Если вы, ребята, спросите меня, какие самые красивые города в нашей стране, я назову много городов: Москва, Ленинград, Киев, Владивосток, Ташкент, Сочи... И среди них я обязательно вспомню Тбилиси.

Чудесный город!

Расположен Тбилиси по обеим сторонам реки Мктвари (Кура). Левобережная часть города более равнинна, хотя и там есть всякие гористые места,— знаменитый Метехский замок, район Авлабар, поднимающийся все выше и выше... А на правой стороне Куры знаменитый проспект Руставели, от которого вверх карабкаются улочки в сторону фуникулера, вагончики которого взбираются на поросшую зеленью гору Мтацминда. На склоне этой прекрасной горы высится храм, а неподалеку могила Александра Сергеевича Грибоедова.

Я влюблен в Тбилиси. Здесь живут многие мои фронтовые друзья, здесь школа моя, в которой я проучился в 1934 и 1930 году. Она вот где расположена: там, где от проспекта Руставели Верийский спуск сворачивает направо, а налево — поднимается в гору улица имени Варнова. Прошагал метров двести вверх, и вот она, школа.

В эту школу принесли свои документы Леша, Глеб и Эркин.

Да, ребята! Им крупно повезло — после долгой разлуки — они вместе, в начале апреля 1941 года вновь встретились.

В эту пору в Тбилиси ранняя весна. Уже зеленеют деревья и тучи приносят уже не снег, а грозовые короткие ливни, вроде тех, что в России называют «грибными дождями».

Вьющаяся шоссейная дорога-серпантин так и зазывает подняться на Мтацминду. А надо учиться, работать в цирке. И еще — разобраться во взаимоотношениях с соучениками 10-го «В».

Сообщение это требует некоторых пояснений. Вышло так, что синеглазый Алеша за три дня покорил сердце белокурой красавицы Иры. Он и не желал этого. Ира ему нравилась, но Алеша не выражал своих эмоций. Что касается Иры, то она сочетала в себе стыдливость и скромность грузинки с бесшабашной удалью запорожских сечевиков. И в данном случае сечевики взяли верх. Ира написала Алеше записку, ничуть не хуже, чем Татьяна — письмо Онегину. Она так начала: «Я вам пишу, чего же боле... И еще я могу сказать, что, я знаю, в вашей воле после уроков подняться на Мтацминду, где мы вместе поупражняемся в решении задач.»

Прекрасное, деловое и эмоциональное письмо.

Одна беда — письмо это попало Гиви Дарбайсели. А парень Гиви — просто чудо. Высоченный, под метр девяносто, плечи широкие, а талия осиная. Черные, пылающие огнем глаза, тонкие, в стрелочку, усики. Он первый на перемене подошел к циркачам, раскинул по старинной традиции руки, сказал:

— Дарагие! Ваабще-то по традиции палагается навичков побить мала-мала. Но вы разве навички! Мы полюбили вас с первого взгляда на манеж!

И он стал верным другом «трех мушкетеров». И весь класс подружился с ними, поскольку Гиви был негласным главой класса. И еще все знали, что он влюблен и Иру. Еще бы не знать. По ночам Гиви бродил по городу и исписывал несмываемой краской «Ира», «Ира!», «Ира!!!» стены домов. Не на первом этаже, нет! На уровне второго этажа, на уровне третьего! И если внимательно разобраться, как это он делал, то придется признать, что Гиви проявлял чудеса храбрости.

И вдруг записка Иры попала в руки Гиви. Совершенно случайно. Надпись на ней была печатными буквами. Гиви и не предполагал, что это писала Ира. Он как-то вдруг, сам того не замечая, машинально прочитал записку. Сперва и не уловил ее страшного смысла. А потом!.. Шел урок астрономии Учитель объяснял, что такое звездный параллакс. Однако Гиви было не до параллакса. Тут как раз раздался звонок. Гиви вскочил, в голове его закручивался тяжелый смерч. Подошел к парте, за которой сидели трое новичков, отвесил Леше пощечину, произнеся при этом весьма пижонскую фразу]

— Так будет со всяким, кто осмелится осквернить чистую мужскую дружбу! Вызываю на дуэль!..

Конечно, Гиви тут же получил сдачи — прямой в подбородок, да такой, что в глазах его звездочки засверкали. Бойцов разняли.

Ясное дело, Гиви был неправ. Алеша ни в чем перед ним не провинился. Разве Алеша мог нести ответственность за поступки Иры? Но и Гиви надо понять. Такую записку прочитать!..

И здесь в самый раз сказать о том, что в Тбилиси, по-моему, состоялась последняя на территории нашей страны дуэль. Битва происходила на краю школьного двора, кончавшегося обрывом. У противников не было ни кинжалов, ни пистолетов, ни шпаг. Но был обрыв. Около семи метров. И секунданты определили: побежденным признается тот, кто первый попросит пощады или свалится с обрыва. И еще секунданты признали справедливым — использование противниками всех возможных приемов для достижения победы.

