По каким–то необъяснимым законам природы, на Земле существуют проклятые места. Что–то в них не так. На первый взгляд, вроде бы все как везде. Такое же небо, также светит солнце, да и люди ничем не отличаются от других. Ан, нет. Эти места подобны дьявольскому упырю, Божьим попущением вырвавшемуся из пламени ада. Они годами, десятилетиями, сотнями лет, лежат в засаде и ждут. Ждут своего страшного часа. Им некуда спешить. И когда людское безумие пробудит их от многолетней спячки, в таком месте разверзается пасть преисподней.

 Окаянный упырь просыпается и требует крови. Он неистовствует как гигантский насос, высасывая человеческую кровь без остановки. Восставший из земных недр вампир живет кровью, она главный залог его существования, без нее он обречен на забвение. Ему все равно, какую кровь пить. Французская, немецкая, русская, английская, у него нет расовых предрассудков. В отличие от идиотов — шовинистов, зверь хорошо знает – у крови нет национальности. И люди сами с усердием кормят этого демона, беспрестанно швыряя в адский зёв себе подобных. Сотни… Тысячи… Десятки тысяч… Сотни тысяч… Зверь радуется человеческой глупости и становится только сильнее с каждой минутой. Он слабеет, хиреет и наконец уходит назад в землю лишь тогда, когда уже некого приносить ему в жертву. Он сожрал и перемолол всех. Без людской крови адское порождение засыпает. Но только не думайте, что окаянный кровосос мертв окончательно. Чудище готово проснуться в любую минуту, ибо продолжительность его сна зависит от только от одного — от решений самого человека.

Одно из таких проклятых мест о котором мы собираемся рассказать, называется Верден. Сейчас это небольшой городок на северо–западе Франции. В наши дни в Вердене проживает всего лишь чуть более двадцати тысяч человек. В 1916 году там произошло самое кровопролитное, самое длительное и самое глупое сражение Первой мировой войны, вошедшее в историю как Верденская мясорубка. Мы постараемся ничего не забыть. Побываем в роскошных кабинетах тех, кто своими решениями пробудил ото сна кровавого вурдалака. Спустимся в грязные окопы, как никак ведь именно солдатскими жизнями питался зверь. Заглянем в жуть фронтовых госпиталей, где перепачканные чужой кровью хирурги, беспрестанно ампутировали тысячи рук и ног. Не забудем и тех, кто никогда не дождется своих близких с той ужасной и бессмысленной бойни. Мы обо всем расскажем.

Тот, кто заглядывал в глаза солдата, умирающего на поле боя, тот тысячу раз подумает, перед тем как начать войну.

Кто–то из великих сказал: все войны – в сущности, драка из–за денег. Совершенно точное определение. Политические и финансово–промышленные круги главных европейских держав были недовольны состоявшимся разделом земного шара на сферы влияния. Им было мало схваченной доли. Увы, денег никогда не бывает много, ни у нищего, ни у миллиардера. Этот правило старо как мир, и также вечно. Только один плачет, что у него щи жидкие, а другой, что имеет брильянты маленькие. Германия, опоздавшая к разделу мирового пирога, чувствовала себя обделенной больше всех. Но воротилы политики и бизнеса не собирались воевать самостоятельно, месить грязи и кормить вшей в окопах не их дело. На это есть рядовые солдаты и обычные граждане. Главное убедить их взяться за винтовки и отправится на войну. И в дело вступили средства массовой информации.

Страшное безумие овладело европейскими народами к лету 1914 года – войны хотели практически все. Людская глупость безгранична, человек любит принимать на веру то, что ему говорит пропаганда. Воистину не винтовки, а газеты — вот главное оружие массового поражения. Пресса усиленно обрабатывала мозги своей аудитории, расхваливая приближающуюся войну словно второе пришествие Христа. Военные – самые уважаемые люди; все мальчишки мечтали быстрее надеть солдатский мундир; даже ребенок мог показать на карте где «наши», а где «не наши»; патриотизм круто зашкаливал по любой шкале измерений. Митинги, митинги, митинги… Ораторы, ораторы, ораторы… Меняются только географические названия. Здесь кричали «даешь Париж!», там вопили «на Берлин!», третьи заходились криком «вперед, на Белград!», четвертые надрывали глотки вопя «смерть Москве!»… Словом, на просторах старой доброй Европы, истерия поднялась невиданно–неслыханная.

Германия не стеснялась требовать полного передела мировых границ, публично требуя себе места под солнцем. Немцы хотели расчленить Францию, отторгнуть огромные куски от России и поживиться бескрайними колониальными просторами Туманного Альбиона. В одном из тихих немецких курортных городков, одна общественная организация не поленилась на собственные средства воздвигнуть большой макет Московского Кремля. Зачем? Да только для того, что бы при большом скоплении народа его сжечь. В громадном пожаре падала колокольня Ивана Великого, играл национальный гимн тевтонов, толпа неистовствола, визжа от восторга… Резолюция одной из патриотических пангерманских организаций от 1912 года, в общем–то довольно точно отражала политические претензии Берлина: «Мы не можем переносить больше положения, при котором весь мир становится владением англичан, французов, русских и японцев. Мы не можем также верить, что только мы одни должны довольствоваться той скромной долей, которую уделила нам судьба сорок лет назад. Времена изменились и мы не остались теми же, и только приобретением собственных колоний мы можем обеспечить себя в будущем». Вот так, не больше и не меньше.

Франция помешана на реванше за позор войны 1870 года. Возврат Эльзаса и Лотарингии давным–давно стало темой номер один всех печатных изданий. Целое поколение французов выросло на идее реваншизма за разгром франко–прусской войны. Президент Республики Раймон Пуанкаре (получивший прозвище Пуанкарье – война), провозгласил курс на создании великой и сильной Франции. Пресса безумствовала в прямом смысле слова. Окаянная немчура должна понять, кому она осмелилась бросить вызов! Мы вернем отнятые у нас земли и заберем ваши вплоть до Рейна, ибо всегда они тяготели к прекрасной Франции! Газетчики наделяли немцев всеми мыслимыми и немыслимыми пороками: и звери, и пьяницы, и просто дураки каких еще поискать. Их глупые головы треснут как пустой орех под нашим каблуком. Толи дело мы, бравые французы! В обществе воцарился настоящий армейский культ. Только мужчина в военной форме имеет право называться патриотом и настоящим мужчиной. Все остальные так – и не мужчины, и не французы, а дрянь какая–то.

Ура–патриотическая шизофрения охватила и Российскую империю, да еще как! Только что сабли не точили о подъезд германского посольства. Вековое желание славянофилов водрузить крест над Святой Софией получило новую жизнь под бурные аплодисменты нашей общественности. В дополнение к этому, газеты яркими красками расписывали страдания наших братьев–славян под окаянным австрийским игом. Разумеется, рад здравомыслящих политиков прекрасно понимал, что предстоящая война не принесет стране ничего кроме крови, слез и разорения. Наше богоспасаемое отечество еще не готово к войне, победа, если даже она и возможна, обойдется нам очень и очень дорого… Но, к величайшему сожалению, их немногочисленные голоса потонули в дружном и яростном вопле «ястребов», готовых сражаться любой ценой и непременно до победного конца.

У соседей России дела тоже обстояли ничуть не лучше. Правящая верхушка Австро–Венгрии хотела уничтожения Сербии и мечтала об ослаблении российского влияния на Балканах. В свою очередь, братья–славяне не стесняясь заявляли о необходимости создания Великой Сербии, с освобождением всех сербов изнемогающих под ненавистой им властью Вены. Словом, все были готовы драться против всех. И драться насмерть.

Чуть более спокойно вели себя англичане, видимо по причине прирожденного хладнокровия. Но и британская публика горячо поддерживала идею хорошенько треснуть зарвавшегося германского волка по сусалам. Мощный экономический подъем и неприкрытая агрессивность Германии, вызвали нешуточные опасения Лондона. Экономические и политические интересы обеих Империй сталкивались во многих районах мира, и в первую очередь в Африке, в Восточной Азии и на Ближнем Востоке. Это были главные направления экспансии германского капитала. Кроме того, военно–морской флот Германии рос не по дням, а по часам, всерьез угрожая коммуникационным линиям снабжения вековой Владычицы морей. «Нам угрожает страшный противник, который теснит нас так же, как волны морские теснят неукрепленные песчаные берега», заявил один из английских политиков.

Проще говоря, Европа того времени напоминала кучку безумцев, стоящих по колено в бензине и закуривающих одну сигарету за другой. Штабисты давным–давно разработали планы ведения предстоящей войны. Каждый из них, естественно был предельно быстрым и чертовски успешным. По мнению генералов любой из противоборствующих сторон, предстоящая военная кампания должна была победоносно завершиться через пять — шесть месяцев, ну максимум через год, но никак не больше. В такой ситуации рано или поздно должно было рвануть.

Рвануло 28 июня 1914 года. В этот злосчастный день девятнадцатилетний сербский фанатик Гаврило Принцип застрелил наследника австро–венгерского престола эрцгерцога Франц–Фердинанда и его любимую жену Софию Гогенберг. Увы, история шутит по своим законам. Несчастный эрцгерцог никогда не строил планов направленных на поглощение Сербии и был категорическим противником войны с Россией. После восшествия на престол он считал своей первоочередной задачей разрешение огромного вороха внутренних проблем, опутавших стареющюю Габсбургскую монархию, словно гигантский спрут. Но случилось то, что случилось.

Узнав о гибели своего эрцгерцога, Австрия взревела раненым львом. Повод для войны был найден. Дальше события развивались по принципу классического домино. Противники не стесняясь, начали предмобилизационные мероприятия. Дипломатия лицемерно пыталась предотвратить войну путем выставления заведомо невыполнимых ультиматумов. Вена требовала расследования всех обстоятельств убийства Франц–Фердинанда силами своих спецслужб на сербской территории; Германия настаивала на немедленном вводе войск в Бельгию для защиты от Франции… Яснее ясного, что ни одно из подобных требований не могло быть удовлетворено в принципе, это все равно, что играть самому с собой в шахматы, заранее решив выиграть черными. Принципиальные решения давно уже были приняты. Австро–Венгрия намеревалась примерно наказать Белград, четко зная, что в этом случае Санкт–Петербург не останется в стороне. Тогда на помощь Австро–Венгрии неминуемо придет Берлин. Так и получилось: 28 июля 1914 года, ровно через месяц после убийства эрцгерцога Франц–Фердинанда, империя Габсбургов объявила войну Сербии. «Я все взвесил, я все обдумал…», — так величественно говорилось в манифесте австрийского государя о начале военных действий. Но император Франц Иосиф оказался плохим провидцем. По окончании этой войны его держава попросту перестала существовать…

Ответом на действия Австро–Венгрии стала мобилизация вооруженных сил Российской Империи (а мобилизация всегда есть война). Санкт–Петербург обеспокоен судьбой своего балканского союзника и не мог оставаться в стороне. На требование Берлина об отмене мобилизации, Россия ответила решительным отказом. Результат оказался вполне предсказуем. С 1 августа Германия сочла себя в состоянии войны с восточным соседом. Манифест Николая о начале войны Россия встретила с неподдельным восторгом. Наша страна не знала, что предстоящая бойня всего через каких–то три года бросит ее в невиданный кошмар и кровавый хаос…

Но сложившаяся политическая ситуация имела один серьезный изъян: наличие конфликта на Балканах не давало Германии никакого повода для войны со своим извечным врагом – Францией. Париж и сам всем сердцем хотел войны, однако перспектива оказаться в роли агрессора для Елисейского дворца выглядела малопривлекательной. Более того, во избежание всяких возможных провокаций французское правительство запретило размещать войска ближе чем в десяти километрах от государственной границы. А эшелоны с кайзеровскими частями уже направлялись на запад, свыше пятисот воинских поездов ежедневно пересекали мост через Рейн… Немецкие дипломаты не стали долго ломать голову, просто разрешив политическую головоломку. Вечером 3 августа 1914 года германский посол в Париже передал ноту с объявлением войны Франции. В качестве причины указывалось, будто французские самолеты нарушили нейтралитет Бельгии, а также летали над германскими городами Карлсруэ и Нюрнбергом и даже сбросили в их районах бомбы на железнодорожную линию. Разумеется, все это была чистая ложь, но ничего не попишешь – жизнь заставляет, рассудили в Берлине. Кайзеровская дипломатия убеждена в быстрой победе своего оружия, а победителя, как известно, не судят, не судили, да и не будут судить нигде и никогда.

В тот же день Германия посчитала себя в состоянии войны с Бельгией. Предлог вновь оказался весьма простым. Франция может использовать бельгийскую территорию для вторжения на немецкую землю, Его Императорское величество Вильгельм II не мог этого допустить. 4 августа в схватку вступил Британский лев – Корона не останется безучастной к судьбе несчастного Брюсселя. Еще через два дня Вена изъявила желание помериться силами с русским медведем. Первая мировая война началась. Она длилась долгих четыре года и унесла жизни более десяти миллионов человек… 28 июня 1919 года, ровно через пять лет после убийства Франц–Фердинанда, во французском Версале был заключен долгожданный мир. По его итогам, с политической карты мира исчезли четыре мощных империи… Германская, Австро–Венгерская, Российская и Османская… Да и вся Европа стала совсем другой…

Известие о начале мировой бойни жители воюющих стран встретили ликованием. Как совершенно справедливо выразился британский историк Г. Крейг, «Это была необычайная смесь нереализованного патриотизма и романтической радости по поводу участия в великом приключении, наивного ожидания того, что тем или иным способом этот конфликт разрешит все прежние проблемы. Большинство немцев верило так же ревностно, как и большинство англичан и французов, что их страна стала жертвой брутального нападения. Выражение «мы этого не хотели, но теперь мы должны защищать свое отечество» стало общей формулой и вело к впечатляющей национальной консолидации». Лучше и не скажешь. К мобилизационным пунктам выстроились огромные очереди: от желающих отправится на фронт, нет отбоя. Любой, кто не надел военный мундир – трус, достойный лишь презрения. Боялись лишь одного: лишь бы эти чертовы политики, сохрани Господь, не вздумали заключить мир. На каждом углу оркестр без устали играл национальный гимн, от государственных флагов рябило в глазах, девушки дарили поцелуи своим храбрецам, поезда отвозящие добровольцев на сборные пункты завалены цветами… Все убеждены – предстоящая схватка будет легкой военной прогулкой и не позднее Рождества наши мальчики вернутся домой. Мы же этих сиволапых одной левой! Немцы высчитывали через сколько дней они будут в Париже, любая француженка знала, какой подарок ее благоверный привезет из Берлина… Каждый же был убежден, что только он, именно он – пуленепробиваемый, лишь ему Господь самолично выписал страховой полис, и если уж кого и убьют, то не в коем случае не его, а непременно соседа… А если ранят? Что ж, может и оцарапает слегка шальная шрапнель, то боевые шрамы вседа только украшали настоящего мужчину! Так что вперед без страха и сомнений! Нас ждет лишь честь и слава! Давайте на фоне этой общей эйфории, последуем за ними и мы с Вами.

Мертвые всегда за мир. Живые ради мира начинают войны.

Война началась с крупного стратегического просчета французского Генерального штаба. Пребывая в какой–то детской наивности, потомки Наполеона считали маловероятным наступление немецких войск через территорию Бельгии и Люксембурга, официально заявивших о своем нейтралитете. Большая часть французской регулярной армии была сконцентрирована на границе с Германией и планировала двинуться вперед наступая через Эльзас и Лотарингию (т.н. «план № XVII», черт меня возьми, никакого полета фантазии, «номер семнадцать», ну что за название!). К началу войны Республика располагала довольно внушительными вооруженными силами. Первая армия французов (256.000 человек) дислоцировалась у Вогезских гор; Вторая (около 200 тыс.) базировалась слева от Нанси. Участок к Северо–Западу от Вердена входил в зону ответственности Третьей армии (168.000 человек). Западнее ее стояли Четвертая (193.000 человек) и Пятая армии (254　тыс.). 

Однако северо–запад Франции оказался практически беззащитным. Германии на нейтралитет Бельгии и Люксембурга было наплевать с высокой колокольни. Немцы ударили именно там, где их не ждали. Германский Генеральный штаб давным–давно тщательнейшим образом разработал план войны с Французской Республикой (знаменитый «план Шлиффена», предусматривающий стратегию блицкрига против Франции за пятьдесят–шестьдесят дней). Этот замысел определял направление мощного удара именно через эти страны. Люксембург пал мгновенно, Бельгия (на удивление), отчаянно сопротивлялась: что бы полностью захватить эту не большую страну, германским войскам потребовалось больше двадцати дней. Только в боях за овладение укрепленными фортами Льежа немецкие войска потеряли около двадцати пяти тысяч солдат.

7 августа французские войска двинулись вперед. Передовые части пересекли германскую границу и вошли в Эльзас. Даже заняли город Мульхауз, что вызвало на родине истерическое ликование. Война пока еще воспринималась всеми как веселая забава. Наступали как на параде: в своих знаменитых красных штанах, чуть ли не сомкнутыми рядами, со штыками на перевес, кавалерия двигалась стройными рядами, обнаженные сабли ярко блестели на солнце… Шанцевый инструмент практически отсутствовал, воспринимаясь как никому не нужная обуза, лишь замедляющая быстрое продвижение. Офицеров видно за версту, их яркая форма (с белыми перчатками!) разительно отличалась от солдатской, что делало их прекрасным подарком для немецких стрелков. И все это происходило в эпоху магазинных винтовок и скорострельных пулеметов! Результат оказался предсказуем и не заставил себя долго ждать. Германцы подпустили атакующих поближе к своим заранее укрепленным позициям и открыли ужасающий огонь. Через пару дней немцы выбили французские войска на исходные позиции. Аналогичная ситуация повторилась и в Лотарингии. Сражения у Моранжа и Саабурга ясно дали понять: методы франко–прусской войны уже давно отжили свое. План номер XVII с треском провалился. Командующий французскими войсками генерал Жозеф Жоффр потерпел свое первое поражение, а в департаменты Франции отправились первые похоронные извещения…

Побывавшие под огнем французске солдаты быстро утратили первоначальную спесь и сделали правильные выводы. Всевышний выписал страховой полис далеко не всем, к сожалению. Эти чертовы красные штаны, которые генералитет называл «символом Франции», оказались прекрасной мишенью. Да пропади он пропадом такой символ, если служит чуть ли не верной путевкой на тот свет. Рядовой состав перекрашивал свои штаны в любой менее заметный цвет всеми мыслимыми и не мыслимыми способами (даже грязью пачкали, а что удивительного – жить то всем хочется). Так что внешний вид французских солдат отступающих из Эльзаса, являл собой презабавное зрелище. Но если рядовые поумнели быстро, то о генералах этого сказать нельзя. Только к 15 августа генерал Жоффр понял направление главного удара германских армий – через бельгийскую границу. Однако время уже было упущено. Что бы перебросить на незащищенный север достаточное количество войск, французы нуждались в срочной временной передышке, а ее–то как раз и не было.

Наступающие германские части широким половодьем влились на французскую землю и неудержимо двигались вперед. Так называемое «Пограничное сражение» французская армия проиграла вчистую. Окончательно потеряв голову, генерал Жоффр бросал свои части в глупые лобовые атаки, отбиваемые противником с легкостью. Немцы тратили патроны, а французы людей. Последствия не замедлили сказаться.

Только в первый месяц войны из строя выбыло почти половина офицеров и четверть рядового состава кадровой французской армии. Подчеркиваю: это в ПЕРВЫЙ месяц войны! ПОЛОВИНА кадровых офицеров и ЧЕТВЕРТЬ рядовых! ПОЛОВИНА и ЧЕТВЕРТЬ! При этом темп наступления атакующих нисколько не сбивался. Не будет преувеличением сказать, что французские войска охватила самая настоящая паника. Постоянные приказы командования о немедленных, и как следствие того, неподготовленных контратаках, вели только к новым и страшным людским потерям. Армия Республики все меньше и меньше верила своему верховному командованию. В итоге самовольный уход французских частей с фронта принял массовый и катастрофический характер. Франция в прямом смысле слова оказалась на краю страшного поражения и полной гибели.

Лишь теперь Париж понял, что все сражения проиграны, и если он не хочет окончательно потерять все, необходимо отступать. Причин столь тяжелого разгрома было множество. В первую очередь это ошибка в стратегическом планировании: немцы ударили там, где их не ждали. Сюда следует добавить и крайне неудачное маневрирование войсками со стороны французского командования. При постановке боевых задач, оно исходило из ошибочных предположений о намерениях противника, частенько выдавая желаемое за действительное. Армии действовали в расходящихся направлениях. Наступление проводилось при никуда не годной разведке, без устойчивой связи с соседями, при отсутсвии надежных коммуникаций. Практически отсутствовало необходимое взаимодействие с союзным корпусом британской армии, переброшенной на французский берег. Паническое и произвольное бегство некоторых частей, угрожало окружением флангам соседей, что вынуждало их также отходить. Французский генералитет слишком поздно понял и еще одну истину: в эпоху возросшей огневой мощи современного боя, саперные лопатки и иной шанцевый инструмент, играет в сражении ни чуть не меньшую роль, чем винтовки, пулеметы и артиллерия.

Полководческие таланты генерала Жоффра очень дорого обошлись его стране. В приграничных боях французская армия потеряла убитыми, ранеными и пленными более двухсот шестидесяти тысяч человек. К сожаленнию, их кровь оказалась совершенно напрасной: немцы продолжали наступление на Париж. Предвоенная эйфория, охватившая страну, сменилась отчаянием, паникой и ужасом. С оставляемых территорий бежало гражданское население, совсем недавно рассчитывающее на победное вступление своих войск в Берлин. 2 сентября 1914 года французское правительство приняло решение об эвакуации в Бордо, в столице царили хаос и анархия, люди не могли понять — как такое могло случиться, и каждый задавал вопрос: а что же дальше? Военные кричали о готовности защищать Париж до последней капли крови и требовали пополнений, но число добровольцев уже сильно поуменьшилось. Пришлось прибегнуть к принудительной мобилизации. Для наведения порядка в войсках, деморализованных чередой беспрестанных и кровавых поражений, принимались жесточайшие меры. Самовольное оставление позиций влекло за собой военный трибунал и расстрел в двадцать четыре часа, без права кассационного пересмотра.

Ни шагу назад! – таков был девиз французского командования. Нужно держаться, держаться и еще раз держаться! Любой ценой и при любых обстоятельствах! Сложившаяся на форнте ситуация действительно не предполагала иной альтернативы. У Франции тогда попросту не было иного выбора – страна должна была или победить, или умереть.

Просьбы о немедленной военной помощи летели в Лондон и Санкт–Петербург: необходима немедленная помощь! Что ж, в тот момент судьба Французской Республики поистине висела на волоске. Командование уже подготовило приказ о начале отступления за Сену, с оставлением Парижа. В соответствии со стратегическим планом отхода предусматривалось оставление и Верденского укрепленного района. Командующий английскими экспедиционными войсками Джон Френч всерьез подумывал об эвакуации своих частей в Англию, с оставлением союзника на произвол судьбы. Но стране моды и парфюма крупно повезло. По совести сказать, в пользу Франции сработало множество факторов одновременно. И одним из них была Российская империя.

17 августа русские армии вторглись в Восточную Пруссию. Напрасно штабные генералы убеждали ставку Николая II в преждевременности и неподготовленности операции: войска укомплектованы не полностью, объявленная мобилизация еще не завершена. Но Верховное командование России неумолимо – Париж обязательно нужно спасти. Восточно–Прусская операция началась. Немецкие части потерпели ряд серьезных поражений и Берлин принял решение, во многом облегчившее судьбу Франции. 26 августа 1914 года с Западного фронта сняты два пехотных корпуса и кавалерийская дивизия (всего 120 тыс. штыков и сабель) и в срочном порядке переброшены на Восток, благо немецкие железные дороги работают как швейцарские часы (к слову сказать, к сражению с русскими войсками они так и не успели). Германская армия ослабила свой наступающий потенциал, чем незамедлительно воспользовался противник.

Радости генерала Жоффра не было предела: «Слава богу, мы имеем благоприятные известия от русских в Восточной Пруссии. Можно надеяться, что благодаря этому немцы будут вынуждены отправить войска отсюда на Восток. Тогда мы сможем вздохнуть», — писал он военному министру Мильерану. Французы сумели подтянуть резервы и перегруппироваться. На помощь подошли и английские части, осташиеся на контитенте благодаря личному вмешательству лорда Китченера. Началась знаменитая битва на Марне.

4 сентября 1914 года французские войска перешли в контрнаступление. Сражение было очень ожесточенным. С великой яростью сражались как немцы, стремящиеся вновь разбить врага, так и французы, уставшие от череды беспрестанных поражений. В самый критический момент битвы все решало наличие резервов и скорость их переброски на опасные участки. Командующий обороной Парижа нашел весьма оригинальное решение. Он реквизировал все городские такси и сумел вовремя перебросить на фронт аж целую пехотную бригаду! А вот у немцев свежих резервов не было. Ох, как им не хватало сейчас переброшенных в Россию корпусов! Но увы. Германская армия потерпела тяжелое поражение и вынуждена была отступить. Париж был спасен. За поражение на Марне в отставку отправился начальник кайзеровского Генерального штаба Гельмут фон Мольтке (официальной причиной отставки, естественно назвали болезнь). В этой должности его сменил бывший военный министр Германии, генерал–лейтенант Эрих фон Фалькенгайн, в последствии ставший главным идеологом Верденской операции.

Современная французская история считает причиной «чуда на Марне» исключительную стойкость и мужество французских солдат. Однако сражавшийся там маршал Ф. Фош, дал другое объяснение победе своих войск: «Если Франция не была стерта с лица Европы, то этим прежде всего, мы обязаны России, поскольку русская армия своим активным вмешательством отвлекла на себя значительную часть немецких сил и позволила нам одержать победу на Марне». Справедливости ради скажем, что истина как всегда, где–то посередине.

Поражение немцев на Марне обусловлено целым рядом разных причин, а не только переброской части сил в Восточную Пруссию для отражения русского наступления. В первую очередь следует отметить грубейшие ошибки Гельмута фон Мольтке при планировании и проведении операции. Он порядком изменил директивы плана Шлиффена, тем самым, сделав невозможным его реализацию в принципе. Как язвительно, но совершенно справедливо выразился генерал Фалькенгайн «…шпаргалки Шлиффена больше не помогают, и сообразительности Мольтке пришел конец». Огромную роль сыграла недооценка французской армии противником, которую немцы посчитали уже полностью разбитой. Сюда можно добавить растянутость коммуникаций германских частей, и как следствие того, нарушение сроков их снабжения всем необходимым. Сказалась и крайне неудовлетворительная система управления войсками: германское верховное руководство практически не управляло своих деятельностью армий, предоставив их командирам право действовать по собственному усмотрению. Даже 9 сентября, когда Первая и Вторая немецкие армии покатились вспять, Берлин умудрился отдать приказ о переходе во всеобщее наступление на следующий день. Генерал Жоффр напротив, не упускал из своих рук оперативного управления частями. Тщательно следя за обстановкой, он быстро вносил необходимые коррективы в действия подчиненных ему войск, анализируя обстановку по всей длине линии фронта. Разумеется, нельзя не отметить мужество рядовых французских солдат и их готовность до конца защищать родную землю. Победа на Марне стоила Франции очень и очень дорого. Число убитых, раненых и пленных превысило двести пятьдесят тысяч человек. Но по сравнению с будущей гекатомбой Вердена даже столь ужасная цифра выглядела смехотворной.

Маневренная война на Западном фронте продолжалась. Противники, стремясь обойти друг друга с фланга, неутомимо растягивали линию фронта по направлению к Северному морю. В ходе этого своеобразного «бега к морю», наиболее упорные бои происходили на берегах рек Уазы, Соммы, Скарпа и Лиса. Результатом настойчивых продвижений на Запад, явилось лишь то, что фронт все больше и больше удлинялся. Наконец противники уткнулись в атлантическое побережье, удлинив протяженность фронта на сто восемьдесят километров.

В октябре – ноябре 1914 года Германия предприняла последнее наступление на Западном фронте в этом году. Цель сражения под Ипром проста: овладеть несколькими французскими портами и тем самым, парализовать морской путь, по которому на континент текли английская помощь и английские войска. В ходе беспрестанных атак немцы бросали в огонь даже резервные дивизии, наполовину сформированные из числа вчерашних юнцов–добровольцев. Из–за отсутствия элементарного боевого опыта, потери в рядах новобранцев оказались просто чудовищными. Британские пулеметы выкашивали наступающих тысячами. Результат наступления был практически нулевым. В Германии это сражение и сейчас называется «детоубийством при Ипре». Однако и Соединенному Королевству бои в районе Ипра стоили колоссальных потерь – погибла большая часть экспедиционного корпуса Британии.

Битва при Ипре ознаменовала собой конец маневренной войны на Западном театре военных действий. Наступало время окопного ужаса. От Швейцарии до седых волн Атлантики протянулись бесконечные линии глубоких траншей. Ура–патриотизму и шапкозакидательскому настроению давно пришел конец. Теперь все воюющие страны поняли — идет настоящая война. Война безо всякой пощады. Война со всем ее адом и кошмарами, с бесчисленным количеством раненых, убитых, искалеченных, а порой и просто спятивших в этом огненном горниле. Война, высасывающая из страны все. Выбор невелик: победа или гибель, противник должен быть уничтожен, иначе он уничтожит нас. Экономика воюющих государств работала только на войну, все резервы и человеческие и материальные, без остатка поглощал фронт. В лабораториях и экспериментальных мастерских рождались новые виды вооружений: аэропланы, огнеметы, отравляющие газы…На передовую шли пополнения, назад везли убитых и раненых. Госпиталя переполнены, тысячи безруких и безногих калек брели по пыльным дорогам домой. Триста шесть тысяч человек только убитыми стоили Франции пять месяцев первого года войны. Подчеркиваю, только убитыми, без учета раненых, пленных и пропавших без вести. Таких ужасных потерь за столь короткий срок страна еще не знала. Но это было только начало.

Перед сражением каждый план хорош. После сражения, он часто признается неудачным.

1915 год. Позиционная война на Западном фронте. Теперь противоборствующие стороны во главу угла ставят оборону. Враги берут в руки столь презираемый ранее шанцевый инструмент и начинают капитально зарываться в землю. Французское командование требовало создания прочных защитных линий, способных парировать любые удары кайзеровских армий. Берлин ставит своим войскам во Франции задачу укрепления позиций настолько, что бы их можно было удерживать долгое время даже небольшими силами против превосходящего по всем параметрам противника. Воюющие армии опоясываются сплошными линями окопов. Передняя позиция состоит из двух, а то и трех траншейных линий удаленных одна от другой на расстояние ста – ста пятидесяти метров, надежно связанных между собой ходами сообщения. Возводятся блиндажи и убежища, выставляются пулеметные и орудийные точки. Наиболее уязвимые рубежи обороны прикрываются третей и даже четвертой линией траншей. Даже в глубоком тылу появляются укрепленные лагеря, прикрываемые специально обустроенными оборонительными полосами. 

Численность сражающихся впечатляет: во Франции дислоцировано девяносто четыре немецких дивизии, общей численностью в один миллион девятьсот тысяч солдат и офицеров, при артиллерийском парке в четыре тысячи легких и около тысячи семисот тяжелых орудий. Им противостоит сто одиннадцать союзных дивизий, насчитывающих в своем составе два миллиона шестьсот пятьдесят тысяч человек, более четырех тысяч легких и до тысячи шестисот тяжелых орудий. Часть войск каждая из сторон держит в резерве. Для возможности оперативного маневра резервными подразделениями, в тылу противников стоят дежурные поезда, круглосуточно находящиеся в постоянной боевой готовности.

Основной удар кампании 1915 года немцы решили нанести на Востоке. Главная задача кайзера на текущий год – вывести Санкт–Петербург из войны и перебросить все силы Германской империи на Запад. В России начались тяжелые и упорные бои. Союзническое командование не замедлило воспользоваться этой ситуацией и попыталось провести ряд наступательных операций на Западном фронте. Французским Генеральным штабом владеет идея фикс – как можно скорее вернуть территории, утраченные по итогам поражений четырнадцатого года. Британское командование куда более как взвешено. Оно гораздо реалистичнее оценивало возможности германской обороны. Генерал Китченер совершенно справедливо называл немецкие позиции на континенте «…крепостью, которая не может быть взята штурмом и которая также не может быть блокирована».

16 февраля 1915 года французские войска начали атаку в Шампани, ставя своей целью выход к франко–германской границе. Однако артиллерийская подготовка не сумела подавить немецкие огневые точки: густые цепи наступающих французских солдат встречал плотный и убийственный пулеметный огонь. Париж с редкостным упрямством бросал в огонь все новые и новые полки. Но плохое взаимодействие артиллерии и пехоты, слабая огневая мощь атакующих, помноженные на огромные потери в живой силе, дали закономерный результат: 17 марта 1915 года наступление в Шампани окончательно захлебнулось. Германцы выстояли, оперативно перебрасывая резервы в особо опасные места. Французы сумели вклинится в оборону противника на смехотворное расстояние: всего лишь от трехсот до пятисот метров. Да, да, именно метров! Такой «успех» обошелся Парижу, мягко говоря, не дешево. Свыше девяноста тысяч убитых, раненых и пропавших без вести потеряла Французская Республика по итогам февральского наступления в Шампани.

Попытки английского командования провести наступление в районе Нев–Шапель (юго–западнее Лилля) также оказались тщетными. Выбив противника из линий первого рубежа обороны, британцы готовились к штурму второй позиции около пяти часов. Сказалось отсутствие боеприпасов для новой артиллерийской подготовки, плохая работа разведки и просто никуда не годное взаимодействие между командирами английских корпусов. Немцы чертовски грамотно использовали столь любезно предоставленную врагом передышку — необходимые для обороны резервы успели подтянуться. Напрасно британский генерал Дуглас Хейг требовал во что бы ты ни стало продолжить атаки «невзирая на потери». Больше англичане не смогли продвинуться ни на метр, впустую угробив свыше тринадцати тысяч человек.

В начале апреля французский генералитет предпринял попытку ликвидировать Сен–Миельский выступ в германских позициях в Веврской долине. Замысел целиком основывается на внезапности удара на узком участке фронта в плотных боевых порядках. На один километр фронта прорыва приходилось около полутора дивизий при поддержке пятидесяти орудий. Но скрытно произвести переброску войск французам не удалось: германская разведка сумела правильно определить направление главного удара и вовремя подтянуть подкрепления к опасным участкам. Атаки в Вервской долине за период с 5 по 17 апреля 1915 года стоили Франции шестьдесят четыре тысячи убитых и раненых при смехотворных результатах. А к 25 апреля немцы в ходе мощных контратак вернули себе все утраченные позиции.

Германский Генеральный штаб тоже искал способы для прорыва линий союзнической обороны. В качестве принципиально нового вида оружия, Берлин решил применить ядовитый газ, благо Германия располагала чрезвычайно мощной и развитой химической промышленностью. Сказать по правде, аналоги химического оружия немцы пытались применить и раньше. Еще в октябре 1914 года армия кайзера использовала против французских войск снаряды со слезоточивым газом. Но их действие оказалось настолько слабым, что его даже никто не заметил. Сейчас же речь шла совершенно о другом. Под Ипром, на участке фронта длиной всего шесть километров, было скрытно установлено сто пятьдесят газобаллонных батарей, готовых выпустить на позиции противника сто восемьдесят тысяч литров хлора. История массового применения химического оружия ведет свой отсчет от 22 апреля 1915 года. В этот день желтовато–зеленое облако высотой с человеческий рост выползло из немецких траншей и двинулось на позиции французских колониальных войск. На свою беду, те не были оснащены даже элементарными средствами противохимической защиты. Заползая в окопы, окутывая все убежища и укрытия, ядовитый газ показал свои страшные возможности. Погибло около пяти тысяч человек, еще пятнадцать тысяч пострадали от газа в той или иной степени. Психологический эффект превзошел все ожидания: союзники отступали в панике и ужасе, оголив линию фронта более чем в десять километров шириной. Будь у германского командования под рукой достаточные оперативные резервы, противнику пришлось бы худо. Но увы. Вероятно, кайзеровский генералитет просто сам не рассчитывал на такой успех. Англичане и французы воспользовались этим просчетом немцев, быстро приши в себя и успели своевременно закрыть брешь.

Вообще–то применение химического оружия строго запрещалось международной Первой Гаагский конвенцией 1899 года. На все обвинения в нарушении международного права, Берлин отвечал, цинично посмеиваясь в кулак: конвенция запрещает лишь применение снарядов начиненных удушливыми газами. Международное право Германия свято чтит, разве мы применили хоть один химический снаряд? А про использование самих газов в документах Конвенции ничего не сказано. Следовательно, если что–то не запрещено, значит, это разрешено. Однако такими действиями Германия самостоятельно выпустила из бутылки страшного джина химической войны: ученые и инженеры союзников также взялись за работу, засуча рукава. Через очень небольшой промежуток времени, газовые атаки станут самым обычным делом практически на всех фронтах Первой мировой войны.

Второй год военных действий ознаменовался применением нового продукта германского технического гения: на фронте появились струйные огнеметы. Конечно, радиус действия этих зажигалок не превышал двадцати пяти – тридцати метров, но эффект от их первого применения оказался огромным. В июле 1915 года на английские позиции под Ипром внезапно хлынули огромные языки пламени. Правду говорят: у страха глаза велики. Британцев обуял настоящий ужас: солдаты без боя бросили свои позиции, хотя непосредственно от огня, не пострадал ни один человек. В дальнейшем, этот вид оружия также стал массово применяться всеми воюющими сторонами. Солдаты любой армии относились к вражеским огнеметчикам с суеверным ужасом и лютой ненавистью – при попадании в плен, они не могли рассчитывать на жалость и снисхождение. Их немедля расстреливали на месте без всякой пощады.

Новое развитие получили приемы подземной минной войны. Саперы противоборствующих армий тянули к вражеским траншеям подземные ходы, укрепляли вырытые под землей тоннели, а затем закладывали в них взрывчатку. В феврале 1915 года французские «рудокопы» ухитрились заминировать под землей целый завод в населенном пункте Борэне. Страшный взрыв разнес заводские здания на куски, похоронив под обломками всех немецких солдат защищавших этот участок фронта. Очень скоро подземные саперы также стали использоваться повсеместно.

Май 1915 года ознаменовался очередным наступлением союзных войск в Артуа. Причем французы располагали на участках прорыва трехкратным, а англичане даже четырех кратным превосходством в силах. Атаке по уже установившейся традиции, предшествовала шестидневная артиллерийская подготовка. Огонь частью был направлен на разрушение тяжелых вражеских укреплений, а частью на непосредственную подготовку прорыва наступающих. Только в зоне ответственности Десятой французской армии подручные Бога войны израсходовали более двух миллионов снарядов – чудовищная цифра для того периода военных действий! Это дало определенный результат: одна из французских дивизий прорвалась немецкие позиции на глубину в четыре километра (блестящий успех для Первой мировой войны!). Однако французский генералитет не мог и рассчитывать на такую скорость наступления: резервы, предполагаемые к введению в прорыв, находились на удалении аж в двенадцать километров от передовой. Разумеется, на их переброску требовалось время, а вот его–то и не было у атакующих. Кайзеровские военачальники быстро пришли в себя и своевременно успели перебросить необходимые подкрепления. Жестокие бои в Артуа продолжались до середины июня. На результат смотрите сами: французы заняли территорию в семь километров по длине фронта при четырех километрах в глубину. Британцы – шесть километров по длине при одном километре вглубь. Стоило это союзным армиям ни много ни мало, чуть более ста тридцати тысяч человек убитыми и ранеными.

Серьезные неудачи англо–французских войск на Западном фронте были во многом обусловлены отсутствием четкой координацией действий между штабами Парижа и Лондона: проще говоря, союзники частенько не могли решить кто сегодня главный. А между тем положение важнейшего союзника – России, было не завидным. В 1915 году русские армии потерпели ряд тяжелых поражений и отступали под натиском немецких войск. Французское правительство прекрасно понимало: демографические ресурсы Республики не бесконечны. В случае выхода России из войны Германия бросит все свои силы на Западный фронт и Париж будет поставлен на грань военной катастрофы. Государствам Антанты было просто жизненно необходимо совместно осуществлять общую разработку военных операций на всех фронтах войны. 7 июля 1915 года в Шантильи открылась первая межсоюзническая конференция. До единой координации военных усилий всех союзных государств там договориться так и не смогли, но пришли к выводу об оказании помощи Российской Империи путем проведения новой крупной наступательной операции на Западном фронте. Представители российского генералитета просили Париж и Лондон любой ценой ускорить ее начало: Петербург истекал кровью в тяжелой схватке с Берлином. Но союзники не спешили: чем глубже тевтоны увязнут в бескрайних русских просторах, тем больше шансов на успех будет иметь Западный фронт.

Утром 22 сентября 1915 года началось новое англо–французское наступление в Шампани. Замысел генерала Жоффра без преувеличения можно назвать наполеоновским. Он планировал нанести противнику такой удар, который «…заставит германцев отступить за Маас и, возможно, закончить войну». Вот так, не больше и не меньше! На чем основывался такой оптимизм французского командующего, теперь уже не скажет никто. Как всегда операции предшествовал мощный огненный шквал. Артиллеристы и поработали на совесть: за четверо суток беспрестанной пальбы, по немецким позициям было выпущено около трех миллионов снарядов! В целях корректировки огня с успехом использовалась авиация: аэростаты и аэропланы. Но даже столь чудовищный вал огня сумел полностью разрушить лишь первую линию немецкой обороны. Остальным рядам удалось уцелеть. Поднявшаяся в атаку пехота быстро заняла передовые линии и начала увязать в траншейных боях на дальнейших рубежах. Затем последовала остановка наступления, подготовка свежих частей, пополнение боезапасов, уточнение координат целей, подтягивание артиллерии на новые огневые позиции. Лишь затем начинался штурм следующей линии обороны. Итог атаки оказался ясен еще до ее начала – внезапность первого удара теперь была безвозвратно упущена. Обороняющиеся успели получить резервные подкрепления и подготовится к вражескому наступлению. Приказы генерала Кастельно овладеть укреплениями второй линии «во что бы ты ни стало», не дали никаких результатов кроме большого количества жертв. К 7 октября французское командование вынуждено остановить наступление: армия выдохлась, окончательно захлебнувшись в собственной крови.

Совершенно аналогичным образом развивалось наступление англо–французских войск и в Артуа. Замысел стандартен: шквал огня, с последующим вводом в дело пехотных частей. Передовые позиции немцев опять оказались уничтоженными и занятыми атакующими. Дальше происходит перегруппировка сил и подготовка к новому удару, что требует много времени — перебои со снабжением войск всем необходимым, увы, были самым обычным делом. Но в это время к кайзеровским войскам во всю мчалась помощь и очень скоро они были готовы с честью встретить наступающих. Операция в Артуа продолжалась с 18 сентября по 13 октября 1915 года. Планируемых целей союзники достичь здесь также не смогли. Это стало их последним наступлением на Западном фронте в кампании 1915 года.

Осенние удары союзных армий в Шампани и Артуа, замышляемые с целью осуществления «большого стратегического прорыва, который будет иметь необходимым последствием освобождение национальной территории Франции», кончились полным провалом. У командования союзников отсутствовали грамотно разработанные принципы прорыва глубоко эшелонированной обороны противника. Многочисленная артиллерия имела разные калибры снарядов, что сказывалось на процессе бесперебойности обеспечения ее боеприпасами. Длительная подготовка наступления почти всегда своевременно замечалась немецкой разведкой. Пушки не имели возможности постоянно поддерживать пехоту огнем, таким образом, задача быстрого уничтожения второго и всех последующих рубежей обороны, становилась практически невыполнимой. Пехотные цепи, действуя густыми волнами на очень узких участках наступления, несли огромные потери от пулеметного и винтовочного огня. Управление войсками союзников не выдерживало никакой критики: не раз и не два прорыв вражеской обороны просто было не чем закрепить – оперативные резервы находились слишком далеко или отсутствовали вовсе. А вот германские военачальники, напротив, очень грамотно и умело использовали свои резервные подразделения.

Цена военного гения английского и французского генералитета оказалась страшной… Чудовищной… Жуткой и кровавой…. В Артуа и Шампани Париж потерял около двухсот тысяч молодых и здоровых парней. Лондон – чуть более семидесяти четырех тысяч. Убитыми… Ранеными… Искалеченными… Пленными… Пропавшими без вести…

Война меняет человека, и никто не возвращается с нее таким, каким он был прежде.

