчаянные жалобные крики, хриплые ругательства. Потом большая часть отряда, занявшего поселок, ушла лесной дорогой неизвестно куда, к северу. Осталось лишь несколько человек, карауливших избу, где были заперты пленные.

Миновала ночь.

В черных просторах неба над нашими головами плавают созвездия, всегда одни и те же. Они отмечены и записаны еще в Египте, еще в Вавилоне. Что может быть неизменнее этого неба и звезд на нем? Что в мире кажется нам таким же вечным, столь же постоянным? И все-таки от времени до времени в бездонной глубине неба происходит нечто необычное, исключительное. Совершаются великие перемены. Одна из миллиардов скромных звезд, до сих пор не привлекавшая к себе ничьего внимания, вдруг бурно вспыхивает самым ярким светом. Чуть зримое огненное зернышко, затерянное в великой пустоте, летящее в страшном холоде мира, огонек, долгие тысячелетия висевший высоко над нашей землей, внезапно, в один миг, в два-три дня превращается в ярко пламенеющее светило. Звезда эта сияет теперь жарче Сириуса. Новая звезда становится прекрасней Капеллы. Порою даже днем сквозь потоки солнечных лучей пробивается ее неожиданный свет. «Вспыхнула Новая в созвездии Кассиопеи!», «Загорелась Новая в поясе Ориона!» — волнуясь, телеграфируют друг другу астрономы.

Десятки телескопов тотчас направляются в неизмеримую черную глубь. Сотни глаз впиваются в изумительное зрелище: оно и восхищает и пугает.

Далеко, очень далеко, несказанно далеко отделенный от нас такими страшными безднами, что их глубину не умеет даже просто назвать человеческий язык, бушует гигантский пожар. Случилось немыслимое: взорвалось, лопнуло, вспыхнуло и горит огромное небесное тело. Струи накаленных газов рвутся из него на миллиарды километров в стороны. Зарево пожара бежит еще дальше, еще быстрей. Постепенно освещаемые им, вырисовываются в вечном мраке клубы какого-то светящегося тумана, облака, способные скрыть внутри себя десятки таких солнечных систем, как наша. И в центре этого огненного хаоса сияет, пламенеет, блещет раскаленное чудо — новая звезда.

Что случилось там, в далеком углу необозримо огромного мира?

Астрономы думают об этом каждый по-своему. Астрономы еще не согласны между собой. Для любого из них новые звезды представляют особый интерес. Профессор Петр Аполлонович Гамалей был первым в числе крупных русских ученых, посвятивших себя всецело новым звездам.

С девяти до десяти вечера профессор Гамалей ежедневно гулял по пулковскому саду. Ровно час. Ни минуты больше.

Зимою, в мягких бурочных валенках, в коротенькой, точно у мальчика, меховой куртке он иной раз успевал за этот час сделать изрядный круг на лыжах. Он даже скатывался порою с крутой и высокой горы, что тянется к западу от парка.

На голове его тогда бывала надета коричневая финская шапка с наушниками. Из-под наушников торчала задорная белая бороденка, топорщились густые старческие брови. И часто встречные слышали, как, отдуваясь, вкалывая в снег металлические острия палок, он сердито кричал вечернему ветру:

— Болваны! Молокососы! Я вам покажу ваше место!

Или еще что-нибудь в этом роде.

Этому никто не удивлялся: все привыкли. Ведь это же профессор Петр Аполлонович Гамалей, астрофизик, сын профессора Аполлона Петровича, астрофотографа, внук профессора Петра Аполлоновича-старшего, специалиста по исследованиям Луны.

— Ндравный старик! — говорят о нем обсерваторские служители.

Губитель студенческих душ, гроза чиновников из ученого комитета, доктор Сорбоннского университета, он просидел целый день над спектрами новых звезд, а вот теперь отдыхает на лыжах. Отдыхает, прежде чем на много часов залечь в кресло под окуляром большого рефрактора.

Весной на лыжах кататься было нельзя. Вообще весна раздражала Петра Аполлоновича. Она выбивала его из колеи. На кой шут, например, устроены эти белые ночи? Нельзя делать никаких наблюдений, ничего интересного! Если бы власть Петра Аполлоновича Гамалея простиралась на проклятую метеорологию и на географию, он давно отменил бы эти белые ночи. Они действовали на него угнетающе. Он становился вспыльчив, желчен, зол.

В белую ночь с двенадцатого на тринадцатое мая девятнадцатого года, ровно в девять, он вышел на двор. Только что с большими хлопотами ему вместе с Грушей удалось уложить в постель внука Вовочку. Вовка совсем отбился от рук, весна: всюду бегает, как шальной! В дуплах старых пулковских лип поселились скворцы, выводят птенцов. В какой-то луже будто бы обнаружены тритоны. Вчера поймал решетом паршивую колюшку и с грохотом влетел прямо в кабинет.

— Дедушка! Да ты посмотри, какой Мише-Нама![18]

А главное — завтра обещал приехать из города его милый друг, такой же постреленок, Женька Федченко, внук Грушеньки, внук старого служителя при тридцатидюймовом телескопе Дмитрия Марковича Лепечева. Сказали про это мальчишке, и теперь сладу с ним нет.

— Еле-еле повалили! — отдуваясь, заметила Грушенька.

«Гм, гм! Неприятно, неприятно! Женька Федченко — милый малый, но с ним придет город, шум, галдеж. Хороший парень, но не для Вовочки!»

Петр Аполлонович прошелся по саду, хмурясь и супясь, как всегда, но в общем очень довольный. Как ни фыркал он на весну и на ее белые ночи, она действовала-таки и на него. Приятно! Бодрит!

В прудике, к востоку от главной дорожки, кто-то буйно копошился, плескался, попискивал. Старик, склонив голову набок, постоял, поглядел в темную воду. «Да… Вот… Кто его знает, мальчугана? Похоже на то, что его всякие эти букашки и таракашки интересуют больше, чем астрономия. Гм! А впрочем — ничего не поймешь, что его особенно интересует. То велосипеды, самолеты, техника (конечно, это влияние этого самого Женьки, ясно!). То вдруг начинается совсем уже всякая чепуха, гадость: война, пушки, пулеметы. Бог знает что такое!»

Старик внезапно рассердился. В чем дело? Откуда это у них берется, у мальчишек? Никогда в жизни никто не дарил Вовке никаких военных игрушек. Не покупали ему и книг про войну. Было за-пре-ще-но! И вдруг — извольте радоваться — ни с того ни с сего мальчишка хватает первую попавшуюся палку и рубит, не помня себя, крапиву. Зачем? Очень просто: три года назад крапива была вильгельмовскими солдатами. Теперь стала — белыми! Что за дикарский инстинкт? Варварство!

Петр Аполлонович Гамалей не мог спокойно говорить о войне. Война была для него тем же самым, что и «политика». А «политику», все, что хоть бы немножко касалось «политики», он болезненно ненавидел. Давно. С тысяча девятьсот пятого года.

Чтобы успокоиться, он свернул со средней дорожки, прошел по грязной еще еловой аллейке в крайний западный угол парка.

Там возле самой изгороди когда-то кому-то пришло в голову навалить довольно большую горку из неотесанных камней, валунов. Получился «живописный хаос», какие часто устраивали бывало помещики в своих имениях.

С тех пор прошло много лет. «Хаос» осел, врос в землю. Глыбы гранита покрылись мхом. Профессор Гамалей любил теперь иногда посидеть здесь. Было приятно смотреть, как загораются на небе знакомые, родные звезды, как ниже их, по горизонту, вспыхивают десятки, сотни, тысячи желтых и белых огней. Там, в далеком Петербурге.

Впрочем, вот уже два года, как эти нижние, петербургские огни почти перестали зажигаться. Петр Аполлонович и сейчас сердито и не без злорадства заметил это. «Так, так! — зашептал он. — Так, так! Политики! Довоевались!»

Он ненавидел и презирал всех политиков вообще. «Политикой» для него было все то, что не казалось ему наукой.

Наука несла с собой светлую легкую усталость, глубокий ясный покой, порядок. А за остальным — за «политикой» — мерещились ему свирепая бессмысленная борьба всех против всех, кровь, смерть. Петенька был бы теперь тоже доктором астрономии, продолжал бы отцовскую работу, написал бы, вероятно, уже не одну толстую книгу… Был бы жив!

Это она, «политика», подстерегла его на спокойном пути. Она убила его. Но профессор Гамалей и сам не любил и другим строго-настрого заказал вспоминать о сыне. Особенно говорить что-либо о нем внуку Вовочке.

Чтобы отвлечься от этих черных мыслей, многолетних, мучительных, старик постарался думать о другом. Не о своей работе, конечно, — думать о ней в эти часы от девяти до десяти вечера он тоже запретил себе, — а так, вообще о другом. Вот, например, о ребятах.

Сидя на камнях пулковского «хаоса», он вспомнил, как месяц назад в квартире у него шел ремонт. Вдруг Вовочка и Женька нашли в чулане под лестницей (на ловцов и зверь бежит!) удивительный велосипед. Такие чудовища появились, когда Гамалею самому было еще лет двадцать пять — тридцать, в восьмидесятых годах прошлого века. Двухметровое переднее колесо, заднее — крошечное. Когда его купили, для кого? Кто его ведает?!

Он велел было выбросить этот хлам на помойку. Но тут пристал Вовка. Вился ужом, лебезил и, как всегда, обошел деда: уговорил подарить чудовище Дмитриеву внуку Женюшке. «Он его починит. Мы будем тогда все вместе ездить! Ну, дедушка!»

Женька Федченко, трепеща, сияя, не веря своему счастью, в самый Юрьев день укатил страшную машину по шоссе в город пешком. А вот теперь, говорят, и верно починил ее. Ездит! Способный сорванец!

Да, да, способен, очень способен! Ну, что ж? Надо иметь в виду: пусть присматривается к обсерваторским инструментам. Может получиться прекрасный служитель. Тем более, повидимому, он астрономией интересуется: в прошлом году, когда Вовке эти милейшие Жерве подарили первую в его жизни астрономическую трубу, очень трудно было сказать, кто из двоих ребят скорее научился обращаться с нею, кто серьезнее увлекся: Вова или этот мальчуган? Ну и пусть немножко подучится, а там пусть берут из школы, пусть начинает приглядываться к делу. Лучшего места не найти: все-таки рабочий, — слесарь там или токарь, как его отец, — это одно, а служитель в обсерватории — другое!..

Петр Аполлонович Гамалей вдруг сердито заерзал на своем камне. Оттуда, от обсерваторских зданий, подул легкий ветерок. Он принес с собой шум голосов, стук железа. Что такое? Ах, да! Это ж у них там сегодня тоже, конечно, это… Ну, как его называют?.. Субботник!.. Чистят двор от мусора или что… Субботник! Выдумали словцо! Почему — в среду — субботник! Всюду субботники, куда ни толкнись. Чушь, чушь, чушь, милостивые государи!

И так везде и всюду. Шум, крик, а никакого толка. Зимой в обсерватории работать нельзя от холода. Иностранная литература не доходит, сидишь, как с завязанными глазами, ничего не знаешь. То нельзя было с Галле переписываться, с Германией. Теперь нельзя с Францией. Почему? Да какое же мне дело, чёрт дери, до этих проклятых войн, до всей этой политики? Война, война! А вон у меня груды материалов зря лежат. По Новой в созвездии Орла. Это — пустяк? Год скоро, как лежат, а я даже не знаю, кто ее первый открыл: я или другие? Чушь, судари мои, чушь!

Петр Аполлонович суетливо встал и, сердитый, маленький, наершившись, неся в руке мягкую шляпу, с досадой отмахивая назад полы черной морской пелерины, угловато, одним плечом вперед, пошел подальше, подальше от людей, в пустое поле.

Поле было освещено последними красными лучами. Вправо, глубоко внизу, расстилалась плоская болотистая равнина. Шоссе и несколько железных дорог перерезали ее, сходясь радиусами к почти невидимому Петрограду, — пустые шоссе, пустые рельсы. Город лежал там, в двенадцати верстах. Он, революционный город, сейчас чуть брезжил в вечерней мгле. Ученому астроному Гамалею он представлялся громадной, таинственной, чуждой, загадкой: великое множество людей этого города занималось непонятными для него делами.

Дойдя до овражка, пересекающего здесь склон холма, Петр Аполлонович внезапно остановился. Новая мысль пришла ему в голову. Он испугался ее.

Да, да! Так и есть! Чем дальше, тем более заметно, более близко подступала к нему эта враждебная жизнь; все чаще ее буйные волны достигали Пулкова, обсерватории, тихой квартиры Гамалеев, маленькой детской, самого дорогого существа — Вовки. Она уже билась в эти стены прибоем газет, митингов, субботников, собраний. Она просачивалась в них тонкими струйками новых словечек, новых, странных понятий: белый, большевик, совет, Колчак, РСФСР, хлебный паек, голод! Ее прилив возрастал с каждым днем. А мальчишке, Вовке, уже тринадцать лет. И его нельзя оградить от этого потока. Неужели же он захватит и его, унесет с собой, как уже когда-то девятьсот пятый год унес его отца?

Этого он не мог допустить. Надо было хоть на время, хоть на месяц вырвать ребенка из этой обстановки. Что бы там ни говорила Валерия Карловна, как бы ни фыркала на «глупое панибратство со служащими», надо в ближайшие же дни отправить Вовку туда, в деревню, под Лугу, на родину Дмитрия. Там тихо. Глушь. Там он отдохнет от всей этой лихорадки, отвыкнет от нее. И никаких школ осенью! Пусть продолжает учиться дома!

Профессор Гамалей сердито нахлобучил на голову шляпу, выставил клочковатую, как у староверского начетчика, бородку туда, в сторону совсем уже скрывшегося во мгле Петрограда…

В этот миг до него донесся далекий голос. Его разыскивали.

По полю, вглядываясь в светлые, но неверные белые сумерки, шел другой старик, лысый, кругленький, с окладистой квадратной бородой, с добродушными маленькими глазами. Белый фартук, подвязанный под пальто, бил его по голенищам полувысоких сапог. Опираясь правой рукой на суковатую, пожелтевшую можжевеловую палку, он левой прикрывал глаза козырьком.

— Вот опять понесла нелегкая шатуна ночного! — ворчал он. — Да… Пётра Поллонович! К вам приехали! Валерия Карловна просют!..

Это старый помощник астронома Гамалея, незаменимый и верный слуга большого телескопа, разыскивал своего хозяина. Та самая ненавидимая хозяином жизнь, которой он так боялся, протянула к нему из Петрограда какое-то новое щупальце…

С тех пор как Петр Аполлонович Гамалей двадцать семь лет тому назад овдовел, воспитанием его сына, да и всей жизнью его семьи вплотную занялась приятельница покойной, соседка по профессорскому флигелю, милейшая Валерия Карловна Трейфельд.

Когда же в 1898 году астроном Эдуард Трейфельд скончался, оставив жену и двух детей, мальчиков девяти и двух лет, старик Гамалей в свою очередь принял в семье друга самое близкое участие.

С тех пор прошло немало времени. Дети выросли совершенно разные, ни в чем не похожие друг на друга. Старший Трейфельд, Шура, давно окончил Пажеский корпус, вышел в кавалерийский полк, стал блестящим корнетом. Он пошел в четырнадцатом году на войну, женился в один из приездов с фронта в Петербург и бесследно исчез тотчас после революции, — должно быть, когда его часть попала в плен где-то под Ригой. Убит, что ли? Все может быть…

Петр Петрович Гамалей… Впрочем, старик не любил ни вслух, ни про себя вспоминать о том, что произошло с его сыном.

Младший Трейфельд, Кока, Николай Эдуардович, окончив реальное училище, поступил было в Технологический институт. Но тут началась война; реалисты становились юнкерами, юнкера — подпоручиками. Кока Трейфельд с конца 1916 года числился в артиллерийском управлении штаба Северного фронта у генерала Рузского. К великому удивлению многих знакомых, он не ушел ни на юг, ни на восток к белым, не сбежал ни к Каледину, ни к Колчаку. Весь восемнадцатый год он перебивался из кулька в рогожку на каких-то удивительных должностях по петроградским военным комиссариатам — что-то где-то «преподавал» (Преподавание! Наука!), числился то «военруком», то «военспецом»; тощий, захудалый и ободранный ходил раз в неделю пешком в Пулково, носил в вещевых мешках скудные порции хлеба, сахара, цикория, а с января девятнадцатого года вдруг пошел в гору.

Случайно его встретил на Троицком мосту старый знакомый бывший полковник Лебедев.

Кока шел пешком. Лебедев ехал на старенькой мотоциклетке «индиана»: он был инспектором артиллерии штаба Седьмой армии, ехал в крепость по делам…

С середины января он устроил Коку к себе в штаб. Хлеб и сахар в Пулково стали теперь привозить вестовые; хлеба и сахара в Пулкове стало больше. Кока снова стал похож на хорошенького юнкера, на душку-военного, — правда, без погон. И Вовка Гамалей млел от гордости, что у него такой боевой дядя, красный командир, работник нашего красноармейского штаба, защищающего Петроград…

Ну, конечно, он и был ему дядей. За два десятка лет семьи Гамалеев и Трейфельдов почти слились. Между квартирами проделали общий ход. Дядя Петя кричал и фыркал на Коку, когда тот путался в каком-нибудь биноме Ньютона или в изменениях синуса альфы. Валерия Карловна справедливо и холодно ставила в угол за рояль Вовочку, если деда не было дома. Приезжих, гостей принимали всегда в гостиной Трейфельдов. Там было чисто и прохладно, рядом с роялем стояла накрытая чехлом арфа, на которой хозяйка играла в молодости «Лебедя» и вагнеровского «Лоэнгрина». На столах лежали вышитые беленькие дорожки-лейферы, а со стены, с маленьких кронштейнчиков, глядели старые, еще дедушкины, глиняные Бисмарк и Мольтке, «великие немцы», «собиратели фатерланда».

Петр Аполлонович, заранее раздраженный — кто там еще? — взбежал по внутренней лесенке в эту голубенькую трейфельдовскую гостиную.

Навстречу ему поднялся довольно высокий спокойный человек в стареньком, но вполне приличном сером пиджаке и серых брюках в полоску. Недавно, вероятно, человек этот был очень толстым, теперь слегка отощал, оплыл. Потирая руки, он улыбнулся вежливо и многозначительно.

Он по старому церемониалу ожидал, очевидно, чтобы его представили.

— Гамалей! — буркнул Петр Аполлонович, мрачно глядя из-под бровей то на незнакомца, то на аккуратную моложавую голову Валерии Карловны, склоненную над каким-то шитьем. — Профессор Гамалей. В чем дело, милая? Чем могу служить… гражданину? Ты знаешь — я очень занят.

Приезжий поднял брови так высоко, что у него шевельнулись даже уши. Наискось, уголком глаз он бросил лукавый и успокоительный взгляд на хозяйку. Очевидно, он заранее знал, с кем ему придется иметь дело.

— Ради бога… Я займу три минуты. Не более. Нет, не более! Кандауров. Ипполит Кандауров. Госпожа Трейфельд любезно выслушала уже меня… О, я отдаю себе отчет: каждая минута работника науки такого масштаба… Но в то же время… В наши дни… Есть, согласитесь, заботы, разрешение которых неотложно в интересах той же науки… В интересах всей культуры… Госпожа Трейфельд…

— Мосье Кандауров, — подняла голову Валерия Карловна, — приехал к вам, Петр Аполлонович, по поводу того письма. Вы помните?

— Совершенно правильно, — подхватил гость. Он не садился, потому что хозяин, тоже не садясь, насупясь, продолжал взирать на него. — Совершенно точно. Мне, собственно, нечего излагать нового. Меня, точнее, лиц, меня уполномочивших на переговоры с вами, интересует только ваш ответ… Только… Нет или да? Ничего больше.

Астроном Гамалей вдруг взял в левую руку бородку и, согнув ее вдвое, сунул конец себе в рот. Валерия Карловна прищурилась: «Невозможный человек. Уже сердится!»

— На чем прибыли? — упрямо пригибая голову, спросил трескучим голосом старик. — Поездом? Охота была зря ломаться! Удовольствие! Обратный — утром! Впрочем, велю заложить вам нашу клячу. Пейте чай. Э-э-э… А какие это, кстати, люди изволили вас уполномочить отнимать у меня время? А?

Он выпустил бороду изо рта и неожиданно громко затрещал, как трещоткой, ногтями обеих рук, яростно потирая их одни о другие.

Гость не без любопытства, сдерживая усмешку, смотрел на него.

— М-м-м… Вы понимаете, уважаемый Петр Аполлонович… — осторожно и важно начал он. — Вы, конечно, ясно сознаете, насколько важным стало именно сейчас собрать вместе, сплотить воедино все подлинные культурные силы страны… Собрать и противопоставить их потоку варварства, которое грозит захлестнуть всех нас. — Он приостановился, видимо, усиленно стараясь определить, какое впечатление производят его слова на этого тощего старика, без стеснения и неприязненно уставившегося ему в глаза.

— Так, так! Собрать, противопоставить, а дальше что? — быстро проговорил профессор Гамалей.

— Ну, помилуйте, зачем же нам выражаться такими… экивоками? Зачем играть друг с другом в прятки? Разве мы оба не видим ясно одного и того же? Родина гибнет! Все рушится! С одной стороны — пожары, хаос, кровь, красное неистовство, большевизм… Они попирают все законы, божеские и человеческие… Они топчут в грязь все самое святое для нас с вами. А там, с другой стороны, — гниение. С другой стороны — махровые черносотенцы, генералы. Кнут и виселица. Они мечтают чуть что не о крепостном праве, о временах допетровских… Значит, мы, интеллигенты, должны…

— Мы, интеллигенты, должны? — крякнул Гамалей. Теперь прищурился уже Кандауров.

— Петр Аполлонович! — вдруг решительно выпрямился он. — Давайте говорить честно. В открытую. Наш долг — и ваш долг тоже! — помочь спасению родины.

Найти среднюю линию. Одни мы это не сумеем выполнить, конечно. Мы бессильны! Но есть же светлые, культурные силы там, за рубежом, в Англии, во Франции, в Соединенных Штатах! Всюду! Они живы. Они ясно понимают, что помощь нам необходима. Они имеют все, что нам нужно, все, чтобы эту помощь оказать… Оружие, снаряжение, крупные денежные средства. Они не видят пока лишь одного — достойных людей, людей, на которых можно положиться. Мозга нашей несчастной страны. Героев духа. Людей науки, объединить которых мы могли бы для решительной борьбы. Возглавить их.

О, вы не имеете права отказываться. Ведь вы и есть одна из клеточек этого мозга. Спасти страну! Во что бы то ни стало, любой ценой! Найти, создать героев, титанов, которые огнем и мечом очистят ее от заразы. Раскроют перед ней двери в новую, светлую жизнь… спасут святыни науки, спасут жрецов этой науки от взбунтовавшихся рабов! Профессор Гамалей! — он внезапно возвел руки кверху. — Вас ли я вижу перед собой? Вы колеблетесь?

Петр Аполлонович, все так же скособочившись, мелко и часто затряс седой головой.

— Да, да! Да, да! Вы видите перед собой именно меня, Гамалея! Профессора Гамалея! Астронома. И я ничуть не колеблюсь. Нечего мне колебаться. Что вы на меня насели: большевики, большевики! Что вы меня ими пугаете? Да ведь и все эти сановники и сенаторы, господа вельможи в делах науки тоже мало понимают! Немного-с! Да-с! Немного.

Потрудился ли кто-нибудь обеспечить работу научных учреждений? Ан, нет! Новую жизнь берутся все создавать! А? Да чем вы ее создадите, если не наукой? А? Революциями? Войнами? Может быть, виселицами, да?..

Так вот вам мой последний сказ: убирайтесь отсюда к чёрту! Убирайтесь подобру-поздорову. Я и вам так скажу и всякому, кто ко мне явится! Всякому, кто хочет из науки себе шубу сшить. Кончено. Поняли-с?

Ипполит Кандауров, бывший адвокат, давний член кадетской партии, разведя руки, застыл посреди комнаты.

— Петр Аполлонович! — отчаянно произнес, наконец, он. — Петр Аполлонович! Позвольте полагать, что вы перемените свое мнение… Нельзя же так, по-детски… Ну что же я должен передать руководителям «Национального центра»?

Но тут произошло нечто совершенно неожиданное.

Профессор Гамалей, сгорбившись, сделал несколько мелких шагов по направлению к посетителю. Тощенькая старческая рука его медленно поднялась и вдруг резко сложилась в костлявый кукиш.

— А вот что! А вот что! Не более и не менее! Видели-с? Ознакомились? Вот и передайте! — криком закричал он, весь трясясь, вертя кукишем перед самым носом у отступающего адвоката. — И радуйтесь еще, что я не склонен к доносам, а то бы… Вот! Вот! Вот-с!

Мелкие шаги старика смолкли внизу лестницы. Ипполит Александрович Кандауров всплеснул руками. Он не сел, а прямо упал в кресло.

— Валерия Карловна, голубушка, ну что же это такое? — плачущим голосом возопил он. — Это же дитя! Седое дитя! Все они таковы, мужи науки! Не видеть того, что у тебя под носом делается!

Госпожа Трейфельд осторожно воткнула иголку в бархатную подушечку.

— Они очень ясно видят лишь то, что находится на расстоянии Сириуса от земли, мой друг, — холодно проговорила она и слегка пожала плечами. — Он сам не знает, что ему нужно. Таких людей надо спасать без их ведома… И против их воли…

— Валерия Карловна! — вполголоса возразил адвокат. — Но ведь нужно торопиться! Время не ждет. Может быть, там, — он кивнул головой куда-то за стены флигеля, — может быть, там… на фронте… уже… началось.

Глаза госпожи Трейфельд полузакрылись.

— Да?.. Все возможно… — неопределенно произнесла она. — Ну, что ж?

Вовка Гамалей спал в своей детской. Окно в сад было открыто: с первого мая дедушка не позволял закрывать его до сентября. По комнате пулял легкий ветер. Пахло сиреневыми почками, землей.

Ровно в полночь Вовка замахал руками и закричал.

— Бухай! Бухай сильнее! — вопил он. — Да под камень, под камень же бухай, дурак!

Это во сне он с Женькой Федченкой, засучив штаны, ловил решетом рыбу в каком-то ручье. И вдруг из-под зеленого корня прямо в решето рванулся… Нет, не пескарь, а синица! Такая хорошенькая, с желтой грудкой. Вовка схватил ее, прижал к сердцу, срываясь, полез на обрывистый песчаный берег. На берегу, наклонившись к руслу ручья, заливаясь счастливым смехом, стояла Фенечка Федченко, сестра Жени. Черные косички ее разлетелись в стороны, темные глаза блестели.

— Дай! Дай сюда птичку! — горячо настаивала она, топая ногой от нетерпения. — Дай, Вовочка!

Вова протянул ладонь и увидел, что по ней быстро, суетливо бегает ничуть не похожий на птицу маленький, забавный, нежнорозового цвета слоник. Смешной слоник с бисерными глазками…

Вова, не просыпаясь, очень удивился: экий глупый сон!

Он спал. Бледные тени медленно перемещались над ним по комнате. Со стены из тонкой черной рамки глядело веселое молодое лицо: папа. Папа умер, давно, а вот мамы и совсем не было… Почему же ее не было?.. А Валерию Карловну Вова любил не очень. Не в том дело, что немецкий язык; не в том дело, что музыка; а так вообще… Поцелует в голову, точно клюнет:

— Du, armes Kind![19]

А ничуть он не «армес кинд», Вовка, как Вовка. Дедушка есть — и прекрасно. Глупо только, что про папу никто ничего не говорит. Почему?

Вовка спал и бредил; он даже во сне помнил: завтра приедет дня на три Женя. На своем велосипеде. А тогда — пожалуйста: будет позволено ездить вдвоем в Венерязи, в Новые Сузи, в Александровку, в парк, пустынный и таинственный. Можно будет делать маленькие планеры, пускать их с холма. И еще главное… Но это — тайна!

А через несколько дней его, Вовку, с няней Грушей хотят отправить куда-то далеко, за Лугу, в ту самую деревню Корпово, откуда няня родом. На две недели! Может быть, даже на три! Говорят, там озеро есть: купаться! А лес там такой, что медведи живут; идешь за земляникой — и вдруг, по кустам как затрещит, как захрюкает… Говорят — там хлеб прямо от буханки режут и едят сколько угодно. Удивительно! Молоко — горшками… и Фенечка там; она уже месяц живет…

Вовка бредил в детской, а недалеко от него, в своей комнатке, готовился заснуть старик Лепечев, Дмитрий Маркович, служитель при большом пулковском рефракторе, правая рука старика Гамалея.

Дмитрий Маркович лег давно, но ему не спалось. Зеленым огоньком горела зажженная женой, Грушей, лампадка. Где-то тоненьким, назойливым голоском ныл комар; голосенок был острый, ядовитый, беспокойный, как комариное жало.

Мысли лезли в голову Дмитрию Лепечеву, цеплялись одна за другую. Вспомнил, что кончается запас заграничного масла для смазки механизма рефрактора. Рассердился. Разве это порядок? Когда это видано?

Потом пришло в голову про другое масло, про коровье. Голод, форменный голод второй год! Еще тут, в Пулкове, кое-как, а в городе — что там делается? Непорядок… Вон на что уж Путилов завод, да и то — зять говорил — половина станков стоит. И не поймешь никак, кто прав, кто виноват? Поговоришь с батюшкой в церкви, выходит — начинается царство дьяволово, юдоль антихриста. Так расстроит, хоть в гроб ложись…

А съездишь на Путиловский, встретишь зятька, Григория Николаевича Федченку (этот — уже самый настоящий большевик!)… Этот по-своему, расскажет, разговорит… «Никого, говорит, папаша, не слушайте! Мы с вами, говорит, народы трудовые, и партия наша большевицская, — народная партия! Все у нас с ней — одно: путь одинаковая; и дело наше правое, — тоже одно! Вот я сейчас вам, папаша, к примеру так поясню…» И выходит — правильно думают ребята; за большое дело берутся. А все-таки непорядок; везде непорядок…

Комар пищит. Дмитрий Лепечев лежит на спине, задумчиво разглаживая положенную поверх одеяла бороду.

Все бы еще ничего, если бы не такая семья. Сами-то как-нибудь прожили бы здесь, около звезд-то этих, проскрипели бы. А вот ребята, внучата, молодежь… Как они сейчас? Где Вася, старший внук?

Все было тихо-смирно, парнишка старался, учился..? Потом вдруг… не успели опомниться — доброволец, красноармеец, пулеметчик… Ушел на фронт. Девятнадцати лет мальчишке полных нет, а — партийный, пулеметчик! Горе! Письмо вон недавно было: «Стоим около города Ямбурга. Настоящих боев нет, но каждый день перестрелка». Д-да!

Опять же Павел, сын младший. Пятый год человек покоя не знает. Между жизнью и смертью, под огнем, на хлябях морских! Два раза тонул, один ранен. Под военный суд попал за политику, ладно еще, что как раз революция подошла… Где он сейчас? Что с ним?

А Фенька, цыганенок, дедова баловница? Ну, эта по крайности у своих, дома. Да! Дома-то дома, а все же не на глазах. Отпустили одну в деревню, к бабке.

А кругом и еще хуже: вся страна, вся Россия как льдина весной на реке. Куда ее несет? Кто это знает? Зять говорит: «Коммунисты знают, Ленин». Поп говорит: «Господь единый ведает, чем сие окончится!» Пётра Поллоновича спроси, так тот только лбом воздух бодает, фыркает, как еж. Послушать его — и вовсе никто ничего не знает путного. Никто вперед не видит. Не астрономия. Загодя не предскажешь.

Дмитрий Лепечев томится долго; он охает, кряхтит, встает пить жидкий квасок, который испускает бережно хранимый Грушенькой пловучий китайский гриб. Засыпает он уже в первом часу.

Вокруг него спит голодное, отощавшее за последние годы Пулково, странная нагорная обитель астрономии среди плоских подгородних равнин. Заповедник!

Спят ближние деревни: Пулково-Подгорное, Колобовка, Толмачево… Вдали под нежным небом поздней весны тревожно дремлет каменная громада Петрограда. В пустых улицах царит звонкая светлая каменная тишина. Закутанные в невозможное тряпье, дежурят и ночью у ворот бессонные «члены домкомбедов». Слабый ветерок трогает по стенам плохо приклеенные листки афиш, газет. Словно он с любопытством, не веря сам себе, читает на них никогда не звучавшие в этих стенах новые, неслыханные слова: «Все на защиту революционного Питера!»

Ветер шевелит эти бумажные лепестки, точно языки холодного огня. Он веет по строгим площадям, мимо безмолвных фасадов, освещенных прозрачной ясностью белой ночи. Он обтекает застывшие, как в сказке о спящей царевне, колоннады, врывается в разбитые окна давно опустевших заводских цехов, уносится, наконец, в широкое пустопорожнее поле.

Необозримая неоглядная — к югу, к востоку, к западу, к северу — простерлась под его шумными крылами страна. Что за таинственное безбрежное море, что за непонятна я, приводящая весь мир в смущение загадка, эта Россия, Федеративная Российская Республика, Русь?!

Леса и холмы. Горы и долы. Снега и опаленные солнцем пустыни. И люди — миллионы, десятки десятков миллионов людей! Нельзя передать словами, как необозрима, как бескрайна, как томительно и чудно противоречива ты, страна-героиня, Россия девятнадцатого года!

На одной границе твоей еще протекают последние мгновения сегодняшнего дня, а на другой во всем блеске рождается уже утро ослепительного завтра. На одном пределе твоем густятся свирепые тени вечной зимы, а там уже реки ломают лед, гудят уже вешние потоки, свежие всходы пробивают дышащую грудь полей, цветут, колеблясь под животворным солнцем, радостные, чистые, точно детские глаза, тюльпаны — цветы горячих степей…

Здесь из холодной майны между вековых льдин, как нелепое чудо, высовывает усатую и клыкастую морду злобно-тяжелый морж, а там ползучие розы обвивают колонны белых дворцов, отороченные белым кружевом пены, синее море лижет древний берег и солнечные блестки миллионами улыбок бегут по нему.

В глухих деревнях под соломенными крышами, в дыму лучин еще шевелится, еще дремлет, чавкая слюнявую лапу, тысячелетняя косматая худоба, невежество, голод… За сотни верст от проезжих дорог еще бредут по таежным незнаемым тропам бородатые человеки божьи, пробираясь неведомо куда, и кто знает, как зовут этого плечистого старца — Аввакум Петров или Григорий Новых, в семнадцатом веке родился он или в девятнадцатом?

А дети и внуки этих дедов уже залегли, там, далеко, в передовых цепях великой войны, и металлический стук их пулеметов будит отголоски во всей вселенной, до самых крайних ее концов.

Еще незрячая иудина злоба ходит хмарой над твоими просторами, Россия; заволокла горючим дымом Сибирь, пыльной тучей встает от степной Кубани, морской мглой наползает с севера, с запада, отовсюду.

Но в сердце твоем, в Москве, жужжит и гудит стремительный маховик динамо, и торопливые волны радио бегут сквозь дрему, сквозь гарь и дым и кричат, кричат, кричат… О солнце, о свете, о счастье, о славе… О завтрашнем сияющем дне…

Девятнадцатый год! Девятнадцатый год! Бурная, незабвенная, ни с чем несравнимая юность наша!

Страна — громадна. Людей — неисчислимое множество. И у каждого своя, хоть немного, но отличная от других судьба…

…Где-то с тихой пасеки летят, сверкая в утреннем солнце, мирные пчелы за первой весенней взяткой. Курится роса… Благоухают цветы. От колодца доносится звонкая девичья песня…

А в другом месте в этот самый миг сибирские волчата катают в сыром овраге под нежными листьями папоротника обглоданный череп колчаковского, — первого тобольского полка, — поручика господина Бонч-Осмоловского.

Это Иван Дроздов, тот питерский рабочий, что ездил сегодня с Григорием Федченкой по выборгским заводам, это он, сам того не зная, убил поручика винтовочным выстрелом в лесном жестоком бою, в снегах, месяца два тому назад, в начале марта.

Теперь Дроздов спит в маленькой, тесной, но теплой каморке под Петроградом, в деревне Мурзинке. Мать, присев около его изголовья, шепча что-то, смотрит на него. Хотелось бы ей догадаться, что видит сейчас перед собой в сонных видениях этот большой сильный человек, воин, раненный, выздоровевший, ее сын… А ему мерещится невысокий гнедой конек, шагающий по сибирскому снегу, и женщина в подбитой мехом куртке, в шароварах, по-мужски сидящая в седле.

— Смотрите, жив! — радостно восклицает она. — Жив, жив: зашевелился!

Это комиссар того полка, товарищ Мельникова, Антонина Кондратьевна. Она нашла Ивана Дроздова за деревней Юверята в сугробах, в лесу.

Никогда не забудет он этого…

Он помнит комиссара Мельникову. Помнит ее маленькую крепкую руку, лежащую на холке коня, ее ногу в стремени, коричневую кобуру у бедра, кругленькую шапку-кубанку на круто завивающихся темнорусых волосах. Но никак не может он увидеть сейчас душной избы в далекой черемисской деревне за Бугульмой, где теперь, бледнее мертвой, с туго забинтованной ногой, бредит эта же русоволосая женщина, товарищ комиссар. Она мечется в бреду, в душном мраке. Она то вскрикивает: «Обходят! Слева обходят!», то вдруг с отчаянием закрывает рукой глаза: «Куда? Куда вы его дели?»

А на стене над ней темнеет странный предмет — не то букет, не то веник — непонятный пучок сухих прутьев. Это ее хозяйка, пожилая черемиска, благоговейно принесла ей на подмогу и заступу «кудаводыш», черемисского бога-охранителя. Веничек-бог, наверное, пособит ее постоялице: во все времена выручал он попавших в беду ее предков.

Что удивляться этому? Ведь в энциклопедическом словаре, изданном каких-нибудь пять лет назад, году в тринадцатом, так сказано:

«Бупульминский уезд. Православных — сто сорок две тысячи. Магометан — сто двадцать тысяч. Идолопоклонников — две тысячи шестьсот семьдесят два…»

Да, велика, велика она, эта беспредельная страна Россия, Родина! Горячие волны великой борьбы идут по ней. Тут они сталкиваются бурными волнами штурмов, атак, канонады, огня… Там вдруг образуется на какое-то время маленькое, совсем гладкое штилевое пространство, как перед форштевнем «Гавриила» на траверзе Шепелевского маяка. Тихий уголок, с черемуховым духом, с рыбаками, такой мирный на вид…

Но кто знает? Может быть, именно в этом мирном месте ударит завтра гроза, может быть, именно тут разобьется самый страшный, самый кипучий вал, девятый вал девятнадцатого года!

Вова Гамалей спит. Спит крепким сном Женька Федченко. Тихо лежит, оплеснутый неглубокой старческой дремой вполглаза, Женин дед Дмитрий Маркович, друг верный и помощник академика Гамалея. Но Павел Лепечев, бывший комендор с миноносца «Азард», теперь политрук на «Гаврииле», не спит. В ранний утренний час, взявшись за железные пруты поручней, он стоит высоко на зыбком мостике, над палубой узкого длинного судна.

«Гавриил» на траверзе мыса Осинового. За ним, своим братом и ровесником, идет в кильватер «Азард». Они возвращаются из дальнего поиска. Вчера, крейсируя в море за островом Тютерс, корабли заметили непрерывное и странное движение в водах соседей. По всему горизонту, от Бьоркэ на севере до мыса Улу-Ньеми на юге, и ближе и мористее Гогланда, дымили в легком мареве какие-то суда. Можно было рассмотреть транспорты, движущиеся с соблюдением величайшей осторожности к южному берегу залива, в направлении на Нарвскую бухту. Их эскортировали миноносцы; туда и сюда спешили посыльные суда. Около полудня вахтенные донесли о появлении на вестовых румбах двух силуэтов, напоминающих легкие крейсеры… Крейсеры — здесь? Это становилось уже любопытным… Ни у Финляндии, ни у Эстонской республики кораблей этого класса не было и в заводе. Чьи же они?

Корабли, которые нельзя было именовать «вражескими», но еще меньше было оснований полагать «дружественными» (или даже хотя бы только «нейтральными»), вели себя подозрительно. Они пробирались под берегом, прятались за невысокими здешними островами, всячески уклонялись от сближения с нашим дозором… Приходилось призадуматься над сообщениями береговой разведки, доносившей, что в Финском заливе сосредоточивается английская эскадра и что командующий ею адмирал, имея в своем подчинении более десятка крейсеров и двойное количество миноносцев, подлодки, монитор и даже авиаматку, выдвигает свой передовой отряд в район Выборгских шхер…

Вся картина вызывала тревогу… Снестись с берегом по радио кораблям не удалось: на пути, между Тютерсом и Кронштадтом, свирепствовала майская грозовая тучка, трещали разряды… Оценив положение, командиры «Гавриила» и «Азарда» легли на обратный курс…

Хорошие суденышки, оба эти миноносца! 30 тысяч сил на валу у того и у другого. Далеко за кормой пенили они спокойное море. Наготове все минные аппараты, по четыре у каждого. Длинные стволы стомиллиметровок освобождены от чехлов; пулеметы насторожены; вахтенные зорко следят за зеркальной поверхностью моря. Хорошо!

А небо впереди разгорается все ярче. С ближнего, южного берега чуть заметное дыхание бриза доносит милые, родные запахи. Веет теплым песком, сосной… Вот пахнуло как будто дымком, избяным хозяйственным духом. А вот вдруг — только в очень тихие ночи услышишь такое на море, — как струна, протянулся над водой поперек хода миноносцев пряный сильный аромат… Это где-нибудь на побережье уже расцвела белая черемуха. Эх!..

Кронштадта еще не видно впереди по носу: слишком ярко пылает там заря. Но над пологими берегами глаз уже ищет и находит знакомые приметы: вот, левее высокой рощи, Горвалдайская островерхая церковь; потом низкий кустарник, прикрывающий форт Серую Лошадь… Еще дальше берег поднимается к Черной Лахте, а там за ней грозные орудия Красной Горки неотрывно глядят на море: «Кто идет?» Крепким замком заперта морская дверь к Петрограду, к Красному Питеру! Попробуй, сломай, свороти такой замок!

Вахтенный командир, штурман Анисимов, позевывает: досталось за двое суток похода. Глаза так и слипаются. Единственное спасение — поговорить.

— Ну, ну… И как же, товарищ Лепечев? — через силу произносит он. — Очень интересно все это! И как же вы?

— Интересно? Как сказать — «интересно», Павел Федорович! — внимательно приглядываясь к берегам, отвечает Павел Дмитриевич Лепечев. — Оно не столько интересно, сколько… Гордость большую в человеке такие дела родят! За других гордость… Ну, и — за себя, конечное дело, ежели не оплошал… А интерес — какой?

Нелегко было; очень нелегко! Главная вещь — что? Кораблю, флоту на роду написано связь держать с берегом, с армией… А тут — флот наш, а берег-то — чужой… Корабли тоже были приличненько подзапущены. На половине некомплект команды. Линкор — в Гельсингфорсе, а матросы — который на Днепре, который в Рязанской или там в Псковской губернии… Машины разобраны. Спецов, чтобы их наладить, нет… Если так, по правилам, все прикинуть — выход один: поднимай белый флаг и сдавайся… Или открыл кингстоны и иди под лед…

Да, но с другого-то боку? Две с лишним сотни боевых единиц, как одна посудинка! Один «Петропавловск», говорят, сорок миллионов народных золотых рублей стоил… А таких, как он, там — четыре штуки!

Получаем данные: немецкие транспорта проходят Гангэ… Немцы миновали Ревель… У них — вода чистая, льда нет: идут! Нас, правда, сплошной лед прикрывает, но он же нас и режет. В Гельсинках-то эти чистенькие на нас тысячами глаз и днем и ночью смотрят. Гуляют такие типичные международные капиталисты по Эспланаде — в бобрах, шубы — во! Видим, показывают перчатками на нас: «Вот, дескать, ихний «Севастополь»; вот — «Рюрик» стоит… Завязли, мол! Все наши будут!» Так за сердце возьмет: «Эх, думается, кабы это не тут, не в Финляндии, а у нас в Кронштадте, я б с тобой поговорил, бобровая твоя образина!» Товарища локтем подтолкнешь: «Держись, держись, Ваня! Прими матросский вид! Гляди, какой крокодил навстречу!» Но вид видом, а…

И вот дни тянутся, а мы стоим… Январь восемнадцатого прошел — стоим. Февраль на исходе — стоим… На берегу — война; наших, представьте себе, бьют — финских рабочих ребят… Ничего не можем поделать: международное право! Сиди, любуйся, что там происходит…

Душа, товарищ штурман, вся переболела… Особенно — «Рюрик» прямо из моего иллюминатора виден был: стоит, красавец, под самым островком, точно тебя упрекает: «Что ж это вы, братва? Так сложа руки и просидите все? Да вы мне приказ только дайте, так мы их…»

Зубами скрипели… А что сделаешь? Приказа-то нет! И вдруг, не помню числа, прибегает комиссар корабля, Устинов Гриша, из штаба флота… Бледный, но, видать, радостный; себя не помнит:

«Товарищи балтийцы! Братишки! Приказ от Ленина! Вывести флот, несмотря ни на что, в Кронштадт…» Ну, и вывели.

Штурман Анисимов поднял голову.

— Рассказал! — удивленно протянул он. — Очень просто: взяли и вывели! Эх, товарищ политрук! Историографа флота из вас, прямо скажу, не получится! Вывели! А — как?! И — кто?

Павел Лепечев несколько секунд смотрел на молодого командира. Дивное дело: вот остался верным народу офицер, его благородие. Служит. И — хорошо служит; поскольку заметить можно: упреков нет. И — не мало таких на флоте; с каждым днем больше делается. А говорить с ними — три пуда соли съесть надо: самые простые вещи — как на иностранный язык переводить приходится…

— То есть, как это — «как»? — проговорил он, слегка хмурясь. — Этого словами-то, пожалуй, и не объяснишь! Как! Вот, может быть, был бы я, скажем, как Александр Пушкин, или там, как Лермонтов, который «По синим волнам океана» написал… Вот тогда б я, может быть, вам бы про эти дела большой бы стих составил… Крепкой ударной силы стих! (Сжав кулак, он потряс им.)… Чтоб…

А так, — как это рассказывать будешь? Одно правда: кто там был, кто это видел — большую гордость тот в себе имеет. Вера такая в свою силу получилась: видать, нельзя нас, рабочий класс, взять за горло! Видать, мало еще мы себя до этого времени знали, мало ценили… Они-то нас, повидимому, лучше знали… Кто? Ленин! И — партия.

Стали соображать, как и что, как выполнить приказ… Само собой, призвали… из вашего брата… из господ офицеров… Смеются, руками отмахиваются… «Да что вы, дорогие друзья, от нас немыслимого требуете? Это же — физически невозможно: толщина льда на заливе превосходит аршин с четвертью. Высота торосов до полутора саженей… Ледоколов достаточной мощности у нас нет. Береговые батареи финнов при желании могут расстрелять нас, как на учении…»

И ведь, заметьте, — все совершенно верно. Действительно — невозможная вещь. «А скажите, — говорят, — товарищ комиссар… А если бы, допустим, вы получили бы приказ перебросить флот на луну? Что же? Вы тоже подчинились бы этому приказу?»

И вот, помню, комиссар сбычился так, посмотрел исподлобья…

«Если бы, товарищ флагманский штурман, такой немыслимый приказ прибыл, это значило бы, что такое действие нужно для Революции. А если оно нужно, так мы бы и выполнили его». Ну, что же тот? Пожал плечами: «Я — в вашем распоряжении, господа…»

Как, как? Вот — двенадцатого марта вышли суда первого класса: «Петропавловск», «Севастополь», «Гангут», «Полтава»… Четвертого апреля — вторая эскадра, старички да крейсеры… Подводные лодки на буксирах вели. На кораблях — и смех и грех. То злость берет, то даже горло от жалости сжимает! Ребятенки маленькие плачут; бабочки какие-то по трапам туда-сюда бегают… Всех с собой захватывали! И эти моряцкие жены, когда на плаву тросы буксирные рвались, своими руками их на палубах на морозе сращивали… Плачет, а тростит железную нить, что ты скажешь!? Финны бьют с Лавенсаари, разрывы недалеко ложатся, а они сидят, только уши краснеют… Вот так и шли… На некоторых кораблях — по десятку человек экипажа! Ничего: шли. И — пришли!

Я-то сам — уже двенадцатого апреля уходил, когда последние поекребышки собрали. Был у меня один старый друг — не знаю, жив ли на сегодняшний день? — этакий Василий Спиридоныч Кокушкин, «старый матрос», цусимец… Боцманмат в отставке…

Двадцать пятого октября семнадцатого года поломал он свою отставку, пришел обратно на крейсер «Аврору»… Вот мы с ним вместе в последний час на разведку в Гельсингфорс ходили. Осмотрели все… Что ж? Немецкая солдатня уже в город с береговой стороны входит… Буржуазия финская на нас так смотрит: видать — съели бы живьем, но взять боятся… Шли по городу — наган в руке, граната — на взводе… Пришли на корабль, доложили: «Больше тут, до времени, делать нечего!» «Добро» у берега не спрашивали. Так ушли: без лоцманов, без всего…

Ну, вот, товарищ штурман… Больше добавлять мне нечего. Самолеты над нами немецкие шпилили двое суток… Шли, а надежды, что дойдем, было немного. Скажу честно: когда увидел Петергофский собор на горизонте, «Чумный форт» увидел, Исаакий глазом прощупал в дымке — думал, не выдержу, помру! Стою, какие-то пустяки говорю… Стыдно, что глаза мокрые стали, а — мороз, и не вытрешь сразу…

— Простите, Лепечев… А на каком же вы топливе шли?

Павел Лепечев ответил не сразу. Он стоял и смотрел вперед, точно видел там, над морем, что-то, незримое штурману Анисимову.

— На топливе? Серьезный вопрос задали, Павел Федорович! Такой вопрос — на него и ответа нет! Какой ответ быть может? Был уголек… Только на нем не дойти бы! Куда! На ленинском приказе дошли. На матросском сердце! На той еще старой злости дошли, которую в каждого виренские[20] зуботычины вбили. Не верите — иначе не могу вам пояснить…

Они стояли и разговаривали так, а длинные узкие тела миноносцев — 321 фут длины, 30 — ширины, девять и девять десятых осадки — резали и резали неяркое северное море. Форштевни то поднимались высоко из воды, то снова уходили в гладкие студенистые волны. Кое-где над морем плавали мирные облачка тумана. Между ними, ближе к берегу, там и сям качались черные лодки. Это местные жители — керновские, устьинские, кандаклюльские, шепелевские крестьяне — спокойно рыбачили, промышляя салаку… Было тихо-тихо… Наступило утро нового дня…

Тишина была и за сто с лишним километров от этих мест, за Лугой, в маленькой деревушке Корпово, бочком насунувшейся с пригорка на тихое лесное озерко.

Белая ночь лежала и здесь. За деревней, на косогоре, высился тригонометрический знак: топографы, составляющие карты нашей страны, расставили для своих нужд множество таких знаков по ее просторам. Они поднимаются то там, то сям, как ажурные маяки, как деревянные полезные подобия знаменитой, но никому не нужной Эйфелевой башни.

Несколько босоногих девчонок лет по тринадцати-четырнадцати сидели, как стайка ласточек, на нижних бревнах башни маяка. Запад побледнел, понемногу разгорался восток.

Фенечка Федченко дернула соседку за рукав.

— Ну? — нетерпеливо сказала она. — Ну, и где же они, эти пещеры?

— Печоры-то? Да тут вот они и есть, печоры! Вон, гляди, Вельские хутора. Видишь? Вон Осиповка, роща. Вон тебе Воронья гора. А ты бери вправо. Все вправо, все вправо… И сразу тебе будет глубо-о-кунный овражина, Обла течет. Река Обла. Перейдешь — сейчас лезь на гору. Потом второй овраг — Агнивка, речка. И лес. Земляницы — до того много! Вот так все иди, иди дорожинкой — над самым над краем, покуда такой пень будет ветроломный, высокий: так тебе пень, а так — опять две дорожники. Ну, тут уж лезь вниз. Тут тебе и печора…

— А ты не врешь, Пань? — спросила еще одна девочка.

— Ну да, вру! Да мы летось два раза были. Я, Нюшка барановская рыженькая, да Сенька дяди Гриши, да Володька Заручейнов, да Машка Петрина, да Машка маленькая. Ай, страху!

— Погоди, погоди! — заволновалась Фенечка. — А они глубокие, пещеры-то?

— Ой, и конца нет! Темно, что ночью; вода каплет; мыши летучие пищат. Холод… Ай, девоньки, страху!..

— Пойду! — вдруг всполошилась Фенечка. — Завтра пойду обязательно! Или нет, лучше когда пойду за земляникой…

— Ой, да брось ты! Да что ты, дура! Одна-то? Ой, страх какой! — заверещали девчонки. — Разве можно!? А вдруг кто выскочит? Как закричит, как завизжит! Ну!

— Нет, пойду! Нет, пойду! Возьму и пойду! — Фенечка сорвалась со своего насеста. Глаза ее загорелись. — И не боюсь ничего! Вы не пойдете — одна пойду. Пещеры! Настоящие! Да я сроду никогда в пещерах не была. И Вовик не был!

Девчонки замолкли. Им стало еще страшней. Одной итти по лесу, лезть в пещеру?! Ой! Ни в жисть! Ну и Фенъка!

— Девчонки! — вдруг вздрогнув, встала Клава. — Холодно! Посидели, хватит! Спать надо…

Они стайкой поднялись наизволок, к деревенской околице. Звонкие их голоса смолкли за горой.

Почти тотчас же из-за кустов через дорогу перебежал большой толстый заяц. Он сел на задние лапки под самой башней, до смерти испугался было людского духа, вжался в траву, но потом, сообразив, что люди, видимо, ушли, опять поднялся, помыл мордочку, помотал ушами, проковылял к краешку клеверного поля и начал со вкусом объедать сочные от росы тройчатые листья клевера.

Далеко в болоте глухо загукала выпь. С нежносиреневого неба чистой слезкой скатилась звезда. Было два часа ночи.

К семи часам утра тринадцатого мая прорыв Северо-Западного фронта, осуществленный войсками генералов Юденича и Родзянки и полковника Булак-Балаховича, окончательно определился.

Преодолев яростное сопротивление захваченных врасплох частей Красной Армии, белогвардейцы двинулись сразу по двум направлениям: на Петроград и на Псков.

Впрочем, особенно далеких и широких задач перед собой непосредственные выполнители плана, командиры белых войск, действовавших в те дни возле эстонской границы, и не ставили.

Там где-то, далеко за их плечами, в Таллине и Гельсингфорсе, там можно было, пожалуй, догадываться, к чему все это должно повести. Но если бы вы попытались в те дни проконсультироваться по этому вопросу даже непосредственно в штабе Юденича, вы скоро запутались бы в темных и расплывчатых речах об общих целях, о том, что наносимый северо-западным корпусом удар является вспомогательным и отнюдь не имеет своей целью создать конкуренцию «верховному правителю Российской империи» его превосходительству адмиралу Колчаку в деле восстановления единой и неделимой родины… «Нет, нет… Наше дело — вызвать как можно более сильную панику на своем, безусловно, весьма болезненном для господ большевиков, участке… Заставить Красную Армию спешно начать переброску сюда крупных боевых сил с самого главного, Восточного фронта! Добиться раздробления этих сил… Вот в чем задача…»

Лишь те, кто имел тогда возможность прямо заглянуть в тайное тайных англо-американской стратегии и разведки, в темноватые кабинеты на улицах Лондона, в ярко освещенные рабочие залы банкирских домов Нью-Йорка и Вашингтона, только тем удалось бы оценить нанесенный удар по достоинству, с сохранением должной перспективы.

Хозяева белых сатрапов смотрели куда дальше, чем слугам было дозволено заглянуть. Для них газета «Таймс», не скрываясь, писала, что петроградское направление было не просто одним из возможных направлений вспомогательного толчка. Нет! В каждый следующий момент именно оно могло стать главным, основным, решающим. Если нельзя поразить противника в сердце, почему не вонзить ему кинжал в затылок, — результат будет один! А кроме того, какое им было дело до того, кто кого собирался «пересесть» в собрании этих пустомель, белых генералов? Если Колчак дотянется до Москвы первым — пусть ему достанется мишурный титул «правителя» и бутафорская слава. Если повезет Юденичу и Колчак останется хоть на полкорпуса сзади — пускай он пеняет на себя: британский, англо-саксонский мир не терпит ни неудачников, ни благотворительности. И если это так, то — чёрт с ним: Петроград не хуже Омска может оказаться дверью к Москве. Вопрос не в том, какая дверь почетнее или красивее. Вопрос в том, какую из них легче взломать!

Кидаясь туманным весенним утром в атаку на красные позиции, белые офицеры очень слабо представляли себе эти истинные цели, ради которых им предстояло итти на смерть. Откуда им было догадаться: из них никто не имел прямой связи ни с Вашингтоном, ни с Лондоном…

Руководители нашей партии, разумеется, тоже не могли еще узнать во всей точности, во всех деталях содержание этих черных планов. Но они были большевиками. В своем суждении о мире они руководствовались великой наукой революции, носившей имя революционного марксизма. Она, подобно рентгеновским лучам, проникала в самые темные тайники враждебного мира. Она позволила им правильно оценить положение. На обоих берегах Атлантического океана знали твердо: за каждой белой марионеткой скрывается ее хозяин и водитель — английский банкир, парижский рантье, капиталист далекого Уолл-стрита. В Кремле разгадали и их политику и их стратегию, они не позволили обмануть себя кажущейся несерьезностью нового удара. Ему дали именно ту оценку, которой он заслуживал. Последующие события доказали ее точность.

Вовка Гамалей проснулся рано утром. В открытое окно рекой лился чистый, свежий воздух, такой свежий и острый, что казалось — он журчит. Но журчал не ветер, а листья лип напротив дома, воробьи на крыше, скворцы на ветвях… Всюду возле скворечниц сидело теперь великое множество нарядных, иссиня-черных с бутылочным отливом пернатых гостей. Они трепетали крыльями, а в горлышках у них булькали и переливались словно крошечные роднички звонкой влаги.

Вовка выскочил из кровати, как чёртик из табакерки.

Солнце! Май! Женька Федченко! Скоро ехать!..

В столовой няня Грушенька напоила его чаем. Напоила поспешно, пока «немка» еще не сошла сверху. Бог с ней, с этой немкой, придирается к ребенку: так не стань, этак не сядь… Тоже, нашлась! Только что «Ару» свою получает — посылки-то эти американские…

Вовка деловито пил чай. С сахарином. Раньше в кружку, помнится, сыпали сахар. Теперь все иначе. Теперь из маленькой аккуратной картонной коробочки с красной надписью «Falberg» надо взять круглую лепешку, похожую на таблетку аспирина. Ее надо бросить в стакан. Она сделает так: пш-ш-ш! От нее всплывет немного пены, и чай сразу станет сладким-пресладким. Довольно удобно!

Непонятно, почему няня Груша ворчит: «Пилюли проклятые! Поменьше ты их пей, Вова! Они в человеке жир съедают!» Съедают? Ну и прекрасно! Не очень-то дорог был Вовке его собственный жир.

Раньше, несколько лет назад, Вовке утром обязательно давали манную кашу с маслом и кружку горячего молока. Тогда он ненавидел это всей душой, ныл, ворчал, куксился. «Да не хочу я!» Целый час гримасничая, он выуживал бывало из стакана пенки, притворялся, что его от них тошнит.

Теперь порою и это молоко и эта каша возникали перед ним, как мимолетное видение, как необычайный сон: «Эх, поел бы!»

А няня Груша только вздыхала: «Нет уж, Вовочка! Не видать нам с тобой теперь манной кашки!»

Вовка спешно напился, невоспитанно вытер губы тыльной стороной ладони и отправился в сад.

В саду было свежо, но уже солнечно. Приятно припекало. Вдали, по дорожке под ваймутовыми соснами, медленно, опираясь на палку, двигался самый старый из пулковских астрономов, известный всей России Сергей Павлович Глазенап.

Вовка предусмотрительно далеким кругом обошел Глазенапа. Вовка знал его привычки: поймает и сейчас же, чертя палкой по песку, обязательно задаст какое-нибудь уравнение. Тоже — нашел вундеркинда! Очень нужно! Это уже дедушка виноват: зачем перед всеми хвастается.

Прямым путем Вовка направился к знаменитой земляной лестнице, к тому месту, где центральная дорожка парка, проложенная точно по нулевому пулковскому меридиану, ступенями прыгает с семидесятиметровой высоты на пригородную плоскую равнину. Здесь, возле стоящих наверху скамеек, он, как всегда, остановился и замер в восторге.

Глубоко внизу лежали мирные домики деревни Пулково. По дороге между ними, возле синей мелочной лавки, двое мальчуганов гнали десяток коз в поле.

Через шоссе лежали длинные утренние тени. Козы подпрыгивали, бодались; две из них, перескочив через канаву, трусили напиться к прекрасному стародавнему фонтану, поставленному здесь еще при Александре Первом. Шоссе, увлажненное не успевшей еще испариться росой, блестело и выглядело так, точно оно не лежит на земле, а стоит дыбом, упираясь своим дальним концом в небо там, возле еле видного Петрограда. Знаменитый, также лежащий вдоль пулковского меридиана, Екатерининский большак.

Справа и слева от земляной лестницы сбегал по склону горы парк. Между деревьями, ядовито зеленея, росли пышные кусты крапивы… Вовка оглянулся. Погони за ним не было. Тем не менее, он соскочил под откос и, делая хитроумные петли, опасаясь преследования, зайцем побежал в самую дикую гущу крапивных зарослей; туда забирались, вероятно, только он и Женька.

Отсюда шоссе тоже было видно вплоть до самой железной дороги. Значит, как только Женька покажется из-под моста, Вова должен был немедленно заметить его. Отстегнув кнопку футляра, Вовка приготовил висевший на ремне бинокль.

Старик Гамалей, смотревший в сад из окна кабинета, отлично видел внука.

— Поганый мальчишка! — добродушно проворчал он. — Знает, что сегодня геометрия… Впрочем — уже тринадцатое число. Через два дня каникулы. Шут с ним в конце концов! Отощал. Ноги, как у жеребенка… Переходный возраст… Пусть отдохнет… Вон — помчался встречать этого своего… сиукса! Все мальчишки одинаковы: все равно, какая машина, лишь бы была машина. Подумаешь, велосипед!

Но он глубоко ошибался. Главное было не в велосипеде…

Утром тринадцатого мая всех пленных, взятых в Попковой Горе и в ее окрестностях, отправили в белогвардейский тыл, в штаб.

Всего, не считая тех, с которыми покончили ночью, набралось около двух десятков: человек пятнадцать стрелков-красноармейцев, трое командиров. Командиры были Николаев, Трейфельд и какой-то незнакомый комбат, некто Жаба, кругленький, лысоватый человек не то из учителей, не то из адвокатов, судя по разговору и манерам… Всех их разделили на две партии: командиров отдельно, красноармейцев отдельно; поручик Данилов строго-настрого приказал не допускать между ними никакого общения.

Красноармейцев погнали из деревни раньше. Когда, окруженные конвоем, они проходили мимо той избы, где вчера была квартира комбрига 3, за частоколом они увидели в садике своих недавних начальников. Комбриг Николаев, глядя куда-то вдаль, сидел на лавочке у самой калитки. Трейфельд, стоя наклонившись, горячо говорил с ним о чем-то; третий, толстенький, поодаль, сломил с куста сирени полураспустившуюся, смоченную утренней росой гроздь и, уткнув в нее короткий нос, нюхал.

Измученные красноармейцы, почти все без головных уборов (двум скрутили руки назад — наверное, подозревали, не большевики ли), как по команде, обернулись в сторону садика. Часовой при командирах стоял в отдалении: велено было с этими пленниками не безобразить. Это многим показалось подозрительным.

Кое-кто глухо выругался, один или два яростно сплюнули в их сторону: «Шкуры продажные! Переметнулись! Ну, погодите же!»

Николаев поднял голову и выдержал эти взгляды. Он долго смотрел вслед своим. Трейфельд отвернулся, чувствуя, что, помимо воли, краснеет. Проклятое положение: ни объяснить, ни оправдаться!.. Только комбат Жаба не моргнул глазом. Щурясь, задыхаясь, он с наслаждением нюхал молочно-лиловую кисть.

Красноармейцев вели человек пять белых солдат с винтовками, но еще около десятка человек сопровождали их. Эти были в крестьянской одежде, в высоких сапогах; здоровенные разного возраста люди — от безусых парней до пожилых бородачей. За плечами у них висели то обрезанные винтовки, то охотничьи ружья. Конвоиры-солдаты шагали молча, насупясь, глядя перед собой. Эти же смотрели зверями, рыскали вокруг, зло цыкали, покрикивали на пленных:

— Ну, тама! Чаво ползешь, быдто медведя боишься?! Пшол, пшол! Отдохнешь завтра, в яме!..

Комбат Жаба, улыбаясь круглым своим лицом, поглядел на них, точно его это совсем не касалось.

— Кулачки? — подмигнул он часовому. — Местные? Небось, они-то вас сюда и привели?

Солдат диковато глянул на него и отвернулся.

Через полчаса пришли и за командирами. Оказалось, что старшим в этой партии конвойных является унтер-офицер Панков, тот самый, который вчера опознал генерала Николаева. Под его началом были тоже двое солдат и двое местных «добровольцев», — два рослых чисто одетых парня с равнодушными жесткими и широкоскулыми лицами. Солдаты держались очень вяло. Парни уперлись в пленных тяжелым взглядом, полным не то страха, не то бессмысленной, безотчетной ненависти.

Но на подвижном писарском личике старшего, свеже-побритом теперь и уже блестящем от пота, разлилось привычное подобострастие.

Он вполголоса, почтительно — унтер к превосходительству — обратился к Николаеву:

— Так что… вас-сдиссь, извиняюсь… Дозвольте просить… в путь-дорожку бы!.. Поздненько-с! Проканителимся — сами намучитесь… — И еще тише: — Курить не изволите, вас-сдиссь?.. А, господа поручики? Ну, как угодно-с! А то… имеем дешевый табачок… Папиросочки…

Генерал Николаев встал, холодно пожал плечами. Но комбат Жаба, прислушиваясь, хитро подмигнул этому оборванному унтеру.

— А ну-ка, любезный, — тонким, ненатуральным голосом толстяка, добродушно и радостно заговорил он, — удружи-ка мне пачечку, — в долг, до места. А там я с тобой разберусь… Благо попали наконец; добрались!

Генерал Николаев внимательно, с вопросом посмотрел на него. Потом он снова пожал плечами. Пожал плечами и Трейфельд. Жаба, странно, многозначительно взглянув на них искоса, коснулся пальцем кончика носа.

Над Попковой Горой вставало погожее утро. День обещал быть знойным. Небо синело, точно вымытое росой: нигде ни облачка. Петухи все еще горланили. Яблоня, в ветвях которой вчера вечером пел соловей, стояла теперь наполовину в тени, наполовину на солнце, вся окутанная розоватым дымом цветов. На ней гудом гудели пчелы, и земля под ее ветками была вся, как снегом, усыпана опавшими лепестками.

Около восьми часов красных командиров вывели на Залесье, Лесвицы, Тухтово, Телеши и дальше на станцию Гостицы, где, по слухам, находился уже штаб отряда полковника Палена.

Неторопливо, от времени до времени присаживаясь отдохнуть, унтер-офицер Панков вел свою партию по веселым проселочным дорогам севера. Он все понимал, только на свой лад.

«Вот, — думал он, — попал старик-генерал к красным, небось, как кур во щи. Податься некуда — вот и пошел служить. Ну, да это до поры до времени, а генерал генералом всегда останется. Приходится, значит, подсобить старику, снисхождение сделать, сбавить ходу. А там, глядишь, и пригодится старая хлеб-соль. Генеральская память крепкая. Мало ли!»

Он скоро перестал обращаться к самому Николаеву: отмалчивается их превосходительство. Ну, ну!.. Что же? Дело видное, каждому неохота этак-то… Из князя да в грязи!

Но и один из поручиков, Трейфельд, видимо, тоже был с гонором — бычился или буркал через плечо. И опять же понятно! Там-то, у красных, пришлось, поди, перед всякими шапку ломать, вот теперь природа свое и берет…

Зато другой бывший поручик, коротенький, постарше годами, оказался прямо душой-человеком. Его все интересовало, даже скромная личность унтера Панкова. А главное — свой брат, по штабной части: адъютант полка. Ах ты, боже ты мой! Да таких адъютантов он ли, Панков, не мастак был ублажать в свое время? Да и какой еще адъютант? Может быть, сам из бывших писарей, только сказаться не хочет?..

И Панков насел на комбата Жабу с бесконечными разглагольствованиями, с целой исповедью, с ворохом жалоб на свою разнесчастную судьбу.

— Ну что я, ваше благородие, — вполголоса, идя рядом с поручиком, непрерывно повествовал он ему. — Да неужели я своей бы охотой такую лямку тянуть пошел? Унтером-то в строй? Да ну их! А в том дело — жизнь моя такая уж разнесчастная. Как хочешь крутись, а выбиваться надо-с. Сами судить извольте. Голова у меня на плечах, прямо скажу… неимоверная! Память такая-с — допустить нельзя: прочтите страничку приказа или сводку вслух — на месяц на лету запомню. Личность человеческую увижу — неизгладимыми, извиняюсь, чертами она у меня в мозгах запечатлится. Точь-в-точь как на снимочке! Мне бы в сыщиках работать, филером бы, за преступным элементом ходить… Через меня власти большую пользу имели бы!

А вот — случись война. Призвали. Явился. Спустя полгода, конечно, господин полковник Семибратов — дай ему бог царствие небесное, если померли! — определили меня в полковую канцелярию. Так сказать, по манию жезла взошла моя звезда. Да… Еще через год — где Родион Панков? Родион Панков на большой, извиняюсь, высоте! В штабе одиннадцатой Юго-Западного фронта армии. Родиону Панкову огромадное дело доверено: номенклатурный перечень всех генеральских, опять же и штаб-офицерских чинов. На каждого полковника, на каждого, тем более, генерала карточка с приложением фотографии и краткая характеристика… Все через мои руки прошли, всех в лицо знал. Вон давеча его превосходительство… моментом узнал! Работай теперь Панков и не тужи… Мечту такую питал: еще годик — выйду в военные чиновники, человеком стану!

Дзинь-трах — революция! Демобилизация. Разруха. И пошел Родя обратно, на родные пепелища. Так сказать, в юдоль скорби. Санкт-Петербургской губернии, Гдовского уезда, Скамейской волости, самая рыбная деревня Кукин Берег. Извиняюсь — не Кукин. Вернее сказать — Скукин. На берегу Наровы-реки, при истекновении последней из воспетого стихотворцами Чудского озера!

Оно, конечно, сказано: «Прекрасное озеро Чудское», да не про нашу честь. Что такое дома Родион Панков? Самое бессмысленное животное: не то безземельный крестьянин, не то мещанин без капиталов. Каждый мужик-гужеед, и тот смеется. Мыслимости нет переносить! Грубость всеобщая, полное отсутствие какого-либо уровня. Скажешь приличное слово — «парламентаризм» или там «инфантерия», — а на тебя обижаются, того гляди, в морду въедут. Сиди, хрусти солеными снетками. Батюшки светы! — сегодня снеток, завтра снеток… Да это же прямо меланхолия нападет, ей-богу!

Я уж и так плановал и этак. Господь великий, куда бы это податься? К красным, может быть, пойти? Был у меня в шестнадцатом году начальник в Ровно, Василий Захарович Захаров, военный чиновник. Голова, умница, а оказался впоследствии большевиком: наверное, сейчас крупнейший пост занимает. Может, его отыскать? Нет, чувствую, нельзя, совесть этого мне не позволяет: цареубийцы они, разрушители всего святого… А главное — слыхать, паек у них мал и приработков никаких! Насчет благодарности-то, говорят, совсем строговато… Ни с кого ничего не моги взять… Теснят!

Ну-с, вот так-с… дни бежали за днями. Наконец тут, уже недавно, смотрю — собирается вновь православное воинство… Прекрасные речи говорят… Неужели, думаю, в этой армии теперь Панков не пригодится?

И вот-с, рискнул, пошел добровольцем. И сел, простите за выражение, в лужу… Штаба покеда что не видно; так, пресмыкаюсь больше на караульной службе, как унтер… А тут еще не легче: прикомандировали как местного знатока к партизанскому отряду отчаянного господина поручика Данилова проводником путь-дорогу им указывать… Ну, указал, привел вот к вам, в Попкову Гору. Из-за этого и вы в плен попали. А какая мне честь?.. Ваше благородие! Одна теперь у меня надежда… По учинении допроса — я уж знаю! — вас там мигом на должности поставят. Так уж сделайте милость, заставьте век бога молить, окажите протекцию хоть куда-либо на штабное местечко, хоть посыльным для начала… Краснеть за меня, извиняюсь, не будете… А там, глядишь, и я вам пригожусь…

Поручик Жаба слушал все это внимательно, сочувственно.

— А! — важно говорил он. — Скажи на милость! Ну, еще бы… Ишь ты! А? Почему же, братец, почему же? Я не отказываюсь… Ну да ничего, авось помаленьку…

Где-то на середине пути, отстав на десяток сажен от других, поручик Жаба, кругленький, толстенький, сияя улыбкой, ухарски подмигнул вдруг поручику Трейфельду.

— Вы как насчет аллегро-удиратто, а? — веселым шёпотом проговорил он, точно сообщил что-то непочтительное и забавное про устало бредущего впереди Николаева. Трейфельд не сразу понял — о чем он?

Тогда глубоко в глазах толстяка мелькнуло что-то совсем другое, ничуть не забавное.

— Бежать надо! — торопливо бросил он. — Бежать. Или сегодня, или завтра. Лучше, пока все вместе. Пока этот олух ведет.

Трейфельд машинально закрыл рот рукой. Он кивнул головой: «Обязательно, само собой! Вместе. Ночью!»

— Александр Памфамирович, — тихо сказал он, — Жаба предлагает бежать… Как вы?..

Николаев несколько мгновений молчал. Не меняя шага, он шел вперед.

— Ну, что же… — услышал потом Трейфельд. — Могу вам только завидовать… В вашем возрасте я бы сделал то же…

— Александр Памфамирович, а вы?.. Неужели же вы к ним…

Николаев слегка покачал головой.

— Нет, что вы, — произнес он с легким вздохом. — Что вы, голубчик, нет! Я не подлец. Ни в коем случае…

— Да, но тогда… Это может плохо кончиться для вас… Они могут предать вас военно-полевому суду…

Комбриг утомленно прикрыл глаза.

— Нет, не думаю. Вернее всего — просто расстреляют, Без суда, надеюсь…

Николай Трейфельд вздрогнул. Он выпрямился и замолчал. Что мог он сказать в ответ этому старому, непоколебимому человеку?

В то время за опушкой перелеска показались уже красные крыши и водокачка на станции Гостицы.

Штаб белогвардейского полковника Палена действительно с утра перебрался сюда, в Гостицы, из Кондушей. В штабе царило приподнятое настроение, все были возбуждены. Господа офицеры бегали взад-вперед с озабоченными, но радостными лицами. Поминутно подъезжали связисты, ординарцы, прибывали донесения, вновь приезжие офицеры, сияя новенькими погонами, звеня шпорами, жали руки штабным, поздравляли друг друга. Некоторые даже целовались. Сами себе не верили люди. Новости были обнадеживающие. «Полковник Георг прорвал фронт красных на Плюсе, у деревни Низы, перешел реку, подорвал два бронепоезда. Ветренко разгромил пятьдесят третий полк; досадно — упустили только командира. Балахович сообщает, что теснит красных на Гдов. Говорят — в Попковой Горе, в лесу, наши проделали замечательную штуку: переодевшись в ихнюю форму, прошли тропами… Захватили целый штаб бригады, с командиром. Говорят — скоро их сюда приведут…»

Начальник штаба расположился со своими картами в доме станционных служащих. Туда спешно протянули телефонный провод, у дверей на крыльце поставили часового. (Командир отряда задержался еще в Кондушах. К позднему обеду первая волна донесений, депеш, конвертов с двумя крестами, с надписями «Срочно», «Секретно», «Оперативная» схлынула. Начальник штаба потребовал обед, пошел в сени умыться.

Скинув отличный полковничий френч, в рубашке и в помочах, высокий, белокурый, он, засучив рукава, мыл очень белые руки над тазом, стараясь не брызгать на неистово начищенные сапоги с выпуклыми кокардами. Неуклюжий солдат-денщик испуганно лил воду из голубого эмалированного кувшина, со страхом смотря на розовеющую под завитками редких волос начинающуюся лысинку.

На крыльце затопали. Совсем молоденький адъютантик, настоящий вышколенный «момент», перетянутый, перехваченный, в портупее, с серебряными шнурами аксельбантов, козликом взбежал на несколько ступенек, держа в руках белый пакет.

— Александр Эдуардович!.. Ах!.. Простите ради бога!.. Но важная новость. Прибыли пленные, взятые в Попковой Горе. Поручик Данилов доносит, что захваченный им командир третьей бригады есть действительно генерал-майор Николаев… Его тоже привели. И так неловко, понимаете: старик все-таки — и пешком… Надо же как-то считаться… Дубина Данилов!.. Впрочем, вот донесение… Я подробно еще не смотрел…

Начальник штаба перекинул полотенце через плечо, взял бумажку.

— Генерал? — переспросил он. — Действительно оригинально. Впрочем, теперь удивляться ничему не приходится… Бывшие поручики? Двое? Гм!.. Ну что же? Проведите-ка их по очереди… ко мне… И — повежливей пока. Сначала генерала… Посмотрим…

В станционном садике пышно разрослись два или три куста сирени. Под забором большая черемуха поникла ветвями — их густо осыпали уже облетавшие кисти цветов. Рядом в низенькой оградке торчали рычаги семафоров. Тихо звенели проволочки. Из-под крыши ежеминутно с визгом вырывались ласточки.

От маленькой платформы веяло сухим жаром, пахло железной дорогой, мазутом, рельсами.

Пленных посадили на зеленую садовую скамейку. Николаев тяжело дышал. Комбат Жаба все вытирал грязным носовым платком лысину. Николай Трейфельд сидел, вытянувшись, кусая губы. Щеки его горели. Не так-то легко молодому, полному сил человеку вдруг попасть в плен, превратиться в ничто, в вещь, которой распоряжаются.

Первым вызвали комбрига. Юный адъютантик, по-видимому, в восторге от своей роли, от «трагичности момента», появился на крыльце.

— Господин Николаев! — коротко выкрикнул он, подчеркивая неопределенность положения холодным и величавым тоном. — Пожалуйте к начальнику штаба!

Старик с трудом поднялся со скамейки, усталый, измученный, ничуть не «трагический», простой старик. Слабо улыбнувшись, он оглянулся на остающихся.

— Ну, что же, товарищи… Прощайте… на всякий случай…

Он поднялся по ступенькам. Дверь закрылась за ним. Снова она открылась, вероятно, через полчаса.

Тот же адъютант, нахмурившись, вышел на улицу еще раз.

— Э… э… э, поручик… Нет, вот вы… К начальнику штаба!

Он пропустил мимо себя Трейфельда и вошел было вслед за ним…

Начальник штаба паленовского отряда сидел за столом, записывал что-то в блокноте. Когда дверь раскрылась, он поднял голову. Почти в тот же миг адъютант, корнет Щениовский, вздрогнул. Он сразу почувствовал, — именно почувствовал, а не понял, — что на его глазах произошло что-то. Нечто особенное. Но что? В чем дело?

Начальник штаба внезапно резко встал. Лицо его побледнело. Не говоря ни слова, он уставился на пленника. Пленный — адъютант видел его со спины — вытянулся перед ним, как на параде. Он тянулся все сильнее и прямее, его локоть, прижатый к боку, его правая нога задрожали мелкой, чуть видимой дрожью.

Адъютант открыл рот. Но в тот же миг начальник штаба нахмурился. Краска резко прилила к его щекам.

— Корнет Щениовский… — громко, странным голосом сказал он. — Я попрошу вас оставить меня наедине с этим… человеком. Идите в сад. Я позову… если будет нужно.

Корнет Щениовский, крайне взбудораженный, вышел в садик, где сидел еще на скамеечке, все так же вытирая грязным платком лысину, комбат Жаба. Некоторое время он молчал, тщетно пытаясь услышать хоть что-либо из-за стен домика. Но кругленький, лысеющий комбат был из тех людей, которые умеют вызвать на разговор даже камень.

— Послушайте, подпоручик… вдруг просто и естественно начал он, близко наклоняясь к Щениовскому, точно он вовсе не был пленным, а Щениовский тюремщиком, точно оба они на равных правах, как офицер с офицером, так вот встретились случайно «в этой дурацкой фронтовой обстановке». — Скажите-ка, дружок… Вот у меня какое сомнение… Ваши, конечно, будут предлагать остаться здесь. Поступить к ним на службу… Оно, понятно, все равно бы, где сражаться за общее дело, но у меня, знаете, особое намерение… Я сам, знаете, северянин, олончанин… И вот, изволите видеть… — добродушный голос его неожиданно как-то звякнул, окреп, в нем зазвучало нечто совсем не похожее на добродушие. — У меня там они, эти голубчики, расстреляли в деревне отца и двух братьев… Так вы поймете меня? Я дал себе клятву отомстить именно там. Вы понимаете?

Корнет Щениовский повернулся к нему и с любопытством посмотрел ему в лицо. Комбат Жаба улыбнулся. Серые глаза его смотрели куда-то в сторону. «Ух, какое у него лицо, однако, у этого толстяка!» — подумал корнет.

— Я полагаю, ваши чувства вполне законны… И я надеюсь — они будут уважены… если это все так! — не совсем уверенно проговорил он. — Но вообще, насколько мне известно… Я, конечно, могу лишь предполагать… Вероятно, вас всех направят для окончательного суждения куда-либо на север… К командующему корпусом, к генералу. По всей вероятности, в ближайшие дни Ямбург будет уже взят… Тогда, может быть, в Ямбург…

Он помолчал с минуту, потом, обуреваемый юношеским любопытством, перешел на шёпот:

— Скажите, а вы знаете этого старого авантюриста? Ну вот, Николаева этого? Неужели он на самом деле генерал? Да это же убежденный большевик! Комиссар какой-то! Он бог знает что наговорил начальнику штаба… И какая наглость: держится, как на митинге. Так дерзит, так дерзит! Осмеливается наше движение называть… кукольной комедией… Негодяй! Клянусь, будь я на месте начальника штаба, я приказал бы его немедленно расстрелять…

Жаба чуть-чуть поворотился к адъютанту.

— Ах, вот как? — переспросил он. — Да, говорят, он крепкий старичок… Ну, знаете, нельзя и так горячиться, как вы… Но вот вы сказали — Ямбург будет взят? Ямбург? Это очень любопытно…

Допрос бывшего поручика Трейфельда, служившего в Красной Армии помощником начальника артиллерийского снабжения штарма 7, продолжался очень долго, не менее часа или часа с четвертью.

Комбата Жабу вызвали что-то около трех часов пополудни. С него, как и предвидел Щениовский, сняли лишь предварительное показание, имеющее значение для войсковой разведки, а затем коротко сообщили, что для решения их судьбы пленные будут, все еще под конвоем, отправлены в штаб северного корпуса белых. «Там и заявите о ваших желаниях».

Как и других, Жабу вывели через вторую дверь — не в садик, а на улицу. Его перевели через дорогу, ввели в какой-то небольшой каменный дом, наспех превращенный в тюрьму.

В полутемной комнате на дощатой кровати уже лежал поручик Трейфельд. Он был бледен, измучен, держался за голову.

— Ну как, Трейфельд? — вполголоса окликнул его Жаба. — Как вам понравился начштаба? Бравый вояка, чёрт его дери! Предлагал служить белым? Вы что на это?

Трейфельд медленно поднялся на локтях.

— Он мне не мог понравиться или не понравиться, товарищ Жаба! — сухо и зло, на самых высоких нотах, почти закричал он вдруг. — Да, не мог! Потому что — это мой родной брат. И если мы до завтра отсюда не бежим, меня не расстреляют, а… повесят. Слышите?

Он хотел договорить еще что-то, но горло его схватило спазмой. Он сразу же лег и замолчал. Комбат Жаба на несколько мгновений остановился посреди комнаты, задохнувшись, выпучив глаза, с широко разведенными в стороны руками.

— Ну и ну! Вот это история!

Потом он быстро и легко сел к Трейфельду на край кровати:

— Вечером нас отправят поездом… Кажется, в Ямбург. Наверное — теплушкой. Значит, надо бежать сегодня… Однако! Ну и влипли же вы, мой друг! Но как же все-таки? Как это у вас вышло?

Когда Трейфельд и Жаба отползли по лесу на значительное расстояние от насыпи, когда вдали в ночной темноте уже начало смолкать тяжелое фырканье стоявшего на месте паровоза, комбат, остановившись, взял своего спутника за руку.

— Ну-с; друг мой, вот уже на этот раз повезло, так повезло! — просто сказал он. — Не знаю, как ты, а я так просто сам себе не верю. Целы, а? Как же это так вышло? Прошляпили они нас. Как миленькие! А пожалеют. Главное — будь хоть я и на самом деле Жаба, комбат. А ведь я-то не комбат и не Жаба. Комиссар я. Без году неделя, но комиссар… 53-го полка. Гусев моя фамилия. Гавриил Гусев. Жаба вчера при мне убило. Я его документы взял. И вот — пригодились…

Еще полчаса спустя на ходу, на какой-то темной лесной тропе, Гусев чуть убыстрил шаг, догнал Трейфельда и пошел рядом с ним.

— А знаешь что, товарищ! — сказал он вдруг шёпотом, легонько толкая его локтем. — Ты меня прости, но — дело прошлое — я ведь того… Засомневался в тебе… Думал: врет, подлюга! Зачем ему отсюда бежать? Переметнется к своим!

Трейфельд ответил не сразу, несколько шагов он прошел молча.

— Теперь не думаешь так, товарищ Гусев?.. — тихо спросил, наконец, он.

— Ну! Теперь — другое дело. Хороший, вижу я, ты человек. Головой рискнул! Что же я — не понимаю!

В субботу пятнадцатого, к вечеру, обуховский инструментальщик Кирилл Зубков выбрался, наконец, в гости к старому другу, к токарю-путиловцу Григорию Федченке. День стоял холодный: только-только что не заморозок. Но к вечеру разъяснело снова; на западе встала широкая чистая заря.

Зубков приехал не рано, но друг его все еще не возвращался с завода: там шло спешное формирование нового невесть какого по счету коммунистического рабочего путиловского отряда. Для отправления на Восточный фронт.

Григорий Федченко, член заводского комитета, ведал снабжением отряда. Целыми днями он носился по городу, силой вырывал там санитарное оборудование, здесь велосипед для связи, еще где-то походную кухню. Каждый вечер он возвращался домой возбужденный и сердитый.

— Да как так? — кричал он. — Я что спрашиваю? Нужен фронту этот путиловский отряд или нет? Не нужен — так и скажите. Нужен — давайте, что требуется. Да брось ты мне голову морочить, Евдокия! Как это нет? Все есть. Иод нашел, бинты нашел, марлю хоть грузовиками вози. Вот, на варшавском складе против «Скорохода». Все есть; лежит, портится. А не дают. Пломбы навешали. И не добьешься, для кого берегут, кто запретил. Одно вижу — не для рабочего…

Сейчас его еще не было дома.

Евдокия Дмитриевна, жена, захлопотала, засуетилась.

— Вот напасть-то… А он, Кирилл Кириллыч, так вас ждал, так ждал… Ну, ладно, Мишутка наш живо сходит…

Мишутка, Михаил Лепечев, ее брат, молчаливый высокий железнодорожник, машинист, работал на том же Путиловском в паровозостроительном цехе. Он случайно вернулся раньше, чем обычно.

— Ничего, тетя Дуня, — сказал Зубков, — я подожду. А где же у вас главный курьер рабочего класса?.. Который ко мне приезжал? Уморил он нас своей машиной! Ну, молодчага-парень…

Курьера, Женечки, дома не было. Он был в Пулкове.

— А старший, Васятка, где?

Тетя Дуня сразу пригорюнилась. Старший, Вася, в марте вдруг бросил все — школу, дом, книги — и через две недели обучения пошел на фронт под Ямбург.

— Ну вот, тетя Дуня! — сказал, покачав головой, Зубков. — Подумаешь! Чего же тут горевать-то? Радоваться надо.

— Убьют, Кирилл Кириллыч…

— Ты смотри — через год не явился бы к тебе сын командиром… С наградами! Эти награды — кто их выдает-то? Опять же рабочий класс. Это понять надо. А Ямбург — что ж, участок тихий. У нас вон недавно на заводе выступал на митинге член Военного Совета армии… Так он так объяснял, что эстонский фронт и фронтом считать нельзя. Там вроде как караульная служба по границе… Погоди, да у меня ж сегодняшняя газета есть. Что там про Ямбург говорится-то? Вот. Видишь? «В районе Чудского озера флотилия противника обстреляла Гдов артиллерийским огнем…» И все. Ничего нет больше. Значит, дела там, сама видишь — тихие!

Как его помнила Евдокия Дмитриевна, всегда этот живой коренастый человек приносил с собой успокоение, уверенность, ясность. Он не балагурил, не шутил, говорил просто, твердо, убежденно. И вокруг него сразу же становилось светлее, как в тот давний слепой и серый день 9 января 1905 года, когда его, еще совсем молодого парня, наполовину привел, наполовину принес вечером к себе в дом Григорий Федченко. Привел оттуда, со страшной Дворцовой площади.

В тот вечер, четырнадцать лет назад, Кирюша Зубков был бел, как бумага, белее бинтов, закрывавших пулевую, ужасную рану на щеке. Глаза его лихорадочно горели, руки дрожали. Его бил озноб. И все-таки он криво улыбнулся одним углом рта, увидев Дунечку Федченко.

— В… в… вот, хозяйка! — кое-как пробормотал он тогда. — Извиняюсь за пачкотню… Глупость сделал: царский гостинец хотел на лету проглотить! Поймать-то поймал, а выплюнуть — не сумел…

И сейчас Евдокия Дмитриевна успокоилась.

— Годы тебя не берут, Кирилл Кириллыч. Все такой же… Спокойный…

Зубков заходил по низеньким, чистеньким комнаткам Григорьевой квартиры; как всегда, преувеличенно разахался над множеством фотографических снимков на стене. «Убейте — не разберу, кто у вас тут кому брат, кто сват, кто зять, кто шурин. Федченки, Лепечевы… Это как нас в кружке студент Петр Степанович учил: «родовой быт!»

— Да, кстати! — вспомнил вдруг он. — Ехал сюда — Ефремова-старика на Дюфуре видел, Николая Ефремыча. Кланяться велел. Крепкий старик. Большие дела на заводе делают. Галечка — докторшей в отряде… И интересная вещь: генерала-то нашего, Жерве Николая Робертовича знаете? Так вот с ним какая история: генеральша с дочкой за границу метнулась, а он сам и Левка, младший, тут. Тут сидят. Работают! Не все же, значит, из интеллигенции на ту сторону гнут; есть и из них честные люди!.. Ну, тетя Дуня, я пойду к воротам, покурю…

Тетя Дуня открыла окно.

Зубков сидел курил. В холодном воздухе от его папиросы-крученки медленно подымались большие синие клубы. Поднимались и точно замерзали в недвижном воздухе: один здесь, другой над канавой, третий уже над пустырем.

— Я что слушаю, тетя Дуня! — с удивлением сказал он. — Свиристит кто-то у вас в кусту. Неужели соловей?

Евдокия Дмитриевна засмеялась.

— Соловей! Верно, Кирилл Кириллыч. Тихо у нас, как в деревне. Вот и поет!

— Да ведь холодно.

— Что ж что холодно? Время его пришло. Как хотите считайте — второе мая по-старому. Вчера Еремей-запрягальник был. Сегодня так и зовут: соловьиный день. А завтра по-старинному Мавра-молочница — зеленые щи на стол ставь… Вот он свое время и знает, Кирилл Кириллыч. Ну, а что в газетах еще пишут-то?..

Кирилл встрепенулся.

— Да как тебе сказать, Дунечка? Разное. Вот — слыхала, наверное, Колчаку как всыпали под Бугурусланом. Колчак, брат, не шутка; у него армия была как следует, а вмазали и ему. Это большое дело!.. Ну, что ж еще? Вот на юг глядеть надо в оба… Там другой генерал, Деникин, зашевелился — не простая вещь. Батька еще какой-то бунт устроил, Григорьев… атаман на чужой карман… Ну, этого-то сразу приткнут…

— А у нас-то что, в Питере? Все осадное положение? Ночью-то по улицам нельзя…

— Осадное. Ну как же? И правильно. Это, видишь ты, из Финляндии какая-то армия к нам явилась… За Ладожским озером. Да вот именно — не пойми чья. Финны за свою не признают, уводить к себе не хотят, а она — сюда лезет. А ведь недалеко Олонец-то! Вот и осадное. Но это, по делу, как в «Петроградской правде» пишут, — не больно большая угроза. Главное, тетя Дуня, Колчак да Деникин. Там, пишут, главная опасность… Эге! Никак Григорий Николаевич?

Издали по скрипучим уличным мосткам донеслись поспешные шаги. Григорий Николаевич Федченко возвращался домой.

Евдокия Дмитриевна захлопнула окошко. Она задумалась. Самовар поставить не хитрость, а что на стол подать? Но хозяйственные мысли плохо шли в голову.

Она вышла в сени, прислонилась на мгновенье к притолоке, закрыла глаза. Ей вдруг вспомнилось: круглая Васяткина голова, метка над правой бровью — клюнул белый петух, когда мальчику было года четыре. Рев, который несся тогда со двора. Жесткая щетина — стриженные под второй номер волосенки — у нее под рукой. Тогда петух, дурной, клюнул, и то как его жалко было. Гладила, утешала, уложила с собой в постель. А теперь? Кто его там утешит? Кто пожалеет? Может быть, ранен… Может быть, и убит… Вон, все говорят — тихо, тихо, а уж какая на войне тишина?..

Всей душой своей, всей материнской нежностью и любовью она хотела бы в этот миг хоть одним глазом заглянуть, что делает, хоть краешком уха послушать, что говорит, как дышит во сне ее сын. Но она не могла сделать этого. Не могла, к счастью или к несчастью. Ни она, ни кто-либо другой из питерских рабочих, читавших этим вечером спокойную сводку в «Петроградской правде», не знал, что происходит на фронте…

В те часы, когда Кирилл Зубков и Григорий Федченко встретились на жидких мостках Ново-Овсянниковского переулка, в это самое время пулеметная команда второго батальона 167-го стрелкового, смешавшаяся во время бегства от Попковой Горы с остатками 53-го полка, убедилась, что дальнейшее сопротивление невозможно. Враг каждую минуту мог переправиться через Лугу — либо севернее, либо южнее Муравейна — и оказаться у нее в тылу.

Холодный розовый вечер догорал над поемными лугами. Река, темная, спокойная, как зеркало, отражала в себе огненные перышки облаков. Над ней непрерывно возникал легкий туман. Узколистые лозовые кустики пахли сыро. В воде плескалась рыба. А над всем этим, не умолкая вот уже второй час, трещала ружейная перестрелка.

Быстрые вспышки выстрелов то и дело пробегали в сумерках на том берегу, правее и левее дороги. Наши стрелки, злобно ругаясь, разъяренные, негодующие, но бессильные, уходили через деревню Муравейно на север. Отряд полковника Палена, по пятам преследуя отступающие красные части от самой Плюсы, чуть только начало смеркаться, ударил по переправе. Пален стремился переброситься на правый берег Луги.

Вася Федченко с несколькими другими красноармейцами долго лежал в предбоевой лихорадке между кустами тальника, спрятавшись в сырую, еще забитую илом полых вод водомоину над рекой. Ждали мгновения, чтобы хоть тут срезать подходящих с запада белых. Но даже до этого не дошло.

От деревни вдруг торопливой походкой, местами в пробежку, пришел невысокий, коренастый комбат 2 Абраменко. Еще издали он сердито закричал:

— Чего застряли! Сматывайте удочки! К чертям! В плену не бывали, что ли?

Хмурые бойцы выбрались из ямы. Комбат решительно шагал уже довольно далеко по дороге. Заря светила ему в спину. Впереди над деревней стоял тоненький, как остриженный ноготок, месяц. Стрельба из-за реки пошла жарче. И вдруг у себя над головой Вася впервые услышал странный свист, целую серию легких, приятных посвистываний. Похоже было, что кто-то щелкает наверху маленьким, но звонким хлыстиком. Или когда бывало в детстве бросишь маленьким камешком о телеграфную проволоку на столбах, раздается такой же длинный свистящий звон. Вася хотел вслушаться, но Петр Шарок, помощник наводчика, тревожно ткнул его в бок:

— Бежи! Дурной! Это же по нам бьют. Слышь — пули хвищут… Бежи!

Они побежали в деревню.

Васе стало невыносимо горько, обидно. Едкий ком спирал у него горло. Бегут. Третий день бегут. Куда? Что же это такое? Наши, красные — бегут?

В деревне он снова увидел месяц. Месяц стоял здесь как раз над нагнувшимся над колодцем журавлем. Слева была развалюха-изба с наполовину разобранной крышей. Запряженная телега стояла у ее крыльца. На нее торопливо, кое-как, бросали вещи, всякий домашний скарб. Маленькая белобрысая девчонка ревела сидя наверху.

— Мам! Возьми Жучку… Возьми Жучку-то, мам! — пищала она.

Из окна другой пятистенной избы направо глядело огромное бородатое лицо. Оно только глядело, ничего больше; оно равнодушно глядело на отступающих. Но было ясно, чувствовалось по глазам, что в горле за этой бородой клокочут злые слова, жаркая ненависть ко всем — к уезжающему с красными соседу, к бегущим красноармейцам, к Васе.

Вася с тоской поглядел на месяц. И — кто его знает, — может быть, в этот же миг на этот самый месяц смотрели мамка, Женька, отец, Фенечка… Там, в Питере. А он… Сутулясь, он пошел дальше. Три дня!

Да! Третий день миновал с той ночи, когда враг впервые обрушился на наш фронт. Почти не встречая сопротивления, белые отряды ворвались в наш тыл, разлились по нему во все стороны. Сразу случилось самое ужасное: наши части вдруг утратили всякую связь друг с другом и с высшим командованием.

Некоторые высшие командиры из бывших офицеров внезапно исчезли, пропали, точно их и не было никогда. Где комбриг? Где комполка? Неизвестно!.. Комбаты, комроты, командиры взводов превратились в совершенно самостоятельных начальников. Никто не знал в точности, где враг, откуда грозит опасность, куда надо отступать. Все только чутьем понимали одно: надо отходить как можно медленнее, задерживаться, огрызаться на каждом шагу. И они огрызались, как могли. Но в полках, в ротах, в обозах уже шептали: «Измена! Продали нас!»

В эти дни штаб Западного фронта запросил Седьмую армию о происходящем. Седьмая в свою очередь запросила Ямбург, шестую дивизию. Оттуда пришел равнодушный, спокойный ответ: «В случае дальнейшей активности противника предполагается нанести ему удар во фланг батальоном резерва со стороны деревни Втроя».

Человеку переломили хребет, а врач, пожимая плечами, говорит, что в случае, если у него заболит голова, надо положить ему компрессик на лоб. Что надо думать о таком враче?

Однако высшие штабы сочли совершенно достаточным этот батальонный компрессик. На широко задуманный удар по Красному Питеру они ответили жалким тычком в бок. Зверский удар долго обдумывали и готовили Англия и Америка. В нем приняли теперь участие Эстония и Финляндия. Верховный правитель белой России адмирал Колчак возлагал на него последние надежды. Старый и опытный вояка, Юденич в чистеньком Гельсингфорсе разрабатывал его план, окружал Петроград со всех сторон, как клещами. И против всего этого бросили батальон резерва!..

Батальон этот был смят и раздавлен без всякого труда. Белая река перекатилась через брошенный в ее русло прутик. И когда шестнадцатого числа в типографиях газет набирали новую очередную сводку: «На фронте Нарва — Гдов. Под натиском противника наши части отошли на новые позиции», на линии Нарва — Гдов никакого фронта давно не существовало. Не было никаких позиций. Не было там и частей, если понимать это слово так, как его понимают сводки.

К утру шестнадцатого Вася Федченко вместе с нестройной, измотанной массой бойцов вышел на маленькую станцию Веймарн, километрах в пятнадцати от Ямбурга в сторону Гатчины.

На станции было еще пусто и тихо. У двери вокзальчика большой градусник показывал четыре градуса тепла. Положив на перрон части разобранного пулемета, Вася и все его товарищи заснули возле них, как убитые, на мокрой, холодной земле. И хорошо сделали, что выспались. Потому что телеграфы глубже в тылу все еще выстукивали лживые реляции. Это было неслучайно. Эта ложь была кое-кому нужна. И в белом тылу и в красном.

Григорий Николаевич отвел Зубкова под руку в заднюю комнату. Он запер за собою дверь, сел против товарища к столу:

— Ну, брат, что ж? Получил письмо?

— Получил.

Зубков вынул из нагрудного кармана, из записной книжки, вчетверо сложенную бумажку.

— Так! Получил. А что же ты про это думаешь?

— Что думаю? А что я могу об этом думать? Безобразие. Паника что ли?

— Нет, ты мне так просто не отвечай: паника. Пустяки, паника! — вдруг вскипел Федченко. — Ты мне объясни, как это может быть? Я, числа десятого еще, получаю распоряжение: сделай, Федченко, то-то, то-то и то-то… Что я — первый год рабочий? Я, брат, прикидываю так и этак: ясно! Факт. Разве я не вижу, к чему дело клонится? Дело клонится… к эвакуации питерских заводов! Это выговорить надо! Уж раз начинают подсчитывать, сколько станков в цеху, да сколько под них платформ пойдет… Что ж это — спроста? А ты понимаешь, чем это пахнет? Путиловский эвакуировать? Обуховский завод закрыть да перевозить? Арсенал — на платформы? Патронный сворачивать? Ты видишь или нет, к чему дело-то ведут? В такое время половину военной промышленности одним махом прихлопнуть! Чем это пахнет?

Зубков поднял голову. Очень внимательно он посмотрел в глаза Григорию Николаевичу.

— Предательством пахнет, чем же еще? — тихо сказал он. — Не бойся. До твоей записки понято.

— Ну, а что делать?

— Видишь… Делать? Ведь покуда что еще не видно, чтоб начиналось… Покуда еще так, разговоры… Прихлопнут! Не позволят!

— Поздно хватимся, коли дождемся дела! Ты пойми: разговоры. Ведь ежели такие разговоры есть, — значит, их кто-то начинает. Значит, какая-то гадина это в башке держит. И не мы с тобой. Высоко сидит! Значит, она их и в партии норовит провернуть, и в Совете. А шляпы, моргачи глазами хлопают: специалист советует. Ты понимаешь, кто такое распоряжение дать мог? Опять же — не мы с тобой!

Наступила пауза. Зубков опустил вниз лицо. Оно у него вдруг стало тяжелым, глухим, окаменело.

— Слушай, Грицько! — наконец сказал он. — Если по душам, как со старым другом… Ежели с глазу на глаз… Я тебе хуже скажу. Вот. Есть у меня один инженер-кораблестроитель, из моряков. Уже старый. Хороший человек. Известный инженер. Честный. Так он меня вчера поймал на дворе, отвел за стенку… Губы трясутся, дрожит весь. «Кирилл Кириллович, может ли это быть? Мне верные люди говорили: есть приказ Смольного по Балтфлоту, чтоб в случае опасности корабли затопить. Что это такое? Что ж это будет?..»

Григорий Федченко, побледнев, шумно ударил рукой по столу.

— Кирюша! — нерешительно проговорил он, с вопросом глядя в лицо Зубкову. — Кирюша, друг, как — Балтфлот? Нет, это — басни! Это добрым людям голову морочат… Какой же паразит?..

Зубков нахмурил брови.

Григорий Николаевич невидящими глазами смотрел на стол. Зубков, стиснув виски ладонями, глядел на него.

— Ты что-нибудь понимаешь, Кирилл? — глухо спросил, наконец, Федченко.

Кирилл отрицательно покачал головой.

— Я что думаю… — Федченко полез в карман за трубкой; мысль его работала напряженно; усы обвисли, жилы на висках надулись. — Ведь главное дело — к кому пойдешь спрашивать-то, а? Кто советчик? В райком? Не райкомовского масштаба дела. Об эвакуации Питера не райкомы приказ утверждают…

— Ну уж и не центр… не Москва…

— Кто тебе говорит — Москва? Да чтобы товарищ Ленин такой приказ… Цека, погоди, узнает — все перевернет. Но тут-то что смотрят?..

Кирилл Зубков еще крепче сжал лоб руками.

— Вот что, Гриша! — сказал он наконец. — Обо всем этом у меня уже думано. И так думано, и этак думано. И скажу тебе: не верится, чтоб мы только одни об таких делах рассуждали. Рабочих много. Рабочих не обманешь. Нас не уговоришь, — он неожиданно яростно стукнул кулаком по столу, — не заставишь сейчас военный завод закрывать. Не докажет мне никакой гад, что надо советские корабли топить. Что Питер бросить можно… Но это, брат ты мой, издалека идет подлая установочка. Не знаю откуда, но только мне сегодня старик Ефремов — знаешь дюфуровский — тоже рассказал, меньшевики у них какую линию гнут. Мол, лучший способ погубить белых — это отдать им Петроград без боя. В Петрограде — население; его надо кормить лучше, чем нас кормят. В Петрограде — заводы; им нужно сырье, топливо. Они, мол, с налета его возьмут, как акула крюк с приманкой. Возьмут, да и напорются! Так пускай берут! Нам же лучше. Видишь, как загнуто?

Так вот какое у меня предложение. Верно! Ты прав! В райкоме нам с тобой с этим делать покуда нечего. Нам надо выше хватить, чтоб помогли. Ты девятнадцатого в Смольном на пленуме Петросовета будешь? Ну, и я буду. Давай попробуем. Подадим записку председателю: вот мы, два старых рабочих, хотим по важному делу говорить лично с председателем Петросовета. По экстренному делу. Оборонной важности! Не может не принять… Сам знаешь большевицкий партийный закон: от народа — не отрывайся! Его дело делаем все, народное! Значит — примет! А только бы принял. Уж там-то спросим. Человек на большом посту стоит. Человек все понимать должен. Какая ему власть партией дана, таков с него и ответ великий, а?..

Поздняя белая ночь смотрела в окна. Напротив дома виднелось несколько кособоких окраинных хибарок, совсем не похожих на те колоннады, фронтоны, шпили Петрограда, которые видел Григорий Николаевич три дня назад, глядя на Неву с Троицкого моста.

За домиком высоко в небо поднимались черные, клепанные из железа, трубы завода.

Одна из них дымила; беловатый султан над ней был снизу окрашен горячим пламенем топки.

Левее, далеко впереди, кое-где зажигались маленькие зеленые глазки — фонари стрелок на железных дорогах. Гулкие рельсы тянулись там от вокзалов, от Сортировочных и Навалочных в болота, в леса, в глубь огромной страны. Отдать их? Перерезать ее вены? Выпустить кровь из ее тела?

Левее путиловских труб небо было ясно, нежно. Легкое перистое облачко плыло по нему на юго-запад. Оно скользило все дальше и дальше, и, наконец, из-за белого края острым стручочком выглянул изогнутый месячный серп.

Зубков и Федченко все еще дымили и разговаривали впотьмах, без лампы, в последней комнате дома.

А Евдокия Дмитриевна перед сном вышла подышать холодным вешним воздухом.

Чуть зримый месячный свет лег на усталое тихое лицо тети Дуни, на выбившиеся из-под платка волосы, на сложенные пониже груди большие, измотанные на работе руки. И вот ей сразу, вдруг, стало отчаянно, невыносимо жалко и мужа, Григория Николаевича, сверх сил работающего на своем заводе, и Зубкова, и своего меньшего, Женю, с его смешным велосипедом, и Фенечку, горячку, умницу (нелегкая жизнь, у кого такой характер!), и чужого сироту Вовочку Гамалея, про которого на днях расспрашивал Женюшка… И старика Гамалея: ох, страшно сына навек потерять! И всех, всех тех людей, какие есть вокруг, простых, милых, понятных, тех, которые любят друг друга, которым жить бы да жить, которые никому зла не хотят и которыми так страшно, так безжалостно швыряются неясные, непонятные ей, тете Дуне, силы.

В этот миг, как это часто бывает с очень хорошими, очень добрыми женщинами-матерями, она вдруг почувствовала всех этих людей точно бы собственными своими детьми. Все ведь они когда-то были маленькими!

Она подняла обе руки к лицу и, как девочка, вытерла кулаками глаза.

Тоненький месяц, гнутый и зазубренный, теперь, как золотистая токарная стружка, зацепившись за путиловскую трубу, стал опускаться к горизонту.

Утром шестнадцатого телефонный звонок из Смольного, от дежурного, поднял председателя Петросовета с постели.

Было совсем светло — белые ночи! — но во всем чувствовался ранний час, слишком ранний, чтобы такой звонок мог оказаться неважным или случайным.

Раздраженно зевая, неприязненно морщась, председатель прошел по сонной квартире в кабинет.

В открытое окно с улицы лилась спокойная утренняя прохлада. Но ему она показалась неприятной, знобкой. Он не любил таких внезапных несвоевременных звонков: что еще за спешка!

Брюзгливо чвокая зубом, человек этот сел к столу, сердито потянул к себе трубку. В стеклах книжного шкафа напротив отразился он сам, и вся комната, и вывернутая, непонятная перспектива домов за окнами, и бледный огонь неба в той части горизонта, где за легкими тучками уже поднималось далеко забредающее весною к северу утреннее солнце.

— Ну? Что там еще? Что, нельзя было подождать, что ли? — недовольно, досадливо заговорил он.

В трубке защелкало. И, очевидно, в эту же минуту стало ясно, что ждать дальше было действительно невозможно. Зиновьев зябко запахнул левой рукой полу халата, ему вдруг стало холодно.

— Что, что? Как? Когда? Какая… э… какая станция? Так почему же они?.. Да что у вас там трещит, чёрт вас возьми совсем! Какая деревня! Пернов? А, пошли вы!.. Пернов — это в Эстонии, в тылу у белых… Керново? Ну, так и говорите… Довольно. Слушайте-ка!.. Сейчас же дать мне сюда кого-либо… Ну вот этого, как его… Да этого… дежурного по Комитету Обороны… Да что вы там — оглохли?! Быть с докладом… через пятнадцать минут.

Трубка с грохотом легла на вилку. Говоривший на мгновение замер. Потом он снова хотел взять ее. Потом отвел руку. Облокотившись на стол, он бессмысленно глядел в окно, в синеватое пространство за ним. Пухлые пальцы его левой руки барабанили по столу. Кто-то стукнул чем-то в коридоре, и этот человек нервно вздрогнул.

— М-м-да! — тотчас, однако, сказал, он, щурясь, как игрок, который смотрит в окно, а видит или, вернее, хочет увидеть за ним доску, фигуры и длинный ряд ходов, своих и чужих, белых и черных. — Э-э… М-мда! Ну, что же? Теперь — ясно. Это — начало конца. Это — не Дон. Это — не Сибирь. Это — тут же. На плечах. Говорил им… Не верили? «Зиновьев — трус!» Ну вот, теперь сами увидите…

Дежурный по Комитету Обороны прибыл и был принят в восьмом часу утра.

Пока он докладывал, начальство, сгорбясь, глубоко уйдя в кожаное кресло, явно позируя, смотрело не столько на самого докладывавшего, сколько на его отражение в зеркале.

Дежурный был высокий белокурый человек, может быть, из студентов в прошлом (бывали такие статные студенты, члены боевых дружин), но скорее — из рабочих, прошедших какую-то школу в подпольных кружках. Пояс на нем был сильно затянут, на боку висел маузер в деревянной кобуре, сапоги имели вид не просто полученных со склада, а перешитых по ноге в штабной мастерской. Он определенно хотел иметь командирский вид, быть по-военному кратким и точным. Охотно, но еще очень неуклюже, с неправильными ударениями он произносил военные термины: «плацдарм», а не «плацдарм»; «тет-де-пон», а не «тэт-дэ-пон».

— Таким образом, — говорил он, — разрешите доложить, что, на взгляд штарма… обстановка создается, внушающая тревогу… Штарм не может полагаться впредь на наличный комсостав. Постольку-поскольку замечены случаи явной нелойяльности… А между тем надо же принимать экстренные меры… Фронт сломан, простите, к чертям собачьим… Ихний правый фланг, разрешите доложить, охватывает левый фланг… Нарвского участка… Вот тут, от Веймарна. Что тут сейчас, я и не знаю… Затем, они все время бьют на десант… И добьются, наверное… при таком положении… На волосовском направлении, разрешите доложить…

Лохматая голова с бабьим лицом председателя медленно поднялась над картой.

— Я, дорогой товарищ, — нудным своим бабьим голосом, пренебрежительно заговорил он, — я-то вам разрешу что угодно мне докладывать… А вот интересно, как мне питерские рабочие разрешат доложить им о… таком… А? Мы, видите ли, шляпы: не заметили, что в штабах у нас — офицерье, шпионы, сволочь! Мы не сумели, мы не доглядели, мы прозевали. Словом — берите дубину и гоните нас ко всем дьяволам, а командиров бейте без разбора. Так, что ли? Да как вы смеете мне докладывать так? Вы что — забыли, кому докладываете? Вас учить надо? Я через час с председателем Совнаркома об этом должен буду по прямому говорить! Что я ему — о своем банкротстве объявить должен? Шутки шутите?!

У дежурного покраснели уши. Слегка нахмурившись, он с недоумением и страхом уставился на начальство. «Позвольте, — промелькнуло у него в голове, — как же это так? Что же он — в первый раз об этом слышит? Ведь он же сам — член Реввоенсовета армии и председатель Петроградского Комитета Обороны… Что же он на меня-то кричит? Я-то тут при чем?» Вся его фигура выразила крайнюю растерянность. «Так… А что же тут делать?»

— Я из вас вышибу эти истерики! — вдруг еще яростней взвизгнул тот, вскакивая и пускаясь бегать взад-вперед по ковру. — Бывшие офицеры, бывшие офицеры! При чем тут бывшие офицеры? Посмейте мне теперь красноармейцев натравливать на командный состав! Сами, небось, мерзавцы, бегут при первом выстреле… Знаю, не рассказывайте!.. Тысячелетнее рабство в крови сидит… Барской нагайки больше всего на свете боятся… Разведите мне еще панику в тылу!.. Что штарм доносит сегодня Москве? Согласовать со мной! Вы обязаны знать: Питер — это уже чистая политика! Тут я хозяин! Тут каждое слово сто раз обдумать нужно… Идите.

Пока на парадной не хлопнула дверь, «хозяин города» все так же быстро ходил из угла в угол по большой комнате. Потом, подойдя к столу, он остановился, подумал, открыл левый ящик, достал маленький переплетенный в красную кожу блокнот. Гибкие странички алфавита легко побежали из-под его пальцев: «Блэр? Ага! Вот: Блэр, Дориан… 6-00-12… Надо будет распорядиться о машине… Бензина — до Москвы? Нет, мало!.. Чёрт его… может быть, прямым путем уже не удастся пробиться…»

Он протянул руку к граненому стакану, где хранились толстые цветные карандаши, взял один, хотел подчеркнуть фамилию… но вдруг новое соображение пришло ему в голову. Он передернул бровями. Карандаш лег на место.

— Хотя… — пробормотал он, криво, неприятно усмехаясь. — Хотя, пожалуй, рано… Могут же обратить внимание… эти… В конце концов, что другое, а… Это всегда можно успеть…

В тот же день около восьми часов утра высокий человек в старом синем макинтоше, в кепке, пожалуй, несколько великоватой, в брюках, обтрепанных и обтертых задниками калош, поднялся по черной лестнице одного из домов по Каменноостровскому, возле самого угла Песочной.

Окна на лестнице были выбиты. Всюду гулял ветер. Не пахло ни кошками, ни кухней, ни гниющими в мусорных ящиках кухонными отбросами. Жарить и варить в то время в Петрограде приходилось мало. Мусор большинство жителей копили в печках: ведь это те же дрова; а что до кошек, так они стали совершенной редкостью. Кошек кормить было нечем.

Человек поднимался медленно. У него была давно не бритая черная борода, большие глаза, бледные щеки. Должно быть, он страдал одышкой: на площадках он останавливался и, положив на подоконник завернутый в газетную бумагу пакет, отдыхал. Очень трудно было понять, молод он или стар.

Возле двери квартиры № 22 человек остановился, надавил кнопку звонка. Но, видимо, тока в это время дня не было: звонок не работал. Тогда он постучал — сначала тихо, осторожно, потом все громче. Стучал он не попросту, а особенно, костяшками пальцев, по нескольку раз подряд, то громче, то тише. Брови его досадливо нахмурились. Спустя несколько секунд за дверью послышались легкие шаги, шуршание, какая-то мышья скреботня. Но дверь не открылась.

— Кто это? — испуганно спросил еще молодой женский голос.

— Посылка вам… из Москвы… от Шуры… — неторопливо ответил пришедший.

Тогда створки разошлись, держась, однако, на двух цепочках. Чей-то глаз блеснул в щели, цепочки звякнули, чернобородый человек вошел.

За дверью была огромная захламленная кухня. Бросалось в глаза, что когда-то она была очень хороша, но теперь, уже очень давно, ее совершенно забросили. На плите лежали грудой книги, старые журналы, какие-то скомканные тюлевые занавески. В раковине серела вода, не грязная, а просто запылившаяся, загнившая. От нее и от других разбросанных вещей веяло тяжелым, безжизненным запахом.

Посреди комнаты, запахнув тонкими ручками голубой японский халатик, стояла маленькая белокурая женщина, такая же запущенная, такая же одичавшая, повидимому, как и кухня. Пышные, нечесаные волосы ее были кое-как скручены огромным узлом на затылке, почти на шее. На ногах не было чулок — только старенькие стоптанные туфли, отороченные мехом. Круглое кукольное личико очень исхудало; большие голубые пустопорожние глаза стали, наверное, еще больше, чем когда-то. Они с неясным страхом, с неприязнью смотрели на вошедшего.

Чернобородый не торопился. Он медленно положил на стол свой пакет, сделал несколько шагов вперед, поймал руку женщины и поцеловал ее. Потом, выпрямившись, он в свою очередь внимательно взглянул ей прямо в лицо. Поежившись точно от холода, она нетерпеливо дернула плечиком.

— Ну… Идемте тогда в комнаты, если это еще не кончилось… Боже мой, более… За что вы мучите меня? Что там, в бумаге?..

Чернобородый снова взял пакет в руки.

— Здесь… Простите, Бет… Ах, пардон, простите, Лиз… Я знаю, нам всем сейчас трудно… Ради создателя, не обижайтесь… Здесь, — щеки его вдруг покраснели, лицо свела быстрая гримаса, — здесь пять… жареных… грачей… Ну да, да, да, грачи, птицы… Я их застрелил в парке… Это, конечно, ужасно, но ведь это все же мясо… Боже бой, Лиз… Я… вам — грачей… О, проклятые!

Но женщина совсем не обиделась. Сначала она просто не поняла. Потом вдруг лицо ее просияло, глаза зажглись.

— Грачи? — живо заговорила она. — Грачи? Которые похожи на ворон? Жареные?.. Ой, дайте, покажите… Я сейчас достану тарелки. Боже мой, Борис Павлович, да идите же, идите скорей…

Они прошли в комнату, которая, видимо, когда-то была столовой. Здесь стоял огромный обеденный стол, тяжелый, темного мореного дуба; такой же мощный и черный резной буфет; второй, поменьше, накрытый мраморной доской. Массивные черные стулья, казалось, были предназначены для силачей и великанов. На стене висела большая картина, натюрморт, изображавший кухонный стол, заваленный мясом, овощами, битой птицей. По бокам виднелись деревянные овалы с выпуклыми изображениями охотничьих трофеев — куропаток, уток, зайца.

Женщина торопливо бросила пакет на стол.

— Борис Павлович, да разверните же!

Она заметалась по комнате.

— Ах, господи, где же ключ этот несчастный?

Открылся сначала шкафик буфета, доверху полный стопками тарелок, чашками, блюдцами, судками, рюмками, хрусталем, потом ящик.

— Вот тарелки… Две, — странно волнуясь, бормотала женщина. — Где же вилка? Ах, вот… Ножик? Ах, вот…

Чернобородый, следя за ней глазами, развертывал газету. Пять обжаренных птичьих тушек, совсем не жирных, темных, появились на свет.

Женщина, подойдя к столу, остановилась. Глаза ее вдруг неестественно, горячечно вспыхнули.

— Дайте мне! — требовательно крикнула она. — Дайте сейчас же! И пожалуйста — я не могу больше церемониться… Это выше моих сил. Я бог знает сколько времени не пробовала ничего мясного…

Она жадно, с самозабвением воткнула вилку в ближнего грача…

Чернобородый, Борис Павлович, сморщась, отвернулся в сторону…

— Ради бога, ради бога, Бет… Пардон! Ради бога, Лиз! Кушайте! Я не буду. Я их каждый день ем. Одних грачей, ничего больше… Я их… видеть не могу…

Полчаса спустя они сидели возле окна, фонариком выходящего на Каменноостровский. Она в кресле, он на подоконнике. На ее лице выражалось теперь полное успокоение, сытое, бессмысленное блаженство. Придвинув к себе шаткий столик, она открыла прекрасную японскую черепаховую коробочку, инкрустированную перламутром. Она была полна махорки.

— Борис Павлович! — лениво окликнула она. — Оторвите мне кусок газеты… Да вот хотя бы вашей, от грачей… Ну… вот еще! Кто же курит махорку в папиросной бумаге?.. Когда есть табак… ну, тогда я вырываю листки из «Энциклопедии», из «Истории живописи» Бенуа… Знаете, там проложены ею цветные картинки… Смешно!

Тонкие пальцы ее скрутили козью ножку. Человек, сидя напротив, смотрел в упор на эти руки. Маленькие ногти были нечисты, кожа покололась и потрескалась, кончики указательного и большого пальцев пожелтели от табака. На щеках чернобородого злобно заходили желваки мускулов.

— Лиз! — сипло сказал он вдруг сдавленным яростным голосом. — Лиз, и вы еще можете колебаться, сомневаться!.. Великий бог! Да я собственными руками изрезал бы на куски каждого негодяя, каждого прохвоста, который виноват в этом… Посмотрите на ваши руки, Лиз, посмотрите на ваши пальцы… Вы — курите! И курите эту мерзкую, солдатскую махорку! Боже мой! Да если бы у вас в доме последний истопник, последний кухонный мужик посмел бы закурить ее два года назад в комнатах! Да его через две минуты прогнали бы с должности. Грачи! Нет, я не могу! Сколько надо виселиц, чтобы искупить все это…

Женщина, закинув руки за голову, засмеялась.

— Какие глупости, Борис! — звонко проговорила она. — Зачем вы это говорите!.. Во-первых, я не верю, что что-нибудь можно переменить… судьбы не переменишь… А, во-вторых… Да вы же сами во многом и виноваты… Ну, Александр, конечно, первый… Почему мне нельзя служить? Почему? Все кругом служат! Простите, но Ната Медем — она только классом младше меня была в Смольном — отлично служит. Каким-то секретарем… Паек, карточки… Вадик Чевакинский — землемер… А я, — она вдруг рассердилась, — а меня вы сговорились заморить голодом, холодом, страхом. Да, страхом, страхом, не смейте спорить! Я целыми ночами не сплю. Слушаю и молюсь, молюсь и слушаю… А вдруг обыск? А вдруг арест?.. А мне еще вчера предлагали место пьянистки… В кино. Почему нельзя?

Борис Павлович все сильнее опускал голову.

— Раз это невозможно — значит, невозможно! — глухо возразил он. — Я не хочу вас слушать, Лиз. Как вам не грех? Или ваш отец не расстрелян на Лисьем носу? Или оба ваших брата не убиты? Или ваш муж не выброшен куда-то за границу родины, как паршивая собачонка? Побойтесь бога… Служить? Им? Я лучше умру с голоду, лучше перережу себе вены!

Елизавета Трейфельд слабо махнула рукой. Большие глаза ее вдруг наполнились слезами обиды.

— Могла бы продать половину всего этого… Могла бы все продать. Серебро, скатерти, шубки — никому не нужные… Господи, господи… Зачем мне оно?

Чернобородый вскочил.

— Да замолчите же вы, глупое, бессмысленное созданье! B конце концов я приказываю вам делать так, а не иначе. Продать! Кому? Им? Вы с ума сошли. Вы голодаете! Она голодает! Мы все нищие, голые, босые… Организация пока еще не имеет достаточных средств… Правда, мне в посольстве обещали, но… Да и что значит наш жалкий голод, когда души алчут мести? Мою родину растоптали! Над моей верой надругались! Моего царя… царя моего…. царя!.. убили в каком-то подвале, бросили в грязный колодец… А вы — голодаете? Баба! Дура! Ну хорошо, пусть! Ничего не надо! Идите. Идите сейчас же в Чека… Доносите! Сообщайте! Предавайте!.. Посмотрим, что вы этим выиграете… Лиз! Лиз! Бога ради! Простите меня… Я болен, болен…

Женщина вдруг подняла ноги на кресло. Она вся съежилась, сжалась на нем в комок. Слезы (она не сдерживала их больше) катились по ее щекам, худенькие плечи вздрагивали под японским халатиком.

— Ни… никуда я не пойду… и не могу итти. Потому что я жалкая, трусливая дрянь, — всхлипывая, шептала она. — Если б я… если бы можно было вернуть тот день… ту пасху. Больше года! Боже, какая мука! Как затравленный зверь… Вы поймали меня… Ну и радуйтесь. Если вам… если вам этого не довольно… Что ж, или я вам не служу? Вас один раз расстреляют всех… а я… каждый день, каждую ночь меня заново расстреливают… Я все знаю, как это будет… Я не могу больше!

Чернобородый пошел к столику, где стоял графин, но вода там была желтой, мутной, отвратительной. Он вернулся, сел, взял в руки ее руку.

— Елизавета Сергеевна! — мягко, гораздо спокойнее сказал он. — Перестаньте же. Не надо. Вы сами знаете — нужно потерпеть. Что поделаешь? Еще немного. Клянусь вам, совсем немного. Все уже сделано. Очень тонко, очень умно. Вы знаете Кандаурова? Ну, Кандаурова, адвоката… Нет? Все равно! Словом, наша организация слилась с другой — либеральной — ч-чёрт бы ее драл! — с огромной организацией. Все налажено. Они связаны с Англией, с Финляндией. И не просто с Англией, — с лидером оппозиции… Через Макферсона… Этим летом, не позже… Через месяц, ну через два… все будет кончено… Вы не представляете себе, какова ненависть… Я не имею права даже вам говорить этого, но, вообразите, сочувствующие есть и в Смольном… Даже среди них. И не так уж мало… Не позже августа они захватывают власть… Они либералы; их руками. Их больше. Но потом придем мы. И клянусь вам, Лиз, — глаза его стали страшными, пустыми, сумасшедшими, — клянусь вам всем, что у меня есть святого, — всех их, всех подряд… большевиков, меньшевиков, адвокатов, профессоров, рабочих, либералов паскудных, краснобаев, всех до единого — вот этими руками… О!

Женщина устало закрыла глаза.

— Хорошо, хорошо… Не нужно мне об этом. Зачем вы?.. Ведь все равно я должна подчиняться вам… Скажите, что вам теперь нужно… и уходите.

Чернобородый еще ближе наклонился к ней.

— Елизавета Сергеевна! Почти ничего на этот раз. Все идет без вас отлично. Связь работает безотказно. Под самым носом у комиссаров. Все хорошо, очень хорошо. Нам нужно одно, совсем безопасное… Когда… ну, когда Маленький будет у вас (он, по нашим сведениям, сейчас где-то на границе, в командировке, — может быть, даже перебежит, если рискнет), сообщите ему, что надо спешно передать туда второй пакет. Второй! Запомните? Спешно, как можно скорее. А если этого никак нельзя, тогда пусть помнит два слова: «пещеры» и «тетя Надя». Запомните? Но смотрите — точно! Повторите их…

Пять минут спустя он уже прощался на кухне.

— Бет… Простите! Лиз! Я заклинаю вас, перестаньте ненавидеть и меня и всех нас. Хотите, я присягну: вы — в абсолютной безопасности. Если — господь сохрани! — что и случится, то только мы пострадаем. Вы — никак! Но ничего не случится. Все рассчитано, как в математике. Надо быть гением, чтобы нас раскрыть. Это невозможно… А потом… Лиз, вы помните мою яхту? В будущем году я отремонтирую ее… Или куплю новую… Мы поедем в шхеры… Вы, Мари, Малюсенька, Шура, я… Там западнее Бьоркэ есть один островок… Мы будем ловить рыбу… Лиз, вы поверите, я кровавыми слезами плачу… Я охочусь в парке (я же призовой стрелок, я лучше Феликса Юсупова бью), а Малюсенька… как собачонка… за этими грачами проклятыми…

Голос его прервался.

— Жизнью заплатят они мне за каждую царапину на ее ножонках. Жизнями своими проклятыми!

Дверь хлопнула.

Беленькая женщина, пошатываясь, прошлась по комнатам, подошла к растрепанной, не застланной постели. Она, вероятно, хотела лечь, потом, передумав, опустилась на колени перед маленьким висевшим на спинке кровати образком. На короткое время стало совсем тихо. Но тотчас затем раздался какой-то шорох, легкие шлепающие шажки, прыжок.

Женщина слегка покосилась назад. Огромная, с котенка, худая крыса вскочила в столовой на стол и, стремительно, жадно схватив одного из двух оставшихся грачей, тащила его к краю.

Елизавета Сергеевна взвизгнула отчаянно. Не так, как визжат боящиеся мышей, а так, как, вероятно, визжали женщины каменного века, видя, что шакал или волк похищает последний кусок мяса из пещеры. Схватив подушку, она бросилась в дверь. Крыса уже уронила грачонка на пол и яростно тащила его под буфет. Но птица была больше щели. Она застряла в ней. Женщина почти упала на нее, схватила ее за ногу. Крыса, не отпуская, растопырив лапы, держала добычу. Отчаянный, голодный, обезумевший от ярости зверь. Наконец она, наверное, поняла, что битва проиграна. Послышался злой писк, скреботня. Потом все смолкло.