Леша хорошо помнил о «подсечке Исияма». Помнил о приемах на удушение. Но Леше не хотелось сбрасывать товарища с семиметровой высоты: тот бы мог искалечиться. И тем более не хотелось душить.

Все, к счастью, обошлось прекрасно. Леша попытался провести подсечку правой, по Гиви разгадал его намерение и, в свою очередь, попробовал сделать зацеп левой йогой. Он, видать, знал толк в национальной грузинской борьбе «чидаоба», изобилующей, как и дзю-до, подсечками, зацепами с последующими бросками через бедро. Леша все же в конце концов, думается, смог бы одолеть грозного противника. Леша был сильнее физически, натренирован, он знал и болевые приемы. Однако пока что схватка шла на равных. Недостаток в технике Гиви компенсировал яростью атак, рождаемых кипевшим в его груди благородным негодованием. Но негодование ему и мешало. Увлекшись атаками, он забыл о защите и пропустил сильнейший удар в солнечное сплетение.

Гнви сел на землю. Леша ждал, пока он отдышится. Приемы можно применять всякие, но в школе действовал железный закон: лежавшего противника не трогать! Наконец Гиви отдышался, а Леша, убаюканный успехом, зазевался и схлопотал хлесткий удар правой. Ничего не скажешь, в этой школе умели за себя постоять!

Гиви, раздувая ноздри, тоже благородно ждал... Леша резко вскочил, бросился вперед, и они схватили друг друга в объятия, словно старинные друзья, не видевшиеся много лет. Замысел Леши был ясен. Ему надоела затянувшаяся дуэль. Руки у Леши могучие, он две двухпудовые гири запросто выжимает по тридцать—сорок раз! Сделав стоику на краю стола, отжимается раз тридцать! Ну, а ноги у него еще сильнее. Ведь он акробат-прыгун. Для того, чтобы сделать с трамплина тронное сальто с пируэтом или отпрыгать в темпе два полных круга «арабских сальто» вокруг манежа, сами понимаете, хилые ноги, «макароны», не годятся — нужны ноги, сильные, как стальные пружины.

И все же Гиви не сдавался. Благородное негодование ему помогало. Мужская половина класса окружила дуэлянтов кольцом. Секунданты то и дело осаживали особенно нетерпеливых болельщиков, в азарте подсказывавших противникам «подходящие», по их мнению, приемы.

Вдруг болельщики расступились, и появился директор школы, высокий, бравый брюнет с проседью, густыми черными бровями и веселыми серыми глазами. Заметив Ираклия Давидовича, противники разжали объятия.

Директор заговорил по-русски, с великолепным акцентом:

— Как приятно видеть такую нэжную дружбу! Прадалжайте абниматься, прошу вас.

Гиви и Леша стояли красные, растерянные, пот струился по их лица:.! Директор не унимался.

— Вах! Я, кажется, ашнбся. Пажалуй, это было не объятие друзей. Как, нэужели? Это была дуэль, да?.. Атвечайте, мои родные выпускники, пачти уже студенты!.. Вах!.. Новичок почти уже народный артист!

Все ученики, от первоклашки до десятиклассников, просто обожали своего «дира». Это был умный, замечательно умный человек, тонкий педагог. Он никогда не придирался по пустякам. Он порой закрывал глаза на «схватки чести», изредка происходившие на школьном дворе, за сараем. «В них кровь играет,— говорил завучу «дир».— Приказом это не остановишь. Потом там все происходит благородно».

Завуч, маленький человек в пенсне на черной ленточке, узкогрудый, педантичный сухарь, возражал: «Нельзя превращать полную среднюю школу в боксерскую школу».— «Зачем боксерскую?.. Это же редко бывает. Очень редко. Послушайте, Георгий Вахтангович, а вы разве не были юнцом?.. Были?.. Странно. И ни с кем никогда не поссорились, нет? Поразительно!.. И даже на дерево ни разу не залезли?.. Вах... Значит, вы никогда не были ребенком, подростком, юнцом. Вы, извините, мне кажется, прямо в своем пенсне родились».— «Мне некогда было лазать по деревьям,— сухо отвечал завуч.—Я учился играть на скрипке».— «На скрипке!—с ужасом восклицал Ираклий Давидович, будто услышал, что завуч в детстве учился укрощать ядовитых змей.— Зачем — на скрипке? У вас ведь музыкального слуха нет. Вы «Сулнко» толком спеть не можете. А за праздничным столом, когда все педагоги нежно и торжественно поют «Мрайвал жамиер», прославляя застолье, жизнь, счастье, ваш, извините, писклявый тенор всю симфонию портит фальшивыми нотками».— «Неправда,— уныло возражал флегматик завуч.— Я пою, как все».— «Это вам кажется. Зачем вы учились на скрипке?» — «Родители считали, что у меня есть способности».

