Огромный трансатлантический лайнер басовито загудел, подходя к молу. Кей Уинярд стояла, опершись локтями о перила пассажирской палубы. «Чего ты боишься? — в сотый раз спрашивала она еебя. — Чего? Айвора для тебя не существует, он уже не сможет ни ранить тебя, ни унизить…»

Вокруг толпились пассажиры, теснящиеся к перилам. Они весело перекликались со стоявшими внизу родными и знакомыми. Перед глазами разворачивалась величественная панорама Гамильтона — столицы Бермудов, с белыми, словно игрушечными, домиками и улицами, заполненными пестрой толпой.

Ей казалось, что не было этих трех лет, что Бермуды точно такие же, как в тот памятный летний день… Та же беззаботная толпа, заполнившая набережную. Кей уезжала, исполненная ненависти к сонной прелести этой страны и уверенная, что не вернется сюда. И вот она снова здесь! Было безумием вступать в схватку с Айвором. Это было опасно и тогда, когда он был ее любовником, но еейчас… еейчас — он станет ее врагом. Тонкие пальцы Кей крепче стиснули железо перил.

Она думала о решимости, которую пробудила в ней телеграмма еестры. Всего несколько строчек, воскресивших прошлое, ставших внезапно настоящим и будущим.

«Элен выходит замуж за Айвора Дрейка, свадьба здесь, на Бермудах, на следующей неделе. Сможешь ли приехать? Мод».

И это было все, что она знала. Ни малейшего намека на то, каким образом расстроенные финансы Чилтернов позволили им отдых на Бермудах.

Айвор женится! Женится на Элен Чилтерн, единственной племяннице Кей, дочери Мод. Нет! Этого нельзя допустить!

Толпа цветных носильщиков вынесла на берег багаж. Веселые и счастливые пассажиры спускались по трапу вниз, к таможенному павильону.

Кей вспомнила дневник Розмари, покоящийся на дне чемодана; она получила его от молодой жены Айвора перед ее трагической гибелью. Мысль об этом вернула ей силы. Она была убеждена, что после знакомства с содержанием дневника ни Мод, ни Гилберт не допустят, чтобы их дочь стала женой Айвора.

Внизу, у пристани, молодой парень с растрепанной, выгоревшей на солнце шевелюрой, протиснулся сквозь толпу к трапу.

— Терри! Терри! — крикнула она.

Она спустилась по трапу и очутилась в неуклюжих объятиях Терри Чилтерна — ее двадцатилетнего племянника. Кей со смехом освободилась, внимательно приглядываясь к этому высокому, симпатичному парню, стараясь прочесть на его лице, что же произошло с Чилтернами за это время. Банкротство Гилберта и последовавший за этим паралич сделали его инвалидом. Терри, очень похожий на отца, вырос, превратившись в мужчину со спортивной, атлетической фигурой.

— Ну и что? — спросил он с улыбкой. — Что ты обо мне скажешь?

— Интересный, молодой, небезопасный… племянник!

— А ты интересная, небезопасная, но слишком молодая для тетушки, Кей! — ответил, смеясь и обнимая ее за талию, юноша. — еейчас быстренько уладим таможенные формальности… Элен ждет нас. Просто умирает от нетерпения.

И, не обращая внимания на недовольные замечания пассажиров, Терри начал проталкивать ее через толпу туристов в таможенный зал. Он так быстро заморочил голову таможеннику, что тот вернул им документы, так и не открыв чемоданов.

— Выйдем из этой духоты, — предложил Терри. — Я полагаю, что ты сгораешь от любопытства и хочешь узнать об этой еемейной афере? Очаровательный жених временно пребывает в Нью–Йорке, завтра должен вернуться. Бракосочетание назначено на вторник. Тебе предстоит быть старшей подружкой невесты…

Кей с легким беспокойством взглянула на юношу. Это означало, что Айвор не сказал Чилтернам об их знакомстве: но ведь и она сама старательно скрывала это.

Оживленно разговаривая, они вышли на залитую солнцем улицу и стали протискиваться между колясками, в которые были запряжены спокойные, задумчивые лошадки в забавных соломенных шляпах. Чуть позже она заметила почти игрушечный трамвай, который ожидал пассажиров на перекрестке.

Бермуды!.. Вот она, родина Айвора. И снова все ожило в памяти. Залитое солнцем море, маленькая моторка Айвора, соленые брызги на губах. Безумная, неистовая любовь Айвора… Это просто невероятно, что она снова здесь, а Терри рассказывает о приближающемся бракосочетании Элен.

Вслед за носильщиком они добрались до крутой лестницы, спускающейся к причалу.

— А вот и наша моторка, — сказал Терри. — Все в сборе. Элен и шкипер.

— Стоило ли нанимать лодку? — упрекнула Кей племянника.

— Нанимать? Наивная тетушка! Ты так ничего и не знаешь? Мы выходим замуж за моторку, прогулочную яхту, парусную лодку, две байдарки… словом, за целую флотилию. Не хватает, правда, подводной лодки.

— Значит, это моторка Айвора? — В голове у нее начало проясняться. — Значит ли это, — она остановилась, — что вы… вы живете в доме Айвора?

— Разумеется! — Терри нехорошо усмехнулся. — А ты как думала? Как же еще мы могли бы позволить еебе провести четыре месяца на Бермудах?

В его голосе прозвучала нотка горечи.

Конечно, ее родственники не могли бы выехать сюда без чьей–то помощи. Но как могла Мод принять такую помощь от Айвора? Мод, которая превыше всего ценила независимость!

Около пристани покачивалась на волнах роскошная моторная лодка. Носильщик передал чемоданы молодому шкиперу, за этим наблюдала стройная темноволосая девушка, одетая в безупречно сшитое белое платье, перехваченное в талии широким зеленым поясом.

— Кей, дорогая! — она поспешила к ним. — Милая Кей! — Она звонко чмокнула ее в щеку.

У Кей перехватило дыхание: девятнадцатилетняя девушка с мальчишеской фигурой, тонким профилем и зелеными глазами в обрамлении пушистых ресниц, была прекрасна. «Ничего удивительного, — подумала она, — что Айвор хочет заполучить ее. Он всегда стремился к обладанию совершенством, чтобы уничтожать его».

Элен потянула Кей за собой. Проходя мимо шкипера, она сказала:

— Отвези нас домой, Дон. Потом вернешься за багажом.

Терри уже сидел в каюте.

— Я тут сочинил песенку в твою честь, Кей. — Он запел мягким, сочным баритоном:

Возвращайся на Бермуды,

Воротись на острова,

Здесь любви и счастья час

Ожидает нас…

Моторка отошла от берега и понесла по сапфировой сини Большого Зунда. Элен села рядом с Кей, подтянув колени к подбородку. Только теперь Кей заметила у нес на пальце обручальное кольцо.

Она испытала гнев, боль, стыд… Это было то самое кольцо, которое надел ей на палец Айвор… В ту безумную ночь, когда она, Кей Уинярд, обещала стать его женой. Тот самый изумруд, который она швырнула ему под ноги, узнав правду о Розмари…

Лодка неслась по прозрачной лагуне. Мимо проплывали белые дома, кусты розовых олеандров, темные кедры. Однако Кей не замечала этого. Она видела Айвора рядом с Элен — его поцелуи, его руки, ласкающие нежную кожу…

Розмари, наивная, влюбленная Розмари прозрела слишком поздно. Слишком поздно сумела понять она этот изощренный тип жестокости… А когда прозреет Элен? И прозреет ли?..

Голос Элен прервал тихую песенку Терри и мысли Кей:

— На этом же судне приехало мое свадебное платье. Правда, это чудесно, Кей?

Свадебное платье!

Моторка неслась к самой дальней гавани полуострова, где из зеленой стены кедров и тамарисков уже выступали белые стены виллы Айвора «Шторм».

— Ну, вот мы и дома! — сказал Терри.

Когда лодка, описав широкую дугу, подошла к пристани, из–за цветущих зарослей вынырнула маленькая байдарка. В ней, лениво шевеля веслом, сидела молодая девушка в фиолетовом купальнике; рыжевато–каштановые волосы, рассыпанные по плечам, горели на солнце.

— Хэлло, Симона! Подожди меня! — крикнул Терри. Быстро сбросив сандалии и голубую гавайку, он прыгнул в воду.

— Кто эта девушка, Элен? — спросила Кей.

— Это Симона Морли из Нью–Йорка, она живет там, на противоположной стороне залива.

Губы Элен сжались, а в ее глазах, направленных на брата, мелькнула тень настороженности. Прежде чем шкипер успел подать ей руку, она прыгнула на деревянный настил причала. И протянула руку Кей.

— Дон, возвращайтесь в Гамильтон и получите на таможне багаж, — сухо распорядилась Элен.

Шкипер резко выпрямился, держа в руках конец веревки и бросил на девушку быстрый взгляд.

— Тогда дайте мне денег, — сказал он. — Не уверен, что мистер Дрейк оплатит и платье, и его пересылку.

Со щек Элен отхлынула кровь. Кей внимательно приглядывалась к молодому матросу. Он показался ей самым безобразным из всех мужчин, которых она когда–либо встречала: квадратная голова с коротко остриженными волосами, вздернутый нос, мускулистый торс, приземистая фигура. «Настоящая горилла», — подумала она. На Элен он глядел вызывающе.

— Или вы считаете, что я сам должен заплатить пошлину?

Дрожащими пальцами девушка открыла сумочку, вынула несколько банкнот и швырнула их в лодку. Потом повернулась и быстро побежала к дому.

Дон спокойно собрал деньги, скомкав, сунул их в карман, после чего, взглянув на Кей, буркнул:

— И это называется воспитание! Извините… никто не счел нужным представить меня. Мое имя Дон Бейрд, я вожу лодку и, соответственно, расквартирован в помещении для рабов. — Взмахом руки он указал на небольшой белый домик среди кедров и добавил с усмешкой: — Да вы не бойтесь! Я вполне приличный парень, как принято говорить. Третий год изучаю право в Колумбийском университете. Моторка — это только на каникулах…

Усмешка исчезла с его лица.

— А вы меня не помните? — спросил он.

— Не помню вас? — переспросила Кей в замешательстве.

— Потому что я вас хорошо помню. Трудно забыть такую девушку. — Он смотрел на нее с неподдельным восхищением.

— Три года назад я проводил каникулы с Розмари и ее семьей в доме по другую сторону залива, где теперь живет Симона Морли.

Слегка обеспокоенная, Кей вспомнила совсем юного, семнадцатилетнего паренька с заразительным смехом, постоянно крутившегося возле Розмари и Айвора.

— Так это вы? Парень с удочкой на красном паруснике? Теперь вспомнила!

— Вот именно! — Он улыбнулся, показав белые, как у волка, зубы. — Смешной парень на красном паруснике. И мысли у меня тогда тоже были смешные. Иногда я приплывал сюда и мечтал, что я такой же богатый и красивый, как он… Порой я видел его вдвоем с прекрасной девушкой, на которой Айвор собирался жениться… — он помолчал немного и тихо докончил:

— С прекрасной девушкой, которая тетушка другой девушки. И Айвор снова намерен жениться…

«А ведь он знает, — подумала она. — А если знает он, то найдутся и другие, которые помнят меня… знают обо мне и Айворе».

Словно читая ее мысли, Дон сказал:

— Вы можете быть спокойны. Я ничего не скажу Чилтернам.

Но объясните, почему вы возвратились сюда? Вы не допустите, чтобы он женился на Элен?

Она бы никогда не подумала, что матрос Айвора станет так говорить с ней. Но сейчас она просто не могла мыслить логично.

— Я… я сама не знаю еще, что сделаю, — пробормотала она. — Я еще не думала.

— Но Элен ваша племянница! Вы не можете допустить, чтобы ее постигла участь Розмари!

— Что вы знаете о Розмари?

— Я знаю, как Айвор тогда с ней поступил… когда еще вы были здесь. И знаю, что это он убил ее! Когда вы его бросили, она была настолько безумна, что вышла за него замуж… — Он хрипло рассмеялся. — Айвор очень тщательно обставил ее смерть. Говорили, что это несчастный случай, что она по собственной неосторожности выпала из гостиничного окна. Но и я, и вы — мы отлично знаем, как все было на самом деле. Она сделала это умышленно, потому что не оставалось больше сил выносить тот ад, в который превратилась ее жизнь с Айвором Дрейком. — Он с силой провел рукой по лицу.

Откуда он все это знает? Кто, кроме нее, может вообще что–то об этом знать?

— Разве вы можете допустить, чтобы с Элен произошло то же самое? Знаете, что я вам скажу? Если вы не воспрепятствуете этому браку, то это сделаю я!

Доски настила, казалось, гнулись под ним.

Дон Бейрд резко повернулся и отошел к лодке. Только теперь Кей заметила Терри и девушку в купальном костюме. Они стояли на краю причала и, конечно, слышали весь разговор. Симона искоса поглядывала на шкипера, теребя тонкими пальцами тяжелый браслет, похожий на кандалы. С гривой рыжеватых волос и лучистыми зеленоватыми глазами она выглядела необычайно привлекательно.

И тут Дон остановился. Повернувшись лицом к стоявшим, он сказал громко и четко:

— Не изображайте из себя наивных ребятишек! Я отлично знаю, что вы думаете об этом человеке! И если не я его прикончу, то только потому, что кто–то из вас меня опередит.

Повисла гнетущая, напряженная тишина. Но когда она уже должна была взорваться, за спиной прозвучал спокойный голос Мод:

— Ах, Кей! Ты даже представить не можешь, как мы рады твоему приезду! — Она подошла и коснулась ее щеки холодными губами. — Ты замечательно выглядишь.

Спокойный взгляд ее серых глаз переместился на остальных.

— Как поживаете, Симона? Мы ждем вас к ленчу, — сказала она.

— Дон, будьте любезны, отнесите вещи мисс Уинярд в ее комнату, хорошо? Терри, сколько раз я просила, чтобы ты не купался в шортах!

За одно короткое мгновение Мод разрядила исполненную напряжения атмосферу, обращаясь с ними, как с маленькими детьми. Она всегда так обращалась с людьми, даже с Кей, относясь к ней скорее как к дочери, чем как к младшей сестре.

Когда Дон с чемоданами в руках, сопя, двинулся вперед, Мод взяла сестру под руку и повела по тенистой дорожке к дому.