Давайте спустимся в первую линию французских окопов под Реймсом, в самом сердце Франции. Исторически, в этом городе короновались почти все французские короли. Представьте, что Вы – обычный армейский лейтенант, командир пехотной роты. Таких по всей армии сотни. Вы уцелели в битве на Марне, отделавшись легким ранением, и теперь вместе со своими солдатами сидите на передовой Западного фронта. На дворе осень тысяча девятьсот пятнадцатого года… 

Дождь. Третьи сутки льет без перерыва. В окопах по колено воды, точнее не воды, а жидкой грязи. Вот уж воистину разверзлись хляби небесные, как сказано в Писании. Даже крысы разбежались, забились в блиндажи, хотя воды там чуть–чуть поменьше. Толстяк Гийом, командир второго взвода уверяет, что в соседнем полку уже появились помпы для ее откачки. Говорит, будто на следующей неделе их дадут и нам. Врет наверное, у него язык без костей. Родом с Марселя, первый ругатель во всем полку. Паскудных песенок больше него, уж точно никто не знает. Уверяет, что когда он бранился дома, послушать его собирался весь порт. Толстый как индийский слон, хотя страстью к обжорству не страдает. Зато у него всегда есть коньяк. Где берет – непонятно, даже следили за ним, но ничего не выследили. Но парень счастливый: воюет с первого дня, и ни разу не был ранен. Боится только генерала Нивеля. Ха, а покажите мне хоть одного человека во всей армии, кто его не боится. Тот еще мясник. Вспомнить, сколько этот дьявол народу угробил у Эна – ужас берет! Черт, как же холодно! Ладно, время проверять посты. Набрасываю на себя брезентовую накидку с капюшоном и выхожу в залитую ливнем холодную, осеннюю ночь.

До наблюдательных постов первой линии идти минут десять. Темень какая, ни пса не видно! Незнакомый человек гарантировано заблудится в этом лабиринте, по вырытым в земле ходам сообщения запросто можно петлять часами. Где–то вдалеке ухают артиллерийские залпы. Даже не понятно кто стреляет: наши или боши? (боши – презрительное прозвище немцев, принятое во Франции с конца девятнадцатого века. Особенную популярность эта кличка приобрела во время Первой мировой войны). Бьют без азарта, понятно, что ничего серьезного. Хотя, как посмотреть. Три дня назад вот также палили на нашем участке, и одна такая плюха угодила точно в блиндаж. Пятерых не досчитались. Громкое хлюпанье грязи под ногами привлекает внимание часовых на постах. Называю себя и говорю пароль. Ну как? Вроде, слава Богу, все тихо. Смотрите в оба, мало ли что. Иду дальше. Боже, как же шинель намокла, даже брезент не спасает. Ладно, еще трое суток и нас сменят. Если проживем их конечно. На такой войне нельзя ничего загадывать наперед, главная задача сегодня пережить. Вроде бы все, обход закончен, все в порядке. Попытаться поспать что ли? На обратном пути встречаю Гийома. Видимо, ему то же не спится. Козырнув, он предлагает глоток коньяку. Сейчас это совсем не помешает, вымок до костей, что бездомная бродячая собака. Так что на предложение выпить соглашаюсь с превеликой охотой.

Вернувшись в свой блиндаж, зажигаю лампу. Скидываем брезент и шинели, снимаем каски, садимся, закуриваем. Гийом достает фляжку и протягивая ее мне, рассказывает о письме из дома. Мол, его младший братишка изо всех сил рвется на фронт.

— Как думаешь, командир, — вопрошает он меня, — если бы пацан пару суток посидел в нашем окопном дерьме, поубавился бы его геройский пыл или нет?

Конечно поубавится, здесь враз все геройство исчезнет. С ним у меня отношения более чем дружеские и когда вдвоем, мы всегда на ты. Сошлись еще на Марне, в четырнадцатом. Тогда, в жутком бою под Суэном, к вечеру от нашей роты осталась треть. Еще в полдень погиб наш ротный, капитан Гастон. Пуля угодила ему прямо в сердце, сразу свалился как подкошенный. Командование принял я, единственный уцелевший офицер. Гийому, он тогда был еще сержантом, тут же поручил второй взвод, точнее то, что от него осталось. И не раскаялся. Командовал грамотно, жестко и решительно. Очень удачно выбрал момент для контратаки. Я видел, как он орудовал штыком в рукопашной. Страх просто. Даже подумал: хорошо, что он воюет за нас! И больше мы почти не расставались.

Ну а когда в связи с жуткой нехваткой офицеров меня самого назначили ротным, я немедленно подготовил представление о направлении Гийома в краткосрочную офицерскую школу. Он вернулся в роту блистая погонами су–лейтенанта (младший лейтенант, воинское звание во французской армии. Аналог в российских войсках того времени – подпорудчик), и с удовольствием принял второй взвод под свою руку. Наверное Гийом – самый неунывающий парень во всей французской армии. Даже под самым страшным обстрелом он способен распевать во всю глотку свое «Vive le pinard!» (фр. – Да здравствует вино! Популярная солдатская песня того времени. На окопном сленге, вино фр. — vin, называли pinard). «Пока я жив и есть коньяк – кайзер трепещет», со смехом говорит он про себя.

Коньяк слегка обжигает глотку, наполняя грудь приятным теплом. Обсуждаем планы работ на завтра. С утра перекличка, смена караулов, проверка оружия и линий связи. Дальше дренажные работы, иначе мы просто утонем в этой грязи. В нескольких блиндажах надо подновить стены. Чем еще можно заниматься в окопах кроме беспрестанного рытья земли? Солдат на позициях всегда должен быть чем–то занят, иначе он попросту свихнется. В первом взводе двое здорово простыли, что и не удивительно при такой погоде. Если к утру температура не спадет, их необходимо отправить в медпункт. Ну и конечно же день будет зависеть от поведения этих чертовых бошей. Мы точно не планируем атаки, а вот что у них на уме, это никто его знает. Вообще атака маловероятна, ее проведение требует подготовки которую скрыть почти невозможно. Однако газ эти черти пустить могут запросто. На такие дела боши мастера не из последних. На мое предложение оставить часть фляжки на завтра, Гийом резко протестует – да ты в уме, командир? А если нас завтра убьют? Коньяк же пропадет!

Против такого довода трудно спорить. Спрашиваю – где он постоянно берет это пойло, да еще в таком количестве?

— Командир, — весело смеется Гийом, — пусть это будет моим секретом. Ты же знаешь – для тебя, у меня найдется всегда.

Ладно, пусть это будет твоим секретом. Поговорив еще о том, о сем, и допив фляжку, он уходит к себе. Кидаю шинель на нары, ложусь, закрываю глаза. От набравшейся в блиндаже воды пахнет каким–то смрадом. Противно, но лучше чем хлором. Газ это дьявольское изобретение. Лучше уж от пули сдохнуть, чем от газа. Видел, как наглотавшиеся этой дряни сами себе руками раздирали горло, в жутком кашле выплевывая куски собственных сожженных этим ядом легких, так страшно они задыхались. К концу стояния на передовой всегда не сон, а какое–то странное забытье. Все устали. Вторая неделя как в окопах. Вроде и дела серьезного не было, так разовые перестрелки. Все время только землю роем как кроты. То углубляем или расширяем линию обороны, то занимаемся дренажными работами. Надо же куда–то девать застоявшуюся воду. Новички сразу засыпают, как только куда–нибудь сядут. Помню на Марне, когда заходили в немецкие окопы даже находили в них спящих бошей, во как они замотались. Сил нет терпеть эту грязь, вшей, крыс… Вши – вообще отдельный разговор, это извечное проклятие солдата. Они неистребимы. Чего с ними не делай, а они все равно тут как тут, противные кровососы. И никакой черт их не берет. И крысы, эти неразлучные спутники войны. Я где то читал, что только люди и крысы убивают себе подобных не испытывая чувства голода. В окопах они черные, страшные, толстые, отъевшиеся на наших трупах… Воистину, только вшам и крысам война – сущий подарок, подлинное счастье… Ну, слава Богу, вроде наконец–то и меня сморило…

Перед рассветом ливень закончился, видимо небеса сжалились над нами. После утренней переклички окопы наполняются звоном оружия. Винтовка – она как любимая женщина, требует каждодневного внимания и заботы. В противном случае, женщина уйдет от вас, а винтовка не будет стрелять. Потерю женщины пережить можно, баб в стране больше чем нас, спасибо войне. Если выживешь – один точно не останешься. Но для этого еще надо выжить. А вот отказ винтовки запросто и может стоить вам жизни. Это куда серьезней. Умение всегда содержать оружие в безотказном состоянии – целая наука. Под обстрелом земля летит во все стороны, напрочь забивая зарядное устройство. Поэтому винтовочный затвор заботливо перевязывают тряпочкой, дабы избежать попадания в него земли и пыли. Кроме того, оружие необходимо регулярно разбирать, чистить и смазывать. Ежедневно соблюдайте это простое правило — и ваше оружие никогда не подведет вас.

Окопные бои дали новую жизнь холодному оружию. Длинная винтовка с примкнутым штыком очень неудобна в рукопашных схватках. Здесь в дело идут ножи, кастеты, дубинки, заточенные саперные лопатки. Последние приобрели огромную популярность у солдат в силу своей универсальности – ей можно и рубить, и колоть. Хотя в самом начале войны, лопатка рассматривалась только как лишний и ненужный груз. Но теперь все изменилось. Грамотно поставленный удар этим оружием страшен. Опытный боец с хорошо отточенной лопаткой в руках, в схватке может натворить черти чего. Боевой нож также святая вещь для каждого солдата. Винтовочный штык слишком длинный и громоздкий, он абсолютно непригоден для ближнего боя. А вот нож для траншейных схваток, совершенно незаменим. Некоторые делают себе оружие сами. Например, встречаются дубинки с закрепленными на конце стальными шестеренками, или тяжелые металлические шары на цепи. Схлопочешь такой штукой в голову от души – и все, большой привет, никакая каска не спасет. Правда, сначала командование пыталось запретить эти солдатские изобретения, но из этого ничего не вышло. В окопы высокие чины не суются. А младшие командиры отродясь не обращали внимания на такие пустяки. Логика рядовых проста: мне удобней действовать этой штукой, и точка. Если хотите их запретить – сначала запретите рукопашные схватки. Наш генералитет в конце концов махнул рукой, здраво рассудив: неважно чем солдаты уничтожают врага, главное что они его уничтожают. Что ж, и генеральские головы порой посещают дельные мысли, жалко, что они там не частые гости.

В каждом взводе есть несколько гранатометных пар. Это отчаянные и всеми уважаемые ребята. Во время вражеской атаки они действуют следующим образом. Один достает гранату, срывает с нее предохранительный колпак и подает товарищу. Второй разбивает капсюль ударом о лежащую рядом с ним саперную лопатку и швыряет гранату в наступающих. Некоторые мастера мечут эти смертоносные заряды на расстояние в сорок – пятьдесят метров! Если пара действует грамотно, быстро и слаженно — атакующим не поздоровится. Шквал осколков от разрыва града летящих в них гранат, быстро уложит противника на землю.

Особое внимание, разумеется отдается пулеметам. Это страшная штука. Он изменил ход всей войны. Теперь пулемет стал подлинным королем поля. Хорошо подготовленный пулеметный расчет запросто может выдержать атаку целой роты. Естественно, отношение к этим стволам самое трепетное. С пулеметов сдувают пылинки в прямом смысле слова. При обстреле их первыми убирают в надежные укрытия. Ибо при вражеской атаке один пулемет может спасти нас всех.

Хотя если сказать, что мы сидим в окопах – это не сказать ничего. Здесь не линия окопов, здесь настоящее подземное царство. Наши позиции глубоко в земле, мы зарылись на четыре с половиной, а на отдельных участках и на все пять метров. По ходам сообщения, прорытым на такой же глубине, можно спокойно добраться до позиций второй линии. Солдатские блиндажи также прочно врыты в землю, изнутри они укреплены бревнами, а в некоторых даже вымощен досками пол. Имеются отдельные ниши для раненых – при серьезном обстреле их немедленная эвакуация является достаточно проблематичным делом, а порой и вовсе невозможным. Воздух здесь всегда очень тяжелый, недвусмысленно отдающий холодом, дерьмом и могилой. Что бы выбраться на поверхность используются прочные, деревянные лестницы. Наверху специально оборудованные насыпи – брустверы, надежно укрытые мешками с песком. Именно здесь находятся солдаты во время вражеской атаки. А сейчас там стоят лишь часовые, прикрытые хорошо замаскированными бойницами, да наблюдатели. Все подходы к нашим позициям густо опутаны бесконечными рядами колючей проволоки. Вся основная жизнь пехотного подразделения идет в глубине.

Начинаю обход траншей. Первым взводом командует су–лейтенант Жером, спокойный и рассудительный вояка. Чистокровный парижанин, поэтому к провинциалам относится с легким высокомерием. Почти успел закончить медицинский, но война помешала. Категорически отказался служить в госпитале и добровольно ушел в стрелки. С офицерских курсов вернулся всего три месяца назад, так что лейтенант новоиспеченный, но ответственный. На полном серьезе уверяет, что эта заваруха продлиться ровно сто лет. Из них девяносто пять лет уйдет на то, что бы распутать всю поставленную сторонами колючую проволоку, а следующих пяти годочков вполне хватит на то, что бы полностью перебить друг друга. Сейчас он ровным голосом отдает приказы, объявляя взводу задачи на день. Здороваемся. Слушаю рапорт. Двое из его людей и впрямь здорово простыли, их нужно направить в медпункт. Подписываю эвакуационные свидетельства – без них в тылу верная дорога в лапы полевой жандармерии. Без документов здесь разрешается только умирать, а на все остальное нужна бумага. Иду дальше.

Брань Гийома слышно издалека, значит я приближаюсь к его подразделению. Он всегда ругается, и в плохом настроении, и в хорошем. Просто характер у него такой. За что–то честит своих сержантов, командиров отделений. Здесь окопный день уже в самом разгаре. По ходам сообщения с ведрами в руках уходят пищеносы – полевая кухня у окопов второй линии, так что за едой нужно идти. Это не очень хорошо, к нам еда попадет почти холодной. Но ничего не поделаешь. Готовить пищу здесь нельзя, дым сразу навлечет на тебя неприятельский огонь. Солдаты в промокших шинелях чистят оружие, роют землю, укрепляя позиции. В каждом взводе примерно половина Марий–Луиз (прозвище новобранцев во французской армии), этот выход в окопы передовой линии для них первый. Остальные – бывалые вояки, настоящие пуалю (фр. les poilus — волосатики, волосатые. Так во Франции эпохи Первой мировой называли солдат – ветеранов). Я всегда смешиваю новичков с теми, кто уже побывал в огне. Да по–моему, так делают все: подразделение составленное из одних новобранцев ничего не стоит в современном бою. Гийом громко приветствует меня. Вместе с ним поднимаемся наверх и осматриваем посты наблюдения. Наблюдение проводим с чрезвычайной осторожностью: снайперов на противоположной стороне никто не отменял. На прошлой неделе двоих зазевавшихся наблюдателей подстрелили, гады. Правда не здесь, а на другом участке, более близко выдвинутым к противнику. Сейчас до позиций бошей около километра, там наверное, также царит обычная утренняя суета. С такого расстояния словить снайперскую пулю маловероятно, но мы маскируемся просто в силу окопной привычки. Пейзаж перед нами унылый. Ни одного дерева, только нескончаемые ряды колючки, а за ними поле грязи, сплошь изрытое воронками от снарядов.

Третий взвод находится под началом су–лейтенанта Лефуле. Он кадровый военный, в армии больше пяти лет. Младшее офицерское звание получил не заканчивая офицерской школы, а был произведен сразу же из сержантов. Бретонский крестьянин, степенный, крепкий мужик. Знаю, что солдаты «за глаза» называют его папашей. Очень немногословен. Но взвод держит в железных руках. Любое нарушение дисциплины карается им одинаково: виновный, а затем и командир его отделения, получают такой удар кулаком в грудь, что добрых пару часов не могут прийти в себя. Физической силы он необычайной. Однажды, на спор ухитрился расколоть топором трофейную немецкую каску. Зрелище действительно потрясло всех. Сейчас он проверят защитные маски своих бойцов. Неторопливо и придирчиво капрал осматривает каждую, крутя ее в своих огромных руках. Увидев меня Лефуле прекращает свое занятие, командует «смирно» и козырнув, рапортует. Здесь позиция больше чем где–либо залита водой, поэтому сегодня все силы будут брошены на проведение дренажных работ. Что ж, действуйте ребята.

Ну вот и все мое войско. Вообще, по строгим правилам военного устава, ротой должен командовать офицер в чине капитана, а командир взвода – это лейтенантская должность, но уж никак не ниже. Но война внесла свои коррективы в уставы и наставления. Половина кадрового офицерского корпуса оказалась выбитой в четырнадцатом году. Срочно пришлось открывать множество краткосрочных офицерских школ, в которых наиболее отличившиеся капралы и сержанты, получали офицерские нашивки. И вот, благоволите: теперь су–лейтенанты командуют взводами, а лейтенанты ротами. И ничего страшного не случилось. Опытный вояка – сержант, в тысячу раз лучше знает свое дело, чем любой лейтенанант–новичок. Вот и сейчас, везде все нормально. Во взводы возвращаются пищеносы. Строго говоря, питание нам положено двухразовое, но на передовой всегда все получают суточный паек за один заход. Объяснение простое и разумное: а вдруг начнется обстрел? И тогда уже не прогуляешься так спокойно с ведрами до окопов второй линии. Сейчас в ведрах плещется уже остывший суп. Мясные консервы, хлеб. И конечно же пинард, черт бы его побрал. Это отвратительное легкое пойло разливают из расчета по пол литра на человека. Впрочем, Гийом утверждает, что им совсем не плохо запивать коньяк. И вдруг волнение: а сок? Где сок, дьявол вас забери? (сок, фр. jus – так в окопах называли кофе). Да вот он конечно, тащивший его солдат просто немного отстал от своих. Суп, разумеется едят сразу, пока он не стал совсем холодным. Остальное, как и пинард, откладывается на ужин. Француз он ведь и на войне француз. А как настоящему французу можно заснуть, пусть даже и в грязной траншее, если не распить на сон грядущий бутылочку винца?

День проходит в обычной работе: чистят оружие, блиндажи укрепляют новыми бревнами, подсыпают парапет, совершенствуют и маскируют бойницы, насыпают новые мешки землей. Отхожие места – страшная проблема. Как глубоко не зарывай плоды нашей жизнедеятельности в землю, а как попадет туда вражеский снаряд, и мы тут же оказываемся в собственном дерьме. А не закапывать это дело нельзя. Иначе в окопы пожалует госпожа эпидемия, санитарные законы еще ни кто не обошел. Часовые свободной смены отдыхают – кто спит, кто играет в карты. Некоторые развлекают себя тем, что убивают крыс, метая в них саперные лопатки. Для этого дела нужна большая ловкость, поэтому точный удар всегда сопровождается бурными аплодисментами и криками одобрения. Когда находят большую крысиную нору, поступают по–другому. Из пяти – шести патронов высыпают порох. Взводный умелец готовит небольшую бомбу, которую и засовывают в нору. Затем поджог, через минуту взрыв и обожженные крысы отвратительно визжа, выныривают наружу. Прямо под поджидающие их лезвия саперных лопаток. Вот такое не хитрое солдатское развлечение. Остальные приводят в порядок обмундирование, очищая его от грязи. Нормальный, будничный день. Сегодня не случилось даже самой слабой перестрелки, видимо и мы, и боши, решили одинаково – живи сам, и дай жить другим.

Но ближе к вечеру становится тревожно. Во вражеской линии отмечено шевеление. Наблюдатели примкнули к окулярам, видно плохо, однако движение в траншеях бошей фиксируют во всех взводах. Докладываю по команде. В ответ приходит приказ усилить наблюдение и быть готовым ко всему. Спасибо за ценное указание, а то сам бы никогда не догадался. Разведку с воздуха провести не получится, уже слишком темно. Ясно, скоро что–то будет. Вопрос что? Обстрел? Газ? Атака? На всякий случай вечернюю порцию пинарда запрещаю – мало ли что? Это вызывает неудовольствие в роте, но дело ограничивается тихим ворчанием. Взводные клянутся переломать ребра любому, кто осмелится нарушить приказ.

На ночь выставляю усиленные караулы. Два раза обхожу их самолично – но пока все тихо, часовые смотрят в оба. Под утро усталость окончательно меня сморила и я отправляюсь спать. В конце – концов, случится то, что случится. Не в моей власти изменить их планы. Я стал странно засыпать в блиндаже: сначала какое–то оцепенение, а затем будто разом проваливаешься в бездну забытья. И спишь, и не спишь одновременно. О…Какой–то тупой звон слышится… Снится что ли? Дьявол, что такое? Отчаянно колотят по пустой снарядной гильзе… И там, и там… Этот чертов звон ни с чем не спутаешь, все понятно, газ! Рывком спрыгиваю с нар, срываю с гвоздя защитную маску и наверх.

— Газ! Газ! — надрывно кричат часовые, изо всех сил колотя в снарядные гильзы и стреляя в воздух. Но звон и пальба уже слышаться по всей нашей линии. Бегу по траншеям: подъем, вставайте, все вон из блиндажей, газ, газ, гаааааз!!!! Вдалеке слышится грубая брань, понятно, это Гийом выталкивает наружу своих.

— Жером, — кричу я ему, — пулей всех наверх! Шевелитесь, если не хотите здесь сдохнуть падалью! Да быстрее же! Но взводные и так знают, что делать.

— Винтовки, маски, гранаты и наверх! Винтовки, маски, гранаты и наверх! — беспрестанно звучит команда. Линия окопов быстро забиваются людьми. Уже светает. Все грязные, в промокших шинелях, заспанные, меньше всего сейчас мы похожи на людей.

— Передайте по цепи! — изо всех сил кричу я, вздрючивая себя, — выбираемся из окопов и на бруствер! Как только газ доползет до колючки, открываем огонь! Палите не жалея патронов! Каждый должен швырнуть в эту дрянь как минимум по две гранаты! Затем падаем ничком на землю! Когда газ накроет нас, обязательно закрыть глаза! Дышать ровно, не в коем случае не сбивать дыхание! Не сметь снимать маски без приказа! Слышите, не сметь! За газом начнется обстрел! Пережидаем его там, они не смогут прицельно бить, до нас слишком далеко! Никто не возвращается в блиндажи без команды, пока не выветрится эта срань! Все, надеть маски и наверх!

По грубо сколоченным лестницам взводы выбираются на поверхность траншеи, тут же занимая свои места на бруствере и плотно прижимаясь к набитым землей мешкам. Вместе с остальными я карабкаюсь по лестнице наверх. Плюхаюсь на мокрые мешки осторожно, что бы не забрызгать грязью стекло на маске. Иначе ничего не увидишь. И протереть нечем будет. Сквозь тусклую предрассветную дымку различаю огромное грязно–зеленое облако, медленно ползущее на нашу линию. Точно, хлор. Черт, кишки бы тому на штык намотал, кто выдумал эту штуку! Вот бы его сейчас сюда! Порадовался бы своему детищу.

При газовой атаке наши правила предписывают вытаскивать и поджигать на бруствере все, что только может гореть. Дрова, солому, ветошь, и прочее дерьмо. Огонь заставит отраву несколько приподняться над нами, и частично нейтрализует ее поражающий потенциал. Но сейчас об этом не может быть и речи. После нескольких суток беспрестанного дождя все так вымокло, что ни о каком поджоге не может быть и речи. Остается надеяться только на винтовочный и пулеметный огонь, да разрывы гранат. Это тоже должно заставить хлор слегка приподняться над землей.

Меня бьет мелкая дрожь. Газ, шут с ним, выбраться успели, но сейчас начнется обстрел. Боши знают, что при газовой атаке любой дурак выскочит из окопов. Но пальбы еще не слышно, дрожь бьет в ожидании канонады. Зловещая тишина. Только по дальним линиям окопов продолжается перезвон, предупреждающий о газовой атаке. Хлорное облако ползет медленно, как будто бы умышленно играя на наших нервах, уже и без того натянутых не хуже гитарных струн. Наконец оно добирается до проволочных заграждений и в тот же миг вся линия лежащих в жидкой грязи людей, взрывается огнем. Бегло палят винтовки, захлебываются короткими очередями пулеметы, раскатисто гремят гранатные разрывы. Но смертельной, грязно–зеленой туче все нипочем. Покачиваясь и шатаясь, как последний пьяница, она неумолимо движется на нас. Ее нельзя убить свинцом. Но ее можно заставить немного приподняться.

Неожиданно огонь как по команде прекращается, и спустя минуту газ накрывает нас своим ядовитым объятием. Закрываю глаза, пытаюсь неглубоко, а самое главное ровно дышать. Не приведи Господь сейчас сбить дыхание, это верная и лютая смерть. Тишину разрывает первый выстрел. Вот оно. Началось. Тяжелые «горшки» летят с жутким завыванием. Свист такой противный, что душу в спираль воротит. Но взрывы ложатся далеко за нами. Значит, удар принимает на себя вторая линия. Нам повезло. Тело вздрагивает при каждом разрыве, все плотнее и плотнее прижимаешься к земле, от грохота заложило уши. Считаешь каждый разрыв, сжимаясь в комок. Вроде бы и знаешь – палят не по твоей линии, а сердце все равно замирает, а вдруг сюда? Далеко за спиной заговорила наша артиллерия. Слава Богу, очнулись сукины дети! Теперь снаряды летят в обоих направлениях. Нам остается только ждать. Обстрел заканчивается так же неожиданно, как и начался. Господи, неужели это все? Вроде так и есть, слава Богу. Дешево отделались, повезло. Медленно поднимаю голову, открываю глаза. Ядовитой зеленой мути уже нет, хлор прошел дальше. Мои тоже поднимают головы. Грожу кулаком в обе стороны, давая понять, что маски еще снимать рано. Нужно ждать. Хлор тяжелее воздуха, он ждет нас в окопах, им еще полны все блиндажи под завязку. Приходится лежать в грязи и ждать. Время тянется медленно до невозможности, ничего нет хуже тупого ожидания. Что бы убить время, начинаю мысленно считать до ста. Досчитав, считаю снова. Потом опять. Так проходит час. Наконец, снимаю маску и делаю первый осторожный вздох. Чисто. Можно дать отбой. Господи, какое же это счастье просто глубоко дышать! А ведь до войны никогда не задумывался о таких простых вещах.

Но возвращаться в окопы нельзя еще часа два, пока не выветрится вся эта нечисть. Мы лежим. Мы ждем. Наконец, свежий, спасительный и столь долгожданный ветер, окончательно уносит прочь всю выпущенную на нас отраву. Теперь можно спуститься и осмотреться. Сразу же объявляю перекличку – все целы? Недосчитались только одного во взводе Жерома. Новенький. Видать при пальбе нервы сдали, вот и решил в окоп сползти. Зацепился и порвал маску. Лицо синюшное, страшные, вылезшие из орбит глаза. Но горло не расцарапано. Видно, что бедолага хлебнул глубоко и сразу. Ладно, хоть мучался не долго. Его накрывают шинелью и уносят в дальний блиндаж. Сменят – заберем с собой. Кого–то из новобранцев рвет от увиденного. Окопы полны трупами крыс, единственное хорошее дело в газовой атаке. Черт, никак не могу привыкнуть к тому, что крыс бывает так много. Сейчас их сгребут лопатами в кучи и грязно ругаясь, закопают глубоко в землю. Мол, мало того что своих хороним, тут еще зарывай эту нечисть… Значит, какое–то время будем жить без этих хвостатых тварей. Правда, недолго. Очень скоро они появятся вновь. Ладно, сами хоть почти все уцелели. Вернувшись в блиндаж, я достаю початую бутылку пинарда, зубами вытаскиваю пробку, и жадно пью прямо из горлышка. Еще два дня и нас сменят. Осталось всего два дня…

В военное время правда столь драгоценна, что ее должны охранять батальоны лжи. 

По прошествии полутора лет войны ни одна из сторон не могла похвастать решительными успехами. Да, германские войска стоят недалеко от Парижа, но полностью разгромить Францию им не удалось. Да, немцы заняли огромные территории Российской империи, но и это далеко не победа. Союзникам удалось выдержать тяжкие удары германских армий и перейти к глубоко эшелонированной обороне на всех фронтах. Мощный флот Соединенного Королевства не без успеха ведет блокаду германского побережья. Однако война идет на их территории стран Антанты, под оккупацией остаются важные промышленные районы Франции и западные регионы Российской империи. Но изначальная стратегия германского блицкрига потерпела полный и безоговорочный крах. Теперь неумолимо вступила в свои права самая страшная из всех войн – война на истощение, война, направленная на полное поглощение всех людских, денежных и материальных ресурсов противоборствующих сторон. Беспощадная схватка продолжалась. И проиграть в ней должен был тот, кто не выдержит этого жуткого напряжения первый. 

Война на два фронта требовала колоссального напряжения всех сил немецкого народа. Большая часть мужского населения поставлена под ружье. Более шестисот семидесяти тысяч молодых немцев погибло с августа 1914 года. Экономика страны полностью переведена на военные рельсы. Предпринятая флотом Владычицы морей экономическая блокада Германии, сильно ударила по населению страны. Армия поглощала все, продукты и товары первой необходимости для тыла, распределялись по карточкам. Пищевой рацион населения страны сократился примерно в два раза. Если до начала войны его размер в среднем составлял 3500 калорий в день на одного человека, то к началу 1916 года он колебался в районе от 1500 до 1600 калорий в сутки.

Правда даже в таких условиях Германская империя производила больше чугуна и стали, чем Франция и Россия вместе взятые (сказывалась довоенная промышленная мощь). Объем вооружений, выпускаемый военной промышленностью, увеличился с начала войны почти в два раза, а выпуск пулеметов и артиллерийских орудий более чем в три с половиной раза! Но аналитические службы Германии прекрасно понимали, что длительной войны на истощение стране просто не выдержать – совокупная людская и промышленная мощь Антанты неизмеримо больше, чем потенциал Центральных держав. Немцы не могут воевать вечно, иначе они попросту надорвутся.

Меморандум отделения по экономике стратегически важных запасов сырья при военном министерстве Германии, датированный 1 ноября 1915 года гласил: «…Центральные державы со всех сторон окружены неприятельскими фронтами, и даже если линии фронтов местами каким угодно образом могут менять расположение, их круг остается непроницаемо замкнутым. Английская морская блокада, равно как и блокада, осуществляемая французским флотом в Средиземном море, вопреки всем контрмерам (действия подводных лодок) перерезали все пути ввоза из заморских стран… Это означает, что центральные державы вынуждены полагаться прежде всего на собственные сырьевые ресурсы, которые, с одной стороны, отнюдь не неисчерпаемы, а с другой　— в ряде видов вообще недостаточны (нефть, каучук). Это касается не только промышленных товаров, но и продовольствия. Сельское хозяйство тяжело страдает от недостатка мужских рабочих рук　— значительно больше, чем промышленность,　— а сверх того нормальное потребление продовольствия нарушено значительно более трудоемким и убыточным снабжением армии… Ясно, что при таких условиях (возрастающее потребление сырья), военное производство не может бесконечно расти, учитывая в особенности, что потребности фронта по вполне понятным причинам постоянно увеличиваются, ибо при окопном характере войны исход ее решают и будут решать прежде всего материальные ресурсы».

Начальник германского Генерального штаба генерал Эрих фон Фалькенгайн не без основания считал, что если морская блокада не будет прорвана, а Румыния прекратит поставки нефти и продовольствия, то Германию в ближайшем будущем ждет неминуемый продовольственный и сырьевой кризис. А это гарантировано повлечет за собой социальный взрыв с непредсказуемыми последствиями. «Ни Германия, ни Австро–Венгрия не могут пойти на риск долговременной, изматывающей войны. До сих пор во всех стратегических и материальных отношениях мы имеем перевес, но когда–нибудь настанет день, когда все переменится, когда резервы боеспособных немецких мужчин иссякнут, и английская блокада задушит Германию», — гласила докладная записка шефа Генерального штаба, составленная в декабре 1915 года. Необходимо было срочно разработать принципиально новую стратегию дальнейшего ведения военных действий. Причем ограниченность человеческих и материальных резервов, делала невозможным проведение крупных наступательных операций на двух фронтах одновременно. Немецкому командованию необходимо было сделать выбор: или мощный удар на Западе или стратегический натиск на Восток.

Генерал Эрих фон Фалькенгайн сразу исключил возможность нового наступления против России. Его доводы вполне разумны и обоснованы. Германия задала хорошую трепку русским в 1915 году, их армии понесли чувствительные поражения. Петербургу потребуется много времени для восстановления своего военного потенциала. Так что в текущем году Россия вряд ли сможет предпринять полномасштабное наступление против Германской империи. Кроме того, не следовало забывать и о внутренних проблемах этой огромной страны. В сообщении к кайзеру Эрих фон Фалькенгайн писал: «Даже если мы не сможем надеяться на полномасштабную революцию, мы все же можем рассчитывать на то, что внутренние катаклизмы России заставят ее через относительно краткое время сложить оружие». Так что дальнейшее продвижение на Восточном фронте представлялось немецким стратегам попросту бессмысленным. Дорожная сеть бескрайних русских просторов очень слабая. Это делало невозможным быстрое маневрирование армий и оперативную переброску войск. Словом, в настоящее время армия северного соседа парализована, а поход на Москву – это движение «…в область безбрежного», — считал Фалькенгайн.

Другое дело Франция. Англичане и французы оправились от понесенных ими военных поражений первых двух лет войны. Массовые мобилизации дали свои результаты: против Германии на Западе развернуто сто шестьдесят полноценных дивизий, пятьдесят из которых, находятся в резерве командования. Английские корабли поставляют на континент все необходимое для ведения войны и бесперебойной работы военной промышленности. Высадить экспедиционный корпус на Британских островах нереально даже теоретически. Немецкий флот слишком слаб для такой операции, Германия не может тягаться с Лондоном на море. На континенте английские войска дислоцированы в болотистых районах западной Франции, что сводит к нулю вероятность наступление против них в зимнее время года. Ожидание лета означает утрату стратегической инициативы. Остается французская армия. По мнению генерала Фалькенгайна, тяжелые людские потери уже поставили Париж на грань военной катастрофы и социального взрыва. Республика дошла до предела своих военных усилий. Если французский народ ясно поймет, что военное поражение неизбежно, то из рук Англии будет выбит ее лучший меч. Забегая вперед, хочется сказать, что Берлин совершенно недооценил своего врага и его возможности к сопротивлению. Франция оказалась способной драться до конца.

Для полномасштабного наступления по всей линии фронта, немцам попросту не хватит сил. Поэтому нужно нанести удар всей мощью германской армии на очень небольшом отрезке Западного фронта. Это позволит быстро сконцентрировать мощную ударную группировку и бесперебойно обеспечивать ее всем необходимым на протяжении операции. Причем участок будущего наступления должен иметь для противника наиважнейшее значение. «Нужно сосредоточить силы на таком участке неприятельского фронта, утрату которого французское командование ни в коем случае не может допустить и потому будет защищать его до последнего солдата. В то время как обычно для наступления выискивается самая уязвимая точка обороны противника, на этот раз его следует предпринять в наиболее сильно укрепленном пункте, имеющем для неприятеля самое большое стратегическое или моральное значение… Таким образом, речь идет не о трудоемком прорыве, а об организации постоянной угрозы одному месту, что заставит неприятеля　— который ни в коем случае не захочет его потерять!　— посылать туда, невзирая ни на какие потери, все новые и новые резервы. Одним словом, это будет тактика изматывания, с помощью которой мы вынудим противника исходить и изойти кровью на наковальне, в которую не перестанет бить немецкий молот», — убежден генерал Фалькенгайн.

В качестве таких целей рассматривались укрепленные районы Вердена или Бельфора (небольшой городок на востоке Франции, расположенный у горного прохода между Вогезами и Юрой). Каждый из этих пунктов имеет свою историческую и практическую ценность. Бельфор мощный транспортный узел, это своеобразные природные ворота в Бургундию. Он покрыт заслуженной военной славой: во время франко–прусской войны защитники города мужественно отбивали все атаки превосходящих прусских войск. Изможденный осадой гарнизон Бельфора сдался на очень почетных условиях – удалится с оружием, боевыми знаменами и всеми воинскими почестями. Памятник защитникам города, знаменитый Бельфорский лев, стал одной из национальных святынь страны. На героической обороне Бельфора воспитано целое поколение молодых французов и Республика бесспорно будет защищать его до последнего человека.

Однако после длительных споров, кайзеровские генералы утвердили в качестве основной цели кампании 1916 года Верденский укрепленный район. Это главная опора всего восточного крыла французских оборонительных линий, своеобразный выступ, врезавшийся в немецкие позиции. Сам город Верден является центром сосредоточения большого числа коммуникационных путей. В случае его падения будет разрушена вся система обороны восточной части фронта, появится огромная брешь, открывающая прямую дорогу на Париж. Генерал Фалькенгайн убежден: Франция будет оборонять Верден до конца, бросая в огонь все новые и новые дивизии. «Верден　— самый мощный опорный пункт французского фронта от бельгийских границ до Швейцарии. Он окружен системой современнейших укреплений и, по представлениям всех французов, неприступен, так что превратился в национальный символ и ни один французский военачальник не посмеет добровольно сдать его неприятелю», — указывал начальник Германского Генерального штаба.

Что ж, исторически, этот город и впрямь имел огромное значение для Республики. Еще в восемнадцатом веке гениальный французский инженер Вобан создал Верден как крепость для защиты Парижа с востока. В 1792 году Верден был взят прусской армией в течение двухдневного боя. Во время франко–прусской войны крепость продержалась шесть недель. К сентябрю 1914 года генерал Жоффр был готов сдать Верден во имя стратегического плана общего отступления. Во время позиционной войны 1915 года германские войска стояли всего лишь в пятнадцати километрах от Вердена, но военная активность в этом районе была крайне незначительной. Но теперь не четырнадцатый и не пятнадцатый год. Ситуация кардинально изменилась, линия Западного фронта стабилизировалась. В нынешней ситуации страна будет делать все, что бы недопустить занятия немцами Верденского укрепленного района. В ходе тяжких оборонительных боев французские резервы будут полностью перемолоты. Расчет прост: если они перестанут воевать, они потеряют Верден. Если не перестанут – потеряют армию. Чудовищные потери вызовут возмущение в обществе. Обескровленный Париж не сможет перейти в контрнаступление и даже может быть даже мира.

«Если Верден окажется в наших руках, это откроет нам путь к сердцу Франции, в таком случае уже заранее обреченной на поражение. Но даже если мы и не достигнем такой стратегической цели, наши усилия принесут победу уже тем, что мы превратим Верден в губительный смерч, который постепенно всосет в себя весь французский военный потенциал, вычерпывая его с остальных участков фронта, из тыла, из всей Франции. Дивизию за дивизией будет поставлять неприятель на верденскую мельницу, а мы будем их там молотить одну за другой», — уверенно полагал генерал Фалькенгайн. Итак, новый стратегический замысел шефа германского Генерального штаба сводился к следующему. Германии нужна не столько громкая военная победа под Верденом, сколько полное истощение людских резервов Французской Республики.

Это было несомненным новшеством в военной науке. Впервые предлагался план уничтожения противника не путем нанесения ему поражения на поле брани, а при помощи процедуры длительного кровопускания до смерти.

Замыслы англо–французского командования, полностью отдавали стратегическую инициативу на первую половину 1916 года в руки Германии. По итогам союзнической конференции в Шантильи проведенной в декабре 1915 года, Лондон и Париж не планировали мощных наступательных операций до начала лета. Разумеется, отложение сроков наступления на лето имело крупный недостаток. Противник вновь получал стратегическую инициативу и возможность для маневра резервами с одного фронта на другой. Но по–другому поступить было просто нельзя, и причины были более чем серьезные. В обществе зрело серьезное недовольство затянувшейся войной, воодушевление лета четырнадцатого года давно уже кануло в лету. Полтора года войны принесли Франции более шестисот тысяч одних похоронок. Добавьте к ним вдвое большее число калек, и это при семнадцати миллионах мужского населения страны! Только представьте себе: свыше шестисот тысяч убитых из семнадцати миллионов всего мужского населения, с учетом стариков и младенцев! Проведенные мобилизации привели к тому, что встретить в тылу молодого здорового парня стало почти невозможно. Приграничные промышленные районы заняты немецкими войсками, а ведь они давали французской промышленности более семидесяти процентов всего железа и стали! В центральные районы Франции с начала войны хлынули огромные поток беженцев, люди массово уносили ноги, спасаясь от наступавших тевтонов. Оппозиция нещадно критиковала французское военное командование за его некомпетентность, повлекшую за собой столь кровавые потери.

Для компенсации потерь Парижу пришлось закрутить гайки на полную катушку. Страна жила по принципу: все для фронта, все для победы. Газеты проповедовали только патриотическую риторику, экономика полностью переориентирована на военный лад, наука брошена на разработку новых видов вооружений и улучшение старых, любое недовольство начисто выжигалось каленым железом. Женщины заменили в военной промышленности ушедших на фронт мужчин. Призывы к миру с Германией квалифицировались как государственная измена. Виновных ожидал скорый суд, с последующей тюрьмой или гильотиной. Жуткий разгул преступности, захлестнувший Париж, власть ликвидировала предельно просто и эффективно. Полиция составила список потенциально опасных рецедивистов, где–то около трех тысяч человек. Военные быстро похватали их, затем в порядке очередности отвозили за город, где тут же ставили под пулеметы. Как говорится, шлепнули на месте, без суда и следствия. Трупы, ни чуть не стесняясь, бросали в Сену. Столь крутые меры дали необходимые результаты. Общество в целом было консолидировано и готово продолжать войну. Жизненный уровень населения конечно же здорово упал, но в целом ситуация с продовольствием и товарами первой необходимости была конечно же намного лучше, чем в Германии. Сказывались собственные колониальные ресурсы, помноженные на помощь Соединенного королевства.

Военные инженеры тоже не сидели сложа руки. Все новейшие изобретения доставались фронту. Именно французская армия первая среди всех воюющих сторон, получила защитные стальные каски, получившие название шлем Адриана. Конечно же от винтовочных пуль каска не спасала. А вот от осколков, шрапнели, пуль на излете защищала прекрасно. К концу 1915 года промышленность изготовила более трех миллионов касок, немедленно переданных в войска. Результаты оказались превосходными: доля ранений головы в общем числе ранений сократилась с двадцати пяти процентов до трех. Пехотные части получили на вооружение легкие ручные пулеметы Шоша (фр. — «CHAUCHAT»). Да, он был, мягко говоря, очень далек от совершенства. Тяжелый (более девяти килограмм), капризный, крайне ненадежный в эксплуатации. Однако технологические особенности конструкции, позволяли быстро развернуть массовое производство этого вида оружия руками малоквалифицированной рабочей силы. Пехота крайне нуждалась в легких ручных пулеметах, так нужных ей в окопных боях. Совершенствовались и другие виды армейского стрелкового оружия. Появлялись и немедленно передавались в войска новые образцы противогазов, артиллерии, минометов, химического оружия, дирижаблей…

Производство вооружения медленно, но верно набирало обороты. Военная промышленность Французской Республики переживала настоящий подъем. Ежедневно заводы Франции давали армии до полутора тысяч винтовок, около ста тысяч снарядов и сотни пушек. Производство взрывчатых веществ по сравнению с началом войны выросло в шесть раз. Можно смело сказать, что к началу 1916 года военная промышленность Франции практически полностью удовлетворяла все нужны фронта. Страна сумела обеспечить свои вооруженные силы всем необходимым.

Мощный импульс развития получила военно–химической промышленности. Специально созданная Комиссия по военно–химичесским исследованиям, разрабатывает и внедняет в производство новые виды отравляющих веществ. Испытывались поражающие действия хлора, фосгена, дифосгена… Совершенствовались защитные маски, в войсках появлялись специальные химические роты и батальоны. Огромная роль отдавалась средствам противохимической защиты. Образованы специальные курсы для младшего командного состава, на которые еженедельно командировалось до трехсот офицеров. За время войны, через эти курсы прошло более одиннадцати тысяч офицеров. Все солдаты поступавшие в тыловые батальоны, в обязательном порядке проходили обучение по программе защиты от применения химического оружия.

Конец 1915 года ознаменовался крупным успехом французской разведки: были получены неоспоримые доказательства разработки и производства Германией химических снарядов. Французскому разведчику Шарлю Лузито, с риском для жизни удалось попасть на химический завод Круппа в Эссене. В разговоре с одним из рабочих, он скептически оценил шансы Германии на победу в войне. Рабочий резко возражал, уверяя своего оппонента в том, что новейшее оружие – химические снаряды, перевернут ход всех военных действий. Спорщики заключили пари на очень крупную сумму. В итоге, Лузито даже довелось поприсутствовать на испытаниях новых снарядов, проводившихся в присутсвии самого кайзера. Химические снаряды, выпущенные в стадо овец, показали свое разрушительное действие. Отравляющий газ не только погубил всех животных, но и выжег всю растительность в округе. Потрясенный увиденным, Шарль Лузито сумел (за немалые деньги), заполучить даже осколок такого снаряда, якобы в память о проигранном им пари. Через несколько дней этот осколок уже изучался французскими специалистами в области химической войны. Так, благодаря самоотверженному подвигу одного человека, Франция своевременно узнала о намерениях врага и сумела предпринять необходимые контрмеры. Союзники немедленно начали разработку и производство снарядов аналогичного типа.