Ираклий Давидович с притворным ужасом хватался за голову. «Вах! Какое несчастье. Мальчишки лазали по деревьям, боролись, жили полноценной жизнью, а в это время взрослый мальчик, Георгий Вахтангович, изводил своих соседей пиликаньем на скрипке!.. До, ре, ми, фа, соль, ля, си, до!.. Вы убили свое детство, дорогой».

Несмотря на частые словесные пикировки, в которых всегда брал верх Ираклий Давидович, директор и завуч работали дружно и даже дружили домами. И «сухарь» Георгий Вахтангович частенько подавал дельные педагогические советы, которые директор принимал к сведению. Вот и сейчас, например, в какой-то степени завуч прав. Пусть кипит кровь у юнцов. Южный народ, горячий, вспыльчивый. И все же... Может, все же найти какой-нибудь другой выход излишнему темпераменту? Директор долго думал, и вдруг его осенило. И он даже обрадовался, узнав о «поединке» Гиви Дарбансели с Алешей Доленко. Тем не менее поспешил к месту происшествия.

— Да-а-а...— протянул директор, глядя на смущенных дуэлянтов.— Я, знаете ли, в принципе за дуэли. Поединок — это хорошо. Без тяжелых последствий, канешно. А разве харашо, если вы друг другу носы паламаете?.. Це-цеце!...—издал он особый звук, который только на Кавказе и услышишь.— Мужчину нос украшает. А вы придете на выпускной вечер с кривыми носами!.. Девушки смеяться будут, танцевать с вами не станут. Кому нужен мужчина с кривым носом?.. Никому! Это я точно знаю... А поединок — это харашо. И я, со своей стороны, приглашаю вас, в соответствие с законами чести, помериться силами...

Гиви и Леша от неожиданности рты открыли. Ираклий Давидович пояснил свою странную мысль.

— Позапрошлый год в цирке гастролировал Чемпионат французской борьбы. Очень интересно! Загоруйко, Плпч, Александр Богатырев, Николай Верден. Силачи, богатыри! А когда кончался чемпионат, борцы устроили соревнования в силе и ловкости. И в нашей школе пускай так будет. Не все, конечно, нам пригодится. Гвозди перекусывать зубами не надо, балки железные на плечах гнуть тоже вряд ли нужно... Железные прутья галстуком на шее завязывать совсем нелепо. Представьте себе, сидит ученик в классе, а на шее у него железный галстук!..

Гиви, Алеша и толпившиеся вокруг десятиклассники невольно рассмеялись. Улыбнулся и Ираклий Давидович.

— Я предлагаю взять у профессиональных борцов вот какие способы поединков... Перетягивание каната, затем — кто поднимет противника с земли. Помните? Двое борцов садятся на ковер друг против друга, упершись ступнями, а в руках держат толстую палку и тянут эту палку, каждый в свою сторону; ноги в коленях ни в коем случае сгибать нельзя. Поднявший противника — победитель.

К этому времени вокруг директора полшколы собралось. Предложение Ираклия Давидовича вызвало бурю восторга. А он продолжал:

— И наконец, когда уж очень сильно задета мужская честь, выясняйте отношения с помощью «Индейского бокса»!

Ликованию учеников не было предела. «Индейский бокс» — это действительно замечательная штука! На двух козлах лежит гладко оструганное бревно. «Дуэлянты» садятся на бревно лицом к лицу. Держаться за бревно руками запрещено. Противникам вручается по мешку, туго набитому сеном, и этим мешком они стараются сбить друг друга с бревна наземь. Кто первый свалится на спортивные маты, тот и побежден!

Ну и хитрец Ираклий Давидович! «Индейский бокс»— игра темпераментная, полная иллюзии настоящей битвы. Противники, размахивая мешками, тратят много сил, энергии. Здесь требуется ловкость, точность удара, умение балансировать на скользком круглом бревне. Бойцы полностью выкладываются, наконец кто-то побеждает, а случается и так, что оба падают. Болельщики шумят, переживают за «своего» бойца. И никаких телесных повреждений! Просто гениально придумал Ираклий Давидович!

Слух о новшествах в «выяснении отношений» с молниеносной быстротой облетел весь Тбилиси. Являлись ходоки из других школ, перенимали «опыт». Даже из отдаленного пригорода — Сабуртало приходили любопытные. Вскоре во всех школах, на радость преподавателям физкультуры, начались соревнования. В перетягивании каната 10-й «В» был вне конкуренции — в нем подобрались очень крепкие ребята. Алеша Доленко стал чемпионом города в поднятии противника на палке. Еще бы! И рукн и ноги у него железные! Что касается «Индейского бокса», то в этом виде «поединков» блистал Эркин Гулямхайдаров. Он ведь канатоходец, с исключительным чувством баланса. Уж каких только витязей ни засылали к Эркину другие школы!.. Все были повержены. Лишь однажды Гиви Дарбайсели изловчился, сбил Эркина. Грянула буря восторга, исторгнутая из сотен глоток болельщиков. Но восторг оказался преждевременным. Эркин, сцепив ноги под бревном, сделал резкий швунг (рывок) н, описав полный оборот вокруг бревна, с ходу огрел мешком торжествующего победу Гиви, и тот свалился!