— Гилберт с нетерпением ждет тебя. Сейчас сиделка повезла его в больницу, но к ленчу он наверняка вернется. Бедный Гилберт! Доктор Торн не питает надежд на то, что он когда–нибудь сможет ходить. Однако он держится хорошо, а наш славный Айвор выписал из Штатов свою родственницу — профессиональную сиделку, чтобы она опекала Гилберта.

Невероятно, что именно Мод, разумная, выдержанная Мод, обитает сейчас в доме Айвора и говорит о нем как о филантропе!

Они миновали роскошно обставленный холл, гостиную, поднялись по лестнице, а потом по длинному коридору дошли до залитой светом комнаты, где возле широкой кровати стояли чемоданы Кей.

Мод еще раз поцеловала сестру и сказала:

— Оставляю тебя. Поспеши, пожалуйста: через четверть часа подадут ленч. Мы поболтаем с тобой позже.

Кей собиралась поговорить с Мод и сокрушить золотую клетку, в которой оказались Чилтерны. Однако сейчас она уже была не так уверена в себе.

После ленча, сервированного в украшенном цветами патио, молодежь улетучилась кто куда: Элен пошла к себе, а Терри с Симоной умчались на водных лыжах. Кей, наконец, оказалась наедине с сестрой. Они лежали, вытянувшись на удобных шезлонгах, и глядели на нарядный островок — до него было не больше двухсот ярдов. Со своего места Кей отчетливо различала белую островерхую крышу павильона, выстроенного Айвором специально для отдыха.

— Мод, я хотела бы поговорить с тобой об Элен. Тебя в самом деле радует этот брак?

Мод оторвала глаза от рукоделия, которое взяла с собой на пляж, и посмотрела на сестру.

— Что ты имеешь в виду? То, что Айвор уже был раз женат? Или что между ними такая разница в возрасте?

— В общем и то, и другое. Ну и… то, что Айвор, мягко говоря, не пользуется хорошей репутацией…

Мод порылась в корзине, выбирая нитки.

— Если бы ты знала Айвора, то не говорила бы так, — сказала она медленно.

— Я вижу, что и ты им очарована. Конечно, ты должна любить и ценить его, коль скоро без колебаний взвалила ему на шею всю семью. — Она осеклась.

Мод слегка покраснела, но ответила:

— «Ему на шею» — это, пожалуй, слишком зло. Гилберт много лет ведал состоянием Дрейков. Сначала — отца Айвора, потом его самого. Айвор за многое благодарен ему… Вот и старается теперь хотя бы частично воздать ему за прошлое.

Игла быстро порхала над полотном, а Мод продолжала:

— После того как Гилберта разбил паралич, лечение и врачи поглотили все наше состояние — до последнего цента. Гилберту необходимы солнце и свежий воздух. Если бы Айвор не отправил нас сюда, кто знает, был бы Гилберт еще жив. А жизнь Гилберта для меня важнее всех сплетен.

Мод подняла глаза, и Кей показалось, что в них она прочла немой вызов.

Что она могла ответить? Как могла убедить Мод, что добрые поступки Айвора — игра, что он доволен лишь тогда, когда играет роль господина и владыки?

— Я понимаю, — сказала она. — Однако, это не совсем хорошо для Терри, Мод. Ты приучаешь его к лености, но что он станет делать, когда придется занять скромную должность за двадцать долларов в неделю?

— Терри не потребуется подыскивать себе работу, дорогая. Айвор обещал, что после свадьбы определит нам ренту, мне и Гилберту. Это даст возможность оплатить обучение Терри.

— Мод, — горячо воскликнула Кей. — Но ведь ты не могла принять подобное предложение! Это Гилберт… это он заставил тебя. Ты говоришь, что он бросил все дела ради Айвора? Но, по существу, у него и не было других клиентов. Твой муж никогда не мог справляться с трудностями, а теперь ради собственного благополучия продаст свою дочь!

— Как ты можешь говорить такие вещи? — возмутилась Мод, и в глазах ее блеснул гнев. — Я знаю, ты никогда не любила Гилберта, но он искренне любит Элен. Он предпочел бы умереть, чем увидеть ее женой неподходящего человека!

— А ты убеждена, что Айвор является подходящим для Элен человеком?

— Айвор всегда был исключительно добр к нам… Конечно, я готова признать, что он излишне много пьет, иногда…

— Пьет? Да если бы речь шла только об этом! Считаешь, что он был хорошим мужем для Розмари?

— Розмари? — тихо повторила Мод. — Айвор рассказывал мне о ней. Бедная душевнобольная женщина! Ты не можешь возлагать вину на Айвора.

— Ага! Значит, он говорил тебе, что у Розмари было не все в порядке с психикой? Да как он смел?! Когда Розмари выходила за него, она была так же молода, здорова и прелестна, как твоя Элен! Это он превратил ее в сломленную истеричку, которая предпочла выброситься из окна, нежели терпеть такую жизнь! Потребность уничтожать у него в крови… И со мной было бы то же самое, не сумей я вовремя вырваться из его когтей!

— Ты? Кей, о чем ты говоришь?

— Я говорю об Айворе и о себе. Я познакомилась с ним здесь три года назад. Он показался мне чудеснейшим человеком на свете и был в меня без памяти влюблен. И я согласилась выйти за него замуж… Он подарил мне то прекрасное кольцо с изумрудом, которое теперь носит Элен. Ах, Мод! Я тогда совсем обезумела! Он совсем ослепил меня. Временами я еще что–то соображала, но мне было все равно. Я знать не хотела ничего о том, что он пьет, что он и меня пытался пристрастить к этому, не задумывалась над тем, что он имеет в виду, когда говорит, что на свете существуют вещи покруче алкоголя, не почувствовала беды, даже когда споткнулась и упала со скалы… Он смотрел на кровь, и глаза у него были блестящие, как у змеи… Только благодаря Розмари я прозрела… — Кей говорила, лихорадочно отбрасывая назад растрепавшиеся волосы. — Розмари тогда все время проводила здесь. Сначала я думала, что она бывает тут так часто потому, что живет по соседству. Но однажды она пришла ко мне и обвинила меня в том, что я краду у нее Айвора и что они помолвлены. А ведь в это время Айвор открыто ухаживал за мной в ее присутствии, ему нравилось мучить ее, он наслаждался ее страданиями. Я пыталась объяснить это Розмари, но она была так молода и так влюблена в Айвора, что убедилась в моей правоте только тогда, когда уже было слишком поздно…

— Кей! Это все неправда! Это бесстыдная ложь!

— Ложь? Ну что ж! Может быть, ты поверишь самой Розмари? У меня есть ее дневник — она прислала его перед тем, как совершить самоубийство. Он у меня в комнате, я сейчас принесу…

Внезапно Мод подалась вперед и предостерегающе положила руку на плечо сестры. С террасы донеслись голоса и звук шагов.

— Это Гилберт, — сказала Мод шепотом. — Не говори сейчас ничего.

Гилберт Чилтерн приближался к ним, сидя в инвалидном кресле. Рядом шагала высокая костлявая женщина.

— Кей, — сказала Мод, — я хочу представить тебе мисс Алисию Ламсден, кузину Айвора. Это моя сестра, Алисия.

Глубоко посаженные глаза сиделки остановились на Кей. Затем, слегка кивнув головой, она обратилась к Мод.

— В больнице подтвердили, что состояние мистера Гилберта пока не изменилось. Однако врачи считают, что можно начинать упражняться в плавании. — Говоря это, она привычным жестом поправила подушку под головой калеки и вышла, шелестя накрахмаленной юбкой.

Гилберт галантно улыбнулся Кей, он всегда так с ней обращался. Всегда требовательный к одежде, он был одет в элегантный темно–зеленый шелковый шлафрок, из–под которого виднелась зеленоватая, в тон, пижама. С белыми как снег волосами, темными глазами и атлетическим торсом, Гилберт выглядел импозантно, как обычно.

— Привет тебе, прекрасная Кей! — обратился он к свояченице. — Единственное, что может служить поводом для упрека в адрес Айвора, это физиономия его убогой родственницы… В самом деле, он мог бы выбрать родственницу симпатичней.

Кей хотела ответить ему в том же тоне, но почувствовала, что не в состоянии поддерживать беседу. Извинившись, она поспешила к себе — распаковывать багаж. Там она открыла чемодан и из–под стопки белья вынула маленькую книжку в зеленом кожаном переплете. На титульном листе красивыми буквами было выведено: «Дневник Розмари Дрейк», а ниже неуверенная рука приписала несколько строк:

«Дорогая Кей, прочтите это. Я хочу, чтобы вы это прочли. Не показывайте этот дневник никому, разве что встретите еще одну Розмари».

Кей дрожащей рукой листала страницы, задерживаясь на отдельных местах.

«…Айвор знает, что я всегда буду любить его. Знает, что я никогда не смогу уйти от него. Когда он пригласил вас, Кей, к себе, он знал, что я нахожусь в комнате рядом, как знал и то, что ни за что не обнаружу свое присутствие, а буду слушать… слушать…»

Кей снова ощутила захлестнувшую ее волну ненависти и отвращения.

«…Мне кажется, Айвор знает, что я вынашиваю мысль о самоубийстве. Временами я читаю это в его глазах. Да, он знает, но не шевельнет пальцем. Может быть, он с самого начала ждет именно этого…»

Кей захлопнула дневник и повернулась.

От двери прозвучал нарочито низкий голос:

— На сцену выходит невеста!

Элен стояла в дверях, облаченная в великолепное свадебное платье из тончайших кружев; паутинка белоснежного тюля украшала ее волосы.

— Прибыл мой свадебный туалет, — сказала она. — Ну? Как я тебе нравлюсь?

Прекрасное лицо Элен сияло, но по мере того, как она смотрела на Кей, это выражение менялось.

— Почему ты так на меня смотришь? — спросила она.

— Потому что… видишь ли, Элен… — начала Кей и вдруг замолчала.

— Можешь больше ничего не говорить. — Зеленые глаза Элен потемнели от обиды. — Это Дон сказал, что Айвор платит за платье и за остальное тоже.

— Но дорогая… Я только…

— Ты тоже думаешь, что я выхожу за Айвора только ради его денег. — Голос ее звучал вызовом. — И Терри тоже… Он презирает меня, говорит, что я продаюсь, что хочу стать богатой! Да чихала я на то, что вы все обо мне думаете! Да, Айвор богат, да, он уже был женат, да, он старше меня… Ну и что? А я люблю его! Это ведь не грех — любить богатого? И почему я не могу…

Она резко оборвала фразу, так как дверь отворилась, и показалась Симона Морли. На купальник она набросила яркий халатик, а свои великолепные волосы откинула назад.

— Мы с Терри только что вернулись. Катались на водных лыжах. — сказала она, вращая на руке серебряный браслет. — Я слышала, что должна состояться генеральная репетиция при костюмах, и вот зашла поглазеть. Айвор, наверное, прикажет бить в колокола, когда поведет тебя к алтарю, да?

В комнате повисло напряженное молчание. Кей смотрела на двух прелестных девушек, когда из холла донеслись голоса и звук быстрых шагов. Через минуту в комнату вбежал высокий, худощавый мужчина в ослепительно белом летнем костюме.

Кей почувствовала, как у нее вдруг закружилась голова, а Элен бросилась к нему с криком:

— Айвор!

— Да, это я, моя любимая. Я — благодаря компании «Пан–Американ».

— Но мы ждали тебя только завтра!

Слегка скошенные глаза Айвора Дрейка медленно переместились с Элен на Симону, а затем задержались на Кей. Не обнаруживая ни малейшего замешательства, он процедил медленно и четко:

— Что за чудесный сюрприз! Комитет по встрече в лице Кей Уинярд, Симоны и Элен Чилтерн! Три грации… а может, парки?

Он помолчал немного, а потом закончил:

— Прошлое… Настоящее… И Будущее!

Сама не зная почему, Кей внимательно наблюдала за Симоной Морли. Девушка смотрела на Айвора явно влюбленными глазами.

— Придется вам удовольствоваться пока двумя парками, — сказала она. — Я возвращаюсь домой.

Айвор небрежно кивнул, а затем подошел к Элен и опустил руки ей на плечи.

— Ты прекрасно выглядишь, дорогая, — сказал он и нежно поцеловал ее. Проведя ладонью по мягкой ткани платья, он шутливо добавил: — Достойная похвалы поспешность — надеть наряд новобрачной.

Элен стояла неподвижно.

— Я хотела только показать платье Кей, потому и надела его… Кажется, вы уже знакомы… не так ли?

— Разумеется. Мы познакомились несколько лет назад.

Только после этих слов Айвор повернулся к Кей. Он совершенно не изменился за эти три года. Сейчас ему должно быть около сорока, но выглядел он не старше двадцати восьми благодаря стройной фигуре и загорелому, лишенному морщин лицу, на котором лишь горькая складка у губ выдавала жизненный опыт.

В голове Кей мысли отплясывали дикую сарабанду. Поспешил ли Айвор приехать на день раньше, узнав о ее визите? Подозревает ли он ее, догадывается, зачем она приехала сюда? На какой–то миг взгляд Айвора задержался на зеленой записной книжке в руках Кей. Знал ли он, что это такое?

С легким смешком Айвор сказал:

— Я искренне восхищен перспективой обрести в вашем лице новую… тетю, мисс Кей.

— А я тем, что буду присутствовать на вашей свадьбе, — ответила Кей тем же тоном. Всей кожей ощущала она исходящую от него враждебность. — Я бы никогда не простила себе, если бы упустила случай поприсутствовать на вашем очередном бракосочетании.

Элен с недоумением прислушивалась к их разговору.

— Кей будет моей подружкой на свадьбе, Айвор, — сказала она.

— Мы уже не раз говорили об этом, дорогая. — В глазах Айвора вспыхнули странные огоньки. — Кей Уинярд — подружка невесты! Кто лучше бы подошел для этой роли? — спросил он, обнимая Элен за талию. — Пойдем, дорогая. Твоя почтенная тетя наверняка хочет переодеться к обеду.

В дверях Айвор на секунду задержался, взглянув на Кей через плечо.

— Мне кажется, что будущим тетушкам и племянникам следовало бы оставить друг друга в покое. Вы так не считаете?

Это был явный вызов, и Кей это поняла.

Сунув маленькую записную книжку в ящик комода, она достала белое вечернее платье, к которому выбрала зеленые сандалии. Из вазы она вынула цветок и украсила волосы, следуя принятой на Бермудах моде. В эту минуту прозвучал гонг, зовущий к обеду.

Стол был сервирован в патио. Здесь уже горели свечи.