Женщина поднялась с вывоженным по полу, пыльным грачом в руке. Она обтерла его бумагой. Щеки ее пылали, ноги тряслись. Нервно смеясь, она взяла и этого грача и второго, положила в миску, закрыла крышкой, поставила в буфет. Потом она сделала несколько шагов к окну и вдруг, рыдая, задыхаясь, крича, упала на кресло.

В газетной сводке с театра военных действий и за следующее, семнадцатое, число о событиях на нарвском направлении говорилось все еще очень спокойно.

«Нарвский район. Южнее Нарвского шоссе передовые части противника дошли до линии Пятницкий Мох — Ариновка — Валово в 10–35 верстах южнее Ямбурга».

Надо прямо сказать: если бы бойцы, сражавшиеся в Нарвском районе — Вася Федченко в том числе, — смогли прочесть тогда же эту сводку, они не поверили бы глазам своим. Если бы питерские рабочие — Григорий Федченко и другие, — читавшие ее у себя в городе, могли бы хоть на миг увидеть, что в этот день на самом деле творилось на ямбургском направлении, потрясение, гнев, негодование их было бы трудно передать. Но никто из них ничего не знал.

На деле в тот самый день никто из бойцов уже не вспоминал ни об Ариновке, ни о Валове, ни о Пятницком Мхе. Все это осталось далеко позади.

Пестрая масса потрепанных, утомленных и вновь прибывших свежих полков попыталась еще накануне остановить противника в Веймарне, на линии железной дороги Гатчина — Ямбург. Но выполнить даже это скромное намерение не удалось.

К вечеру белые во главе с полковником Паленом с криком, с воплями, со стрельбой заняли станцию Веймарн. Под давлением белых в ночь на семнадцатое часть веймарнского отряда отошла к северу, должно быть, на Керстово; другая же часть (в том числе пулеметчики, задержавшиеся ради прикрытия отступающих возле станционных сооружений) волей-неволей должна была повернуть налево, на запад, к Ямбургу.

Однако, пробираясь вдоль железной дороги, закоченевшие бойцы, покрытые начавшей вдруг сыпаться снежной крупой, к утру столкнулись с потоком, катившимся навстречу им в противоположном направлении.

Вася Федченко, как в полусне (в каждую из трех последних ночей ему удалось вздремнуть не больше чем на час, на два), увидел и запомнил надолго будку путевого сторожа, шлагбаум на переезде, сбившуюся около него нестройную толпу измученных, растерянных людей.

В тумане, в падающей с неба холодной мокрятине, едва-едва не случилось самое страшное — перестрелка между своими. По счастью, из-за той же туманной пелены оба потока сблизились раньше, чем заметили друг друга. Ужасного недоразумения не произошло.

Но тотчас же выяснилось другое тяжелое обстоятельство.

— Ребята, да куда вы прете? — кричали идущие навстречу. — Какой там Ямбург! В Ямбурге белые! Ямбург чуть свет взят. Поворачивай!.. Назад, назад!..

— Куда «назад?» Сам иди в Веймарн! B Веймарне тоже белые…

Поднялся шум, крик, споры. Послышалась неистовая ругань.

— Да что ж это в конце концов? — свирепо кричали красноармейцы. — Что ж это такое, а? Это ж явная измена! Это ж нас в глазах купляют и продают! Где командиры-то? Штабные-то где? Небось, к белякам смылись?..

Однако ждать и торговаться было некогда. Время не ждало! Оставалась единственная казавшаяся свободной дорога. Она вела прямо на север, между деревнями Килли и Малли, на Керстово.

На эту дорогу свернули лесом столкнувшиеся у будки седьмого километра части. По ней же длинной колонной вытянулись войска, отступавшие из Ямбурга, прямо вдоль шоссе. Между густыми стенами леса по узкому мокрому проселку двигались теперь люди, лошади, лазаретное имущество, артиллерия, толпы штатских беженцев. Все смешалось, все спуталось. И никто не мог предупредить все это множество изнуренных людей о самом ужасном: и деревня Килли, и деревня Малли, и деревня Керстово еще со вчерашнего вечера были тоже заняты прорвавшимися сюда от Веймарна белыми. Красные еще вчера ушли к Ополью, дальше на восток.

Вася Федченко совсем почти не помнил потом, как именно произошел керстовский разгром.

Он, Стась Гусакевич, Шарок, еще несколько человек своих, того же взвода, шли по дороге рядом, спотыкаясь о древесные корни; они несли на себе разобранный пулемет. Дорога вышла в поле, стала заворачивать влево. Вдали показалась деревня — серые избы, несколько высоких лип вправо. Гусакевич хотел поудобнее поправить ствол пулемета на спине у Шарка. Шарок сел было для этого на пень. Но тут Вася достал из-за обшлага шинели подобранную по дороге кем-то брошенную карту-десятиверстку, начал развертывать ее… И в тот же миг Шарок снова вскочил. Спереди от Керстова раздалось несколько одиночных выстрелов, потом сразу застрекотали два или три пулемета. Послышался отчаянный крик.

— А-а-а! — неистово на бегу кричали уже кинувшиеся бежать кто куда люди. — А-а-а! Белые! Братцы! Белые…

Гусакевич, побледнев, взглянул на Васю.

— Ну, Федченко, пропали… Куда же теперь? Смотри скорей… Давай, что ли, в лес, Федченко. Командуй! Веди! У тебя карта…

И вот днем семнадцатого мая Вася Федченко, да несколько человек его взвода, да еще какие-то бывшие поблизости красноармейцы, да еще кто-то в последней попытке вырваться из сжимающего их кольца свернули вправо, в лес, огибающий деревню Керстово с востока. Это было мудрое решение: лес этот тянулся на много верст к северу, и быстро выловить рассыпавшихся по нему бойцов было бы невозможно. Кинувшись прочь с дороги, они уходили все глубже в чащу, озираясь, путаясь ногами во мху, прорываясь сквозь густой хвойный подсед. Справа от них все еще громко слышалась перестрелка, крики, шум боя. Потом этот шум стал доноситься уже сзади. Потом мохнатая стена мокрых стволов, влажных еловых лап заглушила его. Ушли!

В сводке же обо всем этом было напечатано так:

«Наступление противника в районе Нарвского шоссе отбито».

И это опять-таки не было случайной ошибкой. И эта ошибка тоже была нужна кое-кому. И по ту и по эту сторону фронта.

Лес стал редеть. Красные лучи вечернего майского солнца, косые и теплые, повисли между деревьями. Отрядик остановился, потому что пожилой бородатый красноармеец из 171-го полка вдруг схватил Васю Федченко за руку.

— Товарищ!.. Товарищ командир! — тревожным шёпотом забормотал он. — Никак стреляют где-то? Нельзя итти, обождать надо…

Все сгрудились в кучку под большими сумрачными елями, стоявшими над тропой. Вытянув шею, Вася прислушался.

Нет… Как будто ничего… Только вот… постой-ка…

В следующий миг он все понял. Справа было болото. Там, по его закрайку, росли тонкие высокие осинки. Легкий ветер, поднявшийся на закате, трепал их подвижные кожистые листики. По лесу от этого шло прерывистое и шепелявое бормотание. Оно то усиливалось, то падало — порывами. И этого шороха было достаточно, чтобы изнервничавшимся людям могло померещиться — сквозь собственные шаги, сквозь свое дыхание — и дальняя стрельба, и цоканье копыт, и крики «ура»… Правду говорят: нет на свете ничего хуже отступления…

Вася Федченко нахмурился, потом улыбнулся было, но сейчас же опять нахмурился. Тотчас затем, однако, он снова засмеялся. Да и верно, ведь было смешно. Взвод! Правда, растрепанный взвод, а все-таки человек около двадцати. Из них пятнадцать вооруженных бойцов, здоровых людей с винтовками. И пулемет. А он, Федченко Василий, рядовой пулеметной команды 53-го стрелкового, самый младший из всех: девятнадцать лет, да и то не полных. И вот теперь все двадцать смотрят на него с вопросом и с надеждой; все ждут, что он скажет, хмурятся, когда он насупится, подмигивают, когда он улыбается. Почему? В чем дело? Может быть, в том, что у него карта и компас?

— Ну, чего ты, Карпов, чушь несешь?! — все еще прислушиваясь, сказал Вася. — Не слышишь? Это же осина шумит, листья… Послушай сам!

Бородатый человек растерянно поморгал глазами, наклонил голову туда, сюда… Потом он виновато заулыбался.

— А ведь и верно, товарищ Федченко… верно! Это листочки, видать, балбочут… Вот, скажи на милость… Пуганая-то, как говорится, ворона…

Все восемнадцать или двадцать человек, подойдя вплотную, смотрели теперь на него, на Васю. Трое из них были его «собственные», однополчане и пулеметчики: вот Бароничев, пскович; он надел на шею, как ярмо, станок пулемета, он придавлен этой тяжестью книзу, к земле. Еще бы: второй уже день несет, никому не уступая! Вот Петя Шарок, дальномерщик; за плечами у него тяжелый двухпудовый ствол; а тот, окрученный вдоль и поперек всеми патронными лентами, какие удалось захватить при начале отступления, — приятель, наводчик Стась Гусакевич.

Рядом стояли и сидели новые, других частей люди; даже имена их были еще не совсем известны Васе; правый — стрелок с забинтованной левой рукой — это Короткий, белорус; сидит на пне Гаврила Семенович, совсем уже пожилой человек, из ямбургского рабочего отряда. Других Вася знал и того хуже.

Человек пять из них присоединились к пулеметчикам сразу же за околицей этого проклятого Керстова, как только началась паника. Шел отчаянный непонятный бой вразброд: спокойно отступавшие до этого по дороге на Керстово части были встречены здесь с тыла белогвардейскими пулеметами, сбиты, рассеяны, отброшены в лес.

Кое-кто, вынырнув из болотной гущары, подошел позднее — возле гнилой речушки Суммы, в бору за деревней Лоузна, невесть где.

Люди вдруг появлялись из мрака. Подходили крадучись, нерешительно, с оглядкой. Один, оказывается, шел, держась поодаль, хотя и рядом со взводом, по лесу часов восемь; все присматривался, все никак не мог определить, свои или белые. Потом решился — увидел в Васиных руках карту, компас — и рискнул — вышел.

Последним — на большую удачу отрядика — сегодня на рассвете где-то около глухого лесного озерка, юго-западнее Лошковиц, пристал высокий и хмурый рыжий человек в огромных сапогах-осташах, с охотничьей двустволкой за плечами, в заячьей шапке с наушниками, несмотря на лето. Лесник из Тикописи, возле Ямбурга, он ушел от белых вместе со 1171-м полком, потом отстал и выбился на эту дорогу. Он отлично знал всю местность вокруг километров на сорок радиусом: исходил всю ее зимой на лыжах, охотясь за белкой. Он сам вызвался быть проводником и посоветовал держаться лесных путаных троп на Копорье. А с ним — это особенно удивило и даже растрогало Васю — пришла и его дочка, такая же высокая, как отец, девушка с медно-рыжими волосами под серым платком, в таких же, выше колена, осташах и, главное, тоже с охотничьим ружьецом за спиною.

— Урболайнен, Петр Абрамов… — покашливая и хмурясь, сказал лесник Васе утром.

— Урболайнен, Мария Петровна! — хмуро буркнула девушка и тоже слегка кашлянула.

— Дочка наша, — пояснил лесник.

— Охотники мы… — добавила она. — Вепсы… — Потом оба они надолго замолчали.

— Надо скоро уходить от всякий этот сволочь… — произнес отец уже полчаса спустя, закуривая самодельную трубку.

— Да-а… Надо сё лесом, лесом… Правей Ламоха, правей Прогоша, правей Кербукова — на Копорье… Вот так… — подтвердила девушка.

Теперь к вечеру это неведомое им Копорье должно было быть уже близко…

Вася полез за обшлаг шинели, достал карту-десятиверстку, вынул из кармана компас.

Две черные линии — дороги — сходились на карте в одной точке — в Копорье.

Пространство между ними было отчасти закрыто зеленой краской — тем самым лесом, по которому они шли; отчасти же оно белело пятнами полей. «Да, да!.. Вот мы где-то тут, уже недалеко от опушки… Теперь все зависит от того, кто сейчас в этом Копорье. Наши или…»

Надо было во что бы то ни стало разведать, что делается там, влево, за тонкой стеной леса на открытом поле у неизвестных бойцов деревень Кербуково, Новоселки.

Алые солнечные лучи вдруг исчезли, точно их смахнул кто, — очевидно, с запада поднималась туча; в лесу сразу стало мрачно, жутковато, сыро.

— Дождь, гляди, на ночь опять не пошел бы! — устало сказал кто-то из людей.

— Эх, теперь бы в деревню войти! — откликнулся другой. — В изобку… Поесть бы…

Да, надо было торопиться. Все устали.

Вася подозвал к себе Стасика Гусакевича и лесника Урболайнена.

Поглядев на карту, они решили твердо: бросаться прямо из леса на дорогу нельзя никак. Еще днем девушка, дочка охотника, отделясь от отряда, зашла, точно случайно, на какой-то заброшенный в лесу хуторок. На хуторке ничего в точности не знали, но слышали, будто на днях с моря, за Копанским озером, пристали чьи-то корабли, финские или эстонские, кто их знает. С кораблей вышли какие-то нерусские люди, очевидно, белые. Они прогнали с побережья наших и теперь идут сюда, к Копорью. А вчерашней ночью на шоссе за Маклаковом, к Ламохе, слышна была бесконечная суматоха: гремели колеса, шло много народу, кто-то стрелял, что-то кричали.

Все это смущало. Вася долго тер себе подбородок, внимательно вглядывался в зеленое поле десятиверстки, точно спрашивая ее, что делать-то, карта, а?

Но ждать было нечего. Карта ничего не могла сказать. Компас тоже. Здесь нужен был совсем другой компас — своя голова.

И вот часов около девяти вечера двадцать первого мая 1919 года пулеметчик Василий Федченко, только что, уже на фронте, принятый в партию, возглавлявший теперь отряд отступающих бойцов 6-й стрелковой дивизии, решил оставить своих людей в лесу со знающим местность проводником, с Урболайненом. Вдвоем с товарищем он пошел на короткую разведку.

Они взяли слегка влево от того места, где остановился взвод. За узкой полосой смешанного леса оказалась поляна (скирда прошлогоднего сена косо стояла на ней), потом опять пошла лиственная лядина, роща — из тех, в которых любит расти серый гриб подберезовик. Осторожно, крадучись, они пересекли ее и вдруг остановились.

За рощей, повидимому, была дорога, — должно быть, шоссе. Оттуда донесся тревожный звук. Не шорох листьев, не стрекот сорок, как давеча, а быстрый конский галоп… Ближе, ближе. И как будто не очень много всадников?..

Прячась за низкой ольховой порослью, разведчики подобрались совсем близко к дорожной канаве и залегли.

В смутном сумраке они вдруг увидели на дороге две конные фигуры. Всадники миновали поворот, взметнули целую кучу брызг из большой лужи на шоссе и, резко одернув коней, остановились напротив Васиного «секрета».

Секунду или две верховые прислушивались, поворачиваясь во все стороны на седлах.

Кто это? Наши или беляки? Ничего не разглядеть.

Сердце и у Васи Федченки и у Гусакевича забилось так, что страшно стало: не слышно ли его стука на дороге?

— Ну что же, комиссар, — сказал вдруг низкий, басистый голос с хрипотцой, и Вася, вздрогнув, легонько ткнул локтем Гусакевича в бок. — Пока что все тихо! С этой стороны — ни черта! Значит, пожалуй, ночь — наша. Конечно, канителиться нечего. Надо все, что можно, эвакуировать заблаговременно… По-моему, наше первое дело теперь — оторваться начисто от врага, раз такой мешок вышел. Иначе худо!

— Я большего безобразия никогда не видел, — сердито и горячо отозвался второй. — Кто справа, кто слева — ничего не разберешь. Нет, как хочешь, друг, изменой пахнет… Закурить есть? Пора обратно ехать!

Чиркнула спичка; сначала она затлелась маленьким бледноголубым пламенем, потом от нее повалил густой вонючий дым, и комиссар отшатнулся от этого дыма на седле, точно от облака ядовитого газа.

— Тьфу! — закашлялся он. — Тьфу ты пропасть!..

Вспыхнул яркий огонь, и тут Вася Федченко сразу с восторгом увидел все, что ему было нужно: милую красную звезду на околышке комиссарской фуражки и широкое скуластое, знакомое лицо. Лицо известного человека, командира второго батальона Абраменки.

— Товарищ! Товарищ Абраменко! Товарищ комиссар! — громким шёпотом, боясь одновременно и испугать людей, и упустить время, закричал он из кустов. — Товарищи! Свои тут! Повремените чуточек, свои! Пятьдесят третьего стрелкового… Пулеметчики…

Три минуты спустя Вася Федченко стоял уже на шоссе около пляшущих на месте лошадей. Ноги его дрожали еще от волнения. В темноте слабо и таинственно поблескивала луна. Светлая полоса дороги уходила и вперед и назад.

— А, Федченко! — говорил теперь Васе комбат 2 Абраменко. — Каким ветром ты здесь? Впрочем, тебя-то мне и нужно. Слушай, комиссар, ведь это повезло! Вот что, Федченко. Тут до Копорья не больше километров пяти-шести. Бояться пока нечего, поднажмите… И двух часов пути нет. Давайте туда ваш пулемет поскорее… Если кто отстанет — не задерживайтесь. Да! Поди-ка сюда. — Он наклонился к Васиному уху. — Я тебе пропуск дам… Понял? Ну, едем, комиссар! Время не ждет!..

Возвращаясь к своим, Вася чуть-чуть заблудился и попал, уже около самого места, в еле заметный во мраке овражек. Окликать ему показалось опасным.

До боли напрягая глаза, он долго стоял и вглядывался в неверный лесной мрак и никак не мог понять, куда податься.

Вдруг совсем рядом он услышал сдержанный говор.

— Нет, брат, этого ты не скажи! — мирно, тихонько бормотал кто-то. — Великое дело, какая у человека голова, какое у него образование! Вот возьми ты нашего парнишку, ведь в сыны нам с тобой годится, а он нас ведет, не мы его. А почему? А потому — у него конпас. Опять же карта. Вот он и ведет. Против нас он с образованием — двойной человек. В таком деле конпас — все!

— Ну вот, заладил: «конпас», «конпас»! — отозвался второй знакомый голос, — кто с тобой спорить будет, Петрович? Компас — хорошая вещь, да не в нем одном дело! Тут еще другой компас действует, вот я тебе что скажу. Тут знаешь, что действует? Партия! Вот тебе и компас, вот тебе и карта… Я, брат, второй год в Красной Армии воюю, семь фронтов прошел, каких только командиров не видел, и царских и советских… А всюду — одно! Как партейный человек, так он — вовсе от других отменный; точно другим молоком кормлен. «Чим?!» Эх, ты: «чим!», очень просто — чем! Мы с тобой с сегодня на завтра куда глаза глядят перекатываемся, а партейный знает, куда итти надо. Мы с тобой постояли, покрутили пальцами — куда кинуться: то ли вправо, то ли влево?.. А партейный человек, он не собьется, он вперед как с высокого маяка смотрит. Ему не один завтрашний, ему и послезавтрашний день открыт. С ним заодно, где самому не усмотреть, с ним вместе Ленин в Москве думает! Вся партия думает! Вот, брат, какой у него главный компас…

Вася сделал шаг вперед. Хряснул сучок.

— Эй, кто там? — вполголоса окликнули его из мрака. Карпов и Петя Шарок стояли на тропинке в дозоре. Васе вдруг стало очень тепло и приятно от близости своих, от того, что он нес им хорошие вести, от того, что он только что услышал…

Карпов шел по тропинке рядом с ним. От его шинели пахло сырой шерстью. Иногда зубы его постукивали.

— Ты что, товарищ Карпов? — спросил его Вася. — Замерз, что ли?

— Никак нет, товарищ начальник, — вдруг ободрясь, браво ответил бородач. — Так что чисто вспотел, дрожавши!.. — И он сам засмеялся, очень довольный своей выдумкой…

Около одиннадцати часов ночи сборный взвод под командованием Василия Федченки, пулеметчика 53-го полка, вышел на большак между деревнями Подозванье и Копорье и, свернув по нему к западу, добрался до околицы второй из этих деревень.

Тучи сгустились. За ними бледно брезжила луна, но света она не давала. Стал накрапывать мелкий надоедливый дождь-моросей, совсем не майский, скорее сентябрьский. Еле заметной, но противной сыростью он ложился на шинели, на волосы, на винтовки. Все кругом как-то отяжелело.

Деревня Копорье встретила маленький отряд недоверчивой, пугливой и настороженной темнотой, которая всегда сгущается по ночам там, где фронт прорван, где в непонятном движении перемешались части — свои и противника.

В полукилометре от околицы из-за какого-то сарая вынырнул дозор ближнего охранения.

— Стой! Кто идет? Что пропуск?

Вася сказал пропуск на ухо постовому. Пропуск был! «Пуля».

— Что отзыв? — придирчиво спросил он тотчас же и почувствовал, как не только его собственные руки, но и руки всех остальных людей за его спиной выжидательно сжали винтовки. Кто его знает? В такой заварухе, какая царила вокруг, ничему нельзя было верить; сейчас в Копорье наши, через полчаса — они…

Но отзыв был правильный: «Петроград».

— Все в порядке, товарищи! Вольно!

Повидимому, комбат Абраменко и тот комиссар уже распорядились на случай прибытия отряда. Постовой махнул рукой в темноту, влево. Там около моста через ров должен был быть дом учителя. Туда и велено было стать прибывшим.

Минут через пять, хлюпая сапогами по свежеразведенной дождем копорской грязи, взвод Василия Федченки вместе с приставшими к нему по дороге «вольными» расположился на ночевку в учительском сарае.

Непомерная, тяжелая усталость лежала на Васиных плечах. Казалось, ноги его облепило гигантскими комьями глины, за плечами висит мешок с песком… Руки опускались, как плети, к кистям словно кто-то привязал булыжники.

Васе хотелось лечь, зарыться в сено, вытянуться, забыть обо всем. Но он ясно понимал: это невозможно, пока он не увидит комбата. Может быть, спать и совсем нельзя. Может быть, враг уже подходит к Копорью. Может быть, пора уже выдвигать их пулемет на позицию, ждать, вглядываться в темноту, не смыкать глаз.

Несколько минут он колебался. Уйти? А как остальные? Дать всем заснуть? А если тревога?

— Гусакевич! Стась! — окликнул он. — Пулемет вот здесь поставишь, под навесом. Винтовки в козлы. Ты — дневальным. Через два часа сменись. — Он вгляделся в усталое лицо товарища. — Я к Абраменке пойду… Не свалишься, смотри?..

Вдруг кто-то тронул его за плечо. Та девушка-охотница, Мария Урболайнен, стояла рядом с ним в воротах сарая.

— Вы идить, товарищ… — застенчиво сказала она. — Я тоже тут буду посидеть. Буду с ним поговорить, буду побудить ребят, когда надо.

Вася вгляделся в ее темный профиль. «Девушка? — подумал он. — Да… А кто ее знает? Хотя, конечно…»

— Иди, иди… покойно… — тихо, но твердо сказала она. — Иди, как сам остался… — И он пошел.

В деревне не было огней. Не было слышно никакого шума. Но во мраке со всех сторон, за огородными плетнями, между низкими силуэтами изб, чувствовалось неясное напряжение, смутная тревога вроде той, которую ощущаешь, входя в комнату тяжело больного. Множество людей, должно быть, спали вокруг беспокойным сном; они просыпались, испуганно вскакивали, прислушивались и опять засыпали в этих избах за подслеповатыми тусклыми окнами. Их не было видно, но их присутствие чувствовалось. Тыл. Отступающий тыл…

На перекрестке, чернея большой неясной массой, стояли три походные кухни; под одной в печурке еще тлели, то затухая, то разгораясь, угли. Подальше виднелось нечто вроде зарядного ящика от орудия, несколько крестьянских телег. Две или три лошади мирно пофыркивали, жевали сено у частокола. На камнях на самом углу сидел часовой.

— Где тут церковь, товарищ? — вполголоса спросил Вася.

— Церква? — переспросил красноармеец. — Абраменку что ли надо? Комбата? Вон туда иди…

Церковь оказалась недалеко. К ней пришлось спуститься по пологой горе. Дом у церкви слабо светил щелями одного занавешенного изнутри окна. Вася Федченко прошел прогоном, наткнулся на людей, сидевших на крыльце. О нем пошли доложить. Минуту спустя его провели внутрь.

В комнате был крашеный пол, лежали холщовые дорожки. Высокие, под потолок, цветы в горшках, пышные, с огромными листьями, бросали на стену путаные тени; в середине комнаты, над круглым столом, жарко горела большая керосиновая лампа. В углу, под ее лучами, поблескивало стекло и позолота образов, а прямо под лампой на столе лежала, спускаясь на пол, мятая, исчирканная красным и синим, карта-трехверстка.

Широкая спина комбата Абраменки разогнулась, когда Вася вошел.

— Ага! — сказал комбат, разводя локти в стороны до хруста, с остервенением потягиваясь. — Ага, прибыли? Где бойцы? У учителя? — Он кивнул головой через стол, и Вася увидел там, за столом, невысокого белобородого старичка в очках, смирно сидевшего на стуле — Спят? Ну, пусть спят пока… Пулемет доставили? Прекрасно. Я полагаю, товарищ Громов, — тут от окна, из-за цветов, к столу шагнул давешний комиссар, — объяснить пулеметчику положение по карте. Парень с головой.

Комиссар кивнул.

— Смотри, Федченко. — Комбат разгладил карту. — Копорье! Тут с запада на восток проходит обрыв к морю. Какая-то гряда холмов все время тянется… Видишь?..

Учитель двинулся на своем стуле.

— Берег! — сказал он, строго взглянув на Васю поверх очков. — Это берег древнего моря… Тут раньше берег был… Он тянется…

Комбат в свою очередь поглядел на старика.

— Ладно! Пусть берег какого-то там моря. Не суть важно на сегодняшний день! Вот здесь, на этом берегу, Копорье. Тут он разрыт двумя оврагами. Между ними — высокий холм. На холме опять какие-то — чёрт их ведает! — развалины…. Какие-то стены… С проломами…

Учитель резко поднял очки на лоб.

— Это — замок! — сердито прервал он. — Это средневековая крепость. Тринадцатого века. Ее Александр Невский у немцев отбил…

— Ладно! — махнул рукой Абраменко. — Хоть десятого… Нам ее в двадцатом защищать приходится… Понимаешь, Федченко? Крепость-то командует над всей этой равниной… К юго-западу и сюда… Отличный обстрел. Я полагаю твоих стрелков рассыпать здесь, по краю оврага. Пулемет — в крепости, за стеной. Там — лес; тут — опять лес. С этой стороны им взяться неоткуда. Могут только отсюда итти. Ясно? Ты будешь держать их, сколько сможешь… А мы, что удастся… за Коваши выведем…

Комиссар, не садясь, облокотился на стол. Он посасывал небольшую прямую трубку.

— Да, брат, — промолвил он, — держись и помни: в твоих руках, в руках коммунара, — несколько сотен жизней… красноармейских жизней…

— Ну? — Абраменко поднял глаза на Васю. — Ну что скажешь, орел?

Вася Федченко почувствовал, что краска заливает его уши, лоб, шею, бежит за воротник. Ушам стало жарко. Тяжелое сонное состояние вдруг прошло.

— Товарищ командир батальона! — вытягиваясь и блестя глазами, твердо выговорил он. — Все сделаем! Одна беда — патронов недочет. Пять лент! Десять минут огня… Разве это дело?

Комбат, склонив голову набок, внимательно смотрел на Васю в упор.

— Ну, комиссар, — проговорил он через минуту. — Как, по-твоему? Думаю, этот не сдаст… Не сдрейфит. Ничего, что молодой; член партии! Патронов у тебя будет достаточно. Вот гражданин учитель нас обрадовал сегодня. Оказывается, тут у них, в этом самом в ихнем тринадцатом веке, в башне был тайник. Погреб. Так там какой-то дворянчик, офицеришка — жил тут по соседству, — приготовил себе запасец. Пулеметные ленты. Вот гражданин учитель зачем-то лазил туда… и нашел. Так что о патронах не плачь. Патронов хватит…

Вася покосился на сидевшего по ту сторону стола седого человека. Старик, по-детски открыв рот, вытянув красную жилистую шею, не то дремал, не то думал о чем-то своем.

— Да, да! Тринадцатого века, — про себя забормотал он, кивая головой. — Да, да, лазил. Интересный тайник… Кладка более позднего времени…

Командир откашлялся и чуть-чуть подмигнул в сторону учителя: «Вот, мол, чудак какой! А возьми его, пришел и сообщил про патроны!»

— Ну-с, точка! — громко сказал он затем. — Сейчас — отдохнуть. Спать одним глазом. Иметь сменных дневальных во дворе. В случае тревоги пришлю вестового. Если стрельба, — через мост — и в крепость. Там люди есть. Место для пулемета подготовлено. Уходить по моей красной ракете на северо-восток. Карта есть? Отлично. Общее направление: Петровицы-Вяреполь-речка Коваши. Понятно? Повтори!

Вася повторил. Он вдруг удивился: этот командир, начальник, чем-то сразу неуловимо напомнил ему отца. Такие же усы, тот же взгляд исподлобья, такой же чуть заметный южный выговор.

«А не раздеваясь сидят. В шинелях. Видно, дело-то того!..» — подумал он.

Вася повернулся и хотел было итти, но старичок-учитель, чуть не уронив стул, двинулся вслед за ним.

— Я проведу, я вас проведу, молодой человек! — заволновался он. — Пойдемте вместе… Мне туда же, домой… Вы же у меня в доме стоите… — И они вышли вместе.

Пока длился этот разговор, на улице многое переменилось. Подул легкий ветер. Тучу угнало на запад. Стало совсем светло. На небе, в белой ночи, стояла теперь на юге ясная, бледножелтая неполная луна. Сзади, за спинами Васи и учителя, с каждой минутой разгораясь ярче, сияла северная майская заря. Слева, освещенные ею, радужно, как мыльные пузыри, поблескивали оконные стекла в избах, а справа… А справа, взглянув туда через плечо, Вася увидел вдруг нечто столь неожиданное, что в первый миг ему пришло в голову: да не сон ли это?

Справа от него, совсем близко, лежал глубокий овраг. С его дна поднимался после дождя легкий утренний туман. За оврагом горбился обширный продолговатый холм, а на нем точь-в-точь такой, какие случается видеть на картинках в книжках с приключениями, возвышался серой громадой самый настоящий средневековый замок. Его стены были лишены зубцов. Кое-где по уступам росли пышные кусты бузины. Несколько коренастых, суровых башен поднималось высоко над ними по углам. Квадратные и округлые грубо просеченные окна их чернели пустыми глазницами.

По склонам холма дымилась роса. Подножие замка тесно обступила самая обычная серая, с соломенными крышами русская деревня. На север, далеко внизу, простиралась плоская зеленая равнина, лесистая и болотистая; она тянулась вдаль на много километров, а там, за нею, спокойно, точно бесконечная полоса розоватой стали, блестело, отражая сиянье зари, что-то огромное, неоглядное, величественное. Море!

В какой-нибудь полусотне верст от Питера, среди нищих деревень, между дачных поселков и молочных ферм старое боевое гнездо, разоренное и разрушенное, но все же еще грозное, висело над побережьем, над древним путем «из варяг в греки», как висело оно здесь семь-восемь столетий назад.

Красноармеец Федченко изумился.

— Что это такое?

Маленький старичок, шедший рядом с ним, зябко кутался в порыжелое пальтецо.

— Копорский замок, молодой человек… Копорская крепость. Древняя твердыня. Предмет вожделений немецких рыцарей. Князь Александр Невский знал ее уже как старую крепость. Сотни лет наши предки, молодой человек, берегли здесь землю русскую…

Он не договорил.

Отчаянный конский галоп прервал его. Вася встрепенулся и вытянул шею.

По правой дороге — она тянулась поперек раскинувшейся за оврагами высокой равнины — опрометью, видимо, из последних сил, карьером скакал конный. Он мелькнул между рябин и берез на той стороне, скрылся в овраге, появился на этом берегу снова, жестоко пришпорив коня, кинулся вскачь по деревне.

«Тревога! — мелькнуло в Васиной голове. — Скачет к Абраменке. Оттуда, от охранения… Идут белые!..»

Не задерживаясь ни на секунду, Вася бегом пустился к учительскому дому.

Два часа прошли недаром. Бойцы хоть немного вздремнули, освежились. Дневальный Гусакевич готовился смениться. Стоя посреди садика, он уже держал на вытянутых руках ведро воды. Петр Шарок, кряхтя от холода и удовольствия, подставлял под ледяную струю бритую голову. Пулемет, собранный, в полном порядке, стоял возле крыльца; ящики с лентами лежали рядом, а на ступеньках, закутавшись в мягкий шерстяной платок, сидела девушка, Мария Урболайнен. Большие глаза ее устало, но весело взглянули на Васю.

— Сё порядке, товарищ командир! — слабо улыбнулась она. Но разговаривать было некогда…

Никем еще, пожалуй, не написана такая книга, которая рассказала бы молодому человеку, оказавшемуся в боевой обстановке неожиданно для себя «старшим», «командиром», руководителем и поводырем, что и как надлежит ему делать, чтобы оказаться достойным выпавшей на его долю роли.

Между тем сделать это, стать настоящим — пусть маленьким — начальником не в своих глазах, а в глазах подчиненных далеко не так просто, как кажется. Это тем трудней, что в тех «особых» обстоятельствах, которые образуются на фронте в переломные моменты, значение командира, его вес и влияние на все события от крупных до малых возрастают в глазах неопытного воина пугающим его образом. Впрочем, встречаются люди, в душах которых живут порою даже им самим до поры до времени незаметные черты, позволяющие им в должный момент не растеряться, не смутиться, не разнюниться, а, насупив брови (или, наоборот, светло улыбаясь), продолжая оставаться самим собой, внезапно вырасти на полголовы сразу.

Очевидно, в скромном юноше, почти мальчике, Васе Федченко таились именно такие черты характера.

Уже сутки назад всех людей взвода как-то понемногу охватило усиливающееся с каждым часом чувство доверия к этому спокойному, складному, толковому и неунывающему пареньку — к «питерянину», к Васе. То давнее приязненное уважение, какое питали к нему однополчане — Гусакевич, Шарок, Федор Бароничев, — выросло, расширилось, заразило и остальных. Они смотрели ему в лицо и сами начинали улыбаться, видя, что улыбается он… Он вынимал из кармана озабоченным жестом свою «карту», и они, толпясь, теснились к нему: «Ну, этот — голова! Этот — понимает!»

Завоевать доверие бойцов не всегда удается с первого раза даже старому и опытному командиру. Насколько же труднее сделать это молодому парнишке, первую неделю глотающему пороховой дым. Зато когда это случается, то случается уже по-настоящему и навсегда!

Вася Федченко вряд ли в те дни сумел толково объяснить, из чего выросло и благодаря чему окрепло это общее доверие к нему. Но он чувствовал ясно: его задача стала легче, как только оно родилось.

Оно сжимало его, как пружина. Оно прогоняло неодолимый сон, вливая в него новые силы, боролось с многочасовой усталостью. То, что в другое время долго было бы непонятным, смутным, теперь под влиянием этого нового и гордого чувства он понимал сразу, вдруг, с необычайной ясностью. Он отлично знал: кроме своей личной чести, он нес теперь в руках (и был обязан донести, не роняя, до цели) нечто гораздо более ценное, важное. Для самого себя он был вчерашний комсомолец, может быть, самый молодой из членов партии. Но для них, для этих людей, он — «коммунар». Значит, он обязан быть тверже их. Значит, он должен видеть яснее и дальше их. Следовательно, он не имеет права потерять этот свой внутренний компас. Он это чувствовал.

Тем сильнее несколько минут острого беспокойства истерзали Васю: ведь этого волнения, этих колебаний нельзя было показать. А вместе с тем, как теперь быть, что делать? Комбат сказал — ждать либо вестового, либо стрельбы. Ну, да. А этот конник? Что это? Тревога или нет?

Утро медленно разгоралось. Листы яблонь стали мокрыми, глянцевитыми от росы. Откуда-то потянуло горьковатым печным духом. С визгом пронеслись стрижи…

Красноармейцы, выходя один за другим из сарая, ежились и позевывали. Девушка, Маруся Урболайнен, попрежнему искоса поглядывала на них, улыбаясь, и на кудряшках у ее висков, развивая их, тоже оседала роса. Ох, ну скоро ли?!

Зато когда несколько минут спустя вдруг наотмашь распахнулась задняя калитка в глубине учительского садика, когда встревоженный, задохнувшийся вестовой на бегу выкрикнул приказ командира: «В крепость!», когда разбуженные бойцы, застегиваясь на ходу, торопливо построились у ворот в проулке и несколько деревенских женщин, невесть откуда взявшись, тотчас заголосили над ними, точно провожая своих родных детей, вот тогда Васе показалось, что с его плеч упал большой и неловкий груз.

Он оглянулся кругом. Видел ли он когда-нибудь такое светлое, такое необыкновенное утро? Розовые башни замка впереди бросали от себя длинные синие тени. Небо было чисто, как промытое.

Старик-учитель, теперь уже в неуклюжих валенках, вышел на крыльцо.

— Ну… пошли? — с приветливой строгостью выговорил он, и вдруг губы его задрожали. — Ну, что ж… в добрый час, в добрый час, ребятки!.. И я бы за вами, да уж только… — Он махнул рукой.

— Голубчики вы наши! Родименькие!.. Да что же теперь с нами-то будет! — кричали бабы.

И Вася почувствовал, как мускулы его наливаются новой веселой силой. Вдруг, сразу, с небывалой простотой и твердостью, он понял все. И то, как люди находят в себе решимость итти на смерть за большое дело. И то, что, если нужно будет, он сможет сделать это с радостью хоть сейчас. Хоть в эту самую минуту…

…В Копорскую крепость с юго-востока через глубокий ров-овраг ведет узенький, на одну телегу, мост на высоких арках. Старый шаткий мост со скрипучим деревянным настилом.

Копорские ребята, подпаски, выгоняли из хлевов скотину. Они видели из оврага маленький Васин отряд.

Громко стуча по этому мосту тяжелыми сапогами, в крепостные ворота прошло человек пятнадцать или двадцать в шинелях. Кроме них, в передних рядах шел высокий рыжий человек в заячьей шапке, с охотничьей двустволкой за спиной, с винтовкой на плече. Сзади везли пулемет, несли несколько ящиков с чем-то тяжелым, а последней, отстав на пять-шесть шагов, шла какая-то молоденькая женщина в платке, но тоже с винтовкой.

Вражеские отряды, пытавшиеся в мае 1919 года захватить в клещи дрогнувшие под их внезапным натиском красные части, состояли из трех групп.

С юго-запада, от Чудского озера, от Наровы, от того самого Кукина берега, где когда-то влачил жалкое существование писарь Родион Панков, двигались белые полковники Пален и Ветренко. Охватывая наш левый фланг, они заходили во все более глубокий тыл Нарвскому району. Это их передовые отряды заняли семнадцатого числа деревню Керстово. Это от них едва ушел по лесам трое суток назад сборный взвод пулеметчика Федченки…

Не слишком усердно преследуя отступивших к востоку, белые начали постепенно распространяться по лесистой полосе к западу и к северу от Керстова.

В то же время, помогая белогвардейцам, возле курортного городишки Гунгербурга, что лежит на берегу Нарвского залива, зашевелились белоэстонцы. Они со своей стороны стали нажимать на наш фронт.

А немного восточнее, в Лужской губе, внезапно появились морские суда. Подойдя к берегу, они высадили на него десант. Люди, входившие в него, были навербованы из матерых палачей финского народа, маннергеймовских карателей. Обучили и экипировали их в белой Финляндии. Они важно именовали себя «ингерманландцами». Такое имя было для них удобной и выгодной маской: древняя русская земля, овладеть которой они намеревались для начала, и впрямь называлась одно время Ингерманландией. На деле же их отряды представляли собою просто разноплеменный сброд.

Сбив части красной береговой обороны, эти «ингерманландцы» двинулись в глубь страны. Держаться на берегу им было невозможно, пока в руках красных находился возвышенный край Копорского плато — побережье древней, доисторической Балтики. «Ингерманландцы» уверяли, будто их вечной священной задачей является освобождение «милой Ингрии», два века стонущей под пятой «русских варваров». Западные газеты подняли крик об исконных границах «великой Эстонии», проходящих где-то там, далеко к востоку. Неизвестно в точности, где они лежат. Тем лучше: белоэстонская армия сама пойдет и найдет их там, где это ей вздумается сделать!

Пален и Ветренко убеждали своих солдат помочь им восстановить «святую Русь-матушку, единую и неделимую», выгнать и вытряхнуть за ее пределы всю эту «чухонскую шантрапу», всяких «обнаглевших инородцев».

Таким образом, их задачи были прямо противоположными. Но это ничуть не помешало им дружно объединиться, ибо главным их стремлением было: соединившись, зажать в свои тиски всем им одинаково ненавистных, всеми ими равно проклинаемых, для всех в равной степени страшных большевиков. Лучше милая буржуазная жизнь под любым иноплеменным владычеством — русским, эстонским, немецким, финским, не все ли равно! — чем такая страшная «красная» самостоятельность, как там, за роковым рубежом, в «Совдепии»!

Поначалу казалось — такому объединению ничто не может воспрепятствовать. Эстонская и финская разведки любезно делились всеми своими сведениями с белогвардейским штабом русских. За советской границей на русских землях десятки лет жили эстонцы, латыши, финны-мельники, хуторяне-кулаки; они держали в курсе всех тамошних дел и Гельсингфорс и Ревель.

Русские белые не оставались в долгу; у них для этого были свои возможности. Среди тысяч и тысяч «военспецов», бывших офицеров, ставших теперь на советскую службу и несших ее, быть может, без особого восторга, но во всяком случае честно, среди них жило, действовало, притворялось и старалось, где можно и как можно, повредить немалое число недавних капитанов, полковников, ротмистров, корнетов, случайно не успевших перебраться на территории, занятые белыми, или оставшихся в Красной Армии умышленно — с особыми заданиями. Одно слово «большевик» доводило их до исступления. В самых радужных грезах своих они видели одно — гибель «Совдепии». Они клялись сделать все от них зависящее, чтобы гибель эта не заставила себя долго ждать.

А сделать они могли немало. Они командовали некоторыми частями Красной Армии. Кое-кто из них сидел на секретнейшей работе в ее штабах. Кое-кому из них довелось принимать участие в составлении плана ее наступлений и отступлений. Они были людьми с военным образованием, привычными и опытными вояками, прошедшими долгую школу русско-германской войны, и по внешности их было невозможно отличить от людей честных. Лучших шпионов и диверсантов немыслимо было пожелать.

И вот, вступив в теснейший контакт, обмениваясь всеми добытыми порознь сведениями, завязав сношения и связи с различной меньшевистской и эсеровской нечистью в советском тылу, все эти, совершенно разные на первый взгляд породы врагов составили общий план борьбы с советскими войсками под Петроградом. По первому впечатлению можно было подумать, что план этот — только их дело и порождение. В действительности он был «спущен» к ним «сверху» из Лондона и Парижа. В главных чертах своих он был согласован с государственным департаментом Вашингтона. Он являлся составной частью другого, несравненно более обширного и гнусного плана, плана превращения и России, и Эстонии, и Финляндии, и всей «Восточной Европы» в англо-американскую колонию. Но они сами верили пока в то, что это их и только их план. По этому плану, между прочим, выходило так, что, стремясь захватить высоты, господствующие над прибрежной болотистой равниной, отряды «ингерманландцев», шедшие на помощь и навстречу «истинно русским» Палену и Ветренке, должны были рано или поздно приблизиться к Копорью и к его древней, молчаливой, полуразрушенной крепости.

Где-то впереди на их пути, среди лесов и болот древней Ингрии, этот старый замок стоял подобно одряхлевшему воину, мирно доживающему свой век в забвении и в глуши. Никто о нем не помнил. Никто о нем не думал. Да если бы кому-либо и стало случайно известно о его существовании, кто вздумал бы теперь, в 1919 году, принимать в расчет жалкую груду камней, сложенную чуть ли не во времена Батыя? Кто захотел бы опираться на него? Конечно, никто. Никто, кроме комбата Абраменки.

…Было еще рано. Маленькие ручные часики под решеточкой на запястье у Гусакевича показывали 5 часов 15 минут…

Много дней, целые месяцы спустя после этого дня стоило Васе закрыть глаза, как перед ним во мраке обрисовывался светложелтым пятном неправильный продолговатый пятиугольник. По ночам он наплывал на него из темноты. Иногда даже на свету — то на фоне неба, то на какой-нибудь стене — он начинал мерцать у Васи в глазах — косое, вытянутое в длину очертание того пролома в копорской крепостной стене, через который он пристально, до боли вглядывался в даль во все долгие, бесконечные минуты перед боем.

Пролом этот был пробит довольно высоко, в верхней трети стены. Заглядывать в него можно было, либо встав ногами на выступ одной из плит, либо же вжавшись в развилину росшего возле самой стены дерева.

За проломом, прямо внизу, зеленел очень глубокий овраг. Ручьи вырыли его здесь в незапамятные времена, а люди семьсот лет назад углубили, превратили в оборонительный ров. По той его стороне между ольховыми деревьями пробирались теперь другие люди: вон ближе других — лесник наш давешний… Вон — Короткий, вон — тот, Гаврила, из Ямбурга… Стрелки, переданные Федченкой по приказанию комбата командиру роты Каптереву, рассыпавшись, устраивались там.

Дальше за ними расстилалось широкое плоское поле. Серая дорога тянулась по нему наискось. Она то вилась по холмам, то исчезала в лощинках между ними. Там и здесь ее закрывала невысокая, по колено, озимь; узкие крестьянские полосы — одни прямо, другие косо — шли по всему полю.

Тихое небо поздней весны, чистое, без единого облачка, накрывало эту мирную даль, ложась краем на лес. Вокруг стояла тишина. Но эта-то тишина и была враждебной, подозрительной, опасной… Как раз оттуда, из этого леса, каждую минуту мог показаться враг. И Вася, до боли, отчаянно морща лоб, вглядывался в эту мирную даль. Нет. Все было пусто. Пусто — пока!

Левее Васи в полуразрушенной стене, в небольшом углублении, выдолбленном за сотни лет ветрами, стоял «максим», замаскированный, прикрытый спереди и сверху большими ветками бузины.

Косясь в ту сторону, Вася видел лежащего на животе около пулеметного станка Стасика Гусакевича, наводчика. Стась то и дело оборачивал в Васину сторону живое свое сероглазое лицо, ухмылялся, подмигивал. Стась был остряк, балагур; он одновременно хотел и подкрепить, ободрить Васю и, наоборот, получить от него ответное одобрение. Фуражка его была перевернута задом наперед, чтобы не мешал козырек. Из-под околыша выбивались светлые ухарские кудри.

Петр Шарок, вечный помощник наводчика, то присаживался на корточки, то опускался на одно колено поближе к Васе, за бузиновым кустом. Он хлопотал над коробкой с патронной лентой. Много таких суставчатых лент пропустили за время войны его цепкие мужицкие руки. Вася видел то полы его шинели, то серую мерлушку маленькой папахи… Третьего, Бароничева, пришлось поставить на подноску патронов из учительского тайника: запас лент хранился там в куче щебня, в глубоком подвале той башни, что стояла правее ворот.

Каждую минуту Бароничев продирался оттуда сквозь крапиву и сныть с новым зеленым ящиком в руках. Недалеко от «максима» на земле стояло ведро с водой, большой подойник с носиком. Девушке, Марусе, поручили ведать этим делом: вода, конечно, понадобится, ствол наверняка должен перегреться. Правда, Вася несколько раз сердито сказал ей, чтобы она уходила прочь… Опасно… Но тут девушка вдруг огрызнулась, проявила некоторую недисциплинированность.

— Нэт, нэ уйду, начальник! — не очень почтительно сказала она, блеснув зубами. — Нэ надо так сказать: уйди! Наш папа там… Мария — здесь… Нэ уйду!..

И Вася примирился.

В пять пятнадцать девушка вернулась с крайней северной башни, с той, что стоит на узком мысу холма и делает всю крепость похожей на старый корабль с высоко поднятой рубкой.

— Уходят, уходят наши… Много. Телеги есть много. Туда… За переезд…

Отсюда, снизу, отступления не было видно. Но ветер время от времени доносил нестройный гул: тарахтенье колес, понуканье, крики… Сколько их там? Когда они уйдут? Успеют ли?

Васино сердце билось. Самого Васю била мелкая злая дрожь. И внутри него, и вокруг, снаружи, что-то накапливалось, росло, напрягалось. Что-то близилось и собиралось над ними: вот-вот лопнет. И — ничего не поделаешь: людей мало, надо быть сразу за командира и за дальномерщика-наблюдателя. Надо следить, следить, внимательно следить. Надо вглядываться до боли в глазах, до ломоты во лбу в эту деревенскую даль, такую мирную и такую враждебную. Нужно не пропустить, когда они появятся — там, возле далекого сизого леса… Надо поймать момент…

Но это ему, конечно, не удалось; не удалось потому, что и не могло удаться: расстояние было слишком велико. Только в тот миг, когда ближний красноармеец там, за оврагом, резко обернувшись, закричал в крепость что-то неслышное, когда вдруг, сразу, прерывисто, горохом по кустам побежала торопливая, сбивчивая дробь винтовочной стрельбы, когда высоко в воздухе над старой крепостной стеной точно свистнул маленький, но хлесткий кнутик и первая вражеская пуля, чмокнув, подняла над камнями легкий вихорек пыли, — только через мгновение после этого Вася увидел их там, вдали. Маленькая черная кучка высыпала из леса на дорогу. Почти тотчас же она растеклась горсточкой муравьев во все стороны.

Крошечные далекие фигурки, еще чуть видимые, но уже ненавистные и опасные, бросились врассыпную по ржи…

Тот, кто бывал на фронте, знает, как трудно, почти невозможно для участника боя в подробностях и деталях вспомнить все, что он видел и делал в этом бою…

Это — как лавина, как обвал снега в горах… Бои, наступления готовятся обычно долго, невыносимо долго порою. И пока протекает такая подготовка, время, для всех ожидающих начала, то растягивается, то сплющивается. Каждая малая минута превращается в вечность, а все они вместе мчатся мимо, словно бешеный поток. Щеки людей горят, дыханье спирается. Сердца, кажется, готовы разорваться от напряжения. Ну!.. Ну, скоро ли! Скоро ли наш черед? Когда же мы?

И вдруг — точно все взорвалось вокруг…

И тогда уже — как раз наоборот. Каждое отдельное мгновение мелькает теперь мимо, точно искра в ночи, уносимая бешеным ветром. Зато все они, взятые вместе, вся их неистовая совокупность, растягиваются на долгий, на бесконечный срок…

Военный историк, изучая свои аккуратные схемы, сличая и сопоставляя десятки свидетельских показаний, сможет впоследствии нарисовать точную картину самой яростной схватки, обнаружить и в ней действие строгих законов, отличить причины временные и случайные от тех, что действуют постоянно.

Но не рассчитывайте на рассказ человека, только что вышедшего из боя. А что он видел в этом бою, да еще в современном, пулеметном, где на пространстве одной минуты умещается несколько сотен смертей? Ничего он не видел. Или, быть может, — все! Теперь у него в памяти остались только несвязные обрывки, клочки… А как тогда все было ярко, страшно, весело и гордо! Казалось — каждая секунда выжжет в мозгу свой неизгладимый, вечный след, точно каленое железо… И вдруг — ничего не осталось… Как же так?

Минуту тому назад все было еще совсем тихо. Потом Вася скомандовал:

— Огонь! — и сам не узнал своего голоса.

В тот же миг сухой, безнадежно-мертвый звук пулемета отгородил их от всего мира, точно удручающе ровный и частый железный забор.

И вот теперь, как разрозненные картинки, перед ним встают совершенно разные вещи.

Вот гребень оврага напротив. Он весь ощетинился невидимой острой бахромой винтовочных выстрелов…

Вот дрожащий, дымящийся, пришедший в исступление пулемет. Стась Гусакевич вцепился в ручки затыльника. Локти его крепко стоят на подложенной дернине, губа закушена. Большими пальцами обеих рук он с силой вдавливает в тело затвора пуговку, гашетку, и холодное железо постепенно теплеет у него под пальцами. Петр Шарок стоит рядом на коленях. Он бормочет что-то невнятное. Он побледнел, но руки его точно, бережно и быстро, без всяких задержек, легкими толчками подправляют бегущую в приемник ленту.

Очередь! Так-та-та-тах-та-та-та… Пошла!

Далеко впереди, на полевой дороге, среди ржи, Вася видит легкие дымки рикошетов. Они быстрым веером рассыпаются по холму, ударяют прямо в цепь противника… Что? Уже?

Да, Шарок тронул плечо Стасика. Значит, сотая пуля ушла. Залегли, подлые? Нет, нет, опять встают. Эй, огонь! Трах-та-та-тах-трах-та-та. Очередь! Очередь! Очередь!

Пулемет в Копорской крепости оказался совершенной неожиданностью для наступавших «ингерманландцев». Идя от Ивановского, они думали с хода ворваться в деревню. Они вышли на открытое пространство плато довольно большой массой. Минуту спустя они снова отхлынули в лес.

Почти тотчас же по дороге из лесу карьером подоспели двуколки с двумя пулеметами. Ага! Пулеметы и с их стороны. Дело! Солдаты в странной разномастной, но чаще всего американской форме, обутые одни в канадские тяжелые ботинки, другие в самодельные финские поршеньки-раяшки, бросились устанавливать их в ямах, давно нарытых у леса печниками в поисках глины.

Под прикрытием их огня в наступление пошли еще три цепи.

Вася видел все это не очень ясно. Зато он видел другое.

Маруся Урболайнен торопливо налила из ведра воды в кожух «максима» и отошла в сторону за стену. Вася опять закричал:

— Огонь, Стась! — И переменил прицел.

Винтовки из оврага били часто, торопливо, перебивая друг друга. Били пачками. «Максим» снова заработал. И вдруг он смолк. Что? Что? Стась!

Стась Гусакевич резко отпрянул назад. Он схватился за руку, упал на бок и, подминая под себя высокую траву, покатился вниз в крапивные заросли…

— Ой! Ой! Ой, как же?.. — тоненько, испуганно ахнула, бросаясь к нему, девушка. — Ой, что это?

Вася не мог, не имел времени вглядываться в то, что там произошло. Или, может быть, он видел все это, но не успел понять. Он кинулся к «максиму», перескочил через коробки патронов, упал ничком…

И вот он уже лежит на острых мелких камнях, упираясь локтями в дерн. Перед ним дрожит косой зеленый щиток. В ладонях отдается неистовое биение металлической рукоятки. Ушам больно от непрерывного грохота выстрелов, от металлического судорожного стука бешено мотающейся справа ручки. Сколько времени это продолжается? Полчаса? Два часа? Три? А может быть, пять минут?

Далеко-далеко за щитком по зелени озимого поля бегут люди. Сколько их? Много! Цепь!

Затыльник с легким усилием пошел книзу.

— Петя, ленту!

Лента щелкнула, пошла. Огонь! Огонь!

Кожух сразу же нагревается. Воздух над ним, как в жаркий день над песчаной лужайкой, начинает водянисто дрожать. Цель — эти люди там — расплывается, тускнеет… Из пароотводной трубки валит пахнущий маслом пар. Сквозь затвор прорываются в лицо кислые горячие газы. Ага! Ага! Сбил! Ложатся. Побежали назад, за холм. Передышка!

— Воду! — яростно командует Вася.

— Эй, ведро! — оборачивается Шарок. — Да куды ты, дура, лезешь? — вырывает он подойник у девушки, толкает ее назад. — Убьют!

Он становится у пулемета на колени. Он выпрямляется, цедит бережно, боясь перелить. Убьют? Ничего! Не впервой! Так он цедил эту воду в четырнадцатом году в Восточной Пруссии, в пятнадцатом у Черновиц, в шестнадцатом в Румынии…

И вот опять нечеловеческий размеренный грохот.

Сколько времени прошло? Долго ли продолжался этот совсем особенный бой? Ни Вася, ни его «номера» ничего не знали об этом.

Они определяли время не по часам (единственные часики Гусакевича были вдребезги разбиты пулей). Они на глаз прикидывали его — по числу пропущенных патронных лент, по ведрам воды, которую теперь носил, отмахнув свободную руку, выпучив глаза, черномазый, быстрый на поворотах Бароничев (девушка ни на шаг не отходила от раненого). Время уходило, расплываясь, вместе с легкими клубами пара из пароотводной трубки.

«Хорошо, что стена! — думал лежа Вася. — А то бы нас живо по пару нашли!»

Васины руки устали от постоянного давления книзу на затыльник «максима». Ныли мускулы в предплечье. Закусив губу, весь черный от пороховых газов, он не давал цепям противника преодолеть пологий лысый холм там, на поле.

На холме стояла невысокая кривая ракита. Вася отлично пристрелялся по ней. Петр Шарок говорил ему; «Ну!», как только первые «ингерманландцы» показывались на этом возвышении, и секунду спустя Вася нажимал гашетку. Теперь на траве под ракитой — там и здесь, еще левее — темнели неподвижные пятнышки: эти уже не встанут!

Особенно много таких пятнышек виднелось ниже по холму; их было там, может быть, два или три десятка. Вася не знал, почему они там скопились, а дело было просто: в этом месте пробивался родник, размягчивший, раскиселивший почву своей ржавой водой. Ноги сразу вязли в трясине, человек задерживался, начинал биться, как муха на клейкой бумаге. Пули срезали его. Но Вася этого не знал.

Не знал он и того, что ротмистр бывшего Сумского гусарского полка барон Киорринг, наблюдавший с адъютантом с опушки, как невидимый пулемет выбивает его солдат, сделал брезгливую и досадливую гримасу. Он нервничал. Адъютант впился в него глазами.

— Ах, чёрт их дери! Эта игра… не стоит свечек, — с деланным спокойствием сказал ротмистр, лениво переступая желтыми крагами, не глядя адъютанту в глаза. — Чёрт их… Может быть, у них вся стенка той руины утыкана пулеметами?.. Мне каждый штык дорог. Карту!..

Он прищурился на поднесенную десятиверстку, точно такую же, какая была у Васи. Тот же самый лист — 26-12-41.

— Эх… Как бы это было миловидно… хватить отсюда в их тыл. Э, да плевал я на это Копорье… Только время потеряли… Придется наступать сюда! Что это? Кер… Кербу… Кербуково? Заозерье? Воронино? Пусть отходят в лес. Первому взводу с полчаса вести перестрелку…

Засевшие в крепости бойцы вдруг почувствовали, как огонь со стороны неприятеля стал слабеть.

Потом он прекратился.

Это, однако, не обрадовало их: похоже было, что противник передумал, решил окружить крепость, ворваться в нее с тыла. А тогда — конец! Тогда — все кончено; надо бы отходить, пока не поздно. Но ведь сигнала-то не было?

Да, обещанной Абраменкой ракеты никто не видел. Конечно, очень вероятно, что ее просто не успели в суматохе пустить. Или забыли. Или еще что-нибудь случилось. А может быть, она и была, да ее просто проморгали, проворонили? Да, но так ли это?

Пока работал пулемет, пока вражеские цепи мельтешили там, за оврагом, пока дело сводилось к одному: эх, только бы не заело, только бы стрелять, стрелять, стрелять, — тогда все было просто, ясно. Сейчас все сразу как-то ослабло… Ох, какая усталость чёртова… Нет, надо тотчас же решать. Дожидаться нечего. Надо отходить!

Петр Шарок, прильнув к пролому, помахал в овраг пустой лентой. Человек восемь стрелков появились в крепости минут через пять. Двое были убиты, четверо ранены и ушли вниз по ручью.

— Н-ну, начальник? — спросил, как только пришел, лесник Урболайнен. — Ну! Самосильно постарались, брат. Что дальше делать будем?..

Вася взглянул на оставшиеся ленты. Их было три, те, которые сняли с раненого Гусакевича. Три. Это немного. Оставаться совсем без патронов, конечно, нельзя: мало ли что еще случится. Надо отходить. Да, но куда? Кто теперь там, в самом Копорье?

Кто-то тихонько тронул его за локоть. Девушка!

— Пойду на деревня?.. — вопросительно сказала она, смотря ему в лицо. — Буду поглядеть, как там есть дорога… Надо влезать на стенку. Буду помахать немного…

Дорога оказалась свободной. На деревенской улице никого не было. Кое-где кудахтали оставленные хозяевами растерянные куры. Несколько собак, уже по-волчьи поджав хвосты, с каждой минутой дичая, принюхивались к удивительным новостям, которые до них доносил ветер; одна, рыженькая, коротконогая, успела перебежать через овраг. Она спешила туда, к тому холму, к болотцу, на котором лежали теперь в своих американских френчах, в финских раяшках убитые «ингермаиландцы».

Перед постоялым двором, что на правой руке от дороги, есть в Копорье нечто вроде маленькой площади.

Дойдя до нее, Вася Федченко остановил свой крошечный отряд.

Высокие старые стены безмолвно смотрели на них сзади. Красноармейцы удивились было задержке (поторопиться бы!), но потом поняли: объяснять хочет!

Стась Гусакевич, бледный, стоял, опершись здоровой рукой на плечо девушки. Глаза его болезненно блестели. Еще двое в отряде были перевязаны: у одного — голова, у другого — тоже рука.

Вася вдруг задохнулся. Все сразу нахлынуло на него — и отец, и комбат Абраменко, и желтая дверь на заводском дворе с надписью «Комитет комсомола», и сухой стук пулемета, и давешний старик-учитель.

— Товарищи! — звонко закричал он. — Долго разговаривать некогда. Мы боевое задание выполнили до конца… Надо было бы, еще держались бы…

Вася остановился. Копорский замок вдруг попал ему на глаза.

— Вот, товарищи, — еще звончей, еще жарче заторопился он. — Видите этот замок? Учитель мне сказал… Семьсот лет назад деды наши и прадеды защищали его от врага. Сколько костей их тут, в этой земле лежит? Если они, прадеды, Русь сберегли тогда, неужто мы нашей советской земли не обороним? Неправда, обороним! Пускай покуда нахрапом берет. Вернемся!

— Верно, верно, Вась! Правильно, товарищ начальник! Пущай не радуются, гады! — зашумели бойцы. — Веди к нашим! Вернемся!

Вася перевел дух. Дорога, пустая, свободная дорога, сбегая по склону Копорского плато, уходила в лес. Там, за лесом, были свои, красные, а до леса на ней никого не было. Не было потому, что взвод пулеметчика Федченки исполнил в этот день свой долг.

Историки гражданской войны потратили немало тщетных усилий, чтобы восстановить во всех деталях картину «дела у Копорского замка». Трудно себе представить, как быстро изглаживаются из памяти людей подробности даже совсем недавнего прошлого.

Историкам удалось установить очень немногое.

Пулеметчик, имя которого осталось неизвестным, засев за старинными замковыми стенами, несколько часов метким огнем задерживал наступление значительных отрядов белых. Не преодолев неожиданного сопротивления, «ингерманландцы» решили, повидимому, обойти Копорье по нагорью. Во всяком случае, наш рабочий отряд, подошедший сюда сутки спустя, нашел деревню и крепость свободными от чьих-либо войск, а поле к западу от нее покрытым трупами неприятеля. Лишь через несколько дней местечко было занято белыми, а примерно через месяц снова освобождено нашим наступлением…

Историкам хорошо известно все это. Им теперь совершенно ясны общие контуры тогдашних событий: какими планами руководствовались белые, чем намеревались красные войска воспрепятствовать осуществлению их замыслов, с чего начиналось и каким разгромом закончилось пресловутое «майское наступление генерала Родзянки».

Однако от них зато скрыто другое: дымка времени навсегда окутала детали, частности, саму горячую, живую плоть тех дней.

Откуда им узнать, как именно расположил в то утро своих товарищей Вася Федченко и что переживали эти люди, вглядываясь в поле боя?

Что вскрикнул раненый Стась? С каким удивительно хорошим доверием смотрели бойцы на своего совсем молодого командира, и как — чуть не до задыхания, почти до слез! — он, этот командир-мальчик, вдруг полюбил их? Как верил он им, молодым и пожилым русским, карелам, белорусам — горсточке сынов советской страны?

Откуда узнать ученым летописцам про звонкое верезжанье стрижей над старыми башнями замка, про то, как отсвечивали теплой бронзой волосы Маруси Урболайнен, склонившейся с ведром над пулеметом, как лилась в кожух и закипала принесенная ею вода?

Нет, им уже не видны эти «незначительные частности». Но именно их, прежде всего их видели перед собой, переживали, запоминали, казалось, на всю предстоящую жизнь, и Вася и его соратники.

Общего они еще не могли окинуть взором; общее еще ускользало от них. «Частное» же шевелилось, жило, трепетало перед их глазами… И, вероятно, самым трудным было бы для них правильно учесть, по достоинству оценить их собственную роль, их вклад в великое всенародное дело. Хотя, говоря по правде, у них не оставалось времени заниматься этим. Едва держась на ногах от усталости, они пересекли в ближайшие дни болотистые леса к востоку от Копорья и подошли после долгих и нерешительных блужданий близко к нашим частям, стягивающимся на рубеж речки Коваши.

Фенечке Федченко двадцатого марта стукнуло тринадцать лет. Ее лучшей деревенской подруге, бабке Домне, исполнилось сто семь еще прошлым летом. В Успенском посту.

Если у бабки Домны люди спрашивали, сколько ей лет, она сердилась.

— Да что я, человек хороший, подрядивши тебе их считать? — басом отвечала она. — У бога и сто лет за одни сутки. Я тебе не березов пень: по колечкам годов не узнаешь… Живу сама и помру, никого не спросясь!

Самые древние старики округа соображали впрочем:

— Ой, стара! Надо быть, она еще при французе родивши. Когда Москва горела!

Но даже этих стариков, взглядывая на них из-под ладони, против солнца, бабка снисходительно звала — кого «сынком», а кого «внученькой»…

Бабка Домна знала, с какого болотца и в какой именно день и час надо собрать тройчатые упругие листья вахты, чтобы лечить ими лихорадку. Она умела, насушив мешочек Ивановых червячков, натереть потом ими ладони, погладить красное, точно отпечатанное на теле, пятно страшной болезни «рожи» и «снять ее как рукой».

Если бабка Домна в жару, в засуху, в зной и пыль выносила и ставила к ночи под стреху крыши старую квашню — все знали: завтра неминуемо будет ливень, с крыш струями потечет мягкая дождевая вода.

Если она, захватив с собой лубяной кузов, вдруг направлялась в лес за «земляницей» или за ежевикой, — полдеревни пускалось по ее следам. И все-таки всегда она приносила больше всех.

За свои сто семь лет бабка Домна научилась замечать то, чего другие не видели. Зимой она подходила к березе у Петрова дома и вдруг останавливалась прислушиваясь. По углам изб еще трещал лихой, белый мороз; на юге — к Баранову, к Заполью — холодно горела синим и красным огнем огромная студеная звезда, а бабка Домна уже говорила соседу:

— Василий! Ты что? Ты, никак, это в город завтра ладишь? На подрезах бы сани запрягал. Слышь, лес зашумел как? Шу-у! Ш-у-у! Вода будет, ростепель!

И сосед покорно заводил под поветь дровни, выкатывал подбитые железом санки. Сказала бабка: «вода», — воде и быть.

Весной она приходила из лесу, садилась на камень у ворот и бормотала.

— Фень! Федось. (Ее дочку, Фенечкину бабушку, тоже звали Федосьей.) Пробежи, матуш, по деревне, скажи мужикам: жито сеять пора. Вон ходила по Филиному лугу, все лапти обжелтила: зацвел ленок кукушкин-то. Пора. Пускай сеют.

И наутро лучшие хозяева выезжали сеять.

— Бабка Домна зря не скажет!

На дороге ей кланялись ниже, чем попу, почтительнее, чем фандерфлитовскому управляющему-немцу. А за глаза окрестные жители — вяжищенские, ведровские, смердовские мужики — уверяли без тени сомнения:

— Кто? Домна-то? Ну, брат, наша Домна — уж это законная ведьма!

И если прямо сказать, так Фенечке это нравилось, было приятно, лестно где-нибудь в городе, в школе вдруг признаться подруге на уроке геометрии:

— А знаешь что? У меня прабабушка-то — ведьма. Правда! У нее в кладовке вот такая банка язвиного[22] жира. Она им раны лечит. Она в лесу змею найдет, берет прямо рукой. Подержит, поглядит и опять отпустит. Скажет: «Ну, ползи, ползи, лукавый! Не греши до утра!..»

Феиечка в девятнадцатом году была среднего роста смуглой девчонкой с двумя тугими косичками на затылке, с белым пробором среди туго стянутых блестяще-черных волос, с той мгновенной сменой выражения на смышленой глазастой мордочке, которая бывает свойственна только тринадцатилетним умным и живым девочкам. Длинные, нескладные руки и ноги ее мотались, куда им вздумается, без передышки, как у деревянного прыгунчика-паяца. Настроение менялось поминутно: вот пригрустнула, а вот уже взвилась и помчалась невесть куда. Коза, воструха, дедушкина любимица! Старик Гамалей, и тот бывало постучит согнутым в крючок профессорским пальцем по ее глянцевитому темени:

— Ох, бойка! Ох, сорванец-девица!

Вовочка же Гамалей немел в ее присутствии; он хоть и конфузился, но не отходил от нее ни на шаг, как привороженный. И сколько раз бывало, если она разобьет, вихрем повернувшись по комнате, что-нибудь там, в Пулкове, Вовочка с глазами, полными слез, мужественно стоит за нее в углу.

— Ну, я же, я разбил. Я сказал же, что я!

Тот же Петр Аполлонович Гамалей, как-то, призвав на помощь тетю Грушу, Вовину няню, сел и сосчитал, сколько у бабки Домны потомков — детей, внучат и правнуков. Вышло — всего было 108 человек, а в живых осталось семьдесят три. Петр Гамалей долго крутил носом, качал головой: «Астрономические цифры!» — сказал он наконец.

Бабка Домна ходила согнутая почти вдвое, опираясь на суковатую вересковую палку. На подбородке у нее росла реденькая, но курчавая борода. Нос лежал совсем на губе. Волосы от старости стали необычного, не поймешь какого цвета.

И все-таки, как это ни странно, было одно, что делало Фенечку до неправдоподобия похожей на прабабку: глаза! У обеих были совсем одинаковые глаза — глубокие, невозможно черные.

«Ай, ну и глаза у ребенка! Не простая жизнь с такими глазами человеку…»

Соседки говорили так Евдокии Дмитриевне, и она сама с недоумением разглядывала порою Фенюшкины глаза. Да! Вот уж наградила бабка Домна правнучку…

Двадцать четвертого мая (Фенечка отлично знала, что в этот день по-настоящему было уже шестое июня, да разве деревенских переспоришь), прабабка и правнучка отправились спозаранку в долгий путь.

Деревня Корпово лежит километрах в восьми к юго-западу от Луги, за старым артиллерийским полигоном. Местность, окружающая ее, довольно своеобразна. Плоские болотистые равнины и песчаные холмы русского севера здесь вдруг кончаются, как отрезанные. По ним проходит с запада на восток гряда возвышенностей.

Вместо привычных сыпучих песков, устланных белым ковром лишайников или поросших душистой сосной, вместо самых обычных кустистых и полевых пейзажиков здесь вдруг начинают громоздиться одна возле другой крутые сопки, то продолговатые, то конусообразные, подобные гигантским муравьиным кучам. Под ногами открываются причудливые ущелья, тут извилистые, точно какие-то каньоны, там глубокие, как воронкообразные провалы. На дне растут огромные ели, а вершины этих столетних деревьев шатаются глубоко внизу, не достигая до половины склона.

Тропинки то встают на дыбы, извилинами поднимаясь вверх, то, наоборот, проваливаются вниз, в овраг, дна которого не видно сверху. Там по мокрым, топким луговинам, покрытым неестественно зеленой травой, текут медленные глубокие болотные речонки Обла и Агнивка. Вода их летом холодна, как лед; зато зимой она теплее воздуха: льда на ней не бывает, и от черных, как чернила, затонов валит тогда, поднимаясь над белым снегом, легкий, прозрачный пар.

Сойдите вниз к реке, станьте тихо. Поверить нельзя, что вы в восьми верстах от пыльной дачной Луги, в ста пятидесяти километрах от огромного города, от Северной Пальмиры! Глубокое, важное молчание окружает вас. С обеих сторон на огромную высоту поднимаются отвесные склоны, снизу доверху поросшие осиновым и еловым лесом. Неширокая полоса неба только сверху заглядывает сюда, и лучи солнца проникают в эту глушь лишь в самый зной, когда оно выше всего стоит на небе. Во всякое же другое время косые длинные тени занавешивают собой извилины долин, оставляя их в неизменном влажном сумраке, иногда теплом и душном, порою прохладном. И эта прохлада еще усиливается бесчисленными холодными ключами; чистые, как серебро, они изливаются на каждом шагу из многометровых толщ красноватого, розового, рыжего и белого девонского песка.

Лес дремуч, долины таинственны, склоны круты. Можно подумать, что это не север России возле Невы, а какие-то дебри тайги в Сибири.

В эту-то сторону двадцать четвертого мая, сразу после Левона-огородника, отправилась с утра Фенечка с бабкой Домной.

Фенечка знала, к кому обратиться за справками о пути в пещеры. Скажи она кому другому о своем намерении одной, без спутников, проникнуть в них, на нее бы так цыкнули… Но бабка Домна… Она не понимала, как это люди могут чего-то бояться в лесу, где и каждый-то кустик — миленький. В лесу да заблудиться? Вот в Луге — дело другое. Там город: ничего не поймешь!

— У, матуш! — сказала она Фенечке. — Да это же близко… Ну! Я там тыщи раз огоничек гнетила. Выйду бывало с большими бабами, отстану; идут-то ходко, мне их и не догнать. А тут дождь, ветер, вот я живым манером через лазею да в печору. Сяду, запалю костерок, пригреюсь… и ладно…

— Ба, а они большие, пещеры?

— Да ведь как тебе сказать?.. А ты надери бересты, да сделай светец, да и иди. Сильно далеко не лазай — чего ты там не видала? Мышов летучих? А так — посмотри…

— Баб, а откуда они взялись? Кто их вырыл? — не унималась Фенечка.

Но на это бабка Домна не могла дать путного ответа. Она ясно помнила, как еще во времена ее молодости, — значит, задолго до освобождения крестьян, — из этих пещер по зимам возили белый песок на стекольный завод в Темные Ворота. Господина Ерохова, купца второй гильдии, был завод. Приезжали мужики на санях по Агнивке, большущие костры гнетили. Прогреют берег и роют песок.

— Но это — тогда, а печоры-то, видать, были и раньше. Кто их знает, верно, они так и спокон веку стоят. Постой! Да вот…

Бабкина память раскручивалась туго… Но как будто ей кто-то говорил в детстве, что раньше, давным-давно, там жили какие-то старцы… Спасались. Или староверы от губернатора прятались… А то еще балбочут, народ там скрывался от литвы, когда война с литвой была… Ой, девк, и верно… И когда француз на Питер-то шел, мужики, сказывали, хлеб туда повозили, животину…

— Бабушка, да нет же! Ну, что ты! Француз на Москву шел…

— Мало ли на Москву. На Москву один, а сюда другой. Только что не дошел… Побили… Ну, да этого-то я уже не помню… А довести — тебя доведу. Туда-то, на Агнивку, не полезу, а доведу до Вельского, покажу дорогу, и бежи одна с богом. Да я с тобой еще пса пошлю, Ореха. Велю, чтоб без тебя назад не шел. Все тебе со псом веселее…

Двадцать четвертого они вышли втроем: бабка, Фенечка и пес Орех, будто бы на болота к Лесковскому большому озеру за целебной болотной тразой вахтой, за крушинной корой.

Фенечка скакала козой по обочинам дороги. День заводился прекрасный. Из-за деревни пахло мокрым цветущим клевером. Сырые южные стены и кровли изб дымились после дождя, высыхая. У крайней избы толпилось несколько мужиков. Они читали и обсуждали какие-то бумажки, налепленные на бревно, бумажек было две. Они ярко горели под веселым летним солнцем. Мужики щурились, устраивали над ними навесы из картузов и громко вслух читали:

«Мобилизовать членов партии… и всех мобилизованных по губерниям Петроградской, Новгородской, Псковской, Тверской… направить в распоряжение Западного фронта… в помощь Петрограду…»

— Вот это праведно! — донесся до Фенечкиного слуха высокий, пронзительный фальцет дяди Пети Булыни. — Власть коммунистам, так и на фронт — коммунистов. Это я не спорю… А то что ж это такое?.. Братки мои, с семьдесят девятого года и до девятьсот первого — и всех под гребло забирать? Не хочу! Не пойду!.. И мальцов не пущу! Мне ничего больше не надо. Мне драться больше не за что… Я свое все получил…

— Дурной! — загудел тотчас же, перебивая его, другой голос, басистый, дядин Пётрин. — Чего треплешь зря? Слыхал, где белые? За Плюсой… Неделя ходу — и у нас. Плевать, что ты побогаче. Все одно шомполов попробуешь. Получишь за Вельскую, за Надежды-Карловнину пустошь… Вот в воскресенье в Луге на станции беженцы говорили… от Изборска… ото Пскова… Так там…

Эти споры вспыхивали теперь каждый день — на сходках, на завалинке, на дележке полос — всюду. Кто победнее — одно кричит, кто побогаче — свое гнет. Но ни Фенечке, ни бабке Домне недосуг было сегодня слушать эти споры. Солнце стояло уже над лесом, битые окна в домике на пустоши Надежды Карловны, Вельской барыни, горели огнем: надо было торопиться.

Прабабка и правнучка прошли с километр тем большаком, который ведет из Луги на Гдов; потом они свернули запутником, проселком направо. Бурый с белым, глухой и бесчухий от старости, но умный, как человек, Орех бежал впереди них, возвращался, глядел бабке в глаза, снова пускался в путь, точно говорил:

— Ага! Так, так! Понял!

У перекресточка над поросшим ольхой краем оврага он обождал их, сидя на хвосте, как будто и верно узнал, что тут росстани, разлука.

Бабка Домна остановилась, поглядела из-под руки на все четыре стороны. Хорошо! Приволье!

— Ну вот, Федосеюшка, слушай… Гляж!

Она подробно объяснила Фенечке всю дальнейшую дорогу.

— А ты, пес, — строго выговаривала Орешке старуха, будто он и впрямь был человеком, — ты с ней иди. С ней, с ней! Я одна поплетусь. Ее слухай! Она тебе теперь хозяйка. Береги ее. Хырчи на всякого… Кинь ему корочку-то, Фень.

Феня бросила корочку. Пес, виляя круто загнутым бубликом хвоста, сидел перед ними, весь дрожа от напряженного желания понять. Он часто мигал белесыми глазами, скалил зубы, уморительно морщил лоб и, наконец, прыгнув, лизнул Фенечку в самый нос. Патом они разошлись. Бабушка, опираясь на свой костыль, скрылась за кустами. Фенечка стала спускаться влево и вниз по круто выгнутой, глубоко прорезанной в земле дорожке. Орех пометался, поскулил, кидаясь то за бабкой, то за внучкой, но в конце концов шариком тоже покатился вниз.

Почти тотчас же Фенечке стало страшновато. Снизу, из долины, веяло холодком, слышалось неясное журчанье. В папоротнике скакали лягушки. Золотая иволга молнией пронеслась над дорогой, взвизгнула: «Фиу-тиу!», крякнула, точно подавилась на лету, и исчезла.

Но бояться было стыдно. А кроме того, вот Вовка скоро приедет, вот ужо она ему нос утрет. И ему и Женьке!..

Потряхивая косичками, помахивая срезанным прутиком, обчищая с него кору, Фенечка сбежала вниз. Лохматая гора поднялась за ее спиной, отрезала ее от живого мира. Хорошо еще, что Орешко тут!

Внизу была речка и лежащий прямо на воде мостик. Орех, умильно глядя на Феню, громко лакал воду. Феня перешла мост.

Справа и слева виднелась теперь плоская зеленая долина Облы. Лес с обеих сторон стоял ровной стеной. Кое-где серели стожки прошлогоднего сена. Дорога перебежала сочную муравчатую лужайку, какие бывают в сказках; огромные деревья, не то осокори, не то дубы, росли над ней. Потом она полезла в гору.

Пыхтя и упираясь руками в колени, Фенечка выползла наверх. Там оказался небольшой лесок на плоском месте и опять бесконечный спуск, точь-в-точь похожий на первый. Когда он кончился, Фенечка совсем было струхнула. Внизу опять был такой же мост, лежащий также прямо на воде. Орех опять лакал воду; вправо и влево снова уходила обросшая лесом долина, и вдалеке на ней там и сям серели такие же самые сенные одонки, похожие издали на рыцарские шлемы. Ай, да что это? Неужто вернулась назад?

Однако, присмотревшись, Феня заметила, что в этом лесу по краям оврагов было куда больше черных елей. Долина тут выглядела уже и глубже, речонка (ее и звали Агнивкой) мельче и извилистей. А влево над ней поднималась удивительная гора совершенно правильной формы, точь-в-точь круглый, островерхий ламповый колпак, до маковки заросший густой осиной. Про эту самую гору бабка ей и говорила. Гора была — знак, Фенечка шла верно.

За мостиком дорога опять поползла вверх, потом вырвалась из леса на веселый залитый солнцем пустырь. Тут была густая трава, целое море цветущей земляники (вот куда ходить-то надо!), пышные букеты папоротника в березовых кустах. Все это уже успело прогреться; от всего клубами валил горячий пар вчерашнего дождя, шел банный, лиственный березовый дух. Вдруг начали куковать сразу четыре кукушки: не узнать, которую и слушать. Потом — тоже вдруг — набежала облачная быстрая тень. Потом закружился с жалобным писком маленький ястребок. С дороги, скользя, поползла в траву серо-коричневая веретенница, медянка. Фенечка воспрянула духом. Итти стало веселей. А Орех — смешной! — видно, и впрямь знал, куда надо, — бежал все вперед да вперед…

Но вот кусты поднялись выше, потом стали еще выше и превратились в лес. Фенечку разом обступила глушь, огромные толстые стволы, мохнатые лапы над головой, космы белых лишайников над ними. Дорожка здесь прижалась к краю обрыва. Местами сквозь ветви елей Феня видела влево, глубоко под собой, речную долину, загогулины, которые выписывала по ней Обла, мохнатые шапки гор на том берегу. И вот эти стволы, похожие на колонны, этот важный хмурый шелест наверху над головой напомнил Фенечке картинку из Вовкиной книжки «Приключения доисторического мальчика». Она сразу вообразила себя маленьким Крэком, изгнанным из родного пещерного селенья, бредущим по неведомым дебрям. Ей стало жалко Крэка. Но и завидно. Она вообще завидовала мальчишкам. Мальчишкам всегда интереснее. Им можно на кого захотят учиться. А тут… Вот вчера: только она сказала, что хочет стать ученой, путешественницей, как на нее взъелись…

А Валерия Карловна, так та постоянно говорит, что нечего ей мечтать — не мальчик… И тут же вспоминалось, как Валерия Карловна подойдет, крепко возьмет за локоть тонкими, острыми пальцами, сухо заглянет в глаза и надменно так произнесет:

— Эта Аграфенина внучка — все слишком! Слишком умна. Слишком бойка. Слишком хороша собой…

Не додумав, Феня вдруг остановилась, «Что это? Никак пришла?»

Да, все было так, как говорила бабка: дорожка перед ней разветвилась на две. Слева поднимался высокий, в два раза выше Фени, еловый пень, косо сломленный ветром. Справа, за можжевеловым подседом, намечалось как будто болотце. Орех, выжидательно оглянувшись, стоял поодаль впереди, на пригорке.

Осторожно, шаг за шагом, девочка двинулась тогда вперед: не пропустить бы. Да, надо быть, тут: от дороги в овраг круто сбегала извилистая водомоина. Кругом было тихо. Чуть-чуть, еле слышно, где-то бесконечно далеко — тук-тук! тук-тук-тук! тук-тук! — дятел долбил сухостойное дерево. Пахло древним спокойным запахом — смолкой, грибком, вечно умирающей и вечно рождающейся вновь природой. Хорошо, но и жутковато.

Феня вздрогнула. Странная мысль осенила ее. Наверное, и тогда, когда бабка Домна, маленькая, такая же, как теперь сама Феня, прибегала сюда в детстве, тут так же пахло, стояли те же ели, так же гулко стучал дятел… Наверное, и через много лет, ужас через сколько, когда сюда прибежит ее, Фенечкина, праправнучка, тут будет то же самое: тот же запах, тот же ветер в маковках, тот же легкий стук, та же тишина. Сто семь лет прожила бабка Домна!.. Подумать страшно; похоже на этот лес, на эти овраги. Сто семь лет!

Девочка закусила губу. Смуглое худенькое личико ее побледнело от сдерживаемого волнения. Решительно насупив брови, она, хватаясь за скользкие лапы елушек, стала спускаться по почти отвесному скату.

Она миновала одну группу тесно растущих стволов, другую, третью… Слева началась песчаная осыпь. Она обогнула ее и оказалась на дне долины, на уровне речки Облы. Обернувшись, она замерла неподвижно, эта черненькая девочка в красном ситцевом платьице, в грубых городских полуботинках на босую ногу.

Прямо перед ней на десятки метров вверх уходила теперь густо заросшая лесом стена. В одном месте она была открыта; тут, как новая рана на старом теле оврага, зияло желтое пятно обвала. Над ним наклонились пышные кусты иван-чая; из песка, как щупальца осьминогов, торчали обнаженные цепкие корни ближайших елей, а внизу, в плотном желто-белом срыве, виднелось совсем маленькое — только-только пролезть человеку — полукруглое отверстие. Пещера!

Неизвестно, что и как случилось бы, если бы Фенечке в этот момент захотелось закричать от радости, захлопать в ладоши, даже просто позвать Орешка. Но пес сам вертелся тут же. Он угодливо подбежал раньше Фени к входу в подземелье, небрежно заглянул в него, принюхался, чихнул, повилял хвостиком и побежал прочь.

Фенечка тоже подошла к устью пещеры, нагнулась над ним. Ей в лицо повеяло холодным, спертым воздухом. Она побледнела еще больше. Лезть или нет? Но лезть было надо. Хотя бы совсем недалеко. Залезть, нацарапать на стене свое имя и сразу назад, домой… А то девочки засмеют: нахвасталась! А лезть — значит, надо сделать факел, светец. Из бересты…

Феня двинулась вдоль опушки леса в сторону от пещеры: там виднелись березовые стволы. Она надрала белых скрипучих, точно присыпанных самым мелким мелом полосок, вернулась немного назад и, выбрав место посуше, — сырая земля кругом чвокала, ходуном ходила под ногами, — села навязывать бересту на палочки. Она села — от комаров — в самой гуще большого куста, как раз напротив входа в пещеру, и так занялась своим делом, что не заметила, когда подбежал Орех. Вдруг она услышала глухое его ворчанье, подняла голову и сразу же вжалась в землю от страха и неожиданности. Что это?

Собачка, поджав хвост, ощетинив шерсть, стояла на самом переднем краю песчаной осыпи и неотрывно глядела на пещеру, а из пещеры медленно, на четвереньках вылезал человек.

Он вылез и вдруг, увидев собаку, не вставая, замер на четвереньках на месте. «Солдат!» — пугливо подумала Феня.

На человеке были зеленые гимнастерка и брюки, грубые военные сапоги. Он не казался ни слишком необычным, ни слишком страшным — на голове, небольшой, светловолосой — фуражка; но в том, как он остолбенел, заметив Ореха, в том, как он быстро и воровато оглянулся во все стороны сразу, Фенечке померещилось что-то непередаваемо тревожное. Она оцепенела.

Человек медленно выпрямился, прислушался, переступил осторожно с ноги на ногу.

— Со… собачка, собачка! — тихонько зачмокал он. — Тобик, Бобик… Барбос… Поди сюда…

Но Орешка тоже по-собачьи насторожился. «Ну, нет! Никакого этому типу доверия!»

Одно ухо его подозрительно завернулось назад. Он слабо тявкнул и отпрыгнул наверх и в сторону. И вовремя. Потому что человек в гимнастерке внезапно, неуловимым движением схватил что-то с земли и яростно швырнул в собаку. В следующий миг он рванулся было к пещере, остановился, отшатнулся назад, замер на мгновение снова и затем, махнув рукой, торопливо, взволнованно, не оглядываясь, бросился прочь…

Он прошел так близко, что секунду спустя зажмурившаяся от страха девочка почувствовала ясно его запах — кожи, табака, чего-то вроде одеколона, мыла или духов.

Он выбежал на открытую пойму Облы и, не разбирая дороги, брызгая водой, увязая по колено в трясине, пошел прямиком по ней. Дойдя до реки, он перескочил ее по кладке-однодеревке, на минуту остановился, сообразил что-то, потом резко нагнулся и, вырвав из земли кладку, с шумом сбросил ее в воду.

Затем его обращенная спиной к Фенечке фигура стала быстро уменьшаться, уходя все дальше и дальше. Еще минута, и он бесследно скрылся в зарослях опушки.

Девочка затаилась ни жива ни мертва. Осторожно, точь-в-точь как какая-нибудь перепуганная белка или мышонок, она изменила положение тела, переставила ногу, присела на корточки и вдруг стрелой, карабкаясь, скользя, падая, расшибая о землю колени, пустилась вверх по водомоине…

Когда она выкарабкалась на дорогу, сердце ее готово было лопнуть. Но на дороге, над самым оврагом, озабоченно и виновато виляя хвостом, сконфуженно улыбаясь, извиваясь всем своим коротким туловищем дворняжки, сидел Орех.

Вокруг было все так же тихо. Так же пахло хвоей. Так же тенькали невидимые крошечные синички. Так же стучал вдали дятел. Если бы «этот» убил ее там, внизу, бросил в реку, зарыл в песок — легкий стук не прекратился бы ни на минуту. Нет, домой, скорей домой!

Всхлипывая, задыхаясь, Феня кинулась прочь от этих зловещих, равнодушных нечеловеческих мест…

Уже много после полудня, подходя к Корпову по солнечным, открытым полям, между мягкими и низкими стенками идущей в колос ржи, видя знакомый голенастый землемерный маяк, видя соломенные крыши изб, Фенечка вздохнула свободно. И сразу же все то, что с ней случилось, показалось ей совсем не таким страшным.

В самом деле! Чего струсила, дура? Ну, человек вылез? Ну, солдат? На смех поднимут: ага, сдрейфила! И верно — сдрейфила!

Но в то же время радостное, легкое чувство играло в ней: «Спаслась! Спаслась!»

Она с восторгом захватывала на ходу полные пригоршни мягких прохладных ржаных стеблей. Захватывала, гладила и отпускала. Ей расцеловать хотелось каждый камешек, каждый подковный след на дороге.

Препоганый сопливый мальчонка в огромной барашковой батькицой шапке, тетин Катин Андрейка, плакса и ябеда, встретившийся у деревенской ближней лавки, показался ей прямо ангельчиком с картинки. Андрейка, по прозвищу «поварешка», качался и ездил на решетчатых воротах прогона.

— А я уже видел! — ехидно пискнул он, как только Фенечка поровнялась с ним. — А я тебе чего-то не скажу! А к вам дачники приехали!

Фенечка с разгону остановилась, прижала руки к груди и тотчас же далеко, посреди деревни, увидела долговязенькую фигурку с тонкой шеей, в беленькой летней кепочке, в смешных очках, с деревянным самодельным луком в руке.

— Вовочка! — взвизгнула она, что было духу пускаясь туда по сухой теплой улице. — Вовочка! Баба Груня! Миленькие! Приехали! А я-то дура!..

Вова проснулся рано и удивился — где он?

Сверху над ним спускались складки тонкой красной материи, испещренного мелкими цветочками ситца. Складки были пронизаны золотистым, живым светом. В одном месте на ситце отпечаталось несколько солнечных зайчиков, кружков. Они мелко трепетали, играли, жили. Внутри того полога, в котором Вова лежал, виднелись большие пестрые подушки, откинутое одеяло. Пахло свежим сеном. Было тепло. Но материя над его головой временами отдувалась, и снаружи проникала свежая, прохладная струя. Доносилось птичье щебетанье, крик петухов, далекие голоса и еще какой-то негромкий, непрерывный металлический звук, — наверное, отбивали косу.

Да, он был в Корпове, у няни Груши на родине. Он спал «в пологу». Впервые в жизни!

Широко открыв глаза, Вова потянулся. Очень захотелось встать, выскочить, разыскать Фенечку, побежать к озеру.

Но так приятно было лежать и тянуться, тянуться, без конца… Опять закрыть глаза. Опять с трудом раскрыть их. Снова закрыть…

Кто-то разговаривал тихонько тут же рядом, за пологом. Няня Груша и еще кто-то другой…

— Да как же вы это проскочили, сватья? — спрашивал чужой женский голос. — Ах, горюши вы горькие! Говорят, дорога-то перехвачена, у белых. И с Сиверской, и в Дивенской… И во Мшинской…

— Кругом, милая, ехали, крутом! — неторопливо, должно быть прихлебывая что-то с блюдечка, отвечала Аграфена Лепечева. — Такую петлю дали! На Батецкую нас сначала везли… Знато дело, и не трогались бы…

— Аа-а! Вот беды наделали, бесы… Ну, а в Питере-то чего слыхать? Тут, в Луге, невесть чего брешут… Кто говорит — Васильевский остров у англичан уже занятый…

— А ты слушай поменьше, Лена!

— Да ведь как не слушать? И тут-то все как ума рехнулись. Давеча вечером прискакали двое воротенских парней, конных, с Темных Ворот. Пристали: созывай сходку! Ну, сошлись мужики. В чем дело? Те с коней слезли, давай кричать. «Белые, — кричат, — идут, скоро тут будут! Как куда приходят — коммунаров сразу стреляют; которые победнее мужики, тех порют. Землю, какая запахана, подавай назад барину. Который барский лес сведен — за тот деньгами плати. Ждать нечего. В лес всем надо уходить, в партизаны». Да что это, Грунь? Может ли это быть? Не сказки ли?

— Какие ж тут сказки? Так, видать, и есть! — произнесла няня Груша. — Ну и что ж наши мужики?

— То-то оно и есть — что! Крик подняли, шум, чуть что не драка. Петька Булыня да Архипушка Колчин, кто посправней, те — никаким манером. Никуда, мол, не пойдем! Видишь? «Это, кричат, темноворотская голытьба! у них за душой ничего нет, им в лесу любо. Разве, кричат, это мужики? Разве это самостоятельные крестьяне? Это самая нищая безземельная пролетария. И деды их на стекольном заводе в дудку дудели, и у самих всего в кармане — блоха на аркане. Пущай идут партизанствовать, а мы и так хороши…»

Рассказчица сделала остановку.

— Ну? — спросила няня Груша.

— Ну что ж! Конечно, беднота наша взвилась. Пётра Подгорный да Нагорный Петюшка, да Рыжий Степан, да Пашкин парень демобилизованный. Наскочили на Пётру, на Петра Ивановича-то: где сыны? А его сыны, и верно, — не узнай где. Призваны, а не видать, чтоб являлись. Может, и под полом сидят, дезертирничают. Ну, он даже трясется весь, да сказать-то прямо боится. «А ты что? Видел моих сынов? И не увидишь. И не пущу воевать. Будя. Повоевали. Лучше вон на Обле в печорах сгною, а не дам в армию…»

Вова двинул головой. В следующий миг он уже перестал слышать то, что говорили за пологом. Он вдруг вспомнил разговор с Фенечкой: пещеры!

Никогда в жизни он еще не видел ни одной пещеры.

Приехать на дачу под Лугу и узнать, что где-то в лесу, тут же рядом, есть никому не известные, живущие своей таинственной жизнью пещеры! Разве может тринадцатилетний мальчуган остаться спокойным?

Заведя глаза, открыв рот, Вовочка Гамалей вдруг утонул в блаженном предчувствии. Перед ним вырисовывались чудовищной красоты своды. Со всех сторон подступил к нему гулкий красноватый мрак. Миллион опасностей грозил отовсюду.

Няня Груша откинула край полога, заглянула туда хозяйственным глазом.

— Спит, сиротиночка! — жалостливо, нежно сказала она. — Наглотался деревенского воздуха, натрясся в вагоне, вот и спит…

Разговаривавшая с ней женщина тоже оглядела Вову.

— А худенький, тоненький… Ну батька повешен, а матка-то его куды делась?

— А вот, мать моя, тут-то и загвоздка! — понижая голос и снова садясь за стол к окну, ответила Аграфена Лепечева. — Тут и думай, как хочешь. Мать-то его где родила? В тюрьме! Вот его у нее сразу отняли, деду подали. Дед нанял кормилицу да уехал в Питер. А ей что сказали? Этого я тебе, милая, объяснить не могу. Может, сказали — помер мальчик, а может — еще что. Она либо еще жива где, да ни сном ни духом не знает, что у нее сын растет… Вот как тогда делали!..

— Ах ты, господи, воля твоя! — пригорюнилась ее собеседница. — Ну, а дед-то — нешто не знает, где она?..

Няня Груня пожала плечами.

— А кто его ведает, деда нашего, что у него в голове? Не мы с тобой. Ученый человек. Астроном!

Фенечка, преисполненная гордости, шла впереди всех по знакомому уже ей пути.

Народу набралось немало: Валя городская, Танька Пётрина, Коленька, который хотя и прихрамывал, но шел скорее других, и еще один мальчишка из соседней деревни, из Ведрова, уже совсем большой, лет пятнадцати. Его звали Мишей; он непрерывно громко посвистывал и жадно интересовался всем тем, что было наложено в Вовкин путешественнический рюкзак, — заграничным электрическим фонариком, толстой записной книжкой, где зарисованы разные звериные следы, биноклем, компасом. Пускаясь в путь, Вова снарядился по-настоящему.

Фенечка очень удивлялась по дороге; все выглядело совсем иначе, чем три дня назад, когда она шла здесь же, но одна, со стесненным сердцем, пересиливая желание вернуться. Теперь глубокие речные долины звенели от ребячьих криков. Девочки, взявшись за руки, визжа, сбегали вниз, под крутые спуски, поднимали обычный девический писк, перебираясь по шатким мостикам через Облу и Агнивку. Поднимаясь в гору, они заводили тонкими, как комариный звон, острыми голосишками какие-то смешные деревенские песни:

Высокий Мишка шел с небрежной развалкой. Черные штаны навыпуск хлопали его по щиколоткам. Он поминутно делал из дудчатого дягиля длинные суставчатые трубки и, похваливая, пил через них воду из каждой встречной лужи. Все это было слишком заурядно для Фенечки. Ее утешал только Вовка.

Вовка шествовал торжественно и бормотал что-то себе под нос, считая шаги. Иногда, задерживая всех, он останавливался и, священнодействуя, по Сэтон-Томпсону, по Жюлю Верну, глядя через очки, зарисовывал в книжке маршрут, смотрел на компас, опять рисовал. Тогда девчонки, открыв рты, окружали его. Косицы их топорщились от внимания и почтения.

— Часики какие! — ахали они.

— Ай, Вовка, да никак ты землемер?

И Фенечкино сердце, невесть почему, замирало от счастливой гордости.

До места они добрались очень быстро… Лес на краю агнивецкого оврага оказался теперь тоже ничуть не страшным. Он весь был пронизан золотистыми лучами солнца, звонко отзывался на голоса, на шум. Вот и обломанный пень, вот та водомоина… Неужели здесь она, задыхаясь, карабкалась наверх, в полном отчаянии, в ужасе? Чего испугалась, глупая? Какого-то дяденьки в зеленой гимнастерке! Да, наверное, самый обыкновенный человек…

Ребята горошком посыпались вниз. Все то же самое и все — совсем другое. Кусты иван-чая над песчаной осыпью, мокрый луг внизу. Вот тот самый куст ольхи, где она тогда начала связывать свой факел. Вот, белея в траве, лежат и тесемочки срезанной ею бересты… А вот и низенький свод пещерного устья, черная метровая дыра в желтом слежавшемся песке. Вова Гамалей, точно притянутый магнитом, кинулся к ней.

Песчаный обрыв в этом месте образовал неглубокий срез лесистой стены, точно бы зарубку, сделанную гигантской тяпкой. Поверхность среза была мягка, струиста. Но книзу обнажался горизонтально расположенный более плотный слой. В нем и было заметно выходное отверстие пещеры.

Нельзя сказать, чтобы вокруг не было видно следов человека. Всюду на песке валялись полуобгорелые куски бересты, блестели стекляшки, лежала даже одна совсем целая, до половины забитая песком бутылка. Но с каких пор, сколько времени все это тут лежит?

Вова Гамалей пришел в восторг. Как заправский следопыт, он бегло набросал внешний вид входа. Потом он принял на себя командование экспедицией. Вынул из рюкзака фонарик, пакетик с мелко настриженной бумагой (оставлять за собой следы!). Мишка ведровский уже вертел — на всякий случай — и берестяной факел. Но кто захочет остаться дежурить у входа! Всем спускаться вниз нельзя: а вдруг — обвал, а вдруг — заблудимся? Рыженькая Танюшка Пётрина затряслась, замотала головой; ни под каким видом не хотелось ей лезть отсюда, со света, с веселого солнечного тепла, в это мрачное, дышащее холодом и мерзлой сыростью жерло. Ее и оставили сторожем.

В пещеру пришлось спускаться на четвереньках, даже на животах, пятясь ногами вперед. Вовочка, сердито блестя глазами, растолкал всех, полез первый. Когда его голова скрылась под низким желтым сводом, Фенечка замерла. Ей показалось, что вот сейчас вся эта огромная толща земли чуть-чуть дрогнет, осядет самую капельку и раздавит вдребезги маленькое, зажатое в ее пасти существо. Но ничего не случилось, Вовина голова скрылась в темноте. Почти тотчас же его голос, странно измененный резонансом, гулко и басисто, как из пустой бочки, сказал:

— Ой, как холодно тут!.. Ага!.. Вот!.. Встал… Ай, ай, ай!

И Фенечка, оттащив прочь долговязого Мишку, сама нырнула вслед за Вовой.

Ползти ей пришлось очень недолго, несколько аршин. Затем потолок ушел вверх. Она вскочила на ноги. Вова Гамалей стоял посреди высокого и обширного круглого подземелья по площади и по высоте не меньше хорошей городской комнаты. Он водил вокруг пучком света от своего фонарика. Яркий круг, окаймленный радужной полоской, перепрыгивал со стены на стену или, точнее говоря, с одной приземистой, коренастой колонны на другую: все стены вокруг состояли из таких колонн. Между ними во все стороны открывались пять или шесть совершенно одинаковых сводчатых отверстий, дверей. Колонны тускло блестели, точно посыпанные солью. Потолок казался черным, закопченным. Всюду, и по стенам и по своду, можно было заметить тут великое множество белых полукруглых черт, точно бы следов от какого-то тешущего орудия.

Прижав руки к груди, Фенечка ахнула.

— Вовочка, да что же это такое?!

Двое отставших, Миша и Валя городская, минуту спустя тоже появились из тускло светящегося входа. В его конце показалась встревоженная лупоглазенькая мордочка рыжей Танюшки.

— Ребята, только вы долго не бавьтесь! — умоляюще запищала она. — Да! А то мне скучно будет…

Вовка шнырял уже вдоль всех стен, как породистая собака-ищейка.

— Смотрите, смотрите! Мышка летучая спит на потолке! — радовался он, освещая фонариком крошечный бархатисто-черный комочек, прицепившийся к песчаным бороздкам. — Смотрите, как интересно! Комаров сколько на стенах! Рядами сидят! Ну, идемте же…

На секунду стало тихо. Издалека, откуда-то изнутри пещеры, вдруг донесся какой-то однообразный мерный звук — не то далекие шаги, не то невнятное бормотанье. Валя ткнула Фенечку плечом.

— Феньк! Ой! Страшно!

Но мальчики уже пустились в среднюю дверь.

Там, за нею, высилась среди очень высокого зала огромная гора мягкой земли, песку; не то эта земля обвалилась когда-то со свода, не то была откуда-то принесена сюда. Через нее пришлось перелезать, и как только это было сделано, ее горбатое возвышение сразу заслонило последний отблеск дневного света от входа. И уже гораздо яснее — кап, кап! плюх, кап! — донесся ритмический звук из глубины. Где-то плющила, падая, сверху вода.

Ребята сразу смолкли.

— Миха! Ты бумажки бросаешь? — озабоченно спросил Вова.

— Кидаю… — неуверенно ответил Миша. — Может, чаще надо?

В тот же миг Вова почувствовал тихое прикосновение к своей ладони. Это Бекки Тэчер робко взяла Тома Сойера за руку. Светя прямо перед собой фонарем, Вова гордо выпрямился и мужественно тронулся вперед.

Следующий зал походил на предыдущие: та же округлая форма, то же множество сводчатых дверей во все стороны. Создавалось впечатление исскуственной постройки. Что такое? Откуда взялись, как образовались здесь эти странные переходы?

Вова посветил в ближайшую дверь. Опять то же самое. Новая зальца, новые молчаливые хмурые двери. А влево, теперь уже совсем близко, слышался звук падения водяных капель.

Дети подались на этот звук.

— Стой, ребята!.. В лужу ввалился! — оповестил Миша.

Они остановились.

Здесь действительно по полу пещеры медленно-медленно тек куда-то ручей прозрачной холодной воды. Левее на полу возвышались рядами плоские песчаные образования, нечто вроде тех наплывов, какие случается видеть весной на болотистых лугах. И на них сверху, выдалбливая в них маленькие правильные чашеобразные углубления, непрерывно, с задумчивым мелодическим плеском падали тяжелые мерные капли воды.

— Чаши! Пещерные чаши!

Вова опустил фонарь книзу, Мишка мгновенно вытащил свою дягилевую дудку, нагнулся…

— Ребята! — вдруг сказал он дрогнувшим голосом, выпрямляясь. — Тут кто-то есть. Во! Следы! Свежие! В сапожищах…

И Вова Гамалей и Фенечка Федченко, не говоря уже о Вале, почувствовали, как у них по спинам пробежали острые холодные мурашки.

— Фень! Пойдем домой лучше! — пискнула Валя.

В следующий миг, однако, Вовка овладел собой.

— Да нет же, глупости! — закричал он, торопливо вытаскивая из рюкзака свой блокнотик. — Никого тут нет. Может быть, это тот человек, Фенечка, которого ты видела… Это и есть самое интересное. Где следы, Миха? Держи-ка фонарь. Давай я зарисую…

Какой-то человек, может быть, недавно, а может быть, и много лет назад, ходил действительно по этим пещерам в небольших по размеру солдатских сапогах. Ему захотелось пить. Он подошел к водяным чашам, воткнул вот в эту глубокую дырку прут с берестяным факелом, оперся на руки и так, стоя на четвереньках, напился. В десяти небольших ямках, образованных в сером бархатистом песке наплыва его пальцами, теперь уже стояла вода. Следы сапог отпечатались здесь многократно и очень ясно.

Говоря по правде, Вове самому давно уже хотелось поскорее убраться из этого удивительного места. Оставить за собою его потемки, его промозглый шепчущий мрак. Тем не менее он стал на колени и наклонился над следами.

Правый след не представлял собою никаких особенных признаков. Левый след отличался одной пустяковой особенностью: на нем, как и на правом, была прибита по каблуку узенькая железная подковка, но на правом сапоге железка аккуратно обрамляла задок каблука, на левом же она отогнулась, видимо, зацепившись за какое-то случайное препятствие, однако не сломалась, а сложилась пополам и при следующих шагах глубоко вдавилась в кожу. Образовалось нечто вроде кривой римской пятерки или русской упраздненной буквы ижицы.

«Гм! Характерная подробность!» — важно подумал Вовка и тщательно, хотя и торопливо, зарисовал этот каблук. Два винта были в части, оставшейся на месте; два пустых отверстия — в пригнутом куске. Одно отверстие пришлось как раз на сгибе.

Вовка хотел сделать еще какие-то наблюдения, узнать, куда же ведут следы. Но в этот самый миг в глубине пещеры — не поймешь, далеко или близко, — что-то случилось. Может быть, это упала со стены подточенная водой глыбка песка; может быть, какое-нибудь обитающее здесь животное неудачно перескочило через лужу. Так или иначе, до слуха ребят донесся короткий звук: плеск, падение, вздох, стон — кто его разберет, и почти сейчас же с другой стороны долетел жалкий, отчаянный вопль.

В следующий миг все они, толпясь и хватаясь друг за друга, уже мчались через мягкий песчаный холм второго зала к выходу.

Бледные, с бьющимися сердцами, один за другим они выползали на свет.

— Фу! Жара какая!

После пещерного холода их снаружи охватил влажный горячий зной, как в бане. Перед устьем пещеры сидела на корточках испуганная, отчаявшаяся Таня. Глаза ее были полны слез, нос покраснел.

— Что ты, Тань?.

— Да!.. Горазд страшно!.. Я думала — вы все там уже по… померли… Я… я… кричала-кричала, звала-звала да как вякну плакать… — смеясь сквозь слезы, ответила Танюшка.

— Слушайте! Слушайте! Так это она, значит, и кричала. А мы-то, идиоты, струсили! — обрадовался Вовка. — Может, еще слазим? А?

Но не только Валя — и Фенечка, и даже Миша отказались от этого удовольствия. Они сразу же тронулись домой.

По дороге было много разговоров о следах. Вовочка читал целые лекции о их расшифровке и разгадывании, остальные, веселея с каждым шагом, энергично искали подходящих отпечатков на дороге.

Когда экспедиция вернулась в Корпово, произошло событие, которое отвлекло их от пещерных тем.

У околицы на деревенских воротах, как и три дня назад, катался и качался пузатый Андрюха-Поварешка в своей зимней мерлушковой шапке.

— А я знаю чего-то! — встретил он ребят. — А я вам не скажу что! А к нам отряд с Луги приехавши… У дяди Пети Булыни обыск делать… Да! Дезертиров ловить будут, да! А потом сразу постреляют… Вот!

Ребята замерли на минуту, а в следующий миг опрометью понеслись в деревню. О следах и пещере было на время забыто…

Колокол отправления на лужском вокзале заблеял долгим дробным блеянием: отправлялся эшелон с эвакуируемым имуществом — через Батецкую на Новгород.

Красноармейцы с котелками, торопясь, побежали к составу, прыгая уже на ходу в широкие двери теплушек. Из-за наспех прибитых тесин глядели наружу жующие сено лошади. Сопровождающие с полотенцами на плечах причесывали, стоя в черных квадратах дверей, мокрые волосы. Между рельсами догорали обложенные кирпичами костерки из щепочек.

Двое красноармейцев несли куда-то на жерди большой оцинкованный бак, из которого валил пар…

Дежурный по станции поднял было руку с флажком, но задержался: его схватил за локоть молодой военный, командир, видимо только сейчас примчавшийся откуда-то на станцию. Красное лицо командира было покрыто потом, белокурые волосы взмокли. От него крепко пахло ременной портупеей, табаком и ещё чем-то, вроде одеколона или мыла… Офицерским запахом. Грубые высокие сапоги были запылены, повидимому по мокрому, вероятно, еще вчера… Тяжело дыша, он совал дежурному документ с печатью.

— Посадите меня на этот поезд! — держась рукой за сердце, говорил он.

Железнодорожник не слишком внимательно взглянул на бумажку:

— Помощник начальника… Так… Артиллерийского снабжения… С оперативным заданием в Лугу и ее район… Штаб Седьмой армии… Так… — Он невозмутимо пожал плечами:

«Много-де вас таких, с оперативными заданиями…»

— Ну, в чем же дело, товарищ помощник начальника и так далее? Плацкартов у меня нет. А так — сделайте одолжение: на любую тормозную. Не могу возбранить!

Эшелон уже ускорял ход. Наспех козырнув дежурному, командир догнал идущий вдоль дебаркадера вагон и вскочил на подножку. Поезд, изгибаясь членистой сороконожкой на пологом спуске к Луге-второй, унес его с собою…

Полтора года назад, в первые дни после Октябрьского переворота, Володе Щегловитову, сыну действительного статского советника Ивана Щегловитого, внуку сенатора Бориса Владимировича, показалось, что жизнь сделала ему неожиданный подарок. Мог ли он мечтать о такой удаче?

Правовед, воспитанный, как в тепличке, словно выращенный на клумбе, единственный сын (у него была, правда, сестра, но это — не в счет!), он был с детских лет романтиком, фантазером, поэтом. Грезил о бурях, о подвигах, о возможности переживать трагедии и драмы, проливать кровь и спасаться от опасностей, преследовать жестоких врагов и мстить своим гонителям… В училищном журнале, на его меловых страницах, он рано начал печатать недурные стихи — подражательные стихи о боях с чернокожими варварами, о плясках таитянских женщин… Написал реферат об Уайльде под заглавием «Да здравствует ложь!» Приводил в трепет знакомых гимназисток и институток, признаваясь им, по Бальмонту, что пресыщен «лазурью успокоенных мечтаний» и хочет созерцать пылающие здания и трупы на мостовых. Начитавшись других поэтов, утверждал, что предчувствует свою смерть от пули или дротика, не «на постели, при нотариусе и враче», а где-либо в густой чаще, которая остро и пряно благоухает лесными травами забвения… Предчувствует и радуется ей!

Но, увы, — это все было выдумками, игрой, фантастикой…

Он рвался в четырнадцатом и в шестнадцатом годах на войну: не пустили! В шестнадцатом году ушел в юнкерское лучший друг, Владек Щениовский… где-то он теперь? Как он стремился поступить так же! Не позволили!

Юрка Жерве на год только старше… он тоже поступил в Константиновское, потом попал в Императорскую ставку, в Могилев. Потом… странно, конечно: его обвинили в ужасной мерзости, в измене Родине… Хотя — как сказать? Говорили, будто он связался с Вырубовой, с Распутиным: по их заданиям где-то в Румынии переправлял немцам секретные документы, чтобы способствовать победе Германии… А что ж? Может быть, он был прав: победили бы немцы, не было бы всего этого…

Да и вообще: а что же ему было делать? Как этот негодяй, Евгений Слепень, стать знаменитым летчиком, истребителем, носить офицерский Георгий, носить розетку Почетного легиона (как же — русский acc!), и все для того, чтобы теперь в большевистских газетах печатали о том, что он (докатился! достукался!) в «лихом бою сбил над Каховкой известного белого летчика Козодавлева»… и это — герой!? А ведь был в той же, в нашей компании!

Да, сколько людей, столько судеб… Но тогда-то, тогда как он завидовал им всем. Они жили, а он?

Вот почему, когда через месяц после Октября к ним на квартиру пришел однажды человек, которого Володя даже про себя старался не называть по имени, когда он пообещал ему жизнь, полную борьбы и движения, жизнь мужчины, неминуемо влекущую за собой близкую победу («Сами сообразите, Щегловитов, — не будем уж говорить, между нами, о благородстве и праве, — сами сообразите, на чьей стороне сила. На стороне кучки фанатиков, ведущих за собой быдло, или на стороне некоронованных владык мира, у которых в руках все? Кто победит — ответьте себе сами… Тогда невесело будет примыкать к нам; поздновато; лучше сделать это теперь, в тяжелую минуту!»), он с восторгом ухватился за его предложение. Зажмурив глаза, он прыгнул в его объятия… Ох, и цепкими же они оказались… И теперь…

Дедушка умер. Ему было около восьмидесяти: в этом возрасте тюремный режим «противопоказан», чёрт возьми… Отец, мать и Наташа бежали на Кубань… Им было трудно, но теперь они уже давно там, счастливые! А его — его не отпустили! И вот он здесь, в этом страшном голодном городе, в этом Дантовом аду… Один. Да, именно один! «Я хочу горящих зданий?..» Мордами бы, мордами бы вас сюда, в эти пожарища, господа Бальмонты! Чтоб чувствовали!

Утром он уже совсем было собрался итти в штаб обороны… Вдруг Марья Дмитриевна, Машка, постучала в дверь. Спрашивали его… Кто-то в очках.

Вышел на кухню. У двери завязанный, точно от зубной боли, с прикрытой бинтами черной бородой, действительно в очках, стояло его бывшее сиятельство, Борис Павлович, граф Нирод. «Нет, нет… Он — на один миг!»

Не присел, не разделся… Сунул в руки конверт — немедленно доставить самому Лишину (сколько теперь этих «самих»?!), дрожащими руками закурил махорочную папиросу. Шёпотом просил непременно передать, что у Маленького — сорвалось.

Да, Маленький был в Нарве. Потом — там. Пробрался в эти проклятые подземелья, зарыл все, как было условлено… Но, видимо, его выследили. За ним, по следам, пришли с собакой. Путь был отрезан. Он не смог уничтожить тайник: бежал через болото, по колено в воде, рискуя утонуть… Если теперь найдут спрятанное, тогда… Надо что-то срочно предпринимать, но что? Ах, да нельзя мне самому к Лишину, нельзя, нельзя! За мной за самим следит Чека! Я с трудом оторвался от них на Воскресенском, через проходной двор…

Он ушел. Володю, как всегда в таких случаях, стало слегка противно поташнивать… «Я хочу кинжальных слов и предсмертных восклицаний!» Нет, не хочет он их, ничуть не хочет больше!

Подавленный, он не спросил Нирода о человеке, который его единственно, может быть, еще интересовал в этой пустыне, о невестке Маленького, о милой, несчастной «бедной Лизе»… Э, да что спрашивать? Разве он ответил бы? Ушел бы в свою раковину, глаза бы заблестели подозрением, тонкие пальцы душителя задрожали бы еще сильней… Мерзкий садист! Конспирация! Тайны! И все равно все вот-вот рушится… «Помощь близка!» Да где она, откуда она придет, эта помощь?

Когда Володя собрался итти, ненавистная дура эта, Марья, заигрывающим голосом спросила, не получит ли он сегодня пайка? Его всего передернуло: «Получу, получу иудины золотники, радуйся!» А тут еще снова попала на глаза газета: «Подвиг военлета Слепень Е. М…. Благородный подвиг честного гражданина Слепень послужит примером для сотен бывших царских офицеров».

Схватив газету, он яростно скомкал ее, швырнул в печку. Да, вот! Этот заработал безопасность; расстрелял в воздухе своего однокашника, негодяй… Машка, хозяйка, тоже ничего не боится: акушеркина дочка, советская барышня, мерзавка… А он? А он? А он?!

По окончании совещания у начальника обороны товарища Шатова товарищ Щегловитов побродил немного по Петербургу… Мучительно сознавать, как он любил когда-то эту «Северную Пальмиру», этот «стройный и строгий град» и как ненавидел теперь «Красный Питер», «колыбель про-ле-тар-ской революции»! Ненавидел и не мог не смотреть на него!

Потом позвонил из какого-то учреждения своему двоюродному дядюшке, Константину Лебедеву, на Пантелеймоновскую, 7.

Лебедев, в прошлом полковник и без пяти минут генерал-майор, служил теперь инспектором артиллерии штарма 7 в Новгороде. Приезжая в Петроград, он останавливался у приятеля, начвоздухсил округа Бориса Лишина, «нелетающего летчика». Он обрадовался звонку. «Ну, что ж, топай сюда… В Новгород? Завтра? Ничего, я тебя уложу спать тут… Ну, чего-чего, а этого хватает… Давай, давай: поговорить есть о чем…»

День был холодный, резкий: четыре градуса по Реомюру. Дул легкий норд-ост — оттуда, из-за Выборгской стороны. Щегловитов ходил по столице обиженный, недовольный. Ему было горько, больно, тошно. И главное — он боялся. В этом городе каждый камень, каждый дом, каждый мост напоминал ему все о том же, о великом несчастии. Каждый извив Мойки или Фонтанки казался я добитой насмешкой, намеком: «Чем ты был, Владимир Щегловитов, и чем стал, и что есть у тебя?»

На пустынном Марсовом поле возвышались посередине гранитные стенки братских могил. Высеченные на камне торжественные стихи звучали для Щегловитова чуждо, высокопарно. «Жертвы революции, будь им неладно! — зло думал он. — Какие жертвы? Вот настоящая жертва — я!»

Навстречу ему то и дело попадались озабоченные, хмурые рабочие с винтовкой за плечом. Они мимоходом, без всякого особого выражения, взглядывали на встречного безусого военного врача, но этот военный врач уже недоверчиво ускорял шаги.

«Победители проклятые! — шептал он про себя. — Ну, постойте, голубчики!»

Он проходил мимо спокойно идущих по тротуару интеллигентных с виду людей, пожилых, в очках и с бородками, мимо молодых женщин, барышень. Он едва удерживался, чтобы не толкнуть их свирепо локтем. «Подлые! Примирились? Пайки получают? Служат? Какое они имеют право так служить, спокойно жевать свои хлебные восьмушки, спать, дышать, ходить в кино, щебетать о пустяках, пока он, Щегловитов, мучится, не спит ночи, трепещет и ненавидит?»

Во многих местах — на набережной, за тыльным фасадом Инженерного замка, на маленькой площади возле Михайловского манежа — рабочие отряды и красноармейцы дружно, без отдыха, обучались военному строю. На деревянных станках висели набитые сеном мешки. Обучающийся делал свирепый выпад, штык глубоко входил в мешок. Щегловитов с брезгливым ужасом смотрел на все это: если бы они узнали, кто такой этот недурненький, белокурый военный, они кинулись бы колоть не мешок, а его, Володю Щегловитова, помощника начальника отдела снабжения сануправления штарма 7.

«У, быдло!»

Он не удержался, зашел на Кирочную, 34, вошел в бывший свой двор, поднялся на свою лестницу. Дверь квартиры № 4, бывшей квартиры Щегловитовых, была открыта. Из кухни слышались беззастенчивые веселые голоса. Какая-то небрежно одетая быстроглазая девушка выскочила оттуда, побежала наверх. Другая, высунувшись, крикнула ей вслед:

— Лелька! Ты вечером к нам приходи потанцевать… У вас же битком, негде…

Володя скривился, точно ему воткнули нож в тело. «Пришли, влезли в чужую квартиру, смотрят в чужие окна, спят на чужих, шегловитовских, кроватях, барабанят по клавишам прекрасного ренишевского рояля… Танцуют! У них — битком! Ну, хорошо! Танцуйте, идиотки. Вы у меня затанцуете!»

Проходя обратно на улицу, он увидел в подворотне, за пыльным стеклом, старую доску с фамилиями жильцов. Он вздрогнул. Там так же, как и пять, как и десять лет назад, все еще было написано: «№ 4. И. Б. Щегловитов». Что это? Добрый знак? Намек на то, что все нынешнее — временно, случайно? Или, наоборот, — это свидетельство о полной отставке, о том, что никому никакого уже дела нет до каких-то Щегловитовых, что людям даже в голову не приходит снять эту самую надпись, заменить ее другой?..

Он вышел на улицу. Напротив высилась все та же церковь Козьмы и Демьяна. В садике бронзовый орел на глыбе гранита попрежнему пластал в воздухе неподвижные крылья. Сколько раз еще мальчиком в синей курточке с мерлушкой, потом гимназистом, потом правоведом он проходил мимо этого орла — памятника которому-то из гвардейских полков. Нес воздушные шарики, тащил красные санки с кисточками, мечтал о будущем. О каком будущем? О таком? Нет!

Он пошел на Пантелеймоновскую, кусая губы, с глазами, полными слез. «Хорошо! — злорадно, хотя и неуверенно, думал он. — Хорошо! Посмотрим! Теперь уже недолго. Если ваши главные таковы, как этот Шатов, так мы еще поборемся… Да, но не ошибаемся ли мы? Боже мой, это будет ужасно…» Начвоздухсил Лишин, живучи с одним только своим вестовым, занимал всю целиком огромную и очень богатую реквизированную квартиру в доме 7 против Соляного Городка. Реквизированную! Это до сих пор коробило Щегловитова.

В комнатах стояла дорогая великолепная мебель. Запыленные ковры поражали величиной и были, несомненно, настоящими восточными. В громадных библиотечных шкафах тускло поблескивали корешки книг. Но красное дерево трескалось и лопалось то от зимней сырости, то от летнего зноя. Ковры ела ненасытная моль, целыми эскадрильями плававшая в застоявшемся воздухе.

Замки комодов, буфетов, шифоньерок были безжалостно взломаны, ящики выдвинуты. Тонкое белье, разные безделушки, посуда, теплые вещи в беспорядке валялись там и сям. Видно было, что все это вынимается, тащится куда попало, меняется на масло, на молоко, на самогон, дарится, может быть приходящим… Голландского полотна простыни вестовой, вероятно, рвет себе на портянки. Посуду не моет, а просто выбрасывает грязную на помойку: в буфетах новой невпроворот! На кухне, под раковиной, накопилась целая груда севрских, саксонских, датских черепков…

Чтобы пройти в обитаемое помещение, приходилось пересечь бывшую столовую, обставленную в ложно-народном лубочном вкусе. Тут пахло затхлой кислятиной. На полубуфете виднелась целая батарея хрустальных графинов; от них резко несло «авиационным запахом» спирта-сырца.

У дальней стены Щегловитов заметил кожаный диван. Насупротив его, на другом простенке, была кнопками приколота многократно пробитая пулями игральная карта, пятерка пик. Вся стена вокруг нее была исклевана выстрелами. Штофные обои висели лохмотьями. Из-под них на пол сыпалась штукатурка. Два монтекристо, браунинг и парабеллум валялись на диване. Криво стояла фарфоровая миска, наполовину полная разнокалиберных патронов. Пол вокруг был усыпан стреляными медными гильзами; некоторые уже расплющились, другие были вдавлены в паркет. Видимо, по ним с полным равнодушием ходили, и никому не пришло в голову хоть раз подмести тут.

Щегловитов, морщась, прошел через столовую туда, где слышались голоса, — в кабинет. Навстречу, услышав шаги, обеспокоенно выглянул полковник Лебедев, дядюшка Щегловитова.

— А! Это ты?! Ну, ну…

Глаза его очень блестели, от него уже пахло спиртом, ремень был опоясан не вокруг талии, а наискось, через плечо.

— Иди, иди, племяш…

«Ну и видик!» — сокрушенно подумал Володя.

Борис Лишин, в помочах по рубашке, лежал с ногами на широкой ковровой оттоманке. На полу рядом стоял такой же, как в столовой, граненый графин, кувшин с водой, несколько тончайших хрустальных винных стаканов. На постланной по сиденью стула газете лежала буханка солдатского хлеба, две или три ржавые селедки, вязочка тарани. Щегловитов посмотрел на Лишина с удивлением: без пилотки он, оказывается, был лысым: не совсем, но изрядно.

Блеснув стеклами пенсне, начвоздухсил округа кивнул вновь вошедшему.

— Садитесь, Щегловитов… — равнодушно пригласил он. — Обойдемся без явок… Да ну его, надоело: кукольная комедия! Мне про вас и Лебедев говорил и Кандауров… Хватит! Вас одна фамилия достаточно рекомендует… Садитесь, пригубьте авиаконьячку… Выдерживаете такое? Доктора обычно одобряют… Ну? Так на чем ты остановился, Константин?

Лебедев забегал по комнате взад-вперед.

— На том остановился, что у вас тут ничего понять нельзя! Ерунда на постном масле… Каша какая-то! Семь пар чистых и семь нечистых, эллин и иудей, все смешалось в доме Облонских… Это к добру не приведет, увидишь!

— Как сказать! — загадочно проговорил Лишин, нагибаясь и наливая спирт в стаканы. — Пожалуйста, доктор! Причащайтесь, «прозит!» Как сказать, друг милый, как сказать…

Он закашлялся.

— Не «как сказать», а безобразие! Что за типы, что за физии?! Кто этот Шатов? Откуда он? Красный? Так почему же ты тогда при нем так неосторожен?

— Он действительно производит несколько странное впечатление, — принимая из рук Лишина стаканчик, вступил в разговор Щегловитов. — Я, собственно… По какому мы поводу выпиваем, господа?.. По первому впечатлению — какой-то «студент-боевик» из подпольного кружка… Жаргон типичного «товарища»… А по тому, что он говорил, я бы, пожалуй, принял его за нашего… Вернее, не по самим словам, а по тому, что из них неизбежно следует…

Лишин, немного открыв рот, воззрился через пенсне на Володю.

— Как сказать! — заметил он в следующий миг неопределенно. — Как сказать, господин медик!

Константин Лебедев плюнул.

— Слушай, что ты паясничаешь, Боря? Заладил: «Как сказать, как сказать!» Ну, сказывай, девица, сказывай! Мы ведь не за шуточками к тебе приехали. Делай свое сообщение. Правильно: кто этот Шатов, хотим знать! Еще кто был? Черноволосый такой, лохматый, на манер митингового «орателя»… Вилье? Вальди? Как его? И еще там вертелся англичанин что ли, с велосипедом… Полу-Вильбур Райт этакий! Кто они, зачем? Какую-то вы шантрапу пригреваете, чёрт их возьми совсем… И вообще: что у вас тут такое происходит?

Лишин помолчал. Потом, залпом опрокинув в горло стакан, закусил селедкой и хлебом. Лицо его выразило омерзение; с крайней брезгливостью он почистил ладонь о ладонь.

— Я, мой друг, редко паясничаю зря! — назидательно выговорил он. — Тем более теперь. Тебе — что же? Министерский доклад о внутреннем положении! Изволь!

Он еще помедлил, подумал…

— Начать надо с того, что вы, друзья мои, — бурбоны. Офицерики, пешки, ничего не смыслящие в политике. Вон, спросите у дядюшки у вашего, молодой человек, какая разница между большевиками и эсерами… Разве он знает?

— Все одним миром мазаны! — хмуро проворчал Лебедев.

— Как сказать, ваше высокоблагородие! Ей-богу смешно: сидят такие «благородия» и воображают, что политику можно делать чистыми руками, на честность, без мошенничества… Гремит труба: «Проклятые большевики, иду на «вы»! Полковник Лебедев». Деточки! Наивные ребятки! В дурачки вам с нянями на сундучках играть! Ох, как вы мне все надоели, благородные шляпы! — он даже скрипнул слегка зубами.