Упражнения эти развивали у юношей силу, ловкость. А главное, в охотку все было. Никто не заставлял ребят соревноваться. Даже первоклашки и канат перетягивали, и на палке соревновались, и в «Индейском боксе»!..

Однако я забежал несколько вперед. После ухода Ираклия Давидовича с места поединка противники некоторое время молчали. Затем Леша спросил:

— Ты зачем на меня набросился, Гиви?

— Как зачем?!— вскинулся пламенный Дарбайсели.— Он еще спрашивает! В знаменитой поэме Шота Руставели «Вепхатхаосанн»—«Витязь в тигровой шкуре»— сказано: «Если друг тебя обманет, значит, он тебе не друг!»

Я очень сомневаюсь, что эти строки украшают знаменитую поэму Шота Руставели. Пожалуй, они родились в оскорбленной душе Гиви, который и решил: раз стихи, то, конечно, их написал великий Руставели.

— Я тебя не обманывал.

— Не обманывал? Он не обманывал! А ну отойдем в сторонку, я тебе кое-что покажу. Ты собственными глазами увидишь, как не обманывал! Идем.

Занятия в школе давно кончились. Ученики разошлись по домам. Остались лишь друзья Леши и Гивины друзья — на всякий случай. Вдруг с новой силой вспыхнет конфликт.

«Враги» отошли к обрыву. Гиви вытащил из кармана бумажку и протянул Леше. Тот читал, перечитывал, недоуменно развел руками. Затем Гиви долго и темпераментно жестикулировал, после чего вдруг раскинул широко руки и заключил Лешу в объятия. Друзья того и другого шагнули вперед, решив, что начинается новый поединок. Но нет!.. Гиви с Лешей, обнявшись, шагали им навстречу и улыбались. Гиви, сверкая глазами, торжественно произнес:

— Мы с Лешей были друзья. Но то, что раньше было — это просто смешно подумать, в сравнении с тем, какие мы с ним теперь друзья! Мы теперь такие друзья, как герои великой поэмы великого Шота!

А тем временем коварная Ира находилась на вершине горы Мтапминда. Она знала, что в классе произошла ссора и, разумеется, Алеше после уроков придется объясняться с наглецом Гиви (еще бы! Осмелился стукнуть Алешу ни за что, ни про что!). Объяснения, конечно же, будут с помощью «обмена жестами». И, несомненно, Алеша проучит наглеца Гиви. Правда, объяснение что-то затянулось. Хоть и начало апреля, а все-таки прохладно. А она оделась специально для занятий геометрическими задачами с применением тригонометрии: крепдешиновое платьице нежно-василькового цвета, отделанное тонкими полосками кружев, лакированные туфли-лодочки, на руке старинный бабушкин браслет с вделанными в него крохотными часиками. И благоухала она духами «Красная Москва». Ира хорошо знала, что оаа красива. О красоте ее шла слава но всему городу. Тонкие, нежные черты лица, темные, красиво изогнутые брови, огромные бледно-голубые глаза, опушенные длинными мохнатыми ресницами. Толстая золотистая коса, словно нарисованный, чуточку капризный рот... Картинка, а не девушка. Говорят, что как-то приехал из города Гори одни парень, до которого также докатилась слава о красоте Иры. Долго слонялся по школьному двору, не сводя завороженных глаз с Ирины. Наконец произнес: «Не может быть!», махнул рукой и уехал.

Ира терпеливо ждала своего репетитора. Она сидела на скамеечке, возле живой изгороди с проклевывающимися листочками, делала вид, будто читает «Королеву Марго», то и дело украдкой поглядывая в сторону станции фуникулера. Рядом со станцией, в ресторанчике, гуляла веселая компания. Гремела музыка, зурна и кларнет выводили под барабан забористое «Кинтаури». Легкий ветерок доносил до Иры аппетитный запах шашлыка, терпкий аромат кинзы, тархуна, петрушки, другой зелени, без которой немыслим никакой шашлык.

Наверное, какие-нибудь лауреаты, а может, геологи пли зимовщики, герои Арктики, решившие провести весело и приятно отпуск в прекрасном городе Тбилиси...