Подводя итоги 1915 года, главнокомандующий французской армией генерал Жоффр, писал в своем обращении к войскам: «Солдаты республики! К концу этого года войны все вы можете с гордостью смотреть на свое дело и измерить величие совершенного вами. В Артуа, в Шампани, на Воэвре и в Вогезах мы нанесли неприятелю ощутимые поражения и причинили ему кровавые потери. Немецкая армия еще держится, но ее контингент и резервы тают с каждым днем. Чтобы поддержать свой падающий престиж, она вынуждена искать легких и временных успехов на второстепенных театрах военных действий, она отказалась от мысли добиться этих успехов на главных фронтах. Пусть мысль о наших павших братьях внушает нам только клятву мести за них! Тогда как наши враги толкуют о мире, будем думать только о войне и победе!».

Сильно было сказано. Даже слишком. Итак, по мнению французского командования, Германия по состоянию на конец 1915 года больше не в состоянии предпринять каких–либо крупных наступательных операций на главных участках фронта и уже толкует о мере. Что ж, человеку свойственно верить в то, во что ему хочется верить. Наступающий 1916 год ясно докажет: генерал крупно Жоффр заблуждался. И это заблуждение очень дорого обойдется Французской Республике. Германский молот еще был в состоянии наносить страшные, всесокрушающие удары. До мира, увы, оставалось еще очень далеко.

Войны будут повторяться до тех пор, пока вопросы о них будет решаться не теми, кто умирает на полях сражений.

Сегодня, в числе прочих, мою роту наконец–то отвели с передовой в тыл. За две недели стояния в окопах мы потеряли всего восемь человек. Двое погибли от прицельного огня немецких снайперов, один задохнулся в газовой атаке, остальных накрыло артиллерийским огнем в обычной перестрелке. С позиций снимаемся с нескрываемой радостью: за полмесяца сидения в земле все порядком устали и здорово пообносились. Процедура сдачи траншей довольно проста. Вместе с командиром нового подразделения, я обхожу всю линию, показывая наиболее укрепленные, а также и ослабленные места в обороне. Указываю известное нам расположение неприятельских батарей, а также установленные и предполагаемые снайперские точки противника. Вновь прибывшие солдаты выглядят пока еще молодцами, перебрасываясь шутками с моими грязными как черти, оборванцами. Наконец, мы забираем свои пулеметы, оружие, прочее окопное добро, и по ходам сообщения двигаемся в тыл. 

Через час пешего марша нас поджидают автомобили. Размытая беспрестанными дождями дорога, превращает путешествие в сущий ад. Машины вязнут в топкой жиже, солдаты, ругаясь по–черному, вынуждены то и дело выталкивать их из этой жуткой грязи. Из–за таких беспрестанных задержек мы добираемся до места лишь к вечеру. Но даже не смотря на нечеловеческую усталость, спать перепачканными как свиньи, не собирается никто. В выделенном нам расположении немедленно закипела работа. Греется вода на кострах, появились корыта для мытья, к интендантам выстраиваются очереди за чистым обмундированием. И здесь, разумеется, дело не может обойтись без скандалов. Вообще, лично я давно убедился: интендант это не профессия, это национальность. В любой армии мира эти жирные, ленивые тыловые бездельники отличаются патологическим воровством и такой же лживостью. Несмотря на наличие новой чистой формы, эти крысы обязательно норовят вам всучить или драное, или давно испорченное белье. Но с опытным солдатом такой фокус у них не пройдет. Распоряжающийся получением обмундирования Гийом, под дружный одобрительный гул окружающих его солдат, откровенно пообещал: если свежее белье сейчас же не появится, то в один прекрасный день интендант найдет под своим матрасом гранату.

– И будь уверен, — ласково успокоил его взводный, под дружный хохот всех присутствующих, — твой труп просто спишут на неосторожное обращение с оружием. Ибо откуда знать такой жирной свинье как ты, где у настоящей боевой гранаты находится запал?

Такой довод возымел действие, все положенные нам вещи и впрямь появляются быстро. Помывка и приведение перепачканных окопной гадостью шинелей, занимает добрую половину ночи. Люди с наслаждением плещутся в металлических корытах, смывая с себя двухнедельное дерьмо, отмываясь от холодного могильного запаха траншей, прогонют прочь тлетворную вонь грязной человеческой плоти. Везде звучат грубые солдатские шутки, помноженные на веселый смех. То же самое действо царит и в других частях нашего полка, отведенных сегодня с передовых позиций. Вернувшиеся из подземелья окопные вояки медленно, но верно превращаются в людей. Никто сейчас не думает о погибших товарищах, не хочет загадывать сколько из них вернется живыми со следующего выхода в траншеи. Они живы сейчас. И это самое важное. А завтра будет только завтра и никак не раньше.

Но и это еще не конец. Позаботившись о человеческой чистоте, необходимо воздать должное чистоте оружейной. Винтовки, пистолеты, пулеметы тщательно разбираются и чистятся от земли, грязи и пороховой копоти. Оружие всегда должно быть готово к действию, поскольку факт отвода подразделения на отдых, абсолютно не означает, что оно не может быть немедленно поднято по тревоге и вновь переброшено на передовую. А там оружие часто единственный и вершейший друг солдата. Люди с усердием поливают винтовки ружейным маслом, на совесть орудуют шомполами, затем насухо вытирают все боевые части тряпкой. Взводные и сержанты придирчиво контролируют процесс, покрикивая на новичков. Опытных солдат проверять не надо, они хорошо знают цену этой процедуре, а вот новобранцы, идиоты, порой все–таки норовят схалтурить. В районе двух часов ночи следует последнее на сегодня построение, привычная перекличка, назначение ночных нарядов, и наконец звучит столь долгожданная команда – отбой! По баракам!

Но ни мне, ни взводным су лейтенантам, сон пока не положен. Мы должны составить списки тех, кто и в какой очередности будет выполнять работы по кухне и баракам, написать рапорт о нахождении на передовой, подготовить перечень убитых и попавших в госпиталь за последние две недели. Отдельно составляется реестр подпорченных противогазных масок, пришедших в негодность винтовок, указывается число патронных обойм, гранат, пулеметных лент, необходимых нам при следующем выходе на огневой рубеж. Затем, уже по привычной традиции, следует небольшое подведение итогов и распитие фляжки с коньяком, заботливо предоставленной из бездонных запасов Гийома. Итоги довольно нормальные. Восемь убитых и двое заболевших за четырнадцать суток стояния под дождем в траншеях – совсем не плохой результат. Даже более чем не плохой. Теперь все, пора спать и нам. Осовевший от усталости и коньяка, я с огромным удовольствием забираюсь на набитый соломой тюфяк и засыпаю, прежде чем голова успела коснуться сложенной в скат шинели. Нет, все–таки сон в тылу и забытье в блиндаже – совершенно разные вещи…

После утренней поверки и контроля за получением провизии, следует заслуженный нормальный человеческий завтрак. Все страх как истосковались по горячей пище, поэтому порция жирного, наваристого супа воспринимается на ура. Плотно, от души перекусив, направляюсь в штаб. Необходимо вручить по инстанциям все составленные мной рапорты, а заодно узнать, чем командование озадачит нас на сегодняшний день. Новости радуют не сильно. Из моей роты два взвода направляются устанавливать колючую проволоку, а один выделяется для почетного караула на торжественные похороны погибших. Вот это совсем плохо. И плохо вдвойне. Во–первых, я терпеть не могу такие процедуры, а что еще хуже, так это то, что я, как командир роты, просто обязан возглавить выделенный для парадного погребения взвод.

Вообще при жаркой заварухе, убитых закапывают в братские могилы на скорую руку, в виду элементарного отсутствия как времени, так и гробов. Но сейчас на фронте относительно спокойно, поэтому погибшие получают право на торжественные похороны. Сегодня страна, которую они защищали, милостиво согласилась уделить им часть свого державного внимания. От каждой роты в полку выделяется по одному взводу для формирования почетного караула. У солдат примкнуты штыки, офицеры держат сабли наголо. Мы стоим на вытяжку на краю поля, людской импровизацией превращенного в огромное кладбище. Перед нами разрытые могилы со стоящими возле них свежесколоченными закрытыми гробами. В них лежат те, кто погиб или умер от ран совсем недавно. Они правильно выбрали время для смерти, получив тем самым для себя церемонию торжественного погребения. К тому же, сегодня хорошая погода. Небо очень хмурое, но нет ни дождя, ни ветра.

Позади могил стоит офицер в звании майора. Он держит в руках список погибших. Рядом с ним еще несколько офицеров и священник. Военные в парадной форме, священник в темном облачении. Чуть дальше, на грубо сколоченной табуретке, большой патефон. Теперь все готово. Майор принимает скорбный вид, громко командует «смирно!» и траурная церемония прощания начинается.

— Эдмон Флобер! – громко провозглашает майор.

— Погиб за Францию! – хором отвечает почетный караул.

— Гюстав Леру! – раздается над полем.

— Погиб за Францию! – доносится в ответ.

— Шарль Бине!

— Погиб за Францию!

— Эжен Форестье!

— Погиб за Францию!

— Николя Шарнэ!

— Погиб за Францию!

…Майор называет имена и фамилии убитых долго. Но на каждое имя у почетного караула есть только один ответ: погиб за Францию! Наконец, список оглашен полностью. Полковой кюре неторопливо проходит вдоль линии лежащих пред ним гробов. Он бормочет под нос молитву, щедро кропя святой водой и сами могилы, и их обитателей, терпеливо ожидающих окончания процедуры. Наконец, в дело вступают могильщики. На широких ремнях они опускают гробы в глубокие ямы. В их руках это дело спорится проворно, привычно.

Громко и раскатисто подается команда «карау–у–у–л, залпо–о–о–м, пли!». В ту же секунду грохот солдатских винтовок раскалывает осеннее небо. Живые отдают последний салют мертвым. Ребята из похоронной команды берутся за лопаты, начиная засыпать могилы. Глухими, противными шлепками падает на деревянные гробы размокшая земля.

— Пли! — вновь звучит приказ и снова в ответ следует громкий залп.

— Пли!

Залп…

— Пли!

Залп…

— Пли! – раздается в последний раз, и эхо винтовочного огня отдает убитым последнюю почесть. Один из офицеров ставит на патефоне пластинку. Из широкого раструба по полю разносится мужской тенор, громко и торжественно исполняющий «Марсельезу».

Оглашен печальный список. Отзвучал государственный гимн. Отгремели прощальные выстрелы. Могилы засыпаны, молитвы прочитаны. Траурный почетный караул уходит, салютуя своим товарищам на прощание штыками. Деревянные кресты с именами погибших, поставят сегодня, но чуть позже, без нас. Франция отдала своим мертвым детям прощальные почести. Для живых, закончилась очередная церемония похорон. А для тех, кого мы хоронили сегодня, закончилось все. Вообще все. Через несколько дней их родные получат похоронные извещения.

…Он был примером для солдат нашего батальона…

…Среди нас нет человека, кто бы не оплакивал его гибель…

…Товарищи поклялись отомстить врагу за его смерть…

Эти сухие казенные строки будут читать в Париже и Марселе, в Лионе и Тулузе, в Бордо и Лилле, а также во множестве маленьких городков и деревень, о которых многие даже никогда не слышали. Но в отличие от военных писарей, высокопарно составляющих печальные извещения, те, кому они адресованы, поймут в них совсем не пафосные слова. Им будет ясно только одно: тот, которого они так ждали и за чье спасение ставили в церкви свечи, больше не вернется к ним. Никогда не вернется.

Процедура военных похорон для меня не выносима. Потом еще добрых два часа все дрожит внутри. Я не знаю почему, даже не могу понять что это: страх или отвращение? С одной стороны, закапыванием мертвецов в землю меня невозможно ни удивить, ни напугать. Уж чего — чего, а этого я здесь нагляделся. С другой стороны, страшно противно, просто до тошноты бесит весь этот показной официальный пафос. По здравому пониманию, зарытым сегодня покойникам, крупно повезло после смерти. Добротный деревянный гроб, нормальная глубокая могила. Гораздо приятней братской траншеи, заполненной останками разорванных тел и наспех присыпанных землей в перемешку с негашеной известью, как это обычно делается в минуту затишья на передовой. Все. Стоп. Хватит, хватит, хватит. Так и самому спятить недолго. Самое лучшее, вообще не думать об этом. Где кого зароют, там того и зароют, так что черт с ними со всеми.

По возвращении в расположение роты, принимавшие участие в похоронах солдаты получают двойную порцию пинарда. Традиция и неписанный воинский закон. Выслушав доклад Гийома о выполненных за день работах, я прошу его принять командование. До утра. Стыдно признаться, но сейчас я как выжатый лимон. Взводный отнесся к моей просьбе с пониманием. Время от времени такое случается на фронте со всеми. И никто не скажет вам, почему. Просто случается, и все. Нужно принимать это как должное и никак иначе. Оставшись в помещении ротной канцелярии, я страшно напился. Один. До беспамятства…

Следующие дни проходят в обычной, монотонной тыловой работе. Разгрузка снарядов, продовольствия и иных припасов, рытье и углубление траншей, оборудование артиллерийских позиций, установка рядов колючей проволоки и прочее, прочее, прочее. На пятый день я собираюсь наведаться в тыловой госпиталь, расположенный в восьми километрах от расположения нашей части. Там уже третью неделю лежит, точнее я думаю, что он еще там, мой старый знакомый, лейтенант Анри Клебер. Не сказать, что он мне друг, конечно. На войне самое глупое дело – это заводить друзей. Просто приятель. Мы знакомы с начала пятнадцатого года. Вверенные нам роты соприкасались на позициях, поэтому ничуть не удивительно, что их командиры познакомились и нашли друг друга довольно не глупыми людьми. Затем война разбросала нас по разным участкам фронта, и вот в конце года мы снова встретились. Толком, правда, поговорить не успели, мой отряд должен был вот–вот выдвигаться на передовую. А через пару дней я узнал, что Клеберу в шальной перестрелке раздробило осколком колено на левой ноге. Ранение было самым что ни на есть подлым и обидным: его люди вернулись из окопов, отдохнули день, и занимались прокладкой линии связи в траншеях второй линии. Серьезной пальбы–то и не было, так, обычная, ленивая перестрелка. И Анри зацепило. Причем именно в колено. Жутко не повезло.

Батальонный командир без проблем отпустил меня до вечера, он всегда очень хорошо относился ко мне. Сдав роту под начало Гийома, я набил рюкзак нужной в госпитале всякой всячиной, прыгнул в кабину попутной санитарной машины и отправился в путь.

До места добрался быстро, без проблем. Тыловой лазарет огромен, целое трех этажное здание. Даже невозможно понять, что здесь располагалось до войны. Ушло около получаса на получение информации о том, здесь ли еще лейтенант Клебер, и если да, то в каком состоянии. В обмен на три пачки сигарет, мне сообщили, что он лежит на первом этаже госпиталя. Правда, встать теперь ему будет затруднительно: левая нога ампутирована выше колена. Честно говоря, я ждал этого. При осколочном ранении коленной чашечки иного варианта попросту не предвидится.

Весь этаж плотно, чуть ли не в притык, заставлен койками. Здесь собраны раненые после ампутаций конечностей. Каждый лишился или руки, или ноги, а некоторые и того и другого. Тяжело идти под их взглядами. Все понятно, ты то шагаешь на обеих ногах да с двумя руками, а вот они… Воздух здесь, конечно, не такой тяжелый, как во фронтовых госпиталях первой полосы, но тоже мало приятного. В основном сюда попадают те, кто уже пережил ампутацию на передовой. Дежурная сестра милосердия сказу показала, куда мне нужно идти.

— А, это ты, — поплыл в улыбке Анри, увидев меня. – Признаюсь, не ожидал. Рад, что ты вернулся с позиций целым.

— Здорово, брат, здорово. Тоже рад встрече. Ну, давай, рассказывай, как сам, как тебе тут лежится?

Я присаживаюсь на табурет стоящий возле его койки, снимая с плеча рюкзак. Меня приятно удивляют его глаза. Дальнейшую судьбу раненого во многом можно предсказать по этому признаку. Да, да, не удивляйтесь. Именно по глазам, а не почему–либо иному. Некоторые при тяжелом ранении сразу ломаются. Их захлестывает равнодушие к дальнейшему, вялость, безразличие, полная апатия. Медленно, но неизбежно, человек начинает скатываться в цепкие, холодные объятия смерти. Пропадает аппетит, кожа постепенно сереет, глаза западают. Но главное – тусклый, мертвый, безжизненный взгляд, угасающий с каждым часом. В нем читается смертный приговор. Раненый сам, добровольно, отказывается от борьбы за жизнь. И его взор говорит вам яснее ясного: парень никогда не выйдет из госпиталя. Его вынесут. Вперед ногами.

Но бывает и по–другому. Каким бы тяжким не было ранение, сколько бы крови не было потеряно, но человек твердо решает: я ни за что не дамся старухе с косой, я не позволю себе здесь подохнуть, я любой ценой, хоть на костылях, но я выберусь отсюда! Он зол, он изможден, он ослабел, но он решителен. Он похудел, он бледен, он потерял много крови, но его взгляд светится огнем, в его глазах ярко горит жизнь. И смерть ничего не сможет поделать. Она вынуждена будет отступить. Сейчас такую решимость я читаю в глазах Клебера. С удовлетворением понимаю – парень выйдет отсюда. Стуча деревянным обрубком, но выйдет. Сам.

— Как лежится? – Анри слегка пожимает плечами. — Теперь нормально, хоть у меня осталось всего одна нога. Долго они со мной возились, воспаление началось, думали, сдохну. Но я то четко знал — не видать меня курносой! Не дождется ведьма старая! Вот и выкарабкался! Так что самое страшное позади. Скоро выдадут протез, попривыкну к нему малость и свалю отсюда.

— Молодец, бодрячком держишься, — искренне говорю я.

— Знаешь, что самое худшее? Меня страшно мучают боли в ноге. Да, да не удивляйся. В той, которой у меня уже нет. Я физически чувствую, как она ноет. Порой, она мне даже снится, хоть и знаю, чт ее давно спалили… И от этого иной раз становится просто жутко. Хирурги говорят, что эта чертова фантомная боль будет преследовать меня весь остаток жизни. Хотя поверь, мне в любом случае сейчас куда лучше, чем тебе, хоть ты и скачешь на двух копытах.

— Чего так? – удивленно спрашиваю его.

— А рассуди сам. Для меня война уже окончена. Факт? Факт. И бесспорный. А для тебя еще нет. Моя дальнейшая судьба определилась четко, а вот в твоей, еще ничего не ясно. Разве ты не согласен?

— И что определилось в твоей судьбе? Домой вернешься?

— Домой? В эту дыру? Да ни за что! Здесь у меня времени подумать навалом было, как дальше жить. Вот и появились кое–какие мысли.

— Поделишься? – во мне просыпается искренний интерес. Что может замыслить искалеченный человек, недавно ускакавший на одной ноге от страшной старухи с длинной косой?

— Без проблем, может и тебе наука будет. Вот слушай. Мне осточертело быть бедным. А в этом, приятель, все наши проблемы, и мои и твои. Чего уставился? Может в твоих окопах есть богатенькие? Нет? Вот и я их там не встречал. Или ты думаешь, среди бошей в траншеях попадаются богачи? Опять нет. Дохнуть на войне — это удел бедных, что у них, что у нас. Вот в этом мы с ними совершенно равны. А для богатых война совсем не опасна.

— Ну и как же ты собрался разбогатеть? Банки грабить будешь?

— Зачем грабить? Банки сами кого хочешь ограбят. А вообще, если будешь грабить, то в тюрьму посадят. Я теперь учиться пойду. На строителя. Да ты сделай лицо–то попроще, а то сидишь будто змею проглотил. Знаешь, сколько денег пропало при стройке Панамского канала? Нет? И никто не знает, кроме Господа. Но то, что пропали десятки миллионов – это факт. Заметь, все на строительные сметы. Теперь что касается меня. Не сегодня–завтра спишут из армии вчистую, сам понимаешь, одноногие на передовой не нужны. Я, хоть и без пяти минут в отставке, но все же офицер, образование есть. Дальше мне, как военному калеке, положены льготные экзамены в университет. Плюс – бесплатное обучение. Какое–никакое пособие дадут, место в инвалидном доме полагается. Для начала хватит. С одной ногой мне от учебы отвлекаться меньше соблазнов будет. Когда–нибудь эта война закончится. Весь север страны сожжен. Нужно будет его восстанавливать. А кто за все платить будет? Правильно, государство. Вот к этому времени я и вынырну. Только бы попасть в эту среду, а там уж я разберусь. – Анри говорит тихим, но настолько яростным голосом, что я сразу же поверил ему. Похоже, он действительно намерен разобраться там серьезно.

— Ты тоже воровать на сметах хочешь? И именно для этого собираешься пойти в университет?

— А что в этом такого? Им можно, а мне кукиш? Нет, с меня хватит! Ты сам посмотри, сколько этой пышушей здоровьем сволочи по тылам ошивается! Спроси их: почему не на фронте? А они тебе ответят – мы принесем Франции больше пользы здесь! И действительно: эти псы сказочно обогатились на военных поставках! А я в отличие от них, за эту страну кровь проливал, с одной клешней вместо двух остался! И теперь тоже по–человечески теперь жить хочу! Или права такого не имею? Что, разве я не дело говорю?

— А если мы проиграем войну? Тогда как? К бошам на службу пойдешь? – спрашиваю я, понизив голос.

— Нет, мы не проиграем. Франция, Англия, Россия, нас просто больше и все вместе мы сильнее Германии. Признаю, генералы бошей толковей наших. Согласен, крови хлебнем мы все еще по полной. Но сейчас война идет не на победу, понимаешь! В этой схватке дерутся насмерть, на износ, до полного истощения. И здесь боши надорвутся первыми, помяни мое слово.

— Хорошо все у тебя получается. Красиво. И боши надорвутся, и ты денег сумеешь сколотить. Но вот только один вопрос: а пока боши не надорвались, кто их здесь сдерживать будет? Мы? И кстати. А чего ты в строители тогда надумал податься? Шел бы в интенданты, или в армейские поставщики. И учится не надо, и воруют они так, что у них каждый сам поучится сможет.

— Да ладно тебе святого–то из себя разыгрывать! Как был ты идеалистом, так им и остался! Я тоже раньше был таким, да вот спасибо войне, научила! — Он злится и замолкает.

Но ответа на вопрос я так и не услышал. Какое–то время мы оба молчим. В воздухе висит тягучая, неприятная пауза. Вижу, Клебер жалеет о сказанных мне словах. Да и мне не приятно за свою бестактность. Пытаемся плавно перевести общение на отвлеченные темы. Анри расспрашивает меня о положении на фронте, о прочих окопных новостях. Но разговор уже почему–то не клеится. И мы оба понимаем почему. Спустя некоторое время начинаю собираться. Мне и впрямь пора. Продолжать беседу нет желания. Да и просто не хочется больше здесь оставаться. Я оставляю под его койкой рюкзак с провизией, сигаретами и вином.

— Ладно, Анри, мне уже надо возвращаться. Держи, тут не Бог весть, какое богатство, но пока ты не разбогател на строительных подрядах, оно лишним точно для тебя не будет.

— Спасибо, тебе. От всего сердца желаю, что б ты уцелел в этом грязном поганище. И еще. Если захочешь, разыщи меня, как все закончится.

Во дворе госпиталя я встречаю группу раненых, возвращающихся с прогулки. С двух сторон их заботливо поддерживают санитары. Тело каждого из ведомых мне навстречу людей, бьет крупная, частая дрожь. Голова, туловище, руки и ноги у всех безудержно и беспрестанно сотрясаются, словно в жуткой, сумасшедшей пляске святого Витта. Будто кто–то неведомый, сидящий внутри их тел, неустанно дергает конечности этих несчастных за веревочки. Взгляд – безумен, пуст, страшен. Непонятно, как при такой дрожи они вообще могут стоять на ногах. Один из сопровождающих группу санитаров, в пол голоса поясняет мне – мол, это тяжело контуженные. Некоторые из них спятили под огнем, но ты не шугайся их, они тихие, буйных нет. Под крупный калибр попали бедолаги, да выжили на свою беду.

Назад возвращался опять на попутной санитарной машине. За несколько сигарет старший на автомобиле медицинский офицер, любезно согласился подвести меня. За всю дорогу я не вымолвил ни одного слова. Просто молча, и сосредоточенно курил, прикуривая одну сигарету от другой. А по возвращении меня ждали новости. Вездесущая солдатская молва принесла слух, будто скоро наш полк перебросят на новые позиции. Куда–то под Аррас. Новость воспринимается всеми совершенно безразлично. Под Аррас, так под Аррас. От перемены названия смысл абсолютно не меняется. Один дьявол, что здесь траншеи, что там траншеи.

К слову: лейтенанта Анри Клебера я больше никогда не видел и так и не узнал, как сложилась его дальнейшая судьба. О нашем с ним разговоре я не стал рассказывать никому. Даже Гийому.

Искусство ведения войны, подвластно уму любого здравомыслящего человека. Но воевать сложно.

Тем временем Германия усилено готовилась к наступлению в районе Вердена. При разработке операции под кодовым названием «Герихт» («Осуществление правосудия», иной вариант перевода «Место казни»), генерал Эрих фон Фалькенгайн старался учесть опыт жутких позиционных сражений 1915 года. Огненный смерч артиллерийского огня гарантировано мог уничтожить первую линию обороны, но только первую. Для подготовки переноса пушечного удара на следующие рубежи необходимо время: нужно сменить огневые позиции, сделать уточнение новых координат целей, своевременно доставить огромное количество боеприпасов, перегруппировать войска, да многое что нужно сделать! Уроки прошлогодних боев неумолимо свидетельствовали: если защитники правильно используют временную паузу, следующая атака захлебнется в крови. На поле боя неумолимо воцарился Его Величество господин пулемет. Хорошо подготовленные и защищенные пулеметные расчеты перебьют любое количество наступающих. Но овладение первой линией траншей дает ключ к ходам сообщения, а следовательно и возможность попасть на второй рубеж обороны. Такая задача возлагалась на специально подготовленные отряды, некий прообраз современных сил особого назначения – штурмовые группы.

 В войсках формировались отдельные роты и взводы специально подготовленных солдат — штурмовиков. Все до одного – крепкие, молодые парни, и при том сплошь патриоты и исключительно добровольцы. Бывалые ветераны, уже не раз побывавшие под огнем. Штурмовики обучены не только как профессиональные пехотинцы, но также как военные инженеры и саперы. Главные козыри штурмового подразделения – исключительная мобильность, помноженная огневую мощь и скрытность группы. Задача проста: до подхода основных сил пехоты очистить от врага разрушенную огнем линию. И немедля вперед, по ходам сообщения к окопам второго рубежа. Они своеобразное острие пехотной атаки. Проделывают проходы во вражеских заграждениях, перерезают коммуникации, сеют панику и хаос. Штурмовики вооружены не длинными винтовками со штыком, мало пригодными в окопных боях тесных траншей. Их главное оружие ручные гранаты, пистолеты и ножи. Но в первую очередь гранаты. Именно ручная граната стала подлинным символом германского штурмовика эпохи Первой мировой войны. Она незаменимое оружие в траншее: осколки поражают множество вражеских солдат, метким попаданием можно запросто вывести из строя пулемет или развалить хорошо укрепленный блиндаж. Каждого солдата штурмового подразделения долго обучали искусству моментально найти укрытие от осколков брошенного им самим разрывного снаряда. Учили и впрямь на совесть. Отправляясь на боевой выход, штурмовой отряд брал с собой столько гранат, сколько физически мог унести. Их внезапное появление в относительно безопасной траншее, помноженное на град летящих во все стороны гранат, производило сильное впечатление на солдат союзников. Штурмовиков уважали и боготворили в кайзеровских войсках. Их страх как боялись и ненавидели в англо–французских частях.

Овладение Верденом поручено Пятой германской армии под командованием самого наследника престола Империи — кронпринца Вильгельма Гогенцоллерна. Начальником его штаба был назначен Фридрих фон Шуленбург, потомок одной из старейших прусских династий. Ударная группировка насчитывала девятнадцать полноценных дивизий развернутых в два эшелона. К этому следует добавить еще девять дивизий оперативного резерва. Удар предполагалась нанести лишь на правом берегу реки Маас по периметру от пункта Консенвуа до пункта Орн. Кронпринц со своим штабом предлагал прорвать французскую оборону сразу в двух направлениях одновременно – на правом и левом берегах реки Маас. Доводы наследника германского престола не были лишены смысла и казались весьма разумными: в случае овладения господствующих над местностью высот на левом берегу Мааса, Верденский район был бы полностью отрезан от путей сообщения с тылом. Однако после долгих размышлений генерал Эрих фон Фалькенгайн отклонил идею одновременного двойного удара, посчитав его ненужным распылением сил. Он предпочел провести массированное наступление на очень узком участке фронта, полагая, что концентрация всех огневых и человеческих средств в одном месте, гарантировано позволит прорвать и уничтожить любую оборону противника. Такое решение стало одним из самых спорных моментов в деятельности начальника немецкого Генерального штаба.

Войска первого эшелона были сведены в три полноценных корпуса по две дивизии в каждом: Седьмой резервный корпус развернут на восьми километровом участке фронта, Восемнадцатый корпус на двух километровом и Третий корпус (генерал Лохов) на четырех километровом участке. Первоначальная задача состояла в захвате первых двух рубежей французской обороны и наступления в направлении мощных и хорошо укрепленных фортов — Дуомон и Во. Силами Пятнадцатого армейского корпуса (генерал фон Мудра) наносился вспомогательный удар на фронте протяженностью в шесть километров. На левом березу реки Маас разворачивался Шестой резервный корпус, его цель сковывать возможные контрудары противника на данном направлении. Позиции между главным и вспомогательным ударами занимались дивизиями Пятого резервного корпуса, расположенного на девяти километровом участке. Кроме того, на завершающем этапе операции удар по Вердену предполагалось нанести силами специальной сформированной армейской группы под командованием генерала Штранца.

Огненная мощь ударной немецкой группировки внушала уважение. Для организации мощной артиллерийской подготовки германский Генеральный штаб сконцентрировал более тысячи двухсот орудий и двухсот минометов (шестьдесят два орудия и пятнадцать минометов на километр). А на участке дислокации Восемнадцатого корпуса плотность артиллерии доходила аж до ста сорока орудий на один километр, только вообразите себе эту цифру! С воздуха наступление будет поддерживаться ста шестьюдесятью восьмью боевыми и корректировочными аэропланами и четырнадцатью аэростатами. Штабисты Эриха фон Фалькенгайна превосходно справились с подготовкой операции — на направлении главного удара немцам удалось создать превосходство над противником в четыре раза по числу дивизий, а в артиллерии более чем в пять с половиной раз!

Особые надежды германский генералитет возлагал на применение новых, семидесяти пяти миллиметровых снарядов, начиненных ядовитым газом – фосгеном. Этот газ уже применялся в ходе газобаллонных атак, сильно зависящих от погодных условий и в первую очередь, от направления ветра. Теперь найдено новое средство доставки отравляющего облака к цели. По мнению немецких военных химиков, применение трех – четырех сотен начиненных фосгеном снарядов, выпущенных за временной промежуток в четыре – пять минут (максимальное время необходимое для надевания защитной маски, лежащей в ранце или походной сумке), гарантировано должно уничтожить все живое в радиусе ста – ста пятидесяти метров.

Шла концентрация войск на направлении главного удара, стягивалась артиллерия, подвозились боеприпасы. Войска снимались с разных участков фронта и перебрасывались к Верденскому выступу. Районы сосредоточения определялись в пятнадцать–двадцать километров от линии фронта. Немцы хорошо учли уроки адских, кровавых союзнических атак 1915 года: готовясь к наступлению, англо–французские части подготавливали соответствующие плацдармы в непосредственной близости от передовой. Это почти всегда своевременно засекалось вражеской разведкой, что и естественно: противник не может быть слепым и глухим одновременно. Теперь по решению Фалькенгайна районы сосредоточения определялись в пятнадцать–двадцать километров от линии фронта. Подготавливались траншеи, ходы сообщений, укрытия, строились огневые позиции, создавались подъездные пути. Для бесперебойной доставки снарядов специально были проложены узкоколейные железнодорожные пути. К началу наступления немцы подвезли около двухсот двадцати полных железнодорожных эшелонов артиллерийских снарядов. Развитая дорожная сеть позволяла перебрасывать в район наступления до тридцати трех железнодорожных составов с боеприпасами ежесуточно!

Маскировка проводилась фантастическая, немецкая контрразведка сработала просто блестяще, выше всяческих похвал. Понимая, что столь крупную передислокацию войск полностью скрыть невозможно, германцы затеяли ложную переброску войск по всему Западному фронту. Кроме того, постоянно шла компания по дезинформации противника: в руки французов с завидной регулярностью попадали фальшивые сообщения о концентрации германских войск в том или ином пункте. Вот на эту нехитрую удочку и попалась французская военная разведка. Правильно определить конечную цель наступления, парижские рыцари «плаща и кинжала» так и не смогли. Эрих фон Фалькенгайн мог поздравить себя с успехом: подготовка к операции «Герихт» была проведена германским Генеральным штабом безукоризненно, с истинно немецкой тщательностью.

Не будет преувеличением сказать, что французский Генеральный штаб полностью просмотрел опасность. Поток агентурных сообщений о чрезвычайно опасной концентрации немецких частей на Верденском направлении, попросту игнорировался. Более того, на участке предстоящего наступления немцы добились подавляющего господства в воздухе, что делало невозможным для французов проведение даже самой элементарной воздушной разведки: любой аэроплан пытавшийся пролететь над германскими позициями, немедленно и беспощадно сбивался. Такие мероприятия дали свой закономерный результат. До самого начала немецкого наступления главнокомандующий французскими войсками генерал Жоффр считал, что немецкой атаки следует ждать в Шампани. Эти грубейшие просчеты верховного командования, в последствии стоили французской армии много крови.

К началу 1916 года Верденский укрепленный район имел протяженность более ста десяти километров и состоял из четырех оборонительных позиций. Массовая нехватка артиллерийских орудий в начале войны привела к тому, что мощные крепостные форты Вердена лишились большей части своих пушек. За 1915 год с фортов Вердена сняли практически всю артиллерию и вывезли боеприпасы (около тысячи орудий и порядка ста двадцати восьми тысяч снарядов). Французский высший командный состав пребывал в ложном убеждении о том, что крепости ничего не стоят в современном бою. Слишком сильное впечатление произвело на них быстрое падение крепостей и укрепленных районов в начале войны.

Первая линия укреплений Верденского района проходила в нескольких километрах от крепостных фортов по лесистой местности изобилующей холмами, и состояла из трех оборонительных позиций. Все они связывались между собой прорытыми в земле ходами сообщения, блиндажами и укрытиями, прикрытыми сверху как деревом, так и бетоном. Подходы защищались густыми рядами колючей проволоки, достигавшими порой до сорока метров в ширину, и были оборудованы всевозможными ловушками. Вторая и третья позиции обороны, проходившее друг от друга на удалении в два – три километра, имели неизмеримо более слабые возможности для полноценной защиты. Часть укреплений вообще существовала только на бумаге да в головах французского генералитета. Будущий герой обороны Вердена генерал Петен, честно писал в своих мемуарах: «Между укреплениями и позади них был необычайный хаос: многочисленные траншеи были большей частью разрушены, рваные проволочные заграждения в беспорядке опутывали леса берегов реки Маас и болотные равнины Вевр. Шоссейные и грунтовые дороги давно превратились в трясину».

А вот четвертая оборонительная позиция включала в себя целую сеть бетонных фортов господствующих над местностью, самыми мощными из которых были Дуомон и Сувиль. Однако снятие с них тяжелых орудий и дислоцированных там воинских подразделений, значительно ослабило их оборонительный потенциал: к началу немецкого наступления число защитников форта Дуомон не превышало нескольких десятков человек плюс всего два крепостных орудия с минимальным запасом снарядов. Итоговая глубина оборонительных сооружений Верденского укрепленного района на отдельных участках достигала пятнадцати километров.

Давно обеспокоенный сложившейся ситуацией командир Верденского укрепленного района генерал Кутансо, обратился с письмом на имя военного министра Франции Жозефа Галлиени. В послании четко и прямо говорилось: в настоящее время оборонительная мощь Вердена сильно ослаблена. Его реальные возможности абсолютно не соответствуют параметрам, столь опрометчиво приписываемых Вердену Генеральным штабом. В итоге генерал был немедленно смещен со своего поста. Комментируя снятие его с должности, Главнокомандующий Жоффр пояснил, что он не желает иметь под своим началом офицеров, выдвигающих перед правительством жалобы иными путями, чем обычные доклады по армейским инстанциям. Ситуация ничуть не изменилась и при преемнике Кутансо, генерале Эрре. На все его просьбы об усилении огневой мощи Верденского укрепленного района, ему отвечали новым изъятием артиллерийских батарей. При этом, все доводы верховного командования сводились к следующему: на вас не будут наступать, Верден не может стать целью немецкой атаки, ибо противник не знает, что Верден разоружен. К началу немецкого наступления Верденский укрепленный район защищали три корпуса французской армии. На правом берегу реки Маас дислоцировались Второй и Тридцатый корпуса (всего шесть дивизий) при более чем трехстах пятидесяти орудиях. Седьмой армейский корпус в составе двух дивизий и трехстах орудиях располагался на другом берегу Мааса. Несколько южнее, в резерве начальника Верденского укрепленного района генерала Эрра, находились еще три пехотные дивизии. В общей сложности для защиты Вердена французская армия располагала одиннадцатью дивизиями и шестьсот тридцатью двумя артиллерийскими орудиями (из них двести пятьдесят тяжелых). Помимо этих сил, в районах Бар–ле–Дюк и Сен–Мен находился резерв верховного командования – Первый, Третий и Двадцатый армейские корпуса.

С января 1916 года в разведовательный отдел ставки верховного командования французской армии, все чаще стали поступать известия об опасном сосредоточении крупной войсковой группировки противника на Верденском направлении.«Существуют конкретные данные, что немцы готовят наступление северо–восточнее Вердена»…

«По обе стороны реки Маас отмечено постоянное передвижение все новых и новых немецких батарей, на позиции доставляются тяжелые австро–венгерские мортиры»…

«Между Бетинкуром и линией Спинкур – Конфлакс противник создал сеть полевых железнодорожных путей»…

«Из Бельгии и Лотарингии перебрасываюся немецкие войска и боеприпасы, которые сосредотачиваются в окресностях Седана, Кариньяна и Монмеди»… «Замечено, что на немецких позициях на верденском участке систематически сносятся шпили колоколен»… Печально, но поток тревожных сообщений был оставлен французской разведкой и аналитическими службами Генерального штаба без должного внимания. В последствиии, разведовательный отдел объяснил свой промах тем, что аналогичная информация шла практически со всех опасных мест Западного фронта (результат ложной переброски войск на всех участках, предпринятой немецким командованием).

Первоначально дату немецкого наступления генрал Эрих фон Фалькенгайн назначил на 12 февраля 1916 года. Но на великое счастье французских войск, прекрасно подготовленному замыслу Германии помешала плохая погода – то дождь, но снег, то туман, то дождь со снегом… Наледь растаяла, земля размякла. Пехота вязла по колено в грязи, колеса артиллерийских орудий проваливались, что делало выдвижение орудий и подачу боеприпасов на огневые рубежи, совершенно невозможным. А в день наступления 12 февраля, с небес хлынул страшный ливень. Атаку пришлось отложить на девять суток, отведя войска с исходных рубежей в тыл.«Нам удалось не дать заметить французам наших приготовлений. Они не видели, как артиллерия выдвинулась на назначенные ей позиции. Все было подготовлено блистательно. Но вечером накануне атаки снежная буря и проливной дождь не дали нам возможности открыть артиллерийский огонь по французским батареям. Атака со дня на день откладывалась. Штурм крепости начался девятью днями позже назначенного срока. Штаб Пятой армии и я переживали мучительные дни, ибо отлично понимали, что каждый день и каждый час значительно уменьшают наши шансы на успех. В довершение несчастья во время всего этого периода затишья, весь наш план был выдан французам двумя негодяями дезертирами», — с горечью вспоминал позднее командующий Пятой армией кронпринц Вильгельм.

Действительно, выдвижение крупных воинских подразделений на передовые с их последующим отходом, не могло не остаться не замеченным французами. Командующий Верденским укрепленным районом генерал Эрр забеспокоился. Разведка, посты наблюдения, пленные и перебежчики единодушно подтверждали: немцы готовят страшный удар. Однако главнокомандующий французскими войсками генерал Жоффр отмахивался от всех тревожных сообщений, как от надоедливых мух: Германия может ударить где угодно, но только не под Верденом. Это просто невозможно, ваши донесения плод умышленной дезинформации вражеской контрразведки, не стоит беспокоиться, мой дорогой генерал! Вы переутомились, глотните коньяку и успокойтесь! Но Эрр проявил настойчивость и потребовал переброски к себе дополнительных войск. Генерал Жоффр снисходительно удовлетворил его просьбу: мол, ладно, если от нескольких дополнительных дивизий вам будет легче, пусть будет так. На днях, сегодня или может быть завтра, я так и быть, подпишу такой приказ. В итоге к 16 февраля 1916 года настойчивость генерала Эрра дала свои результаты: Верденский укрепленный район усилился на шесть пехотных дивизий.

В ночь с 20 на 21 февраля 1916 года Верден спал обычным сном маленького прифронтового города. Жители чувстволи себя в безопасности за тройным кольцом мощных оборонительных сооружений. Но в то же самое время немецкие тылы под Верденом уже пришли в движение. Погода наладилась, земля подмерзла и даже успела покрыться инеем. Приказ командующего германской Пятой армией гласил: «Каждый из нас должен проникнуться убеждением, что Родина ожидает от него великих дел. Мы должны доказать неприятелю, что в сердцах сынов Германии продолжает жить железная воля к победе, что немецкая армия, где бы она не начала наступление, преодолеет все препятствия». И кайзеровские солдаты были полны суровой решимости разбить в прах оборону французов.

Сейчас маскироваться уже не было необходимости, противник все равно уже ничего не успеет сделать. Выдвигались на огневые позиции орудия и минометы. Беспрестанной вереницей текли реки снарядов. Причем часть из них – химические, еще одно изобретение сумеречного германского гения. Последние полеты аэропланов–разведчиков дали уточненные координаты целей. Нескончаемым потоком шла пехота. Рота за ротой, батальон за батальоном, полк за полком, дивизия за дивизией… Стрелки, саперы, огнеметчики…Все новые и новые массы войск концентрировались в местах сосредоточения для предстоящей атаки. Прусские егеря, саксонские стрелки, баварские гренадеры… Солдаты проверяли винтовки, боезапас и снаряжение, офицеры успокаивали своих подчиненных: не робейте ребята, для этих французишек мы приготовили такой шквал огня, что от них и места мокрого не останется! Через пару — тройку дней будем ужинать в Вердене! На грузовиках прибывала элита армии – штурмовые подразделения. Орудийные расчеты нетерпеливо переминались с ноги на ногу: мы давно готовы, можно начинать! Дайте команду, и наши пушки превратят лягушатников в пыль! Все чаще и чаще командиры артиллерийских орудий смотрели на циферблаты своих часов. Наконец хронометры показывали роковое время: восемь часов пятнадцать минут утра. Раздается команда: орудия, огонь!

Первая череда выстрелов возвестила миру страшную весть – Верденский дьявол проснулся. Для Франции наступило время кровавого кошмара. Было раннее утро 21 февраля 1916 года.

Лес у Коре, а сколько их еще… А сколько их— окопов… Крепостей… И только мертвые да мертвые вокруг… Их не сочтешь, и это все Верден…

Мощный удар немецкой армии под Верденом стал полной неожиданностью для французского верховного командования. Наступлению 21 февраля 1916 года предшествовала девятичасовая артиллерийская подготовка. На протяжении девяти часов германские пушки громили французские позиции. На головы оборонявшихся обрушилось настоящее море огня, тонны стали, океан шрапнели. Для разрушения траншей в изобилии применялись минометы. По французским батареям обстрел велся химическими снарядами, а командные пункты и форты поражались сверхтяжелой артиллерией, ста пятидесяти и двухсот десяти миллиметрового калибра. Огненный шквал проводился путем его последовательной концентрации по площадям, накрывая траншеи первой и второй оборонительных линий. Мощь артиллерийского огня была такая, что землей от разрывов засыпало насмерть целые подразделения! По самым скромным подсчетам, за время этого массированного девятичасового обстрела, германские орудия выпустили около двух миллионов снарядов. «Немцы пытались создать такую зону смерти, в которой ни одна часть не могла бы удержаться. Тучи стали, чугуна, шрапнелей и ядовитых газов разверзлись над нашими лесами, оврагами, траншеями и убежищами, уничтожая буквально все. Ужасные взрывы потрясали наши форты, поурыв их дымом. Невозможно описать это наступление, которое безусловно не имеет равного по силе», — вспоминал позднее генерал Петен.