— Я совершенно так не думаю! — куда более мирно пробормотал Лебедев. — Ну, ну… вали дальше!

Лишин покосился на него.

— Действительно: кто такое Шатов? А ты как думаешь, кто? Ну, да, — бывший анархист, ныне — большевик, доверенное лицо самого Зиновьева… Съел? Ты ко мне лезешь: кто он да кто он, а что я — исповедовать его, что ли, уполномочен? Явлюсь в Комитет Обороны, и так-таки «по-большевистски, ребром»: «Скажите, ангел мой, откройте мне вашу душу: вы — за Ленина или за нас?» Гран-мерси! Я не очень люблю в Чека сидеть, не знаю, как ты… А вот мне другое кое-что известно: товарищ Шатов в апреле был комиссаром бригады на Олонецком фронте. Он — комиссаром, а комбригом — Володя Люндеквист. Чувствуешь? И они вдвоем через два дня на третий слали сюда телеграммки: «Погибаем, спасите! Наш фронт — самый важный! Главный удар на Питер будет отсюда!»

А это — что значит? Значит: «Снимайте с других участков моряков, курсантов, коммунистические отряды… Оголяйте нарвское направление… Гоните их сюда, к нам, в болото, в тайгу…» И сняли немало… Это, по-твоему, как? За нас или за Ленина?

За нас! — ответил он тотчас же сам себе, не дожидаясь реплики Лебедева. — Так, может быть, Шатову этому командование фитиль вставило за панику? Как раз! В первых числах мая Шатов по особому настоянию Зиновьева назначается членом Реввоенсовета Седьмой… И слушок есть — Люндеквиста не сегодня-завтра переведут туда же, начальником штаба… Это — Яльмаровича-то, а? Ты вдумайся, вдумайся! И сообрази: ничего я спрашивать у Шатова не намереваюсь. Зато я смотрю и вижу, и мотаю себе на ус… В писании сказано: имеющий уши слышати, да слышит!

— Ты что же? Хочешь сказать, что Шатов…

— Ничего я тебе пока что говорить на собираюсь, душечка. И другим не советую говорить!

— Нет, убейте вы меня! — Лебедев с внезапной яростью хлопнул себя ладонью по колену, — я этого не понимаю и, видимо, никогда не пойму. Туп, глуп, неразвит! Объясни ты мне, ученый: вот Зиновьев. Так он-то кто же в конце концов? Председатель Коминтерна или такая же редиска — сверху красно, внутри бело — как мы с тобой? Он же — не рабочий. Он же — интеллигент, человек грамотный… Как мне поверить, что он такая уж шляпа: бумажку подсовывают, подписывает. Явную чушь в глаза порют: Олонецкий участок — главный! — верит! Советуют Вольдемара Яльмаровича начштабом делать — делает! Да будь ты проклят: не понимает он что ли? Поверить не могу: немыслимо это!

— Конечно, немыслимо! — отозвался с дивана Лишин, равнодушно рассматривавший потолок.

— Ну так тогда — что же? И Зиновьев, по-твоему, тоже на нашу руку гнет?

— Фу ты, господи! — вспыхнул начвоздухеил. — Да кто тебе, чудило, сказал, что на нашу?! За них, за нас! Экая ей-богу неповоротливость мозгов медвежья! Или — или и середины быть не может! А тебе не приходила в голову такая странная идея, что он, может быть, и не за большевистское Цека, и не за нас, а? Что он нас, конечно, ненавидит и боится, но Москву и Ленина еще во сто раз более? Что они ему поминутно свет в окне загораживают, потому что в глубине души ему плевать на всякие идеалы, на всю политику, а хочет он одного: власти! Кому? Себе самому! Хоть день, да мой! Любой ценой, чего бы она ни стоила! Может быть, он Ленина втайне больше, чем ты, ненавидит…

Лебедев, бывший полковник, ныне инспектор красной артиллерии, посмотрел на Лишина, как бык, которого ударили обухом по лбу.

— Ну, голубчик, ты это что-то уж… тово! Загнул! Не верю!

— Позвольте, Борис Петрович, — осторожно вступился Щегловитов. — Ваше… ваша гипотеза кажется мне… немножко смелой… Ведь этот Зиновьев, он же знаком с их марксистской литературой как-никак! Он должен понимать: это — не шутки! Ну, хорошо, — чудовищное самолюбие, не спорю… Может быть, он в бонапарты метит, как это, простите, не смешно… Допустим! Полная беспринципность, вполне возможно; считает себя этаким Маккиавелли… Но при такой игре ведь это же помимо его воли так на так выйдет, как говорят. Хочет он или не хочет: если он пойдет против Ленина, против их Цека, так тем самым он… за нас станет!

Лишин, скинув ноги с оттоманки, вдруг сел и возвел очи горе:

— Слава богу! — с облегчением вздохнул он. — Поняли. Уразумели! Наконец-то! Да, именно так оно и есть: выходит, что станет за нас. Станет, рано или поздно. И это — главное! Вся их сила проклятая — в единстве, в том, что их Центральный Комитет это действительно мозг и сердце всей их партии, не то, что у других… Расколись они надвое, натрое — наше дело было бы сделано. Значит, мы и должны влезать в каждую их микроскопическую трещинку, расширяться там, как вода расширяется, замерзая, рвать к чертям этот гранит… Зиновьев! Конечно, у меня нет в руках никаких документов (Эх, если б были!)… Понятно, я его не исповедовал, интервью у него не брал… Но Боря Лишин никогда ничего не забывает. Он помнит октябрь семнадцатого. Ленин тогда, — чего уж там, — прямо вперед шел, грудью… А этот «ситуаэн Зиновьефф»? Он сдрейфил, смылся до лясу, отсиживался, выжидая, чья возьмет… Большевики взяли! Ну что ж? Он вылез… примкнул… Власти-то хочется, а к нам податься, у нас ее ему не получить никак… Но примкнул он, я так думаю, до первого случая… Он — трус. Он и нас боится, и их боится, и…

Лебедев мрачно, хмуро все еще глядел на него, потом потянул к себе адское пойло. Все это было слишком крепко закручено для него.

— Не знаю… Не верю! — бормотал он, наливая спирт в стакан. — Этого не может быть!

Лишина передернуло.

— Ах, ты не веришь? — тонким голосом, ласково, с какой-то странной дрожью внезапно заговорил он, и Щегловитова почти испугал этот его новый тон. — Ты не веришь, дружок мой? А хочешь, я тебя сразу уверю? Хочешь, я тебе скажу то, чего ты еще не знаешь? Гы! Что ты?! Юденич не знает. Колчак не знает. За границей не знают об этом… А дорого бы дали, чтобы узнать! Хочешь?

Полковник Лебедев сомнительно повел на него взглядом, потом быстрым движением схватил Лишина за локоть.

— Что? Что такое? — вдруг взволновался он. — Ну? В чем дело? Да что ты меня изводишь, Борис! Ты не чепуши! Это — что фронт-то прорвали тринадцатого? Знаю давно! Чушь: заткнут сто раз… Боря?!

Лишин молчал и щурился, видимо наслаждаясь игрой. Потом, медленно подойдя к двери, он заглянул в соседнюю комнату и плотно прикрыл створки. Такой актер! С нарочитой неторопливостью, видимо обдумывая что-то, он вернулся, сел на диван и поманил обоих к себе пальцем.

— Смотрите у меня!

И Лебедев и Щегловитов двинулись к нему с полной покорностью.

— А что ты скажешь, — не спеша, стараясь продлить удовольствие, начал начвоздухсил шёпотом, вплотную вклиниваясь между ними, — что сказали бы вы оба, дорогие друзья, если бы я вас поставил в известность… М-м-мда… Ну, хотя бы о том, например, что дней пять назад принято решение… Об эвакуации Питера!

Щегловитов открыл рот. Лебедев так резко отпрянул назад, что графин, стоявший на полу, опрокинулся, разбился. По паркету побежала лужа; острый запах сивухи шибанул в носы.

— А что вы мне дадите, господа, — не обращая никакого внимания на это, зазвенел голосом Лишин, нелетающий летчик, — за другую новость? Что, ежели подписан и второй приказик? О том, чтобы — в случае чего! — корабли Балтийского флота не отдавать в руки врага, а затопить в гаванях… Что вы мне на это скажете, а?

Может быть, тридцать секунд, может статься, минуту длилось молчание. Потом полковник Лебедев, плечистый, тяжелый, седеющий, с шумом встал. Он задыхался и положил руку на сердце. На его грубом большом носу вдруг налились синие жилки, клеймо пьяницы.

— Слушай! — хрипло, с отчаянием выдавил он. — Ты… смотри! Такими вещами, брат, не шутят! Это — правда?

— Правда! — слегка пожав плечами, серьезно ответил начвоздухсил.

Тогда Лебедев молча, как на смотру, пошел мимо стола к окну у края внешней стены комнаты. Там, за запыленным стеклом, на той стороне узкой улицы, серела старая Пантелеймоновская церковь, построенная тут много лет назад в честь славной победы российского флота над шведами у мыса Ганге — Уд.

Полковник остановился прямо против окна, в первой позиции навытяжку: пятки вместе, носки врозь. Правая рука его поднялась ко лбу. Глядя на острый шпиль собора, он осенил себя широким крестом.

— Господи! — сказал он сиплым, прокуренным и пропитым голосом. — Господи! Спасибо тебе. Воистину посетил нас! Пошли, господи, владыко! Не отними своей милости! Лиши разума неверных!

Минуту спустя он уже сидел рядом с Лишиным на диване, тормошил его, приставал к нему.

— Да что же ты раньше молчал, Бобинька! Да кто же подписал такие штуки? Ведь это же — конец! Зиновьев? Сам? А ты уверен? Я боюсь верить… Да как же так? Последний матрос сообразит, чем это пахнет! Бунты-то не начнутся? Погоди: а Москва? Неужели Москва им это позволит?

Лишин вдруг прижал ладонь ко лбу.

— Вот этого-то единственно я и боюсь, — просто, без рисовки и ломанья, сказал он. — Если они не рискнут все сделать молниеносно, за свой страх и риск, не испрашивая дозволения Москвы, — тогда — пиши пропало! Тут все на волоске висит. Все решится в ближайшие два-три дня. Мильон различных влияний… Как быстро Родзянко будет наступать от Нарвы (пока-то идут неплохо!)… Как скоро эти рискнут выполнить свой план… Насколько мы с вами сумеем быть на местах в нужную минуту… Эх, чёрт возьми: рискнут они или не рискнут?

— Нет! — испуганно ломая руки, проговорил Володя Щегловитов. — Нет, не рискнут, что вы… Побоятся сами… Пошлют запрос…

— Как сказать!.. — разведя руками, протянул Лишин. — Не очень-то им хочется спрашивать, по-моему… Смотрите, как они очки втирают Москве по фронтовым делам. Пален у Ямбурга, Балахович под Псковом, а в газетных сводках — что? «Поиски разведчиков»! Нет, им всего страшней, если Москва узнает…

— Да откуда ты взял это, Боря? Что им — впервой запросы делать? Почему…

— Почему? А ты интересовался, как я тебе приказывал, тем, что было на Восьмом съезде партии ихней? Слышал, что там говорилось о пермских делах? Газет красных не читаете, братья-разбойники, вот в чем беда ваша!

На съезде что решено было? Войска укомплектовать, вооружить, комсостав оздоровить… Рабочих, мужиков командирами делать. Ты думаешь — не получится, а они считают — получится… Они, брат Лебедев, народу верят…

И народ им той же монетой платит… Ну, отрицай, отрицай: толк-то какой с твоего отрицания? Они верят, а мы с тобой — нет. Это все господин Предкоммуны лучше нас с тобой понимает. Однако — выполнил он решения своей партии? Слава аллаху и не подумал… Сам видишь.

— Вижу, — пробурчал Лебедев — дальше что?

— То, что ты прав: отписываться они тут наловчились. Они не этого боятся. У них худший страх есть. Они того боятся, что если Цека им доверять перестанет, так он сюда своих людей пришлет… Почем я знаю, кого: Ленин выберет. Ты разве под Пермью не был? Казалось, — конец Совдепии, карачун, ничто уже спасти не может… Цека прислал своих людей — Дзержинский приехал, Сталин приехал… В две-три недели все перевернулось. Как из-под земли новая армия выросла… Да что у тебя — память короткая? Царицын забыл? Станцию Воропоново забыл? Когда все уже вот как у нас в руках было, и — лопнуло… А почему?

Лебедев держал очередной стакан возле рта, намереваясь опрокинуть его. Теперь он вдруг отвел руку и осторожно поставил сосудик на пустой стул рядом с собою.

— Погоди, Боря! — напрягая весь свой рассудок, остановил он Лишина. — Погоди. Как ты все это быстро: то так, то этак… Ну, случится такая беда, тогда будем и отсюда ноги уносить… Но дай мне хоть до завтрашнего утра человеком побыть, порадоваться…

Час спустя, раздеваясь на сон грядущий в одной комнате со Щегловитовым, инспектор артиллерии Лебедев, все еще навеселе, напевал без конца одну и ту же песенку: «У попа была собака, поп ее любил!..»

Уже в постели он закурил козью ножку. Лампа была потушена, но полковник долго еще ворочался, звеня пружинами, никак не мог устроиться по-настоящему. «Он ее любил! Ах… он ее любил!»

Наконец надлежащее положение было найдено. Конец папиросы, как рубиновый светляк, закружился над изголовьем.

— Она съела кусок мяса… он ее убил! Убил, чёрт ее возьми! Володька! Спишь?

— Нет…

— Резюмирую… Если верить Лишину — что же выходит? Юденич сидит в Гельсииках этих и командует оттуда не только Пашкой Родзянкой… Э, нет! Он командует и войсками, наступающими на Лодейное! Ясно? Ясно! Значит, господа поильцы-кормильцы дозволили ему и это…

Щегловитов резко перевернулся на своей койке.

— Дядя, слушай, как тебе не грех… Кто позволил? Антанта? Да как они могут распоряжаться здесь, у нас… Мы же не Индия в конце концов!

— Чего-с? — Лебедевская папироса описала во мраке длинную ироническую дулу. — Это — как это «как могут»? А ты знавал, дитятко, в невинной младости твоей маменькина кузена, князя Щербацкого, Илюшу рюриковича? Вот уж на что был князек родовитый! В гербе — медведи и козлы, меха горностаевые и «противогорнастаевые», смотреть страшно… В буфетах серебрецо — в пору на царский стол нести… А посмотришь на буфет снаружи — пломбочка. И на ней, без всяких козлов, со спартанской простотою: «Семен Гинцбург. Банкирский дом».

И глядишь, бывало, сидит голубая кровь под своим серебришком, кушает манную кашу с оловянной тарелочки… Так что и ты с родовой спесью нашей вперед далеко не суйся. Гордость это, брат, полдела… Права разные международные — совсем четвертинка! Деньжонки, вот что важит!

Он помолчал несколько мгновений. Потом голос его неожиданно дрогнул и даже протрезвел от сдержанной ненависти.

— Ты моего видел? Кого, кого! Комиссара… «Запомни, товарищ Лебедев: рядом с тобой партия меня поставила, и я тебе в любое время партийную помощь оказать готов!» Ух, я б ему оказал помощь. Так уж давай лучше помолчим насчет чести в тряпочку: лучше чёрту рогатому копыта ваксой чистить, чем… Ладно! Не в этом дело: что же у нас в таком разе получается? Да ты — спишь, что ли?

Щегловитов не отвечал. Он лежал, думал. Ему вдруг снова вспомнилась та веселая простая девушка в белой кофточке, которая кричала из двери их квартиры на Кирочной. Там у нее теперь, наверное, шум, играет рояль, щегловитовский «рениш»; здоровенные девки с упоением кружатся по угловой гостиной… По тому паркету, на котором стоял он во время молебна, когда его отдавали в Правоведение… Пляшут, ни о чем не думают, ничего не боятся. Им не грозит ни Чека, ни пуля на фронте, ничто…

Но… погодите же, дорогие мои! Постойте! Теперь недолго: неделя, две… А потом он, Володя Щегловитов, придет еще раз на свою Кирочную, придет с двумя или тремя солдатами, ночью, непременно ночью… Он нажмет звонок и долго-долго не будет отпускать знакомую костяную округлость кнопки… Они выскочат полуодетые, насмерть перепуганные, трясущиеся, в прихожую… А он с презрительной вежливостью, брезгливо указывая на них рукой в белой перчатке, скажет:

— Укажите им выход… Вон, вон, вон!

Он так гаркнул в полубреду, что Лебедев испуганно вынырнул из-под одеяла.

— Владимир, ты что?

Щегловитов вздрогнул.

— Ничего, дядя… — сконфуженно пробормотал он. — Это я так… Мечтаю…

— А… «так»? А ты — не очень-то «такай»! Мечты, мечты, где ваша сладость?! Гм, да… «И в землю закопал, и надпись надписал…» Все это мило, очень мило… Только вот — какую-то надпись над нами с тобой наши хозяева надпишут?.

Сведения, которыми Борис Лишин обрадовал в доме на Паптелеймоновской своих доверенных и друзей, не были ложными. Но им недоставало точности. На тот день, на пятнадцатое мая, они слегка запаздывали. А в такое горячее время за сутки совершаются события чрезвычайной важности.

Лишин был прав в большинстве своих догадок. Действительно, руководство Петрокоммуны, с негодяем из негодяев, переряженной продажной гадиной, себялюбцем и трусом Зиновьевым во главе, готовило удар в спину защитникам Петрограда. Готовило скрытно, в величайшей тайне.

Было решено, — как бы ни пошли дела на фронте, использовать замешательство и разрушить промышленность Питера. Это можно было сделать легко и безопасно, приняв на себя роль «спасителей», начав преждевременную паническую эвакуацию.

Было постановлено при первом же удобном случае пустить на морское дно Балтийский флот, тот самый, который, не щадя жизни, год назад матросы Балтики и честные командиры героически вырвали из гельсингфорсской ловушки. Проще простого добиться этого, разыграв трагикомедию великой жертвы: «Не запятнаем красный флаг сдачей врагу! Пусть волны моря поглотят корабли!»

Была начата безобразная, против здравого смысла, мобилизация в армию рабочих именно военных заводов. Текстильщиков, деревообделочников, мастеров легкой промышленности предполагали оставить на местах: они-де менее стойки, менее сознательны! А вот кадровых металлистов, оружейников, транспортников, железных ветеранов Обуховца, Путиловца, Арсенала, — на передовые! Тем лучше, что их некем заменить!

Наконец пущена была исподволь в ход бессовестная и предательская выдумка: сдача Питера белым погубит их. Питер велик. Питер — могучее пролетарское гнездо. Так пусть он окажется в тылу у Юденича: белые «отскочат от него, как пар отскакивает от накаленной докрасна плиты». Но, если так, — стоит ли оборонять то, что, попав в руки врага, принесет ему неминуемую гибель?

Чтобы раскрыть тайные побуждения предателей во всей их мерзости, мало установить: изменники Родине действительно намеревались сдать Питер белым. Нужно еще ответить на вопрос: зачем и почему стремились они к этому?

Зиновьев был маловером и трусом. Он панически боялся возмездия, которое стало бы неизбежным в случае победы буржуазии. Он не верил в силы народа, не верил в прочность Страны Советов, не верил в способность партии возглавить борьбу за коммунизм и победить в ней. Он, в глубине души, считал поражение неминуемым. Но в то же время он знал: разгром Советской России выбросит его самого (его!) за борт истории. Он лишится сокровища только что обретенного — власти. Ему было плевать на судьбы страны и революции: он дрожал за собственное будущее. Свою уверенность в себе, свое спокойствие, свое «положение» в мире он и его приспешники готовы были купить любой ценой: это свойственно всем людям без веры и принципов.

Вот почему в их головах родилась идея — пока враг не одержал еще победу, пока он в свою очередь опасается разгрома, вступить с ним в тайный торг. Почему не отдать Англии нефтеносное Закавказье, не бросить немцам в пасть Прибалтику, не пожертвовать «дяде Сэму» Дальним Востоком, если на все это можно получить в обмен единственное нужное и ценное — собственное благополучие, право на власть, власть, власть?..

На власть над чем? Э, да не все ли равно?! Пусть Россию обкорнают со всех сторон; пусть она превратится в захолустную республичку на задворках мира, пусть ею правит какое угодно коалиционное или даже просто черносотенное правительство… Пусть! Лишь бы в ее будущем «кабинете» нашлось место для них, для Григория Зиновьева и его клики…

Может быть, эти люди все-таки имели какие-то политические идеалы? Нет, никаких!

Может быть, у них были определенные убеждения? Это, пожалуй, если можно назвать таким словом постоянную готовность продать самого себя каждому, кто только больше даст.

Хороша любая общественная система, если она дает власть Зиновьевым. Плох любой строй, любой класс, которые могут стать препятствием на их пути к власти. А сейчас таким препятствием, опасной препоной стал для них пролетариат России и созданное им первое в мире рабоче-крестьянское государство. Побеждая или испытывая поражения, он мешал им в достижении целей, мешал пойти на поклон к Западу и хоть как-нибудь договориться с ним.

Вот почему, прикидывая и рассчитывая, торопясь спасти себя, пока не поздно, они втайне продали себя империалистам, врагам революции, которой были обязаны всем, стали врагами советского народа.

С тех пор все то, что было личным пороком Зиновьева и его сообщников — трусость, коварство, двурушничество, — стало явлением общественным, фактором политическим. Из обыкновенных негодяев они начали превращаться (и превратились в конце концов) в предателей Родины и революции.

Григорий Зиновьев, как многие другие преступники, будучи недалеким по уму, был в то же время по-воровски изворотлив и хитер. Он великолепно понимал, что открытое отступничество от великой программы пролетарской диктатуры невозможно. Возглавляемый Лениным Центральный Комитет сурово пресек бы каждый его прямой шаг в этом направлении. И никакие аргументы не могли бы помочь ему. Другое дело, если бы Красная Армия потерпела где-нибудь серьезное — лучше катастрофическое! — поражение. Допустим, после тяжелых и кровопролитных боев пал бы такой город, как Петроград.

Вот тогда можно было бы сказать: «Видите? Непримиримая линия Цека и Владимира Ильича неосуществима. Упорствуя, мы погубим все. Договорившись, спасем хоть кое-что, сохраним возможность начать когда-либо борьбу снова… Давайте же договариваться, пока не поздно!»

Случись так — рассуждали и надеялись предатели — авторитет Ленина упал бы, а они заняли бы первые места в стране… О, тогда они своего не упустили бы!

Рассуждая так, бандиты отлично понимали: успешно можно действовать только в глубокой тайне. Все должно осуществляться чужими руками. Нужно, чтобы ничего нельзя было даже заподозрить, чтобы казалось, — каждый из них не за страх, а за совесть сражается с врагом, только враг этот непобедим!

Поэтому большинство их решений до поры до времени держалось в строжайшем секрете. Те же, что требовали немедленного осуществления, окутывались такой плотной оболочкой доказательств, пояснений, авторитетнейших советов и консультаций, изготовленных запуганными или подкупленными людьми, что получали полную видимость неопровержимого и неизбежного.

Широким массам народа глубокие причины перерождения этих людей поэтому все еще оставались неясными. Казалось немыслимым, чтобы до такой гнусности могли додуматься, докатиться видные работники высших партийных инстанций, люди с большим подпольным эмигрантским прошлым. Волей-неволей каждый, кто задумывался над их неправильными и пагубными действиями, объяснял все недомыслием, а не злым умыслом, ошибками, но не сознательным предательством.

В то же время, видя все, что происходило на их глазах, простые люди: рабочие, служащие, солдаты и крестьяне не могли молчать. Не ведая причин, они удивлялись и возмущались их следствиям. Как раз в эти дни десятки и сотни писем непрерывным потоком текли в Москву, в Центральный Комитет, лично в адрес Ильича, в Чрезвычайную Комиссию.

«Нам, — в глубоком и суровом недоумении писали питерцы, — вместо обороны навязывают эвакуацию… Мы знаем, что это обозначает… Она дезорганизует рабочих. Опускаются их могучие руки, поникают головы… А ведь мы закалены в боях; мы верим в победу; мы крепко стоим на своих постах и знаем, когда надо работать и когда заниматься эвакуацией…»

Письма эти сделали свое дело: если врагов не удалось разоблачить до конца, то во всяком случае многое в их преступной работе оказалось сорванным.

Начвоздухсил Лишин не подозревал, что как раз накануне созванного им летучего совещания в Питер поступила из Москвы депеша. Она заставила бы полковника Лебедева окаменеть, не завершив своего крестного знамения. Мальчишка Щегловитов содрогнулся бы, прочти он ее своими глазами.

«В целях выяснения положения дел в Петрограде, — сурово и властно запрашивал именем партии петроградские верхи Владимир Ильич, — Совет Обороны предлагает дать исчерпывающий ответ: по каким соображениям решено было эвакуировать некоторые заводы Петрограда и окрестностей? Кем и почему было дано распоряжение о потоплении судов?… Совет Обороны… уведомляет, что мероприятия Комитета Обороны Петрограда должны проводиться в жизнь с ведома, в соответствующих случаях — с согласия центральной власти».

То, чего боялись Лишин, Лебедев и другие, свершилось: партия узнала о готовящемся злодеянии. На преступные замыслы был наложен ее решительный запрет.

Этого мало. По предложению Ленина на семнадцатое мая было созвано заседание Совета Обороны. Питерские дела стояли на его повестке.

Они были рассмотрены и обсуждены. Последовали важнейшие решения. Питерский фронт был признан одним из самых важных в данный момент фронтов Республики. Удар по Петрограду — грозной опасностью для всей страны. Дело спасения первого города Революции — неотложной, первоочередной задачей. Надежды предателей на беспрепятственное осуществление их планов рухнули.

Заседание Совета закончилось поздно. А сутки спустя остроносый горячий паровоз С-213 уже бросал в ночи полосу света на рельсы прямой, как линейка, Николаевской дороги, соединяющей Москву и Петроград: он увозил в Питер человека, которому партия и правительство, Совет Обороны, его председатель Ленин поручили организовать, опираясь на рабочий класс города, защиту Петрограда, вышвырнуть врага за рубеж советской Родины. Человеком этим был Иосиф Сталин.

Постукивая на стрелках и стыках, хрипло вскрикивая у темных ночных переездов, поезд шел мимо безлюдных тускло освещенных станций, а по проводам, догоняя и обгоняя его, неслись из Москвы спешные распоряжения: «Уполномоченный Совета Обороны прибудет вам девятнадцатого днем… Уполномоченный Совобороны должен быть двадцать второго Штазапе Новгороде… Обеспечьте выезд представителя Цека… Уполномоченный Совета Обороны…»

Около полуночи председатель Петросовета позвонил по телефону своему секретарю и доверенному.

— М-м-м-м… Слушай-ка… — сдерживаясь, но не в силах скрыть раздражения и тревоги, промямлил он в трубку. — Да опять то же самое… На когда у нас там намечено это… ну… Ну, пленум Совета этот? На девятнадцатое? Перенеси на двадцать второе… Очень просто почему: приезжает соглядатай оттуда… Ну, из СТО… Да, Сталин… А почем я знаю зачем? Двадцать второго ему угодно быть в штабе Западного… Ну, вот, поэтому! Да пойми ты: не могу я говорить с людьми как нужно, если каждое мое слово, помимо стенограмм, завтра же станет известно в Цека… Это парализует меня… Вот именно! Хорошо: остальное растолкую тебе лично.

В Бологом поезд, который вез в Петроград уполномоченного Совобороны, задержался. Он шел по экстренному графику, конечно, но силы, враждебные революции, пытались перевести его на свой график. Впереди, возле Березайки, застрял на подъеме товарный состав. Перегон был закрыт. На долго ли? Неизвестно…

Комендант эшелона и товарищи из числа сопровождающих несколько раз уже заглядывали к дежурному по станции. Ничего утешительного!

«Да, выслали толкач, «овцу», на линию… Да, из Угловки тоже… Нет, не знаю когда!.. А что вы на меня кричите? Вон на седьмом пути пехотный полк уже который час ожидает в теплушках и не горюет; тоже, небось, — помощь Питеру!»

Возвращались с досадой. «Подозрительный тип!» — сказал про дежурного порученец уполномоченного, совсем еще молоденький военный, которого другие звали Колей. Он вернулся из конторы весь красный и сердито выпил несколько стаканов воды залпом. Некоторое время все обсуждали: что же предпринять?

Около полуночи уполномоченный вышел из купе. Выслушав возмущенные рассказы, он не выразил особенного волнения. «История, дорогие товарищи, — усмехаясь проговорил он с легким грузинским акцентом, — история, бесспорно, знает немало примеров, когда получасовое промедление губило народы… Думается, в данном случае такой прямой опасности нет… Попрошу вас: подготовьте мне здесь на столе выборки из решений съезда… Все, что есть о состоянии армии. И скажите, чтоб дали чай».

Хлопнула дверь. Уполномоченный, раскуривая трубку, вышел в тамбур, где было прохладно и пахло смолой от недалеких сосен.

«Да, решения съезда! — думал он. — Вот, конечно, единственный компас, который надо держать перед собой, пускаясь в это… взбаламученное море! Съезд основывался на безбоязненном анализе всего, что произошло зимой под Пермью… Правда, здесь не Пермь, не Урал. Тут Питер и Балтийское море. Все равно: основные законы гражданской войны одинаковы для всех фронтов. Одна повсюду Красная Армия, ее достоинства и недостатки. Один и противник, пусть в разных фигурах и лицах… Съезд смело обнажил глубокие причины, которые чуть не привели к катастрофе. Съезд — это Партия. Выше ее авторитета не приходится искать. Надо только хорошо исполнить, что она решила».

Уполномоченный встал, покуривая, на пороге тамбура над подножками вагона. Ночь была еще не белой, но уже беловатой. На станции тускло и редко горели кое-где скаредные желтые огоньки. Вдали на путях, вероятно возле воинского состава, длинной линией мерцали костры. Мимо вагона, не торопясь, проходил старый стрелочник, неся на плече огромный «деповский» гаечный ключ.

— Эй, отец! — окликнул его уполномоченный, — Скажи, почему задержка? Что случилось?

Железнодорожник прищурился на говорящего и, увидев в его руке трубку, остановился. У него у самого имелась такая же трубка. Военный товарищ покуривает, можно надеяться — табачишко есть!

— Место такое, товарищ начальник! — хитровато приглядываясь к человеку, заговорил он: — станция Березайка под боком. Да вон она, рядом: триста седьмая верста! Слыхал, полагаю, присказку: «Станция Березай-ка, барин вылезай-ка!» При царском угольке и то, случалось, не брали паровозы нашего подъема, а уж на нынешнем осиновом кардифе — и вовсе швах!

— Плохо с углем? — серьезно спросил уполномоченный.

— Угля у нас в Бологом, сколько в этой табакерке шапшалу! — старик успел ловко вынуть из кармана плоскую жестянку от «кепстена» и, протягивая, демонстрировал ее огорчительную пустоту. — Видишь? Вишневое листье со всех дерев оскубали! Теперь за конопатку взялись: конопатку из срубов таскаем! Оно — ничего: дыму хватает… Не найдется ли, товарищ начальник, хоть на умненькую закурочку?

Уполномоченный, достав гуттаперчевую табачницу, отсыпал граммов двадцать или тридцать табаку.

— Из центра едете? — спросил дед, скручивая «козью ножку». — Видать! Нынче не зря поговорка сложена: «На местах вся власть, в центре вся сласть!» Большущее вам спасибо! И бога помянул бы, да как бы боком этот бог не вышел!

— Мастер ты поговорить, дедушка! — усмехнулся Сталин. — В центре теперь тоже не совсем легко. Ничего, потом легче будет!

— Оно хотелось бы! — согласился покладистым голосом старик. — Минут тридцать постоите, не более; поедете! Помочь Питеру? Гм! Вон эшелон стоит, тоже, видать, «помочь Питеру», а винтовок меньше, чем гармошек. Ну, оно и то — ладно: по крайности, духом солдатёшки не падают — пой, играй! Барышни со всей станции туда лётом полетели… Помочь!! Ладно, пойду: дело стоит… До приятного свиданья!

Он двинулся в темноту. Сталин, докурив, вошел в вагон.

В штабном вагоне было тепло, немного дымно. Помаргивая, горели электрические лампочки, но на столе стояла на всякий случай и жестяная керосиновая трехлинейка.

Молодой человек в военной форме, порученец, клевал носом на угловом диванчике. Подготовленные материалы съезда стопкой лежали на большом дубовом столе, рядом с картой-десятиверсткой, аккуратно склеенной из нескольких продолговатых листов.

Сталин поглядел на покрасневшие, слипающиеся глаза юноши, на его еще по-детски свежее, по явно переутомленное лицо: досталось пареньку за последние двое суток перед отъездом! Хочет зевнуть, по считает это «несовместимым»…

— Попрошу вас, товарищ, — мягче, чем всегда, проговорил уполномоченный, — вынуть, кроме этой карты, ту, мою: мелкого масштаба… Надо видеть Гельсингфорс и Таллин, морские базы… И все море…

— А вы думаете, товарищ Сталин, Финляндия — тоже?

— Пока немного рано что-либо думать… Мне нужно, во-первых, видеть всех возможных противников… Возможных! Дальше Финляндии! Мне нужно, во-вторых, видеть всю страну, все наши фронты. Смешно говорить о борьбе под Петроградом, не учитывая юга, востока, севера… Страна — одна и борьба — одна. Воевать тут, ни на миг не упуская из виду остального… Так нас учит Владимир Ильич! Петроград называли «окном в Европу». Через окно можно в дом ворваться.

Маленькая карта легла на большую. Обычная карта из школьного атласа. Видно было, что над ней много размышляли: некоторые города обведены цветными кружками, возле других заметны стрелки и условные знаки.

— Спасибо, товарищ! — сказал Сталин. — Кипяток есть? Крепкий чай? Ну, табак у меня свой! Отлично: ложитесь отдохнуть. Не забудьте завтра: в Бологом эшелон пехотного полка имеет больше гармоник, чем винтовок! Хорошо сказал старик! Ложитесь, ложитесь, вы устали.

Порученец вышел, уже откровенно зевнув раза два на ходу. Сталин достал из нагрудного кармана френча блокнот, развернул его и, не садясь за стол, только опершись о него руками, стал просматривать записи. Накануне Владимир Ильич, напутствуя уполномоченного, заговорил о воззвании; с ним, по его предложению, Центральный Комитет, вероятно, на днях обратится к партийным и советским организациям Петроградской и ближайших к ней губерний.

«Петрофронт может на время стать важнейшим из наших фронтов — было коротко, на лету, записано для памяти. — Республика не может сдать Питер врагу ни на один день, и не сдаст. Вся страна будет помогать городу, в котором началась Революция… Она обещает дать ему столько вооруженных сил, сколько понадобится. Защитить Петроград любыми средствами — в этом задача».

Сталин поднял глаза от блокнота и задумался. Сквозь начавшие светлеть окна донесся протяжный, сильный гудок. Вагон тронулся с места. Поезд пошел.

Молодой порученец давно уже спал в купе за стенкой. Он спал не раздевшись, не сняв с ног даже высоких и, несомненно, несколько переуженных сапог; однако нежное лицо его приняло во сне совсем детское выражение… Лоб разгладился, полные губы шевелились, тень от ресниц мягко ложилась на щеку… Казалось странным, что деревянная кобура маузера свешивается на пол от пояса этого мальчика. Рядом и выше его спали пожилые командиры; в соседнем вагоне торопились не упустить своего, пока не разбудят, две крепкие, краснощекие девушки-юзистки… Спали красноармейцы комендантского взвода, дремали проводники вагонов…

Уполномоченный СТО не спал. Он то снова и снова присаживался к столу, листая напечатанные на машинке материалы, проглядывая записи, разыскивая что-то на одной, потом на другой картах, то прохаживался по шаткому полу несущегося вперед вагона, то надолго останавливался у широкого окна.

За окном уходили теперь туда, к хвосту состава, влажно-зеленые утром озимые, еще красноватые, сквозь первые всходы, яровые поля. Пробегали рощи, между стволами которых путался легкой ватой паровозный пар, как призраки неверной, короткой жизни. Гулко проносились мосты и холодноватые, в полосках тумана, в розовых отражениях, речки под ними…

То и дело мелькали серые избы деревень. В каждой избе жили люди; сколько людей, какое неисчислимое множество людей на протяжении сравнительно короткого пути! Они тоже спали под этими крышами, спали здоровым и спокойным сном. Они еще не знали всего о новой беде, поднимающейся над их Родиной. Они не видели путей, которые приведут ее к победе. А ему надлежало их знать. И он их знал: партия, уполномочившая его на нелегкую работу, указала ему их начало.

Семнадцатого мая утром четыре миноносца флота его королевского величества вошли в гавань Бьоркэ, в северо-восточной части Гольф-оф-финлэнд (так было обозначено на картах адмиралтейства), то есть — Финского залива. Флагманом этой четверки был корабль со странным названием «Сомарег»; командиром — капитан-лейтенант Ральф Кэннеди.

Эсминец «Сомарег» имел свою довольно примечательную историю в анналах британского флота.

В 1917 году миноносец «Сомалиец» наткнулся в районе Смитовой мели, у берегов Шотландии, на мину, поставленную, вероятно, немецкой подводной лодкой. Взрывом ему начисто оторвало корму. Случайно оказавшийся неподалеку сторожевой корабль подцепил на буксир безногого инвалида с остатками экипажа и, пользуясь отсутствием на море волны, с великим трудом дотащил его до Фортского залива. В ста пятидесяти ярдах от того места, где остатки «Сомалийца» причалили к берегу, покачиваясь на волнах, дремала другая такая же руина — корма миноносца «Туарег», разрезанного немецким снарядом почти пополам в памятный день Ютландского боя 31 мая 1916 года.

Тогда на верфях положение было крайне тяжелое: не успевали пополнять потери. Поэтому кому-то из высших командиров флота пришлась по вкусу причудливая идея: нос «Сомалийца» прирастить к корме однотипного с ним «Туарега». Это составное судно, модернизированное и показавшее на испытании приличную скорость и неплохие мореходные качества, окрестили составным же именем «Сомарег».

Когда Джону Джеллико, тогдашнему командующему Грэнд-Флитом, стало известно о рождении корабля-гибрида, он поводимому, остался очень доволен. Он много смеялся. «Укомплектовать корабль командой головорезов, списанных за различные шалости с других судов, — приказал он. — При возложении боевых задач не считаться ни с какими опасностями».

Для эсминца «Сомарег» такая бурная жизнь стала традицией. Поэтому, когда Ральфу Кэннеди сообщили, что он должен вести свой отряд в Бьоркэ и там получить особое задание лично от некоего «мистера Ди-Эм», уполномоченного весьма высоко стоящих лиц, он ничуть тому не удивился. По карте все было понятно без объяснений: Бьоркэ (по-фински — «Койвисто») — последний рубеж западной цивилизации; это, как говорят газетчики, крайний мыс, вдающийся в бурное красное море…

Правда, каплейт Кэннеди чуть-чуть поморщился: большевики! Их флота, он, разумеется, не боялся: разведка доносила, что у них там царствует полный развал и анархия. Корабли не выходят в море. Они превращены в пловучие гаремы, в увеселительные заведения, где очаровательные бывшие графини и княгини, под страхом вылететь за борт, вынуждены увеселять пьяных матросов. Уверяют, что вместо снарядов и торпед суда до верхней палубы загружены бутылками отличного вина из бывших царских погребов! Недурно?!

Орудий такого флота бояться, разумеется, не приходилось, но Кэннеди пытливо взглядывал на свою команду. Боцманы доносили ему совсем другое: экипаж кораблей проявляет излишний интерес к любому сведению о красной России… Оно — понятно! Кому не лестно послужить на корабле, нагруженном шампанским лучших марок, любуясь во время вахты плясками прелестных аристократок?.. Но вместе с тем…

Через час по приходе кораблей в Бьоркэ на «Сомарег» прибыло названное его командиру неофициальное лицо. Мистер Макферсон, как оказывается, был не просто участником войны 1914–1918 годов, не просто ветераном Ютландского боя. Он, как и «Сомарег», являлся одной из флотских достопримечательностей и диковинок. В Ютландском бою с затонувшего тяжелого крейсера «Индефатигэбл» из его команды в восемьсот человек спаслось двое. Одним из них был мистер Макферсон.

Из разговора с ним мистер Кэннеди вынес много нового и интересного. Джон Макферсон был до войны постоянным жителем России, Петербурга в частности. Член столичного русского яхт-клуба, он отлично знал эти воды и их берега. Ценно, очень ценно!

Джон Макферсон прибыл сюда, на Восток, со специальным заданием следить за большевистским флотом и при первой возможности способствовать всемерно его уничтожению — полностью или частично… Ничего не может быть разумнее! Превосходно!

И когда мистер Макферсон, передавая командиру отряда приказание совершить глубокую разведку (пройти как можно дальше в направлении Кронштадта, дабы выяснить возможность прорыва в этот русский Гибралтар и затопления там судов, уведенных большевиками из-под носа финских ротозеев!) выразил желание лично принять участие в таком походе, Ральфа Кэннеди прямо затрясло от радости.

Он ликовал не только потому, что Макферсон был хорошо осведомлен в лоциях Финского залива, даже не потому, что он был лично связан с «толстяком Уилки», с сэром Чильдгрэмом, этим всевластным вершителем судеб мира и войны; нет; больше всего радовала Кэннеди возможность иметь на борту человека, который спасся один из четырехсот во время гибели корабля его величества. В современном эскадренном бою!

О да, такое «неофициальное лицо» лучше всякого фетиша, талисмана. С таким — не пропадешь при любой погоде, чёрт возьми!

Они долго беседовали в тесной капитанской каюте «Сомарега». Силуэт «Клеопатры», легкого крейсера королевского флота (на нем держал свой флаг командир балтийской эскадры адмирал Коуэн), рисовался кабельтовах в двух. За ним сквозь иллюминатор было видно море — такое же, как в любой точке земли, где только вьется английский флаг; виден был за ним и берег — северный берег: сосна, скалы и рыжий скудный песок… Не совсем такой берег, к сожалению, как в других частях земного шара; совсем не такой, ну его к дьяволу! Так во всяком случае вытекало из слов осведомленного неофициального мистера Макферсона.

— Не очень-то я верю вашей разведке, Кэннеди! — просто сказал он. — По таким же идиотским «данным» олухи-немцы прошляпили в свое время все дредноуты Балтики: была твердая уверенность, что русская матросня не пошевелит пальцем, дабы увести их из-под пушек фон-дер-Гольца! А вышло не так! Увели!

По таким же данным, годом раньше, флот принца Генриха шел, как на парад, к горлу Финского залива, собираясь сорвать Петроград и Кронштадт, точно спелые яблоки с перегруженной ветки… Вы не знакомы с тем, что произошло осенью девятьсот семнадцатого года в Моонзундском проливе, капитан-лейтенант? Напрасно!

Там случилась прелюбопытная вещь. Немцы кое-что понимали в морском деле; мы с вами чувствуем это по своей шкуре, раз вы, если только я вас правильно понял, были под Скагерраком вместе с Гудинаффом на «Суэмптне».

Ну, так вот: они привели к Моонзунду не меньше, если не больше судов, чем к берегам Ютландии за год и три месяца перед тем. Они выдвинули туда свои лучшие корабли, дредноуты и супердредноуты, клянусь дубом, тиссом и трилистником! А большевики выставили им навстречу два старых линкора — «Славу» и «Гражданина»… и несколько миноносцев.

Немецкую эскадру вели лучшие адмиралы кайзера, такие же вояки, как наши друзья Хиппер и Шеер. А русскими никто не командовал, поверьте мне, Кэннеди! Да, да, никто! У их флота не было никакого адмирала! Им распоряжалась коллегия фанатиков, где, повидимому, журналистов и политиков было не в пример больше, чем моряков! Ну, и что же случилось! Вы думаете, большевики врассыпную бежали? Нет, Кэннеди! Нет! Большевики приняли бой. Большевики выдержали бой. Бежать пришлось немцам… Объясните-ка это мне; вы — говорите, а я посмотрю, как вы станете выкручиваться…

Ральф Кэннеди пожал плечами:

— Немцы в тысяча девятьсот семнадцатом сами были уже накануне революции, Макферсон; я думаю, сказалось именно это. Но, кроме того, мы-то ведь пока еще не воюем с Россией?!

Макферсон в это время полулежал на койке своего хозяина под фотографией не слишком красивой, но, видимо, весьма благонравной молодой леди; рядом красовалось цветное изображение другой леди, безусловно, далеко не столь благонравной, но зато весьма привлекательной на вид.

Кэннеди искоса поглядывал на гостя… так юн, а уже столь продвинут по службе! Уполномоченный толстяка! Говорят — его любимчик, чуть ли не дальний родственник. Гм! Да, это — марка! Это тебе не то, что болтаться всю жизнь на каком-нибудь проклятом «Сомареге» или «Зубийце!»[23]

Макферсон улыбнулся.

— О да, вы правы, старина! Война?! Нет, что вы, как можно! Разве это — война! Мы не воюем с Россией; мы только убиваем ее солдат. Мы даем оружие ее врагам. Мы заперли русские моря и топим красные корабли… Мы фотографируем их берега, ищем слабину в их обороне. Делается все, чтобы эта злосчастная страна погибла. Очень основательно делается, Кэннеди! Но… воевать? Ни под каким видом!.. Вам предстоит просто прогуляться вон туда, — он махнул рукой за иллюминатор, — и посмотреть, что творится между Лужской лубой и Копорским заливом… Для чего? Ну, с одной стороны, — из научных побуждений… Ах, конечно, я забыл!.. Прежде всего — из любви к русским: их там чрезмерно мучают большевики! Но, по правде говоря, Кэннеди, я возлагаю не слишком много надежд на эту нашу с вами совместную экскурсию…

— Хотел бы я знать, Макферсон, — проговорил несколько сбитый с толку офицер, — на что вы, чёрт вас возьми, возлагаете надежды? Вы — личность загадочная: лицо, уполномоченное высокими сферами, а говорите так, что…

— Так все говорят, Кэннеди, там, у нас… Он сам так говорит и так думает, мой патрон… Мы же с вами — не на митинге в Гайдпарке… Хотя нет: мы именно на таком митинге. Избиратель не хочет войны. Превосходно: ее и нет. Разве вы не видите?

Руководители политики желают, чтобы Россия перестала существовать… Ну что же? Вот для этого-то мы с вами… Я — циничен? Мы имеем право на цинизм, Кэннеди! А что до того, на что именно я возлагаю надежды, то, — он совсем откинулся на койке, потягиваясь, — вот что я вам весьма доверительно скажу. Там, в Кронштадте (мы оба офицеры флота его величества, Кэннеди!), верховной силой является маленький человек по фамилии Буткевич. Он — тоже офицер флота его величества, только не короля Британии, а императора России. Теперь он — начальник артиллерии Кронштадтской морской базы большевиков.

Все случается в мире, но я (я немного знал когда-то господина Буткевича и его супругу), я не думаю, чтобы он был чрезмерно хорошим комиссаром… Вот так…

Начальником штаба Кронштадтской большевистской базы назначен господин… фамилия не играет роли… Пожалуй, это не совсем осторожно со стороны красных, Кэннеди: бедняги не знают, на чье имя я недавно открыл счет в Гельсингфорсском банке и почему… Понимаете?

— Вы противоречите себе, Макферсон… Только что вы говорили, будто они обходятся без командиров… Без старых командиров, подразумеваю я…

— Я не противоречу, ничему, Кэннеди! Жизнь противоречива сама по себе, а наш с вами долг видеть эти противоречия и пользоваться ими… Алло! Алло! Посмотрите-ка… Или нет; лучше давайте поднимемся на палубу… Скорее! Захватите бинокль!

Они торопливо поднялись на бак, потом и на мостик «Сомарега».

Вечер был тих, очень тих, таинственно тих. Море, освещенное с запада, лежало розовое и гладкое, как подсвеченное зеркало. На юго-востоке над ним протянулась гряда белых, но тоже подкрашенных кармином облачков. В их направлении Джон Макферсон и указывал теперь рукой: «Смотрите, смотрите, старина!.. Вот о н и!»

Обычно от Койвисто видно море и только море — залив тут достаточно широк. Но иногда выпадают тихие летние вечера, когда тайные силы рефракции поднимают кверху то, что обычно кажется незримым, утонувшим в волнах. Человеческий взгляд изгибается, следуя за выпуклостью земли. Невидимое становится ему доступным.

Так было и в тот вечер. За широкой гладью воды, — там, как раз под облачной цепью! — вдруг поднялась из моря узкая синяя полоска. Далекий берег забрезжил, как мираж, со своими возвышенностями и впадинами, с зубчиками лесов и провалами глубоких бухт.

Макферсон проявил чрезвычайное волнение. Он схватил командира корабля за руку.

— Дайте! Дайте мне бинокль, Кэннеди! — бормотал он. — Их берег! Как на ладони! Я узнаю, узнаю… Вот, вот… Вон мыс Колгомпя… Вот это, должно быть, Лужская губа… Смотрите, смотрите: Россия!

Он поднес бинокль к глазам. Он жадно впился в него. Но в этот миг что-то внезапно изменилось в атмосфере. Видение дрогнуло, затуманилось, поплыло… Минуту спустя все исчезло. Русский берег скрылся от нетерпеливых жадных английских глаз.

«Гавриил» вышел в море на рассвете. За Толбухином он лег на заданный курс. Погода обещала быть ясной; день зародился жаркий.

В Кронштадте, радуясь раннему лету, цвела черемуха. В перелесках в западной части Котлина ее было очень много; большие росистые букеты матросы и их барышни приносили в город каждый день.

Теперь эти букеты — дар пылких девических сердец — виднелись на корабле повсюду — и в каюте командира, и на мостике, и в кубриках экипажа, и даже возле стомиллиметровок палубы.

Нежный миндальный аромат примешивался к тому машинному маслянистому запаху, который неистребим на современных стальных кораблях…

Когда были сделаны все дела, связанные с отплытием, Павел Лепечев задержался на корме, смотря, как убегают за ахтерштевень белые водовороты пены; как созданный движением судна легкий ветер шевелит гроздья цветов на одном из этих, собранных неумелыми руками благоуханных, зелено-белых, словно пенистая морская вода, веничков.

Странная мысль неожиданно пришла ему в голову. Что-то, видно, изменилось в матросском сердце, в матросской душе за последние годы: пять, семь лет назад не стала бы братва собирать цветки, приносить букеты на судно; казалось бы смешно: флотский — и с пуком черемухи! Даже… стыдновато!

А вот теперь — несут. Никто не заставляет, никто не дает «добро» на то, чтобы приносили, а несут! Идет такой Никеша Фролов, — «ужас мирового буржуазиата», пересеченная шрамом бровь делает страшным его тронутое оспинами лицо; глаза всегда навыкате; руки татуированы так, что смотреть дрожь берет… И в этих руках — черемуха! И выражение конфузное; самому не верится: Никеша Фролов — в барышнях ходит! Цветки нюхать приучился! А отчего так? Хорошо это или плохо?

Павел нагнулся к белым кистям и понюхал тоже. Сильный милый запах вошел в его легкие, стукнул в виски… И сразу — сразу! — мелькнул перед глазами угол парка, Лесновского парка, на Выборгской… Очень давно, еще в отрочестве, когда ему было всего лет четырнадцать…

Тоже была весна; тоже цвела черемуха… Человек, которого он не только уважал, которого он обожал всем своим сердцем подростка, — Петр Петрович Гамалей, сын Петра Аполлоновича, — поручил ему отнести записку (небольшой такой конвертик!) туда, в Лесной… Дождаться на зеленой скамеечке пониже институтского корпуса (он уже хорошо знал эту скамеечку), пока подойдет девушка, у которой в руке будет букет черемухи…

Девушка скажет ему: «Здравствуй, милый мальчик!..» Он должен ответить ей: «А я вас не признал, барышня…» Тогда она ответит ему: «Ну как же, голубчик? На Кушелевке-то встречались!» И если она ответит так, — только если так! — в этом случае он должен отдать ей письмо и уйти не оглядываясь.

Это он все сделал: ушел. Но — странная вещь: не оглянуться ему вдруг оказалось трудно, очень трудно. Почти не под силу. Смешно, четырнадцать лет всего было мальчишке, а вот поди…

Такие у нее (какая там «барышня?» Настоящая была рабочая девчурка с Выборгской, намотчица от Эриксона!), такие были у нее темные и вместе с тем ясные, радостные глаза; такой милый круглый подбородок, разделенный пополам глубокой ямкой; такой белозубый, счастливо и открыто улыбающийся рот при суровом, деловитом нахмуре круто изогнутых юных бровей, что… Эх, о чем говорить?!

Дюжина годов улетела, а как сегодня видит он, едва повеет вот этим миндальным пенистым запахом весны, песчаную дорожку в Лесновском парке (в горку была дорожка!), ослепительно сверкающую сквозь листву белую стену института, столбик с дощечкой у самой земли, на котором написано красивыми буквами: «Черемуха европейская», и еще несколько слов не по-русски, и ее под этим деревом… Голос у нее был глубокий, грудной, не по годам бархатистый и низкий: такие голоса русского человека за сердце берут…

Пока говорили (А что «говорили»-то? Несколько слов!), округлые белые чешуйки лепестков падали сверху медленным снегом на ее голову в платочке, на плечо, на выбившиеся из-под платка петельки волос… Где она теперь? Что они с ней сделали? Куда дели?

Прошло тринадцать лет! Эта девчурка была несколько месяцев женой Петра Гамалея. Потом она стала его вдовой. Потом исчезла… Только в круглом, чуть-чуть раздвоенном подбородке Вовки, ее сына, сохранилась и жила еще эта последняя, дорогая Павлу Лепечеву, ее черточка… Эх!

Тряхнув головой, Павел отошел от кормы миноносца… Нет, пожалуй, ничего нет плохого в цветках… Каким волком ни будь, какой лютой ненавистью ни кипи против злого железного мира, должен быть у каждого в душе — и у Никифора Фролова, и у старика Василия Кокушкина, и у него, Павла, — заветный угол, где даже сейчас жужжат весенние пчелы, бьет солнце, тихо шевелятся на сладком ветру кружевные кисточки черемухи… От них только крепче любится свое, только сильнее ненавидится вражеское…

В них, в этих цветах Родины, на которые еще так недавно у него не было ни времени, ни желания смотреть, теперь воплотилось так много и такого близкого…

Ну, да, казнили Петра Гамалея… Но разве он не был рядом с Лепечевым в тот день, когда серая громада «Авроры», в ночи, в дожде, выросла возле Николаевского моста в Петрограде?

Разве не думал о нем Павел, ведя огонь по немецким кораблям в Моонзунде? Разве, сидя на Всероссийском съезде моряков, слушая горячие речи, не видел он перед собой — только прикрой глаза — его, своего первого учителя, героя своих детских дней?

Да и сейчас… Задумаешься, и далеко вперед, сквозь пороховой дым войны, сквозь пряный запах моря и черемухи, ложится широкий, необозримый путь… Страшно и радостно подумать, к какому светлому будущему, в какой счастливый мир, к каким победам приведет эта дорога. Та самая, начало которой в темноте старого мира прокладывал юноша с высоким лбом и честным сердцем, сын профессора, Петр Гамалей, известный под кличкой «Академик». Он был не один. Их было много, таких борцов за счастье мира. Он погиб, но другие живут. Так не убивайся же, Тонечка с Выборгской! Крепись, если ты жива… Дела людские не умирают. Ради будущего приходится жить, дорогая. Жить, жить, жить!

Миноносец, пройдя на заре Шепелевский маяк, лег на курс к Копорскому заливу.

Ход небольшой: корабль сопровождал четыре тральщика, шедших к устью реки Воронки. Отдаляться от них было нельзя: время не такое! Войны, официально говоря, вроде как не было; но в финских и в эстонских водах болталась теперь всякая шваль. То там, то здесь показывались неведомо чьи подводные лодки, быстроходные катера. Надо было разного ожидать со дня на день…

К полудню дошли до места. Устьинский мыс остался за кормой. Впереди по носу синел поближе мыс Дубовской, а за ним, уже в дымке, туманился горбатый Колгомпя…

Тральщики запыхтели, начали работу. Двигаясь параллельными курсами взад-вперед, разворачивались, сходились: тралили подозрительное место на траверзе какой-то деревни Керново.

Эх, жизнь моряка: никогда не бывал в этой деревнюшке; вряд ли побывать придется; а вот — есть до нее дело! Свое место — Родина: защищай и эти береговые домишки…

Миноносец, отойдя мористее тральщиков, на самом малом ходу наблюдал за их работой. С северо-запада накатывалась мертвая зыбь; невысокие волны без спешки обмывали причудливые славянские буквы слова «Гавриил» на носу, на скуле судна… В полдень заверещала дудка; команда села обедать. Павел Дмитриевич решил было пройти в кубрик, хотел дочитать книгу: работу Владимира Ильича Ленина «Что такое «друзья народа»… Не об сегодняшнем дне эта книга, а знать, как видится, — надо…

Он уже взялся за поручни трапа и сразу же отпрянул прочь… Низкий шмелиный голос ревуна тревоги покатился над Копорской бухтой…

Так бывает всегда на море: казалось бы — негде им сойтись, а сошлись.

Ральф Кэннеди послал за Макферсоном сигнальщика: впереди, точно по курсу, под берегом, открылся русский миноносец, по силуэту однотипный с «Азардом», видимо охраняющий тралящие корабли.

Предстояло веселенькое дело: правда, ход «азардов» раньше был отличным; пересечь ему путь к бегству было бы нелегкой задачей, но теперь… Хотя в конце концов, если даже он все-таки удерет, тральщики-то останутся! Позабавиться будет чем! Вопрос лишь в том, как поступить с ними? Четыре корабля! Стоит ли высаживать на них людей и вести их в Бьоркэ или просто расстрелять на месте?

После минутного колебания было решено сделать попытку отрезать русским путь к отступлению… «Сомарег» и следующий за ним мателот[24] получили задачу сосредоточить все внимание на эсминце вне зависимости от того, что он предпримет: начнет уходить или выкинет белый флаг. Два остальных корабля получили полную возможность спокойно заняться обработкой тихоходных посудин. На самом-то деле, вероятней всего, что машины большевиков, промытые великокняжеским шампанским, работают не по-старому! Посмотрим, как они будут улепетывать!

Обменявшись сигналами, четыре английских морских борзых кинулись расходящимися курсами, охватывая добычу с обоих флангов…

Несколько минут спустя, однако, Ральф Кэннеди слегка поднял бровь.

— Хэлло, Макферсон! Взгляните туда! Или я ослеп или… Красный флагман намерен сопротивляться? Чёрт возьми! Они разворачиваются на встречный курс… Смотрите в оба! Они идут на сближение. Да что они — спятили? Один против четырех?!

Когда Павел Лепечев взбежал на мостик, командир «Гавриила» Севостьянов уже отдал приказание.

— Комиссар! — не отводя глаз от бинокля, бросил он. — Думаю, двух мнений у нас… не должно быть? Принимаем бой, а?

— Володя, о чем спрашиваешь?.. А, сволочи! Рассчитывают, что мы смоемся?.. А ну, давай, Володя… Времени терять нечего: надо первым открывать огонь…

Так оно и случилось. К крайнему удивлению врага, советский корабль не бросился уходить вдоль берега, пользуясь явным преимуществом хода; не выкинул он и сигнала сдачи. Около полудня 18 мая 1919 года эсминец «Гавриил», прикрывая собой сбившиеся за его кормой тральщики, развернулся на норд-норд-вест и, подняв ход до полного, пошел прямо на центр противника… Команда рассыпалась по местам… Шесть минут спустя первый залп тяжело потряс воздух над Копорским заливом, примерно на траверзе деревеньки Керново…

Легко было маринистам прошлых эпох описывать тогдашние неторопливые морские бои: три дня на разворачивание; сутки на сближение… Как же быстротечна, как почти неописуема бывает в наши дни схватка между легкими силами флотов!

Корабли несутся со скоростью пассажирских поездов. Сверхскорострельные орудия бьют неистово. Зеленопенные фонтаны воды вздымаются в местах падения вражеских снарядов. Командиры орудий видят все — не то, что в слоновых задах тяжелых башен линкоров! Пушки бьют не куда-то за горизонт; ответ прилетает не из серебристого марева солнечной дали… Вот он, враг! Вот! Четыре штуки легли у правого за кормой! Эх, дьявольщина, — как скрежещут осколки… «Володя, Володя! Хорошо бьешь!» «Ничего, Паша, ничего… выдержим! Не за царских балерин гибнуть!»

Противников было четверо, «Гавриил» один. Англичане — спасибо им! — никогда не блещут точностью стрельбы: это у них уж национальное! Всплески от снарядов ложились десятками, — но то с перелетом, то…

Владимир Севостьянов был связан по рукам и ногам ответственностью за тральщики: они, торопливо развернувшись, уходили теперь под его прикрытием на восток, к Шепелеву… Значит, оставалось одно: маневрировать как только можно.

Скорость хода то повышается до предела, то падает до нулевой. Резкий разворот!.. Артиллеристы мгновенно меняют свои данные… Опять бешеный бросок вперед, и тут же сразу щелканье машинного телеграфа: «Задний полный! Вперед!.. Право руля… Так держать…»

«Мать родная, Никеша! Да это ж не морской бой! Это ж смесь ту-степа с бостоном… А ну давай еще…»

«За-а-алп!..»

Капитан-лейтенант Кэннеди довольно скоро вынужден был отметить, что его огонь при всей его интенсивности не достигает цели. Русский корабль описывал такие сложные кривые, так кидался из стороны в сторону, что наводка недопустимо сбивалась.

— Что я могу сделать, Макферсон? Они крутятся, как пони на поле для гольфа!

— Насколько я вижу, Кэннеди, они не только крутятся, они еще и стреляют. И очень метко… Им это, как видно, не мешает! Сколько минут идет бой? По моим часам уже тридцать… Ах, чтоб тебе…

На тридцать первой минуте схватки снаряд «Гавриила» прошил борт «Петарды», второго из английских кораблей. Он разорвался глубоко внутри судна. Вспыхнул пожар. Командир «Сомарега» прикрыл собрата дымовой завесой и приказал сбавить ход.

Десять минут спустя, перестроившись, миноносцы вышли из-за облака белого дыма. Сейчас же они возобновили атаку. Но почти в тот же миг два снаряда один за другим врезались на этот раз уже в самого «Сомарега». Носовое орудие было стерто, уничтожено, вышвырнуто за борт. Турбина начала бить… Ход флагмана упал на много процентов.

Джон Макферсон держал себя, как настоящий моряк. Он не моргнул глазом. «Крепкое шампанское в этих проклятых царских погребах, Ральф!» — проворчал он только себе под нос.

Ральф Кэннеди стоял на мостике с закушенной до крови губой. Присутствие тут же рядом с ним джентльмена из Лондона, молодого человека, спасшегося за каким-то дьяволом с «Индефатигэбла», не радовало больше его… Ездят, лазят на чужие корабли, вынюхивают… Невелика в конце концов корысть даже потопить этих неистовых русских, если придется за их корабль расплачиваться двумя своими…

Он хмуро покосился на Макферсона.

Макферсон не улыбался.

— Вы деретесь уже пятьдесят минут, Кэннеди, — произнес он, глядя на хронометр, — я боюсь — вы забыли, что Англия не воюет все же с большевиками… Стоит ли так стараться из-за четырех калош, которые битком набиты бутылками и укомплектованы командой, не умеющей стрелять? Я — не официальное лицо, как вам известно… Но на вашем месте я наплевал бы с высоты мачты на этих «берсеркеров»[25]. Пусть идут в свою северную Валгаллу без нашей помощи.

На пятьдесят второй минуте жаркого боя противник оторвался, наконец, от эскадренного миноносца «Гавриил» и, развивая ход, начал уходить на запад…

«Гавриил», выждав некоторое время, пошел на соединение с тральщиками. Его рация доносила в Кронштадт: «Потерь в людях нет. Имеется один легко раненный, один обожженный и один оглушенный разрывом…»

Легко раненный, Фролов, командир кормового орудия, поднял глаза на своего старого друга Павла Лепечева, когда тот проходил мимо него.

Никеша Фролов сидел с перевязанной рукой на бухте каната. Яростно огрызаясь, он отказывался итти вниз. Выпуклые сердитые глаза его горели; грудь дышала глубоко, но легко. Его лихорадило.

— Комиссар! — возбужденно заговорил он, как только увидел Лепечева. — Комиссар… Ну и дали, а? Четырем, а? Да ведь это ж! Как, знаешь, теперь братва крылья-то распустит!.. На флоте, в Кронштадте… Уж теперь они сюда в открытую не сунутся!.. Комиссар… До чего же хорошо, верно? Эх жаль, больно скоро все кончилось… И чего командир за ними не погнался? А что? Так бы и пошли бы, и пошли, и пошли… Аж до самого до Лондона… А не лезь! Не лезь! Не лезь!..

«Гавриил» вел тральщиков вдоль берега на восток. Солнце клонилось к закату. Над палубой эсминца все еще носился едкий кисловатый запах бездымного пороха, орудийной смазки, поджаренной огнем стали. Но сквозь него, от времени до времени, все сильнее, струйками пробивался нежный, милый сердцу, родной запах. Пахло черемухой.

Пленум Петросовета, назначенный на девятнадцатое число, был по причинам, никому не известным, перенесен на двадцать второе. С того дня, как Зубков был в гостях у Федченки, прошла целая неделя. Григорий Николаевич не потерял этого времени даром. Как-то в своей старой засаленной клеенчатой записной книжке он отыскал чистый листок между бесчисленными записями возможных допусков, расчетами центров, грубыми схемами каких-то деталей и неуклюжим почерком, стискивая его помельче, наметил те вопросы, с которыми он решил обратиться к председателю Петросовета.

«1. Почему завелась эта буза с эвакуацией? Кто позволяет заводить такой учет и для чего?

Почему на складах все гниет, а для рабочего отряда ничего нет?

Откуда берутся слухи, что хотят взорвать Кронштадт и Балтийский флот?»

Он полагал, что Кирилл Зубков со своей стороны добавит несколько вопросов и вместе они получат указание, как быть, как вести себя, сталкиваясь с тем, что ему представлялось подозрительным, необъяснимым, похожим на какое-то шевеленье таинственных и враждебных сил у нас в тылу.

Накануне заседания, однако, в книжке этой появилась еще одна отметка: два жирных креста. Григорий Федченко не решился этот самый страшный для него вопрос записать на бумаге. Вопрос же этот был такой:

«4. Может ли быть, чтобы у нас в партии могли скрываться и притом же занимать довольно высокие посты перекрасившиеся враги? Имею некоторых на примете, очень подозрительных. Есть ли у меня право подозревать в таких вещах партийца, да еще старше меня? По моему рабочему мнению, единство партии — дороже всего. Так как же быть?»

Вопрос этот назревал давно; больно только было его задать даже самому себе. Но как раз накануне пленума произошло небольшое событие, послужившее решительным толчком для этого.

Еще вчера, двадцатого, вечно хмурый, немногословный человек, деверь Михаил Лепечев был вечером на митинге в бывшем Дворянском собрании (теперь оно называлось «Народным»). Там несколько крупных питерских работников (между ними член Реввоенсовета Седьмой армии начальник внутренней обороны Петрограда военком Шатов) должны были выступать с призывом крепить оборону Красного Питера.

Михаил Лепечев пришел домой поздно. Молча он напился пустого кипятка с желтым, вареным из песка сахаром вприкуску, молча начал раздеваться.

Григорий Николаевич подводил у окна счета по своему отряду. Он поглядел на Михаила через очки.

— Ну? Как там, на митинге-то, Миша?

Михаил, высоко подняв брови, безнадежно махнул рукой.

— Погоди, в чем дело, товарищ дорогой? — удивился Федченко. — Ты что — был там?

— Ну, был… — хмуро ответил Михаил.

— Так позволь… Что же там говорили-то? Военный-то этот что говорил?

Михаил снял с себя сапоги, поставил их аккуратно около кровати.

— Чушь! — решительно сказал он, ложась и закуривая. — Слушать скверно… Ушел с середины.

Федченко, поправляя очки, уставился на него с удивлением.

Мало-помалу, вытягивая из молчаливого, хмурого родственника каждое слово, точно крючьями, он добился все-таки почти связного рассказа.

— Гнать в шею… — с трудом, все больше мрачнея, говорил тот, — таких защитников… Начальников таких. Ну их! Хуже белого… дурак! Тысяча человек. Рабочие. Флотские. Красноармейцы. А что говорит? «Товарищи! Я, начальник обороны, скажу, что если даже придется сдать Питер, вас я спасу». Сукин сын! Спаситель! «Если придется сдать Питер?» А? Слыхал? Это начальник, коммунист! С чего разговор начинает? «Товарищи! Пусть временно торжествует враг. Потом мы его опять попрем к чёрту!» Это что ж такое? Это бойцу-то… перед боем… Да пошел он к дьяволу!.. С такими командирами… Нас он спасет… А Питер — не важно…

Григорий Николаевич поверил не сразу.

— Ты, может, не так понял? Может, он другое думал?

— Я не понял!? Все мы так поняли, сколько было нас… Весь рабочий народ сильно недоволен остался. Что за дурь такая. Питер мы покудова сдадим. Враг, — опять покудова, — пускай побеждает, А там — видать будет. Ура! Взял бы и дал бы такому в морду… Хватит ходить мне на эти митинги. Отходил… Да и другие ходить не будут… Народ на лестнице и то… Что, мол за ферт такой!? «Если придется сдать!» А ты не сдавай, каналья. Командир!..

Вот после этого-то, перед сном, Григорий Федченко и поставил в своей клеенчатой тетрадке два жирных креста.

Федченко встретился с Зубковым перед самым пленумом в длинном Екатерининском зале Таврического дворца. Между старыми высокими колоннами пудела толпа, клубился махорочный и табачный дым Отовсюду — с лесенок, ведущих на хоры, из открытых окон этих самых хор — глядели знакомые, понятные лица. Мелькали кожаные куртки, коричневые, черные, иные почти лиловые. Очень много виднелось шинелей. Пробегали торопливые, озабоченные журналисты; часовые у входа стояли строго и неподвижно; длинный кумачный лозунг аршинными буквами кричал о самом важном — о грозящей Питеру опасности.

Всякий раз входя сюда, приближаясь к огромной государственной машине рабочей, большевистской страны, Федченко испытывал чувство горделивой робости, — в этой машине он тоже был необходимой деталью. Очень маленькой, но очень нужной шайбой: член топливной комиссии! Машина шла полным ходом. Гайка не имела права ослабнуть. Выдержит ли она? Не сдаст ли на новом месте? Нет, ни под каким видом нельзя было сдать!

Зубков, разговаривая с кем-то незнакомым, стоял у двери, ведущей в правый кулуар.

— А, Грицько! — обрадовался он. — А я тебя жду. Говорят: если хотим к нему попасть, лучше сейчас попробовать. Потом, говорят, сразу уедет… Давай, что ли, попытаем счастья? Он уже здесь сейчас…

Они прошли по решетчатым галерейкам в помещение позади трибуны. Здесь их остановили.

— Товарищи, вам кого? Председателя?! Гм… Хорошо, я сейчас спрошу у технического секретаря… Обождите минутку…

Тот, кто спрашивал, вышел за дверь. Несколько минут было тихо, и Зубков в итальянское окно загляделся на залитый вечерним светом пруд Таврического сада, по берегам которого множество мальчишек самодельными удочками ловили карасей. Потом за дверью заговорили.

— Да нет же… нет! — сказал капризный женский голос. — Да что вы лезете ко мне бог знает с кем… Да будет он каждому…

— Тс-с! — сказал другой голос. — Тише! Они же здесь…

Из двери вышел давешний гражданин и высокая молодая женщина в очень новой и очень хорошо сшитой кожанке, в высоких лакированных сапогах. Вьющиеся черные волосы ее были небрежно подстрижены. Ноздри крупного орлиного носа вздрагивали. В ее манере, откинув, держать голову, во взгляде больших навыкате глаз, в том, как она равнодушно оглянула ожидающих, было что-то такое, от чего ее пролетарская кожанка начинала казаться бальным платьем, стриженые волосы — необыкновенной прической и даже аккуратный новенький портфельчик — веером. Зубков покосился на Федченку.

— Вот так краля!

Женщина, не опуская головы, поглядела на них обоих.

— Товарищи! — со скукой и пренебрежением сказала она им, точно маленьким. — Поймите сами: ну может ли Григорий Евсеевич разговаривать с каждым в отдельности? Конечно же, нет! Да, мне передали вашу записку, товарищ… товарищ… Зубцов… Ну, конечно, все вопросы важные… Нет неважных вопросов в такой момент… Прекрасно. Подайте ее в президиум, возьмите слово в прениях… Ну как нельзя? Ведь вы в среде партийцев, коммунистов… Ах, в таком случае приходите в Смольный в часы приема… Нет, конечно, не к нему лично, но… Нет, нет… Это категорически: ничего в этом разрезе сделать для вас я не молу…

На секунду или две стало неясно, что дальше произойдет. Бритый затылок Зубкова вдруг побагровел над воротником тужурки, брови сошлись у переносья, он резко двинулся навстречу секретарше… «Ах ты…»

«Ну! — подумал Федченко, — Сейчас даст!..»

Но, видимо, взгляд Зубкова еще раз упал на это нагло красивое лицо, на небрежно прищуренные глаза, на чистые холеные руки.

— Ладно! Идем, Николаич… коли так! Что говорить-то зря?.. — неожиданно повернулся он к выходу.

Они прошли в зал заседания и, сев на места в одном из средних рядов, занялись пока, до начала, газетами. Только от времени до времени Зубков раздраженно фыркал носом и откашливался.

— Н-да! Вот тебе и поговорили! «В этом разрезе»!

Заседание началось точно, как было намечено. И вот после речи председателя оба они разом вопросительно повернулись друг к другу. Потом, пользуясь возникшим в перерыве шумом, оба торопливо поднялись, вышли опять в Екатерининский зал. Около окна, выходящего в сад, они долго стояли и смотрели друг на друга, не умея точно выразить свои мысли, не зная, как и с чего начать. Многие, кроме них, также недоуменно обменивались вокруг своими впечатлениями.

— Постой-ка… — сомнительно сказал, наконец, Кирилл Зубков. — Что-то я — не того… Что он сказал-то? В чем же, значит, главная опасность, где наш самый сильный враг? Выходит, что не белые на фронте, не шпионы в тылу, а своя трусость?.. Трусость, которая сидит в рабочих и крестьянах? Рабская трусость? Так что ли? Братец ты мой… да как это у него язык повернулся?..

Григорий Николаевич странно смотрел в одну точку.

— Не так он говорил. Не этими словами…

— Как не этими? Я, брат, точно запомнил. Как же так, Гриша! Что же это он? Кроме паники да страха, ничего в Красной Армии не разглядел? У кого это рабство в крови? У твоего Васюка, который по доброй воле на смерть пошел? У Вани Дроздова? Трижды ранен человек, грудь прострелена, как решето, и опять в самую жару рвется… Павлик Лепечев, щуринок твой, балтийская душа — он что ли паникер? Да ведь это же…

Старый Федченко, повидимому, тяжело борясь с собой, обдумывал что-то.

— Погоди, Кирилл, ты не торопись! — выговорил он, наконец. — Верно, удивительное дело, как он говорит, — англичан на заливе нет? Как же нет, когда «Правда» сообщает, что был у нас бой с четырьмя английскими кораблями?..

— Вот именно: в сегодняшнем номере черным по белому об этом написано! — шевеля мускулами лица, жестко сказал Зубков. — Зря писать не будут… Значит…

— Постой, постой… Значит! Так быстро скакать будешь — знаешь, до чего допрыгаешь? «Значит!?» Кто с нами сейчас говорил? Большой человек… Не мальчишка, не… Он дальше нас с тобою видеть должен… А ты — «значит». Может быть, конечно, его специалисты эти обдурачивают?.. Не сам же он…

— Не в этом дело, — перебил его Зубков. — Спецы, спецы! На то голова человеку дается, чтобы он разобраться мог… Тут дело в другом. Ведь если такую вещь красноармеец в башку заберет, если этому рабочий поверит, что, мол, врагов кругом искать не надо, что главный враг в тебе самом сидит… Что уже такой ты и родился — трус, раб — рабочий, крестьянин… Гриша, да что же это получится тогда?

Кто-то, проходя мимо них, крикнул:

— Товарищи, товарищи! Идите в зал. Сейчас начнутся прения.

Они пошли и высидели до конца. Но даже потом, вечером, выходя в густой толпе в скверик на Шпалерной, оба они все еще недоумевали, прикидывали, пожимали плечами.

— А знаешь, брат, — сказал в дверях вполголоса Зубков, — видать, нам с тобой с нашими вопросами сюда к нему и ходить-то нечего. Видать, не больно-то нас он поймет… Слушать не захочет… У него своя почта…

Люди, толкая друг друга локтями, шли через садик на улицу. Странное смятение лежало на лицах большинства: брови хмурились, глаза упорно смотрели в землю, точно желая увидеть что-то, скрытое на три аршина под ней. Только что перед ними выступал партийный товарищ. Уловив в его речи какую-то непонятную фальшь, что-то чужое, далекое, обидное до боли, питерцы испытывали мучительное беспокойство. Как же это понять? Как разгадать эту загадку?

Небольшая группа обогнала Федченку и Зубкова почти в самых воротах.

— Да я же тебе совершенно точно говорю… — негромко донеслось до их ушей. — И сейчас он здесь… Уполномоченный СТО. Самим Ильичем прислан… Ну вот, не слыхал! Надо слышать… Да на путях Балтийской его вагон. Как зачем? Ты же видишь, что здесь творится?

Люди прошли. Григорий Федченко тронул локтем локоть Зубкова.

— Слышал? — тихонько проговорил он.

— Да вот если только попробовать… Уж там — не знаю, как он рассудит… — ответил Кирилл. — Но это прямой путь. Раз человек оттуда приехал… От Центрального Комитета, от Ленина… Чего ж нам еще?

На южном побережье Финского залива, почти прямо против острова Котлина и Кронштадта, есть возвышенность, с давних пор носящая веселое имя красной Горки. Берег, поднимающийся здесь отвесным обрывом на тридцатипятиметровую высоту, порос, как и везде в окрестностях, сосной, опирается на узкую полосу песчаного пляжа.

Тот, кто поднимется на Красную Горку, увидит сверху, — не насупротив, а правее, — низкий Котлин-остров, серую гладь Маркизовой Лужи за ним, над которой, кувыркаясь, кружатся чайки. Потом он, пожалуй, разглядит за Лебяжинскими лесами клубы дыма, вечно стоящие там, далеко вправо, над Питером, а перед собой за морем — синеву пологих лесистых возвышенностей финского берега. Оба пути с моря в Петроград, оба морских фарватера, северный и южный, а особенно южный, протянутся перед ним как на ладони.

Два века тому назад здесь было пусто или почти пусто. Рос лес, полный брусники; бродили осенью охотники за перелетной водяной дичью. В соседних деревнях — в Красной Горке, в Лебяжьем — жили лоцманы и рыбаки. Пустой обрыв над серым морем не был никому нужен: орудия тех времен стреляли на сотни метров. Можно было уставить все берега залива сплошным частоколом пушек, — в надлежащий миг вражеский флот, идущий на Санкт-Петербург, просто взял бы чуть-чуть мористее и прошел бы мимо.

В 1790 году на море недалеко от Красной Горки произошло сражение между русским и шведским флотами. Сосновые стволы побережья откликались на непривычно близкие тупые звуки выстрелов. Бежало гулкое эхо. Лоцманы и рыбаки, кто посмелее, выйдя покурить на берегу, смотрели, как круглые чугунные ядра взметывают водяные фонтаны, как падают подломленные мачты, как поднимаются над кораблями клубы дыма от стрельбы и пожаров.

Впрочем, когда несколько гранат случайно залетели на песок пляжа и лопнули здесь со странным гулким звуком, береговые жители всполошились. Они отрядили ребят прогнать деревенскую скотину подальше, в самую лесную глушь, на Катин луг, по тропинке, ведущей к деревне Мордовщине. Потом бой кончился. Шведы бежали к Выборгу…

Прошло много лет. Все было тихо. Потом пришел в пятьдесят четвертом году адмирал ее королевского величества сэр Нэпир, привел английский флот. Адмирал немного постоял в виду Кронштадта, но мины, впервые в истории изобретенные русским ученым Борисом Якоби, расставленные здесь под водой, рвались чересчур гулко. Адмирал испугался мин, поворотил обратно и снова скрылся в мерцающей дали. Высокие белые паруса, длинные хвосты дыма над паровыми судами растаяли на западе так же, как когда-то таяли во мгле красные дракары норманнов. Красная Горка ничего не опасалась. Деревенские, правда, угнали при первых отдаленных выстрелах своих коров и лошадей на тот же Катин луг, к большому Сюрьинскому болоту, но все обошлось благополучно.

А потом вдруг случилось неожиданное. Вскоре после несчастной русско-японской войны сюда приехали чисто одетые, говорливые инженеры, облазили и измерили древние приморские обрывы, пригнали целую армию землекопов, каменотесов, штукатуров, и на Красной Горке вырос форт.

Орудийные казематы насупились над морем. Жерла пушек ощетинились, смотря на север, на другой кронштадтский форт — Ино. Год за годом форт рос, менялся, обновлялся. Кирпич и камень казематов заменились бетоном, всюду загорелось электричество. Форт укрылся от нескромных взглядов с моря щетиной сеяного леса, зарылся в землю, начал притворяться, что его вовсе нет.

Да и то: в пятьдесят четвертом году снаряды пушек, стрелявших с берегов по английским передовым мателотам плюхались в воду в полуверсте от пляжа, а к 1917 году форт Красная Горка, если бы понадобилось, мог без всякого труда накрыть своими тяжелыми залпами не только лежащий под боком Кронштадт, но и чуть видный в тумане, на том берегу залива, финский веселый курорт — Териоки. Траектории его снарядов могли в любой миг образовать мощную арку над подступами к Питеру с моря. Любое судно, которое появилось бы на заливе, Красная Горка, призвав, если понадобится, себе на помощь Кронштадтскую крепость, могла в несколько секунд превратить в ничто. Тот, кто хотел овладеть Кронштадтом, неминуемо должен был теперь захватить или разрушить его форты: Ино, Красную Горку, Серую Лошадь. Тот, кто попытался бы утвердиться в Красной Горке, вынужден был бы спрашивать разрешения у Кронштадта. Дорога к Питеру, древний путь через Русь из Скандинавии в Византию, была заперта наново усовершенствованным надежным замком.

После революции, когда от бывшей Российской империи отделилась белая Финляндская республика, когда старая игрушечная граница между ними вдруг превратилась в рубеж двух миров, из крепкого кронштадтского замка выпала одна важная часть: форт Ино отошел к Финляндии.

На Красную Горку легла трудная задача: работать теперь за двоих. Охранять путь к Питеру с удвоенной энергией. Не дремать. Не спать. Знать, что враг отныне всегда маячит в пределах видимости. И тоже не спит.

K 1919 году Красная Горка продолжала нести свою почетную вахту на страже Петрограда. Ее гарнизон к этому времени насчитывал около двух тысяч человек, в значительной своей части набранных тут же под боком, из окрестных деревень, знакомых с местностью, и с фортом, и с морем.

Это было и хорошо и плохо. И плохим было это вот по какой причине.

В те дни и незадолго до того в Петрограде жило два или три десятка граждан, носивших фамилию, которая, будучи сама по себе ничуть не удивительной, обращала на себя внимание: она казалась взятой напрокат из романов Льва Толстого. «Неклюдов. Чёрт знает что такое! А почему не Онегин или не князь Серебряный?!»

Неклюдовых было много; почти все они являлись людьми состоятельными, и даже сановными. Один из них ведал оркестром графа Шереметьева, другой числился членом Государственной думы и директором Уральского общества по производству взрывчатых веществ. Был Неклюдов Петр Васильевич, сенатор, и Неклюдов Александр Иванович, врач, тот, что жил на Петроградской… Был даже такой Неклюдов, Михаил Сергеевич, около фамилии которого в тогдашних справочниках стояло одно единственное звание: «Балетоман». Но не он оказался в 1919 году комендантом кронштадтского форта Красная Горка.

Комендантом этой твердыни был Неклюдов — артиллерист и офицер, не так давно окончивший Михайловское артиллерийское училище на Симбирской улице в Петрограде. Все знавшие его отзывались о нем, как о человеке весьма «обязательном», приятном в обращении, вежливом, еще далеко не старом и, по слухам, неплохо знавшем свое разрушительное дело. Другие Неклюдовы, родственники, ставили ему в упрек одно единственное: он был «михайлоном», учился в том юнкерском, о котором другие юнкера отзывались, пренебрежительно пожимая плечами. «Михайлоны» в царской России числились людьми сомнительными, настроенными нелойяльно, чуть ли не «красными»: недаром из этого училища вышел когда-то известный народник Петр Лавров.

Вот почему никто не удивился, когда, сразу же после Октябрьской революции, Неклюдов сначала оказался «любимчиком солдатни», а затем, изменив «своим», стал на сторону большевиков и был назначен комендантом красного форта. Этого от него можно было ожидать!

Не случись революции, жизнь и данного Неклюдова, да и всех других, катилась бы как по маслу. У него были неплохие связи. Он был членом яхт-клуба и клуба теннисного; в теннисном у него была даже «рука»: Ванюша Макферсон, русский англичанин, сын известного Джона Джорджевича, владельца «Макферсоновской бумагопрядильной Заневской мануфактуры». С раннего детства играли они рядом на дачах в Мецикюле. Под влиянием Ванечки он даже ударился в «англоманию»: если были Неклюдовы балетоманы, почему же не быть одному из них и англоманом, чёрт возьми!

Нечего говорить, что с такими связями и с такой фамилией этот ничем не примечательный человек мог считать свою будущую карьеру обеспеченной. Крупнейший адвокат Кандауров, известный фабрикант и биржевой делец, золотая голова, Николай Робертович Жерве, за дочерью которого он даже слегка ухаживал, вместе с Джонни, — кто-нибудь из них да протянул бы ему руку помощи… И революция, конечно, разразилась над ним, как гром. Все, решительно все надо было делать заново. Ну, что ж? Делать так делать!

На форту никто ничего твердого не мог сказать о его коменданте: да так, человек, как человек… Милое лицо: посередке — нос… Голубые глаза смотрят ласково и приветливо… С подчиненными очень вежлив, только что не за панибрата. Митинги посещает все решительно; приходит первым, уходит последним и, бывали случаи, даже удивляет присутствующих неожиданной горячностью боевых речей.

С тех пор как комендант этот пришел на Красную Горку, на форту мало-помалу, исподволь, начали сменяться командиры. Вновь являющиеся по странной игре судьбы почти все, как один, тоже были «михайлонами» в прошлом или по меньшей мере людьми, лично известными Неклюдову. Впрочем, что тут удивительного? В такое тревожное и неустановившееся время каждый предпочитал иметь подчиненным человека, за которого мог отвечать.

Как и других Неклюдовых, этого Неклюдова часто поддразнивали. То называли его Ростовым или Болконским, то спрашивали, когда он вернулся из Сибири… Один раз ему даже прислали на место домашней работницы девушку, которую, как на грех, звали Екатериной Масловой. Но он не сердился на такие беззлобные шутки. Он был очень, очень покладистым и удобным в общежитии человеком… За старых друзей он готов был итти в огонь и воду…

Красная Горка, судьба которой оказалась в те дни в руках удобного этого человека, лежит над самым берегом залива. К морю возвышенность обрывается круто. На юг, в сторону материка, она опускается пологой волной и переходит вскоре в сырую равнину, поросшую смешанным лесом, лиственным и хвойным.

Равнина раскинулась далеко. С юга, километрах в пятнадцати от побережья, тянется, то прерываясь, то вновь начиная громоздиться выше, длинная гряда холмов. Эта самая гряда несет на своих восточных отрогах Пулковскую обсерваторию и ее сад. С ее высот тринадцатого числа Вова Гамалей следил за тем, как ехал из города Женя Федченко. На той же гряде, но западней Красной Горки, расположена старая Копорская крепость. Опускаясь по этой гряде, Женин брат Вася несколькими днями позже вывел из копорской ловушки свой маленький мужественный отряд.

С гряды на равнину текут многочисленные лесные речки и ручьи. Две такие речонки — Рудица и Черная, — сливаясь вместе, образуют в глубоком тылу у Красной Горки и Серой Лошади болотистую речку со странным названием «Коваши».

Речка Коваши течет сначала на север, потом на запад. Минуя деревню Калище, она впадает в восточную бухту Копорского залива. Правый, северный, ее берег несколько выше, южный ниже. Благодаря этому она представляет собою более или менее сносную оборонительную позицию для частей, которые вздумали бы прикрывать узкую полосу прибрежья, опираясь тылом на район фортов и Ораниенбаума.

Весьма вероятно, что командиры красных частей, отступавших в этом направлении из Нарвского и Ямбургского районов, оставшись без связи и руководства со стороны высшего командования, каждый сам по себе, по своей личной десятиверстке или трехверстке, определили эту позицию как последнюю, на которой еще можно было и необходимо было задержаться. В это же самое время белые, не успевшие ни пополнить поредевшие за время наступления части, ни за две «победоносные» недели упорядочить и устроить свой тыл, начали выдыхаться раньше, чем речка Коваши была достигнута. Их порыв явно слабел.

Генерал Родзянко стал все кислее морщиться, когда штабные подхалимы пели ему славу за изобретение новой формы «разящей, подобно молнии, войны». Газетные корреспонденты, облепившие со всех сторон его «ставку», представители разных, — чёрт их разберет! — политических партий (само это слово вызывало у генерала оскомину!) судили и рядили обо всем, требовали «курьерской стратегии», «победы-экспресс», пока красные не успели опомниться.

Продвижение вперед! Продвижение вперед! Каждый лишний километр этого продвижения грозил теперь большими неприятностями. Правда, физиономии господ офицеров, от херувимообразных поручиков до бородачей, ветеранов четырнадцатого года, сияли, что ни день, все радужнее.

Правда, репортеры иностранных газет, вроде всевластного прощелыги Аркашки Гурманова, с каждым вечером удлиняли и удлиняли свои телеграммы в Лондон, в Париж, в Вашингтон: «Замученное большевиками население восторженно приветствует освободителей…» «Матч лидирует генерал Родзянко…» «Лидирует!» Вот дьяволы! Что он — футболист? Но это-то ничего, и это — к лучшему.

Худо то, что все это была чистейшая брехня. Никто его не приветствовал. Никакие «замученные» не появлялись. Кругом темнели все более пустые, все более полные красными солдатами враждебные темные леса. Угрюмые мужики молчаливо читали на бревенчатых стенах приказы Родзянки, В них он и клялся в любви к народу и по каждой мелочи грозил полевым судом. Люди читали эти слова и, не поднимая глаз, уходили прочь.

Приходилось в каждую деревню, по слезным мольбам господ помещиков, посылать команды. Они оседали по волостям, разлагались и разбегались, редели… А кругом мрачнели непроходимо-болотистые мшары, поднимались сырые леса… По речным поймам пели, правда, вешние соловьи; но как только потеплело, там же начали пересвистываться древним разбойным посвистом и «зеленые», — на все способные парни, сбежавшие из воинских частей… А за спиной — сомнительный эстонский тыл… А впереди — громада Петрограда.

«Напоминаю Вашему превосходительству, — назойливо твердил ему из Финляндии Юденич, — что в таком серьезном деле авантюризм недопустим… нельзя брать Петроград с нахрапу! Нужна осторожность!» А как будешь рекомендовать эту осторожность жадным, нетерпеливым, завидевшим добычу хищникам?

Вчера или третьего дня господин генерал вышел в Елизаветине на балкон дома. Мальчишка — любимчик этого юденичского соглядатая Трейфельда — увивался в садике возле Ксении Викторовны, роковой брюнетки, сестры милосердия из Манташевского госпиталя.

— Нет, какие места, Ксения Викторовна! Вы подумайте, какие места пошли… Дылицы, Вруда, Елизаветино… Вы помните — у Игоря Северянина:

Черномазенькая «сестричка» делала поэтические глаза, ахала, и генерал был искренне обрадован, когда из-за кустов акации донесся чей-то сиповатый пожилой басок:

— А, да ну вас, Щениовский! Ну что вы ей вкручиваете? Знаем все: «И вот Елизаветино, и вот — дебаркадер!» Но вы заметьте, корнет: за дебаркадером очень удобно пулеметный взвод размещается… И дадут ли еще нам с вами отсюда «жезл» на Гатчину, — у начальника станции надо спросить…

Родзянко ел клубнику. Он брезгливо бросил за перила торочек. Дылицы, воспетые, оказывается, каким-то стихоплётом, сгорели: торчали только черные трубы. Через канаву, в виде мостика, лежала железная вывеска. Когда-то на ней было написано: «Волостное правление», а потом по замазанному «Комитет бедноты». Что ж? Прикажете поднять ее, еще раз перемазать и снова «Волостное» написать? Отчего ж, можно! Но надолго ли?

Как бы то ни было, линия фронта пока что все время двигалась на восток, к Питеру. Только на «фронт» она походила мало — рваный, еле заметный пунктир. Перейти такой фронт труда не составляло: нужно только было знать, где переходить. Вася Федченко, к сожалению, не знал этого.

Страдая от сырости, от голода, от неистовых болотных комаров, Васин отряд двигался в те дни по лесам, выдерживая общее направление примерно на Лубенское озеро и затем дальше, на Ораниенбаум. Сапоги почти у всех развалились. На Васиных девятнадцатилетних щеках пробилась какая-то редкая щетина; на других же, особенно на Шарока, смотреть было страшно: грязные, обросшие, нечесаные, с провалившимися глазами, они все выглядели ужасно.

Отряду пришлось бы совсем плохо, если бы не Урболайнены. Оба они, и отец и дочь, оказались прямо железными. Лесник неоднократно убивал тощих весенних тетеревов. Мария, все так же молча, по нескольку раз в день пускалась на разведки. Возвращаясь, она каждый раз приносила то немного старой, прошлого урожая, картошки в подоле, то какие-то хлебные корки. Но ничего благоприятного узнать ей так и не удалось. Да и от кого узнаешь?

Лес был пуст, хуторки, разбросанные в нем, так удалены друг от друга, что сведений о внешнем мире сами почти не имели. Только впереди, на тонкой ниточке Ковашей, если судить по карте, деревни были расположены гуще. Да, но чьи они, эти деревни? Кто в них сейчас?

С каждым днем Вася все с большим удивлением и уважением взглядывал на девушку. Больше всего и его да и остальных бойцов поражало то, что она умудрялась все время сохранять в удивительной чистоте лицо и руки.

— Ай, братки! — качал головой Шарок. — Что значит девка! Уж как баба, так баба и есть. Вон на нас глядеть страшно: что боровы, в грязи перекатались. А она — поди ж ты! — хоть сейчас на гулянку!

В самый последний день их блужданий Маруся опять решила выйти из леса: на карте вправо намечался какой-то хуторок или починок с характерным финским названием. Вася пошел с этой картой проводить ее до опушки. Возле опушки змеился неглубокий, но чистый лесной ручеек. Подойдя к нему, девушка вдруг заволновалась. Потом, повидимому, преодолев свои колебания, она сунула руку в карман кожаной куртки, вынула оттуда что-то, завернутое в лист дикого хрена, и, вспыхнув до корня волос, смеясь, отворачиваясь, протянула удивленному Васе.

— На, возьми… — бормотала она, краснея еще сильнее. — Возьми, возьми… Купайся немного речке… Ты храбрый, Васенька, ты молодец есть… Ну, надо только… надо быть… немного чистенький… Настоящий командир.

Сунув пакетик и еще какую-то тряпочку Васе в руку, она бросилась из леса прочь. Вася, недоумевая, смотрел на листик. Потом он поднес его к носу, понюхал. Пахло мылом. Развернул — крошечный розовый обмылочек, сбереженный, наверное, с незапамятных времен. Теперь покраснел уж Вася. Он шагнул вперед, присел над маленьким омутом, нагнулся… и крякнул с отчаянием. Из водяной глубины смотрело на него грязное, страшное, совсем незнакомое лицо. Белел только нос.

Розовато-белая пена плыла по лесному ручью. Умиленный и растроганный, Вася покорно мыл щеки, шею, уши. Закрыв глаза, он тер лоб, а из мрака перед ним выплывало круглое розовое лицо Марии Урболайнен; лицо с милым мягко выдвинутым вперед подбородком; белозубое лицо в рамке медно-рыжих волос… Чистое!

— Нет, правда! — сказал он, вставая и вытираясь Марусиной тряпочкой. — Верно, свинство! Ну, мыла-то у нас не было, но хоть так, водой бы… Безобразие — никто не подумал!.. А молодец девчонка!

Вода и мыло сняли с него половину усталости: прямо мир просветлел вокруг.

Он бережно завернул опять обмылок в листья, закутал тряпочкой, положил в карман. Почему ему стало вдруг так хорошо, так радостно, так приятно? Вот чудеса!

Подходя к отряду, он твердо решил приказать всем немедленно итти на речку — мыться. Но уже издали ему послышались возбужденные, особенные голоса. Очевидно, там что-то случилось.

Он пробился сквозь кусты и сразу же увидел среди полянки на пнях двух незнакомых людей в шинелях. Они были такие же обтрепанные, обросшие, измученные, как и его бойцы. Но все же даже издали бросалось в глаза, что это — комсостав, командиры. Один из них держал в руках трехверстную карту. Другой горячо говорил что-то Васиным бойцам. Это помощник начальника артиллерии штаба Седьмой армии Трейфельд и комиссар Васиного полка Гусев Гавриил, бежавшие от белых под Нарвой, случайно вышли в том же самом направлении, куда и Вася вывел своих товарищей.

Кто сам не бывал в таких переделках, тот вряд ли сумеет представить себе, что значит встретить так — во враждебном лесу, в тылу у противника после недельного блуждания — своих. Вася с таким восторгом впился в своего полкового комиссара, что на второго человека у него не хватило внимания.

Он расцеловался с комиссаром. Он тряс комиссару руку. Он с облегчением почувствовал, как непомерная тяжесть сваливается с его плеч: над ним появился старший.

В сторону второго он в первые мгновения почти и не глядел. А ведь, присмотревшись, он, пожалуй, узнал бы и его: несколько раз у дедушки, в Пулкове, он видел эту ладную, легкую фигурку; раз, кажется, даже играл вместе в рюхи.

Но Николая Трейфельда, небритого, оборванного, исхудавшего, было не так-то легко узнать. Сам он, вероятно, тоже не успел узнать в этом красноармейце пулковского мальчишку, внука Дмитрия Марковича. Несколько минут спустя они вернее всего разглядели бы друг друга и, наверное, тоже обрадовались бы: «земляк» на фронте звучит совсем иначе, чем в тылу. Но случилось так, что эти следующие минуты не наступили. Маруся Урболайнен с шумом, сияя, издали уже крича что-то, ворвалась сквозь еловую поросль на лужайку. Щеки ее пылали, глаза блестели, концы платка растрепались.

— Папа!.. — задыхаясь, кричала она. — Товарищи! Васили Григории! Пришли уже! Красные!

Она не дошла до хутора. На дороге она встретила взвод красноармейцев, саперов, шедших с целой толпой мужиков в обратном направлении, на запад. Они шли, чтобы рыть там окопы. Они все подробно рассказали ей. Васин отряд, скитаясь по лесу, прорвался уже километров на пять в свой тыл. Очевидно, еще вчера они миновали фронт. Дорога отсюда во всех направлениях — на Красную Горку, на Ораниенбаум, назад, к позициям, к деревне Воронино — была совершенно свободна.

Посовещавшись, прикинув по карте, комиссар и Вася решили сейчас же поворачивать на юг, к Воронину. В маленьком отряде не было ни больных, ни тяжело раненых. А там, на фронте, наверное, сейчас каждый человек и особенно каждый пулемет на счету. Военкома особенно умилил и обрадовал этот пулемет. Увидев его, он высоко поднял брови, присел на корточки, осмотрел вблизи.

— Да, ну что ж… — сказал он затем, поднимаясь. — Очень хорошо. Молодцы. Так мы это и запишем: исключительная сознательность и стойкость…

— Урболайнены решили добираться вместе с красноармейцами до фронта.

— А там… видно бывает… — сказал отец.

Маруся, когда прошла первая радость, вдруг как-то пригорюнилась. Слегка понурясь, она сидела поодаль на березовом пенышке, ни на кого не глядя, мешала палкой догорающий костерок, о чем-то думала…

Второй командир, штабной, поговорил с комиссаром, отведя его в сторону. Он хотел добраться до железной дороги, до Лужков, и затем через Красную Горку явиться по месту службы — в штаб Седьмой. Он просил на всякий случай отрядить с ним одного человека с винтовкой. Ему дали того красноармейца 171-го полка, который пристал к отрядику еще до Копорья.

Выйдя на дорогу пониже деревни Закорнова, отряд на минуту остановился. Был горячий, уже по-настоящему летний день. Снова перед ними, круто вздымаясь к югу, лежал край того же самого знакомого Копорского плато. Очевидно, наши части сумели зацепиться за местность на самом его гребне. Туда, кверху, шли подводы, двигались красноармейцы. Оттуда, из-за гребня, донеслась редкая артиллерийская стрельба.

Попрощавшись, отряд разделился надвое. Николай Трейфельд с одним из стрелков двинулся вдоль фронта направо, Вася с остальными людьми стал подниматься наверх, к Воронину. Так их пути, незаметно скрестившись на полчаса в глухой лесной трясине возле озера Лубенского, разошлись опять.

Вечером того же дня коменданту форта Красная Горка прислуга доложила, что его спрашивает некто в шинели.

Комендант ужинал в своей квартире. Ел жареную салаку, только что привезенную Егором Тимофеевым, знакомым зажиточным рыбаком из соседней Сойкинской волости.

Рыжебородый, широкоплечий Егор также был по-демократически, — такие уже времена теперь, — приглашен поужинать… Он важно, но и почтительно сидел напротив, внимательно смотря в рот Неклюдову. Иногда он молча опускал вниз, за голенище колоссального рыбачьего сапога, огромную веснушчатую руку, доставал оттуда плоскую фляжку — совсем не маленькая, она бесследно скрывалась в этой огромной лапе — и, сняв с горлышка стаканчик, наливал в него что-то похожее на спирт.

— Ну, ну, Тимофеич! — слегка протестовал командир, — не надо, голубчик, не надо, достаточно.

Тогда огромное, как чайный поднос, лицо Егора, вся голова с красным и длинным, точно клюв, конопатым носом, с большими красными ушами наклонялась близко к командирскому уху. Кося рот на сторону, кулак начинал шептать сиплым басистым шёпотом:

— Ты мне только одно скажи, твое благородие: мериканцы-то берут нас под себя? Вот дал бы свят-Христос! Уж тогда ты тольки повестку дай, тольки поддёржку дай… Тогда самостоятельного мужика, брат, не остановишь… Тогда мужик всех их — во как!

И грязным огромным ногтем он делал на скатерти то движение, которым давят блоху.

На дворе стоял жаркий вечер, но окна были закрыты, завешаны беленькими занавесочками. Только в щели было видно сияющее на закате море. За тонкой фанерной стенкой листали бумагу; вероятно, жена читала какой-нибудь роман. Неклюдов внимательно слушал шёпот своего собутыльника, прожевывал салаку, щурился, думал. Неожиданно явилась прислуга, та самая Катюша Маслова. Он покосился на нее.

— Не могу. Занят.

Прислуга вышла на крылечко. Обтрепанный человек, похожий на демобилизованного красноармейца, сидел на деревянном ящике.

— Они заняты… — небрежно сказала молодая женщина. — Завтречка утречком приходите в штаб…

Человек поднял голову.

— Сейчас же подите к товарищу Неклюдову и скажите, что с ним хотят говорить по важному частному делу. Понятно?

Прислуга вгляделась в военного. Оброс, как чёрт, а по разговору… Не поймешь теперь, какие такие люди пошли?

Дернув плечом, она с досадой хлопнула дверью. Из-за занавесок послышался громкий недовольный голос, неприятный тонкий голос коменданта.

— Я же сказал вам, Катя, не могу, занят! Что вы русского языка не понимаете? Пусть идет к дежурному в штаб.

Лицо просителя покраснело под давно не бритой бородой. Резко поднявшись, он подошел к окнам.

— Товарищ комендант форта! — нетерпеливо крикнул вдруг он. — Я во что бы то ни стало должен сейчас же разговаривать с вами. Что у вас в конце концов тут? Комбед? В и к? Или воинская часть, находящаяся в угрожаемом районе? Я к вам из штаба Седьмой армии!

Занавесочка дрогнула, окошечко раскрылось. Круглое мягкое лицо Неклюдова с удивлением и беспокойством выглянуло наружу.

— Ради бога… Ради бога, товарищ… — еще неуверенно проговорил он. — Простите. Только не волнуйтесь. Мне сказали — какой-то красноармеец. Да что же вы стоите? Входите. Гостем будете.

Человек устало поднялся на крыльцо, открыл дверь, исчез в сенях. Пространство перед домом опустело. По синевато-серому морю вдали и внизу бежали золотые и красные брызги. Розовая чайка наискось, не двигая крыльями, промелькнула над соснами.

— Очень просто… — сказал уже внутри дома голос человека в шинели. — Да, от Нарвы… Ну, уж это я скорее должен у вас спросить. Могу сказать одно: охрана у вас на форту ни к чёрту! Это — ясно…

Из Воронина Васю, комиссара и всех, пришедших с ним, отправили уже на подводе в ближний тыл, в Гостилицы. Там стоял штаб какой-то бригады. Командование взглянуло на дело иначе, чем сами бойцы.

Конечно, положение все еще серьезно. Но особой необходимости в немедленном использовании на фронте десятка измученных, вконец замотанных людей не было. Васин сборный взвод мгновенно направили в один из соседних полков, людям выдали проходные. Самому Федченке приходилось ехать в Петергоф, может быть, и в Петроград, в краткосрочный отпуск. Там все определят, куда нужно…

Вася сидел в садике около дома, где помещался штабриг, ждал, пока комиссар договаривается там о каких-то своих делах. Кругом шла обычная суматошная жизнь ближнего тыла: связисты тянули провод телефона, у калитки дремали, слегка подогнув задние ноги, две оседланные, усталые лошади; запыленный мотоциклист в грубых башмаках, стертые подметки которых были прикручены кусками провода, раскинув руки, спал на траве рядом со своей «индианой».

Комиссар вышел из штаба довольный и веселый. Его лысое темя сияло. Он энергично вытирал его чистым носовым платком.

— Ну, Федченко, готово дело! Рад за тебя. Ты, брат мой, направляешься на курсы комсостава. Может быть, в Питер; на Вознесенский, что ль? Э, нет! Ближе: в Ораниенбаум. Вот тебе путевка. Вот тебе остальное. Чего? Ну, ну, брат, без глупостей. Приказано — и дело с концом…

Вася растерянно заморгал глазами. Он ожидал чего угодно, только не этого.

— Товарищ военком, да как же?.. А ребята-то мои? Товарищи? А вы куда же?

Военком сморщился, передразнив его.

— Ни-ка-ких! — с большим удовольствием выговорил он. — Никаких! Товарищей у нас, милый мой, хватает! Вся Красная Армия — наши товарищи. Гордиться должен таким доверием, гордиться, Федченко! Знаешь, какой момент?.. А я — что я? Я — особая статья. Погоди, еще встретимся… Ну, дай-ка я тебя чмокну, как сына, на прощанье, и вали к церкви. Быстро, быстро! Рассуждать поздно. Оттуда сейчас грузовик на Петергоф идет… Эвакуируют там кое-кого… Не опаздывай…

Вася, смущенный и очень взволнованный, неловко обнял широкие круглые плечи военкома…

— Я понимаю… Спасибо вам, товарищ военком… Ну, что ж? Так точно… Не опоздаю…

Грузовик, наполненный больными и легко ранеными красноармейцами, какой-то гражданской публикой, стоял за кладбищенской оградой. Шофер наливал воду в радиатор. Вася издали заметил, что сесть будет нелегко: машина переполнена. Но, подойдя поближе, он вдруг среди красноармейских фуражек и забинтованных голов увидел что-то знакомое, милое: мягкий финский платок, окутавший рыжеволосую девическую голову.

— Товарищ Урболайнен! Маруся! — крикнул он.

Девушка, вспыхнув, повернулась.

— Товарищ командир… Васили Григорич! — ахнула она. — Может так быть? Тут место, есть место… Наш папа пешком ушел…

Она протянула Васе сверху крепкую небольшую руку. Ступив ногой на шину, Вася вскочил в кузов. Он сел рядом с Марусей: она сжалась, как могла, чтобы он мог поместиться. Он посидел, не зная, что сказать, и тут только заметил, что так и не выпустил из своей руки ее теплую жесткую ладонь. Впрочем, она ее и не отнимала.

Шофер, захлопнув громко дверцу, водворился на свое место. Машина тронулась…

Гораздо позднее, когда уже в полутемноте они неспешно ехали по высокому лесу, внезапно издали пришел тяжелый мощный вздох, другой, третий… Потом где-то, значительно ближе и в противоположной стороне, ухнули три последовательные отголоска — разрывы.

— Стреляют! Слышите? Где это? Где? — заволновались в машине.

Впереди Васи на положенной поперек кузова доске сидел, качаясь на неровностях дороги, пожилой бородатый человек, видимо местный. Подняв голову, он прислушался…

— Красная Горка бьет… — хмуро, но уверенно сказал он. — Ученье у них, видать, что ли…

Он помолчал, подумал.

— Чудное только дело… Ума не приложу, что у них стало за начальство? Ну — ученье, понимаем. Но зачем же по своим деревням бить, по полям?.. В Сюрье — овин зажгли; около Таменгонта на лугу четыре таких ахнуло — всю дорогу разворотили… Что за паника?

— Как — по своим? По своему народу бьют? — удивленно заговорили многие. — А ты не путаешь, отец?

Вася нахмурился.

Но в эту минуту шофер резко затормозил. На дороге была застава. Приближался Ораниенбаум.

— Ваши пропуска, товарищи! — сказал голос из сумрака, и кто-то поднял к борту машины керосиновый фонарь «летучая мышь».

Разговор так и остался неоконченным.

Командармом Седьмой армии, оборонявшей Питер, был в те дни некто Ремизов — человек, возможно, порядочный и честный, но старый, слабый и разбитый жизнью. Посредственнейший из посредственных офицеров царского прошлого.

За всю жизнь он не совершил ни одного большого дела, не выносил в голове ни единой смелой и творческой мысли. В том кругу, где он существовал до сих пор, это и не было нужным… Он прилично знал строевой устав, любил пройтись в картишки по маленькой… Что же нужно еще от армейской косточки?

Удивительно ли, что он не мог постигнуть ни умом, ни сердцем цели, за которые судьба заставила его бороться теперь. Если бы он даже и хотел, не способен был он полюбить чуждую ему, суровую и героическую страну, Россию большевиков: ему всегда было неприятно все шумное, подвижное, яркое, могучее, большое. Как же мог он заставить себя сражаться не на жизнь, а на смерть во имя непонятных огромных целей и недоступного ему грозного счастья?

Выполняя, как заведенный автомат, свою работу начальника-генштабиста, Ремизов, покорный директивам, шедшим сверху, от главкома, двадцать восьмого мая, когда уполномоченный Совета Обороны был на Карельском перешейке, отдал приказ — наступать. Но веры в осуществимость наступления у него не было.

Предпринятое наступление началось успешно. Но почти тотчас оно захлебнулось. Попрежнему не было должного порядка в тылу. Как и раньше, в самые ответственные моменты не хватало патронов и вооружения. Резервные части не успевали во-время к должным местам. Ощущался томительный недостаток самого нужного: пищи и одежды для солдат. В избытке имелось всюду одно — шпионаж и предательство и в тылу армии, и на фронте. Само собой — не все, даже далеко не все офицеры бывшей царской армии оказались врагами, предателями, шпионами… Число честных русских людей, патриотов, готовых служить Родине, а не себе, даже и в этой среде было значительным.

Но ведь дело в том, что если для проведения той или другой операции нужны десятки и сотни опытных, умелых, энергичных специалистов-военных, то часто достаточно одного сообразительного подлеца и труса, чтобы провалить все. А приходилось признать, что подлецы и трусы еще таились и на фронте, и в тылу.

Это были прежде всего проживавшие в Питере так называемые представители посольства буржуазных государств, швырявшие деньгами направо и налево, подкупая в тылу армии все подкупное! Во-вторых, — это продажная часть русского офицерства и, в-третьих, — обиженные петроградским пролетариатом бывшие люди, буржуа и помещики, припрятавшие немало оружия и ждавшие удобного момента для удара по нашим войскам с тыла. На эти силы и рассчитывал противник, наступая на Петроград.

Расчет был далеко не опрометчивым. Пусть сам тогдашний командарм, пусть многие из его штабных работников не питали каждый в отдельности непримиримой ненависти к Революции и Советам. Но любили ли они их? Конечно, нет!

По ту сторону фронта копошились враги. Но ведь враги эти были их вчерашними друзьями, однокашниками, может быть, даже родичами… «Вы представьте себе, бо-фрэр Олечки Люндстрем у Родзянки начальник топотдела Штаба… Помните Олечку? Да, да, в Павловске… Совершенно верно: ирисы около прудика… Ах, боже ты мой…»

Как могли они ни с того ни с сего вдруг возненавидеть таких «врагов»?

Да зачем спорить? Старый мир был плох, очень плох! Некоторые из них понимали это теперь уже совершенно ясно. Но все в нем было привычным, знакомым, пусть заслуживающим презрения, да своим!

А этот другой мир, новый, просто ужасал их. Он, грохоча, несся куда-то вперед, как река, долго стоявшая в гнилом болоте и вдруг вырвавшаяся из него водопадом… Прудовым болотным рыбам не ужиться в его грохочущей струе.

Так и эти маленькие людишки: откуда им было почерпнуть тот страстный порыв, ту настороженную бдительность, ту волю жертвовать собой, волю это любить, а то ненавидеть, без которых невозможно вести к победе?

Им приказали начать наступление… А? Что? Как? Наступление? Как прикажете…

Они его начали. Но оно было плохо подготовлено, предпринято без души, без уверенности в успехе… По этому одному оно должно было сорваться. А кроме того, — враги не дремали.

Начатая операция закончилась неудачей. А это повлекло за собой множество далеко идущих последствий. Враги Советской страны, притаившиеся за линией фронта, приуныли бы, если б наступавшая армия Родзянки наткнулась на мощный отпор и, дрогнув, покатилась обратно.

Кажущееся затишье воцарилось вслед за тем на Петроградском фронте. Но оно, разумеется, было именно кажущимся. Слишком огромны были события, протекавшие в том году во всем мире, слишком высоки волны, разведенные могучим тайфуном истории. «Тихие места» не могли долго сохранять свою тишину.

В том году был заключен Версальский мир. Германия поставлена на колени. Люди наивные верили высокомерным и звонким фразам мирного договора; верили они и тому духу холодно-расчетливой свирепости, которым, казалось, он был пропитан.

Иным благодушным маниловым эта крикливая жестокость представлялась чрезмерной: ударь раз, ударь два, но не до бесчувствия же! Другие, наоборот, были неудовлетворены даже ею. Они требовали еще более тяжких унижений для побежденного народа, еще более невыносимых кар, налагаемых на разгромленную страну.

И те и другие были политическими младенцами: они думали, — договор подписан для того, чтобы быть выполненным.

На деле же страны Антанты, унижая, как только можно, немецкую нацию, ничуть не собирались ломать хребет прусской военщины. Наоборот, — они намеревались укрепить ее, воссоздать разрушенную для видимости кайзеровскую армию и, добром или худом, направить ярость оскорбленных вояк туда, на Восток, где из бушующих волн войны поднялся великий материк Советского государства.

Эксперты и консультанты Версаля во Франции совещались еще о том, как обескровить Германию, как обессилить ее промышленность, как разрушить ее «военный потенциал», а там, за океаном, уже обсуждали размеры кредитов, которые надо будет отпустить Стиннесу, Болейну, Круппу, АЕГ и «Фарбениндустри», чтобы та же промышленность была как можно скорее восстановлена, а «военный потенциал» укреплен и обращен против ненавистного им большевизма.

Немецкие рабочие голодали. Они вымирали от туберкулеза, эмигрировали за океан, бежали в колонии. Германская марка стала стоить дешевле той бумаги, на которой ее печатали, а крестьянам хлеб, овощи и мясо приходилось есть самим, не вывозя на рынок: где найти богачей, способных купить это на инфляционные марки? Зато индустриальные короли Германии все уверенней потирали руки, прятали все глубже в бозиговские и крупповские сейфы листы секретных договоров и соглашений. Они знали: скоро на них оттуда, из Америки, прольется золотой дождь. Штаты готовы на все, чтобы искоренить коммунизм, Штаты не постоят за ценой. И за теменью, холодом, дрожью девятнадцатого года начал уже мерещиться перед ними, пока еще вдалеке, желанный призрак года сорок первого, огненные и кровавые очертания новой, еще более страшной (а значит, и еще более выгодной!) войны.

В том же, девятнадцатом, году произошли другие события. Темные силы мира переходили в контратаку; человеческая накипь начала всплывать на поверхность. Когда с Востока брызнул свет Октября, негодяи спрятались в потемках. Теперь они снова выползали из своих щелей. Это их руками были убиты Карл Либкнехт и Роза Люксембург. Это они резиновыми дубинками завтрашнего фашизма молотили по спинам рабочих, вышедших на демонстрации. Это они маршировали и ели глазами социал-подлеца Носке. Им не терпелось: пора начинать, хозяева!

И то! Ведь там, в Италии, уже кривлялся адвокат Муссолини; ведь в мюнхенской пивной, обливая себе полы липкой пеной, дергался и визжал припадочный австрияк, ефрейтор Шикльгрубер… На него еще брезгливо поглядывали несколько отощавшие за время инфляции бюргеры; от него еще сторонились кельнерши. А ему было предназначено историей зажать всю Европу до полусмерти в потном унтер-офицерском кулаке…

В те же самые дни, засев на крайнем юге России, генерал Деникин, никудышный вояка и невежественный до тупоумия политик, клянчил и лебезил в прихожих у ростовщиков всего мира. Они согласны были дать ему деньги, много денег, оружия, продовольствия. Но в уплату за этот долг они, как старый Шейлок из трагедии Шекспира, требовали не золота, а живого тела страны, с ее драгоценной черной кровью — нефтью, с ее костями — углем и железом, с венами и артериями ее железных дорог, с живыми душами населения. Торговаться было немыслимо: на их стороне — сила!

Деникин и его свита приходили в бессильное бешенство. «Хо-р-р-рошо! Оч-чень хорошо! То — им, это — им, все заграничным заморским шейлокам… А что же тогда останется нам, домашним живоглотам, верным «лыцарям» сермяжной, богобоязненной, убогой и бессильной Рассеи? Не согласны! «Цыпленок тоже хочет жить, господа!» Нет, видно, правды на земле, так пропадай, Антоша!»

Любое из этих событий, рассказ о котором умещается в нескольких печатных строках, увлекало в свой водоворот миллионы людей.

Зарождались эти волны истории тогда, а тяжкая зыбь от них колебалась долгие десятилетия, то нарастая, то опадая, вплоть до наших дней. Но в то же время каждое из таких огромных событий дробилось на мириады крошечных, почти неразличимых простым глазом волоконцев жизни. Каждое, как из кирпичиков и клеток, складывалось из маленьких людских существований; каждое распадалось на множество страданий, радостей, жизней…

Все они путались, переплетались между собою. В малом, как небо в капле воды, отражалось великое. Огромное, как море из дождинок, сливалось из быстрых капель малого. Стало особенно трудно различить, где кончается то, что может интересовать только меня, маленького человека, и где начинается важное для всех людей, для страны, для человечества… Так, правда, бывает и всегда в великие годы истории.

Девятнадцатого мая уполномоченный Совета Труда и Обороны прибыл в Петроград. В мандате, выданном ему за двое суток до этого, было написано:

Содержались там и еще более широкие полномочия.

Те, кто подписывал этот мандат в Москве, считали командировку Сталина одним из решительных способов, которыми следовало помочь Петрофронту выйти из тупика, в каком он очутился.

Те, кому предстояло прочесть его в Петрограде, видели в нем страшную угрозу для их замыслов и планов. Партия, очевидно, теряла доверие к ним. Партия намерена была отныне жестко контролировать их дальнейшие действия. Центральный Комитет брал в свои руки рычаги, которыми доныне управляли они. Кто мог предугадать, к чему это поведет и чем кончится? Нужно было немедленно и незаметно (да, именно, главное — совершенно незаметно!) парировать удар, пока не поздно…

Опытные двурушники засуетились, заметались в подпольных потемках. Зашелестели листы лживых докладов, посыпались объяснительные записки, наполненные передержками, подсчетами и соображениями, не имевшими ничего общего с истиной. Стрекотали сотни «ремингтонов» и «ундервудов», сухо потрескивали равнодушные к правде арифмометры… Скорее, скорее! Как можно больше бреда, похожего на правду, умело подтасованных фактов, пустопорожних трескучих фраз, неверных цифр!.. Чем длиннее протянутся их колонки, тем легче будет еще раз сбить с толку представителя ЦК, еще раз обмануть Ленина, партию, ускользнуть от ответа, спрятаться в клубах ядовитого пустословия… Что-что, а это они умели!

И вдруг — новая тревога: уполномоченный ЦК и Совобороны не захотел получать информацию из третьих рук. Его твердым намерением было увидеть и узнать все собственными глазами, там, на местах… В воздухе запахло катастрофой.

Девятнадцатого числа Сталин прибыл в гостиницу «Астория», что против Исаакиевского собора в самом центре Питера, а двадцатого, назавтра, он был уже под Новгородом, в Старой Руссе, где стоял тогда ШТАЗАП, — так армейский телеграфный код приучил именовать штаб Западного фронта.

Здесь, возле спешно «поднятых» топографами трехверсток и десятиверсток, пестро разрисованных узорами цветных карандашей, в торопливой и тревожной стрекотне «морзянки», в басовом урчании телеграфных аппаратов Юза, в гундосом хныканье полевых телефонов, кричавших оттуда, с фронта: «Спасите! Погибаем! Беда, беда!», — тут скрыть правду от его пристального взгляда было уже несравненно труднее.

Как скрывать? Что?

В сводках питерского командования Родзянко неподвижно стоял за Нарвой и Лугой, а здесь, на штабных картах, он уже нависает над Гатчиной. Поди, скрой это!

Там, в Смольном, докладывали о ленивой перестрелке в поисках разведчиков за Попковой Горой; здесь представитель ЦК видит в лицо растерянных командиров, потерявших за два-три дня полки и бригады, слышит рассказы о частях, начальники которых бесследно исчезли неведомо куда, оставив солдат на собственный страх и риск биться, погибать, выходить из окружения… Разве такое затушуешь, утаишь?

Утаить и не удалось. Двадцать второго Сталин уехал в Гатчину; городок этот стоял уже почти на фронте. Мимо старого павловского дворца текла по шоссе река яростных, измученных, полураздетых, потерявших всякий воинский вид и последнюю веру бойцов. «Ну, куды ж теперь? Продали нас!»

В желтых казармах восемнадцатого века, под гордыми имперскими эмблемами и «арматами», кривовато ухмылялись, воздевали в театральном отчаянии руки «военспецы», что-то уж чересчур похожие на хорошеньких прапоров, на седоусых «штабсов» вчерашнего дня… Трудно было поверить, чтобы им хотелось кинуться к этой серой толпе, воззвать к ней, остановить ее, вернуть ей боевой порыв, восстановить красноармейскую дисциплину… Очень трудно поверить!

Двадцать пятого представитель Цека побывал в Кронштадте. Спорить нечего: тут крепче! Настороженные форты холодно уставились на серое море, «просматривая» его подозрительную даль. Корпуса кораблей колышутся у гранитной стенки берега, как вторая стальная стена. Матросы Балтики все те же: как в семнадцатом году, они смотрят ему прямо и твердо в глаза. Еще бы, он — из Москвы, от Цека, от Ленина! Удивительный взгляд у здешних людей: ложишься вечером спать, и все помнится что-то очень твердое, несомненное, тяжкое, большое, верное… Линкоры? «Севастополь»? «Олег»? Подумаешь и покачаешь головой: нет не «Олег», а плечи и лицо того старшины, который рапортовал утром, в орудийной башне «Андрея Первозванного», командиру эскадры… Да, это — народ!

За Кронштадтом последовал выезд на Карельский перешеек. И всюду было необходимо, никакому местному начальству не веря на слово, внедряться самому в самую гущу событий, доискиваться до глубоких корней неудач и ошибок, искать путей к их немедленному исправлению. Надлежало все вершить именем партии и по-партийному, именем Ильича, и так, как поступил бы сам Ильич. Именем народа, ради народа, ни на миг не упуская из виду великую всенародную цель, ту, которую партия наметила. Легко это все? Очень трудно!

Центральный Комитет знал, кого он посылает в Питер. Действуя как смелый полководец гражданской войны, Сталин выполнил там все, что было в человеческих силах.

Ни на секунду не теряя живой прямой связи с Центральным Комитетом и самим Владимиром Ильичем, он сумел в кратчайший срок соприкоснуться с солдатом на фронте, с крестьянином и рабочим в накаленном войной ближайшем к линии боя тылу. Началась смелая, на ходу, перестройка всей работы и в армии и в этом тылу. Что надо делать — не было загадкой: только что Восьмой съезд партии вынес свои решения; их подсказала с величайшим трудом предотвращенная пермская катастрофа. Решения эти надлежало спешно, срочно воплощать в жизнь и тут, под Питером; закономерности войны, изменяясь в частностях, остаются в самом главном одними и на Урале и у берегов Балтики.

Зиновьевскую «верхушку» охватила паника. Что делать? Как быть? Приказы, отданные глупцами или подлецами по указанию свыше, выданные за «надлежащими подписями» и скрепленные установленными непререкаемыми печатями, отменяются с удручающей непоколебимостью… Кто отменяет их? Рукою представителя Совобороны их обезвреживал революционный пролетариат, партия.

Впервые за долгий срок тут, на питерском участке фронта, жалкий лозунг «хоть как-нибудь отсидеться!» заменяется другим: «Разгромить и победить врага!» Кто выбросил этот новый клич? Партия! Кто в великой радости с торжеством его подхватил? Железные люди рабочего Питера. Народ! Поди, возрази, попробуй!

Впервые у солдат, воюющих тут, над Финским заливом, возродилось чувство локтя, размягченное лукавым нашептываньем ложных друзей. С новой силой путиловцы, обуховцы, дюфуровцы, лесснеровцы почувствовали: да, огромный город над широкой рекой живет и борется не сам по себе. Он ведет эту борьбу вместе с необозримой Родиной. Он — неотъемлемая часть ее нераздельного гигантского целого.

Едва прибыв на место, Сталин сообщает Ленину перечень тех частей, которые он вызвал из глубин страны на помощь Петрограду. Владимир Ильич отзывается без промедления: да, и эти, и все, какие будет возможно дать еще! Он обещает внимательно следить за скорейшим продвижением войск к фронту. Начинается важная переброска полков, бригад, дивизионов из Симбирска и Саратова, из Котельнича и Казани туда, на запад, к Ладоге и Неве. Волга и Кама, Оухона и Ока готовы прийти на выручку своей славной сестре…

Формируются новые и новые рабочие отряды. Курсанты военных училищ из Москвы, Твери, Иванова идут на фронт… Враг грозит со всех сторон сразу. Что поделать: не дрогнув нигде, страна должна найти в себе силы отразить его и там, и тут, под Петроградом!

«Советская Россия, — с непередаваемым чувством тревоги и облегчения, слитых воедино читали двадцать второго мая питерцы Выборгской и Петроградской стороны, люди из гавани и из-за Невской заставы обращенные к ним строки воззвания ЦК, — не может отдать Петроград даже на самое короткое время! Петроград должен быть защищен во что бы то ни стало… Петроград должен иметь такое количество вооруженных сил, какое нужно, чтобы защитить его от всех нападений. Советская Россия обещает ему это количество вооруженных сил…»

Дядя Миша Лепечев первый принес эту листовку в домик на Ново-Овсянниковском, даже раньше Женьки. Евдокия Дмитриевна уже издали увидела, что есть хорошие новости: молчаливый кузнец шел по мосткам совсем не той походкой, что все последние дни.

За обедом он прислонил толстый, словно из оберточной бумаги, сероватый листок к буханке грубого, тяжелого, с мякиной испеченного хлеба и, работая челюстями, смотрел на него так, точно слова воззвания делали этот хлеб слаще.

— Ага! — бормотал он время от времени себе под нос. — Дело! «Слишком велико значение этого города!» Так, правильно! «Дорог каждый час!» Верно! Ага: «Советская Россия обещает…» Дуня, поди-ка сюда… читай: «Советская… Россия… Обещает!» Ты такие слова слыхивала? Гордые, сестра, слова, а?

Скоро и Григорий Николаевич начал возвращаться с завода в совершенно ином, нежели до сих пор, настроении: глаза и те по-другому смотреть стали. «Да что, мать, — охотно ответил он на Дунин вопрос, — свежим ветром откуда-то подуло. Вот что! Точно я тебе и сам ничего не скажу: говорят — человек сюда из Цека с большими мандатами прислан… Ленин послал. Дошли рабочие голоса! Не знаю, так ли, но что-то есть, зашевелились!.. Уж на что «наш» («нашим» он с пренебрежительной иронией именовал обычно начальника цеха инженера Товстикова, одного из столпов дореволюционной заводской «конторы», каким-то образом оставшегося в Петрограде), на что он мастер по живому человеку заупокойную служить, и тот сегодня прибегает: «Друзья! Токари! Мы должны всемерно увеличить выход продукции!» А что неделю назад говорил?»

Не каждый питерский рабочий и не вдруг мог бы сказать, что именно случилось. Но все чувствовали: что-то произошло. Совершилась важная перемена. В заводских цехах, на заседаниях завкомов, среди партийцев, да и так просто, в разговорах между старыми рабочими, все громче и увереннее зазвучали слова «Москва», «Кремль», «Цека»… Можно было подумать, — шестисотверстное расстояние между Петроградом и столицей вдруг стало по крайней мере вдвое меньшим. Постепенно все стало поворачиваться по-новому, то и дело разговоры об этих «поворотах» связывались с деятельностью уполномоченного Цека.