Захрустела «живая изгородь». Ира от неожиданности вздрогнула: перед ней стоял подвыпивший гражданин средних лет, полноватый, с заметным брюшком, одетый с иголочки. Серый коверкотовый костюм; широченные брюки скрывали ботинки, так что казалось, будто незнакомец просто вырос из песчаной дорожки. Яркий галстук повязан узлом величиной с кулак. Физиономия круглая, добродушная, лукавая. И конечно — усы. Не такие, как у Гиви. У Гиви усики тоненькие, как у английского министра иностранных дел Антони Идена. А у незнакомца усы большие, с проседью. Но тоже ничего. «Однако, что ему от меня надо?» — подумала Ира. Она хотела встать, уйти. Незнакомец остановил ее плавным жестом, как бы отстраняя себя от святыни.

— Приношу к вашим ногам, прекрасная незнакомка, тысячу извинений. Я сидел все время на веранде, смаковал с друзьями прекрасное вино «Хванчкара» и любовался вами издали... Не подумайте ничего такого! Боже сохрани!.. Когда я был в парижском Лувре, я точно так же, с благоговением любовался Моной Лизой.

Ире стало интересно. Был в Париже! Дипломат, что ли? Вскоре выяснилось, что незнакомец человек довольно знатный, хотя и не зимовщик и не дипломат. Он представился кинорежиссером. А на веранде отмечают выход на экран нового кинофильма его друзья, съемочная группа.

Вообще-то толстяк, как узналось позднее, лишь слегка прилгнул. В Париже он не был, режиссером — тоже. Он был администратором съемочной группы, хозяйственником. Причем даже старшим администратором. В его подчинении имелся младший администратор. Незнакомец с ходу стал предлагать Ире посвятить себя киноискусству. Такие, как он выразился, «фантастические внешние данные»! Голос!!! «И вообще, идемте в нашу компанию. Исключительно порядочные и интересные люди!»

И вышло так, что Ирина на некоторое время позабыла о своем репетиторе. Поставьте, ребята, себя на ее место. Вот вам вдруг предложили сниматься в кино.

Из благоговения перед «такой неземной красотой» толстяк не смел садиться на скамью. Он стоя уговаривал Иру посвятить себя «великому киноискусству». Он не был еще совсем стар. Но у него уже, видимо, развивался склероз. Потому что пять минут спустя он уже говорил о музее Ватикана в Риме и как он в том музее благоговейно любовался Моной Лизой. На веранде грянули веселые куплеты из «Кето и Котэ»:

Как родился я на свет — Дал вина мне старый дед...

Толстяк, позабыв о будущей «кинозвезде» (а может быть, для нее специально!), вскинул коротенькие ручки, сложил ладони и, ловко щелкая пальцами, стал танцевать, изображая старого тифлисского кинто. Широченные брюки его вполне заменяли шаровары этого уличного весельчака, гуляки, остроумца и любителя розыгрышей.

Ире было весело смотреть на танцующего толстяка. Едва кончились куплеты, грозно загремел барабан — «доли», выбивая ломаный, четкий ритм воинственного танца «Хоруми». Этот танец исполняют несколько человек. Положив друг другу руки на плечи, они выбрасывают ноги вправо, влево, совершают прыжки, подчиняясь барабану, отбивающему на пять четвертей:

Трам-трампам, трарарарам!

Толстяк, пригнувшись и раскинув ручки, как бы положив их на плечи воображаемых партнеров, принялся дрыгать ножками. Он так увлекся этим своим занятием, что был просто поражен, увидев рядом с собой юного гиганта, с раздувающимися ноздрями, с грозными молниями в черных глазах. Ну, конечно, это был Гиви.

— Послушайте, почтенный старец! Это еще что за концерт художественной самодеятельности? — произнес гигант гортанным, гневным голосом.— Пастыдились бы! Дома, наверно, взрослые дети плачут, внуки дедушку потеряли!.. А дедушка «хоруми» пляшет.

Толстяк сперва перепугался страшно. Но вспомнив, что па веранде пирует съемочная группа, что духанщик* — свой человек, а у него целый штат,— воспрянул духом. Выпятив животик, ответил с достоинством:

— Не надо опаздывать на свидание, биджо!** Как честный человек, я не мог равнодушно взирать на страдания этой девушки, неземная красота которой...

— Если хотите научиться танцевать «Хоруми» как следует,— перебил его Гиви,— советую записаться в хореографический кружок Дворца пионеров. А то просто смотреть на вас обидно.

— Паслушай, биджо,— запетушился подгулявший киноадминистратор,— если ты будешь продолжать разговаривать со мной таким непочтительным тоном, я об этом скажу директору школы, где ты получаешь «двойки».

— А если вы будете продолжать говорить мне «ты» и называть мальчиком,— ответил Гнви, кусая губы,— я, несмотря на то, что очень уважаю старость, вынужден буду спустить вас с горы Мтацминда без помощи фуникулера.

И толстяк понял: пока прибегут на помощь его коллеги и духанщик с помощниками, этот верзила сделает, что обещал.