 Результаты не замедлили сказаться. Большая дальнобойность артиллерийских орудий германской армии обеспечила хорошую концентрацию огня, что имело чрезвычайно сильное разрушительное и моральное значение. Первая линия обороны была уничтожена почти полностью, сообщение с тылом прервано, а управление войсками – парализовано. Так только по итогам артиллерийской подготовки, несколько батальонов Тридцатого корпуса французской армии находящихся в окопах передовой линии, погибли полностью! В 16 часов обстрел прекратился и в атаку пошли пехотные цепи. Впереди двигались специальные штурмовые группы, усиленные ручными пулеметами и огнеметами, в изобилии снабженные гранатами. Заходя в траншеи, немцы забрасывали чудом уцелевшие блиндажи связками гранат, щедро заливая шквалом свинца все живое. Следовавшие за штурмовой группой стрелки проводили окончательную зачистку позиции. Более полутора сотен разведывательных аэропланов неутомимо кружили над полем боя, предоставляя в германские штабы всю необходимую информацию о ходе наступления.

Первая атака проводилась силами шести дивизий на участке в восемь километров, причем стычки с уцелевшими под огнем французскими подразделениями приносили большую задержку, чем если бы наступление проводилось на более широком фронте. Да, сопротивляющиеся французы гибли. Гибли, но ценой своих жизней задерживали атакующих. Геройски сражались Пятьдесят шестой и Пятьдесят девятый батальоны Сто шестьдесят пятого пехотного полка, погибшие ДО ПОСЛЕДНЕГО ЧЕЛОВЕКА, но не отступившие ни на шаг. Все части французского Тридцатого корпуса, принявшие на себя первый удар немцев понесли ужасающие потери и практически полностью утратили боеспособность. Однако с наступлением темноты немецкие части остановились, вместо того, чтобы максимально развивать успешно начавшееся продвижение вперед. Правда, так гласил изначально отданный им приказ. Германские войска сумели полностью выполнить поставленные перед ними задачи на этот день: овладеть первой линией траншей и выяснить степень разрушения вторых. Генерал Эрих фон Фалькенгайн посчитал, что для первого дня вполне достаточно. Но тем самым французы получили целую ночь передышки. Прередышки, в которой они так отчаянно нуждались и которая была так своевременно предоставлена врагом. Это стало первой крупной ошибкой германского командования с начала Верденской наступательной операции.

На следующее утро началась более широкомасштабная атака. Теперь часть германской артиллерии специальным приказом переподчинена пехотным дивизиям. Стрелки получили непосредственную артиллерийскую поддержку, пехотные командиры сами определяли участки нуждающиеся в огневом накрытии, а это очень важно. Орудия и минометы оказали большую помощь пехотным цепям — пулеметные точки, задерживавшие движение пехоты, расстреливались прямой наводкой. С этого момента французский фронт стал медленно, но верно размываться.

Не имея ни малейшего понятия о масштабах наступления, командующий армейской группой генерал Лангль де Кари немедленно выдвинул навстречу немцам две дивизии оперативного резерва. Войска перебрасывались частью на грузовиках по дороге Суйи – Верден, а частью шли пешком. При переходе через реку Маас французские колонны попали под плотный артиллерийский огонь и были полностью расстроены. Командование Франции на этом этапе сражения просто не ориентировалось в происходящем, попросту не понимая, что происходит. Подкрепления на передовую направлялись беспорядочно, часто оказываясь совсем не там, где нужно. Вступая в бой с противником, они не имели четко поставленных задач, сведений о связи с соседями, оставались без артиллерийской поддержки, зачастую попадали в окружение, не имея при этом даже подготовленных траншей для укрытия. Французские солдаты отчаянно цеплялись за каждый клочок своей земли, пытались беспрестанно контратаковать, но силы были слишком неравны. Превосходство наступающих в тяжелом вооружении было просто ужасающим. Бездумные контратаки, обреченные на провал изначально, лишь приводили к чудовищным потерям, погубив практически все оперативные резервы имевшиеся под Верденом. Причем столь необходимые подразделения погибли абсолютно впустую. В последствии, генерал Анри Петен вспоминал: «Войска, прибывшие на помощь, шли наудачу. Они направлялись прямо на север, безуспешно разыскивая находившихся в огне начальников частей и теряя среди взрывов и газов своих проводников. Продвигаясь таким образом сквозь дым и оглушительный грохот сражения и внезапно наталкиваясь на противника, они сковывали его, противопоставляя ему за отсутствием других средств, груду своих тел». Такова была расплата за вопиющую безалаберность французского генералитета.

К концу второго дня наступления Седьмой корпус германской армии овладел пунктами Омон и Самонье. Лес Эрбэбуа был занят стрелками Третьего корпуса немецких войск. Общая глубина продвижения германцев не превышала двух километров. 23 и 24 февраля натиск значительно усилился. Французские контратаки вновь были лишены всякого смысла и не давали ничего кроме больших потерь. Штурмовые группы немцев разрушили связь пехоты с артиллерией и гарнизонами тяжелых фортов. Уже к вечеру 25 февраля большая часть оборонительных укреплений Вердена была потеряна французскими войсками, в том числе и самый мощный из них – знаменитый форт Дуомон. По иронии судьбы и глупости командования, гарнизон столь сильного укрепления насчитывал всего двадцать три человека (некоторые источники приводят цифру в пятьдесят восемь человек, что не меняет общей картины). Более того, приказ о том, что рубеж обороны теперь проходит по линии фортов, так и не был своевременно доставлен в Дуомон. В этот день разыгралась сильная метель. Сквозь снежную пелену световых сигналов не было видно, проводная связь оказалась полностью уничтоженной германскими снарядами. В итоге все привело к тому, что форт был захвачен немецким штурмовым отрядом без единого выстрела. Небольшая группа германских солдат во главе с лейтенантом Брандисом просто зашла в настежь распахнутые ворота форта и быстро пленила его гарнизон. На рассвете 26 февраля опомнившиеся французы предприняли попытку немедленно отбить Дуомон. Увы, но она не увенчалась успехом: немцы успели закрепиться на территории форта по всем правилам обороны, и с легкостью отбили все контратаки.

28 февраля 1916 года германское штурмовое подразделение предприняло попытку хитростью овладеть не менее мощным фортом Во. Немецкие солдаты были одеты в трофейную французскую форму, что открыло им дорогу на территорию форта. Однако на свою беду, никто из них не смог без акцента сказать по–французски ни единого сколь–либо связанного предложения. На этот раз, защитники укрепления были на чеку: быстро разгадав намерения врага, французы мгновенно окружили переодетых немцев и уничтожили на месте.

Первые успехи германских войск вызвали взрыв ликования в Берлине. Солдаты участвовавшие в «штурме» Дуомона (овладение фортом немецкая пресса с пафосом преподнесла как «штурм»), получили награды от самого кайзера. В Париже напротив, известие о взятии форта погрузило столицу в пучину страха и уныния. Падение Дуомона стало крупным тактическим успехом наступающих: французские войска отходили из Веврской долины на Мааские высоты. 27 февраля генерал Фалькенгайн последовательно ввел в битву свои резервы: немецкие Пятый и Пятнадцатый корпуса, которые преследуя отступающих французов полностью овладели всей Веврской долиной.

Здесь германское командование сделало следующую ошибку: продвинувшись на глубину от пяти до восьми километров вглубь вражеской обороны, атакующие вновь останавливаются на достигнутых рубежах. Они ожидали передислокации своей артиллерии для нанесения нового огненного шквала по позициям оборонительных линий, спешно возводимых французами. Однако сила первоначального удара утрачена, безостановочность движения нарушена, а противник опять получил драгоценное время. Кроме того, по непонятным причинам немцы не предпринимали никаких наступательных действий на флангах обороняющихся, предпочитая атаковать только в центре. Таким образом, приостановка наступления имевшая место 27 февраля, еще одним крупным просчетом генерала Эриха фон Фалькенгайна в ходе операции «Герихт» (если не считать ошибкой всю операцию в целом, разумеется).

Командующий французскими войсками генерал Жоффр, слишком поздно осознал масштабы надвигающейся беды. Вплоть до 24 февраля он с каким–то ослиным упрямством считал, что Верденское наступление это лишь маскировка настоящего удара который должен последовать почему–то непременно в Шампани. В это трудно поверить, но даже первые трое суток немецких атак не смогли убедить его в обратном. Лишь поздно вечером 24 февраля 1916 года к Главнокомандующему сумел пробиться прибывший из Вердена генерал Кастельно. Его остановили: уже поздно, Главнокомандующий спит и беспокоить его никак нельзя. Не выбирая выражений, генерал сумел, наконец, разъяснить дежурному адъютанту всю серьезность ситуации (благо в пленительности определенных фраз, французский язык ни чуть не уступает великому и могучему). Слова генерала Кастельно возымели действие: Главнокомандующий соизволил встать с постели и выслушать прибывшего посланца. Озабоченный мрачными новостями Жоффр, немедленно отправил генерала Кастельно в назад Верден, наделив его неограниченными полномочиями действовать от имени верховного командования. А заодно немедленно подписал приказ держаться до последнего, грозя в случае самовольного отступления военным судом и расстрелом. Хорошо быть Главнокомандующим: проворонил вражеское наступление и ничего, зато смело можешь отправлять под расстрел отступающих по причине твоей глупости солдат.

В аналогичном неведении пребывало и политическое руководство Франции. «Серьезные известия из Вердена», записал в своем дневнике Президент Республики Раймон Пуанкарье 21 февраля 1916 года. Запись от 23 февраля гласила: «Известия из Вердена неутешительны». И лишь 26 февраля 1916 года (т.е. спустя пять дней после начала вражеского наступления), Президент признал очевидное: «Немцы, несомненно, метят на Верден». Что тут можно сказать. Вот уж поистине, поразительно своевременная констатация свершившегося факта!

На Верденские рубежи началась переброска всех имеющихся в наличии резервов. Первым на помощь поспешил Двадцатый корпус, оперативный резерв верховного командования, который с ходу вступил в бой. К 26 февраля прибыли Первый, Тринадцатый и Двадцать первый армейские корпуса. За день до этого, командование обороной было поручено командующему Второй армией толковому генералу Анри Петену, что во многом стоило Франции конечной победы. Назначение Петена главой Верденской обороны, бесспорно стало одним из самых удачных решений верховного командования Французской Республики. Этот военачальник действительно оказался на своем месте и в нужное время. Немедленно прибыв к месту назначения, генерал Петен рьяно взялся за дело. Оценив ситуацию, Петен заметил, что факт нахождения Вердена во французских руках после вражеского напора 25 февраля, бесспорно является очевидным свидетельством французских успехов. «Нельзя больше совершать ни одной ошибки, нельзя больше терять ни одной пяди земли», — таковы были первые слова генерала в обращении к войскам.

Удостоверившись, что генерал Петен принял руководство обороной, командующий Жоффр сразу же потребовал от него немедленного перехода в контрнаступление, дабы любой ценой отбить захваченные немцами позиции. Но мудрый Петен прекрасно понимал, что переход в серьезную контратаку повлечет за собой страшное поражение французских войск. А в случае образования бреши на этом участке, погибнет и Верден, а вслед за ним и Франция. Поэтому генерал попросту оставил требование командующего без ответа и занялся организацией полномасштабной эшелонированной обороны. Серией четких и грамотных приказов Петен сумел выстроить единую линию оборнительных рубежей по периметру оставшихся в руках французов укрепленных фортов.

Перегруппированные войска разделялись на четыре сектора: на правом берегу Мааса в их состав входят группы генерала Дюшена (четыре дивизии), генерала Гильома (две дивизии) и генерала Бальфурье (пять дивизий). Защита позиций на левом березу Мааса оказалась возложенной на группу генерала Базелера (три дивизии). За каждым сектором обороны закреплялось определенное число артиллерийских стволов. Истощенные и потрепанные с начала немецкого наступления части отводились в тыл для формирования резерва. Однако в своем сообщении Главнокомандующему датированным вечером 26 февраля, Анри Петен пока воздерживается от каких–либо гарантий того, что Верден будет точно удержан французами. Всерьез обеспокоенный такими известиями генерал Жоффр передал в оперативное подчинение Анри Петена Третью армию (генерал Эмбер) и немедленно начал активные переговоры с английским верховным командованием. Жоффр просил союзников как можно быстрее заменить британскими подразделениями французскую Десятую армию базировавшуюся в районе Арраса с целью ее немедленной переброски под Верден.

Однако концентрация войск недорого стоит без организации их бесперебойного снабжения всем необходимым. Если армия будет отрезана от своих коммуникаций, она неминуемо погибнет. Железные дороги ведущие к Вердену, проходили по местности находящейся в зоне действия немецких тяжелых орудий. Оставалась автомобильная трасса, шоссе Бар–де–Люк — Верден, единственная артерия связывающая осажденный район с внешним миром. Очень скоро французская пресса окрестила ее «священной дорогой». Нужно отдать должное организационным талантам генерала Петена. Именно Анри Петен сумел в кратчайшие сроки превратить обычную провинциальную дорогу, в хорошо отлаженную и постоянно функционирующую коммуникационную линию. Оттепель, наступившая в первых числах марта, сделала дорогу непроходимой. Технические службы проявляли чудеса изобретательности сумев восстановить ее рабочее состояние даже не останавливая движения! Строительный материал невозможно было брать издалека – на это просто не было времени, ибо вопрос круглосуточно действующей дороги снабжения, это в прямом смысле слова вопрос жизни и смерти. Использовались каменоломни расположенные вдоль самой дороги. Бригады каменщиков разбрасывали строительный материал прямо под колеса идущим грузовикам, непроизвольно выполняющих функцию дорожных катков. Разорванные покрышки колес менялись тут же, на обочине, ремонтные отделения работали посменно, в прямом смысле слова валясь с ног от усталости.

Порядок движения по шоссе был в точности скопирован с регламента железнодорожного транспорта. Дорога Бар–де–Люк — Верден, общей протяженностью около пятидесяти километров, подразделялась на шесть участков (кантонов), каждый из которых имел самостоятельную систему обслуживания. В такую систему входили средства бесперебойной связи, круглосуточного регулирования дорожного движения, устранения аварий, постов технического обслуживания, заправочных станций. Машинам строжайшим образом запрещалось останавливаться в пути, за исключением тяжелых аварий. В случае если аварийную машину нельзя было взять на прицеп, ее немедленно убирали на обочину. Проезд любых иных видов транспорта кроме военных автомобилей, строго воспрещался. До малейших деталей регламентировался процесс погрузки в автомашины людей, продовольствия и боеприпасов, прибывающих железнодорожным путем в Бар–де–Люк. Словом, на всем протяжении «священной дороги» каждый участник дорожного движения знал, что он должен делать в любой ситуации.

Прибывающие войска должны были высаживаться в пунктах Ревиньи, Бар–де–Люк и Линьи–ан–Барруа. Затем пехотинцы пересаживались в автомобили и направлялись непосредственно в район Вердена. Конные обозы и артиллерия следовали к боевым позициям своим ходом, пользуясь для этого боковыми дорогами. «Священная дорога» превратилась в своеобразную трубку для переливания французской крови: один конец был воткнут в сердце Франции, другой конец – в Верден.

Такие меры дали необходимый результат. Движение приняло безостановочный характер в обе стороны. Очень скоро пропускная способность «священной дороги» оказалась доведенной до шести тысяч автомобилей в сутки, или четырех машин в минуту, ошеломляющая цифра для того времени. В среднем, водители находились за рулем автомобиля не менее пятнадцати (пятнадцати!) часов в сутки! Численность автомобильной службы обслуживающей «священную дорогу» достигла около девяти тысяч солдат и офицеров. К шестому марта 1916 года автомобильный парк, насчитывавший около четырех тысяч машин, сведенных в сто семьдесят пять автомобильных взводв, успел перебросить к Вердену около двухсот тысяч солдат и до двадцати трех тысяч тонн боеприпасов. Помимо этого благодаря деятельности генерала Петена безостановочно заработала узкоколейная железная дорога, ведущая в Верден. Историки окрестили ее «Мааской узкоколейкой». По ней перевозилось исключительно продовольственные грузы.

Совокупность указанных мер позволила значительно усилить французскую оборонительную группу войск, обеспечив ее регулярное снабжение продовольствием и боеприпасами. А вот наступательный порыв немцев постепенно начал ослабевать. Сказывались истощение от постоянных боев, взятая немцами пауза в наступлении, все возрастающее с каждым днем бешеное сопротивление французских солдат.

За боями в районе Верденского укрепленного района с напряжением следила вся страна. Париж был заклеен плакатами со знаменитыми словами генерала Анри Петена — «Ils ne passeront pas!» (фр. — они не пройдут!), словами, навсегда вошедшими в историю. Успехи немцев и впрямь никак нельзя было назвать впечатляющими. С ходу овладеть Верденом им не удалось. Лишь ценой огромных потерь германская армия сумела вклиниться во французские позиции на глубину не превышающую пять, а на отдельных участках восемь километров. И это все! Одна из парижских газет в эти дни писала, что немцы заняли ровно столько лишь французской земли, что бы похоронить всех своих убитых. Это утверждение было не таким уж и далеким от истины. Справедливости ради скажем — безвозвратные потери французской армии были ничуть не меньше. Но увы, это было еще только началом кровавого кошмара.

Не будет преувеличением сказать, что к первым числам марта 1916 года германский натиск на Верден потерял всякий смысл. В начале наступления немцы действительно были на волосок от успеха. 21 февраля 1916 года германская армия не просто хорошо постучала в дверь Вердена, она с треском вышибла ее! Как знать, если бы атака продолжалась безостановочно (а на тот период Эрих фон Фалькенгайн еще располагал необходимыми резервами), может быть судьба Франции была бы сейчас иной. Но история не имеет сослагательного наклонения. Даже кратковременные перерывы в германском наступлении сделали свое дело. Первоначальный эффект неожиданности оказался безвозвратно утраченным. Париж теперь точно знал направление главного удара и сумел перебросить в опасный район необходимые подкрепления и боеприпасы. Благодаря полководческим и административным талантам генерала Петена, мужеству и упорству рядовых солдат, самоотверженной работе тыловых служб, Франция выдержала первый удар. Французы сумели быстро подготовить новые мощные оборонительные рубежи, обеспечив при этом, блестящую работу коммуникационных линий.

Однако немецкий Генеральный штаб видимо считал иначе. По мнению командующего Пятой армией кронпринца Вильгельма, «… было ясно, что внезапная атака не привела нас к цели, которую мы надеялись достигнуть, все же не было никакого основания сомневаться в успехе и отказываться от наступления». Операция «Герихт» продолжалась.

Начинают войну старики, а умирают на ней молодые.

Наш полк в полном составе прибыл в Бар–де–Люк сегодня ночью. Как только разнеслась информация о мощном вражеском наступлении на Верденский укрепленный район, всем стало ясно: нашей относительно спокойной, окопной жизни пришел конец. Части стали снимать с других участков фронта и немедленно направлять их в огонь Вердена. В окопах под Аррасом, нас сменяли союзники, англичане. Нормальные, хорошие ребята. Многие из моих солдат видят их впервые. Нет, все конечно знают, что Англия воюет за нас, но вот встречать их доводилось далеко не всем. Жаль, что почти никто из них не понимает по–французски. Пара–тройка офицеров еще с грехом пополам говорит по–нашему, и все. Экипированы они не плохо, а вот винтовки очень хорошие. Удобней родных «Лебелей» (винтовки системы «Лебель» обр. 1886 года состояли на вооружении французской армии в Первую мировую войну). Для того чтобы зарядить британскую винтовку требуется несколько секунд. В отличие от нашей, на перезарядку которой уходит в лучшем случае около минуты. Кроме того, в процессе заряжания новички почти всегда ломают себе ногти на большом пальце. Зато каски у англичан – просто смех! Все одно что перевернутая стальная тарелка на голове. 

 Союзнические солдаты тоже рассматривают нас с неподдельным интересом. Видимо среди них тоже мало кто видел раньше живых французов. Отношения завязываются даже вопреки языковому барьеру. Моментально возникает торговля: меняются сигаретами, выпивкой, трофейным барахлом. Большая часть Томми (прозвище англичан принятое во Франции того времени) новички, их в любой армии ни с кем не спутаешь, один взгляд чего стоит. И их и наши солдаты перемешались, осматривают оружие друг друга, пытаются понять, кто кому что говорит. Здесь на помощь приходит универсальный язык всех стран и народов — жесты. Словом, как выразился Гийом, эти Томми хорошие парни. Почти такие же как и мы, только как–то похолоднее будут, без огонька. Одно в них плохо: по–человечески говорить не умеют!

Разумеется, выбираться из земли и ехать в огненное пекло хочется далеко не всем. Но ничего не поделаешь, приказ есть приказ. Правда, встречаются и хитрецы. У меня неожиданно заболели пять человек: у одного воспаление, второй мается дизентерией, у других еще что–то… В других ротах внезапная «болезнь» поразила гораздо больше человек. Но процедуры постановки диагноза с последующим излечением, везде по военному просты – пара хороших плюх крепким кулаком взводного командира, грубая брань, помноженная на угрозу расстрела за трусость, и всего–то делов. Больной враз становится здоровее здорового. Так что на войне можно запросто лечить и без врачебного диплома. На всякий случай предупреждаю всех: не пытайтесь случайно или спаси Бог, умышленно отстать от поезда. Все равно рано или поздно попадете в цепкие лапы военной жандармерии. И не миновать тогда вам военного суда и расстрела без всякой пощады.

Командовавшие передислокацией офицеры знали свое дело. Что бы солдат умер за Францию, его сначала надо доставить на передовую. Пеший марш в тыл, затем автомобилями до железнодорожной станции. Там, нас быстро и слаженно погрузили в эшелон и вперед, под четкий перестук колес и пыхтение поезда. О провизии тоже не забыли – пайки вручаются прямо при погрузке. Мне, как офицеру, даже в воинском поезде положено отдельное помещение. Убедившись, что погрузка прошла нормально, а рота получила полный паек, иду к себе. Только шинель снял, стук в дверь – Гийом приперся. Сияет как начищенная монета. Доверительно сообщает: у одного англичанина ухитрился бутылку с ихним пойлом выменять.

— Виски называется лейтенант, гляди, лошадь какая–то на стекле нарисована, — просветил меня капрал. — Попробуем лошадь, командир?

— Конечно, попробуем. И чего ты за бутылку не пожалел?

— Я то? Свою «Розалию» (штык на окопном сленге) отдал, да пару трофейных бошевских наградных крестов и всего–то.

— С ума спятил? Ты отдал за бутылку свой штык?

— Да ладно тебе, командир! Первый раз что ли? И вообще, жалеть ли добра этакого. На переброске точно никто проверять не будет, а в первом же окопе я себе десяток других подберу.

Мы делаем по глотку, причмокиваем, пытаясь понять вкус и отхлебываем снова. Гийом явно недоволен.

– Дерьмо редкостное, — говорит он, делая еще один глоток вливая в глотку с добрую четверть бутылки. — Горечь одна. Никакого вкуса. И как только Томми могут это пить? Ладно, пусть остается на всякий случай. В окопах и этому рад будешь. Нет, Богом клянусь, лучше нашего коньяка еще ничего люди не придумали, — утверждает капрал, пряча остатки. — Трофейный шнапс я конечно же пил. Гадость, одно слово. Ну, там все понятно. Боши – они и есть боши, что с этих скотов взять. И язык у них мерзкий, противный, грубый. Будто уличные псы лают. А вот от англичан я такого не ожидал, казалось они по цивильней будут, — разочаровано резюмирует Гийом свое отношение к Туманному Альбиону.

Я достаю из рюкзака две банки консервов, хлеб и складываю все это добро на стол. Приглашаю садится, сейчас перекусим. Острым ножом капрал ловко и быстро вспарывает консервы. Затем останавливается и вопросительно смотрит на меня. Усмехнувшись, киваю – мол, ладно, доставай, чего уж там. Гийом довольно засопел и извлек из недр шинели фляжку.

– Вот у нас, у французов, есть настоящий вкус! Я патриот, — неожиданно ошарашил он меня своим признанием, — хлебнем, что нам отечество дает! — И довольный своим каламбуром громко захохотал.

Хлебнули. Что ж, отечество и впрямь дает неплохой продукт. Закусываем. Снова выпиваем, а потом дружно закуриваем. Спрашиваю, что он думает о положении под Верденом. Нещадно дымя сигаретой, Гийом жмет плечами.

— А чего тут думать, командир? Боши как боши, наступление, как наступление. Эти парижские болваны в золотом шитье его по привычке проморгали. Можно подумать, ты ждал от них чего–то другого. Наш старик Жоффр парадами командовать сгодится, а для того что бы воевать, нужны мозги, требуется смекалка, должна быть голова на плечах! Но чего у него нет, того нет. – Гийом вздохнул, и окутавшись облаком табачного дыма добавил: — Расплачиваться, правда, как всегда будем мы. И при том своей кровью. Если будет довольно людей, снарядов и патронов – сдержим бошей. Если нет – они прорвут фронт. Вот и все!

— Да, незамысловатая у тебя философия, — говорю я ему.

Он искренне удивляется: – А ты поправь, если что не так, командир!

Да нет, в сущности, он совершенно прав. Делаем еще по глотку. Но допить флягу до конца я не позволил. Как приедем на место, слишком много хлопот будет, так что на сегодня все. Нужно хоть немного отдохнуть, когда еще поспишь спокойно. Не на земляных нарах врытого в землю блиндажа, а на нормальной деревянной полке с одеялом, под дробный, спокойный перестук паровозных колес. А хороший сон на войне – дело первейшее и святое.

Вот и Бар–де–Люк. Выпрыгнули из вагонов, немедленное построение, перекличка и тут же пожалуйте снова в грузовики. По дороге, которая теперь называется «священной», беспрерывным потоком текут автомобили, набитые войсками, продовольствием, снарядами. Солдаты перешептываются, ломая голову над объявленным им прозвищем дороги. Почему священная? По ней что, сам Господь ходил, или кто–то из великих святых? Взводные дают различные ответы. Спокойный, прямолинейный Жером доходчиво объясняет: это шоссе — единственная нить связывающая Верден с тылом, если враг перережет ее – падет Верден, а за ним и Франция. Лефуле грозно сопит, сжимает кулаки и поедает любопытных недобрым взглядом. Раз начальство сказало, что дорога священная, значит так оно и есть, священная она и точка. А кто думает по иному, пусть подойдет к нему и сразу получит более убедительное объяснение. Таких не нашлось. Веселый Гийом со смехом дает свое объяснение: проезжающим по этому шоссе уже заочно, авансом так сказать, выписана путевка в рай. Так что радуйтесь подлецы, простил нам Всевышний все прошлые прегрешения, быть всем нам в полном составе на небесах. Причем в самое ближайшее время. Правда, его подлецы не слишком обрадовались таким известиям.

К месту назначения добрались только часам к одиннадцати. Полк, стоявший здесь до нас, ушел на передовую только что. Но к встрече новых подразделений тыловые службы успели подготовиться хорошо. Продовольствие, боеприпасы, медикаменты, шанцевый инструмент, словом подвезли все, что нам нужно. Все выдается быстро и в нужных количествах. Моя рота теперь полностью укомплектована и под самую завязку обеспечена всем необходимым.

Отголоски канонады слышны даже здесь, хотя до фронта километров семнадцать — двадцать. Палят беспрестанно, потом вдруг недолгая тишина и снова – бух… бух… бух… Уж если залпы слышно в тылу, то просто жутко представить что же твориться на передовой. Такого продолжительного обстрела даже бывалые фронтовики не слышали. На лица новичков вообще страшно смотреть, сплошь серые, точнее даже не серые, а какие–то бледно–пепельные. Это при том, что среди новеньких в полку все больше взрослых мужиков, лет под тридцать пять, а то и под сорок. Черт, неужто вся молодежь в стране кончилась? Самым юным из пополнения оказался семнадцатилетний мальчишка Этьен Леблан. Совсем пацан. Худющий как смерть, со стриженный башкой и оттопыренными ушами. Увидев его в синей шинели, все чуть со смеху не померли. Родом откуда–то из–под Марселя. Доброволец. На сборном пункте наврал будто ему восемнадцать, ну а эти ленивые паразиты с восторгом приняли жаждущего военных подвигов паренька. Вот псы! Своих–то щенков поди попрятали, выписав им грыжу липовую, а этого дурачка схватили на «ура». Гийом, искренне обрадовавшись земляку, забрал его в свой взвод. Говорит, что будет приглядывать за ним, как за родным братом.

Тема всех солдатских разговоров одна – бои под Верденом. Слухи о внезапном наступлении бошей облетели все части с быстротой молнии. Немцы прорвали оборону, линия фортов занята противником, поговаривают, что даже взят форт Дуомон. Некоторые отказываются в это верить. Но очевидно одно — нас крепко теснят на правом берегу реки Маас. Потери страшные, чудовищные, просто невообразимые. Треплются, будто передовой рубеж обороны подчистую сметен огнем. А от защитников первой линии и четверти не осталось. Офицеры тоже перешептываются в своем кругу. Возмущение всеобщее – это как же пруссаки сумели по–тихому сосредоточить столько войск? А наши что, ослепли и оглохли? Где была разведка? О чем вообще думало командование? Генерала Жоффра и солдаты, и офицеры кроют последними словами, правда шепотом – с военной жандармерией никто не хочет связываться.

Коню понятно, что прохлаждаться нам не дадут, сегодня же перебросят в окопы. Заблаговременно отдаю роте команду приготовится к выступлению. В общем, такой же приказ с благословения командира батальона отдали и все другие ротные командиры. Сейчас расположение полка напоминает разворошенный муравейник. Распределяют продовольствие и боеприпасы, солдаты осматривают оружие, проверяют обмундирование, взад–вперед ездят телеги нагруженные до самого верха, на исповедь к полковым кюре выстраиваются очереди. Давно заметил – как только выдвигаться на передовую, так все сразу вспоминают о Боге. А до этого момента что, грехов ни у кого не было? Хотя, что тут говорить, сам ничуть не лучше. Пожалуй, и самому не грех исповедоваться. Для офицеров положено отдельное место и специальный свой кюре. Господи, армия и впрямь неисправимый дурдом. Перед Богом то все равны. Интересно, а для генералов тоже есть особый священник? Хотя нет, сидя в штабе в исповедниках точно нет никакой необходимости.

Но облегчить душу покаянием не получилось. Прибегает посыльный: всем ротным командирам собраться в штабе полка через сорок минут. Ясно, значит, скоро выступаем. Вызываю Гийома – остаешься за меня. Позаботься, что бы люди пообедали и получили второй паек. Его взять с собой. Не исключено, что в огонь нас бросят сразу с марша. Пока доберемся до линии обороны, пройдет время, а свинец лучше ловить на пустой желудок. Если интендант будет возмущаться, скажешь, я приказал. И проверь, что бы в ранцах не было ничего лишнего, не известно повезут нас на транспорте или пёхом погонят, еще вымотаемся раньше времени. Особое внимание на легкие пулеметы. Эти «Шоши» («Шош» — марка французского ручного пулемета, отличавшегося крайней ненадежностью) чертовски капризная штука, по этому пусть пересмотрят их еще раз. Если хоть один из них в деле заклинит из–за небрежности, лично пристрелю виновных. Теперь боеприпасы. Главное — пулеметные ленты и гранаты, это наипервейшее дело. Их чем больше, тем лучше. Да, и еще: если кто внезапно заболеет, ты немедля это дело пресекай, а то до передовой доберется всего десяток. Но не вздумай увечить! Все ясно? Ну все, давай, вперед.

Командир полка сух и краток. Поясняет состояние дел. Немцы действительно нанесли страшный удар по Верденскому выступу двадцать первого февраля. Наступлению предшествовала мощная артподготовка. Дислоцированные там наши части практически перестали существовать. Форт Дуомон и вправду занят бошами. Генеральный штаб в спешном порядке подтягивает под Верден свежие части со всей линии фронта. Командование обороной Верденского выступа поручено самому генералу Пэтену. Наш полк входит в состав специальной войсковой группы, подчиненной генералу Базелеру. Приказ: сменить защитников высоты Морт–Омм и держать оборону не считаясь с потерями. Все переглядываются: хорошее название носит высота (фр. le mort homme – мертвец, досл. мертвый человек). А командир продолжает: первый рубеж уже занят врагом. Мы единственная линия защиты высоты, за нами больше пока никого нет. Практически, мы и есть эта высота. Противника необходимо сдержать любой ценой, слышите меня, любой ценой! В случае прорыва наших позиций весь фланг выступа окажется под угрозой. Оставление позиций без приказа командования – трибунал и расстрел! Ротные командиры получают право расстреливать дезертиров и паникеров на месте, не дожидаясь военного суда. Полк должен выступить через полтора часа. К позициям выдвигаемся на грузовых автомобилях, последние два километра идем своим ходом. Если обстрел высоты не прекратится к нашему подходу, меняем ее защитников прямо под огнем. Нас будет прикрывать артиллерия.

После столь красноречивой прелюдии, перешли к сугубо практическим вещам. Определяем зону ответственности для каждого подразделения, уточняем точки соприкосновения с соседями, решаем вопросы взаимодействия, порядок доставки боеприпасов, эвакуации раненых и прочее. Полковник осчастливил нас еще парой добрых вестей. Противник в массовом порядке применяет совершенно новые виды вооружения: огнеметы и химические снаряды. О них нам сейчас подробно расскажет специально обученный офицер.

Вперед выходит толстый, немолодой мужик в очках и майорских погонах. Он просит всех приготовить записные книжки и отнестись к его словам с предельным вниманием. Ибо то, что мы сейчас узнаем, может спасти наши жизни и жизни наших солдат. Все приготовились записывать.

— Итак, сначала огнеметы, — начинает он. — Сами боши называют этот аппарат «Кляйф», что означает сокращенное немецкое словосочетание «Kleine Flammenwerfer» — малый огневыбрасыватель. Он представляет собой баллон, наполненный горючей смесью, выброс которой производится при помощи сжатого азота через направляемую на противника трубу. Горючая смесь состоит из солярки с добавлением сырой нефти. Ее зажигание производится при помощи специальной газовой горелки на выходе огнеметной трубы. Радиус действия этих зажигалок не более двадцати пяти — тридцати метров. На таком расстоянии огнемет действительно является страшным и чрезвычайно эффективным оружием. В случае попадания огнеметной смеси в человека летальный исход, к сожалению, гарантирован. Единственное, чем можно помочь объятому огнем товарищу – это застрелить его, да, да, господа, я не шучу. От смерти вы в любом случае его не спасете, даже и не пытайтесь, так хоть от мучений избавите.

Однако продолжим. Увеличение дистанции применения огнемета делает его бесполезным, поскольку огненная струя попросту сгорает в полете. Но огромное психологическое воздействие на войска, сохраняется в любом случае. Огнеметный расчет состоит из двух человек. Один несет за спиной баллон с горючей смесью, а второй направляет трубу на цель. Методы борьбы с огнеметчиками сводятся к следующему: по ним немедленно открывается огонь из всех видов стрелкового оружия. Задача состоит в том, что бы не подпустить их к свом позициям ближе, чем на тридцать метров. Надеюсь, все понятно?

Теперь перейдем к химическим снарядам. Как вам всем известно, господа, возможность проведения газовой атаки при помощи газобаллонного пуска, сильно зависит от погодных условий. И в первую очередь, от направления ветра. Увы, но применение химических снарядов возможно при любой погоде. Специальный артиллерийский снаряд наполнен специальным составом, превращающимся в газ в момент разрыва. Он представляет собой смесь двух удушливых и очень опасных газов: хлора и фосгена. Отличительные признаки применения такого оружия следующие. Во–первых, разрыв снаряда сопровождается не громким взрывом, а глухим хлопком. Второе, фосген имеет запах прелого сена. Как и хлор, он тяжелее воздуха, но в отличие от него фосген бесцветен. Ну а с отличительными признаки хлора, думаю, вы знакомы все. Эффективное применение этого вида оружия возможно лишь при очень высокой плотности огня по небольшому участку. Осколочное действие химических снарядов невелико. Имеющиеся у нас защитные маски являются достаточным средством защиты от обстрела этим типов снарядов. Это все, что я хотел вам сказать господа. Настоятельно прошу всех довести полученные вами сведения до всех солдат, это очень важно. Если у кого–то есть вопросы, то сейчас самое время их задать.

Вопросов нет. Слово вновь берет командир полка, продолжая радовать нас добрыми вестями. Теперь речь идет о новой тактике бошей. Со всего фронта следуют донесения: боши создали специальные штурмовые группы, в изобилии снабдив их ручными гранатами. Овладев линией окопов, штурмовики втихаря пробираются по ходам сообщения к следующему рубежу. Затем, улучив момент, внезапно врываются в траншеи, забрасывая гранатами все, что только движется. За метателями гранат следуют пулеметчики, окончательно зачищая окоп ливнем свинца. Задача таких операций проста: связать боем защитников линии в глубине окопов, дав возможность своим пехотинцам спокойно добежать до них. Вражеская тактика принесла плоды – несколько участков обороны потеряны нашими войсками благодаря действиям неприятельских штурмовиков. Так что ходы сообщения следует взять под особый контроль.

Настроение у всех подавленное. На вопрос о том, когда нас сменят, командир честно ответил – не знаю. Заменят, когда подтянут свежие резервы и развернут за нами дополнительную линию обороны. И никак не раньше. Впрочем, обещает регулярные пополнения. Вопросы есть? Наш командир батальона мнется с ноги на ногу, и наконец задает вопрос, давно витавший во всех головах: как же все получилось со столь мощным фортом Дуомон? Почему противник его так быстро занял? Как боши смогли по–тихому сосредоточить мощную войсковую группировку прямо у нас под носом? Полковник молчит, сверля вопрошавшего глазами как буром. Все понимают: вопрос неприятный, и его личной вины в сложившемся положении нет. Наконец бранится и требует задавать вопросы лишь по существу. В ответ гробовое молчание. Раз так, тогда все, все свободны! Выполняйте!

Покинув штаб, бежим к своим ротам. Собрав взводных, радую их полученной от начальства информацией. В общем–то, ничего другого они от меня и не ждали. Полномочия на расстрел без суда, в случае отступления без приказа, насторожили всех. Значит, ситуация действительно очень серьезная. Гийом по привычке ёрничает: значит, командир, ты теперь можешь любого из нас спокойно укокошить! Утверждает, что право на безнаказанное убийство предоставляется только поистине великим людям, дескать, я один из них и есть. Велю ему заткнуться, у меня нет сейчас настроения слушать байки. Подумав, добавляю: вот придем на позиции и можешь сам валдохать бошей по черному, сколько душе угодно, тебе за это точно ничего не будет, обещаю. Слушает стервец, и снова за свое – мол, то бошей, этим никого не удивишь, а вот своих–то поди куда интереснее…

Обращаю внимание на огнеметные расчеты противника. Нужно обязательно сказать всем: если увидят кого–то с канистрой за спиной и со шлангом в руках – пусть палят по нему не жалея патронов. Иначе попробуют дьявольского огня еще при жизни. Рассказываю о химических снарядах и применении врагом штурмовых групп. Это серьезные ребята, так что глаз не спускать с ходов сообщения от первой линии – оттуда всегда нужно ждать гостей. Кажется все. Пусть каждый доведет полученные сведения до своего подразделения. Взводные согласно кивают, мол, не переживай командир, все сделаем как надо. Я и не переживаю. Знаю, они ребята опытные, не подведут. Вообще, бывалый вояка запросто может с успехом заменить любого новичка из младших офицеров. Ну что, всё понятно? Тогда все по местам!

Взвод за взводом солдаты грузятся в автомобили и медленно, машина за машиной покидают расположение полка. Дорога забита транспортом. Машины едут гуськом, длинной беспрестанной вереницей. Люди, боеприпасы… Люди, боеприпасы… Люди, боеприпасы… Навстречу нам столь же нескончаемой колонной движутся повозки с ранеными. Их много. Их очень много. Грязные, в рваных шинелях, все с перепачканными кровью повязками. Иногда стоны доносятся до нас, хотя в основной массе их, слава Богу, заглушает шум движения. Против воли, в голову лезут невеселые мысли — а вдруг завтра и меня повезут вот так? Если убьют сразу, это не страшно, хлоп – и все, большой привет. Ничего не почувствуешь и, будьте любезны, смотрите что на том свете делается. Страшно, если искалечит. Но в такой войне от меня ничего не зависит, все только вопрос везения. Стоп, хватит. Думать об этом сейчас – последнее дело, нужно занять голову другими мыслями.

Прикидываю – при такой скорости движения нам ехать не меньше двух часов. Я сел в машину вместе со взводом Гийома. Он как всегда, в своей стихии. Беспрестанно рассказывает свои грязные истории о пьяных подвигах и продажных девках. Его похождения даже новички уже знают наизусть. Прислушиваясь к рассказам, иной раз ловлю себя на мысли, а есть ли в Марселе бабы трахающиеся не за деньги? Если верить Гийому, то нет. С его слов все тамошнее население только пьет без просыху и гуляет так, что самому Амуру тошно. Правда, до сих пор не могу понять на какие шиши такое веселье. Обычно, все слушают Гийома со смехом и почтительными сальными замечаниями. Почтительными, потому что он взводный и своих держит в ежовых рукавицах. Сальными – ну так таков предмет повествования. Но сегодня все молчат. Беспрестанно курят, крепко, до боли сжимают винтовки и молчат. Очень многие, особенно новички, держат в другой руке небольшое распятие или образок. Кто–то вполголоса читает молитву, закрыв глаза. Чем ближе подъезжаем к линии фронта, тем больше становится число молящихся. Разрывы снарядов слышаться все ближе и ближе, обстрел не утихает, не иначе нас дожидается. С неба на нас падает мокрый, противный снег. Мы едем на высоту Морт–Омм. Мы едем к мертвецу. Сегодня. Седьмого марта тысяча девятьсот шестнадцатого года.

Война превращает в зверей тех, кто рожден людьми.

Не иначе как Господь пожалел нас – перед самым прибытием немецкий обстрел стих. Высаживаемся из машин и тут же звучит команда строится. Каждый из солдат получает по несколько пустых мешков, сложенных в скатку. На месте набьем их землей и используем в качестве дополнительной защиты от пуль и осколков. Здесь во всю идет подготовка нового рубежа обороны: роют, разбивают кирками подмороженную землю, тянут ряды колючей проволоки. Встречающий нас офицер объясняет направление и советует поторопиться, ибо вражеский обстрел может начаться в любую минуту. Обещает, что через час начнут палить и наши пушки.

Ускоренный марш! – командую я, и мое воинство устремляется вперед. До позиций два километра, скоро некоторые начинают выдыхаться. Солдатский рюкзак тяжелая штука, но без него нельзя. Взводные сторожевыми псами бегут по бокам колонны, и покрикивая на отстающих, не дают ей слишком растянуться. Земля кругом вся изрыта воронками, видно, что немцы и впрямь не пожалели снарядов. Ни одного целого дерева. Только немногочисленные обгорелые черные стволы, торчащие в небо словно гигантские сгоревшие спички. Спускаемся с высоты и добирается до ходов сообщения, выдвигаясь в окопы переднего края. В запыхавшиеся глотки резко бьет тяжелый запах траншейного подземелья: смрад от грязных человеческих тел, мочи, пороховой гари. Остро ощущается сладковато–приторная вонь разлагавшейся плоти, видимо наших убитых вынесли совсем недавно.

Сменяемое моей ротой подразделение выглядит как настоящие выходцы из могилы. В засохшей грязи с головы до пят, от черноты пороховой копоти почти невозможно разглядеть очертание лиц.

— Где командир? Кто старший? – кричу я. Навстречу спешит какой–то бородатый леший, с повязкой на рукаве и дико выпученными глазами. Козырнув, хрипло докладывает, мол ротный убит еще вчера, командование принял на себя он, су–лейтенант Жанвье. Вместе с ним по лестнице забираюсь на бруствер. Объясняет обстановку. Позиция здорово раскурочена минометным обстрелом, два пулемета выбыли из строя, рядов колючей проволоки перед окопами уже почти нет, опять же спасибо минам. Линии связи тоже разбиты огнем. Торопливо показывает мне наиболее слабые места в нашей обороне, просто изнемогая от желания уйти отсюда. Спрашиваю о потерях. Ответ впечатляет: из ста шестидесяти человек в строю чуть больше сорока. Бошей сколько уложили — Бог его знает, но пространство перед нашей линией довольно густо завалено их телами. Некоторые из них повисли на остатках колючей проволоки совсем близко от траншей. Отдаю ему честь и желаю благополучно добраться до второй линии. Ряды окопов уже заполнили мои солдаты.