Внезапно совсем по-иному обернулся вопрос с мобилизацией. Нелепый набор «под гребенку» прекратился. Вместо него рядом с обычными красноармейскими полками стали возникать другие — рабочие. Их формировали по районам из людей, которые, по тем или иным причинам, доныне не числились военнообязанными. Мастерская давала взвод, цех — отделение, весь завод — роту. Несколько соседних предприятий создавали батальон или полк: смотря, какие заводы, конечно… Это радовало старых питерцев.

— А мы-то о чем говорили? — шумно ликовал Кирилл Зубков. Посмеивался с удовольствием в висячие усы Федченко.

Одобрили и другие опытные, видавшие виды старики: «Мудро сделано! Такой полк, в случае опасности для Питера… Я всех знаю, меня каждый знает, а за спиной свой народ, свой завод… Ну! Костьми все лягут, шагу назад не сделают!

Стоило теперь выйти на улицу, становилось ясно: нет, Петроград не спит! Он вооружается!

Город разбили на четыре участка: каждый из них, защищая все целое, не считаясь ни с какими потерями, должен был сопротивляться наступающему врагу.

Началось всерьез укрепление окраин. Саперы потянули по улице ленты рулеток. К тревоге матерей, к восторгу мальчуганов, они начали разбивать прямо на мостовой места оборонительных сооружений. По булыжнику загремели колеса орудий и зарядных ящиков. Члены районных троек обороны полезли на крыши высоких зданий — определять расположение пулеметных гнезд «на случай чего». Эвакуация? Нет, об этом прекратились разговоры, прошел слух, что прибывший представитель ЦК и Совета Обороны привез прямой, не допускающий никаких кривотолков, приказ Ленина. Он требовал выдержать, победить и остаться жить! Да, жить: строить, работать, вести страну, вести весь мир к невыразимо прекрасному будущему! Это было совсем другое дело!

Но жить было тогда невозможно без борьбы, отчаянной, жестокой. Скоро на углах улиц запестрели новые листовки. Они призывали всех сознательных рабочих и крестьян встать грудью на защиту Советской власти, подняться на борьбу со шпионами и предателями.

Женька Федченко подобрал или выклянчил где-то одну такую розовую листовочку. Слово «шпион» на него действовало, как кость на щенка… Притащив домой, он наклеил листовку прямо на кафель печки в единственной их «большой» комнате. «Смерть шпионам!» — читал теперь старый Федченко каждый раз, как садился за стол обедать или выпить пустого чая без сахара. — «Каждый должен быть на сторожевом посту!» — приказывала листовка. Федченко читал и многозначительно произносил «Гм… да!»

Женька тоже по десять раз на дню вчитывался в эти жаркие слова. Ох, как хотелось ему и на самом деле оказаться на таком посту, встать лицом к лицу со свирепым, ненавистным, никогда еще не виданным в глаза «белогвардейским предателем». Вот только — где его отыскать?!

О врагах, скрывающихся где-то тут же, совсем под ногами, заговорили всюду и везде. И великое дело — слово, сказанное в нужный миг! — У многих словно туман перед глазами рассеялся. То, мимо чего раньше прошел бы, не увидев, не обратив внимания, теперь невольно бросалось в глаза, попадало на заметку. Примеров тому были тысячи.

В лесу под станцией Мшинская на веселой утренней полянке два дозорных красноармейца заметили «человека, как все». Его окликнули почти дружески, он не остановился. Позвали еще, человек «как все» кинулся в кусты. Тогда его догнала пуля: он шел на запад. На запад ходить там было нельзя! Две недели назад такого человека, кое-как осмотрев, просто зарыли бы тут же, между деревьями: ну, — перебежчик, ну, — беляк… Мало ли их пытается перейти рубеж фронта?..

Теперь его обыскивали долго, придирчиво, тщательно: «Кто знает, парень: до того народ нынче излукавился… А, ну, еще посмотри!»

Тут же на месте оглядели все швы гимнастерки, спороли подкладку старенького драпового пальто (магазин «И. Мандль и сын, в Санкт-Петербурге»), разломали на щепочки карельской березы портсигар… Нет ничего!

Но когда дошли до папирос, в мундштук одной из них оказалась вкручена крошечная бумажка. Эту бумажку в ладошке, чуть дыша, как маленькая девочка жалостливо несет птенца или застывшую бабочку, огромный красноармеец Михалев принес командиру. На бумажке было обнаружено микроскопическими буквами написанное письмо генералу Родзянке: сообщались условные знаки, по которым белые, наступая, могли отличать своих от чужих.

«Тот, кто при встрече в какой-либо фразе скажет слова «во что бы то ни стало» и вслед за тем слово «ВИК», одновременно дотронувшись правой рукой до правого уха, тот да будет известен вам: он наш!»

Любопытно было придумано: ни рабочий, ни тем более крестьянин ни в каком случае не употребили бы в своей речи оборота «во что бы то ни стало». Интеллигентский, городской язычок!

Маленький клочок бумаги сделал большое дело: он помог выследить широко раскинувшуюся, отлично спрятанную шпионскую организацию. Корни ее уходили за границу; ветви ползли по Питеру, простирались к Москве и дальше в глубь России… А конец был заклеен в неумело скрученном мундштуке папиросы, обратившем на себя внимание красноармейца Михалева, потому что Михалев знал теперь, что такое бдительность.

Слухи, разговоры обо всем этом изо дня в день доходили до Григория Федченки. На заводе и дома он упорно размышлял обо всем, что слышал и видел, и намерение самому, с глазу на глаз, поговорить с уполномоченным Совета Обороны окончательно окрепло в нем. Сначала предприятие, которое он задумал, показалось ему слишком смелым, вряд ли выполнимым.

«Ну да, брат, замахнулся! — говорил он сам себе. — Человек на такое дело послан… От самого Ильича… Да где же ему с каждым… Таких, брат, как ты, Федченок — большие тысячи найдутся, коли все к нему полезем!»

Однако в то же время ему все чаще приходило в голову, что он не имеет права хранить свои сомнения при себе. Как можно ручаться? Может быть, то, что ему известно, неведомо там, наверху? И, может статься, именно это незнание мешает до конца разобраться в делах. В конце-то концов — ну, нельзя… ну, скажут «занят», не может принять. Что — убудет, что ли, от этого его, Федченки? Попытка, как говорится, не пытка.

Вечером первого июня до Григория Николаевича дошла новость, решившая дело. Михаил, брат жены, машинист, ходил зачем-то в мастерские у вокзалов. Там ему рассказали, что товарищ Сталин и верно уже несколько дней назад переселился из города в свой вагон. Вагон стоит на путях Балтийской дороги, недалеко от депо, синий такой вагон, весь в телефонных и телеграфных проводах. Оттуда уполномоченный Совета Обороны и ведет все дела, там он принимает и посетителей. Очень много народу ходит. Звонят и — пожалуйста, идут, кто с чем… Но, конечно, не со своими, а с большими, с народными делами…

Утром второго числа и Федченко позвонил на вокзальный коммутатор. Без особого труда его соединили с вагоном.

Кто-то («Должно быть, секретарь» — настороженно решил Федченко) коротко, по-военному, задал несколько вопросов: «Кто звонит? По какому делу? Очень ли срочно?» Раза два он переспросил: «Так вы, товарищ, с «Путиловца»? И давно работаете?» Потом помолчал, подумал или поговорил с кем-нибудь.

— Гм… Вот что, товарищ Федченко, — сказал затем его глуховатый голос, — товарищ Сталин вас, безусловно, примет. Приезжайте завтра, часам… минутку… Да вот — в двенадцать сорок пять. Одно только… Я хочу вас от себя просить. Товарищ Сталин очень занят все время… Очень! К нему приходят ежедневно сотни людей. Так имейте, голубчик, в виду: покороче. Обдумайте заранее, о чем хотите говорить… чтоб, знаете, лишнего времени не тратить.

Все это очень пришлось по душе Григорию Николаевичу. За короткими точными вопросами этими, за ясными и быстрыми ответами чувствовалась спокойная и уверенная сила, четкая организация, при которой каждое, уже совершенно неожиданное событие немедленно учитывается, сопоставляется с другим, вводится в глубоко продуманный, направляемый единой волей план. Там чувствовалась твердая рука! Старый путиловец весь день ходил именинником. Он позвонил Зубкову, только не нашел того на месте. Ему не терпелось поделиться своей радостью с товарищами; однако, человек осторожный и далеко заглядывающий вперед, он сдержал себя. «Дело — большое, не шуточное… Что раньше времени трезвон поднимать?»

Дома, в семье, он, конечно, особой тайны из своих намерений не делал. Поэтому третьего июня с раннего утра Женька, второй день слышавший разговор о предстоящем, начал ходить за отцом след в след.

Он не показывал отцу вида, что его занимает, не говорил с ним ни о чем, но как только тот двинулся в путь, отправился за ним, ни на миг не упуская его из своего поля зрения и держась на почтительном расстоянии. Так, идя в полуверсте от отца, он проследовал по Огородному до путей Балтийской ветки, повернул к вокзалу, миновал цепь складов и пакгаузов.

Справа блестела под солнцем речушка Лиговка, та самая, где он ловил весной колюшек для Вовки. В траве берегов, среди которых она тут течет, горели солнышки желтых одуванчиков, точно флажки смелых разведчиков деревенской весны, пробиравшихся в пыль и камень огромного города. Пестрели кресты и памятники на заглохшем Митрофаниевском кладбище. Их было много, но еще больше было на путях искалеченных паровозов с потушенными топками, с трубами, наспех закрытыми фанерой, без стекол в окнах и фонарях. Они стояли длинными рядами на рельсах; рядом с людским кладбищем образовалось кладбище машин. Эх, если бы все их можно было пустить в ход!

Прыгая со шпалы на шпалу, Женька трусил вперед. Широкая сутулая спина отца маячила вдали: седой затылок и выгоревший на лопатках знакомый пиджак. Григорий уверенно пробирался по путям: он знал тут каждую стрелку.

Внезапно Женя резко замедлил ход. Еще издали он увидел синий вагон. Вагон стоял на дальнем заднем пути, недалеко от дощатого забора. Белые занавесочки виднелись на некоторых из его широких зеркальных окон; другие были открыты. Возле одного из тамбуров медленно прохаживался взад-вперед часовой с винтовкой на плече. Капельку полевее виднелась недавно поставленная на врытых в землю столбушках скамейка. Щебень балласта вокруг нее был плотно убит множеством тяжелых рабочих сапог, и от нее к лесенке вагона тянулась по нему ясно обозначенная трпинка-стежка. Поодаль лежал штабель новых шпал. Против вагона, на другом пути, покосившись, дремала заржавленная старая «овца», паровоз «О-в», с откинутой крышкой котла и разобранными цилиндрами.

В тот миг, когда отец приблизился к часовому, дверь вагона открылась. Сначала оттуда появился и, быстро соскочив на песок, зашагал куда-то к вокзалу озабоченный молодой командир с большим пакетом. Потом не по нынешним временам тучный человек в хорошем пальто стал неловко опускаться по крутым ступенькам. Лицо этого пожилого и, вероятно, обычно спокойно-важного товарища было красно, как кумач, выражало крайнее волнение, даже растерянность… Выпуклые глаза выкатились из орбит, пухлые губы шевелились… Он, едва ступив на землю, широко развел руками, и Женька заметил, что в одной из этих рук человек этот держал кепку, забыв надеть ее на голову.

К нему подскочил, вывернувшись из-за шпал, второй гражданин в легком плащике, спросил что-то. Тучный махнул на него рукой; «А, мол, что ты — сам не видишь?» — и оба они торопливо пошли к видневшемуся вдали, на городской мостовой, автомобилю… Женьку заинтересовал этот растерянный толстяк: такой вид имеют люди, когда им крепко нагорит, после хорошей и заслуженной головомойки. Женька проследил бы за ним, но в это время батя, поровнявшись с часовым, остановился и сказал ему что-то.

Часовой выслушал его, потом подавил кнопку звонка у двери. «Ух ты!» — подумал мальчуган: он в первый раз в жизни видел вагон со звонком, как на парадной лестнице…

Вагонная железная дверь открылась вторично. Еще один военный показался в ней. Минуту спустя, он кивнул Жениному отцу — да, да, прошу тебя, товарищ! — и Григорий Николаевич, спеша, видимо волнуясь, поднявшись по лесенке, исчез внутри вагона. Женькино сердце забилось: «Простое ли дело? От самого Ленина приехал человек, а батя — к нему, как к своему…»

Раскрыв рот, мальчик постоял несколько секунд на шпале. Потом, все еще не закрывая рта, не отводя глаз от двери, за которой скрылся отец, сел, где стоял, на рельс.

Часовой вдали продолжал неторопливо ходить взад и вперед. Синяя стенка вагона сияла под солнцем. На деревьях кладбища орали грачи. Отец не показывался.

«Разговаривают!» — подумал Женька. Сидеть так сложа руки ему стало невыносимо, но взять и попросту подойти к вагону — казалось неправильным, недопустимым. Уши у него зачесались от любопытства и волненья. Поглядев вокруг, он перешел на соседнюю колею и, медленно, вразвалку, точно по своим делам, переместился туда, за стоявший на пути «больной» локомотив. Теперь он оказался точно против вагона и, помедлив, вскарабкался в будку «овечки».

Тут, в будке, было тенисто, прохладно. Пахло маслом, ржавчиной, углем. Угольная крошка хрустела на рубчатом железном полу. В разбитые окна можно было без помехи смотреть по обе стороны. Однако Женьку сейчас интересовала только одна вещь — вагон, синий вагон. Дорого бы дал он, чтобы увидеть и узнать, что там сейчас делает отец. Но то ли от почтения, то ли из страшного конфуза он сначала долго смотрел против солнца в другое окно.

Там, поодаль, стояло несколько длинных воинских эшелонов. Двери теплушек были открыты. Красноармейцы играли на гармошках, несли откуда-то чайники и котелки с кипятком. Правее на платформу по доскам вкатили две пушки. Вдруг подошел и прошел к вокзалу странный поезд, весь обвешанный людьми. Из разбитых окон вагонов глядели испуганные женщины. На буферах, на крышах был навален разный скарб, на одной, скуля в небо, сидела привязанная цепью к трубе лохматая рыжая собачонка. «Цыгане, что ли?» — подумал Женька и решительно перешел к другому окну.

Синий вагон оказался так близко, что мальчик даже вздрогнул. Но затем он впился глазами в его окно. Окна эти были ярко озарены солнцем. Горячие июньские лучи проникали в них, выхватывая из внутреннего мрака там кусок полосатой обивки дивана, тут письменный стол… И вот за одним из этих стекол совсем близко от него Женькин глаз поймал нечто очень знакомое — отцовскую руку. Рука «рассуждала»; она двигалась то вверх, то вниз, то в стороны, что-то доказывая, о чем-то сообщая, точно хватая в горсть воздух. Затем она скрылась, словно упала. Но в тот же миг из-за противоположной рамки стенки выдвинулся твердый профиль человека с правильным крупным носом, небольшими усами и упругой волной поднятых надо лбом волос. Человек этот, стоя, опираясь одной рукой на стол, говорил что-то и, очевидно, — ему, отцу Женьки. Вот он слегка покачал головой, поднял другую руку, и Женя чуть-чуть удивился: из полусжатого кулака вдоль стенки поднялась струйка дыма, наверное, из трубки. На минуту мелькнуло плечо его собеседника. Тогда человек с трубкой засмеялся. «Ну вот, ну вот… Ладно!» — казалось, говорил он, и Женька сразу подумал: «Он и есть. С папкой говорит… Сталин!»

Почти в тот же миг человек протянул руку вперед. Вторая рука, Григория Федченки, поднялась навстречу. «Прощаются!» — успел отметить мальчик и, быстро соскочив с паровоза, пошел туда, где остановился сначала, и даже еще дальше: ему почему-то все казалось, что отец может рассердиться, увидев его тут. Кто его звал, кто просил бежать вдогонку? Вот как поддаст! Но этого вовсе не случилось.

Очень довольный, оживленный, Григорий Николаевич шагал по межпутному пространству, бормоча что-то себе под нос на ходу, от времени до времени замедляя шаг, потирая руки. Внезапное появление сына из-за какого-то старого вагона, правда, удивило, но ничуть не рассердило его.

— Вот тебе… Будь здоров! Ты откуда?

Женька воздержался от того, чтобы точно объяснить свои похождения.

Теперь они шли рядом, большой и маленький, оба коренастые, с крепко посаженными головами, и со стороны можно было бы заметить общее даже в походке: подражая манере отца, Женька хмурился, сутулился все сильнее.

Григорий Николаевич заговорил первый. Видно было, что ему необходимо как можно скорее излить переполняющее его успокоение, удовлетворение, все равно перед кем. В то же самое время впечатлений у него, очевидно, было так много и лежали они в голове так густо, что их было трудно извлекать оттуда, как карты из оклеенной тугой бандеролью колоды.

— Н-да, брат, сын! — то и дело восклицал он. — Вот это я понимаю! Тут и говорить много не пришлось: он и сам, брат, все не хуже моего знает… Эх, брат… вот да…

— Ну так. Ну, а что он тебе?.. Чего он сказал?

— Фу-у! Много, сынку! Целый день говорить и то не перескажешь. А как подумаешь — всего десять минут и разговору-то… Что сказал? Вот позвонить Кирюшке надо… «Эвакуации, — сказал, — ни-ка-кой! Забудьте, — говорит, — и думать. Тут не эвакуация нужна, а работа. Все дело, — сказал, — в вас самих, в ваших руках. Надо брать все в свои рабочие руки, самим бить этих-то… На фронте бить, в тылу бить… сразу». Самим! Понимаешь? Про эту штуку, говорит, — вот что флот-то, флот-то хотели… — Про это, — говорит, — товарищ Ленин теперь знает. Он кому следует так голову намылил… Он, — говорит, — сюда написал: «Уж коли питерцев мобилизовать, так для того, чтобы наступать, а не для того, чтобы в казармах вола вертеть…» Не этими словами сказал, но приблизительно. И верно! Да разве все сразу вспомнишь? Опять же про шпионов… «Надо, — говорит, — самим рабочим за это дело взяться… Все проверить: каждый уголок, каждую буржуйскую квартиру… Ни одного подозрительного дома не миновать… Вот домой приду, хоть целую тетрадку испишу, а все по полочкам расставлю, что сказано… Эх, а Кириллу…

— Пап! — перескочив стрелку, спросил, наконец, решившись, Женька. — Пап, а который это Сталин? Это который с трубкой против тебя-то сидел? Такие волосы, как у дяди Миши?

Григорий Николаевич с рассеянным удивлением покосился на сына.

— Он… А ты-то откуда знаешь?

— Я на паровозе был… в окно глядел, — признался сын, и уши его покраснели.

— Гм! — фыркнул старый Федченко. — Скажи на милость — репортер! Наш пострел везде поспел… Да, брат… Я теперь у себя все переверну… Не собьют!

Он замолчал и шел, видимо, ясно представляя себе уже, что и как можно «перевернуть» и на заводе, и в топливной комиссии, и в отряде, в Путиловском рабочем отряде, душой организации которого он был. И Женьке тоже казалось, что он видит, как папка с завтрашнего дня начнет все поворачивать по-новому.

И вот ведь — оба они ошибались. Повернуть дело на этот раз так, как следовало, Григорию Федченке не удалось.

Только пятнадцать долгих лет спустя, когда многое тайное стало явным, открылась и перед бывшим путиловским токарем Федченкой оборотная сторона тех событий. Оказывается, в то самое утро, когда он шел, волнуясь и радуясь, по путям балтийской ветки к вокзалу, — в одном из учреждений города высокий, плотный, виденный раз или два Григорием Николаевичем, но лично не знакомый ему человек не без раздражения сказал своей секретарше:

— Слушайте, Анечка… Позовите-ка мне сюда эту… машинистку! Да, да… так как вы говорите? — он обращался уже к другому собеседнику, пришедшему в его кабинет с целым ворохом каких-то бумаг.

— Что же он? Со Сталиным вознамерился разговаривать? Скажите, пожалуйста! Высоконько забирается. А, собственно, о чем?

Человек с бумагами кривовато усмехнулся.

— Затрудняюсь сказать вам точно на сей раз… Но есть основание думать, что он что-то унюхал… И не очень приятное для нас. Это вообще, — я бы так выразился, — крайне беспокойный… товарищ. Таких, впрочем, теперь тысячи. Все больше и больше! Все их трогает, до всего им — дело, всюду они суют свой нос… Недавно он возмутительно резко отзывался о готовящейся эвакуации заводов. Шут его знает, в конце концов, какие у него конкретные намерения и кто за ним стоит, но… Как раз товарищ Блэр говорил о нем, и тоже…

— Да, само собой, вы правы… Беда, откровенно говоря, с этими «сверхсознательными пролетариями…» Сегодня они толпами стремятся в вагон Сталина; завтра им взбредет в голову адресоваться… ну, хоть — к Дзержинскому. А через полгода они сядут на поезд и отправятся прямо в Кремль, к Ленину… Инициатива масс! «Народ — хозяин своей судьбы», — видите ли! А ну его к лешему, этого вашего Федченку! Вы что советуете?.. На Красную Горку? Гм, гм… Ведь собственно, если верить вашей информации, так это равносильно… А, впрочем — тем лучше… И пусть! Будьте добры, товарищ Бойкова, — отстукайте нам вот такую бумажку…

Машинистка села на свой стульчик. Рычажки ундервуда запрыгали.

«…Ввиду чего, — стрекотали они, — предлагается вам немедленно направить на форт Красная Горка в распоряжение коменданта… товарища Неклюдова… коммунистический отряд из старых путиловцев, численностью… в пятьдесят (50) человек. Командование до прихода на форт возложить на старого пролетария, верного сына партии, рабочего Путиловского завода товарища Федченко Григория Николаевича…»

Через каких-нибудь десять минут бумажка была написана, просмотрена, одобрена. Ее пустили в регистратуру, заклеили в корявый конверт девятнадцатого года и того же 3 июня днем за надлежащими подписями отправили с курьером по надлежащему адресу. К вечеру она уже дошла.

В эти же самые дни, может быть немного раньше, Федюшка Хромов, сын станционной стрелочницы станции Ямбург, пошел утром удить силяву[26] в реке Луге, правей парома, под старым крепостным валом.

Федя прошел к своим заповедным местам не городом, а рекой, в обход: во-первых, надо было посмотреть, что делается в верхних вирках, в омутах выше парома; а во-вторых, страшновато было итти городом. Вон Прошку Гаврилова в пятницу молодой офицер как вытянул поперек морды хлыстом — еле домой дополз мальчишка. А то говорили — перед Царицынскими казармами на деревьях мертвецов повесили! Висят, на ветру качаются… Страсть!

Добравшись до знакомых мест, Федька приготовил снасти, набрал в ведерко воды, достал из-за пазухи жестянку с жирными червяками и, расположившись на нависшем над водой выступе берега, стал удить. Это он любил делать.

Река блестела под ним. На отмели лежали какие-то черные палки, жемчужно белели две или три раскрытые раковины. Солнце косо прошибало воду до дна, а под ее поверхностью то гусем, то углом, как журавли, коротко вздрагивая, серыми стрелками играли против течения жадные быстрые силявины. На черных босых Фединых ногах от напряжения шевелились пальцы. На голове у него была рыжая большая, не по росту железнодорожная фуражка с переломленным пополам козырьком. Он сидел, сжавшись в комок, впившись в мелькающую на волнах пробку.

Прошло, вероятно, с полчаса. Федька вздрогнул, обернулся: шаги. Сверху подходил вчерашний солдат, белый. Вчера он напугал мальчишку, когда внезапно вылез из кустов. Уж очень чудной, нелепый и жалкий был у него вид. На солдате этом, поверх разбитых заграничных ботинок и рыжих обмоток, была надета худая голубенькая шинелишка, узкая в плечах. Рыжеватая борода казалась случайно заросшей, голубые детские глаза псковича или новгородца смотрели с мужицким растерянным лукавством, хитро и вместе испуганно. А на голове, как совершенное недоразумение, кое-как лежал легкомысленный мягкий берет альпийского стрелка французской республики, солдата иностранного легиона. Федюшка удивился ему до крайности. Но потом выяснилось: солдат-то, оказывается, добрый. Он сел на корточки рядом с Федькой, внимательно рассмотрел его улов, очень одобрил пойманную силяву и вдруг смущенно попросил дать ему вторую, запасную удочку «побаловаться». Солдат «набаловал» шесть рыбин, отдал их все Феде, подумал и, вытащив из кармана завернутые в тряпочку три большущих куска колотого сахара, подарил их тоже ему.

— Дядь, а ты что — белый? — спросил вчера солдата Федя.

Солдат насупился тогда, ответил не сразу.

— Белый, говорят… — хмуро сказал он и, подумав, с неожиданным горьким отчаянием добавил: — А ведь не белый я, малец! Серый я. Темный! Вот я какой. Домой я хочу, малец… Свою хочу силяву ловить… со своим парнишком. Вот что…

Сегодня он опять спустился сверху, с вала.

— Здравствуй тебе, Хромов Федор Петрович! — добродушно, с удовольствием заговорил он, садясь по-вчерашнему на корточки рядом. — Здорово, рыболовных дел мастер! Ну как, брат, силява? Хошь — пособлю? Я, брат, старый рыболов. Мне и фамилия рыбная дадена: Ершов. Уж на что у французов под Верденом-городом лихой бой был, я и там бывало чуть что — добегу до ручьяжинки, — ручьяжинка такая там была, Форш по-ихнему, — кину нитку и сижу. Бонбы грох-грох, а я сижу. Французы и то смеялись: «Пусон, пусон!..[27] Браво, рюс!» Хороший народ французы, ну, брат, — чудаки: по-своему лопочут, успевай слухать, а по-русскому — ни бум-бум. Что немые, даже хуже!

— Здорово, брат! — снисходительно отвечал Федор Хромов. — Половить пришел? Садись, лови…

Солнце пекло, река сияла, они ловили. Все было очень тихо, очень мирно, очень хорошо.

Но потом вдруг, должно быть около полудня, они услышали из-за вала, от собора, странный звук: на площади непрерывно бил барабан. Туда по горе бежал народ. Рыбаков охватило любопытство. Собрав и спрятав в куст ведро и снасти, они поднялись на вал и через крепостной садик вышли к забору, тянувшемуся вдоль площади, на которой еще недавно стоял серый бетонный памятник Карлу Марксу, разбитый теперь в куски белыми.

Площадь была полна, точно в ярмарку. Множество людей, и здешних, ямбургских, и Пятницких, и деревенских, сидели, стояли, толкаясь, двигались во всех направлениях, вытягивали шеи, становились на цыпочки, лезли на рыночные коновязи, стараясь разглядеть что-то на середине площади, у осколков памятника. На ветках ближних деревьев, на заборах, всюду торчали забравшиеся на них мальчишки. Из раскрытых окон домов напротив виднелись высунувшиеся головы. Странное выражение, одно и то же у всех: любопытство, смешанное со стыдом и страхом, лежало на всех лицах.

— Земляк, а земляк? — тревожно спрашивал ближайших Ершов. — Чего это там? Чего делают-то?

Некоторые хмуро отворачивались; другие бурчали что-то себе под нос; третьи укоризненно взглядывали и отходили.

Наконец какой-то высокий человек в черной косоворотке в упор поглядел на Ершова.

— Что? Не видишь, что ли? — как-то странно, не то со злобой, не то с тоской сказал он. — Человека вешать будут, вот что…

Ершов ахнул.

— Как вешать? При народе? Братки, да кого ж это так?

Но тот, в черном, уже смешался с толпой.

Сам не помня как, Федюшка Хромов вскарабкался на забор. Переставший было бить барабан затрещал снова, надоедливо, назойливо, так, точно его трясли те же тревога, стыд, злоба и страх, что и людей. Прямо напротив перед Федей высился белый, с серебряными главками собор, большой, но некрасивый, с дубовой дверью, со славянской вычурной надписью над ней:

Слева на углу двух улиц был двухэтажный дом с балконом, висевшим на втором этаже, как раз над перекрестком. На балконе виднелось несколько человек. А там, внизу, среди моря человеческих голов, плеч, спин, огороженный плотной цепью солдат, желтел новенький тесовый помост и над ним что-то вроде деревянных ворот без створок: с верхней их перекладины свешивалась веревка, а под ней можно было разглядеть самую обыкновенную домашнюю табуретку. Несколько военных шептались на том помосте. Один из них держал, беспокойно перекладывая из руки в руку, свернутую трубкой бумагу. Еще какой-то человек в солдатской зеленой одежде то подбоченясь смотрел на народ, то наклонялся и разговаривал со стоящими на земле. Поодаль же, почти на самом углу помоста, отдельно от всех тихо стоял невысокий седенький старичок с острой бородкой. Слегка понурясь, наклонив голову, он порой поворачивал ее то вправо, то влево, точно старался как можно лучше разглядеть собравшихся…

Вдруг рука, державшая сверток, поднялась. Барабанная дробь прекратилась, как обрезанная. Офицер развернул бумагу, поправил очки (они на миг ослепительно блеснули под солнцем) и поднес грамоту к глазам. На площади стало тихо, очень тихо. Многие почему-то сняли шапки. Старичок там, на помосте, поднял голову и выпрямился.

Федя слышал, как сказали Ершову: «человека будут вешать». Но он, говоря по правде, еще никак не понимал, что это значит, зачем это делается? Покосившись, он увидел рядом с собой на заборе давешнего, в черной косоворотке. Он, сдвинув брови, так смотрел на помост, точно хотел сам туда прыгнуть. Губы его стали совсем синими, они беззвучно шевелились. На щеках под кожей ходили тугие желваки.

— Дядь! — шёпотом спросил Федя, — а, дядь, это которого вешать-то будут? Который читает?

Человек в косоворотке шумно выдохнул воздух.

— Старого… — так же шёпотом ответил он. — Старика, хлопец, чтоб им…

— Дяденька, а как это вешают? За что?

— За шею, парень, за шею… — глухо, странно пробормотал черный. — Ах ты, господи, твоя воля!

— Ну да! — недоверчиво нахмурился Федя. — За шею нельзя… То он помрет…

Человек в косоворотке ничего не ответил. Потом он вдруг тронул большой рукой голову Феди.

— Шел бы ты, сынок, отсюда… да… Шел бы прочь!.. — Голос его прервался, рука дрогнула.

Но в этот миг на помосте задвигались. Задвигался и народ на площади.

— Чего, чего он сказал? Что он говорит-то?

— Говорит: «Вешайте, все равно ваше пропало!» Сказал: «Меня убьете, а правду не задушите!»

— Да ну?! Да что ты?! — послышалось отовсюду. — О господи!

Федя вытянул шею. Офицер, читавший бумагу, подошел к старику. В руках у него что-то блеснуло… Шашка! Ой, что это он?

Но — нет! Офицер поднял шпагу над головой осужденного. Потом, сделав короткое усилие, он сломал ее на два куска.

В этот же миг старик резко откинул голову и вытянулся. Левой рукой он с силой оттолкнул подбежавшего к нему солдата. Торопливо расстегивая другой рукой стоячий суконный воротник тужурки, он пошел к табуретке, стал на нее одной ногой, с трудом, по-стариковски поднял вторую, стал на вытяжку и, достав издали веревочную петлю, сам положил ее себе на шею.

— Что делают, что делают, гады!.. — хрипло, почти вслух, сказал плачущий голос около Феди. — Куда ты, старый, что ты… О чтоб им…

В тот же миг чьи-то руки крепко схватили Федю и сорвали его с забора. Вся площадь точно вздохнула. Несколько острых, отчаянных женских криков донеслось с разных концов. Потом почти весь народ, какой был здесь, сразу безудержно бросился врассыпную. Снова торопливо загремел барабан…

Федя не успел опомниться, как его потащили прочь. Кто потащил? Солдат, Ершов. Его лицо было бледно, губы тряслись… Он сердито, с отчаянием толкал Федю в лопатки.

— Иди, иди, литва! Иди, вольница![28] Куда ты!? Иди ты прочь! — бормотал он на ходу.

Федя увидел коновязь, телегу, какую-то бабу, опершуюся на тележную грядку. Растрепав на голове платок, широко раскрыв рот, баба эта громко, истошно голосила:

— Ой! Ой! Ой! Батюшки! Ой, что с людьми делают! Ой! — Ее тошнило…

И в эту минуту вдруг впервые Федюшка все понял.

— Дяденька! — отчаянно закричал он, с ужасом вцепляясь в голубую нерусского сукна и пошивки белогвардейскую шинель Ершова. — Дяденька! Я боюсь! Зачем они? Зачем того дедушку?.. Дяденька!..

Генерал Родзянко, смотревший на казнь с балкона, прищурился.

— Скажите на милость! — презрительно выговорил он. — Сколько истерик! Русский мужик стал что-то очень чувствительным за последнее время. «Крестьянство, крестьянство!..» Самые обыкновенные мужики! Я докажу это, кому следует!

Он сделал паузу, потом вежливо взял под руку даму, немного бледную и взволнованную.

— Знаете ли, кстати, вы, сударыня, — сказал он с тем трагическим и торжественным видом, к которому приучил себя уже давно, начиная еще с германской войны, — кого я сегодня приказал повесить, как последнего… негодяя? Кое-кто из чинов моего штаба склонен был миндальничать с этим безумным стариком. Вспомнили древнюю историю: оказывается, в 1904 году в полках армии набирали по жребию офицеров для отправки на войну в Маньчжурию. Тогда этот человек проявил, видите ли… вы-со-кие чувства! Из его полка должен был итти кто-то другой, какой-то многосемейный капитан. Так сей последний, вообразите, публично разрыдался, вытянув жребий. Тогда капитан Николаев — вот этот самый — пошел вместо него. Теперь, оказывается, тот не в меру нервный капитан еще жив: он даже служит на юге у Деникина. У нас его некоторые знают… А его спаситель, как видите, досентиментальничался до виселицы. Меня вчера просили за него. Но в наше время, медам, мягкосердечие — горшее преступление! Пусть эта смерть послужит примером для остальных. А впрочем — прошу вас, сударыня… Довольно! Слишком много разговоров об одном, выжившем из ума старике.

Ночью, когда исстрадавшийся, исплакавшийся, плохо соображающий что-либо Федя наконец, всхлипывая, заснул у мамки под боком, в теплой духоте сторожки, над Ямбургом взошел месяц. Он осветил площадь перед собором, темную виселицу, тело казненного под ней. Он осветил белую стену церкви с вычурной славянской вязью: «Блаженни милостивиі». Он осветил сосновую рощу за излучиной Луги, там, возле старого стрельбища. На краю этой рощи стояла тогда сосна с огромным, горизонтально протянутым над землей суком.

Сосна эта стоит до сих пор. Сук спилен. Он хранится теперь в музее Революции в Ленинграде. Хранится потому, что в ближайшие за этим дни по приказу генерала Родзянки в этой роще и под этим суком было повешено и расстреляно пятьсот человек. Пять сотен!

Если когда-нибудь в вас ослабеет ненависть к врагам, ненависть к бессмысленной злобе, к тупой жестокости старого хищнического мира, — пойдите туда, в этот музей, посмотрите на старый страшный сук. Тогда ненависть проснется в вас снова. Не давайте ей потухать!

Пятого числа поздно вечером, когда Женька Федченко выкатил из дровяного сарая свой знаменитый велосипед и, важно нахмурясь, обмозговывал, как бы поудивительней приделать к нему ручной тормоз, от калитки его окликнул слегка хриповатый громкий голос; «Эй, на шаланде! Есть кто на борту?!»

Отец был на заводе; мать еще вчера уехала спешно в Ораниенбаум: пришла телеграмма — брат Вася лежал там в госпитале, в жестоком приступе малярии. Поэтому Женька царствовал дома один.

Деловито обтирая руки об штаны, он вышел к воротам.

За частоколом стоял, критически оглядывая немудреную федченковскую усадьбу, коренастый «флотский» — матрос в энергично посаженной на голову бескозырке. Щеки его были тронуты оспой; неспокойные глаза навыкате бегали кругом.

— Чего надо-то? — спросил мальчик, смягчаясь, впрочем, в своей суровости при виде развевающихся ленточек и полосатой тельняшки. «Балтика! Полундра!»

— Чего надо!? — сердито повел на него моряк выпуклыми глазами, белки которых имели коричневатый оттенок, словно были пропитаны табаком, — слишком много мне чего надо, друг дорогой!.. Первым делом вот надо бы, чтоб вы отсюда к чёртовой бабушке сматывались, из такой болотины… Скажи на милость: рабочая семья, парень на фронте, а они все еще тут на проклятом царском задворке до сих пор торчат! Да что батьке с маткой-то твоим — не стыдно? Что в Питере — буржуйских квартир мало осталось? Пожалуйста, делай одолжение, занимай любую… Пустая? Пустую заселяй рабочим корнем! Живут еще, дыхают? Под зад коленом; вот сюда пускай переезжают!.. Пусть попробуют, что такое есть Нарвская застава!.. А в аквариумы в ихние мы с тобой сами своих карасиков напустим… Вот чего мне, во-первых, надо! А во-вторых… — он так махнул рукой, что Женьке стало ясно: действительно малым от него буржуазии не отделаться.

— Твоя знаменитая фамилия — Федченко, что ли? Евгений? Почему здесь околачиваешься?

Женька все еще приглядывался к этому человеку. Бровь перерублена косым шрамом; от этого такая и сердитость невыносимая в лице… Плечища — ширины необыкновенной. Рука на перевязи, забинтована до самого локтя, но по могучей кисти второй руки видно, что и при одной из них у такого бойца еще есть чем орудовать…

Некоторое время Женька хмурился и супился, но потом большой рот его раздвинулся в улыбку.

— А нам и тут довольно хорошо! — сказал он, уже отпирая засов, — тут по крайности скворешники есть где ставить… И купаться близко: вон — карьер… Вода — чи-и-стая, как слеза! А я вас знаю: вам фамилия Фролов, Никеша… На вас глядишь — чистая тигра, а присмотришься — другого такого доброго поискать… Я про вас все знаю. Ходите в дом: вы от дяди Паши, наверное…

Моряк еще сильнее выкатил глаза.

— Вот тебе и на! — проворчал он, перешагивая, однако, подворотную доску. — Это что ж тебе Лепечев на меня такую удивительную аттестацию выписал? Спасибо другу за услугу! От него, от самого; вчера вместе в бою были, а сегодня меня… сюда! Ты вот что пойми: за две недели времени проклятая международная буржуазия второй свой корявый осколок в одну и ту же матросскую руку вкатывает… Это — подумать только!.. Где твои батька с маткой, салажонок? Хотя в крайнем случае у меня и на твой личный адрес срочное донесение есть. На, читай, коли грамотный…

Он слазил здоровой рукой куда-то под форменку, вынул оттуда два конверта; один взял в зубы, а другой кинул мальчику. Потом он и второй конверт положил на стол; на нем от его крепких белых острых зубов остался полулунный отпечаток.

Женька, вспыхнув, поймал письмецо. Ничего он, пожалуй, так не любил сейчас, как получать письма от дяди Паши с корабля; боевые флотские письма.

Пять минут спустя он посадил гостя в комнате за стол, выкопал из буфета стакан, вазочку с сахарином, поставил греться малый самовар — кубовастый, красной меди. «Да ты что, браток! — урезонивал его Фролов, — чего расхлопотался-то! На флоте не голодающие…»

Но Женька действовал по маминому примеру. Раз Федосьи дома нет, приходится и за девчонку соответствовать…

Когда самовар на дворике запищал тонко и досадливо, он сел и вскрыл письмо:

«Евгению Григорьевичу — флотский привет! — стояло в нем. — Здравствуй, дорогой племяш, Женя! Так как сегодня, случаем, едет к вам в Питер на излечение после раны мой друг — товарищ Фролов, Н. П., про которого ты от меня уже много слышал, то посылаю я с ним письма и сестрице Дуне с благоверным ее супругом и тебе. А Феньке-злодейке — ничего, раз она в отлучке!

Дорогой Женя! Вот что у нас сегодня было нового…»

У Евгения Григорьевича даже щеки жарко загорелись, до того понравилось ему это насквозь просоленное моряцкое начало. Он зажал было уши, чтобы не слышать самоварного надоедного писка, и хотел читать. Но это вовсе не подходило гостю.

Гостю, видимо, хотелось самому поговорить и людей послушать.

— Эй, салага! — не слишком почтительно окликнул он, давая почувствовать, что голос у него погромче, чем у самовара. — Успеешь депешу принять: развлекай меня… Или — дробь! Отставить развлекать: я тебя занимать буду! Что я — хуже Павла знаю, о чем там писано? Вот — смотри и слушай…

Он вынул из стакана чайную ложку, из вазочки — другую, нахмурился, слазил в карман бушлата и извлек оттуда два больших перочинных ножа, — таких красивых, что у Жени при взгляде на них томно засосало под ложечкой: видать — самая закаленная флотская сталь!

— Это, — сказал моряк, раскрывая ножи и кладя их один за другим на скатерть, — это, Евгений, друг, наши оба эсминца: «Гавриил» и «Азард». Вот они четвертого числа июня месяца утром лежат курсом от Толбухина маяка на Копорский залив. За каким делом? За очень простым!

Ночью Кронштадт принимает радио: вражеская посуда опять лезет в том направлении, где у нас с ней прошлого восемнадцатого числа была жаркая боевая схватка. Зафиксировал обстановку? Ну понимай: вон те чашки — блюдца, это англичане. Сколько их, покуда что — неизвестно. Имеются данные: идут не одни. Ведут транспорта; видать, с десантом… Соображаешь картину?

Женька отнял пальцы от ушей, широко открыл рот, точно намереваясь ловить губами каждое слово Никандра Фролова, и уставился на него в упор. Матрос взглянул на парнишку одобрительно: переживает парень; такому травить нельзя!

— Итого, — продолжал он, — получаем на «Гаврииле» приказ: итти срочно на перехват врага и не допустить его до священных берегов республики. Ну что же? Не в первый раз!

Утром, после первой склянки, выходим. «Гавриил» — ведущим; «Азард» — кабельтовах в пяти, поотстав. Горевать нам не приходится: с того восемнадцатого числа мы уже семь крепких схваток с лордами имели, и вроде бы как — ничего! Однако смотрим, — он поднял вазочку и перенес ее на новое место, — и флагман наш, «Петропавловск», с якоря снимается, выходит на променаж… Понимаешь зачем? Чтоб у нас боевого духа было еще побольше… Хорошо. Прибавляем духа!

Он поднял было руку и вдруг замолчал. Глаза его ушли куда-то вдаль; желваки на скулах тихонько заиграли под кожей. Казалось, поверх всех этих чашек, ложек и ножей открылся ему простор залива и корабли, разрезающие жемчужно-серую гладь. У Женьки горло пересохло: чего бы ни дал он, чтобы так же сидеть где-нибудь у знакомых за столом, смотреть вдаль и спокойно рассказывать о боях, о победах, виданных собственными глазами… Нет, мал еще! И зачем только люди на свет такой мелочью родятся!?

— Так… — проговорил наконец Фролов, наглядевшись на то, что было открыто его взору, — наши эсминцы — знаешь какие ходоки? Идем быстро. На полпути — трах-тарарах: сигнальный, выстроча глаза, докладывает: «Товарищ командир! Справа по носу — перископ». Подводная лодка!

Смотрим: справа и слева две торпеды идут точнехонько напересечку нашей струи. Направление — с хорошим промахом, но намерение — самое точное: пустить ко дну красных орлов…

И — в чем ведь беда: солнце как раз впереди, волны почти нет, море зеркалит, отблескивает… Читал, небось, у знаменитого писателя Максима Горького сказано: «Море смеялось…»? Это — с берега хорошо на его смешки смотреть; моряку — самая отвратительная пакость, когда оно, шут его задави, смеется: ничего по тем румбам не разглядишь…

Хорошо. Командиры сманеврировали. Торпеды за кормой пошли за молоком в море… Команда дана: товьсь! Чуть перископ заметим — полный ход на таран!

Только легли на курс, — на «Азарде» тревога. Видим, сигнал поднят: «Перископ в пяти кабельтовах»… Мне оптика по должности не положена; у меня зато глаз — восьмикратный. Смотрю: верно — из воды вырывается не то что перископ, а вся рубка и часть корпуса… Англичанка без всякого бережения вылезает!

Ну, вот уж теперь — слушай! Вот это — я, «Гавриил» (Никеша двинул передний перочинный нож), вот тут — «Азард». А здесь — вода кипит, бурун пенится и — она появляется (он так умудрился бросить на скатерть мельхиоровую чайную ложку, что ложка и на самом деле показалась Женьке чем-то большим, темным, неожиданным и страшноватым).

Ну… На «Азарде» командир — я те дам: опытный моряк, Николай Николаевич Несвицкий. Комиссаром там товарищ Винник, Данила Михайлович. А у носового орудия комендором стоит наш с Павлушей братишка, соколиный глазок, медвежья лапка — Сеня Богов. Он, как лодку заподозрил, — моментом пушку на цель… Командир с мостика: «Залп!»… Сеня за шнур — раз!

И тут внезапно получается на месте лодки здоровенный, брат ты мой, взрыв… Так охнуло, точно мина заграждения сработала… Вода — дыбом, выше клотика, а с ней какие-то черные лохмотки: железо ли, люди ли — не разберешь… И вот…

Женька давно уже не сидел на своем стуле. Встав на него обоими коленами, облизывая сохнущие губы, он так страстно впился глазами в рассказчика, что тот даже остановился на миг.

— Ты чего, парень? Ты, смотри, — слушай…

— А люди ихние видны были? — свистящим шёпотом проговорил мальчишка.

— Люди! Скажешь! Ты понимай так: корабли на полном; узлов двадцать семь или больше… Покуда дым опал, мы уже сажень за сто от того места. Глядим назад — ничего! Одна вода гладкая, без волн… По воде — радужина, а среди радужины воздух бьет пузырем с пеной… Такой пузырь, как сенная копна; даже глядеть на него вредно… Вот, брат, Евгений Федченко, как балтийский моряк стоит на страже революции… понимаешь?

— А… дальше что было? — заволновался Женька.

— Дальше? Дальше мы с тобой сидим вот, рабочие люди, в Питере, на твоем захудалом Овсянниковском переулке… В тепле сидим; чай пить будем… А враги наши лежат в холодной соленой могиле. И нет им возврата на свет. И со всеми с ними всегда так будет, потому что теперь уже мир-то этот не ихний стал, а наш с тобой. Аминь! Ходи на крыльцо, гляди компаунд-то свой: слыхать, у него в котле давление много выше нормы…

— Дядя Никеша! — спросил Женя, поставив плюющуюся медную посудину на табуретку рядом со столом и косясь на забинтованную руку моряка, — а ранение у вас откуда?

— Ранение — ерунда! — небрежно махнул именно этой рукой Фролов, — это — так, потом уже… Лодку-то ту четыре эсминца явились выручать; только поздно. Ну, был с ними короткий разговор… Ранение, брат Женя, нашему брату сравнительно дешево стоит. Одно досадно: за месяц вторично мне осколки в ту же самую руку всажены; никакой симметричности не получается у меня, вот что плохо…

Женька посмотрел на белые бинты озадаченно.

— Так… разве кабы в другую руку — лучше бы было?

— Думаешь — хуже? — серьезно переспросил Фролов, беря один из двух перочинных ножей; самый красивый, с зеленым костяным черенком; он только что изображал эсминец «Гавриил». — А ты, видать, парень с головой. Тебе лучше знать! На, друг любезный, прими холодное оружие. Владей! Складешок — добрый! Конечно, это не кавалерийская шашка; но нам теперь так жить нужно, чтоб при крайнем случае и перочинный нож прямо в сердце старому миру вогнать. У нас нынче ни дел малых, ни людей малых — нет. Мы теперь все большие! Понял?

Только вечером Женя развернул и прочитал письмо Павла Лепечева. В нем вкратце излагалась та же история, которую он слышал уже из уст Фролова.

До этого часа мальчишка не отходил от раненого моряка, они подружились вплотную. Да иначе и быть не могло. Никифор Фролов много раз плавал за границу, был в Константинополе, в Мессине, в Гибралтаре, на Цейлоне… В его рассказах возникали перед Женькой то ультрамариновые волны тропиков, то суровые скалы норвежских фьордов… и кто знает: может быть, именно благодаря этим рассказам зародилась в тот вечер в Женькиной голове мысль. Одна мысль, но зато какая!

Взрослые, докопайся они до Жениных замыслов, назвали бы их блажными, сумасбродными. Конечно, они были бы правы. Но откуда им узнать о них? Не из таких он был, Евгений Федченко, чтобы делиться с непосвященными своими тайными намерениями! Вот кабы Вовка Гамалей был тут…

Вечером Григорий Николаевич, дядя Миша и гость долго сидели возле керосиновой лампы за столом. Батя достал из ящика карту. Расстелив ее по столу, старый Федченко вместе со свояком и вновь прибывшим долго разглядывал ее, вымерял расстояние неуклюжим циркулем с дужкой: неизвестно еще, докуда довезут поездом их отряд — до Рамбова или до Малых Ижор? Сколько придется топать до Красной Горки?

«Красная Горка… Красная Горка!» — это наименование чаще других слышалось в их речах. О Красной Горке писал ему дядя Паша. На Красную Горку уходил отец… Форт Красная Горка!

Женька зажмурился и увидел высоченную пурпурового цвета скалу, как в Вовкиных самых интересных книгах про путешествия… Желто-белая каменная твердыня наверху прорезана бойницами… Золотится песок. Сияет синее небо. Пальмы растут над морем…

— Это-то нам ясно, — говорил в тот миг Григорий Николаевич Фролову, — англичане спят, во сне видят прорваться в Кронштадт… Ну, что ж? Красная, так Красная она и будет! Белой ей стать не дозволено! Надо подкрепить — окажем рабочую поддержку. Дело такое!

Два дня спустя Женя провожал отца, уходившего с отрядом на фронт, с Балтийского вокзала. Взрослым, собравшимся на проводы, да и самим отъезжающим было немного странно: уезжать на войну по самой обыкновенной дачной дорожке! Вроде как на трамвае ехать. Они понимали: это тревожно. Это очень плохо. Это налагает на каждого двойную, тройную ответственность.

Отец был немного пасмурен: мать, Дуня, не зная об его отъезде, не вернулась из Ораниенбаума от Васютки. Он телеграфировал ей, что будет проезжать мимо, но кто знает, а вдруг разминемся? Кто знает, сколько еще придется задержаться там, на форту?!

На запасных путях около пустых красных теплушек устроили прощальный митинг.

Жене было странно: отряд — а все знакомые лица. Вот дядя Костя из броневого цеха, вот молоденький парень Веньямин Хитров, инструментальщик… Провожали тоже свои, ближние. Знакомые люди, а вместе с тем как будто он всех их видит в первый раз. Даже папку. Даже на его повисших вниз украинских усах, сутулых плечах, на глуховатом голосе и на букве «г», произносимой как «хэ» в минуты волненья, — на всем этом лежал какой-то новый отпечаток.

Женя почти испугался, когда после нескольких кратких приветствий отец вдруг поднялся сам в двери вагона и, взявшись рукой за ее притолоку, заговорил.

— Товарищи! — сиповатым своим баском начал он, а люди поодаль вытянули шеи, чтобы его расслышать; старого Федченку знали и любили. — Товарищи! Сами знаете, оратор из меня, как из шишки скребница! Многого не скажу. Да что и говорить-то? Каждый сам понимает, какой момент пришел, какое время наступило. (Народ внизу зашумел согласно.) Ну, что же, ребята, чего крутить?.. Дела на фронте невеселые. Авария! Запороли, к примеру скажу, важную деталь. Резец сломали. Ну и что? Дело бросить да прочь бежать?

— Накося, выкуси! — сердито, с напором крикнул кто-то из толпы.

— И я, товарищи, говорю: не на таковских напали! — подхватил Григорий Николаевич. — Не бросать, не бежать, а мозолистой рукой — нашей, питерской рукой, путиловской, обуховской, ижорской — на ходу заткнуть дыру. Как оно на деле бывает? В кровь руки обдерем, а ошибку ли-кви-ди-руем. Так, что ли?

Он замолчал, насупясь, собираясь с мыслями. Народ внимательно, неотрывно смотрел на него: так слушают только безусловно своего человека.

— Тут… Что греха таить, я прямо скажу: тут некоторые поддались у нас на разговорчики, на панику поддались. «Все одно — Питера, мол, не удержать. Загубим только баб, ребят…» Может ли так быть? Питер бросить? Питер, ребята, а?

Кто же это такой слушок пускает? Не понимаете, что ли? Ну так я вам это объясню. Был я на днях у одного человека. У большого человека был. У товарища, которого Совет Труда и Обороны сюда направил… По душам поговорили. И он мне так сказал: никаких эвакуаций нет и не будет. Никаких отступлений быть не должно, а должен быть разгром врагу. И в тылу и на фронте — никакой трусости, никакой паники, никаких, товарищи, жалостей, а разгром, разгром, до конца разгром врагу! Борьба будет трудной, потери могут быть большими… Крови много прольется. Не бойтесь крови! Через всякие потери, через трудности — вперед, товарищи! И не видать им Питера, як своей хребтовины! Так вин мне казав, а йому так казав Владимир Ильич Ленин. А раз так сказал Ильич…

Он хотел добавить еще что-то, но слово «Ильич» взорвало толпу, как капсюль взрывает гранату. Все вдруг вспыхнуло, все смешалось в рукоплесканиях, в суровом «ура», в общем гуле. Люди качнулись вперед, словно сделали один дружный шаг к вагону.

Григорий выждал минуту.

— Ну и что ж, братва! — заговорил он снова в следующий миг. — Мы, партийцы, коммунары, мы идем на выручку своим. Бывайте покойны: мы свое дело там сделаем честно. А коли вы остаетесь, так мы вас просим… От себя просим, от республики нашей… от партии… от стариков-путиловцев… Не забывайте и вы своего. Стойте крепко, как мы стояли. Питер наш берегите, братцы, як свои очи. Стойте, что часовой на посту… Не дадим голову с плеч снять. Обороним Питер!

Женя сидел ни жив ни мертв. Гордость, счастье, страх, отчаяние — различные эти чувства все вдруг переполнили его. Неведомо почему именно сейчас, в это мгновение, ему стало ясно то, чего он не понимал доныне: папка на смерть идет. Убьют папку! Папанька!

Он точно увидел его, лежащего на траве, в крови, неживого. «Не пущу! Не отпущу одного…»

Насупившись, отвернувшись, он все старался заглушить слезы, но не мог. А возле теплушки шумели, кричали, хлопали друг друга по плечам, кажется, — целовались.

Митинг кончился. Началась посадка в вагоны. Смутно помнил он потом, как в тумане, разные отрывки: зарю напротив, за водокачкой; папкину тяжелую ласковую руку на своем темени.

— Ну, хлопец, оставайся! Мамке помогай. Да брось ты, сынок, — скоро увидимся!

Женя видел медленно приближающийся задом товарный эшелон, слышал железное бряцание сцепок, смотрел на постепенно скрывающийся вдали за семафором красный глаз последнего буферного фонарика. Ушел поезд, ушел…

Июньский вечер стоял над скрещенными и запутанными путями Балтийского вокзала, над зеленой гущей кладбища, там, впереди и влево, над высокой водонапорной башней Варшавки, над семафорами, стрелками, тупиками… Пахло железом, дымом, машинным маслом, каменноугольной горечью. Женя шел, смотря прямо перед собой, сжав губы, в ту сторону, куда поезд увез его отца. Все клубком перепуталось в нем. У клубка этого был только один конец, твердое решение: догнать папку!

Часовой-красноармеец у ворот на окраине Ораниенбаума недавно сменился. Он неторопливо прохаживался то вдоль проложенных над канавой мостков, то иногда, для разнообразия, от одной оштукатуренной желто-серой опоры арки до другой.

Вечерело. День был сухой и теплый, но сероватый. К ночи могло одинаково и совсем разъяснеть и, наоборот, кончиться дождем. Туда и сюда в обе стороны уходил укатанный щебень пыльного шоссе.

За спиной у часового тянулись по обе стороны улицы ораниенбаумские невысокие постройки. Прямо впереди шоссе упиралось в недалекий горизонт пригородных холмов. Ничего особенного. Дачное место!

Но, прохаживаясь взад и вперед, красноармеец иногда останавливался и, приоткрыв рот, прислушивался. И было к чему: вся западная четверть неба от времени до времени вдруг тяжело ухала, испуская то долгий прерывистый вздох, то сотрясаясь тупым грузным ударом. Иногда казалось, что само небо, затянутое тонкой серебристой мглой, тускло и быстро отблескивает в такт звуковым волнам, странно мигает. Часовой прислушивался, покачивая головой.

Самые страшные, самые оглушающие удары приходились справа, со стороны моря. Порою среди них вырастал совсем другой, чудовищный грохот. Часовой сразу же замирал на месте.

— «Петропавловск»! — шептал он. — Вот дал, так дал!

Иногда же, если ветер налетал как раз в эти мгновения, красноармеец слышал и иное: трудно изобразимое хриплое мяуканье, смешанное с гулом, грохотом, свистом. Это там, высоко в небе, проносился выпущенный кронштадтскими тяжелыми пушками снаряд.

— Ишь… пошел… — сосредоточенно бормотал часовой. — Получайте. Нате вам!..

Бывали мгновения, когда на короткое время, на пять или десять минут, смолкало все. Но тогда тотчас же из-за ораниенбаумских построек как-то понизу приходил совершенно другой грохот, более многообразный, сухой, звонкий, состоящий из многих перебивающих друг друга голосов.

— Полевая бьет. Где же это? К Ижоре, слыхать!

Часовой стал на пост в восемь часов. Когда он шел сюда вслед за разводящим, вокруг уже грохотало. С тех пор прошло полчаса, а гул все нарастал. Не так давно один разрыв ахнул так неожиданно близко, что постовой, шагавший в этот миг спиной к городу, резко выпрямился и обернулся. «Никак по нас начинают сыпать?» — тревожно подумал он.

Мало-помалу часовому наскучило маршировать так взад и вперед по краю пустого шоссе.

Он ушел в будку. Однако десять минут спустя он открыл дверь и снова появился снаружи, несколько удивленный.

Солнце на закате осветило розовым теплым светом все шоссе.

Вдали, по шоссе, поблескивая порою красным, приближалось к нему нечто очень странное, непонятное. Не то там шел человек на очень высоких металлических ходулях, не то совсем низко над землей двигалась какая-то чудная летательная машина. Был такой момент, когда часовой подумал: «Да ну! Парнишка на жерди балуется…» Но в следующий миг странный предмет наклонился, вздрогнул и, блеснув, как блестит спицами велосипед на завороте, переместился на противоположную кромку дороги. Потом он передвинулся к ее середине, затем снова прижался к канаве.

Красноармеец встревожился слегка: не подвох ли какой-нибудь? На войне, да еще в прифронтовой полосе, все новое, странное не только может, но и должно вызывать подозрение. «Самокат, что ли?»

Действительно, по шоссе от Петергофа катился, вихляя и раскачиваясь, по направлению к заставе велосипед, но какой?

Издали видно было только одно огромное колесо — метра полтора без малого в диаметре. Высоко над ним, на уровне головы человека, сжавшись, сидела маленькая фигурка. Лишь когда странный ездок приблизился, стало ясно: за большим колесом весело бежало по земле второе, совсем маленькое, а ехал на удивительной машине сероглазый малый лет тринадцати. Он подкатил к воротам, не замечая постового, и, точно сбитый выстрелом, слетел со своего высокого сиденья в тот миг, как его окликнули:

— Эй, парень, стой! Куда едешь? Пропуск!

На мальчике была коротенькая суконная куртка поверх русской рубашки, порыжелые брючки, заплатанные ботинки, серая кепка на голове.

— Дяденька! — заговорил мальчуган, торопливо, но осторожно кладя свое чудо механики на обочину дороги. — Тут вон за поворотом красноармеец на самокате, больной, свалился. Он сюда ехал в штаб. Говорит: «Беда!» Сыпняк, наверно. Обморок сделался! Он свалился, ногу разбил — страсть! Ехать, ну ничуть не может… Жар у него, так и горит весь. Велел дуть, что духу есть до штаба. Велел, чтобы за ним приехали. Сумка у него, бумаги… Где штаб-то у вас?

Часовой заколебался. Он в упор смотрел на странного вестника, на коренастого некрасивого мальчишку, в волнении плясавшего перед ним. Лицо мальчишки было мокро и грязно от пыли, смешанной с потом; короткий круглый нос весь покрылся каплями; красные уши торчали из-под кепки. Шугнуть? Кто еще там заболел, что за ахинея?! Или позвонить в штаб?

— А сам-то ты куда едешь, парень? — сомнительно спросил он, приглядываясь к парню и так и этак.

— Да на Красную Горку… К папке…

Часовой поднял голову.

— На Красную? А кто же там батька-то твой? Кем он там?

— Начальник рабочего отряда! — охотно и не без гордости ответил хлопчик. — Наш, путиловский рабочий отряд… Новый…

В этот миг небо справа, над Кронштадтом, снова тяжело осело, опустилось.

Ох! Ох! Ох! — глухо и низко ахнуло оно.

Красноармеец нахмурился.

— Вот что, малыш! — вдруг решительно выговорил он. — Я тебя одного пустить в город без пропуска не могу. Время не такое. Понимать надо. С поста сходить часовой без разводящего опять же правов не имеет. К папке, к папке! Ишь ты! На Красную Горку едет! Ставь свою чуду здесь, заходи в будку, ложись, отдыхай. Пойду в штаб, отдам тебя — пускай доведут. Там уж тебе про твоего папку объяснят, что к чему, на Макарьевой-то даче. Скажи на милость, к папке он собрался, а?

Мальчишка явно огорчился. — Да я… Да дяденька… — начал было он. Но часовой, закинув винтовку за плечо (вместо ремня она висела на тонком шпагате), взял велосипед и, перенеся его за канаву, решительно прислонил к своей зеленой будочке. Мальчик уныло огляделся кругом, недоуменно осмотрел черные скульптурные украшения арки, шоссе, постройки и покорно скрылся в карауле. Снова все стало пусто и тихо вокруг. Тихо, если не считать непрерывного и все сгущающегося грохота стрельбы.

Мятежники форта Красная Горка вели в эти часы огонь по кораблям «Петропавловск» и «Андрей Первозванный», вышедшим на траверз Толбухина. Корабли в свою очередь усилили ответную стрельбу. Примерно в это же время красные части в нескольких километрах за Ораниенбаумом пошли в атаку на станцию Малая Ижора, заняв и ее и деревню того же имени. Красноармеец же, несший службу охранения у внешних городских ворот, позвонив начальству, спокойно продолжал разгуливать возле своей будки.

Когда уже смерклось, он заметил далеко, за поворотами сереющей во мгле дороги, отблески бегущего, непостоянного света автомобильных фар. От Петергофа шла машина, может быть, две или три.

Они вынырнули из-за поворота, быстро добежали до арки и остановились с невыключенными моторами, подрагивая и пофыркивая. Шофер передней соскочил осмотреть что-то в моторе. Пассажиры протянули часовому листки пропусков.

— Гремит? — спросил сидевший впереди невысокий военный. — Это хорошо, коли гремит…

Он слегка склонил голову, вслушиваясь в гул стрельбы с кораблей, покрывший теперь все остальные звуки.

— Так… А ваш пропуск, товарищ?

Часовой проглядел и вернул пропуск говорившего. Второй человек, темноволосый, в шинели, в фуражке, курил короткую трубку. Он тоже протянул свою бумажку… На ней темнела какая-то необычная треугольная печать. Часовой отнес пропуск к фарам, на свет.

— Э, смотреть нечего! — нетерпеливо проговорил около него кто-то из подъехавших на втором автомобиле. — Едет член ЦК партии, уполномоченный Совобороны. Скорее!..

— Позволь, мил человек, — ощетинился неожиданно часовой. — Я свою службу исполняю… Должен я проверку делать или нет? Вы — власть, и я — власть!

— Верно, товарищ! — сказал тогда сидевший в первой машине, и южное лицо его озарилось красноватым отблеском трубки. — Верно! Все проверяй собственными глазами! Не мешайте ему, товарищи! Он свое дело знает.

Часовой покосился в ту сторону. В полумраке он увидел на секунду правильный нос, темные усы, пристальные глаза, строгую глубокую складку, резко надломленную между бровями…

«Совет Рабоче-Крестьянской Обороны — с трудом, почти по складам, прочел часовой — ко… командирует члена своего, члена Центрального Комитета…»

— Понятно, товарищ. Можете формально проезжать… Препятствия не имею…

Когда все пропуска были просмотрены, шофер спросил дорогу до Малых Ижор. Часовой объяснил. Машины тронулись. Жидкий свет фар запрыгал по белым стенам ораниенбаумских построек. Вокруг часового сразу спустилась темнота, большая, чем на самом деле, по контрасту с яркостью электричества.

Со стороны моря теперь поминутно возникали бледные желто-розовые зарницы скрытых лесом вспышек. Легкий ветерок нес оттуда в тот день не только обычную зябкую сырость большой воды, но и странный, еле ощутимый кисловатый запах. Запах современного артиллерийского боя. Пахло порохом, но бездымным.

Некоторое время спустя, когда пришла смена и часовой сдал пост, он, поговорив с разводящим, зашел в будку. Давешний мальчик спал, прикорнув на лавочке. Красноармеец с трудом растолкал его, вывел на улицу и сам, взяв странный велосипед рукой под седло, погнал в город. Разводящий шел рядом, а за ним, крутя головой, немилосердно зевая, тыча носом, тащился этот паренек. Было уже поздно, когда они добрались до штаба.

На западной окраине Ораниенбаума, за вокзалом и морской пристанью, и сейчас стоит кубический двухэтажный коричневый деревянный дом с вышкой. Он расположен на берегу небольшого прудика.

Дом этот имеет свою историю. До революции он принадлежал богатому человеку, некоему Макарову, экспедитору крупнейшей черносотенной газеты «Новое Время», той самой, которую в насмешку называли «Чего изволите?»

У Макарова был свой выезд — пара сытых лошадей, серых в яблоках; был у него повар: Макаров любил покушать. Он соорудил в нижнем этаже в кухне плиту с кафельным колпаком. Он хотел, чтобы все в его вилле имело роскошный «европейский» вид. Он выложил потолок и стены резной коричневой дощечкой, поставил печи, облицованные расписными голландскими изразцами. Наверху, над крышей, он соорудил маленькую будочку-мезонинчик. Засев здесь с бутылкой холодного мартовского пива, приятно бывало ему играть роль человека, влюбленного в море. Сквозь стекла окон, через вершины ольх ему были видны серый, безобидный залив, дымы пароходов, идущих к Питеру и Кронштадту (все флаги, прибывающие в гости к нам), и длинная полоса берега, уходящего к Красной Горке. Левее берег был возвышенным и лесистым, правее стлался песчаным пляжем.

От дома этот пляж отделяла Ижорская ветка Балтийской дороги, проложенная вдоль самого моря с военно-стратегической целью. Естественно, что когда после революции господин Макаров исчез из Ораниенбаума, «яко воск от лица огня», в доме его обосновалось правление Ижорской железной дороги с обычной для таких учреждений хорошей телефонной и телеграфной связью.

Стеклянный чердачок забили досками — он стал ненужен, как будто, навсегда. Но когда в июне 1919 года к ужасным известиям, поминутно приходившим с фронта, присоединилось еще одно, может быть, самое удручающее: «На Красной Горке белый мятеж!», в этот миг и чудацкие затеи господина Макарова и деловитые действия железнодорожного начальства — все вдруг приобрело совсем новый смысл и значение.

Ораниенбаум внезапно стал ближним тылом действующей армии. Для борьбы с противником, стремящимся ударить на Кронштадт, захватить побережье, открыть английскому флоту ворота к Питеру, создана была береговая группировка войск. Ее штаб остановил свой выбор на даче Макарова: это помещение показалось самым удобным.

Вечером 14 июня Женя Федченко под строгим конвоем давешнего часового миновал в непрерывном и важном грохоте стрельбы длинный заплывший канал, ведущий от старинного меньшиковского дворца к морю, и подошел к даче Макарова.

Земля во дворе и в саду вокруг дома была плотно убита, вытоптана — в тот день лошади, мотоциклы, велосипеды стояли там и сям. Поодаль, возле красного кирпичного флигелька, весело горели два небольших костра: десять или двенадцать солдатских котелков кипели на каждом из них. Несколько человек в шинелях усердно и деловито ломали на части деревянную изгородь, превращая ее в дрова. В маленьком мезонине группа командиров разглядывала что-то, происходящее далеко на море; заходящее солнце вспыхивало красным в стеклах полевых биноклей.

Несомненно, странностям своего велосипеда (красноармеец вел его, так сказать, «на поводу») больше, чем чему-либо другому, Женя был обязан тем вниманием, какое ему тотчас же оказали. После первых объяснений его провели внутрь дома. Здесь, в большой полутемной комнате, с потолком и стенками, выложенными разными сортами дерева, его не без удивления опросил усталый пожилой человек в гимнастерке. Он выслушал Женькин рассказ, покачал головой, подумал… Женьку перевели в соседнюю комнату, велели лечь спать на стоявшем у стенки деревянном топчане.

Сначала, пока не погасили лампу, он, как прикованный, не понимая, глядел на белую печку, снизу доверху покрытую забавными голубыми картинками. Он никогда не видел таких. Внизу виднелись высокие голландские домики с крутоскатными крышами, горбатые мостики, тихая вода каналов. Выше можно было различить — тут удильщика, задремавшего над водной гладью, там большекрылую ветряную мельницу, дальше парусную лодку или небольшой замок на горе над рекой…

Потом свет, помигав, потух. Женя вытянулся на топчане. Сквозь щели рассохшейся деревянной стены пробивались к нему косые желтые лучи из соседней комнаты. Там шумели, двигали стульями.

— Да, мало скамей, мало! — звучал голос старого вояки, который давеча разговаривал с ним. — Стульев достать, достать сейчас же! Может быть, он не один приедет…

— А кто приедет-то, Николай Адамович?

— Как кто? Уполномоченный Совобороны. Товарищ из Москвы. Вот кто! Проехал к Ижорам, потом — сюда…

Женькины глаза закрылись, потом снова открылись.

— Пишите, — снова услышал он. — «По сведениям, полученным с мятежной Красной Горки, арестованные предателями коммунисты из состава гарнизона форта, а равно и из состава прибывших рабочих отрядов заключены в бетонные казематы в ожидании расправы… С 20 часов 30 минут мятежники открыли вновь огонь по Кронштадту и стоящим на рейде судам… Были замечены…» Написал? «Были замечены попадания и в береговые постройки».

Женя Федченко вздрогнул, потом привстал, опершись на локоть. Он широко открыл глаза, с трудом соображая, что услышал.

«Мятежники?.. Красная Горка?.. Какие это коммунисты арестованы?.. А папка?..»

Ему вдруг вспомнились загадочные слова часового там, на шоссе: «Насчет Красной Горки тебе в штабе объяснят».

Но он даже не успел ни испугаться, ни прийти в отчаяние от этих страшных новостей. Да и не сообразил он еще, что они значили… Все другие мысли покрыла одна, самая главная: «Не пустят!.. Значит — не пустят на Красную Горку. Ясный факт! Никому нельзя говорить… Надо тайком ехать… надо…»

И все же так велика была его усталость, что несколько минут спустя он, сам того не почувствовав, опять заснул.

Окна в комнате были открыты. В них вливалась приморская ночная свежесть и все тот же тяжкий, размеренный гул: с 23 часов «Петропавловск» резко усилил огонь по мятежной Красной Горке.

Иные исторические события в самый момент своего свершения уже поражают очевидцев и современников. Всем ясно, какое значение будут они иметь в дальнейшем; все понимают, как велики и существенны для будущего их возможные влияние и последствия.

Но рядом с большими историческими событиями происходят и такие, важности и смысла которых долго никто не замечает. Представляется, будто перед нами — событие частное, мелкое; пройдет время, и оно забудется бесследно.

Но время проходит, и перспектива неожиданно меняется. То, что казалось грандиозным, уменьшаясь, исчезает в тумане. То, что выглядело, как второстепенная деталь, вырастает, подавляя воображение. И потомки по-новому переоценивают суждение предков.

Это случается и в обыденной жизни.

На землю в огне и громе рухнул метеорит, небесный камень. А час-два спустя рядом с ним бесшумно легло в траву принесенное легким ветром крошечное семечко сосны.

Тот, кто присутствовал при падении метеорита, и не подумает обратить внимание на прилет незаметной сосновой летучки: что значит она по сравнению с этим морем пламени, рева и гула?

Но тот, кто придет на те же места спустя сто лет, вероятно, даже не приметит осколка, некогда слетевшего с небес: что породил он на земле, кроме давно изгладившейся ямки? Зато каждый будет долго любоваться на сосновую рощу: она выросла над погребенным в почве мертвым камнем. Выросла из того самого единственного, почти незримого, почти невесомого, но зато живого и стойкого семени.

Просмотрите критические заметки лондонской прессы за 1848 год, в которых разбираются книги, вышедшие тогда в Англии. Много ли среди них найдется таких, авторы которых поняли вес и значение маленькой брошюрки «Манифест коммунистической партии», подписанной именами двух никому не известных чужеземцев?

Представьте себе, что думали об исторических событиях другого года, семидесятого, современники, люди, считавшие его своим «сегодня»?

Одни из них полагали датой величайшего мирового значения пятнадцатое июля: в этот день Наполеон шагнул в пропасть франко-прусской войны. Другие считали, что наиболее чреват последствиями канун этого числа: четырнадцатого русские солдаты положили начало завоеванию Средней Азии, генерал Абрамов вступил в Искендер-Куль в верховьях Зеравшана.

Одно можно утверждать смело: никому из них не пришло в голову важнейшей датой этого года счесть тихий денек — 10 апреля — и указать при этом на карте России провинциальный город Симбирск. А ведь мы знаем: в этом городе в тот день в мирной квартире инспектора народных училищ родился Ленин…

Ежедневно, ежечасно перед нами пробиваются из земли ростки будущих рощ и лесов, восходят побеги грядущего. А мы сплошь и рядом не умеем отличить их нежную зелень от буйного бурьяна событий шумных, крикливых и преходящих…

В водовороте 1919 года в глазах большинства мелькнуло и тотчас потерялось то, что произошло между 12 и 16 июня на кронштадтском форту Красная Горка. Мы же теперь видим совсем особое значение и смысл этих событий. Мы считаем их выходящими из ряда вон, даже на фоне того действительно незабвенного времени.

Канва случившегося на Красной Горке несложна.

В ночь на 13 июня комендант форта бывший царский офицер Неклюдов арестовал коммунистов гарнизона. Арестовал он и питерских рабочих, прибывших туда для оказания крепости вооруженной помощи. Сделано это было руками заблаговременно подобранных помощников, таких же офицеров, как он сам, а также рядовых, навербованных из местного кулачества.

Осуществив «переворот», Неклюдов, не теряя ни минуты, радировал о нем Юденичу: любое распоряжение белого штаба он брался выполнить покорно и «с глубочайшей радостью».

Тотчас вслед за тем он перешел к активным действиям. Двенадцатидюймовки Красной Горки открыли огонь по Кронштадту. «Ключ» взбунтовался против своего «замка»…

Мятеж перекинулся на два других форта — Серую Лошадь и Обручев. Негодяям удалось, кроме того, обманом захватить и увести в Ревель одно из вспомогательных судов Балтийского флота. Новое «государство», расположенное между несколькими дачными поселками под Петербургом, получило таким образом свои «морские силы».

Грохот тяжелой артиллерии Горки долетел июньским утром до петроградских улиц. Сладчайшей музыкой отозвался он в ушах врагов, таившихся в тамошнем подполье. Победа белых, появление английского флота в устье Невы, окончательное поражение Советов — все это вдруг стало таким близким, таким возможным, почти уже свершившимся.

За последние дни, с момента прибытия в Петроград представителя СТО, Зиновьев и его присные притаились, притихли: они боялись неосторожным движением выдать себя. Грохот красногорской артиллерии открыл перед ними новые горизонты. Паника, паника! Как можно больше паники! — вот что стало самым важным для них в этот миг. И они бросились сеять панику.

«Все кончено! Опасность неотвратима! Гибель приближается! — всюду и везде кричали, шептали, намекали они. — Что такое Петроград, когда речь идет о революции?! Надо поставить крест на нем! Пора спасать все, что возможно; революционные кадры прежде всего!»

Зиновьев не был ребенком. Он ясно представлял себе, что произойдет через сутки после того, как Пален и Ветренко проскачут под Нарвскими воротами. Произойдет то же, что случилось в Париже на завтра после конца Коммуны, что случается всегда и всюду, где только побеждает контрреволюция. Но этой ценой он рассчитывал осуществить свои собственные планы, и цена не казалась ему несходной. Кровь тысяч и десятков тысяч питерских рабочих не пугала его: он твердо знал одно — его собственной крови при этом не прольется ни капли.

Смысл красногорского мятежа был очень ясен, а его планы разработаны заблаговременно и довольно тщательно.

В трудный для Красной Армии час, когда она не могла оказать неотложную помощь морякам Кронштадта, контрреволюционные силы решили пробить брешь в его обороне и открыть себе доступ к Питеру с моря. «На суше Советская страна имеет, как это ни печально, многочисленную и вполне боеспособную армию. Но ее флот, по счастью, фактически не существует. Не воспользоваться этим — грешно!»

Так думали и говорили враги, и в этом нет ничего удивительного. Но точно так же расценивали положение и многие военно-морские специалисты, официально служившие Советской России. Прискорбнее этого было трудно что-нибудь себе представить: воевать, будучи уверенным в поражении, немыслимо.

На первый взгляд положение и впрямь могло легко показаться безнадежным с того момента, как стальные колоссы Красной Горки, легко приподняв мопучие стволы, повернулись на 90 градусов против обычного направления и уставили хоботы на Кронштадт.

Все ясно понимали: да, армия не может уделить на борьбу с мятежными фортами сколько-нибудь значительных сил. Флот, конечно, у нас есть, и флот неплохой, что бы ни думали о нем противники. Но согласно стократно проверенным военно-морским теориям никакой флот не способен атаковать с моря крепость, стоящую на берегу. Он может делать такие попытки в единственном случае — при наличии абсолютного господства на море. Но теперь, после появления на Балтике серьезных английских морских сил, о таком господстве и в шутку говорить не приходится.

Итак, положение грозило стать катастрофическим. Оно и стало бы таким, если бы в Петрограде именно в этот миг не оказалось представителя Цека — товарища Сталина.

Ученик Ленина сумел с железной решимостью выполнить все, что ему поручил Цека партии сделать на Питерском фронте. Ломая все препятствия, осуществляя указания партии, выработанные еще весной на ее очередном съезде, стратег и военачальник в предельно трудной и сложной обстановке разработал план действий, приведший к победе.

Сталин задумал взять мятежный форт совместными действиями армии, флота и воздушных сил, наступая на него и с суши и с моря сразу. Операцию эту предстояло осуществить мгновенно, раньше, чем на помощь мятежникам сумеют прийти с суши генерал Родзянко, с моря — его королевского величества адмирал Коуэн.

Этого мало. Глубоко веря в силы и разум народа, в великую преданность рабочих Революции, коммунисты решили нанести по противнику не один удар, а два сразу: на фронте и в глубоком тылу. В тот же день, в тот же час, как войска пойдут в атаку там, на побережье залива, разгромить контрреволюционные гнезда в самом Петрограде.

Выполнить это, действуя обычным путем, было невозможно. И вот предлагается еще раз нечто, до тех пор неслыханное и небывалое: в роковую ночь наступления в городе будет произведен поголовный массовый обыск; он словно железным неводом охватит буржуазные кварталы.

Пройдут десятки, а может быть, и сотни лет; замечательно задуманная, с поразительной энергией осуществленная операция эта навсегда останется великолепным образцом боевой революционной гибкости нарождавшегося советского военного искусства.

Выдвинутое уполномоченным СТО решение было встречено в штыки глубокомысленными стратегами из военных и, особенно, военно-морских штабов. В недоумение, смешанное с возмущением, пришли не только скрытые враги. Ужаснулись и многие честные военспецы.

Все они еще со скамей кадетского корпуса воспитывались в духе слепого преклонения перед «лукавым Альбионом» — Англией, перед ее военно-морской наукой, перед выработанными ею стратегическими доктринами. Авторитет «владычицы морей», ее «лучших в мире», «несравненных», «великих» флотоводцев был неопровержимым в их робких глазах. Они знали наизусть каждое слово Нельсона и даже Битти. Они редко вспоминали Ушакова и Сенявина, Нахимова и Бутакова.

«Флот — против сухопутной крепости? — ужасались они. — Провал, верный провал! Вспомните Дарданеллы пятнадцатого года: какое фиаско! И ведь это английский флот действовал против жалких турецких крепостных сооружений! Да, да… Действовал при наличии «господства на море»… А тут… Нет, об этом можно говорить только курам на смех…»

Протестуя против планов, разработанных «лицом гражданским» — представителем Цека, эти офицерики забывали даже то, что учили когда-то. Английский флот в 1915 году не смог взять Дарданеллы, а корабли Федора Ушакова за сто семнадцать лет до этого овладели неприступными твердынями Корфу! «Русские хотят со своими кораблями приплыть на наши бастионы!» — веселился противник до начала штурма. «Русские — удивительные мастера морской стратегии и тактики!» — признавал он, когда Корфу пал. Корфу недалек от Дарданелл, но офицерики о нем не помнили.

Протестуя против планов Сталина, люди эти расписывались в своем командирском бессилии, в рутинерстве и косности. Шаблон был их богом. Западные неподвижные доктрины — идолом в его капище. Понять и учесть то новое, что открыла перед военной мыслью эпоха великих революционных сдвигов, было свыше их сил. И представитель партии не посчитался с их возражениями. Твердой рукой выполняя то, что она ему поручила, он отшвырнул с дороги маловеров и скептиков, чтобы итти к победе новым, революционным, партийным путем.

Этот путь привел к цели. Красная Горка не продержалась и трех суток. 16 июня форт пал. Ни Родзянко, ни даже Коуэн не подоспели ей на помощь: они были уверены, что «красные» не могут их опередить.

«Морские специалисты, — со спокойной иронией писал шестнадцатого числа в радостный день торжества Сталин Владимиру Ильичу, — утверждают, что взятие Красной Горки с моря опрокидывает морскую науку. Мне остается лишь оплакивать так называемую науку…»

Нам понятна теперь эта сдержанная насмешка над старческими колебаниями и сомнениями карликов обветшавшей военной мысли. Мы знаем приговор истории по поводу этих сомнений; слова «Красная Горка» для нас звучат напоминанием об утренних днях новой революционной стратегии.

Но ведь тогда, в те давно уже ставшие далеким прошлым дни, мало кто мог правильно оценить смысл и значение этих замечательных событий.

Проснулся Женя Федченко далеко за полночь. Канонада не умолкала. В комнате было полусветло. Напротив, у стенки, кто-то, не раздевшись, спал на таком же точно топчане, как и он сам. Пахло махоркой. За стеной разговаривали двое.

— Эх, досада какая! — сердито ворчал низкий, хрипловатый голос. — Надо же было карбюратору — чтоб ему! — отказать. Опоздал, говоришь? А? Что же — тут и совещались?

— Вот в этом самом помещении, — отвечал другой голос, более высокий и более спокойный. — И, сказать по правде, утопил он их, наших сверхученых специалистов…

— А! — обрадовался первый. — Я так и знал! Ну, ну… Как же это? Они-то, они-то что?

— Они — ясно что… Если их послушать, то, по правилам науки ихней, сделать решительно ничего нельзя… Сам пойми: флоту, чтобы нам помочь, надо прежде победить все флоты на море… Вот когда это случится, ну, тогда они — поглядят… И потом — где это видано, чтобы чистые морские руки за такое грязное сухопутное дело брались: форт на земле атаковать? Ничего, мол, из этого не получится… Не бывало такого со времен Ноева ковчега!

— Ну а он?

— Что ж, по-твоему? Скажет, сидите и ждите, пока Советская власть новый флот построит да всех на морях победит?.. А Родзянко — тоже ждать будет? Повести наступление на Горку прежде всего с моря — вот что он приказал. На судах пушки — какие? По 305 миллиметров, дядя! Сам подумай: один такой снаряд свалится — жуть берет… Подавят моментально! А наше армейское дело — полностью поддержку дать. Все, что есть — артиллерию, пехоту, бронесилы, аэропланы даже, — собрать и бросить! В тесном единении… Вот в чем секрет-то: в тесном единении!

— Правильно! Ну а они что?

— Они — известно что… Ничего нельзя! Наступать по всему фронту — нельзя! Вывести линкоры на внешний рейд или за Толбухин — нельзя! Обстрел форта с моря — противоречит морской науке… Он даже кулаком по столу стукнул в конце концов!

— Сталин?

— Эх, подходяще он говорил… ну, брат! «Я, — говорит, — молюсь на науку, и на военную науку в частности… Но то, что вы называете военной наукой, это уже не наука, а…» И пояснил им, что это такое. Простым, обыкновенным словом пояснил. Очень понятным!

Оба засмеялись.

— Ну, ну! — нетерпеливо проговорил опять первый. — Ну?

— Наступаем, друг дорогой! Наступаем! Сегодня с утра. Флот выходит в море, ведет прямую атаку оттуда. Мы — держим с ним теснейшую связь… Непрерывное взаимодействие! Э, да говорить нечего — возьмем…

— Гадить будут эти-то сволочи… — опасливо проговорил басистый. — Ну, ничего, последим, не провороним… Погоди, чей бронепоезд-то, ты сказал, наступать будет? Громова? Какой же это Громов? Это не наш ли не с «Кондратенки» ли? Ах, чтоб ему пусто было, карбюратору: опоздал, скажите, пожалуйста!

Высунув из-под ворсистой шинели голову, Женя лежал на спине, подняв короткий нос кверху. Брови его были нахмурены. Глаза смотрели с отчаянным мужеством в потолок. Внезапно они заблестели, наполнились слезами. Губы его против воли зашевелились.

— Папка!.. — пробормотал он чуть слышно. — Папка!..

Он не слышал уже, уставший до предела мальчуган, как те двое, что разговаривали за переборкой, вышли, чиркая спички, через тесные сенички на крыльцо. Здесь оба они остановились: могучего сложения рыжеватый военмор с тронутым оспой лицом и рукой на перевязи и высокий худощавый армейский командир в аккуратно подогнанной по фигуре шинели.

Ночь была теплая и неожиданно для этого времени года темная — небо все покрыто тучами. Правее, над Кронштадтом, бродил по небу бессонный луч прожектора. Левее, далеко над южным берегом залива, ширилось, то вырастая, то припадая к земле, тревожное, смутно багровое зарево. Иногда, как это всегда бывает по ночам на фронте, облака вдруг выступали со своим рельефом из-за какой-то далекой и беззвучной вспышки, безыменной зарницы артиллерийского боя. Кто это выстрелил, где? Затем все погружалось в невнятный сумрак ночи — белой, но задернутой завесой облачной тьмы.

— Горит Красная Горка, эх! А ведь — форт-то какой! — пробормотал, сходя с крыльца, моряк. — Притом же еще — браток мой один как раз в середу туда направился… Да, нет, ты не знаешь… Ну, прощевай, друг милый! Держите крепче береговые: за флотом остановки не будет, ежели так. Видно, пора начинать дело!

— Счастливо, Никеша! — проговорил армеец. — Послезавтра, коли все хорошо, увидимся. Морякам скажи: на нас рассчитывать можно! Ударим заодно!

Моряк скрылся в темноте. Командир, присев на перила, закурил. Утка крякнула в недалеких камышах «ковша». Что-то плескалось за забором, под берегом: должно быть, какая-то бессонная душа выбрала время для фронтовой постирушки… Странное дело: казалось бы после такого дня, после суток адской работы, после многочасового совещания должно было бы клонить ко сну, глаза должны были бы слипаться, руки падать плетьми… А ведь — нет! Откуда же эта непонятная бодрость? Откуда, в такой тревожный момент, эти уверенность и спокойствие на душе?

Командир задал себе вопрос и задумался. Потом особенная, очень серьезная, если так можно сказать, улыбка тронула его губы, — юношеские еще, свежие губы на взрослом озабоченном лице.

Да, понятно!

Это ощущение (он не был к нему готов) обожгло его, как искра от удара металла о кремень, от первой же реплики, брошенной сегодня Сталиным. Оно крепло и разгоралось все жарче по мере того, как тот говорил, возражал, отвечал на смятенные аргументы противников. Оно утвердилось окончательно к концу споров, к тому мгновению, когда предложенное Сталиным решение трудной задачи было принято совещанием и стало законом завтрашнего дня. Потому что решение это могло быть найдено действительно только сильной и смелой военной мыслью.

«Чего же требует от нас партия? — спрашивал теперь себя этот молодой воин, рядовой командир, один из великого множества ему подобных, пуская в белесоватый балтийский туман клубы горького махорочного дыма. — Что новое, незнакомое, свежее он предлагает, ее посланец?

Да, ясно! Во-первых, — немедленный переход в наступление и с суши и с моря. Ему возражали… эти: «Наступать нельзя; враг обойдет атакующего с флангов. Сначала надо эти фланги прикрыть, а где нужные для этого силы?»

Да как же он нас обойдет, если фланг прикрыт флотом? Это — ерунда, шаблон тактический, трусость…

«У мятежников пока что нет ни армии, ни территории, одна только наглость авантюристов… Наш долг использовать это счастливое «пока…»

Ведь это же так верно! И впрямь белые если сильны, то только оголтелой решительностью, наскоком. Этому мы должны противопоставить твердую волю. У нас есть право на это: у нас есть армия, молучий тыл, неиссякаемые резервы… Как можно, не будучи слепцом или негодяем, спорить со всем этим?

А второе? Второе — комбинированный удар. Суша, море, воздух: армия и флот; дружно, все вместе! Все сразу и все — в одну точку, все — на одну цель… Да, это — искусство, а то, чем мы занимались еще сегодня утром, это… Что? Телефон?»

Он вздрогнул и прислушался. Верно, за стенкой запищал зуммер полевого аппарата.

Легко соскочив с перил (движения его, как и очертания рта, были куда моложе сосредоточенного лица, как бы много пожившего человека), командир исчез за дверью дома. Ночь вокруг начинала заметно светлеть, потому что облачное покрывало там, за Петроградом, понемногу рассеивалось. В кустах сирени за домом свистнул было соловей. Однако он тотчас же испуганно замолк: над небольшим городком тяжко раскатился громоздкий грохот залпа. Наступило утро пятнадцатого июня. Кронштадт пробуждался, чтобы, по приказу Совета Обороны, нанести сокрушительный удар потерявшему чувство меры противнику, чтобы покарать изменников, чтобы сохранить Революции Петроград.

Около трех часов Григорий Николаевич Федченко, с вечера лежавший на полу в сводчатом темном каземате, кряхтя встал на ноги. Окно было заложено наглухо кусками рельсов: так всегда закладывают окна в фортовых казематах, в «бетонах», на время обстрела для защиты от осколков. В бледном мерцании света сквозь щели можно было различить на всем пространстве пола камеры скрюченные тела спящих кое-как людей, бледные, осунувшиеся лица, скорбно сжатые или, наоборот, испуганные, открытые во сне рты, темные круги под глазами. Это был уже не каземат боевого форта. Это была тюрьма.

Григорий Федченко прислушался. Бьют! Потом он пригляделся. Бронированные двери всех остальных казематов были закрыты. Только эта осталась незапертой: в центральном коридоре «бетона» тоже размещены были арестованные.

Григорий Николаевич постоял, вглядываясь. В коридоре было вовсе темно. Ему захотелось все же разыскать того серьезного, толкового красноармейца из гарнизона, с которым он познакомился на митинге по прибытии. Коммунар Борис… как его? Борис Дмитриев! Он должен был быть здесь. Федченко видел, как его вели в одной партии с ним.

«Эх, проспали, проворонили! Шляпы мы, а не большевики!» — с горечью, со злостью скрипнул он зубами и, шагая через лежащих, двинулся по темному коридору, наклоняясь, присматриваясь, стараясь узнать своих.

Дмитриева ему удалось найти в самом конце коридора. Чтобы не потревожить соседей, Григорий Николаевич осторожно примостился, лег рядом с ним. Дмитриев не спал.

— Что делать-то, Борис? — шепнул Федченко ему на ухо.

Несколько мгновений Борис Дмитриев не отвечал: он думал. Потом совсем на ухо Федченке:

— Все зависит, друг, от того, как пойдут дела. Продержатся мятежники на форту дня три-четыре — тогда пиши пропало, перестреляют, как собак. Начнут наши потихоньку форт брать — еще хуже. Неклюдов этот — трус, гадина. Он, конечно, бежит. А форт рванет вместе со всеми нами. Вот, если бы… Слушай, Федченко, ты ведь из Питера. Как там сейчас? Хватит у них пороха сразу нажать, без канители? Одним бы духом! Вот тогда мы бежали бы… А?

Теперь задумался уже Григорий Николаевич. Питер?.. Да ведь кто их знает… Канительщиков в Питере немало. Хватит и паникеров, и людей, готовых каждое затруднение считать концом всего. Он вспомнил почему-то того инженера, который недели три назад докладывал об угле в Смольном; вспомнил пенсне и бородку председателя секции… Эх, попали в переплет! Худо…

Но тут же его мысли приняли другое направление. Из создавшегося положения необходимо найти выход. Верный, простой…

— Да брось ты, чудак! — горячо, совсем иным тоном, сразу заговорил он. — Ты о чем думаешь, брат? Ты думаешь, там все, как раньше было? Нет, брат, ничего похожего: теперь там совсем не то! Обороной-то Москва теперь командует. Сталин — знаешь кем сюда направлен? Не знаешь? Ну так вот. Он не проканителится. Он нигде врагам передышки не даст. Увидишь — через три дня наши тут будут… А нам бы надо из лесу помочь по-партизански, чем можно… Понимаешь?

Борис Дмитриев пошевелился. Несколько секунд он молчал.

— Ну, спасибо тебе на слове, брат Федченко. Поддержал! А бежать, скажу тебе, надо вот как: в окна…

— В окна? — изумился Григорий. — А рельсы-то?

— Рельсы — за окно, по одной…

— Караул услышит!

Дмитриев не ответил, прислушался. Резкий грохот разрывов, звонкий лязг, скрежет то и дело врывался в щели. Толчки ответных выстрелов с форта приходили уже гораздо реже, чем вчера. Обстрел со стороны Кронштадта усиливался. Стрельба мятежников ослабевала.

— Вот что, браток, — сказал он немного спустя. — Ей-богу, ты меня вроде живым сделал. Ну, ладно, тогда слушай..

Он совсем приник к уху Федченки… Григорий Николаевич — небритый, землисто-бледный — сосредоточенно, хмуро кивал головой.

— Понятно! Ну, ладно… там видать будет. Покуда пойду к своим. Скажу кое-кому. Эх, брат, Дмитриев, проворонили мы все-таки это дело… И мы и вы… Разве это по-партийному? Проспали все! Ну, вперед — наука… если доведется нам, конечно, пожить…

Все так же осторожно он стал снова пробираться между людьми обратно в камеру и вдруг, взглянув, остановился, не веря себе. Около двери в крайний каземат давно уже полулежал, согнувшись во мраке вдвое, большой широкоплечий человек, матрос. Глаза его округлились, выкатились. Большая сильная рука схватила Григория Николаевича снизу за локоть.

— Дядя Гриша, ты?! — не то в ужасе, не то в радости шёпотом ахнул он.

У Григория затряслись колени.

— Павлуша… Павел!

Политрук с «Гавриила» Павел Лепечев, прибывший на Красную Горку с краснофлотским коммунистическим пополнением из Кронштадта, арестованный вместе с другими, прижал ладонь к груди. У него тоже перехватило дыхание.

Дверь командного пункта открылась. Неклюдов, опухший, обрюзгший за эти два дня, с воспаленными от пьянства и тревоги глазами, жадно втянул в себя струю прохладного морского воздуха…

— Слушай-ка ты… как тебя… Урбан! Что ты тут толчешься без дела, ей-богу? Хочешь, чтобы нас всех в конце концов… Иди сейчас же делай, что я тебе приказал!

Маленький, со сморщенным лицом бритый человек в гимнастерке, несколько дней назад возглавлявший партийный коллектив форта Степан Урбан испуганно заглянул в глаза главарю мятежников.

— Я все делаю, я работаю, господин командующий!

— Ну, иди, иди, тебе говорят… Шут!

Урбан мгновенно скрылся. Неклюдов, пошатываясь, прошел вместе с другими туда, откуда между казематами было видно море, уже порозовевшее на рассвете. Далеко маячил берег Финляндии, маленькие островки и группы камней в заливе. Здесь, между двумя серыми бетонными стенками, командир встал, прислонясь спиной к одной из них.

Наверху, на платформе каземата, люди суетливо забегали: «За-алп!»

Орудие выстрелило. Снаряд, воя и рыча, пошел все выше и выше вверх, в светлоголубое небо, туда, к Кронштадту.

Сухопарый офицер в погонах, в странной нерусской форме подпер щеку языком.

— Приятно! — сказал он с легким и неуловимым акцентом. — Красиво. Хорошо бьет. Не правда ли, господин Облонский?

— Это твой дивизион огонь ведет, Лощинин? — поморщившись, спросил Неклюдов.

Второй из его спутников кивнул головой.

— Вот видите, господин ротмистр, — нервно заговорил тогда Неклюдов, обращаясь к офицеру, — видите, я сделал все, что мог. Красная Горка наша! Но смешно думать, что Красная Горка может воевать с Россией. Две тысячи человек? Ах, я не ребенок, барон; я знаю цену этим двум тысячам… Я предпочел бы командовать двумя тысячами ослов или быков. Я был бы более уверен… Я радирую Родзянке в Нарву, в Ямбург… Молчание. Что это? Ваш полк — первая ласточка, господин Кнорринг, но этого же мало! У меня же не окопчик в поле; у меня — форт…

Барон Кнорринг поиграл сначала языком во рту, потом аксельбантами на груди.

— Я буду засвидетельствовать это все, — спокойно сказал он. — Но вы сами виноваты, господин командующий. Вам было предписано дожидаться подхода нашей армии. Вы поторопились… Хотя это — усердно!

Неклюдов подпрыгнул.

— Я поторопился? — взвизгнул он. — Я? Мне шлют каждый день новых коммунистов, а я — поторопился? У меня десятки агентов Чека на плечах, а я, по-вашему, поторопился? Хорошо, хорошо! Я имел честь вручить белой армии неоценимый подарок. Если она не удержит его — вина не моя. Еще день, еще два… Я взорву все это со всей начинкой и уйду на Коваши. Я…

Внезапно лицо его изменилось. Он резко схватил барона за руку.

— Ближе к бетону! Прижмитесь! — крикнул он.

Сразу четыре остроугольных рваных удара грянули тут же, совсем рядом, на форту. Зазвенел какой-то колокол. Послышались свистки. Донеслись отдаленные крики.

— За четвертым складом один! — крикнули сверху от орудий. — Два на дороге. Один за форт ушел…

Барон Кнорринг поднял голову, посмотрел на Неклюдова.

— О! Вот это неприятно, — произнес он, поправляя пенсне. — Но — красиво бьют! Во всяком случае, господин комендант, скажем так. Первый ингерманландский полк, в котором я имею честь числиться, уже занял позиции за Лебяжьим. Это — не русский полк, он будет крепко держать. Я нахожусь при вас для связи. Будем понадеяться на лучшее, но, если бог пошлет нам худшее — что ж, тогда… тогда… тогда — просто, как вы сказали, взорвем форт с его красной начинкой. Что?.. Ведь так, господин… господин… Ага… Неклюдов! Я помню: что-то такое литературное.

Ветер, до сих пор дувший с моря, вдруг переменился. Почти тотчас же весь форт окутался удушливым дымом, гарью, торфяной и древесной. В казематах люди закашляли; поднялась тоскливая, предсмертная ругань.

Павел Лепечев приблизил свое широкое, пересеченное от виска к переносице шрамом лицо к лицу Григория Федченки.

— Эх, дядя Гриша! — сказал он, — вот бы сейчас побежать — такого дымка побольше, да погуще, вот и вышло бы дело! А наши в казематы стрелять, я уверен, не будут. Будь спокоен. Если только случайно попадут. Это этим сукиным детям ничего народного не жаль. Наши — понимают. Разве можно зря такие орудия губить?

Женька усердно обдумывал, как ему уйти из-под бдительной охраны штабных на утро следующего дня, чтобы пробраться ближе к форту. Но сделать это ему не удалось. К нему приставили специального «дядьку», старика ламповщика Подмостко, с лысой головой и опущенными вниз запорожскими усами. За ним следили. А самое главное — у него отобрали его велосипед. Женька хныкал, ныл, попробовал даже дерзить — ничего не помогало.

Старый ламповщик оказался до невозможности разговорчивым человеком. Вытащив на улицу перед сараюшком свое немудреное хозяйство, он, ноги калачиком, сидел на траве, заправляя разнокалиберные лампы, и непрерывно читал Женьке мораль.

— Интересует меня, между прочим, такой вопрос, — говорил он, обрезая большими ножницами фитили, — такой, душа ты моя, вопросец (держи-ка, хлопчик, горелку!). Вот ты, допускаю, мальчишка лет тринадцати. Что же, у тебя головы на плечах нет? Отвинчена, как тая горелка? Ну, куда ты наметил свой путь? Куда лезешь? В самую гущу исторических событий! Да разве туда таких пущают? Каши мало ел! Каши… Возьмем так: батя твой обретается, к примеру, на форту. И на том же форту — мятеж. Может, твой батя оттуда смылся… А может — и нет. Это все в тумане неизвестности. Ну уж во всяком случае не тебе ему придется помогать. (Что морщишься? Керосинового духа не любишь? Сделай милость, нюхай сирень. Под кустом сидишь!) А я, друг мой милый, на шести войнах воевал, в Африке был… но таких дурошлепов, как ты, кроме только самого себя, нигде не видывал. И вот что я тебе честно скажу, честно, по душам! Уж очень ты парень-то хороший… (Да чего хныкать-то? Жив будет твой тятька. Без тебя его вызволят.) Да-а… Да-а… Ты не только мне нравишься. Уж такая у тебя морда, плюс к тому велосипед, плюс родитель в непромокаемом положении… Хорошо!.. Так я тебе говорю по-честному, как самому себе: слухай ветерана разнообразных войн Григория Подмостко. Сиди смирно! В пятницу, ужо, поеду в Питер за фитилями и тебя заберу. Велено доставить, и доставлю, как миленького! Мать-то, небось, очи выплакала по тебе, срамник! Мало ей большего сына, мало отца, так вон что меньшой наделал!

Солнце пекло, вонь керосина мешалась с кружащим голову благоуханием белой и лиловой сирени; жужжали пчелы, еще надоедней их жужжал неутомимый Подмостко. И мало-помалу Женька устал, отчаялся, сдался. Ничего не попишешь! Придется смириться.

Он принялся бродить по штабу, стараясь помочь всем и каждому: то держал мыло купающимся в «ковше» красноармейцам, то разжигал костер, то вешал лампы в аппаратной.

В то же время он непрерывно думал — о папке, о брате Васе: ведь, по его убеждению, Вася был тут же рядом, в Рамбове. Может — не узнали бы штабные! — и мамка тут? Может, сбегать, поискать…

Но даже в этом он очень ошибался.

Евдокия Дмитриевна уже несколько дней назад, успокоенная за сына, радостная, умиротворенная, отбыла обратно в Питер. Она ехала с особым волнением, с особым чувством, с гордостью: Васютик оставался в школе, как-никак вдали от прямой опасности, а в вагон с ней вместе села такая тихая, такая приветливая и чистенькая девушка, Марусенька, «его барышня», боевая избранница ее сына. И так она сразу ей понравилась, эта длиннокосая Маруся!

Значит — матери в Ораниенбауме давно не было. Не было в нем и самого Васи.

Вася не попал в первый курсантский отряд, сформированный дней через пять после его зачисления в школу и давно уже отправившийся в Ропщу. Но как раз среди ночи — с 14 на 15 июня, когда Женька то спал, как убитый, то просыпался в слезах на даче Макарова, сразу же после того заседания в штабе бригады, которому суждено было стать историческим, по частям Ораниенбаумского гарнизона был объявлен набор охотников, добровольцев-разведчиков, чтобы с утра итти в авангарде наступающих на форт частей из созданной приказом Сталина Береговой группы.

Васин порыв, с одной стороны, и аттестация, выданная комбатом Абраменкой, которая пришла вслед за ним в школу, сделали свое дело. Курсант Федченко был передан школой в команду разведчиков. Рано утром, пока Женька еще спал, поеживаясь под чьей-то тонкой шинелькой, Вася выбыл к Ижорам и далее, в направлении на Лебяжье. Теперь он был уже далеко от Женьки: как один из бойцов первого взвода команды разведчиков, он производил поиски по лесу возле самой деревни Борки.

Деревня эта лежит в полукилометре от берега моря, за полосой строевого сосняка, за узкой лентой шоссе, полотном Ижорской железнодорожной ветки и, наконец, за широкой лесной и болотистой опушкой, обращенной на юг, к ее полям.

Деревня невелика. Ее домики и избенки лепятся вдоль края невысокого, но длинного нагорья, обрывающегося на север крутым скатом. Это — та же самая Копорская гряда протянула сюда один из своих восточных отрогов.

Команду разведчиков завезли на подводах чуть дальше Большой Ижоры. Здесь, в придорожном редком лесу, пришлось спешиться. Дальше пути пока еще не было.

Взводный, задержавшийся в Ижорах, прискакал на последней подводе и привез задание: «Противник занимает хорошо укрепленные позиции на склоне холма у деревни Борки. Необходимо выяснить его силы и определить самое выгодное направление удара».

От большого серого камня, лежащего при дороге, там, где она описывает широкую дугу, обращенную выпуклостью к морю, разведчики, рассыпавшись по лесу, двинулись вперед.

Вася попал в полосу леса около самого шоссе.

Осторожно он начал пробираться к западу, не теряя прямой связи с обоими своими соседями. Сквозь редкий лес в начале пути ему было видно многое. Справа, на серо-голубом море, совсем недалеко от берега дымили два низких судна, очевидно миноносцы. То и дело то над ближним, то над дальним поднимался белый хлопок дыма, докатывался выстрел и через несколько десятков секунд из-за леса ударял разрыв: очевидно, суда уже начали артиллерийскую подготовку атаки. Слева на железной дороге слышалось сопение паровоза: незримый бронепоезд вскрикивал порою сиреной, хрипло, грозно и заунывно; подходил, чтобы выдвинуться на позицию.

На шоссе было людно. Матросские отряды, составив винтовки в козлы, остановились передохнуть перед боем. Продвигались все новые и новые роты с востока. Тарахтели колеса артиллерии. Обозные лошади, приткнувшись к кустам, ели заботливо нарванную для них траву. Пехота, артиллерия, флот — все это нависло над врагом, сжалось перед решительным совместным ударом. А справа И слева вдали строчили пулеметы. Чьи?

Пройдя около полукилометра по лесу, Вася Федченко наткнулся на поперечную дорожку. Если тут же рядом на полотне есть казарма — дальше итти не надо.

Казарма нашлась: путевая казарма № 19. Вася стал подаваться влево.

Теперь с каждым шагом он ступал все осторожнее и тише. Голоса, шум сзади смолкли. Только снаряды миноносцев все еще проносились, воя, над головой да их разрывы стали слышны ближе и яснее. Зато какой-то новый гул обозначился впереди. Там тоже кто-то кричал, что-то звенело, скрипели колеса, но это было уже на той стороне, у противника. Интересно!

Васино сердце начало биться чаще: близко! Сквозь стволы сосен, как только он перебрался через рельсы у Ижор, стало брезжить небо, засветилось широкое открытое пространство. «Эх, выглянуть бы туда!»

Внезапно правее, западнее себя самого, он заметил группу высоких сосен. Одно дерево, густое и могучее, казалось особенно рослым, уходило вверх выше других. Окруженное мелким пустым подлеском, оно, как сторожевая башня, поднималось над окружающими вершинами. «Вот, если б туда залезть!..»

Совсем тихо, почти ползком он скользнул по низкому брусничнику в эту рощу. Сосновая кора смолила руки, закинутая за спину винтовка мешала двигаться. Лезть надо было, не показываясь на открытой стороне ствола. Но все-таки он достиг цели благополучно и, добравшись до верхних, раскачиваемых ветром сучьев, устроившись попрочнее в пустой хвое, не удержался — свистнул радостно: деревня Борки была перед ним как на ладони.

Она лежала на своем холме в какой-нибудь сотне метров от опушки леса и края просеки. Большая суета была заметна на ее улицах; виднелись нерусские — синие и зеленоватые — шинели; они вливались в деревню с запада, растекались по ней и выходили на край плато, здесь совсем низкого, пологого.

«Вот оно как! — удивился ясности этой картины Вася. — Вон их откуда брать нужно!»

В самом деле, отсюда, с высоты, можно было видеть без труда: окопы (довольно хорошие окопы, где по грудь, где по шею человеку) огибали северо-восточный угол деревенской усадьбы. Дальше их зигзаги отрывались от края возвышенности и уходили под прямым углом к ней, прямо на юг, в поле. Тут повсюду темнели пулеметные гнезда, тесные группы солдат… За одной кроной Васе почудилось даже легкое орудие или миномет. Эту линию, конечно, было бы трудно атаковать.

Зато там, на противоположном, северо-западном краю деревни, по дороге из Лебяжьего, была полная пустота и тишина. Ни окопов, ни людей не было заметно. Повидимому, вся оборона была рассчитана на атаку с востока от Ораниенбаума и от Ижоры, прямо от шоссе. Значит, если бы ударить отсюда, через проселок, с заходом вокруг железнодорожной казармы…

Торопясь и волнуясь, Вася вытащил из кармана старенькую записную книжку и кое-как набросал на ее листке все, что видел. Он хотел кинуть еще взгляд кругом, но в это время примолкшая было артиллерийская стрельба с моря вдруг началась снова. Один снаряд ударил прямо в сарай, в восточной части деревни. Сарай загорелся. Несколько шрапнельных облачков поплыли над огородами, и Вася видел, как бросились от этого места врассыпную белые: очевидно, это бронепоезд открыл огонь.

Как можно быстрее юноша спустился со своей зеленой вышки. «До Ижор — километра два. Если бежать бегом — минут десять хода. Успею?»

Он снова пересек проселок, миновал край просеки, перебрался через ветку (серая глыба бронепоезда намечалась за закруглением).

Вот и шоссе! Вот и наши в кустах. Теперь…

Вдруг он остановился.

За шоссе, между ним и берегом, совсем недалеко от перекрестка, виднелась группа военных. Три штабные машины стояли над самой дорогой, на обочине. Чуть подальше темнели два броневых автомобиля. От ствола к стволу по соснам тянулся провод полевого телефона. Телефонист, сидя на корточках в маленьком окопчике, кричал что-то в трубку, а за ним, наполовину скрытые песчаным холмиком, рассматривали разостланную прямо на земле карту трое людей.

На правом, невысоком и коренастом, была коричневая кожаная куртка: комбриг. Самый левый был седоват, внимательно водил пальцем по карте. Средний, одетый в длинную, кавалерийского покроя шинель, снял с темноволосой головы твердую, неизмятую фуражку. Держа в другой руке трубку, он, слегка хмурясь, пристально глядел вперед, туда, в сторону просеки, слушал, что ему говорил комбриг, и от времени до времени утвердительно покачивал головой. «Что это? — удивленно подумал Вася еще издали. — Неужели штаб? На самой позиции? Видно, я уже как-то сквозь цепи прошел. Здорово!»

Его заметили там, возле автомобилей. Один из командиров поднялся навстречу.

— Эй, друг, откуда? — крикнул он. — Что идешь, как дома? Слышишь — пульки посвистывают? Разведчик? Давай, давай сюда! Это важно! Товарищи, разведчик возвращается. Ну-ка, ну-ка… как там? Э, да вон и еще двое являются. Отлично!

Несколько минут спустя Васин чертежик был рассмотрен, изучен, сличен с картой. Он и действительно добрался до штаба, потому что штаб на этот раз выдвинулся к самой линии огня.

— Так, так… — говорили окружившие его командиры, — выходит, отсюда у них оборона слабее? Это важно! Ну ты — молодец, товарищ Федченко; хорошо бы, если все такие брульоны[29] умели составлять… Слушай, Чукмасов, доложи-ка комбригу… Повидимому, придется вот так, левым плечом заходить по лесу.

Минуту спустя телефонист яростно завертел ручку аппарата; на песчаную горку на самом берегу бегом побежали два моряка. Вытащив флажки, они торопливо за-сигналили миноносцам. Артиллерийский огонь, сразу окрепнув, наполнил воздух сплошным гулом. Слева застрекотало несколько пулеметов, сухим горохом побежала винтовочная стрельба. «Ну, вот… балтийцы пошли в атаку!» — сказал кто-то.

Но Васе было уже не до того, чтобы приглядываться к бою. Вася и остальные разведчики, вернувшиеся из поиска, спешно размещались в одной из штабных машин. Броневые автомобили уходили вперед по шоссе, и машине этой было дано задание: доставив под их прикрытием разведку как можно дальше вперед, выбросить ее по направлению к Красной Горке.

Во второй половине дня эти броневики, не встречая сопротивления, дошли по шоссе до Лебяжьего. Тут, на речке, оказался взорванным мост. У переправы стояли еще подводы со снаряжением, брошенные белыми, но противника видеть не пришлось.

Тогда, сойдя с машины, разведчики двинулись к деревне Красная Горка и к форту: до них оставалось всего ничего. Они рассыпались по местности, а сзади за ними еще грохотала, догромыхивала канонада боя у Борков.

Не выдержав натиска Береговой группы, противник, отстреливаясь, уходил из этой деревни, в обход Красной Горки, на речку Коваши.

На форту же пятнадцатого числа происходило вот что.

Тяжелый артиллерийский огонь с судов, находившихся в море, становился все сильнее и сильнее. Огромные снаряды «Петропавловска» и «Андрея Первозванного» ложились все чаще и чаще на крепостной территории. Над фортом стлался тяжелый дым, трещало пламя, стоял непрерывный оглушительный грохот и звон. Визжали осколки, кричали панически суетящиеся люди.

Солдаты из гарнизона форта (их было несколько тысяч в момент мятежа), запуганные и обманутые Неклюдовым, с каждой минутой все яснее чувствовали, что дело плохо. То подобие дисциплины, которое как будто удалось завести день или два назад, рассыпалось. Сторожевое охранение форта растаяло. Оставшиеся ходили мрачные; встречаясь со своими командирами, они или отворачивались или так взглядывали исподлобья, что…

Среди дня Неклюдов созвал у себя в убежище экстренное совещание штаба.

Электрические лампочки еле горели. Командир дивизиона Лощинин, грязный, злой, весь в пороховой копоти, пришел под снарядами прямо с батареи: она, нехотя, каждый раз по принуждению, отвечала еще на корабельный огонь. Проходя мимо командирского дома, он скривился, плюнул; рыжебородый огромный мужик, заплаканная перетрусившая прислуга и донельзя перепуганная жена Неклюдова, тоже вся в слезах, выносили из дома всякий скарб, грузили его на телегу, увязывали… Горло капитана сжала спазма, дыхание перехватило сухое, злое рыдание. «Вот тебе и Петербург! Вот тебе и будущее..» Правой рукой он машинально, как все эти дни, ощупал маленькую кобуру браунинга: навстречу ему торопливо шли два «нижних чина». Кто скажет, что у них на душе?

Совещание оказалось очень кратким. Не было даже обычных перекоров, ругани, шума. Было только всеобщее презрение, гадливость каждого ко всем и всех к каждому. Злоба людей, которые с удовольствием перегрызли бы друг другу горло, если бы это не повело к их общей немедленной гибели.

— Ну что же мы? Долго будем так посидеть? — спросил прежде всего, ни на кого не глядя, рассматривая свои ногти, Кнорринг. — Разрешите доложить: мой полк сражался мужественно, но не был поддержан вами. Он прошел, отступая, данный район. Я не вижу, чем могу быть вам полезен… в дальнейшем…

Неклюдов, не отрывая головы от рук, поднял на него тупой, тоскливый взгляд.

— Не хочу пререкаться с вами, барон! — сипло сказал он. — Я не верил никогда в ваши феодальные армии и умно делал… Но я впутался в эту грязную ловушку, как дурак…

— Кто же вас впутал в нее? — пожал плечами Кнорринг.

Неклюдов с отвращением махнул рукой:

— А, да не все ли равно… Мне теперь плевать на все… Простите, я скажу откровенно: я больше ни за что не отвечаю. Может быть, там уже сговариваются о том, чтобы нас всех арестовать… — Голос его дрогнул.

Кнорринг поднял голову и презрительно посмотрел на командира.

— Я буду давать малый конвой, — процедил он, — спасать ваши шкурки. Отступать на Коваши. Арестованных… налево. Форт — рвать к чёртовой матушке… Так?

Лощинин, стоявший у бетонной притолоки двери, вздрогнул, точно его ударили. Он, поводимому, до сих пор все еще ничего не соображал.

— Что-о?! Форт? Взорвать? — в тяжелом недоумении выговорил он, вдруг взявшись за горло. — Взорвать Красную Горку!? Кронштадтский форт!? Господа, я вас не понимаю…

Лицо Неклюдова перекосилось.

— Э! Чего ты там еще не понимаешь, Лощинин? — визгливо закричал он. — Что ж, по-твоему, оставлять все красным? Чтобы они завтра же начали бить нам вслед? Чтобы они потом… чтобы эта сволочь… Спасибо тебе!

Лощинин позеленел.

— Господа, — перебил он командира, пока еще очень тихо, — я — старый офицер. Я готов своими руками, кровью мстить за все поруганное. За честь Российской империи. За убийство царя… Но, господа, помилуйте, одумайтесь! О чем вы?.. Своими руками взрывать русские твердыни? Когда кругом всякая шантрапа только и ждет, чтобы броситься на нас. Ведь финны сидят за заливом! В мае они стреляли по нас? Да, я взорвал Ино, но ведь они еще не покорены… Я не дам, не позволю рвать форт, пока мы их не сотрем в порошок!.. Что же это выходит, господа? Что же мы — сдаемся на их милость? Бежим? Чухнам открываем двери к Петербургу? Врагам империи?

Барон Кнорринг тихонько свистнул. Он пристально, с вопросом поглядел на Неклюдова, потом перевел холодные глаза на Лощинина.

— Это вы рвали Ино? Приятно слышать… Хорошая работа… — он не договорил, остановился. Из-за дверей сквозь стены, все больше нарастая, доносился рев, грохот, визг… Во все щели полз удушливый дым. Пахло то тлеющим мхом, листом, то острым химическим запахом взрыва. Земля дрожала.

Неклюдов вскочил, глаза его забегали.

— Э, ко всем дьяволам! — закричал он, ударяя своей фуражкой об стол. — Досовещаемся до могилы… Не слышите, что ли, господа? Нельзя терять ни минуты!

Барон Кнорринг встал тоже.

— Да, пора, пора… — пробормотал он.

Дверь открылась. Снаружи ворвался сущий ад — дым, пыль, вспышки огня; ничего не видно… Лощинин, точно лунатик, вышел последним, держа руку на кобуре. Вероятно, впервые в жизни в его голове, в этой средней офицерской голове, возникло вдруг какое-то странное сомнение, зашевелилась мысль, совершенно самостоятельная, не предписанная ни боевым уставом, ни прямым приказом командования. Глаза его смотрели неизвестно куда. Поперек грязного лба легла резкая складка.

— Не понимаю… — как в бреду бормотал он, пожимая плечами, разводя руки. — Ничего не могу понять! Взорвать? Красную Горку? Господи, что же это?

В это время в бетонных казематах, где содержались арестованные коммунисты, началось волнение.

Дмитриев, старожил форта, красноармеец, предательски арестованный негодяем Урбаном, снова подошел к Федченке.

— Время идет, браток… Больше ждать нечего! Надо разбирать рельсы. Бежать…

В коридоре послышались голоса, брань. Конвойные, присланные неклюдовским штабом, начали отсчитывать заключенных, чтобы уводить их куда-то. Снаружи грохот разрывов достиг крайнего напряжения.

Секунду или две люди колебались. Потом сам Дмитриев и Павел Лепечев разом схватили первый отрезок рельса, осторожно приподняли его в бетонных пазах, повернули… В каземат хлынул свет, грохот, дым.

— Стой, стой! — пробормотал Дмитриев. — Стой, не кидай, дождись разрыва.

Ждать долго не пришлось. «Бумм!» — звякнул очередной певучий хлопок и «Дзинь!» — выброшенный рельс негромко упал на землю у стенки. «Бумм!», «Дзинь!», «Блямм!», «Дзинь!»

Всех стальных брусков было не больше восьми или десяти.

Один морячок, почти мальчик, незаметно протискался к самому окну. Едва последний рельс был снят, он, слабо ахнув, стремительно выкинулся наружу. Ноги его коснулись земли, он рванулся было бежать, но в тот же миг сверху грянул винтовочный выстрел. Кто-то крикнул:

— Стой! Куда?

Юноша, растерявшись, прижался спиной к бетону под окном, замер неподвижно. Борис Дмитриев крепко выругался:

— Эх! — и прыгнул в окно сам. Всклокоченный, страшный, грязный, он бросился к наружной двери каземата.

— Братцы! Братцы! — хрипло, отчаянно закричал он. — Братцы! Ток пустили! Форт взрывается! Спасайся!

— Взрывают? Взрывают форт! Ребята, беги! — сейчас же раздались ответные испуганные голоса. Караул, стоявший у входов, мгновенно прянул в разные стороны: на форту, в крепости, не было слова страшнее, чем «взрыв».

Бросились врассыпную и солдаты в ближайших окопах. Дверь каземата распахнулась. И из нее, и из окна, парами, по три, по нескольку сразу посыпались арестованные. Перед ними была дорога, пересеченная проволочными заграждениями, была развороченная снарядами площадь форта, были бегущие издали наперерез фигуры с винтовками, а там, вдали, за горящими постройками — лес, свобода!

Григорий Федченко выбрался из окна пятым или шестым, рука об руку с шурином, с Павлом Лепечевым. Павел был гораздо моложе и крепче.

— Беги, беги, не жди меня! — бормотал Федченко.

— Дядя Гриша! Дядя Гриша! Поднажми! — умолял Павел.

Они бросились к проволоке вместе. Но расположение заграждений было таково, что минуту спустя им волей-неволей пришлось разлучиться на несколько сажен. Павел подался вправо. Старый Федченко, возрастом своим вынужденный более осторожно выбирать дорогу, против воли взял левее. Он уже не слышал, как сзади по бегущим стегнула пулеметная очередь, как из-за здания офицерского собрания наперерез Павлу и другим вырвалась цепь «ингерманландцев», как бегущих смяли, сбили с ног, схватили. Тяжело дыша, он бежал прямо вперед мимо каких-то сосен.

Внезапно страшный удар обрушился на него с правой стороны. Вспыхнуло ослепительное желтое пламя, в бок толкнуло горячим воздухом. Григорий Федченко последним усилием метнулся влево и, чувствуя, что все кончено, полетел сквозь сосновые колкие ветки куда-то в черную глубь…

Полчаса спустя Неклюдов эвакуировал форт, через его юго-западные ворота по дороге на Коваши. Окруженные густой цепью «ингерманландцев», понуро шли арестованные. Избитые, пойманные во время побега, коммунисты еле двигались со связанными за спиной руками. Павел Лепечев все еще вздрагивал от ярости и бессильного, злобного отчаяния. Левый глаз его страшно запух, щеки и рот были разодраны в кровь…

Около ворот их задержали. Мимо них, обгоняя, протрусила груженная домашним скарбом телега (граммофонная блестящая труба торчала в небо; огромный рыжий бородач правил лошадью; женщина в платке, кое-как держась за веревки, сидела на вещах), потом проехал когда-то бывший щегольским командирский экипаж.

В глубине, откинувшись под закрытый кожаный верх, полулежал бледный Неклюдов. Рядом жена его прижимала к губам белый носовой платок. Маленький человек с морщинистым паскудным личиком бежал рядом с подножкой, заглядывал под верх, визгливо кричал что-то.

— Иуда! Сволочь! Предатель! — зарычали вслед ему пленные. Испуганно оглянувшись, он вскочил сзади на рессоры пролетки и поехал на запятках, как мальчишка, прицепившийся к извозчику. Это был бывший меньшевик, предатель Степан Урбан.

Неклюдов на минуту высунулся из своего тарантаса. Он искал глазами кого-то в толпе.

— Минеры! — сердито, истерически крикнул он. — Чего стоите, сукины дети? Чтобы нас перебили, как зайцев, на дороге? Сейчас же включить ток! Взорвать все к чёртовой матери!

Два матроса, отделившись от сгрудившейся на перекрестке толпы, переглянулись и быстрым шагом пошли обратно за форт. Экипаж проехал. Минуту спустя и весь печальный, позорный кортеж тронулся…

Оба минера торопливо, шарахаясь от все еще рвущихся снарядов, пробежали по знакомой дороге к минному посту, откуда надо было производить замыкание тока. Пост был забетонирован — иначе взрывающий неизбежно погиб бы сам. Один из них, подходя, достал из сумки небольшой блестящий ключ.

Вдруг оба остановились. Перед постом на каком-то обломке, не глядя на них, сидел человек в капитанских погонах. Он держал в руке браунинг. На земле возле него валялась винтовка. Минеры увидели худое лицо, колючий бобрик, страшные, полусумасшедшие глаза.

— Смотри! Капитан! — испуганно сказал один из них.

Капитан Лощинин медленно поднял голову, двинул рукой с револьвером. Не говоря ни слова, он в упор посмотрел на них. Им вдруг стало жутко. Капитан Лощинин улыбался насильственной, вымученной кривой усмешкой.

— Ваше благородие… — начал было один из двух.

— Убирайтесь к дьяволу! — медленно, с трудом, сквозь зубы выговорил офицер, шевеля губами так, точно каждое их движение причиняло ему острую боль. — Убирайтесь отсюда ко всем дьяволам, пока я вас…

Он поднял браунинг.

— Христопродавцы! Русские люди! Чухнам продались? Красную Горку взрывать хотите? Попробуйте! Кто позволил? По чьему приказу?

— Ваше благородие… Господин комендант велел…

— Господин комендант? Господин прохвост? Господин Иуда? Я теперь тут комендант! Я тут гарнизон. Я да покойники… Хотите зачислиться? А?

Он запнулся, точно икнул, и вдруг, вскакивая на ноги, заорал высоким срывающимся голосом:

— Застрелю каждого подлеца, который…

Рука его затряслась. Браунинг крякнул, выстрелил куда попало — раз, другой, третий.

Когда он опомнился, минеров уже не было. Не было и вообще никого. Он удивленно оглянулся, прислушался. Огонь со стороны красных вдруг почти прекратился. Грохот умолк. Только над пустыми, безмолвными батареями, над серым бетоном казематов, над огромной каменной глыбой, оторванной от них взрывом еще в 1918 году, звеня, продолжали лопаться шрапнели.

Капитан Лощинин сунул браунинг в карман. Несколько минут он постоял на месте, закрыв глаза рукой. Губы его дрожали. Потом медленно, не спеша, опустив голову, он пошел к батареям.

Пошатываясь, он взобрался по внешней лесенке на открытую площадку. Огромные орудия молча высились над ним, спокойные, блестящие никелем и медью механизмов. Шрапнель рвалась все время: одно ее белое облачко, расплываясь, сменялось другим. Солнце светило ярко, спокойно, безжалостно. Внизу лежало голубовато-серое море. Правее виднелся Кронштадт. Левее — на водной глади капитан Лощинин заметил «Петропавловск», «Андрея», крейсер «Олег», два или три миноносца. Огонь с них не прекращался.

Но капитан Лощинин не боялся этого огня. Он медленно брел между своими пушками, прислушиваясь, как звякают по ним, как горохом стучат по бетону падающие пули. Он теперь уже ничего не боялся и ничего не стыдился. Он был один. Его плечи дергались. Он плакал. Он ничего не понимал…

В 13 часов 20 минут «Петропавловск» прекратил стрельбу по Красной Горке: форт больше не отвечал.

В 14 часов 10 минут капитан Лощинин, напрасно ожидавший на батарейной площадке очередных разрывов шрапнели, тяжело, судорожно вздохнул.

— Нет, — с отчаянием проговорил он про себя. — Нет! Ничто не берет. Кончено! Ну что же, Лощинин? Значит… Нет таким, как ты, жизни! Пусть другие живут!

Он вынул из кармана браунинг, маленькую, красивую блестящую вещичку, посмотрел на него, посмотрел кругом себя, на форт, на море, широко, размашисто перекрестился и вдруг быстро, решительно, почти бегом, пошел к краю площадки за орудие.

Минуту спустя оттуда донесся короткий слабый хлопок, легкий треск.

Чайка, летевшая к берегу с моря, испуганно взмыла над платформой в воздух. Трепеща длинными крыльями, она на секунду или две замерла на месте, потом скользнула вбок.

Полная тишина воцарилась на форту Красная Горка.

Вася сделал шаг-другой назад и, дождавшись, когда между стволами мелькнула гимнастерка Карякина, легонько свистнул. Карякин, навострив уши, двинулся к нему. Вася без слов показал на надпись: «Стой! Предъяви пропуск!»

Они огляделись. Направо виднелся небольшой дом и сторожевая будка на краю дороги, рядом с ним. Будка была пуста. Стекла в окнах домика полопались. Десять или пятнадцать сажен дороги исковеркала страшная сила взрыва: валялись глыбы земли, куски дерна, камни. Чуть дальше темнели одна возле другой три глубокие ямы: ближняя — огромная, дальние поменьше. И — ни души, ни звука.

Вася вопросительно глянул на Карякина. Где же форт? Тишина казалась подозрительной, неблагополучной. Им стало чуть-чуть не по себе: что-то словно смотрело на них из-за нарядных сосен, с рыжими свечками молодых побегов. Что именно?

В следующий миг они вздохнули с облегчением. Вот в чем фокус: вдоль хребта невысокого пригорка, отлично замаскированная в кустах, тянулась направо и налево длинная, как забор, темнозеленая броневая плита. Бесконечная плита, часто прорезанная вертикальными пустыми бойницами. Она-то и смотрела на них неживыми глазами.

Она и была «форт». Тогда Карякин негромко засмеялся. «Предъяви пропуск?» — насмешливо прочел он и поднял кверху винтовку. «Пожалуйста, друг! Красноармейский… С печатью».