— Ну и молодежь нынче пошла!— молвил толстяк сварливым голосом.— Вот в наше время...— и поспешно удалился.

Наступило молчание. Ира не могла понять, что случилось, почему вместо Алеши явился Гиви. Рослый красавец долго сверлил Иру испепеляющим взглядом. Наконец сказал с напускным спокойствием:

— Алеша не придет. Алеша сказал, что ему некогда обучать тебя задачкам по геометрии.

Кровь бросилась в лицо Иринке. Задыхаясь от стыда и гнева, она спросила:

— А зачем ты пришел? Ты что — теперь на побегушках у этого циркача? Или, может быть, он сегодня тебя так проучил, что ты запросил пощады и поклялся выполнять все его прихоти?

— Ирина!—вскричал гневно Гиви.— Ирина! Ты не можешь меня оскорбить после того, что я только что видел. Обольщать друга Печорина...

— Какого Печорина?

— А вот этот толстый, который танцевал «Хоруми». По его истасканной физиономии видно, что он дружил еще с Печориным... Только Печорин, возвращаясь из Персии, давно помер, а его друг все еще пляшет!

Гнев, ребята,— плохой советчик. Вместо того, чтобы как-то объясниться, Ира и Гиви пошли на поводу у гнева. Ире следовало бы разобраться в своих чувствах. С девятого класса они дружили. Вместе учили уроки, бегали на Куру купаться, в кино ходили и на проспекте Шота Руставели пили в фирменном магазине газировку со знаменитыми сиропами самого Лагидзе. Да, именно, знаменитыми. Кудесник сиропов Лагидзе получил за них высокую премию! И вообще, есть где побывать в Тбилиси.

— Ирина!—вновь воскликнул Гиви.— Мы с Алешей во всем разобрались. Он настоящий друг. А ты, Ирина...— Гиви долго подыскивал подходящее слово и наконец добавил:—А ты — кокетка. И это недостойно пашей советской девушки, комсомолки!

— Дурак!— воскликнула Ирина, глотая слезы.— Ты сам кокетка!

— Насчет кокетки несогласен. А дурак — это да. Как я пе мог разглядеть...— он замолчал.

Молчала и Ирина. Действительно, зачем она написала записку Алеше? Ну поссорилась она с Гиви из-за новой книги Алексея Толстого «Хлеб». Гиви утверждал, что это замечательная книга, поскольку се написал сам Алексей Толстой. Ну а Ира была другого мнения. Вот и все. А Алеша красивый парень. И уже знаменитый артист. И орден у него есть! Подумать только—орден!.. Она решила позлить Гиви, доказать ему, что он, хотя и имеет метр девяносто роста, и вообще хорош собою, но... Пусть он не очень задается.

Ира понимала, что поступила глупо, легкомысленно. И именно сознание собственной ошибки приводило ее в бешенство, хотелось отыграться на Гиви.

— Послушай, Ира,— вдруг заговорил Гиви тихо,— я согласен забыть все обиды. Мы с Лешей стали такими друзьями!.. Понимаешь? Высшая дружба! Как в поэме «Витязь в тигровой шкуре»... Мы с Алешей сражались... А потом разобрались... Ты во всем виновата!

— Нет, ты!— вскричала, чуть не плача Ира.— Пристал с этим «Хлебом!» И вообще... Что тебе надо? Он, видите ли, меня прощает!.. Ах, какой рыцарь!

— Ирина!

— Вот назло тебе возьму и пойду к этим киношникам. Друг Печорина меня приглашал.

— Ирина, опомнись!..

Но Ира уже поднялась и зашагала по дорожке, навстречу призывно поющей зурне.

— Ира! Опомнись!

Нет, красавица не желала опомниться. Гиви в сердцах сделал жест пальцами — «Иех!..», который я не в состоянии описать,— его надо увидеть. Первая мысль: силой удержать Иру. И тут же другая: «Ты же мужчина, Гиви! Нельзя унижаться. Пусть всему конец... Пускай снимается в кино. Она пожалеет, горько пожалеет. Но будет поздно!»

Парень бросился бегом, обогнал Ирину, запрыгнул в уже двинувшийся вниз вагончик фуникулера. У подножия горы он выскочил и побежал... Куда? Конечно, к своему лучшему другу Леше!

У него не было с собой денег. А в цирк без билета не пройти. Однако Гиви прошел и без билета. Точнее, прорвался.

Это был уже новый цирк, построенный в прошлом году. Раньше в Тбилиси был цирк маленький, деревянный. Но тбилисцы любили его. Может быть потому, что директором там был старый циркач,

Роман Сергеевич Хамеакурдия, почтенный старец, перед которым благоговели самые знаменитые гастролеры. Он и начал строительство нового цирка. Поэтому тбилисцы полюбили и новый цирк, стоящий на взгорье,—современный, красивый.