Когда все расселись за столом, Кей ощутила перемену в настроении семьи, произошедшую с появлением Айвора. Все старались перещеголять друг друга в выражении внимания, предупредительности и интереса к хозяину дома. Внешне все выглядело весьма естественно, однако под маской радушия чувствовалась какая–то напряженность. По мере того как обед подходил к концу, у Кей зрела уверенность, что она присутствует на очередном сеансе обольщения. Айвор старается дать понять, что вся семья Чилтернов обязана ему по гроб жизни, что называется, едят из его рук…

Внимательно наблюдая за Айвором, она подметила перемены в его поведении: улыбка стала вызывающей, а в голосе появились хорошо знакомые пугающе ласковые нотки. Понемногу она разобралась в причинах произошедших с ним перемен. Чилтерны не реагировали на поток его обаяния должным образом.

Беспокойство Кей росло. Она достаточно хорошо знала Айвора; отсутствие ожидаемой реакции доводило его до бешенства, в таких ситуациях он становился непредсказуемым…

Глядя через стол на Мод, Айвор вдруг спросил:

— Вы не знаете, Мод, постель в павильоне на острове… ее перестилали?

Несколько рассеянно она ответила:

— На острове спал Терри, но если вы хотите ночевать там, я скажу Дону, чтобы он сменил постель.

— Говорят, что если перед свадьбой жених спит под одной крышей с невестой, это принесет несчастье, — сказал Айвор, и его ироничный взгляд остановился на Терри.

— Я хотел бы переночевать в павильоне… разумеется, если Терри не станет возражать, — закончил он язвительно.

Юноша оторвал взгляд от тарелки и безразличным тоном обронил:

— Конечно… Почему я стал бы возражать?

— Ну… потому что остров — это уединенное место, — Айвор пожал плечами. — И достаточно шести минут, чтобы доплыть туда от виллы Морли.

Глаза Терри потемнели.

— Что вы имеете в виду? — спросил он холодно.

Кей заметила, что губы Айвора искривились в злой усмешке.

— Ну, ну, Терри! Не прикидывайтесь! Ведь вы уже взрослый. А может, я ошибаюсь? Потому что Бермуды — это единственное место на свете, созданное Богом для романтических приключений. А Симона весьма привлекательная девушка. Мне кажется, что… хм… что она зашла бы довольно далеко, чтобы получить в подарок еще один серебряный браслет невольницы.

Терри медленно поднялся со стула.

— Ты свинья, Айвор! Грязная, лживая свинья.

Айвор смотрел на молодого человека странно поблескивающими глазами, его длинные, тонкие пальцы судорожно сжимали ножку бокала.

— Я бы сказал, что это не очень учтиво — называть меня грязной свиньей в моем собственном доме, — процедил он медленно. — Я решил устроить жизнь твоих родителей и готов финансировать твое обучение. К тому же я намерен жениться на Элен, но я не считаю необходимым перекладывать на тебя право хозяйничать в моем доме.

Когда Айвор говорил, его глаза на мгновение встретились со взглядом Кей, и она угадала причину этой грязной атаки. Айвору не удалось продемонстрировать ей, как велика его власть над Чилтернами. Что ж, по крайней мере, он покажет, что сможет унизить их.

Долгую минуту Терри стоял неподвижно. Потом внезапно рванулся к Айвору, опрокинув стул. Элен, с лицом белым как полотно, бросилась между ними. Схватив Терри за плечо, она крикнула:

— Терри! Не сходи с ума!

— Не сходить с ума? — Юноша повернул искаженное яростью лицо к сестре. — Ты хотела бы, чтобы я сказал: «Премного благодарен, мистер Дрейк!» Чтобы я, как вы все, лизал ему задницу и ходил на задних лапках, только потому, что он богат, а вы боитесь, чтобы он не передумал и не перестал подправлять наши дохлые финансы?

Он повернулся и посмотрел на родителей.

— А вы! Я же обязан оказывать вам уважение! Да я предпочел бы сдохнуть под забором, чем вести себя так!

Терри стряхнул с плеча руку сестры.

— И ты тоже, — произнес он горько. — Жалкая шлюха, торгующая собой. Теперь ты, по крайней мере, знаешь, что я о тебе думаю! — С этими словами он неожиданно влепил Элен пощечину. Среди полной тишины прозвучало его короткое рыдание, почти бегом он достиг дверей патио и исчез в темноте.

Медленно, словно во сне, Элен поднесла руку к щеке. После недолгого молчания она чуть слышно прошептала:

— Простите… я пойду к себе, — и стремительно выбежала вон. Мод бросилась было за ней, но задержалась на полпути. Айвор сел на стул, словно все случившееся его не касалось.

— Мод, дорогая, ешьте филе миньон, пока оно не остыло. Оно в самом деле великолепно, — сказал он.

Кей встала и поспешно вышла.

Несмотря на разыгравшуюся отвратительную сцену, она чувствовала радость. Терри не склонил голову — ему хватило смелости сказать правду.

В сгущающемся сумраке она заметила стройный силуэт Терри, спешившего через газон к причалу. Она должна догнать его. Сказать ему, что он поступил правильно…

Но когда Кей добралась до пристани, на воде покачивалась только моторная лодка с прикрепленным сзади аквапланом. На перилах еще сушились купальные костюмы: темный — Мод, а рядом белый купальник Элен с серебристой шапочкой. Терри был уже довольно далеко от берега. Сидя в маленькой лодочке, он греб в сторону парусной яхты.

— Терри! — крикнула она. — Это я, Кей! Вернись!

Но парень упрямо продолжал грести. Бедный Терри! Как хорошо она понимала его. Дело ведь не только в грязных намеках в адрес Симоны… Положение родителей, сестры… Оно воспринималось юношей как постыдное.

Тем временем Терри добрался до яхты. Кей повернула к дому мимо густых зарослей агав и покрытой белыми цветами юкки.

Внезапно позади прозвучал чей–то голос:

— Слава Богу! Ты все же пришла!

Она резко повернулась и увидела силуэт мужчины. Прежде чем Кей успела вымолвить слово, его руки обвили ее талию и прижали девушку к широкой груди. Горячие губы нашли ее рот и прижались в долгом, неистовом поцелуе. Кей была настолько ошеломлена, что не могла ни крикнуть, ни освободиться от объятий.

Наконец губы оторвались от ее лица и нетерпеливый голос шепнул:

— Я думал, что ты уже не придешь!

Только теперь Кей узнала резкий голос и выразительное лицо шкипера. Одновременно она почувствовала, что руки его опустились, а сам он отстранился. Когда первый шок миновал, она осознала ошеломляющую правду. Стараясь держать себя в руках, она сказала:

— Мне кажется вы ошиблись, мистер Бейрд!

— Белое платье, — пробормотал он растерянно. — На ней сегодня тоже было белое платье…

— И вы приняли меня за Элен, — спокойно закончила Кей. — Но, объясните… Вы и Элен?

— Я ведь говорил, что не допущу этого брака, — заявил он. — А теперь вы знаете, почему.

— Она условилась встретиться с вами? Вы должны сказать мне правду. Элен любит вас?

— Любит ли она меня? — Его глаза сверкнули, словно глаза хищника. — Если она способна понять, что для нее хорошо, а что плохо, то должна любить.

— Но… почему она выходит замуж за Айвора?

— Думаете, что я в состоянии понять? Что могу разобраться в том, что происходит у нее в голове? Айвор очень богат, верно? К тому же он чертовски привлекателен… а она молода, глупа и боится беды. Я вообще не могу ничего понять и поэтому попросил ее прийти сюда после обеда. Перед обедом мне удалось поговорить с ней. Я умолял ее, чтобы она изменила свое решение. Говорил, что она должна бросить все и уехать со мной. Правда, за душой у меня нет ни цента, мы должны были бы какое–то время переждать в Нью–Йорке, пока мне удастся что–то заработать… Конечно, на дальнейшей учебе пришлось бы поставить крест. Я знаю, что это чертовски мало для такой девушки, однако во сто крат лучше, чем супружество с этим…

Он не закончил фразу и крепко сдавил ее плечо. В двадцати шагах от них на дорожке, ведущей к дому, мигнул огонек сигареты, а затем появился высокий, стройный силуэт Айвора Дрейка.

— Дон, — сказал он, подходя, — сегодня я ночую в павильоне на острове. Приготовьте мне там постель. А при случае вы могли бы распаковать мои вещи. — Он сунул руку в карман и вытащил связку ключей.

Взгляд его темных глаз переместился на Кей.

— Кстати, — бросил он в сторону Дона, — надеюсь, вам было приятно поболтать с мисс Уинярд, но это был ваш последний разговор. Я плачу вам, Дон, не за то, чтобы вы развлекали моих гостей.

Дон какое–то время смотрел на него, а потом очень спокойно сказал:

— О'кей! — и удалился.

Когда он исчез из вида, Айвор отшвырнул недокуренную сигарету и подошел совсем близко к Кей. Вся еще в лихорадочном возбуждении после разговора с Доном, она вдруг ощутила необъяснимый страх.

— Ты стала еще прекрасней, Кей, — сказал он тихо. Его руки скользнули к ней. Она хотела оттолкнуть его, но не смогла пошевельнуться.

— Еще прекрасней… Ты все так же неиспорчена… — Его пальцы блуждали по ее обнаженным плечам.

— Я был тогда слишком легкомысленным, не так ли? Разжигал тебя вместо того, чтобы уважать девичью скромность. А потому казался чудовищем, пожирающим невинных девушек. И теперь ты приехала, чтобы спасти племянницу от судьбы более горькой, чем смерть… Разве не так?

Он усмехался, обнажив мелкие белые зубы.

— Но на твоем месте, Кей, — продолжал он, — я предпочел бы наслаждаться солнцем. Потому что тебе не удастся выполнить свое намерение, дорогая!

Она взглянула на него.

— Откуда такая уверенность?

— Я считаю Элен одной из прекраснейших женщин и хочу, чтобы она стала моей женой. И она ею станет!

— А она хочет выйти за тебя замуж?

— Это интересный вопрос. Ну, и сама Элен — интересная особа.

— И она любит тебя?

— Любит? — Он расхохотался. — Или ты думаешь, что после Розмари я способен еще раз жениться на женщине, которая меня любила бы?

Луна висела над спокойной гладью залива. В ее мягком свете Кей хорошо видела его лицо и кривую циничную усмешку на нем.

— Бедная маленькая Кей! Вы, порядочные девушки, потрясающе наивны! Ты вообразила себе, что это я довел Розмари до смерти, да еще наслаждаюсь при этом ее страданиями. Ты никогда не поймешь, что это она всегда преследовала меня! Поверь мне, Кей, это просто чудо, что не я выбросился из окна!

Кей смотрела на него и чувствовала, что ненавидит этого человека все сильнее.

— Я думаю, ты знаешь, что Розмари вела дневник, — сказала Кей. — Перед тем как покончить с собой, она переслала его мне.

— Уж не та ли маленькая зеленая книжица, которую ты держала в руках?

— Наверное, тебе будет интересно узнать, что я намерена дать почитать его Мод? И сделаю это сегодня же.

— Так ты ей его еще не показывала? — Айвор засмеялся. — Хочу предупредить тебя, что вряд ли это сработает. У твоей сестры достаточно рассудительности, чтобы есть филе миньон, пусть даже остывший. Так что излияния душевнобольной не произведут на нее должного впечатления.

— Ох и дрянь же ты, Айвор! То, что Мод сносит твои «благодеяния», оказываемые Гилберту, еще не даст тебе права…

— Прекрасная Кей! Я не говорю, что купил твою сестру. Я только утверждаю, что ни Мод, ни тем более Гилберт не встанут на моем пути, независимо от твоих поступков. Оставайся лучше в роли тактичной сестры и не морочь Мод голову.

— К чему ты, собственно, клонишь?

Он подошел к ней ближе.

— Я вовсе не хочу быть грубым, дорогая. Однако ты сама вынуждаешь меня говорить нелестные вещи в адрес Чилтернов, а потом сердишься.

Руки Айвора крепко обвили девушку. Притянув к ссбе, он поцеловал ее. Решительным движением Кей вырвалась из его объятий. Айвор взглянул на нее с недоверием.

— Хмм… Сдастся мне, что рапсодия уже отзвучала. Верно? Ну, я не намерен конкурировать с собственным матросом.

Кей подняла голову, долгим взглядом посмотрела ему прямо в глаза, потом пожала плечами, повернулась и медленно пошла к дому.

Она остановилась на залитой лунным светом террасе, вошла в гостиную. В полном одиночестве там сидела Мод. При виде Кей она встала.

— Ну что, Кей? Ты нашла Терри?

— Нет, я не смогла догнать его. Он на паруснике:

— Кей! Ты, наверное, презираешь меня? — спросила Мод срывающимся голосом. — Считаешь, что я слепа… или еще хуже. Как мне объяснить тебе? До сих пор я и не предполагала, что Айвор, то есть, чем все это было для Терри… — Она легко дотронулась до плеча Кей. — Я прошу тебя простить мои сегодняшние слова. Я хочу прочесть этот дневник. Принеси его мне вечером, когда все заснут.

Дверь отворилась, и в комнату, насвистывая, вошел Айвор.

— Ох–хо! Молодежь отправилась развлекаться, а дорогой инвалид удалился на отдых. Нам, увы, остается только бридж.

Захваченные врасплох женщины не протестовали, и Айвор пригласил четвертым игроком Алисию Ламсден.

Он играл в своей обычной манере — темпераментно, с блеском.

Спустя какое–то время подошла горничная и сообщила, что мисс Элен сама поможет мистеру Гилберту лечь в постель, так что сиделка не понадобится.

Партия в бридж продолжалась; Кей все больше присматривалась к дальней родственнице Айвора. Всякий раз, когда он обращался к ней с любым, самым пустячным вопросом, лицо женщины прояснялось, глубоко посаженные глаза ловили каждое его движение.

«Ага, — думала Кей. — Похоже, сиделка не очень–то расположена к семейству Чилтернов. И значит, Алисия Ламсден — еще одна жертва Айвора».

Только в половине двенадцатого Айвор предложил закончить игру и без лишних слов отослал сиделку. Затем он пожелал Кей доброй ночи, после чего обнял Мод за плечи и шутливо сказал:

— Мод, как хорошая теща, пожалуйста, проводите меня и помашите рукой, когда я отплыву на остров.

Как только они исчезли за дверью, Кей поспешила к себе.