Все еще очень осторожно, прислушиваясь и всматриваясь, они тронулись вперед, в ворота броневой стенки. То, что они увидели за ними, не походило ни на какие их представления о фортах.

За невысоким валом тянулось покрытое родным русскому сердцу сосняком пространство. Среди деревьев, повидимому, был поселок. Виднелись серые и белые, деревянные и каменные постройки. Некоторые из них превратились в груды щебня, над другими поднимался белесый дым — догорали последние головешки. Вдали, за соснами, что-то пылало ярким огнем. «Ну и дали ж им, брат!» — пробормотал Карякин.

И впрямь — верхушки сосен были обломаны; белые срезы стволов торчали кверху; на земле валялись сучья; пятна смолистой заболони виднелись среди коры. Ух, ты! Жутко!

Но страшней всего была тут тишина, мертвая глухая тишина, лежавшая над воем этим разрушением. В неестественном покое выделялся каждый, самый слабый звук: хруст шишек под ногами, легкое позвякиванье Васиного котелка. Каждое потрескивание пожара, там, впереди, заставляло вздрагивать. Каждый вскрик чайки пугал. Невольно оба юноши обменялись взглядами, и руки их крепче сжали ложа винтовок. Переглянувшись, они пошли вправо, к морю.

За рядом низких кирпичных построек перед ними открылся широкий плац с деревянными грибками караулок по углам, с гимнастическим городком поодаль. Плац тоже был изрыт воронками, а как раз посередине его, лицом вниз, скорчившись, точно закоченев в земном поклоне, лежал мертвый солдат в серо-синей шинели.

Второго и третьего мертвецов они увидели дальше, около неожиданно вынырнувших откуда-то железнодорожных рельсов. Один из них уткнулся головой в пыльную траву на невысокой насыпи. Красноармейцы остановились: да, это был наш, рабочий! Стоптанные скороходовские ботинки на ногах, темная косоворотка под выгоревшим кургузеньким пиджачком…

«Эх, брат ты мой… Что ж это тут было-то?..»

Вася не ответил. Не впервые он видел все это, несмотря на свои девятнадцать лет. Убитые! Война, потому и убитые…

Его внимание было привлечено другим: направо, вдали, на фоне свежего ветреного неба, над заливом высились орудия форта. Мощные и длинные, как стволы мамонтовых деревьев, тяжелые, точно стальные колонны, они нависли над своими бетонными площадками, повернутые в сторону моря: одно, два, семь… много… Вот этого Вася еще никогда не видел.

И, подчиняясь тому могучему влечению к технике, к стали, которое знакомо и понятно каждому юноше, любому мальчику, Вася невольно двинулся прежде всего туда.

Минуту спустя разведчики, уже почти без всяких предосторожностей, поднялись на батарейную площадку.

Тут было совсем ветрено, свежо, как на корабельной палубе. На невысоком флагштоке колыхался и похлопывал маленький трехцветный флаг — царский флаг! Далеко внизу расстилалось море, тускловато-оловянное в теплой мгле. Туманились очертания Котлина-острова: в дымке над ним как будто кружил самолет. Около крайнего орудия, перевесившись через нижнюю часть его лафета, лежал еще один мертвец — офицер. Лицо его не было страшным. Оно было жалким, это землисто-желтое, уже после смерти обросшее рыжеватой щетиной бороды лицо. Темные потеки застыли на его щеках; можно было думать, что перед смертью этот капитан плакал. От виска за ухо сбегала тонкая струйка крови, а рядом на бетонном полу поблескивал маленький вороненый браунинг.

Вася внимательно поглядел на мертвого. «Сам себя, должно быть! Эх, голова садовая!»

Нагнувшись, он поднял браунинг, положил в карман. А где же Карякин? Но Карякин уже торопливо поднимался снизу на площадку. Он нес кусок какой-то темно-красной материи — не то брошенную занавеску, не то еще что-нибудь в этом роде.

— Вась! Флаг-то, — говорил он, — неужели оставим ихний висеть? Хоть такой… Все лучше!

Теплая волна гордости и радости оплеснула Васино сердце.

— Верно, Коля, молодец! Конечно, сейчас же надо…

Они спустили трехцветную тряпочку и, наспех привязав, подняли на мачту свое импровизированное знамя: издали, с моря, оно должно было показаться красным.

Капитана, лежавшего около орудия, обыскали. В карманах у него нашелся только кошелек с двумя бумажками по сорок рублей, мутная карточка девочки-гимназистки да истертая повестка или справка на имя Алексея Лощинина. Затем и Вася и Карякин торопливо двинулись дальше. Но… разведка их была по сути дела закончена: форт пуст. За исключением нескольких десятков, может быть, сотни мертвых, на нем не было людей.

С тяжелым чувством разведчики переходили от трупа к трупу: уж очень много наших — иные заколоты штыком, иные зарублены… Наверное, приканчивали пленных, сволочи!

— Эх, Карякин, надо итти… Смотри, дело к ночи. Поспеть надо сообщить. Итак, мы — первые…

Они перекинули винтовки за плечи и двинулись уже решительно к выходу. Проходя мимо догоравшего барака, Вася увидел еще одну воронку разрыва, покрытую упавшей на верх ее густой сосновой маковкой. За воронкой на траве валялся брошенный кем-то полураскрытый новенький чемоданчик, очень возможно офицерский. Может, в нем что-нибудь есть?..

Вася свернул в сторону, перескочил канаву и, крикнув товарищу: «Я сейчас, Карякин!», пошел, огибая хвойный хлам, к чемодану. Вдруг он замер на месте. Остановился, заметив это, и Карякин.

Сорвав винтовку с плеча, Вася шагнул к воронке. Что такое? Никак — живой?

Ветки, закрывавшие яму, зашевелились, закачались… Желтая, испачканная землей рука человека протянулась меж ними, ощупала, как слепая, траву на краю, вцепилась в нее…

— Това… товарищи… Помогите!.. — донеслось до Васиных ушей слабое, еле понятное бормотанье. — Братцы!.. — Вася Федченко покачнулся, чуть не упал.

— Батя! Отец! Ба-тя! — не помня себя, вскрикнул он, кидаясь к яме, обламывая, обрывая, кидая в сторону зеленые лапы сосны…

Под лапами была глубокая, вырытая двенадцатидюймовым снарядом воронка. А из нее, цепляясь за края, не веря себе, еще ничего не понимая, потрясенный, почти неживой глядел на Васю полубезумными глазами Григорий Федченко. Отец!

Как это произошло? Это произошло очень просто. Гораздо проще, гораздо естественнее, чем было Васино появление здесь.

Снаряд вырыл глубокую, но не широкую яму в мягком грунте форта. Второй снаряд накрыл ее двумя сосновыми густыми маковками, превратив в незаметную волчью яму. Третий упал как раз в тот момент, когда по этому месту, задыхаясь, не разбирая дороги, бежал отчаявшийся человек. Снаряд лопнул много левее. По странной случайности, он не убил и не ранил этого человека. Он только ударил его волной взрыва, оглушил, швырнул на зеленые ветви и похоронил под ними. Похоронил и спас. Скрыл от преследователей.

Когда Григорий Федченко очнулся, он очень испугался. Ему пришло в голову, что его заживо погребли. Он дико вскрикнул, повернулся и увидел над собой, между скрещенными лапками хвои, свет, кусочек неба. С усилием он вскочил и отчаянно, наспех стараясь припомнить, что с ним случилось, как он попал в эту яму, начал карабкаться из нее наружу. И вот тут-то, услышав голос сына Васи, услышав его в тот момент, когда он уже ясно сообразил многое, вспомнил Красную Горку, каземат, бегство, он во второй раз чуть не умер от страха. От страха, что сходит с ума. Но от такого страха, смешанного с радостью, не умирают.

Минут десять (а может быть и больше) они оба плакали, смотрели друг другу в глаза. Ощупывали друг друга. Впрочем, Григорий Николаевич с недоумением ощупывал и самого себя: он все еще не верил, что не ранен.

— Папа… — задыхаясь, еле выговорил Вася, — взяли… взяли мы форт… Но как же ты-то сюда попал? Я же — с разведкой, Карякин, вон, товарищ… Мы думали, тут одни мертвяки… Хотели до дому вертать… вдруг… — подбородок его задрожал. Он смолк.

Григорий Николаевич молчал тоже. Не веря все еще себе, он обводил взглядом исковерканный форт, его пожарище, его обломанные деревья, тело матроса, повисшего недалеко на проволоке. Мучительно собирая мысли, он провел рукой по лбу.

— Вася, сынок… а Пашку нашего не видели? Вместе бежали… Не лежит ли где? Ох, хоть бы жив остался…

Вася торопливо обошел еще один круг по форту, с новым чувством приглядываясь к мертвым. Павла Лепечева среди них не было.

Когда он вернулся, отец уже стоял, опираясь на плечо умиленного всем случившимся Карякина.

— Пойдем, пойдем! — бодрясь, говорил он. — Нога немного… Свихнул, что ли? Но надо итти… неровен час!..

Тогда кое-как, поддерживая контуженного, они поплелись из форта в деревню. Добрались они до нее вдвоем (Карякин ушел вперед — связаться со своими) уже гораздо позднее, к вечеру.

В первой же избе путникам посчастливилось обнаружить единственного ее обитателя, не убежавшего вместе с остальными в лес, на Катин луг. Это был дряхлый старик, рыбак, совсем согнувшийся, но еще очень толковый. По его рассказу, они ясно представили себе, что делается вокруг: белые, очевидно, ушли с Красной Горки; их арьергард от Лебяжьего отступил мимо форта, в круговую, опасаясь огня кораблей, а красные, не зная этого, предполагая возможность засады и взрывов, не торопятся занимать покинутые ими позиции. Надо как можно скорее сообщить нашим передовым частям о том, что Красная Горка пуста.

Вася очень волновался, опасаясь, что сведения эти, посланные уже с Карякиным, запоздают. Он хотел было, оставив отца со стариком, сам итти навстречу нашим. Но этого не понадобилось. Какие-нибудь четверть часа спустя после их прихода в опустевшую деревню на улице появился первый и мирный человек — мальчишка, гнавший перед собой бурую корову. Он как раз возвращался из леса, с Катина луга.

— Красные идут от Лебяжьего! — радостно кричал он. — Идут!.. Сила! У!..

Почти тотчас же из-за холмов донесся торжествующий вопль сирены. Это, держа на всякий случай наготове орудия и пулеметы, шел по направлению к Красной Горке наш бронепоезд под командованием кронштадтского моряка товарища Громова. Поезд прибыл на пустой форт в 23 часа пятнадцатого июня. Но пока налаживалась связь, пока его экипаж совершал разведку захваченного «объекта» (не верилось, что мятежники ушли окончательно, не приготовив никакой тайной каверзы), прошло еще некоторое время.

Поэтому сообщению о взятии Красной Горки, выцветшие строки которого поныне хранятся в одном из наших военно-исторических архивов, читалось примерно так:

«Шестнадцатого июня ноль один пополуночи взят форт Красная Горка точка батареи запятая исключая ничтожных повреждений запятая все целы точка».

Недели за три до трагедии на Красной Горке, как раз в те дни, когда Григорий Федченко и Кирилл Зубков пытались добиться приема у Зиновьева и, возмущенные, ушли с пленума Петросовета, произошел в Петрограде ряд событий, на которые мало кто обратил тогда внимание.

В районные советы, в тройки революционной обороны, в другие низовые органы города начали все чаще и чаще поступать от разных граждан тревожные заявления. Там старик рабочий, возвращаясь ночью с завода, встретил на лестнице своего дома подозрительных людей, одетых в гражданское платье, но военных по выправке. Они несли несколько странных длинных тюков (похоже, что там были запакованы винтовки) и, заметив встречного, грубо толкнув его, почти бегом бросились на улицу. В другом месте кто-то слышал по ночам в соседней квартире непрерывные методические выстрелы.

Еще где-то жильцы, устроив субботник по очистке дровяных сараев, обнаружили под грудой гнилой щепы два или три ящика патронов, а на Надеждинекой, возле самого Невского, против больницы, вдруг произошел взрыв.

Такие сообщения поступали почти ежедневно в милицию, и в Советы, и в Петроградскую Чрезвычайную Комиссию.

Многим — и тем, кто делал эти заявления, и тем, кто выслушивал их, — казалось, что ждать тут нечего: надо действовать. Спешно расследовать дело по горячим следам!

Двадцать второго и двадцать третьего мая группы добровольцев, рабочих, красноармейцев, милиционеров устроили ряд самочинных обысков в подозрительных местах — в квартирах бывших банкиров, крупных сановников, генералов, в особняках богачей. Не дожидаясь приказа сверху, они сами начали искать и выжигать белые гнезда: давно мозолили им глаза нити, ведущие к ним.

Зиновьевским молодчикам, вроде Бакаева, начальника Петроградской Чека, страшна была до холодного пота сама мысль о последствиях такой инициативы… Было предпринято все возможное, чтобы ее немедленно пресечь. Двадцать пятого мая в «Петроградской правде» появился приказ, подписанный Бакаевым, предупреждавший, что за самоуправные обыски инициаторы будут привлечены к судебной ответственности. В нем говорилось, что только особо уполномоченные им, Бакаевым, лица имеют право на такого рода действия. Формально он был прав; по сути же дела приказ, как позднее стало ясно, был вредительским.

Двадцать девятого мая Сталин по телеграфу известил Председателя Совета Народных Комиссаров о новом тяжелом несчастии: у дачной станции Сиверская в 60 километрах от Питера перешел на сторону противника Петроградский стрелковый полк. Фронт был открыт перед торжествующим врагом, задуманное нами наступление сорвано. Нескольких попавших в плен коммунистов при этом убили, других, взятых в плен, замучили. Комиссар бригады, Раков, не пожелал сдаваться. Расстреляв все патроны, оставшейся пулей он покончил с собой.

Телеграмма с первого слова до последнего дышала тревогой. Прибывающие на Питерский фронт из глубин страны подкрепления являются туда раздетыми и разутыми, плохо обученными, почти без оружия. Стойкость их и политическая сознательность — ниже всякой критики. Для приведения частей в порядок требуются недели, а терять нельзя даже суток.

Сталин просил во что бы то ни стало немедленно двинуть к Питеру хотя бы один вполне надежный и боеспособный полк, хоть один бронепоезд…

Ленин ответил без задержки и тоже телеграфно. Депеша содержала, как всегда, ясный и беспощадный анализ создавшегося положения. В его оценке учитель не расходился со своим учеником: оба смотрели на события глазами партии, оба видели мир в одинаковом свете.

Становилось все более бесспорным: белые наглеют час от часу. Эту наглость свою они начинают возводить в тактический принцип. Видимо, противник утвердился в убеждении, что Красная Армия не способна противостоять даже слабому врагу, если только его действия будут достаточно неожиданными и дерзкими.

За этой уверенностью, разумеется, стоял твердый расчет на другие факторы: на белых шпионов, которые кишели в красном тылу, на широко раскинувшуюся за нашей спиной сеть вредительства и диверсий.

Нельзя сказать, чтобы расчеты эти были неосновательными: только что на узловой станции Ново-Сокольники возле Великих Лук по невыясненным причинам взлетел в воздух огромный оклад снарядов, накопленный еще в дни мировой войны. Через несколько дней разыгралась трагедия в деревне Выра, погубившая комиссара Ракова.

На важнейших магистралях, ведущих к Питеру, то там, то здесь приключались внезапные поломки стрелок, странные аварии мостов, подозрительные и необъяснимые крушения. Да и с фронта, то с одной стороны, то с другой, то и дело доходил хмурый солдатский ропот: «Измена… Продают командиры со всех сторон!»

Телеграмма заканчивалась настоятельным советом — обратить на эти факты самое пристальное внимание. Сделать, что можно, для скорейшего раскрытия безусловно существующего заговора…

К этому времени на месте уже было известно: неблагополучно и тут, в самом Петрограде. Сведения о подпольной суете тайных врагов поступали ежедневно, ежечасно. Даже самые подслеповатые люди начинали понимать — победу фронта можно обеспечить только совершив полный одновременный разгром этого незримого тылового противника.

Так и было сделано. Сопротивление «законников» из бакаевской Чека удалось, наконец, сломить. В десятых числах июня на врага обрушилась беда, которой он никак не ожидал и к отражению которой совершенно не подготовился.

В ту самую теплую и светлую ночь, которую там, на южном берегу Финского залива, нежданно прорезали первые залпы наступления на Красную Горку, в эту белую ночь многочисленные патрули вооруженных рабочих и моряков (военморы — называли их тогда) рассыпались по гулким улицам бывшей императорской столицы.

Медный всадник со своей гранитной скалы, черные латники с кровель Зимнего дворца, колоссы Эрмитажа и скифские юноши, укрощающие диких коней Аничкова моста, — все они видели, как люди эти один за другим исчезали в лабиринте самых богатых, самых главных районов города.

Они шли там вдоль спящих громад недвижных зданий. Они поднимались по мраморным лестницам пустых и темных, но все еще живущих таинственной, ото всех скрытой жизнью барских особняков. Они стучали в дубовые двери квартир, на которых еще белели или темнели там и сям медные, эмалированные, отлитые из солидного чугуна таблички: «Действительный тайный советник Мансуров», «Сенатор барон фон-Фок»…

Зажигались огни в комнатах, на вид давно уже нежилых и опустелых. Скрипели засовы подвалов, куда, по-видимому, давным-давно никто не входил. Из чуланов, из потайных закутков появлялись бледные, с отвисшими от волнения челюстями, молодые и средних лет люди, по всем данным состоящие в длительном и безвестном отсутствии: павшие на поле боя господа офицеры, выбывшие за границу адвокаты и дельцы, уехавшие в далекую провинцию доценты, давно почившие в бозе от сыпного тифа профессора…

Зеркала дамских и девичьих ласковых спаленок впервые в жизни своей отражали извлеченные из туалетных ящиков маузеры и парабеллумы; иные из них были стыдливо закутаны в тонкое белье, в мотки брюссельских и валансьенских кружев.

На лакированные столики со стуком падали обоймы грубых трехлинейных патронов, из-за тесных рядов библиотечных книг неожиданно извлекались связки царских орденов, пачки давно уже забытых кредиток с «Катенькой», с Петром Первым… Вываливались фрейлинские «шифры», усыпанные бриллиантами, извлекались акции несуществующих уже два года банков. Дождем сыпались на ковры тысячи розовых, голубоватых, белых, золотообрезных и вержерованных листков бумаги, с перечнями явочных квартир, с номерами конспиративных телефонов, со списками верных людей, с секретными донесениями и подробными рапортами в адрес далекого белого «начальства». И все это — сразу, в одну ночь, в десятках мест, в одно и то же время! Какое непоправимое бедствие!

Великолепно задуманный, блестяще организованный удар этот был столь же отлично осуществлен тысячами самоотверженных сынов народа. В воображении белых подпольщиков, захваченных врасплох, он вырос в нечто невыразимо страшное. Во что-то почти стихийное по мощи и неотвратимости. Он сбил замки со святая святых: с наглухо заколоченных, осененных заклятием дипломатической неприкосновенности дверей посольских зданий. Он вскрыл входы в экзотические консульства, в парадные «антрэ» чужеземных особняков.

Плечистые ребята в синих форменках и черных бушлатах с удивлением читали на дверных таблицах никогда не слыханные ими доселе фамилии:

— Маркиз Луис Валера де Вил-ла-син-да! Ух, Петь, ну и закручено!

— А вон, гляди: консул фан Гильзе фан дер Пальц! Тоже ничего!

— Друг! А что, коли мы эту ихнюю гильзу да нашими матросскими пальцами?

— Эй, братва! Сюды! «Полномочный министр Андреа Карлотти ди Рипарбелла»! Квартиренку тут заимел!.. Вот фамильи, натощак и не выговоришь!

Они задерживались на секунду и в следующий миг решительно перешагивали порог, шли по налощенному воском полу, отражаясь в международного масштаба зеркалах, ступая так твердо, что хрустальные подвески под люстрами вскрикивали нервно, голосами испуганных благородных девиц. Они стучались прикладами в запертую дверь: «Именем Революции! Приказываю открыть: что тут есть тайное?»

Результаты этой двуночной работы, когда данные о них свели воедино, оказались потрясающими… Стало совершенно бесспорным, что без такого сверхчеловеческого усилия великий город Революции не удалось бы спасти. Но враг был так ожесточен тогда, столь упорен и коварен, что стоило хотя бы в одном месте оставить крошечный кусочек, несколько клеточек этой слизи, чтобы из них, как только притупится бдительность пролетариата, снова начала расти та же скользкая злокачественная опухоль.

Выйдя к вечеру из дому, Елизавета Павловна Трейфельд, в девичестве Лиза Отоцкая, Бетси, постояла на углу Каменноостровского, подумала. На ее лице отразилось напряжение: ох, как нелегко все это! Что — сегодня? Ах да, сегодня — возле «Стерегущего»; от «Стерегущего» — до нового памятника Шевченке… О, господи, господи!.. Значит — хорошо, что книжку взяла.

Она нащупала в сумке томик «Курильщиков опиума» Фаррера и пошла через Карповку.

Александровский парк, заглохший и одичалый, уходил направо по Кронверкскому. Трава в нем была по пояс. Кое-где ее косили. Кто-то за деревьями звонко точил бруском косу. Пахло свежим сеном. Деревня!..

На памятнике «Стерегущему» бронзовые матросы, захлебываясь в бронзовой воде, открывали кингстоны погибающего миноносца. Лиза Трейфельд со странной тоской вгляделась в их лица. Да, эти люди знали, что делали, знали, за что они пожертвовали жизнью, знали, что хорошо и что плохо… А она?

Подальше серел некрасивый, наспех воздвигнутый здесь памятник Шевченке — огромная голова на бетонном пьедестале. Черные буквы, выложенные из крошечных дощечек, наполовину обвалились. Надпись стала от этого невнятной — не то русской, не то латинской:

Лиза с удивлением прочла ее. Она улыбнулась было, но тотчас же на лицо ее снова легла тень. И этот внешне хмурый усатый человек был тоже крепким, суровым, но бесконечно жизнерадостным борцом. Он много страдал. Но он з н а л, за что страдает. Он многое ненавидел. Но знал, кого и за что ненавидит. А она?

Глаза ее снова наполнились слезами обиды, боли, страха. Она прошла к ближайшей скамейке, села, раскрыла книжку…

Чернобородый человек нес на этот раз подмышкой обрубок дерева, какую-то криво отпиленную старую балку; ржавые гвозди, крестовники идущих под штукатурку дранок еще торчали на ней. «Умеет притворяться… — равнодушно подумала Лиза Трейфельд. — Очень трудно что-нибудь заподозрить. Только профиль чересчур тонок».

Человек, как всегда, недурно разыграл удивление, радость:

— Лиз! Какими судьбами? Сколько лет, сколько зим?!

Он актерствовал, но Лиза, по тревожному блеску его злых, горячих, почти безумных глаз, сразу же поняла: что-то неблагополучно. Господи, что еще?

Они свернули с проспекта, пошли в глубь парка.

— Ну что? Что случилось?! — почти тотчас же шепнула Лиза.

Чернобородый взглянул на нее почти с ненавистью:

— Постойте! Вы с ума сошли!

Он оглянулся, где бы остановиться?

В стороне от дорожки стояла одна кособокая копешка свежего сена. Вдали виднелись еще две. Под ближней, громко зубря вслух химию, лежало на животах двое юнцов. Свернув с дороги, Нирод тоже сел на траву. Лиза положила перед ним книжку.

— Новости — ужасные! — по-французски, точно и на самом деле читая обложку Фаррера, заговорил он. — Наше счастье, если еще не все погибло. Я скажу сразу. Вы знаете об обысках сегодняшней ночи? Это кошмар! Весь город наводнен матросней, пролетариями, чекистами, бог знает кем… Врываются без ордеров, с винтовками, с бомбами. Роются в сундуках штыками. Ужас, ужас… Да что — это? Арестован Лишин, летчик. Арестован Лебедев… Ну, да, вот этот самый, начальник артиллерии…

Лиза Трейфельд ахнула. Она закрыла лицо руками.

— О, mon Dieu! Боже мой! Лебедев? А Коля?

Чернобородый на мгновение замолчал. Он дышал тяжело. Зубы его скрипнули. Но он не отвел глаз от книги. Он даже перевернул страницу.

— Плачьте, плачьте! — гневно прочитал он. — Вам можно плакать… Вы читаете трогательный роман. А мне — нельзя! Что вы беспокоетесь о Маленьком? Маленький пока что в безопасности. О нем, кроме меня да вас, никто не знает. Да замолчите вы! Не в этом дело. Думайте хорошенько. Сегодня наверняка все это повторится. Уверяют — они решили сделать поголовный обыск. Понимаете — по-го-лов-ный! Только дьяволам могла прийти в голову такая мысль! Выпустить не сто ищеек, не тысячи — десятки тысяч! Как с этим бороться? Все рушится…

Женщина выпрямилась, свела брови.

— Ну вот. А вы говорили…

— Я говорил! Да, я говорил, но я думал, что это — люди… Ведь для обыска нужно же подозрение какое-нибудь, нужны следы… Следов можно не оставлять. А тут, теперь? Какая же конспирация тут поможет? Что тут можно сделать, если все, как гребнем, чешут? К вам идут не потому, что вы допустили оплошность, а потому, что до вас дошла очередь. Нельзя спрятаться, если ищут шаг за шагом, везде…

— Вы говорили — нужно быть гением, чтобы раскрыть… Ну, и… Значит, гений — нашелся…

Чернобородый затрясся от ярости или от отчаяния.

— Не смейте меня терзать… Сейчас же — домой: уничтожьте все… Вы поймите: обрывок какой-нибудь записки, какой-нибудь несчастный револьверный патрон под комодом…

Женщина вдруг твердо и отрицательно покачала головой.

— Я ничего не боюсь. У меня ничего нет. У меня муж — красный командир, убитый на фронте. Александр Трейфельд. Идите вы к себе, делайте, что надо…

Чернобородый отвел глаза от книги, пристально посмотрел на Лизу.

— Если вы так уверены, Лиз, тогда — все хорошо. Раскис? Я? О нет! Я не имею права ни раскисать, ни… сдаваться. Но… надо все предвидеть. Вы поймите: они — идут на все! Они врываются даже в иностранные посольства. Говорят, там нашли винтовки, патроны… Кто мог допустить, что они рискнут на это? Впрочем — довольно! Каждая минута — на счету. И если случится несчастье… Лиз… Я заклинаю вас…

Лиза Трейфельд, вспыхнув, встала.

— Вы держите себя недостойно, Борис! — коротко бросила она. — Я не желаю вас слушать. Идите и делайте свое дело…

Дома она села в качалку, постаралась, охватив виски пальцами, сосредоточиться. И странно! — вдруг ощутила какую-то совершенно неожиданную ясность, легкость мысли, духа. Трудно даже было ей самой понять, что вызвало в ней такое просветление и прозрение, но собственная судьба, вся ее жизнь внезапно увиделась ею как-то издали — сверху и извне. Да и не только ее жизнь…

Да, так и есть… Мир раскололся, но вовсе не «пополам»… Борис Нирод, Маленький, другие… Сколько их? Ничтожная кучка людей, которая хочет на своих слабых плечах — жалкие Самсоны! — приподнять здание огромного нового государства и похоронить под его развалинами и себя и других. А на той стороне — миллионы и миллионы человек!

Да нет! Даже — не в этом дело! Не в количестве! Эти, те, с которыми судьба, рождение, привычка связали ее — эти вчерашние властители мира, сегодняшние подпольные убийцы, шпионы, «каморра» — как слабы, как бесконечно бессильны, как глубоко больны они все! Комки нервов, клубочки смешного самолюбия и себялюбия, смесь ненависти, трусости, отчаяния и злобы…

«Армия Деникина! Армия Юденича!»

Жалкие болтуны! Да разве вы не видите, разве вы не понимаете, что все эти «армии» состоят не из таких, как вы. Они состоят из тех, кто вас ненавидит и презирает, кого презираете и ненавидите вы сами, без кого вы не можете жить и минуты, но кто легко, свободно, радостно заживет, задушив вас… «Надо все предвидеть!» Эх, Борис Павлович… Боба Нирод! Что способен предвидеть ты?..

Да, ее положение было безнадежно, было страшно. Как глупая птица, как муха с радужными крылышками, она попалась на клейкий — даже не на сладкий — просто на клейкий лист. И — кончено! Теперь уж — не выбиться!

А ведь если бы она только могла, если бы у нее хватило силы сразу порвать все, с чем она сроднилась и сжилась с детства, вышвырнуть и растоптать всю эту ветошь и дребедень — родство, дружбу, память, сладковатые и горьковатые, липкие воспоминания прошлого; если бы она могла вдруг вынырнуть из мутной лужи приторного, фальшивого, ложного благородства, — о тогда…

Что сделала бы она тогда? Пошла бы «туда», в Чека, и рассказала бы все?.. Убила бы своим словом их всех? Жалко? А ее — пожалели? Жалеют ее, когда мучают, когда пытают пыткой страха ежедневно, еженощно и сейчас?.. О, нет, им ее — не жалко!

Если бы хватило сил… Но она чувствовала совершенно ясно, что этих сил у нее — нет. И, вероятно, не будет… Остается глупо, нелепо, отвратительно жить. Глупо бороться за эту глупую жизнь… Или — умереть еще глупее и постыдней…

Положив руку на глаза, стараясь не видеть мира, который ее окружал, не слышать его голосов, ни о чем не думать, ничего не знать, она сидела так, покачиваясь, долго-долго… Бедная, глупая девочка Лиза… Что же тебе делать? Что, что, что?!

Совсем уже к вечеру она раскрыла окна и на Песочную и на Каменноостровский. Да, да: что-то такое чувствовалось на улице. Проезжали странные всадники на тощих лошадях, с винтовками за спиной. Раза два или три, хрипло крякая, прокатил грузовик, полный матросов и рабочих, тоже с винтовками. Прошли какие-то патрули.

Часов в десять, когда еще засветло она ложилась спать, старая умная крыса, как все последние дни, вылезла из-под буфета. Лиза достала сумочку, вынула недогрызенный кусочек хлебной корки, бросила на пол и, глядя, как зверек начал перекатывать огрызок в лапах, закуталась в платок. «Счастливая ты, крыса! — грустно подумала она перед тем, как заснуть. — Чего тебе бояться? На тебя и кошек нет…»

Разбудил ее громкий настойчивый стук в парадную дверь. Накинув халатик, она вышла в переднюю.

— Ну, вот!..

Снаружи нетерпеливо стучали; слышалось несколько мужских голосов.

— Товарищи! — крикнула она, выждав минутную паузу. — Граждане! Эта дверь заставлена шкафом. Я тут одна, женщина. Мне его не отодвинуть. Обойдите по черному.

У нее был очень звонкий голосок, когда-то она пела. Ее услышали и поняли сразу. Раздался взрыв недовольных восклицаний. Потом — шаги вниз. Она побежала на кухню, не дожидаясь, открыла дверь и села возле раковины на табурет, зевая, подрагивая от ночного холода, крутя застывшими пальцами махорочную папироску.

Пришли четверо. Человек в коричневой кожанке с большим розовым, звездообразным шрамом на щеке, высокий худой старик с острой бородкой и два матроса (у одного рука была почему-то на перевязи). Резко распахнув дверь, они вошли все сразу. Лиза встретила подозрительный, неприязненный взгляд из-под лба, взгляд одного из матросов.

— Именем Революции! — с мрачной торжественностью сказал, глядя на нее в упор, человек со шрамом. — Именем Революции! В вашей квартире будет сделан обыск. Кто здесь живет, гражданка?

— Пожалуйста… граждане… — насколько могла спокойно и ласково ответила Лиза. — Пожалуйста! Здесь я только и живу.

— Одна? Во всей квартире? — удивился товарищ в кожанке.

— Оружие есть? — вдруг хрипло бросил мрачный матрос, выдвигаясь вперед, но старик тронул его за плечо.

— Погоди, товарищ Фролов…

Лиза пожала плечами.

— Да, одна… Я — вдова… У меня муж командовал полком. Он — кавалерист. Его убили в прошлом году под Псковом. Помните, когда с немцами… Потом здесь еще числится брат мужа. Но он — тоже командир. Он сейчас в Новгороде, в штабе Седьмой армии. Вот я и одна… Оружия у меня нет. Если вам оружие надо, так его — просто нет.

Она улыбнулась.

— Посмотрим… — неопределенно сказал матрос.

— Скажите, — вступился старший (как назвала его Лиза), тот, у которого был шрам, — документы у вас об этом есть? Вот, о муже… и о деверьке вашем? Вы их нам покажите! — Он оглядел ее тоненькую фигурку, узкие плечи, пушистые спутанные волосы. — Вы особенно-то не пугайтесь ничего, гражданка. Это — проверка общая. В одном месте, и верно, ничего нет, а в другом — целый арсенал открывается. Если, бывает, у кого в доме какой-нибудь монтекрист завалялся, — так это с полбеды. А вот вчера из одной сараюшки трехдюймовку выкатили, так уже это — извините! — Он ухмыльнулся, ухмыльнулись и матросы. — Как какую? Обыкновенную. Пушку. Орудие…

Грохоча сапогами, все они прошли в комнаты.

— Впереди идите, впереди! — спокойно приказал женщине старший. В столовой на столе он положил сумку, достал карандаши, бумагу.

— Сколько комнат? Четыре. И кухня? Ну, это… Бывает и больше! Замки, ключи целы? А то придется ломать — нежелательно бы вещи портить.

Обыск начался и, надо отдать им полную справедливость, был очень тщательным. Появились на свет те предметы, которые сама Лиза давно уже считала потерянными или погибшими: мраморное яйцо, на котором ее бабушка когда-то штопала с необыкновенным искусством чулки; плоский пульверизатор для одеколона в виде часиков — Вали Васнецовой, подруги. Но никто не протыкал штыками белья, не бил посуды, не рвал гардин, как ее пугали.

Более того. Чем яснее становилось, что, повидимому, ничего противозаконного в этом доме не будет найдено, тем спокойнее и приязненнее делались даже матросы. Сломать пришлось только один наглухо замкнутый ящик какого-то благотворительного общества. Такие ящики до революции Общество ставило в зажиточных семьях, чтобы в них опускали в виде пожертвования обноски, всякий хлам. Замыкало их тоже Общество.

В ящике нашлись две или три пары стоптанных туфель, ломаный медный подсвечник, кипа старых газет.

— Негусто жертвовали! — с досадливой иронией сказал матрос, больше всех других потрудившийся над взломом.

В гостиной над диваном висел большой квадратный Лизин портрет: писал Сомов много лет назад. Старший сравнил, видимо, портрет с оригиналом.

— Это как же надо понимать? — серьезно спросил он, видимо, несколько удивленный сходством. — Богато, верно, жили до Октября, что картинки с вас списывали?

Лиза улыбнулась ему уже совершенно искренне.

— Это так надо понимать, милый товарищ, — сказала она совсем попросту, — что у меня был художник — приятель. Ну, ухаживал немножко за мной… Вот и написал… красивее, чем на самом деле…

Тогда они все внимательно, с любопытством поглядели на портрет.

— Похоже все-таки! — снисходительно сказал старик. — Ну, видать, помоложе были, посытее…

Обыск кончился уже поутру, часов в шесть или немного позже. Старший сел писать протокол. В протоколе значилось, что в квартире 23, где проживает вдова красного командира Елизавета Трейфельд, ничего достойного внимания обнаружено не было. Смерть бывшего мужа гражданки Трейфельд удостоверена справкой штаба 10-го кавполка за номером… Все.

Закончив излагать это крупными некрасивыми буквами, человек со шрамом размашисто подписался: «Уполномоченный К. Зубков», и передал карандаш Лизе.

— Ну, вот и хорошо, дорогая гражданка! — сказал он, пробегая еще раз свое творение. — На нет и суда нет. И лучше! Конечно, что у вас в это время в душе творится — я узнать не моту… и ручаться за вас не буду. Может быть, вы нас в этот самый момент худыми словами проклинаете. Но зря! Проклинать вам нас не за что. Не к худому рвемся. Не плохого хотим. Хотим мы, гражданка, чтоб всякому человеку на свете жизнь была дана. А не так, чтоб с одного картинки красками срисовывать, а другим отопки в ящик, как милостыньку, кидать. А давайте так: с вас картину — и с него, — он кивнул головой на смущенно осклабившегося вдруг матроса, — тоже картинку. Или в крайнем случае с его барышни. Вам вон на пьянине хочется трень-брень, и ей тоже — пускай учится! Вот мы чего хотим. И так оно и будет. Не стоило б, думается, против этого и рыпаться. Ну, бывайте здоровы!

Они ушли, оставив ей копию протокола. Закрыв дверь, она вернулась к столу, оглядела воцарившийся в комнатах хаос, замерла на месте неподвижно и вдруг опрометью бросилась снова на кухню, на лестницу. Тяжелый крюк долго не отпирался, видимо, он заскочил в ржавом кольце. Она с яростью, делая себе больно, рванула его.

— Скажу, скажу, все скажу! — шептали ее вдруг побледневшие губы. — Нельзя так! Скажу!..

Дверь наконец открылась. Лестница была пуста. Но внизу ей послышались еще шаги.

— Товарищ! Товарищ Зубков! — громко, с ужасом, точно утопающая, крикнула она. Никто ей не ответил.

Тогда она стремительно перегнулась через перила. Лестница все еще гудела от ее крика.

— Ушли! — сказала она наконец, выпрямляясь, очень тихо и очень отчаянно, словно все еще не в силах поверить этому простому факту. — Ушли… Господи! Господи, боже мой!..

Во время произведенных по указанию И. В. Сталина поголовных обысков, совпавших по времени с событиями на Красной Горке и с раскрытием в Петрограде штаб-квартиры так называемого «Национального центра», в разных местах было найдено около семи тысяч винтовок, полтораста тысяч патронов, сотни револьверов, большие запасы ручных гранат, взрывчатых веществ, пулеметов и тому подобное.

Все это дает полное основание утверждать, что таким образом была вскрыта и разрушена обширная, широко разветвленная, пустившая глубокие корни, шпионская и диверсантская организация. Она была, так сказать, «под ружьем», готовилась выступить с минуты на минуту в благоприятный момент и уж несомненно ударила бы в тыл обороняющим Питер войскам при первой же их крупной неудаче.

Надо прямо признать, что разгром и ликвидация такой банды врагов равняется по своему значению выигрышу крупного сражения. Таким образом в июне месяце 1919 года Советской республике удалось выиграть сразу два равноценных и важных боя — один на фронте и другой в тылу…

Из каменного сарая, где были заперты человек шестьдесят неклюдовских пленников, Павел Лепечев, политрук с «Гавриила», видел сквозь щели ворот и стен расстилающееся к югу плоское пустынное поле. Всю ночь, переходя от одной такой щели к другой, он вглядывался внимательно, жадно, стараясь не упустить из виду ни одной, даже самой ничтожной детали: каждый пустяк, каждая травинка могла стать всем в решительный миг. Он запомнил все наизусть. Но хорошего не было ничего.

Кустик какого-то длиннолистого садового растения рос у самых ворот; лиловели мелкие гроздочки цветов. Прямо впереди — жердяная изгородь. А дальше за всем этим — километровая безнадежная полевая гладь. Лес только на самом горизонте, вдали. Каюк! Амба! Ничего тут не выйдет…

Их сарай стоял на длинном бугре, на самой окраине Кернова — сложенное из дикого камня небольшое строение. Кругом него росли редкие липы, березы; должно быть, раньше здесь был барский парк.

Под северным склоном бугра тянулась на восток тропа на Систа-Палкино, теряясь неподалеку в густом сосновом бору. Прямо против сарая была довольно просторная, десятины три-четыре, болотистая луговина. Там и сям по ней были разбросаны большие густые кусты ольхи и лоз. Перебегая от одного к другому, можно бы за две-три минуты пересечь этот луг, добраться до леса… А за ним… Но нет! Нечего и думать! Как, когда?.. Только дурак поведет расстреливать в эту сторону, когда там, на поле, можно целую дивизию уложить… А вот — болото; слишком оно сочно, зелено, наверно, там вязель, топь. Застрянешь… и с горки все видно. Пока побежишь… Нет, нельзя! Что ж тут делать?

Отрываясь от своих наблюдений, Павел Лепечев кидался к товарищам.

— Братишки, братишки, только не унывайте! Авось! Придумаем! То ли бывает!

Группа арестованных, попавшая в этот сарай, отделена была от остальных пленных совершенно случайно, как махнулось рукой конвойному. Потом привели еще новых. Получился самый пестрый состав.

Человек двадцать осталось крепких, верных людей, коммунаров, на которых Павел мог надеяться, как на себя.

Жаль только вот, что ни одного флотского, кроме Павла, не было среди них.

Остальные сорок были люди совсем другие. Многих арестовали просто как бедняков: одного за «сочувствие», этого за то, что пахал барскую землю, этого за то, что «два сына в Красной Армии»… Огромное большинство из этих ни в чем не повинных людей было совершенно подавлено, смято, убито страхом и тоской. Самое слово «расстрел» сразу же сломило их. С ними Павел Лепечев попытался было вчера разговаривать, но не мог.

Одни из них сидели безмолвно, окаменев, на земляном полу, охватив руками худые колени. Другие, блестя шалыми, плохими глазами, метались всю ночь по сараю, ничего не видя. Третьи лежали, отвернувшись к стенке, бормотали, вскрикивали, скрежетали во сне зубами, бредили. Одною паренька всю ночь тошнило от страшной душевной муки, от невыразимого ужаса. С ним возился кто-то из рабочих… Ах, сердечные вы мои! Эх ты, слабость человеческая, слабость!.. Да как же это можно так?..

Павел Лепечев никак не мог понять этого. Никак! Убьют? Быть этого не могло! Сдаться? Да будь они прокляты!

Павел Лепечев хотел еще жить. Много жить. Долго. Хорошо. Он хотел двигаться, кричать, дышать. Стоять на мостике и полными ноздрями ловить свежий ветер на полном ходу эсминца. Лежа в цепи, стрелять в белых гадов. Гулять с питерскими барышнями по Конногвардейскому. Читать газеты, книги, учиться… Построить Женьке парусник, который обещал. Поругаться с батькой насчет попов. Поехать в Москву, увидеть Ленина, сказать ему… Много сказать, много хорошего…

И он знал, он был твердо уверен, что иначе не будет, не может, не смеет быть!..

Сразу же по приходе, собрав вокруг себя тех, кто ему казался надежней, он поставил вопрос ребром:

— Ребята! Что же это такое? Срам, позор! Двести человек пленных; конвоя, гляди, столько не наберется, и — сдаться! Что мы — бабы? Не поодиночке будут выводить, времени не хватит. А партией поведут, как чуть подходящий момент — хватайся сразу за ихние винтовки, бей, кого можно… Вырвемся! Ну, убьют иного, так ведь в драке, в бою; какое же сравнение!

Кое-кому это показалось трудно осуществимым. До места, очень возможно, оцепят основательно — не прорвешься… Но Лепечев не унимался.

Всю ночь, бросаясь от одного к другому, страшный, с запухшим глазом, с трудом двигая надорванной губой, он говорил, убеждал, упрашивал, ругая сомневающихся последними словами.

С ним заодно сразу же оказались почти все коммунары. Только двое из них, повидимому, так были удручены неудачей первого побега на форту, что категорически отказались пробовать.

— Пусть стреляют, проклятые! Пусть бьют! Все равно наша кровь им отольется!

Еще один был хромой. Он не мог бежать.

Человека четыре из беспартийных тоже примкнули к Павлу. Другие с мрачным исступлением поддержали тех, кто собирался мужественно встретить смерть, как нечто неизбежное.

Всего, таким образом, набралось у Павла человек около двадцати пяти.

На остальных он махнул рукой с горечью.

Солнце, огромное, сплющенное, малиновое, встало за воротами очень рано, в этот день восход приходится на три часа пятнадцать минут утра. Алые косые лучи прошибли пыльный сумрак сарая. С улицы доносились голоса. Жителей в деревне почти не осталось; значит, это «они» готовились к «делу». И, вслушиваясь в «их» громкие, спокойные переговоры, Павел почувствовал, как где-то глубоко в нем с минуты на минуту все туже закручиваются, сдавливаются, сжимаются какие-то тайные упругие пружины. Странное презрение родилось в нем. Презрение к каждому, кто может заранее примириться со своей собственной гибелью. Презрение к врагам, вообразившим, будто он, матрос Лепечев, старый матрос, в их власти. Этого Павла Лепечева вздумали убить? Расстрелять? Чтоб его не стало? Теперь? Посмотрим!.. Он даже не вздрогнул, когда за ними пришли. Он коротко бросил своим:

— Ну, ребята, помни!..

Весь до конца он сосредоточился на том, чтобы как-нибудь не упустить чего-либо нужного, важного, значительного. Теперь уже буквально каждый звук, каждый жест, любое обстоятельство могло в самую незначительную долю секунды резко перетянуть чашу весов. Весов жизни и смерти.

Почти тотчас же, в первую же минуту начала конца, на них в беспорядке обрушился ряд новых, неожиданных случайностей. Среди них, несомненно, были и ужасные, и благоприятные. Как различить их, как использовать их?

Прежде всего всю толпу пленных, кишевших в сарае, тюремщики решили разбить на две части.

— Ну, выходи человек тридцать! — сердито, зло крикнул какой-то офицерик.

— Та… Ну, коди рицать! — повторил маленький солдат-финн.

Что это значило? Как лучше поступить? Выйти первому, добровольно? Остаться, спрятаться?..

Смысла выбирать не было. Павел Лепечев вышел, повинуясь тому всегда жившему в нем благородному чувству, которое в детстве заставляло его не щупать воду пяткой, а разом кидаться в нее, которое позднее всякий раз побуждало итти вперед, навстречу опасности, а не выжидать ее приближения. Только поэтому!

В следующий миг Павел осмотрелся и увидел: в его партию попало только шесть или семь человек решительных. Остальные были мертвенно бледные, с перекошенными ужасом лицами, с трясущимися челюстями люди.

«Пропало дело! — подумал он. — А нет, к чёрту! Ничего подобного! Держаться надо».

Еще минуту спустя он вздрогнул. Их быстро пересчитали, окружили со всех сторон, повели… Куда? Да, да! Их повели мимо сарая, вниз со склона холма, через Палкинскую тропу… «Братцы! На луг ведут! К морю? К лесу! Братцы!?»

Над дорогой, в склоне бугра, слева от их пути, желтел небольшой, спешно вырытый окопчик — гнездо. Пулемет. Два «ингерманландца» возле него! Пулемет смотрел туда, на луг. А там, между кустами, не один только Павел, все разом увидели желтые, черные, белесоватые кучи мокрой земли, песка возле нескольких недавно приготовленных огромных ям. Могилы! Из пулемета будут…

Павел не успел сосчитать, сколько могил. Хватает! Шесть или десять — не все ли равно?

Важно другое. Они разбросаны по лугу в беспорядке. Одна — у самой тропы. Другая дальше, среди болота… Последняя, крайняя, вовсе далеко, на той стороне трясины и совсем (совсем!) возле самого леса… Павел Лепечев сжал зубы, чтобы они не стучали. Он опустил голову, чтобы как-нибудь не блеснули глаза.

«К задней веди, сволочь! К задней! Слышишь! — неистово, весь дрожа, подумал он. — Неужели же это они нас из пулемета…»

Конвойные торопились, нервничали. Что-то тревожило их. Или наши близко?

Почти бегом пленных погнали через болото.

Первая яма осталась влево. Вторая — вправо. Если бы Павел верил в бога, он перекрестился бы. Офицер, шедший впереди, свернул, прыгнул через канавку…

Да! Да, да, да! Их вели к крайней яме.

Ноги вязнут в мокрой земле. Желтые милые лютики бьют по рыжим ботинкам, оставляют на брюках золотистые лепестки. Кто-то глухо причитает за спиной, всхлипывает. Нельзя смотреть, нельзя слушать!

Яма пришлась на бугорке. Длинный и глубокий ров. Желтые обочины. Стоящая на дне вода. В одном месте из стенки торчит обмазанный песком камень. Кто опишет чувство, с каким человек заглядывает в могилу, в которой ему суждено истлеть?

Конвойные, яростно крича, хрипло ругаясь, поставили пленных вдоль переднего края рва. Затем, быстро, торопясь, они двинулись врассыпную. Двинулись задом, не выпуская рва из-под угрозы огня. Все дальше и дальше в стороны. Ложатся. Павел Лепечев замер: «Так и есть! Из пулемета хотят… Ах ироды…»

Взгляд его быстро метнулся вокруг. Он стоял на самом западном углу могилы, правофланговым. Этот угол почти соприкасался с идущей мимо полевой канавой. Заглохшая, заросшая травой, она тянулась мимо, уходила за спину, ныряла под ветхую жердяную изгородку, исчезала в лесу. Так!

— Братцы! — еще раз, в последний раз, в последний миг выговорил он полушёпотом. — Земляки! Давайте. Бежим врассыпную… Авось хоть кто…

Ему не ответили.

Он успел еще раз оглянуться. Непреодолимо захотелось, не теряя ни секунды, махнув рукой на всех, скачками ринуться к лесу. Страшным усилием воли он сдержал себя: это был бы конец! Одному? Ни в коем случае…

Солнце било в лицо. На горке можно было разглядеть пулемет в окопчике… Лес… Желтый домишко.

— Товарищи! — сказал вдруг негромкий, но очень твердый голос Годунова, хромого. — Товарищи! Братья! Покажем гадам, как умирают рабочие. «Интернационал», товарищи!

Сердце Павла Лепечева зашлось.

«Вставай, проклятьем заклейменный…» — не узнавая, услышал он в следующий миг и свой и другие хриплые, нечеловеческие голоса.

Но в ту же самую секунду он услышал и другое:

— Лайвонен! Сук-кин сын! Чего ждешь? Дава-а-ай!

Тогда весь мир для Павла Лепечева вдруг потемнел, съежился, исчез. Осталось одно яркое пятно — далекий зеленый щиток пулемета и две человеческие головы рядом с ним.

Нельзя на таком расстоянии уследить за мгновенным движением, которым стрелок вдавливает гашетку пулемета. Глазами увидеть нельзя. Да и поздно. Можно только почувствовать это движение. Почувствовать заранее и ответить на него. Это будет чудом.

В тот момент, как пули с мерзким тупым звуком врезались в живую стенку, в тот миг, как одни люди, вскрикивая, стали падать в воду, стоявшую в яме, а другие с криком, с проклятиями напрасно бросились бежать, — в это мгновение Павел уже лежал на дне канавы. Или — нет, он не лежал. Чудовищным усилием всех мускулов, от затылка до пальцев ног, он, как ящерица, как змея, двигался, рвался, полз по этому дну под густым покровом травы. Острые листья осоки мгновенно изрезали ему в кровь лоб, щеки, уши. Он ободрал руки, в десятке мест разорвал форменку, тельняшку, клеш. Но он пробился за изгородь раньше, чем конвойные, вскочив, открыли отчаянную стрельбу по бегущим.

За изгородью канава поворачивала вправо.

Сам не понимая как, он тоже повернул вправо, как льющаяся струя воды. Здесь его уже нельзя было увидеть, но он этого не сообразил. Он сам ничего не видел. Он буравил головой траву, корни, холодную грязь. Бескозырка с золотою надписью, вмятая в землю, осталась где-то за ним.

Только очень глубоко в лесу — гораздо дальше, чем требовала осторожность, — он вдруг, руководимый не слухом, не зрением, даже не рассудком, а непреодолимым и не всегда объяснимым инстинктом жизни, остановился, замер на месте, потом вскочил на ноги, выпрыгнул из канавы и мгновенно исчез за стволами леса.

Он бежал не дыша, схватившись рукой за грудь, все дальше перехватывая зубами нижнюю губу, бессмысленно повторяя на бегу одни и те же слова: «Минуточку, товарищи, минуточку!»

Когда его ноги подняли тучу брызг, а по рукам и по лицу хлестнули длинные зеленые листья камыша, он упал прямо перед собой, ломая стебли, в мелкую теплую воду…

Деревня Керново расположена в северо-восточном углу небольшого Копорского залива. По берегу за сосновым бором разбросаны большие и малые валуны. Они же образуют в мелкой воде целые архипелаги миниатюрных скалистых островов. Самые дальние из них отрезаны от суши зеленым барьером, длинной и широкой лентой густо растущего высокого камыша.

От Кернова до Красной Горки прямиком, по воздуху, расстояние равно, вероятно, двадцати пяти, двадцати семи верстам. Если же огибать вдающийся здесь в море обширный полуостров, двигаясь по воде, обойти его, следуя за всеми изгибами береговой линии: мимо Осипова мыса, мимо Шепелевского маяка, мимо острова Горвалдайского и мыса Серая Лошадь, — тогда между Керновом и Горкой наберется по меньшей мере сорок верст.

При этом одно дело итти спокойно или скользить на лодке.

Совсем другое дело — то брести по пояс в воде, через силу преодолевая ее холодное тяжелое сопротивление; то пускаться, как был в одежде, вплавь, пересекая опасные, открытые места; то шарахаться в шелестящие зеленые дебри, как только усталыми, ослепшими от блеска волн глазами далеко впереди заметишь что-нибудь вроде лодки… Бояться, что тебя вот-вот увидят с берега. Не сметь и думать о выходе на сушу. Отдыхать, свертываясь мокрым комком на плоском камне далеко в заливе. Не знать, где же предел, где же конец этому страшному, проклятому пути: может быть, в Красной Горке (если ее взяли обратно наши), может быть, в Ораниенбауме, если бунт не перекинулся туда, может статься — в Питере… А то и нигде…

Ночью вздремнуть, но тоже не более часа, на сырой отмели, на крошечном зыбком островке. А потом снова в воду, опять в путь. И так — первую ночь, вторую, третью… Сколько же?..

Когда Павел Лепечев на утро третьего дня своего бегства достиг мыса Серая Лошадь, он уже не был похож на человека. Но выходить на берег было нельзя ни в коем случае. Кто там? А если — они?

В отчаянии он решил дождаться утра. На рассвете он огляделся, еле двигая раздувшейся шеей. С трудом, точно сквозь тяжелый сон, Павел Лепечев узнал все-таки Серую Лошадь.

Он помнил твердо: Серая Лошадь также захвачена мятежниками. Надо было вести себя как можно осторожнее!

Неподалеку между ним и берегом торчал из воды большой ребристый камень. Павел добрался до него и вылез на его обращенный к морю бок. На воздухе было с утра еще холоднее, чем в воде, но у него не стало сил дольше мокнуть. Кругом стояла неверная полутемнота. Береговые очертания расплывались в белесой мгле. Море тускло светилось.

На несколько десятков минут Павел Лепечев прильнул к тепловатому морщинистому боку камня и перестал владеть собою. Он не мог заснуть, но тотчас же начал бредить.

Перед ним вдруг замелькали отрывочные странные образы: мать Аграфена Андреевна; адмирал Канин; старик на борту корабля; трамвай, красная переполненная «тройка», идущая мимо Апраксина по Садовой; та канава в Кернове возле ямы, куст чертополоха справа над ней (оказывается, он и этот куст увидел!)… Носом он потянул в себя воздух; ему почудилось, что вокруг остро, нестерпимо запахло печеным хлебом, как в корабельном камбузе… Он слабо застонал от голода. Потом, слабея, он увидел совсем невозможное: огромную тень. Человека в коротком пиджаке с большим покатым лбом, с бородкой клинышком. Человек легко шел к нему над водой, остановился, вгляделся в него с огорчением и жалостью… Откуда он здесь, на море?

Вздрогнув, Павел очнулся. Солнце взошло. Нет, чтобы не упасть, не умереть, не захлебнуться во сне, был один исход — итти, итти, итти… Собрав все силы, всю волю, он медленно слез с камня, вышел из-за его бока на чистую воду и вдруг… Сердце его чуть не лопнуло. Он громко вскрикнул. Он еле удержался на ногах.

Солнце не только взошло. Оно уже осветило лес, далекие домишки на берегу за ним. Между этими легкими бараками высоко в небо был воткнут черной тонкой иглой флагшток. И на флагштоке, освещенный утром, колеблемый легким бризом, трепетал маленький, ясно видимый снизу флаг. Красный флаг. Красный?! Да, красный!

Около полудня восемнадцатого июня трое красноармейцев с форта Серая Лошадь вышли по какому-то поводу к морю. Идя по песку, они увидели шагах в пятидесяти от себя прибитого волнами к берегу утопленника. Он лежал лицом вверх, у самой воды. Обращенное к небу лицо его было водянисто, бледно, страшно. Глаза затекли.

Красноармейцы подошли вплотную. Один из них хотел поискать, не сохранились ли в карманах мертвого какие-либо бумаги.

Нагнувшись, он осторожно попытался перевернуть тело, взявшись за синюю форменку. В тот же миг все внезапно бросились в стороны. Мертвец чуть-чуть приоткрыл глаза — обозначились только белые узкие щелки..

— Бра… братцы… — еле двигая языком, вздохнул он. — Не оставьте, брат…

Так Павел Дмитриевич Лепечев, матрос, комиссар «Гавриила», единственный из двухсот пленников, расстрелянных Неклюдовым на керновском мокром лугу, вернулся к своим, к красным.

«Москва. Кремль. В. И. Ленину.

Перелом в наших частях начался. За неделю не было у нас ни одного случая частичных или групповых перебежек. Дезертиры возвращаются тысячами. Перебежки из лагеря противника в наш лагерь участились. За неделю к нам перебежало человек 400, большинство с оружием. Вчера днём началось наше наступление. Хотя обещанное подкрепление ещё не получено, стоять дальше на той же линии, на которой мы остановились, нельзя было — слишком близко до Питера. Пока что наступление идёт успешно, белые бегут, нами сегодня занята линия Керново — Воронино — Слепино — Касково. Взяты нами пленные, два или больше орудий, автоматы, патроны. Неприятельские суда не появляются, видимо, боятся Красной Горки, которая теперь вполне наша. Срочно вышлите 2 миллиона патронов в моё распоряжение для 6-й дивизии…

И. Сталин».

«Дорогой наш товарищ и друг, Федченко!

Пишу это письмо не я один, а вся ораниенбаумская сводного отряда красных курсантов рота. Пишу из известного тебе места. Сижу в садочке в деревне Копорье, полевей мостика, и смотрю на старинный замок, который ты доблестно защищал от врага. Мы туда ходили и видели все, как ты нам объяснял, и земля еще выбита, где твой «максим» стоял, и гильзы валяются, которые мальчишки еще не растащили. Но уже молодая травка густо растет на этом месте. Так и на наших костях, брат Вася, скоро пойдет густая новая поросль, и не останется, видать, и следов от боев, где мы за великое дело кровь отдавали… И радостно и жалко…

Дорогой друг Василий! Буду тебе все объяснять по порядку. Как взяли Горку, какой-то чудак приказал: курсантов — в тыл для обучения. Уже стали с позиции снимать.

Прямо скажу — прошел у нас ропот. Курсант да матрос в армии, как в теле кости. Куда же нас уводить?

Ну, наш командир, пока распоряжение выполнялось, сообщил кому следует, даже говорили — в Цека партии. После чего приказ отменился. Кому надо, была вздрючка, а мы остались у врага против Копорья, как бельмо на глазу. И 21-го числа пошли вперед в составе 6-й дивизии и выбили врага из деревни Керново.

Ну, дорогой наш друг Василий Федченко, умирать будем — про эту деревню забыть нельзя.

Когда пришли мы туда — солнце за лес. Вышли за деревню на мокрую луговинку. Там мы увидели шесть рвов. И в них кое-как сброшены честные наши товарищи, расстрелянные белым гадом Неклюдовым. Одни рвы совсем зарыты, другие наполовину, а два рва совсем не закопаны, даже убитых скинуть не успели. И они лежали в кустах, кто как лег в последний час, — человек около шестидесяти. Ну, Вася, видел бы ты это!.. Тихо-тихо, только вороны на соснах каркают. Солнце красное-красное. По болоту стоит туман. Ветра нет, цветы белые в траве цветут, которые ночью сильно пахнут. Ох, и сейчас еще мутит меня от этого запаха.

Постояли мы, посмотрели… Который мертвый избит весь, у которого руки за спину выломлены… Что тут было? Какая им была смерть? Легко ли после этого дать врагу пощаду?

Назавтра рванулись еще вперед, а третьего июля ударили еще раз. Дождичек был… Вырвались под их пулеметы и тебя вспомнили: впереди — замок, и бьют оттуда смертным боем. Если бы соседи наши еще раньше не взяли двух деревень — Петровицы и Глобицы, — не дорваться бы нам до этого замка. Еще — артиллерия поддержала. Дорвались!

Вот, дорогой товарищ курсант Федченко, таковы наши хорошие новости. Ну, есть и неприятности. От нашего взвода осталось налицо семь человек, а остальные либо раненные ушли в тыл, либо пали за рабочий класс в бою с врагом. Первым погиб в горячей штыковой схватке твои дружок Леня Соловьев около деревни Калище. Потом ранило Волчка и Перетерского маленького. А там, что ни схватка — то и могилка. Но мы не унываем: не зря померли люди! Надо будет — на наше место сотни встанут.

Ну вот, дорогой Вася! Как ты — учишься или еще лежишь? Торопись выздороветь, а то без тебя выбросим гадов за эстонскую границу.

Мы все интересуемся, видишь ли ты ту смелую девушку Марусечку, которая навещала тебя? А ежели видишь, то ей от нас курсантский привет и обоим вам много лет здравствовать.

Вася! Тут в Глобицах оказался твой бывший комбат товарищ Абраменко. Он теперь комполка. И он спрашивал про тебя и говорит, что ты за Копорское дело представлен к ордену Красного Знамени, с чем тебя поздравляем и в чем хотим с тобой сравняться.

Александрович сейчас в наряде.

А засим прощай, дорогой Вася Федченко. Скорей поправляйся, отгуливай свое время и нас не забывай. Остаюсь твой верный друг Иван Чернов, а за Ивана Хрущева, Андрюшу Силина, Федю Гоголя, Бутылкина Петра Ферапонтовича, Гингера Самуила и Александровича расписался по их собственноручной просьбе он же.

4 июля славного 1919 года.

Деревня Копорье.

Иван Чернов».

«Милый дедушка.

Мне здесь очень хорошо и весело. Я сломал очки, но няня Груша искусно связала их ниткой. Сначала немного терло нос, а теперь ничего. Так что не сердись Мы были тут в пещерах с Фенечкой и нашли таинственный след. Я его зарисовал. Вчера я плыл-плыл по озеру и переплыл наискось через бухту, даже сам удивился. Я забываю заниматься по алгебре, но Фенечка мне напоминает.

А потом, наоборот, уж я помогаю ей делать разложение на множители; от них у нее заскок. Здесь был отряд и арестовали двух дезертиров. Когда их вели по деревне, некоторые плевали им вслед, а их мать стала вопить на Советскую власть, но начальник прицыкнул на нее и она осела. Белый фронт на Сяберском озере — это недалеко от нас, но их сюда не пустят. Вчера у нас было два спора с няней Грушей и бабушкой Феней. Они говорили, что Фенечка дура, если хочет быть ученой и путешествовать, и что простой девушке об этом думать нельзя. Потом они стали говорить глупости, будто бы ты генерал, и не может быть, чтобы ты был за большевиков. И сказали, что «ворон ворону глаз не выклюет». Напиши мне заказным письмом, что ты за большевиков, а то они мне ни за что не поверят. Я очень загорел. Тут большевики учат мужиков, чтоб сеяли клевер, а Петр Булыня его по ночам вытравливает конями и пускает на него даже большого поросенка. Я думаю, каждому умному человеку такая глупость не понравится.

Дедушка, милый! Позволь мне здесь остаться до десятого числа! Я уже выучил параллелограмм и начал трапеции. Няня говорит, что я пью молоко ведрами. И напиши им, что ты за красных, а то они не верят.

Целую тебя крепко. Поклонись от меня Валерии Карловне и Дмитрию Марковичу и Жене, если придет, и дяде Коле. Еще тебя целует Фенечка, а няня Груша кланяется.

Твой Вова Гамалей.

У меня есть два скворца, одна галка и три змёщшх шкурки. Скоро мне подарят крота, а я его подарю тебе или Жене. Все. Только напиши еще, как война и кто кого побеждает. Пиши заказным, потому что мне это важно».

«Ваше высокопревосходительство!

Я в отчаянии, что на Ваш тревожный запрос от 25 июня мне удается ответить лишь месяц спустя, да и то не столь полно и обстоятельно, как надлежало бы.

Умоляю Вас отнестись к этому постыдному запозданию возможно снисходительней: мы сейчас живем и работаем в условиях более чем кошмарных.

Вы, Ваше высокопревосходительство, горько упрекаете меня в том, что я нарушил свое обещание, допустив на фронт лучшие красные части, в частности отряды курсантов и коммунистические рабочие отряды. Вы справедливо указываете, что именно неожиданное появление на позициях этих отборных большевистских полков вызвало отход Вашей армии от побережья, оставление сильной позиции у Копорье — Петровицы и дальнейшее пагубное отступление.

Убедительно прошу Вас, Ваше высокопревосходительство, расценить это все не как результат нашей нерадивости или тем паче злой воли, но как следствие вмешательства в здешние дела новой силы, бороться с которой оказалось решительно невозможным.

Если бы все шло так, как мы предполагали, если бы главари Петрограда, с Зиновьевым во главе, имели мужество принять на себя ответственность за оборону города и отказаться от московской опеки, никто не помешал бы нам довести наше дело до желанного конца.

Я на это и рассчитывал. Я был твердо уверен (остаюсь уверенным и поныне), что многие из них (Зиновьев, Евдокимов, Бакаев в том числе) не только противопоставляют себя Ленину и группе его верных союзников, но что за этой явной оппозицией кроется острая тайная ненависть к нему, способная в любой подходящий момент вылиться в самые крайние формы. Не берусь судить о причинах этой ненависти. Но на ней я построил свои планы.

Но, увы — эти высокопоставленные господчики оказались столь же трусливыми на деле, как и блудливыми в мечтах. В последний момент они испугались и обратились за советом и помощью к Москве. Это погубило все: Ленин немедленно направил сюда, в Петроград, как наиболее доверенное лицо члена Центрального Комитета Иосифа Сталина (подлинная фамилия которого — Джугашвили).

Приехав около 20 мая в Петроград, Сталин властно вмешался в здешние дела и в тылу, и на фронте. Печальнее всего, что при этом он встретил активную поддержку в рабочем населении города, так же, как и среди солдат и младших командиров. Эта публика видит в нем посланца Ленина, а Ленин и большевизм для них — одно. С непостижимым рвением они выполнят любое его распоряжение, ревниво и злобно пресекая малейшие попытки что-либо в них изменить.

Столь огорчительное единство чревато для нашего дела опасными последствиями. Оно позволяет Сталину действовать с удивительной решимостью, которая доходит до необычайных пределов. Именем Цека он спокойно отменяет приказы высших чинов армии и флота, отдает новые, прямо противоположного характера, снимает подозрительных ему лиц с любых должностей, производит назначения, не считаясь ни с какими протестами. Хуже всего при этом, что от него ничего не удается скрыть: добровольные осведомители непрерывно информируют его обо всей жизни города и армии.

Приведу пример:

Немедленно после 15 июня мы сделали попытку снять и отвести в тыл отряд курсантов, ясно отдавая себе отчет, что ослабленная таким образом Ударная береговая группа вероятнее всего застрянет у подножья Копорского плато.

Но секретное распоряжение наше стало известным ему. Оно было отменено грозной телеграммой. Никакие возражения не помогли.

Как могу я за что-либо отвечать в таких условиях?

Ваше высокопревосходительство! Вы сетуете также и на отсутствие помощи Вашим войскам со стороны многочисленных наших сторонников, находящихся здесь в красном тылу. Вы, очевидно, не представляете себе, что здесь произошло 13–15 июня.

Пока так называемой «борьбой с контрреволюцией» в Петрограде занималась возглавляемая Бакаевым Чека, мы могли быть относительно спокойными.

Но с появлением Сталина все резко переменилось и здесь. Еще 25 мая Бакаев громил в прессе кустарные обыски, производимые районными властями, а в середине июня, по настоянию Москвы, на это дело были мобилизованы целые отряды матросов, рабочих, красноармейцев. Весь город, как здесь выражаются, был в две или три ночи «прочесан» насквозь. В результате — окончательный разгром, страшная катастрофа. Изъято почти все наше вооружение; арестованы, расстреляны или удалены из Петрограда тысячи верных нам людей. Лучшие мои сотрудники — Лишин, Лебедев, Вильде-Валли в Питере; Бознов, Плутков, братья Мистровы в Кронштадте — погибли вместе с другими! Я не падаю духом и не опускаю рук, но дело теперь значительно осложнилось.

Вам, Ваше высокопревосходительство, это может показаться преувеличением, но я глубоко убежден, что в июне месяце 1919 года основной причиной наших неудач и одновременно основным деятелем «спасения» Петрограда от «белой банды», как здесь любят выражаться, явился именно Сталин. Влияние его на солдатские и рабочие массы растет. В силу этого, если в Ваших кругах еще не отброшены окончательно идеи индивидуального террора, я полагал бы нужным горячо рекомендовать Вам наметить в качестве его первых и главных объектов не одного Ленина, а непременно этих обоих людей.

Вот, Ваше высокопревосходительство, первое краткое известие от меня. Неделю спустя я постараюсь направить Вам более детальный отчет обо всем случившемся. Я пишу его крайне конспиративно. Это берет много времени и осуществимо лишь в моем нынешнем высоком положении. Несколько позднее я позволю себе переслать Вам другой свой скромный труд. Некоторые ошибки майского наступления, в целом блестяще проведенного Вами, нам отсюда видны яснее, чем Вам. Я составил краткий их обзор и черновой брульон плана вторичного Вашего наступления на нас. Получив его, вы сообщите мне примерные даты, а я приложу все усилия, чтобы ознакомить Вас заблаговременно как с составом и расположением красных частей, так и с теми контрманеврами, которые я вынужден буду волей-неволей предпринимать как начальник штаба 7-й армии.

Два слова о связи. До июня месяца лучшим средством связи была посылка с Вашей стороны торпедных катеров союзного флота в устье Невы. Связь была настолько прочной и верной, что мой старый знакомый по дореволюционному Петрограду, милейший господин Макферсон, находил возможным направлять мне так личные письма и поручения. Сейчас мы делаем попытку вновь наладить ее, выбрав условленным пунктом рандеву уже не городскую черту, а пустыри Лахтинского побережья. В 20-х числах, то есть совсем на днях, должен состояться первый пробный обмен почтой.

Итак, Ваше высокопревосходительство, это пока и все важнейшие сведения.

В заключение, памятуя о Вашем драгоценном и давнем расположении ко мне, позвольте обратиться к Вам с покорнейшей личной просьбой. Не откажите заказать в Гельсингфорсской соборной православной церкви молебен о здравии Вашего покорного слуги и о преуспеянии его в делах. Поистине без духовной поддержки, без сознания, что за тебя молятся Создателю чистые верующие души, трудно жить и работать. Особенно счастлив был бы я уповать, что в этом молении примет участие глубоко мною уважаемая супруга Ваша, пламенная вера которой всегда была предметом моей искренней зависти и благоговения.

С глубочайшим и искренним почтением к Вам Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга полковник Владимир Люндеквист.

1919, 26/VI. Гатчино».

Бывший полковник одного из гвардейских полков, а ныне крупный штабной работник Красной Армии Владимир Эльмарович (или Яльмарович) Люндеквист, разумеется, не мог направить всеподданнейшего письма Николаю Юденичу обычной почтой (да она и не функционировала тогда между Россией и Финляндией).

Однако существовала надежная линия связи секретной, проходившей морским путем, та самая, о которой полковник упоминал в своем послании. В условленные дни небольшие суденышки — финские торговые и просто спортивные катера, моторные лодки, снабженные отличными глушителями, иногда даже обычные рыбачьи челны с подвешенными на корме движками в несколько лошадиных сил, выходили из Териок.

Порой прикрываясь нередкими здесь туманами, иной раз пользуясь сумраком ночи, а случалось — бравируя всем, почти в открытую, скорлупки эти пересекали по хорде полукруглый, залив между Оллила и Сестрорецком, огибали мыс, на котором расположен знаменитый Петровский парк «Дубки», и по мелководью вдоль самого берега добирались иногда до Лахты или же до низменных равнин между нею и Петроградом. В отдельных случаях они поднимались даже до густой и обширной рощи елей и черных ольх, которая росла в те времена по болоту Крестовского острова, на месте нынешнего великолепного Кировского стадиона.

Прибыв, агенты белой разведки вынуждены были каждый раз решать задачу по-новому. Далеко не всегда те, кто находился в городе и ожидал там почты, могли вовремя прибыть к месту опасного рандеву. Особенно много затруднений возникло с тех пор, как над городом разразился шквал повальных обысков. Однако кое-что делать и теперь удавалось. В городе все еще сохранилось несколько очень хорошо законспирированных явок.

Оставляя в стороне маленькую полулавчонку, полутаверну, то ли «Люнар», то ли «Люпар», на улице Жуковского — ею пользовались преимущественно для встреч между местными членами «Национального центра», — не упоминая даже о ней, стоит указать на всем известную Максимилиановскую больницу, что на Вознесенском, против Мариинского дворца. Здесь работала тогда в качестве врача госпожа Петровская, член партии эсеров.

В вестибюле и на узких полутемных лестницах амбулатории этой больницы, в ее низких и узких коридорчиках всегда толпился самый разнообразный народ. Плебс!

Для врача по кожным болезням — более чем естественно оставаться с пациентом наедине.

В клинике на всякий пожарный случай были черные двери с удобным выходом во двор и через две подворотни на узкий Максимилиановский переулок… Госпожа Петровская являлась незаменимым и энергичным работником «Центра»: ее ненависть к большевикам спорила с ее опытностью в области конспирации.

Однако нередко агентам не удавалось воспользоваться этими пунктами. Иногда просто было нежелательно на сей раз вступать в прямой контакт с постоянными работниками Петрограда. Тогда они оставляли свои пакеты в заранее намеченных, хитроумно укрытых и порой совершенно неожиданных местах.

Агенты, связанные с разведкой самого Юденича, охотно прибегали, например, к многочисленным подводным тайникам. Что это значит?

Подлежащий передаче пакет в непроницаемой оболочке просто оставлялся в условленном месте на дне одного из тихих Питерских каналов, между сваями заброшенных мостов, возле осевших в воду затонувших барок. Нужные люди знали и эти места и те незаметные для постороннего глаза сигналы — кончик ржавой проволоки, петлю изолированного шнура, — которые показывали, что отправление прибыло. Они извлекали его днем или ночью из мутной влаги.

Агенты, опиравшиеся прямо на англо-американскую агентуру в Финляндии и Эстонии, имели другие излюбленные пункты. Самым близким из них к островам и взморью было мало кому известное, — ныне, вероятно, окончательно разрушенное, — обширное подземелье на Каменном: старинные подземные ходы Строгановской барской усадьбы, между Каменноостровским дворцом, сооруженной Баженовым Мальтийской церковью святого Иоанна и парками на других берегах Невы.

Этот район Петрограда был отмечен особым красным кружком на плане, висевшем в чистенькой, хорошо обставленной комнатке за рыночной площадью в Гельсингфорсе, которую теперь снимал у хозяйки мистер Джон Макферсон-младший, один из многих русско-английских дельцов, без всяких особенных дел ожидавших здесь близкого «освобождения» русской столицы.

Джонни Макферсон вел в Гельсинки довольно ленивый образ жизни.

Многочисленные люди, знавшие или узнававшие его (он не собирался делать секрета из своего пребывания тут), все, как один, полагали, что сын старого питерского фабриканта занят главным образом скупкой по дешевке различной недвижимости, наличной как в самой Северной Пальмире — Петрограде, так и по всей русской земле.

Гельсингфорс был набит молодыми и старыми представителями русской знати и русского капитала. В их чемоданах хранились, пуды бумаги — планы, купчие, закладные на десятки тысяч доходных домов, на сотни больших и малых имений, на паровые мельницы, фабрики, заводы, рудники.

При настоящем положении вещей вся эта чепуха не стоила листов бумаги, на которых она была напечатана или вычерчена.

Ценность любого имения графа Бобринского или графа Орлова не превышала стоимости пляжа на берегу «Моря вздохов», расположенного, как всякому хорошо известно, в правом верхнем квадранте Луны: астрономы довольно ясно видят его в телескоп.

Владельцы богатейших угольных копей не имели десяти марок, чтобы купить два пуда этого самого угля. Собственники огромных пшеничных полей спрашивали в ресторанах стакан пива, чтоб под сурдинку набить брюхо пресноватым финским хлебом: он ставился на стол бесплатно!

Но стоило допустить, что завтра большевизм падет («А должен же он, наконец, пасть, чёрт возьми, Лялечка!»), как каждый из этих листков, каждая выкопировка из плана генерального межевания немедленно приобрела бы вес и звон настоящего золота.

В этом была трагедия. Голодные старушонки, девчурки, молодые люди, крепкие бакенбардисты с сенаторскими подбородками держали в руках камни, которые могли стать хлебом и мясом шесть месяцев, год, два года спустя. Ну, хорошо! Ну, год, ну, два! Но ведь кушать, кушать-то, Лялечка, хочется сегодня!

Все они, как бабочки на огонь, летели туда, где находился богатый англичанин Джон Джонович — спокойный, молодой, энергичный, говорящий по-русски, верящий в русское дело, и главное — петербуржец, свой!.. Он не мог не сочувствовать им: одного же поля ягоды! Он обладал властью творить чудеса: он мог их огромное роскошное «завтра» превратить в маленькое, но вполне вещественное, совершенно съедобное «сегодня». Он покупал дом в большевистском Петрограде, шестиэтажную громаду на углу Морской и Гороховой или в конце Большого проспекта Петроградской стороны. До революции дом этот оценивался в миллион сто двадцать пять тысяч, поверите или нет?

А сегодня что Макферсон дает за него? Два фунта и девять шиллингов?.. Как? Только!

Да, но зато — сегодня, Лялечка! На это в проклятой Чухляндии[30] можно прекрасно пронищенствовать месяц, если не два, пойми это!

Джонни Макферсон был светочем, привлекавшим этих бабочек. Известный журналист Аркадий Гурманов стал рефлектором, который отражал его лучи.

Гурманов бегал, шумел, рассказывал о финансовой мощи молодого британца.

Он не по-русски благороден! По старому знакомству, например, он приобрел у петербургской красавицы Елены Николаевны Жерве и у ее матушки, милейшей Екатерины Александровны, принадлежащую им часть семейной собственности — пакет акций компании «Русский Дюфур». Он купил у них и сколько-то там десятин земли в Псковской губернии, представьте себе! Несчастные женщины эти Жерве: двое из мужчин их семьи — отец, Николай Робертович, и сын, оболтус Левка, — то ли сошли с ума, то ли буквально продались большевикам. Они остались в Петрограде и, видимо, «комиссарам служат с жаром!..» Каково! Этакая низость!

Макферсон помог этим дамам по-рыцарски (я не спорю: возможно, прелесть Люси Жерве сыграла тут некоторую роль). Он присоединил заключенные с ними купчие к толстой стопке других точно таких же документов, лежащих в маленьком переносном сейфе у него в его комнате.

Этих документов было много — все такие же запродажные. А на стене комнаты висел большой план Петрограда, испещренный условными значками, и карта Петербургской губернии с ближайшими ее окрестностями, с Ладожским и Онежским озерами, с Нарвским уездом, с Псковом, с Лугой и Копорьем. Карта тоже была испещрена всевозможными пометками. Глядя на нее, можно было уразуметь, что большинство закупок Джон Макферсон, повидимому, производит в двух районах — между Ямбургом и Гдовом и на восточном берегу Ладоги.

Впрочем, у него был и еще один подробный план, который охватывал берега Маркизовой Лужи, — Сестрорецк, Лахту, Петергоф, Ораниенбаум, Кронштадт и еще южную полосу Финского залива, вплоть до Красной Горки, Черной Лахты и деревни Керново. Но к нему Иван Иванович Макферсон, старый петербуржец, прибегал очень редко.

Он лежал в самом низу, под всеми остальными бумагами; даже Аркашка Гурманов не видел его ни разу.

Зато карта, на которой большим уверенным синим кольцом был обведен тот участок земли, где речки Видлица, Свирица, Тулома и Тулокса впадают в могучую ширь Ладоги, — всегда была у него перед глазами. Об этом участке у Макферсона часто возникали долгие разговоры в разных местах и преимущественно в штабе Юденича. Причины тому были особые.

Еще полковник Лебедев в мае месяце, разговаривая с Володей Щегловитовым, высказал двойственное мнение относительно веса и значения Заладожского участка фронта.

Белые штабы метались между множеством различных планов. Составлялась уйма проектов решительного наступления. Многие из английских советников и референтов при белом центре склонялись к мысли о том, что именно этот участок, отделенный лишь сравнительно неширокой а главное, почти необитаемой лесистой полосой от архангельского плацдарма Англии, заслуживает особого внимания.

Удары наносить тем труднее, чем гуще местность населена большевиками — это аксиома, увы! Медведям же и волкам Олонецких лесов в конце концов довольно легко согласиться с любой властью: им более или менее безразлично, кто победит — белые или красные. Значит — отсюда и надо бить!

Другие придерживались противоположной точки зрения. Район Видлицы чрезмерно удален от цели по сравнению с ямбургским направлением: наоборот, оно, как струя кинжального огня, нацелено с кратчайшей дистанции в грудь городу на Неве.

Хорошо! Пусть Видлица сохраняется как резерв для будущего. Ее роль — оттянуть на себя часть красных сил, не более… Вот ежели паче чаяния на западном приморском участке фронта произойдет задержка — ну, тогда…

Для них было совершенно несомненно, что красные не смогут оборонять оба направления. Не способны они, конечно, и, маневрируя, быстро перекидывать свои силы с одного фронта на другой… Выводы отсюда ясны!

Джонни Макферсон вовсе не склонен был считать себя стратегом или взваливать на свои плечи тяжесть приватных военных консультаций в такой сложной обстановке. Но перед ним стояла задача, виднелась цель, к которой он шел, хотя и исподволь, но упрямо: найти ключ к кронштадтскому замку; открыть тем или иным способом этот бронированный русский сейф и либо украсть из него, либо же превратить в прах находящееся там сокровище — Балтийский флот.

Вот это было его дело. Остальное, строго говоря, его не касалось. И с этой точки зрения, если угодно, его гораздо больше должно было интересовать то, что происходит на западе от Петрограда.

Он предпринимал здесь одну разведку за другой. Капитан флота его величества Бойс, трудившийся над тем же вопросом по ту сторону рубежа, в самом Петрограде, по его заданиям, кряхтя, сделал все, что можно было, чтобы понудить тамошних руководителей взорвать корабли Балтики в одну из панических минут.

Пожалуй, так бы оно и случилось; Бойсу помогал еще один человек — некий Д. Б. I., весьма высоко поставленный в тамошних сферах.

Однако тут вмешалась сила, с которой Макферсону пришлось встретиться впервые, но которую он, как человек дела, тотчас же признал и взял на учет.

Сами рабочие разобрались в этом его плане; они сами, не обращаясь «по инстанции», известили о нем Ленина. В Петроград — так по крайней мере писал ему Бойс — приехали представители Москвы, подлинные ленинцы, во главе с энергичным и решительным членом большевистского ЦК Сталиным. Налаженное предприятие было ими разрушено в корне.

Джон Макферсон тотчас же попытался выяснить возможность прямого прорыва морских сил на Кронштадт. Не без его ведома (и даже не без его личного участия) миноносцы Кэннеди, так же как подводные лодки Аллэна Корда, много раз ходили туда, — к Шепелевскому и Толбухину маякам.

Принято думать, что справиться с флотом, лишенным старого офицерского состава, — не трудно. Макферсон на личном опыте убедился, что такое мнение оправдывается не всегда.

Матросы большевики не только сами сражались, как разъяренные львы, они заставляли работать и бывших офицеров. А когда офицеров не оказывалось под руками, они сами умели стать на командирский мостик и вести вперед корабль не хуже кого-либо другого.

Русские в Гельсингфорсе склонны были отрицать это все; они рисовали большевистское командование, как кучку коварных невежд, а армию и флот, как обманутое ею быдло.

Джон Макферсон не видел смысла допускать такую грубейшую ошибку, поддаваясь чувствам, может быть, и благородным, но все-таки только личным. Бойс прислал ему из Петрограда вырезку из газеты «Правда» В этом номере газеты Иосиф Сталин, в беседе с корреспондентом, оценивал очень неприятно для англичан эпизод столкновения четвертого числа, закончившийся отступлением английских эсминцев и трагической гибелью одной из лучших их подлодок, «L-55».

«…Балтийский флот, считавшийся погибшим, возрождается самым действительным образом, — было написано там. — …Наиболее типичным для характеристики возрождения нашего флота является разыгравшийся в июне месяце неравный бой двух наших миноносцев с четырьмя миноносцами и тремя подводными лодками противника, из которого наши миноносцы, благодаря самоотверженности матросов и умелому руководству начальника действующего отряда, вышли победителями, потопив неприятельскую подводную лодку».

В этой оценке, к сожалению, не было ни на фартинг преувеличения: Джон Макферсон знал это лучше, чем кто-либо. Прорваться к Кронштадту небольшими силами было просто немыслимо! Правда, он не страдал заносчивой самонадеянностью британского «симэна», моряка. Он понимал: действия наземных войск обычно оказывают несравненно большее влияние на судьбы флота, нежели наоборот. Он возлагал известные надежды скорее на возможность взятия морской твердыни Кронштадта с суши, ну, скажем, зимой, по толстому северному льду… Ведь издавна и все морские теории рекомендуют именно это…

Но он недаром был петербуржцем. Именно поэтому ему пришла в голову мысль, на первый взгляд чрезвычайно фантастическая.

Он отлично знал Неву. Он превосходно с детства понимал ту особенность русского характера, которая позволяет этому странному мягкому народу в отчаянные минуты осуществлять невозможное и даже невообразимое, счастливо прибегая к столь же отчаянным средствам. А теперь он все больше и больше начинал постигать новые для него качества России большевистской. «Очевидно, большевизм, — так думал он, — вошел в душу и тело этого благодушного в общем народа так, как железный каркас входит в полужидкий еще бетон. И, когда бетон отвердевает, тогда…»

Вот почему фантастическое могло стать совершенно реальным для этих людей. Что стоит большевикам — как только Юденич подойдет к Кронштадту с суши — увести свой флот через широкий и достаточно глубокий проток Невы в огромное Ладожское озеро? Что стоит им спрятать его там, далеко за пределами британского воздействия?

Слыша такие речи, Гурманов легкомысленно передергивал плечами: «А мосты Петрограда, батенька! Вы о них забыли?»

Джонни, не доверяя справочникам, запросил последние данные у Бойса. Выяснилось, что один из этих мостов, — нижний, Николаевский, — действительно непроходим для больших кораблей. (Джонни стоило закрыть глаза, как он видел его увенчанную часовней, двойную разводную ферму у самого Василеостровского берега… Да, да… там, около старых сфинксов, против лавчонок, в которых торгуют шкиперским оборудованием.)

Верно, но разве красные фанатики остановятся перед тем, чтобы взорвать одну из средних арок моста и пропустить суда, если это будет нужным?

И корабли уйдут в Ладогу и… Вот почему Джон Макферсон сделал несколько деликатных намеков, еще тогда, когда полки генерала Родзянки накатывались с юго-запада на Петроград, с целью подогреть внимание Юденича к берегам Ладожского озера. Тогда, увы, из этого ничего не вышло…

Но сейчас, когда на западе дело остановилось (если не хуже!), когда Макферсону пришлось даже спешно отменить поход на катере на завоеванную было Красную Горку, — теперь он считал своим прямым долгом повторить свой нажим, и — уже менее щепетильно.

В штабе убеждены, что большевики «забудут» про этот «запасной фронт», что с ним — «успеется». Но он — он далеко не убежден в этом. Насколько можно судить, большевики не забывают ничего или почти ничего!

Обдумав все, он решил привести в действие особый план: нанести Кронштадту совсем новый, неожиданный удар, характера которого предпочитал не открывать никому. Он уже начал исподволь, в тесной связи с адмиралом Коуэном (очень неглупый адмирал; живой и смотрящий на мир вовсе не сквозь матово-белые очки!) подготовку к этим решительным действиям. Но для них нужен был обеспеченный тыл. А его тыл — тыл Джона Макферсона-младшего, как это ни странно, лежал там, над васильковой в жаркие летние дни, беспокойной Ладогой.

Он хотел окончательно отрезать этот бассейн от Петрограда, заполучить его целиком в свои руки. Он написал об этом личный доклад в Лондон патрону. Патрон — умница: правильно оценил его мысль!

«Большевики не сообразят опасности для них Ладожского фронта? — ответил он. — Как бы не так! Хотя, впрочем, пусть их не соображают на здоровье! Тем больше причин у вас, Кэддэнхед, сделать это дело, пока они слепы. Действуйте! Остальные получат должные инструкции. Но скажите мне, мальчик, — неужели так-таки совершенно невозможно взорвать парочку-другую их мостов?»

Враги рассуждали, как им казалось, умно и трезво. Они прикидывали и приводили в связь все, что могли узнать о чуждом им мире. Но главного они понять так и не смогли. Именно поэтому история показала, что, к их несчастью, взорвать мосты оказалось немыслимым, а большевики «сообразили» все.

Речка Видлица вытекает из маленького лесного озерка Ведлозеро, лежащего на широком перешейке между двумя озерами-гигантами — Ладогой и Онегой.

Этот восточный берег древнего «Нево-озера» сравнительно низмен, болотист, лесист. Он перерезан поперек неглубокими долинами Свирицы, Онеги, Тулоксы и Видлицы. Все они, впадая в Ладогу, текут с северо-востока на юго-запад, образуя между Олонцом и тогдашней государственной границей страны как бы ряд трудно преодолеваемых, заболоченных, параллельных друг другу оборонительных рубежей.

Перед тем, кто вздумал бы, двигаясь с юга, от Олонца, пробиться на север, к прибрежным островкам Лунгула-саари и Манчин-саари, возникает весьма тяжелая задача.

Глядя на карту этих мест, и Карл фон-Маннергейм, и штабные стратеги Юденича, и их империалистические хозяева испытывали удовлетворение: перешеек был надежно защищен самой природой. Северный финский фронт упирался прямо в громадный водоем на западе и тянулся к другому такому же водоему на востоке. За него можно было быть спокойным: никакие обходы тут немыслимы! Минимальная бдительность, и — попробуйте прорывать в лоб укрепленные рубежи, господа большевики!

Вот почему белофинны почти выпустили из поля своего наблюдения широкий простор Ладоги. Могучее озеро дышало там, за острыми башенками прибрежных елей; в просветах просек в вёдро сияла его совершенно особая, темновасильковая гладь; в непогоду оно билось о берег рыже-зелеными пресными волнами. Пусть бьет, пусть дышит!

Белым оно казалось гигантом-правофланговым, защищающим их с запада. Но именно на него там, в тишине синего вагона на путях Балтийской ветки, много вечеров подряд пристально и молчаливо смотрел товарищ Сталин. Озеро так же не было финским, как залив у Красной Горки не принадлежал ни Юденичу, ни Неклюдову. Озеро было нашим! Это решило все.

В последние дни июня редкие ночные прохожие в Петрограде видели, как один за другим разводились в белых ночах невские мосты. Два небольших военных корабля шли куда-то вверх по Неве. Люди опытные понимали: это двинуты в поход миноносцы. «Амурец» можно было прочитать на борту одного. Другой носил имя «Уссуриец».

Агент английской разведки, капитан Бойс, несколько озабоченный своей перепиской с мистером Макферсоном, отметил это обстоятельство в донесениях. Он навел справки. Оказалось, однако, что суда идут ремонтироваться на какую-то верфь где-то там, в верхнем течении Невы. Что ж! Это вполне возможно.

На деле же оба миноносца миновали и Усть-Ижору с ее заводью, и пороги, и Дубровку, и Шлиссельбург. Они пересекли южный залив озера, прошли под берегом мимо Кабоны и бок о бок со сторожевыми кораблями «Яузой» и «Выдрой» укрылись в устье речки Свирицы.

Вечером двадцать седьмого, — в тот самый чуть-чуть дымный, мглистый летний вечер погожего июня, когда Вова Гамалей писал в Корпове свое письмо деду, когда послание полковника Люндеквиста уже лежало в потайном ящике на квартире у госпожи Петровской, когда уложенный врачами в госпиталь Павел Лепечев в первый раз был выпущен на прогулку в Петергофский парк, — этим самым вечером, около половины одиннадцатого ночи, «Амурец» и «Уссуриец» встретили возле устья речки Олонки целую флотилию: три наши канонерки и трех ветеранов Ладоги, колесные пароходы «Кибальчич», «Гарибальди» и «Ланской». Пароходы сидели глубоко в воде: красноармейские ветхие фуражки, матросские бескозырки там и сям виднелись над релингами и фальшбортами. Очень нетрудно было понять, подойдя вплотную, что суда везут куда-то десантный отряд.

Работник медико-санитарной службы штаба Петроградского фронта Владимир Щегловитов понял это вдруг, внезапно, увидев корабли уже вблизи с мостика «Уссурийца».

Понял и испугался. Растерянность овладела им.

По командировке штаба, с целым рядом важнейших поручений от того, кто заменил для него теперь трагически исчезнувших Лишина и Лебедева, он был направлен сюда, на Ладогу, с кораблями, предназначенными укрепить и усилить какую-то из большевистских флотилии, то ли Ладожскую, то ли Онежскую.

Ему были даны точные инструкции о том, за чем он должен наблюдать и что выяснить на этом захолустном, неподвижном, второсортном участке фронта. Но никто ни единым словом не заикнулся ему о готовящейся тут операции… Неужели о ней не знали ни в «Центре», ни в других местах?

Это было бы страшно! Это требовало от него немедленных действий; а он связан по рукам и ногам. Что делать?

Правда, он знал, что завтра, совсем рано поутру, с флотилии должен был направиться в Петроград связной быстроходный катер. Но он не мог вернуться с ним: во-первых, это повлекло бы за собой совершенно недопустимые вопросы и объяснения; во-вторых, — раз так, ему надлежало быть именно здесь: выяснить все до конца… Дьяволы! Как они могли сохранить такую тайну? Как?

После того как две недели назад группа Лишина была разгромлена, Щегловитову волей-неволей пришлось увидеть себя на более высоком и более ответственном, чем было доныне, подпольном посту. Теперь он держал связь вверх с человеком, фанатически ненавидящим большевиков, с неким графом Борисом Ниродом. Нирод, — сам в прошлом морской офицер, бывший гардемарин, — был в свою очередь тесно связан с кем-то в Кронштадте; но и он ничего, очевидно, не знал… Ужасно…

Ночь была еще очень светлой — пять суток назад миновал самый долгий день. Берег на востоке, озаренный теплыми лучами зари; корабли, к которым они подходили с подветренной стороны; далее лица солдат на их палубах — все рисовалось с той чистотой и ясностью, какую видишь только на больших водных просторах. Небо казалось вымытым и отполированным, как старый фаянс. Тонкий месячный серпик опускался в спокойные воды…

Щегловитов отошел от командира миноносца (боялся, что тот обратит внимание на его выражение лица).

Что делать? Как известить, пока еще не поздно? Или уже поздно? Боже мой! Да если бы около него был хоть какой-нибудь балбес, на которого он мог бы положиться… Хоть кто-нибудь более или менее известный ему…

Он растерялся окончательно, мальчишка. Самостоятельных задач ему никогда не приходилось решать. Как поступить?

У них в семье был обычай — в затруднительных случаях служить молебен святому Пантелеймону… Мама всегда говорила…

Красивое лицо его исказилось, типичное личико «душки-поручика», юнца исполнительного, звезд с неба не хватающего, избалованного, не имеющего своей воли…

«Святой преподобный отец Пантелеймон! — шептал он про себя, как в детстве перед классной работой, стискивая зубы и без мысли упираясь глазами в подходящий все ближе и ближе борт «Кибальчича». — Святой великомученик Пантелеймон! Помоги мне! Не оставляй нас! Дай мне совет: что делать?..»

В ту же минуту он весь вздрогнул. Мягкий румяный рот его приоткрылся почти в ужасе… «Нет… Этого не может быть! Это — бред! Жерве? Левка Жерве! Здесь? Красноармеец? Я ошибаюсь… Нет — он, он, он!»

На палубе «Кибальчича», возле самого трапа, приготовившись по команде поймать брошенный с «Уссурийца» конец, стоял с винтовкой за плечами, в старенькой суконной гимнастерке, в совершенно неожиданной именно здесь университетской студенческой фуражке с выцветшим голубым околышем на голове, в крепко закрученных брезентовых обмотках над грубыми солдатскими башмаками, тоже совсем еще молодой человек, тоже почти мальчик, невысокого роста, очень плечистый, с некрасивым открытым лицом, чем-то напоминающий портреты юноши-Бетховена…

«Нет, нет! Никакой ошибки! Его не спутаешь! Это — Лева Жерве, брат его гимназического одноклассника и друга — Юрки Жерве, брат Елены Николаевны, сын директора и совладельца «Русского Дюфура», внучатый племянник и любимец этого, как его… Пулковского астронома… ну, чёрт! Гамалея! Господи… Да это же настоящее чудо! Святой Пантелеймон, голубчик, спасибо, спасибо тебе!»

— Жерве! — отчаянно закричал он через неширокое пространство, которое их еще отделяло. — Жерве, Лева! Откуда вы тут?..

Юноша вздрогнул в свою очередь, поднял голову.

— Господи… Володя! Не может быть! Вот — неожиданная встреча…

Он тоже растерялся на минуту. Но в следующий миг, когда Щегловитов перескочил, торопливо сбежав с мостика, на борт «Кибальчича», открытая, несколько «грубо-резаная», но очень приятная физиономия его осветилась радостной улыбкой: что может быть чудесней, чем так вот, на фронте, перед боем, внезапно, среди тысяч незнакомых людей встретить своего человека — друга, или друга твоих друзей, кого-то, кто знал твое детство, учился в одной школе с тобой, помнит многое памятное и милое тебе!..

Лев Жерве протянул руку этому командиру. Легкое смущение изобразилось на миг на его лице. У него была одна ужасная досадная особенность памяти: превосходно запоминая черты людей, интонации их голоса, мельчайшие факты из жизни, даже их имена, — он роковым образом забывал фамилии… «Боже мой… Ну — как же? Юркин одноклассник, конечно… Володя, Володя? Фу ты! Фамилия какая-то такая… Как у кого-то из министров до революции, до войны… Коковцев? Нет! Сазонов? Нет, не Сазонов…»

— Простите, Володя! — сконфуженно пробормотал он. — Я отлично помню вас. Вы дружили с Эпштейном и с этим еще, с сыном адвоката… Но фамилию вашу я забыл…

— Мою? Тимашев моя фамилия! Владимир Тимашев! — быстро проговорил Щегловитов, делая жест не то удивления, не то признательности. — Левушка, дорогой мой… У меня к вам, конечно, множество вопросов! Мы будем беседовать потом часами; раз уж мы встретились, Но сейчас вы должны прежде всего оказать мне огромную услугу… Дело чрезвычайной важности! Я должен немедленно отправить срочное донесение в Петроград. Три креста! Мне нужен человек, на которого я могу положиться, как на себя… Я в растерянности… И вдруг — вы!.. И — рядовой! Где ваш командир? Я отправлю донесение с вами. Подождите меня тут.

Он быстро пошел к капитанской рубке. Лева Жерве остался один.

«Тимашев? — повторил он про себя. — Как? Разве «Тимашев»? Хотя, пожалуй… А мне казалось что-то вроде «Тимирязев»… Но, значит, верно: только Тимирязев — был юстиции, а Тимашев чего? А! Торговли и промышленности! Вспомнил! Ти-ма-шев? Да, да… Пожалуй… Или…»

Никто и никогда не исследовал — то ли по неумению выяснить ее законы, то ли по каким другим причинам, — какую роль в нашей жизни, в событиях больших и малых, играет то, что люди именуют «случайностью». А роль эта порою поразительна.

То, что Владимир Щегловитов, сын камергера и внук сенатора, будучи командиром Красной Армии и шпионом «Национального центра», встретил 27 июня 1919 года на одном из судов Ладожской флотилии своего однокашника по дореволюционной школе, Льва Жерве, сына крупного инженера, а теперь красноармейца — это все было чистейшей и голой случайностью.

Однако вовсе не случайно этот молодой еще и неопытный человек, Щегловитов, поступил как будто непредусмотрительно, доверившись ему.

Он отлично знал и старшую сестру Льва Жерве — красивую золотоволосую девушку из богатой семьи, барышню с чрезмерной любовью к искусству и с той декадентской психологией, которую лет пять-семь назад люди еще вполне одобрительно называли «гниловатенькой»… Бывает же дорогой гниловатенький лимбургский сыр или лучшие рябчики с душком, радость гастрономов!

Он дружил когда-то и с Юрием Жерве: щучий сын Юрка сам себя называл «последним из Борджиа», гордясь и хвастаясь своей беспринципностью, своим воинствующим, убежденным эгоизмом. Во время войны он даже попал в «непромокаемое положение» по каким-то темным делам — оказался в тюрьме… Ну, — что из этого!?

Кто-то год назад рассказал Щегловитову: Жерве эмигрировали в Финляндию… Говорили, собственно, про Люсю: она уехала со своим давним поклонником, японским атташе, капитаном Като Мацунага… Но у Щегловитова сложилось впечатление, что улизнула вовремя и вся семья.

А чему удивляться: Николай Робертович был видным биржевым тузом, человеком состоятельным; все понятно!.. И если Левик Жерве почему-то здесь, да еще в красноармейской форме, — так ведь и он-то сам — точно в таком же положении…

Будь у него время для размышлений, он, вероятно, проявил бы хоть некоторую осторожность. Но времени как раз не было; все пришлось решать в считанные минуты, и главную роль сыграла опять-таки чистейшая случайность.

Разыскивая командира десантной части, в которой числился красноармеец Жерве, Щегловитов даже покраснел от внезапного внутреннего стыда: безобразие! Жерве на несколько лет моложе; ему не больше девятнадцати, а какая выдержка!.. Не закричал, как сделал он сам: «Эй, Щегловитов!» Вполне разумно, очень ловко разыграл забывчивость… Забыл он фамилию, а? Чушь! Просто он дал возможность ему назваться так, как Володя считал для себя удобным… Очень умно! Очевидно — свой, и стреляный воробей!

Это обстоятельство окончательно загипнотизировало его. Радуясь совершенно немыслимой удаче, он в несколько минут разыскал комбата, отрекомендовался, изложил просьбу… Сейчас уже трудно установить, чем эта просьба была мотивирована, но — неважно!

Важно то, что десять минут спустя, наспех обменявшись с Жерве адресами, не успев перекинуться даже парой связных слов (да не так-то было и просто в их положении начать откровенничать среди толпы шумных кое-как одетых, и молодых, и уже бородатых десантников), работник штаба Тимашев перескочил снова на борт «Уссурийца»: миноносец пенил воду, уже отваливая.

С души у него — камень свалился. В кармане у Левушки лежало теперь его донесение. Оно было составлено тоже очень умно — на всякий пожарный случай! Он просто просил себе «продления командировки, ввиду того, что ему придется неизбежно принять участие в десанте во вражеский тыл, осуществляемом силами Ладожской флотилии и приданных судов, а возможно и в более широких операциях на междуозерном участке фронта».

Такая докладная записка, будь она адресована и доставлена, кому следует, не содержала бы в себе почти ничего предосудительного. Все дело было в адресате, но адрес знал только Жерве. Да этот адрес и в его глазах также не мог быть ничем предосудительным: обычное военное учреждение! У парня не могло возникнуть никаких ненужных вопросов. Щегловитов не сомневался, что Жерве в точности выполнит и приказ командира и просьбу старого товарища. А дальше? Дальше — это уж «их» дело. Свою роль он выполнил и выполнил хорошо.

Ничего случайного не было и в том, что Левушка, как ни поразила его неожиданная встреча, действительно приготовился точно и быстро исполнить возложенное на него поручение.

Когда миноносец отвалил и фигура Володи Тимашева на мостике перестала отличаться от других фигур-человечков, Лева спустился в каюту: надо было взять командировочное предписание, собрать вещички, проститься о товарищами по нарам и ехать… Ничего не попишешь: приказ!

Леву не радовало это неожиданное изменение его ближайшей судьбы. С ранней юности Лева наметил себе цель: стать писателем и даже точнее: летописцем… В дни войны четырнадцатого года эта цель стала бесспорной для него, наполнилась ясным и высоким содержанием:

Да, да! Быть летописцем великих дней! Роковых минут. Все видеть, все запомнить, обо всем рассказать потомкам… Какие облака плыли над ржаными полями в тот канун Ильина дня, когда европейские государства, как стадо бешеных евангельских свиней, ринулись с обрыва в кровавое море мировой войны. И как рычало ютландское небо во время боя под Скагерраком… И как пахло пороховым дымом, и мокрой древесиной березовых неокореных дров утром седьмого ноября семнадцатого года на Дворцовой площади, когда во дворце еще визжали откормленные бабы из «женского батальона смерти», не веря, что их оставят в живых; когда низкие тучи висели над самым теменем ангела на Александрийской колонне, на мясно-красных стенах Зимнего там и сям белели раковистые чашки пулевых шрамов, а какой-то матрос горячий, конопатый, с перерубленной бровью, крепко тиская ему, Льву Жерве, руку, рычал в самое ухо: «Ну, не знаю, гимназист, куда тебя, сосунка, сюда принесло?.. Чего ради на своих-то полез?.. Но — спасибо! Я, гимназист, за тобой в оба иллюминатора следил: чуть-что одной бы пулей… Теперь вижу: нет! Чудак попался буржуйчик! Неужто и в предбудущем за нас пойдешь? И латинского языка не пожалеешь? Ну иди; я тебя живым манером к винному погребу поставлю: карауль винишко! Нашему брату — никак там нельзя: слишком тяжело рядом с таким помещением… А ты — выстоишь!»

И он — стоял.

Теперь, когда его весной призвали в Красную Армию, он обрадовался. Конечно: жаль отца! Что будет он делать один в большой бабушкиной квартире окнами на Неву и на крепость, со своим пайком, с удостоверением на имя «гражданина Жерве Н. Р., инженера, выполняющего особые задания Советского правительства по производству вооружения для РККА», с едкой досадливой тоской по «этим поганкам и дурам», маме и Люсе?.. Ну, ничего, как-нибудь: отец — человек крепкий!

С такой же радостью, с великим интересом узнал он о назначении на Ладогу, в десантный отряд; грузился на пароход; знакомился с новыми товарищами… «Большевик?» «Нет, какой я большевик, ребята… Просто… Думайте как хотите, а жизнь-то на этой стороне… Там-то плесень; что-что, а это мне ясно!»

Вот! Прибыли… Вторые сутки готовился к новому, большому: первому бою. И вдруг, как мальчика на побегушках… Ну, что же поделаешь: солдат! Зато — папа как обрадуется? «Тимашев, Володя»… А?

Нет, все это было — ни с какой стороны не случайно.

Но когда он, собрав свое барахлишко, встал, чтобы итти наверх, на палубу, глаза его остановились на самодельном, каким-то судовым художником писанном плакате. Этот плакат висел на дереве мачты, которая, как деревянная колонна, пронизывала бывший «салон» пассажирского парохода, Рабочий в кепке с электрическим фонариком, зажатым в поднятой левой руке, освещал скорченную фигуру, а правой срывал розовую маску ангелочка с уродливо-клыкастого звериного лица. «Бдительность!» — кричали большие красные буквы.

И Лев Жерве вдруг остановился, точно его ударили. Лицо его переменилось. «Погодите?.. — пробормотал он. — Постойте!.. Почему же — «Тимашев»? Его же фамилия была «Щегловитов»? Конечно — Щегловитов! И они жили где-то около Таврического сада… Что такое?»

Комиссара батальона не оказалось на месте. Лева хотел уже итти разыскивать комбата Волкова, но вдруг заметил на корме другого человека. Усатый пожилой моряк этот, комиссар десантного отряда кораблей, прибыл утром на «Кибальчиче» и, видимо, еще не уехал на флагманское судно. Он стоял теперь один и в бинокль рассматривал что-то на берегу. Может быть, с ним посоветоваться?

— Товарищ военком! — сказал Лева, подходя, — я хотел бы у вас спросить. Понимаете, все дело в том, что у меня дьявольски плохая память на фамилии… Я не знаю, насколько правильны мои предположения, но все-таки мне кажется…

Усатый человек выслушал его, не спуская с него сердитых глаз. Он был крупен телом, плечист, суров на вид. Но почему-то суровость эта казалась наложенной на него извне, как бы надетой до случая вместе с грубошерстным бушлатом… Наверное, он мог, по миновании надобности, расстегнуть ее, как бушлат, и спрятать в рундук.

— Гм… Веселый выходит у нас разговор, товарищ красноармеец! — густым, низким голосом проговорил он, когда Жерве замолчал. — А ты сам? Тоже — из бывших? Вес-селый разговор! Покажь-ка мне его сюда, этот конвертик…

Взглянув на адрес, он покрутил носом. Могучие бушприты его усов пошевелились. Не надрывая письма, он сунул его в карман бушлата.

— Зан-нят-ное дело! Так — памятью своей недоволен? Жалуешься? Ну, а мою фамилию, по крайности, помнишь? Нет? Вот чёрт тебя задави! Действительно уж — память!.. Так-то я пожаловаться не могу: белые мою фамилию помнят… Но и тебе следует: ночью вместе в огонь пойдем!.. Кокушкин фамилия моя; Василий Спиридонов-сын Кокушкин. Цусимских времен матрос.

Память! На этот раз, молодой товарищ, твою плохую память ругать особенно не приходится: она тебе, по всему видно, довольно интересную рыбину в мутной воде поймать дала… А ну, Власенко, живо! Бери свой инструмент, вызывай мне «Уссурийца»… Комиссара корабля давай. Сигналь: «У вас на борту… под видом военного врача Тимашева… скрывается сукин сын Щегловитов… Немедленно… Ну, ясно: арестовать. Об исполнении — доложить семафором. Кокушкин».

— Вот так-то, товарищ Жерве… Неси, брат, свой чемоданчик вниз. Просмотри еще разок винтовку: до боя — считанные часы. От меня — матросское спасибо, а от командования… Ну, от командования — подожди, пока твою худую память мы проверим. В нашем деле теперь без проверки — шагу ступить нельзя!

В полночь нашу флотилию обстреляли береговые батареи белофиннов. Корабли, не открывая ответного огня, подались прочь от берега и, воспользовавшись длинным облаком тумана, двинулись в сторону Усть-Видлицы; там, в поселке старого Видлицкого завода, в двух десятках километров от фронта, разместился армейский штаб и склады врага.

Суда прибыли на место уже совсем засветло, в шестом часу утра 28 июня.

Все дело было в том, что, по плану, утвержденному командованием, и здесь, как у Красной Горки две недели назад, удар должен был быть комбинированным. Между действиями армейских частей на суше и маневрами кораблей была установлена абсолютная синхронность.

В пять часов двадцать минут артиллерия ударила одновременно и на фронте и с кораблей во фланг врагу. Суда с десантниками ворвались под жарким огнем в устье Видлицы. Одни на шлюпках, другие по грудь в воде, бойцы кинулись на низменный берег.

Вместе с другими по песчаной отмели бежал к соснам, видневшимся на окраине местечка, и Лева.

Со всех сторон слышалась оживленная перестрелка. Впереди, закурчавив над собой лохмы тяжелого дыма, большим огнем горел Видлицкий завод. Свистели пули, но Лев Жерве, так же как и его ближайшие товарищи, не слышал их. Бойцы поднялись наизволок, на крутой береговой холм, и залегли, взяв под обстрел длинный серый забор, тянувшийся над пожарищем, группу ив у берега реки и дорогу на север, по которой от времени до времени пытался прорваться к бечевнику то серо-зеленый вражеский солдат в английской шинели, то тяжело груженая повозка…

Охваченный совершенно новой для него лихорадкой, юноша еще плохо мог отдать себе отчет в том, что вокруг происходило. Как на матовом стекле, рисовались перед ним и двое еще безусых красноармейцев — соседей по цепи, Зотов и Савватеев, яростно стрелявших вправо от него, и фигура человечка, там, вдали, на пыльной дороге, у того забора… Вероятно, это был раненый финн: он лежал у обочины шоссе, так плотно прижавшись к земле, точно его сбросили на нее с большой высоты и расплющили ударом… Иногда он вдруг резко сгибал ногу в колене: значит, был еще жив. Но не отползал в канаву, хотя она пролегала метрах в двух от него: видимо, ранение его было тяжелым.

Сердце Левы Жерве стучало очень часто и очень сильно; ему хотелось есть; как-то немного неловко было дышать, точно после быстрого подъема на гору… Но, странное дело: страха он не испытывал. Напротив, в голове у него вдруг воцарилась небывалая ясность.

Неторопливо, совсем в другом ритме, чем двигались его руки, чем щелкал затвор винтовки, чем вылетали медные гильзы, помимо его воли, проходили одна за другой отчетливые бесспорные мысли. Мысли, не имеющие, казалось бы, никакого отношения к тому, что он должен был непосредственно делать.

— Лев… Лев, Жерве! — закричал вдруг ему сквозь какой-то кустарник Зотов, — а ну… Калитку-то видишь? Правее — щель… Пулемет видишь? А ну, братцы, разом, залпом… Нельзя дозволить! Кучней, кучней бей…

Левушка Жерве торопливо перезарядил обойму, хотел снова открыть огонь и вдруг увидел высокую фигуру и длинные усы комиссара Кокушкина.

Комиссар быстрым шагом, не нагибаясь, шел прямо к цепи по тропинке вдоль фронта.

— Эй, Жерве! — окликнул он, как только приблизился на расстояние голоса, — что тут у вас еще? Плевать на этот забор: без вас доделают… Видите — вон уже наши где, с правого фланга обходят… Снимайтесь! Сколько вас тут? Мне человек пять надо… Да кораблишко здесь под берегом ихний трехмачтовый заболтался! Уйти-то — нет, не уйдет; а вот затопить очень свободно могут, дьяволы белые… Давайте со мной в шлюпку: на абордаж пойдем… Чего там: завод, завод! Без вас этот завод возьмут; пехота… Там завод, а тут — корабль, судно… Одно другого стоит…

Лев Жерве, потный, грязный, вскочил и побежал рысцой вслед за комиссаром к берегу. И тут только впервые опять вспомнился ему Щегловитов. Арестовали ли его? Наверное — да. Правильно ли он сделал, выдав школьного товарища, друга детства, человека из «своего круга»… Нет, правильно, правильно…

— Ну, — точно подслушав его мысли, в этот самый миг на бегу бросил ему Кокушкин… — Приняли на учет твоего… давних лет приятеля… Молокосос!.. Сразу течь дал: во всем признался… Не ошиблась твоя дурная память-то: Щегловитов он и есть… Молодец ты, студент, правильный курс берешь! Так держи и дальше!

Наступление под Видлицей захватило белофиннов врасплох. Организовать сопротивление удару с Ладоги, с фронта, а затем и с Онежского озера они оказались не в состоянии. Взаимная поддержка флота и армии и здесь дала свои плоды. Уже к полудню белые дрогнули. Они стали откатываться к северу от Олонца.

Видлицкий завод оказался к этому времени в наших руках: штаб врага разгромлен; склады захвачены.

Во всех дворах команды считали японское вооружение, английские, американские винтовки, связки шинелей, продовольствие, боезапасы, все то, что десятки кораблей везли из-за океанов в помощь и на поддержку белой гвардии капиталистов.

Спустя некоторое время стали приходить радостные известия и от более далеких частей. На онежском берегу 47-й полк захватил Сорочью Гору, подошел к Тулосозеру, Взятыми с боя оказались Гушкала и Сяндепская пустынь. Второй добавочный отряд кораблей, не без труда и сопротивления, прикрывшись туманом, преодолел отпор противника, высадился севернее устья Тулоксы и теперь резал финские тылы, идя берегом к Видлице.

К вечеру 28 июня передовые отряды армии вышли к государственной границе. Вражеский плацдарм на берегу Ладоги перестал существовать. Еще одна мечта интервентов рухнула.

В середине июля Вова Гамалей вернулся из-под Луги в Пулково. В первый же день, конечно, он обежал все знакомые пункты, осмотрел и проверил все, что ему тут было дорого. Все стояло на своих местах.

В мире могло совершаться все, что угодно. Чужие крейсеры могли обстреливать наши берега. Части Красной Армии могли теснить адмирала Колчака все дальше и дальше в глубь Сибири. «Добровольцы» Деникина, напротив того, черной, поднимающейся с юга тучей надвигались все ближе на центр России, на Москву. Это не касалось Пулкова.

Профессор Гамалей любил, раздраженно огрызаясь, приводить перефразированное высокомерное изречение римских юристов: «Fiat scientia — pereat mundus!»[31]

В июне Петр Аполлонович окончательно рассвирепел на отсутствие заграничной астрономической литературы, на то, что его личная связь с «коллегами из Жювизи» и «коллегами в Галле» безнадежно порвалась.

Он сел как-то к своему заваленному бесчисленными рулончиками спектографической негативной пленки столу, написал сердитое и обиженное письмо, надписал адрес: «Москва. Кремль. В. И. Ленину», и велел Дмитрию Лепечеву отправить его сегодня же из пулковского почтового отделения.

Старик Лепечев, прочитав адрес, ахнул. Потом, однако, ему пришла в голову благая мысль: «А вдруг товарищ Ленин велит выдать побольше масла для рефрактора?»

Тогда он принял свои меры, дабы письмо дошло уже повернее: он надписал на нем «Заказное», внизу приписал: «От знаменитого профессора Гамалея Пётра Поллоновича», наклеил, как тогда полагалось, на сотню рублей марок и с трепетом сдал пакет под расписку начальнику пулковской почты.

Письмо дошло и было прочитано, хотя, конечно, ни Гамалей, ни Дмитрий Маркович не знали, как это случилось.

Оно прибыло в горячий день: Владимира Ильича поминутно просили то подойти к прямому проводу с Южфронтом, то побеседовать с прибывшими из освобожденных губерний Сибири крестьянами-ходоками, то еще куда-нибудь по срочному и важному делу. Ленин устал; он утомленно гладил лоб; наклонясь над столом, то и дело крепко прижимал глаза ладонью и по нескольку секунд сидел так, сосредоточиваясь.

Гамалеевский конверт попал ему на глаза именно потому, что секретарь подчеркнул красным карандашом «знаменитого профессора» и поставил над ним сразу два иронических знака — восклицательный и вопросительный.

Ленин вынул бумажку, прочел внимательно, то усмехаясь, то поднимая бровь. Подумав, он встал, заложил пальцы в проймы жилета, отвел локти назад, с силой расправил грудь, потом подошел к книжной полке, прищурясь, привычным жестом достал пятнадцатый томик энциклопедии, развернул, пробежал две или три статейки.

— Гм! Гамалей… Династия целая! Ну, что ж?

Он надавил кнопку настольного звонка.

— Вот что… — сказал он, слегка посмеиваясь, когда секретарь появился, — тут вот курьезное письмо. От «знаменитого профессора Гамалея». Это, кстати, не сам он себя так. Это — другой почерк. Кто-то от большого усердия!.. Ну, что ж? Старик сердится, по-своему он прав, пожалуй… Действительно им трудно сейчас. Дело, конечно, архиважное, никто не спорит! Во все времена и при всех обстоятельствах оно важное. Знаете что? Надо ему устроить как-нибудь возможность деловой, научной связи. Конечно — только деловой! И только — ему лично. Никаких третьих лиц, пожалуйста! Вы соорудите письмо ему. Дайте мне посмотреть… Ну и там пусть справятся: кто он и что… Не в научном плане, понятно, а в общем… И, если можно, пусть разрешат. Раз в месяц, что ли…

Он снова взял письмо в руки и снова улыбнулся.

— Ишь, разошелся, премудрый гелертер![32] Повидимому, колючий старец! Я таких в Лондоне в библиотеке много видел… Ну, наши, конечно, несколько иного теста… Пошире горизонты: поменьше буржуа, побольше человеки… Надо помочь!

Недели через две Петр Аполлонович Гамалей получил письмо из секретариата Предсовнаркома и разрешение на право переписки с заграницей. И в письме и в разрешении несколько раз подчеркивалось: «лично вашей… исключительно научной».

Валерия Карловна услужливо предложила было взять на себя и эту корреспонденцию своего друга, но друг неожиданно ощетинился.

Он сам, не доверяя никому, поехал в Питер отправлять первые письма. Теперь ответы и литература приходили пачками. Петр Гамалей до глубокой ночи разрезал костяным ножом пухлые томики заграничных академических изданий, читал, делал выписки, фыркал, ядовито смеялся, бормотал что-то. Настроение его резко улучшилось. Еще лучшим стало оно, когда из Луги прибыл Вовка.

Вовка не очень потолстел, но сильно загорел, возмужал и явно поправился.

— Как видите, общенье с крестьянством, с мужиками, большого вреда не принесло? А, Валерия Карловна?

Петр Аполлонович мало обращал внимания на светское воспитание Вовочки, которому, бесспорно, причинялся известный ущерб. Он побаивался за здоровье внука, за его легкие, за его желёзки. А с этим, повидимому, все наладилось как нельзя лучше.

Поэтому, когда уже в двадцатых числах в Пулково прикатил Женя Федченко и оба мальчика стали просить отпустить Вовку дня на два с ночевками в Питер, Петр Гамалей неожиданно согласился: «А, пусть едет! — подумал он. — Может быть, это и к лучшему…»

Утром следующего дня мальчики укатили по шоссе в город. Оба они и всю дорогу и дома, на Ново-Овсянниковском, непрерывно трещали, болтали без конца. У обоих было о чем рассказывать.

Конечно, то, что за это время увидел и пережил Женя, представляло несравненно больший интерес: был на фронте, принимал участие решительно во всем. Вовочка, разумеется, завидовал ему. Но, с другой стороны, и сам он был плотно начинен совершенно новыми впечатлениями: дезертиры, беднота, разговоры о партизанах. Да! А пещеры-то, пещеры!..

— А я как плавать выучился! Там озеро есть, помнишь? Так я его без отдыха переплываю!

На Ново-Овсянниковском все обстояло благополучно. Изредка приезжал из военной школы курсант Вася Федченко, хотя как раз в это время его дома не было. Его даже и не ожидали скоро, но по милому федченковскому дому ходило теперь неслышными охотничьими шагами новое и очень хорошее «лицо», «Васина барышня» — Маруся Урболайнен. Она уже работала тут же на Путиловском; она, кроме того, усердно занималась в заводском кружке для сестер милосердия. От одного ее присутствия, от ее тронутых теплым золотом и медью волос, от хозяйственно засученных рукавов кругом становилось светлее. И тетя Дуня смотрела на нее с нежностью: эта девушка представлялась ей чем-то вроде талисмана, который надо сберечь, чтобы ничего худого не случилось с Васей. Самой смешно, а ведь поди ж ты! Так думается!

Много говорилось также об удивительном побеге Павла Лепечева от белых, прямо с того света. Павел приезжал сюда; даже его железному здоровью плохо пришлось от многочасовой холодной ванны. Теперь он опять в Кронштадте в госпитале. Пишет: «Ничего, я им за эту ванну большущую баню устрою!»

К обеду пришел высокий молчаливый дядя Миша. После обеда он поманил ребят в свою комнату и показал им только что собранную модельку бронепаровоза, четверти две длиной. Такие стали теперь строить на Путиловском.

Потом мальчуганы сбегали в конец переулка на карьер. Когда-то несколько лет назад это было озеро грязных городских помоев, стекавших сюда изо всех канав. Теперь вода отстоялась, поросла густым тростником, желтыми ирисами, стала совсем чистой, дикой. Они выкупались, полежали на солнце. И внезапно Жене Федченке пришла в голову замечательная мысль.

— Вовка, слушай! — сказал Женька, грызя стебелек тимофеевой травы, — что-то я устал, брат, от всех дел-то. Помнишь, мы что с тобой весной сделать хотели? В ночное ехать с Крузе, с Оскаром? Знаешь, я недавно его сестренку встретил, она звала! Говорит, каждую ночь коней гоняют… Когда на Батарейный проспект, на взморье, когда в Старую Деревню. Травки-то теперь — где хочешь. Давай поедем сегодня, а? Мамка пустит. Вот, брат, смех: в городе — в ночное!

Вова смутился. Тогда весной все казалось очень просто, но теперь… Жене пришлось снова повторить все свои сложные рассуждения. Но так как Вове самому очень хотелось, чтобы его убедили, доказательства быстро подействовали. Он покосился, обдумывая, на Женино курносое, веснушчатое лицо.

— Ну, конечно, смешно! — согласился он. — Хорошо, в ночное… А куда?

— Да, бывает, и прямо на Елагин. Приезжай, говорит. Вместе, говорит, поедете. Поедем, а?

Предложение было, конечно, очень заманчиво.

— У них — палатка есть военная, раскидная… Спать в палатке! — соблазнял Женька. — У них оружие есть. Одна берданка, одно охотничье. Патроны есть. Стрелять можно.

Вовка прикидывал. Он вдруг вскочил, нашел на берегу плоский черепок, осколок какой-то битой тарелки, изловчился и пустил его «есть блины» по белым отражениям облаков в тихой воде. Черепок «съел» семь или восемь «блинов», перелетел на тот берег, шлепнулся в траву. Испуганные ласточки, носившиеся над карьером, шарахнулись в стороны.

— Идет! — решительно сказал Вовка. — Поедем!

Так и было сделано.

Попозже к вечеру мальчики получили формальное разрешение Евдокии Дмитриевны съездить к Ивану Христиановичу на Плуталову.

Иван Христианович был старый знакомый Федченок; латыш. Он когда-то служил ветеринаром при Путиловском конном обозе, жил рядом, на Новопроложенной. Человек аккуратный. Да и ребята немаленькие. Отчего же? Отпустить к нему можно… «Только уж тогда и ночуйте у них. По темноте домой не ездите, а то еще заберут!»

Женька хитрю подмигнул Вовочке…

Они выехали и дружно погнали свои машины по Старо-Петергофскому и Нарвскому, через Калинкин мост, мимо морского госпиталя, мимо Мариинского театра, по набережной до Троицкого моста.

Высокая зеленая трава почти всюду росла не только на мостовой, но даже и на тротуарах. Многие питерцы, натянув веревки, прямо по улице от одного фонарного или трамвайного столба до другого мирно сушили на солнышке стираное белье. Женщины дружно полоскали какие-то тряпки на гранитных спусках к Неве; другие неторопливо несли от реки на коромыслах полные ведра с водой.

Но ребят все это не очень удивляло: они уже не помнили, каким был Питер лет пять назад, и, само собой, представить себе не могли, каким он окажется лет через десять или пятнадцать. Они проезжали мимо таких вещей совершенно равнодушно. Подумаешь, ведра! Ну, значит, вода у человека до квартиры не доходит.

Они миновали угол Большого проспекта, проехали вдоль всей длинной главной улицы Петроградской стороны, свернули на Плуталову и оказались на месте.

Оскар Крузе, сын Ивана Христиановича, белобрысый пятнадцатилетний подросток, был дома, делал башмаки с подметкой из ольхового дерева. Увидев приехавших, он, наверное, очень обрадовался: встал, отложил в сторону свои колодки. Широкая безмолвная улыбка растянула его рот от одного большого уха до другого. Он молча, виновато и радостно улыбаясь, протянул руку дощечкой Жене, потом Вове. Затем, все так же молча, он заглянул в соседнюю дверь. Оттуда тотчас же, как по беззвучному сигналу, появилась еще более рослая, крепкая девушка, чуть постарше Оскара, такая же желтоволосая. Она тоже вся вспыхнула, тоже расплылась в радушной, но бессловесной улыбке, так же поздоровалась, не говоря ни слова, и, отступив точно по волшебству, вызвала из другой комнаты мать.

Мать сразу устроила все. Она говорила очень много и очень плохо, но по-русски; она объяснила, что «это есть наш Уоскар», а «это есть наша Роза», что «они такой и есть, немушка, ничего говорить не хотят», что «нашего папы нет дома, но это не есть беда», что «сейчас надо немножко ужиновать, а потом надо ехать «спасти» лошадок».

Оскар Крузе говорил, правда, очень мало, но делал много, быстро и хорошо. Он повел Вову в другую комнату, показал ему и Жене несколько аквариумов на окнах, где жила куча всякой водяной живности, вывел их на двор (там, в сарае, лечились две больные козы), разложил перед ними кучу всяческих ловчих снастей — и на рыб, и на птиц, и на четвероногих. В чуланчике возле кухни пахло сильно и неприятно; как выяснилось, тут он набивал чучела. Все это было прямо замечательно!

Вести в ночное пришлось шесть огромных тощих лошадей, скорее кляч. Им привязали большие бубенчики на грубых ременных ошейниках. Появился хромой старик с двумя ружьями — он и был главным конюхом этих конюшен петропродкоопа, главой и начальником кортежа. Мальчики, без седел, взобрались верхом на лошадей. Женя и Оскар взяли по одному коню в повод. Вовка остался без второй лошади. Оскар, молча, вопросительно взглянул на старика.

— Эх, орлы милые! — иронически восхитился старик. — Да куда уж? Поедем через Елагин, за Старую Деревню, на третью версту, в кусточки. Пускай хоть перед смертью скусной травки поедят карабахские чистых кровей жеребцы!

Кавалькада, звеня бубенцами, энергично работая локтями, тронулась по Карповке на улицу Красных Зорь.

Улица была почти пуста. Огромные серого и розоватого гранита дома за Карповкой, на Аптекарском острове, стояли молчаливо и недвижно. Ни автомобилей, ни извозчиков, ни трамваев, ни пешеходов! Из садов пахло чистой зеленью, как в лесу. С Малой Невки веяло теплой речной прохладой.

…Трое мальчишек, взметывая локтями, прыгая на спинах неоседланных кляч, мчались по улице, сопровождаемые небритым старикашкой на двуколке. Лошади — огромные, костлявые, ломовые битюги — скакали тяжелым галопом: они сами, в восторге от возможности всласть наесться росистой ночной травы, неслись на пастбище из последних сил.

Ребята миновали Пермскую улицу, в конце которой высоко над всем городом поднялись таинственные мачты радиостанции, потом свернули налево от набережной Каменного острова и, не умеряя хода, понеслись по его тенистым улицам, по Березовой аллее, мимо дачи Половцева.