До начала представления было еще около часа, но артисты уже разминались, отрабатывали трюки. Дуровская слониха Макси, добрая, умная громадина, ухватила Гнви хоботом. Парень еле вырвался... Побежал дальше и увидел Гогу возле стойла Орлика. Гога угощал сахаром своего четвероногого партнера.

— Где Леша?!— вскричал Гиви.

— Здесь. А что случилось?

— Надо!.. Срочно. И тебя, Гогия, и Эрика... Всех!

Несколько минут спустя друзья сидели в гримировочной комнате Леши и слушали сбивчивый рассказ Гиви. Парень взволнованный, разгоряченный, нарисовал ужасающую картину: краса и гордость школы, Ирина уходит к киношникам. Она уже там. Она пьет вино, ест шашлык и слушает пошлые комплименты. Надо спасать человека!

Эркин, которого Гиви называл Эриком, выразил, правда, сомнения... А что ужасного в том, что Ира станет «кинозвездой;>?

— Ка-ак?!—возмутился Гиви.—Она должна со мной учиться в медицинском институте. Все эти финтили-минтили ей только голову заморочат!

И вот друзья уже мчатся па трех велосипедах. Гиви сидит на раме у Алеши, приговаривая в азарте:

— Пусти меня к педалям. Я быстрее буду крутить! Пусти... Бросив велосипеды на нижней станции, четверо друзей вскочили

в вагон фуникулера. Вагончик добирался до вершины горы бесконечно долго. Уже смеркалось. Зажигались огни. Великолепный вид вечернего Тбилиси открывался из вагончика. Темная, блестящая лента Куры, перерезающая город надвое. Поблескивающий огоньками проспект Шота Руставели. А во-оп там — школа, белеет обрыв, которым заканчивается школьный двор!

Но друзьям было не до любований вечерним городом. Не дожидаясь остановки вагончика, они выскочили па ходу, бросились к духану.

Пир там шел горой. Ирина сидела на почетном месте рядом с седовласым красавцем, который и оказался режиссером. Тощий человек в яркой клетчатой рубашке говорил витиеватый тост в честь гостьи.

— Прекрасная Ирина!—с чувством говорил тощий.— Я поднимаю этот маленький бокал... Маленький бокал, но с большим чувством!.. Я вижу в вас будущую звезду киноэкрана. Светило киноискусства! Наконец-то восходит солнце нашего кино! Если бы я был маленьким муравьем, если бы я даже был невидимой-инфузорией... То и тогда, завидев вас, великолепная Ирина, я сказал бы сам себе так!..

Что бы сказала себе тощая инфузория — так и осталось тайной, ибо тост был прерван явлением четырех друзей. Толстяк администратор, завидев Гиви, стал потихоньку выбираться из-за пиршественного стола.

— Вы к кому, молодые люди?—удивился седовласый.

— Прошу извинить, но не к вам,—ответил Гиви, раздувая ноздри.— Мы просто хотим забрать у вас Красную шапочку.

— Кого?!

— Эту девушку, которую сбивают с толку, хотят сделать артисткой, хотя она должна учиться на врача.

Седовласый, как оказалось, был умница. Он сразу сообразил что к чему. Пожал плечами.

— Понятно, молодой человек. Мы не против медицины.

— Еще бы!— ядовито усмехнулся Гиви, намекая на то, что пирующие достигли такого возраста, когда медицина крайне необходима.

— Извините нас, молодой человек. Все вышло так неожиданно. Не знаю, какие у Ирины перспективы в медицине. Но для кино... Внешние данные, так сказать, фактура...

— Фактура, да?!— возмутился Гиви.— Может быть, еще накладная, квитанция, да? Разве так можно говорить о такой девушке! Фактура-мануфактура!

Ирина потупила глаза. Как хорошо сказал Гиви! «О такой девушке!»... Ей стало не по себе. Как она только решилась пойти! О, если узнает мама!.. И папа! Ужас... Фактура!

Слева от режиссера сидел человек с черной повязкой на правом глазу. Пока Гиви пикировался с режиссером, остальные незваные визитеры осматривались. Компания, как видно, собралась за пиршественным столом веселая и добродушная. Напрасно Гиви лезет на рожон. Но и его понять можно. Он ведь мечтал окончить с Ирой медицинский, уехать в горную деревушку — сапели, лечить людей. И вдруг — эти киноискусители! Леша обратил внимание на человека с повязкой вместо глаза. Лет тридцати, широкоплечий. И, видимо, совестливый. Он, пожалуй, больше всех смутился, завидев ири-ных «освободителей»: покраснел, побледнел, сорвался с места, кажется, собираясь вовсе покинуть духан. Правая нога, приметил Леша, у него не сгибалась. Но его окликнули: «Степан Кузьмич, вы куда это?» — и одноглазый вернулся на свое место. Если бы не увечье, Степана Кузьмича можно было бы, пожалуй, назвать красивым. Русые волосы, прямой нос, уцелевший глаз темно-серый, выразительный. Большие густые усы с приятным изгибом.