Оглядевшись, вызываю командиров взводов. Вместе определяем, где установить пулеметы, ложные огневые точки и посты наблюдения. Решаем, какие части траншей необходимо срочно углубить. К каждому ходу сообщения от передовых окопов надо поставить по три человека с гранатами. Приказ четкий: малейшее подозрительное движение – забрасывайте гранатами все что видите. Или слышите. Объявляю дислокацию.

— Гийом, ты твердый парень, бери правый фланг. На твоем участке больше всего ходов сообщения, ради всего святого, не спускай с них глаз! — Он спокойно кивает, все понятно нет повода для беспокойства.

— Лефуле, забирай своих и марш на левое крыло! Помни, перед твоей позицией почти нет колючки! — В ответ звучит уставное «слушаюсь» с козырянием огромной крестьянской ладонью, размером с винтовочный приклад.

— Взвод Жерома и я будем в центре! Все, вперед, по местам!

В окопах движение. Взводы занимают позиции. Вдруг позади раздался грохот – заговорила артиллерия прикрытия. Почти все солдаты интуитивно присели, умирать никому не охота.

— За работу бездельники! – кричу я, — это палят свои! Быстрее, дьявол вас забери! — И впрямь сейчас на счету каждая минута. Долбим промерзлую землю, засыпаем ее в мешки и укладываем на наиболее поврежденные места. Снова долбим, опять засыпаем, вновь укладываем. И так без конца. Другие пытаются привести в порядок разбитые блиндажи и укрытия. Снег перестал идти и скоро над позициями появился аэроплан с черными крестами на крыльях. Принесла гада нелегкая! Это разведывательный аэроплан. Сам то он безобиден, а вот последствия его полета мы скоро почувствуем на своей шкуре. Этот летающий дьявол наведет на наши позиции артиллерийский огонь. Несколько человек стреляют в него, но безрезультатно. У меня сейчас одна просьба к Всевышнему, — время, время, совсем немного времени! Увы, на этот раз небеса менее благосклонны к нам. Разрывающий душу снарядный свист возвещает: боши снова начали обстрел. Боже, скорее убрать пулеметы и все в укрытия!

Блиндаж вздрогнул каждым своим бревном от первого разрыва. От грохота заложило уши, изо всех щелей взметнулась пыль. Сколько набилось сюда народу не знаю, но кашляют все. На линию наших окопов обрушился шквал огня. Беспрестанные разрывы, спереди, сзади, справа, слева, один за одним. И так без конца. В ушах звенит, как будто кто–то бьет у тебя в голове в огромный колокол. Пол под ногами просто ходит ходуном, от близких попаданий людей швыряет то на стены, то друг на друга. Страх не страх, а что–то хлеще того. Сердце стучит как паровозные колеса на полном ходу, все убыстряя свой бешеный ход с каждой минутой. Свиста летящих снарядов давно не слышишь, потерял им счет, равно как и потерял счет времени. Неясно даже сколько времени прошло с начала обстрела – то ли пятнадцать минут, то ли полтора часа. Потом успокаиваешься. Этот огонь не зависит от тебя. Нельзя повлиять на корректировку вражеских артиллеристов. Во всяком случае, я точно не могу сбить им прицел. Вдруг один угодил точно в линию рядом с нами. Тут же всех сбило с ног, побросало друг на друга как былинки. Пыль такая, что в шаге ничего нельзя увидеть. Люди то ли кашляют, то ли кричат, то ли еще чего. Ловлю себя на мысли – все таки блиндаж отличная штука! Всего то вырыт в земле да выложен бревнами. А сколько от него пользы! Вокруг снова, взрыв за взрывом. Чертовы боши неутомимо обрабатывают наши позиции, густо удобряют шрапнелью, щедро засыпают железом. И все для того, что бы перебить нас. Сидящих в этих траншеях, как крысы. Но никто еще не сумел на войне уничтожить окопных крыс, значит, может и мы уцелеем. Господи, неужели их снаряды никогда не закончатся? И вдруг так резко и внезапно – тишина…. Противный, комариный писк в ушах и тишина… Сообразить не могу секунд тридцать, что такое? Отхаркиваюсь и отплевываюсь от пыли… Наконец – дошло!

— Наверх! – хрипом кричу я, — немедля все наверх! Живее!

Линия нашей обороны представляет собой страшное зрелище. Развороченные стенки окопов. Перед позицией повсюду воронки, будто здесь плясал сказочных размеров сумасшедший динозавр. Точно, один снаряд угодил четко в дальний блиндаж. Не повезло. Разбросанные как спички обломки толстых бревен торчат, будто иглы на взбесившемся дикобразе. Что внутри – лучше не думать, да и сейчас не до этого. Мертвых не воскресишь, а вот живым сейчас жарко придется.

— Осмотреться! — верещу дурным голосом, — пулеметы наверх! Все по местам!

Выбираются. Глаза у каждого – монеты вставить можно. Но наблюдатели уже на постах, прильнули к биноклям.

— Идут! – слышно по всему фронту. — Идут, идут! Боши, боши!

— Жером, — хватаю пробегающего мимо взводного. — Сколько пулеметов уцелело? Два? Давай на фланги их, по одному на каждый! Самых лучших метателей гранат в центр, живо!

Жером резким криком подзывает к себе трех солдат и исчезает вместе сними. Выхватываю револьвер, бегу по линии бруствера и кричу изо всех сил: — Передать по цепи! Винтовки и гранаты к бою! Примкнуть штыки! Огонь только по моей команде!

Позиция ощетинилась винтовками стальной лентой. Черная, грязная брань слышится вдалеке на правом краю. Это Гийом велит своим не высовываться. Слава Тебе Господи, значит уцелел мой ругатель. Сзади нас, в траншее несколько человек волокут пулемет на правый фланг, подгоняемые суровыми окриками Жерома. Метрах в двухстах видно серо–грязные шинели атакующих. Бегут резвым шагом, подзадоривая себя яростными воплями. В бинокль видно их перекошеные гримасами лица. Ну что ж, давайте, мы здесь. Скоро явственно и дня невооруженного глаза четко выступают силуэты стрелков и огнеметных пар. Некоторые стреляют на бегу, но это так, что бы пугануть нас да подбодрить себя. Нужно подпустить их метров на шестьдесят для верности.

— Лежим жд–е–е–е–м! – растягивая в крике рот, подаю команду, — лежим жд–е–е–е–м! Жд–е–е–м!

Лежащего рядом со мной солдата бьет дрожь. Новобранец, лет тридцати. Все лицо покрыто крупными каплями пота, винтовка мелко дрожит в руках. Я хлопаю его по плечу и улыбаюсь: не бойся, нормально все будет. Он тихим голосом благодарит меня, пытаясь изобразить на лице подобие улыбки. Я снова смотрю в оптику на ряды приближающихся к нам бошей. Вот, вот сейчас они окажутся на линии прицельного огня… Дьявол, да что же время ни черта не идет! Ну… ну…давайте же! Наконец–то! Набираю в грудь побольше воздуха и ору во всю глотку: — Pour la France! (фр. – за Францию!).

От бешеной ярости и дури сперва даже не слышу выстрелов своих. Новобранцы, дураки, стреляют не целясь, один патрон за другим. Рассадив обойму, заряжают трясущимися от волнения и страха руками. Патроны выскальзывают, падают, они достают новые, опять же в спешке. И если удается зарядить, вновь часто и быстро палят.

Опытные вояки стреляют размерено, хорошо прицелившись, не торопясь. У этих ни один патрон в пустую не пропадает. Боши часто падают, кто медленно, нелепо взмахнув руками, кто мгновенно, будто сноп под серпом жнеца. Наконец на флангах застучали пулеметы. Все расчеты толковые ребята, бьют короткими, хлесткими очередями, не трятя ленты в холостую, четко установив прицел на уровне живота. Принимайте гостинчик, нечисть проклятая! Ага, не нравится, бесовское отродье?

И тут вражеские огнеметчики делают несколько залпов. Пламя конечно же не долетает до нас, они еще слишком далеко, но зрелище несущейся на тебя струи огня приводит в ужас многих. Да какое там, многих. Думаю, всех без исключения, в том числе и меня. Кто–то из новичков не выдержал, слишком высунулся из–за укрытия. Видимо решил поточнее прицелится и тут же получил пулю: значит, боши начали стрелять прицельно. Теперь их цепи захлебываются беглым огнем, но стрелять на бегу им явно не с руки.

От вида огнеметных струй пулеметы замолкли на мнгновение, но затем расчеты пришли в себя и орудия сморти бегло застучали вновь. Теперь в атакующих градом летят гранаты. Несколько наших швыряют их без перерыва, одну за одной, веером, в разные стороны. Другие достают эти смертоносные заряды из укладки и так же безостановочно, подают метателям. Осколки страшным стальным ливнем выкашивают бошей. Их раненые валяются на подмерзшей земле, громко и страшно вереща от боли. Дикая, адская какофония. Крики, брань на двух языках вперемешку, падающие под дождем свинца боши, гранатные взрывы, частый винтовочный огонь и венчающие всю эту сцену четкое пулеметное та–та–та–та–та…

Атака отбита. Выставив наблюдательные посты, возвращаемся в траншеи. Все возбуждены до крайности. Приказываю осмотреться и провести перекличку. Потери не малые: при атаке и предшествующем ей обстреле, убито двенадцать человек, семеро ранено, из них трое тяжело. Их нужно срочно осмотреть и хотя бы перевязать. Этим уже занимается Жером с двумя подручными. Посылаю на вторую линию вестового с докладом, просьбой эвакуировать раненых и наладить проводную связь. Дальше необходимо снова укреплять блиндажи и траншеи. Причем немедленно. Закуриваю с третьей попытки и только сейчас смотрю на часы – около семи вечера. Мы пробыли на передовой чуть меньше четырех часов.

Во взводе папаши Лефуле событие. При обстреле один из новобранцев растерялся и не успел заскочить в блиндаж. От огня спрятался в вырытой в стене траншеи нише для раненых. Это правильно, это нормально. Сообразил, молодец. Но вражеский снаряд угодил в стену окопа, начисто засыпав его укрытие. Хватились только после переклички. Стали искать. Даже если в клочья разорвет, то что–то должно остаться. Хоть обгорелый кусок шинели, но останется. А тут ничего. Вдруг, глядь — нога торчит из земли. Быстро отрыли и представьте себе: живой! Разумеется контуженый, но жив! То, что он не задохнулся под землей, это настоящее чудо! Вот уж действительно: повезло, так повезло. Не иначе ангел хранитель стоял с парнем во время боя. И не просто стоял, а крепко держал его за руку. Даже самые видавшие виды бойцы признают, что не еще встречали ничего подобного.

Раненых успевают вынести. И в самое вовремя. Боши снова начали обстрел. Сейчас бьют мины, видимо снаряды все таки у них кончились. Мины конечно же не самая лучшая вещь, но наши блиндажи надежно защищают от них. Пробить приличный слой земли и уничтожить укрытие, сложная задача для мин. Очнулись и наши артиллеристы. Теперь на вражескую позицию тоже обрушился шквал огня. Это очень хорошая новость – неприятельская пальба быстро затихает. Пользуясь передышкой, капралы отдают приказ взяться за пайки. Но половину порций необходимо оставить. Здесь никогда не знаешь, когда снова начнется огненная круговерть. Может под утро, а может и через пять минут. Если сейчас съесть все, не известно когда доберешься до еды в следующий раз. Особо нужно беречь воду. Она на вес золота. Под огнем ходить за ней с ведрами невозможно. Опытные солдаты охотно принимаются за еду, новобранцы от возбуждения пока не чувствуют голода. Сейчас их переполняет гордость. Как же, они впервые побывали в настоящем бою, пережили артиллерийский обстрел, они стреляли в наступающих бошей, вражеская атака отбита и при их участии тоже! Им спокойно объясняют: вы сами не понимаете как вы вымотались, очень скоро усталость напрочь срубит вас, еще неизвестно сколько здесь сидеть, так что жрите пока боши дают возможность! Жрите, хоть через силу, но жрите, черт вас всех побери!

Под разрывы наших пушек выставляем усиленные караулы и отправляемся отдыхать. Если это можно назвать отдыхом. В первую очередь необходимо привести в порядок оружие, чем немедленно начинают заниматься все под строгим контролем взводных. Я здорово озадачен. Поведение бошей мне совершенно не нравится. Уж чего–чего, а упрямства этим тевтонским псам не занимать. Не такие они люди, что бы оставить нас в покое после двухчасового обстрела и одной атаки. Уверен, настоящий сюрприз ждет либо ночью, или на рассвете. Вызываю командиров взводов. Все до одного согласны со мной полностью. Неожиданно в голову приходит мысль: а что бы мы делали на их месте? Жером высказывается первый. Если под утро ветер будет в нашу сторону, я бы пустил газ одновременно с артиллерийским обстрелом. В случае везения, многих угробить можно. А затем бросил бы в атаку пехотные цепи. Мысль очень дельная. Гийом вносит встречное предложение. Отправить в тыл вестового с просьбой обстрелять позиции неприятеля за полчаса до рассвета. Грамотный заградительный огонь может здорово помешать газовой атаке, а примерные координаты мы сейчас сами определим. На том и решили. Объявляю общий подъем в половине шестого, прошу дополнительно осмотреть защитные масти. В случае вражеского обстрела их следует немедленно надеть не дожидаясь сигнала о начале газовой атаки. Все соглашаются.

Установка координат для просимого нами огня занимает не более получаса. При прмощи биноклей расчитываем необходимые точки, наносим их на схему и готово. Конечно, такой расчет груб и примитивен, но все лучше чем ничего. Пишу рапорт об артиллерийской поддержке на рассвете, прикладываю схему и отправляю в тыл. Вестовой вернулся через полтора часа. Ответ неутешительный: командование батальона услышало мою просьбу и передаст ее вышестоящему начальству. Все ясно. Значит, утренний огонь маловероятен. Пока мое донесение рассмотрят, в лучшем случае сутки пройдут. Так что остается надеяться только на себя.

Вызванная суматохой последних дней усталость быстро берет свое. Только страшным усилием воли заставляю себя вычистить свои револьверы. У меня их два. В ближнем бою это хорошее и удобное оружие, предохранителя нет, револьвер всегда готов к стрельбе. А стрелять за время проведенное на фронте, я научился довольно прилично. Движения автоматические, не думаю ни о чем, огрубевшие, грязные пальцы сами делают всю работу. Наконец оружие в порядке. Больше ничего не помню. Заснул даже прежде чем лег, напрочь провалившись в глубокий вязкий омут окопного сна…

Пробуждение оказалось тяжким. От страшного взрыва меня сбросило с нар на землю. Блиндаж стонал от близких разрывов всеми бревнами. Черт, готов даже поручится что земля в траншее ходила волнами. О том, что бы высунуть нос наружу не могло быть и речи. Через пару минут понял – боши сумели подтащить на огневые орудия тяжелого калибра. Значит, сейчас нам достанется по полной. Позиции просто утонули в лавине вражеского огня. Сейчас их корректировщики работают блестяще. Даже по разрывам снарядов понимаю: прицел взят довольно точно. К защитной маске удается добраться с третьей попытки. До этого меня дважды швырнуло на землю. Боль от ушибов не чувствуется, она придет позже. Из–за сплошной завесы пыли ничего не вижу, но механическими движениями натягиваю на голову маску. Лежа в расшатывающемся под ударами блиндаже молю Бога, что бы все их нацепили. С одной стороны успокаиваю себя: такое приказ был отдан мной вчера вечером. С другой – при такой пальбе новички со страху и имени своего не вспомнят, не то что додумаются маски надеть. А обстрел не утихает. Постепенно звук разрывов меняется. Понятно, огонь переносится на площади рядом с траншеей. Хотят добить остатки колючки, а воронки от разрывов это неплохие окопы для атакующих стрелков. Сквозь дверные щели заползает легкий туман. Господи помилуй, газ!

Из блиндажа выскакиваю пулей. Но линия окопов уже на половину заполнена светлой дымкой. Но это не туман. Это смесь хлора с фосгеном. Страшная штука, хуже и придумать ничего нельзя. Неожиданно сверху раздается тупой звон. Кто–то из наших уцелевших часовых вылез из укрытия, добрался до подвешенной снарядной гильзы и изо всех сил начал лупить по ней штыком. Это сигнал газовой атаки. Там и здесь раздаются выстрелы. Дополнительное предупреждение и команда на выход. Я тоже стреляю вверх из револьвера. Но вот вражеский обстрел прекращается. Сейчас они попрут. И притом сильно. Меня душит злоба. Если бы наши подкинули огоньку как мы и просили, скорее всего дело обошлось бы без газовых объятий. А сейчас сиди в этом облаке ядовитого дерьма.

Теперь нам пришлось очень тяжко. Под прикрытием газа вражеские гранатометчики и огнеметные расчеты сумели подойти очень быстро и залечь в воронках оставленных немецкими снарядами. Струи пламени сожгли с добрый десяток моих, всех, кто не успел спрятаться. Объятые огнем, они дико вереща катались по брустверу, падали вглубь траншеи, задыхались от скопившегося там газа, рвали себе глотки от страшного удушья. В наши позиции угодило немало гранат. Часть сумели сбросить в глубь окопов, остальные разорвалась на позициях, калеча тех, кто был рядом. Если бы не своевременно вытащенные пулеметы вряд ли бы от моей роты остался хоть один человек. Теперь пулеметный огонь ведется беспрерывно, ни один из этих скотов не должен и приподнятся безнаказанно! Свинцовые струи сумели охладить пыл атакующих, не давали шевельнутся затаившимся в воронках огнеметчикам. Очень скоро в себя пришли все. На бошей обрушился гранатный дождь, так близко они сумели подобраться. За спиной стали бить наши орудия. Ну наконец то! Услышав разрывы своих орудий, ощутил жестокую радость – все, теперь эти псы в западне. Отойти назад они не смогут, все здесь останутся. К тому же газовое облако над позицией рассеялось, а снятые маски сразу сказались на точности стрельбы. Боши пытаются отступить, но падают под нашими выстрелами. Пулеметная очередь угодила прямо в огнеметный баллон. Его хозяин даже не вспыхнул, он просто взорвался, взметнувшись в небо огромным огненным столпом. По линии пронесся радостный гул – огнеметчиков все ненавидят лютой ненавистью, поделом ему. Под нашим огнем оставшиеся в живых пытаются уползти назад как крысы. Но не тут то было. Любой, кто поднимал из своего укрытия голову, тут же получал пулю. Свинцовый ливень пулеметного огня собирает свою жатву. Только очень и очень немногим из бошей удалось вернутся к своим.

В окопах жуть. В страшно изогнувшихся позах лежат те, кто задохнулся газом. Разорванные гранатами. Сгоревшие живьем. Погибшие при обстреле. Сгинувшие от пуль и осколков. Глаза одних плотно закрыты, у других остекленевший взгляд. Хлебнувших отравы видно сразу – глаза вылезли из орбит на посиневших лицах. У тех, кто свел близкое знакомство с огнеметом, невидно глаз. Там вообще ничего не видно, так страшно они обгорели. Стонут раненые. Первую помощь они вновь получают под руководством Жерома. Как никак, но он почти успел окончить медицинский до войны. Отдав приказ о проведении переклички, я сажусь на пустой ящик из под ручных гранат. Сняв с головы каску, жадно закуриваю. В мозгу пульсирует только одна мысль: почему нас раньше не поддержали огнем? Что, сотни снарядов пожалели? Ведь в этом случае боши точно не смогли бы выпустить газ. А наших полегло бы меньше на добрую треть. Сигарета догорев, обжигает пальцы, помогая отвлечься.

Встаю. Иду по траншее. Встретившийся мне Гийом спрашивает взглядом: ты как? Отвечаю так же беззвучно. — Я? Я — нормально. А вот остальные… Неожиданно вспоминаю: — а как Этьен, мальчишка твой? Жив?

Гийом поплыл в улыбке. — Пацан мой крепкий парень. Хоть и трясся от страха, но стрелял, молодец, одно слово, знатный вояка будет!

Я киваю головой, да, это очень хорошо что он уцелел. Результаты переклички сжимают сердце. В строю семьдесят четыре человека. Меньше суток назад нас было сто шестьдесят… В тыл отправляется вестовой. Нужно сообщить о потерях и вынести раненых. Если противник даст время, хорошо бы отнести и убитых. И еще: пусть обязательно пришлют помощь. Если возможно, то побыстрее. Следующей атаки на таком рубеже нам уже не выдержать…

Война это цепь катастроф, ведущая к победе.

6 марта 1916 года немецкие войска по приказу генерала Эриха фон Фалькенгайна расширяют фронт наступления, начиная атаки на левом берегу реки Маас. Командующий Пятой армией кронпринц Вильгельм, предлагал это сделать еще в самом начале Верденской операции, что тогда не нашло поддержки у начальника германского Генерального штаба. Но теперь генерал Фалькенгайн изменил свое мнение. Германские войска получат новую задачу: любой ценой овладеть высотами Морт–Омм и 304,0. В случае успеха это позволит перехватить часть коммуникаций Верденского укрепленного района и исключить воздействие французской артиллерии на флаги наступающих немецких подразделений.

 Однако время было уже безнадежно упущено. Германский удар на данном направлении мог бы привести к определенному успеху в самом начале февральского наступления, но сейчас он уже был попросту бессмысленным. Атакующие безвозвратно утратили фактор внезапности: французские войска оказались готовы к глубоко эшелонированной обороне. Генерал Петен с самого начала вражеского наступления постоянно ожидал удара по левобережным позициям и принял соответствующие меры. Что на левом берегу? — с этого вопроса, обращенного к дежурному офицеру, начинался каждый новый день генерала Петена. Сейчас командующий обороной Вердена мог поздравить себя с успехом. Его проницательность оказалась точной: французский штаб своевременно сумел правильно определить направление новой атаки противника и заблаговременно перебросил на опасный участок свежие подразделения Седьмого корпуса.

Левый берег Мааса был поделен на две зоны ответственности: от Авокура по Бетинкура (оборона возложена на Двадать девятую и Двадцать шествую пехотную дивизии и Пятьдесят первую бригаду, под общим командованием генерала Альби); и от Бетинкура до побережья реки Маас (Шестьдесят седьмая пехотная дивизия и Тридцать восьмая бригада, под командованием генерала Эмме). Таким образом, к началу вражеского наступления командующий левобережным сектором французской обороны генерал Базелер, имел в своем распоряжении три полностью укомплектованные дивизии и одну бригаду на передовой. Кроме того, одну пехотная бригада находилась в оперативном резерве.

Бои за высоты Морт–Омм и 304,0 начавшиеся 6 марта, носили ужасающий характер. Немецкому наступлению, по традиции, предшествовала яростная артиллерийская подготовка. По воспоминаниям генерала Колэна, французские позиции на этих высотах после обстреле приобрели «…вид шумовки, отверстия которой заходят одно за другое. На обратном окате Морт–Ом и на высоте Уа проволочные заграждения во многих местах искромсаны». Но характер применения артиллерии теперь несколько изменился. Раньше немцы концентрировали огонь непосредственно на живой силе противника, что позволяло французским семидесяти пяти миллиметровым орудиям уйти из–под огня. Эти отличные скоросторельные орудия вступали в действие с началом пехотного наступления, и буквально выкашивали атакующих германцев как траву. Кровавые потери вынудили германских генералов изменить тактику. Теперь главной целью огненного удара немцев, стало именно уничтожение французских артиллерийских батарей, координаты которых доставлялись при помощи воздушной и полевой разведки. Результат оправдал ожидания. В ходе мартовских боев под Верденом, целые артиллерийские дивизионы французских войск оказались уничтожеными под целенаправленным огнем германских орудий. Огневая поддержка оборонявшихся частей резко ослабела.

Атакующие медленно, но верно начали прогрызание линий обороны. 6 марта захвачены пункты Форж и высота Уа. Следующий день вновь отдается Богу войны: германская артиллерия усердно обрабатывала французские позиции беспрестанным огнем. К концу 8 марта немцам удается вытеснить противника из лесов Комбро и Кюмьера.

Но продвижение вперед обходилось наступающим очень дорого. На любую атаку следовала немедленная контратака. Опорные пункты, возле которых кипел беспрестанный бой, переходили из рук в руки множество раз в течение суток. Противоборствующие стороны попросту перемалывали друг друга. Германское наступление проводилось с неслыханным, просто фантастическим упорством. Немцы шли вперед, не считаясь с потерями, в полном смысле этого выражения. Но и французские солдаты сражались исходя из принципа – ни шагу назад! И это были не пустые слова. Только за 11 марта 1916 года в боях за выоту Морт–Омм погибли один командир бригады и три командира полков! Если такие потери за один день понес старший командный состав, можно представить себе, сколько там полегло рядовых солдат и младших офицеров!

На правом берегу Мааса Германия также бросила в огонь довольно крупные силы. В атаку пошли три полноценных армейских корпуса (Третий армейский, Пятый резервный, Десятый резервный). Цель наступающих овладеть укреплениями хорошо защищенного форта Во. Здесь сражение началось ранним утром 8 марта 1916 года. Солдатам Двадцатого корпуса, защищающим правый берег Мааса, пришлось очень тяжело. В лучших традициях германской военной школы, атаке, как всегда, предшествовала мощная артиллерийская подготовка. Снова на головы обороняющихся обрушился стальной шквал. Квадрат за квадратом, методично и целенаправленно германские пушки расстреливают зарывшихся в землю французов. Снаряды, мины, газ… Снаряды, мины, газ… И этот ад продолжался целыми часами без передышки. От прямых попаданий блиндажи разлетались в клочья, взрывная волна бросала искромсанные человеческие останки на чудом уцелевшие деревья, тяжелейшие контузии сводили людей с ума, задыхаясь в парах ядовитых газов обезумевшие солдаты разрывали себе горло… Кажется, что после многочасового беспрестанного обстрела во вражеской обороне не могло быть ничего живого.

Но огневая мощь давно уже не всемогуща. Профессионально поставленная линия окопов, траншей и укрепленных блиндажей сохраняла жизни большей части укрывшихся в них солдат. Сразу после прекращение артиллерийского обстрела изо всех уцелевших окопов высовывались французские каски. Линия обороны ощетинивалась штыками, устанавливались пулеметы. Атакующих германцев встречал пулеметный и винтовочный огонь, гранаты и штыки. Не бездействовала и французская артиллерия, стальной косой опустошая наступающие части. Смерть безраздельно царила в предместьях Вердена, там для нее наступило настоящее раздолье. Захлебнувшись собственной кровью, немцы отходили назад, зализывали раны, пополняли ряды и снова лезли вперед с упорством, достойным голливудского Терминатора. Но если тому мифическому персонажу пули и осколки были не страшны, то о шедших в атаку немецких солдатах, этого сказать нельзя. Высота Морт–Омм и участок Гардомон — главные направления ударов германских войск в марте 1916 года, густо завалены телами кайзеровских солдат. Новые волны атакующих шли по трупам своих товарищей в самом прямом смысле этого слова. Пулеметный огонь скашивал их как коса траву, разрывы снарядов и гранат проделывали огромные бреши в немецких цепях, а они все шли, шли, и шли…

Не раз и не два, прорвав страшный заградительный огонь немцы достигали линий вражеских траншей, сходясь с французами в жаркой рукопашной схватке. Здесь в ход пускалось все – штыки и пистолеты, винтовки и саперные лопатки, ножи и дубинки. Это были уже не люди, а оголтелые звери: те что в синих шинелях хотели смерти тех, на ком форма серого цвета. И наоборот. Линия обороны быстро наполнялась телами зарубленных, заколотых, застреленных… Над всем этим кровавым безумием висело облако самой грязной ругани, которая только есть в немецком и французском языках. Но к обороняющимся приходили на помощь свежие силы. Потомки Нибелунгов снова отброшены. Все потери напрасны…

Однако через несколько часов все повторялось с самого начала. Уступить не хотят ни те, не другие. С обеих сторон к передовой направлялись новые, свежие части. На фронт прибывали молодые, живые и здоровые ребята, а назад везли только убитых, раненых и искалеченных. Останками тысяч трупов в обрывках синих и серых шинелей, завалены позиции между линиями траншей сражающихся армий. Не было возможности их даже похоронить. Еще очень долгое время после окончания Первой мировой войны на полях Вердена в огромных количествах находили человеческие кости… Тылы противоборствующих сторон усеяны могильными крестами, и эти огромные поля смерти постоянно расширялись. Лазареты переполнены, одуревшие от постоянной крови и нечеловеческой усталости хирурги, падали с ног. Операционные бригады работали по шестнадцать, а порой и по семнадцать часов в сутки. Но от этого раненых не становилось меньше. Словно гигантский насос Верден засасывал в недра своей дьявольской пасти все новых и новых живых людей. Страшная мясорубка беспрестанно, равнодушно, неутомимо и неумолимо, перемалывала в своем огненном зеве французскую и немецкую молодежь. Она превращала их в кровавое месиво вперемешку со сталью, свинцом, осколками, огнем, газом, шрапнелью… Этот жуткий адский винт не знал никакой усталости, он вращался постоянно. Час за часом, день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем…

Серьезные изменения произошли и во французской оборонительной тактике. Главным остовом всей линии защиты стала система фортов и отдельных укрепленных пунктов. Генерал Петен извлек уроки из быстрого захвата немцами форта Дуомон и пришел, не желал повторения такого впредь и пришел к правильным выводам. Каждый укрепленный пункт, и в первую очередь, хорошо защищенные форты, получили своего собственного командира и специальный гарнизон, снабженный продовольствием и боеприпасами на десять–пятнадцать дней. Огромное значение стало придаваться организации бесперебойной работы линиц связи, надежно связывавшей отделные рубежи верденской обороны с командованием. Это позволяло выдержать длительные атаки противника, даже находясь в условиях полного окружения. В случае падения какого–либо рубежа, следовала немедленная контратака, быстро возврящавшая позицию в руки французских солдат.

Именно в ходе мартовских боев Верденской операции, французские военачальники стали с успехом применять метод, который в последствии назовут наступательной артиллерийской контрподготовкой. Проведению любой атаки предшествует обязательное скопление войск в местах сосредоточения. Если разведка сумеет засечь предварительную концентрацию войск и передаст координаты артиллеристам правильные координаты – атакующие понесут большие потери еще до начала боя. Подходящие подкрепления также можно основательно накрыть огнем, если знать время и место их продвижения. Встречной орудийной стрельбой можно подорвать и вражескую артподготовку, или уж во всяком случае серьезно ей воспрепятствовать. Внедрение указанных мер в жизнь, позволило нанести немецким войскам ощутимые потери и несколько снизить разрушительные последствия орудийного огня германских батарей.

Лишь 22 марта 1916 года наступление на фланги Вердена окончательно захлебнулось. Итоги были ужасающими по своей ничтожности: на левом берегу Мааса германским войскам удалось захватить только подступы к высоте Морт–Омм. Попытка немецкой армии обойти высоту с востока, не увенчалась успехом. Благодаря блестящим действиям разведки французы разгадали место вражеского удара, а своевременно подтянутая артиллерия за несколько часов полностью уничтожила плотные ряды наступающих немцев. Некоторым тактическим успехом германцев на левом фланге наступления можно назвать захват опорных пунктов Авокура и Маланкура. Здесь отличились солдаты Второй баварской дивизии, сумевшие сломить сопротивление французских частей. Однако успех наступающих был недолгим: к 29 марта французы решительной атакой выбили немцев с занимаемых ими позиций и вернули себе пункт Авокур.

Тщетными оказались все усилия Германской империи и на правом берегу Мааса. Все попытки немецких войск овладеть фортом Во потерпели полный крах. Здесь накал сражений отличался особенной ожесточенностью даже по Верденской шкале измерений. Немцам удалось закрепится на подступах к форту, германское командование даже сделало официальное коммюнике о захвате укрепления: «Форт Во, а также многочисленные соседние неприятельские укрепления после сильной артиллерийской подготовки захвачены блестящим наступлением Шестого и Девятого познанских полков под руководством командира Девятой резервной дивизии генерала от инфантерии фон Гурецкого–Корниц».

Но радость Берлина оказалась преждевременной. Яростная и решительная контратака французских подразделений отбросила немецкие войска на исходные рубежи. «Все взоры страны обращены на вас. Вы будете теми, о ком станут говорить: они преградили немцам путь к Вердену», писал генерал Жоффр в своем приказе, обращенном к войскам.

Отражение тевтонского наступления стоило Франции много крови. Седьмой корпус французской армии на оборонявший левый берег реки Маас и Двадцатый корпус защищавший правый берег, практически перестали существовать. Генерал Петен вынужден был заменить их солдатами Тринадцатого и Двадцать первого корпусов. Свыше девяносто тысяч человек только убитыми потеряла Франция меньше чем за месяц беспрестанных боев. Только убитыми, без учета раненых, искалеченных, попавших в плен и пропавших без вести. Германские потери оказались не намного меньше. На занятом немцами ничтожно маленьком участке земли на левом берегу Мааса, не хватало места даже для того, что бы зарыть своих погибших здесь солдат. К этому моменту безвозвратные потери кайзеровской армии превысили восемьдесят тысяч солдат и офицеров! Так ужасна была кровавая плата за стратегические ошибки генералов Эриха фон Фалькенгайна и Жозефа Жоффра.

На этой стадии Верденского противостояния французам удалось завоевать относительное господство в воздухе. Грамотно поставленные действия аэропланов наведения артиллерийского огня давали хорошие результаты. Большая часть германских тяжелых гаубиц оказалась уничтоженной огнем французских дальнобойных орудий. Кроме того, необходимо отметить и Его Величество господин случай, пришедший на выручку изнемогающей в боях французской армии. Из–за нарушения правил техники безопасности Республике невероятно повезло. На крупном германской складе артиллерийских снарядов близ пункта Спинкурт произошел страшный взрыв. В итоге, было уничтожено не много ни мало, а четыреста пятьдесят тысяч снарядов крупного калибра, что немедленно сказалось на мощи пушечного огня немецкой армии. Один из французских генералов впоследствии написал в своих мемуарах, что именно эти факторы спасли Верден.

Политическое руководство Французской Республики вновь требовало перехода в полноценное контрнаступление. По мнению Парижа, необходимо было как можно быстрее вернуть себе все позиции, утраченные с начала немецкого контрнаступления. Иначе нельзя: оппозиция последними словами крыла правительство и военное командование за ужасающие потери под Верденом. Газеты практически открыто ставили под сомнение полководческие способности главнокомандующего генерала Жоффра. И заткнуть им рот можно было только победой, и причем немедленной. Однако сидя в Париже, плохо видно, что делается в Вердене. Анри Петен пришел в ужас от замыслов политиков. Он настойчиво и последовательно доказывал Президенту Франции Р. Пуанкарье: в сложившейся ситуации контрнаступление будет сущим безумием, наши потери огромны, атаки не дадут ничего кроме крови, ибо противник далеко не исчерпал свой наступательный потенциал. Отраженное наступление Германии на Верден не последнее. Это еще далеко не конец. Да, у нас есть оперативные резервы, но я не могу и не хочу сжечь их в топке сумасшедших контратак. Наша стратегия сейчас одна – только оборона. Оборона, оборона и еще раз оборона. Когда немцы окончательно выдохнутся, а это будет скоро, вот тогда мы решительными ударами кусками вернем себе все, что теряли по крупицам. Отстаивая свою оборонительную доктрину, Петен упрашивал, умолял, угрожал отставкой и топал ногами. На великое счастье Франции, политики послушались советов толкового генерала. Ибо в конечном итоге предложенная им стратегия принесла стране победу в Верденской битве.

Остановка тевтонского наступления была вызвана не только истощением людских и материальных ресурсов Германии. На то были и иные причины. С самого начала Верденской операции генерал Жоффр бомбардировал всех союзников Франции просьбами о немедленной помощи. На конференции командования союзников в Шантильи, он умолял английское командование начать наступление на реке Сомме раньше запланированного срока – это вынудило бы немцев остановиться под Верденом и дать французским войскам столь долгожданную необходимую передышку. Чопорные англичане ответили вежливым, но твердым и решительным отказом. Британские войска еще не готовы к проведению серьезной наступательной операции. Мы выступим только в запланированный срок, летом 1916 года, как и обещали. Не обессудьте. Раньше не можем, и все тут.

Тогда генерал Жоффр обратился к России. Санкт–Петербург согласился исполнить просьбу истекающего кровью союзника. 18 марта 1916 года русские войска перешли в наступление на Восточном фронте, в районе озера Нарочь. Эта абсолютно неподготовленная операция закончилась провалом и дорого обошлась нашим войскам. Однако Париж мог торжествовать: 22 марта 1916 года немецкое наступление под Верденом прекратилось. Проклиная все на свете, генерал Фалькенгайн вынужден был обратить свое внимание на Восток и перебросить туда четыре полноценные дивизии, сняв их с Верденского направления. Французская армия вновь получила так необходимое ей время. Генерал Жоффр правильно использовал оперативную паузу, сложившуюся под Верденом в конце марта 1916 года. Ему наконец–то удалось договорится с английским командованием о переброске четырех корпусов Десятой армии из района Арраса под Верден. Британцы согласились заменить уходящие французские полки своими солдатами (редкий случай для англичан). Прибытие свежих частей резко усилило боеспособность линий французской обороны. Разумеется, переброска столь мощных сил не могла быть незамечена германской военной разведкой. Штабу Эриха фон Фалькенгайна стало достоверно известно: на защиту позиций этого укрепленного района прибыли новые, полноценные дивизии, еще не побывавшие в огненном кошмаре Вердена. Притом французы провели эту перегруппировку, не ослабляя фронта в целом. Но немецкое командование это ничуть не смутило.

Стабилизировав Восточный фронт, Берлин снова обращает свой взгляд на Верден. Кайзер Вильгельм II упрямо повторяет: в 1870 году судьба Франции решилась в Париже. На этот раз, все должно произойти в Вердене. «Верден должен быть взят во имя престижа», — вот ответ Эриха фон Фалькенгайна генералу Гальвицу, командующему немецкими войсками на левом берегу Мааса и умолявшего прекратить атаки на этом участке фронта. В немецком Генеральном штабе царит растерянность: продолжать наступление на Верден бессмысленно, его защищают лучшие части армии противника, если нам и удастся его захватить, то лишь ценой безумных потерь. Но стоит ли престиж такого количества наших жертв? Ведь людские резервы Германии отнюдь не бесконечны, они уже здорово постадали в боях четырнадцатого и пятнадцатого годов. Не лучше ли перейти к глубоко эшелонированной обороне? Однако генерал Эрих фон Фалькенгайн неумолим. По данным разведки англичане планируют крупное летнее наступление в районе реки Сомма. До лета они не смогут выступить по причине природных условий и мы должны использовать это время наилучшим образом. Изматывая врага беспрестанными боями в районе Вердена, мы постараемся оттянуть туда те английские части, которые готовятся к летнему наступлению. А обескровленный противник стоит не много. К лету 1916 года Франция должна насмерть истечь кровью здесь, в Вердене, и навсегда выйти из войны. Он предлагает сконцентрировать все усилия в районе левого берега реки Маас против высот 304,0 и Морт–Омм Верденского участка фронта. Прорыв этих рубежей откроет дорогу на Верден. Генеральный штаб Германской империи согласился с мнением своего шефа.

Для выполнения этой задачи была создана специальная оперативная группа под командованием генерала Гальвица, усиленная четырьмя свежими дивизиями, огромным количеством сверхтяжелых орудий и подчиненная непосредственно начальнику Генерального штаба. Германия вновь концентрировала силы. Снова бесконечные железнодорожные составы с боеприпасами, орудиями, людьми, нескончаемыми реками потекли к немецким позициям. Французы должны быть сломлены! Должны! Верден будет взят любой ценой, чего бы это не стоило! Новый виток противостояния не заставил себя долго ждать. В последних числах марта 1916 года Германия вновь перешла в наступление под Верденом.

После неудачных попыток прорвать французскую оборону относительно широкими фланговыми ударами, теперь немцы пытаются предпринять серию локальных атак на левом берегу Мааса. Для захвата каждого укрепленного пункта, теперь выделялись мощные, численно превосходящие французов подразделения, поддерживаемые огнем крупнокалиберных орудий. Немцы старались полностью окружить каждый отдельный рубеж, уничтожив его защитников плотным артиллерийским огнем, с последующим захватом укрепления пехотными цепями. Затем следовала концентрация сил и овладение новым укрепленным пунктом. Такая тактика действительно стала приносить плоды.

30 марта пало укрепление Ксермамениль. Медленно, но верно, германские части буквально прогрызают французскую оборону. На следующий день, 1 апреля 1916 года, французское командование вынуждено отдать приказ об отводе своих частей с пункта Форж, в виду серьезной опасности их окружения противником. Несколько суток, до 5 апреля включительно, беспрестанно велся страшный огонь по линии Окур – Вассенкур – Палявис. На каждое из этих небольших укреплений обрушилось больше десяти тысяч снарядов! Все защитные сооружения были начисто уничтожены чудовищным шквалом огня. Там уже не было ни окопов, ни ходов сообщения. Там просто не осталось ничего. Один из переживших этот обстрел, в последствии вспоминал: «Это был такой сосредоточенный обстрел тяжелыми снарядами, подобного которому у нас еще не было за всю компанию. Земля под нами содрогалась, поднималась и качалась, снаряды всех калибров обрушивались на наш угол. Траншеи больше не существовало, она была засыпана доверху. Люди прятались в воронки от снарядов, где их вскоре при каждом взрыве засыпало сверху грязью. Дышать не было возможности. Солдаты, ослепленные или раненые, ползали с криками, падали в воронки и умирали, обрызгивая других своей кровью. Это был настоящий ад!».

Но даже не смотря на такой кошмарный огонь, французские части стояли насмерть. И дух солдат Франции горел. Об отступлении не думал ни кто. Войска оказались готовы до последней капли крови отстаивать свои позиции. Шестьдесят девятый полк защищавший Палявис, погиб на своем рубеже практически полностью, но не отступил ни на шаг (в живых остался только один израненный солдат, чудом сумевший доползти до своих). От защитников Окура остались в живых только один майор, капрал и трое рядовых. Из числа участников обороны пункта Вассенкур уцелели только лейтенант, да маленькая горстка солдат. Один из героев сражения за Окур майор Ванье (получивший три ранения, он был принят немцами за мертвого, но нашедший в себе силы добраться до своих), гордо говорил: «Каково бы не было число немцев, мы будем держаться до последнего, и не пройдет ни один из них, пока мы живы».

Слова майора Ванье были чистой правдой. Немецкий молот страшно и размерено бил в наковальню французской обороны. Однако истекающая кровью Франция, еще находила в себе силы держать кошмарные удары немецких войск. Об отступлении, или тем более сдаче, не говорил никто.

Если человек не прикончит войну, то война прикончит человека.

Этот кошмар начался сутки назад. Отдохнувшую и полностью укомплектованную роту снова перебросили на дьявольское место – высоту Морт Омм. Теперь я точно знаю, что преисподняя имеет свое название. Она именуются не словом ад, ее настоящее имя Верден. А Морт Омм это ее предместье. Мы догадывались об этом направляясь туда, но точно еще не знали…

 Вот уже в который раз за эту войну, больше половины солдат в моей роте снова новички, лет под тридцать, а то и под тридцать пять. До прибытия на передовую они пробыли в учебном подразделении всего лишь три месяца. Чему можно научить за столь короткий срок? Ходить строевым шагом, отдавать честь начальству, колоть штыком мешок с опилками, заряжать винтовку, да несколько раз бросить тренировочную гранату. Но что бы выжить на фронте этого совершенно недостаточно. Поэтому при формировании взводов, уже по традиции, как всегда, стараюсь распределить новобранцев поровну с опытными вояками. Используя любое затишье, они всячески стараются научить их великой истине окопного бытия: умению выжить. Выжить на этой чертовой войне. Выжить, убивая при этом других.

Это совсем не простая наука. Тут много чего надо уметь. Как содержать оружие в безотказном состоянии, брать правильный прицел при стрельбе, мгновенно находить укрытие от артиллерийского огня, быстро надевать защитную маску, определять по свисту снаряда калибр орудия, куда лучше колоть штыком и как правильно рубить лопаткой, да ох еще сколько знаний требует от солдата война! А сражение — это строгий экзаменатор, у него нет возможности попросить для себя повторную передачу. Провалил, и все – могила с деревянным крестом будет твоей оценкой. Да, это в лучшем случае, ибо в большинстве случаев никакого креста не будет. Так и останешься лежать гнить как бродячая собака. Но помимо знаний необходимо и везение. Бывают ситуации, когда от человека ничего не зависит. Абсолютно ничего. Разорвется снаряд вроде бы как и далеко, а глядь – осколок точно кому–то артерию перебил. А другого, раз — накрыло точным попаданием, кажется на куски должно разорвать парня, ан нет. Только землей присыпало, да контузило слегка. Повезло, одно слово. Те, кто выдержали такой экзамен, и на знание, и на везение, собраны преимущественно из остатков других подразделений. Да дополнены теми, кто вернулся из госпиталей. Короче сейчас, на всю роту знакомых лиц наберется всего лишь полтора–два десятка. Остальные или в земле или в госпиталях. От осколков, от пуль, от штыков, от газа и огня.