Вот и Елагин мост: серебристые ветлы, купающие плакучие ветки в стальной воде. Средняя Невка, уходящая направо и налево: дома Новой Деревни вдали…

Вот темнеющие тихие аллеи Елагина. Здесь тоже было тихо и пусто: ни души нигде. Горбатые мостики отражались в розовой и сизой вечерней воде каналов. С прудов в двух или трех местах, громко крякая, взлетели испуганные появлением людей дикие утки. Справа блеснул золоченым куполом причудливый буддийский храм. Наконец, проехав по Стародеревенскому проспекту, мальчики вырвались в полевую ширь, в вечернее сиянье и покой плоского Лахтинского взморья.

Старик присмотрел местечко в кустах между шоссе и заливом. Он захлопотал, разбил палатку, натаскал выброшенного морем сухого камыша, развел костерок, повесил над ним чайник.

Ребята спутали лошадей, потом, в восторге от всего окружающего, посидели несколько минут тихо.

Огромный город остался за ними. Прямо перед глазами расстилался спокойный, блестящий, как потускневшее зеркало, залив. Над ним в туманной мгле намечались вдали таинственные очертания; чуть поблескивал купол Исаакия, узкой полоской светился в заре шпиль крепости. На той стороне, на Крестовском острове, чернела роща невысоких деревьев, а вправо от нее уходила невозмутимая водная пустыня. Ни лодки, ни парохода, ни паруса. Только совсем далеко, туда к Лисьему носу, двигалась не то по воде, не то по небу беспокойная искра, блуждающий огонек: наверное, какой-нибудь полуголодный питерец рискнул попробовать выехать на лученье рыбы с острогой.

Неполный месяц висел над спящим за водной гладью Питером. По поверхности залива бежала от него зыбкая полоса. Смеркалось все сильней. Залив казался таким теплым, вода такой спокойной, что ребята решили искупаться.

Минут через десять, выйдя из реки, они заскакали было на одной ножке, вытряхивая воду из ушей. Вдруг Оскар Крузе остановился, как стоял; он так и застыл с поднятой в воздухе ногой. Встряхнув головой, он напряженно вгляделся в кусты, подступавшие здесь почти к самой воде.

— Ты что, Оскар?

— Как будто костерчик… вот — горит… там в кустах. Не видишь? — неуверенно показал пальцем Оскар.

Женя и Вова сощурились.

— Да, как будто… Вон, вон!.. Вроде дымок тянет. Ну, а что из того?

— О, надо потихоньку по кустам подойти, поглядеть, — серьезно сказал Оскар. — Кто это там есть? Может быть, какая шпана? Тогда надо старику сказать: хорошенько лошадей караулить.

Сразу стало интереснее.

До кустарника было недалеко. Затаив дыхание, ребята приближались шаг за шагом к тому месту, где, повидимому, и на самом деле горел костер. Постепенно они начали различать какое-то бормотание, негромкий разговор двух или трех человек. Скоро можно было разобрать отдельные слова. Еще несколько шагов, и мальчикам пришлось остановиться. Люди, разведшие костерок, поместились за небольшим кустом, росшим посредине довольно обширной лужайки. Мальчики доползли до ее границы. Дальше двигаться, не выдавая себя, было уже невозможно. Они замерли.

Впереди в полумраке рисовалась темная группа ольх. Похоже было на то, что за нею сидят три человека. Двое из них говорили, третий подавал только редкие и краткие реплики. Опустившись на колени, мальчики стали прислушиваться. Рты их раскрылись, глаза разбежались вкось.

— …еще какое удивительное счастье, что он никого из нас не выдал, — хмуро сказал басистый и хрипловатый голос. — Ума не приложу, как он всех нас не утопил!

— Ну, — ответил другой, — ты, чёрт знает, какого мнения обо всех нас. Что же, в случае чего ты и сам, что ли?.. — Конец его фразы унес ветер.

— …совершенно другое дело… — послышался несколько секунд спустя опять недовольный голос первого. — Чека, брат, шутить не любит. А мы? Много ли среди нас идейных? Раз-два и обчелся. Я вон в Гельсинках недавно с одним бриттом поговорил, так он… Доллары, доллары — и конец. Вот его вера!

Кто-то закашлялся там за кустом. Стало невозможно услышать что-либо. Вова Гамалей оглянулся на своих товарищей. Женька тоже покосился на него. Оскар Крузе, став на колени и на руки, наморщив лоб, напряженно слушал. Звуки стали опять доноситься яснее…

— Да брось ты, не таранти! — досадливо огрызнулся первый. — Ты, чёрт тебя дери, вообще сидишь тут в Питере, как у Христа за пазухой, а дело-то делаем мы. Вон он недавно откуда пришел? Сколько ты по лесу шел, Маленький? Видишь — две недели! А я сегодня уйду… Ты спать дома будешь, а меня нелегкая через границу понесет. Но разве мы от дела отказываемся? Давай дело, конкретное дело! Как у Каплан, как у Канегиссера.[33] Мост взорвать — пожалуйста! Водопровод отравить! Я не спорю. Но так вот, дурацкие письмишки носить… Нет, с меня хватит: в последний раз несу… — «Так помни: прямо, против красного дома… Стоит баржа, и под ней…»

Он, должно быть, хотел еще что-то добавить, но вдруг остановился:

— Тс!.. Тише! Что это?..

Вовкино сердце, да, вероятно, и сердца остальных опустились: «Ой, услышал!»

Но на их великое счастье, говоривший услышал совсем другое. Старик, видимо, соскучился в одиночестве. Он вдруг громко, гнусаво, не в тон и не в голос запел там, у палатки:

«На возмо-орье мы стоя-а-а-ли, д-на ерманской стороне!..»

Ни Вовка, ни Женя Федченко, ни Оскар Крузе не успели даже испугаться. За кустом раздалось приглушенное восклицание: «О, ч-ч-чёрт!» Во все стороны брызнули искры полена, должно быть некстати задетого ногой. Донесся слабый шорох. И все смолкло.

Женя Федченко перевел дух. Глаза его широко открылись.

— Ребята, — задохнувшись, все еще шёпотом выговорил он. — Что же это такое? По-моему, это — контра? Шпионы! Что ж делать-то теперь? А?

Взрослому и толковому человеку очень нетрудно было решить, что здесь следовало делать. Нужно было немедленно скакать до ближайшего отделения милиции, поднимать тревогу. Дело могло оказаться важным. Но на Фаддея Герасимовича Муравьева, конюха, бывшего курьера Министерства торговли и промышленности, принесенное запыхавшимися мальчишками известие не произвело никакого впечатления.

— Еще чего не хватало! — без тени беспокойства и даже без насмешки отвечал он, подкладывая новые камышинки под воркующий чайник. — А ну вас! Выдумаете. Говорят! Мало ли кто теперь чего говорит, Языки всем не отрежешь.

— Дядя Федя! — чуть не плача, волновался Женя. — Да ведь вдруг это и верно — шпионы…

— Пошел ты! Как раз, дожидайтесь! Дам я вам по пустякам коней гонять. Лезьте в палатку, спите, покуда я сижу. А то скажу Ивану Христиановичу, он вам покажет шпионов. — Нечего, нечего! — с досадой бормотал он. — Выдумают! Кто вам, таким шпингалетам, поверит? Что вы слышали? Тьфу! В шею вас прогонят. Шпионы! Вот утром приедем — бегите, рассказывайте сказки. Сопли-то вам утрут. Ишь — молокососы: шпионы!

Мальчики уже давно сдались. Они, встревоженные и неудовлетворенные, ворочались в палатке на кошме, тщетно стараясь заснуть, а небритый старик все еще кашлял и хрипел у костра, то куря, то выколачивая трубку, и, не переставая, ворчал.

«Пожалуй, и верно — утром лучше, — засыпая, думал Вова. — Пойдем в милицию, расскажем…»

Но утром произошло событие, резко осложнившее в их глазах всю эту историю.

Едва проснувшись, они сейчас же побежали осмотреть на свету место происшествия.

В кустах стояла знобкая сырость. Вчерашние их следы были еще заметны на росистой траве. Вот здесь они ползли. Вот тут сидели в засаде. Вот та лужайка. Бот куст в середине. Тихо, ребята!

За кустом было совсем маленькое кострище. Трава вокруг примята; валялись две пустые консервные банки без этикеток, несколько окурков, клочки газетной бумаги… Довольно ясный след вел отсюда в гущу кустов, в сторону Лахты, вдоль берега.

— А ну-ка, пройдем немного! Куда они?

Осторожно они тронулись по следу. Немыслимо было понять, один тут прошел или двое… Нет, как будто несколько: местами следы двоились, потом соединялись опять.

Ребята пересекли сырую песчаную площадь. Внезапно она кончилась. Стало суше. И здесь-то вот Вовка Гамалей, не удержавшись, вскрикнул. Глаза его раскрылись от неожиданности и удивления. Перед ним на земле, между наполовину зарытой в песок перламутровой ракушкой и двумя крошечными дохлыми рыбками, был четко отпечатан след небольшого солдатского сапога. С перегнутой пополам и вдавленной в каблук подковкой. Тот след! След из пещеры!

Вовка оторопел. Как? Почему? Как он попал сюда, за полтораста верст, в город?

Оба товарища, как только выяснилось, что озадачило Вову, выразили некоторое сомнение. Да не может быть, чтобы это был тот же самый! Мало ли на свете одинаковых каблуков? Ну еще кто-то сломал так же накладку…

Но Вовка не хотел отступать.

— Ну что ты глупости говоришь! — сердито огрызнулся он, садясь на корточки над следом. — Да я же вам говорю — тот! И винты так же, и вот эта дырка… И тут два гвоздя царапают…

Мало-помалу остальные двое заразились его уверенностью. Да и что могло быть увлекательнее? Сама собой получалась замечательно сложная игра. Теперь уже волей-неволей приходилось довести дело до конца: итти, насколько можно, по этому таинственному следу. Вернее — по двум или трем следам, один из которых был совершенно особенным.

Так они и сделали.

Следы миновали бухточку, снова углубились в кустистый луг, вышли к шоссе недалеко от мостика, там, где оно близко подходит к железнодорожному пути.

Тут, повидимому, вспугнутые Фаддеем Герасимовичем, люди успокоились, остановились. Не переходя дорожной насыпи, они задержались немного, поговорили (рядом в траве лежал еще один недавно брошенный окурок) и потом разошлись. Один, тот, у кого был самый крупный и самый глубокий след, повернул влево, к Лахте. Двое других, в том числе обладатель сломанной подковки, выйдя на шоссе, двинулись к городу. И вот здесь, на булыжной, каменной поверхности шоссе следы пропали.

Женька надулся. Что до Вовочки, то, как говорится, невозможно было описать его отчаяние.

Однако делать нечего. Они облазили всю окрестность на добрые полкилометра кругом: ничего нигде! Рубашка шоссе была каменной и пыльной; обочины — сухими, твердо убитыми. Следы, — а в том числе и таинственный ижицеобраеный след сломанной подковки, — исчезли безнадежно и окончательно. Сложная игра кончилась, не успев развернуться.

Разочарованные, ребята попрощались с Оскаром: Оскару Крузе надо было возвращаться к старику гнать лошадей к дому. Приуныв, они прошли мимо буддийского храма, вышли на Новодеревенскую набережную. Женя отсюда решил направиться прямо на квартиру Крузе, где они оставили велосипеды. Вовочке пришла в голову мысль, раз уж он попал на Петроградскую, зайти на Песочную улицу к тете Лизе Трейфельд: из всей семьи Трейфельдов он любил только ее и дядю Колю…

Выбравшись на прекрасный, как всегда зеленый и нарядный, Каменноостровский, они расстались. Женька пошел через Карповский — тогда еще деревянный — мостик, на Геслеровский; Вова свернул в подворотню высокого углового дома. По черной лестнице с выбитыми стеклами он поднялся на третий этаж, постучал у знакомой двери. Веселый голос тети Лизы спросил изнутри:

— Кто там? Вовочка! — радостно воскликнула она, тотчас же открывая. — Миленький! Иди скорее! Знаешь, какая у нас радость! Ведь дядя Коля приехал… Ты послушай только, что он рассказывает, какой ужас. Он в плену был, едва-едва бежал…

Она стояла посреди огромной кухни, маленькая, немного больше самого Вовочки, оживленная, с пышно вьющимися вокруг головы пушистыми белыми волосами. На ней был, поверх платья, забавный белый фартучек. Она что-то готовила: на плите шипела сковородка. Груда книг лежала на полу возле топки.

— Иди, иди в столовую! — сказала тетя Лиза, целуя Вовку в лоб, в губы, в нос. — Поговорите! А я — блины пеку. Он мне всего привез: и дрожжей, и соли, и масла постного. Всего…

Вова очень любил шумную, веселую, совсем еще молоденькую тетку. Все же он слегка сконфузился: давно не видались! Немного насупясь, он прошел в столовую.

Николай Трейфельд сидел в кресле возле окна-фонарика. Кресло это, повидимому, недавно перетащили сюда: место ему было в кабинете. Задрав на ручку другого такого же кресла стройные ноги в высоких, новеньких, аккуратных, сильно начищенных офицерских сапогах, он, закрывшись до лба, читал газету. Вовкины шаги оторвали его от чтения.

— А! Сиукс! Оджибуэй! Красный волк! — насмешливо, как всегда, произнес он. — Здравствуй! Ну, как скальпы бесчисленных врагов? Вот с меня, брат, так действительно чуть скальпа не сняли. Бледнолицые. Белые. Самые настоящие белые. С меня, с краснокожего. Вот это, брат — да! Садись расскажу. Это тебе не Фенимор Купер.

Да, Вова Гамалей очень любил и веселого, добродушного, а главное — военного! — Николая Трейфельда. Может быть, в другом случае он бы поведал о том, что сегодня с ним случилось. Тогда об этом узнали бы взрослые и, вероятно, все пошло бы в дальнейшем совершенно иначе. Но теперь он и подумать не мог заговорить о таких пустяках. С благоговением он сел против дяди Коли, у самых его ног. Дядя Коля отложил газету небрежно в сторону.

Дядя Коля бежал из плена! Разве можно было теперь ему рассказывать, как глупо он, Вовка, «следопытствовал» сегодня? — Ну, дядя Коля! — Ну, а? — умоляюще попросил он.

Из кухни донеслось звонкое пение. Тетя Лиза бурно пекла блины.

Если историк, живущий сегодня, захочет поведать миру о вечнопамятных событиях второй половины девятнадцатого года, на его пути встретится целый ряд трудностей. В чем же заключаются они?

Вслед за тяжелым поражением войск генерала Родзянки, вслед за Красной Горкой и Видлицей, на Питерском фронте наступило короткое затишье. Однако несколько недель спустя, с приближением осени, за горизонтом и здесь начали погромыхивать новые раскаты военного грома.

Все знают: конец того года принес молодой стране еще одну победу, притом — чрезвычайную. Великий народ, ведомый великой партией, сумел одержать ее сразу повсюду: на севере, юге, востоке и западе.

Рядом точно нацеленных и с неслыханной энергией нанесенных ударов была в клочья разорвана хитроумная паутина заговоров, подкупов, насилий, интриг. А ведь ее нити, ссученные из золота, свинца, крови и грязи, тянулись далеко за границы России.

Они вели в темноватые кабинеты Лондона, туда, где утренний морской туман ползет в приоткрытые окна, мешаясь с угольной копотью.

Они проползали сквозь прокуренные бюро парижских министерств, душный воздух которых в это время года кажется смесью крепких духов, человеческого пота и гари бесчисленных жаровен — внизу у подъездов уличные торговцы жарят на них каштаны.

Ныряли они и в волны Атлантического океана, чтобы вынырнуть из них неведомо где, там, за его шумным простором…

И вот, все это лопнуло, разлетелось в прах… Как и почему?

Победа пришла. Но ведь только в сказках она слетает с высоких небес сама собой, звеня медными крыльями. В настоящей жизни ее выковывают люди-борцы. Ее готовят, ее завоевывают.

Разумеется, так было и в тот раз и, в частности, под Петроградом. Однако, наткнувшись на эту мысль, историк, пишущий о том времени, непременно отложит в смущении свое перо в сторону и глубоко задумается. Да, да, верно… Но — как именно? Ясно, ответить на этот вопрос очень нелегко.

Трудность в том, что условия борьбы в 19 году по обе стороны фронта сложились очень своеобразно: так своеобразно они, возможно, не складывались больше никогда и нигде. И проследить за их взаимодействием удается далеко не сразу. Судите сами, в чем причина этих трудностей.

Прижатый за лето к границе союзной ему белой Эстонии, враг ни на миг и ни на йоту не утратил надежды. Не потеряв часа после поражения, он тотчас же начал лихорадочную подготовку к новому рывку, так сказать, ко второму туру матча. Благо, его не добили.

Вцепившись зубами и когтями в последний клочок оставшейся у него русской земли, в десяток волостей Ямбургского, Гдовского и Лужского уездов, он начал перевооружаться, реорганизовывать военные силы, обеспечивать всем необходимым тыл.

Планы его были довольно реальными благодаря удивительному курьезу. «Государство», разместившееся в пределах трех русских уездов, имело тыл, простиравшийся на два полушария земли. Родзянку снабжали склады, расположенные у Марселя и Лиона, на берегах Па-де-Калэ и Средиземного моря. Его векселя оплачивали банкирские дома Британских островов, его равно готовы были питать стальные короли Северной Америки и гасиендадо Калифорнии: все их богатство было к услугам его высокопревосходительства генерала Юденича и его штаба.

Капиталисты Англии, Франции, Соединенных Штатов, как алхимики, вырастили в этой трехуездной баночке отвратительного гомункулюса, гаденыша, маленького и чахлого, но бесконечно злого. Он вцепился в могучее тело России, как мерзкий, почти незаметный клещ. Но ведь от укуса клеща нередко погибают самые сильные и мужественные люди.

Сейчас этот, искусственно вызванный к жизни, злой паразит набирал силы для такого злобного укуса.

В то же время по другую сторону фронта, там, в Петрограде и его окрестностях, в штабах Седьмой армии, в обывательской толще питерского населения опять начала возрождаться ползучая мерзость измены. Видно, не все очаги болезни выжег каленый нож июньских дней! Кадеты и меньшевики, эсеры и анархисты, оглядываясь, уже выползали из хитро укрытых щелей, принюхивались к мутному воздуху вокруг и начинали заново, петля за петлей, плести еще более тщательно замаскированную на этот раз сеть.

Предатели действовали теперь еще более осторожно и осмотрительно, чем летом. Им благоприятствовали два обстоятельства.

Во-первых, в Петрограде сумел удержаться на своем высоком посту чемпион двурушничества, самый, быть может, грязный из врагов революции, Зиновьев. Во-вторых, партия вынуждена была отозвать своих доверенных лиц из города на Неве на запад и на юг, туда, где к этим дням положение стало еще более опасным.

Поэтому, ничем не выдавая себя, тщательно играя роли либо убежденных и неколебимых коммунистов, либо, по крайней мере, лойяльных и верных сторонников Советской власти, предатели начали снова разрушать все то, что было построено и закреплено летом, и прежде всего исподволь, понемногу, но неуклонно развращать армию и флот.

Опять, как весной, расшаталось снабжение важнейшего из всех, Нарвского участка фронта. Опять полураздетые бойцы и командиры не получали даже своего скромного пайка. Запасы снарядов и патронов таяли и не пополнялись. Хлеб, табак, мясо, сахар, консервы — все это если и поступало, то с величайшими задержками и перебоями, надрывавшими солдатское терпенье…

Но это было еще полбеды. Разваливаться или чудовищно извращаться начала и политработа.

Откуда-то поползли по армии «окрыляющие слухи»: с белой Эстонией вот-вот будет мир! Ах, так? Ну, тогда — Юденичу конец! Больше воевать тут, у Питера, не придется… А с кем же воевать, братишки? Потрудились, пора и на шабаш!

Удивляться этому нам нет нужды: мы знаем, в это время в Военном совете фронта всеми делами заправляли убежденные предатели — Шатов и Розенгольц. А начальником штаба Седьмой армии по их настояниям и с молчаливого благословения «самого» Зиновьева был назначен человек верный, знающий командир и преданный военный специалист из бывших офицеров. Его звали Владимиром Эльмаровичем Люндеквистом. Надо думать, что жаркие молитвы супруги его высокопревосходительства Юденича, пламенная вера которой всегда являлась предметом зависти и благоговения Вольдемара Люндеквиста, дошли наконец по назначению там, в Гельсингфорсе…

Вот почему в августе и сентябре 1919 года в Петрограде и на питерском фронте можно было наблюдать картины идиллические и неправдоподобные: полную тишину, мирную беззаботность, нечто вроде того настроения, которое возникает у людей, пребывающих в долгом, если не в бессрочном, отпуску.

А рядом, в нескольких десятках километров, в это время белогвардейский стан кипел, как в котле.

Морем и по сухому пути зарубежные хозяева двигали своему верному вассалу всевозможную помощь. Один за другим прибывали в Ревель и, благодушно дымя, словно покуривая шкиперские трубки, разгружались у его причалов транспорты с заокеанской свининой, с новозеландским мороженым мясом, датским сгущеным молоком, аргентинской пшеницей, вест-индским, не бог весть каким сладким, сахаром. Эти грузы прибывали в адрес только что основанного эстоно-американского торгового дома «Ревалис»; но по какой-то странной закономерности через самое короткое время они оказывались тщательно занесенными в интендантские ведомости нач-снаба северо-западной армии генерала Янова.

С бортов других кораблей сходили на берег английские самолеты Хавеланда и Сопвича, танки с маркой «Ю-Си-Эй», изготовленные в Штатах. По распоряжению американского правительства Франция любезно передала «женералю Жюденитш», Юденичу, все военное имущество Америки, которое ржавело и гнило на французских складах, став бесполезной дрянью с того мгновения, как было заключено перемирие с немцами.

А по железным дорогам Германии непрерывно катились на Восток эшелоны с измученными, изголодавшимися русскими пленными. Охваченные неистовой тоской по дому, люди прибывали на самую границу родины: «Вон уж, гляди; сосенки наши, кажись, видать!» Но тут… Но здесь их внезапно переодевали в доставленное за тридевять земель нескладное, непривычное «не нашенское» обмундирование. Их загоняли в казармы и бараки и, стараясь не дать собраться с мыслями, сообразить «что к чему», спешно направляли в неукомплектованные после летнего разгрома белые полки.

Мороженая баранина могла месяцами ждать своего дня на складах генерала Янова; пушечное мясо, которым ведал генерал Родзянко, требовало как можно более быстрого использования; выяснилось за последние годы: это продукт скоропортящийся!

Именно по этим причинам по улицам Гдова, Юденичской «столицы», как и по окрестным деревням, в те дни маршировали, хмуро косясь друг на друга, и такие несчастные чужаки и совсем уж насупленные бородачи, насильно согнанные по очередной «мобилизации» из тех нескольких волостей, которые составляли всю территорию этого непредставимого «государства».

На потерявших родину людей, привезенных чёрт знает откуда и силком поставленных тут под ружье, поглядывали со смесью удовольствия и высокомерного сомнения сытые, гладко выбритые члены военных миссий Америки и Англии, так же, как остробороденькие и усатые французские «колонэли»[34]. А по лесам и болотам гдовщины, загоняя последних обывательских кобыл, скакали тем временем из конца в конец небольшенькой «режь-публики» вновь назначенные коменданты и воинские начальники. Старорежимные угрозы и зуботычины сыпались градом, но выкурить мужика из его лисьих нор оказывалось все труднее и труднее.

Так или иначе, это самое сборное «христолюбивое воинство» должно было довести до конца замышленное за рубежом дело «приведения России-матушки к одному знаменателю», а лучше сказать — «к удобному для ее белогвардейского логарифмированья виду», как изощрялись армейские остряки.

Надо сказать: чем ближе к концу подходило лето, тем выше росла уверенность Юденича и его покровителей. Они видели бурную деятельность на этой, своей стороне. В то же время тайные агенты, ликуя, доносили им о серьезных успехах подпольной работы по ту сторону фронта.

Белые генералы, так же как их заморские и заграничные советники, дельцы, банкиры, дипломаты, парламентарии журналисты и просто жулики всех сортов и мастей прибывшие в Ревель и Гельсингфорс из всех стран Антанты, — все они привыкли судить о жизни мира по-старому. Им прежде всего бросалось в глаза одно — разруха в РСФСР, голод, истощение сил. Это зрелище внушало им самые сладкие надежды, почти равные уверенности.

Внутренних же сил молодой Советской страны они не видели и не понимали. Они так же не способны были правильно учитывать и оценивать их, как физики прошлого не умели учитывать энергию атомного ядра. Естественно, что их оценка положения вещей сильно разошлась с истиной.

Генерала Юденича нельзя было никак считать ни неопытным, ни неспособным военачальником: в свое время на Кавказском фронте мировой войны он сражался — и неплохо сражался! — с обученными Германией турками. Но его, как и его советчиков, прошенных и непрошенных, обольщало одно соображение.

«Ленин и его соратники, — рассуждали они, — это фанатики. На изменение их взглядов и позиций рассчитывать не приходится.

Столь же нелепо и даже наивно строить расчеты на народных массах (на «разнузданной и развращенной черни» — предпочитали говорить они). Рабочие ли, крестьяне ли, в Петрограде или в других частях страны, везде они душой и телом преданы большевикам, от всего сердца ненавидят все, что хоть как-либо напоминает им о прошлом. Пусть это грустно, пусть это вызывает гнев и отвращение, но это аксиома; из нее надо исходить.

Есть лишь одно обнадеживающее обстоятельство. Между вождями народа и самим народом всегда имеется сложная система средних звеньев, цепь передатчиков и посредников. Волей-неволей, и коммунистам приходится строить ее из тех, кого они именуют «служащими», — интеллигентов разных рангов и мастей. Где же найдут они рентген, который позволит им проверить душу каждого «совслужащего», тут — секретаря, там — инженера, в третьем месте — «военспеца» или обыкновеннейшей пишбарышни, чёрт ее возьми, наконец!

А если это так, то разве нельзя попробовать — для начала хотя бы здесь, в Петербурге! — разложить, расшатать, отравить предательством этот связующий и посредствующий аппарат? Тогда оборона огромного участка неминуемо развалится. Город отпадет от страны. Начнутся паника, анархия… Это приведет к неисчислимым последствиям, и первым из них окажется то, что мы захватим Петербург чуть ли не голыми руками…»

Они рассуждали по-своему правильно, эти прожженные политиканы. Историки указывали им в прошлом бесчисленные примеры именно такого хода событий. Невежественная чернь, увлеченная любым лживым краснобаем, начинает раскол в самый тревожный для страны момент. Это неизбежно приводит к катастрофе. «Народы!? — восклицали эти историки, идеологи буржуазии. — Народы — бессмысленный сброд! Они покорно подставляют шею под любое ярмо, лишь бы оно было украшено яркими погремушками. Не все ли им равно, кто его на них напялит?»

Было приятно, спокойно верить этому. Но в этой вере и таился основной просчет. Может быть, когда-то, где-то это все и было справедливо. Но ведь не с подневольным народом прошлого, не с такими «вершителями народных судеб», каких мир знал доныне, пришлось белым встретиться сегодня. Перед ними была особая страна. Им противостоял необычайный народ, советский. Его вела вперед великая партия, и вела не так, как это бывало раньше. Собственно, даже неверно было употреблять это слово: «вела». Нет, не вела, а помогала итти туда, куда он сам хотел итти и не только хотел, а необходимо должен был итти, подчиняясь известным ей великим законам развития общества.

Вот почему между советским народом и его партией давно возникла, а теперь с каждым днем все сильнее крепла невиданная доныне нигде в мире кровная и нерасторжимая связь. Она является связью такого рода, что порвать ее, разрушить единство можно было бы, только изменив законы истории. Сделать же это человек не властен ни воинской силой, ни предательством и коварством, ни применяя все могущество желтого дьявола — денег. Это совершенно несомненно, но как раз этого еще не успели понять ни в бутафорском царстве «Николая третьего» — Юденича, ни в остальном зарубежном мире.

После разгрома Родзянки на Питерском фронте внимание правительства Советской России было сразу же приковано к другим опасным участкам колоссального фронта. Вся страна пылала; беда грозила то с одной стороны, то с другой. Фронты как бы в порядке очереди передавали друг другу главенствующее значение, точно стремились запутать и сбить с толку будущих историков войны. В марте-апреле главной угрозой был Колчак, в июне ею стал Юденич. К исходу лета туча нависла над украинскими степями: печенежской ордой с юга шел Деникин.

Конечно, и теперь партия и правительство ни на минуту не забывали о том, что Питерский фронт, к сожалению, не прекратил своего существования (а ведь к тому шло дело летом!). Были случаи, когда и теперь командиры воюющих тут частей, смущенные и раздраженные нелепыми приказами штаба фронта, через его голову обращались то в Москву, то в Смоленск. После таких обращений случалось нередко: распоряжения, на вид ошибочные и безграмотные, а по сути дел вредительские, безоговорочно отменялись. Опасные директивы заменялись другими… Но все-таки со дня отъезда Сталина из Петрограда у Центрального Комитета не осталось здесь такого верного глаза и такой твердой руки. Врагам стало легче ползти и кусать.

Безусловно, их укусы оказались бы смертельными, если бы сам народ — рабочие Питера, матросы Балтики, лучшие из командиров Красной Армии забыли великий урок июньских дней.

Этого не случилось. Они помнили, как в этот трудный миг им удалось сбросить оцепенение, встряхнуться и шагнуть навстречу опасности и победе. Ничто не изгладилось из их памяти: они знали, какими путями к ней надо итти. А победа эта была им нужна, как хлеб, как воздух: они понимали, что без нее просто нельзя жить.

Вот почему вопреки медоточивым и усыпляющим двусмысленным россказням зиновьевских пропагандистов, не дожидаясь никаких приказов от прямого начальства, рабочий Питер продолжал сам по себе неусыпно нести боевую вахту.

В какой-то мере замыслы Юденича увенчались успехом. Какую-то часть служащих, военных специалистов, командиров — специалистов по военной технике удалось либо подкупить, либо одурачить и повести за собой. Но это не привело ни к чему. Попытки отколоть Питер ото всей страны не удались. Огромный город продолжал жить одной жизнью с ней, готовый в любой час подняться на защиту не самого себя только, а всей Советской Родины в ее живом и великом целом.

Именно поэтому ставка белогвардейцев и Антанты лопнула, несмотря на то, что они развили неистовую деятельность, а тылы Петроградского фронта, казалось, охвачены странным параличом. Именно это должен понять историк того времени, вспоминая и описывая величественно-грозные события его. Потрясения невиданного масштаба происходили тогда во всем мире — и у нас, и за нашим рубежом. Лишь несколько недель назад Англия, Франция и Соединенные Штаты окончательно обезопасили себя со стороны побежденной Германии: был подписан Версальский мир.

В начале августа, буквально на днях, венгерский Колчак — адмирал Хорти при помощи иноземных войск задушил революцию в Венгрии. Только что пала советская Словакия. Руки хозяев Европы развязались. На их горизонте осталась одна тревожная туча — большевистская Россия. Настало время еще пристальнее и решительнее заняться ею.

В Англии состоялся съезд консерваторов, людей с медными лбами и золотыми карманами. Уинстон Леонард Спенсер Черчилль выступил на этом съезде. Под шум одобрений он пообещал властителям мира «близкий конец большевиков».

К исходу августа или к началу сентября, — утверждал он, — четырнадцать стран со всех сторон света, отовсюду сразу, по данному сигналу ринутся на Москву. Ни одно государство не может выдержать такого натиска. Если большевики — люди, они не устоят. Тогда четырнадцать победителей, назначив своего уполномоченного, его руками начнут управлять этой страной. Европейские средства воздействия непригодны на Востоке; гам придется пустить в ход средства варварские, не имеющие даже своего названия на английском языке. Эти верные средства — «кнут», «казак» и «погром». Они сделают свое дело.

В случае же, если произойдет чудо из чудес и этот поход в свой черед потерпит неудачу, ну, тогда что ж? Тогда останется одно из двух: либо признать власть Ленина и спешно заключить с ним мир, либо временно пожертвовать непосредственными выгодами англо-американских бизнесменов и, заморив эту неистовую страну фанатиков мирной, но свирепой голодной блокадой, затем содрать с них убытки сторицей.

Так говорил один из лидеров британских консерваторов.

Семнадцатого августа к нему присоединился и голос самого английского правительства. Газета «Таймс», оффициоз, разразилась яростной статьей. Ее возмущала неудача июльского наступления на «Петербург». Она требовала немедленной ликвидации «петербургского вопроса», взятия непокорного города. Обозреватели презрительно вздергивали плечи: что могло помешать английскому флоту, Грэндфлиту, сокрушившему морскую мощь Германии Вильгельма, прорваться мимо Кронштадта и войти в столицу царей на Неве?

Конечно, там есть форты, и, как можно думать, довольно современные. Но охраняют же их неопытные и недисциплинированные моряки-коммунисты, навербованные с бору да с сосенки в большевистский флот! «Таймс» настаивала на немедленном повторении удара.

Казалось бы, людям, на руки которых, после отбытия Сталина на деникинский фронт, легла тяжесть ответственности за судьбу Питера, надлежало крепко задуматься над всем этим.

Казалось бы, им нужно было прежде всего довести дело разгрома белогвардейского гнезда на северо-западе до его неизбежного конца. Неотступно преследовать бегущие части Юденича. Прижав их спиной к белоэстонской границе, раздавить на ней, как давят грязное насекомое на стене дома. Сделать это было тем легче и тем более необходимо, что в данный момент правительство маленькой и слабой буржуазной Эстонии отнюдь не было склонно ввязываться в войну один на один с могучим соседом. Оно со страхом взирало на приближение Красной Армии к рубежам страны. Оно само заговорило о мире.

Казалось бы, об этом не могло быть никаких споров. Но на деле, в полном согласии с распоряжениями штаба Седьмой армии, изданными по совету и под контролем начальника штаба Люндеквиста, фронт нашего наступления внезапно задержался на реках Луге, Плюесе и Желчи. Крайний восточный выступ оставшейся в руках у белых территории пришелся вследствие этого у самого Сяберского озера. Воспрепятствовать этому ни рабочие, ни матросы, ни красноармейцы не могли.

Дуга юденичской границы (с точки зрения стратегии — крошечная дужка!) тянулась по живому телу страны, по Ямбургскому, Лужскому, Гдовскому уездам Петроградской губернии, примерно на триста верст. И пожалуй, удивительнее всего: и по ту и по другую сторону этого рубежа жизнь, обычная человеческая жизнь, со страданиями и радостями, надеждами и отчаяниями, подвигами и позорными делами, любовью и ненавистью, не прерывалась ни на минуту. Жизнь сотен тысяч, даже миллионов людей…

Во второй половине июня инженер Товстиков привел к больному председателю заводского комитета Григорию Федченке человека, имевшего до него спешное дело. Это был организатор больших военных авторемонтных мастерских, английский технолог на советской службе, человек с хорошими связями в руководстве Петрокоммуны, гражданин Блэр.

Старый путиловец, только что прибывший домой после страшных происшествий на Красной Горке, сильно хромал; мало того, тяжелый снаряд разорвался слишком близко от него в роковую минуту; его довольно серьезно контузило. Врачи предписали ему покой.

Категорически отказавшись отправиться в какую-нибудь из только начавших создаваться здравниц, — а уж тем более лечь в больницу! — Григорий Николаевич томился бездельем у себя на Овсянниковском.

Дуня, жена, добыла от отца из Пулкова старое парусиновое раскладное кресло. Его устанавливали теперь по утрам в сыром палисадничке за домом, и хозяин, положив больную ногу на табуретку, целыми днями читал в нем то последние газеты, то какие под руки попадались книги.

Впрочем, что значит «целый день»? Ежедневно сюда к нему приходили десятками свои заводские: одни — просто навестить, другие (большинство) — по всяким срочным и несрочным делам. Рабочие тогда только-только начали брать управление предприятиями в свои руки. Все было им еще внове, все — непривычно, диковато. Каждый сведущий человек казался совершенно незаменимым. Вот заболел Федченко, и — как без него обойтись? Приходилось поминутно направлять к нему людей за советами, распоряжениями; то за тем, то за другим.

Не смогли без него разрешить и тех двух вопросов, которые интересовали бойкого английского инженера.

Вопросы были, по правде говоря, несложными. Авторемонтные мастерские нуждались в кое-каком инструменте, а достать его теперь было негде. На Путиловце он имелся, по заводская администрация сомневалась, имеет ли она право делиться такой ценностью с другими предприятиями.

— Это очень забавно! — пожимал плечами Дориан Блэр. — Я понимаю, когда у нас там, в Англии, фирма Джонсон не желает ни в чем помочь фирме Сандерсон и обратно. Мы живем на конкуренции. Но здесь, у вас? Признаюсь, я-таки ничего не понимаю… Кроме того — у меня же есть довольно солидные… ходатайства. Так сказать — рекомендации.

Григорий Федченко, надев очки, проглядел эти «рекомендации». Они и впрямь были солидны. «Товарищ Блэр! — виднелось поверх остальных размашистая резолюция, — обратись от моего имени к путиловцам или обуховцам. Они тебе помогут. Г. Зиновьев».

Удивленно пожав плечами, Федченко не стал возражать.

Второй вопрос оказался еще более легким. Английский инженер на русской службе был великим болельщиком вело-мотоспорта, одним из основателей рабочего союза велосипедных гонок. Он хотел бы учредить при знаменитом старом заводе одну из ячеек своего общества. Он выражал надежду, что препятствий для этого не должно возникнуть: ведь такие же точно ячейки работают уже и на «Электросиле» и на «Русскобалтийском». Советскому рабочему пришло время овладеть и этим превосходным делом!

Григорий Николаевич, признаться, слегка растерялся, столкнувшись с такой неожиданной для него идеей. Хорошо-то оно хорошо, но… никогда еще ему не приходилось иметь дело с подобными замыслами… Он вопросительно поглядел на Товстикова — тот был сам хороший мотоциклист-любитель: «Как по-вашему, Алексей Сергеевич?»

Алексей Сергеевич пожал плечами: «Помилуйте, товарищ Федченко… не знаю, как вы, а на мой взгляд — чего же лучше?»

— Ну, что ж? — не совсем уверенно проговорил Федченко. — Коли так… завком, думать надо, возражать не будет…

После этого всплыло и третье «дело».

— Рабочий союз велосипедных гонок, — все время улыбаясь золотыми зубами, быстро, на довольно хорошем русском языке говорил Блэр, — этот союз случайно получил информацию, из которой следует, что сын уважаемого председателя завкома, — this lovely boy, этот миляга-парень Дженька, совершил недавно поистине героическое путешествие на велосипеде! О! Он отправился на поиски раненого отца на фронт… О, замечательно! Какое благородное стремление! Но это еще — не все… Главное в том, что эту сорокаверстную поездку парнишка умудрился совершить на чудовищно архаической машине. Ха-ха! Рудж и Ковентри, механики!.. Англия! Восьмидесятые годы прошлого века! О, но! Баснословно! Это — абсолютный рекорд. «Рабочий союз велосипедных гонок» постановил наградить необыкновенного чемпиона настоящей современной машиной, она стоит за вашим коттеджем; я пригнал ее на завод, а оттуда мы с Алексеем Сергеевичем привели ее сюда… Это — «дукс», русская марка, но очень хорошая… К сожалению, ни «энфильда», ни «свифта» в распоряжении союза в данный момент не оказалось…

Этот поворот событий крайне смутил и встревожил Федченку. Он нахмурился. Выдумка англичанина пришлась ему не по сердцу: она напоминала какую-то «благодарность», какого-то «барашка в бумажке».

— Ну нет, гражданин Блэр, — начал он, — вот уж это дело у нас никак не получится…

Но гражданин Блэр положительно вскипел: то есть — как не получится? Почему? Союз имеет полное право премировать любого достойного спортсмена, какая же может быть речь об отказе?.. Вот — надлежащая грамота, за подписями должностных лиц… Он, Блэр, решительно отказывается взять машину обратно; он не уполномочен на это… Нет, уважаемый председатель завкома трижды неправ! Во-первых, нельзя жить по старинке; во-вторых, — такой отказ просто оскорбителен для общественной организации… В-третьих…

Пришлось согласиться и с этим.

Блэр и Товстиков в тот вечер сидели в садике довольно долго. Англичанин говорил много и охотно.

— Россия великая загадка, чудо… Я много жил, I had a great life, — восклицал он, — но я даже в самых радужных грезах не мог вообразить себе ничего подобного. Великий, величавый эксперимент! Суровые годы, суровые, достойные люди. Нет, нет! Теперь я ваш, и — всей душой… Мы, европейцы, упустили в свое время изучить вас, а теперь вы определяете наши судьбы. Великолепный, поучительный эксперимент!

В середине этого разговора на крыльцо вышел и молча сел бочком на перила Женькин дядя — Михаил. За все время он не проронил ни слова, хотя Блэр то и дело обращался прямо к нему. Дядя Миша только выпускал клубы дыма.

Когда оба инженера ушли, он сходил за угол федченковского «коттеджа», выкатил оттуда новенький блестевший никелем «дукс», молча покатал его так и сяк по траве, приподнял на воздух, осмотрел и вдруг довольно сильно ударил шинами о землю, так, что спицы дробно зазвенели.

— Ты чего это, Миш? — спросил удивленный Федченко.

Машинист презрительно посмотрел на дорогу, по которой шли к городу две фипуры, отдалившиеся уже на значительное расстояние.

— Что, не понравился он тебе? Мне-то и самому он не больно по сердцу.

Михаил некоторое время хранил молчание. Потом губы его точно против воли зашевелились.

— Ек-спе-ри-мент! — хмуро и с явной неприязнью выговорил он. — Сам-то он — експеримент! На шарикоподшипниках гражданин… Не люблю таких…

И он решительно прислонил машину к стенке «коттеджа».

С этого дня гражданин Дориан Блэр стал нередким гостем на Путиловце. Люди относились к нему по-разному: иным он нравился, других как-то настораживал — слишком уж боек, слишком суетлив, слишком все может! Однако приходилось признать, что человек он — с головой и своего не упустит. Мало-помалу к нему стали привыкать. Женька же смотрел на него не без искреннего восхищения. Ведь это благодаря ему он стал теперь настоящим самокатчиком.

В августе месяце Женьке пришлось мало видеться с Вовой Гамалеем. Пользуясь тем, что старик Петр Аполлонович начал уже, как обычно зимой, работать по ночам (ночи стали темнее) и спать днем, Вовку снова принялась допекать немка. На ее взгляд, мальчик недопустимо омужичился, распоясался в этой деревне. Кроме того, он ужасно отстал по немецкому языку. Она намеревалась наверстать упущенное до сентября, а в сентябре, преодолев сопротивление старого чудака, переселив Вовку в город, к тете Лизе, отдать его в Реформатское или в Петершуле[35]: там, в этих старых немецких гнездах, педагоги, наперекор Наркомпросу, все еще теплили «светоч старой германской культуры». Может быть, там из ребенка выгонят безалаберный русский дух. «Все русские — большевики, все до единого! — поднимая брови, говорила Валерия Карловна Гамалею. — Без исключения все! Большевики и анархисты! Надлежит германизировать русский народ. Иначе — гибель!»

Да, как бы Женька ни рвался, ему трудно было добиться настоящих, долгих встреч с Вовой.

Фенечка все еще оставалась в Корпове. Бабка Федосья не отпускала ее оттуда, вероятно, для того, чтобы ей было о ком заботиться, на кого ворчать. Ее муж, как пропал без вести на войне, так и не подавал никакого слуха о себе. Почти ежемесячно она отправляла в Москву «бумаги» с запросом, не появлялся ли, не числится ли где-нибудь в живых старый солдат Ершов Степан Макарович? Но бумаги эти ничего не меняли. Никто и нигде ничего не знал про Степана Ершова.

Был, правда, по сю сторону рубежа в августе месяце 1919 года человек, который мог бы дать о нем самые верные сведения. Но как могла проведать об этом Федосья Андреевна? Никак.

Конечно, никак, потому что человек этот жил в те дни в далеком Ямбурге, имел десять лет от роду и звался Федюшкой Хромовым.

Никакой связи между ним и деревней Корпово не не было.

Степан Макарович Ершов, тот самый солдат, который удил рыбу-силяву вместе с Федюшкой под крепостным ямбургским валом на Луге-реке, был перед этим привезен с очередной партией возвращающихся на родину военнопленных из Германии в Ревель. Потом его со многими другими перегнали в Нарву.

Трудно сказать, почему он не попал сразу же в одну из частей родзянковского корпуса. Может быть, он (тоже вместе с другими) на первых же порах уперся и отказался снова итти под пули, да еще под свои, русские. Или командование белых не решалось еще тогда разбавлять свои полки пополнением столь ненадежным, как такие Степаны. А возможно — он просто не угодил по случайности в очередной список…

Так или иначе, в июне и июле Ершов томился еще в каких-то ямбургских тыловых казармах. Он ловил силяву в реке, как маленький, умирал от тоски, жил впроголодь, мечтал дезертировать через фронт домой и все никак не решался на это.

Часто днем (а особенно по вечерам) тоска его становилась нестерпимой. Он выходил за юго-восточную окраину города, за Федькину сторожку, на порожистую реку. Он становился над ней и долго, жадно смотрел вдоль нее, вверх по течению. Эта река была — Луга. Она текла оттуда, из родных его сердцу, милых мест. Если бы можно было пойти по ней — все по ней, все по ней, — через трое-четверо суток он добрался бы до дому.

Сердце рвалось у него из груди. Но он слишком плохо знал, где теперь проходит фронт; чересчур неясно представлял себе карту. Расстояние и опасность казались ему большими, чем они были на самом деле. Он так и не рискнул уйти.

Позднее, в конце июля, когда барабанный бой и победные клики в белом Ямбурге вдруг прекратились, когда начался тревожный шёпот по углам, когда через городок на Нарву, в Эстонию потянулись первые телеги с беженцами — из кулаков, из священства, из мелкого купечества, — Степану Ершову пришла в голову «хитрая скопская думка», — «прямая, что дуга».

Он один раз, потом другой, потом и третий зашел по знакомству в Федькину сторожку. Он сидел тут, ведя далекие кружные разговоры с Федюшкиной матерью, стрелочницей Хромовой (где был Федькин батька — об этом никто не говорил), приглядываясь, осторожно проверял: можно ли? Не опасно ли?

Потом, наконец, он «отцаялся». Не матери все же, а сперва самому Феде тайком он показал в последних числах месяца два грубо сшитых черными нитками самодельных конверта. Один был адресован в деревню Корпово, под Лугу, Федосье Андреевне Ершовой. Другой должен был попасть на самую на Псковщину, в деревню Васьково, брату Тимофею Макаровичу.

Солдат долго сговаривался с Федькой. Они — большой и малый — условились так: в случае, если красные опять подойдут к Ямбургу, Степан в последний день принесет эти драгоценные письма мальчишке. Затем он покорно уйдет «со своими проклятущими» — такая уже его горькая солдатская доля.

А счастливец Федюшка, которого белые генералы и за большую приплату не возьмут с собой, оставшись тут, «по справкам», то есть когда можно будет, опустит конверты в советский почтовый ящик. Таким манером Степан и Федюшка, сговорившись, прорвут вдвоем двойной военный фронт.

План был по-детски простым и именно поэтому — верным. Он, конечно, осуществился бы, не переосторожничай солдат. Он побоялся отдать свою корреспонденцию Федьке заранее — да схоронит ли «писёмца» малец, не потеряет ли, не попадут ли они в мягкие генеральские руки? Тогда — прощай бедная Степанова головушка!

Он держал письма при себе, откладывая их вручение со дня на день. И вышло глупее глупого: красные ворвались в город только второго августа, а уже тринадцатого июля ту тыловую команду, к которой был причислен рядовой Ершов Степан, с утра погрузили в поезд и увезли в Нарву. Прошитые черной ниткой, письма уехали вместе с ним. Ни Корпово, ни Васькино ничего не узнали о Степане.

С неделю солдат проболтался в Нарве, а затем и его и других, ему подобных, отправили пешком в Гунгербург, на берег моря. Здесь, среди духмяных сосен и чистеньких курортных купален, их «загнали, что баранов», в огороженный проволокой, чутко охраняемый солдатами-эстонцами лагерь.

Ни сам Ершов, ни его сотоварищи — все такие же «гярманцы», бывшие военнопленные — не могли понять, что все это означает. Почему их заперли? Чем это им грозит? Отчего их снова стали кормить, как у немцев в семнадцатом году, «карими глазками» — воблой да еле подболтанной мучкой водой?

День проходил за днем; тоскливое недоумение их ничем не разрешалось. А на самом деле все было очень просто. Как сказали бы теперь, они были «перемещенными лицами». Но кто из них мог это понять тогда?

К концу августа видный член нарвской эсеровской организации, некто Андрей Андреевич Ковардин, в далеком прошлом — студент-лесник, неожиданно получил с нарочным странную повестку: ему предлагалось без промедления явиться в штаб северо-западной армии.

Ковардин почувствовал себя крайне неспокойно. Эсеры были тут на полулегальном положении, не больше. Такой вызов мог означать все, что угодно.

Ковардин на всякий случай попрощался, кривенько улыбаясь, со своими домашними, нахлобучил старую фетровую шляпу, надел потрепанный плащ и пошел. Бородка его тревожно мела по галстуку.

В штабе его встретили ни шатко ни валко. Схватить не схватили, а вызвали некоего Щениовского, хлыщеватого адъютантика, и приказали «отвести господина Ковардина к Александру Эдуардовичу»: «отвести», не «провести! Гм!» Адъютантик с пренебрежительной любезностью показал дорогу.

Тот, кого звали Александром Эдуардовичем, высокий белокурый полковник, похожий на царя Николая Первого, и, очевидно, из немцев, прикинув что-то в уме, пригласил Андрея Андреевича сесть. Затем без всяких экивоков он прямо приступил к делу.

— Вот что, господин Ковардин, — сухо и холодно, непонятно зачем иронически подчеркивая рифмующиеся слова, сказал он. — Командующий просил меня передать вам, а в вашем лице и всем вашим… единомышленникам нижеследующее.

Если иметь в виду прошлую деятельность вашей партии, следует прямо сказать, что, на наш взгляд, она совершенно нетерпима, абсолютно вредна и все ваши так называемые «традиции» нам глубоко чужды. Вы согласны?

Ковардин, взглянув на полковника, осторожно пожал плечами. Скорее — вопросительно, чем в виде возражения.

Полковник поднял брови.

— Я полагаю, что это так! — нетерпеливо сказал он. — Но в Совдепии вас гонят. Как, почему, за что — представления не имею, да и не желаю разбираться в дрязгах господ «сицилистов». Тем не менее, поскольку вы стали врагами большевиков, мы… можем почти примириться с вашим существованием здесь.

Ковардин слегка пошевелился, но промолчал.

— Да, по… — тотчас же прервал себя полковник, вертя перед глазами толстый цветной карандаш — …Подобную легализацию нужно оправдать, многоуважаемый! Его высокопревосходительство считает — не знаю, на каких основаниях, — что вы, эсеры, должны уметь разговаривать с крестьянством, с мужиком… Какой-то там ключ от мужицкой таинственной души, чёрт бы ее драл! Словом, мы имеем в наших резервах изрядное поголовье пленных, прибывших из Германии. На девяносто процентов — это мужики… со всех концов мужицкой страны этой… Миленькое пополнение, не выражающее ни малейшей охоты драться!.. Чёрт их ведает, что у них творится в головах, по они упираются… А в силу ряда причин, которых я не намерен касаться, надо, чтобы они шли в бой добровольно. Вот эти самые пленные, переданные нам глубокоуважаемыми парламентариями Запада… Не спорю. Пусть! Мне даже лучше, ежели солдат становится добровольцем. Но позвольте узнать, как я уговорю его на это? Поясните мне сие, если вы сами понимаете, господин социалист-революционер!

Неуловимое движение скользнуло по чуть одутловатому мучнорозовому лицу Ковардина. Глаза его, до сих пор смотревшие на Трейфельда с некоторой тревогой, вдруг прищурились, спрятались, укрылись.

— Господин полковник! — осторожно, обдумывая каждое слово, начал он. — Довольно естественно, что кое-что, ясно и близко видимое нами, представляет для вас некоторую загадку. Мы по обязанности своей… особо внимательно следим за настроением крестьянской массы… даже и… ваших пленных, если хотите. Это… хе-хе!.. входит в наши… традиции… Простите на слове, но я отлично представляю себе, что именно творится у этих людей в головах. Поверьте мне!

Я не берусь судить, кто из нас сильнее ненавидит большевизм, вы или мы… Во всяком случае мы свое отношение к нему показали. Выстрелом Каплан, пулей Канегиссера… Не так ли? И… мы готовы помочь вам. Но, поверьте, — для того, чтобы начать среди крестьян какую-либо пропаганду, надо иметь хотя бы самое общее представление — к чему же их предстоит звать?

А мы, — он развел руками, — мы же пока не имеем никакого понятия о том, что собирается делать господин командующий… Позвольте спросить — к чему же я должен призывать этих пленных? Защищать такую-то территорию или завоевывать другую? Обороняться или наступать? Что является вашей конечной целью? Сохранение Нарвы? Это — одно. Взятие Москвы? Это — извините меня! — совершенно другое. Ни один агитатор не может агитировать вслепую, ориентируясь на невнятную ему самому цель… Да, я понимаю — военная тайна, но… Меня спросят: а почему, господин хороший, мы отошли от Питера? Что я отвечу? Мне скажут в глаза: вроде, как генерал-то наш считает себя тово… слабоватым для драки после нынешнего… ну… отступления, что ли? Как я буду возражать?

Теперь полковник поднял голову и внимательно, как в никогда доселе не виданное им животное, вгляделся в Ковардина.

— М-м-м-да… — произнес он после паузы. — Вот как? Что ж? Не могу отказать вам в известной логике… господин Ковардин! М-м-м… Да! В некоторых пределах я, пожалуй, смогу дать вам известные общие указания… Отступление? Гм… Оно совершено в полном порядке и по строго обдуманному плану… Потеря территории — нуль, пустяк на войне, при условии, что армия отходит, не будучи разбитой… Да никто и не собирался брать Петербург с дюжиной солдат, с кавалерийским взводом. Мы — не дети! Наше движение было чистейшей диверсией и свою роль сыграло. Оно облегчило положение Верховного[36] на Востоке. Оно позволило генералу Деникину начать энергично осуществлять свои действия… Наконец — и территорию мы не только не потеряли — приобрели… Пожалуйста, вот карта…

Теперь — перспективы? Ну, что ж? Никакой демобилизации; это — первое! Никакой ставки на пассивность! Никто не собирается ждать у моря погоды, отдавая лавры другим. Корпус наш стал армией, вам это известно. Части пополняются, обучаются, крепнут… Все это — не для того, чтобы оборонять дюжину чухонских волостей, я полагаю. Очевидно, и вы должны иметь в виду не оборону, а наступление — жестокое, сокрушительное, молниеносное…

Москва! До Москвы, как говорит прекрасная русская пословица, очень далеко! Наша цель — до поры до времени во всяком случае — Петербург. Проглядите английские газеты за неделю… шведские… Все они единогласно утверждают, что Петербург будет взят в сентябре. Кто же, вы полагаете, его возьмет? Генерал Деникин? Верховный? Чепуха!

Меня смущает другое: наступление предполагает широкие и дальние цели, известную политическую зрелость. А как мы сунемся со всем этим к мужику, к солдату? К дикарю, который ничего не видел дальше своей «мироколицы»… или — как это там, по-русски? Вот, любопытно, что вы на сей счет мне скажете, господин социалист-революционер?

Андрей Андреевич Ковардин, в очень далеком прошлом студент-лесник, потом журналист и даже друг знаменитого Бурцева, потом — земгусар и секретарь известного Кандаурова, потер, точно умываясь, короткопалые руки с недоразвитыми ногтями. Должно быть, он уже почувствовал себя в привычной атмосфере. Этот суховатый презрительный гвардеец, какие бы он гримасы ни делал, как бы высокомерно и холодно ни держал себя, — он нуждался в нем, в эсере Ковардине? Так, так! Везде так!

Андрей Андреевич взял в руки бороду и совсем закрыл глаза — хитрый московский дьяк-перебежчик перед каким-нибудь Маржеретом, наемным иноземным воякой…

— Вам кажется, господин полковник, — это плохо, что русский мужик простодушен? А может быть, это, наоборот, очень хорошо?.. Вы представьте себе, господин полковник: пять или шесть тысяч человек, таких мужиков… С их вековечной стихийной, нутряной тягой к земле… С животной любовью, с волчьей тоской по дому… Вот они сидят у вас здесь, между чужими до отвращения мерекюлями да мецикюлями[37] и не хотят воевать. Почему же не хотят? Потому, что боятся провоевать навсегда этот свой дом, свою полосу, свою избенку, березу перед ней, какую-нибудь облупленную… Они говорят: «Что нам большевики? Нам хоть чёрт в шерсти, абы дома быть!» Так что же мы должны ответить им? Чем же мы можем их привлечь?

Он ссутулился, сжался, точно перед прыжком. Руками он вцепился в край стола, как бы собираясь толкнуть его на полковника. Странная полуулыбка тронула его губы.

— А что если мы пойдем, господин полковник… Пойдем да и скажем им, этим людям, так: «Бедняги! Вы пятый год отрезаны от домов, от семей… Вы чувствуете, как вас грызет лихая тоска… Вы смотрите на восток, туда, «откуда солнышко восходит…» Сердца ваши бьются… Оттуда пахнет дымком — родимым, русским… Овином пахнет, банькой, веничком… Псковской банькой, тверским овином… Ох-хо-хо, сердечные! Там, небось, ржица-матушка на вашей нивке поспела! Там, чего доброго, молотить начали. Новый хлеб молодушки утворяют… А вы — тут? Кто же вас держит? Кто не пускает домой? Мы? Да что вы! Ничуть!

Мы готовы пустить вас хоть сейчас! Большевики вас не пускают! Вы им не нужны: вам они не верят, боятся вас. Они говорят: у нас своего мужичья сорок сороков… Нам крестьян не надо; нам рабочий нужен. Власть-то у них какая? Рабочая! Понятно?

Значит, хотите домой — ломите стену. Хотите домой — прорывайте фронт, бейте комиссаров, стреляйте коммунистов… Затем мы и ведем войну, чтобы русским душам в Россию путь открыть… За вас воюем, темные братья! Понятно? А не хотите — не надо! Сделайте милость, сидите тут. Идите к чухнам в батраки картофельную кашу мять…

Господин полковник закурил папироску. Выпустив струйку дыма, полуоткрыв рот, он молча смотрел некоторое время на бурую эсеровскую шляпу с линялой лентой, лежащую на столе, на запятнанные полы плаща.

— Так. Ну, что ж? — проговорил он наконец. Пожалуй! Все это кажется мне… не совсем глупым… Вот именно: совсем не глупым! Попытайте счастья… господин Ковардин! Вы можете найти у нас… свое место… Скажите, Щениовский, куда вы могли бы сегодня же отвезти господина Ковардина? В Гунгербург? Хорошо. Поезжайте, господин общественный деятель. Я передам содержание нашей беседы… кому следует.

В понедельник, за несколько дней до Успеньего дня, в отгороженном проволокой Гунгербургском лагере состоялся митинг. Степан Макарович Ершов спервоначалу и слышать не хотел про оратора. Будя! Надоели, шашки![38]

Однако потом он увидел, что этот оратор не такой, как другие, особенный. У него была мочальная мужицкая бороденка, сапоги-осташи на ногах, шляпа, как у попа или пчельника: с полями. Говорил он на «о», вроде порховского мужичонки. Барином от него не пахло.

Тогда Степан, шаг за шагом, протискался поближе. И, узнав от этого человека, что тот сам видел большевистские газеты, где так и было пропечатано, чтобы ни одного пленного домой не пускать, что на свете есть один способ ему дорваться до бабиной Фениной изобки, — это стенка на стенку пойти, на большевиков (а нет, то и до веку сиди тут, под этими соснами, на берегу страшного, вечно пустого моря), — Степан Ершов в полном «отцаянии» сорвал с головы фуражку и только потому не потоптал ее ногами, что во-время одумался: на околышке была кокарда! За нее — знаешь, что бывает?!

— Эх, ваше благородие! — крикнул он, один из первых, кругленькому военному чиновнику, будто бы и без дела сидевшему поодаль за столиком. — Ладно! Одна у мужика душа, да и той, видать, к Покрову грош цена станет! Бяри пяро, пиши: иду доброй волей! Помирать не хочется, ну и тут — не жизнь!

Очень многие пленные поступили точно так же: Андрей Ковардин свое дело сделал.

В середине авпуста в Ораниенбаум вернулась первая партия курсантов, оставшихся в живых и отчисленных с фронта, от Ямбурга, в распоряжение командования школы.

Вася Федченко в составе почетного караула встречал товарищей на вокзале: было и радостно и грустно. Не говоря уже о том, что в толпе прибывших не мелькал мальчишеский хохолок Лени Соловьева, не было слышно трескучего хохота Перетерского (он умер в лазарете в Гатчине), но даже из тех, кто недавно в письме Ванюшке Чернова передавал Васе привет, даже из этих не все были налицо.

— А где Гингер?

— Гингер ранен, эвакуировался, кажется, в Новгород.

— А где Андрей?.. А где…

Ребята с шумом разместились в школьной казарме. Все знали в те годы — сегодня за партой, завтра в бою, послезавтра опять тяни руку: «Я знаю, товарищ преподаватель».

Многие курсанты пошли в первый же день погулять, подивиться на странную мирную жизнь: не сразу верится после фронта, что есть еще где-нибудь такая тишина, такие улицы, освещенные спокойным низким солнцем, такие веселые звонкоголосые девушки, такие далекие безопасные прогулки…

Вася, Чернов и Александрович зашли далеко, в Петергофский парк. Тут было еще тише, чем в городе. На холодных пьедесталах дремали облезлые потемневшие статуи-фонтаны: вода не била и не текла нигде. Каналы местами были сухи; местами в них стояла неглубокая зацветшая зеленью жижа. Плескались лягушки. На дорожках дико росли одуванчики. Пустое море сквозило между черных древесных стволов за Монплезиром.

Курсанты покружились взад и вперед по аллеям, вышли на берег, сели на чистом, нетронутом песке пляжа. Перекидываясь с одного на другое, они поговорили обо всем: они обсудили и домашние и газетные новости, известия с деникинского и колчаковского фронтов, из-за границы. Потом мысли их вернулись к основному, к тому, что было интересней и тревожней всего для каждого из них.

— Слушайте, ребята, ну, а здесь-то что? Отчего же мы стали? Чего ждем? — спросил Вася.

Александрович считался лучшим знатоком военной теории, тактики во всей группе. В то же время он в противоположность Ване Чернову был чуть-чуть пессимистом; он сразу же нахмурился, сбычился.

— Не знаю, не знаю, — сердито заговорил, наконец, он. — Мое дело, конечно, маленькое. Я не командарм, не начальник штаба. Но, по-моему, как ты хочешь, большую ошибку допускают…

— Да, Сень, брось! — умоляюще вступился Чернов. — Ну, на самом-то деле, почем мы с тобой знаем? Очень просто — это нам так только кажется. Им же виднее… И, кроме того, откуда ты взял, что так уже все раскисли? Может быть, это только временная передышка? Может, завтра опять его погоним…

Александрович сомнительно поджал лубу:

— Не похоже… Чтобы наступать — надо части комплектовать. А у нас в некоторых полках по сотне бойцов осталось. Надо снабдить обмундированием. А это — что? (Он поднял в воздух рваный, обвязанный проволокой ботинок.) И так не у меня одного… сам знаешь. Надо мобилизовать бойца, держать его — вот как, собранным. А у нас?.. То было «наш фронт самый важный, прямая угроза Питеру», а теперь — отогнали на полсотни верст и стал не фронт, фронтишко…

— Ну, чудак ты! — примирительно сказал Ваня Чернов. — Ты же знаешь, что там Деникин… Кто опаснее?

— Знаю не хуже тебя. Я не спорю — Деникин? Да будь там хоть три Деникина, нельзя нам здесь размагничиваться. Что это такое? Слышал, какую чушь треплют: они, мол, теперь больше здесь и пробовать не будут. Они, наверное, всю юденичевскую армию перевезут на юг… Да что они — младенцы?

Вася Федченко слушал и огорчался еще сильнее.

— Ну, ладно, Семен, — сказал он в конце концов, сосредоточенно поднимая с земли и бросая в маленькие волны один за другим гладкие, обточенные прибоем, кусочки битого кирпича. — Хорошо, но… чем же ты все это объясняешь?

Александрович помолчал. Он очень дорожил доверием ребят к его знаниям, гордился им.

— Как вам сказать? — развел он, наконец, руками. — Не очень-то я все себе объясню. Но одно вижу точно: летом дела шли одним порядком. Лето к концу и делу — конец! А на мой взгляд, нам бы всем теперь надо июньский урок назубок выучить, на носу зарубить. Всем нам, всему народу… Нам его партия дала, тот урок!

Ваня Чернов посмотрел на него сбоку.

— А думаешь, не выучим? — спросил он, прищурясь. — Выучим. Увидишь, дай срок!

Обуховец Дроздов — тот молодой рабочий, который когда-то, в конце мая, ездил с Федченкой и Энке собирать уголь по заводам, к августу месяцу оправился от ранения. Как бывшего политрука его вновь направили на фронт, только не на колчаковский, с которого он прибыл, а на деникинский, к Воронежу. В Рязани ему выдалась пересадка.

Поезд на юг отходил к вечеру. От нечего делать Дроздов пошел побродить по городу. Случайно он забрел в какой-то очень тенистый сад, за каменной белой стеной, над самым крутым берегом Трубежа. В саду было прохладно, калитка в задней стене, через которую он вошел, стояла открытой настежь. Вдали, сквозь стволы деревьев, виднелись белые стены зданий. Это был монастырский сад.

День, не по-августовски жаркий, отошел, на вокзале сейчас было шумно, людно. И Дроздову захотелось еще побыть здесь, посидеть, отдохнуть где-нибудь под пустыми липами с полчасика.

Он двинулся по дорожке. Вдали на солнечном монастырском дворе мелькали знакомые привычные фигуры красноармейцев; у двух или трех человек были белые култышки вместо рук. Один, в шинели, осторожно шел на костылях — учился. Промелькнул светлый платок сестры… В монастыре, очевидно, был лазарет.

Дроздов неторопливо шагал по тенистой аллее вдоль стены.

В том месте, где дорожка сворачивала влево, в углу ограды стояла скамья. На скамье, наклонившись вперед, сидела невысокая женщина в больничном халате. Уронив руки на колени, она внимательно, с интересом и умилением смотрела на то, что выделывают на песке перед нею маленький толстый мальчишка, лет четырех, и еще более толстый, неуклюжий щенок. Щенок лаял, мальчишка визжал, женщина негромко смеялась счастливым смехом выздоравливающей.

Политрук Дроздов не хотел тревожить эту женщину, очевидно, мать. Он стал ступать легче, чтобы пройти незаметно. Но женщина, услышав его шаги, подняла голову. Ее темные волосы были гладко причесаны, скручены на затылке тяжелым узлом. Милое круглое лицо казалось слишком нежным и бледным, как после только что перенесенной трудной болезни. Но большие карие глаза смотрели ясно и открыто: та теплота, та ласка, которая засветилась в них, видимо, от присутствия ребенка, нисколько не уменьшала их странной твердости, спокойствия, силы.

Иван Дроздов вздрогнул и остановился на полушаге.

— Товарищ комиссар!.. Антонина Кондратьевна! — ахнул он. — Вы тут, какими судьбами?

Комиссар сто семьдесят шестого полка, товарищ Мельникова, Антонина Кондратьевна, в свою очередь с удивлением и радостью подняла брови.

— Дроздов? Иван! Вот уже верно — неожиданная встреча!..

Она с трудом сделала движение подняться. Иван бросился к ней.

— Товарищ комиссар! Никак — ранены? Ах ты, чтоб им…

На южных участках колчаковского фронта — между Самарой, Оренбургом и Уфой — мало кто зимой восемнадцатого-девятнадцатого годов не слышал о бывшем командире партизанского отряда на Урале, потом комиссаре Антонине Мельниковой. Про нее рассказывали чудеса.

— Наша, брат, Танюшка, — ласково говорил про нее за глаза «личный состав». — Наша Тонюшка — вся Тонюшка! Такая Антонина она десяти Антонов стоит!..

— Слышали новую легенду про амазонку-то из сто семьдесят шестого? — с почтительной иронией посмеивались штабные. — Между прочим, все выяснено. Ей тридцать три. Двадцатилетней девчонкой, говорят, попалась с какими-то прокламациями или с подпольной типографией. Получила, кажется, сколько-то каторжных работ, потом была в ссылке. Когда Колчак захватил власть, она была на Урале — ехала в Россию. И вот ушла в лес, пристала к партизанам; засим оказалась этакой атаманшей. Ну, как же, помилуйте… За ней — масса дел. Она поезда под откос пускала, мост взорвала на Белой. Боец, не женщина!.. А так посмотришь…

Когда Иван Дроздов был политруком в третьей роте сто семьдесят шестого стрелкового, Мельникова была его комиссаром, да каким! Комиссара любили красноармейцы; с ней, как с равной, советовался пожилой, видавший виды, комполка. Теперь Иван сидел на лазаретной садовой скамейке, глядя в глаза своему комиссару.

Как оказалось, комиссара контузил в ногу и в левый бок — до ребер, каппелевский гаубичный снаряд. Контузия была нелегкой. Половину июня и июль Антонина Мельникова пролежала тут, в Рязани, в этом вот лазарете. Только неделю назад ей разрешили встать, и вот она — ползает еле-еле. Но до поправки еще далеко…

Они говорили долго и горячо. Вспоминали свой полк, весенние бои, ту стычку, где был ранен Дроздов. Ему пришлось подробно рассказать все, что он знал о питерских делах. Вокруг неторопливо текла тыловая спокойная жизнь. Шептали липы. Щенок, повалившись на бок, спал. Иногда он вздрагивал во сне; иногда яростно щелкал пастью, отгоняя злых августовских мух. Мальчуган бродил поодаль в траве, садился на корточки, собирал какую-то дрянь в ладошку, с удивлением отчищал от пальцев прилипшую к ним грязь, мурлыкал. Антонина Мельникова все время искоса следила за ним.

Иван заметил этот ее неотрывный, заботливый взгляд.

— Ваш парнишка, Антонина Кондратьевна? — осторожно спросил он, желая быть особенно внимательным. — Славный бутуз!

По лицу комиссара вдруг прошла быстрая тень. Тоня Мельникова нагнулась — взять с земли какую-то палочку. Она подняла ее, но не выпрямилась, а начала тихонько царапать что-то по песку.

— Нет, Дроздов, — сказала она несколько мгновений спустя с коротким вздохом, поднимаясь. — Не мой этот мальчуган. Нет у меня такого мальчика… и не будет…

Иван с удивлением поглядел на нее. Глаза комиссара Мельниковой стали вдруг совсем другими — большими, глубокими, темными. Брови ее сошлись, точно она хотела и не могла подавить давнюю, далеко спрятанную боль. С нежностью, с тоской, с любовью она, не отрываясь, смотрела на зашедшего далеко в траву мальчишку, потом неожиданно сделала движение встать.

— Идите, Дроздов, опоздаете!..

Попрощавшись с нею, Иван не без труда нашел дорогу к вокзалу: раньше он вышел на подъездные пути.

Идя по бесчисленным стрелкам и скрещениям, он смотрел на них с каким-то новым, щемящим чувством. Вот бежит неведомо откуда, неведомо куда сизая стальная колея. Вот к ней прильнула, слилась с нею другая. Сто сажен, двести сажен вместе — и разошлись опять. Эта — направо, эта — влево. Эх, жизнь, жизнь!..

Лицо комиссара Мельниковой все еще стояло перед ним. Спокойное, открытое лицо человека, которому он привык верить. Милое скорбное лицо женщины, увидевшей чужого ребенка и вдруг вспомнившей о каком-то своем горе. А о каком?

Вечером эшелон Дроздова отбыл на Козлов и далее, если можно будет дальше пройти. Его путь и путь Антонины Мельниковой, два часа назад скрестившиеся, разошлись опять…

В середине июля гельсингфорсская газета «Ууси Суометар» в отделе «Светская хроника» писала:

«Господин Д. Макферсон, единственный наследник и несомненный будущий носитель древнего титула графов Кэдденхед, гостящий в нашей северной стране, выбыл в субботу на восточные тихие пляжи ради купания и рыбной ловли. Подобно многим государственным мужам Британин господин Макферсон большой знаток спиннинга. В то же время, однако, он известен как опытный яхтсмен, в прошлом видный член Санкт-Петербургского яхтклуба…»

Прочтя эту заметку, Аркашка Гурманов буквально взвыл от негодования и яда… «Видал, Борис? Дожили. Чухонское масло совсем в Европу вломилось: «светская хроника», а? «Госпожа Айно Вейнемейнен, владелица могучих салаковых промыслов, выдает красавицу-дочку за господина Ахти Кякисальми, держателя замечательного двора веек и извозчиков…» Тьфу! Глаза б мои не смотрели…»

Пробежав эти строки, сильно рассердилась и надулась и Дагни Михайлова, подросток: гадкий англичанин обещал именно с ней поехать в милое Оравансаари, на Беличий остров, и ловить лососей именно там… «Знаток спиннинга!» Да он сам говорил, что не умеет отличить форель от лягушки и всем видам рыбы предпочитает шпроты!..

Остальные жители Гельсингфорса не обратили на статью ни малейшего внимания. Уехал, и слава создателю: и без него достаточно тут шатается этих сынов Британии с туго набитыми кошельками и с глазами, которые смотрят сквозь вас, как сквозь прибрежный туман или сквозь листву березы на опушке…

Джонни же Макферсон действительно уехал в Териоки. И здесь в старом Питерском дачном районе, ныне совершенно запустевшем, он вдруг наткнулся на то решение вопроса, которого ему так долго недоставало: катера! Москиты! Они и только они!!

Дни стояли горячие; над морем лежала тонкая ослепительная мгла. В ее сизоватом мареве каждое утро вставал из спокойных вод блеклый мираж Кронштадта, там на далеком острове. В морской бинокль можно было различить каждый каземат на западных фортах, каждую скудную березку, уцепившуюся за их каменные глыбы. Таинственная крепость словно дразнила обманчивой близостью. Виднелись выходящие на внешний рейд суда; из фабричных труб поднимались дымки. Люди там жили своей непонятной, тревожащей и, главное, — независимой от него, Джонни, жизнью…

Из Териок два раза в неделю уходили к Питеру моторные суда связи. Уходили и, — что того важнее, — благополучно возвращались.

Где-то на Невском взморье плавал металлический буй, внутри которого пряталась предназначенная для них почта. Ее забирали и заменяли другой. Иные люди высаживались прямо на берег…

Макферсон навел подробные справки у связистов Юденича. У него создалось впечатление, что пробраться в большевистское гнездо малым судам не так уж трудно: видимо, большевики либо не замечают их, либо же считают просто не заслуживающими внимания, безопасными…

Териокский песок мирно хрустел под ногами. Пахло морем, как пахло и в 1913 году, когда здесь высаживался со своей «Белой Розы» Ванюша Макферсон, лучший теннисист Петербурга, друг Феликса Юсупова, личный тренер великого князя Дмитрия… Но теперь Джонни Макферсон, эмиссар весьма высоких особ, озабоченно мерял шагами расстояние от Териок до Райволы или от Мустамяк до Териок, а за ним, след в след, таскался краснощекий офицерик из штаба адмирала Коуэна, лейтенант Нэпир, — живая ирония судьбы.

Дед этого лейтенанта Нэпира был адмиралом Нэпиром во время Крымской войны. Более полвека назад, он привел английскую эскадру под стены Кронштадта. Адмирал постоял несколько дней в виду фортов и ушел домой не солоно хлебавши: несколько лучших его кораблей подорвались неслыханным образом среди открытого моря, «в отсутствие противника на виду». Русские изобрели и впервые применили совершенно новое средство ведения морской войны — подводные мины. «Нельзя удивляться, старина, что ваш дедушка не стал настаивать на атаке: все неожиданное в боевой обстановке действует потрясающе… Очень жаль, что мы…»

Он сказал тогда это внуку адмирала и вдруг остановился, точно запнувшись о прибрежный камень. Черт возьми! Как внезапно приходят в голову гениальные мысли! Новое, незнакомое противнику оружие морского боя! Мины, торпеды, артиллерия — все это хорошо известно русским; большевиков этим не удивишь! Но — катера! Юркие, стремительные торпедные катера, оправдавшие себя так полноценно в недавней мировой войне на западе?.. Их-то русские не знают! Значит, возможно — они и окажутся как раз таким ошеломляющим новым оружием, которое способно сокрушить нервы красных моряков.

Вдвоем с Нэпиром, растянувшись на песке, они обсудили проблему со всех сторон.

Безусловно, русский флот не знаком с этой категорией судов, рожденной боями последнего времени. Медлительный славянский характер вряд ли позволит большевистским комиссарам и командирам отреагировать на их бешеные налеты с надлежащей четкостью и безотказной быстротой… Один, максимум — два! — разрушительных и внезапных удара, и Балтийский флот перестанет существовать, как величина, заслуживающая внимания… Необходимо только не пробовать, не нащупывать врага, а сразу же нанести ему решительное поражение: новость, однажды испытанная не в полном масштабе, перестает быть грозной на войне; из-за этого немцы упустили все возможности газовой войны, дальнобойных гаубиц, сорокасантиметровых мортир… Нельзя забывать об этом…

— Ах, дорогой Нэпир… Вообразите только: ночь, кромешная тьма… Полнейший мрак, дорогой Нэпир! Пенные столбы взрывов в этом мраке! Да, да! Желательно для отвлечения участие авиации… Большевики, слыша шум моторов, не будут знать, чем он грозит… Они ждут удара с воздуха, а он приходит с поверхности моря… Они растеряются, Нэпир; клянусь дубом, тиссом и трилистником, они растеряются! Что вы скажете на это?

— Я скажу, что это блестящая мысль, Макферсон… «C'est une idee»[39], как говорят французы… Вотирую за ее немедленное претворение в жизнь. Выговариваю себе право итти на головном катере… Но… есть одно «но». Коуэн ни за какие деньги не возьмет на себя такой ответственности. Вы понимаете, Макферсон: весь мир знает, что у господина Юденича нет торпедной флотилии. Наше участие в операции будет шито белыми нитками. Допустим, что десять торпед найдут свои десять линкоров. Но… Нет, нет! Не рассчитывайте на согласие моего флагмана; он на это не пойдет без недвусмысленного приказа сверху.

Мальчишка оказался не таким глупым, как можно было о нем думать! Поразмыслив, Макферсон решил, что ему остается одно: отправиться в Лондон и доложить об этих замыслах «самому». «Патрону», как говорят французы. «Боссу», пользуясь выражением, принятым по ту сторону океана. «Толстяку Уилки» — так называли в Англии этого своеобразного человека.

В те дни полет на самолете на большое расстояние был еще вещью далеко не обыденной. На военной машине Джон Макферсон пронесся над покоренной, разгромленной Германией. Он задержался на уик-энд[40] в торжествующем Париже; там в это время Вудро Вильсон днем изнемогал в азартной игре с тиграми и лисицами европейской дипломатии, а по ночам изнурял свою квакерскую плоть, веселясь с чудовищно прекрасными блудницами Нового Вавилона… Потом Макферсон прибыл в Англию.

«Самого» он в Лондоне не застал. Пришлось пуститься на поиски за ним, и «он» был обнаружен на берегах одного из бесчисленных шотландских «лохов»[41]; здесь, отдыхая, он писал маслом этюды старых Кельтских гор, от времени до времени забрасывая блесну в чистые воды горной речки. Разговор, происшедший между ними под ветвями сырого орешника, запомнился Джонни надолго.

Скользя по хвое и мелкому щебню, он спустился по крутой тропинке к заводи. Косые лучи пронзали перед ним овражный воздух. Уильям Лоренц Стеффен Чильдгрэм, «сын предыдущего», если верить британской энциклопедии, «один из самых влиятельных лидеров современного торизма» (с тех пор как, предав либеральную партию, он стал заядлым консерватором), одетый по-сельски небрежно, но, как всегда, весьма респектабельно, сидел на холщовом стульчике, кидая на загрунтованный холст разноцветные мазки рукой опытного дилетанта… Любопытный все-таки зверь, этот человек: ланкастерский гусар, парламентарий, поэт, памфлетист, летчик, живописец, мастер политической интриги, чемпион вероломства, корифей ядовитого острословия, финансовый туз, но — прежде всего всегда и во всем — авантюрист до мозга костей: авантюрист особый — выдержанной и предусмотрительной формации… Маккиавелли «made in England»[42].

Он был тезкой холодного залива, этот жирный Фальстаф; тезкой горного хребта и портового поселка в далекой Канаде… Он гордился своим предком — легендарным Мальбруком, древнейшим из герцогов Мальборо; тем самым, который, века назад — «Мирандон — дон — дон, мирандэлё! — в поход собрался: вернется ли домой?»

Но тот старый Мальбрук, герой песни, живущей со времен крестовых походов, он сам собирался, сам клал в кожаную торбу вяленое мясо, сам ехал, трясясь и раскачиваясь, на кровном жеребце, в поту, в пыли, под тяжелой броней, с чудовищным мечом у пояса. А его правнук, — «правнук предыдущего»! — пока по его негласным, но неотложным приказам гонят в бой английских «томми», французских «пуалю», русских «земляков» там, в горячих степях России, — сидит над бирюзовым шотландским озерком и пишет маслом маленькие — девять дюймов на двенадцать — любительские этюдики. Вереск и пестрые глыбы песчаника! Смешно это? Или — страшновато? Или — отвратительно!

Потомок Мальбрука умел очаровывать с первых слов без усилия и натуги, запросто.

— Алло, Кэдденхед! — крикнул он, как только камешек сорвался из-под ноги Джонни. — Почему вы идете кружным путем, мальчик? В ваши годы я скакал бы напрямки по обрыву. Слезайте сюда! Я не подумаю отрываться от дела ради вас, но мы поболтаем… Проклятое сочетание охры и крапп-лака: ничего на свете нет труднее, чем воспроизвести это на полотне!

— Даже сочетать принципы Вильсона с принципами Клемансо? — постарался подделаться под его тон Макферсон, хватаясь за ветки орешника.

«Толстяк» покосился на него из-за подрамника.

— Вот как? — произнес он. — Младенец пробует силы в искусстве подачи реплик? Разве этому учат в финских салонах? Садитесь на камень вон там. Как здоровье старого носорогобойца (он подразумевал дядю Джонни, старика Кэдденхеда)… Что поделывает милейшая леди Джен? Вы сели? Прекрасно: как раз во-время. Ответьте мне на один вопрос: верно ли, будто ваши друзья — большевики… Словом, мне сказали, что название «Правда» (а так именуется их оффициоз) означает в переводе «Истина», «Verity»? Может ли это быть?

Макферсон подтвердил. Патрон выглянул из-за своего холстика, похожий в деревенском небрежном костюме на огромного откормленного лысого дитятю, на уродливого благодушного пупса. Да, на пупса-бульдога; на «хампти-дампти»[43] детских сказок.

— Баснословно! — пробормотал он. — Чудовищно: назвать газету таким страшным словом! «Правда»! Чёрт возьми! Они, чего доброго, вознамерятся и на самом деле вещать с ее страниц только голую правду?!

— Насколько я понимаю, они стараются поступать именно так, — осторожно заметил Джонни.

— Негодяи! — голова «хампти-дампти» исчезла за подрамником. — Одного этого уже достаточно, чтобы стереть их с лица земли! Некто Иошуа, которого греки прозвали Христом, вздумал говорить людям правду. Это было две тысячи лет назад. Благоразумные головы его распяли, а из его «правды» понашили бесчисленное множество благоуханных, первосвященнических риз и царских мантий… Джон Гус, в гордыне своей, покусился открывать истину… Но и он и она разлетелись с дымом чешского костра… Гракх Баббёф дерзал говорить правду; однако нож гильотины оказался на проверку острее, чем его язык! «Правда»! Да они просто-напросто сумасшедшие! Изверги! Открывать людям правду! Разве это видано среди джентльменов?

Камень, на котором сидел Джонни, порос мягким лишайником, был теплым и словно бы живым. Несколько дроздов пересвистывались в пучках омелы, неизвестно только о чем — о лжи или о правде? В заводи весело плеснула форель.

— Это — мимоходом! — сказал сэр Чильдгрэм, прикусывая губу и тщательно соскребая слой краски с холста. — Что привело вас ко мне, юноша? Злодейство красных или тупость людей, сияющих остальными цветами радуги? И что вы поделываете там? Как поживает наша кровопролитная не-война с враждебной нам не-страной на этом проклятом Балтийском не-море? Мне сообщили, — вы умудрились потерять там добрую дюжину наших лучших не-кораблей? Чёрт побери! Не потому ли это, что ими командуют блестящие не-командиры? О, будь он проклят, крапп-лак! Сам Тёрнер[44] не сумел бы передать оттенки злосчастного красного камня… Но смотрите, как хорош плющ на тех глыбах, Кэдденхед! Забываешь все в мире, как только взгляд падает на его гирлянды… Не покурить ли нам, молодой аскет?.. Я не помешаю вам невозбранно дышать чистым воздухом гор: я — сяду от вас под ветер…

Кэдденхед, — он же Макферсон, — изложил свои планы и свои замыслы. Тучный человек, человек с головой, но без сердца, курил сигару, расположившись, как дома, на мягком шотландском мху. Так старая Англия в развалку растягивалась до сих пор поперек любого места мира, на которое падал ее взгляд. Неужели этому доброму времени должен прийти конец?

Джонни говорил долго и подробно. Патрон как будто не слышал его. Жмурясь, он вглядывался в свисающие с отвесной красной стены космы вьющихся растений, в темные потеки влаги между ними. Он гладил вспотевший лоб, дышал, колыхал живот, блаженствовал.

— Может быть, это и смелый план, — заключил молодой человек, вдруг ощущая себя неуверенным перед лицом такого многоопытного лицемерия, — но, по-моему, — единственно реальный. Однако Коуэн ни за что не рискнет действовать так на свой страх. Вот я и явился сюда за помощью.

Воцарилось молчание. Похожий на огромную жабу, толстый человек задумчиво жевал травинку. Клуб сигарного дыма застыл во влажном воздухе и не расходился; видно, он желал, прежде чем исчезнуть навсегда, услышать, что будет сказано…

— Во всем этом… — неторопливо проговорил наконец жабообразный, — во всем этом мне нравится одно: вы никак не страдаете недооценкой сил противника. Более того: возможно, вы понимаете его психологию. Я устал от идиотских сказок об азиатской натуре русских, о тайнах пресловутой мистической славянской души… Азиаты!? Да поговорите с Набоковым или с мистером Борисом Савинковым… Киплинг — мне ли не знать Киплинга! — во сто раз менее европеец и джентльмен, чем они! Но вы — полурусский; вам я верю… Гм… Катера!? Смело? Ново? Гм… гм… Кажется, я достаточно консервативен, чтобы иметь право на любовь к новизне! Катер мал и слаб? Ну и что же?

В Америке, Кэдденхед, живет такая рыбка — пирайа. Ростом с селедку… Она также и не велика и не сильна… Но, если лошадь или корова по оплошности входит там в воду, минуту спустя она вылетает на берег уже освежеванная с головы до ног. Стая пирай способна за тридцать секунд объесть с любого зверя все мясо до костей… О, нет, я там не был: просто этот болтун Ллойд-Джордж как-то сравнил с такими рыбешками меня, Керзона и еще кого-то третьего; почему — не знаю… Должно быть, в тот день мы чересчур крепко насели на наших противников в Палате… Не плохой образ, а? Я запомнил имя рыбешки — «Serrosalmo piraya». Так вот: ваши катера — пирайи! Нужно только, чтобы большевистские корабли оказались травоядными животными, а не аллигаторами, закованными в броню… Что же? Действуйте, Кэдденхед: за мной дело не станет. Сомневаюсь, чтобы Коуэн стал артачиться, когда вы приедете туда, но, признаться, я его понимаю: каждый адмирал способен расквасить вам нос или же не расквасить: однако доказать, что удар нанесла не его рука, а ваша переносица — свыше адмиральских возможностей… Что поделать, такого рода труд ложится на нас, политиков… Ну, были вы в Париже, дружище?.. Как вам понравился тамошний воздух?

Они разговаривали долго; потом вместе шли в крошечный городишко, повисший над этим «Лох Эрик». Патрон тащил на себе свой ящик для красок, складной мольберт, стул. Только подрамник с холстом он отдал Джонни.

— Еще не хватало! — ворчливо ответил он на укоры молодого человека, — я не лейборист, чтобы не уметь сделать два шага без лакея… «Правда»! Вот надоела мне эта «правда»! Кто прав — мы или большевики? Идиотский вопрос: разве я Кант или Будда, чтобы ломать голову над такими загадками? Или — разве для того, чтобы драться, необходимо предварительно выяснить, кто прав перед лицом всевышнего? Индейцы были безусловно правы, а янки нет… Ну и что же из этого? Я что-то не видел еще ни одного янки подыхающим в резервации?! Сипаи Нана-саиба…

Он вдруг остановился, точно споткнувшись. Круглое лицо его из благодушного стало непередаваемо ядовитым, дьявольски злым и лукавым.

— Постойте, Кэдденхед, — вспомнил! Честертон только что сам рассказал это мне. У миссис Честертон есть племянник лет семи. Он мужественно стащил из шкафа полфунта отличного мармелада. Стащил и мирно съел. Его, разумеется, выдрали. Он — ревет. Тетка читает ему подобающую нотацию.

«Вот видишь, Фредди (или Томми)… Ты скушал мармелад, а теперь страдаешь. И это потому, что ты не прав. А если бы ты поступил, как должно, ты был бы прав и все было бы хорошо! Ведь верно?

— Н-е-е-т! — рыдает этот разбойник, — не хорошо! Не верно!

— Как так? Ведь ты же был бы тогда прав?

— Да… но тогда бы я не съел мармелада…»

Подумайте над этим, Кэдденхед! Маленький негодяй не лишен рассудка. Чего хотим мы с вами: правды или мармелада? Что до меня, то я определенно предпочитаю мармелад… Так поезжайте и действуйте. Надо торопиться: вспомните, как мило, по-домашнему грызлись мы все между собой в этом мире, пока не явились большевики… Нельзя терпеть их дальше. Пора кончать с их фантасмагорией, пока не поздно! А если они правы, тем хуже для них.

День или два спустя Макферсону случилось быть в библиотеке Британского музея. Его интересовала гидрография Невской губы; он искал о ней самых точных данных.

По забавному капризу памяти, во время ожидания ему вспомнилась веселая рыбка пирайа. Он попросил какую-нибудь справку о ней, если возможно — с рисунком.

Библиотекарь, посовещавшись, принес ему огромный том: «Рыбы Средней и Южной Америки». Книгу раскрыли там, где она была заложена. И Джонни едва не вскрикнул.

На него глядело снятое короткофокусным аппаратом странное чудовище с коротким и толстым туловищем, с могучей нижней челюстью: полурыба, полубульдог.

«Пиранха, или пирайа — бич речных вод бассейна Амазонки» — гласила подпись.

Ллойд-Джордж знал, что говорил: пирайе — бичу Амазонки — не хватало только сигары в углу рта и подрамника перед нею. Тогда бы она перестала называться пирайей; она получила бы тогда имя «Уильям Чильдгрэм, сын предыдущего…»

«Во многих реках страны пирайи являются настоящим бедствием. Они не дают возможности людям купаться, животным утолять жажду. Хищные и прожорливые, рыбы эти одним взмахом челюсти откусывают палец у зазевавшейся женщины, полощущей в воде одежду, или выхватывают куски мяса из губ и носа наклонившегося к реке животного. Там, где завелись пирайи, жизнь в воде и у воды становится невыносимой…»

Джон Макферсон усмехнулся. Потом он, вглядываясь, покачал головой. Потом вдруг резко захлопнул толстый том.

Нет! Это сходство заключало в себе что-то безусловно оскорбительное. Может быть, потому… Ну, конечно, потому что оно было верным!

Он постарался раз навсегда забыть про неприятную рыбку пирайю.

Врачи выпустили Павла Лепечева из своих цепких лап только в середине августа. К крайнему изумлению Павла, вдруг оказалось, что и он, как все люди, может заболеть, и даже очень серьезно…

Многочасовое вынужденное купание вместе с потрясением, вызванным сознанием неизбежности расстрела, подействовало даже на его железный организм настолько, что он не очень и вырывался из медицинского заботливого плена.

Его все еще странно знобило по вечерам. Иногда ни с того, ни с сего, без всяких видимых причин он вдруг как-то необыкновенно слабел, «раскисал»… Случалось, самые ничтожные вещи — то донесшаяся до слуха незатейливая грустная мелодия, то алый луч солнца на белой стене госпиталя, то какой-либо тонкий памятный запах — внезапно все переворачивали в нем. К горлу подступал тяжелый ком. Резко, до боли вспоминался мокрый зеленый луг, бледные лица, страшные глаза паренька Мити, стоявшего на самом краю рыжей ямы… Соленые, едкие, ничем не удержимые слезы застилали взгляд… Нехорошо! Срам какой! Барышня кисейная, не балтиец!

Правда, и события не давали ему покоя, даже тут, в госпитале…

«Вам нужно спокойствие!» К чёртовой матери ваше спокойствие, когда вон числа пятого милая сестричка, ничего плохого не желая, принесла и положила на столик у его изголовья газету «Известия ВЦИК» от третьего августа. И его глаза сразу, точно знали заранее, упали на скупые, но страшные строки:

«Пал геройской смертью матрос Железняк, смелый боец, ненавидимый всеми врагами за разгон белоэсеровской учредилки, бессменный фронтовик гражданской войны…»

Толя Железняков, Тоша, братишка… Да разве забыл сейчас Павел Лепечев ноябрьскую ночь на станции Чудово в 1917 году, растерянные лица железнодорожного начальства, нахмуренный лоб Железнякова, требующего пропуска, путевки на Москву, на клочки рвущего предательскую телеграмму «Викжеля»… Разве у него в сундучке и сейчас не лежало несколько коротких горячих, отрывистых Тошиных писем:

«Дорогой Паша… Пишу тебе со станции Белгород, где мы бьем врага по-балтийски…» Это — семнадцатый год.

«Павел! Привет тебе из революционного города Николаева, где я состою под командой славного большевика Клима Ворошилова, а сам получил великую честь — назначен командиром бронепоезда имени товарища Худякова…» Это — год девятнадцатый, совсем недавно.

А вот теперь…

О славной гибели Железнякова заговорили все и по-разному. Кто рассказывал, будто он, командуя партизанским отрядом, попал во вражеское окружение и взорвал себя последней гранатой… Кто утверждал (и это оказалось потом более близким к правде), что командир бронепоезда матрос Железняков был убит в бою на Украине, когда в горячке сражения неосторожно высунулся из командирской рубки, расстреливая наседающих белых из нагана…

Э, не все ли равно как? Все едино: такая смерть в бою прекрасна, но как щемит от нее сердце!.. Никогда теперь не придется сесть на стул против плечистого, ясноглазого курчавого красавца Толи, взять его за могучую руку, сказать: «А помнишь, Тоша, как ты нашел меня в первый раз на «Океане», когда разыскивал, на кого бы опереться в работе?.. Не сразу поверили друг другу; присматривались, принюхивались. Ничего: раскусили один одного…»

Ну, что же? Конечно, после этой газеты опять начались у Павла тяжелые сны, кошмары… Он будил ночью соседей, вскакивал, кричал: «Бей! Бей гадов, Толя! Обходят…» Просыпался, тяжело дыша сидел на койке, кровавыми глазами, не узнавая, смотрел на маленькую слезливую чувствительную «сестрицу» Машеньку Климину, не мог понять, что он видел только что? Конец Анатолия? Или другое: какие-то офицеры пытали девушку в платочке, ту самую, которой он передавал много лет назад в Лесновском парке пакетик от Петра Петровича… А он не мог помочь ей, потому что узловатыми веревками был накрепко привязан к столбу…

Седенький доктор щупал его пульс, смотря на него сквозь пенсне усталыми близорукими глазами, а он ворчал… «Эх, доктор! Что мои пульсы щупать! У всего света пульс, как в горячке колотится: вот и мои жилки отозвались…» Анатолий Железняков, Антонина Гамалей — разве все они не были одно и то же?!

Но странная вещь человеческое сердце. Когда из всех этих кошмаров, из жестокой трепки-горячки Павел Лепечев вышел победителем, он вынес с собою, как трофей, не только еще сильней возросшую ненависть к врагам родины. Нет! Неизвестно как, откуда и почему, в нем за это время родилась и пустила корни другая мысль, другое стремление: «Учиться надо, братки! Учиться! Людьми надо становиться по-настоящему… Что мы? Верно говорят буржуи: матросня! За каждой мелочью — к спецу, к интеллигенту ходить? Не согласен! Вот завтра кончится война и — за парту. Учиться хочу, Маша… Мне большого сердца человек Петр Гамалей еще мальчишке говорил: «Смотри, Павлуша, помни — с чего надо будет начинать! С науки…»

Вот почему он нисколько не огорчился как будто, когда, прибыв 15-го в Кронштадт на борт «Гавриила», нашел там у командира корабля бумажку. Политрук Лепечев откомандировывался с 25 августа в распоряжение начальника ускоренных курсов подготовки комсостава. Командир «Гавриила» вроде даже несколько обиделся: он ожидал, что старый вояка Лепечев заартачится, будет возражать, а тот принял назначение, как нечто радостное… Это было на него не похоже…

Но Павлу Лепечеву было не так-то легко и просто расстаться со своим кораблем. Против воли и разума его вдруг охватила нудная тоска, как в детстве, когда в первый раз в жизни его из Корпова решили отправить в Питер, к дяде Грише Федченке… Да и что тут странного: ведь свой «Гавриил»-то; весь свой, от острого форпика до кончика рулевого оперения за винтами… И вмятина от английского снаряда на правой скуле, и боевой флаг, прошитый осколками, тщательно заплатанный и подрубленный матросскими руками… И широкоскулое лицо Никеши Фролова, и точно чудом всегда новенький и свеженький кителек штурмана Анисимова, на плечах которого еще можно разглядеть круглые дырочки от царского времени погон… Ведь все это свое, родное, флотское, корабельное… И вдруг — собирай пожитки, списывайся на берег, уходи, оставляй всех… Нелегко!

Нелегко, а, видать, нужно!

18 августа, накануне Спасова дня, считая по-старому, Павел оформлял свои дела на берегу в Кронштадте. Вахтенная шлюпка привезла его на миноносец уже перед полночью. «Гавриил» в тот день состоял дежурным кораблем, днем носил флажок «рцы», белый с голубой полоской, на ноке рея, а в темное время — синий фонарик и стоял на якоре против ворот Средней гавани. Ночь была уже по-настоящему августовской — темной, душноватой, с небом в непустых облаках, между которыми по черному фону сыпался золотой нечастый дождик падающих звезд-«персеид». И то ли от этих бесшумных небесных искр, то ли от вида зеленых огоньков-мигалок в море, то ли от смутного силуэта кронштадтских построек за спиной тоска разлуки еще сильней охватила Павла.

Ложиться спать ему не хотелось — последние сутки-двое на своем корабле. Он долго слонялся туда-сюда, заговаривал то с тем, то с другим из экипажа и только в час с минутами сошел в свою крошечную каютку… Ему казалось, что весь мир кругом уже опит, что только он один томится в нем такой неприкаянно тоскующей душой… Но это было не совсем так.

Как раз в то время, когда он спускался вниз по трапу, милях в пятнадцати от него там, за северным рукавом залива, темная фигура человека бродила взад-вперед по неширокому финскому шоссе в центре городишка Териоки, против пристани. Джон Макферсон тоже не мог спать.

С полчаса назад от этой териокской пристани бесшумно отвалили и ушли в море три крошечные скорлупки, три «рыбки пирайи»: торпедные катера. Была принята радиограмма из Бьоркэ от Коуэна: пять таких же суденышек отправились по секретному заданию оттуда некоторое время назад. Точка рандеву была определена на траверзе мыса Инониэми.

На ведущем катере пошел новый друг Джонни, лейтенант флота его величества Нэпир… Только что мальчик, возбужденный и взволнованный, был здесь, стоял перед ним в своем непромокаемом плаще, жал ему руку на прощанье, а вот теперь Макферсон уже не слышит самого слабого звука трех этих английских моторов, взрывающих винтами чуждое море…

А ведь это по его замыслу, по его, Макферсона, настояниям горсточка людей брошена в простор воды и неба, в ночь, навстречу случаю и, возможно, смерти… Эта мысль одновременно и взвинчивала и подавляла его. Он гордился своей ролью маленького Чильдгрэма, но еще не умел сыграть эту роль до конца, по-настоящему… Он не был бы в состоянии сесть сейчас и писать красками плющ или дрок, ползущий по камням. У него не хватило бы мужества играть в покер, кейфовать на берегу ручья или закидывать нитку спиннинга в бурную воду форелевой речонки, пока те всё идут и идут умирать… Повидимому, ему предстояло еще долго учиться…

Полчаса спустя над прибрежным лесом очень высоко прошли самолеты. Их рычание тоже замолкло на юго-востоке. Потом некоторое время царствовала тишина. И вдруг этот безмолвный юго-восток заговорил. Тяжелые вздохи покатились над побережьем — Джонни бросился к самой воде.

Да! В стороне Кронштадта небо полыхало желто-розовыми вспышками. Над волнами катился гул. Можно было разобрать, как торопливо бьет артиллерия малых калибров. От времени до времени в ее «аллегро» врывался, как падающее бревно, тяжелый удар восьми-или десятидюймовой пушки. Внезапно сама земля вздрогнула под ногами: безусловно — торпедный взрыв… Второй… Третий… И затем — тишина. Непонятная, непроницаемая, неопределенная…

Джон Макферсон пришел на пристань, сел на перила, ссутулился и стал ожидать. Он не мог итти на свою здешнюю «квартиру». Он должен был прежде узнать, что же произошло «там»?..

Боевая тревога захватила Лепечева за разбором его книг: часть из них он хотел взять с собой (вот хотя бы Максима Горького с дарственной надписью Петра Гамалея), а остальные — раздарить на память матросам…

Как только заныли ревуны, он кинулся на палубу.

Ночь стала еще темней. Воздух гудел от рокота моторов: над Кронштадтом и рейдом во мраке невысоко проносились чьи-то самолеты. По палубе метались люди: воздушный налет был первым; еще никто не представлял себе, как надо поступать в таких случаях: чего опасаться, чем поражать врага… «Аэропланы! Аэропланы! — раздавалось вокруг. — Погасить все огни! Да куда ты смотришь, чудик!? На небо гляди, на небо…»

На линкорах — на «Петропавловске» и на «Андрее Первозванном» — было несколько пушек, приспособленных для стрельбы по воздушным целям. Они били настойчиво и сердито, но — куда?

Взбежав на мостик, Лепечев впился взглядом в небесный свод…

Чёрта с два увидишь! Белесоватые облака ползли по черному бархату… Из-за них, между ними все звенело и перекатывалось от рыка моторов… Сколько их? Где они?

Внезапно один из самолетов резко снизился, — очевидно, для бомбометания, за ним другой, третий… Сверху послышался сухой стук пулеметных очередей. И — зрелище, еще никогда не виданное доселе, — все небо вдруг перечертили огненные пунктиры трассирующих пуль. «Ма-ать моя, ребята! Это что же такое?»

Севостьянов рядом с Павлом сердито выругался… «Идиотское положение… Ну, что я тут могу? Счастье, что и им оттуда, наверное, ни лысого беса не видно… Но я — моряк, а не летчик! Меня не учили воевать с облаками».

В следующее мгновение он кинулся к поручням.

— Вижу противника слева по носу! — прозвучало во мраке. — По направлению на Ораниенбаум два буруна последовательно…

В тот же миг все на «Гаврииле» переменилось. Врага нашли! Настоящего, привычного! Вот он!

Заныли ревуны артиллерийской тревоги. Послышалась привычная, рассчитанная по всем движениям, быстрая, целесообразная суетня у орудий…

«Залп!»

Брызнуло пламя, толкнуло-воздухом… «Залп!» «Буховец, бей! Залп!»

Первый же снаряд носового орудия врезался в борт несущегося на полном ходу катера… «Ага, голубчик! Это тебе — не по небу летать!» В мгновенной вспышке взрыва мелькнула веха — нижний створный знак Морского канала… Еще один выстрел… «Второй! Второй подбит…»

Третий катеришко несся смело, невзирая на снаряды, ложащиеся у него за кормой в пену винта. Нелегко было найти правильное упреждение… «Ну и ход у них! — сквозь зубы проговорил Севастьянов. — О, ч-чёрт! Лепечев! Теперь — я понимаю… Все внимание — морю: воздух — только диверсия! Ага, ага…»

Залп врезался в бензиновые баки катера в тот миг, когда он, видимо, устрашась беглого огня, резко положил руля на обратный курс. Вспыхнули бледные языки…

В тот же миг с кормы закричали: «Мина! Торпеда!»

Торпеда, выпущенная по «Гавриилу», пронеслась близко за кормой.

Миновав цель, она в несколько секунд домчалась до стенки Южной гавани. Все содрогнулось от взрыва. Почти одновременно с ним ахнул второй и третий…

«Товарищ политрук! «Память Азова» подорвали, дьяволы… «Память Азова» тонет…»

Катер, торпедировавший этот старый корабль, круто развернулся и устремился к выходу из гавани. Но теперь уже на «Гаврииле» не чувствовалось ни тени смущения. Теперь все было понятно и знакомо; ну, и пес с ними, что у них ход велик: корабль кораблем и остается. Это тебе не самолет! «За-алп! Залп! Залп!»

И почти сейчас же: «Вижу тонущих людей противника слева по борту!..»

…Шлюпка, которую приказал спустить Павел, стремительно шла к месту гибели последнего, четвертого потопленного катера. Оттуда доносились слабые крики; что-то мелькало на черной воде… «Товарищ политрук! Да — хрен с ними, чего их вылавливать? Может, к «Памяти» пойдем!?»

«Дурова голова! Что мне — их жалко? Один пленный враг дороже ста покойников! Правей, правей держи!»

По черной воде несло какие-то обломки… Человек барахтался между ними. «For the God's name, save my soul!» «Спасите, бога ради!»

Человека вытащили. Он дрожал. Павел достал из кармана фонарик, посветил. Круглое, бледное юношеское лицо; зуб на зуб не попадает; офицерские нашивки на рукавах… «Офицеришко, сукин сын? — рявкнул Никеша Фролов, точно тот понимал по-русски. — Куда полез, скотская твоя морда?!»

Офицерик схватился за грудь. Его колотили спазмы. Он не то глотал, не то старался выплюнуть кость, ставшую поперек горла… Наконец, его вырвало какой-то зеленой дрянью…

И вот тут Павла охватило злое торжество… Стиснув кулаки, сжав зубы, чтобы не ударить пленного, он с великим трудом овладел собой… Другое бледное лицо встало перед ним — того парнишки, Митьки, из деревни Сюрье, которого тошнило в ночь перед расстрелом в страшном сарае, в Кернове… «Ах, гадина! — простонал Павел. — Расстроился, ваше благородие? В водичке десять минут поплавал! А я бы тебя — на сутки в эту водичку… Чтоб не вылезал, не вылезал, не вылезал… Держи к кораблю, Фролов!»

К утру все выяснилось. Насколько можно было уже судить, в кронштадтскую гавань пытались ворваться не менее восьми вражеских катеров. Их целью — сомневаться не приходилось! — было одним ударом вывести из строя основное ядро Балтийского флота: они били по «Петропавловску» и другим крупнейшим кораблям.

Но замысел их сорвался. Половина катеров погибла. Из выпущенных торпед только две-три достигли цели, но — какой! У самого берега села на грунт «Память Азова», учебное судно, давно вышедшее из строя. Пробоину между 15-м и 16-м шпангоутами получил линкор «Андрей Первозванный»… «Недорогая цена за урок!», — усмехнулся Севостьянов, допрашивавший утром взятого в плен английского офицера.

Англичанина теперь уже не тошнило. Щеки его порозовели; он выглядел этаким откормленным сосунком, маменькиным сыночком. С Севостьяновым и Анисимовым он разговаривал довольно свободно. Но как только его взгляд падал на лицо Павла Лепечева, сидевшего на койке поодаль, или на стоящего у двери каюты на часах Никифора Фролова, он, видимо, содрогался.

— У нас была подробная инструкция, разработанная в штабе адмирала Коуэна… — охотно сообщил он. — Мы предусматривали три варианта поведения, в зависимости от тех мер предосторожности, которые нам встретятся с вашей стороны…

— Тот вариант, при котором мы с вами имеем удовольствие теперь беседовать, был также предусмотрен? — вежливо осведомился Анисимов…

— Какой вариант? Ах… Вот этот? Плен? О!. Этого мы не предполагали… Наш расчет был построен на том, что вы не можете ничего знать о тактике москитных флотилий… Это — совершенно новое средство морской войны, а применение новых средств, незнакомых противнику, всегда обещает верный успех… Мы шли до района фортов строем клина, а потом рассредоточились и зашли с северо-востока, то есть с вашего тыла… Мы знали, что у нас в руках новый способ боя, а у вас его нет… Я хорошо знаю, что значит новое оружие… Я вам уже сказал: моя фамилия — Нэпир… Как известно, эскадра моего деда отказалась от штурма Кронштадта, натолкнувшись на новое оружие в руках противника, на русские электрические мины… Мы были уверены в победе, потому что у вас-то, у вас — не имеется же новых средств войны…

Севостьянов слушал внимательно то, что переводил Анисимов. Мало-помалу недобрая улыбка забрезжила на его тонких губах.

— Слушай, Анисимов, скажи этому Нэпиру номер второй, — презрительно проговорил он, наконец, — скажи ему… Довольно с нас его болтовни! Дед хоть ушел отсюда восвояси, а внучек… Новое оружие, новое оружие! У них оно было, так вот что мы с ним сделали… А понадобится — завтра сами себе такое же соорудим. Пусть не беспокоится. Зато у нас, — скажи, ежели эта свинка морская дальше своего носа видеть может, — зато у нас есть то, чего им, их классу, не видать, как своих ушей. Не новое оружие, а новый человек! Сердце человеческое новое! У нас новые цели войны есть, новые ее методы… Мир новый растет у нас за плечами! Так плевать нам на все эти новинки, которыми они нас пугают, сколько бы они их там потом ни изобрели. Не боимся мы их… Сами построим, если надо будет… Переводи!

19 августа, в Спасов день, бабка Домна, завязав в платок два или три десятка маленьких яблок-коробовок с собственной полудикой яблони, с утра отправилась в Лугу, в церковь — освятить земные плоды. Фенечка увязалась с нею: надо было итти на почту; она ждала писем и от родителей, и от Женьки, и от Вовы, который писал аккуратнее всех. Без всяких приключений они добрались до цели, сделали все дела, вернулись обратно. Из города пришло одно письмо — от мамы, но «довольно приятное»: Фенина школа была занята под лазарет, начало занятий откладывалось. Фене велели оставаться в деревне до особого вызова.

В тот самый день, 19-го числа, Женька направился в город со специальной целью. У дяди Миши была большая драгоценность — приобретенный с великим трудом еще до революции любимый его баян.

Молчаливый Михаил Лепечев не часто брал баян в руки, но когда он выходил под погожий вечер на скамеечку со своим инструментом, во всех домишках на полкилометра вокруг открывались окна, замолкали голоса… Играл Михаил замечательно.

Холодной зимой девятнадцатого года баян пострадал от морозов и сырости в доме, скажи на милость, — вещь, а капризнее и нежнее иного человека! У баяна отклеились прокладки, осипли некоторые голоса. Другой любитель, конечно, начал бы сам мудрить над леченьем заболевшего друга; Михаил был не из таких.

— Женя! — сказал он, как всегда с трудом, точно выдавая слова по самым строгим карточкам, — вот… Офицерская, угол Пряжки. Василий Петухов. Скажи — от кого. Сделает.

Тогда, весной, Женька отвез баян инструментальных дел мастеру Петухову. Теперь он направился к нему же за исполненным заказом. Направился пешком: на велосипеде уехал куда-то батя.

Василий Петухов был хром и нелюдим, жил на седьмом этаже огромного углового дома. Женьке еще в тот раз понравилось у него.

Окна петуховской комнаты выходили на речку Пряжку, на заводы и на известную Петербургскую больницу для душевнобольных за ней. Теперь они были раскрыты, но в мастерской упрямо держался крепкий спиртовой дух лака, политуры, елового дерева. Ветер играл подвешенными к потолку на веревочках янтарно-желтыми, пузатенькими легкими скрипками. Сталкиваясь, они сухо и пусто пощелкивали. По углам виднелись тучные корпуса контрабасов; лежало несколько огромных сияющих серебром духовых труб. На наружных железных подоконниках можно было разглядеть хитрые петли волосяных силков: терпеливый старик ухитрялся еще время от времени поймать смычковым волосом себе на жаркое какого-нибудь невесть откуда залетевшего в голодный Питер голубя или галку…

Женя сидел на окне, солидно разговаривая о цене. Потом хозяин вышел на минуту, а мальчик остался озирать безграничный простор залива вдали, странные фигуры решетчатых кранов верфи на островке за рекой, пустынную Пряжку, видимую отсюда, как с птичьего полета. Совершенно случайно его взгляд привлекло одно совсем пустяшное явление.

По набережной Пряжки от Мойки шел человек в военной шинели. Он вынырнул откуда-то со стороны «сумасшедшего дома», клиники для душевнобольных. Быстро шагая по пустому тротуару, он то и дело оглядывался, останавливался, бросался вперед, видимо, нервничая, опасаясь чего-то. Можно было подумать (или это только казалось сверху?) — он спасается от незримой погони.

На Пряжке около берега стояли старые баржи, две из них, полуразрушенные наполовину, лежали на берегу. Человек на минуту задержался, потом, еще раз оглянувшись, резко свернул, сбежал с земляного откоса и, проскользнув между двумя деревянными стенками, пробрался к самой воде. Женька вытянул шею: что за чёрт? Очень странная вещь совершалась на его глазах. Маленькая фигурка внизу присела на корточки, в руках ее оказалась какая-то длинная палка — трость или крюк. Этой тростью чудной человечек искал что-то в воде, на дне, под баржей… Вот, видимо, он нащупал это «нечто». Он выпрямился и (Женька увидел это очень ясно) широко с облегчением перекрестился: «Слава богу, тут!..» Что-то похожее на чемоданчик (эх, бинокль бы!) появилось у него в руках.

Человек выудил из воды совсем небольшой, но, должно быть, очень тяжелый пакет и намеревался, слив с него воду, положить его в чемоданчик.

Дальше вытерпеть Женька не мог. Удивив хозяина, только что вернувшегося в комнату, он стремглав выбежал из двери и пустился во двор, на Пряжку. Где он, где? Что выудил? Клад?

«Он» торопливо уходил теперь к Офицерской, к Банному мосту с нарочитой, как показалось Женьке, небрежностью помахивая маленьким баулом. Шел он легко, не оглядываясь, не замедляя хода. Тысячи самых романтических подозрений вихрем закружились в Женькиной голове. «Эх, надо б проследить! Надо догнать. Чёрт! И ни одной души кругом… Побежишь — он заметит. Вот уж это-то не Вовкины игрушки! Да, но как сделать?..»

Внезапно блестящая мысль осенила его. Одним ударом выбив из выщербленной панельной плиты плоский осколочек камня, он лихо поддал его ногой и погнал что было духу вперед по улице. Придумал! Если ты — мальчишка и гонишь, присвистывая, перед собой кусок камня, то можешь кого хочешь обогнать, куда хочешь сворачивать, останавливаться, мчаться. Тебя обругают, плюнут тебе вслед, но никто тебя ни в чем серьезном не заподозрит. Значит, теперь положение изменилось!

Женька быстро съедал расстояние между собой и человеком в шинели. На углу Офицерской тот остановился, посмотрел влево, потом еще быстрее пошел через улицу к Дровяному переулку.

И вдруг Женьку пронзило одно острое, хотя и неясное впечатление: он где-то когда-то видел эту небольшую легкую фигуру в шинели. Да, видел, видел!.. Но кто это был?

Человек шел по Дровяному между заборами пустых складов. Он перешел на другую сторону переулка. В те времена здесь еще стоял на месте нынешнего сквера тяжелый, толстоголовый серый собор Михаила Архангела. Он выходил на Витебскую и Псковскую, а также на Упраздненный переулок.

Человек в шинели так быстро метнулся вдоль Витебской, что Женька, задержавшись за углом, вдруг потерял его из виду. В растерянности он заметался было туда-сюда… Уйдет! Эх ты, пропасть какая!.. Уйдет!..

Но в следующий миг преследуемый показался с другой стороны церкви — на Псковской улице. Он — и это было очень странно! — торопливо пересек еще раз Дровяной переулок. Вот он на углу Торговой… Сворачивает… Идет на эту сторону… Женькин камешек вылетел с Торговой на Английский как раз в тот момент, когда человек в шинели, свернув за угол к Офицерской, быстро нырнул в подъезд углового дома — помер его по Торговой был 27. Женька на секунду остановился. Войти следом? Да, но… Хотя?.. Почему он не может тоже случайно итти в этот же самый дом?.. Надо итти! Иначе не узнаешь, куда он денется, в какую квартиру…

Женька толкнул дверь. За ней было нечто вроде узкого коридорчика. Справа в стене виднелся какой-то камин. Впереди чернела клетка лифта, левее ее уходила отлогая лестница. Сверху доносились легкие шаги, поскрипывание сапог.

Торопясь, волнуясь, мальчик кинулся вперед.

В этом доме очень странная парадная. Ступени идут винтом вокруг широкой пропасти проема. Взбежав на цыпочках наверх, Женька заглянул ввысь сквозь это пространство…

Человек промелькнул высоко — между пятым и шестым этажами. Ага! Значит — шестой!..

Хлопнула дверь. Ага! Левая сторона!.. Женя замедлил подъем. Торопиться теперь было не к чему. Оставалось спокойно пойти посмотреть номер квартиры и затем все обдумать: ясно — что-то делать было надо. Но что?

Вторая дверь с грохотом открылась и закрылась наверху, как будто этажом ниже. Донеслись два-три отрывистых слова. Теперь навстречу мальчику, напевая что-то себе под нос, спускался другой человек. У этого сапоги не скрипели.

Приняв самый независимый вид, Женя продолжал подниматься. Они столкнулись между четвертым и пятым этажами, и Женька радостно встрепенулся:

— Ой, товарищ Блэр! Вы? Ой, хорошо как!

Блэр в свою очередь встал как вкопанный, видимо, не менее Жени ошарашенный этой встречей.

— О, Дженни!.. Славный парень! Что сюда забрел, старый друг?

Большую удачу трудно было себе представить. Только что он, мальчишка, был один, совершенно один, а вот теперь около него появился не просто второй человек, а большой, взрослый и… сочувствующий!

— Товарищ Блэр, — не то прошептал, не то крикнул Женька, дотрагиваясь до синего макинтошного рукава. — Я… мне… тип подозрительный… туда!.. Может, шпион какой…

Дориан Блэр сдвинул брови.

— Как — шпион, мальчик? Где шпион? Кто? О чем ты?..

Задыхаясь, волнуясь тем сильнее, что англичанин, видимо, всерьез принял его неожиданное сообщение, Женя Федченко в один прием выложил все, что его поразило:

— Я сверху, товарищ Блэр… понимаете? Мне все было видно… А он — между барками… И там какой-то клюшкой из-под воды… Да вон, смотрите: вон на лестнице капли. Это, наверное, из его чемодана капало… Главное, я видел его где-то… Вот вертится, вертится в голове что-то, только вспомнить не могу. Но я ужо вспомню, я знаю…

Блэр внимательно смотрел на покрасневшего, взволнованного мальчика.

— О-ля! — сказал он, наконец, чуть-чуть улыбнувшись тонкими губами. — О-ля-ля! Ну, ну; все мальчуганы суть одинаковы. Но мне эта история чертовски не нравится. Это случилось только сейчас? Зачем ты не взял кого-нибудь с улицы?

Женька торопливо довел свой рассказ до конца. Взгляд Дориана Блэра стал еще серьезнее и строже.

— Ты говоришь — человек в шинели? Гм… гм… Поднялся на последний этаж? Тут налево?.. Гм… старый друг… очень тяжелое дело. Как теперь лучше поступить?

Он прислонился на миг спиной к стене, видимо соображая…

— Нет! — твердо сказал он наконец. — No! Старый друг… у вас есть мужество? Хорошо. Тогда сначала поднимемся наверх. Посмотрим номер квартиры. Потом вы останетесь тут. Я спущусь вниз. Приведу, кого надо… Идемте…

Они рука об руку поднялись наверх. Здесь было совсем светло. Лестница кончалась широкой площадкой. Две двери выходили на нее, две темные парадные двери барских дорогих квартир. И вообще вся лестница производила впечатление былой роскоши, богатства, солидности. Кафель площадки все еще блестел, масляная краска стен лоснилась. Только перила в одном месте, у самого лифта, были варварски сломаны зачем-то и выломаны; почти метровый кусок их стоял прислоненным к стене.

Дориан Блэр подошел к первой двери. Он прислушался, вгляделся, покачал отрицательно головой. Потом, приложив палец к губам, успокоительно взял Женю за локоть. На цыпочках они рядом направились мимо лифта в тот конец площадки. Женя хотел еще шепотом спросить его о чем-то… Но он не успел спросить… Дориан Блэр вдруг мгновенно обернулся; лицо его молнией мелькнуло перед Жениными глазами… Его лицо? Такое страшное…

Женька отчаянно вскрикнул. Но было уже поздно. Точно железными клещами схватил он Женю Федченко за плечи и с неистовой силой швырнул его в разлом перил рядом с клеткой лифта.

Раздался второй пронзительный предсмертный вопль. Потом снизу донесся глухой удар.

Дориан Блэр — английский шпион, с 1915 года живущий в России, отшатнулся от пролета и вытер лоб. Он был бледен.

— О, so! — шумно вздохнул он, уже торопливо звоня в левую квартиру. — Хорошо! Будешь знать, как ловят шпионов…

В толпе громко плакали и причитали женщины. Очень бледный юноша схватил Блэра за рукав, когда он появился внизу.

— Простите, гражданин! Вы — не врач?

— О, нет… — ответил англичанин, — почему я врач? А что случилось?

— Да мальчуган какой-то свалился в пролет с лестницы и разбился…

Блэр нахмурился.

— О! И — сильно?

— Господи, да какое — «сильно?»! — закричал отчаянный голос, — совсем разбился… Насмерть! Зачем тут врач? Не видите, что ли? С шестого этажа человек упал, а они — врача. Манечка, милая! Сбегай ты за милицией поскорее: вот еще не было печали! С шестого этажа, бабочки, с шестого! А ведь где-нибудь мать родная ждет, небось… Эх, головушка бедная…

Блэр сочувственно покачал головой, пожал плечами, не торопясь дошел до угла, не убыстряя шага свернул на Офицерскую… Тут он закурил папироску. Руки его уже почти не дрожали.

Сентябрь месяц принес с собой сырую беспросветную осень. Осенний лист с деревьев в лесах сбивало не ветром, а ежедневным тоскливым дождем. Дождь то лил, как из ведра, затягивая весь горизонт косыми частыми струйками, то сеял мелкой забивающейся во все щели пылью, то просто оседал из насыщенного влагой воздуха тяжелым мокрым туманом.

Плохо стало даже мужикам в деревнях. Совсем трудно солдатам на постах, в размокших окопах, в пропитанных водой кустах и порослях.

Но зато гриб в том году шел дружно, слой за слоем, успевай собирать!

Фенечку обули в сапоги, дали ей какой-то старый с чудным осенним капюшоном клеенчатый плащ. Бабка Домна оболакивалась в целую коллекцию древних домотканных свиток. Так ходили они грибничать.

Раз или два вся деревня ездила на подводах верст за десять за Душилово, на Липову гору, по грузди. Но было опасно, — не забрести бы к белым, за фронт! Тогда стали ездить в ближние места — то к Баранову за боровиками, то к Лескову за солонушками, за рыжиками. Возвращались пропитанные острым грибным запахом.

Так было бы хорошо, если бы не одна неотвязная мысль: пропал Женя. Женюрка опять пропал! Что с ним?

Мысль эта мучила не одну только Фенечку.

В Петрограде, на Ново-Овсянниковском, Евдокия Дмитриевна ходила, как тень, похудевшая, бледная, с заплаканными глазами. Григорий Федченко был мрачен, и дома и на работе он думал, думал о том же. Он то и дело пожимал плечами, бормотал себе что-то под нос, качал головой. Совещался со всеми друзьями.

Приезжал встревоженный, огорченный Кирилл Зубков. Принимали меры, разыскивали: были разосланы телеграммы, сделаны запросы. Но время стояло бурное. Вся страна кипела ключом. Где тут было найти след мальчика?..

Евдокия Федченко уже не верила, что Женя жив. Вова Гамалей в Пулкове, наоборот, ни за что не допускал мысли, что с его другом что-либо случилось дурное. Старик Петр Аполлонович сердито фыркал: «Безобразие! Чёрт знает что! Хороши порядочки!..» Рухнули и планы Валерии Карловны насчет Петершуле. Вову перестали отпускать из дому даже на улицу, не то что в город…

Так прошел мокрый, ненастный, холодный сентябрь. Над Пулковом день ото дня клубились серые низкие тучи. Ветер свистел в голом парке. Дорожки, ведущие вниз, стали скользкими. Почта работала плохо. Старые астрономы лениво ходили друг к другу в гости, сердито пили суррогатный чай, ворчали, ссорились. «Отступление, наступление… Скажите, батенька вы мой, — кому это нужно?»

Пулково в те дни было вообще своеобразным местом, отдельным, обособленным мирком. Да, конечно: были у него, как и у всей русской астрономии, великие заслуги, благородные и почетные традиции, блестящая плеяда всемирно известных имен.

Но вокруг мудрых ученых, занятых большими делами, кипел, рос, боролся и двигался целый мирок чиновников от звездного неба: статские и надворные советники, причисленные к астрономии, господа с немецкими фамилиями, терпеливо выжидающие кончины великанов науки, чтобы с усилием, но цепко забраться на их седалища…

Все это давно замкнулось, отгородилось от остального мира тут, на этой горе, как в старой помещичьей мызе.

Здесь был, точно в родовом имении, старинный барский дом. Был тенистый, запущенный сад, «приют задумчивых дриад», с прудом, с каменным «хаосом», с когда-то отличными, но давно одичавшими яблонями, сливами, кустами смородины и крыжовника…

Все закостенело, застыло, поросло корой. Все это разбивало вселенную на две неравные половины: и само Пулково, и другие такие же научные берлоги в разных концах мира стояли на одной чаше весов; вся остальная жизнь человечества — на другой, как величина, которой следует пренебрегать при настоящих астрономических расчетах.

В октябре 1919 года это Пулково, удивляясь свершающемуся, плохо понимая его, обиженно голодало, слегка, как манной небесной, подкрепляясь невесть откуда ниспадающими «академическими пайками».

Пулково оставалось самим собою, островком, кунсткамерой. Оно не верило в то, что этой его скорлупяной жизни пришел конец. Оно намеревалось навеки сохранить свою самонадеянную обособленность. Оно не сомневалось: грозы, бушующие там, за оградой парка, должны пройти стороной. Гром гремел там, далеко, в миру, а тут была обитель науки, Пулково. Что общего между ними, какая связь? Пулково стояло на своей семидесятиметровой высоте, над дождливой Невской равниной, над старым Псковским большаком и в туманной мокрой дали не видело ничего нового, существенного. Оно никак не предполагало, что какую-нибудь неделю спустя к нему, к этим холмам, этим деревушкам, на холмах и за ними, вдруг прикуются глаза всей страны, всего мира…

Мир этот ревел и грохотал за горизонтом. Генерал Деникин шел на Москву. Самые хлебные районы Советской России оказались вдруг за белым фронтом. Деникинские командиры, закусив удила, друг перед другом рвались вперед: каждому хотелось «хоть пуп сорвать, а первому войти в «первопрестольную». Весь мир, все газеты капиталистов ликовали: Москва большевиков — накануне падения!

В тылу у белых, однако, все жарче разгорались народные восстания, шла свирепая партизанская война. Колчак откатывался все глубже в Сибирь. Деникин не считался и с этим надо было взять Москву во что бы то ни стало. Фронт растягивался. Рабочий Донбасс за спиной клокотал, как перегретый котел. Хозяева — денежные мешки Англии и Франции — торопили, стремясь скорее покончить с большевиками. Они решили итти «со всех карт» сразу. Ва-банк! А среди этих карт был и козырный валет — генерал Юденич. Ему опять приказали ввязаться в бой.

Но в Пулкове не знали этого. Там вообще ничего не знали. В Петрограде, например, не так давно хоронили привезенный с фронта прах честного русского офицера, комбрига 3 Александра Памфамировича Николаева. Его казнили белые в Ямбурге перед казармами того самого 146-го Царицынского полка, батальоном которого он, еще полковником, когда-то командовал. Комбриг Николаев честно сражался за революцию и честно умер за нее. Над его могилой было сказано немало хороших речей. Фотограф Филлер — петербургский журналист, сам глубокий старик, — еле двигаясь, добрался до кладбища и сделал снимок. На карточке ясно видны и сейчас лица многих товарищей из Губкома и Петросовета. Поодаль, полевее гроба, поставив сапожок на чью-то могилу, стоит, обчищая носовым платком забрызганные грязью голенища, молодой человек в хаки. Это — помначарт семь Николай Трейфельд. Значит, могли бы в Пулкове знать об этих похоронах? Однако о них не знали. Не узнали там и о том, что произошло неделю спустя в недавно освобожденном красными Ямбурге. А знать это пулковцам не мешало бы…

Числа пятого или шестого в Ямбург из Гатчины пришел бронепоезд — несколько зелено-серых вагонов, расположенных по обе стороны от приземистого паровоза. Из люков и щелей некоторых вагонов торчали короткие стволы орудий, виднелись надульники пулеметов. Другие выглядели более мирно. Из окон одного даже, когда поезд, вздрогнув, остановился прямо против сторожки, в которой обитал Федюшка Хромов, вырвался и полетел по станции легкий приятный мотив. Там кто-то играл на рояле «Вальс» Грига. В этом вагоне был клуб поезда. Федя, разинув рот, взирал на странный «состав» с пушками и с музыкой. Комиссар и командир, выйдя на пути, сразу же наткнулись на Федю. Комиссар — стройный человек с небольшими усиками, с чуть-чуть впалой грудью, положил руку на рваную железнодорожную фуражку мальчика.