Она была раздражена и обеспокоена. Мод со всей определенностью согласилась прочесть дневник бедной Розмари — это уже можно было считать победой.

Кей выдвинула ящик комода, пошарила рукой под бельем, потом вытащила белье из ящика и внимательно осмотрела дно. Дневника на месте не было.

Кей взглянула на открытое окно и выругала себя за легкомыслие. Почему она не заперла комод на ключ? Нетрудно понять, что произошло. Ведь она сказала Айвору, что намерена показать дневник сестре. Что бы он ни говорил о своем влиянии на Мод и Гилберта, читать дневник он бы им не позволил. Но дневник нужно вернуть! В этот миг она услышала шум двигателя у пристани. В лунном свете ей хорошо была видна удаляющаяся моторка. Айвор успел отплыть.

Она вспомнила, что видела на причале маленькую байдарку — на ней легко доплыть до острова! Кей переоделась в спортивный костюм и взглянула на часы — без десяти двенадцать. Заперев дверь, она осторожно выскользнула в гостиную. На веранде никого не было, и Кей быстро перебежала газон. Послышался звук чьих–то шагов, и она присела за кустами гибискуса. Это Мод, проводив Айвора, возвращалась домой.

На причале по–прежнему были развешены купальные костюмы, машинально Кей отметила, что здесь что–то изменилось. Только спустя некоторое время она поняла: исчезла серебристая купальная шапочка Элен.

Пришвартованная к причалу, покачивалась моторная яхта, а рядом с ней, как маленькая скорлупка, подпрыгивала на волнах маленькая байдарка. Отсутствовала только парусная яхта, это означало, что Терри еще не вернулся.

Усевшись в байдарку, она оглянулась. Вилла была погружена в полную темноту, за исключением ярко освещенного окна гостиной. Слева, прилепившийся к скале, белел маленький домик, где жил Дон Бейрд. В окне горел свет — видимо, шкипер еще не ложился.

Кей отчалила от берега и направила суденышко к острову, на котором отчетливо виднелись очертания летнего павильона Айвора. В заливе царила тишина. Лишь с моря донесся какой–то всплеск, отчетливо прозвучавший на фоне мерных ударов весла… Снова всплеск! Может быть, кто–то из поздних пловцов тренируется в заливе? А может, рыба играет? Плеск больше не повторялся, и Кей услышала далекий рокот мотора.

Кей увеличила темп и через несколько минут добралась до маленькой пристани. Кое–как привязав байдарку, она взбежала по ступеням, ведущим от пристани к павильону. И снова в тишине прозвучал негромкий звук работающего мотора. Наверное, это Айвор решил совершить прогулку по заливу перед сном… Ах, черт! Дневник у него наверняка с собой! Ну ничего, она подождет. Кей прошла в павильон, а когда отворила дверь, то замерла на пороге.

Посреди роскошной гостиной стояла Симона Морли. Каштановые волосы были рассыпаны по оголенным плечам. Девушка не скрывала язвительной иронии.

— Как поживаете, мисс Уинярд? — спросила она. — Выступаете в роли ночного сюрприза для Айвора? Мне очень жаль, что я появилась так не вовремя! Или вы приехали вместе с ним?

— Вы ошибаетесь. Впрочем, насчет сюрприза — тоже, — холодно ответила Кей.

— Неужели? — протянула Симона. — Но в таком случае, где же Айвор? Не больше четверти часа назад я слышала, как его лодка отчалила от берега. Потом звук мотора затих.

— Айвор должен быть где–то в заливе. Поднимаясь сюда, я слышала звук мотора.

— Слышали мотор? — Симона подошла к окну. — Да, похоже, действительно…

Симона резко повернулась.

— Этот звук… он доносится не от залива. Это ближе, гораздо ближе… и моторка стоит на месте. Что–то здесь не так!

С этими словами девушка выбежала из комнаты. Кей поспешила за ней. Они быстрым шагом прошли вдоль невысоких скал, нависших над берегом.

Странное чувство овладело ею. Бог знает куда и зачем идет она за Симоной по узкой, крутой дорожке. Покачивающиеся на ветру темные кроны кедров казались фантастическими существами…

Внезапно Симона остановилась, и Кей едва не наткнулась на нее. Перед ними тянулась узкая полоса песчаного пляжа. Рокот мотора здесь был слышен более отчетливо.

— Моторка Айвора… видите? Вон там! Ее вытащили из воды…

Симона мягко спрыгнула на песок. Кей за ней. Вдвоем они помчались по сыпучему песку к воде.

Моторная лодка Айвора лежала на отмели с поднятым вверх рулем, нос до половины зарылся в песок. Торчавшая из воды доска акваплана выглядела, как маленькая опущенная мачта. Мотор работал на холостых оборотах, и эхо блуждало среди прибрежных скал.

Симона прыгнула в лодку и скрылась в каюте. Двигатель, фыркнув, стих.

— В каюте Айвора нет, не понимаю, почему он не заглушил мотор? А что вы думаете…

Симона не закончила фразу. Ее тело напряглось, она пристально всматривалась в поблескивающую гладь залива.

— Видите? — Она конвульсивно схватила Кей за руку. — Видите? Там! Что это?

Ее вздрагивающая рука указывала на какую–то точку на воде — в нескольких ярдах от берега.

Кей, чувствуя, как дрожь пронизывает ее тело, тоже заметила размытое, черно–белое пятно, которое мерно покачивалось на волнах.

Симона вошла в воду, даже не сняв туфель и не обращая внимания на то, что ее платье полощется в воде. Не раздумывая, Кей последовала за ней.

Симона низко наклонилась над водой. Кей, ощущая нарастающую тревогу, подошла ближе. Внезапно она увидела белый смокинг, скрюченную руку, а потом в воде проглянуло жуткое лицо. Она опустила в воду руки и коснулась чего–то холодного, скользкого.

Еле слышный голос Симоны произносил какие–то слова, которые бились в мозгу.

— Это Айвор! Боже, он мертв! Мертв!

Словно в кошмарном сне, они медленно подтягивали тело Айвора к берегу. Вскоре они поняли, что их страшный груз держится за что–то под водой.

— Это его нога… Он в чем–то запутался… Может, это… — Замолчав, Симона снова глубоко вошла в воду и присела в ногах Айвора. Кей перевела взгляд на полоску воды, отделяющую ее от Симоны. Что–то мелькнуло в воде рядом с трупом — что–то блестящее. Кей наклонилась, ее пальцы коснулись руки Айвора, скользнули дальше и нащупали в его сведенных пальцах мягкий предмет. С трудом освободив его, она вытащила руку из воды и посмотрела: купальная шапочка, серебристая шапочка Элен.

Кей вспомнила, как бежала за Терри и видела на перилах пристани купальные костюмы, а между ними надетую на столбик серебристую шапочку. А когда она собиралась плыть сюда на остров, то снова видела купальники, но шапочки там уже не было. И вот теперь она здесь, в руках Айвора… А он мертвый, холодный…

Скомкав мягкую ткань, Кей инстинктивно сунула ее в карман. Симона что–то вытянула из воды и бросила на песок.

— Веревка, — сказала она, с трудом переводя дыхание. — Одна из веревок акваплана обвилась вокруг ноги. Видимо, он запутался в ней, потому и упал за борт. — Симона немного помолчала и добавила:

— Приближается час прилива, мы должны оттащить тело повыше, на песок.

Спотыкаясь, они с трудом вытащили труп на берег.

— И все же, — прошептала Симона. — Может быть, он еще жив?

Она опустилась на колени возле трупа и лихорадочно начала делать искусственное дыхание.

Никакие усилия не могли вернуть Айвора к жизни. Кей знала это. Айвор Дрейк запутался ногой в веревке акваплана, свалился за борт и утонул. Вот такой невероятный факт!

Утонул случайно.

Она отчаянно цеплялась за эту мысль. Конечно же, произошел несчастный случай! Но как оказалась у него в руках шапочка Элен? По всей видимости, она просто упала в воду, а прилив принес ее сюда на остров. А Айвор заметил ее в воде, перегнулся через борт, чтобы выловить, запутался в веревке и упал…

А зачем, в таком случае, она поспешила спрятать шапочку от Симоны? И если это просто несчастный случай, то откуда у нее такой пронизывающий страх? Кей почувствовала, что больше не в состоянии наблюдать за бесплодными попытками Симоны и отвернулась.

До ее слуха донеслись ритмичные всплески — кто–то плыл к берегу. В свете луны вырисовался силуэт человеческой фигуры… девушки в белом купальном костюме. С минуту фигура стояла в воде неподвижно, наклонившись вперед и всматриваясь в толщу воды, потом начала медленно приближаться к ним. Когда она подошла достаточно близко, Кей узнала Элен. Элен в купальнике, но без шапочки на голове. Похоже, что Элен приплыла сюда в поисках своей шапочки. Но откуда она могла знать, что именно здесь найдет ее?

Кей тихо окликнула ее:

— Элен!

Девушка замерла, испуганно вскрикнув.

— Кей?..

Она подбежала, высоко выбрасывая из воды ноги, и только тогда заметила Симону.

— О!.. И Симона! Что здесь происходит?

Симона медленно поднялась и встала между Элен и трупом.

— Здесь ничего не происходит, Элен, — сказала она. — Во всяком случае, ничего такого, чтобы могло тебя заинтересовать… Это Айвор… Он, как видишь, мертв. Он утонул.

Ее слова, казалось, оглушили Элен. Только минуту спустя она мокрой рукой вцепилась в плечо Кей и больше не отпускала.

А потом в этой гнетущей тишине снова зазвучал сдавленный голос Симоны:

— Что же ты молчишь, Элен? Даже не стараешься хоть как–то показать, что его смерть тебя расстроила?

Рука Элен на плече Кей дрожала.

— Перестань, Симона! — прошептала девушка. — Умоляю тебя, перестань!

— Ага! Хочешь, чтобы я пощадила твои чувства? Ты с ума по Айвору сходила, не так ли? Ты же собиралась за него замуж по великой любви, а то, что он был богат, для тебя значения не имело! Это же должен был быть идеальный брак… с Доном Бейрдом в придачу! — Глаза Симоны горели, как у кошки. — А теперь ты осталась в дураках! И все ваше чопорное семейство тоже!

Кей подошла к ней и резко тряхнула за плечо.

— Хватит, Симона! Прекратите!

— Да ведь ей плевать на все это, — истерично выкрикнула девушка. — Айвор мертв, а ей на это плевать!

Она отвернулась и опустилась на колени перед телом Айвора.

Наступившую тишину прерывали лишь хриплые рыдания Симоны, в то время как Элен словно застыла.

Глядя на эту сцену, Кей вспомнила приезд Айвора и его появление в ее комнате. Как он тогда сказал? «…три грации, а может, три парки? Прошлое… Настоящее и Будущее». Эти вдруг вспомнившиеся слова приобрели совсем иной смысл: Кей — это прошлое, Элен — будущее, следовательно, Симона — настоящее…

Но это потом. Надо же что–то сделать. Нужна помощь. Словно в ответ на ее мысли с моря раздался голос Терри:

Возвращайся на Бермуды,

Воротись на острова…

— Терри! — Элен побежала к воде. — Терри! Терри!

Кей напряженно всматривалась в темноту, туда, где находилась вилла Айвора, которой он почему–то дал название «Шторм». В сумраке вырисовался силуэт парусной яхты, которая, обогнув остров, направлялась к пристани.

Симона, Кей, Элен… а теперь еще и Терри! Неужели только случайное стечение обстоятельств привело их к этому странному «возвращению на острова?» Кей увидела, как упал свернутый парус, раздался всплеск брошенного якоря, и Терри прямо с борта прыгнул в воду. Через несколько минут голова юноши показалась из воды. Элен бросилась навстречу брату.

— Терри! Слава Богу, что ты здесь! — воскликнула она, помогая ему выбраться на берег. Терри перевел удивленный взгляд с Элен на Кей и обратно.

— Что тут происходит? Что вы здесь делаете? — спросил он. И вдруг заметил Симону. — Симона! И ты? Что тут происходит?

Девушка медленно отступила в сторону.

— Вот… — чуть слышно обронила она, указывая пальцем на лежащий труп. Юноша быстро подбежал к телу, встал на колени. В свете луны было видно, как ужас исказил черты его лица.

— Это Айвор… Он мертв?!

— Да, — тихо повторила Симона. — Он мертв.

— Как это случилось? — растерянно спросил Терри.

— Симона и я… мы обнаружили моторку на пляже. — Кей говорила, как автомат. — Мотор работал, а Айвор лежал в воде около лодки. Нога запуталась в веревке акваплана. Мы в–вы… вытащили его из воды, — добавила она с трудом. — Видимо, он зацепился за веревку и упал за борт, а лодку вынесла сюда приливная волна.

Кей замолчала.

Можно с уверенностью утверждать, что все было именно так, как она рассказала… Несчастный случай. Но все молчали. Наконец, заговорил Терри:

— Его нужно перевезти домой. Приготовьте моторку, а я займусь им…

Кей, Симона и Элен побежали к лодке. Спустя минуту к ним присоединился Терри, он нес перекинутое через плечо тело. Кей остервенело дергала веревки, стараясь освободить место на корме, но Терри удержал ее.

— Нет, Кей! Ничего не трогай. Оставим все как есть, пока не явится полиция.

Терри прислонил тело Айвора к доске акваплана, и лодка, тихо урча мотором, двинулась к вилле «Шторм».

Мысль о полиции засела в мозгу Кей. Разумеется, полиция установит, что Айвор утонул в результате несчастного случая…

Ну, а если? Какие выводы сделала бы полиция, если бы знала?.. Их четверо, и все они покинули дом до полуночи, и в какой–то момент каждый оказался на острове. И каждый имел повод желать смерти Айвора… Она вспомнила вспышку Терри и то, как он бежал, словно безумный, на пристань. А она сама? Ее решение любой ценой воспрепятствовать этому браку, дневник Розмари?.. Где он сейчас? Симона, которая любила и подверглась унижению со стороны Айвора… Симона, такая спокойная… И наконец, Элен, которая, по ее словам, любила Айвора, но Дон Бейрд говорил… И шапочка Элен в мертвых пальцах Айвора?

Моторка подошла к пристани. Кей отметила, что среди купальников шапочки Элен не было.

— Кому–то надо сходить к Дону, — сказал Терри. — Пусть сообщит в полицию и вызовет врача. И пусть возьмет лодку, так будет быстрее.