Да вот, извольте, яркий пример везения. Не иначе как в последний выход нас знатно накрыло минометным огнем. Приказ был четким и ясным: любой ценой добраться до наших траншей. Помощь в окопах просто необходима. Боши, видимо засекли периодичность подхода новых подразделений и подтащив минометы, устроили нам сущую преисподнюю. Отойти назад невозможно, это гарантированный расстрел для меня, как для командира, да и рядовым тоже не поздоровится, в лучшем случае пожизненная каторга. Ни о каком беглом марше не могло быть и речи, иначе бы попросту разорвало всех. Сначала добирались короткими перебежками между разрывов. Чуть заслышим новый свист – тут же все ныряют в воронки, прячась от разлетающихся осколков. Наконец, огонь стал просто нестерпимым, не то что передвигаться, а нос от земли поднять невозможно. Кругом гул, грохот, свист. Пытаться подать какую–то команду просто бессмысленно, сам своего голоса не слышишь, а уж другие тем паче. А обстрел все сильнее и сильнее. Земля дрожит с каждым разрывом, при близких попаданиях сразу всего засыпает с головой, рот, уши и нос плотно забиты землей. В промежутках между взрывами слышны дикие крики, значит, кому–то неповезло. Помочь все равно сейчас нет никакой возможности, ты все сильнее прижимаешся ко дну воронки, стараясь змеиными движениями залезть еще глубже в землю. Мысли в голове только одни: эта мина легла рядом, слава Богу не моя, дай Господи и следующей туда же… Новый воротящий душу свист – и снова повторяешь про себя, как заклинание: не моя, не моя, не моя… Ну что тут от тебя зависит?

Ослабела немецкая пальба, ожили наши орудия, наконец–то можно поднять головы и осмотрется. Половина взвода Жерома – в клочья, в остальных взводах тоже не слабые потери. Кого на куски разнесло, одного даже на ближайшее чудом уцелевшее дерево зашвырнуло, многих искалечило. Двоих оставили для оказания первейшей помощи, вестового в тыл с сообщением, а сами вперед, на позиции. Бежали резво: во–первых, новый обстрел может начаться когда угодно, а во–вторых, дикие крики раненых подхлестывают лучше всякой плети. В итоге, добрая четверть роты выбыла из строя даже не дождавшись прямого соприкосновения с противником. Как тут объяснить? Прятались от мин все вместе, однако кто–то погиб, кто–то искалечен, а на ком–то ни царапины. По какому принципу мины выбирают своих жертв? Судьба, случай, везение, Божья воля или Божье попущение? Увы, точный ответ не знает никто.

О Боге следует вообще сказать особо. На передней линии солдат становится очень религиозным. Постоянное присутствие смерти вызывает у человека непреодолимую, ни с чем не сравнимую потребность искать защиты и покровительства у высших сил. Уж где–где, а на фронте все безбожие вылетает из человека в момент. Это дома он по пьяному делу храбро издевался да потешался над стареньким сельским кюре! Это дома он нагло похвалялся, дескать я, и только я, хозяин своей судьбы! А тут передовая быстро, а самое главное, доходчиво объясняет: ты здесь не плохой и не хороший, не добрый и не злой, не умный и не глупый, не сильный и не слабый. Ты здесь ВООБЩЕ НИКТО! Ты здесь — НИЧТО! Здесь на все промысел Божий, да дело Божьего случая, запомни это раз и навсегда дурачок смешной! И молись крепче Богу, ты, хозяин своей судьбы, может тогда и на своих двоих до дома доскачешь!

Так что сначалом войны католическая вера Франции может смело праздновать свое новое рождение. Число заблудших овец, которые с искренним раскаянием вернулись в лоно матери–церкви, увеличивается с каждым артиллерийским обстрелом, с каждым выходом на передний край. За два дня до выступления на позиции, к полковому кюре на исповедь выстроилась такая очередь, что я аж присвистнул. Получить отпущение грехов изъявила желание вся моя рота, вся до последнего человека! И так по всей армии! Полковые кюре засыпали от изнеможения, слушая изливавших им душу грешников. Высшее командование вынуждено было в срочном порядке максимально увеличить штат святых отцов.

К моему немалому удивлению на исповедь отправился даже Гийом. Факт появления в исповедальне других взводных для меня естественен и очевиден. Жером, он хоть и парижанин, но только корчит из себя вольнодумца, однако в глубине души точно верит в Бога. Лефуле, ну тут ничего другого и ожидать нельзя. Как и все крестьяне, он очень набожен. За любое богохульство у себя во взводе он враз челюсть любому вышибет. Но Гийом! Марселец, вечный ругатель, гуляка, пьяница и весельчак! Да под самым кошмарным обстрелом он даже никогда не крестился! И тут – на исповедь! Такое чудо вижу в первый раз. Причем, за всю эту проклятую войну. Шокирован не только я один, удивленно переглядывается вся рота. Никто и никогда не считал его даже отдаленным подобием верующего человека. Без проблем могу представить его рассказывающим как, и при каких обстоятельствах он пьянствовал и веселился с продажными девками. Или какие обстоятельства вынудили его лечь спать одному и трезвым. Если такое хоть пару раз было в его жизни. Но вообразить этого извечного похабника склонившимся перед кюре, и просительно бормочущего тихим голосом: прости меня святой отец, ибо грешен я… Нет, это определенно выше моего воображения Не иначе нас и впрямь ждет что то очень серьезное.

Гийом закрылся в исповедальне надолго. Ожидающие очереди солдаты строят предположения на предмет того, что там сейчас происходит. Кто–то всерьез утверждает, что кюре вот–вот выпадет оттуда мертвецки пьяным, а мой веселый взводный выйдет, довольно скалясь и распевая похабную песенку. Некоторые заключают пари на такой исход событий, или на нечто подобное. Честно говоря, абсолютно не исключаю этого варианта. Но, слава Богу, все обошлось. Облегчив душу, наш неунывающий доселе весельчак вышел с чрезвычайно озабоченным выражением лица. Подойдя ко мне, вполголоса объясняет: — видишь ли, командир, только сейчас задумался. Я ведь с первого дня в этом дерьме, с четырнадцатого года. И ведь даже ни разу оцарапан не был. А это очень плохой знак. Точно, тебе говорю, либо хлопнут скоро, либо страшно искалечит. Вот я и на всякий случай, это… ну… и… сходил, — объясняет он причины своих духовных исканий, жестом показывая на исповедальню.

– Командир, все также тихо говорит он, – я могу тебя просить тебя об одном одолжении… — Гийом запинается, его лицо делается торжественным и сосредоточенным, а потом почти шепотом добавляет — как друга…

Моему удивлению нет предела. Да что с ним сегодня такое? Что за дурацкий вопрос? Конечно, какой тут разговор может быть, сделаю все что смогу!

– Если… это… в общем… если боши меня ухлопают, пожертвуй пожалуйста пятьдесят… нет… нет, лучше целых сто франков на мессы за упокой моей души, ладно? – капрал вопросительно смотрит на меня.

Я стою совершенно обалдевший. Чего, чего, но такого не ожидал. Видать, даже у него нервы сдали. Беру себя в руки, крепко сжимаю ему плечо и тихим, но твердым голосом обещаю выполнить просьбу. Гийом горячо благодарит, и развернувшись, уходит к своим. На моей памяти это первый случай, когда за весь разговор он ни разу не выругался.

После коллективно–массового покаяния рота возвращается к обычным земным делам. А их как всегда, хоть отбавляй. Во всей линии фронта вокруг Вердена идут жуткие бои. Немцы, не считаясь с потерями, беспрестанно атакуют наши позиции. Но теперь командованию известны направления их главных ударов и оборона уже давно глубоко эшелонирована. На переформирование нам дали десять дней. Все это время мы рыли новые линии обороны или копали могилы для своих убитых. Их много. Их очень много. С тыла конвейером едет транспорт набитый свежесколоченными гробами. Похоронная команда без устали, сменяя друг друга, раскладывает в них тела. Полковые кюре просто физически не имеют возможности молиться за каждого погибшего по отдельности. Так что на тот свет провожают большими пачками. Положили гробов на целое поле, пробормочет святой отец молитву себе под нос, перекрестит всё на четыре стороны, и готово. Все уже в царствие небесном, если верить ему.

Огромные поля за спиной Вердена усеяны могильными крестами. Убеждаешься, что человек привыкает почти ко всему. В детстве я страх как боялся покойников. Теперь даже не обращаешь внимания на такие пустяки, ибо знаешь точно – они больше никогда не встанут. Многим из них и встать то будет не на что в день Страшного Суда. Куски разорванных артиллерийским огнем людей, кучей сваливают в один гроб. Объяснение весьма простое: мертвым уже один черт, а если деревянный ящик предоставлять на каждый кусок обожженного человеческого мяса, то во Франции скоро не останется ни одного дерева.

В этот раз гробы и впрямь заканчиваются скоро. Поэтому теперь процедура похорон упрощается. Всех укладывают в братские могилы, просто засыпая тела землей вперемешку с негашеной известью. Ты защищал эту землю, значит, честно выслужил себе право улечься в ней в полный рост. Картина, конечно, не для слабонервных. Новичков страшно рвет от такого зрелища. Бледные от ужаса и постоянной рвоты, трясущимися руками они разбивают кирками подмерзшую землю, готовя последнее пристанище своим товарищам. А ведь многие из них еще вчера были живы. Но все мы люди. И каждый, кто в этот момент остервенело взмахивает тяжелой киркой, думает – а если и для меня завтра вот так копать будут? Могут. Запросто могут. С этим делом здесь проблем нет. При таких работах порции пинарда разумеется увеличивают, но с расшатанной солдатской психикой не справляется даже алкоголь.

Зато у солдат похоронной команды, по–моему, вообще нет нервов. Они деловито раскладывают трупы в ряд, пересыпают мертвецов негашеной известью, при этом, даже не вынимая при этом сигарет изо рта. Процесс сопровождается беспрестанными шутками в адрес покойников. Мол, вот, лежи друг, сейчас мы к тебе соседей подселим, что б не скучно тебе одному было, ну и все в таком же духе. Странно, как еще песни не поют. К ребятам из похоронной роты относятся со страхом и суеверным ужасом. Многие истово крестятся, увидев их. Все знают – шанс попасть в их руки здесь есть у каждого. И притом, шанс не маленький.

В этом сражении наши отцы–командиры действуют по принципу постоянной подачи свежей крови. Подразделение находится на передовой от четырех до пяти суток, после чего тех кто остался отводят в тыл, а их сменяют свежие части. В тылу дается десять – двенадцать суток так называемого отдыха, представляющего собой беспрестанное рытье земли. Или траншей, или могил. А как правило, и того и другого в порядке очередности. В перерывах между земляными работами солдаты устанавливают ряды колючей проволоки, разгружают боеприпасы, тянут линии связи. Но есть и масса плюсов. Здесь нет риска смерти в любую минуту, не так громко слышна канонада, сюда не доползет газ, можно каждый день мыться и бриться, плюс – все едят до отвала. Конечно, тут запросто можно нарваться на какую–нибудь тыловую крысу, требующую отдания себе чести по всем строгим правилам военного устава, с переходом на строевой шаг за три метра от начальства. Один из моих, молоденький Этьен Леблан, угодил за это под арест на трое суток. Стал оправдываться дурак, вместо того, что бы тупо есть начальство глазами. Су–лейтенант Гийом, обеспокоенный за судьбу земляка, быстро нашел нужные концы в караульной роте, и парень весь срок вполне прилично питался.

Хорошо еще, что так дело кончилось. Но слава Богу — большинство фронтовых офицеров вменяемые люди, не обращающие внимания на такие пустяки. Разумеется, дисциплина нужна, однако на переднем крае ритуальные правила субординации действуют вполсилы. Пуля — она ведь не разбирает, кто перед ней. Солдат – так солдат, офицер – так офицер. Ей один черт кого убивать. К чинам свинец и осколки совершенно равнодушны. Одним словом, в тылу совсем не самое плохое житье для солдата. Отдохнувшие таким образом части, снова направляются под огонь Вердена.

Многие пытаются попасть в лазарет любым путем. И здесь солдатская выдумка поистине неиссякаема. Кто–то жрет всякую гадость, некоторые даже стреляют в ногу или руку, мотивируя рану ошибкой при чистке оружия. Говорят, будто некоторые доктора прямо разбогатели на выдаче липовых направлений в далекий тыловой госпиталь. Но полевая жандармерия тоже не даром свой хлеб ест. Каждый случай тщательно изучается: не обманул ли кто заботливую Родину–Францию? Не хочет ли подлец таким бесчестным способом избежать геройской смерти в траншеях? При малейшем подозрении на симулицияю или самострел, хитреца гарантировано ждет военный трибунал. Дезертиров вообще расстреливают без суда. Ходят слухи, что однажды целая рота самовольно оставила позицию, так там быстро расстреляли каждого десятого. Жандармов в армии ненавидят все. Даже офицеры сторонятся этих караульных псов. Но они стараются и за страх и на совесть – малейший косяк в службе, и марш на передовую. А уж если там узнают о его розыскном прошлом, то ставлю тысячу франков против одного – не пережить ему перового же боя, благо в глубине окопов такие проблемы решаются очень быстро. Никто не будет разбираться, почему погиб в бою какой–то солдат. Здесь война. А на войне убивают. Это закон.

Командование всячески пытается поднять боевой дух отведенных на переформирование частей. Газеты пестрят сообщениями о единой французской нации, сплотившейся в священном бою под Верденом. Репортеры постоянно снуют в тылу как крысы, выискивая геройские сенсации. В новых, дорогих и чистых костюмах, с блокнотами в руках. На передовую они, ясное дело, не суются. Правду говорят, самый большой патриотизм – всегда в тылу. С газетных листов описание боев выглядит сплошной романтикой: стройными рядами храбрые солдаты бегут в штыковую атаку, лихо бьют тупоголовых немцев, а умирая, тихо падают на родную землю, шепча простые и священные слова – за тебя, Франция…

Черт, читаешь этот бред, и чувствуешь что рука сама к револьверу тянется. По этому к писакам все относятся с нескрываемым презрением. Один из этих щелкоперов, на свою беду добрался до моей роты. Ну, думаю, ладно голубчик. Я тебя сюда не звал, ты сам напросился. Век меня будешь помнить. Предвидя потеху, отправил его во взвод Гийома. После гарантий избавления души от мук чистилища, полученных при помощи обещанных мной сотни франков, он быстро успокоился и снова стал таким, как и прежде. Мой взводный и впрямь не подвел, проявив себя во всей красе.

Он выстроил свой взвод по стойке «смирно» и почтительно представил столичному гостю каждого солдата, объявляя своих подчиненных гордостью и красой всей французской армии. Ну ведь грех не выпить за таких молодцов! Вот репортер по навязчивой просьбе Гийома и делал за здоровье каждого по паре глотков коньяку. Естественно, через какой–то час бумагомаратель был пьян как свинья. Затем бесчувственного писаку аккуратно переодели в трофейную немецкую форму, вывели из расположения роты и положили на дорогу. Разумеется, позаботившись о немедленном появлении военных жандармов. Пробуждение было тяжким. Двое суток парижского корреспондента терзала контрразведка, а когда все разъяснилось, над этой историей хохотал весь полк. Оскорбленный репортер кинулся ко мне, требуя наказания виновных. Слушать эту тыловую крысу я не стал, приказав солдатам немедленно вышвырнуть его из расположения роты. Репортер ухитрился пожаловаться самому командиру полка. Но тот, смеясь от души, попросту послал его к черту. Выходка моего взводного обрастала слухами и очень скоро его слава в полку возросла до небес. Посмотреть на Гийома приходили даже из других подразделений.

Очень скоро верховное командование поняло истинные причины пренебрежения солдат к официальной прессе и сделало правильные выводы. Каждый полк получил право печатать свою небольшую газету. Маленькую по размеру, на одном листе, ничтожным тиражом, но писали ее охотники из самих солдат. В роли журналиста мог выступить абсолютно любой, у кого неплохо подвешен язык. Конечно, цензура запрещала критиковать действия генералитета и каким–либо образом комментировать ситуацию на фронте. Писали там о реальных подвигах и настоящих героях, рассказывали различные смешные истории из повседневной окопной жизни. Но главное – простым, доступным каждому рядовому языком, в листке говорили чистую правду. Вот такая пресса очень быстро стала пользоваться бешеной популярностью в солдатских рядах. Эти листки берегли, передавали из рук в руки, читали вслух товарищам, и никогда не использовали для растопки или по другому назначению. Именно благодаря такой газете Гийом получил славу и полковое признание после случая с официальным парижским журналистом. На мое немалое удивление, военная цензура с удовольствием пропустила эту историю в печать. Хотя ничего старнного в этом нет – вранье и фальшивая патетика на страницах официальной прессы до тошноты надоела всем. Даже цензорам. Особенно здесь, на переднем крае.

Уходящие в огонь полки повадился лично провожать наш главнокомандующий, генерал Жоффр. Святой истинный крест, не вру! Стоит как памятник вместе с адъютантами своего штаба у обочины и отдает честь проходящим мимо него рядам. Естественно, что до передовой далеко и его святая особа застрахована от свинца, газа и осколков. А рядовым приходится добрые полчаса топать строевым шагом, и это в полном снаряжении! Интересно, он и впрямь думает, что если увидишь живого генерала, то и подыхать будет легче? У рядовых эта практика не вызывает ничего кроме злобы, вызванной излишней тратой драгоценных сил. Младшие офицеры тоже недовольны – лучше бы он раньше своей башкой думал, как не дать немцам скопить такую мощь под Верденом. Да его придворной свите, увешанной аксельбантами и орденами, словно на парад, совсем не помешает поразмяться с винтовкой в траншее. А фронт невдалеке беспрестанно грохочет, раскатисто ухает, захлебывается круглосуточным огнем. Постоянные обстрелы ежесекундно напоминают, что не минует нас чаша сия. Правду говорят, ожидание боя гораздо хуже самого боя. Но вот приходит и наш черед. Мы получаем приказ выступать.

В бою смены нет. Есть только поддержка.

По прибытии нас сразу же бросили в самое пекло. Встречающий роту офицер объяснял, водя карандашом по карте: траншеи первой линии обороны уже превращены в прах и пепел. Благодаря штурмовым отрядам, немцам отчасти удалось сломить защитников второй линии обороны и сейчас в окопах очень жарко. Все свежие части немедленно направляются для ликвидации прорыва. Враг тоже усиливает помощь своим штурмовым подразделениям. Показав, где находится выделенный для нас сектор, офицер быстро заштриховывает известные ему ходы сообщения от второй линии к следующей и умоляет поспешить.

 — Такие вот дела, — добавил он и слегка обнадежил — очень скоро артиллерия прикроет вас огнем и перепашет все пространство перед сектором обороны. Но сейчас нужно любой ценой удержать траншеи и не пустить бошей дальше. Имейте в виду, вам нельзя отступать, за вами почти нет подготовленного к обороне рубежа! Мы будем помогать вам всем, чем сможем. А потому семь, максимум десять минут на подготовку и немедля вперед! Удачи Вам, лейтенант!

— Все понятно, спасибо. Вам тоже счастливо оставаться.

— Повзводно, становись! – командую я.

Взводные громко дублируют приказ и рота быстро разворачивается в боевой порядок.

– Командиры взводов, ко мне!

Вместе с подбежавшими взводными обсуждаем дислокацию. Задача ясна всем. Надо оттеснить бошей от занятых ими ходов сообщения и обрушить их ручными гранатами. Затем уничтожить тех, кто прорвался в траншеи, занять и держать оборону. Склонившись над картой решаем, чей взвод с какого хода заходит в траншеи. Других предложений нет? Взводные согласно кивают головами, все правильно, все понятно. Да и других вариантов просто не существует. Тогда по местам!

— Ребята! – кричу я, шагая вдоль солдатских линий. – В окопах наши и сейчас им не сладко! Мы должны любой ценой отсечь бошей от ходов сообщения ведущих от первой линии! Слышите меня, любой ценой, повторяю любой! Мы должны это сделать, понимаете должны! Если удастся, тогда и их перебьем, и сами целы останемся! Если нет, они смогут присылать пополнения и тогда нам всем крышка! – перевожу дух, вытирая со лба пот ладонью, и снова продолжаю. – Как зайдем в траншею все сразу расходимся в стороны, что бы дать войти остальным! Главное – пробиться к началу ходов! Гранатометчики идут во второй волне! Как только мы расчистим дорогу к ходам, постарайтесь забросать их гранатами от души! Пулеметные расчеты – вы последние! Залейте траншеи сообщения свинцом! Взвод Гийома начинает!

– Славно, — отвечает Гийом, ловко вращая в руке саперную лопатку, – попотеем малость! – Он с ироничной улыбкой оглядывает своих, восклицая со смехом – что, позеленели подлецы, струсили, а?

Да нет, не струсили его подлецы. Просто они готовятся умирать. Кто–то сосредоточенно глядит в небо, другие с умилением смотрят на фотографии домашних, бережно держа их в свободной от винтовки руке. Некоторые что–то бормочут себе под нос, низко опустив голову. Практически все крестятся, переложив винтовки в левую руку. И каждый в глубине души искренне надеется, что сегодня убьют не его. Кого угодно, но только не его! Тем временем я продолжаю надрывать глотку.

— Лефуле, ты замыкаешь по традиции! Жером, я как всегда иду с твоими молодцами! — Непроизвольно делаю паузу, часто дыша. – Ну все, — чуть тише говорю я переведя дух, — желаю всем сегодня уцелеть! — Останавливаюсь на середине линии, делаю несколько глубоких вздохов, восстанавливая дыхание. Наконец верещу дурным и страшным голосом: ПРИМКНУТЬ ШТЫКИ!!!

— Примкнуть штыки! – истошно вопят командиры взводов и стальной перезвон ветром проносится по рядам в ответ. Резким движением достаю свои револьверы, проверяю барабан в каждом. Все в порядке. Сухим щелчком защелкиваю их, убирая один в кобуру. Нащупываю другой рукой на месте ли нож. Полковой кюре вместе со своим помощником торопливо обходит наши ряды, невнятно бормоча молитву под нос и быстро кропя солдат святой водой. Я в последний раз оглядываю ряды своих и взмахнув рукой, подаю роковую команду: ВПЕРЕД!!!

Колонны бегут ускоренным маршем. Подобно гигантским змеям они заползают в ходы сообщения, изо всех сил торопясь на выручку своим. Я покрикиваю на солдат только с единственной целью: изо всех сил взъярить себя и их. В передней линии окопов страшная круговерть. Мы не сумели задержать врага на подступах и теперь в глубине траншей идет лютый и жестокий бой. Судя по всему, мы появляемся вовремя – синих шинелей совсем мало. Стрелять из винтовок в такой каше, где перемешаны и немцы и французы, совершенно невозможно. В дело вступают штыки, приклады, ножи, пистолеты и саперные лопатки.

Но вот в схватку ввязываются ребята Гийома, сомкнувшись с бошами грудь в грудь. Издали вижу как он обрушивает яростный удар лопатки на немецкую каску, затем вскидывает вторую руку и стреляет в кого–то из револьвера. Собираю три расчета вооруженных «Шошами». Приказываю занять позиции и беспрестанно долбить выше верхней кромки траншеи: ни один бош не должен прыгнуть в нее живым. Очень скоро пулеметы забились беглым огнем. С оставшимися солдатами вбегаю в траншею.

Первое, что бросается в глаза, это огромный бош, навалившийся винтовкой на грудь какого–то солдата в синей шинели. Бош душит его, наш бедолага уже хрипит. Тут же, на неизвестном, но мгновенно сработавшем рефлексе, прыгаю ему на спину, всаживая немцу нож в шею коротким, хлестким ударом. Откидываю враз обмякшее тело рукояткой револьвера в другой руке.

– Вдоль траншеи! Вдоль траншеи! Быстрее же! – кричу изо всех сил, поторапливая забегающих своих. Лишь теперь прижимаюсь спиной к бревенчатой стене окопной линии и оглядываюсь. Черт, что тут творится! Серые отчаянно дерутся с синими. И справа и слева мелькают штыки, приклады, ножи… Черт, серьезная душиловка идет. Почти ничего нельзя разобрать: все утонуло в яростных криках, стонах, дьявольских воплях, стальном звоне и грохоте выстрелов. Кто–то дико воет по–звериному, получив штыком в живот. Не думаю, не соображаю, просто тупо стреляю во все серые шинели, которые попадают в мое поле зрения. А с такого расстояния и младенец не промахнется. Мысль одна – в моем револьвере семь патронов и нужно считать каждый выстрел. И крутить головой во все стороны, а то угостят штыком в бок или благословят по башке лопаткой. Однако стараюсь постоянно держаться спиной к стене траншеи: на затылке–то глаз нет, а когда спина закрыта, так и голове спокойней. Под ноги тоже надо поглядывать. Зацепишься за раненого или мертвого, и все. Упасть в такой схватке – почти верная гибель. И вообще, в ближнем бою все решает не физическая сила, а ловкость и удача.

Сейчас ни в одном из нас нет ничего человеческого. Боши – не люди, не звери, не гады, не крысы. Они вообще никто! Мы должны убить их всех! Зарезать, застрелить, заколоть, зарубить, загрысть! Иначе они перебьют нас. Ни один из нас не думает о том, что в сущности, боши такие же существа как мы. Просто они говорят на другом языке. Что их также ждут дома, и у них, так же как и у нас, есть семьи. Может быть, у них и есть семьи. Может быть, их и ждут. Но только сейчас не время думать о такой ерунде! Потому что сегодня, только те кто в синем — свои! Они сейчас и отец, и мать и сестра с племянницей! И плевать кто они такие в действительности! В эту минуту, они самые родные и лучшие люди на свете! Синие не убьют ТЕБЯ! А вот серые, это верная смерть! Так что кончай их без жалости!

Кровавая схватка в полном разгаре. Прямо передо мной с протяжным воем падает солдат в синей шинели, получивший удар штыком в спину. Чуть вдалеке, страшно рубится саперной лопаткой один из наших. Вижу, как резким колющим ударом он вгоняет лопатку прямо в горло одному из бошей. И так повсюду. Бьют друг друга прикладами… Сцепившись в жутких объятиях, режут друг друга ножами… Кругом перекошенные от ярости лица… Стрельба из пистолетов… Кровь… Вой… Вопли и проклятия… После седьмого выстрела, в моем мозгу молнией мелькнула мысль – черт, теперь барабан пустой! Быстро бросаю оружие на землю и тут выхватываю второй револьвер. Теперь это все что у меня есть, не считая ножа.

Но бой продолжается. Солдаты Гийома медленно, но верно прорываются к ходу сообщения. — Бей их! Бей их! – его яростные вопли вперемешку с руганью слышны даже в таком аду. И вот, наконец–то! Оглушительные разрывы наших ручных гранат оповещают дерущихся: мы добрались до первого хода. Пару минут спустя такие же разрывы раздаются на другом краю. Слава Богу, теперь маятник фортуны точно качнулся в нашу сторону. Вижу — слева в траншею вливается новые отряды в родных сердцу синих шинелях, зажимая немцев в кучу все плотнее и плотнее. Значит, на помощь подоспели ребята Лефуле. Вот и он сам. С оглушительным «хек», как заправский мясник на скотобойне, он страшным ударом приклада превращает в кровавую кашу лицо попавшегося на его пути боша. Тот тут же рухнул навзничь. Значит, готов. Сдох прежде чем свалился. Никогда убитые насмерть не оседают на землю медленно. Они сразу падают, как подкошенные.

— Наши! Это наши! Наши идут! – с дикой радостью кричу я. Этот клич подхватывают все солдаты и мы с удвоенными силами бросаемся на врага. Мой разгоряченный мозг топит волна звериного удовлетворения – не уйти сегодня этим псам целым! Пулеметный огонь не дает противнику перебросить к месту схватки пополнение. Затем раздались долгожданные артиллерийские залпы столь долгожданных, родных, французских пушек. Наши орудия принялись обрабатывать свои сектора. Все, перебросить атакующим помощь теперь будет сильно затруднительно. Очень хорошо. И тут что–то горячее сильно бьет меня в левое плечо со стороны спины. Боль не чувствуется, но в рукаве сразу стало как–то противно мокро и липко. Испугаться тоже не успел: ноги слабеют, бессознательно приседаю, заваливаясь на правый бок. Цепляясь ногами за лежащего на земле, падаю. По холодной окаменелости тела понял — свалился на мертвого. И он убит давно. Широкий окоп и дерущиеся в нем люди плавно поплыли перед глазами. Сначала медленно, затем все быстрее, быстрее, быстрее… Последняя мысль черным туманом быстро заполняет мозг: сегодня… попали… в меня… От груди в голову неумолимо плывет тошнотворная волна и выбивает сознание…

Очнулся от нестерпимой боли в левом плече. Застонал, до крови закусив губу. Кажется, что кто–то схватил меня калеными клещами. Глаза в пелене, будьто затянуты пленкой, вижу очень плохо, но тут же становится легче. Легче потому, что склонившаяся ко мне шинель — синяя. Значит, я, слава Богу, у своих. Разлепив губы, пытаюсь спросить, кто ты? Не получается. Но узнаю этот спокойный, ровный голос. Это Жером, собственной персоной. Говорит, что мы выбили чертовых бошей. Командование сразу на себя принял толстяк Гийом. — Тебя, командир, задело, — продолжает Жером, — но пуля прошла навылет, что уже само по себе очень хорошо. Давай сделаем перевязку, и надо эвакуироваться в тыл.

Черт, значит меня все таки зацепило сегодня. Вот дьявол! Не повезло. Понимаю, что лежу на грязных досках, очевидно в одном из чудом уцелевших блиндажей. Острая боль помогает окончательно прийти в себя. Мой ответ категоричен. Я никуда не пойду, пока нас не сменят. С вами пришел, с вами и уйду. Так что давай, перевязывай быстрее, или сделай еще что нибудь, но только поставь меня на ноги. Он опять за свое: мол, грязи в рану нахватал, если не хочешь дальше махать одной рукой нужно быстрее отправляться в госпиталь.

— Вот дьявол, — говорю ему кусая от боли губы и постанывая, — ну так обработай рану здесь! Чему–то ведь тебя учили! Других чистил, а меня что, не сможешь?

Жером вопросительно смотрит на меня — ты точно решил чиститься здесь командир, ты уверен?

— Уверен, уверен, еще бы не уверен, тысячу раз уверен, давай, начинай, да не тяни ты ради всех святых!

Капрал предупреждает — будет больно, но придется потерпеть, если обе руки нужны. А то я будь–то сам не знаю! Что ж, будем терпеть, обе руки мне и впрямь лишними не будут. Все лучше, чем одна. Жером быстро и ловко ножом отрезает мне рукав шинели, стаскивая его с меня. Распарывает китель, открывая рану. Рядом с ним, еще два солдата, его помощники по медицинской части. Один из них раскладывает рядом со мной перевязочный материал.

— Ты вот, что, лейтенант, — говорит капрал, — ты не смотри на это. Хочешь, не хочешь, а твою дырку надо прочистить и залепить. Нож попробую продезинфицировать прокалив на огне и прополоскав коньяком, хотя имей в виду, этого совершенно недостаточно, я тебя предупредил. Морфия нету, он нужен тяжелым раненым, так что сунь в рот кусок дерева, все полегче будет, — обрадовал он меня доброй вестью и протянул мне кусок от какой–то палки.

— Валяй, — хриплю я, понимая, что сейчас начнется. Сжимаю зубами деревяшку, отворачивая взгляд в другую сторону. Смотреть на эту процедуру мне абсолютно не хочется. Собираюсь духом, трижды глубоко вздохнут. Киваю головой, начинай, я готов. И тут же словно раскаленный дротик глубоко вонзился в плечо. Взвыл, дернулся, но куда там: двое его подручных крепко держат меня.

— Сейчас, сейчас, терпи, да, больно, я знаю что больно, — голос Жерома звучит откуда–то сверху. Боль адская, полыхающая, рвущая на куски, исходящая из нутра животным стоном. Но Жерому все нипочем. Как средневековый палач он бесстрастно ковыряется в моем плече, бормоча под нос слова утешения. – Терпи.. Еще… Еще чуть–чуть… Вот… Совсем немного осталось, — слышу его голос, — ну, кажется все… Сейчас зальем твою дыру, спирта нет, вот у Гийома коньяком разжился.

В открытую рану льется огненное зелье, обжигая меня с пят до макушки. Дергаюсь, визжу, но понимаю – так надо. Если не обеззаразить ранение от земли – верная гангрена. Господи, как же больно, я даже не предполагал, что это так больно! Наконец, пытка окончена. Мои мучители тампонируют следы своих рук и ловко делают перевязку. Помогают сесть. Жером протягивает мне фляжку.

– Глотни, а то ты бледен как покойник. Счастливчик ты лейтенант, кость не задета. Сам стоять можешь?

Могу, но меня здорово мутит и слегка пошатывает. Извинияюсь, что так дико орал, но поймиете ребята, молча терпеть было совсем невозможно. Простите еще раз. Все согласно кивают головами: мол, это нормально, все так и должно быть. Делаю приличный глоток коньяку. Нет, определенно внутрь он куда приятнее, чем в кровавую рану. Благодарю всех. При помощи одного из солдат выбираюсь из блиндажа. Мне кто–то протягивает уже заженную сигарету и я с огромным удовольствием глубоко затягиваюсь горьким, сизым дымом.

Огляделся. Линия окопов имеет не веселый вид. Почти все блиндажи разбиты в прах. Обломки развороченных, обгоревших бревен торчат из земли в разные стороны. Черная, обожженная земля. Да, боши мин на позицию явно не пожалели. Всюду навалены трупы. И наши, и немецкие. Тела лежат вперемешку. Некоторые мертвецы крепко сцепили друг друга в последних, смертельных объятиях. Еще пару часов назад, они люто, по–звериному резались друг с другом. Теперь смерть помирила их навечно в этой грязной, залитой кровью траншее. Стонут раненые. Товарищи суетятся возле них, делая перевязки и пытаясь помочь.

Навстречу, перешагивая через мертвых и живых, весело спешит Гийом. Его лицо перемотано грязно–кровавой тряпкой. Мол, штыком распорол один из этих ублюдков, поясняет он, морщась от боли и сплевывая. Докладывает, как всегда пересыпая свои слова бранью.

— Слава Богу, выбили бошей. Почти все германские псы здесь полегли. В плен взяли человек двадцать, не больше. Их, вместе с нашими тяжелыми, уже отправили на следующую линию. Потери – двадцать два убито, девятнадцать ранено. Через час к нам придет пополнение, в составе полуроты. Нашли мы тебя не сразу, командир, два дохлых боша навалилось сверху. Я уж испугался слегка, думал все, ты уже видишь, что на том свете делается. – Гийом делано возводит глаза к небу, будьто заправский кюре. Затем сплюнув, продолжает. — Хлебнул я было с горя, всплакнул и пообещал себе заказать полковому кюре отслужить по твоей душе десять заупокойных месс, как вернемся. Только было собрался затянуть по тебе покаянный псалом, как тут кричат – нашли, здесь он, живой еще! — Гийом довольно хохочет и чуть не прыгает от удовольствия. Я понимаю, что он действительно искренне рад меня видеть. Доклад заканчивается веселым восклицанием – хорошо, что ты жив командир!

Да, если честно, я тоже этому рад. Радостный Гийом продолжает болтать без умолку. Время от времени он морщится от боли, вызванной раненой щекой и сплевывает. Рассказывает, как в гуще сражающихся увидел вражеского офицера. Самому к нему было не пробиться, он был слишком далеко.

– Ну я и кричу папаше Лефуле, глуши этого да боша только так, что б он жив остался, — объясняет мне суть своего замысла Гийом. — А наш чертов крестьянин так въехал ему по башке прикладом, что у того аж каска помялась. Ну одно слово, крестьянин, какой с него спрос!

– И что, — спрашиваю я, — живым взяли?

– Куда там, — с деланной грустью отвечает капрал. – Этот проклятый пес повалился наземь, закатил свои проклятые глазищи, облился кровью изо всех щелей, взял и помер, ничего никому не сказав!

Гийом весело смеется. А я ловлю себя на мысли, что после удара лапой папаши Лефуле, такой исход совсем неудивителен. Однако хватит болтать попусту. Нужно осмотреть то, что осталось от наших позиций. Медленно обхожу траншеи, осторожно переступая через убитых. Гийом сопровождает меня, поддерживая под руку. Целых блиндажей почти нет. От рядов колючей проволоки перед окопами, осталось одно название. Но нужно быть готовым ко всему. Ладно, в конце концов мы пока живы и конец света еще не наступил.

Значит, делать будем так. Мертвых бошей надо перекидать в разрушенные ходы сообщений, хоть какой–то толк от этих гадов будет. Наши погибшие – пусть лежат, где лежат. Помочь им уже ничем не поможешь. А выносить их сейчас невозможно, итак слишком мало людей. Необходимо срочно восстановить огневые точки, боши не успокоятся на этом, скоро снова попрут, помяните мое слово. Если не уложим их пулеметным огнем, тогда верная гибель. Еще одну рукопашную нам выдержать маловероятно будет. Кроме того, нужно что бы каждый приготовил для себя мешок с песком. При обстреле ими придется накрыться, хоть какое то укрытие будет. Обязательно забрать обоймы с патронами и гранаты у убитых. Так что приказ только один – укреплять оборону и ждать. Это еще не конец, будьте уверены.

Скоро и впрямь приходит обещанное пололнение. И главное: вместе с собой оно притащило целых два «Гочкиса» (марка тяжелого пулемета, состоявшего на вооружении французской армии и обладавшего великолепными боевыми качествами). Появление этих штуковин солдаты встречают радостными криками. Это радость надежды и уверенности. Мы снова превращается в более или менее боеспособное подразделение. Для «Гочкисов» тут же оборудуются основные и запасные огневые точки, тщательно укрытые мешками с песком. С ними и впрямь не страшна любая атака. Машины тяжелые, но надежные, убойные. А уж как долбят – просто заглядение!

Дювалон, немолодой солдат из взвода Гийома, вечный и беспрестанный болтун, любовно поглаживает длинный ствол «Гочкиса», объясняя новичкам: эх, вы сосунки! Не шиша–то вы не знаете! Да это не машина, это счастье! Сущая радость Господня! С такими стволами мы перебьем всех бошей, сколько бы их сюда не приперлось! Эх! Нет, мужики, – заканчивает он свою речь, и вдруг неожиданно нежно целует пулеметный ствол, — честное слово, с ними стоит жить!

Что ж, все верно, тяжелые пулеметы и впрямь дьявольское оружие, но мне очень хочется обойтись без подобных экспериментов. Вместе с командирами взводов мы распределяем вновь прибывших по взводам, проверяем готовность людей, наличие боеприпасов и гранат, надлежащую оборудованность позиций. Все знают: день еще не закончился, вот–вот чертовы боши снова пожалуют к нам в гости.

Всё началось через пару часов. Обстрел жуткий. Уши давно заложены, голова отупела. Часто ловишь себя на мысли, а что вообще твориться вокруг? Вообще бывалый солдат по этому воротящему душу звуку, легко может определить калибр орудия. Но сейчас перемешалось все. Даже снаряды, которые с противным воем ложатся на наши позиции, уже не вызывают чувства страха. Позиции раскурочены так, будто здесь было землетрясение. Блиндажи давно разбиты, люди укрываются на дне траншей, прикрываясь мешками с песком и телами убитых товарищей. Лучше накрыться мертвым, чем стать им, хоть и противно столь тесное соседство с покойником. Невероятно, как вообще человек может уцелеть под таким ураганным огнем.

Но все лежат и ждут. Когда боши полезут, мы встретим их. Мы здесь. Мы их ждем. И мы готовы. Время идет, но обстрел и не думает стихать, выплевывая на нас все новые и новые залпы огня. Последнее что помню – яркую вспышку и резкую боль в животе…

Апрельское солнце бьет в глаза, заставляя щуриться. Лицо перекошено: с каждым шагом несущих носилки солдат, режущая живот мука разрядами отдает в голову и левое плечо. Осколок застрявший в животе кажется раскаленным, он беспрестанно жжет мою плоть огнем. Пламенем полыхает все тело, у меня жар, кружится голова, беспрестанно хочется пить. Ко мне свешивается грязная, перепачканная копотью рожа Гийома, перевязанная бордово–кровавой тряпкой.

— Потерпи, нельзя тебе пить, лейтенант, потерпи, скоро дойдем, — доносится до меня. У меня уже нет сил ответить ему. Время от времени он смачивает мои губы и лоб водой из фляжки, но от этого жажда становится просто нестерпимой. Закрывающая рану повязка вся пропиталась кровью, чувствуется как эта красная влага жизни тоненьким потоком уходит из меня. Я ранен. Второй раз за этот проклятый день… Меня несут с передовой в тыл…

Новый виток Верденского противостояния вспыхнул 8 апреля 1916 года. В это день германские войска начали артиллерийскую подготовку для проведения атаки на высоту Морт–Омм. Удар вновь наносится по левому берегу реки Маас. Если сказать что немцы не пожалели снарядов, то это не сказать ничего: в ходе беспрерывной пальбы они израсходовали ни много ни мало, а СЕМНАДЦАТЬ железнодорожных эшелонов боеприпасов! По несчастному клочку земли круглосуточно, без остановки, беспрестанно, било свыше ста тяжелых орудий. По сообщениям французских разведывательных аэропланов, дым от разрыва снарядов закрывал небо над Морт–Оммом на высоту аж до восьмисот метров! Ни чуть не меньший огненный шквал накрыл и рубеж 304,0, главные направления апрельского удара. Расстреляв имеющиеся боезапасы, в дело вступили штурмовики и пехотинцы оперативной группы генерала Гальвица. Стратегическое мышление Эриха фон Фалькенгайна не изменилось ни на йоту: сначала мощная артподготовка с максимальной плотностью огня на единицу площади, затем атака пехотных частей.

Предшествующие бои все таки научили кое чему французских военачальников. В результате грамотных действий разведки командование знало направление главного удара и хорошо приготовилось к нему. Генерал Петен заблаговременно провел новую реорганизацию подчиненных ему войск. Оборона левого берега Мааса, входившая в сферу ответственности генерала Базелера, была разбита на три самостоятельных участка. Первый защищал Тринадцатый корпус под командованием генерала Альби; второй был поручен прославленному Двадцатому корпусу, заслуживший в предыдущих боях почетное имя «Железный» (командующий генерал Бальфурье); третий участок прикрывал Тридцать второй корпус под началом генерала Бертело. Командующие участками обороны получили довольно большую самостоятельность, что сразу же сказалось на качестве обороны. Перед вражеской артподготовкой большая часть французских войск была выведена в резервные линии обороны, что спасло жизни очень многим солдатам. К началу немецкого наступления войска вернулись на передовые рубежи в полном порядке. Таким образом, огненный удар немцев не дал ожидаемых результатов: французы оказались готовы к наступлению противника. По замыслу Анри Петена, необходимо было выработать «…систему действий, которая помогла бы долго продержаться. Чтобы этого достичь, следует наметить формирование трех или четырех ударных групп на разных участках фронта, и в каждой из этих групп эшелонировать соединения в глубину таким образом, чтобы головную часть всегда иметь готовой к выступлению».

Генерал Петен убежден: его части сумеют сдержать немецкие атаки в районе левого берега реки Маас, на рубежах высот Морт–Омм и 304,0. «Положение на левом берегу неплохое. Надеюсь, что нам удастся добиться полной остановки противника», — сообщил генерал Петен в ставку Верховного главнокомандующего 9 апреля 1916 года. Этот день стал одним из самых кровавых в эпохе Верденского противостояния. Немецкие части атаковали с неслыханной яростью и упорством. С не меньшим ожесточением защищали свои позиции и французские солдаты. Приказ командующего Верденской обороной от 10 апреля 1916 года гласил: «Девятое апреля — славный день для наших войск. Неистовые атаки солдат кронпринца были всюду отбиты. Пехотинцы, артиллеристы, саперы и летчики Второй армии состязались в героизме. Слава всем. Немцы безусловно будут еще наступать. Пусть каждый работает и стремится к тем же успехам, что и вчера. Смелее! Мы их заберем».