— Слушай-ка, путеец! — ласково сказал он, — где бы здесь нам молока напиться?

Федька подумал и сообщил, что молоко есть у мамки. Теленка недавно зарезали. Молока хватит. Тогда оба прошли к мамке в сторожку. Федька, вдоволь насладившись видом бронированных вагонов, обойдя поезд кругом, прочитав надписи «Ленин» и «№ 6», выведенные белым вдоль паровоза и всех вагонов, тоже пришел домой. Низенький пил молча. Второй разговаривал с мамкой. Он спрашивал ее и про депо, и про начальника станции, и про работу; и мать, отвечая, называла его Иваном Ивановичем. Федька слазил на печку, подвязал к поясу белогвардейский штык-тесак, закинул за спину деревянную винтовку и в таком виде явился гостям.

Низенький товарищ курил. Он слегка покосился на вояку. Зато второй очень одобрил бравый Федькин вид.

— Эге, — сказал он, — вот это да! Стрелок? А как звать?

— Хромов Федор Антонович, — сдержанно ответил Федюшка, от удовольствия смотря в сторону. — Курсант!

— Оно и видно, — согласился разговорчивый. — Ну, а я — Газа, Иван Иванович, комиссар. Будем знакомы, товарищ курсант. Ты что делаешь тут? Учишься?

— Не-а, — сказал Федька. — Силяву ловлю…

— Силяву? Гм! Прекрасное, видимо, дело. Но учиться-то тоже не мешает. Половил-половил и поучись немного… Так ведь я говорю, а?

С этой минуты между Федькой Хромовым и Иваном Газа завязалась краткая, но крепкая дружба. Федька благоговел перед комиссаром. Комиссар благоволил к Федьке. Федька был допущен в клубный вагон. Там на полу два красноармейца писали мелом огромные буквы на красном полотнище, а один матрос, сидя у рояля, огромными веснушчатыми руками наигрывал нежные, как струи ручейка, песенки.

К вечеру второго дня Федька отправился за комиссаром в депо на митинг. На его глазах комиссар вскочил над толпой на узенькую лесенку возле стенки и сразу превратился в совершенно другого человека. Голос его стал металлическим, грозным. Сам он точно вырос вдвое. Комиссар, наверное, был здорово сердит на белых. Он так ругал их, что Федюшке стало ясно: плохи будут их дела, если они встретятся лицом к лицу с этим человеком. Вместе с комиссаром он побывал в паровозной будке «Ленина», где возился со своими рычагами, кранами и манометрами высокий молчаливый механик — дядя Миша, товарищ Лепечев. Федя ездил с ним и с кочегаром то к водонапорной колонке, то к дровяному складу. Дядя Миша ворчал, отбрасывая неподходящие плахи: уголь был бы лучше, да главный уголь захватили белые.

Федя видел, как бережно кочегар обращается с бидонами мазута и смазочного масла: надо бы этого не жалеть, да нефть захватили белые.

И комиссар, и командир, и машинист, и другие красноармейцы в те дни поминутно забегали к Фединой мамке в сторожку: то попросить у нее огурчика, то поставить в печку чугунок с супом. Между делом они починили калитку в садике, поправили столик и скамейки, развалившиеся с тех пор, как Антон Хромов ушел в восемнадцатом году на Южный фронт под Царицын. Теперь нередко в этом садике они играли в домино. Мамка смотрела на них с изумлением, с грустью. В свободное время она теперь клала заплатки на красноармейские гимнастерки. И вздыхала: чинит ли кто гимнастерку ее Антону Ильичу?

По утрам, просыпаясь и высунув нос из-под одеяла, Федюшка Хромов давно уже привык спрашивать мать:

— Мам, а сегодня что, стреляют?..

— Стреляют, сынок, стреляют, — отвечала, суетясь у печки, мать.

— А где стреляют-то? — любопытствовал Федя.

— Далеко. Против Стеклянного. — Или: — А видать, за Ново-Пятницким. — Или: — Да, надо быть, около Порховской, — каждый день по-разному отвечала мать.

Она тоже привыкла к стрельбе. Да и все в городе привыкли. Город-то на самом фронте.

11 октября был серый день. С ночи моросил дождик. К утру он перестал. Продрав глаза, Федюшка увидел на столе деревянную чашку с простоквашей: очевидно, мамка ушла осматривать пути по своей первой версте, а ему оставила завтрак.

Федя сел за простоквашу, взял большую ложку, краска с которой была уже давно съедена, и вдруг едва не слетел с табуретки… Блеснул желтый огонь. Что-то звонко ударило снаружи, даже ушам стало больно. Два нижних звена в раме, тоненько взвизгнув, как от боли, вылетели и рассыпались по полу. Сторожка сразу наполнилась гулом, кислым дымом, дальними криками. Потом раздался второй удар, за тыльной стеной… Потом третий — чуть поодаль, к вокзалу. Федя не очень ясно понимал, что произошло. Тем не менее он сразу же почувствовал опасность.

Широко раскрыв глаза, с бьющимся, как у зайчонка, сердцем, он схватил первым делом свой штык. Штык, по его мнению, мог всегда пригодиться. Потом сунул в карман рогатку. Потом кусок получерствого хлеба. В эту минуту дымчатый серый котенок выполз из подпечья, сел на полу, разинув маленький розовый рот, и тонко, коротко пискнул. Три страшных удара заставили его прижать уши, присесть. Федя схватил котенка и, прижав его к груди, кинулся на улицу.

От вокзала из города по рельсам, спотыкаясь и падая, бежали перепуганные, задыхающиеся люди. Плелись старики, ковыляли маленькие. Они плакали, причитали, голосили и все бежали в одну сторону, прочь от вокзала, к лесу. Федя увидел, как двое или трое впереди него вдруг, раскинув руки, упали на песок. Потом упал и забился еще один, возле тупика. Это белые били из-за реки по толпе бегущих шрапнелью. Федя побежал, но не вперед, как все, а через рельсы, наискось. Там, около багажного цейхгауза стоял сегодня бронепоезд «Ленин». Мальчик видел сквозь ряды беглецов его суровые зелено-серые контуры. Но пробиться к нему сквозь поток отчаянных, ничего не видящих людей было трудно. Он и не пробился бы, если бы не послышалось гудение мотора. С запада поперек дороги, невысоко над деревьями шел самолет. Белый!

Толпа заметалась во всех направлениях. Люди бросились в стороны, кто куда. На рельсах стало пусто. И не только Федюшка увидел прямо перед собой яркобелое слово «Ленин», но и с бронепоезда разглядели ковыляющего по шпалам мальчугана.

Бронепоезд готовился отходить. Комиссар товарищ Газа стоял у паровоза на песке. Заложив руки за ремень, он, нахмурившись, долго смотрел на город. Потом, взявшись за поручень, хотел подняться наверх, когда высунувшийся из окошка будки механик Лепечев буркнул:

— Товарищ военком! Парень… Мальчишка… пропадет ведь!

Газа обернулся.

Федюшка Хромов, спотыкаясь, падая, бежал к ним. Ржавый тесак бил его по боку. Рукой он судорожно прижимал к себе взлохмаченного, вырывающегося котенка. Газа молча бросился к нему навстречу, и, не успев ахнуть, Федька оказался в паровозной будке. Почти тотчас же поезд резко тронулся.

Между Ямбургом и полустанком Тикопись тянулся сосновый бор. Железнодорожное полотно шло в узкой просеке, словно в зеленом коридоре. Только на середине перегона лес расступился. Рельсы здесь широкой дугой изгибались все левее и левее по обширному поросшему низким соснячком болоту.

Поезд быстро пролетел первые густые рощи, обогнул закругление и подбежал к тем местам, где сосны снова плотною стеною сжимались над дорогой. Здесь он замедлил ход и остановился.

В смотровое окошко будки сразу же ворвался грохот. Винтовочные выстрелы, перебивая друг друга, сыпались справа и слева. То они доносились несколько сзади, издали, — это били белые цепи; то возникали совсем близко, на болоте, среди его желтых берез и тощих сосенок, — это, отходя, отстреливались наши, красные. Что-то громко щелкнуло над головами. Комиссар Иван Иванович, до сих пор смотревший в окно, повернулся к механику.

— Слышал? — сказал он. — Начинаю действовать. Будь наготове. Мы с командиром соберем ребят на минуту в клубе. — Его глаза остановились на Федюшке. — О, мальчуган-то здесь… Не годится! Передай его на первую площадку. Все-таки безопаснее…

На первой орудийной площадке, куда попал минуту спустя Федюшка, было полутемно: свет проникал только в задний орудийный люк да в узкие пулеметные бойницы. Возле пулеметов и возле пушки молча сидели несколько человек. Вдруг один из них — Архипов, тот, что стоял прямо против орудийного люка, наклонился, вгляделся в уходящий вдаль и направо путь…

— Товарищи, товарищи!.. Полундра! — воскликнул он в следующий момент. — Смотрите… Ах, гады, что придумали!

Одним прыжком он бросился к телефону.

— Клуб давай, клуб!.. Живо!.. Клуб?.. Товарищ командир! А кто есть?.. Товарищ комиссар, это вы?.. Товарищ комиссар, от Ямбурга к нам пущен паровоз… Идет полным… Видать — пустой, без механика… Хотят сбить нас… Слушаю! Есть, товарищ комиссар!

Резко бросив трубку, он кинулся к орудию.

— Братва, заряжай!

Федя не успел опомниться. Люди бросились к той, закрытой брезентом груде, на которой он сидел. Раз, два… Под брезентом оказались сложенные рядами блестящие медные гильзы снарядов… Два, три… Затвор щелкнул, чавкнуло масло… В тот же самый миг в ходовой люк один за другим метнулись еще человека четыре. Комиссар Газа первым вскочил на площадку… Он был чуть бледнее, чем обычно. Слегка нагнувшись, глядя над орудийным стволом в задний люк, он замер. Губы его шевелились. Рукав кожаной куртки чуть-чуть поскрипывал над самым ухом Феди.

Страх перед столкновением поездов Федя, наверное, всосал с молоком матери-стрелочницы. Он знал, что получается в таких случаях. Округлив глаза, он впился ими в последнюю свою надежду — в комиссара. Он видел, как задрожала рука у одного из красноармейцев, как он тревожно оглянулся на люк.

Комиссар стоял, не двинувшись с места, все так же нагнувшись, все так же двигая губами.

— Спокойно, товарищи, спокойно, — негромко выговорил он наконец. — Так, так, Архипов… Как целик? Хорошо! Огонь!

Так рявкнуло, что Федя вскрикнул и зажал уши. А команда дружно, быстро уже закладывала второй снаряд, в то время как бронепоезд, дрогнув, стал потихоньку отходить назад.

Паровоз, пущенный белыми, добежал до болота. Он несся по закруглению, подворачивая артиллеристам «Ленина» свой левый бок. Дорога была каждая секунда. «Огонь!»

Первый снаряд ударил в насыпь чуть ниже и правее взбесившейся машины. Второй, пролетев, брызнул в стороны черной торфяной землей, желтым листом. Третий… Третий, насквозь пронзив паровозный котел, лопнул в топке.

Страшно грохнуло, зашипело. Над паровозом высоко в небо вскинулось белое облако. С разбегу он пробежал еще сто метров, еще двести… Из него потоками, струями хлестала в стороны горячая вода… Он шел все тише и тише, как смертельно раненый слон. Останавливается! Остановился!

Комиссар выпрямился посреди площадки. И он, и номерные у орудия все враз дружно вздохнули.

— Вот это удача, товарищ Газа! — искренне, с восторгом воскликнул кто-то.

Комиссар вытер ладонью потный лоб. Оглянувшись, он увидел прямо за собой мальчишку, Федьку. Широко открытыми блестящими глазами Федька смотрел на него в упор. Тогда комиссар засмеялся. Шагнув к пареньку, он взял его за локти и крепко, сильно тряхнул.

— Ну что, парень, видел? — радостно и серьезно сказал он. — Видел, как по-нашему? Учись!

Путь сзади был загражден для белых. Но бронепоезд «Ленин», сдерживая пулеметным огнем наступление пехотных цепей противника, к вечеру прошел полустанок Тикопись, в 150 километрах от Петрограда. Было ясно: началось новое наступление врага. Наступление от Ямбурга. Начальник штаба Седьмой армии Люндеквист, очевидно, заранее предвидел возможность губительного удара именно с этой стороны; он принял свои меры: по составленному им плану с фронта от Ямбурга была снята и переброшена в другое место целая бригада. Только это и нужно было Юденичу. Одиннадцатого утром он переправился через Лугу, захватил Ямбург и тотчас же двинулся вперед. Удар был столь неожиданным и сокрушительным, что через пять дней враг оказался уже возле самого Питера. На рассвете шестнадцатого генерал Родзянко со своим штабом вступил в Красное Село, под Петроградом, в каких-нибудь двадцати километрах от него.

Генерал натянул поводья. Тонкая, легкая вороная кобылица его, переступая с ноги на ногу, заплясала у перекрестка.

— Нет, нет, господа, позвольте! Пардон! — очень благодушно, но и твердо сказал он, обращаясь к сопровождающим. — Разрешите здесь мне быть вашим провожатым. Тут, — он обвел вокруг рукой в перчатке, — тут я буквально каждый куст и каждый камень знаю. Ведь это же, господа, не Нарва, не Ямбург. Это — Красное Село, это Дудергоф… Старые гвардейские лагери… Боже мой, боже, сколько воспоминаний! Простите меня, господа, но я волнуюсь…

Человек пять-шесть, составлявших его свиту, улыбнулись почтительно и весело.

— Граф, — заговорил снова генерал, — эта дорожка идет если память мне не изменяет, на деревнюшку… Пелгола? Да? Правильно? Пелгола! Ну вот, помню! И дальше… на Кирхгоф. Гора, которую вы видели справа, носит название Кирхгоф, капитан, — по-английски обратился он к худому человеку в нерусской форме, наклонившемуся над картой, которую развернул молоденький адъютант. — Белое здание на вершине — лютеранский храм. Обратите внимание: высшая точка всей местности.

— А, — кивнул головой иностранец. — А, олл райт!

Он тронул коня. Кавалькада двинулась.

За много дней в это утро ударил первый морозец. Дорогу сковало. Небо прояснилось. За спиной слева поднималась крутым горбом щетинистая, как огромный еж, Воронья гора. Вправо и впереди на голом Кирскгофе среди нескольких деревьев белела освещенная ясными лучами солнца двухбашенная кирка. Вокруг пестрели невзрачные избы деревни Перекюля. В придорожном садике зеленела молодая пихтовая аллея. Высился дом с мезонином.

Всадники на рысях пошли по сырой, ползущей в гору дороге. Адъютант Щениовский отстал, свертывая поудобнее карту. Затем, пустив лошадь карьером, он догнал остальных.

Если ехать или итти по пути из Дудергофа к деревне Хяргязи, то местность с юга поднимается постепенно и плавно к тому гребню, который носит название Шулколовских высот. Потом резким перегибом она вдруг обрывается на северо-восток. А так как дальше до самого Питера нет более заметных холмов, то с этого перегиба вдруг, совсем неожиданно, открывается в сторону огромного города необыкновенно широкий и далекий горизонт.

Генерал Родзянко знал, куда вел свою свиту. Даже иностранный офицер, атташе, резко выпрямился в седле.

— О!.. Splendid!..[45] — пробормотал он.

Щениовский, молодой человек, громко ахнул.

Они стояли над самым северным склоном горы. Изрезанный оврагами, он сбегал вниз, а дальше на восток, на север и на запад тянулась, то вздымаясь невысокими недвижными волнами, то оседая слегка, необозримая широкая равнина. Совсем на западе, за пестрыми домиками Красного Села и Лигова, влажно синел залив моря, виднелся Кронштадт. Вправо из-за путаницы полей, дорог, пологих холмиков, болотистых низинок горели, точно только что ярко начищенная светлая медь, золотые главы соборов Царского. Почти прямо впереди, перед столпившейся на узкой дороге группой, на том конце очень медленного и очень пологого подъема что-то белело, как кусок сахара-рафинада. Полковник Трейфельд вздрогнул. Это было Пулково, обсерватория! А левее этой белой точки, левее темного треугольника тригонометрического пункта на горе возле Пулковского сада, дальше, теряясь во мгле, чуть-чуть дрожа в неверной дымке, от Пулкова до залива, от Лигова до горизонта намечалось, брезжило, словно копошилось и жило нечто огромное, многоцветное, сложное по очертаниям. Солнце, светившее сквозь облака, слегка сгущало мглу, повисшую там, над этим таинственным хаосом линий. Мгла трепетала длинными волокнами, призрачными облаками. И вот сквозь нее теплым бликом наметился, проступил какой-то матовый, золотистый отблеск. Что-то тихо сияло там, в этой дали, такое недостижимое…

— Исаакий!.. Исаакий!.. Господа, Исаакий виден! Боже мой! — сказал чей-то плачущий, дрожащий голос. — Ваше превосходительство, смотрите!.. Исаакий!.. Не желаете ли бинокль?

Генерал Родзянко протянул было руку, но тотчас же переменил этот жест на отрицательный. О, нет! Он должен прежде сказать… что-то. Что такое говорил Наполеон на Поклонной горе под Москвой? Генрих Четвертый тоже произнес какие-то слова у ворот Парижа… Большие исторические моменты требуют острого крепкого слова…

Генерал посмотрел на присутствующих.

— Спрячьте бинокли, господа! Зачем смотреть отсюда на Исаакий, если через несколько дней мы с вами отслужим в нем благодарственный молебен господу богу?

Группа рассыпалась по вершине холма. Вестовые держали лошадей. Офицеры, спешившись, жадно смотрели в голубоватое прозрачное марево, показывали пальцами, оживленно беседовали, спорили Родзянко, подавшись вместе с английским капитаном несколько вперед по склону, описывал ему местность:

— Вот эти рощи там, на востоке, это — Царское Село, летняя резиденция русских императоров. Видите блестящие купола церквей, капитан? Один из них принадлежит дворцовой церкви, другой — собору… Та часть города, которая обращена к нам, носит название Московско-Нарвской части. Там вы увидите триумфальные ворота — Московские и Нарвские. Нам сквозь них придется входить в город… Огромный купол во мгле — собор святого Исаакия…

Англичанин среднего роста, уже немолодой человек, в галифе, темноволосый, темноглазый, похожий скорее на француза, стоял рядом с блокнотом в руках.

— О!.. Сент-Айзекс кэфидрэл? — равнодушно записал он, высоко подняв брови. — О-кэй! А — это? Большой портальный кран? Какой завод?

Родзянко прищурился.

— Портальный кран? Гм… — Он неясно представлял себе, о чем его спрашивают. — Портальный кран? Что это такое?.. Александр Эдуардович! — позвал он. — Господин О'Бриен интересуется портальным краном. Какой это завод? — и по-русски: — Шут его знает, что это еще за «портальный кран»! Где он его увидел?

Полковник Трейфельд пожал плечами. Он переадресовал вопрос к начальнику артиллерии — некрасивому веснушчатому подполковнику.

— Это? Да это же Путиловский завод. Это кран Путиловской верфи, по-моему, — сказал тот, вглядываясь в бинокль.

— А… Ага! Путилофф! Знаю, знаю… О, да…

Генерал Родзянко поднял руку. У него наболело. Он хотел еще показать англичанину многое, видное отсюда: Стрельну, куда бывало ездил на тройках к цыганам, Петергоф, где он бывал на приемах, знаменитый «Красный кабачок»… Но капитан О'Бриен вдруг властно тронул его за локоть.

— Я желал бы видеть передовые позиции, занятые вашими войсками, генерал, — чуть нетерпеливо, с еле заметным нажимом, произнес он. — Ваши прекрасные древности мы будем, вероятно, иметь время изучать детально несколько позднее…

Передовые позиции, достигнутые белыми к этому времени, были осмотрены очень подробно. Англичанин вынул свою карту, вынул свой превосходный, наверное, двенадцатикратный морской бинокль. Он оживился окончательно. Полковник Трейфельд в водянистом круге Цейса видел отлично знакомые когда-то места: длинную Каграссарскую высоту возле Красного, пологую гору, увенчанную деревнюшкой и стоящим отдельно раскидистым деревом, холмы около Виттолова. Он не мог отделаться от странной мысли: «Можно подумать в конце концов, что это не мы берем Петербург, а… этот… Что это не русская, а какая-то иноземная армия…»

Господин О'Бриен очень заинтересовался Виттоловскими высотами. Он полагал, что на них надо будет расположить солидные артиллерийские силы. Вероятно, большевики попытаются уцепиться вот за этот последний перед городом гребень… Вот… Пуль… Пулково… Надо будет покрыть все это расстояние ураганным огнем. Сбить их на равнину… Александр Эдуардович, отняв бинокль от глаз, посмотрел туда, где белела среди желтых деревьев парка Пулковская башня.

— Пулково? — осторожно вставил он. — Пулково — это русский Гринвич, капитан. Будет прискорбно, если пострадает обсерватория. Вы не находите?

Иностранец мельком взглянул на него.

— О, так? Жаль! Но что делать! Я полагаю, — он говорил с начальником артиллерии, — что ко времени решительного боя вот этот городок — резиденция ваших царей — будет уже в наших руках. Я бы (он бы!) поставил тут также тяжелые батареи. Перекрестный огонь… Я уверен, около этого Пулково будет узел их сопротивления. Видите? Высота семьдесят пять метров. Я бы советовал…

Александр Трейфельд отошел немного в сторону от этой группы. Ему стало как-то не по себе… как-то немного неловко. Никому неведомый капитанишко, продажная шпага «советует» командующему корпусом. Но сейчас же из-за кустов до него донесся другой разговор. Говорили штатские, эти — из «Национального центра…» Видимо — газетчики…

— Если бы была возможность, Краснощеков, я бы послал сейчас человека туда, в Петербург, — услышал полковник. — И за эти два-три дня я скупил бы, ей-богу, десятки недвижимостей… Вы представляете себе? Какие-нибудь божьи старушки, загнанные большевиками в подвал… Домовладельцы, земельные собственники… Мне говорили, за царский золотой можно было бы купить шестиэтажный дом… А к первому ноября…

— Ах, Аркадий! — сердито ответил второй. — Если бы, если бы!.. Что говорить о том, что еще немыслимо. А я тебе предлагаю реальную вещь. У меня в Волосове стоят два вагона с мануфактурой, с шелком… Представляешь себе, как на него налетят там на другой же день? Здесь они третий год в обносках ходят…

Когда все уже сели на коней, Трейфельд после некоторого колебания подъехал к Родзянке.

— Ваше превосходительство! — вполголоса начал он, пуская свою лошадь бок о бок с генеральской. — Простите меня, но я считаю долгом обратить ваше внимание на крайнюю нежелательность разрушения Пулковской обсерватории. Это как-никак мировая научная ценность. Мне кажется…

Родзянко, рассерженный всем предыдущим, брезгливо сдвинув брови, с некоторым недоумением посмотрел на своего начштаба.

— То есть как это, Александр Эдуардович? Что же я, по-вашему, из-за ихних телескопов должен устроить в этом Пулкове заповедник для красных частей? Как это так — щадить? На войне — так уж на войне… Да и что вас, собственно, беспокоит? Святители-угодники, тут все рушится! Негодяи, варвары уничтожили династию, уничтожают веру, право, священнейшие права… Разрушили собственность. А я буду раздумывать над какой-то будкой с подзорными трубами? Да я, мой друг, сейчас пять ваших тридцатидюймовых телескопов сменю на одну шестидюймовую гаубицу! И еще придачу дам… Бросьте, бросьте людей смешить… — Он махнул рукой, сделал пренебрежительную гримасу, потом вдруг хлопнул себя по колену.

— Ах, понял! Понял! Простите! Я и забыл, что у вас отец был астроном. Ну, батенька, ваши родственники, я не сомневаюсь, давно уже укатили из Пулкова… Ха-xa-ха! Не так ли? А в остальном…

На следующий день — восемнадцатого числа — генерал Юденич приказал 1-му корпусу генерала Родзянки овладеть Пулковской возвышенностью и, спустившись с нее к северу, ворваться в Петроград.

Весь сентябрь и первую половину октября старик Гамалей «работал, как зверь». Он как-то перестал даже на некоторое время интересоваться Вовочкой. Обо всем остальном в мире — нечего и говорить. Этому были важные причины.

Профессор Гамалей почувствовал себя ограбленным. Оказывается, «эти» там на Западе были уверены, что прошлогоднюю Новую в созвездии Орла открыл некий Лейден в Утрехте шестого июня. Ерунда! Ее открыл еще четвертого числа он, Петр Гамалей, в Пулкове! На два дня раньше! Он не мог оповестить об этом тогда же весь мир, но теперь он им это докажет! А раз так, заодно он докажет им и другое. Многое другое!

Настроившись на полемический лад, Петр Аполлонович рванулся в бой заодно и по совсем иному поводу. Он вдруг решился опубликовать давно созревшую в его голове совершенно новую теорию возгорания новых звезд… Считают, что это — следствие каких-то грандиозных столкновений двух небесных тел. Результат прорыва звезд сквозь метеорное облако. Чушь! Дело внутри самих звезд! Да, да, внутри. В особых состояниях внутреннего равновесия, которые характеризуют звезду.

С этого началось. Но его горячность поддержало еще особое обстоятельство.

Иностранные журналы в панихидных тонах писали о «закате» русской науки, о «катастрофе», вызванной в ней большевиками. Русская наука, по их словам, сброшена со счетов. Впрочем, замечали они, были ли в России и раньше ученые? Была ли своя наука? Это не жрецы науки. Это талантливые полузнайки, мечтатели. Рассчитывать на них впредь не приходится. Они увлечены тайфуном гражданской войны. Они оставили свои лаборатории, комиссарствуют у большевиков, как Тимирязев, или служат министрами у белых, как Бернацкий… Они потеряны для науки.

«Ах так? — щурился, читая эти строки, Петр Гамалей. — Ах, вот как? Вы полагаете? Ну-с, ну-с, посмотрим-с!.. Посмотрим, посмотрим, «друзья»…

Старая обида и желчь проснулись в нем. Сто тысяч раз он уже видел это, возмущался этим, разговаривая с «западными коллегами». В их работах, в их журналах, в их энциклопедиях он постоянно наталкивался на одно явление. Поищите там указания на Менделеева. Поинтересуйтесь, много ли говорят о Бредихине. Нуль! Ничего-с! Простите, это свидетельствует о невежестве, но не о нашем, русском, а о вашем, западном. Да-с!

Петр Аполлонович Гамалей редко утруждал себя размышлениями на такие философские темы, как «патриотизм», «любовь к родине» и тому подобное. Он вполне удовлетворялся тем, что просто и без затей, не рассуждая, любил свою страну, как умел.

Если патриотами именовали себя те, кто всех кавказцев презрительно обзывали «армяшками», болгар и сербов — «братушками», а прибалтийские народности — «чухнами», то Петр Гамалей не имел чести принадлежать к господам «патриотам».

Если любить родину означало восхвалять все, совершающееся в пределах империи царя, распевать на церковном «крылосе» (так Петр Аполлонович по старинке именовал «клирос»), пить чай с блюдца и мазать квасом волосы, — в таком роде любовь к родине была не свойственна ему. Людей, «мажущих волосы квасом», он лично ни разу не встречал в жизни, не очень ясно представлял себе, кто это может делать и зачем, но относился к этому занятию с чрезвычайным пренебрежением.

Зато, едва речь заходила о русской науке, о работах наших великих ученых, о смелости и новизне гипотез, созданных ими, он тотчас же, к великому раздражению Валерии Карловны, становился воинствующим русофилом.

Воздавая должное Кеплеру и Ньютону, Леверрье и Ловеллу, он требовал неменьшего почтения к именам Ломоносова, Лобачевского, Бредихина, Струве и сотен других… «Европейская» самонадеянность некоторых западных светил, их полное невежество относительно всего, происходящего в «азиатских странах вроде России», мгновенно доводили его до белого каления.

— Оставьте, милочка моя! — сердито огрызался он. — Знаю не хуже вас! Имею удовольствие пробегать их замечательные справочники! «Мишель Кутузофф, русский женераль, разбитый под Москвой пар Наполеон-ле-гран. Иван Четвертый — русский царь, прозванный «Васильевичем» за свою жестокость!» Наслаждался! Сыт по горло! Мне как-никак в голову не придет написать, что Наполеон прозван Бонапартом за малый рост… Мы знаем ихних знаменитостей, так и они пусть благоволят знать наших…

Теперь, услыхав, какую панихиду по русской науке внезапно запели ее заграничные «друзья», астроном Гамалей, естественно, вскипел.

Он не мог, как бывало, ex cathedra[46], высказывать ареопагу этих чванливых посредственностей все то, что о них думает. Тем более было у него оснований показать им, что подлинного ученого никто и ничто не может сбить с верного пути. Посмотрим, посмотрим, господа хорошие! Docti viri et doctissimi[47]. Увидим!..

Он ворочался теперь в своем кабинете, как небольшой, тощий, но злой зимний медведь в берлоге. На столе у него слоем наросла пыль, накопились груды бумаг, сложились горы пленочных негативов. Он перестал выходить к обеду — Дмитрий носил тарелки к нему. Он окончательно запретил передавать ему газеты.

Не желал он разговаривать и с людьми. Только вечером, ежедневно в свои часы он выходил, насупив брови, на улицу, размахивал руками, подпрыгивал, бормоча, бродил по дорожкам парка, выбирался на поле к тригонометрическому знаку, на обратном пути заходил посмотреть, как спит мальчишка, и снова нырял в свой кабинет.

Но 12 октября вечером Дмитрий Лепечев, принесший «хозяину» чай из листьев яблони с сахарином, безмолвно (так было заведено) прислонил к стакану сложенную вдвое записку. Рукой госпожи Трейфельд на ней было написано: «Прочтите тотчас же!..»

Старик Гамалей значительно надул щеки.

— Волнуется, — коротко сказал Лепечев. — Беда. Паника! Собирается завтра в Питер ехать..

Петр Аполлонович развернул бумажку.

«Только что был у меня Николя, — стояло в ней, — рвался видеть вас, но я не разрешила. Очень тревожные вести. Генерал Юденич прорвал фронт красных где-то под Ямбургом, на этот раз с гораздо более крупными силами. В штабе считают положение безнадежным. Белые подвигаются с необыкновенной быстротой. Сегодня утром они были уже в Волосове и Казькове, где жили Бехтеревы на даче. Буквально через два-три дня они будут у нас. В этом не было бы ничего страшного (Николя говорит, что Петербург будет несомненно рано или поздно сдан), если бы не намерение большевиков защищаться до последнего. В городе — бог знает что. На улицах будут рыть окопы, а главные позиции пройдут, наверное, тут, потому что здесь последние перед Петербургом горы. Он говорит: надо во что бы то ни стало сейчас же уезжать в город, за Неву, на Петроградскую. Белые нам, конечно, ничего не сделают, но красные поставят пушки здесь в саду и будут наблюдать с башен, я уверена. И тогда Юденичу, безусловно, придется итти на все. Я очень прошу вас отнестись к этому серьезно. Глазенапы уже уехали. Не знаю, услышали они что-нибудь или это случайно, но это — так. Нам тоже надо уезжать завтра же, иначе будет поздно…»

Профессор Гамалей поднял глаза на старика-служителя. Он пожевал губами. Белые усы его поднялись к самому носу. Потом, взяв ручку, он небрежно набросал на письме нечто вроде резолюции. «Половина вранья и паники. Обсерватории никто не тронет. Т а м в сто раз опаснее. Хотите — поезжайте. Я и Вовка здесь».

— Отдайте ей, — сказал он. — Пусть едет… Чушь!

Но вечером пришедший стелить постель на диванчике Дмитрий принес вторую записку. Валерия Карловна вышла из себя.

«Я знаю, что вы упрямы, — писала она, — но все имеет пределы. Я велела укладывать и свои и ваши вещи. Мы выедем завтра в 12».

Затылок старого профессора покраснел, как и его большие старческие уши, и морщинистая шея, и крупный нос.

— Скажите ей, — вдруг взвизгнул он, — что я никому не позволил собой распоряжаться. Вещи! Распаковать! Баба! Дура… — Он приумолк на минуту, потом резко повернулся на своем вращающемся рояльном табурете. — Да что же там делается, Маркович, а? Что слышно-то?

Дмитрий Лепечев слегка пожал плечами, встряхнул простыню.

— Да хорошего-то мало слыхать, Петр Поллонович, — неопределенно сказал он. — Видать, здорово наших на фронте… Мужиков сегодня погнали окопы за парком на горе рыть… И к Нижнему Кузьмину, и к Верхнему, и к Кокколеву, и к Венерязям… В Подгорном квартирьеры, приехавши, написали на дверях, кому какой дом… Видать — войска пригонят… — Он помолчал, подумал, положил подушку. — Дела некрасивые, Петр Поллонович! Фенюшку вон нашу… и вовсе отрезали белые, говорят… Что делать будешь? Война…

— Уйдешь отсюда, из Пулкова? Бежишь? — коротко спросил астроном.

Дмитрий Маркович вздохнул еще раз.

— Нет уж, Петр Поллонович… Куда же? Везде то же… Что ж я — к дочке на Путиловец побегу? К сыну в Кронштадт? Нет уж… Тут живу, тут и помру, коли придется. А потом опять возьмите: ну — придут эти… Разве они понимают, что тут к чему? Да они враз все перепортят… Никуда я не пойду. И Груня тоже.

Петр Гамалей барабанил пальцами по своему чайному и обеденному столику. Он кивал головой. Видимо, ему приятно было это слышать.

— Вот и я никуда не поеду! — крикнул он. — Никуда! К чертям! Никто тут ничего не посмеет тронуть. Белые, белые! Полагаю — сумеют отличить обсерваторию от крепости. И — кто им позволит ее трогать?..

На следующий день, тринадцатого, Валерия Карловна Трейфельд, взбешенная, выбыла из Пулкова в Петроград, на Песочную, к невестке. Старик Гамалей распорядился лошадьми, но так и не вышел из кабинета.

Вовочка в теплой зимней курточке, в зимних калошах, в очках вертелся около экипажей. Госпожа Трейфельд холодно простилась с ним. Ее пролетка и телега сползли с горы и, громыхая по крупному булыжнику, двинулись к Шоссейной.

Здесь перед высокой железнодорожной насыпью толпились рабочие с блестящими лопатами. Черная и бурая мокрая земля ложилась широким полулунным бруствером. Впереди забивали в землю высокие колья. Несколько мотков ржавой колючей проволоки лежали на траве в грязи. А на другой стороне насыпи, на кустистом лугу, подняв вверх серо-зеленые, покрытые брезентом хоботы, уже стояли, глядя в ту сторону, за Пулково, четыре тяжелых орудия на странных колесах с дощечками. Они показались Валерии Карловне огромными и ужасными. Ужаснее даже этих бледных, но оживленных людей, рабочих. Она вздрогнула: кого-то, боже мой, кого поразят снаряды этих стальных чудовищ?

Четырнадцатое число в Пулкове прошло совершенно спокойно. Пятнадцатого утром принесли дедушке даже какие-то заграничные журналы. К удивлению Дмитрия Марковича, Петр Аполлонович, однако, пренебрег ими и вдруг потребовал себе газету, «обыкновенную газету». И было отчего: вчера вечером, выйдя на прогулку за песочные ямы к югу от сада, Петр Гамалей чуть было не провалился в темноте в свежевырытый окоп. Фыркая и бормоча, он прошел вдоль него. Стало вдруг понятно, что дело-то заваривается не на шутку.

Однако в «Петроградской правде» за это число не содержалось еще никаких особо тревожных сведений. Да — Ямбург, Волосово… Но не Пулково же! «Мобилизация питерских рабочих на деникинский фронт»? Так это же на юг, а не сюда! «Прибывают коммунистические части из Смоленска, Брянска, Котласа…» Тем лучше! Словом, газеты успокоили Петра Гамалея. Он снова взялся за свою «Новую Орла».

Вова же целый день колесил по окрестностям. С утра он умчался за ручей, в Большое Пулково, привязался там к партии крестьян, вышедших рыть окоп, в который вчера чуть не ухнул дедушка. Потом он пристал к саперу, разбивавшему сооружение на местности; помогал ему тянуть ленту, забивать колышки, мерить, считать… Вернулся домой уже в сумерках.

Перед тем как войти в дом, он услышал странный гул, побежал к парковой лестнице и остановился над ней в изумлении: все шоссе до самого Питера, обычно такое пустое и безмолвное, было покрыто сплошной массой людей. Ближе к Пулкову медленно двигались три или четыре длинных серых прямоугольника — войска. Дальше были заметны грузовики, полные черными фигурами; потом опять масса рабочих отрядов… Слышался смешанный гул, и сквозь него, как сквозь шум прибоя, просачивалось чуть слышное пение множества мужских голосов.

Кругом быстро темнело. Передние шеренги красноармейцев подходили уже к старому гранитному фонтану, над каменным балдахином которого Вова увидел белый флаг с красным крестом. «Вихри враждебные веют над нами…» — донеслось до Вовочки; по спине у него пробежали легкие мурашки.

А вокруг уже совсем смеркалось. И вот в темноте — и вдоль шоссе, и ближе, на поле за деревней, и на самой дороге — стали зажигаться многочисленные огни, трепещущие языки костров. Загорелись фары грузовиков. И наконец мгновенными вспышками где-то здесь, на горе, за садом, зажглись два прожектора. Страна шла на помощь Красному Питеру.

В тот же миг Вовочка обернулся. Рядом с ним, маленький под своей широкополой шляпой, опершись на палку, стоял дед, Петр Аполлонович. Шмыгая носом, пофыркивая, дед стоял и смотрел вниз, туда, откуда все еще доносилось отдельными волнами пенье: одна часть начинала петь в тот момент, когда другая уже кончала фразу. Вовка схватил деда за руку.

— Дедушка… смотри! — прошептал он.

Астроном Гамалей не шевельнулся. Он смотрел и слушал: «В бой роковой мы вступили с врагами!..» — звенело внизу. Не в первый раз он слышал эти слова, этот напев. Их негромко пел когда-то сын Петя, вот там в саду, сидя на каменном «хаосе», думая, мастеря ножом смешные игрушки для Коли Трейфельда… И если бы он был жив, он… Конечно, конечно — он шел бы теперь там, внизу, вместе с этими.

Астроном Гамалей положил сухую костлявую руку на Вовочкину шапочку. Мальчик, сын его сына, стоит тут, смотрит… Он уже спросил его раз в письме: «А за кого ты, дедушка?» Он спросит через год еще и еще. А за кого он? За кого он в самом деле?

Вова шевельнулся. Петр Аполлонович насупил клочковатые брови.

— Да, да!.. Да, да, — не то сердито, не то смущенно пробормотал он. — Да, идут… Плохи, значит, дела… Ну-ну… ужинать пора. Сыро!.. Простудишься!

Дела действительно оборачивались тревожно. Накануне этого дня Ленин, разгадав замыслы рванувшегося в очередную атаку врата, телеграфировал исполкому Петросовета:

«Ясно, что наступление белых — маневр, чтобы отвлечь наш натиск на юге. Отбейте врага, ударьте на Ямбург и Гдов… Надо успеть их прогнать, чтобы вы могли опять оказывать свою помощь югу».

Не теряя ни минуты времени, он отдал распоряжение о посылке мощных подкреплений Питеру. И в те часы, когда Вова Гамалей с бьющимся сердцем созерцал с Пулковской горы величественный марш первых войсковых колонн, направлявшихся к дрогнувшему фронту, в эти часы во многих городах России уже началось тревожное движение. Пишущие машинки выбивали копии приказов; звонили полевые телефоны частей, селекторные — железнодорожных станций. Инженеры, разбуженные в полночь, срочно подсчитывали пропускную способность узлов и веток; распахивались ворота продовольственных Складов; командиры, молодые и старые, принимались, ворча на надоедного врага, упаковывать поношенные чемоданы; красноармейцы переговаривались друг с другом — «Вот тебе, Афоня, и отдохнули на вольных хлебах!» — собирали немудреные свои солдатские пожитки…

Курсантская бригада в Москве, бригада восемнадцатой дивизии в Котласе, части 21-й стрелковой в Туле, 479-й полк на Северном фронте, восьмой стрелковый в Лодейном Поле — все это зашевелилось, задвигалось, готовое сняться с места и итти по ленинскому приказу на выручку Питеру. Разводили в разных местах пары шесть бронепоездов. Пролетали на новые места звенья самолетов… Ясно: чтобы город на Неве мог опять оказывать свою крепкую рабочую помощь стране, она сама должна была пособить ему во внезапной беде.

Страна знала это. Знали, всем сердцем чувствовали эту неразрывную связь города со страной и ее мужественные сыны, рабочие революционного Петрограда. Астроном Гамалей этого еще не знал.

Ужинали они теперь отлично: вдвоем. Подавала няня Груша. Были картофельные котлеты с грибным соусом и ячменный кофе с козьим молоком. Вовка болтал, рассказывал о своих саперных занятиях. Дед жевал, странно смотря куда-то сквозь него. Иногда он забывал проглотить кусок и останавливался, как окаменевший.

Кофе был уже допит, когда Дмитрий Маркович заглянул в дверь.

— Петр Поллонович… какой-то военный командир…

Гамалей поднял брови.

— Командир? Ко мне? Гм? Проведите в кабинет.

Он отодвинул стакан и встал. Вовочка вслед за ним осторожно проник в кабинет.

Командир (он был комиссаром батальона) в гимнастерке сидел на стуле за письменным столом. Широкоплечий, крепко сложенный, он встал навстречу дедушке.

— Извиняюсь, товарищ профессор, потревожили вас. Но дело очень срочное. Мы с комполка говорим: как бы, захлопотавшись, не забыть… Потом времени не будет…

Дедушка смотрел на этого человека с легким недоумением.

— Пожалуйста, милостивый государь!.. Чем могу служить? Вы — кто?

«Милостивый государь» вгляделся в астронома.

— Комиссар первого батальона Башкирского полка Митрофан Григоров; вот как родители назвали. Полк сюда из-под Уфы прибыл по личному указанию товарища Ленина. И к вам я по большому делу.

Петр Аполлонович сел на свою табуретку.

— Я вас слушаю.

— Говорить тут много нечего, товарищ профессор. Пришли мы сейчас сюда с командиром и думаем: постой, ведь это же и будет самая знаменитая Пулковская обсерватория, храм науки, как говорится, где ученые сидят, пользу приносят. А мы будем здесь войну устраивать, врага бить. Понимаете, это дело не шуточное… Мало ли что? Пуля — дура, она не разбирает — ученый, не ученый. Думаем, надо пойти посмотреть, с людьми поговорить, как бы тут у нас чего-нибудь зря не получилось…

Петр Гамалей молча внимательно уставился на комиссара.

— Ну?

— Ну, вот… вот я — к вам. Надо подумать, товарищ профессор, как бы спасти ваше хозяйство. Где у вас микроскопы-то эти ваши?

Профессор закашлял, зачесал нос.

— Так, так… — проговорил он вдруг быстренько. — А что же, позвольте узнать, грозит обсерватории? Неужели среди вас найдутся такие варвары, такие олухи и невежды, которые поднимут руку на…

Комиссар с интересом всмотрелся в старика.

— Что до наших, так тут, конечно, об этом и разговору нет… — послышался его басок. — Сами знаете: рабочий человек чувствует, которая вещь чего стоит. Есть строгое предписание: не привлекать вражеского огня к вашему саду. Но вот оттуда какая-нибудь сволочь… Да они могут нарочно, на вред рабочему классу, по вашей лаборатории трахнуть.

— Гм!..

— Эх, товарищ профессор, не видали вы!.. Мы зоологический сад один в степи около Крыма, Асканию Новую, так берегли, так берегли, пальцем не тронули… А они пришли — всех этих аистов, или там страусов, всех розовых гусей офицерам пережарили… Полосатеньких, диких лошадок, так их в обоз запрягли… Осталось пустое место. Нет уж, я так скажу… Если у вас есть что хрупкое или ценное, надо куда поглубже убрать. В подвал ли или куда, но подальше. Мы поможем. Конечно, это — если у вас тут что особо ценное есть…

Тогда профессор Гамалей вдруг встал.

— Вы мне вот что скажите, дорогой гражданин, — заговорил он своим трескучим крикливым голосом, — вы никогда не бывали в обсерватории? Не видали, что это такое? Какие там… микроскопы? Так я вас очень прошу, пойдемте… Да нет, это же пустяки, недолго, пойдемте. Вам это полезно будет видеть…

В башне большого рефрактора, куда астроном Петр Гамалей привел вечером пятнадцатого числа комиссара Григорова, царил спокойный, меланхолический полумрак. Звучно тикало что-то вроде очень больших часов. Четырнадцатиметровая труба блестела тускло, но важно. Тяжелые колеса осей восхождения и склонения, там наверху, бесчисленные ключи, рукоятки, циферблаты, оптика окулярного конца, длинная и тонкая трубка искателя — все это внезапно замелькало перед комиссаром Григоровым — туляком-оружейником. Ничто подобное ему и во сне не снилось.

На цыпочках, озираясь, он шел по блестящему линолеуму и кафелям пола. С изумлением и восторгом, понятным только рабочему-металлисту, он смотрел на окулярную часть гигантской трубы. Он только качал головой и на ухо, наклонясь совсем близко к полям шляпы Гамалея, задавал ему неслышные вопросы. А старик-астроном, впервые приведший сюда в эти стены такого гостя, тульского рабочего-оружейника, с каждым шагом расходился все больше и больше. Повидимому, благоговейное выражение широкого, чуть тронутого оспой лица комиссара подстегивало его.

— Да-с, вот-с! — кричал он, увлекая комиссара за собой мимо ряда стульев, чинно расставленных вдоль первой галерейки… — Да, вот-с, четырнадцать метров, мой друг!.. Сотни тысяч золотых рублей… Что же прикажете с этим делать? В подвал? В какой?

Комиссар, не дыша, следовал за ним.

— Товарищ профессор, — шёпотом говорил он, прижимая руки к груди, — но ведь это же ценная вещь! Это никак нельзя так бросить… Эх ты!.. Ну, брат, и работка!.. Товарищ профессор, тут что хотите, а спасать надо!

Тогда Петр Гамалей повел комиссара Григорова по другим залам. Он показал ему меридианный круг, вертикальный круг, точные хронометры, библиотеку — все. Он ввел его к себе в комнаты совершенно подавленного величием, сложностью и ценностью всего того, что находилось в этих скромных зданиях. Он усадил его пить чай в своем кабинете, сидел против него — маленький, колючий, живой, и все допытывался: что командир того полка, в котором он комиссаром? Тоже рабочий? Гм… Как же им пришла в голову такая идея — спасать обсерваторию? Гм… Гм!

Руки этого человека были велики и совсем не изящны. Ногти не больно чисты… Валерия, конечно, не пустила бы его к себе за стол… Но вот Валерия удрала, а этот — пришел, руководимый, видимо, общей и высокой идеей о ценности науки, влекомый желанием спасти ее. Для кого? Для рабочих? Гм… гм, гм!..

Он позвал Дмитрия Лепечева. Втроем они подробно обсудили вопрос. Комиссар Григоров и Дмитрий Маркович в таких делах понимали лучше, чем он, Гамалей. Придется спешно отвинтить от большого рефрактора окуляр, уложить его в ящик, обложить паклей или соломой, спустить в подвал. Так же надлежало поступить и с другими хрупкими инструментами поменьше.

Дмитрий пошел собирать надежных людей из низшего персонала обсерватории — эти все остались на месте. Комиссар спустился в Подгорное Пулково и привел пятерых красноармейцев — молодых парней, широкоскулых, о монгольским разрезом глаз, плохо говорящих по-русски.

Над Пулковом стояла темная ночь. Дождя не было, но с деревьев, оседая на них, падал крупными каплями туман. По обсерваторскому двору взад и вперед бродили фигуры с фонарями «летучая мышь». Пять башкирских парней в шинелях, несколько старых служащих обсерватории, член-корреспондент Академии наук Гамалей и комиссар 1-го батальона стрелкового полка Митрофаи Григоров спасали сокровища русской науки от гибели.

К утру все было закончено.

Профессор Гамалей поднялся к себе в кабинет. Тут еще слегка пахло солдатскими сапогами, шинелями. Он подошел к столу, перелистал исписанную стопку листков своей работы о «Новой Aquilae». Странное удовлетворение росло у него в груди: он, Гамалей, спас объектив работы Альвана Кларка, знаменитый пулковский объектив, от возможной опасности!

Он постоял у стола, потом сел, подумал… Открыл правый нижний ящик, достал из него скромный шагреневый бювар с серебряной пластинкой — «Папе от Пети», раскрыл его. Там с тысяча девятьсот шестого года лежало одно письмо, последнее письмо сына, написанное за день до казни; коротенькое письмо. Он знал его наизусть.

«Папа! Если меня на днях казнят (а так оно, вероятно, и будет), знай, что я умру, ни в чем и ни на йоту не отступив от своих убеждений. Я уверен, что такой человек, как ты, рано или поздно ясно поймешь, на чьей стороне правда, и станешь на эту правую сторону. Прости меня, папа, за то большое горе, которое я тебе причинил. Если у меня родится ребенок — сделай из него человека. Всего больнее, пожалуй, так и не увидать сына…»

Так писал когда-то он, Петя, сын, его сын. А вот теперь, тринадцать лет спустя, в тот же бювар он положил второе письмо — от внука, от этого самого ребенка: «…И напиши им заказное письмо, что ты за большевиков, а то они мне не верят».

Профессор Гамалей вынул эти оба письма и внимательно, слово за словом, прочел оба. Потом он аккуратно, осторожно уложил их в бювар, спрятал в стол. Потом он лег, но долго не мог заснуть. Он был старым, самонадеянным сухарем. Столько лет, столько долгих лет! Чем он теперь искупит свою вину и перед сыном и перед внуком, у которого он отнял мать? Чем?

Белые пришли в Корпово так тихо и так внезапно, что Фенечка Федченко совсем не заметила этого. Их было мало; шли они сквозным маршем на Лугу и ни на минуту не задержались в деревне.

Феня в это время рубила с бабушкой Федосьей капусту в амбарушке во дворе и ничего не услышала. Только когда один из солдат, выехав за деревню, выпалил из винтовки, девочка выскочила на придворок.

На горе, выбежав из домов, стояло несколько женщин, глядевших на ведровскую дорогу. Кто-то верхом на серой лошади скакал к Баранову.

Вечером мужики собрались на камни возле перекрестка поговорить. Был прохладный осенний закат: завтра праздник, Покров пресвятой богородицы. Девки ладили с утра в Смерди на гулянку и теперь не знали, итти им или нет.

Мужики, человек десять, собравшись, говорили тише, чем всегда, вполголоса.

Всех интересовал только один вопрос: на сколько времени «эта власть» и когда вернутся большевики? В том, что они вернутся, не сомневался, кажется, никто.

Фенечка, сидя на бревне напротив с другими девчатами, дремала, слушая тихое бормотанье взрослых. Вдруг она шире открыла глаза: народу стало больше.

Какие-то трое неслышно подошли в темноте к сидящим. Мужики негромко здоровались:

— Здорово, темноворотские. Ходите на беседу… Что нового-доброго?..

Трое темноворотских принесли важные вести. Они вообще были народом особым. В Темных Воротах на старом заводе было куда больше партийных, коммунистов, чем в других деревнях. Недавно оттуда в Лугу на партийную мобилизацию пришло человек десять. Корповские тогда смеялись: «Темноворотский коммунистический полк!» Но дело сейчас было не только в этом.

Оказывается, Темные Ворота теперь опустели. Жители кинулись в леса. Кое-кто из них разбежался невесть куда, а другие добрались сюда, до корповских пещер. Сейчас эти трое и пришли оттуда, из пещер. Они хотели предупредить о своем положении, чтобы корповские случайно не навели на них белых. Они звали всех, кто покрепче, у кого есть хоть какое ружьишко, присоединиться к ним (а то вконец заедят, гады!) и партизанить.

Мужики заговорили еще тише. Потом заспорили. Потом кто-то заметил притулившихся на бревнах девчонок и мальчишек и шугнул их:

— А вам что надо, литва? Живо домой спать!

Потом они встали. Некоторые пошли по домам, другие толпой направились огородами к гумнам и сенным сараям. Слушать стало нечего и некого. Фенечка тоже поплелась спать — смущенная, взволнованная, недоумевающая…

На следующий день с утра до ночи шел дождь. Фенечка сидела дома. Прибегали то одна, то другая из подруг, рассказывали подслушанные мелочи.

В Смердях гулянка все-таки была, только скучная, без парней. Один белый солдат пристал было к девчонкам с гармонией, но они его забоялись, и он очень ругался. А в Куту за полтора километра — красные. И никакого фронта нет: кутовские барышни пришли на гулянку, даже не заметив, что «перешли из одной власти в другую». В Луге по стенкам уже висит закон: которая земля захвачена чужая, ту будут отбирать обратно. Который на ней хлеб посеян, тот пополам: половину мужику, половину барину. Худо! Мужики и головы повесили…

Перед самыми уже сумерками бабушка велела добежать до озерка прополоскать какие-то тряпки. Взяв шайку, Феня отправилась, скользя по размокшей глине.

Дождь перестал. Западный ветер ходко гнал невысокие тучи. Озеро, хоть и маленькое, выглядело свирепо — свинцовое, холодное, не то что летом.

Пральные[48] мостки были в крайнем углу, к самому кустарнику. Их заливало волной. Феня с удовольствием начала колотить тряпье тяжелым березовым пральником. Она недавно научилась этому искусству и орудовала с увлечением, до боли в спине, думая о чем-то своем.

И вдруг она испуганно обернулась, услышав за собой в кустах тихий, тревожный голос.

— Матуш! — еле слышно, с трепетом, с подчеркнутой лаской в голосе сказал кто-то в кустах. — Матуш, девоньк! Ты не бойся. Не беги ты от меня, ради Христа!.. Не кричи ты… Я свой, я свой. Подь сюда, матуш!

Феня выпрямилась. Сквозь редкие желтые листья куста смотрело на нее бородатое солдатское лицо. Человек слегка присел на согнутые ноги, видимо, не хотел, чтобы его увидели другие. На нем была голубоватая нерусская шинель. Голову прикрывало маленькое кепи пирожком, так не идущее к широкому лицу и рыжеватой бороде, что не будь Феня испугана, она расхохоталась бы. «Белый!»

Странный человек высунул сквозь кусты одну руку. Согнутым в крючок пальцем он манил девочку к себе.

— Матуш! Не бойся, матуш! Свой я, свой!..

Фенечка была не из робких. Не выпуская из рук пральника, она сделала десяток шагов и остановилась перед кустом.

— Ну?

Солдат разобрал рукой ветки перед лицом. Видимо, он хоть и уговаривал ее быть смелее, очень боялся сам, что его увидят; до смерти боялся.

— Корповская? — жадно глядя на девчонку, сказал он. — Тутошня? — Феня кивнула.

— А чья же ты, девчонка? Не Сениных ли?

— Нет, Лепечевых… Бабина Фенина… Питерянка.

Солдат ахнул. Глаза его вспыхнули.

— Жива ль она? Жива Федосья-то? И дом цел? Все цело? — вскрикнул он, приложив большую руку к груди.

— Ну, а как же? — удивленно приподняла Феня свои очень черные брови. — Почему же это она не?.. — Вдруг она вздрогнула. Внезапно смутное подозрение ослепило ее. Она уже открыла рот, но солдат торопливо, сбиваясь, задыхаясь, заговорил сам.

— Дочушка, милая… Бежи ты к ней… Бежи шибком! Пускай сразу сюда идет. Ничуть пусть не боится… Скажи: мужик твой из плену пришел… С белыми пришел… Дядя Степка, мол! Дезертир он; сбежал от белых. В пещере за Вельскими прячется… Бежи скорей, кровинушка моя, родненькая!..

Он задохнулся… Фенечка хотела сказать что-нибудь, но вдруг повернулась и стремглав, еле удерживая на ногах огромные бабины полусапожки, пустилась на гору в Корпово.

Она стала перед бабкой, «как лист перед травой», удерживая бешено бьющееся сердце, не в силах произнести ни звука.

— Ну?.. Чего ты? Феньк!?

— Бабушка! Ба-бинька… — вдруг распуская губы, взревела девочка, — на озере… На озере, в кусту сидит… Дядя Степа твой… Пришел из плена… Беги скорее к пралищу!

Федосья Лепечева не вскрикнула. Она тихо выпрямилась и на миг закрыла глаза, не веря, не смея поверить… «Редели», сетка, полная золотой овсяной соломы[49], соскользнув с плеча, упали на землю. Потом большими шагами, без единого слова, она пошла, как лунатик, назад за сарай к озеру. А от избы, виляя угодливо хвостом, явился Орешка.

Фенечка взвизгнула. Она села на корточки перед Орешкой, обняла его, прижала к себе, смеясь, тормошила, тискала.

— Орешка! Глупый! Орешка! Ничего ты не понимаешь…

Второй месяц кончался, а о Женьке никаких сведений не было. В другое время, конечно, такое горе сломило бы и Григория Николаевича. Но теперь ему, как говорится, «помогло» общее несчастье.

Уже четырнадцатого или пятнадцатого числа по Питеру, как в мае, электрической искрой, от райкома к райкому, от завода к заводу, пробежала тревожная весть: «Враг идет! Враг близко! Вставайте! Наступил решительный час!»

Так же, как весной, и в районных и в заводских партийных комитетах зашумели непрерывные потоки людей; на дверях комсомольских организаций появились наспех набросанные карандашом надписи: «Комсоячейка закрыта. Все выбыли на фронт». Военные заводы, мобилизовав последние крохи топлива, заработали на полный ход. Все было, как тогда, кроме одного. Весной все казалось новостью, неожиданностью, непривычной и непосильной задачей. Казалось, что решать ее могут и должны специалисты, военные люди, крупные руководители.

Теперь все выглядело уже по-иному. Григорий Федченко совершенно ясно понимал и представлял себе теперь, что было сделано в мае и что надлежало повторить сейчас. Григорий Федченко помнил свою беседу в синем вагоне на Балтийском, помнил пришпиленный к стенке, расчерченный красными линиями на районы и секторы обороны, план Питера. Рабочие Обуховского завода и села Рыбацкого помнили низкий стремительный силуэт миноносца, в тумане на невской воде против Саратовской колонии… Дважды приходил сюда этот корабль, чтобы при необходимости ударить врагу во фланг: в горячие послеоктябрьские дни 1917 года, когда его вызвал сюда Ильич, и теперь, этим грозным летом…

Они помнили и многое другое: как тогда летом, в июне сыны огромного города сами взяли в свои руки его судьбу, как пошли впервые на ночные обыски, как встали с заступами и кирками для постройки укреплений на улицах, как именем революции, именем партии открывали бронированные сейфы и тайники… Как во исполнение директив Цека вливались их отряды коммунистическим пополнением в слабеющие части фронта, Как, выполняя мудрый план партии, руководимые посланцем партии, они сами, своею собственной рукой, уже вырвали однажды победу из рук нацелившегося на Питер врага.

Многое изменилось с тех пор в положении страны. Теперь, к осени девятнадцатого года, стало совершенно ясно: очередной свой удар зарубежные хозяева русских белогвардейцев нацеливают, как отравленный кинжал, прямо в сердце республики, прямо на Москву. Он будет главным; все остальное — маневр, диверсия!

Когда-то Юденич представлял собою грозную опасность. Теперь, по сравнению с Деникиным, он выглядел так же, как злой щенок выглядит рядом с матерым волком.

Здесь — полтора уезда, там — десятки губерний и областей. Тут, на севере, счет на тысячи бойцов; там в события втянуты сотни тысяч людей на фронте, миллионы в резервах тыла. Здесь — жалкие торфяники Ингрии, населенные хмурыми и мирными крестьянами, а там, на раздольях степей, — громадная хлебородная Украина, виноградники тихого Дона (но среди них и острые пики его казачества!), золотистые, волнующиеся, подобно неоглядному морю, кубанские пшеничные поля…

Деникин лавиной катился вперед. Его разъезды приближались к арсеналу Советской России, к Туле. А за Тулой в мареве горизонта стекла генеральских биноклей уже нащупывали золотистые отблески над скатами лесистых холмов. Там, где-то за желтизной березняков, и сейчас горели сорок-сороков московских; там высились вокруг Ивана Великого краснокирпичные стены Кремля; там были вожделенные заводы, оставленные банки, тихие пруды подмосковных вотчин, миллионы и миллионы тех, кого не терпелось привести к Иисусу, скрутить в бараний рог, согнуть в три погибели, так стиснуть, чтоб небо показалось им с овчинку… Или мы уже разучились этому, господа офицеры?

В Питер то и дело приезжали люди с Южного фронта. Их рассказы были отрывочными, но по ним и по письмам, приходившим оттуда, становилось ясным, как горяча там борьба. Партия бросила туда своих лучших, опытнейших сынов. Сталин, Ворошилов, Буденный, Орджоникидзе — все они были там, с неиссякаемой энергией организуя и ведя жестокую, смертельную схватку с врагом.

Схватка эта развертывалась не только на фронте: приходилось бороться и у себя в тылу. Планы разгрома врага, разработанные командованием фронта, оказались совершенно непригодными, вредительскими… Пришлось на ходу решительно менять их.

Да, наступать на врага! Но не так, как собирались это сделать, не через осиное гнездо донского белого казачества, а через клокочущий гневом и ненавистью к белогвардейщине рабочий Донбасс. Удар, направленный сюда, должен был, не мог не обеспечить победы южнее Москвы, а победа эта будет лучшей помощью Северу, потому что священное дело обороны Родины — едино. Кто в Питере не понимал этого?

Центральный Комитет партии в Москве согласился с доводами Сталина. Новый план контрнаступления был утвержден, и судьбы великой борьбы тем самым определились…

Шестнадцатого числа Григорий Федченко вошел в состав чрезвычайной путиловской тройки по обороне. Как ее председатель он был делегирован в районный штаб обороны.

Утром на следующий день за ним прислали машину. Надо было объехать и осмотреть начатые работы по укреплению города.

Несмотря на ранний час, Петергофского шоссе было не узнать: народу — конца нет!

На углу Счастливой улицы стояли женщины и подростки, возвращавшиеся с окопных работ: пропускали рабочий отряд Коломенского вагонного завода, прибывший в Петроград и теперь шедший на Дачное и Лигово. На шоссе было грязно; люди, обутые кто во что, видимо, давно уже промочили ноги, продрогли. Они были бледны, истощены, обтрепаны. Но штыки винтовок грозно щетинились над ними. В их глазах, в их лицах и голосах чувствовалось что-то такое, что нельзя было передать словами, что горячей и обнадеживающей волной подступало к горлу.

Женщины и ребята замахали руками, закивали проходившим. Рабочие снимали старые кепки, махали в ответ.

— Ура! Ура! Ура!..

Сзади за отрядом, отстав от него на два или три десятка шагов, вприпрыжку бежал сухонький маленький старичок с берданкой за плечами. Он, видимо, отстал, зашнуровывая ботинок, и теперь с трудом догонял своих.

— Куда ты, дедушка? — закричали ему. — Устарел воевать! Иди к нам окопы рыть.

Старик оглянулся. Комическим жестом левой руки он на ходу поддернул брюки, наддал еще и пренебрежительно, точно с быстро идущего поезда, помахал остающимся ладошкой.

— Пишите! Целую!..

Раздался взрыв смеха. Улыбнулся и Федченко: «Ну и люди!»

В это время к машине подбежало несколько комсомольцев.

— Товарищ Федченко! — кричали они. — Батюшкин просил вам передать: выбрали наблюдательный. На нашей путиловекой церкви… Там удобно…

Вдоль Счастливой улицы по огородам тянулась сплошная линия окопов. В двух или трех местах саперы отделывали пулеметные гнезда.

Дальше, на Красносельской, работы начались с утра и тоже шли полным ходом.

Поодаль группа странно одетых людей неумело, но дружно наколачивала проволочную паутину на готовую деревянную основу. Шофер, обернувшись, подмигнул Федченке.

— Нетрудовые! — насмешливо сказал он. — Стараются. Кто не работает, тот не кушает! Интересуюсь узнать, чего именно они теперь думают?

Казалось, буквально весь Питер высыпал на улицы, роется в мокрой земле, таскает мешки с песком, сваливает в огромные баррикады дрова, доски, ломовые дроги.

По Путиловекой ветке, ведущей к верфи, бойко бегал паровоз с платформой, на которой стояли две пушки. Другой, еще более странный «бронепоезд», встретился Федченко уже в чужом секторе, на Международном. Здесь маленький заводской паровичок катил по трамвайным рельсам трамвайную же грузовую платформу с зенитной облегченной трехдюймовкой на ней. «От «Скорохода» в подарок Юденичу!» — было написано на красных полотнищах вдоль платформы.

Паровичок задорно свистел; красноармейцы выглядывали из-за бортов, встречные части провожали забавную боевую колесницу добродушным смехом.

Остановив машину у трамвайного парка, водитель, молодой серьезный паренек-солдат, повидимому, недавно раненный, со спокойным вниманием и почтительной готовностью повернулся к Григорию Николаевичу: «Куда дальше поедем, товарищ командир?»

Старый токарь пытливо взглянул на шофера. Нет, тот не улыбнулся, не шутил. Он и на самом деле видел в своем пассажире, в этом широком, слегка сутулом рабочем человеке с украинскими висячими усами, начальство, занятое важным, нелегким, но необходимым и, безусловно, посильным для него делом.

То чувство, которое за последние дни все чаще обуревало Федченку, нахлынуло на него вновь — чувство нового своего достоинства, чувство большой, небывалой уверенности в своих силах. Что ж? Видимо, и на самом деле в ремесле воина и командира нет ничего таинственного, что было бы доступно только интеллигентикам из дворян; нет ничего такого, чего, при желании, не могла бы понять, чему не могла бы научиться рабочая голова. Ежели есть она у тебя на плечах, так видать — вовсе незачем становиться на коленки, просить специалистов, чтобы они тебя спасли. Можно самому найти решение. Самому? Как сказать!

Каждый раз, как Федченко начинал ощущать себя военачальником, командиром (пусть маленьким!), им овладевали и гордость — не за себя самого, за весь класс! — и острое беспокойство. Командир! Великое дело — командир! Он должен знать все у себя, знать, что делается на участках соседей. Командиру необходима постоянная связь с тем, кто стоит выше его, кто руководит большим делом обороны. А им, рабочим и коммунистом Федченкой, руководила партия. Подумав, он велел шоферу везти его за Обводный, в кино «Олимпия», в штаб обороны Московского района.

На всем протяжении пути они видели всюду то же самое: напряженную, несуетливую, но спешную работу. По самому каналу, например, проходила очень заметная, обозначенная вновь устроенными капонирами, окопами, окнами, заложенными мешками с песком, вторая линия обороны. Шофер, отняв руку от баранки руля, указал на угловой дом.

— Правильно придумано, товарищ начальник! — одобрил он, — сыпанут кинжальным огнем и туда и сюда, ежели что… По проспекту, и по каналу…

В штабе обороны, как во все дни, царило чрезвычайное оживление. Людей было много; все лица казались знакомыми, но за последнее время Григорий Николаевич что-то потерял счет этим бесчисленным новым знакомым, даже не всегда сразу узнавал их.

Он поторопился пройти к своему давнему приятелю, тоже путиловцу, но столяру, Петру Анкудиновичу Бережнову. Теперь Петр Бережнов был комиссаром в этом районном штабе обороны, и с ним, наверняка, было полезно поговорить.

Бородач Бережнов сидел в маленькой комнатке позади экрана бывшего кино, и Федченко сразу увидел, что попал к нему в довольно горячую минуту. Телефон на комиссарском письменном столе звонил непрерывно. Половина темноватой комнатки до высоты груди была завалена плотными тючками каких-то листовок, перевязанных тонким шпагатом. От них резко пахло свежей типографской краской, керосинцем. Бледненькая барышня за отдельным столиком слева то торопливо выписывала накладные, то тянулась к телефонной трубке, а сам Петр, крупная добродушная голова которого с окладистой рыжей бородой как-то не сочеталась с защитным френчем и штанами-галифе, с высокими военными сапогами и наганом в кобуре у пояса, сам он выдерживал у двери натиск целой очереди и пожилых людей и каких-то смешливых девушек, столпившихся в коридоре.

— Товарищ военком! Газоному-то надо бы в первую очередь! Как же так? — взволнованно кричали оттуда.

— Петр Анкудинович, поимей в виду: у нас в три часа митинг назначен. За срыв — ты ответишь.

— Дядя Петя… Текстильщикам — по знакомству, а? Подкинь побольше: мы же малосознательные… Нам в каждую комнату отдельную листовочку надо… Опять — в общежитие…

— Здорово, Петро! — приветствовал Бережнова Григорий Николаевич. — Хо-хо! Что у тебя творится-то!?. Или решил книжный магазин открыть?.

Петр Бережное через очки взглянул на токаря и радостно и озабоченно.

— Эге, Гриша, друг! Заходи, голубчик, только… Товарищи! Ребятки! Да будьте ж вы маленько покультурней! Имейте сознание: не хватайтесь за литературу хоть зубами-то. Всем, говорю, достаточно будет: шесть тысяч экземпляров на один наш подрайон отбил! С кровью, можно сказать, у секретаря вырвал! А вы… Марусенька, сестричка, отойди, родная, за дверку! Все равно двойной порции не дам… Что — по карточкам!? Это хлеб — по карточкам; а тут вещь дороже хлеба… Это — знаешь что, Грицко? Это — самая последняя почта. Воззвание! За подписью Владимира Ильича! Да — на, эвона: «Ве Ульянов», в скобках — Ленин! Сегодня передали по телеграфу, сразу к печатникам, и — готово. А теперь, видишь, что с народом делается! Товарищи, товарищи, ну да нельзя же так, кто сильней… Нужно!? Я понимаю, что нужно: и вам, и каждому… Бери, бери одну листовочку, Федченко. Проходи в тот куток, прочитай, покуда я тут… Я — сейчас; эти шесть тысяч — капля в море… За хлебной четверкой так люди не рвутся, как за правильным, большевистским словом…

Федченко прошел, куда ему показали, как драгоценность, неся в руках маленький листок сероватой бумаги. Печать на листке была не слишком ясной: местами свежая краска смазалась при упаковке. И тем не менее от этого бумажного клочка на старого путиловца пахнуло словно сдержанным жаром:

«Товарищи! Наступил решительный момент. Царские генералы еще раз получили припасы и военное снабжение от капиталистов Англии, Франции, Америки…»

Григорий Федченко лучше, чем кто-нибудь другой, знал, что намеревается принести Красному Питеру царский генерал Юденич и другие, идущие рядом с ним: у токаря Федченко и сейчас еще плохо слушалась нога, ныла грудная клетка, сдавленная в снарядной воронке. Он и сам чувствовал, как грозна и темна новая, надвинувшаяся на Петроград туча. И все же теперь, вчитываясь в скупые, точно по горячему металлу вырезанные строки ленинского воззвания, он почувствовал, как мурашки зашевелились у него по спине: «Так вот оно как, оказывается?.. «Наступил решительный момент!»

«Взяты Красное Село, Гатчина, Вырица, — сурово и прямо говорило воззвание. — Перерезаны две железные дороги к Питеру. Враг стремится перерезать третью, Николаевскую, и четвертую, Вологодскую, чтобы взять Питер голодом.

Товарищи! Вы все знаете и видите, какая громадная угроза повисла над Петроградом. В несколько дней решается судьба Петрограда, а это значит наполовину судьба Советской власти в России».

Григорий Федченко поднял голову и прислушался, вдумываясь в значение этих строк. За стенкой — тоже кто-то читал воззвание:

«Мне незачем говорить петроградским рабочим и красноармейцам об их долге…»

Из коридорчика, ведущего к комнате Бережнова, доносились следующие за этими слова:

«Товарищи! Решается судьба Петрограда! Враг старается взять нас врасплох. У него слабые, даже ничтожные силы…»

В чуланчике было очень темно: под потолком горела только запыленная древняя, угольная лампочка. И ее светящаяся рыжеватым накалом спиральная нить то и дело подрагивала — в чулан и то доходили откуда-то далекие, но все же явственные толчки: это — сам царский генерал Юденич стучался своей артиллерией в ворота города.

«Товарищи! Решается судьба Петрограда!»

Кто написал эти тревожные и мужественные слова? Ленин.

К кому обратился он в трудный час? Не к одним только руководителям и командирам. К рабочим всей страны. К солдатам всей армии. И к тебе, рабочий Федченко, в том числе! Ну, что же, Владимир Ильич? За нами дело не станет: мы тебя слышим!

Дверь, пискнув, открылась. Видимо, люди, получавшие листовки, разошлись. Только три молоденькие текстильщицы, тесно присев на подоконнике, голова к голове, слушали чтение четвертой подруги… «Ой, Фрося, да погоди ты! Тебе ж хорошо, ты — грамотная, а мы… Дай хоть послушать главное…»

Петр Бережнов вошел в чулан в видимом изнеможении, но довольный. Он утирал лысину красным фуляровым платком. Воротник его френча был расстегнут.

— Прочел? — спросил он, садясь на табуретку под самой лампочкой. — Вот то-то и оно, друг хороший! Дела, как видишь, не веселят. Подумать надо — Вологодскую дорогу хотят перехватить: дотянулись! Трудное положение. Но между прочим — ничего: выстоим!

Федченко вышел от Бережнова успокоенный. Он убедился: оборона города — в крепких руках; она — под твердым ленинским руководством.

Из «Олимпии» он позвонил Кириллу Зубкову на «Дюфур». Кирилл был в большой спешке, на отлете. Его назначили комиссаром Обуховского рабочего отряда. Вечером отряд трогался в Колпино, на слияние с ижорцами. Перекинувшись несколькими словами, они попрощались. «Ну, Кирюша, добрый путь тебе!» — «Счастливо, Николаич!»

Идя к выходу, Федченко задержался у карты на стене.

— Ах, чёрт, куда рванулись! — слышалось тут.

— Ишь, стервецы!

— Смотри, хотят Николаевку перерезать…

Белый фронт накатился на самый Питер. Черный шнурок тянулся вдоль знакомой Федченке прибрежной Балтийской дороги до Лигова, огибая с севера Красное, шел неподалеку от Пулкова, спускался несколько южнее, к Варшавской линии, потом снова дугой поднимался на север, точно стремясь наползти на Детское Село…

Да, понятно, почему Кирилла перебрасывали в Колпино!

Юденич, точно рукой, тянулся к Питеру. Пятнадцать верст, и сожмет! Пора ударить по этой жадной генеральской руке…

Сев снова в свою машину, Григорий Николаевич поехал по разным делам: в Адмиралтейство, в штаб округа, в морские склады Новой Голландии (с кем только не оказался он связанным теперь!). На всем протяжении пути он видел ту же кипучую, не шумную, а сосредоточенную и упорную работу. Даже в центре города, у всех мостов через Фонтанку и Мойку, в Александровском сквере, к которому радиусами сходятся три магистрали города — Невский, Гороховая и Вознесенский[50], подле старых равелинов Петропавловской крепости — за одну-две ночи выросли теперь простые, но надежные оборонительные сооружения. Не всегда можно было понять, что послужило для них материалом: не то броневые щиты, позаимствованные с верфей, не то целые стальные корабельные башни, не то огромные котлы и чаны. Гранитные набережные Невы по северному берегу, припорошенные легким первым снежком, оделись в добавочную одежду из наполненных песком мешков. Устаревшие броневики, уже не способные передвигаться в поле, были выведены из гаражей и расставлены на важнейших перекрестках: у Пяти Углов возле Летнего Сада, еще там и сям.

Могло показаться, что этими работами никто не руководит, что они осуществляются как-то сами собою, без общего плана. Но, конечно, это было не так. Только руководство это, очень твердое и умелое, исходило не из председательского кабинета Зиновьева, не из «царских» вагонов Троцкого… Недаром на всех перекрестках, возле всех учрежденческих дверей, на всех угловых колонках для афиш и плакатов Федченко с глубоким удовлетворением видел светлый бумажный прямоугольничек, всюду один, окруженный небольшими группами задержавшихся возле него прохожих. Это питерцы во всех концах города, сдвигая брови, двигая сердитыми усами, гневно шевеля желваками скул, читали воззвание Ленина.

Уже совсем вечером Григорий Николаевич вернулся к себе на Путиловец. И здесь в завкоме царило оживление. И здесь все читали, изучали, обсуждали те же ленинские слова. Листки воззвания лежали всюду, недавно привезенные и сюда на мотоцикле. Представители от цехов осаждали помещение, где производилась раздача листовок. Несколько знакомых мальчуганов, озабоченные, серьезные, держа в руках короткие кисти, на полу между ступней ног поставив ведерки с каким-то, невесть из чего сваренным клейстером, сидели наготове с таким видом, точно кто-то собирался оспаривать у них эту почетную работу, а они были намерены, жертвуя жизнью, отстаивать свои права на нее.

Федченко, проходя, ласково коснулся одной из этих круглых, стриженых голов. Тотчас же он как-то ссутулился… Женюрка, если бы он был… если бы он не пропал без вести… он тоже торчал бы тут со своим велосипедом… Так же хмурился бы, так же гордо получал бы у вахтера клейстер и кисть… Эх!

Сев за свой стол, Федченко опер седоусую голову на руку и задумался. Да, да… «…Помощь Питеру близка, мы двинули ее. Мы гораздо сильнее врага. Бейтесь до последней капли крови, товарищи…»

Старый токарь вгляделся в темное окно. Там за ним неверные красные отблески полыхали оо заводскому двору: собирался при свете факелов митинг. «Погоди, Ильич, дай срок: выдержим! Оправимся. Рабочий все вынесет, на все пойдет за свое дело…»

Только что, когда он, Федченко, сходил с машины, еще одна беда легла на его плечи. Еще третьего дня, пятнадцатого числа, белые захватили Лугу. Дочка, Фенечка, теперь тоже была отрезана от него.

Семнадцатого к полудню тот эшелон Отдельной Рязанской бригады, в котором следовала на Петроградский фронт комиссар Антонина Мельникова, направленный сюда по распоряжению Ленина, прибыл на запасные пути Николаевской дороги. В пути, между Любанью и Тосно, была тревога: где-то около Лисина показались белые разъезды. По вагонам передали приказание — быть готовыми ко всякой случайности. Но все сошло благополучно.

Лечение Мельниковой в рязанском лазарете закончилось. Она была уверена, что ее снова направят добивать Колчака в родной полк, на Омск. Но комиссара Мельникову в Рязани спешно прикомандировали к Отдельной: там, в Питере, разберут, где она нужнее. Вся страна теперь помогала городу на Неве.

По дороге, читая знакомые названия станций — Окуловка, Малая Вишера, Чудово, Любань, — Тоня Мельникова не могла удержаться от воспоминаний. Тринадцать лет!

Там, в Питере — она это знала — у нее не было и быть не могло сейчас ни одной родной души. Она росла там, но была сиротой, «приюткой».

Единственная ее тетка по отцу жила в те далекие времена в Красном Селе, на Печаткинской бумажной фабрике. Но это было тогда!

И все же ей казалось, что она возвращается на родину. Она любила Петроград, любила с детства. Сколько паз там в Сибири, ни каторге, в ссылке, перед ней выбывали знакомые, до боли милые клочки: тополевый бульварчик в начале Самсониевского проспекта на Выборгской стороне, крупный, влажный, медленный петербургский снег, паровая конка, пыхтящая по дороге в Лесной.

Сколько раз по ночам, вспоминая закоулки рабочего двора на своем заводе, и мостик через Черную речку, и перетянутые бечевкой пакетики листовок, она читала про себя звонкие, гулкие строки «Медного всадника».

Тринадцать лет она не видела ни одной белой ночи! Тринадцать лет не видела и веселых водяных вороночек, вечно бегущих и вечно остающихся на месте, возле быков Троицкого моста. Она потеряла надежду увидеть все это.

И вот — она едет!

Оставив небольшой свой багаж на попечение дневальных, Тоня Мельникова решила сама, одна дойти до места, где было назначено им расположиться. Как было сообщено, этим местом будут пустующие корпуса завода «Треугольник» на Обводном канале, дом № 160.

Она сунула подмышку буханку еще теплого солдатского хлеба, — предупреждали, что в Питере хлеба мало, — стянула ремешки портупеи и, оживленная, возбужденная, пошла сквозь вокзальные залы.

Первое, что ей бросилось в глаза, было наклеенное на дверную створку воззвание, которое читало несколько изможденных людей, давно не бритых, сумрачных и чем-то, видимо, озабоченных. Она тоже остановилась взглянуть и вздрогнула, увидев подпись: «Ленин».

Радостное выражение сошло с ее лица, когда она прочла листовку: родной город встречал ее невеселыми новостями. Конечно, она и до этого знала, что Петрограду грозит опасность, но размеры этой опасности оставались ей неизвестными. Теперь, с той прямотой и смелостью, которая всегда свойственна большевикам, вождь Революции говорил ей, что именно грозит Питеру… «Ой, боже мой… И — Вырица! Значит мы просто чудом проскочили…»

Антонина Мельникова, постояв секунду в раздумье, толкнула тяжелую створку: задерживаться было явно не время. Очевидно, здесь сейчас дорога каждая минута, каждый короткий час…

Сразу за дверью навстречу ей вдруг двинулся высокий человек в хорошей шубе с отличным воротником шалью, в маленькой бобровой шапочке, в пенсне. Он преградил ей дорогу. Руки его задрожали.

— Товарищ, товарищ, одну минуточку!.. Товарищ! У меня к вам огромная просьба… Не отломите ли вы мне… вот такой кусочек хлеба…

Тоня Мельникова вспыхнула: в составе их эшелона шли два вагона с мукой. Никаких недостатков они не знали там, в Рязани.

— Пожалуйста!..

Она отломила фунта два и протянула их тому человеку. Его глаза вдруг загорелись. Он схватил горбушку, разломил ее пополам и с нескрываемой жадностью вцепился в теплый мякиш.

— Шпашибо!.. М-м-м. Только вы жавернули бы… рашхватают ведь… — невнятно сказал его жующий рот.

Тоня не поняла. Ей стало вдруг не то стыдно, не то жалко. Отвернувшись, она хотела итти, но сзади за ней уже стояла худая, как смерть, большеглазая женщина с ребенком на руках. Она молча, как загипнотизированная, глядела на буханку. Ребенок как будто спал, но Мельниковой показалось, что и он из-под опущенных на щеке ресниц жадно глядит на ее хлеб.

Горло ее сжалось. С бьющимся сердцем она отломила еще один кусок. Щеки женщины залил бледный румянец. Не сказав ни слова, она прижала хлеб к груди. Поодаль, внимательно смотря на эту сценку, стоял милиционер. Он кашлянул, достал газету из кармана.

— Товарищ командир, — скромно улыбнулся он, обращаясь к Тоне, — примите бумажку. Заверните хлебушек… Так — самой ничего не останется.

Растерянная Мельникова поступила по его совету. Милиционер, улыбаясь, смотрел в землю.

— Товарищ… — нерешительно выговорила тогда она. — Может быть, вы… Хотите тоже?..

Он потупился еще больше.

— Покорно благодарим, товарищ начальник… Не смог спросить… Это теперь не каждый день увидишь…

Не помня себя, Тоня Мельникова кинулась из вокзала…

…Огромные корпуса «Треугольника» оказались на самом деле пустыми. В гулких, гигантских цехах лишь кое-где стояли мертвые, неподвижные машины, валялись обрезки клеенки, разбитые ящики. Только терпкий, едкий запах резины, каучука напоминал еще о прошлом. Сырья не было. Рабочие ушли — те на фронт, эти на другую работу в городе. Завод впал в забытье.

Теперь в его помещениях деловито и хлопотливо располагалась Отдельная. На заводском дворе выстроившись рядами, дымились походные кухни. По стенкам связисты вбивали крючки, тянули телефонный кабель. Возле открытой пожарной колонки мыли под струей воды обозных лошадей.

Политруки рот хлопотали над пачками листовок: только что в полк прибыло ленинское воззвание. Полк с марша становился в ряды защитников Петрограда. Он должен был знать, на что ему предстоит итти.

Тоня Мельникова нашла своих. Ее уже ждал пакет из штаба. Комиссара Мельникову вызывали туда. И полчаса спустя, за наспех принесенным откуда-то грубым письменным столом, над разостланной по нему картой комиссар узнала свою дальнейшую судьбу. Боевые политические руководители были нужны Петроградскому фронту дозарезу. Завтра ей надлежало явиться в 1-й Башкирский полк, находящийся на позиции в четырех километрах южнее станции Лигово, на крайнем правом фланге пулковского боевого участка, у деревни Ново-Койерово.

Тоня внимательно вглядывалась в карту. Да! Сколько раз в детстве она видела из окна дачного вагончика вдали это самое Койерово, когда ездила к тетке в Красное! Сколько раз с девчонками бегала собирать полевые цветы и вот сюда — к Скачкам, и сюда, к военному гвардейскому лагерю, к стрельбищу, к деревне Ластихе, к Никулину, на Каграссарскую гору. Но теперь это была уже не просто пологая, веселая пригородная гора над болотом, поросшая лютиками, ромашками, васильками. Теперь это была «занятая противником высота, доминирующая над расположением наших частей». Теперь каждый метр ее гребня грозил смертью…

Комиссар Мельникова не пожелала задерживаться до завтрашнего дня в тылу.

В семь часов она села в маленький трамвай с роликом на бугеле, ходивший в Стрельну. В 7 часов 30 мнут вышла в Лигове, а около девяти, уже в темноте, случайные попутчики довезли ее на фурманке до Койерова. Она шла по койеровской грязи, а впереди, там, где когда-то пестрели за горой голубенькие, зелененькие, палевые дачки Красного, все время хлопала нечастая винтовочная стрельба. Пятно света побежало у горизонта по неясным перегибам местности, по овражкам, кустикам, холмам. Антонина Мельникова внимательно вгляделась: это и была та самая Каграесарская высота, атаковать которую, видимо, должен был ее новый полк, если через несколько дней красные части действительно перейдут в наступление… Прожектор метнулся, осветил землю прямо перед ней. У перекрестка стоял невысокий столбик. Бумажный квадрат белел на нем. Указатель пути?

Антонина сделала шаг вперед. «Товарищи! — прочитала она. — Решается судьба Петрограда!»

Да, это и был указатель пути, пути к победе. Ленинское воззвание прилетело и сюда, к самой передовой. И Мельникова почувствовала, что на душе у нее стало как-то спокойнее.

Семнадцатого к вечеру тот чернобородый человек, который приносил в мае зажаренных грачей маленькой измученной женщине на Каменноостровском, а потом читал французскую книжку под копной сена в Александровском парке — этот человек быстро и легко взбежал по гулкой лестнице дома 27 по Торговой.

На лестнице было темно. В квартире — тоже. Он не удивился.

— Ну как? Тут? — коротко спросил он. — Да и не нужно света. Так лучше. Проведите меня к нему…

Его взяли за руки и провели. В полном мраке ему навстречу поднялась смутная фигура.

— Это вы, Маленький? Почему Владимир Эльмарович сам не смог? Хотя — все равно. Я неимоверно тороплюсь. Знаете, как теперь ходят поезда? Неизвестно, когда я попаду в Царское… А ведь они… то есть мы… уже в Ижорах Это меньше двадцати верст по прямой. Я могу опоздать…

— Ну, ну! — тихонько засмеялся его незримый собеседник. — Не так скоро! Мы ждем их в Царское к вечеру девятнадцатого, не раньше. Как-никак — мы бросили им навстречу все, что могли…

— Напрасно, — сердито сказал чернобородый.

— Ну слушайте… Нельзя же… Эльмарович меня тревожит. Вы знаете? Он внезапно получил назначение в другую армию… Не пойму… Словом, ему пришлось уехать. Нет, нет, он, конечно, тотчас же вернулся, уже нелегально… Но, сами понимаете: это осложнило дело… Да впрочем, что значит «осложнило»? И так все куда сложнее, чем кажется со стороны… За этот месяц они успели, точно чудом, сделать очень многое. Как, как! Очень просто, как… Седьмую армию — не узнать. Каждый день прибывают сотни коммунистов из всех концов страны… Из Вятки, из Смоленска, из Москвы, из Череповца, кто их знает, откуда еще… И какие коммунисты! Посмотрит такой, мороз идет по коже! Наших командиров снимают, заменяют новыми. Политическая работа развернута на полный ход и — не по директивам Военного совета фронта, а по указаниям Москвы, Цека, Ленина. В таких условиях мы не можем ручаться ни за что: если пройдет еще неделя… Вы не должны терять буквально ни минуты…

— Ч-чёрт! Когда все это кончится? Когда это кончится наконец? Но слушайте… да нет: успеем! Я вчера не выдержал… вышел за город, за Софию, к Баболову. Бегут… Бегут, голубчики! Обозы, сумятица, раненые… Ах, приятно смотреть! А там, к Красному, к Виттолову, на фоне неба — шрапнельки… беленькие… наши… Ах ты, господи!

Впрочем, я не о том, не о том. У меня к вам только два дела, я тороплюсь. Знаете ли вы, когда надо выступать здешним? Новая директива: только когда мы будем у Московских ворот. Понятно? Тогда пусть сразу же с тыла, на все эти проклятые окопы, на все пулеметные гнезда… Все — в порошок. Это вы точно запомните, Маленький. И — передайте завтра же…

Теперь — второе. Откуда предполагается ваш… простите — их, их, их главный контрудар? В центре? Только в центре? Наверное? Это было бы прекрасно. Ради бога сделайте все, что можно, чтобы не было изменений в плане. Если только в центре, только от Пулкова… О, это будет блестяще! Дайте нам возможность пересечь Николаевскую… Большего мы не просим… Так слушайте, я так и передам: «контрманевр будет в центре». Фланговых охватов не будет. А?

Голос второго прозвучал очень глухо из темноты.

— Борис Павлович… Я могу повторить одно: мы сделаем все, что можно… Но… Надо торопиться… Вы, кстати, читали сегодня эту… ну, прокламацию Ленина… Ну, так прочтите, когда пойдете на улицу. Да везде они наклеены. А это — не шутка!

Эти дни — шестнадцатое, семнадцатое и особенно восемнадцатое — окончательно выбили из колеи Вову Гамалея.

С утра он исчезал из дому и возвращался лишь вечером — весь в грязи, но совершенно упоенный: он знал все и видел все.

Он видел поток беженцев, медленно ползший с юга через Пулково: едет телега, за ней тащится, мотая головой, привязанная за рога корова, а на телеге на вещах сидят, дуя на замервшие кулачки, ребята.

Он видел отряды, стянутые со всех концов России, проходящие Пулково. Он наблюдал, как час за часом и день за днем Пулково становилось ближним тылом надвинувшегося фронта.

При нем артиллеристы, прибывшие с Урала, установили на плоской равнине за Подгорным Пулковом, правее и левее Колобовки, десять батарей: 40 орудий, из которых каждое было достойно того, чтобы на него целый день, не отрывая глаз, смотрел тринадцатилетний мальчишка!

При нем из Петрограда, грохоча, приползли и остановились на дворе у Волковых четыре танка. Странные сооружения эти были построены в Петрограде, на Путиловском заводе, там, где работали Женин папа и дядя Миша. Правда, они скорее напоминали трехосные грузовики, чем те слоноподобные чудища, которые Вова видел на меловых страницах «Иллюстрасьон» и «Грэфик». Однако на заднюю пару их осей были нацеплены настоящие гусеницы. Они скребли гусеницами шоссе. Они бесстрашно переползали неширокие канавы Вовка пялил глаза на них: танки! Первые не только в его жизни, но и в жизни Красной Армии…

Поминутно проезжали, застревали в грязи, чинились и портились мотоциклетки, автомобили, грузовики, броневые машины. Усталые, заляпанные грязью шоферы, плтпая по земле на животах, на чем свет стоит кляли какие-то ремонтные мастерские, какую-то комиссию по конфискациям… «Безобразие! Головотяпство!»

Послушать их, выходило и впрямь так, что эти мастерские и эта комиссия в решительный момент оставили всю армию без транспорта… Все машины свезены на склад, разобраны для просмотра, приведены в негодность. Машин нет!

Но Вовка не успевал вслушаться. Он кидался из стороны в сторону.

Всюду дымили полевые кухни, стояли санитарные фуры с красным крестом. Можно было держать руками грязное колесо, пока на нем затягивают гайки. Можно было тронуть незаметно надульник пулемета. Тронуть и знать, что это не бутафория, не музей; что, может быть, через час этот пулемет загремит выстрелами, этот броневик пойдет в дыму, в огне на белых.

На восемнадцатое число передовая линия проходила уже по Волхонскому шоссе, тянулась по деревням Венерязи, Туйпола, Новая Сузи, потом заворачивала куда-то на юг. Фронт был в двух километрах от Пулкова. Случайные пули могли залетать даже в парк. Недаром за обсерваторскими постройками ходили часовые. Они сердито кричали на каждого, кто высовывал туда нос.

Вечером, на следующий после спасения инструментов день, в свое обычное время, старик Гамалей оделся, взял палку и вышел в парк. Интересно, кто это может запретить ему бродить по обсерваторскому парку? Там, где он бродит вот уже тридцать семь лет, с 1882 года?

Он прошел мимо башни большого рефрактора и хотел направиться к маленькой башне корпуса военных топографов на поле за садом.

Он шел, с удивлением и отвращением вслушиваясь. С юга, от Волхонки, доносилась непрерывная стрельба, иногда тяжело ухали далекие пушки. Вглядываясь, можно было даже заметить во мгле какие-то легкие искорки, вспышки…

Он сунулся было прямо в ворота, но здесь его окликнул часовой башкир.

— Стой! Айда назад, бачка!

Профессор Гамалей отлично слышал оклик, но сделал вид, что он относится не к нему. Сдвинув брови, он легко перескочил через канаву возле большой липы. Тогда часовой тоже ветревоженно перепрыгнул ров.

— Ну? Куды прешь, куды прешь, старый дурак? Могилу хочешь? Убьют сейчас…

Петр Гамалей остановился как вкопанный.

— Как?!

Каких только званий он не слыхал, этот старик, за сорок лет ученой работы… Кандидатом был, доктором был, членом-корреспондентом был, но старым дураком его титуловали впервые. Он так изумился, что не сразу нашел, что ответить. А потом отвечать и не пришлось…

Что-то цокнуло вправо от него по дереву. Что-то крякнуло слева в воротах. Одна из тонких деревянных решеток вдруг переломилась пополам, повисла, беспомощно болтая в воздухе золотистым расщепом.

— Айда назад, бачка! — уже более дружелюбно сказал вслед ему красноармеец… — Дома иди, сиди… Под пули шалтай-болтай нечего!.. Тут — мы ходим!

Идя назад, профессор все встряхивал головой, все пожимал плечами. Скажи на милость! Вот штука-то, да…

Он шел мимо старой бани, хотел уже свернуть к большой башне и вдруг еще раз замер на месте..

Странный шум поразил его. Сверху, с неба, сюда, в его сторону, как бы ввернулась острая на конце, огромная, неистово вращающаяся дрель. Сначала странный высокий свист, потом задыхающееся мяукание, потом: «иу-у-у-о-о-о-у-у-у-у… крррах!» Прямо перед ним, на фоне стены рефракторной башни, метрах в двухстах от него — резкая желтая вспышка. Оглушительный удар. Клуб дыма… Какой-то визг свист… Еще один удар — левее, в парке… Еще три — за ним… на дворе. Еще…

И — все. Тишина.

Профессор Гамалей был слишком старым, слишком желчным, слишком сильным человеком, чтобы сделать что-либо вполне естественное, — например, лечь. Или побежать.

Он стоял, неподвижно глядя перед собой. Нижняя челюсть его отвисла. Рот открылся. «По обсерватории? Из пушек!?»

Медленно, шаг за шагом, он двинулся к башне. Не веря себе, он осмотрел и ощупал полный кирпичной пыли шрам, потом повернулся и, грозя тростью, выставил вперед бороденку, размахивая полами плаща, яростно, задыхаясь, закричал что-то туда, на юг.

Дмитрий Лепечев и другие тоже подошли к месту происшествия. Они постояли, поговорили, покачали головами. Головка снаряда глубоко ушла в стену, даже не шаталась под рукой. Она была еще теплой.

Но стрельба сразу прекратилась.

Когда первое впечатление сгладилось, служитель вспомнил, зачем и как он пришел сюда.

— Петр Поллонович! Идите в дом… Николай Эдуардович пришли. Вас хочут видеть.

В другое время старик обязательно помедлил бы, поломался бы перед юношей. Но тут в нем прорвался вдруг такой источник негодования, возмущения, ярости против «тех», что он хотел тотчас же излить его представителю «этих», своему воспитаннику, красному командиру. Он заторопился. Вот почему, проходя мимо Вовочкиной детской и увидев сквозь полуоткрытую дверь, что внук лежит на кровати ничком, носом в подушку, вроде как спит, он почти не обратил на это внимания. На минуту показалось ему странным: мальчишка никогда не прикладывался так днем. Не заболел ли? Однако он был слишком взволнован тем, что пережил. «А, загонялся… носится целый день… надо прекратить! Опасно!»

Не останавливаясь, он прошел к себе в кабинет.

На самом же деле Вова не заболел и не устал. С ним случилось совсем другое.

В этот день Вовке повезло. Целый день он таскался по Пулкову, привязавшись к какому-то старику-артиллеристу (вероятно, посыльному штаба), расспрашивал, выслушивал, удивлялся, запоминал.

Перед самым наступлением сумерек, часов около четырех, старый и малый расстались у штабрига. Вове хотелось есть — презренное чувство! Подчиняясь ему, Вовочка пошел было к лестнице, ведущей в парк, но вдруг увидел вдалеке, влево, тот самый устроенный в склоне горы фонтан, у которого когда-то давно Женя Федченко впервые рассказал ему про отца. Тут он сообразил, что пить ему хочется сильнее, чем есть.

Он двинулся прямо к фонтану. Портик фонтана был, как всегда, пуст. Набирая в пригоршни воду, Вова ясно вспомнил Женьку, его круглую стриженую голову, веснушчатое переносье, широкие плечи, его милую походку вразвалку. Где-то теперь ты, Женя, друг?

Задумавшись, глядя перед собой, Вова Гамалей присел на краешек холодной гранитной скамьи. Да, вот, Женька!.. Вдруг он резко вздрогнул и широко открыл глаза. Что это?

На каменном полу дорического портика лежал тонкий слой намытого водою ила.

Сюда никто не заходил. Поэтому поперек илистой подушечки шли здесь только две цепочки следов: маленькие Вовины и вторые…

Вова задохнулся. Он взял себя одной рукой за горло. Тот, кто входил перед ним сюда и совсем недавно вышел отсюда, носил небольшие солдатские сапоги с подковками на каблуках. На одном из этих каблуков железная пластинка отогнулась, вдавилась, образовала кривую ижицу. Это опять был тот самый след!

По Вовкиной спине пробежали острые мурашки.

Вездесущий и неуловимый человек, непонятный человек пещер, подозрительный человек лахтинского взморья сейчас, в очень тяжелые для Красной Армии дни, находится где-то здесь, в ее ближайшем тылу. Он прячется тут же, около. Кто он? Что он делает? Что он хочет сделать? Как быть?

На минуту ему показалось, что умнее всего будет опрометью бежать в штабриг и рассказать все это там… Или разыскать того комиссара в Башкирском полку, который приходил недавно к дедушке… Или…

Но сейчас же его охватила нерешительность.

Хорошо, если все это действительно так. Хорошо, если по следу можно кого-нибудь найти. А если это совсем не шпион, а самый обыкновенный красноармеец? А может быть, это другой след, только похожий?..

То, что там, на лахтинском взморье, такой сапог, с таким каблуком принадлежал человеку подозрительному, может быть, даже страшному, это было для Вовы бесспорно. Ведь он же слышал тогда их разговор и — какой разговор! Но с тех пор могло произойти многое. Тот человек мог сменить свои сапоги… А если…

Минуту спустя Вова решил сначала попытаться узнать — куда пошел след. А вдруг он увидит этого человека? Ему казалось (он был совсем наивно уверен в этом), что если тот окажется контрреволюционером, шпионом, белым — это сразу же бросится ему, Вове в глаза Он думал, как, впрочем, думают многие, что враг негодяй, злодей должен выглядеть совсем не так, как прочие люди. Он узнает сразу же, правильно ли его подозрение, и тогда… К тому же начинало смеркаться. Пока успеешь добежать до штаба, поднять там тревогу, вернуться сюда…

Размокшая почва прочно хранила каждый оставленный на ней отпечаток. Знакомый след, не прерываясь, тянулся вдоль придорожной канавы.

Вот он кончился… Тут человек перескочил через ров. Ага! Он остановился, мелко разорвал какую-то бумажку, бросил ее на канавное дно. Белые клочки, превратились в кашицу и сейчас плавали в луже…

Вова насупился: нет, это был не простой человек, у него были не простые дела тут, в тылу Пулковского участка! Но странно: очевидно, он направился в обсерваторский парк? Он не пошел в ворота, а перелез через забор вот здесь, в ста шагах от фонтана, и двинулся наверх в тору.

Земля между деревьями раскисла. Пахло гнилой травой, листом. Следы стали неясными: человек скользил, но все же шел прямо вверх здесь, а не по дорожке. Вова, тоже скользя, хватаясь за хрупко-сухие крапивные стебли, следовал за ним по пятам. Он карабкался вверх и думал. С каждой минутой в нем крепла уверенность, что это не простой красноармеец. Это — преступник! Зачем он лез здесь? Почему он не шел дорогой? Почему?

Наверху след опять обозначился совершенно ясно. Он повел Вову наискось через сад, чуть южнее длинного прудика, пошел по главной дорожке, подобрался к главному обсерваторскому корпусу и вдруг исчез возле него на чисто вымытых осенью известковых плитах тротуара…

Вероятно, минуту спустя Вова или растерялся бы или сообразил бы, что надо обогнуть главное здание. Каменная панель кончается тут же: человек мог снова сойти с нее на землю. Но в этот миг Нюра, дочка истопника, вынырнула из-за угла.

— А к вам какой-то военный приехал, — сообщила она. — В шинели. С наганом.

— Военный? К нам? Значит — дядя Коля!?

Это показалось как бы помощью свыше. Вова бросился домой.

В квартире было пусто: как раз в эти часы старик Гамалей проследовал на свою неудачную прогулку.

Вова пробежал по всем комнатам, поднялся по лесенке на половину Трейфельдов… Тут тоже царствовала тишина. Только издали из кухни доносился какой-то плеск.

Мальчик прошел то коридору. В кухне горел свет. Возле раковины спиной к нему стоял в туфлях, в рубашке с помочами самый нужный для него сейчас человек — дядя Коля Трейфельд, красный командир. Он усердно мыл что-то под струей воды.

— Дядя Коля! — возбужденно крикнул мальчик. — А я…

Дядя Коля вздрогнул и повернулся к нему головой. Легкая оторопь мелькнула у него в глазах.

— А, последний из могикан! — как всегда, приветливо и насмешливо сказал он. — Ну, ну! Умножилось ли стадо твоих бизонов? На-ка, подержи мой мокассин… — И он протянул Вовке сырой, чисто отмытый сапог. Протянул, взяв его за подъем, обратив вперед подошвой. На подошве этой был, конечно, каблук… И Вовкины ноги подкосились: блестящая, отполированная песком, вымытая водой стальная ижица согнутой подковки блестела посередине этого каблука.

Вова Гамалей, захваченный врасплох своим неожиданным открытием, прежде всего оконфузился до крайности. Чего позорней: выслеживать шпиона, белогвардейца, спрятавшегося в тылу, и напороться вместо него на собственного дядю или почти дядю, красного командира?! Вова уже весь залился краской. В его глазах уже появилось виноватое выражение. Он уже протянул руку, чтобы дотронуться до локтя Николая Трейфельда и сказать…

Он и сказал бы ему, если бы грохот недалекого взрыва не ошеломил их обоих. С полки упала жестяная чайница. Стекла зазвенели. Николай Трейфельд глухо выругался, второй сапог выпал у него из рук на пол.

— Идиоты! Что делают! С ума сошли?

Круто повернувшись на месте, он бросил Вове короткое: «Постой!», и кинулся в комнату Валерии Карловны: окна оттуда выходили к большой рефракторной башне.

Вова остался с роковым сапогом в руках. Бог знает, что творилось у него в голове… «А если?.. Но почему он пришел из-под горы, через забор? Зачем он разорвал какое-то письмо, прежде чем итти сюда? И, главное, для чего, чего ради он, белоручка, который ни разу не вычистил, бывало, сам запылившегося кителя, френча, с чего это он начал мыть сапоги? Не свои обычные щегольские, лакированные сапожки, а какие-то другие, гораздо более грубые, солдатские?..»

Все эти мысли пролетели молнией, мгновенно. После них в голове, осталась страшная, болезненная пустота и родящееся из нее уже не подозрение, даже не знание, а неоспоримая уверенность: шпион. Дядя Коля — шпион! Он не красный. Он — белый. И — что же теперь?

Дядя Коля не возвращался. Открыв форточку, он кричал что-то на двор.

Тогда Вова, тихо поставив сапог на сундук, на цыпочках вышел из кухни. Он бросился бегом в свою детскую, упал на кровать лицом в подушку и затрясся от страха, отчаяния, непонимания. И все же, когда сначала няня Груша, потом дед заглянули в комнату, чтобы узнать, что с ним случилось, он нашел в себе достаточно хитрости и силы ничего не открыть им. Впрочем, няня Груша сама подсказала ему, как объяснить его состояние:

— Дивное ли дело? Такая страсть. Как ударит… и у самой-то руки дрожмя дрожат.

Он подхватил эту версию, и ему охотно поверили. Ну, да: он испугался взрыва. Испугался же его даже сам дедушка…

Старик Гамалей налетел на Николая Трейфельда с такой яростью, что тот вместо естественного выговора чудаку за неуместное упрямство еле успевал защищаться.

— Дядя Петя! — взмолился он наконец. — Да что вы В конце концов? Ведь это же не мы обстреляли вашу башню… Ведь это же — белые. Что же мы можем им за это сделать? Как их заставить? Подраться с ними? Второй год деремся!

Петр Аполлонович весь дрожал от негодования и гнева. Но возражение было резонным. Скособочившись, он воззрился на молодого человека из-под вихрастых бровей.

— Белые, белые, — сердито буркнул он в конце концов. — Чёрт тут разберет, где у вас красные, где белые. Всюду мерзавцев хватает…

— То есть? — удивленно поднял брови Николай.

Старик не удостоил его ответом.

Мало-помалу, однако, он утихомирился. Он потребовал, чтобы ему тотчас же, тут же было подробно, по карте показано, что именно происходит.

Молодой человек покорно вытащил из полевой сумки серенькую квадратную двухверстку южных окрестностей Питера. Разостлав ее по столу, он взял в руки карандаш. Старый астроном пустился по диагонали бегать через комнату. Проходя мимо стола, он рывком наклонялся к карте, бросая короткий вопрос…

На двухверстке Николая Трейфельда была проведена слегка извивающаяся синяя линия. Она начиналась к северо-западу от Красного Села, возле деревни со странным названием «Разбегай», в верховьях речки Стрелки, впадающей в море около Стрельны. Она огибала с севера Красное Село, пройдя мимо деревушки Копорское, лежащей уже на гряде Пулковских возвышенностей, шла по стометровой, круто обрывающейся на север Каграссарской высоте, пролегала параллельно Волхонекому шоссе и затем спускалась к югу, наискось за Варшавскую дорогу, куда-то к Царской Славянке, что южнее Павловска. Эта линия и была — фронт.

Прислонить левый фланг к заливу, правый к Неве и тогда ринуться всеми силами на прорыв в центре, таковы были, по мнению Трейфельда, ближайшие намерения Юденича. Астроном остановился у стола.

— В центре — то есть здесь, у Пулкова?

— Так точно. Повидимому, именно здесь у него сосредоточены главные силы, Гм… Он, я думаю, должен больше всего бояться за фланги. Там он слабее всего. Но, если я не ошибаюсь, ваши (он сделал гримасу) стратеги… тоже хотят бить здесь, в середине… Успеют ли?.. Я все-таки за то, чтобы отсюда уехать.

Петр Аполлонович снова зашагал по комнате.

— Ну и уезжайте… не возражаю…

Трейфельд пожал плечами.

— Я-то уеду, как только прикажут. Но вы, поймите: вы уже получили предупреждение. А это, дядя, первая ласточка… Белые батареи вот тут… — он легонько провел карандашом чуть-чуть южнее Волхонки, по Виттоловским высотам. — Через сутки они будут и здесь (карандаш ткнул в Детское Село). Наши — вы их можете видеть с Бельведера. Здесь на поле десять легких батарей, сорок орудий. Возле Шоссейной — дивизион шестидюймовых гаубиц. Поймите, дядя Петя, если здесь заварится каша… Сорок пять орудий, как-никак…

Дядя Петя небрежно махнул рукой.

— Эти не будут сюда! — сказал он, не останавливаясь. — Только те идиоты. Оттуда. Белые. Наши не тронут. Понимают. Убедился. Ну, а вообще — что у вас там думают?

Николай Трейфельд внимательно посмотрел на дядю. Дядя тоже наблюдал за ним. Николай Трейфельд немного нервничал сегодня.

«Мамашины настояния! — подумал старик. — Лопнуть, а вытащить! Ишь злится… был бы хвост — вилял бы, как кот. А чего злиться? Никуда не поеду!..»

— Думают очень печально… — Николай Эдуардович, подняв глаза к небу, снова пожал плечами… — Питер мы сдадим. Чудес не бывает. Обученную армию рабочими не заменишь. Блиндажики по городу? Лишние сутки резни! Все равно — перехватят дороги и заморят голодом. Люндеквист советовал плюнуть, отводить армию сюда (он ткнул пальцем в сухарницу, стоявшую правее двухверстки). Его не послушались. Будет совершенно никчемная резня.

— В Питере? — спросил Гамалей.

— Ну да, на улицах… Хуже уличной бойни ничего нет. K тому же не уверен… Очень возможно, что в решительный миг там произойдет восстание.

— Гм! А мне, по-вашему, — туда ехать? Любоваться на это? Чувствительно вам признателен…

Николай Трейфельд махнул рукой.

— Как хотите, дядя. В конце концов, пожалуй, вы и правы. Тут, там… одно… удовольствие…

Он положил руку на лоб, задумался…

— Устал? — спросил, неожиданно взяв его за локоть, профессор. — Вижу. Волнуешься! Поди ложись, засни. Там видно будет… В глаза бросается — устал…

Трейфельд смутно посмотрел на него. Легкая судорога прошла по его лицу.

— Да, устал, дядя Петя, — сказал он со вздохом. — И это, и вообще… Правда, пойду засну. Покойной ночи…

Петр Аполлонович лежал, ворочался. Потом понял, что не заснуть, принял веронал. Но и веронал не помог.

Маленький, костлявый, сухой, Петр Гамалей лежал под тоненьким своим байковым одеялом. Широко открытыми глазами, полными негодования, недоумения, презрения, он глядел в темноту перед собой.

И эти-то люди, которые так себе, неизвестно для чего, то ли по небрежности, то ли из бессильной ненависти, могут решиться на разрушение огромной, неисчислимой ценности, эти люди хотят спасать страну? Они говорят, что их противники — варвары? Они считают себя солью земли? Они?

Перед ним вдруг, точно освещенное новым светом, встало то, что он знал давно.

Вот — академический ученый паек. Он ворчал, фыркал, получая желтый сахар и клейкий мармелад, а «варвары» и того не получали. Они отнимают у себя последнее, чтобы дать ему. И ему подобным…

Гм! «Варвары»?.. А он — ворчит? Да, свинство!

Он вспомнил (и его внезапно обожгло стыдом, горьким, желчным стыдом старости) свое резкое, заносчивое письмо Ленину… Эх! сделал тогда вид, будто в той стране, где он жил до этого, до революции, над наукой не тяготели никакие запреты… Цензуры не было…

Он, черствый ученый сухарь, неведомо по какому праву обозлившийся на весь мир, вместо того, чтобы возненавидеть и проклясть убийц своего сына, он написал плохо, глупо, зло, в тоне высокомерного брюзжания. Кому написал? Тому, кто этот живой огромный мир любит больше собственной жизни! Тому, в кого за эту огромную мужественную любовь стреляли: Ленину! Ученая моська из пулковской подворотни затявкала на «варваров».

А «варвары»?

«Варвары» разрешили старику-ученому переписку, которая ему нужна. Они дорожат наукой… Они запрещают пользоваться пулковскими башнями для военного наблюдения. Они не ввели ни одного взвода в обсерваторский парк…

Профессор Гамалей вдруг зашевелился, заерзал на своем клеенчатом диване.

— А я? А мы? — строго, придирчиво, как бывало других, спросил он сам себя. — А мы? — Его брови зашевелились, на скулах забегали желваки. — А мы сидим здесь и глухо, глупо ненавидим. Кого? За что? Почему? Неведомо! К нам приходят, чёрт знает кто, всякие кандауровы, темные дельцы, говорят безобразие, предлагают свинство… Да, я выгнал его тогда, но разве этого достаточно?

Он резко сел, облокотившись на подушки. Его охватила внезапная злоба на самого себя, а вместе с тем и на того человека, который столько лет гнул его, старого труженика, — демократа-разночинца, чёрт возьми! — на свою сторону — на Валерию Трейфельд. Шаг за шагом, день за днем она точила его, шлифовала, гладила. Ей не было никакого дела до его «новых» звезд. Она презирала все новые звезды, кроме орденских. Ее интересовал генерал, действительный статский советник Гамалей. И в конце концов она и его отрейфельдила. Да-с, да-с!

А ее дети? Чистенькие дворянчики, немецкие поросятки! Они жили на его счет — это же так естественно, чтобы дворянин жил на счет ученой и трудолюбивой «чуйки», мещанина! Но они посмеивались над ним, пренебрегали им втайне. Они пожимали своими немецкими плечами: «О, онкель Петер, он у нас вообще…» А он? Мирился! Вот и теперь он знал: один из этих молодых людей, очевидно, удрал за границу. Знал и молчал, конечно. Он видел, с каким отвращением, с какой неприязненной дрожью второй, младший, остался здесь…

«Я уверен, что мы сдадим Петербург». — Как он это сказал?! Да уж… Сомнений никаких! На твою заступу рассчитывать Петербургу нечего… «Николя». А он опять смолчал. Он только фыркнул, старый фыркун!

Подняв глаза, старик увидел во мраке белесое пятно. Портрет сына. Такой же, как у Вовы в комнате, но увеличенный.

Сына его они сначала пренебрежительно любили: еще бы, он делал им игрушки, он репетировал их занятия. А потом они так же пренебрежительно, свысока, отвернулись от него: эсдек, социал-демократ, марксист! И вот они, эти барчуки, втянули его, отца, в круг своих презрительных барских мыслей. Кроме их влияния, у него не было никаких оснований сделать то, что он сделал.

Почему он поссорился с сыном? За что возненавидел тихую, простую девушку, которую тот полюбил? Кто дал ему право гадко, злобно, пользуясь ее несчастьем, навек украсть у нее ребенка? Он оплакивал своего сына, а она — нет? Где она теперь? Что с нею? Жива ли эта женщина, виновная только в том, что полюбила того, кого и он любил всей душою?

Портрет Пети белел во мраке. Седой человек, сидя на застланном чистыми простынями диване, подняв под одеялом худые старческие коленки, напряженно всматривался в него. «Со временем, папа, ты сам поймешь, на чьей стороне была правда…» Ну, что же? Кажется, он начал теперь понимать… Только — не поздно ли?

Внезапно он насторожился, прислушался. Странно: по коридору шел, вернее бежал, кто-то маленький, легкий и босой. Шлепали мелкие, неуверенные шажки… Петр Аполлонович прислушался в недоумении. Что такое? Кто? Вовка? Зачем? Да, он…

По двери скользнули детские руки, дверная ручка пискнула, дверь приоткрылась. Маленькая худенькая фигурка в длинной ночной рубашке метнулась через комнату к дивану.

— Дедушка! — весь дрожа, захлебываясь сдержанными рыданиями, задыхаясь, Вова Гамалей кинулся на шею к деду. — Проснись, дедушка!.. Я умру!.. Я не могу так!.. Мне так страшно!..

Кто знает, как ответил бы на призыв внука Петр Гамалей сутки назад. Сутки назад он был еще не тот. Он не передумал тогда своих сегодняшних мыслей. Он еще не говорил с Николаем… И — самое главное — он еще не видел белого снаряда в каменном цоколе обсерваторской башни.

Но теперь… Теперь Петр Аполлонович с первых же Вовкиных слов встал, надел халат. Он еще раз заставил мальчика подробно, шаг за шагом повторить весь его рассказ. Потом он вернулся к самому началу. Так вон оно как!? Ну, что же!.. Прав внук! Все это было страшно, слишком страшно слушать. Но вместе с тем — вздыхай не вздыхай — это было (и он знал это) правдоподобно. Неизвестно, так оно или не так, но… Вполне, вполне вероятно!

Старый человек долго вполголоса разговаривал с мальчуганом, засветив маленькую лампочку, ночничок. Он укутал внука одеялом. Он гладил его по голове. В зыбком синем полумраке чудно поблескивали две пары очков — деда и внука. Они — эти очкастые Гамалеи — разговаривали долго, очень долго. Наконец мальчик перестал всхлипывать. Дед уложил его на свою подушку, заботливо подоткнул края…

— Ну, спать, спать! Не волнуйся… Успокойся… Молодец, что сказал… Все устроится. Я знаю, что делать…

— Дедушка, а дядя Коля? Дедушка?..

Старик помолчал.

— Ну что ж, дядя Коля? — сказал он со вздохом. — Что же делать, Вовочка? Помнишь, мы с тобой читали по-французски про Матео Фальконе?[51] И давай, брат, лучше думать, что мы ошиблись, а там… Спи!..

Мальчик повернулся на бок. Дед встал, постоял, подумал, устало закрыл глаза. Потом он взял было уже бумагу и хотел начать писать. Но Вова, совершенно разбитый, засыпая, окликнул его снова:

— Дедушка!

Старик повернул голову, посмотрел на диван через очки…

— Ну?..

— Дедушка, — уже слабо соображая что-либо, пробормотал мальчишка. — Знаешь что, дедушка? Ты только смотри больше никогда не пиши с «ятем». Так только они пишут. Это не по-нашему…

«…Посему, сообщив вам обо всем изложенном выше, я прошу вас распорядиться производством немедленного расследования этого дела, поскольку всякая задержка в этом смысле может, по-моему, пагубно отозваться на успешных действиях нашей армии…»

Закончив писать, Петр Аполлонович пробежал еще раз свое заявление глазами, потом снова взял ручку и хотел было, как всегда, резко, твердо и остро подписаться: «Профессоръ Петръ ГамалЂй». Но внезапно рука его остановилась.

Странная виноватая полуулыбка тронула его губы под густыми белыми усами. Секунду он поколебался и затем подписался совсем новым почерком, неуверенно, по-детски: «Профессор Петр Гамалей».

Подпись выглядела странно, незнакомо. Он почти со страхом вгляделся в нее: три грубые орфографические ошибки! Потом торопливо, чтобы ничего уже ее передумывать, сунул бумажку в конверт и заклеил.

Полчаса спустя он сошел с верхней половины совсем одетый, молчаливый, прямой. Он как будто вырос немного. Только что он запер снаружи на ключ единственную дверь, ведущую в темную комнату трейфельдовской квартиры, той, где спал теперь Николай. Молча, строго, не ворча и не фыркая, он надел пальто, шляпу, разыскал трость, взял в кухне фонарь, с которым здесь всегда ходили осенью по улице, никого не будя, вышел из дому и направился через сад к парковой лестнице.

Было холодно, мокро. В голых липах визжал и свистел сильный западный ветер. Только шоссе грохотало, шумело, жило так же, как и двое суток назад. Глубоко в черной пропасти под лестницей мерцали таинственные желтые огни, двигались неясные силуэты.

Боком, опираясь на трость, профессор Гамалей спустился вниз. Он брел со своим фонарем, как медленный огромный светляк. Ноги стали чугунными, тяжелыми, все тело ныло, но он все-таки шел и дошел до находившегося внизу в двухэтажном голубом домике штаба.

Здесь не спали. Дежурный выслушал неожиданного гостя сначала с удивлением, потом с интересом, потом с волнением. Он немедленно позвонил по телефону, и Петр Гамалей впервые услышал здесь по-новому страшные для многих слова: «Особый отдел». А час спустя четыре человека, открыв без всякого шума дверь трейфельдовской желтой спаленки, взяли в ней сонного молодого человека, Трейфельда Николая Эдуардовича, в кругах контрреволюционной организации Седьмой армии известного под кличкой «Маленький». Он не сопротивлялся.

Всю ночь после этого пулковский астроном Гамалей не сомкнул глаз. Он метался по пустым, молчаливым комнатам обеих квартир, своей и трейфельдовской. Обессилев, он падал в глубокое любимое вольтеровское кресло около письменного стола и замирал в нем надолго, погруженный в подавленное молчание. Потом он начинал судорожно, торопливо разбирать в ящиках этого стола, в книжном шкапу, в большом резном ларчике, где хранились особо важные документы, связки каких-то давно не троганных бумаг. Прочитывая пожелтевшие странички, он, видимо, отделял нужное от бесполезного для него в данный миг; то, что способно было, может быть, поддержать его в трудную минуту, от досадного, тяжелого, бесконечно тревожного…

Ему казалось, что с ним произошло нечто невиданное и неслыханное в мире. Ему представлялось, что он, человек, проживший долгую, планомерно построенную, настоящую жизнь — достойную жизнь! — вдруг, мановением какого-то насмешливого и злого волшебника, был выброшен из нее в фантастический мир нелепых и страшных приключений, преступных интриг, детектива, в тот выдуманный мир, в самое существование которого он всегда, фыркая, отказывался верить. Но это была не выдумка, не бред. Это была действительность.

Внезапно ему ударяла в голову мысль: «Нет, этого не может быть! Ведь все-таки он, Кока, мальчишка, почти пасынок, он — почти родной ему человек!.. Бред, ошибка, выдумки детского воображения… А если так, — какую же страшную глупость сделал он, старик! Что он скажет потом и самому Коке, и ей, когда все разъяснится? О!»

Но тотчас вслед за тем являлись совершенно иные соображения. Неверно, неправда: он не смеет прятать голову под крыло. Он никогда не боялся истины в своей науке. Он должен смело смотреть ей в глаза и в жизни. Это все — могло быть. Больше того: все это должно было сложиться именно так. Все это не бред, а правда! Но тогда… Тогда какая же ответственность за случившееся ложится на тебя самого, старый ученый мухомор, засевший под своим кустом и желавший отгородиться его тепленькой тенью от великой грозы?

Так или иначе, но как ни менялись за ночь его собственные взгляды на происшедшее, ему казалось все время, что сделанное ими обоими, дедом и внуком, непомерно, не по человеческим силам велико: оно должно было иметь последствия просто непредставимые…

На деле же он очень ошибался, этот плохо знающий жизнь старый и честный человек. Потому что все, что случилось с ним и с его любимцем, все то, на что, после мучительных колебаний, они вместе решились, все это было и осталось чем-то очень малым, ничтожной каплей в могучем потоке событий. Огромное для них растворилось каплей в общем море.

Да, как ни тверды были руки, которые иссекли в июне месяце мерзкую язву предательства в Петрограде, какие-то клеточки ее остались в теле города. В питательной среде лишений, трудностей, военных опасностей они быстро выросли и снова превратились в злокачественную саркому. Но за эти же несколько месяцев еще быстрее росло и выросло в толще советского народа здоровое сопротивление болезни, понимание опасности, оценка ее, то, что называется бдительностью.

Поэтому к тому сумрачному вечеру, когда Вова Гамалей прибежал босиком в кабинет деда, Чрезвычайная Комиссия имела в своих руках уже все важнейшие нити, ведущие к огромному и запутанному клубку заговора. Она не сама находила и поднимала все концы этих нитей; точнее говоря, Чека действовала не в одиночестве; ей непрерывно оказывали поддержку, постоянно помогали тысячи, десятки и сотни тысяч добровольцев, все советские, подлинно советские люди. Они все время настороженно оглядывались вокруг себя. Они не забывали страстных призывов Кремля к борьбе с гангреной шпионажа. Они непрерывно смотрели и зачастую видели врага.

Благодаря этому постоянному вниманию всякая случайность, малейшая погрешность, допущенная любым из белых агентов, становилась роковой для них. Никто из них не мог ожидать, что на него по небрежности не обратят внимания, что мягкотелые люди скроют его от правосудия, что кто-то жалостливый посочувствует ему. Нет, нет!..

Шпионка случайно теряет на Невском пакет с важными и тайными бумагами. Но не случайно прохожие сейчас же задерживают ее и пакет доставляют в Чека.

Притаившиеся белогвардейцы переносят спрятанное оружие в более безопасное место. Случайно их встречает на лестнице сосед-рабочий. Но не случайно их ноша кажется ему подозрительной; не случайно он идет за ними; не случайно адрес их явочной квартиры становится известным Чека. Конечно, это не случайность, ибо бдительность в те дни явилась прямым результатом той острой ненависти, которую вся толща советского народа испытывала к своим врагам, той великой любви и веры в силы и мудрость партии, какие жили в сердцах миллионов людей.

До Гамалея и после него десятки различных людей сообщали петроградским органам дознания о своих подозрениях по отношению к различным членам той организации, в которую входил Кока Трейфельд.

И сведения, принесенные старым ученым, — очень ценные сведения, прямо приведшие к тому, обитому репсом старенькому дивану, на котором спокойно спал усталый враг, — легли только лишним штрихом, стали последним или предпоследним звеном в сети, которую работники Чека уже готовы были накинуть на негодяев. Показательно было и то, что именно в эти последние дни, уже чувствуя над собой занесенный меч, ощущая, как все теснее затягивается петля, окружившая их гнезда, многие члены организации сами начали подумывать о признании. Пора было спасать самих себя.

Так, например, накануне той ночи, когда был арестован Николай Трейфельд, в здание Губернской Чрезвычайной Комиссии явилась хрупкая белокурая женщина, с испуганными, поминутно готовыми заплакать глазами. Вызвав здешнего дежурного, она рассказала ему длинную и запутанную историю; на первый взгляд история эта показалась чекисту несколько неправдоподобной. Но, по собственным показаниям этой женщины, она в течение полугода, с пасхи, была связистом белогвардейской организации. Если ей верить, заговорщики втянули ее в свой круг, угрожая сообщить Чека сведения о ее муже, ротмистре Трейфельде А. Э. По справочным спискам военведа, ротмистр погиб в восемнадцатом году под Псковом, сражаясь на стороне красных; на деле же он будто бы перебежал в Латвию, потом в Эстонию и находился теперь в корпусе белого генерал-майора Родзянки. До последних дней она (ее звали Елизаветой Трейфельд) покорно исполняла все указания заговорщиков; теперь же стало ей невыносимо, и она решилась на шаг, который долго обдумывала: пойти в Чека и все рассказать.

Когда работники Чрезвычайной Комиссии заинтересовались причинами такого изменения ее позиции, она, по словам протокола, «не сумела привести никаких оснований, кроме рассказа о том, что, попав четырнадцатого числа в группу лиц нетрудовых профессий, мобилизованных на возведение укреплений, она, приглядевшись ко всему, что делалось вокруг нее, услышав разговоры рабочих, устыдилась своей предательской деятельности». Так или иначе, она сообщила ряд весьма ценных сведений, назвав несколько человек, состоящих, по ее мнению, в контрреволюционных группах, в том числе начштаба семь Люндеквиста В. Э. (он же Люнар); помначарта семь Трейфельда Н. Э. (Маленький), проживавшего в Детском Селе, бывшего камер-юнкера императорского двора графа Нирода Б. П. (Стрелок) и прочих.

Явка с повинной гражданки Трейфельд так же, как и заявление, сделанное сутки спустя известным пулковским астрономом Петром Гамалеем, само собой сослужили хорошую службу при распутывании работниками «железного Феликса» клубка чудовищного заговора. Но, разумеется, не в них одних было дело. Оно заключалось в том, что в эти сверхтрудные дни вся страна, все честные люди нашей Родины, от мала до велика, работали плечо к плечу с чекистами девятнадцатого года. Каждый тринадцатилетний мальчуган готов был поступить, как Вова Гамалей или Женя Федченко. Многие старые ученые, подлинные патриоты России, все яснее начинали понимать, кто прав в великом споре, быть на чьей стороне зовут их и ум и сердце. Любой рабочий Питера, Москвы, Нижнего Новгорода, Тулы или Калуги, носи он фамилию Зубков или Дроздов, любой красноармеец и краснофлотец, Кокушкин или Лепечев, Жерве или Фролов, зорко и бдительно смотрели вокруг себя, не доверяя никакой личине, никакой маске, приглядываясь ко всему, что их окружало. Все они понимали ясно: размотать заговорщицкий клубок, обнаружить притаившихся в темных углах негодяев — дело не одной Чека. Это было общей кровной заботой всего советского народа. И в понимании того, что это так, и коренилась поразившая весь мир мощь и прозорливость большевистской Чрезвычайной Комиссии.

Признание Елизаветы Трейфельд, несмотря на его известную наивность, оказалось весьма обоснованным и точным. Подтвердилось, что ее муж, Трейфельд А., находился за линией фронта; бывшего же графа Нирода не успели разыскать до двадцатого числа, и он, таким образом, остался в захваченном белыми Детском. Что касается второго брата — Трейфельда Николая, то в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое октября он уже был арестован в Пулкове Особым отделом 2-й дивизии по полученным на месте данным и оказался весьма опасным шпионом и диверсантом.

Весь день восемнадцатого, потом девятнадцатого, потом двадцатого Родзянко бросал свои вторую и третью пехотные дивизии на части красного центра. Маленькие деревушки, расположенные за Пулковом на обширной покатой равнине, переходили из рук в руки. Многие из них горели.