При упоминании о Доне Элен сделала шаг вперед, но тут же остановилась. Кей, заметив ее колебания, предложила:

— Я схожу! — и побежала к маленькому домику у скал. Она ощупью нашла дверь, толкнула ее и вошла в скромную комнатку.

Дон Бейрд в распахнутой белой пижаме, почесывая волосатую грудь, сидел у стола, заваленного книгами. При звуке открывающейся двери он сорвался с места.

— Какого черта!

Увидев Кей, он быстро отступил в сторону, заслоняя постель. Но Кей успела заметить небрежно брошенное на подушки белое вечернее платье Элен.

Дон не спускал с нее гневных глаз.

— Может быть, я всего лишь матрос, нанятый на сезон, но я требую уважения. Советую вам в следующий раз стучать!

Темно–голубые глаза Дона в упор разглядывали Кей, ее мокрый костюм, обувь.

— Что случилось? Вы свалились в воду?

Кей посмотрела на него и, четко выговаривая слова, произнесла:

— Айвор мертв. Около часа назад мы нашли его тело на острове. Симона, Терри, Элен и я.

— Это невозможно! — воскликнул он. — Ведь его не могли убить… сейчас!

— Я не сказала, что Айвор убит.

— Да плевать мне на то, что вы сказали! Я знаю то, что знаю! А может, это вы?.. — он схватил ее за плечи.

— Айвор утонул, — сказала она чуть слышно. — Должно быть, он упал за борт, запутавшись в веревках акваплана. Он утонул… Мы просим вас вызвать врача и сообщить в полицию. Терри сказал, что будет лучше, если вы воспользуетесь моторкой.

Блестящие глаза Дона продолжали пристально рассматривать Кей.

— Это ваша версия, не так ли? О'кей! — Он протянул руку к телефонной трубке, поднял ее и набрал номер. — Это вы, Тим? Говорит Дон. Вы ведь полицейский врач, не так ли? Тим, вы должны немедленно приехать. Дрейк мертв. Его тело обнаружили на острове. Он утонул… Да! Хотите, чтобы я приехал за вами? Нет? Ладно!

Положив трубку на рычаг, он сказал:

— Доктор сейчас будет. Он привезет майора Клиффорда, шефа местной полиции. Они приедут на велосипедах. А где остальная компания?

— На пристани… Мы привезли тело Айвора.

Дон взял фонарь и босиком отправился к двери. Кей последовала за ним. Однако в дверях он остановился.

— Это платье Элен, — сказал он. — Вечером меня не было дома, а когда я вернулся, платье лежало на кровати.

Кей понимающе кивнула.

— Видимо, она заходила во время моего отсутствия и переоделась в купальный костюм. Я не знаю ничего другого, кроме того, что рассказал вам.

Он вернулся к кровати и взял платье в руки. Когда Дон поднял белый комок шелка, девушка слабо вскрикнула. Платье было разорвано от плеча и до самого низа, а на воротнике виднелось небольшое алое пятно. Дон посмотрел на пятно, медленно скомкал платье своими сильными руками и взглянул на Кей полными муки глазами.

— Вы ничего не видели, мисс Кей. Абсолютно ничего. Вы меня понимаете?

Он выдвинул ящик письменного стола, сунул туда скомканное платье и запер ящик на ключ. А потом еще раз спросил:

— Вы меня хорошо поняли?

Кей кивнула. Он взял ее под руку — она ощутила литые мышцы — и потянул к двери.

Они поспешили к пристани.

Терри, Симона и Элен стояли на том же месте у причала. Кей взглянула на них и вдруг почувствовала, что земля уходит из–под ног. От виска Элен к щеке тянулась длинная красная царапина.

Никто не произнес ни слова. Дон подошел к причалу и направил луч фонаря на труп Айвора, лежащий на корме моторки. Потом, погасив фонарь, он повернулся к остальным.

— Доктор будет здесь через несколько минут, — сказал он. — Вместе с майором Клиффордом. — Его глаза, внимательно наблюдавшие за четверкой, остановились на Элен. Он пошел к ней и сжал своей сильной рукой ее пальцы.

— Вы, девочки, идите домой и переоденьтесь, — сказал он. — Будет достаточно, если со мной останется Терри…

Он запнулся, его взгляд задержался на тропинке, ведущей к вилле, прямо к ним по дорожке шла женщина.

Кей узнала Мод. Сестра приблизилась и оказалась в круге света, очерченного фонарем. Высокая, элегантная, с ниспадающими на плечи темными волосами, она выглядела совершенно неуместно в наброшенном прямо на ночную рубашку зеленом халатике.

— Я слышала голоса, — сказала Мод спокойно, — и хотела убедиться, что все в порядке.

— Не все в порядке, — резко ответил Дон. — Мистер Дрейк мертв. Его труп найден на острове. Он утонул.

В течение нескольких секунд все внимание Кей сосредоточилось на Мод. Та подошла к Элен и положила руку на плечо дочери.

— Элен, дорогая моя, — сказала она чуть слышно. — Бедная девочка! — Кей заметила, как взгляд Мод на секунд у задержался на царапине у виска дочери. А затем совсем другим тоном Мод добавила: — Возвращайся домой, дитя мое. Ты простудишься в этом купальнике. Проводи ее, Кей. И вы, Симона, тоже должны вернуться домой.

Однако на ее слова никто не отреагировал.

— Я сообщил врачу, — сказал Дон. — Он вот–вот приедет вместе с майором Клиффордом.

— И правильно сделали, Дон.

Под взглядом присутствующих, Мод отошла от дочери и направилась к моторке. Она стояла над лодкой и смотрела, потом перевела взгляд своих серых глаз на Кей, а затем на Симону.

— Наверное, нам лучше пока остаться здесь, — сказала она спокойно. — Я думаю, что прежде, чем сюда явится полиция, нам следует кое–что обсудить.

Все стояли неподвижно, глядя на Мод, а она продолжала, медленно и четко выговаривая слова:

— Совершенно ясно, что произошел несчастный случай… трагический случай. Но майор, по всей вероятности, захочет узнать, что делал каждый из нас и где он находился. — Она сделала короткую паузу. — В таких случаях легко поспешить и все перепутать. Поэтому нам следует сейчас все уточнить.

Кей не верила своим ушам. Зачем Мод говорит это? А та продолжала, глядя на сестру:

— Терри плавал по заливу на паруснике. Я знаю об этом. Но Айвора обнаружила ты, Кей. — Голос Мод был очень спокойным. — Каким образом ты попала на остров?

Кей чувствовала, что внимание собравшихся сосредоточилось на ней. Но не могла же она говорить о дневнике Розмари?! Стараясь, чтобы голос ее звучал как можно спокойнее, она сказала:

— Ты помнишь, Мод, о… о той книге? Я говорила тебе о ней. Так вот, когда я хотела принести ее тебе, то обнаружила, что она исчезла. Я решила, что ее взял Айвор, поэтому и отправилась на остров.

Выражение лица Мод не изменилось.

— И ты нашла ее, Кей?

— Нет. Если книгу взял Айвор, то она должна быть при нем, а может быть, где–нибудь в лодке.

— Мы должны найти ее, — решительно заявила Мод. — Как она выглядела?

— Маленькая, в переплете из зеленой кожи. Что–то вроде записной книжки.

— Дон, будьте так добры, поищите в лодке.

Никому не пришло в голову оспаривать право Мод распоряжаться. Дон включил фонарик и спрыгнул в лодку.

Внезапно прозвучал голос Терри:

— Кей не одна была на острове, — его челюсти были крепко сжаты, когда он повернулся к Симоне. — Симона тоже была там.

Симона несколько долгих секунд смотрела в полные вызова глаза юноши, но ничего не сказала.

За нее ответила Кей.

— Симона была со мной. Я встретила ее на пристани. Она искала тебя, Терри. Это я попросила ее съездить со мной на остров, чтобы помочь мне. Я думала, что она отвлечет Айвора разговором, пока я буду искать.

Кей сама не понимала, что заставило ее солгать. Может быть, то, что Симона казалась сейчас такой беззащитной, а может быть, потому, что для Терри было бы ударом узнать, что Симона ночью отправилась к Айвору…

Терри, растерянный и смущенный, хотел что–то сказать, но Мод прервала его.

— Все было так, как сказала Кей, Симона?

Девушка окинула Кей долгим взглядом и после недолгого колебания ответила:

— Да, я поехала на остров с Кей.

Опустив голову, Мод внимательно рассматривала свои руки, не поднимая глаз, она сказала:

— А ты, Элен?

Терри провел руками по мокрым волосам и быстро сказал:

— Элен была со мной на яхте, мама. Я подобрал ее с пристани… точно не помню, во сколько… Пожалуй, в одиннадцать, может, чуть позже. Во всяком случае, до того, как отошла моторка с Айвором.

Кей была убеждена, что ее племянник лжет. Элен приплыла совсем с другой стороны. Симона тоже должна была понять это. Кей бросила быстрый взгляд на сестру и поняла, что ту тоже не убедила наивная ложь Терри. Однако все молчали.

Закончив поиски, на причал выбрался Дон Бейрд. Видимо, он слышал все, так как во взгляде, который он бросил на Терри, была видна благодарность.

Услышав эту вторую ложь, Кей сообразила, что к чему. Никто и не пытался сделать вид, что верит, будто действительно произошел несчастный случай. Это просто генеральная репетиция перед встречей с полицией.

— Ну как? — спросила Мод. — Вы нашли эту книжку?

— К сожалению, нет. В лодке ее нет.

— Жаль, — коротко сказала Мод. — Однако, коль скоро книжка не обнаружилась, думаю, что о ней вообще не стоит упоминать, не так ли?

Дон взглянул на Мод и, не дожидаясь вопросов, сказал:

— Если вы хотите знать, где был я, то могу сообщить, что я находился у доктора Торна. Я отправился туда на велосипеде, в одиннадцать пятнадцать, и вернулся минут за пять до того, как мисс Уинярд посетила меня. Надеюсь, доктор Торн подтвердит мои слова.

Губы моряка искривила чуть заметная усмешка.

— Коль скоро миссис Чилтерн занялась дознанием, я могу несколько облегчить ей задачу. Насколько я понимаю, это называется алиби. В моем случае его подтвердит полицейский врач.

Оставив Дона на пристани, все отправились в дом. В своей комнате Кей сбросила мокрую одежду, насухо вытерлась мохнатым полотенцем и переоделась в теплый свитер и шерстяную юбку. Там, на пристани, ее ни на минуту не оставляла мысль о купальной шапочке Элен. Теперь она вынула ее из кармана и внимательно осмотрела. Шапочка была разорвана — от макушки до самого низа. В первую минуту она хотела пойти к Элен и потребовать объяснений, но решила, что каждую минуту может нагрянуть полиция и разговор лучше отложить.

После случая с дневником она решила не доверять ящикам комода. На каминной полке стояла большая ваза из кованой меди. Кей засунула шапочку в нее.

Спустившись вниз, она застала всех обитателей «Шторма», чинно ожидавших появления полиции. Здесь были Терри в толстых гольфах, Мод, Гилберт в своем инвалидном кресле и скромно стоявшая в стороне Алисия Ламсден. Теперь уже не Мод была главной фигурой, а скорее Гилберт. Парализованные ноги ничуть не умаляли его значимости и достоинства.

Спустя минуту в гостиную вошли Элен и Симона.

Испытующий взгляд Гилберта задержался на дочери.

— Элен, — сказал он, — Я бы не хотел, чтобы ты прошла через все это.

Лицо Элен было неподвижным, как маска.

— Спасибо, папа, — ответила она, — но позволь мне остаться.

— Хорошо. — Пальцы Гилберта постукивали по подлокотнику кресла. — Доктор Торн и майор Клиффорд уже на месте и заканчивают осмотр. С минуты на минуту они будут здесь. — Он сделал небольшую паузу, а потом сказал, словно подводил итог: — Это жестокий удар для всех нас. Однако мы должны приложить все усилия, чтобы облегчить работу полиции…

Прежде чем он закончил фразу, дверь гостиной отворилась, и на пороге возник молодой мужчина лет тридцати пяти в спортивной куртке и серых фланелевых брюках. Его темное загорелое лицо, черные, широко расставленные глаза показались Кей знакомыми.

— Пожалуйста, входите, доктор, — пригласил Гилберт.

«Ага, — подумала Кей, — значит, это доктор Торн. Полицейский врач».

— Майор Клиффорд остался на пристани, — пояснил доктор. — Но сейчас он будет здесь. Мне очень жаль, что я вынужден причинять вам беспокойство, господа, но у меня есть несколько вопросов.

Алисия Ламсден, до этого молчавшая, неожиданно заговорила.

— Вопросы? — протянула она. — Я не понимаю, что здесь…

— Разумеется, мы должны будем все объяснить, — прервала ее Мод. — Обычно при трагических случаях возникает необходимость опросить свидетелей.

— Вы совершенно правы, миссис Чилтерн, — сказал доктор, бросив внимательный взгляд на сиделку.

— Но ведь известно, что… Дрейк утонул! Разве это не так? — спросил Терри.

— Разумеется, здесь не может быть никаких сомнений. Или у вас другое мнение? — Взгляд доктора задержался на лице Кей.

— Я слышал, что вы первая обнаружили труп, мисс Уинярд. Это так?

Откуда он знает ее фамилию? И почему ей знакомо его лицо?

— Да. Я и мисс Морли.

— Есть несколько моментов, которые я, как полицейский врач, хотел бы выяснить. Мы можем поговорить с вами с глазу на глаз?

— Вы знакомы с этим домом, доктор, — сказал Гилберт, — пройдите, пожалуйста в библиотеку.

Библиотека была, скорее, не библиотека, а комната для игр и отдыха. На низких столиках лежали газеты и иллюстрированные журналы. В углу на столе стоял большой проигрыватель, вокруг в беспорядке были разбросаны пластинки.

— А ведь мы с вами уже знакомы.

— Да–а… — протянула она. Если бы она могла вспомнить!

— Я отлично понимаю, что Чилтерны нервничают. Поэтому и предпочел поговорить с вами наедине. Мне хотелось бы, чтобы вы ответили, только коротко и самую суть, в каком положении находилось тело в тот момент, когда вы его обнаружили?

Кей почувствовала облегчение. Стараясь говорить спокойно, она рассказала все, что, по ее мнению, могло интересовать полицию. Когда она закончила, он сказал:

— Еще одна деталь, мисс Уинярд, как я понял, мотор лодки работал… Вы не ошиблись?