Однако на этот раз оптимизм генерала оказался преждевременным. Немецкое командование сумело перебросить на атакуемые рубежи новые подкрепления. В ходе беспрестанных атак германским частям удалось выбить защитников высоты Морт–Омм и завладеть этим пунктом. Главной причиной этой тактической победы послужили ошибки противника в управлении стратегическими резервами и отсутствие у французов тяжелой артиллерии на нужных участках обороны. Но даже сей незначительный успех достался фантастически дорогой ценой. Французы стояли насмерть, защищаясь с какой то остервенелой, звериной, дикой яростью. Раненые отказывались уходить с позиций, случаи, когда целые роты гибли в полном составе, но не отступали ни на шаг, были не редки. Причем подразделения погибали полностью, до последнего человека! Командовавший обороной высоты подполковник Оден, погиб на своем рубеже вместе с горсткой своих последних, оставшихся в живых солдат – они начисто отвергли предложение неприятеля сдаться. Не будет преувеличением сказать, что немцы просто завалили Морт–Омм своими телами. Однако развивать дальнейшее наступление у кайзеровских войск уже не было возможности. Срочно требовались новые пополнения. Высота 304,0 также пока оказалась недоступной для тевтонов благодаря мужеству своих храбрых защитников.

Наступило время контратак для французских войск. Именно с этого момента в оборот входит знаменитое выражение генерала Петена noria (фр. – черпалка). Генерал настаивает на максимально частой смене войск в верденских окопах, что по его мнению, не позволит полностью истощить их ни морально, ни физически. Побыла дивизия под беспрестанным огнем трое–пятеро суток, и все, ее отводят в тыл для отдыха и переформирования. Или перебрасывают на более спокойные участки фронта. Верден уже зачерпнул из нее свою кровавую дань, теперь пусть черпает более свежую кровь. Идея генерала Петена не была лишена смысла. Частая перемена войск в действительности позволяла сохранить опытный боевой костяк подразделений, или если можно так выразится, сберечь «скелет» дивизии. Благодаря этой тактике через Верденский ад прошла большая часть всей французской армии. Германия подобной роскоши себе позволить не смогла – ее людские ресурсы были значительно более ограниченными, чем союзнические. Немцы, увы и ах, лишь пополняли свои дивизии личным составом, полностью выводя их из огня лишь в лучшем случае через месяц, а то и через полтора месяца беспрестанных боев.

По мнению Фалькенгайна «черпалка» не влияла на соотношение потерь в количественном отношении. Что ж, доля правды в этом есть. Число убитых и раненых у противоборствующих сторон и впрямь было примерно одинаковым в этот период Верденской бойни. Но разница в качественных потерях была огромной. Постоянное пребывание под огнем в конце концов приводило к гибели опытного солдатского состава кайзеровской армии. А вот французский метод в большей степени позволял сохранить опытных фронтовиков. Кроме того, число уже побывавших в бою солдат, увеличивалось после каждой смены подразделения с боевых позиций.

16 апреля 1916 года французские пушки начали перепахивать высоту Морт–Омм, готовя дорогу для наступающей пехоты. Замысел французского генералитета ничем не отличался от немецкого оперативного мышления. Сначала огонь, затем пехота. На маленьком участке наступления (около трех километров), генерал Петен для артиллерийской подготовки сконцентрировал до восьмидесяти артиллерийских орудий! И хотя немцы не успели полноценно закрепится на захваченном рубеже, одними снарядами с ними ничего не получилось сделать. Пулеметный огонь германцев причинил большие неприятности бросавшимся в атаки французским частям. Лишь 20 апреля, т.е. после четырех суток тяжелейших и беспрестанных кровавых боев, трехцветное знамя вновь развевалось над высотой Морт–Омм.

На правом берегу реки Маас, в контрнаступление перешел Третий французский корпус (командующий генерал Лебрен). На острие атаки идет дивизия под командованием отчаянного генерала Манжена. Задача: отбросить противника на исходные рубежи и возвратить Франции укрепления форта Дуомон, потерянные исключительно по глупости французского командования в самом начале Верденской битвы. Наиболее лютые рукопашные схватки развернулись в печально знаменитом овраге Кайет, находящемся между фортами Сувиль и Дуомон. Принимавшие участие в этих боях солдаты, причем как с одной, так и с другой стороны, вспоминали, что бои за овраг Кайет были самыми страшными сражениями в их жизни. Солдаты Манжена овладевали предместьями Дуомона буквально по крупицам: занятие участка глубиной в пятнадцать – двадцать метров за день, считалось хорошим достижением. Немцы оборонялись с исключительным упорством. Орудия форта расстреливают противника без передышки. Прекращение огня означает немедленную контратаку германцев, с целью выбить врага с тех пятнадцати–двадцати метров земли, которые неприятелю удалось занять за целый день. Но и французской армии не занимать упрямства. Ценой огромных, сумасшедших потерь, они медленно подползают к Дуомону все ближе и ближе. Однако до окончательного овладения укреплениями форта было еще очень далеко.

В самый разгар боев французское Верховное командование принимает не поддающееся никакой логике решение. Генерал Петен, заслуженный герой обороны Вердена, организатор «священной дороги», снимается с должности командующего Второй армией. Об этом генерал узнал еще 19 апреля в телефонном разговоре с генералом Кастельно, полномочным представителем Жозефа Жоффра. Командующий, принимая во внимание исключительные организаторские способности Петена, намерен поручить ему формирование резервной группы армий. Конечно, сейчас никто не сможет точно сказать, какими мотивами руководствовался генерал Жоффр при принятии такого решения. Под Верденом идут жуткие бои, немецкое наступление продолжается, менять командующего армией в такой ситуации, по меньшей мере неразумно. Может быть Жоффр, которого оппозиция считала ответственным (и не без оснований), за огромные потери с начала войны, опасался исключительной популярности Петена в обществе и рассматривал его как вероятного преемника на свое место? Но приказ есть приказ. 1 мая 1916 года Анри Петен передал командование Второй армией генералу Роберу Нивелю. Эта новость тяжелым стоном отозвалась во французских войсках. Вся армия, поголовно, считала генерала Нивеля настоящим мясником, который ни во что не ставит жизни своих солдат. (Позднее, в апреле 1917 года, Робер Нивель в полной мере оправдает свою славу кровавого и тупого мясника. Предпринятое им наступление, вошедшее в историю как «бойня Нивеля», принесет Франции чудовищные потери, помноженные на нулевой результат. Это приведет к череде солдатских бунтов, охвативших не много ни мало, шестнадцать корпусов, а это тридцать две дивизии! Успокоить недовольство в армии и спасти страну вновь поручат генералу Анри Петену, который сумеет блестяще справится с этой сложной задачей).

Но давайте вернемся под Верден. Немецкие войска входящие в состав оперативной группы генерала Гальвица продолжают беспрестанные и яростные атаки на левом фланге французской обороны. Рубежом 304,0 Германии удалось овладеть только к 7 мая 1916 года. Причиной немецкого успеха стало массовое применение снарядов с новым быстродействующим удушающим газом (смесь дифосгена с хлорпикрином), что стало для французского командования совершенной неожиданностью. Продолжая развивать успех, германские войска вновь начинают атаки на высоту Морт–Омм. Чудовищные потери никак не влияют на позицию генерала Фалькенгайна. Он прекрасно понимал, что беспрестанные сражения в прямом смысле слова перемалывают французские дивизии в прах, и эта страна истекает кровью. Однако по неизвестным причинам немецкий военачальник оставлял без внимания то обстоятельство, что и кайзеровские дивизии тают в жуткой топке Вердена ничуть не хуже французских. Бесконечные и кровавые атаки продолжаются. Но французы стоят насмерть, мужественно отстаивая каждую пядь своей территории. Лишь ценой колоссального напряжения всех сил, к 20 мая 1916 года немцам повторно удалось овладеть высотой Морт–Омм. Там просто уже не было в живых ни одного защитника.

На другом фланге Верденского укрепленного района, французская армия продолжает контратаки в направлении Дуомона. По форту сосредоточенно ведут артиллерийский огонь около ста пятидесяти орудий, из которых десять тяжелых, калибром до трехсот семидесяти миллиметров. Командир артиллерийских батарей на данном участке фронта полковник Этьен, так сформулировал принцип их применения: «Сущность операции заключается в том, чтобы выставить на позицию и повести огонь всеми силами нашей артиллерии, имея в виду выпустить по тысяче тонн снарядов в течение шести или семи дней с целью доказать наше превосходство над артиллерией противника, разрушить средства его обороны и подорвать моральное состояние противника, — все это в пределах тех шестидесяти гектаров местности, которую следует захватить». Мощный обстрел укреплений форта продолжался трое суток без перерыва, с семнадцатого по двадцатое мая. Под прикрытием огня французы протягивали к форту линии окопов, что бы сократить открытое пространство при проведении атаки. Яростный штурм Дуомона начался двадцатого мая. Но лишь по прошествии двух дней кровавых боев войска генерала Манжена понеся просто кошмарные потери, смогли выбить немцев из форта Дуомон. Цена успеха оказалась ужасной: подступы к форту были густо засланы телами в синих шинелях, а победный клич уцелевших в этом аду, едва заглушал стоны умирающих.

Овладев укреплениями форта, победители испытали настоящий шок: мощный огонь полутора сотен артиллерийский орудий (выпущено было около ста двадцати тысяч снарядов, их них порядка двух тысяч крупнокалиберных), разрушил только южную часть защитных сооружений, выстроенных из камня. Бетонные укрепления и подземные казематы практически не пострадали, столь крепкими оказались их стены. С одной стороны, инженеры Франции по праву могли гордиться собой. Они спроектировали и выстроили действительно превосходное защитное сооружение. Толщина бетонных стен форта доходила до двух с половиной метров! Но с другой стороны, французскому генералитету было нечем похвастаться. Крепость была потеряна по их недосмотру и безалаберности, за которую теперь приходилось расплачиваться жизнями тысяч рядовых французских солдат. Но воюет всегда человек, бетон принимает в схватках лишь второстепенное участие.

Увы, даже столь кровавый успех Французской Республики оказался недолгим. Всего лишь через два дня германские подразделения сумели отбить форт обратно. В процессе контратаки, немцы очень грамотно расположили средства артиллерийской поддержки для своих штурмовых подразделений. В результате французский гарнизон Дуомона оказался намертво заблокирован. Попытки прийти на помощь окруженным подразделениям, предпринятые генералом Манженом, привели лишь к большим и безрезультатным потерям. Пробиться к Дуомону французским частям не удалось. Окруженные в укреплениях форта батальоны погибли или попали в плен, а двадцать четвертого мая над Дуомоном снова развевался германский флаг. Все потери французской армии оказались напрасными. По итогам боев, дивизия генерала Манжена оказалась полностью обескровленной.

Командующий Второй армией генерал Нивель, не сумевший закрепить первоначальную победу в Дуомоне, в своем приказе дал свою оценку происходящему: «Мужайтесь, солдаты! Ни на одно мгновение упадок духа не должен скомпрометировать результаты столь героических усилий. В недалеком будущем ваша неутомимая энергия измотает наилучшие части германской армии. Наши испытания не будут долго длиться, так как наши мощные союзники должны вскоре начать наступление на других театрах военных действий. От вас потребовались и еще потребуются большое напряжение и огромные жертвы; они неизбежны в борьбе, которая должна решить судьбу каждого из народов. Проникнутые величием нашей задачи, вы не откажете в своей помощи стране, которая возложила на вас все свои надежды. Объединенные непоколебимой решимостью, вы приобретаете славу мощных участников в обеспечении стране победного мира».

Красивые слова, что и говорить. Однако реальность была очень страшной. Бои весной 1916 года привели к полному опустошению французских людских резервов. Сил для нового контрнаступления у Франции уже не осталось. Проанализировав по просьбе Главнокомандующего ситуацию, генерал Петен сделал мрачный прогноз: «Мы кончим поражением, если союзники не вмешаются». Однако возможности для продолжения атак, не было и у германской армии. Ее потери в живой силе также были безмерными. Линия фронта вновь стабилизировалась. Французская Республика и Германская империя отчаянно нуждались хотя бы в краткой передышке.

Попробуем подвести некоторые итоги Верденских боев за период с апреля по май 1916 года. Немецкие войска действительно сумели овладеть важными пунктами левого фланга французской линии обороны – высотами Морт–Омм и 340,0. Но на этом их наступательный потенциал был израсходован и требовал немедленного пополнения. Прорвав французский фронт на расстоянии восьми–девяти километров в глубину, германцы понесли громадные потери. Даже для того, что бы похоронить всех погибших здесь солдат, тевтонам требовалось гораздо больше земли. Цвет французских частей также был истреблен в жутких оборонительных боях и кровавых контратаках. Попытки вернуть форт Дуомон потерпели полный крах и стоили Парижу сумасшедшей крови. Верден неумолимо и жестоко продолжал перемалывать немецкую и французскую молодежь. Стратегия противоборствующих сторон абсолютно не изменилась. Это был единственный итог всей кампании. Печально, но в дальнейшем ни Фалькенгайн, ни Жоффр не сделали никаких практических выводов. Стороны усиленно зализывали свои кровавые раны, готовясь к новым, еще более беспощадным боям. Дьявол Вердена мог торжествовать – страшная мясорубка продолжалась…

Суть войны всегда есть убийство. И это ужасно.

Сколько времени нас тащили до госпиталя – не помню, хоть убей. Может полчаса, а может и все три. Пребывая наполовину в бессознательном состоянии, теряешь счет часам и минутам. На носилках впереди меня кто–то беспрестанно кричит. Этот жуткий вопль дикой животной боли сверлит уши. Начисто заглушая стоны остальных раненых, этот крик истерзанной человеческой плоти заставляет душу створаживаться в комок от страха и ужаса. Понимаю, ему сейчас больно, очень больно, и эта кошмарная боль просто ужасна, невыносима, ему в тысячу раз хуже чем мне, да и любому из нас. Внезапно вопли сменяются мучительными стонами, а через несколько секунд раздаются вновь. Бедняга точно ранен не в грудь, иначе он не смог бы так долго и страшно кричать. Скорее всего, у парня задета кость. Интересно, это кто–то из моих, или он из другой роты? А может быть, он офицер? Хотя, какая разница. В таком положении все равны.

 Очень холодно, все тело бьет какой–то мерзкой, противной дрожью. Постоянно снующий рядом с моими носилками Гийом уверяет, что кровотечение остановилось. Он беспрестанно что–то бубнит своей окровавленной и перепачканной копотью мордой где–то сверху от меня. Слушаю, но почти ничего не понимаю, и уже тем более не могу ответить. Внезапно взодный неуловимо исчезает, что бы проверить других наших раненых и так же быстро появляется вновь. Лишь когда он нагибается, явственно слышу – Гийом просит меня не закрывать глаза и смотреть на него.

Меня качает в такт тяжелой, медленной поступи носильшиков. Земля давно размякла, противно хлюпает под ногами. Идущие по ней с полуживым грузом люди, проваливаются чуть ли не по полено. А на передовой земля совсем другая. Черная, сожженая, каменно–твердая, зацементированная кровью, опаленная огнем. Вдалеке слышны разрывы. Значит, все еще не окончилось. Я смотрю на хмурое апрельское небо, сплошь затянутое черными, рваными облаками. Может, это и не облака, а дым от снарядных разрывов? Ведь должно же куда–то деваться такое количество пороховой копоти, может быть теперь из нее и состоят облака?

Неожиданно в голову приходит мысль: а ведь мы вместе почти с первого дня войны, но только я ранен уже в третий раз, а Гийома лишь сегодня впервые задело. Помню, как вернувшись от исповеди он здорово переживал по этому поводу, мол столько под огнем, а хоть бы раз оцарапало. Ясное дело, серьезно убеждал меня Гийом, так долго быть не может, стоит ждать большой беды, значит скоро или убьют, или страшно искалечат. Но сегодня конец его волнениям, отведал наконец–то взводный немецкого штыка. В который раз за эту войну тщетно пытаюсь понять – это что, Божья воля, судьба или везение? Почему кого–то убивают в первую секунду боя, а иной воюет годами без единой царапины? Этот вопрос вдруг встал сейчас наиважнейшим для меня, он засел в моем мозгу будто огромный гвоздь. На минуту даже забыл о боли, беспрестанно режущей живот и плечо острыми ножами.

И вдруг меня просто бросило в бездну липкого страха: я понял, что не могу вспомнить как зовут моего собственного отца! Господи, да как же это? Неужели конец? От жуткого напряжения покрываюсь противным, липким, холодным потом. Как его зовут? Я же хорошо знаю его, я досконально помню каждую морщинку на его широком лице! Раскаленными кругами в глазах проплывают различные имена и каждый раз я в ужасе шевелю губами – это не то! Это все не то! Боже, как же его зовут! Я не хочу умирать не вспомнив его! И вдруг ясно вижу перед глазами мертвое, залитое восковой желтизной лицо капитана Гастона, моего первого командира, давно убитого еще на Марне. Его широко открытые, неживые глаза, смотрят на меня в упор. Неужели он явился за мной? Страшная мысль ледяной змеей сдавливает грудь, прорывается наружу каким–то протяжным и тонким стоном.

Взволнованный моими гримасами Гийом, дает команду остановится:

— Что с тобой, командир, что, что такое, что? — громко кричит он прямо в лицо, с беспокойством склонившись ко мне. Но нахожу в себе силы тихо прошептать ему лишь одно:

— Мне холодно, мне очень–очень холодно….

Мой толстяк облегченно вздыхает, вновь смачивает мои губы водой и накрывает меня еще одной шинелью. Но теплее от этого почему то совсем не становится…

Раздирающие душу крики спереди не умолкают. Но именно благодаря им, мне удается выскользнуть из цепких лап сумасшедшего ледяного забытья. Сознание постепенно возвращается, то появляясь, то проваливаясь в бездну человеческой памяти кусками, хотя имени своего отца я так и не могу вспомнить. Мне даже кажется, что эти дьявольские вопли только усиливаются, чередуемые каждый раз слабыми стонами. Господи, да куда ж его так зацепило? Видимо этот вопрос волнует не только меня. Наклонившись ко мне Гийом, торопливо поясняет:

– Парень, слава Богу, точно не из нашей роты. Осколками ему все брюхо напрочь раскурочило, командир. Аж смотреть страшно, сплошное кровавое месиво вместо живота. Говорят, половину кишок бедолага на земле оставил. Сам не понимаю как он еще жив до сих пор, но долго не протянет, это яснее ясного. Страх как орет, а ничего не поделаешь. Жаль морфия нету, хоть бы боль ему уняли напоследок. — Гийом морщится и сплевывает кровью. – Морду слегка порвали мне в этой свалке, — напоминает он с руганью вперемешку.

Я в страхе замотал головой: Господи всемогущий, а мои то внутренности все целые? Догадавшийся о причинах волнения Гийом громко захохотал:

— Да цела твоя требуха лейтенант, не переживай, — возвестил он мне, как всегда пересыпая свои слова грубейшей бранью. — И хозяйство твое в полной сохранности на радость всем местным шлюхам. Не сильно тебя боши угостили, видно пожалели железа, невеликий осколок схватил, на излете, так что все твои потроха при тебе остались. Крови просто много потерял, оттого в забытье и впадаешь. Что? Пить? Смерти что ли хочешь, не дам я тебе ни глотка, и не проси. Потерпи, скоро дойдем. Мерещится что ли чего? Так такое почти всегда бывает, сам знаешь. И не мудрено — как не крути, а второй раз за сегодня тебя продырявило, — успокоил он мои страхи. Гийом мочит водой из фляжки грязный платок и аккуратно протирает мне лицо.

Он его болтовни холода вымоченной в воде тряпицы и впрямь становится легче. Но дикая жажда по–прежнему нестерпима, сухие губы горят настоящим огнем. Я слушаю, пытаясь отвлечься от жутких криков впереди. А взводный продолжает разглагольствовать, морщась и сплевывая время от времени.

– Знатно мы сегодня этих псов покрошили. Мальчишка мой, Этьен, хорошо отличился, дрался как сущий дьявол. В окопах двоих бошей лопаткой насмерть уделал. Вроде с виду худющий, непонятно в чем душа держится, но жилистый чертенок, сила в руках есть. Одного так рубанул наискось в ключицу, что аж лопатка там застряла. А пацац хоть бы что: орет дряниной, подхватил с земли другую, и давай снова орудовать! Но и сам на пулю нарвался – мочку уха отстрелило. Визжит от боли как щенок, кровью весь страсть как исходит, а уходить — ни в какую, здесь говорит, перевязывайте и точка. Прямо сердце радуется, настоящий зверь растет. – Капрал вновь болезненно кривиться и плюет кровью с руганью вперемешку. На ходу закуривает, а затем окутавшись облаком дыма, будь–то трогающийся с места паровоз, продолжает.

— Правда и самим попало не слабо. Отвели сегодня душу боши, щедро нас огнем накрыли. Двадцать четыре только ранено, пятерым как Бог свят, ничего не светит. Тебе вон шкуру попортили. Мне морду располосовали, из–под руки этот ублюдок вынырнул. Не успел я слегка. Зато потом так жахнул пса лопаткой, что и дух из него вон. Видать боши от того, что мы их с линии выбили, они совсем свихнулись. Жуткий обстрел нам устроили. Палят и палят, палят и палят. И откуда у них столько снарядов! Старика Блеза помнишь? Ну того длинного мужика, самого пожилого из моих? Напрочь разорвало прямым попаданием. Только по кускам шинели и опознали. Беднягу Дювалона так напичкало шрапнелью, что ни дать, ни взять – чистое мясо с железом вперемешку. Да, а ведь Дювалон все время болтал без умолку, помнишь? Так и смерть встретил. Рта не успел закрыть – прямо с раскрытым и помер. Форнею осколком руку оторвало. Прямо в мах, что ножом отрезало. Сам видел, как его лапа отлетела. Он спятил, завизжал, кинулся поднимать ее, да какое! Не успели мы ему под таким обстрелом обрубок перетянуть, помер на месте от кровопотери. Но хоть долго не мучался, правда жуть как орал пока не унялся навеки, — Гийом вновь кривиться от боли, сплевывает кровью и затянувшись, выпускает облако табачного дыма.

Форнею, Форнею… Не повезло тебе сегодня. Всегда ты всех убеждал, что удачливее тебя человека нет во всей армии. И впрямь, тебе долго везло. Уцелеть в Шамани в февральском наступлении пятнадцатого года, это действительно подлинное счастье и настоящее везение. Там пулеметчики бошей выкашивали нашего брата целыми ротами… Ты вышел невредимым из ада прошлогодних майских боев в Артуа, что было делом просто неслыханным… Там всякий был либо убит, либо ранен… Но ведь каждому везению когда–то приходит конец, как и всему на этом свете. И вот снарядный осколок сегодня подвел жирную черту под чередой твоих военных успехов…

— Папашу Лефуле контузило, — продолжает рассказывать Гийом. — Жаль мужика, славный был вояка, хоть великий молчун да и не пьющий впридачу. А трезвенники мне всегда подозрительны! Смотрю, валяется в бессознанке в окопе, огромный как племенной бык, а уши все в крови. Но хоть осколками не задело, и то хорошо. Его вон впереди тебя несут. И не вдвоем, а целых четверо носилки тащат, и то наверное руки отваливаются. Неудивительно, этакую тушу переть. Слона поди, и то легче будет! А я на дне траншеи помимо мешка с песком еще и двух наших покойников на себя затащил. Тяжесть конечно. Но зато сам живехонек, а тем–то уже все одно, два раза никого не убивает. Хорошо хоть Жером цел остался. Вообще, командир, во всем надо искать только хорошее, вот что я тебе скажу. Дырки твои скоро заштопают, и будешь здоровее всех. Повезет – отпуск схлопочешь, домой поедешь! Представляешь, просыпаешься – а вокруг никакого этого дерьма! Ни грязи, ни обстрела, ни газа, ни бошей этих чертовых, пропади они пропадом, и чистая простыня на матрасе! Чистая, белая простыня, эх, что б меня! И тишина, да такая что на уши давит! Это ли не счастье! Встанешь поутру, возблагодаришь Создателя первой бутылочкой, выйдешь на улицу, а там – бабы, да не наши фронтовые подстилки, а настоящие, красивые, эх!

От перечисления всех отпускных удовольствий Гийом завистливо присвистнул и вздохнул с таким шумом, будто кузнечные мехи прокачал. Я не очень понимаю, как можно благодарить Господа первой бутылочкой, но совершенно соглашаюсь со всем остальным. Человеку и впрямь, не много нужно для счастья.

Гийом спокойно покуривая, шагает рядом с моими носилками. О гибели одних, ранениях других, радостях предполагаемого отпуска, он говорит совершенно не меняя интонации, попыхивая сигаретой, буднично и спокойно. И совсем не потому, что у него нет сердца, или он равнодушен к смерти своих товарищей. Просто ранения и смерть — самые обычные явления на передовой. Ничего удивительного в них нет. Здесь это нормально. Сначала страшно, конечно, а потом привыкаешь.

После очередной порции брани, проклятий и кровавого плевка, болтовня возобновляется.

– Короче от всей нашей роты считай, что только один номер и остался, — продолжает капрал. — Теперь отведут на переформирование, новым свежим мясом напичкают. На твое место какого–нибудь осла поставят. Хотелось бы знать кого. Сам знаешь, охотников быть ротным командиром мало найдется. Это полковниками все хотят быть, а вот лейтенантами – извините. Ну да ладно, может быть, нормального мужика пришлют. Часы твои и бумажник пусть у меня останутся, а то свиснут их, пока в бессознанке валяться будешь, а у меня ничего не пропадет. За нас не переживай, не сдохнем мы без тебя. Сейчас там Жером остался командовать, он парень опытный. Хотя там и командовать–то в сущности уже некем, хорошо если полноценный взвод наберется. А если и ухлопают всех, так к твоему возвращению дадут тебе новое войско, если народу во Франции хватит. Ага, вроде пришли, слава тебе Господи! Ну все лейтенант, ты пока не скучай, а я побегу с этими коновалами на счет наших договариваться. — Я останавливаю его жестом руки и прошу нагнутся ближе.

– Что, командир, — капрал склоняется прямо к моему лицу. — Что такое?

С трудом шевеля губами шепчу: — сначала наши тяжелые. Это приказ. Понял?

Он смотрит мне в глаза и кивает головой. Затем разворачивается и бежит тяжелой поступью здорового слона. За спиной капрала рюкзак. Уверен, сейчас он набит трофейными часами, сигаретами, зажигалками и прочим нажитым на войне барахлом. Все добро пойдет в оплату нашей славной медицине. За уход, за дополнительную дозу обезболивающего, за свежие перевязки, да много за что. Такой порядок я ввел в своей роте с первого дня. Часть трофеев, а иногда и все, отдается на святое дело. Никто не возражал – каждому понадобится может.

Вот наконец и полевой хирургический госпиталь. Не могу поднять голову, ничего не вижу, но точно знаю: перед ним уже давно творится светопреставление. Даже воздух здесь наполнен запахом крови, разбавлен человеческой болью, густо замешан на тяжелом стоне. Мне хорошо известно, что сейчас будет, много раз я сопровождал своих в такие места. Раненых очень много, однако сейчас на подмостки жизненной пьесы каждого из этого огромного множества людей, выйдет главный герой, жутчайший персонаж всех самых кошмарных солдатский баек. Это принимающий раненых врач. Он будет проводить страшную, но необходимую процедуру — медицинскую сортировку. Теперь для каждого из нас, вон тот невзрачный человечек в заляпанном кровью халате, верховный жрец Всевышнего, его полномочный представитель, правая рука Создателя на грешной земле. Он есть сущий, начало и конец, первый и последний, альфа и омега. Именно сей эскулап решает, кого и в какой очередности будут оперировать. А кого не будут. Вообще не будут.

Для кого–то этот человек Божий посланец, для других же – Ангел смерти. Тем, кто лежит перед ним на носилках в беспамятстве – легче. Они хотя–бы не видят этого страшного акта военно–медицинской драматургии. А те раненые, кто еще не потерял сознание, как по команде, стараются унять терзающую их боль. Они из всех сил стискивают зубы и мучительно пытаются не стонать. ЭТОТ ЧЕЛОВЕК должен видеть, он должен понять и четко уяснить для себя: наши раны не слишком опасны, наши жизни еще пригодятся родной Франции, мы хотим вернуться в строй, мы еще сможем укокошить много проклятых бошей, МЫ ЖИТЬ ХОТИМ! Все смотрят на него с нескрываемым трепетом, с благоговением, с огромной надеждой. Так смотрят святое распятие, так взирают на изображения святых в церкви, когда жизнь здорово согнула тебя в крепкую дугу и ты, перестав изображать из себя безбожника, быстро вспомнив забытые с детства слова молитвы, всем сердцем жарко взываешь к небесам о спасении.

А встречающий раненых обычного вида мужик в медицинском халате, начинает Страшный суд. На его лице нет ничего кроме тяжкой печати нечеловеческой усталости. Это понятно: беспрестанные бои идут несколько дней, и медицинские бригады работают без отдыха. В руках его помощника специальные жетоны. Для медицинского персонала эти метки показывают, кого в какой последовательности нужно нести на операционный стол. Пациентов много, их число увеличивается с каждым часом. Хирургов, увы, много меньше. И чтобы исключить путаницу, существуют жетоны. Глянул на грудь – сразу все понятно. Но это для врачей, сестер и санитаров. А для раненых, увы, картонные значки имеют совершенно другое значение. Это подлинные символы ключей от жизни и смерти. Кому–то они сулят помощь и спасение, а другим… Ничего хорошего не обещают они другим.

Щелкнет пальцами врач, небрежно показывая на одного из нас, нагнется помощник прикалывая счастливцу на грудь спасительный жетон, и вперед, немедленно в операционную. Выданный значок – пропуск в жизнь. Он означает, что раненому срочно необходима немедленная хирургическая помощь. Еще один щелчок, другой жетон, и слава в вышних Богу, ибо кто–то следующий скоро сведет близкое знакомство с медицинским скальпелем. Другой значок значит, что раненый нуждается в операции, но может немного подождать. Его прооперируют во вторую очередь. Очень хороша и третья категория жетонов. Они символизируют собой перевязку и незначительное врачебное вмешательство. Радуйтесь ребятки, нужны вы еще Франции, крепко за вас дома молятся, повезло, вытащили вы себе путевку в жизнь. И неважно, что вы потом запросто можете сдохнуть от осложнений после операции, от гангрены или перитонита, сейчас это сущие пустяки. Главное совсем в другом. Главное – вас взялись лечить СЕЙЧАС. Значит, вы не безнадежны.

Но вдруг врач не надолго останавливается, рассматривая чьи–то раны, печально и сочувственно взглянет на несчастного, покачает головой, незаметно мигнет своим помощникам и … пройдет дальше. Бедняга получает самый страшный жетон. На нем не написано ни единого слова, на нем нет ни одной буквы. Но его черный цвет означает кошмарное и ужасное слово: БЕЗНАДЕЖЕН. Жуткий страх наполнит солдатскую душу свинцом, онемеет все тело, откинется он навзничь головой. Ибо прямо сейчас, тот кто ходит в кольце своих подручных, как Спаситель в окружении апостолов, беззвучно огласил ему смертный приговор. Притащившие его с передовой товарищи, в ужасе. Но они не первый день на войне, они все понимают. Стыдливо отворачивая лица, друзья будут тихими голосами говорить: не переживай парень, твое ранение не опасное, просто все операционные забиты напрочь, вон какая жаркая заваруха была, сам понимать должен, но скоро, очень скоро, хирурги придут за тобой, это сущая правда, ты главное подожди немного… А у многих из них при этом в голосе стоят слезы…

Но сам он прекрасно понимает – это все. Крепкие руки санитаров сейчас отнесут его туда, откуда уже не выходят своим ходом, не возвращаются к родным и близким. Его отнесут умирать. Смертельно усталая медицинская сестра, морфий, да бормочущий под нос старенький кюре с потертым от времени молитвенником – вот его последние провожатые из этого бренного мира. Жизнь кончается. Ему больше не суждено выбраться из этого кошмарного, глубокого, темного и кровавого колодца войны на свет, именуемый Жизнью. Ибо за ним пришла Смерть. То, что за время этой бойни он видел бесчисленное множество раз с другими, теперь случилось с ним. Страховой полис, выписанный ему Господом, закончился. Сегодня убили Его. Совсем убили…

Сейчас осмотр проводят несколько врачей сразу, слишком много раненых поступает. Все происходит быстро: беглый осмотр, два–три вопроса несущим бедолагу товарищам, и готов вердикт в виде картонного жетона без права пересмотра в кассационной инстанции. Либо тебя на операционный стол, либо – в покойницкую. К страшно кричащему парню кинулись сразу. Но чуда не происходит. Подняли окровавленные тряпки с живота, глянули внутрь – все ясно, пошли дальше, не жилец он. Но врач добр и милосерден. Он что–то говорит подручному, тот убегает и быстро возвращается со шприцем в руках. Одно из двух: или облегчат боль напоследок, либо сразу глушанут смертельной дозой. Дай Бог, чтоб второе. В бессознании помирать куда легче наверное…

Терпеливо жду своей очереди. Порой, впадаю в короткое забытье, но стараюсь убедить себя, что это только от большой кровопотери. Наконец подошли и ко мне. Волнуюсь конечно, не без этого, но все обходится. Осторожно приподнимают повязки, слушают короткие пояснения Гийома, врач кивает, и тут же мои носилки берут санитары. Краем глаза вижу, как мой толстяк яростно шепчет одному из них на ухо, засовывая что–то ему в карман. Что ж, сегодня мне и впрямь повезло. Гийом машет мне рукой на прощание и кричит: — давай, командир, удачи тебе! Буду жив, приду проведать!

Военных сил недостаточно для защиты страны, между тем как защищаемая народом страна непобедима.

К концу мая 1916 года на полях Вердена наступило короткое затишье. Всего лишь на несколько дней. Стороны были просто вынуждены взять маленький таймаут для пополнения своих изрядно поредевших рядов. Массовые мобилизации, проведенные как во Франции, так и в Германии во время Верденского побоища, дали несколько сот тысяч свежих новобранцев генералам Жоффру и Фалькенгайну. В своих воспоминаниях о войне, генерал Анри Петен полагал, что к апрелю 1916 года на сборных пунктах Франции находилось около девятисот тысяч солдат. К этому же времени немцы смогли пополнить свои изрядно ослабевшие ряды на шестьсот тысяч новобранцев.

 Но наголо обритый новичок ничего не стоит на такой войне. Ему необходимо преподать элементарные азы великой солдатской науки, основной смысл которой, можно выразить двумя словами – выжить, при этом убивая. Военные инструкторы в прямом смысле слова выбивались из сил, спеша за очень короткий промежуток времени сделать из вчерашних рабочих, крестьян и служащих, хоть отдаленное подобие солдата. Отставные ветераны, ставшие по причине ранения наставниками молодежи в ратном деле, с утра до вечера обучали десятки тысяч Жаков и Гансов, Шарлей и Куртов, Жоржей и Фрицев, всем премудростям военного ремесла окопной войны.

На износ работала военная промышленность: Верденский дьявол поглощал десятки миллионов одних снарядов, причем эти снаряды армии нужны постоянно. В ходе боев расход боеприпасов на одно орудие в сутки порой достигал шести тысяч снарядов на ствол, только вдумайтесь в эту цифру! Но ведь помимо снарядов войскам необходимы винтовки и пушки, миллионы патронов и десятки тысяч гранат, обмундирование и продовольствие, медикаменты и госпиталя! И это далеко не все. Расходы на войну съедали огромную часть государственного бюджета противоборствующих сторон. Военные инженеры тоже не бездельничали. Появлялись новые образцы артиллерии и стрелкового вооружения, химического оружия, совершенствался принципиально новый вид войск – авиация. Именно демон Вердена в первую очередь получал все новейшие разработки французской и германской технической мысли.

Общественное мнение воюющих сторон все более и более недовольно чудовищными потерями Вердена. Совокупные потери убитых и раненых давно уже исчисляются сотнями тысяч! Успокаивая народное возмущение, Франция с блеском разыграла козырную карту патриотизма – мы же защищаем родную землю, как можно думать о личной безопасности! Верден это национальная святыня и гордость нашей страны, и он останется французским любой ценой!

Германии же было неизмеримо более сложнее объяснить своим гражданам тот шквал похоронок, который хлынул в страну из–под этого маленького французского городка. До социального взрыва дело пока еще не дошло, видимо сказывалось врожденное пристрастие немцев к дисциплине, но люди все чаще и чаще задавались вопросом: а стоит ли этот окаянный Верден такого количества германской крови?

Одна из немецких газет дала следующее объяснение необходимости Верденского наступления: «Цель войны заключалась в том, чтобы вывести из строя армии противника. Крепости сами по себе не имеют значения; они имеют ценность только как поддержка армии либо, при известных обстоятельствах, как исходное положение для наступления. Мы совсем недавно узнали, что большое французское наступление по направлению к Мецу было намечено на 15 апреля. Но 15 апреля прошло, и большое наступление не состоялось. Этого совершенно достаточно, чтобы показать, насколько наше наступление на Верден было эффективным» (увы, но автор статьи не погнушался самой обычной лжи, ибо апрельского насптупления в районе Меца французское командование никогда не планировало).

Начальник немецкого Генерального штаба генерал Фалькенгайн вновь и вновь убеждал кайзера в необходимости продолжить наступление на Верденский рубеж. Объяснения по–прежнему просты: как следует из достоверных данных разведки, летом союзники перейдут в наступление в районе реки Соммы. Времени осталось совсем немного. Пока мы продолжаем атаки, Франция гарантировано будет истекать кровью на этом клочке земли. Чем больше французских солдат погибнет защищая Верден, тем меньшую помощь получат английские части концентрирующиеся на Сомме.

Кроме того, этот город является крупным железнодорожным узлом противника. Если нам удастся поставить его под контроль, Франции будет неимоверно сложно осуществлять оперативную переброску войск по всей линии фронта. Его главный оппонент, командующий Пятой армией кронпринц Прусский (успевший к тому времени заработать на родине прозвище «верденский мясник»), категорически против продолжения Верденской операции. Его доводы совсем не лишены смысла: эффект внезапности давно утрачен; парализовать коммуникационные пути снабжения противника невозможно; враг готов к обороне на обоих берегах Мааса и будет драться насмерть до последнего человека; огромные потери германских войск оказались совершенно безрезультатны. «Месяцы сражения под Верденом в этот период,　являются в моей памяти наиболее тяжелыми из всей войны. Я предугадывал и заранее знал положение; я имел слишком много личных встреч с офицерами и солдатами боевых частей, чтобы тешить себя иллюзиями. В глубине души я абсолютно был против продолжения наступления, и все же я был вынужден выполнить приказ о наступлении», — позднее напишет кронпринц в своих воспоминаниях.

Однако в этом споре чаша весов склонилась в сторону генерала Эриха фон Фалькенгайна. Шеф германского Генерального штаба сумел убедить политическое руководство своей страны в целесообразности своей точки зрения. Кайзер Вильгельм Второй подписал приказ о продолжении наступления. Верден должен быть взят любой ценой не позднее 15 июня 1916 года.

Утвержденное кайзером решение генерала Фалькенгайна о продолжении атак, на этой фазе сражения в принципе не поддается никакому объяснению. Практически большая часть немецкого генералитета требовала прекращения наступления в виду его полной бесперспективности. Это уже было совершенно очевидным. Но с каким то ослиным упрямством начальник германского Генерального штаба снова и снова бросал свои войска в новые, совершенно бессмысленные атаки, не приносившие ничего кроме новых жертв.

Франция требовала немедленной помощи от своих союзников, и в первую очередь у Англии и России. Мотивы просты: мы истощили свои силы, отстаивая Верденский рубеж. Нам срочно нужна помощь, любая помощь, и притом, немедленно. Чопорные англичане как всегда холодно–корректны: мы будем готовы к крупной операции на Сомме не раньше 1 июля 1916 года, как и обещали. Ранее этого срока английские войска не могут перейти в наступление ввиду его неподготовленности. Разумеется, англичане воздали должное мужественным французским солдатам, до последнего защищающим каждую пять родной земли. Газеты Британии просто захлебывались от восторга, прославляя оборону Вердена. Российская Империя традиционно более благожелательна: удар по Австро–Венгрии, главнейшему союзнику Германии, будет нанесен в первых числах июня. В случае успеха, германские подразделения будут вынуждены прийти на помощь австрийцам, что неминуемо ослабит их натиск на Верденские рубежи.

2 июня 1916 года немецкие войска под командованием генерала фон Лохова силами трех армейских корпусов (Первый Баварский, Десятый резервный и Пятнадцатый армейский), перешли в мощное наступление. Целью удара вновь стали французские линии обороны расположенные на правом берегу реки Маас. После традиционной двухдневной артподготовки (расход боеприпасов составил сто пятьдесят тысяч снарядов в сутки), началась яростная атака. Германцы планировали овладение мощным фортом Во и последним оборонительным рубежом французской обороны, проходившей по периметру Флери, форта Сувиль и укреплений Тиомон и Фруад. В случае успеха задуманной атаки, Верден оказался бы обречен. Ценой просто сумасшедших потерь и невообразимого количества выпушенных снарядов, Десятый резервный корпус немцев сумел полностью окружить и намертво заблокировать защитников форта Во. Связь с большой землей стала осуществляться французами лишь при помощи почтовых голубей (после войны этим птицам во Франции даже поставят памятник).

Оборона форта Во по праву считается одной из самой героической страниц в летописи французской армии. Находящийся в окружении гарнизон во главе со своим командиром майором Реналем, с презрением отверг предложение сложить оружие и сдать позиции. Пять суток французы сдерживали натиск превосходящих сил наступающих. Обе стороны дрались насмерть. В жутких рукопашных схватках пленных не брали ни с той, ни с другой стороны. Позиции доверху завалены телами погибших немецких солдат. Разъяренные таким упорным сопротивлением германцы, обрушили на позиции французов настоящее море огня. По несчастному форту постоянно били пушки, его окутывали отравляющим газом, жгли огнеметами, забрасывали минами, затем снова расстреливали артиллерией…

Но как только немецкие штурмовые отряды поднимаются в атаку, изо всех развалин разрушенного форта их встречал огонь тех, кто еще уцелел и мог держать в руках винтовку. Немногочисленный гарнизон горел заживо под ударами огнеметов, задыхался в облаках смертоновсных газов, погибал под ударами немецких пушек… Но не сдавался. Но силы отчаянной горстки храбрецов неумолимо таяли. 7 июня 1916 года все было кончено. Форт Во пал. Просто в нем уже не было ни одного живого защитника. Они погибли. Все. До последнего. В плен не сдался никто. Об этом «большую землю» известил почтовый голубь, принеся записку с нацарапанными кровью словами: «Да здравствует Франция!». С момента окружения форта Во, командующий Второй армией генерал Нивель постоянно организовывал контратаки с целью прорыва кольца блокады. Бригада полковника Сави получила приказ атаковать во имя «…самой прекрасной задачи, какую могут получить французские войска, а именно — продвинуться на помощь товарищам по оружию, храбро выполняющим свой долг в трагических условиях».

Но увы. Высокопарный и красивый слог Робера Нивеля, не мог заменить собой требуемое в данное ситуации грамотное оперативное и тактическое мышление. Этим сей полководец, явно не блистал. Немецкие командиры, напротив, прекрасно координировали работу своей артиллерии, выстроив на пути французов настоящее море заградительного огня. Все попытки контратак французских войск были отбиты с большими для них потерями. По итогам бесплодных и губительных атак, бригада полковника Сави практически полностью перестала существовать. Разорвать кольцо окружения форта, ей так и не удалось.

Страшно тяжелые бои шли и на других участках Верденской обороны. Особенно жарко на рубежах Флери и Тиомона. Защищающие их Второй и Шестой корпуса французской армии истекали кровью, сдерживая наступающих германцев из последних сил. Потери ужасные: по итогам одного дня боя пехотные роты насчитывали не более тридцати человек способных держать винтовку (при штатном количестве в сто шестьдесят четыре бойца). Французы погибали бессчетно. Погибли, но не отступали с позиций. Всем было ясно: если немцам удастся прорвать фронт, Верден погибнет. Оперативных резервов на этом участке не было, а их концентрация требовала времени. Главнокомандующий Жоффр обратился к войскам с пламенным воззванием: «Солдаты Вердена! Я взываю к вашему мужеству, к вашему самопожертвованию, к вашему пылу, к вашей любви к родине для того, чтобы держаться до конца и чтобы разбить последние попытки противника, который находится сейчас в отчаянном положении». Армия услышала своего командующего. Французские части и впрямь стояли до последнего человека.

Немецкие атаки продолжались с яростным ожесточением. Осталось совсем немного, еще чуть–чуть, еще одно последнее усилие, и … вот она, долгожданная победа! Для артиллерийской подготовки перед последней атакой, кайзеровский генерал Лохов сосредоточил семьдесят девять тяжелых (!) батарей на участке протяженностью всего в четыре километра! Кроме того, атакующих прикрывало с неба несколько отрядов немецкой авиации. На позиции французских войск обрушилось свыше ста десяти тысяч только химических снарядов! Подчеркиваю, только химических! И все на маленький клочок земли длиной в четыре километра! Вы можете себе представить такой огонь? Пережившие этот огненный Апокалипсис утверждали, что во время обстрела земля под ногами качалась как тесто в квашне.