Вова Гамалей, нашедший для себя очень удобный и совершенно скрытый от домашних наблюдательный пункт на крыше главного здания, за одной из труб, видел отсюда столбы дыма, поднимающиеся над Туйполой, Рехколовым, Венерязюми. Там и здесь, то ближе к парку, то дальше от него, на фоне туч лопались шрапнели. Все время перекатывалась винтовочная стрельба. Работали то два, то три, то сразу пять или шесть пулеметов. Очень далеко на поле в бинокль можно было заметить крошечные фигурки, перебегающие вперед и назад редким пунктиром цепей.

Иногда, когда налетал южный ветер, стрельба слышалась яснее, и по временам среди ее раскатов струи воздуха доносили до Вовиного слуха что-то вроде дальнего стона: это части шли в атаки и контратаки, это люди неистово кричали «ура», бросаясь к окопам противника.

В конце концов линия фронта закрепилась вдоль самого Волхонского шоссе.

Двадцатого числа дым от пожаров заклубился и влево, над парками Детского Села. Части белой дивизии Ветренки (им уже семнадцатого был отдан приказ, взяв Тосно, перерезать Николаевскую дорогу) овладели бывшей царской резиденцией. Белые ворвались в Детское, разлились по Павловскому парку, рванулись еще дальше. Передовые части их докатились до деревни Московская Славянка. Телеграфные столбы «Николаевки» видны были отсюда простым глазом. Справа, в каких-нибудь четырех или пяти верстах, виднелись дымящиеся трубы, кирпичные корпуса, портальные краны Ижорского завода, низкие домики рабочего поселка Колпино. А за ним, еще за несколькими верстами пустырей, извивалась Нева.

Двадцатого к вечеру наскоро исправленная Детско-сельская радиостанция оповестила весь зарубежный мир, что он — накануне великих событий. Над рабочим Питером занесен меч. Завтра или послезавтра в грохоте, в пальбе он опустится. Рекой хлынет кровь…

Двадцатого днем сотни хорошо одетых, торжествующих людей в мягких фетровых шляпах, в котелках, в теплых меховых шапках спорили в Гатчине, в Ямбурге за места в поездах, которые должны быть завтра отправлены к белому Санкт-Петербургу. Они кричали, жестикулировали, возмущались. Они платили бешеные деньги проводникам вагонов, носильщикам: у них были огромные чемоданы, набитые материей, сахаром, консервами, вином. Ведь в Питере — голод. Первый, кто привезет туда продукты, обувь, одежду, — сорвет сумасшедшую прибыль. Каждый хотел ее сорвать.

Двадцатого днем по улицам Петрограда все еще двигались туда и сюда небольшие отряды вооруженных рабочих. Эти не способны были к фронтовой службе, но дело им нашлось тут, на месте. Старики, женщины, подростки шли в ногу, пошатываясь порой от голода и напряжения, но старательно выдерживая шаг. Они занимали назначенные им места в бесчисленных крепостцах и редутах, за дровяными баррикадами, позади парапетов набережных.

Кое-где еще рыли землю, громоздили насыпи, натягивали проволоку. Всюду, оглядывая каждый двор, кидая тревожные взоры на окна домов, ходили патрули — матросы, рабочие, красноармейцы. Говорили о только что открытом заговоре. Хотя над окраинами с утра, понапрасну бросая листовки, кружил прилетевший с залива белый самолет, на углах улиц, в заводских дворах и цехах, в коридорах казарм и учебных заведений — всюду люди, сдвигая брови, читали еще и еще раз все те же скупые, горячие ленинские строки: «Товарищи! Решается судьба Петрограда! …Бейтесь до последней капли крови, товарищи… победа будет за нами!»

Одни стояли так и читали, а другие в это время встречались на площадках неметеных, холодных лестниц, тихонько проникали в соседские квартиры, недоверчиво озираясь, засматривали друг другу в глаза, ожидая новостей, слухов.

— Георгий Ардальонович, тысячи извинений… у вас не сохранилась ли случайно, э-э-э, бритва?

— Бритва? Представьте себе, кажется, еще есть… Правда, не золинген, но… А позвольте полюбопытствовать, — хе, хе, хе! — что же это вас вдруг потянуло бриться?..

— Да ведь, Георгий Ардальонович, ей-богу, мы все слишком опустились, распоясались тут, в этой… Совдепии. Ведь свежий-то человек, культурный — испугается, увидев такие хари. С нами разговаривать не захотят…

— Позвольте, позвольте… А вы что? Слыхали что-нибудь новое? Где они?

— Тс-с-с! Ради бога! В Шушарах!

В 23 часа и 10 минут, ночью с двадцатого на двадцать первое, в экспедицию штарма и в его почтово-телеграфную часть поступил только что подписанный командованием приказ. Впервые за последнюю неделю в нем появились слова: «решительное наступление».

«Противник, — так начиналась директива обновленного командования Седьмой армии, — сгруппировал большую часть своих сил между Варшавской и Московско-Виндавской железными дорогами, оттеснил части 2-й стрелковой дивизии от Детского Села и Павловска.

Завтра, двадцать первого октября, приказываю: перейти в решительное наступление на фронте 6-й и 2-й стрелковых дивизий и Коллино-Тосненской группы войск.

6-й стрелковой дивизии атаковать противника на фронте Разбегай, Новоселье, Константиновка с целью выхода на Ропша, Красное Село.

2-й стрелковой дивизии упорно оборонять позицию Туйпо — Шушары…»

(Это значило, между прочим, упорно оборонять и Пулковский парк, его обсерваторию, прилегающие к ним селения и тылы, с астрономом Петром Гамалеем и его внуком Вовкою в частности.)

«…Колпино-Тосненской группе… атаковать противника на фронте Детское Село, Вангамыза, полустанок Владимирская с целью выхода на линию Красное Село — Гатчина…

Начальнику внутренней обороны Петрограда привести в полную готовность оборону города к 1 часу 21 октября.

Начальнику морских сил изготовить Балтийский флот…» (тот самый, который Зиновьев еще в мае предлагал «с красными флагами на мачтах» затопить в заливе) «…для поддержки 6-й стрелковой дивизии огнем флота.

Начальнику воздушной обороны Петрограда…» (теперь это был уже не Лишин!) «…выслать воздушную разведку на Детское Село, Красное Село, производя бомбометание в районе Красное — Детское.

Объявить войскам, что Красный Питер ждет исхода боя завтрашнего дня с полной верой в успех».

Если бы содержание этого приказа сделалось известным Николаю Трейфельду, Люндеквисту, графу Нироду или генералам Родзянке и Юденичу, волосы зашевелились бы у них на головах.

Против всех их предположений, вразрез со всеми до сих пор утвержденными штармом семь планами, приказ этот предусматривал не попытку прорыва белого фронта в самом его прочном месте, на участке Пулково — Детское, а охват обоих слабых флангов — от Невы и от залива. В последние дни и часы Седьмая армия, пополненная коммунистами, заново обученная, окрепшая, прочно закрепившись в середине боевого участка, успела, в полной тайне от противника, так распределить свои силы, что почти две трети наличных частей ее повисли над белыми справа и слева.

Красная Армия у Питера в эти часы походила на богатыря, у которого было крепко стоящее на ногах туловище и мощные мускулистые рабочие руки. Белая же армия напоминала человека очень плотного, очень тяжелого, но у него от отяжелевшего корпуса отходили слабые, тонкие, непомерно длинные щупальца — ручки. Этот человек хотел прошибить себе дорогу грудью. А великан изготовился, упершись покрепче, охватить его с обеих сторон, сдавить в чудовищно мощных объятиях. Для белых этот план означал катастрофу.

Но ни Родзянко, ни Юденич, ни Люндеквист, ни Трейфельд, ни Нирод ничего не знали о нем. Упорная, долгая работа ВЧК, во главе которой стоял железный Феликс Дзержинский, принесла свои плоды.

Люндеквист, бледный, яростный, остервенелый, сидел на тюремной койке в Крестах. Николая Трейфельда вечером 20-го привели на первую очную ставку с Бетси Отоцкой. Граф Нирод, приняв на себя командование спешенным эскадроном кавалерийского полка в дивизии Ветренко, с наступлением темноты ворвался со своими солдатами в западную часть деревни Ям-Ижора, лежащей к востоку от Павловского парка. Никто из них не мог сообщить белому командованию о страшных для него переменах в плане красного наступления.

Рядовые защитники Питера тоже не знали этого плана, но они готовились выполнять его. По колено в грязи, прикрываясь полной темнотой, войска, группы курсантов, рабочие отряды, ощупью, соблюдая глубокую тишину, передвигались по мокрым осенним дорогам, всматриваясь во враждебный мрак, лежащий на юге, вслушиваясь в глухое далекое ворчанье, в дыхание огромного родного города в их тылу.

Кирилл Зубков со своими обуховцами и дюфуровцами к ночи на 21-е вступил на позиции за Колпино. Когда они проходили через территорию Ижорского завода, завод работал. Здесь кипела бурная, тревожная жизнь. Ворота цехов были открыты настежь, обращенные в тыл окна и дворы освещены.

Слышался лязг железа; под угрозой ежеминутных атак, отрядив половину своих на фронт и в боевое охранение, ижорские рабочие клепали, резали, сваривали броневик за броневиком, одну артиллерийскую подвижную площадку за другой.

От вокзала отряд Зубкова двинулся в направлении на Ям-Ижору и Павловск, в глубокую ночь, в ветер, в дождь. В то же самое время далеко, на противоположном, правом фланге, такое же сдержанное оживление царило возле станции Лигово. От деревень Старое и Новое Паново, от Ново-Койерова части выдвигались на позиции в кустистое мокрое болото, за которым чернела Каграссарская высота. Здесь, перейдя Литовский канал, лицом к Чухонскому Койерову, расположился 1-й Башкирский, где теперь была комиссаром Антонина Мельникова. Правее его, выступив из деревни Паново, заняли позиции курсанты нескольких военных школ. Вася Федченко, Александрович и другие озабоченно вглядывались то в карту, то в черный мрак впереди. Впереди высилась занятая противником крутая стометровая гора. Дело обещало быть нелегким.

По всему советскому фронту никто не смыкал глаз. Сибиряки, волгари, белорусы, башкиры готовились. Командиры изучали карты местности. Красноармейцы просматривали винтовки, ручные гранаты, все…

К вечеру перестрелка на фронте затихла. Наступило глухое, давящее молчание, такое, какое возникает перед самым сильным ударом молнии на переломе грозы. Страшное молчание!..

Около часу ночи командир 1-го Башкирского зашел в избу комиссара.

— Не спишь, Антонина? — добродушно спросил он. — Ну и дождь, ну и дождь! Вот! Поздравляю тебя! Как думал, так и есть. С рассветом атакуем. Сейчас прибыл приказ.

Он отряхнул шинель, повесил ее в угол.

— Погреться зашел. Ну, поболтать… Как думаешь — рванем мы их завтра? Да ты что волнуешься? Ты не волнуйся, Антонина, ей-богу… Я так твердо уверен — завтра перелом начнется. Спасем твой ненаглядный Питер…

Антонина Мельникова подняла на него глаза.

— А я — не волнуюсь… Почему мой? Он и твой ненаглядный, Королев… Да Питер-то…

— Ну да, не волнуешься… Рассказывай! Всех трясет небось… А — пустое. Крышка им будет. Чувствую… Ну, что ж? Давай еще разик по карте? Я полагаю — дело вот какое будет…

Он стал коленом на табуретку. Они склонились над столом. В окна рванулся ветер, ударил дождь.

— Ничего, ничего, Антонина! Не волнуйся… Все будет хорошо… Все силы брошены. Не сдадим Питера!

Поздно вечером Григорий Николаевич Федченко, весь в грязи, пришел в помещение своего путиловского завкома.

Тут сейчас был один только дежурный, Григорий Федченко сел к столу; проглядел наспех записанные телефонограммы. У него к концу дня испортилось настроение. Он долго стоял, смотрел, как уходят на фронт эти последние отряды. Ему до боли захотелось самому уйти с ними. А нельзя.

— Да, товарищ Федченко! — вдруг поднял голову дежурный. — Вам тут еще раза три по частному делу звонили. Говорили — важное. Номер… номер… у меня записан… Вот: 5-48-22… Группа «Б»… Очень просили сейчас же позвонить.

Григорий Николаевич сидел у самого телефонного аппарата. Он привык в эти дни отвечать на все звонки: мало ли о каких вещах могли ему сообщить по телефону. Он снял трубку и попросил этот номер.

— Я слушаю! — почти тотчас же ответил звонкий женский голос. — Кто говорит?

— Вы просили позвонить вам товарища Федченку. Вот я и звоню.

— Федченко? А! Да, да, минуточку… — женщина чуть замялась. — Сейчас, сейчас… Доктор подойдет…

«Доктор? — подумал Григорий Николаевич. — Что это еще за доктор?»

Другой голос, приятный, басистый, послышался минуту спустя.

— Алло! Это товарищ Федченко, да? Григорий Николаевич? Так, так… с вами говорит доктор Цветков, да! Вы — рабочий Путиловского завода? Гм… Послушайте-ка, товарищ Федченко… Видите ли что? Я хочу сообщить вам одно довольно приятное известие… Ну, радостное, понимаете? Хорошее… Поняли? Так что вы не волнуйтесь и не пугайтесь… Скажите, товарищ Федченко, у вас месяца два назад не пропал ли ребенок, мальчик? Да? Числа двадцатого? Ну, так вот имейте в виду: он жив, поправляется…

Григорий Николаевич побледнел, сердце его страшно сжалось… Он откинулся на спинку стула так резко, что дежурный в тревоге вскочил.

Телефон работал плохо. В трубке, путаясь друг с другом, переплетаясь, слышалось множество разноголосых выкриков: вопросы, ругань, жалобы.

— Восьмая! — кричал кто-то басом. — Восьмая! Да замолчите вы там! Восьмая! Передаю оперативную… Восьмая!

… — И расположенные на возвышенности части их, — бубнил другой, — стремятся подойти вплотную к окраинам города…

Сквозь всю эту военную путаницу докторский голос пробивался, точно сквозь волны. Но все же он говорил:

— Так вот что, товарищ Федченко… Мальчик ваш, в общем, в хорошем состоянии… Но здесь выясняется одно очень странное обстоятельство. Я бы хотел, чтобы вы поскорее приехали ко мне… Да, да, сюда, в Обуховскую больницу… лучше бы даже сейчас… Нет, нет, не волнуйтесь, он уже совсем здоров. Здесь не это, другое… Я очень хотел бы вас видеть, посоветоваться… Нет, именно с вами. K сожалению, по телефону это неудобно…

Григорий Николаевич отдышался. Лицо его теперь горело… Первым его движением было вскочить, бросить трубку, бежать… Но в следующий миг ему стало ясно, что этого сделать никак нельзя. Сейчас уйти отсюда, с Путиловца, было совершенно немыслимо. Ни на минуту нельзя было оставить район в такой момент. Об этом не могло быть даже никаких разговоров.

Рука Федченки дрожала, пока он записывал адрес, фамилию доктора. Он сто раз переспросил:

— А он здоров? Что с ним случилось? — но ему самому было понятно, что при таком шуме на линии ничего толком узнать невозможно. В конце концов он смог только предупредить доктора, что, наверное, в больницу придет жена, мать мальчика.

— А здоров он? Верно? Вы правду говорите? Ну, так она утром приедет. А я — при возможности… Ах, гражданин доктор!

Гражданин доктор наконец, очевидно, повесил трубку. Но Григорий Николаевич не сразу понял это. Он все еще вслушивался в кутерьму разговоров, сбившихся в его ухе в сплошную нить. Нет, доктор замолчал.

Неожиданно что-то щелкнуло, и знакомый голос (Федченко почти сразу по акценту узнал Дориана Блэра) сказал ясно, бодро, четко, как всегда:

— Я потому позвонил вам по городской линии, товарищ председатель, что ваша слишком забита… Сегодня…

— Да, да… — ответили тотчас же ему. — Да, м-м-м, трудно… Я все время совещаюсь… с одним ответственным товарищем. Мы выпускаем извещение в «Правде». Я занят. А вы что? Как с машиной?

— Я о машине и звоню… Все сделано, товарищ председатель. Машина отличная. Горючего — примерно на тысячу километров. Я поставил добавочные баки. Можно трижды объехать фронт… Можно… Через час она будет у вас… Если разрешите, я сам поеду с вами, в случае надобности…

— М-м-м?.. Конечно, конечно! — сказал «председатель». — Пусть она стоит на дворе… Сейчас еще рано говорить об этом… Но она — наготове? Ну, большое вам спасибо Простите, — м-м-м, товарищ Дориан. Позвоните мне через полчаса… Нет, через час… Я очень занят…

Вероятно, он тоже повесил трубку А Григорию Николаевичу, конечно, захотелось немедленно сообщить о своей радости каждому, кто знал о его горе.

— Блэр! Блэр! Товарищ Блэр! — закричал он.

— Алло? — ответил удивленный голос. — Да, да, алло! Кто говорит? О! Федченко! Это вы, старый друг? Как странно! Откуда вы вдруг выскочили? Что это с телефонами сегодня? Как поживаете, Федченко? Я вас плохо слышу!

— Хорошо, товарищ Блэр! Спасибо… Товарищ Блэр! Я на вас случайно наткнулся. Я хочу вам одну радость сказать… Да понимаете, мне сейчас позвонили: оказывается, мальчик-то мой, Женя-то жив… Нашелся…

В телефонной трубке раздался странный звук. Федченко не понял: не то кто-то крикнул какое-то нерусское слово, не то просто сразу с треском прервалась связь. Дориан Блэр провалился, точно его и не было.

— Алло!? Алло! Блэр!..

Молчание… Только гораздо дальше, словно бы с того света, тихий быстрый говорок бубнил попрежнему:

«…подступы к Петрограду имеют характер болотистой равнины точка. На западе она переходит в низменное побережье залива запятая…»

Бросив трубку на крюк, Федченко выпрямился, рассмеялся:

— Клюйков! — сказал он громко. — Дай-ка мне листок бумаги, братишка. И пошли кого-нибудь ко мне домой, с запиской. Сейчас! Да понимаешь ты, сынюга-то у меня пропал… уже два месяца! И вот… нашелся! Жив! Надо матери написать скорее… Вот это, брат, да!

Минут пятнадцать или двадцать спустя Григорий Федченко вышел на крыльцо, провожая старуху-курьершу, с энтузиазмом отправлявшуюся сообщить Евдокии Дмитриевне о такой радости.

Ночь была темная, хоть глаз коли, мокрая, холодная. Всюду стоял невнятный плеск дождя, тихое бормотанье, ропот. Все как-то притаилось, примолкло, спряталось вокруг. Даже грохот железа в недалеких цехах стал мягче, глуше, точно пневматические молотки и те понимали, как близок враг.

Можно было подумать — всех обитателей огромного города охватил глубокий непробудный сон. Но вместе с тем чувствовалось, все время чувствовалось другое: скрытая под покровом мрака тайная жизнь, ожидание, движение. Люди, даже не зная ничего точно, не могли спать в эту ночь в городе, как глуха и молчалива она ни была. Они ворочались с боку на бок, они просыпались с бьющимися сердцами. А вокруг городских предместий и внутри его молчаливых кварталов бодрствовали, готовились к бою, к страданию, может быть к смерти, десятки тысяч человек…

Перед рассветом Кирилл Зубков и его товарищи расположились в низкорослых кустах на широком ровном поле между Лангеловом и Ям-Ижорой. Впереди смутно темнел Павловский парк. Слева шевелились в зарослях передовые цепи соседей. Справа тоже стояли свои, рабочие Московско-Нарвского района; затем — московские курсанты, дальше латышская часть…

— Ну, товарищи! — тихо сказал соседям Кирилл. — Подходит время. Как только рядом двинутся, мы — тоже. Неужели не сомнем, а? Сомнем!

После полуночи Григорий Зиновьев, нервничая, в третий или пятый раз послал личного секретаря выяснить, прибыла ли, наконец, обещанная товарищем Блэром машина?

Зиновьевым владели смешанные чувства. Игра стала слишком рискованной: все висело буквально на ниточке… С одной стороны, он как будто дождался своего торжества: самые трусливые прогнозы его оправдывались — белые вот-вот будут в Питере.

С другой же стороны, чем ближе подходил час окончательного поражения, тем чаще начинала у него холодеть спина. Стоило ему воочию представить себе картину взятия Питера белыми, и… Кто из их главарей в минуты победы вспомнит о неписаных обязательствах? Кто возьмет под охрану и покровительство его, Зиновьева? Кровь будет литься рекой, страсти распояшутся… Где гарантия, что какие-нибудь мерзавцы, темные изверги… Нет скорее, как можно скорее прочь из этой проклятой западни… Какой непростительный промах: надо было так или иначе добиться на этот роковой месяц заграничной командировки, пересечь рубеж двух миров, встретить последний удар там… Этого не сделано, значит, в Москву! В Москве все-таки не белые вешатели!

Секретарь вернулась, пожимая красивыми плечами: шофер говорит, что этого… Блэра он не застал дома: уехал на мотоцикле; куда — неизвестно.

Беспокойство Зиновьева начало перерастать в панический страх.

Нарушая все законы конспирации («Э, теперь уже все равно!»), он позвонил к англичанину на дом. Абонент не отвечал. Последовал второй, третий звонок… Тщетно. Блэра дома не было… Не было, и быть не могло.

На своем очень хорошем мотоцикле, без всяких вещей, с бумажником, набитым только пропусками и мандатами, Дориан Блэр мчался вот уже час по Парголовскому шоссе к финской границе. Очки его забрызгало грязью, английские ботинки наполовину истерлись на заносах, когда юзила машина. Его много раз останавливали патрули, но человек с такими документами был вне всяких подозрений.

Наконец возле Дибунов он выключил мотор и соскочил со своей «индианы». Ничуть не интересуясь ею больше, он посмотрел на часы. Было уже около половины седьмого. Он постоял, подумал.

— Oh, damned boy! Проклятый мальчишка! Каким чудом он не разбился вдребезги? Хорошо еще, что старый дурак нарвался на меня по телефону! Ха! А этот сукин сын Григорий Зиновьев, вероятно, дрожит теперь, не зная, стартовать ему или нет. Ну, ладно, Блэр! Об этом ты прочтешь у Макферсона в гельсингфорсских газетах. Послезавтра…

Он перепрыгнул через канаву и очень твердо, как по знакомой дороге, углубился в пограничный лес.

Этот бой не начинался, как другие знаменитые сражения мира, одним или несколькими пушечными выстрелами. Он начался сразу неистовым, хриплым, яростным «ура», таким «ура», которое леденит кровь в жилах у захваченного врасплох противника.

Когда командир спешенного белого эскадрона граф Борис Нирод выскочил из избы на грязную улицу Ям-Ижоры, — все было уже кончено. Мимо бежали, оборачиваясь, стреляя в темноту, неясные силуэты. Слышались крики:

— Обходят! Красные! Обходят!

Справа затрещал пулемет, а с востока, раскрываясь между ям-ижорскими темными постройками, то повышаясь, то понижаясь в тоне, становясь все ближе, нарастало свирепое «ура».

Нирод сделал слабую попытку задержать, остановить отступающих. Безнадежно!

Он схватил одного из бегущих солдат за винтовку. Тот без всякого сопротивления выпустил ее из рук.

— Сам — сволочь, офицеришко! Иди, сам дерись! — ответили ему уже издали.

В бешенстве он хотел было выстрелить вдогонку, но в этот миг справа от него, за сараями затрещал забор.

— Вон они, вон они, Зубков… Бей, бей! — услыхал Нирод. — Выходи к стрелкам на улицу!

Тогда и он тоже пустился бежать. Только потому, что он был местным жителем, он смог ускользнуть. Задержались он и его солдаты лишь на опушке Павловского парка.

Здесь, неподалеку от мавзолея Павла Первого, от Розового павильона, от блестевших под осенним дождем мокрых статуй, отступающие от Ям-Ижоры белые залегли и начали оказывать какое-то сопротивление.

Борис Нирод, всклокоченный, злой, помятый, собрав своих, расположил их за невысоким земляным валом. Двух человек он послал налаживать связь с соседями.

Эскадрон почти тотчас же ввязался в перестрелку. Граф бледный, сидел на земле, прислонясь спиной к дереву.

— Что за шут? — с тревожной злобой бормотал он.

Что это? Неужели это серьезно? Но почему же тогда это — у нас, на фланге? Они же обещали бить в центр!

Он сидел, а справа и слева от него, усиливаясь, нарастая, начиналось что-то действительно серьезное. У Славянки, у Шушар, за Детским слышалась все более мощная артиллерийская канонада. Винтовочная стрельба трещала повсюду. Где-то что-то, должно быть, загорелось. Дождь перестал, но слева понесло горьким дымом пожара. А связисты все еще не шли…

Примерно в это же время полк Антонины Мельниковой и соседние, стоявшие в деревнях Старое и Новое Наново, бросились в атаку на Каграссарскую высоту. Красные цепи пошли по колено в воде через сплошное двухкилометровое болото. Враг сидел там, высоко над ним. Сверху ему была открыта вся равнина, по которой велось наступление. Он мог бить атакующих на выбор. Ему удалось задержать здесь наши полки. Но главное было все равно уже сделано.

Полчаса или час спустя Юденич в Гатчине, Родзянко в Красном со злобой, недоумением и страхом узнали о том, что случилось. Расчет на то, что Красный Питер в решительный момент забудет о своих флангах, позволит белым бросить все силы в центр, ограничиваясь по обоим крыльям лишь легкими заслонами, — этот расчет рухнул. Приходилось на ходу, в бою, перегруппировывать свои части. Ослаблять центр, укреплять фланги. Заменять один план другим. И все это — как можно скорее. Юденич отлично понимал, что всякая затяжка несет ему гибель. Если Питер не будет взят в два дня, он не будет взят вовсе… А тогда…

Сидя в кресле в одной из комнат Гатчинского старого дворца, генерал Юденич обдумывал положение. Он поставил полный локоть на ручку кресла, закрыв ладонью глаза, поник головой на руку. Странно!

Он помнил дни, когда русская армия — такие же бородатые и безбородые мужики, какими он командовал и сейчас, — по горло в снегу, карабкаясь на отвесные скалы, проваливаясь в пропасти, рванулись по его приказу на штурм неприступного Эрзерума.

Турки — неплохие, дисциплинированные солдаты. Немецкие штабисты были умелыми вояками. И все-таки его полки, армия генерала Юденича, в нечеловеческих условиях взяли Эрзерум. Он взял его! А теперь?

Что затрудняет его теперь? Что делает эту войну непомерно трудной? Что мешает всем его планам? Что?

Он вздохнул, поморщился, потому что взглянул на карту. Говорят, фокс-терьер или буль-пинчер, — крошечные собачонки, — порою с налета, с разгона убивают медведя. Но это случается лишь тогда, когда им удается вцепиться громадине прямо в горло, когда они успевают мгновенно перекусить ему артерию… Он теперь стал точно такой вот собачонкой. Он должен успеть. Иначе — кончено!

Генерал выпрямился и позвонил.

— Надо передать Родзянке, я думаю… — сказал он вошедшему генерал-квартирмейстеру. — Пусть снимает части покрепче… Ну, ливенцев, что ли… и бросит их в обход правого фланга красных.

Вошедший медлил итти. Юденич поднял на него тяжелые глаза. Желтое лицо его (он страдал и печенью и желудком) еще сильнее сморщилось. — Ну, что еще там?

— Ваше высокопревосходительство… Я опасаюсь, что сейчас это уже невозможно осуществить. Только что получены сведения… Противник массирует войска у Пулкова… Возможно, что там и будет нанесен решительный контрудар…

Генерал Юденич издал долгий утомленный и тоскливый звук. Нечто вроде отчаянного «пф-у-у-ух!»

В эти самые минуты Ленин в Москве, затребовав свою новую директиву, адресованную Реввоенсовету республики, внимательно и озабоченно перечитывал аккуратно отпечатанные на машинке строчки:

«Покончить с Юденичем (именно покончить — добить) нам дьявольски важно…

Надо кончить с Юденичем скоро, тогда мы повернем все против Деникина.

С Южфронта брать теперь, по-моему, опасно: там началось наступление, надо его расширить».

Прочитав все, он задумался, смотря куда-то вдаль, далеко за стены кремлевского кабинета; потом снова наклонился к документу, одно за другим решительно как бы повышая на них голос оратора, как бы обращая и их к огромному множеству советских людей, подчеркнул некоторые слова и, наконец, подписался: «Ленин». «Да, добить! Именно — добить! Навсегда и окончательно!» Он потянулся к электрической кнопке. Где-то за пределами комнаты раскатился звонок.

Жаль, очень жаль, что Юденич там, в Гатчине, не услышал его настойчивой и бодрой дроби. Для него она прозвучала бы погребальным звоном над бездной, внезапно разверзшейся у самых отечных генеральских ног…

Первые два дня пулковского сражения прошли самым обидным образом для человека, в высшей степени заинтересованного им, — для Вовки Гамалея. И двадцать первого и двадцать второго числа вокруг уже гремело, гудело, свистело, а его заперли в нижних этажах профессорского флигеля. Дед, напуганный собственной своей встречей с современной боевой техникой, был неумолим.

Вовка хныкал, клянчил — это не имело никакого успеха.

Только на третьи сутки, двадцать третьего, судьба сжалилась над ним. Рано утром, едва встав, он узнал, что из штаба бригады приходил красноармеец с повесткой. Дедушку вызвали «для дачи дополнительных показаний по делу гр. Трейфельда Н. Э.» Дедушка ушел с посланным и еще не возвращался.

Через полчаса, кое-как напившись чаю, Вовочка мгновенно и незаметно, — не успела бы спохватиться няня Груша! — выскользнул в сад.

В саду было мокро, влажно, пахло гарью, но сверху сквозь безнадежные осенние облака брезжило бледное солнце.

Всеобъемлющий гул и треск шел со всех сторон горизонта. Слышалась частая мелкая винтовочная стрельба. На западе и на востоке мягко, округло, как это бывает только в дождливые дни, подобно большим пузырям, лопались пушечные выстрелы. Гулкий, тупой звук одного еще не успевал прерваться, как к нему прирастал другой, третий. Иногда работали моторы: казалось — недалеко стоит на земле несколько самолетов.

Вова растерялся: куда же бежать? На что смотреть? К лестнице? В Подгорное? За парк?

Он еще стоял и колебался, когда воздух вокруг неожиданно вздрогнул, осел, раскололся. Три мощных отгула вернулись мгновенно со стороны Детского.

Вова понял: это, очевидно, вступила в бой тяжелая батарея со стороны Шоссейной. Не думая больше, он прокрался вдоль обсерваторских стен, вскарабкался по ржавой железной лесенке, перебежал с одной железной крыши на другую, куполообразную… И вот он на самом верху…

Настоящее, подлинное поле боя развернулось перед ним.

Солнце, проглянувшее между туч, осветило смутное, затянутое дымом, пространство. Впереди, прямо на юге, Вова увидел три или четыре пожара сразу. Черный и бурый дым клубился над Венерязями. Там, где была раньше деревня Новые Сузи, откуда носили, бывало, козье молоко, осталось теперь косматое облако серого пара; под дождем дым белел, приобретая ржавые рыжие подпалины.

Целые тучи гари всплывали вверх над Александровской, над Детскосельским парком; сквозь них проступала только опушка его. Совсем далеко влево был еще один очажок огня и дыма: это дымилась Московская Славянка. От Красного Села слышались непрерывная канонада, гул, тяжелые сотрясения. Но Вова впился в свой «собственный» пулковский сектор боя. Прижав к глазам бинокль, он надолго замер на месте.

Он видел множество белых, желтых, буроватых облачков над далекими Виттоловскими холмами. Не сразу он понял: это была шрапнель красной артиллерии, бившей по белым.

Белые отвечали от Виттолова. Их снаряды рвались то возле Волхонского шоссе, то совсем близко к парку, и подле Кокколева, и неподалеку от туйполовского пожарища — везде.

И вот там, под облачками этих вражеских выстрелов, между грязно-бурыми фонтанами разрывающихся на земле гранат, Вова нащупал взглядом множество крошечных серых фигурок. Они чуть заметно копошились редким пунктиром вдоль прямого, как стрела, шоссе. Некоторые из них лежали на земле, сливаясь с нею, другие вскакивали и пробегали несколько шагов по жидкой грязи поля, третьи, гораздо медленнее, плелись в сторону или назад.

Можно было подумать что угодно: что эти люди копают картофель, что они ловят руками скачущих в траве кузнечиков или полевых мышей, что они, как дети, играют в непонятную игру со сложными правилами. Нельзя было представить себе только одно: что эти люди — воюют; что это и есть бой; что там между ними летает по воздуху смерть; что им там, может быть, страшно, мучительно, горько теперь…

Современный бой трудно рассматривать издали. В нем почти незаметно участие человека.

Внезапно грохот канонады чудовищно усилился. Сразу показалось, что весь гром и рев, который до сих пор пульсировал в ушах, был пустяком, началом, прелюдией: это сорок полевых орудий, расположенных на равнине севернее Пулкова, под защитой Пулковской горы, разом обрушили на станцию Александровку, на примыкающее к ней полотно железных дорог, на шоссе торопливый, яростный огонь. Вся эта сторона сразу затянулась мглой.

В то же самое время (было, вероятно, около часу дня) «а закруглении Варшавской дороги, в выемке, вытянулись, подобно двум серым змейкам, два бронепоезда. Несколько секунд Вова видел, как они били по станции — сквозь фестоны разрывов, сквозь завесу пара и пыли, освещаемую бледными вспышками… Потом они исчезли в ней.

Мальчик на зеленой железной крыше обсерватории, оглушенный ревом артиллерии, потрясенный тем, что происходит перед его глазами, взъерошенный, бледный, метался от одного края здания к другому. Что там теперь творилось? Что?

Около часу дня двадцать третьего силы красных, сосредоточенные в центральном секторе боя, неожиданно, по собственному почину, ринулись на противника. Расположенные здесь части, увидев примчавшиеся к Александровке бронепоезда, услыхав, что белогвардейцев с утра уже выбивают из Детского, на своем участке обрушили решительный удар на врага.

Вова видел, как в сплошном грохоте стрельбы эти части хлынули на поле за парком. Он видел несколько странных машин на гусеничном ходу, полугрузовиков, полутанков; скрежеща по шоссе, вздымая тучи воды и грязи на поле, они двинулись впереди пехоты к Волхонке. Он видел, как россыпь наших шрапнелей стала густеть, слилась в сплошное облако разрывов, как цепи подкреплений хлынули к шоссе и, перекатившись через Волхонку, рассыпались вдали.

Жребий был брошен в эти минуты. То, что несколько долгих суток готовилось в тишине, в темноте, в тайне, теперь воплотилось в рассчитанную ярость могучей атаки.

В эти минуты белое командование уже воочию, без возможности исправить ее, увидело самую страшную свою ошибку.

Все свои планы генерал Юденич построил на том, что красные, — мощно или слабо, удачливо или несчастливо, но будут обороняться. А они, как и летом, сами перешли в сокрушительное наступление. Это решило судьбу битвы.

С того момента, как это стало несомненным, судьба северо-западной армии генерала Юденича была уже решена.

Время шло. Вова почувствовал, что его наверняка хватились, ищут, волнуются…

Глубоко вздохнув, он направился к зеленой лесенке. Но все же перед тем как слезть, он бросил последний жадный взгляд в сторону Детского. Что там теперь такое?

Рабочий отряд, в котором сражался Кирилл Зубков, прошел с боем весь великолепный Павловский парк. Впереди других частей, миновав город, дюфуровцы и ижорцы вырвались к станции Павловск-второй.

Белых приходилось выбивать отсюда шаг за шагом. Даже на круглой площадке, где девять бронзовых спутниц — муз — окружают гордо стоящего меж них Бельведерского Аполлона, даже здесь, на мокрых желтых листьях, стояли лужи крови, лежали, страдальчески оскалив зубы, мертвые: один поручик, два рядовых. Строгая женщина со слепыми глазами, со свитком в руке, — Клио, муза истории, — печально, презрительно и холодно смотрела на поручика со своего пьедестала. Падали последние листья. Тенькали синицы…

Зубков надолго запомнил это.

Двадцать третьего числа через деревню Тярлево он и его товарищи, идя под огнем отступающего противника вдоль путей дороги, подошли с юга к Детскосельскому вокзалу. Здесь они соединились с частями, наступавшими от Славянки через Новую.

Белый арьергард был раздавлен. Трупы валялись по всей привокзальной площади. Офицер, чернобородый дьявол, был, видно, здешний, царскосел: он удрал между горящими домами по той улице, которая от вокзала ведет к центру городка. Теперь на Детское с его парками давили уже с двух сторон. С северо-востока, от Шушар, от Большого Кузьмина, из-за оврага двинулись, то залегая, то вскакивая, первые волны бойцов второй дивизии. С юго-востока сквозь парк тоже слышалась приближающаяся стрельба. Это Зубков и те части, с которыми он связался, все плотнее надвигались из занятой ими части города.

Самого Кирилла Зубкова задержал тут неожиданный случай. На одной из улиц слышалась стрельба, крики. Какой-то отставший беляк забился в угловую комнату каменного домика возле ворот Александровского парка, чуть севернее сквера с памятником Пушкину, и бессмысленно, но очеь метко, с холодной яростью бил оттуда вдоль мостовой. Повидимому, он был отличным стрелком. Когда подоспел Зубков, трое красноармейцев были ранены, один убит. Взбешенные, бойцы намеревались поджечь дом. Их остановил только детский плач, доносившийся оттуда. Они перешли к осаде. Ребенок? Здесь?

Зубков не знал этого, а дело было, в сущности говоря, простое. В доме, пододвинув к окну небольшой диванчик, животом на нем лежал граф Борис Нирод. Положив винтовку на подоконник между двумя несгораемыми шкатулками, он поминутно целился и стрелял. Лицо его было совершенно бело, как у прокаженного, черные глаза горели сумасшедшим блеском, всклокоченная грязная борода прыгала. А черненькая девочка с вьющимися сухими волосами, с такими же черными глазами, как у отца, с ужасом глядя на него, как маленький испуганный и злой зверек, сидела, плача, на полу у самой стены между окнами. Повидимому, она давно уже просила его, умоляла о чем-то по-французски и по-русски: «Папа! Папа! Довольно! Я так боюсь. Папа!» Нирод или не слышал или не хотел слышать ее плача. Он стрелял, заряжал, выжидал, потом опять стрелял. В комнате кисло пахло бездымным порохом. Время от времени пули снаружи ударялись о раму, о стену, о потолок. Звеня, падали и разбивались стекла. С потолка сыпалась штукатурка.

Вдруг сзади послышался грохот шагов. Кто-то изо всех сил застучал в квартирную дверь.

— Сдавайся, гад, сукин сын! — донеслись хриплые голоса. — Ребенком прикрываешься?

Борис Нирод скатился на пол с дивана, чтобы не попасть под пули. Лицо его страшно исказилось.

— О! Нет еще! Не радуйтесь! — пробормотал он, с трудом, судорожными руками вытаскивая из кобуры наган.

Девочка взвизгнула, закрыла лицо руками, хотела вскочить, бежать…

Кирилл Зубков услышал два последних выстрела. Потом он и еще трое бойцов ворвались в дверь.

Девочка была убита наповал, в упор, выстрелом из револьвера. Нирод еще дышал. Но этого дыхания хватило ненадолго.

Даже подходя спустя полчаса к опушке Баболовского парка, Кирилл все еще морщился, сплевывал, сжимал кулаки. О, чёрт! Ребенка?! Нет уж! Это было чересчур отвратительно.

Они вышли на западные окраины Детского как раз в то время, когда Вовочка Гамалей со своих башен увидел бронепоезда «Ленин» и «Володарский» на пути к Александровской. Кирилл Зубков тоже увидел их сквозь просветы парковых деревьев.

Вместе с другими Кирилл Зубков перебежал последний парковый мостик. Еще одна, другая извилина дороги… Вот уже первые домики станционного поселка сразу же за парковыми воротами…

Вон вдали на огородах беспорядочная толпа бегущих от перекрестного огня людей.

— Товарищи! Товарищи! — не своим голосом закричал Кирилл, прыгая по оплывшим огородным грядам. — Левым флангом! Все будут наши…

Но окружить врага не удалось. Видя, что петля готова затянуться на их шее, белые внезапно разомкнулись. И Кирилл Зубков, и десятки других бойцов, уже досылавших патроны в стволы, уже устанавливавших пулемет за школой, увидели еще одну, самую мерзкую, может быть, за весь этот день картину.

Между ними и белыми вдруг выросла живая защитная стенка, цепь испуганных безоружных людей, мирных граждан. Белые выгнали их на поле в уверенности, что красные, чтобы не губить невинных, прекратят огонь. Так и случилось. Стрельба прекратилась.

В толпе «пленных» быстро оценили положение.

— Братцы! Стреляйте! Один нам конец! — доносилось оттуда.

Но разве можно было пойти на это?

Кирилл не помнил, как он вскочил. Вся цепь с яростным «ура», с негодующей и злобной руганью бросилась на белых без выстрела в штыки. Но было уже поздно. Под прикрытием живой стенки остатки отряда успели выскользнуть из готового сомкнуться над ними мешка. Они кинулись бежать вдоль Варшавской дороги, к Кандакопшину.

Впрочем, это было уже и неважно. Весь смятый фланг неприятеля катился назад.

На станции торопливо залечивал полученные в бою раны бронепоезд «Ленин». Второй бронированный состав — «Володарский», гулко подвывая сиреной, маневрировал на запасных путях. Обойдя своего боевого собрата, он должен был следовать к Кандакопшину, не позволяя бегущему противнику оторваться ни на метр… Ремонтируясь и маневрируя, поезда не прекращали огня.

Иван Газа сидел на скамейке для ожидающих пассажиров возле часов: связисты «Ленина» должны были включиться в диспетчерскую линию. Высокий худой человек, отделясь от паровоза, не торопясь шел к комиссару через рельсы. Зубков выскочил из-за часовни, еще горячий, еще весь в бою, остановился с разбега как вкопанный.

— Миша!

В лице высокого ничто не дрогнуло. Просветлели только глаза.

— Пули! — отрывисто и, как всегда, не совсем понятно проговорил Михаил Лепечев, предоставляя слушающим самим догадываться, что означают его немногословные фразы. — Свищут! Мы — цель. Нельзя!

В те же часы, когда все это происходило возле Детского Села и Пулкова и на возвышенном рубеже между ними, в это самое время напряженная боевая деятельность крупных и мелких частей развертывалась и нарастала и в сотне других пунктов: разрывающий грозную цепь славный город, напрягая все силы, двигал к фронту новые и новые полки и рабочие отряды! Они с хода вливались в поредевшие передовые части и продолжали теснить, опрокидывать, неудержимо гнать вперед слабеющего врага.

За день до этого белые солдаты еще ходили по перронам станций Скачки и Горелова — первых за пригородным Лиговом. Деревни Новоселье, Ластиково, Финляндская колония были в их руках. Опасность казалась уже почти непреодолимой…

Но к станции Лигово волнами, подразделение за подразделением, подходили новые свежие полки: 49-й стрелковый, знаменитый в солдатских летописях гражданской войны «битый, мятый сорок девятый, стёбанный, трёпанный» полк сосредоточился в Большом и Малом Горлове и в Порожках. Седьмой — у реки Кикенки; шлиссельбургский рабочий батальон — близ станции Сергиево, которая теперь зовется «Володарской».

Путиловский рабочий батальон, — в нем маршировал теперь по грязным дорогам осени не один десяток ближайших старых друзей Григория Федченки, — 8-й стрелковый, полк московских курсантов, 47-й, 50-й, 51-й стрелковые, 1-й и 2-й запасные полки, все эти части, вливавшиеся в состав 6-й стрелковой дивизии, накатывались с каждым часом на пригородные холмы и останавливались, задержанные ими, как волны грозного наводнения…

Три бронепоезда стояли под парами в Лигове. Четвертый то и дело выходил то по направлению на Дудергоф и Гатчино, то по Ораниенбаумской ветке… Между железной дорогой и приморским шоссе развернулись на позициях многочисленные батареи. Наконец на самом море можно было видеть дымовые султаны двух кораблей: это бросили якоря западнее границы Петроградского морского порта «Севастополь» и эскадренный миноносец «Инженер-механик Дмитриев».

В эти тревожные дни каждый человек и каждая часть были на счету. Все снималось с мест. Все стремилось к фронту, что только могло итти на врага. Именно поэтому и то военно-морское училище, где теперь среди других занимался курсант Павел Лепечев, прекратило на время свою работу и образовало «Ударный отряд морских курсантов». Бок о бок с 4-м Экспедиционным отрядом моряков Балтики курсанты заняли фронт возле так называемой «Стрельнинской колонии» и, действуя в тесном соприкосновении с остальными частями, двинулись к Красносельским высотам…

Весь день 22 октября — пестренький осенний день, когда небо то затягивается быстро бегущими низкими тучами, то вдруг освещается жидким янтарным светом холодного солнца, — весь день все кругом грохотало: справа, слева, далеко и близко шли бои.

Наступая на Красное, моряки и морские курсанты поднялись до деревень Наккорово, Аннино, Пески… Здесь их встретил ураганный пулеметный огонь, кинжальный огонь, с ближних дистанций…

Огонь велся с чрезвычайной яростью. Наши части залегли. Поддержанные броневиками, белые перешли в контратаку… Началось замешательство, потом — отход… Но в этот миг на помощь черным бушлатам и гимнастеркам москвичей со стороны Сергиева уже спешили люди в рабочих пиджачках, в путиловских и шлиссельбургских кепках… Пиджаки, бушлаты и гимнастерки смешались в одном порыве. К вечеру положение перестало внушать тревогу. Моряки и курсанты снова перешли в наступление…

Уже в глубокой тьме рота, в которой числился курсант Лепечев, получила задание — произвести разведку в направлении на Ропшу. Штабы получили сведения, заставлявшие насторожиться: по шоссе, ведущему к фронту из этого местечка, чувствовалось какое-то движение.

Отряд, не успев как следует отдохнуть после напряжения дневных боев, снялся и двинулся в темноту. Около деревни Земерязи взводу Лепечева было приказано продвинуться вперед и прощупать ближайшие окрестности Деревень Велигонт и Разбегай…

— Вот что, товарищ, Лепечев, — сказал командир роты (десять дней назад он преподавал Лепечеву тактику), — бери бойцов и скрытно произведи поиск сюда вот и сюда… Тут что-то есть! Обнаруживать себя без крайней необходимости не следует, но, если дойдет до дела, — дерись… Разведка боем имеет свои достоинства: помнишь позапрошлое наше занятие… А кроме того — слышал, что в соседних частях говорят: «Ребята, флотские подошли! Матросы рядом с нами встали! Ну, за этими, как за каменной стеной! Эти — просоленные, и засол крепкий». Сам понимаешь, какую это на нас ответственность налагает…

Ночь была глухой и черной — настоящая октябрьская волчья темнота. Неба совсем не ощущалось — такие по нему неслись низкие и непроницаемые тучи. Ни впереди, ни позади — ни одной отметины, ни огонька, ни признака того, что где-то тут сосредоточены люди, сотни и тысячи людей.

Посмотришь вперед, в сторону врага, кажется: да чепуха это все! Никого нет и не может быть там, в холодных чернилах осенней полночи, в пустых полях, в покинутых жителями деревеньках… Если бы был хоть один человек — неужели же этого нельзя было бы заметить?

Но остановишься, обернешься назад, туда, где заведомо затаились твои друзья, твои боевые товарищи, и видишь — и там такая же пустота, тот же дикий перебег ветра по голым полям, та же тьма и безмолвие… Значит — нельзя верить этому всему…

Когда впереди на чуть заметном просвете неба замаячили крыши Разбегая, Лепечев остановил взвод и вдвоем с огромным хмурым белорусом Мулярчиком двинулся дальше ползком по сырым канавам.

Не доходя сажен пятидесяти до деревенской околицы, они залегли: впереди послышалась человеческая речь, какой-то скрип…

Деревня лежала от Лепечева к западу. Дорога через нее проходила с юга на север. И после четверти часа неподвижного наблюдения ему стало ясно: оттуда, от Ропши, с великими предосторожностями втягивается в Разбегай и, поводимому, останавливается в нем на ночевку какая-то крупная вражеская часть.

Посовещавшись с товарищем, Павел отправил его, также ползком, обратно, к взводу: надлежало срочно известить о слышанном командира отряда… Сам же он сошел с дороги в сторону, продвинулся несколько южнее, наткнулся на небольшой овражек, шаг за шагом прошел по нему, приближаясь все больше и больше к шоссе, и наконец оказался в густых ольховых кустах под невысоким мостиком на той дороге, по которой двигалась неизвестная часть.

Противник передвигался очень осторожно, стремясь во что бы то ни стало сохранить в тайне свой марш. Но все же здесь, в глубоком своем тылу, он, очевидно, не опасался чужого глаза. Солдаты, идя, разговаривали, правда вполголоса… Иногда слышался окрик: «Кто курит! Сказано — не курить, господа…»

Лепечев замер на дне своего овражка, услышав это «господа». Значит он наткнулся на один из отборных белых полков, видимо, состоящий в большинстве своем из юнкеров и офицеров…

Чужие ноги равномерно топали у него над головой. Иногда на него сыпалась сквозь щели моста дорожная труха… Ничего, ничего, ваши благородия! Ничего, посидим, подождем! И не по стольку сиживали…

— Валерий! — проговорил внезапно совсем над ним молодой еще звонкий голос. — А Виктора Вишнецова рота — тоже с нами в этот Разбегай идет?

— Ну да, в Разбегай! — ответил ему такой же молодой басок. — Держи карман! Их батальон в какой-то, чёрт бы его драл, Велигонт, тут же, рядом… Тоже — названьице! Будут там броневиков ждать…

Осторожно выбравшись из олешняка и лозняка, Павел Лепечев сначала шаг за шагом, а под конец чуть ли не бегом достиг места, где он оставил своих, и, сняв их с постов, повел к штабу.

Сведения, поступившие от его взвода и от других разведывательных партий, были сопоставлены и изучены. Стало ясно, что времени нельзя терять ни минуты… Надо или немедленно отходить на более прочно подготовленные рубежи, или действовать, памятуя, что «промедление — смерти подобно…». Командир и комиссар отряда морских курсантов предпочли второй путь. Было решено произвести молниеносный и неожиданный удар обрушиться на врага, как снег на голову, и разгромить его еще до того, как обеим сторонам станет в точности известна сила и численность противника.

И опять — та же непроглядная тьма, те же где вспаханные, где шуршащие щетиной жнива вязкие от осенних дождей поля… Холодная вода хлюпает под ногами. Лозовые кусты стегают по лицу мокрыми голыми прутьями. Пахнет где грибом, где недавно замоченным и разостланным по пожне мужицким льном, где болотной ржавчиной… Кажется — только волкам и жить в этой глуши, в этой осени, в этой пропитанной влагой непрогляди. А вот — поди ж ты, как мила она твоему сердцу, как до боли сжимает его даже самая мимолетная мысль о разлуке, об утрате этого всего — Родины!

Теперь Павел шел не один. За ним двигались в черной ночи бесшумные незримые тени в черных бушлатах. Моряку труднее, чем пехотинцу: на ногах — не высокие сапоги, а ботинки; широкие брюки намокают. Днем черная одежда выдает издали… Правда, ночью это не так уж заметно…

Совершенно скрытно отряд приблизился почти вплотную к плетням на разбегайских огородах. Последние полверсты кто пробирался по овражкам, кто просто полз по земле по-пластунски. Потом залегли в полном молчании.

Над смутными очертаниями деревни, над купами каких-то берез или лип возле ее усадеб, над влажной колеей дороги нависла глубокая тревожная тишина… И — ни огонька, ни движения, ни даже тявканья собаки… Может быть, это хорошо; может быть, они спят там, на спокойной ночевке?..

А может быть — наоборот: они тоже выслали разведку, перехитрили нас, затаились еще глуше, еще плотнее, и…

Тишина… Тишина… И внезапно, как удар грома, как ночной вихрь, стремительный бросок вперед; в темноте, в никому не известные деревенские улицы, между чьими-то гумнами, среди каких-то сараев, по грядам огородов, по воде никогда не виданных чужих луж…

Жалко стукнул, почти не раскатившись, одинокий выстрел белого часового… Поздно! Поздно, голубчики! Поздно, сукины дети!

Страшны такие короткие, яростные схватки в ночи… Кто-то выскакивает из темной бани под вязовым деревом… Выстрел, вскрик… Дальше, дальше…

Топот ног раздается по улице, тяжелое дыхание… Затрещал плетень, плеснула вода… Хриплое ругательство: «Врешь, не уйдешь, беляк проклятый!», «Товарищи, товарищи! Справа в прогон побежали! Сюда, сюда!», «Господа офицеры! Ливенцы, ливенцы, стыдитесь…»

И потом все покрывающее, вдвойне страшное в непроглядном мраке: «Полундра, братишки! Ур-р-рааа!»

За какие-нибудь полчаса роты лучшего ливанского офицерского полка Юденича, нашедшие ночное пристанище в деревнюшке Разбегай, были уничтожены почти начисто. Мало кто сумел прорваться сквозь курсантские цепи, добежать по буеракам до соседнего Велигонта, сея там ужас, панику, переполох: «Моряки! Матросы… Все погибло…»

Еще меньшее число испуганных, бледных, вывалянных в грязи, изодранных на деревенских изгородях людей попало в плен… Их колотила та же знакомая уже Лепечеву лихорадка, озноб, в каком бился месяца два назад потомок адмирала Нэпира на Кронштадтском рейде… С ужасом водили они тяжелые одурелые глаза вслед за каждым проходящим курсантом: «Моряки! Красная Балтика… Ну, кончено…»

Над деревней Разбегай занимался рассвет. Комиссар отряда вызвал к себе политруков и особо отличившихся курсантов: надо было немедленно укрепить занятый пункт. Трудно было сомневаться: остатки ливенцев постараются взять реванш, отомстить за поражение.

Так оно и случилось. Когда стало достаточно светло, белые пошли в контратаку. Но силы их были уже надорваны, моральное состояние снизилось, порыв с каждым новым отпором иссякал все скорее.

И вскоре штаб смог донести высшему командованию, что правый фланг советских войск, наступавших на Красное Село, обеспечен надежно и окончательно.

После полудня Павел Лепечев сидел на камне за одним из сараев, дышал всей грудью и смотрел вперед. Ни одного выстрела больше. Никакого движения на той стороне. Неужели — произошел перелом? Неужели — начинается их поражение?

Он сидел, радуясь законному, с боя взятому краткому отдыху, ничтожной передышке; а восточнее фронт рычал попрежнему; там курилась дымом пологая Каграссарская высота. Там развертывались другие, но тоже связанные с этими в одну прочную цепь события…

Утром двадцать третьего на участке 1-го Башкирского полка чуть было не случилось страшное.

Полк по кустистой и болотистой равнине, западнее станции Горелово, выходил к поднимающейся над ним Каграссарской горе перед Красносельскими лагерями. Она вся дымилась, грохотала выстрелами. И все же цепи башкир, редея, шли вперед. К ночи были захвачены деревни Большое и Малое Пикко — груды тлеющих бревен, развороченные артиллерией постройки.

Штаб полка ночевал в финском Койерове. На рассвете командир выдвинулся со связистами к самой передовой, в болото. Одна рота расположилась в резерве, в первом снизу овражке на склоне Каграссар.

Около восьми утра комиссар Мельникова по кустам доползла до этой роты: люди готовились сменять бойцов первой линии. Было еще темновато и тихо. И внезапно, как раз в тот миг, когда, спустившись в овраг, Мельникова собрала вокруг себя свободных бойцов для короткой беседы, высотка сразу снова ощетинилась огнем и грохотом. Стрельба нарастала с каждой секундой. Заговорили орудия белых. Потом сверху покатилось хриплое «ура».

Антонина Мельникова взбежала на край овражка: что это?

По склону горы с юга надвигались три, четыре, пять цепей противника. Рота? Две? Больше!

Было видно, как по нашим, прочно державшимся доселе в Большом Пикко, хлестнули два пулемета… Передовые взводы башкир дрогнули, стали отходить, потом, не выдержав прямого огня, побежали… Прорвут, сейчас прорвут фронт! Нельзя допустить их до шоссе. Стойте, братцы, стойте!

Комиссар Мельникова оглянулась. Где командир роты? На глаза ей сразу же попался худенький мальчик, бежавший к ней из-за кустов. «Худо дело, комиссар! — кричал он. — Командира убило, ротного… Теперь — пропало все!» Антонина рванулась вперед… Около, прислоненная к ольховому стволу, стояла чья-то винтовка. Она схватила ее.

— Товарищи! Товарищи! Милые, вперед, за мной!..

Резервная рота услышала и увидела ее. Около сотни человек, щелкая на бегу затворами, кинулось из оврага наверх, столкнулось с бегущими со склона вниз белыми… На миг все смешалось… Потом противник дрогнул и бросился обратно… Медленно, отстреливаясь, отошли к своему овражку и наши. На скате горы рвались снаряды…

Прошло две или три минуты ожидания. Потом быстрый шум побежал по рядам… «А где же комиссар наш, ребята? Комиссар-то — где?»

Комиссара не было видно.

Белые как быстро налетели сверху, так же быстро промчались дальше вниз. Двое или трое пробежали совсем рядом. Антонина Мельникова закрыла глаза, притворилась мертвой: пристрелят, если не хуже! Минуту спустя она осталась одна в неглубокой глиняной яме, на самых начальных ступенях подъема к Каграссарской высоте.

Проклятые Каграссары! Вторые сутки! Странно только, почему не больно? Шевельнуться нельзя, а боли нет… Ой, только бы они не прорвали нас!

Гора над ней вся трещала зигзагами ружейного огня; работали два или три пулемета — белые. Но над гребнем рвались десятками наши шрапнели. Кое-где по склону поминутно вскидывались вверх — землей, дымом — фугасные. Если бы она не оглохла от разрыва, который свалил ее, она слышала бы теперь непрерывный свист пуль, вой снарядов…

На гребне горы была деревня Никулино. Она сгорела еще третьего дня. Десятки деревьев: рябин, берез, дубков, росших возле изб, — почернели, обуглились. Но дальше к востоку, поодаль от построек, одно дерево уцелело. Это была липа — кудрявая, раскидистая, с кроной в виде правильного купола. Тоня Мельникова на нее вела своих башкир во время последней атаки. На нее и она, и командир Королев, и все бойцы смотрели с ненавистью и надеждой во все время этого наступления. «Отдельно стоящее дерево на вершине Каграссарской возвышенности». — Да, да! Вот оно! Оно и сейчас было у нее перед глазами.

Она хотела поднять голову, еще пристальней всмотреться в липу, но в этот же миг страшная слабость оплеснула ее. Сразу совершенно обессилев, она упала головой на глину.

«Милые! — подумалось ей. — Милые! Отбейте гору».

Командир Королев сердито кричал сквозь шум боя своему помощнику, сидя по колено в воде у телефона за вывернутым из торфяника огромным древним пнем.

— Ну вот! Я так и знал! Говорил ей! Зачем было итти? Вот и убили. Такой комиссар! Эх! Пойдете — в оба смотрите: хоть тело-то чтоб мне вынесли… А, да, да! Алло! Алло! — вдруг закричал он, отчаянно дуя в трубку. — Да! Шестая? Шестая? Где ты? Ну, я второй… Плохо! Смяли. Жмут. Опять сел в болото… Да, держимся… но — трещим! Комиссара убили. Мельникову, комиссара… Да, слушаю… На отдельную липу? Так и шли. А кто? Курсанты? Давайте, давайте свежих. У меня 25 процентов… Что? Флот поддержит? Да что вы? Откуда флот? А? Шестая! Шестая! Эй!

Шестая исчезла.

Он передал трубку связисту.

— Просят продержаться до половины первого. Пять минут! На липу опять итти… Говорят — флот сейчас поддержит. Какой флот — не пойму. Моряки, что ли?

В эти минуты тысячи глаз с разных сторон, с разными Чувствами смотрели на одну и ту же липу на Каграссарской высоте.

— Наши позиции, ваше превосходительство? Изволите видеть — отдельно стоящее дерево на длинной горе… Они как раз там… — указывали на нее из Красного, от лагерей, офицеры родзянковского штаба.

— Ориентир — отдельно стоящее дерево. Прицел такой-то… — командовали орудийным расчетам белые артиллеристы с Дудергофских и Шулколовских высот.

— Направление по отдельно стоящей липе! — как эхо, отвечали им командиры красных батарей, стоявших в Лигове, возле самого вокзала. — Беглый!

— Направление, товарищи, будете выдерживать, ориентируясь на это отдельное дерево, видите — вон там, на горе перед нами… — сказал командир того курсантского батальона, с которым шел на Каграссары Вася Федченко. — Слева от нас Башкирский. Они уже много вынесли. Через пять минут мы пойдем туда при гораздо более мощной артиллерийской поддержке. И — отчасти во фланг передовым цепям врага. Надо помочь героям-башкирам… Пока не дойдем до дерева — назад не смотреть! Ну…

Несколько человек командного состава с морскими биноклями в руках вышли на палубу пришвартованного в невском устье гигантского серого «Севастополя».

— Ну-с, так вот-с… — сказал старший. — Стреляем мы сегодня, как на ученье. Площадка — идеально неподвижна; огонь противника? Мы его даже не слышим. Прощу взглянуть в бинокли. Возвышенность, что темнеет там, впереди — Дудергоф. Вроде ежа. Видите? Ближе к нам, значительно ближе — несколько более низкая гора — Каграссарский хребет. Отметка пятьдесят две сажени. Дистанция — гм!.. Кабельтовов 80. В настоящее время, согласно информации, хребет занят частями противника. Части красных (он говорит, как на маневрах, спокойно и холодно, чуть-чуть пренебрежительно, этот старый офицер, но молодые — многие из матросов — внимательно, с почтением слушают его) наступают снизу, отсюда. Им надо пройти вон эти два (он показывает по карте) или три сантиметра. Однако жестокий огонь сверху простреливает равнину. Несколько атак красных (никогда не скажет: наших!) закончились неудачно. Нас с вами, товарищи, просят подавить психологию противника преимущественно моральным воздействием тяжелого огня. Следовательно, помочь наступающим. Видите гору, Иванов? Видите отдельно стоящее дерево на ней? По нему «Севастополь» через десять минут выпустит первые двадцать четыре двадцатидюймовых снаряда. Я бы рекомендовал для практики и вам всем подготовить данные к стрельбе… Редко приходится так спокойно, как на полигоне, наблюдать боевую стрельбу…

Кое-кто покорно вынимает блокноты. Кое-кто кажется слегка смущенным.

— Товарищ командир… А чего же ждать-то? Ведь там бой… Братва, может, умирает… Дать им поскорее порцию и никаких…

Старший чуть-чуть пожимает плечами.

— Раз наморси[52] отдал распоряжение открыть стрельбу в 12.37, очевидно упреждение недопустимо. Почем мы знаем? Может быть, в это время красные санитары подбирают там своих раненых? Впрочем, осталось всего лишь семь минут…

Он отходит от носа корабля, потом возвращается на место. Огромные, похожие на фабричные трубы орудия гиганта повернуты все в одну сторону, на левый борт. Их — двенадцать.

Они подняты под большим углом к горизонту. По три в каждой башне. Вокруг лежит серая осенняя Нева. Петроград за кормой затянут легкой дымкой. Пустые корпуса порта, канонерских складов, путиловской верфи безмолвно сереют на берегах.

Один из самых младших командиров, новый на этом корабле, склоняется к уху другого.

— Слушай, а он не…

Второй отрицательно качает головой.

— Что ты! Честней людей не бывает! — убежденно говорит он. — Командир редкий. Но, брат, насчет сочувствия… Капитан первого ранга! Я тебе потом расскажу.

Командир, сухой, прямой, затянутый, поднимает руку.

В рубке увидели его знак. Чудовищный, никогда не слыханный в этом городе грохот, повергает в ужас и трепет его обитателей. Три минуты спустя — второй страшный удар.

Даже здесь, под самыми Каграссарами, слышны эти удары. Но здесь виден и их результат. На склоне горы — как бы извержение вулкана. Отдельно стоящую липу заволокло дымом. Артиллерия, бившая от Лигова, резко участила стрельбу. Ожидавшие внизу сигнала части — башкиры, курсанты — видели предыдущую, неудачную атаку наших. Были заняты деревни Большое и Малое Пикко, но тотчас затем белые хлынули с горы; башкиры отошли к болоту. Возникла угроза прорыва.

И вдруг… Неистовый рев, скрежет, вой, сотрясающие всю землю вокруг удары…

Вася Федченко бросился вверх по горе вместе с другими, как только была отдана команда… Еще один тяжелый залп… Еще… Потом несколько отдельных снарядов. Страшные султаны огня, дыма, черной земли… Вот так тяжелые!

Вася миновал великое множество кустов, ям, дорожных канав — все это смутно мелькнуло перед ним. Впереди он видел развалины каких-то строений. Слева был холм. Вдруг он задержался. В желтой глинистой яме лежал красноармеец. Убитый?.. Ой нет, раненый!

— Товарищ! Товарищ!

Вася сердито свернул с пути.

«Вот еще не было печали! — бесцеремонно подумал он. — Без меня возьмут гору! Но нельзя же его так оставить. Ах, что это?»

В яме, закинув назад бледное, измученное лицо, лежала одетая в солдатскую шинель женщина. Губы ее слабо шевелились. Лихорадочные глаза смотрели, ничего не видя. Торопливо Вася разорвал обертку индивидуального пакета…

Полчаса спустя, в час дня 23 октября, Каграссарская высота была занята красными. Комиссар же 1-го Башкирского полка Мельникова, Антонина Кондратьевна, в тяжелом состоянии, со сквозной пулевой раной в груди, была к вечеру этого дня доставлена курсантом Ораниенбаумских курсов Василием Федченкой в санчасть и поступила в литовский полевой госпиталь, откуда с первым санитарным поездом была направлена в Питер. Уже ночью ее привезли с Балтийского вокзала в Обуховскую больницу. Она была без сознания. Дежуривший по лазарету в этот день отличный доктор старик Сергей Сергеевич Цветков в отчаянии развел руками.

— Ах ты, господи… Вот ведь беда… Ну, куда же я ее положу… Все полно… Ведь женщина же…

Он задумался, потом просветлел.

— Хотя, вот что, несите ее в детскую… Там освободилась койка… Да вы спросите у старшей сестры. Скажите: где мальчик, который с лестницы упал. Он уже почти здоров. Они не стеснят друг друга.

В это время Вова Гамалей, наказанный за вчерашнее возмутительное и противозаконное исчезновение из дома (няня Груша чуть с ума не сошла), с глубокой грустью решал четвертую задачу. Разложение на множители. Было темно. Стекла все еще звенели в окнах. Няня в соседней комнате рассказывала дедушке последние новости. А Вова грустно списывал из Шапошникова и Вальцева 29-й пример на 51-й странице:

54а⁸Ь⁵…

Всей душой он был там, за черными стеклами, в этой ночи, в этом грохоте, в этой славе… Что там? Что теперь там?

Вася Федченко в эти минуты лежал под мелким дождем в секрете на западном отроге Каграссар, у крайних изб деревни Ластиково. Он все еще смеялся от времени до времени. Между тем знаменитым, отдельно стоящим деревом на вершине и Красносельским лагерем (он остался еще в руках белых) есть старый лагерный прудик, обшитая в деревянную связь яма с водой — бывшая солдатская купальня. Некоторые из курсантов в пылу преследования добежали до него и рассказывали потом: в пруду почти не оказалось воды. Он весь, до краев, был полон разбухшими суконными царскими погонами, которые, в страхе или с облегчением срывая с плеч, бросали туда отступающие белые. Вася все не мог успокоиться. Он все посмеивался про себя. «Ну, ну! — думал он. — Это хорошо. Значит — конец недалек, если так…»

Двадцать третьего октября в Корпово с плачем прибежали утром двое мальчишек из соседнего Вёдрова. Часа два назад их деревню окружил отряд белых, пеших и конных. Офицеры засели в Богачковой избе, позвали нескольких мужиков и объявили им, что деревня должна тотчас же сдать, погрузить на подводы и отправить под конвоем в Лугу двести пудов ржи, двести — овса, восемьсот — картофеля, пятьсот — сена. Мужики ахнули («Да какие у вас мужики — деды одни!» — сочувственно качали головами корповцы). Тогда офицеры (их было двое) приказали начать обыск. Солдаты безжалостно вламывались в деревенские амбары, пуни и сараи, тащили оттуда все, что попадает под руку. А Богачек достал самогон и поит начальство…

Мальчишек прислали в Корпово с повесткой от вёдровских: дожидайте, мол, и вы того же! Кроме того, соседи, очевидно, хоть и боялись надеяться, а ждали какой-то помощи.

Корповские хозяева (впрочем, теперь это были почти все бабы) собрались в сараюшке у Сениных: что делать? Вернувшись оттуда, бабушка Федосья, серьезная, нахмуренная, строгая, кликнула Фенечку. Фенечка получила приказ: немедленно вихрем лететь по лесу в пещеры, рассказать все мужикам. По крайней мере раз в два дня девчонка и так бегала в эти пещеры, таская туда то горячий суп в горшке, то понадобившийся кому-то полушубок, то еще что. Кто-кто, а она эту дорогу знала.

Едва она подошла к повороту в овраг, из кустов, из хворостяного шалашика, как каждый раз, вышел на дорогу часовой с винтовкой. Узнав Феню, он широко улыбнулся ей. Девочка, встряхнув косичками, озабоченно покатилась вниз.

Пещера выглядела так же, как раньше, но Феня знала, что это — одна видимость. Теперь и справа и слева между деревьями в овраге были выкопаны поодаль настоящие военные блиндажи. Там в любой момент можно было поставить людей с винтовками. Можно было выкатить даже пулемет (его привезли с собой темноворотские). Подойти к пещерам через топкую Агнивку, не зная единственной тропы, было немыслимо.

В первом зальце стояли грубо сколоченные из еловых обрубков козлы. На них тоже сидело двое караульных. Они играли в шашки, сделанные из хлебного мякиша. Один был корповский, Петр Подгорный; другого Феня не знала.

— Ты что это, девочка? — удивленно, не отрываясь от шашечницы, спросил Петр. — Тихим ли?

Фенечка быстренько рассказала. Караульные переглянулись. Потом Петр Подгорный встал, открыл белую, недавно навешанную на первой арке дверь и поманил девочку.

— Пойдем, Фень!

Феня проскользнула внутрь.

Внутри теперь все переменилось. Во многих закоулках горели, треща, лучины. Было дымно, но не холодно Из полумрака виднелись части домодельных, грубых скамеек, коек, топчанов. Некоторые стояли пустыми, на других лежали и спали или же вполголоса разговаривали люди. Дымный неровный свет выхватывал то здесь, то там часть песчаного свода, прицепившуюся к нему летучую мышь, какие-то надписи, сделанные по стенке. Несколько человек выступило из этого полумрака: бородатый добродушный дядя Степа Ершов, муж бабушки Федосьи; худенький, невысокий, длинноволосый Давыд Федоров, мастер с Лужского тигельного заводика. Федоров бежал из Луги из-под расстрела; его случайно встретили в лесу на полигоне и привели сюда. Как-то само собою он стал душой этого состоящего человек из тридцати пяти странного пещерного общества.

— А что, девочка… — спросил Федоров, как только Феня рассказала все, — сколько там их народу?

— Ребята говорили — человек пятьдесят…

— Ну? — Федоров вопросительно взглянул вокруг. — Ну, как, военспецы?.. Что можно, чего нельзя? Ведь давно собираемся!..

— Да уж поднадоело зря в яме сидеть… — сказал кто-то.

— А чего сидеть-то, чего сидеть? — вдруг горячо заговорил Степан Ершов. — Это пущай тыи (он говорил по-псковски, не так, как говорят под Лугой) сидят, кто на чужой сторонушке вдоль горюшка не ходил. Пущай тыи сидят, кто сам у белых не был. Не видел, чим они живы. Не пробовал ихней сладости. А меня, братки, уже не обманешь. Мне теперь ночью, во-снях покажи: гляди, Степан Ершов, — белый! Я и тут его камнем в лоб…

— Скобской-то «песоцыной»? — посмеиваясь, произнес Давыд.

— А и скопской! — задорно ответил дядя Степа. — Что ж, лужские хуже скопских? Оны, брат, тоже полированные! Тут уж, брат, видать, ни скопских, ни лужских не остается. Тут, брат, у всех одно: бей белую змею, пока дух с ей вон. Чтоб всё ейное…

— Верно, правильно, Степ! — заговорили многие.

— Да чего ты разошелся, Ершов. Быдто с тобой спорит кто? Надо итти!

— Я и говорю — итти! — не унимался Ершов. — Пятьдесят человек. А у нас — тридцать винтовок. Да два пулемета. Патронов — тыщи… Зайдем, я располагаю двумя партиями… С двух сторон… Вот было один раз у нас под Верденом, французским городом…

— Ну, ну Верден! — похлопал его по плечу Давыд. — Не увлекайся, горячий! Торопиться не надо. А то упустим все… Поднимайте ребят!

Фенечка стрелой пустилась домой.

Двое спасшихся из Вёдрова и добежавших до Луги «фуражиров» рассказали белому уездному коменданту ужасные вещи.

В сумерках, когда часть конвоя уже стала вытягиваться с обозом из деревни, на них с двух сторон обрушился сильный красный отряд, по крайней мере человек двести, с пулеметом. Он сразу же разрезал белых пополам, у самой деревенской околицы. Часть была загнана в деревню и перебита по избам. Другая часть прижата к болоту под горой, истреблена пулеметным огнем. «Господин поручик Чечетов убит штыком в первой же свалке. Господин военный чиновник Родион Прокофьевич Панков, заведующий снабжением, захвачен в плен и уведен в неизвестном направлении…»

Оба беглеца упали с самого начала в глубокую «копанку», в мочило на огороде, и пролежали там, в воде, пока все не кончилось. На их глазах мужики свалили хлеб, сено и картошку в один из сараев. По деревне долго ходили с фонарями. Потом отряд ушел. Но из нескольких слов они поняли, что его местные сообщники скрываются где-то неподалеку, в каких-то «корповских пещерах».

Господин уездный комендант в тот день был и без того в скверном настроении. Ничего удивительного: Орел отдали красным… Тут — топчемся на месте, как ослы.

Однако делать что-то было надо. Пещеры! Что еще за пещеры!? Теперь по всему городу раззвонят: партизанщина! «Партизанщины» комендант (да и белые вообще) боялся больше всего на свете.

Комендант быстро сообразил, что, повидимому, столь большой и хорошо организованный отряд не может скрываться где-то в одном месте. 200 бойцов! Пулемет! Шутка сказать! Но его штаб действительно мог прятаться неподалеку в лесу. Ко Гдову здесь буквально медвежья глушь… Вчера из тюрьмы опять бежали двое коммунистов и — как в воду канули… Еще, того и гляди, сделают налет на город — расхлебывайся потом! Да и Панкова жаль: толковый, расторопный, знающий человек.

Комендант отдал приказ: реквизиции на пару дней приостановить; в Корпово направить небольшой карательный отряд, хорошо вооруженный, под командованием поручика Данилова-второго; взять проводников; осмотреть эти чёртовы «печоры». Почему о них, кстати сказать, никто в городе ничего не знает?

26-го числа двадцать пять стрелков под командой поручика Данилова-второго прибыли в Корпово с утра. Созвали сходку в бабиной Фениной избе.

Поручик Данилов, черненький, колючий, вежливо, но сухо потребовал себе проводников.

Деревенские сделали вид, что никто из них никогда не бывал в этих пещерах.

— Да что вы, господин хороший! Это еще когда было? При господах! До освобождения. Это, может, темноворотские знают дорогу, а мы-то — не! Как вы, бабы?..

Поручик пожал плечами, поглядел на солдат у двери.

— Ну, что ж? — сказал он, демонстративно вынимая часы. — Посидим! Сходка не разойдется, пока кто-нибудь не вспомнит дороги туда. Я буду ждать…

Он принял небрежную позу, вынул папироску, закурил.

Каких-нибудь пять минут спустя на печке захныкала девчонка.

— Чего тебе, черноглазая! Ишь, цыпленок!

— Дяденька… Пустите на двор…

Поручик пожевал губами.

— На двор? Чего ради? — нехотя сказал он.

— До ветру… Я — сразу… — конфузливо хихикнула девчонка.

Поручик поднял одну бровь. Девчонка была невеличка. Лет двенадцать? А, шут с ней!

— Марш! Назад — не являйся!

Девчонка исчезла. Потянулись долгие-долгие минуты. Бабы шептались, вздыхали. Некоторые начали утирать глаза концами платков. Прошло, наверное, не менее часа. Вдруг на той же печке снова кто-то завозился… Неописуемой древности сгорбленная старуха, из-под руки вглядываясь в офицера, растолкала минуту спустя баб.

— Ну? — сказала она, останавливаясь перед поручиком. — Это кому тут печоры-то надо? Тебе, что ли, внучек? Ладно! Знаю дорогу, сведу… Пущай они, нехристи, прежде времени не радуются… Попов гонят, церкви закрывают… Золотишко с церквей себе требовают? Ладно! Мне, может, сегодня виденье было… Идем. Сведу!

Поручик Данилов обрадовался. Но в то же время он усомнился.

— Да тебе сколько лет-то, бабушка!?

Старуха пожевала губами. Впервые в жизни она ответила на этот вопрос без уверток.

— Сто восемь! Сто восемь, внучек, в Успеньев день стукнуло. А что тебе мои годы? Не сватов ли засылать хочешь?

Караульные вежливо отвернулись. Бабы не то с ужасом, не то с недоуменьем глядели на бабку Домну. Что же теперь делать? Всех погубит, старая клюка!

— А ты… Не рассыплешься по дороге, бабка? Сто восемь лет! А еще говорите — плохо жилось при царе…

— Кому плохо, а кому и ладно, батюшка… — тотчас отпарировала старуха. — Ты только сам не рассыпься по нашим горам. А в этих печорах я летом раз пять была. Святое место! Опоганили только теперь, ироды!..

Поручик Данилов встал.

— Ну, хорошо, идем!

Как только они вышли, в избе поднялся шум, перекоры, крик. Бабы, как одна, насели на Федосью.

— Надо хоть Феньку вашу туда послать… Чтоб уходили скорее! — кричали они. — Докормила старую ворону, что всю деревню под смерть подведет!

Баба Феня заметалась в поисках Фенечки. Но девчонка как в воду канула. Вот еще не хватало!

К крайнему удивлению не одного только поручика Данилова, а и всего его отряда, старуха оказалась крепким ходоком. Она опиралась на толстую суковатую можжевеловую трость, точно клевала дорогу на каждом шагу, разговаривала то с командиром, то со своей собачонкой, увязавшейся за ними, и не отставала ни на шаг.

— Да ну их! — бормотала она. — Какие это люди! Не врут они! Верно — не ходят туда. Леших боятся. А я и сама лешая! Да где — далеко? И всего версты с четыре… Тут вон и есть, на Агнивке-речке… Я бы вас прямопуткой повела… Ну, первое дело, там теперь два моста мостить надо…

С большого хутора, там, где начинался спуск в овраг, отряд пошел тропой в крутую гору, всю поросшую скользким белым мхом, покрытую сухостойный лесом. Солдаты чертыхались, плевались, но покорно шли, дивясь на старуху, и тащили пулеметы. Подступил пустой лиственный лес.

— Вели, чтоб тихо шли, батюшка-баринок! — вполголоса сказала Домна Лепечева поручику Данилову. — Услышат загодя — ищи-свищи их! Это, сынок, не худая дорога. Тут одно место только худовато — через луг, через топь… Ну, да я-то стегу знаю…

Поручик отдал приказ соблюдать тишину. Солдаты смолкли.

Над краем глубокого оврага Данилов на минуту остановился, вытащил карту.

«Чёрт ее знает, старую ведьму! Ну? Куда же теперь?»

Перед ним сквозь просветы осин тянулась внизу длинная и широкая болотистая луговина, посредине прорезанная извилистой гнилой речкой. На той стороне сплошной стеной поднимается густой смешанный лес, видимо, по такому же оврагу, как и тут.

— Там они, что ли?

— Там, батюшка-баринок, там, — ответила старуха, снова вглядываясь в него из-под ладони. — Сейчас вниз, потом лугом… Такой там запрокид… И — печора. Что ж я, забыла, что ли?

Поручик подумал.

— Панкратов! И ты, Журавлев! Останьтесь здесь. Чуть что… Смотрите… Остальным: патроны дослать!

Они спустились вниз. Кругом было тихо. Рыженькая старухина собачонка стояла на узенькой тропинке, точно приглашая. Бабка Домна двинулась вперед. Весь отряд растянулся гуськом по извилистой тропе.

— О, чёрт! — бормотали солдаты. — Ну и место!

При малейшей неловкости чуть только оступись — нога уходила по колено в черную торфяную жижу. А старуха, не моргая глазом, шла вперед.

По единственному бревну все они по очереди перешли речонку. Бабку переправили кое-как, протягивая ей винтовки.

«Э, дьявольщина! Скорее бы до лесу!» — тревожно подумал Данилов. Он взглянул вперед. Лесистый склон перед ними уходил шут его знает на какую высоту вверх. Он был непроницаем, пуст, глух. До него оставалось еще сажен двести.

И в этот самый миг старуха вдруг остановилась как вкопанная и высоко подняла свою дубину.

— Корповские! Корповские! Эва оны! — совершенно неожиданно отчаянным, старческим, но все еще звонким голосом закричала она, размахивая палкой над головой… — Степка! Сынок! Сыпьте! Бейте их! Я стара! Что на меня глядеть…

Поручик Данилов схватился за револьвер. Он метнулся к сумасшедшей бабке. Но кто-то из солдат, наверное с перепуга, не выдержал. Из-за офицерской спины грянул выстрел. Бабка Домна упала, как подкошенная. В тот же миг злой, остервенелый грохот двух пулеметов наполнил собой всю долину Облы.

…Отряд поручика Данилова не мог даже заметаться по лугу. Справа, слева, кругом была гнилая, бездонная осенняя трясина, топь.

Послышалось несколько воплей, несколько предсмертных, неистовых ругательств Данилов упал лицом в траву. Остальные полегли кто где. Пулемет еще несколько секунд продолжал терзать вокруг них низкую мокрую осоку, пенить воду Агнивки. Потом все смолкло.

А минуту спустя оттуда, от пещеры, по мокрой траве, по ржавым болотным лужам к гнилой реке хлынуло множество мужиков. Они бежали, хрипло крича, с винтовками наперевес; бежали быстро.

Но далеко обогнав их первой вырвалась из кустов на луг девочка с черными косичками С плачем, с отчаянием она упала на траву рядом с бабкой Домной.

— Баба Домна! Бабусенька! Что ты?

Бабка Домна не отвечала.

В начале ноября с первыми поездами в Корпово приехала из Петрограда Евдокия Андреевна, Фенечкина мать. Без лишних слов она погрузила дочку в теплушку и увезла с собой.

А за день до этого в деревне Смерди, что на 146-м километре от Петрограда, на старом кладбище, хранящем кости тех, кто пахал эту землю еще в XIII-веке, похоронили Домну Лепечеву, ста восьми лет от роду.

Речей над ней не говорили, памятника сразу же не поставили. А теперь вряд ли кто-нибудь сможет разыскать ее могилу на смердовском березовом погосте за полуразрушенной стеной из дикого камня, где весной так густо растут и так сильно пахнут по ночам те самые двулистые любки, ночные фиалки, которые она собирала когда-то на никому неведомые лекарства свои…

Когда Дориан Блэр толкнул Женьку в проем лестницы на Торговой, мальчик даже не успел как следует испугаться. Его сбросили с шестого этажа. Если бы он упал на кафельный пол первого, он бы разбился насмерть. Но тут произошла удивительная вещь, которой англичанин не увидел и не мог принять в расчет потому, что инстинктивно он отшатнулся от перил: он боялся, что его могут заметить.

Случилось вот что. В решетке перил между вторым этажом и третьим один поперечный железный стержень был обломан наверху, под самыми поручнями. Кусок железа длиной в метр был отогнут и торчал в сторону проема. К счастью, Женька не налетел на него ни животом, ни спиной, ни боком. Произошло то, что принято называть чудом. Стержень мгновенно проскочил между спиной мальчика и спинкой его суконной тужурки и уперся с размаху в воротник. И сукно и пуговицы оказались на диво прочными: они выдержали. Женьку отчаянно тряхнуло. Так тряхнуло, что именно с этого мгновения он впал в долгое странное беспамятство от сотрясения мозга. Стержень же не сломался, но медленно согнулся. Женька повисев на нем несколько мгновений, соскользнул, уже без сознания, дальше вниз.

Внизу он ударился грудью о стоявший там деревянный ящик, а головой, затылком, о стену. Он сломал себе два ребра. Ребята, заскочившие в парадную минут через десять, с визгом вылетели оттуда.

— Расшибся! — вопили они. — Мальчишка зашибся!

Остановленная гражданами случайная машина отвезла мальчика в Обуховскую больницу к доктору С. С. Цветкову.

Много недель врачи терпеливо, самоотверженно возились с ним. Много дней он не приходил в сознание, лежал пластом. Наконец он начал ходить, заговаривать, вести себя осмысленно. Но обнаружилось, что этот мальчик совершенно утратил память. Он решительно не помнил ничего, что с ним происходило до момента рокового падения. Он забыл о том, — кто он, какой до этого дня была его жизнь. О прошлом он знал ровно столько же, сколько знает человек, который вчера родился.

Нелегко себе представить состояние души такого человека. Женя Федченко рассказывал потом, что основным его ощущением в это время была страшная чудовищная скука. Вообразить невозможно, до чего может быть скучно, нелепо скучно тому, кто не знает, что было с ним год назад, человеку, потерявшему память.

— Спасибо дашь! — говорил потом он Вове. — Глупее, брат, не надо. Перекрестил тебя старик в свою честь «Сережей», и называйся Сережей. А чувствуешь, что ведь не Сережа ты… Или и верно Сережа? Спрашивает: «Мальчик, а сколько тебе лет?», а ты: «Может быть, четырнадцать, а может быть, семь, десять, пять…» И ведь, что особенно вредно: что тебе не нужно, помнишь почему-то… всякую ерунду: «Птичка божия не знает», «а плюс бэ в квадрате»… даже закон божий! А откуда это все взялось — хоть убей — неизвестно…

Целыми днями веснушчатый мальчик без прошлого лежал на больничной койке, нахмурив лоб, вглядывался в крашенные маслом стены и скучал. Но вместе с тем день ото дня его мучило все больше странное чувство, что с ним и раньше что-то происходило, что была у него какая-то жизнь, что он что-то забыл. Вот это неотвязное чувство мучило сильнее всего.

Каждый знает томительное ощущение, когда вертится в голове или строчка из забытого стихотворения или лицо встречного кажется страшно похожим на кого-то… Кажется, вот-вот сейчас вспомнишь кого-то, ан нет, воспоминание только манит издали, дразнит и исчезает… Так было и тут. Доктор радовался этому.

Женьке то и дело бросались в глаза предметы, которые болезненно напоминали ему что-то. Но что?

То он видел в окно Царскосельский вычурный вокзал на Загородном и что-то такое невнятное, раздражающее заползало в голову при виде его фигурных фонарей… Что-то было у него как будто связано с этим вокзалом… Или с другим?

То перед ним рисовались буквы заголовка газеты «Правда»… Где он раньше видел такой же заголовок, только отпечатанный красным? Где? Какая тоска!

Неизвестно, долго ли продолжалась бы эта тихая пытка, неизвестно, как бы вывело Женьку из нее медицинское искусство доктора Цветкова, не случись следующее обстоятельство.

Мальчик со сломанной ногой, лежавший рядом с Женей на соседней койке, был сыном какого-то инженера. Мальчик этот — ему было уже лет 13 или 14, как и Жене, — интересовался ботаникой.

Мать, чтобы развлечь его во время долгого лежанья с залитой в гипс ногой, принесла ему много папок с пропускной бумагой, между листами которой сохранялись нежные, уплощенные временем, засушенные листья, стебли, цветы собранных им летом трав. Это был гербарий.

Сначала мальчуган копался в своих растениях без всяких пособий. Потом, однако, у него возникли всяческие недоумения. Как отличить «аистник» от «журавельника»? Как называется вот эта мелкая травка — «спорыш» или не «спорыш»? Он пристал к матери: принеси «определитель». Несколько дней спустя толстенькая книжка в зеленом коленкоровом переплете, валявшаяся на столике-тумбочке рядом с кроватями, привлекла Женькино внимание.

Ему было томительно скучно, а книга, такая пухленькая, выглядела очень аппетитно. Может быть — роман какой?

— Валь, а Валь! — лениво спросил он, протягивая руку: — Это что у тебя за книжонка? Да вон, зелененькая, наверху…

Сосед его был серьезным, спокойным юным натуралистом.

— Какая? — недовольно спросил он. — Эта? Это — совсем не книжонка! Это — Флеров и Федченко: «Флора Европейской России».

Он не успел договорить и в изумлении широко открыл глаза. Его сотоварищ, тихий, невозмутимый, флегматичный Сережа, вдруг вылетел из своей койки, точно выброшенный пружиной. Метнувшись туда-сюда, он кинулся к двери. Он помчался по коридору, к кабинету начальника отделения. Он весь дрожал, бормотал на бегу, плакал.

— Сергей Сергеевич? Где Сергей Сергеевич? Никакой я не Сережа! — Я — Женька! Женька Федченко! Знаю! Помню! Все помню! Все!

Развернутая книжка лежала на полу между койками. Флеров и Федченко… Определитель растений.

Женька Федченко действительно сразу все вспомнил.

С тех пор прошло уже больше недели. В тот же вечер старик Цветков позвонил на Путиловец, вызвал Григория Николаевича. Он хотел видеть именно его, потому что Женька рассказал ему вещи, показавшиеся ему… гм… странными! Очень странными!

Однако на следующее утро, не веря себе, в Обуховскую прилетела мать.

Если бы положиться на их — Женькино и мамкино мнение, его следовало тотчас же, немедленно, увезти на Овсянниковский. Но Сергей Сергеевич категорически воспротивился этому. По меньшей мере месяц этого мальчишку нельзя было выпускать из-под наблюдения. Нужен режим, нужно питание. Даже потом от времени до времени придется приезжать показываться. Ребрышки — пустяки, а вот — головка!

Женька с восторгом и с большим вниманием принимал у себя гостей — мамку, папку, все еще разбитого физически, медленно поправляющегося дядю Павла. От них он узнал об исчезновении Блэра, об аресте Николая Трейфельда, о необыкновенных поступках двух Гамалеев, старого и малого. Он жадно впитывал в себя эти новости.

Дядя Миша привез из Ямбурга десятилетнего мальчишку Федюшку Хромова и взял себе «пока что» в сыны. Все Трейфельды арестованы. Даже Надежда Карловна Вельская, та самая, на чьей земле корповские пещеры. Кирилл Кириллович ранен под Гатчиной в ногу…

Этот калейдоскоп новостей совсем не нравился Сергею Сергеевичу Цветкову. Он решил утихомирить Женьку.

Ради этого он и положил к нему в палату вместо ботаника Вали взрослую раненую женщину-комиссара. Расчет оказался верным: Женя сразу присмирел.

Первые несколько дней (последние дни октября) Антонина Мельникова лежала совершенно тихо и неподвижно. Изредка она слабо стонала. Женька тогда сидел, как мышь, читал, или лежа на спине, «вспоминал».

Ему теперь особенно дороги стали мельчайшие кусочки прошлого. Сущие даже пустяки. Он по целым часам перебирал их в уме: какого-то воробья, которого он приручил пять лет назад; какую-то рогатку, отличавшуюся особенно сильным боем. Меньше всего он думал теперь о Дориане Блэре и обо всем том, что было с ним связано. «Потому, — объяснял студентам Цветков, — что все это было слишком близко ко дню его «шока».

Неделю спустя «комиссар» начала шевелиться, открывать глаза.

Женька теперь редко заходил «на свою половину», в тот угол, который ему отгородили белой матерчатой ширмочкой.

Он сидел то на стуле у ног раненой, смотря в эти ее большие темные, неблестящие, когда у нее не было жара, глаза, на коротко остриженные вьющиеся волосы, на осунувшееся, бледное, милое лицо, то на маленькой скамеечке для ног у изголовья; тогда она протягивала слабую руку и, положив ее на круглую стриженую голову, легонько, очень нежно перебирала жесткую мальчишескую щетинку. Женя сидел тихо, но удивлялся: «Как же так? Комиссар, а вон она какая!»

Он поминутно на цыпочках подбегал к ее постели. Он то подавал ей воду, то подтыкал одеяло, то садился читать газету, то просто сидел неподвижно, молча — разговаривать с раненой ему строго запретили — и смотрел во все глаза. И она не только не протестовала против этой суетни, наоборот, видимо, она ее успокаивала.

Так прошло около двух недель. Комиссар Мельникова почувствовала себя лучше.

Десятого или одиннадцатого ноября Жене разрешили, наконец, осторожно и неподолгу разговаривать с ней, но так, чтобы она только слушала и в необходимых случаях ответ писала. А сразу же после этого к нему в больницу впервые приехал Вова — серьезный, забавный, в очках.

— Мой товарищ один… — кратко представил его Женька.

— Вова! — воспитанно шаркнул ногой сам Вовка.

И вот после его ухода разговор, один из первых же разговоров между Женей и комиссаром Мельниковой, совершенно естественно навел их на историю о таинственном следе и обо всем, что с ним было связано. Она очень заинтересовалась рассказом.

«Значит, этот мальчик как раз и поймал шпиона? У нас в полку об этом говорили, — написала она на бумажке. — Сколько ему лет?»

— Тринадцать.

— Какой он, однако, худенький!.. — не удержавшись, сказала больная.

— Ну, брат! Он жилистый, крепкий! Их вся порода такая! — строптиво возразил Женька. — Гамалеевская косточка!..

Тоня Мельникова подняла на Женю глаза.

— Как его фамилия? — слегка морща лоб, спросила она, совсем уже забыв, что разговаривать ей еще не разрешалось.

— Гамалей, Вовка… — ответил Женя.

Комиссар Мельникова задумалась. Лицо ее вдруг приняло совсем новое, незнакомое Женьке выражение.

Брови зашевелились, как у человека, который с трудом отгоняет от себя нелепую, но надоедливую мысль. Раза два или три она поднимала карандаш и бумагу. Наконец она снова не написала, а спросила:

— А кто его отец?

Женя внимательно посмотрел ей в глаза, стараясь понять, что ее встревожило. Он вдруг столкнулся с вопросом, касавшимся непосредственно Вовкиной тайны. Можно ли ее разгласить? Еще что скажет дед? Вдруг он узнает?

Но комиссар Мельникова смотрела на него таким беспокойным, ожидающим взглядом, что он не выдержал. А потом ведь она была комиссаром. Такой женщине, такому человеку все можно рассказать.

И Женя решился.

— У него нет сейчас папки! — сказал он и законфузился почему-то. — У него батька был — ну! Голова! Революционер! Ну, его казнили при царе. Повесили. В Сибири. У него и мамки нет. Круглая-прекруглая сирота! Уж я все расскажу. Мне моя мамка сказала. Его мать в тюрьме родила, в лазарете, а дед приехал его выхлопатывать… Ну, вот этот дед докторов или там сиделок деньгами подмаслил, они Вовку живо заграбастали, да ему… А ей, видать, сказали, что он умер… А она, видать, тоже недолго протянула, померла… А я…

Женька вдруг остановился. Он испугался. Антонина Мельникова, комиссар, лежала на подушках, бледная, закусив лубу, смотря перед собой широко открывшимися, огромными глазами. Руки ее плотно вцепились в больничный матрасик, она силилась не разрыдаться, по щекам быстро, одна за другой сбегали большие крупные слезы, а на всем лице ее светилось какое-то странное выражение — смесь радости, недоверия, надежды, ожидания.

Женя вскочил, хотел что-то сделать… Может — Сергей Сергеича?

Тоня Мельникова молча покачала головой.

— Спасибо… Спасибо, миленький, родной мой! — вдруг шёпотом выговорила она. — Достань мне бумаги, мальчик, и конверт. И марки. Достанешь?.. Только — поскорей!

Женя бросился в коридор, к сестрам. А комиссар Мельникова закрыла глаза рукой. Губы ее задергались, она стала похожей на самую обыкновенную рёву-девчонку.

— Сын! — бормотала она. — Неужели сын? Не верю!

Был крепкий ноябрьский денек, ясный, с легким морозцем. Ветви деревьев обмерзали на ветру; они звенели, как стеклянные.

Вова Гамалей едва досидел, занимаясь с дедушкой алгеброй и латынью.

Как только стрелка дошла до десяти, он сорвался с места. Дед нахохлился, заворчал… Не тут-то было! Мальчишка, точно одержимый, унесся в оголенные осенью молчаливые северные поля.

По полям этим теперь все время рыскали толпы окрестных мальчуганов. «Клады» и «сокровища» валялись там на каждом шагу. Около Туйполы на кромке дороги лежал например, автомобиль без колес — в первый день на нем еще работал клаксон. Возле Виттолова, говорили, увязнув в болоте, сидит полуразбитое орудие… А в кустах за Сузями нашли мертвого белого капитана. Раненный, он заполз в глушь и умер. Обнаружили его «по воронам».

Всюду обнаруживались теперь удивительные вещи, иногда очень ценные, иногда совершенно непонятные: чемодан с офицерским бельем, с письмами, щетками, заграничными духами; оброненные в грязь сверкающие хирургические инструменты. Ветер носил над землей листки белогвардейских приказов, никем не услышанных донесений; он опутывал столбы и кусты петлями телеграфной ленты. Неделю назад ее точки и тире еще кричали, грозили, заклинали о чем-то. Теперь они смолкли навек, стали историей, и колеса наших обозов все больше смешивали их с липкой грязью поздней осени.

Ломаные и целые бинокли, артиллерийские панорамы, банки сгущенного молока, оторванные погоны, обглоданные собаками трупы лошадей, обрывки трехверсток и десятиверсток, медные гильзы, тысячи других вещей — все это теперь мокло под дождем, вмерзало в землю, ржавело, гнило, уходило в небытие. Последние следы бури; разметанные брызги волны, недавно еще такой грозной!

Ребята целыми днями бродили в поле и тащили домой, что попало на глаза. Юннэ Хамаляйнен ездил с отцом на мельницу, привез с Каграссарской горы огромный тяжелый осколок. Пуда два! Такого больше ни у кого не было. Костя Волков хвастал целой кучей дистанционных трубок. У кого-то собралось четыре штыка, страшных, согнутых врукопашной; многие предлагали за каждый такой штык несколько десятков винтовочных гильз.

Вове тоже повезло. Он сам нашел два шрапнельных стакана и один выменял на пробитую пулей полевую сумку. Теперь у него было три звонких тяжелых стальных цилиндра и, кроме того, сотни четыре круглых, увесистых шрапнельных пуль. Два стакана были почти полны ими.

А вчера между Венерязями и Туйпо, севернее шоссе, у крутого холмика, он обнаружил луговинку, где этих пуль — неописуемое количество.

Неосведомленный человек мог бы подумать, что над этой лужайкой разразилась свинцовым градом какая-то таинственная туча. На деле же здесь двадцать второго числа наши батареи взяли в работу несколько выдвинутых «на картечь» орудий противника. Здесь тогда вставали на дыбы лошади, стонали раненые, падали убитые, страшно сквернословили бледные, яростные офицеры… Но теперь этого уже никто не знал. От всего этого осталась только россыпь холодных металлических шариков, то примерзших к почве, то глубоко ушедших в нее.

Вова никому не сказал об этой луговинке. Он стал жаден. Он хотел набрать четыре стакана: два себе, два Женьке. Он весь дрожал от нетерпения. Он готов был целыми часами пересчитывать свои сокровища… Ни математика, ни латынь не лезли в голову.

Утром он вышел из дому, а в два часа, счастливый, возвратился домой с карманами, отвисшими под тяжестью пуль, с руками черными, точно их вымазали графитом, с ногтями, саднящими от боли: он очень усердно ковырял мерзлую землю.

В тихой прихожей Гамалеев, однако, его встретило нечто неожиданное. Дверь ему открыла взволнованная, не такая, как всегда, няня Груша. Вова ожидал, что на него тотчас обрушатся обычные упреки: башмаки все в глине, поперек лба черная черта, на локоть опять заплатку надо ставить! Но ничего этого не случилось.

Руки няни Груши дрожали. Глаза были заплаканы. Они с тревогой смотрели на ворвавшегося с улицы мальчика. Она пыталась улыбнуться и не могла.

— Вовочка, голубчик ты мой… — забормотала вдруг она, принимая Бовину суконную тужурочку. — Вовочка! Иди, миленький, живым манером к дедушке! Ах ты, грех какой! Вот дела-то, господи… Ты уж поласковей с ним, сыночек… До того убивается старик…

Вова изумился. «А что такое?» За последнее время он привык по-новому, по-серьезному относиться к окружающему. В чем дело? Что случилось? Почему дедушка убивается? Ему стало чуть-чуть страшно…

Торопливо, наспех, привычным взрослым жестом протирая смешные свои детские очки, он прошел к кабинету. Дверь была приоткрыта. Петр Гамалей фыркал и топал за ней, как большой потревоженный еж. Когда Вова вошел, он, точно испугавшись, быстро сунул под бювар какую-то бумажку.

— А! Это — ты? Уже? Ну и хорошо! Скорее — лучше! Дурак! Ошибся! Наделал дела! Садись в кресло. Сиди. Подожди минуточку… Владимир…

Вова сел. Он недоумевал. Невозможно было понять, к чему, к чему все это клонится? Кажется, он ничего не сделал такого…

Наступило молчание. Дед, тощенький, взъерошенный, туго подпоясанный поверх засаленного бухарского халата, бегал по комнате взад — вперед. Он сердито бодал воздух. Он вдруг принимался трещать ногтями, но тотчас же прекращал это. Внезапно, точно наскочив на него с разбегу, он остановился перед Вовкой. Он уставился на него колючими глазами с удивлением и, казалось, сердито.

— Твой отец, — взвизгнул он высоким срывающимся голосом, — твой отец был моим сыном, Владимир! И я его… любил… Больше всего на свете… Больше всего остального мира… Да, я его любил! Знай это!

Вова Гамалей открыл рот: он никак не ожидал такого начала. Он никогда не думал, что дедушка мог не любить папу.

— Так любить нельзя! — сейчас же, еще более выходя из себя, закричал старик. — Это не кончается хорошим! Твой отец был бы гениальным ученым! Золотая голова! Но сердца — сильнее голов… Он женился на твоей матери, а я ее не знал… Откуда я мог знать, кто она такая? Что я знал вообще о людях, о мире? Я должен сказать тебе все. Его арестовали… Казнили… Повешен в девятьсот шестом году… Ты слышишь? Твоего отца казнили мерзавцы, изверги… А я, — губы его запрыгали, глаза заморгали. Он остановился, задохнувшись…

Вова сидел, прижав обе руки к груди, точно защищаясь.

— Дедушка! — выговорил он с усилием. — Дедушка! Ты не беспокойся так… Я знаю все про папу!.. И про тебя… Ну, и что же? Ну, и пусть я — сирота… Этим надо… гордиться…

Могло показаться, что Петра Аполлоновича ударили. Сразу ссутулясь, он резко отвернулся к окну. Несколько секунд он стоял, смотрел в нею, точно собираясь с духом. Потом медленно снова повернулся к внуку.

— Тринадцать лет я считал тебя мальчиком, Вовка! — глухо, с горечью проговорил он. — Тринадцать лет! А может быть — вы все теперь переросли меня? Как мне теперь с тобой говорить, внук? Как со взрослым? Я тебя кутал в вату, растил, как в тепличке. А теперь — стекла разбились… Ну что же? Сам виноват… Сам!

Тяжело ступая по ковру, он дотащился до кресла, сел, охватил костлявыми пальцами большой лоб. Вове показалось, что он бредит во сне.

— Твой отец стал революционером… Да! Потому, что он был во сто раз умней, талантливее, лучше меня. А я думал, мне казалось, что его сделала революционером твоя мать. Я ведь не знал ее. Я знал только, что она — работница, простая девушка. Я знал, что ее тоже арестовали… она была в тюрьме. Когда ты родился, я думал, что он погиб из-за нее. Я ее… ненавидел! Разве я мог простить ей… Петю? Когда я узнал, что ты родился… я поехал туда… заплатил много. Ей сказали, что тебя нет. Что ты умер. Вот! Они отдали тебя мне. Я тебя украл у нее, Вова. И тринадцать лет — тринадцать лет!.. ты был для меня… вторым Петей… Вот… Как хочешь… Я ничего не знаю теперь…

Вовка, Вова Гамалей, не веря себе, с ужасом, с отчаянием, весь дрожа, смотрел на деда. Красные пятна выступили у него на щеках, в горле пересохло.

— Дедушка! Дедушка! — он тянул его все сильнее за рукав халата. — Дедушка! Ну… А она?.. А она что… тоже умерла?

И вот тогда профессор Гамалей вздохнул глубоко, почти всхлипнул. Рука его потянулась к бювару. Он достал из-под него написанную химическим карандашом открытку. Он протянул ее Вове.

«Глубокоуважаемый Петр Аполлонович! — стояло там. — Раненная, лежа в больнице, я совершенно случайно узнала о существовании у Вас внука Володи. Петр Аполлонович! Я боюсь даже подумать об этом. Я только горячо прошу Вас написать мне всю правду. Неужели я не ошибаюсь? Неужели это возможно? Напишите мне сейчас же. Поймите, как мучителен для меня каждый час ожидания».

Внизу стояла подпись: «А. Мельникова-Гамалей».

Бледный, как смерть, Вовка поднял лицо от открытки.

— Дедушка!.. — глухо прошептал он. — Это что же? Это — моя мама? Она жива?

И профессор Гамалей, закрыв глаза, с усилием кивнул головой.

— Уйдешь ты от меня теперь, Владимир!..

В первых числах ноября «дело быв. пом. нач. арта семь Трейфельда Н. Э.» попало в руки нового следователя, только что прибывшего из Москвы по распоряжению Феликса Дзержинского. Дело было не из легких. Арестованный начисто отрицал всякую вину за собой. Он держался с наглостью, высокомерно и пренебрежительно парировал обвинение, издевался над показаниями свидетелей.

— В конце концов, на чем вы основываетесь? — говорил он следователю. — Я требую, чтобы вы допросили комиссара, с которым я вместе бежал из плена…

Следователь Пименов и сам считал, что факт побега Трейфельда от белых весьма важен. Телеграфно он запросил показания от комиссара 53-го полка Гусева. Ответ оказался вполне благоприятным для подсудимого.

Узнав о показаниях Гусева, Трейфельд пожал плечами.

— Значит, это элементарно порядочный человек… и только!.. — небрежно сказал он.

Утром восьмого за ним пришли в камеру. В кабинете Пименов, сидя за столом, листал бумаги.

— Вот что, Трейфельд, — сказал он. — У меня к вам — частная просьба… Вы же по артиллерии… Не опознаете ли вы нам одного сукина сына?

Он нажал звонок. Дверь открылась. Николай Трейфельд повернулся, хотел сказать что-то, но слово замерло, колом стало у него в горле.

— Ни-н-н-нет… Я… Я не знаю такого… — пробормотал он.

В дверях, щурясь, моргая, пристально вглядываясь в него, стоял похудевший, обросший бородой, старшой даниловских конвойных, бывший писарь, затем унтер-офицер, наконец, военный чиновник Родион Панков.

— Не знаете? Никогда не встречали? Вы уверены? — не торопясь, спрашивал Пименов. — Вы вглядитесь хорошенько… Может быть, где-нибудь, когда-нибудь… случайно?.. Нет? А вы, гражданин Панков? Не узнаете этого человека?

Родион Панков вдруг согнулся, присел, совсем сощурился. Он сделал шаг влево, оглядывая Трейфельда со всех сторон липким и пронзительным взглядом. Широкая угодливая улыбка развела его губы.

— Бородкой… Бородкой малость… обросли!.. — вежливо и торопливо пробормотал он. — Побледпевши-с немного, похудевши… А то как не узнать? Не три года, три месяца… Личность-то осталась. Они-с! Господин поручик Трейфельд… Как же-с? В Попковой Горе взяты были…

— И — бежал?

— Ну… Как вам сказать — бежали? Приказано было выпустить. Из штаба приказ был. Их выпустить и ежели кого с собой прихватят — не препятствовать. Чтоб похоже было на побег… Как же-с! Бежали! Стреляли им вдогонку. Унтера Панкова для примера на губу посадили. Ну, ясно, тоже — как!?.. Для близиру… Чтоб похоже было…

— Словом — выпустили? А зачем?

Унтер Панков, позднее военный чиновник Панков, взятый в плен партизанами под Лугой, посмотрел на следователя испытующим взглядом: «Не понимает или прикидывается?».

— Помилуйте-с… Наверное на работку… — дипломатически ответил он.

Николай Трейфельд долго стоял молча, глядя на этого небольшого подвижного человека-скороговорку. Наконец, медленно взявшись рукой за спинку кресла, он с трудом пошевелил губами.

— Предал, сволочь продажная! — сипло, безнадежно проговорил он. — Ну что ж? Ведите, стреляйте…

Следователь Пименов посмотрел ему прямо в лицо.

— Не забывайтесь, Трейфельд! — строго сказал он в свою очередь. — Вас расстреляют, когда будет нужно. Кто из вас двоих большая сволочь — не вам судить. — Он позвонил: — Уведите гражданина Панкова. А теперь скажите мне, Трейфельд, что за пакет в клеенке оставили вы в июне в пещерах под Лугой? Вот этот пакет. Его нашли партизаны. Он размок, отсырел… Объясните — каково его содержание? Что это за список фамилий?..

После того как произошли изложенные выше события, жизнь отдельных людей, о которых шла все время речь, не остановилась. Не остановилась и боевая жизнь на Петроградском фронте.

Сутки спустя после того как Вася Федченко спас комиссара 1-го Башкирского и ночью лежал в дозоре на южном склоне Каграссар, красные части завершили огромную, многодневную операцию под Питером. Прорвав белый фронт у Копорской, они заставили Юденича спешно, панически отступить на запад, оставив Красное Село.

Правда, белые еще упорствовали. Они еще пытались в ожесточенных схватках под Кипенью, под Онтоловом и Новым Бугром восстановить свое положение, вернуть себе утраченное.

Но в это время перешла в наступление, угрожая им с тыла, Пятнадцатая армия. Юденич не выдержал и приказал отступать. В ночь на третье ноября белые очистили Гатчину.

По размокшим дорогам, по грязи, смешанной с первым снегом, Красная Армия, курсантские отряды, матросские части, рабочие батальоны в четвертый раз за это лето двинулись вдоль Ямбургского шоссе.

От деревни к деревне, от одного старого постоялого двора к другому ползли тяжелые, груженные дворцовой мебелью, царским серебром, дорогими скатертями, гобеленами, посудой, утварью обозы белых. Белое офицерство в отчаянии и злобе тащило, что попадалось под руку. Но в то же время оно не забывало и огрызаться.

Белые хватались за каждый рубеж, за каждый куст, за каждую каменную стенку. Красная Армия, обливая своей кровью эти рубежи, опрокидывала их один за другим и шла, и шла, и упорно шла вперед.

Кто и когда расскажет (расскажет, а не перечислит только!) несчетные предания о бесчисленных, повседневных подвигах на этом пути?

Кто напомнит нам, теперь живущим, о славном деле комиссара красносельского боевого участка, который на разбитом грузовичке, лежа за пулеметом, обогнал свои цепи, наступавшие на село Высоцкое под убийственным огнем противника, ворвался в село и выпускал по врагу ленту за лентой, пока его самого не настигла вражеская пуля, пока наши не ворвались по его следам в занятое неприятелем село?

Кто напомнит о геройстве маленького мальчика-пастушка из деревни Лялицы под Ямбургом? В черную осеннюю ночь он провел болотами, трясинами, глушью красноармейский отряд в тыл белым, и благодаря его ребячьей помощи были взяты Федоровка и Ополье!

Кто поведает про дело у речки Косколовки, текущей около самого Ямбурга, где командир 6-й роты 17-го стрелкового полка, оставив цепь у себя за спиной, с отборными храбрецами подполз по льду к окопам врага, забросал их гранатами, скомандовал: «В атаку!», первым прыгнул в окоп и ворвался во вражеское расположение?

Кто расскажет обо всем этом так, чтобы мы знали, что чувствовали, о чем думали эти люди, совершая свои высокие подвиги? Чтобы до нас донесся и треск моторов того грузовичка у Высоцкого, и шелест свежевыпавшего снега в топких болотах за Лялицами, и запах побитых морозом опенок меж кустами, возле сосновых корней над звонко, по-осеннему, журчащей в овражке Косколовкой? Кто?

Наверное, рано или поздно люди все это сделают. В одной же книге всего этого сделать нельзя. Она заканчивается на описании великого победоносного боя в ноябре 1919 года у самых ворот Красного Питера.

Ведь именно в это время Ленин обратил к рабочим Питера свои приветственные слова.

«В день двухлетней годовщины Советской республики первого привета заслуживают петроградские рабочие…

Как раз в последние дни английские реакционеры империалисты поставили последнюю свою карту на взятие Петрограда. Буржуазия всего мира, и русская особенно, уже предвкушала победу. Но вместо победы они получили поражение под Петроградом.

Войска Юденича разбиты и отступают.

Товарищи-рабочие, товарищи-красноармейцы! Напрягите все силы! Во что бы то ни стало преследуйте отступающие войска, бейте их, не давайте им ни часа, ни минуты отдыха. Теперь больше всего мы можем и должны ударить как можно сильнее чтобы добить врага».

Красная Армия и питерские рабочие так и сделали.

Два месяца спустя армия Юденича перестала существовать навеки.

Была середина ноября. Курсант военно-морского училища Павел Лепечев, вернувшийся после боевой страды за школьную парту, долго, усердно и не без труда догонявший тех товарищей, которым «не повезло», которые — то ли по состоянию здоровья или по иным причинам не были в свое время брошены на фронт, — курсант этот впервые получил увольнение «на берег».

В Петрограде у него было, по сути говоря, одно единственное место, где он мог преклонить голову, встретить своих, — домишко Федченок на Ново-Овсянниковском. Отец и мать как засели много лет назад под своими звездными трубами в Пулкове, так оттуда и не вылезали; к ним — не успеешь заскочить.

Павел Дмитриевич, впрочем, не рассуждал долго, а принял простое решение нанести «визит дружбы» родичам: Дуне, сестре, зятю, Григорию Николаевичу, своим любимцам, Женюрке и Фенечке…

Подцепив на Мойке возле полуэкипажа случайный грузовичок, шедший зачем-то в Автово, он добрался до Овсянниковского, прошел по снегу к знакомому дому и грустно засвистал, остановившись перед ним. Домишко был заколочен, пуст, необитаем. У Павла екнуло сердце: вот те на! Что же случилось за время его отсутствия?

Он уже хотел итти в отделение милиции «наводить панику», но вдруг увидел приколоченную к дверям пожелтелую четвертушку бумаги. Гляди! Женькин почерк.

Чернила выцвели, но все-таки Павел прочел: «Дядя Паша! Мы переехали в буржуйскую квартиру. Адрес наш теперь Нарвский проспект… квартира три». Номер дома, как на грех, смыло дождем и снегом.

В тот день жильцы многих квартир, носивших номер три, в разных домах по Нарвскому — одни с удивлением, другие с сердечной приязнью, третьи — не без испуганной оторопи — открывали двери сердитому моряку и сообщали ему, — что нет, не живут тут никакие Федченки…

Моряк выходил из одной парадной, досадливо хмурясь и поругиваясь себе под нос, добирался до второй, поднимался по новой лестнице, звонил в новый звонок, выслушивал торопливые (или с ленцой) шаги за дверью… Ах, чёрт тебя возьми совсем, холостяцкую жизнь! Понятное дело — друзей не занимать стать; есть батя с матерью, сестренка есть, племяши… Но ведь — одно дело друг или там племянник, а совсем иное дело — своя семья. Казалось бы — ерунда: ан на деле выходит — нет, далеко не так. Живет какой-нибудь матрос, братишка, просоленная кожа; а приходит время, начинает и его тянуть к берегу, к дому, к семье…

Да, к семье, к семье… По заказу, что ли, отыскиваются у таких, как он, многолетних (с 1912 года без всякого отпуска!) скитальцев, их будущие жены, подруги боевой жизни, матери настоящих, хороших, советских ребят? Было время, женились такие, кое-как, с бухты-барахты… Вон как дядя Вася Кокушкин: привез с Тихого океана свое сокровище, брошенную директором цирка иноземную акробатку, да и пролаялся с ней потом добрый десяток лет! Это все — так! Но теперь — не то время… И ох, как трудно будет ему найти теперь для себя подходящую, настоящую, крепкую подругу. Подругу-бойца, подругу-коммунара…. А другой — не надо ему…

Наконец случилось то, чего он добивался. В доме номер 31, в угловом доме, выходившем на площадь, к самым воротам, в домовой подворотне висела доска. И на доске, под замерзшим стеклом, он прочел ясно: «Федченко, Григ. Ник.»! Ах ты, чёрт побери! Вот это да! В таком домине! И — квартира три, на втором этаже! Ну, зятек дорогой, — видимая вещь — не напрасно революция делалась!

Он торопливо поднялся по широкой лестнице. Странная штука — большая «парадная» дверь третьего номера была не на замке, чуть приоткрыта. На ней опять висела записочка, только совсем новая: «Я побежала за мамой, потому что она приехала. Куда ты опять пропал?» Рука была знакомая, Фенечкина. Павел открыл створки и вошел: думать надо — все в порядке: Дуня откуда-то приехала, а пропал, конечно, кто же? Женька!

За дверью оказалась большая, просторная прихожая: зеркало во всю стену до потолка со столиком; вешалка персон на двадцать пять. Справа светилась застекленная узорчатым матовым стеклом дверь, припертая. Слева была другая — эта стояла открытой.

Покашляв, Павел вошел в нее. Он попал в столовую и невольно недоверчиво огляделся: слишком велик был огромный буфет, очень уж все непохоже было на Ново-Овсянниковский.

При всей своей решительности Павел оробел слегка: вот так номер! Царские палаты!

Он повернулся было к выходу и тут только заметил, что вроде как — поздно отступать. На широком кожаном диване за обеденным столом, прикорнув на положенной на его валик белой подушке, видно в большой усталости, задремала какая-то женщина. Лицо ее было обращено в сторону окон, погружено в тень. На стуле, поодаль, стоял отпертый, но не открытый чемодан. На плечах спящей был накинут теплый, знакомый, Дунин платок, но под ним виднелись плечи в защитной гимнастерке…

Закрыв рот большой ладонью, точно боясь разбудить спящую своим дыханием, Павел на цыпочках сделал первый шаг к двери, но квадратик паркета скрипнул у него под ногой.

Женщина не проснулась. Однако она переменила позу. Свет упал на ее немного бледное, милое лицо с круто нарисованными бровями, с пушистыми ресницами, опущенными на щеки… И сердце Павла остановилось вдруг так, как оно, пожалуй, не останавливалось даже в самые трудные мгновения боя. Солнечный луч как бы прорезал воздух перед ним. Большое зеленое дерево. Дощечка с надписью: «Черемуха обыкновенная», и дальше — что-то не по-русски…

На диване в этой большой комнате спала перед ним та самая девушка из Лесновского парка, Тонечка, обмотчица от Эриксона, Антонина Кондратьевна. Жена, а потом вдова Петра Петровича Гамалея…

Павел Лепечев побледнел, как смерть. С испуганным лицом, не шагая, а точно летя по воздуху, он выскочил из столовой в коридор… Дверь на лестницу хлопнула. Фенечка с шумом, тоже испуганная, ворвалась в дом…

В один из тусклых ноябрьских вечеров финский скорый поезд Гельсинки — Обо должен был отойти в обычный свой рейс, как всегда, в 22 часа 30 минут по поясному времени.

Минуты за три до его отхода на перрон вокзала выбежали два человека: один — поменьше ростом, в когда-то отличной бобровой шапке и шубе с котиковым, уже слегка вытертым воротником, и второй, тучный, обтрепанный, безусый, задыхающийся…

— Ну, чёрт тебя задави! — угрожающе бормотал первый, устремляясь вдоль ряда вагонов. — Ну, клянусь тиссом, дубом и трилистником, английская пакость, господин-мистер Ванечка Макферсон! Удирать задумал? Товарищей с носом оставить хочешь? Не выйдет, гордый альбион! Не получится… Вот сейчас я тебя… Краснощеков! Борька! Бери пять передних вагонов! Да беги же бегом, дьявол тебя задави! Да тут он, будь он проклят, тут; никуда иначе он не мог деться…

Они бросились вперед, однако вид их показался подозрительным рослому шуцману. Приложив руку к козырьку, он предостерегающе поднял вверх палец.

— Ну, что еще!? А, да говорите вы скорее, что вам нужно? Видите: мы торопимся…

Но финского шуцмана нелегко убедить торопливостью. Он снова поднял палец кверху: «Нелься бегать по перрон… Нусно — прилисьно ходить…»

— А, да что б тебе, будь ты неладен… Тороплюсь я!.. У меня мать там больная… Жена мертвая! Пустите меня сейчас же…

Раздался третий звонок… В ту же секунду человек в бобрах испустил отчаянный вопль… Там, впереди, он увидел нескольких человек у тамбура одного из спальных вагонов… Маленький желтолицый японец, высокая золотоволосая молодая женщина, рука об руку с ним, и в двери вагона — хорошо одетый иностранец, в кожаном реглане, с меховым воротником, с сигаретой в зубах…

— Аркадий, Аркадий! — взывал издали тучный. — Вот он! Вот!

Человек в бобровой шапке вырвался от полицейского. Стремглав, он кинулся туда, к этой группе провожающих… Но поезд, дав длинный красивый гудок, тронулся. Неторопливо набирая скорость, вагоны — синие, оранжевые, зеленые — покатились вперед.

Японский офицерик приложил руку к козырьку… Молодая дама, прижимая платок к глазам, махала перчаткой вслед…

— Джонни! — прозвучал над гельсингфорсской платформой отчаянный вопль… — Макферсон! Уезжаешь, скотина, изверг? Уезжаешь, хозяин чёртов! А нам-то что тут делать, работникам? Нам-то куда кинуться? Эх, вы «цивилизаторы»!

Шуцман уже опять трогал Аркадия Гурманова за плечо.

— Чего тебе, чухонская морда? — почти уже беззлобно, сквозь слезы, сказал, отворачиваясь, журналист. — Не видел никогда, как богатые буржуи, сволочи, скоты, со своими рабами расправляются? Ну, так смотри, смотри, смотри…

Поезд-экспресс уносил Джона Макферсона с «этой» его «родины» на «ту». Там ему тоже будет неплохо. А вот у Аркадия родины теперь не осталось ни одной. Он, всхлипывая, плакал…

Другой поезд (о нет, далеко не экспресс!) медленно тянулся педелю спустя по захолустной провинциальной ветке Ревель — Валк.

Мало кто выходил на станциях из вагонов — какие-то эстонские пасторы в меховых шапках, пьяные мельники, закутанные в теплые платки женщины. Еще меньше народу садилось. И все же на площадке одного из вагонов стояло двое в причудливой, полуказачьей форме, в башлыках, с огромными маузерами у пояса. «Нельзя сюда! Куда прешь? Не видишь, что ли?»

Карманный фонарик осветил окно, железную грубую решетку на нем. Арестантский вагон.

Однако тот, кто, выйдя из заметенного снегом вокзальчика, намеревался сесть, не смутился видом этого окошка.

— Я все вижу… э-э-э… любезнейший! — зло, с досадой бросил он, не обращая внимания ни на окрик, ни на маузеры. — А ты это видел?

Он что-то такое показал конвойному и, резко отведя его руку, как власть имущий, вошел внутрь. Второй человек, стоявший еще внизу на заснеженном перроне, заплясал в тревоге. «Гурманов! Аркадий Веньяминович! — взывал он. — Ну вот, так всегда… Я же тоже хочу… В такой исторический момент».

Никто ему не ответил.

Из вагона вырвались двое в офицерских погонах. Толкая друг друга, они кинулись к телеграфной конторе, потом, очевидно, ничего не добившись, вернулись назад. Меньший ростом, коренастый крепыш с кривыми ногами кавалериста, со свирепым лицом рубаки, авантюриста, пьяницы, был и сейчас не совсем трезв.

— Если эти английские сволочи будут вмешиваться, — рычал он на ходу, — я зарублю его тут же в вагоне, старого борова! Я им живым его не выдам, не будь я Булак-Балахович! Слышал!? Или пусть отдают мне все деньги. К чему они подбираются? Это не его золото! Это деньги всей армии! Наши!

Второй офицер, повыше и поспокойнее, посмеиваясь, удерживал его за локоть.

— Не горячись, не горячись, Булак! Не говори глупостей… Расстрела захотел? Деньги ему Колчак переводил все лично. Все до копейки… У правителей нет ни гроша за душой… А кто этот тип?

— Кто, кто! Аркашка Гурманов, газетчик, гадина… Корреспондент «Таймс». Он ему визу принес, чтобы за границу драпать! Совет ему — за приличный куртаж перевести последние пять или десять миллионов в банк, и… А мы? Дураками? Зарублю, как последнюю сволочь!

Они спорят и кричат, задержавшись у вагонной подножки, под тусклыми керосиновыми фонарями, среди молчаливых, внешне ко всему на свете равнодушных эстонских крестьян, а Аркадий Гурманов внутри вагона быстро-быстро пишет что-то на вагонном столике. Высокий молодой офицерик с тонкой талией стоит в коридоре, прижав к замерзшему стеклу горячий лоб, не решаясь перевести на Гурманова и на то, что делается около него, воспаленных и вроде заплаканных глаз. На деревянной же скамье напротив корреспондента полусидит-полулежит грузный человек в генеральской шинели. Люди кругом нервничают, шепчутся, препираются, а он сидит, не шевелясь, мрачно опустив вниз седые висячие усы, не поднимая с грязной скамьи старых волосатых рук. «Докатился! Дожил!»

Это бывший командующий северо-западной белой армией; это вчерашнюю угрозу Красному Питеру везут арестованную из Ревеля в Валк. В армии — хотя она и распущена его приказом — мятеж. Господа офицеры заподозрили командующего в намерении бежать за границу с казенными деньгами. Господин Гурманов, корреспондент «Таймс», дал вчера об этом пространную телеграмму за границу.

Генерал Юденич, обрюзгнув, опустившись, оплеванный, опозоренный, не произносит ни слова. Он даже не может связно думать. «Как мелкого жулика!.. Как растратчика! Докатился! Дожил!»

Поезд идет по тоскливым прибалтийским полям. «Белая армия? Белая идея? Белой армии нет, господа. Белая идея превратилась в шулерство, в грабеж, в жалкий, гадкий фарс, в позор…»

Поезд идет на запад. Там еще темно, хотя и бело от снега. Но за последними вагонами, за убегающими назад соснами небо на востоке начинает алеть. Оно краснеет все ярче и ярче. Багровое пламя вздымается все выше. Алые лучи ложатся между сосновых стволов, опережают поезд. Все кругом, даже самый снег, вспыхивает красным огнем утра, и поезд, увозящий беглого генерала Юденича, обвиняемого в мелкой краже, тонет к девяти часам утра в море живого пламенного багрянца.

Финн (финск.).

Приятель, товарищ (финск.).

Один, два, три (финск.).

Простите! (англ.).

Благодарю вас, господин! (финск.).

Вейнемейнен, национальный герой финского эпоса, изображается в виде старца с гуслями в руках.

«О, извиняюсь!» (финск.).

Дорогой мой (англ.).

Простите! (англ.).

«Сделано в США».

Прекрасно, девочка!

«Авось! Чудесно! Но здесь не должно ничто быть на „авось“. Тут все должно быть точка в точку!»

«Saukko» — выдра (финск.).

Латинское: «Mens sana in corpore sano» — «Здоровый дух в здоровом теле».

Байсикл — велосипед (англ.).

Марка автомобилей того времени.

На войне — как на войне (франц.).

Мише-Нама — «Великий Осетр» в индийском эпосе «Гайявата».

Ах, бедное дитя! (нем.).

Фон-Вирен, царский адмирал на Балтике, известный своей жестокостью.

Довольно, папа! Довольно! У нас мяса уже на целую неделю! (франц.).

Язва — барсук.

В британском флоте был в те дни миноносец «Zubian» («Зубиец»), составленный из носа «Зулу» и кормы «Нубийца».

Соседний в строю корабль (морск.).

«Берсеркер» — у древних норманнов — воин, охваченный припадком «амака», боевого неистовства.

Силява — в Псковском и Ленинградском районах синоним слова «уклейка».

«poisson» — по-французски «рыба».

«Литва», «вольница» — так псковичи уже много столетий, с литовских войн, бранят шалунов-ребят.

Брульон — набросок, схема местности и обстановки.

«Чухляндия» — вместо «Финляндия» и «чухна» — вместо «финн», «прибалтиец» — обычные выражения из жаргона великодержавных шовинистов царской России.

В переводе с латинского: «Пусть рушится весь мир, лишь бы наука торжествовала!»

Ученый.

Каплан — эсерка, ранившая В. И. Ленина. Канегиссер — убийца М. Урицкого.

«Колонэль» (франц.) — полковник.

Название частных дореволюционных средних школ в Петербурге, где преподавание велось на немецкий лад и на немецком языке.

«Верховный правитель» — адмирал Колчак.

«Мерекюль», «Мецикюль» — названия курортных местечек в Эстонии.

«Шашко» — у псковичей до революции — чёрт, нечистая сила.

«Это — идея» (франц.).

«Уик-энд» — последние дни недели (англ.).

«лох» — озеро (шотл.).

«Английского производства».

«Хампти-дампти» — ванька-встанька (англ.).

Тёрнер — знаменитый английский пейзажист.

Великолепно! (англ.).

С кафедры, во всеуслышание (лат.).

Мужи ученые и ученейшие (лат.).

«Пральник» — деревянная лопатка для «выбивания» прополосканного в воде холста. «Пральные мостки» сооружаются для прачек. «Прать» по-староруоски значило «стирать», отсюда и самое слово «прачка».

«Ределями» крестьяне северо-западных губерний именовали особый сетчатый снаряд для переноски сена и соломы за плечами.

Ныне — улица Дзержинского и проспект Майорова.

Матео Фальконе, корсиканец, герой повести П. Мериме, собственноручно застрелил сына-предателя. Рассказ печатался во французских школьных хрестоматиях.

Начальник морских сил.