— Да. Работал.

— И вы предполагаете, что мистер Дрейк остановил лодку, по какой–то случайности запутался в снастях акваплана, упал за борт и утонул. А судно, никем не управляемое, дрейфовало, пока прилив не вынес его к острову?

— Пожалуй, да. Я так думаю…

— Мистер Дрейк много пил в этот вечер?

— Несколько коктейлей перед обедом, потом… В общем, как обычно.

— Хмм… Выглядит довольно правдоподобно, — задумчиво проговорил Торн и вдруг спросил: — Верно?

— Что вы имеете в виду?

— Все выглядит именно так, как если бы это действительно был несчастный случай.

— Но это же очевидно!

— Очевидно? В таком случае, может быть, вы объясните мне еще одно обстоятельство? Почему все в этом доме убеждены в том, что Айвор Дрейк убит?

Эти несколько слов, произнесенные скучным, ровным голосом, застали Кей врасплох. Она с видимым усилием заставила себя говорить.

— Не понимаю, о чем вы, доктор?

— Дорогая мисс Уинярд! Я ведь не слепой и не вчера родился. У всех Чилтернов это написано прямо на их физиономиях, причем большими буквами.

Стараясь сохранить спокойствие, она холодно ответила:

— Это абсурд! И если вы считаете, что вам удастся поймать меня в столь незамысловатую ловушку…

— Я не расставляю вам ловушек и меньше всего стараюсь вас обмануть. Меня интересует правда, — он сделал паузу. — Мне кажется, вы забываете, что я полицейский врач и уже успел осмотреть тело.

— Но ведь вы не обнаружили ничего такого, что могло бы натолкнуть вас на мысль…

— Напротив. Обнаружил. — Он провел рукой по своей темной, растрепанной шевелюре. — Будет лучше, если я поделюсь с вами кое–какими наблюдениями. Итак, во–первых, на правом виске Айвора я обнаружил кровоподтек и глубокие царапины на коже. Удар не был достаточно силен, чтобы убить мистера Дрейка, но его хватило, чтобы он потерял сознание. Конечно, вы можете возразить, что мистер Дрейк мог удариться при падении, скажем, о борт лодки, верно? Но так же может быть, что его кто–то ударил, не так ли?

— М–может быть… я не знаю…

— Во–вторых, на лице и шее Айвора видны многочисленные ссадины и царапины. Одним словом, у меня сложилось впечатление, что все эти повреждения были нанесены мистеру Дрейку до его смерти, и что это следы чьих–то ногтей и пальцев.

Кей вспомнила поцарапанную щеку Элен и ее разорванное платье. И это алое пятно на белом шелке…

Между тем, доктор продолжал:

— Если в процессе расследования не будет установлено, что Айвор в тот вечер с кем–нибудь подрался, объяснить происхождение этих отметин будет трудно.

— Послушайте! Царапины, ссадины… Я понимаю. Но… неужели вы допускаете, что кто–то из Чилтернов мог пойти на убийство? Они были так признательны ему!

— Так признательны! — повторил Торн с иронией. — Значит, вы непременно хотите, чтобы я указал и мотив преступления?

Говоря это, он сунул руку в карман куртки и протянул Кей маленькую записную книжку в переплете из зеленой кожи.

Дневник Розмари!

— Вам не кажется, что это вполне могло служить мотивом?

Несколько мгновений она была не в состоянии собраться с мыслями… Откуда у этого человека мог оказаться дневник?

— Из записи, сделанной на первой странице, которую Розмари адресует вам, можно заключить, что дневник является вашей собственностью. Следует также предположить, что вы взяли дневник с собой, преследуя какую–то определенную цель. Какую? Догадаться не трудно. Я думаю, что не хотели допустить брака вашей племянницы и Дрейка. — Он вдруг улыбнулся открыто и широко. — Ну что ж! Этот брак с полной определенностью не состоится, не так ли?

Она беспомощно смотрела на него.

— Где… Как вы его нашли? — спросила она, запинаясь.

— Я только что нашел его на пляже. Я заканчивал осмотр тела, когда Клиффорд позвал меня. Я пошел к нему и в свете фонаря заметил книжку, торчащую в густых кустах юкки. Кто–то забросил ее туда.

— И майор Клиффорд, он тоже видел дневник?

— Нет. Майор его не видел.

— Но… вы рассказали ему?

— Я подал ему отчет.

— Вы сказали ему, что подозреваете убийство? — спросила Кей.

— В мои обязанности входит составление отчета об осмотре трупа. Детальный отчет я подам после вскрытия.

Он раскрыл дневник и начал читать. Спустя некоторое время он отложил книжку и посмотрел на Кей.

Ее поразила перемена, произошедшая с ним. Каким–то скрипучим голосом он спросил:

— Вы не помните, откуда мы знакомы, верно? И это не удивительно. Мы виделись только раз, когда вы, мисс Уинярд, были здесь, на Бермудах, три года назад. Мы познакомились в доме Розмари Пауэлл.

Она вспомнила. Это было в первые дни ее знакомства с Айвором. Они пришли на коктейль к Розмари. Там она и встретила этого смуглого, темноволосого человека, который ушел сразу же после их прихода.

— Я хорошо помню вас, — продолжал он. — Может быть, потому, что вы исключительно привлекательная женщина, но, главным образом, потому что Розмари много говорила мне о вас. Тогда я был убежден, что вы просто ищете приключений. Позже, когда я понял, что вы сумели разглядеть его сущность и ушли, я стал симпатизировать вам еще меньше, потому что, порвав с Айвором, вы бросили ему на растерзание Розмари.

— Но я в самом деле не понимаю, почему…

— Может быть, вы поймете лучше, если я скажу, что знал Розмари почти с детства. И до того, как она познакомилась с Айвором…

Голос его прервался, и только костяшки пальцев на сжатых кулаках побелели.

— Я надеялся, что она выйдет за меня замуж. Но появился Дрейк…

Он крепче сжал в руках дневник Розмари.

— Мне нелегко было смотреть на ее страдания, когда вы встретились с Айвором, и на душевный разлад, который с ней произошел, когда вы ушли от него.

— Но ведь я ее предостерегала! Я старалась открыть ей глаза. Я… — Она умолкла, удивленная тем, что оправдывается перед этим человеком.

— Наверное, все так и было, — сказал он тихо. — Однако вам не удалось помешать замужеству Розмари. И когда я прочитал отрывок из дневника, я почувствовал, что ненавижу Айвора больше, чем мог себе представить.

— Почему вы говорите это именно мне?

— Потому что чувствую, что должен сказать. Все эти годы я считал вас ответственной за то, что случилось с Розмари, а теперь… теперь мне кажется, что я ошибался.

Он замолчал, облизал пересохшие губы и продолжил:

— Теперь Дрейк мертв. Я обязан установить, не было ли здесь совершено убийство, — сказал он со слабой улыбкой. — А если да, то обязан передать убийцу в руки правосудия. Это ставит меня в двусмысленное положение. Видите ли, мисс Уинярд… как частное лицо я полностью на стороне того, кто уничтожил эту дрянь.

Странно, но прежняя враждебность исчезла. Теперь они хорошо понимали друг друга.

— Но почему, в таком случае, вы сказали майору, что подозреваете убийство?

— Я не говорил этого. Я только сказал, что, как врач, ознакомил его с результатами осмотра. Но не думайте, что это имеет какое–то значение. Майор Клиффорд далеко не глуп и умеет делать выводы из того, что видит сам. Что же касается записок Розмари, то…

Он протянул ей дневник. Кей автоматически взяла его и сунула в карман.

— Благодарю вас, доктор. Честное слово, мне трудно выразить…

Но вспыхнувший было огонек симпатии погас. Полицейский врач допрашивал ее как потенциальную виновницу преступления. Доктор встал, чуть заметно кивнул и сказал:

— Пожалуй, это все. Теперь мы можем присоединиться к остальным.

В гостиной во всем великолепии белоснежного полицейского мундира господствовал майор Клиффорд: могучие плечи, рубленые черты лица, сталь в глазах…

— Это моя сестра, Кей Уинярд, майор, — сказала Мод.

— Приветствую вас, мисс Уинярд, — прогремел майор. — С доктором говорили? Садитесь, пожалуйста.

Кей присела у окна, рядом с Доном Бейрдом, Терри и Элен.

— Продолжим, миссис Чилтерн. Итак, Дрейк играл в бридж с вами, вашей сестрой и мисс Ламсден. Игра началась сразу же после обеда и до той минуты, когда мистер Дрейк заявил, что отправляется спать на остров.

— Совершенно верно, сэр, — голос Мод звучал ровно.

— Примерно в котором часу это было?

— Приблизительно в одиннадцать тридцать. Или около этого.

— Дрейк сразу же отправился на пристань?

— Да.

— Вы сказали, что проводили его.

— Да.

— Вы видели, как он сел в лодку?

На какую–то долю секунды Мод заколебалась.

— Мы немножко поболтали, а потом я пожелала ему спокойной ночи. Помню, когда я возвращалась, мотор затарахтел, и лодка отошла от пристани.

— Время не помните?

— Ну… наверное, прошло минут двадцать после бриджа. Или чуть больше — не знаю.

— Что вы делали потом?

— Я сразу же пошла домой.

Кей отлично помнила, что видела Мод, идущую к дому. Но было это, по меньшей мере, минут через десять–пятнадцать после того, как из окна она видела отплывающую моторку Айвора.

Десять–пятнадцать минут! А Мод утверждает, что возвратилась сразу же.

— Жаль, что вы не задержались на пристани чуть дольше. Может быть, тогда вы смогли бы услышать его крик о помощи или что–то заметить. — Майор громко откашлялся. — Итак, вы расстались с мистером Дрейком примерно в одиннадцать сорок пять.

Он внимательно оглядел всех присутствующих.

— Значит, после того, как моторка отчалила от пристани, никто из вас больше не видел Айвора Дрейка?

В комнате повисла тишина. Кей собралась с духом и сказала.

— Нет. Никто, пока я и мисс Морли не натолкнулись на его труп.

Огромная фигура Клиффорда подалась к ней.

— В котором часу примерно это было?

— Пожалуй, в двадцать минут первого.

Майор разгладил седеющие усы.

— Я полагаю, вы уже объяснили доктору Торну, какие причины заставили вас в такой час поехать на остров?

— Н–нет, — пробормотала она. — Доктор Торн не спрашивал меня об этом.

— Мы с мисс Уинярд решили поплавать по заливу перед сном, — неожиданно вступила в разговор Симона. — Когда мы подплыли к острову, то услышали звук мотора и решили посмотреть, что это.

Теперь майор уставился на Дона.

— Лодки находятся на вашем попечении, Бейрд? Все ли средства передвижения по воде регулярно швартуются у пристани?

Дон пожал мощными плечами и сказал:

— Разумеется, у пристани.

— Не на пляже?

— Это возможно, но только днем. Следить за этим входит в мои обязанности.

— И сегодняшний вечер не исключение?

— С чего бы это?

Клиффорд снова откашлялся.

— Господа, сегодня никто из вас не оставлял лодку на пляже?

Ему никто не ответил.

— А может быть, кто–нибудь купался после обеда?

— Сегодня после ленча мы все были на пляже, — ответила Мод.

— Прошу прощения, но я спрашиваю о послеобеденном времени.

— Нет, нет, майор! В это время никто на пляж не ходил. Мы играли, муж очень рано ложится спать. Терри ходил под парусом по заливу, а Элен…

— Да! Я плавала сегодня после обеда, — сказала Элен. — Примерно около одиннадцати я подплыла к яхте Терри. Но не ходила на пляж, а прыгнула в море прямо с пристани.

Кей понимала, что Элен лжет. Это было подтверждением лжи Терри.

Внимательно слушая девушку, майор разглядывал царапину на ее щеке.

— Так вы прыгнули в воду с пристани? И тогда же поцарапались? Ну что ж, резюмируем все еще раз: вы утверждаете, господа, что никто из вас не был на пляже вечером, то есть после обеда, так?

Не дождавшись ответа, майор выпрямился во весь свой огромный рост и сказал:

— Дрейк всегда был чувствителен к нарушению его территории. Не так давно он подал в суд на местных жителей за нарушение границ частных владений. Не думаю, чтобы кто–то осмелился купаться на его пляже. А теперь я попросил бы кого–нибудь из вас пойти туда вместе со мной.

— На пляж? — вырвалось у Алисии.

— Я хотел бы кое–что вам показать. Один из моих людей обнаружил там интересные вещи.

Майор подошел к двери, распахнул ее и замер, пропуская всех остальных.

В то время, как все выходили на террасу под предводительством бравого майора, Кей выкатила кресло Гилберта через стеклянную дверь коридора на ровно подстриженный газон. Там они присоединились к остальным.

По пути их нагнали двое полицейских из туземного населения, неслышно вынырнувшие из кустов. Процессия обогнула густые заросли агав и юкки, и здесь майор скомандовал остановиться.

— Прилив начался сегодня в семнадцать тридцать. Следы, которые я хочу вам показать, оставлены сегодня вечером, но не раньше. То есть примерно в то самое время, когда миссис Чилтерн… хмм… слышала, как мистер Дрейк отплывал от пристани, — произнес он довольно резко. — Сержант, фонарик!

Полисмен подал фонарь, и майор направил яркий луч на песок у самой кромки прибоя.

— Прошу! Взгляните сами, господа!

У самой воды, на песке была видна довольно широкая борозда, будто здесь тащили волоком какой–то тяжелый предмет, от дюн до самой воды.

— Кто из вас, господа, попробует объяснить мне, что это за след? — спросил майор.

Кей положила руку на плечо Мод и почувствовала, как та дрожит.

— Не знаю, достаточно ли четко вы видите, но здесь сохранились следы босых ног. Но ведь никто из вас не был здесь после обеда.

Он немного помолчал, потом кивнул самому себе и продолжил:

— Лично я думаю… Ах, да! Я еще не сказал, что доктор Торн провел предварительный осмотр тела. Так вот, на лице Дрейка обнаружены многочисленные царапины, оставленные еще тогда, когда он был жив. Похоже, что он с кем–то дрался. Кроме того, на виске имеется небольшой кровоподтек от удара.

Майор повернулся, теперь он смотрел прямо на присутствующих.

— Предположим, что Дрейк встретил здесь кого–то, и между ними вспыхнула драка, и в результате полученного удара Дрейк потерял сознание. В таком случае, лицо, напавшее на него, могло протащить его тело через пляж, а потом по мелководью до пристани. Там его погрузили в лодку, направились к острову, а на полпути выбросили за борт.