Необходимо особо отметить, что на этом этапе французская армия, не уступая германцам в численности, серьезно проигрывала своему противнику в огневой мощи. Причем, как в числе артиллерийских стволов, так и в количестве снарядов к ним. Генерал Жоффр специальным приказом установил ежесуточный лимит расходуемых артиллерией снарядов в одиннадцать тысяч выстрелов. Объяснение было убийственным: боеприпасы необходимы для подготовки союзнического наступления на Сомме. Сравните это ничтожное число с возможностями немецких орудий: сто пятьдесят тысяч снарядов в сутки. Одиннадцать тысяч против ста пятидесяти тысяч! Правда впечатляет? Думаю, Вы без труда догадаетесь, что говорили простые французские солдаты и младшие офицеры в адрес своего командующего. С одной стороны «взываю к вашему мужеству», с другой стороны, снаряды необходимо экономить для союзнического наступления. Честно говоря, лично я с трудом понимаю, как французы вообще смогли выстоять при такой чудовищной разнице в количестве расходуемых боеприпасов. Обеспокоенный сложившейся ситуацией генерал Анри Петен писал в ставку Верховного командования: «С точки зрения артиллерийских средств, мы находимся по отношению к противнику в пропорции один к двум; это положение не может непрерывно продолжаться без опасности для судьбы нашего фронта». Но к сожалению, это мудрое замечание талантливого генерала было оставлено Жозефом Жоффром без внимания.

При штурме пункта Тиомон произошла одна из самых страшных рукопашных схваток в истории Первой мировой войны (если не самая страшная), вошедшая в историю как «Бой в штыковой траншее». Тысячи озверевших немцев и французов яростно резали друг друга штыками, остервенело били прикладами, наотмашь рубили саперными лопатками, кололи ножами, душили руками, грызли зубами… Ни о какой пощаде не могло быть и речи, и те и другие дрались не на жизнь, а на смерть. Раненые просто задыхались под тяжестью навалившихся на них убитых. Принимавший участие в этом ужасе майор Бувар вспоминал, что от пункта медицинской помощи, куда доставляли раненых из штыковой траншеи, вся земля была красного цвета, а человеческая кровь просто текла потоками.

Напористость немецких войск, помноженная на превосходство в огневой мощи, дали свои результаты. 23 и 24 июня германцам в ходе кровопролитнейших боев удалось овладеть позициями Флери и укреплениями Тиомона. Именно здесь немецкие войска впервые применили новый вид химических снарядов, получивших название «зеленый крест». Данный вид боеприпасов наполнялся смесью дифосгена с хлорпикрином, что значительно усилило его поражающее действие. Благодаря массированной артиллерийской стрельбе, применение «зеленого креста» дало положительные результаты. Орудийные батареи французов и подходившие на помощь резервы, сильно пострадали потеряв до тридцати процентов личного состава.

Защищавший направление Флери – Тиомон Шестой корпус французской армии истекал кровью, еле сдерживая натиск врага. Отдельные пункты обороны переходили из рук в руки по десять – двенадцать раз! В своих воспоминаниях, генерал Анри Петен считал эти дни самыми критическими во всей операции. Однако захват этих позиций стал последним реальным успехом немецких армий в Верденской операции. И он достался наступающим очень дорогой ценой. Берлин истекал кровью ничуть не хуже Парижа. Потенциал германской армии для продолжения дальнейших атак, был окончательно исчерпан. К 25 июня 1916 года французское командование успело подтянуть на участок немецкого прорыва свежие силы.

Большую помощь изнемогающей Франции оказали армии союзников. 4 июня 1916 года русские армии под командованием генерала Брусилова начали мощное наступление на Юго–Западном фронте. Русские части в прямом смысле слова в куски раскромсали австрийскую оборону и вышли на оперативный простор. Австро–Венгрия потерпела страшное поражение. Оказавшись на грани гибели, Вена во весь голос слезно умоляла Берлин спасти себя от полной военной катастрофы. Рыдания союзника были услышаны Германией.

Но беда никогда не приходит одна. 1 июля 1916 года перешли в мощное наступление англо–французские войска в районе реки Сомма. Проклиная все на свете, генерал Эрих фон Фалькенгайн был вынужден отдать приказ о переброске войск из–под Вердена навстречу наступающим войскам союзников. За период со 2 по 12 июля 1916 года с Верденского участка фронта было снято несколько пехотных дивизий и десятки тяжелых батарей.

Несмотря на очевидный провал немецкого наступления и начало английских атак на Сомме, германцы предприняли еще одну, совершенно бессмысленную попытку прорыва к Вердену. 11 июля 1916 года генерал фон Лохов силами Десятого резервного и Альпийского корпусов нанес удар в направлении форта Сувиль, последнего препятствия на пути к столь желанной цели. Более того, немцам в ходе жаркого боя даже удалось овладеть Сувилем. С его вершин Верден виден невооруженным глазом. Вот она, конечная цель всей кампании! Но это уже была агония наступающих. Радость кайзеровских солдат оказалась преждевременной. В тот же день дивизия генерала Манжена решительной контратакой отбросила противника на исходные позиции. Больше германские солдаты ни на шаг не смогли продвинуться по французской земле. Стратегический замысел Эриха фон Фалькенгайна потерпел полный и безоговорочный крах. Вечером 11 июля 1916 года он отдает кронпринцу Вильгельму, командующему Пятой армией, приказ прекратить атаки: «В виду того, что поставленные цели не смогли быть достигнуты, время перейти к абсолютной обороне».

ЦЕНОЙ НЕИМОВЕРНЫХ КРОВАВЫХ УСИЛИЙ

ФРАНЦИЯ СУМЕЛА ОТСТОЯТЬ ВЕРДЕН.

К 11 ИЮЛЯ 1916 ГОДА НЕМЕЦКОЕ НАСТУПЛЕНИЕ

ПОЛНОСТЬЮ ЗАХЛЕБНУЛОСЬ.

СТРАТЕГИЧЕСКАЯ ИНИЦИАТИВА В ЭТОЙ СТРАШНОЙ БИТВЕ ПЕРЕШЛА К ФРАНЦУЗСКОЙ АРМИИ.

НО ДЬЯВОЛЬСКАЯ МЯСОРУБКА ЕЩЕ НЕ ЗАКОНЧИЛАСЬ…

Каждый мнит себя стратегом, глядя на бой со стороны.

К июлю 1916 года стало очевидно: замысел Германии обескровить Францию и вывести ее из войны, потерпел полный и безоговорочный крах. Да, Париж действительно понес огромные потери, но стратегические цели операции «Герихт», не были достигнуты. Давайте попробуем провести своеобразный анализ причин провала немецкого наступления под Верденом. Конечно, каждый мнит себя стратегом глядя на бой со стороны, но все же…

 В первую очередь стоит назвать колоссальное людское и материальное превосходство стран Антанты над Германией и ее союзниками. В распоряжении генерала Эриха фон Фалькенгайна были неизмеримо меньшие мобилизационные ресурсы, часть которых он столь бездумно израсходовал в ходе проведения Верденской операции. Франция имела возможность совершенно спокойно перебрасывать под Верден войска с иных участков фронта, заменяя их союзническими войсками и в первую очередь, британскими подразделениями. Так, например, части Десятой армии были сменены под Аррасом англичанами и немедленно переброшены под Верден. Германия была лишена такой роскоши. Любое снятие войск с какой–либо части фронта, автоматически ослабляло данный участок. Нарочинское наступление русской армии сразу вынудило немцев временно (хоть и не надолго) прекратить атаки, предоставив измотанному противнику долгожданную передышку. Брусиловский прорыв вкупе с английским наступлением в районе Соммы и вовсе поставили на замыслах Берлина крест. Человеческие ресурсы Германии не позволили продолжать наступление в районе Вердена при одновременном сдерживании союзных ударов, наносимых на других направлениях.

Именно нехватка живой силы вынуждала германское командование держать части в огне Вердена практически на протяжении целых месяцев, что приводило к полной утрате их боеспособности. Так, например, Двадцать первая Гессенская пехотная дивизия потеряла 279 офицеров и 9523 солдата, Пятая бранденбургская дивизия　— 218 офицеров и 10099 солдат, Шестая бранденбургская дивизия　— 321 офицера и 9282 солдата. Общие потери кайзеровских дивизий в аду Верденских боев достигали семьдесят – сто процентов от своего нормального численного состава. Восполнять столь огромные жертвы Германии было попросту не чем. Французы напротив, сумели сохранить прошедшие через Верден части в относительном порядке. Благодаря «черпалке», стратегии предложенной генералом Петеном, максимальная продолжительность пребывания дивизии на передовой не превышала десяти суток, и это лишь в исключительных случаях. В основном же, французские подразделения отводились в тыл для отдыха и переформирования, после четырех – пяти дней боев.

Конечной целью Верденской операции являлось овладение данным укрепленным районом. Это бесспорно делало возможным последующее продвижение к французской столице. Кроме того, в немецких руках оказался бы крупный железнодорожный узел, утрата которого, не позволила бы французскому командованию оперативно маневрировать войсками по всему фронту. Однако стратегический удар такого уровня наносился совершенно недостаточными силами по меркам Первой мировой войны. Для достижения поставленных целей, Германия задействовала всего девятнадцать полноценных дивизий. Одно это обстоятельство заранее обрекало конечный замысел операции на провал. Можно с высокой степенью вероятности утверждать, что выполнение запланированных операцией «Герихт» боевых задач, было неосуществимым еще до ее начала.

Вполне возможно, что девятнадцати дивизий оказалось бы достаточным для быстрого овладения самим Верденом. Но безусловно, что таких ограниченных сил не хватило бы для развития полноценного наступления в глубь Франции. Притом удар германской армии планировался очень узком участке – всего лишь пятнадцать километров шириной и только на правом берегу реки Мааса. Неизвестно, чем руководствовался немецкий генералитет отвергая идею одновременного удара по обоим берегам реки, но вероятно именно эти причины и стали самой большой ошибкой германского штаба при планировании операции «Герихт». Общий замысел наступления, в принципе не предусматривал нанесение вспомогательных отвлекающих ударов на других участках фронта. Это означало, что противник сможет очень быстро определить направление главного удара германской армии и сосредоточить там все резервы (что и произошло в действительности).

Перед началом операции немцы могли поздравить себя с крупным успехом – неприятель слишком поздно узнал об опасности. Концентрация германских войск в местах сосредоточения осталась незамеченной французами. И здесь бесспорная заслуга генерала Эриха фон Фалькенгайна. Он извлек правильные уроки из опыта провальных союзнических наступлений 1915 года. Теперь германские части сосредотачивались вдалеке от передовой, соблюдая строжайшие правила маскировки. Французам даже не давали возможность повести разведку с воздуха. Немцы имели подавляющее большинство в авиации и любой аэроплан, рискнувший заглянуть на их позиции, немедленно сбивался. Даже выдвижение войск на исходные рубежи с последующим отходом в тыл (атаку отложили из–за погодных условий), в определнной степени помогло наступающим. Узнав об этом, французы забеспокоились и перебросили к Вердену несколько дополнительных дивизий. Увы, из–за грубых ошибок верховного командования в Париже свежие и полноценные части бесполезно сгорели в огненном кошмаре первых дней вражеского наступления.

Слепоту французского генералитета, позорно просмотревшего подготовку немцев к столь мощному удару, объяснить попросту невозможно. В разведывательный отдел французского генерального штаба с января 1916 года с завидной регулярностью поступали донесения о резко увеличившейся активности немцев в районе Верденского выступа. Неизвестно, почему оперативный отдел Генерального штаба Французской республики оставил все тревожные сигналы разведчиков, дипломатов и агентуры о предстоящем ударе врага, без внимания. Лишь через несколько дней после начала германского наступления главнокомандующий Жоффр понял – главной целью немцев является именно Верден.

Другой грубой ошибкой французского верховного командования стало совершенное пренебрежение к роли крепостей в современном бою. Быстрое падение Льежа и Намюра убедило Париж в том, что защитные укрепления теперь стоят не много. По инициативе генерала Жозефа Жоффра, к началу 1916 года мощные бетонные форты Верденских оборонительных сооружений, оказались практически полностью разоруженными.

Начало германского наступления на Верден развивалось очень успешно. 21 февраля 1916 года крупповские пушки в полном блеске показали свою разрушающую мощь. Артиллерийская подготовка немцев полностью уничтожила передовые линии обороны французов, огнем и сталью расчистив дорогу наступающей пехоте. Обстрел производился по принципу концентрации огня по площадям. Специальные расчеты использовали химические снаряды, хорошо зарекомендовавшие себя. Огромного эффекта достигало применение минометов. Железнодорожные узлы обрабатывались при помощи ударов с воздуха. Объекты расположенные вдалеке от передовых позиций, расстреливались при помощи артиллерии наибольшей мощности. Аэропланы и дирижабли с успехом использовались германским командованием для корректировки артиллерийского огня.

Но овладев первым рубежом обороны, немецкая пехота остановилась, поскольку она выполнила поставленную на день задачу. Безостановочность продвижения вперед, один из главных залогов успешного развития наступательной операции, нарушилась. Вместо того, что бы продолжать движение вперед (генерал Эрих фон Фалькенгайн располагал мощными оперативными резервами, поскольку в первый день операции задействоваными оказалось всего лишь шесть дивизий), атакующие стояли на месте. Ошеломленный страшным ударом противник получил именно то, в чем он так отчаянно нуждается – короткую передышку. Германское продвижение возобновилось только на следующий день.

Здесь злую шутку с немцами сыграло решение Эриха фон Фалькенгайна провести атаку на чрезвычайно узком участке фронта. Французские резервы, которые генералитет разрозненно вводил в огонь, оказались уничтоженными, но на какое–то время связали атакующих боем. Вместо обхода очагов сопротивления и дальнейшего продвижения вглубь (что было бы вполне возможно при более широком фронте проведения операции), немецкие подразделения вынуждены были вступать в локальные схватки. Это вновь стоило генералу Фалькенгайну самого главного: времени. Притом именно в тот момент, когда командование противника в прямом смысле слова еще не понимало что происходит. Если бы полномасштабные атаки немцев безостановочно проводились на более широком фронте с учетом последовательного введения в прорыв имеющихся оперативных резервов, овладение Верденом могло бы стать вполне вероятным. Еще не пришедший в себя от внезапного удара французский генералитет, на полном серьезе рассматривал вопрос о полном оставлении правого берега реки Маас.

Но, увы. Именно краткие перерывы в ходе германского наступления окончательно свели на нет стратегический замысел всей операции по быстрому овладению Верденом. Противник получил возможность оправится от первоначального страшного удара. Однако история не имеет сослагательного наклонения. На счастье Франции германцы атаковали так, как они атаковали. Важнейшее качество любой наступательной операции – непрерывность, оказалось безвозвратно утрачено. Только в начале операции «Герихт» немцы были как никогда близки к успеху, но не сумели реализовать свои возможности. В период с 21 по 24 февраля 1916 года немецкие войска демонстрировали самые высокие темпы продвижения вперед: полтора – два километра в сутки.

В ходе дальнейших боев наступательный порыв германских войск стал затухать: им приходилось без тени преувеличения, пробивать оборону противника буквально по метрам. Кроме того, атакующие не сумели полностью перерезать коммуникационные линии ведущие к Вердену, что стало еще одним грубым стратегическим просчетом со стороны германского командования. В последствии, именно шоссе ведущее от железнодорожного узла Бар–де–Люк к Вердену стало главной и единственной транспортной артерией французской обороны. Гибель «священной дороги» неминуемо повлекла бы за собой гибель Вердена. Однако, разрешить эту задачу немецкая армия не смогла. 25 февраля 1916 года Германия добилась своего последнего крупного успеха – играючи овладела мощным фортом Дуомон. В тот же день французы полностью пришли в себя. Во главе обороны Вердена встал талантливый генерал Анри Петен. В итоге, и Верден, и Франция были спасены. А Германия потерпела неудачу тогда, когда она была в шаге от успеха.

Итак, на первом этапе Верденской битвы французское командование сделало все ошибки, которые только могло сделать. Резервные дивизии, переброшенные в укрепленный район по требованию генерала Эрра, оказались уничтожеными в ходе безумных контратак. Войска вводились в бой по частям, без учета общей картины немецкого наступления, не имея ни малейшего представления о состоянии сражения в целом. Командование руководствовалось принципом: неважно как контратаковать, лишь бы контратаковать. Но немцы били врага плотно сжатым кулаком, в то время как французы пытались наносить удары растопыренной пятерней. Итог был очень печален и вполне предсказуем – французские войска понесли бессмысленные и колоссальные потери.

Еще при более драматичных условиях был потерян форт Дуомон. Его немногочисленный гарнизон оказался попросту застигнутым врасплох и попал в плен не успев сделать даже выстрела. Причиной тому стали обычные бюрократические проволочки штабных работников – приказ об объявлении форта главной линией сопротивления, поступил с опозданием. Ситуация усугублялась тем, что вплоть до вечера 24 февраля 1916 года, главнокомандующий Франции генерал Жоффр упорно отказывался верить в очевидное, считая немецкий удар всего лишь отвлекающим маневром. Даже на протяжении трех суток немецкого наступления он не мог уяснить: истинной целью Германии является именно Верден. Что ж, главнокомандующие тоже иногда ошибаются. Но цена их ошибок всегда ужасна, ибо народ оплачивает их своей собственной кровью. Жизнью десятков тысяч своих лучших детей, заплатила Франция за страшные просчеты своего генералитета.

С 25 февраля 1916 года Верденская битва вступила в новую фазу. Как выразился один из кайзеровских генералов, на германской стороне стал «…проявляться мрачный пессимизм». Возможность захвата Вердена быстрым ударом теперь оказалась утраченной безвозвратно. Французам стало точно известно место направления главного удара противника. На опасное направление началась переброска всех имеющихся в наличии резервов. Новый командующий обороной Верденского укрепленного района генерал Петен столкнулся сразу с двумя проблемами, требовавшими немедленного разрешения: построения новых рубежей обороны и организации бесперебойно функционирующей коммуникационной линии.

Но генерал Анри Петен полностью оправдал возложенные на него надежды. Армия уважала своего генерала и безоговорочно верила ему, а это очень важно. Солдаты и офицеры знали: принимаемые их полководцем решения – наилучшие, всем только нужно напрячь усилия, и успех гарантирован! Что ж, Петен оказался действительно оказался одаренным военачальником. Он сумел блестяще разрешить стоящие перед ним задачи. В результате деятельности командующего обороной Вердена, заработала «священная дорога», по которой на передовую нескончаемым потоком потекли свежие дивизии и боеприпасы. Войска, деморализованные первыми ударами, были реорганизованы и сумели быстро восстановить боеспособность. Кроме того, Петен грамотно использовал возможности фланкирующего огня французской артиллерии, расположенной на левом берегу Мааса – германские потери резко возросли. И главное: генерал Анри Петен правильно определил направление следующих ударов армии противника – их целью станет левобережье Мааса. Немцы действительно ударили именно там, но французские войска были давно готовы к обороне.

Начался следующий и исключительно кровавый виток противостояния. Именно с этого момента в силу вступает ужасное и всем известное словосочетание «Верденская мясорубка». По замыслу начальника немецкого Генерального штаба, Франция должна быть обескровлена на Верденских рубежах. Итог кровавой схватки стало несложным предсказать заранее: проиграет тот, кто первый израсходует свои людские и материальные резервы. Как это просто звучит: людские резервы! А ведь в основе этого словосочетаня стоят десятки тысяч живых людей, пусть и одетых в военную форму! Но такова суровая реальность любой войны. Смерть одного человека – трагедия, смерть тысяч – статистика.

Только к 6 марта 1916 года Эрих фон Фалькенгайн принял решение о начале наступления на левом берегу реки Маас. Увы, было уже поздно. Анри Петен давно ждал вражеского удара на этом участке и заблаговременно отдал соответствующие распоряжения. Численность французских войск в этом районе теперь была достаточной для организации полноценного сопротивления. Немцы по–прежнему использовали для проведения атак очень узкие участки – не более одного километра в ширину на одну пехотную дивизию. Наступающие части меняли друг друга по принципу «переката» — заменяющая дивизия «перекатывается» через заменяемую. Атака производилась волнами, на гребне которых действовали штурмовые подразделения, прекрасно зарекомендовавшие себя в окопных боях. Огромную роль в наступлении играли саперы и инженерные войска, немедленно укрепляющие занятые пехотой позиции. Массовое использование инженерных войск в атаке – одна из важнейших особенностей данного этапа Верденской операции.

Французы впервые применили нехитрую, но чрезвычайно эффективную тактику групповой обороны. Воронки, в изобилии оставленные повсюду германской крупнокалиберной артиллерией, превращались в огневые точки, защищаемые небольшой группой солдат и одним легким пулеметом. Своеобразные ходы сообщения между такими гнездами обороны, представляли собой неглубокие траншеи, вырываемые шанцевым инструментом прямо под огнем. Французскому командованию пришлось пересмотреть свое отношение и к мощным фортификационным сооружениям. Бетонные форты, занимающие площади в сотни квадратных метров, показали высочайшую степень живучести. Даже огонь самых мощных германских орудий не мог полностью вывести их из строя. При этом подземные сооружения фортов вообще оказались нетронутыми. Созданная французами схема правильного сочетания полевых и фортификационных укреплений, послужила прообразом будущих укрепленных районов.

С 6 марта 1916 года и до конца германских атак, наступление немцев вкупе с противостоящей ему активной обороной французов теперь превратилось в настоящее «прогрызание» позиций друг друга. Глубина атаки, да равно как и контратаки, теперь не превышала нескольких десятков (в лучшем случае сотни) метров, и всегда сопровождалась колоссальными потерями. Благодаря примерно одинаковому балансу людских сил и огневой мощи, возможностью глубокого прорыва не располагала ни одна из противоборствующих сторон в принципе. Использовались колоссальные артиллерийские средства: совместный расход снарядов противоборствующих сторон, не редко доходил до трехсот тысяч (ТРЕХСОТ ТЫСЯЧ!) штук в сутки. В массированном применении артиллерии прорыва с ведением огня по площадям, выявилась страшная сила тяжелых и сверхтяжелых орудий. Постоянно увеличивалась плотность артиллерии на единицу площади; получило широкое применение заградительного огоня и артиллерийская контрподготовка; действеннее и грамотнее становилась взаимосвязь пехоты и артиллерии; зарождались зачатки огневого вала.

Давайте подведем итог. С 9 марта 1916 года немецкий план овладения Верденом и выхода на оперативный простор, потерпел неудачу. Причина – грубейшие ошибки Эриха фон Фалькенгйна на начальной стадии операции. Примерно с этого же времени, стратегия атакующих свелась к полномасштабной попытке обескровить неприятельскую армию. Но теперь французское командование стало действовать практически безошибочно. Началась настоящая схватка на измор. Кровью истекали обе противоборствующие стороны. За пять месяцев практически беспрестанных Германия боев, сумела продвинутся вглубь французских позиций на восемь–десять километров, по фронту, ширина которого не превышала тридцати километров. Невеликий результат.

Однако к 11 июля 1916 года наступающие сами полностью истощили свои силы. Германия оказалась вынужденной перейти к обороне. А наступление английских армий на Сомме и удары русских войск против Австро–Венгрии, навсегда похоронили планы немецкого Генерального штаба овладеть Верденом. Генералу Эриху фон Фалькенгайну не удалось вывести Францию из войны.

Думаю, настало самое время оставить высокие генеральские чины в покое, и навестить нашего героя, раненого в апрельских боях на левом берегу реки Маас…

Всякому живому существу, а также и человеку, приходится отстаивать свое существование, защищая жизнь от смерти.

Смутно помню, как оказался в помещении, где раненых готовят к операции. Укол морфия сделал свое дело: унял боль и закружил сознание в веселой круговерти наркотического угара, настроив меня на благодушный лад. Сделавший инъекцию человек, нарисовал йодом мне на лбу большую букву М.

 — А зачем эта метка? – поинтересовался я. — В четырнадцатом году, нас так в госпитале не украшали.

– А тебе сейчас не четырнадцатый год. Метка для того, что бы повторно по ошибке морфий не вкололи. А то две – три дозы и все, большой привет, обойдешься без операции. Помрешь счастливо и безболезненно, а заодно и нас от лишних хлопот избавишь, — пояснил санитар, а затем добавил: — и сделай доброй дело, полежи тихо, не бубни, силы тебе еще понадобятся.

Согласен, мне и с одного шприца уже очень хорошо. Сознание затуманено вполне прилично. Все мягко покачивалось перед глазами. Страх, неотъемлемый спутник любого человека ждущего хирургической операции, исчез совершенно. Я смотрел на двух здоровых санитаров, ловко разрезающих мою окровавленную форму ножницами, и пытался спросить их: господа, что вы со мной собираетесь делать? Но язык в высохшем рту не ворочался абсолютно, поэтому вопрос не получился. Оставалось только наблюдать как снующие вокруг меня вида мужики в забрызганных кровью халатах, быстро и аккуратно снимали с меня кровавые повязки, перебрасываясь при этом незнакомыми мне медицинскими терминами.

Оказавшись на операционном столе, куда меня перенесли с величайшей ловкостью, я совершенно развеселился, спасибо морфию. Меня забавляло решительно все: коренастый, невысокий врач, снующая возле него худенькая, высокая медицинская сестра, громкий, стальной перезвон перекладываемых хирургических инструментов, даже зрелище проводимой на соседнем столе операции на бедре какого–то солдата не вызывало уныния. При этом, успел подумать: а медсестра, правда так симпатична, или это морфий виноват? Интересно, она замужем? Если нет, то у меня есть шанс! Она совершенно мой типаж девушки: да здравствуют высокие и худые! К тому же, мне тоже давно пора о женитьбе думать!

От этих мыслей меня оторвал чей–то усталый и хриплый голос. Он велел мне поднять правую руку вверх и сосчитать до десяти. А зачем это ему? Может быть, он думает, что я не умею считать? Ну ладно, если здесь сомневаются – пожалуйста, сосчитаю. Я умею считать, я это точно помню. На лицо положили какую–то маску, на которую то ли вылили что–то, то ли пар какой–то пустили, так и не понял… Я поднял руку и стал покорно считать. Раз… Два … с удивлением понял: со мной что–то происходит. Три… Сердце стучало все сильнее и сильнее, как будто бы некий сумасшедший паровоз, бешено набирал скорость. Четыре… Мотор колотился так, что я был уверен: сейчас сердце в яростном прыжке разорвет обтягивающую его плоть и отчаянным рывком выпрыгнет из груди наружу… Пять… Операционная и находящиеся в ней люди резко накренились, вихрем пронеслись перед глазами и в этот момент сознание окончательно покинуло меня…

Очухался уже в лазарете лежа на кровати. Значит, хирургический процесс моего возвращения с того света окончен. И если мне удалось открыть глаза, то вывод однозначен — процедура удалась. Я на этом свете. Пока во всяком случае…Ласковый голос дежурной сестры милосердия плохо доходил до меня сквозь ватные обрывки тяжелой опухоли наркотического сна.

— Очнулся, вот и славно, нормально операция прошла, все теперь хорошо будет, благополучно все закончилось, будешь жить, раны твои не опасны теперь, — говорил мне этот добрый голос.

— Пить, пить, — шепчу я, — пожалуйста, дайте пить…

— Нет, сыночек, пить тебе нельзя будет еще несколько дней, так что терпи, и пить не проси, все равно не дам, все для твоей же пользы, — так же ласково и очень тихо отвечает сиделка. — Ты поспи лучше, это сейчас для тебя первое дело, а главное не шевелись и не напрягайся ни в коем случае. Если чего надо – ты мне скажи, я всегда здесь…

Да ничего мне не надо, кроме глотка воды. Но на все просьбы попить, звучит мягкий, но категорический отказ… Кошмар наркотического похмелья страшен. Дикая жажда, постоянное головокружение, резкие провалы в обрывки дурного забытья. Заботливая сиделка стирает с моего лица капли липкого холодного пота, что–то постоянно говорит спокойным, теплым голосом, смачивая губы водой, когда жажда делается совсем невыносимой. С мыслью о том, какая же она славная женщина, я вновь проваливаюсь в объятия непонятного беспамятства…

Окончательно пришел в себя только лишь на следующий день. Ощущение полной беспомощности, помноженное на патологическое, ни с чем не сравнимое желание пить. Шевелится нельзя, можно только лежать. Причем, на спине. Даже переворачиваться невозможно. Добавьте к этому стыд и неловкость от собственного бессилия: клизмы, утки, перевязки, дьявол всех их забери… И вонь… Жуткая, ни с чем не сравнимая вонь прифронтового лазарета… В этом помещении полевого госпиталя нас лежит человек двадцать. Вообще, помещением это назвать трудно. Обычная брезентовая палатка, только гигантских размеров. Здесь собрали только тех, кого сейчас нельзя трогать. Тех, кто лежит в лежку, чья транспортировка в далекий тыловой госпиталь, в настоящее время невозможна. С утра всех осматривает врач. Глянув на мои раны, эскулап одобрительно кивает головой, дескать, все нормально парень, пойдешь ты на поправку. У меня к нему только один вопрос: пить, когда я смогу пить? Ответ глушит наповал: дней через пять, и это в самом лучшем случае. Господи, я не выдержу столько, я сойду с ума от дикой, нестерпимой жажды!

Сиделка снова рядом, будто и не уходила никуда. Если бы не она, я бы наверное точно спятил за эти дни. Как выяснилось, эта пожилая женщина действительно живет при госпитале. К концу дня я уже знаю всю ее историю. Мою сестру милосердия зовут Жервеза Сорель, ей пятьдесят два года, из которых пятьдесят лет, она тихо — мирно прожила в небольшом городке Шарлевиль–Мезьер, расположенном на самой границе с Бельгией. В девятнадцать лет вышла замуж за Лоньона Сореля, прокатчика на местном металлургическом заводе. Брак оказался счастливым. Хороший, работящий и не пьющий муж, трое детишек родилось, и все, слава Богу, парни. Крепкие и здоровые ребята выросли. Но в четырнадцатом началась война. На гребне патриотической волны царившей в то время в умах практически всех, и муж и сыновья ушли в армию. Добровольцами. Даже в газете писали о неслыханном патриотизме настоящей французской семьи. Ведь никто тогда и подумать не мог, что все обернется таким кошмаром! Слушая, я киваю головой, да, было такое, сам помню это время.

— И началось, — теплым, удивительно добрым голосом продолжает мадам Сорель. – После вторжения бошей все кто успел, бежали. Еле ноги унесли, спасаясь от наступающих. Бросали все, бежали куда глаза глядят. Родственников в этой части страны нет, вот и осела в Бар–де–Люке, выучившись под старость на госпитальную сиделку. Жить то ведь как–то надо. Лоньон, муж мой, пропал без следа в приграничных боях. В декабре четырнадцатого принесли похоронное извещение на среднего сына. На следующий год, узнала о гибели старшего. Убило его в Шампани, осенью пятнадцатого года. А где младшенький – и сейчас не знаю. Да слез уж нет, давно все выплакала, но ведь жив он может быть, ты как думаешь?

От страшного рассказа меня мутит. Уж если парнишка пропал в пятнадцатом году, вряд ли он еще по земле ходит. Никто не знает, сколько народу сгинуло в кошмаре тогдашних боев, целые полки в огне как солома горели. Может только, Бог даст, в плену? Хотя нет, был бы у бошей, так прислал бы весточку. Но я не могу сказать это ей. Собираюсь духом, пытаюсь придать голосу твердость, и пересохшими губами выдавливаю из себя лживый ответ: конечно жив, обязательно жив, фронт большой, парень может быть где угодно, он еще даст о себе знать! Советую написать в Париж, в центр по розыску без вести пропавших.

– Да я каждую неделю туда пишу, — со вздохом отвечает мадам Сорель, — но пока ответ только один, нет о нем никаких известий. Вот смотрю я на вас всех, а сама все думаю, может и мой мальчик так же где–то раненый мается? Я тебе его карточку сейчас покажу, будь добр, посмотри, может встречал случаем? – Мадам Сорель бережно достает из кармана фотографическую карточку и подносит к моим глазам. С кусочка бумаги на меня смотрит красивый, молодой парень в гражданской одежде. Видимо, карточку сделали еще до войны.

– Сожалею мадам, — шепчу я. – Сожалею, но мы никогда не встречались.

Моя сиделка мучительно улыбается, и понятливо кивает головой, убирая дорогой ее сердцу портрет в карман. Она снова заботливо обтирает мне лицо мокрым, холодным полотенцем, а затем отходит к другому раненому, со стоном зовущему к себе сестру милосердия. Мне хочется плакать. В голове прочно засела только одна мысль: как это все получилось? Зачем все это? Несчастная женщина отдала стране мужа и троих детей. Затем, что бы они погибли по дури командования? Я все понимаю, война есть война, и без смертей она невозможна. Но почему за тупость генералов должны платить кровью мы? Командующий Жоффр убеждал всех, что разобьет Германию за три, максимум за шесть месяцев. Вся Франция верила ему. Верил я, и эта женщина верила тоже. Верили ее муж и три ее сына. И что? Нам навешали в четырнадцатом году так, что страна уцелела только чудом! А ему ничего, как был главнокомандующим, так и остался.

А в пятнадцатом что было? Прямо на пулеметы шли, тысячи укладывали за каждый квадратный метр, все равно ни черта не вышло! Теперь этот умник проспал бошей под Верденом. Да глупейший из моих солдат знает: невозможно сосредоточить такую массу войск по–тихому. Физически невозможно! Это дело не одного дня, подготовка такого наступления требует нескольких месяцев! Как этот идиот в золотых погонах ничего не заметил? Выходит, генералы бошей умнее наших, если сумели их провести? Но Жоффру от этого ни горячо, ни холодно, он все равно остался Главнокомандующим. Согласен, воевать на передовой – дело солдатское. Согласен, генерал должен сидеть в штабе и думать головой. Думать, как разбить врага с наименьшими потерями для своих. Да, генерал имеет право посылать солдат на смерть. Порой, он даже обязан так поступать. Это правильно, так и должно быть. Но: за самовольное оставление позиций солдату положен расстрел. А почему бы не расстреливать генералов за проигранные по их глупости сражения, вот что хотел бы я знать!

Ведь все начиналось как в сказке! Страна обрадовалась войне с Германией словно манне небесной. Пункты приема добровольцев в прямом смысле слова не справлялись с нахлынувшим потоком воодушевленных людей. На улицах был настоящий праздник: оркестры, митинги, цветы… Поезд, на котором мы ехали к сборному пункту просто утопал в цветах, он был завален ими под самую крышу. Все махали нам руками и кричали: до скорого свидания, наши храбрецы! Одна женщина, поднимая на руках маленького ребенка, кричала, что когда он вырастет, он тоже исполнит свой долг перед страной. Мы были счастливы и довольны, мы искренне гордились собой, мы хвастались напропалую, мы считали себя патриотами и мечтали о подвигах, мы спорили о сроках вступления в Берлин, мы ни на йоту не сомневались в том, что это скоро случится… А вышло все совсем по другому. Совсем немного из тех идиотов — энтузиастов четырнадцатого года сумели дожить до шестнадцатого.

Тошно вспомнить, как мы, раздолбанные в прах в череде приграничных сражений четырнадцатого года, отступали к Марне. Шли молча, грязные, рваные, раненые, с трудом переставляя ноги от нечеловеческой усталости. Дорога через любой населенный пункт, превращалась в настоящую пытку. Люди обливаясь слезами, на коленях умоляли нас не оставлять их бошам. Просили взять их с собой, подождать хотя бы немного. Обезумевшие от страха и ужаса женщины, плевали нам в лицо: сами драпайте, вояки хреновы, а с нами теперь что будет? На погибель нас бросаете, храбрецы проклятые! А мы шли дальше, вглубь страны, молча стирая плевки с лиц и не смея поднять на отчаявшихся людей глаз от стыда. Увы, но отданный нам приказ был четким и простым. Отступление, без всяких задержек. И что? Кто–то ответил за это позорище?

Но постепенно ярость утихает. Так ведь всегда было. Наверное, так всегда будет и впредь. Не знаю, почему так происходит. Я на войне никто, младший офицер, нормальное пушечное мясо. Обычный засранный армейский лейтенант, валяющийся с ранением в госпитале. Таких по всей стране великое множество. И не в моих силах что–то изменить в извечных законах войны. Знаю, что после выздоровления меня снова пошлют на передовую, и я, также послушно как и раньше, буду выполнять все приказы старшего командования. Другой перспективы у меня попросту нет. Ибо за невыполнение приказа в военное время, сам пойду под расстрел.

Следующие дни оказались подлинным кошмаром. Время вероятно замедлило свой ход, здесь, в прифронтовом лазарете. Жуткая вонь от грязных, окровавленных человеческих тел, сочащихся гноем, исходящих дерьмом, рвотой, мочой и кровью, захлебывающихся животным стоном. Противное ощущение собственной полной беспомощности… Головокружение, помноженное на утки, вливания, клизмы, перевязки… Медицинский персонал, в заляпанных пятнами крови халатах, засыпающий на ходу от кошмарной усталости. Мука процедуры подкожных вливаний: ежедневно, толстыми иголками мне под кожу заливают то, что спасает человеческий организм от обезвоживания. Боль страшная, я каждый раз даю себе слово терпеть молча, но ни разу не смог сдержать стонов.

Хуже всего то, что клизмы и иголки, помогая телу выдержать отсутствие воды, совершенно не решают проблему адской жажды. Высохший язык уже не может ворочаться во рту, наверно я так и сдохну здесь без глотка воды. Обычной воды, которую я вижу в мертвенно–бледном сонном забытье, за одну каплю которой я не раздумывая отдам душу. Мадам Сорель постоянно обтирает мне лицо мокрой тряпкой, что ласково приговаривая в полголоса. Она всегда что–то тихо говорит, однако я уже давно ничего не могу разобрать.

Но на пятый день совершилось чудо. К моей койке подошли два врача и медсестра, с бутылочкой и столовой ложкой в руках. В радостном безумии я собирался рванутся к ней, но куда там, один из эскулапов враз пресек мое рвение крепко схватив меня за здоровое плечо. С превеликими предосторожностями мне протянули столовую ложку воды. Я выпил эту волшебную влагу с большим трепетом, чем принимал в детстве святое причастие. Господи, вот оно, настоящее счастье! Не богатство, ни слава, ни почести, а обычный глоток воды! Волшебной, чистой и до безумия желанной! А все остальное просто бред собачий, наглое и неприкрытое вранье! Стоявшие у изголовья врачи с тревогой смотрели на меня, но затем с одобрением закивали головами, перебрасываясь какими–то неизвестными словами. Меня не скрутило в приступе страшной рвоты, и это главное. Судя по их реакции, я наверное окончательно пошел на поправку. С этого дня жизнь стала потихоньку налаживаться. Стали маленькими дозами давать попить, а потом наступил полный праздник – принесли паровую котлетку! Да о большем счастье я и мечтать не мог! От таких королевских условий сознание постепенно возвращалось, затуманенный постоянной жаждой мозг, стал медленно обретать ясность Почему в нормальных условиях человек никогда не задумывается о том, что для счастья нужно совсем немного, порой просто поесть и попить! Все–таки мы и в самом деле странные создания.

Строго говоря, мне крупно повезло. Всего–то осколок на излете в брюхо словил. Ранение в живот оказалось пустяковым, поэтому мое сидение на вливаниях через клизму и стальные иголки оказалось совсем не долгим. Немногим меньше недели. А при тяжких ранениях брюшной полости пить не дают гораздо дольше… Что испытывает при этом кошмаре человек, я не хочу не думать, не предполагать.

А в госпитале идет беспрестанное, круглосуточное движение. Кого–то отправляют в тыл, новых бедолаг укладывают на освободившиеся места, ну а других уносят вперед ногами. Беспрестанно осмотры, короткие приказы врачей, перевязки, уколы обезболивающего, вонь, утки, стоны, кровь, плач, молитвы, проклятия… Тех, кому не помогло врачебное вмешательство, уносят в специальное помещение. Свою смерть они встречают там, отдельно от остальных. Если к тяжко раненому неожиданно явились санитары с носилками – все понятно сразу. Беднягу ждет скорый конец. Их всегда уносят в беспамятстве, глуша перед выносом сильной дозой морфия. Правда однажды дурман не подействовал. То ли вкололи мало, то ли еще что. Но оказавшись на носилках парень очнулся. И понял все. Захлебываясь слезами, он тихим голосом просил пожалеть его, оставить здесь, никуда не уносить. Несчастный пытался брыкаться, не дать ему сделать второй укол, он полушепотом взывал к Богу, он умолял санитаров, он звал нас на помощь… Но второй шприц с морфием успокоил беднягу. Его унесли. Эта жуткая сцена потрясла всех. Кроме работников госпиталя, разумеется. За время войны они навидались всякого.

Когда все это слышал и видел через призму дурного забытья, было легче. Теперь голос прифронтовой лазаретной действительности оглушительно зазвучал для меня в полную силу. Но, слава Богу, ненадолго. Еще через день мне разрешили попробовать приподняться. Торжественная процедура опять проходила под присмотром врача и медицинской сестры. Здоровой рукой я ухватился за металлическую раму, расположенную над кроватью, и медленно, с мучительной болью оторвал спину от койки. Эксперимент закончился удачно: подниматься выше не разрешили, но огласили вердикт. Я точно пошел на поправку, теперь долечиваться можно в тылу. Через несколько часов меня санитарной машиной отправят в Бар–де–Люк, ну а оттуда дальше, поездом, отвезут в далекий тыл.

В день отъезда у меня появился неожиданный посетитель. Увидев шагающую навстречу худую фигуру, в наброшенном на плечи медицинском халате, я мгновенно узнал гостя. В глазах тут же потемнело от страха. Так и есть, это молоденький рядовой Этьен Леблан из взвода Гийома. Неужели случилось чего?

— Господи помилуй! – я резко приподнялся к нему. – Убит!? Да не молчи ты, говори, дьявол тебя забери!

— Кто, мой лейтенант?

— Гийом! – Голос срывается на резкий крик. — Что с ним? Что с твоим взводным?

— Ничего, мой лейтенант! – На лице парнишки удивление. – Ничего, абсолютно ничего. Он жив и здоров, я прибыл сюда по его приказу. Вас проведать.

— Уфф… — Я с облегчением откинулся на подушку. – Слава Богу… Ты, это, бери табурет, садись. А чего он сам не пришел?

— Не смог, мой лейтенант! Идет переформирование, остатки рот объединяют друг с другом, никого из командиров взводов сейчас не отпустят.

— А… Ну да, ясно, все так и есть. Ну, как он сам, его же штыком задело? Как ты? Вижу, заметку в пол уха боши тебе оставили. Может, и про Лефуле чего слышно?

— Все ничего, мой лейтенант. Моему взводному наложили швы, только шрам очень большой остался. Мое ухо заживает, нагноения нет. Отстрелило его мне тогда же, когда и Вас ранило. Господина Лефуле отправили в тыл три дня назад, говорят, контузия тяжелой оказалась. А сами Вы как?

Разговор длится примерно с полчаса. Этьен подробно рассказывает о последствиях последнего боя, перечисляет по памяти всех погибших и раненых, говорит о процессе переформирования роты. Его речь похожа на сухой бухгалтерский отчет. Видимо Гийом провел с ним подробный инструктаж. Всетаки парень здорово изменился. Я помню, как он только появился в роте, ведь это было совсем недавно. Страшно худующий, любопытный, постоянно озирающийся как волчонок, неуверенный в себе. Худым остался он и сейчас, но в остальном поменялся кардинально. Весь сжатый, как будто стальная пружина внутри, движения стали резкие, четкие. Но главное – изменился взгляд. Глаза приобрели темно–стальной оттенок, смотрят в упор, почти не моргая, холодно и недобро. Наверняка, до прибытия на фронт мальчишка не представлял себе в действительности, возможность убийства человека, пусть даже и врага. Но сейчас это уже далеко не мальчишка. Я уверен, чуть что – и он не раздумывая враз развалит череп боша саперной лопаткой. Причем с одного удара. А может, и не только боша. Прав был Гийом, и впрямь, похоже настоящий зверь растет. Самое страшное то, что для таких война никогда не заканчивается. Даже если они и возвращаются с нее живыми.

Уходя, Этьен оставляет у моей койки приличного вида рюкзак. Что ж, спасибо, и ему и всем ребятам. Я жму на прощание его руку, прошу передать привет всем нашим. Постараюсь вернуться, как только смогу. Затем были новые, свежие перевязки, крепкие руки санитаров воткнувших мои носилки в глубь машины с большим красным крестом, добрый голос мадам Сорель провожающей меня. На прощание я приподнялся, и движимый бессознательным порывом поцеловал этой славной женщине руку. Спасибо Вам. Спасибо за все. А она, как всегда приговаривая в пол голоса что–то ласковое, перекрестила меня и заплакала. Санитарная машина медленно ехала в потоке других по «священной дороге» ведущей из Вердена в Бар–де–Люк. Не так давно я ехал по этому же пути в Верден. Своим ходом. Теперь меня везут обратно. На носилках…