Одноглазый вдруг попросил слова.

— Молодые люди,—торжественно произнес режиссер,—к вам хочет обратиться со словами привета и дружбы наш администратор,

Степан Кузьмич Малышев. Мы все горячо любим нашего дорогого Степана Кузьмича. В пашем сплоченном коллективе он сравнительно недавно. Он — герои боев за сопку Заозерную у озера Хасан, где, как известно, японские самураи получили сокрушительный удар... Просим вас, дорогой Степан Кузьмич.

К удивлению ребят Степан Кузьмич говорил с ярко выраженным грузинским акцентом. Впрочем, многие русские, живущие в Грузии, говорят с грузинским акцентом. И одет он был по-кавказски. Черная шерстяная блуза с множеством маленьких пуговок от самого ворота книзу, наборный поясок, галифе и сапоги с мягкими подошвами. Над левым карманчиком блузы поблескивал орден Красной Звезды.

Степан Кузьмич сказал приветственную речь сдержанно и умно.

Немного погодя Степан Кузьмич снова оказался в центре внимания. Гиви попросил его рассказать, за что получил он «Красную Звезду». Одноглазый ветеран поведал о боях за сопку Заозерную, где был ранен: искалечен глаз, пулевое ранение в колено. Но он сполна расквитался с самураями. И товарищи его воевали замечательно.

Заговорили о международном положении. Оно было сложным, тревожным. В мае позапрошлого года самураи вновь затеяли «необъявленную войну», на этот раз в Монголии, в районе реки Хал-Хин-Гол — озеро Буир-Нур — гора Банн-Цаган. До конца августа 1939 года гремели ожесточенные бои. В воздушных сражениях с обеих сторон участвовали сотни самолетов... 30 августа 6-я японская армия, вторгшаяся в пределы союзной нам Монгольской Народной Республики, была наконец полностью уничтожена. А на другой день, первого сентября, Гитлер бросил свои бронированные полчища на Польшу!

В конце того же года вспыхнула кровопролитная война с белофиннами. 12 марта 1940 года наши войска штурмом взяли город Выборг. На советских границах наступило обманчивое затишье. А в Европе бушевала война. Пала Норвегия, раздавленная гитлеровскими десантниками, капитулировали Дания, Голландия, рухнула под кованые сапоги фашистских оккупантов Франция! А вчера, 6 апреля 1941 года, гитлеровские полчища вторглись в Югославию! Война подбиралась, подползала к нашим границам.

...Толстяк администратор, тот, который первый приметил Ирину и предложил ей попробовать свои силы в кино, все время молчал. I.го смущало близкое соседство с Гиви, и вообще он понял, что вел себя там, возле скамейки, не лучшим образом. Но сейчас он не выдержал:

— Э! Что надо этим фашистам? Живем мирно. Нэт, воевать хотят.

— У нас с Германией пакт о ненападении,— успокоил толстяка

режиссер, хотя и сам в душе сомневался насчет прочности этого пакта.

— Зачем так говорите?—огорчился толстяк.— Для фашистов любой пакт, договор — всего лишь бумажка.

— Это верно,— согласился седовласый.— Но коли что... сумеем постоять за себя! Мы хотя люди и не военные, мирные. Но если понадобится... Я уже не говорю о Степане Кузьмиче. Герой боев на Хасане, тяжелораненый, он показал нам пример...

И тут вдруг раздался страшный возглас:

— Хватайте его... Степана Кузьмича! Это фашистский диверсант!

Все замерли, онемели, окаменели. Замер и одноглазый.

— Хватайте его!— это кричал Эркин. Он бросился вперед. Одноглазый вскочил, опрокинул стол и, перемахнув через перила веран ды, скрылся в темноте. Никто ничего не мог понять. Только Леша с Гогой смекнули, в чем дело. Но самый факт бегства одноглазой; говорил за себя. «Хромой» помчался как заправский спринтер! Все бросились в погоню. Раздались крики:

— Он по склону горы побежал!..

— В сторону церкви, где могила Грибоедова!..

— Нет, он вот сюда шмыгнул!..

Всех охватил охотничий азарт. Даже толстяк старший адм!ь нистратор, вооружившись кочергой, метался из стороны в сторону, не зная, куда же надо бежать. Седовласый режиссер оказался недурным стратегом. Распорядился:

— Искать в разных направлениях!— И указал кому — куда. «Три мушкетера» с Гиви и Ириной побежали по склону, к могиле Грибоедова. Но в сумерках разве найдешь беглеца? Все равно, что иголку в стоге сена отыскать. И все же розыски продолжались. Седовласый хлопнул себя по лбу.

— Он схитрил! Зачем ему к церкви? Он к нашим автомобилям побежал!.. Скорее! Угонит!