— Убийство! — истерически закричала Алисия. — Вы говорите, что Айвор был убит?

— Я лишь утверждаю, что эта гипотеза отлично согласуется с теми фактами, которыми мы располагаем. За одним исключением.

С этими словами майор повернулся к Мод. Голос его стал неожиданно мягким и тихим.

— Миссис Чилтерн, продолжаете ли вы утверждать, что видели Айвора Дрейка, отплывающего от пристани? — он сделал паузу. — Уверены ли вы в том, что это был именно мистер Дрейк?

В напряженной тишине внимание всех было приковано к Мод. Кей чувствовала, что будущее их всех зависит от ее ответа. Лицо Мод, за секунду до этого побледневшее, вновь разгладилось и обрело выражение покоя.

— Я уже рассказала вам все, что знала, майор, — сказала она.

— Но если вы сомневаетесь, то нет смысла повторять все с самого начала.

— А по–моему, — заверещала Алисия Ламсден, — пусть господин майор расскажет, что он думает по этому поводу. Ведь Айвор мог попрощаться с миссис Чилтерн, а потом вернуться.

— Если бы он вернулся, я бы это слышала, — спокойно сказала Мод. — А так звук только удалялся. По моему мнению, господин майор, вы придаете слишком уж большое значение этим следам. Мало ли кто мог их оставить? Я понимаю, — продолжала она мягко, — что ваше положение требует учитывать любую возможность. Мистер Дрейк был нашим близким другом, а кроме того, он должен был жениться на нашей дочери… Не человечнее ли избавить нас от всего этого?

В глазах Клиффорда вспыхнули злые огоньки.

— Я очень ценю ваше мнение, — заявил он. — Но действовать буду так, как сочту нужным.

— Очень хорошо, — сказала Мод, — Уже поздно, и я хотела бы, чтобы дети легли спать.

— Разумно. Без сомнения, всем вам, господа, сон просто необходим. — В голосе майора прозвучала плохо скрытая насмешка. — Я явлюсь сюда утром и займусь некоторыми деталями. До того времени я оставлю здесь одного из своих людей. Попрошу вас, господа, не спускаться на пляж без моего разрешения. Полагаю, что это вас не затруднит?

— Ну конечно, господин майор, — спокойно согласилась Мод.

— Алисия, проводите мистера Чилтерна, Дон, позвольте подчиненному господина майора воспользоваться вашей кухней, ладно? Пойдемте, дети! И вы тоже, дорогая Симона. Доброй ночи, господин майор!

Прежде чем уйти, Кей еще раз глянула на доктора Торна, тихо беседующего о чем–то с Доном.

Когда все вышли, Мод обратилась к Симоне:

— Дитя мое, я знаю, что ваши родители уехали. Вы переночуете у нас, в комнате Кей есть вторая кровать, и я уверена, что она охотно приютит вас на ночь.

— Конечно! — сказала Кей.

Мод легонько поцеловала Элен в щеку.

— Постарайся уснуть, моя девочка. — Затем она обратилась к Терри:

— Доброй ночи, Терри.

Побледневший юноша неловко притянул мать к себе и по–мальчишески чмокнул в щеку.

Когда они вместе с Симоной поднимались наверх, Кей чувствовала, что не сможет поговорить с Элен до утра. В спальне она мимоходом заглянула в вазу, куда спрятала шапочку. Симона не должна знать об этом.

Симона села на кровать, поджав под себя ноги.

— Возьмите пижаму, Симона, — предложила Кей.

Стянув через голову платье, Симона молча подошла к трюмо. Приподняв руками свои великолепные волосы, сев на табурет из кедрового дерева, она начала медленно их расчесывать. Не прекращая своего занятия, она спросила:

— Почему вы солгали?

— Мне казалось, вы не хотели сообщать полиции о том, что находились в павильоне Айвора. Ночью… одна.

— Говоря иначе, вы обеспечили мне алиби.

— Если вам угодно, можете определить это именно так.

— Угодно? — Симона повернулась и теперь смотрела прямо в глаза Кей. — Одновременно вы обеспечили и собственное алиби.

— Мне незачем скрывать, что я плыла на остров именно к Айвору.

— О да! Вы только хотели одолжить у него книгу! Всего лишь! — она швырнула гребень на пол. — И я должна этому верить? Так же, как и той куче лжи, которую наговорила ваша семейка? А Айвор мертв! Его убили! А вы… вы все радуетесь этому!

— Симона! Вам не следует так говорить!

— Это почему же? Ведь это правда! Я вижу вас насквозь. Айвор много мне о вас рассказывал. Вы же крутили с ним три года назад. А теперь, узнав, что он собирается жениться, примчались сюда выручать эту шлюху… Я слышала все, что сказал вам Дон на пристани, — она сжала свои тонкие пальцы в кулаки. — Вы оба старались помешать этому браку и добились этого!

Кей сидела на кровати и спрашивала себя, что и с какой целью рассказывал Айвор Симоне.

— Симона, — спросила она тихо, — вам не кажется, что слишком много людей могли желать смерти Айвору?

— Еще бы! Люди, которые завидовали ему! — Симона подалась вперед на своем табурете. — Завидовали, потому что не могли жить так, как он… Никчемные люди, такие, как Чилтерны, которые присосались к нему, как пиявки, и подсовывали свою дочку, как приманку…

Кей смотрела на девушку, и ей вдруг стало до боли жаль ее.

— А ведь вы были в него влюблены, — сказала она тихо.

— Вам–то какое дело?

— Вы его любили, а он бросил вас ради Элен.

— Ах, вот как вы себе это представляете? А вы ничем не отличаетесь от своих родственничков! Вы не в состоянии понять меня так же, как не понимали Айвора. Да! Я любила его. И он меня тоже любил. Не так, как это понимаете вы, а по–настоящему! А Элен увлекла его, признаю это, потому, что была холодна и недоступна… Мы часто смеялись над ней, Айвор и я.

Вы, наверное, думаете, что я ревновала к Элен? Из–за этой женитьбы? Какая там ревность! Неужели вы можете предположить, что это могло бы повлиять на наши отношения? — глаза девушки блестели, — Айвор никогда не женился бы на Элен после того, что произошло сегодня вечером. Вы делаете вид, что не знаете, зачем я приходила к Айвору?

— Я действительно не знаю. Откуда?

— Ну, тогда я вам расскажу. — Теперь она говорила спокойно. — Вечером я сидела дома. Примерно в половине одиннадцатого я села в байдарку и поплыла сюда, потому что знала, что Айвор здесь. Я подошла к окну и увидела, как вы играете в карты. Тогда я вернулась на пристань. В домике Дона горел свет, слышались голоса. Я заглянула туда. Угадайте, что я увидела?

Кей почувствовала нарастающее беспокойство.

— Симона…

— Вашу драгоценную племянницу! Невинную Элен вместе с Доном! Он держал ее в объятиях! Это нужно было видеть, как он ее целовал!

«Значит, Дон говорил правду», — подумала Кей.

— Теперь вы понимаете, зачем я поплыла на остров? — продолжала Симона. — О какой свадьбе могла бы идти речь, если Айвор узнал бы, что его невеста, это воплощение невинности, крутила любовь с его слугой!

Симона была права. Для Айвора, с его неуемным снобизмом и патологической страстью обманывать других, мысль о том, что обманывают его самого, была бы невыносима.

— Значит, вы поплыли на остров, чтобы рассказать Айвору об Элен и Доне?

— Разумеется! Я хотела раскрыть ему глаза, потому, что не могла больше смотреть, как Чилтерны используют его, подсовывая Элен, чтобы обеспечить себе крышу над головой.

Она помолчала и с интересом глянула на Кей.

— Как вы считаете, не заинтересует ли это все и полицию тоже? Сегодня миссис Чилтерн рассказывала майору, как все они любили Айвора, а я докажу, что их доченька обманывала его, а вся семейка его ненавидела!

Дело обстояло хуже, чем Кей предполагала. Но в то же время она не чувствовала неприязни к девушке. Странным образом Симона превратилась в совсем другого человека, такую же молодую девушку, которая три года назад так же вглядывалась в лицо Кей… Так же готовую на все ради Айвора… Напомнила Розмари Пауэлл!

— Симона! Милая Симона, — Кей ласково прикоснулась к плечу девушки, — Не торопитесь. Вы не отдаете себе отчета в том, каким был Айвор на самом деле. Да, последнее время Чилтерны многое принимали от него, но только потому, что этого хотел, в первую очередь, сам Айвор. Именно он был режиссером этого спектакля. Согласна, что в этой ситуации Чилтерны проявили себя не с лучшей стороны, но это не повод, чтобы ломать им жизнь.

— Ломать им жизнь? А что они сделали с его жизнью? Айвор мертв!

— Симона, не следует быть столь категоричной. Вы же не знаете, был ли вообще Айвор убит.

— Да это они его убили! — Губы Симоны дрожали, как у маленькой девочки. — Я… я их всех ненавижу–у!

— И Терри тоже? Подумайте, что станет с Терри?

— А мне какое дело?

— Терри любит вас…

— Меня? Терри? Да он еще ребенок. Он понятия не имеет, что такое любовь.

— Терри знает о любви гораздо больше, чем Айвор, Симона. Вы верите, что Айвор любил вас. Мне очень тяжело разрушать ваши иллюзии, но вы должны знать правду. Айвор не любил вас. Айвор вообще никого не любил, кроме себя.

Симона резко выпрямилась.

— Это ложь!..

— Нет, Симона, к сожалению, нет. Сегодня за обедом Айвор говорил о вас, чтобы помучить Терри. Он заявил, что вы водите Терри за нос, что имеете обыкновение приезжать по вечерам в павильон… что вы готовы многое позволить любому, кто купит вам такой же браслет, — она дотронулась рукой до массивной серебряной подковы на руке девушки. — Если бы мы не удержали Терри, он избил бы Айвора. Я хочу, чтобы вы знали, как любит вас Терри, если вы по–прежнему намерены сообщить в полицию, то помните, что тем самым накинете петлю ему на шею. Самый серьезный мотив убить Дрейка имел именно он.

Симона молчала, опустив голову, теребя в пальцах браслет.

— Если судьба Терри вам безразлична, подумайте о себе. Как только вы начнете говорить, то сразу же окажетесь под подозрением. У вас не меньше поводов для убийства, чем у любого из нас.

— Плевать я хотела на подозрения! И вы все врете! Айвор не мог так говорить обо мне. Тем более, перед Чилтернами.

— Спросите любого, кто сидел за столом.

— А Терри? — спросила Симона. — Он не поверил?

Кей кивнула.

Симона зябко передернула голыми плечами.

— Вот, значит, как? Ну что ж, во всяком случае, это было забавно.

Затем, протянув Кей руку, она прошептала:

— Не бойтесь, я ничего не скажу майору. Мы с вами отправились на ночную прогулку. Это все, что я знаю. Хотя майор и стреляный воробей, но из меня он ничего больше не вытянет.

— Благодарю вас, Симона! — Кей сильно сжала ее руку. — Вы приняли это достойнее, чем я сама, три года назад.

— Не стоит благодарить меня. Прошу вас, не надо больше говорить об этом сегодня, по крайней мере.

Симона отвернулась и преувеличенно внимательно стала рассматривать себя в зеркале. Кей почувствовала жалость к девушке. Хотя Симона и не позволила себе слабость в ее присутствии, она прекрасно представляла себе, что творится у той в душе.

Только позже, когда Кей легла, с соседней кровати донеслись приглушенные рыдания.

Кей долго лежала с открытыми глазами. Себе–то она отдавала отчет в том, что Айвор был убит. Убит кем–то из самого близкого окружения.

Но кем?

Мысли путались. Кей вспомнила Мод, уверенную, загадочную Мод, которая шла к дому через десять минут после того, как отчалила моторка Айвора. Что делала она в течение этих минут?

Или Элен! Ведь о том, что делала после обеда Элен, не знает никто…

Ничего не придумывалось, и, свернувшись калачиком, Кей незаметно для себя уснула.

Она проснулась внезапно, как от толчка. Кто–то осторожно ходил по коридору. Кей напряглась, в любой момент кто–то мог войти в комнату. Но шаги прошелестели мимо — по направлению к лестнице. Кто мог в ночной тиши блуждать по дому?

Кей не стала долго раздумывать. Тихо, чтобы не разбудить Симону, она выскользнула из–под одеяла и подошла к окну. В окне кухни, расположенной в правом крыле, горел свет. Спустя несколько минут тонкая стройная фигурка подошла к окну и опустила шторы.

Элен?!

Сейчас неважно, что делает Элен на кухне. Главное, что Кей может, наконец, поговорить с племянницей до того, как сюда явится Клиффорд.

Она достала из вазы шапочку Элен. Потом набросила халат. Симона дышала глубоко и спокойно. Тихо приоткрыв дверь, Кей выбралась в коридор. Придерживаясь рукой за стену, она добралась до темной столовой и сразу же заметила тонкую полоску света, пробивающуюся из–под двери. Кей отворила дверь и вошла.

Стоя у стола, Элен что–то гладила утюгом, что–то белое, разложенное прямо на столе.

— Элен, — тихо позвала Кей.

Девушка резко повернулась, и ее темные волосы рассыпались по плечам.

— Что ты делаешь здесь в такую пору?

Лицо Элен побледнело, а на виске отчетливо виднелись глубокие царапины.

— Я не могла уснуть, — ответила она. — Вот и решила чем–то заняться. Как видишь, глажу свои джинсы.

Кей взяла брюки и подняла их, держа двумя руками. Судя по длине и ширине в талии, принадлежали они явно мужчине. И вдруг она вспомнила, что когда вечером вбежала в домик, Дон сидел за столом в белой хлопчатобумажной пижаме.

— Скажи мне, Элен, чьи это штаны на самом деле? — спросила она спокойно. — Дона?

— Дона? Кей, ты в своем уме? — негодующе фыркнула Элен, но голос ее дрогнул. — А впрочем… Может быть, и Дона. Сама не знаю, почему соврала, испугалась, наверное, ты вошла так неожиданно.

— Послушай, Элен. Я вовсе не собираюсь читать тебе мораль. И если ты любишь Дона…

— Я? Я люблю Дона?.. — от возмущения Элен не находила слов.

— Да, Элен. Дон рассказал мне сегодня все и…

— Рассказал? Что рассказал? Почему ты веришь тому, что он говорит? Он выдумал, вбил себе в голову эту фантазию и теперь старается убедить меня в том, что и я влюблена в него. Но это же не так! Я любила одного Айвора!

— Ну да. А с Доном целовалась просто из интереса. Так?

— Целовалась?.. Кей, что ты говоришь?

— Симона видела вас. Элен, пойми, я хочу помочь тебе, но мне необходимо знать правду. Майор Клиффорд подозревает убийство!

— Этого не может быть!

— Но он считает именно так. И в первую очередь он станет подозревать тебя. Эта царапина на виске, он ее заметил. И у Айвора тоже царапины и ссадины.

— Кей! Ты что же, предполагаешь, что я царапалась и дралась с Айвором?

— Что предполагаю я, сейчас не важно. Важно, что думает по этому поводу майор. А если он найдет твое белое платье, разорванное и со следами крови?

Элен побледнела.

— Откуда ты знаешь о моем платье?

— Я видела его в домике у Дона.

Девушка вздрогнула.

— Хорошо. Я расскажу тебе. Я действительно была у Дона. Но только потому, что иначе он мне прохода не давал. Он стал говорить о своей любви, о том, что мы должны уехать вместе, словом всякий вздор, а потом, естественно, от слов перешел к делу. Обнял меня, ну и… я вырывалась, скорее всего, именно тогда порвала платье и поцарапалась.

— И что же было дальше, Элен?

— Ничего. Мне удалось вырваться. И я убежала…

— И оставила у него разорванное платье? — с горькой иронией спросила Кей.

— Это было потом. Я вернулась туда позже, чтобы переодеться в купальный костюм. Дона не было. И оставь меня в покос!

— Дон ненавидел Айвора, он сам мне об этом сказал. Так, может быть, это он его убил? — Кей пристально посмотрела на Элен. — А когда сталкивал труп в воду, замочил пижаму. Вот ты теперь ее и гладишь, чтобы отвести подозрения, а? Но ведь тебе незачем укрывать Дона от полиции, верно?

В глазах Элен мелькнуло отчаянье.

— Значит, ты не поверила мне, — сказала она тихо и вдруг, вскрикнув, схватила утюг. На белой ткани красовалось большое темное пятно. Дрожащими руками Элен поставила утюг на подставку и скомкала пижаму.

— И вообще, при чем здесь Дон? Ты сама знаешь, что в это время он был у Торна…

— Я не утверждаю, что это Дон. Но есть еще уйма вопросов, которые мы должны обсудить. Ты должна сказать мне правду, Элен!

— Что я должна тебе рассказать? Я убежала от Дона, пришла домой, вы все играли в бридж. Я подумала о Терри, о нашей ссоре. В заливе я видела парусник. Вот я и взяла купальник, переоделась в домике Дона и поплыла к Терри на яхту. Я же говорила.

— Конечно. Я помню. Но это не означает, что я в это поверила. Когда ты появилась на острове, ты плыла совсем с другой стороны. Как ты объяснишь это, Элен?

— Можешь думать все, что хочешь.

— Зачем ты приплыла на остров?

— Да просто захотела, и все!

— Неправда! Ты что–то искала. Что–то, что, как ты предполагала, должно было быть именно там. Что?

Сунув руку в карман халата, она достала купальную шапочку и, держа ее двумя пальцами, спросила:

— Может быть, это? Я ее нашла, и знаешь где? Она была зажата в руке Айвора.

Элен смотрела на шапочку, как на змею.

— В руке Айвора? Нет! Я никогда не поверю в это! — неожиданным быстрым движением она выхватила шапочку из пальцев Кей и спрятала за спину. — А если даже это и моя, то что с того? Шапочку я повесила на ограду пристани. Наверное, она упала в воду и плавала там. Айвор увидел, наклонился, чтобы достать, зацепился ногой и упал…

— А почему она разорвана?

— Разорвана? Да откуда же мне знать? Я уже сказала тебе, что шапочки не видела, а на остров отправилась вовсе не за тем, чтобы ее искать.

За дверью раздались чьи–то шаги. Элен быстро свернула штаны и тоже спрятала за спиной. В кухню, позевывая, вошел заспанный Терри с взлохмаченной шевелюрой. Несколько недоуменно он посмотрел на Кей и сказал:

— Я слышал, что кто–то прошел на кухню. Мне надо поговорить с тобой, Элен.

— Что тебе нужно?

— Ты можешь смело говорить при мне, Терри, — сказала Кей. — Я уговариваю Элен рассказать мне правду. Мы должны доверять друг другу. Она упорно твердит, что вы были вместе, но ведь это не так?

Юноша внимательно смотрел на Кей.

— Да, ты права. Это неправда. В ту ночь я вообще не видел ее.

Элен молчала, низко опустив голову.

— Терри, зачем же ты солгал матери, а потом полиции?

— Потому что нужно было выручать Элен. Перед этим я вел себя, как последняя скотина. А когда начался этот ужас, мне показалось, что я просто обязан для нее это сделать. Ты же знаешь, Элен, что я все для тебя сделаю! И полиции повторю то, что уже сказал. Но я больше не могу выносить этой неизвестности! Элен, скажи, это ты его убила?!

— Убила? — Элен истерически расхохоталась. — И ты туда же! Что это вы так упорно уговариваете меня, а? К тому же, откуда известно, что это было убийство? Клиффорд вбил это себе в голову, и только! Бред какой–то!

— К сожалению, это не бред, Элен. Нам всем придется туго, если мы не будем доверять друг другу, — печально сказала Кей.

— Да что вы ко мне привязались!

— Не надо, Элен. Я видел тебя собственными глазами в одиннадцать сорок пять, ты плыла со стороны пляжа «Шторма», а это именно то место, где, по мнению майора, убили Айвора.

— Меня? Ты видел меня?

— Да, я собирался причалить к берегу, — продолжал Терри.

— И видел тебя довольно отчетливо. Особенно твою шапочку. Кей смотрела на Элен. Губы у той дрожали, а в глазах стояли слезы.

— Но я в самом деле не…

— Элен! Не лги! Расскажи, что ты делала на пляже.

— Почему ты мучаешь меня, Терри? Ты же не полицейский. Последние слова прервались глухими рыданиями. Прижав к себе джинсы и шапочку, она вылетела из кухни.

Терри хотел броситься за сестрой, но задержался и повернулся к Кей.

— Это правда, Кей. Я видел, как она плыла. Почему она не говорит правды? Ведь она знает, что я буду стоять за нее до конца! Даже… даже если это она убила Айвора.

— Мы не должны так думать, Терри, — сказала Кей устало.

— Мы окончательно сойдем с ума, если станем подозревать друг друга. Может быть, существует какая–то иная причина ее молчания. Несколько минут назад Элен клялась мне, что любила Айвора.

— Любила? Да как она могла любить его после того, что он говорил в ее присутствии о Симоне… — он оборвал фразу. — Кей, а ведь ты тоже солгала полиции. Симона ведь не ездила с тобой на остров, так?

— Откуда ты знаешь?

— Потому что видел. Когда я заметил плывущую Элен, то изменил курс и увидел Симону в байдарке. Она гребла по направлению к острову. Ведь она была там?

— Да, Терри.

— А значит, она могла… — он замолчал. Но Кей догадалась, что он имеет в виду.

— Терри! Не торопись с выводами. Еще рано.

— Скорее, поздно.

Терри стоял перед ней — длинноногий, большой, слишком большой для своей пижамы, похожий на обиженного ребенка.

— Я с ума сходил по Симоне, Кей. Да ты сама видела. А она… Ну и пусть. Я все равно люблю ее, только понимаю, что у меня нет шансов. Она всегда будет помнить Айвора…

— Все изменится, Терри.

— Мы не в состоянии что–либо изменить. Айвор мертв. А мертвый — он много опасней.

Он посмотрел на свои переплетенные пальцы и сказал задумчиво:

— Элен… Симона… теперь и я тоже. Я весь вечер был один, ходил под парусом. Каким образом я докажу, что не убивал?

Он смотрел на Кей, словно ребенок, который искренне верит, что ему обязательно помогут.

— Что же нам делать? — спросил он неуверенно.

Кей поцеловала его в щеку и улыбнулась.

— Все будет хорошо, Терри. Держитесь с Элен за свою версию, а мы с Симоной — за свою.

— Кей, не говори Симоне, что я видел… Я не хочу, чтобы она знала, что мне известно о ней и Айворе.

— Будь спокоен, — засмеялась она. — Пойдем, Терри. Постараемся на время забыть обо всем и заснуть.

Она выключила утюг и унесла в прачечную. Потом они поднялись по лестнице и разошлись по своим комнатам.

Когда Кей скользнула в постель, Симона дышала глубоко и ровно.

Когда Кей проснулась, яркие лучи солнца лились в комнату через окно. Симона еще спала, пряча голову в подушках. Первой ее мыслью была забота о дневнике Розмари. Она достала свою сумочку, куда спрятала дневник, и пошла в ванную.

В доме, по–видимому, еще спали. Из столовой доносилось позвякиванье посуды, видимо, накрывали к завтраку.

Кей спустилась в столовую. В комнате никого не было, но стеклянная дверь на террасу была открыта. Взяв стакан апельсинового сока, она вышла.

За террасой тянулся газон. Желтые цветы апельсиновых деревьев и ярко–красные соцветия гибискуса радовали глаз. Благодатное время на Бермудах…

Вдруг за спиной она услышала шаги и, обернувшись, увидела тяжелую фигуру Алисии Ламсден.

— Доброе утро, мисс Уинярд.

— Доброе утро.

— Это хорошо, что я вас встретила одну. Мы можем поговорить? — спросила Алисия.

— Пожалуйста. А в чем дело?

— В сложившейся ситуации я предпочла бы говорить на эту тему с мистером или миссис Чилтерн. Но полагаю, что могу обсудить данный вопрос и с вами. — Она скрестила на груди жилистые руки. — Я не знаю, известно ли вам, что мать мистера Дрейка и моя были родственницами. Конечно, их семья была богата… Но мистер Дрейк всегда был очень добр ко мне. Его смерть — очень тяжелый удар для меня.

— Я отлично вас понимаю.

— Благодарю. Хоть кто–то в этом доме понимает меня, — она хмуро взглянула на Кей. — Я очень любила мистера Дрейка. Я бросила работу в больнице в Рочестере и приехала сюда только потому, что мистер Дрейк попросил меня об этом.

— Вы хотите вернуться в Рочестер?

— Нет, я не об этом. Я просто подчеркнула, что вынуждена работать, чтобы существовать, — она засмеялась отрывистым смехом, похожим на лай. — Может быть, Чилтерны и думают, что я останусь здесь ради них, но они заблуждаются. Я должна подумать о себе. До сих пор мистер Дрейк платил мне жалованье в конце каждого месяца. Последний чек я получила в конце прошлого месяца. Мне причитается плата ровно за две недели.

Кей старалась скрыть раздражение.

— Но ведь Чилтерны, без сомнения, вам заплатят.

— Вы уверены? — она скептически поджала губы. — Хотя семейство и жило здесь в роскоши, я–то знаю, что они бедны, как церковные крысы. Мне не верится, что они смогут со мной расплатиться.

Она чуть понизила голос.

— Разве что, со смертью мистера Дрейка все изменится…

— Что вы имеете в виду?

— Что? А вот что. Мистер Дрейк умер вчера ночью. Я не могу себе представить, чтобы Чилтерны допустили этот… несчастный случай, если бы мистер Дрейк не изменил завещание в их пользу.

Кей поняла, что эта наглая особа представляет собой куда большую опасность, чем Симона. Очень холодно она сказала:

— Я посоветовала бы вам выбирать выражения. Это клевета. По какому праву вы заявляете, что Чилтерны…

— …убили мистера Дрейка? — прервала ее сиделка. — Это полиция пришла к такому выводу, что произошло убийство. Хочу только добавить, что существует и мотив этого преступления. Я прожила с Чилтернами четыре месяца и прекрасно разобралась в их уловках. Им здесь жилось, как у Христа за пазухой, пока был жив мистер Дрейк. Так неужели они стали бы его убивать, не убедившись, что мертвый он для них гораздо выгоднее, чем живой?

Потрясенная Кей молча смотрела на наглую ведьму.

— Я полагаю, — сказала она, едва сдерживаясь, — будет лучше, если вы уложите свои вещи, мисс Ламсден. Я убеждена, что мой зять пожелает, чтобы вы немедленно покинули этот дом.

— Я и сама уйду отсюда, но не раньше, чем преступник понесет наказание. У меня есть кое–какие подозрения… Можете передать это вашим родственникам, — она снова рассмеялась хрипловатым отрывистым смехом.

Кей напряженно размышляла. Насколько опасна может быть эта мегера? Что она знает? Что она говорила о завещании? Не исключено, что Гилберт, больной и беспомощный, согласился принять от Айвора жилье и содержание, но чтобы…

Внезапно Кей вспомнила сказанное накануне Мод о том, что после свадьбы Айвор собирался назначить им ренту, на которую можно было бы безбедно жить. Кей стало не по себе. Подписал ли Айвор это распоряжение?

Она не сомневалась, что сиделка побежит к майору докладывать о своих соображениях. Тот обратится к Гилберту как поверенному в делах Дрейка, и все станет явным.

Ей оставалось поговорить с Гилбертом, предостеречь его и предупредить, что Алисия Ламсден — их враг.

Она быстро прошла по коридору и остановилась перед спальней зятя. На ее стук из комнаты спокойно предложили: «Войдите!»

Гилберт сидел на постели, опершись на подушки. Перед ним стоял поднос с завтраком. Инвалидное кресло стояло у открытой двери на террасу. По стенам были развешены фотографии о былых спортивных достижениях Гилберта в Гарварде, где он славился как бейсболист.

При виде Кей он оживился, но во взгляде сквозило беспокойство.

— Ты принесла плохие вести, Кей? Я угадал?

— Пожалуй. Несколько минут назад я уволила Алисию Ламсден.

— Как уволила?

— Обыкновенно. Но уходить она не хочет.

— О чем ты? Я что–то ничего не понимаю, — он растерянно посмотрел на нее.

— Все очень серьезно, Гилберт. Только что она прямо заявила мне, что кто–то из Чилтернов убил Айвора. К тому же она убеждена, что вам это выгодно.

Выражение растерянности на лице Гилберта сменилось иронической усмешкой.

— Так она считает, что смерть Дрейка принесет Чилтернам богатство?

— Так она заявила. По ее мнению, ты умышленно склонил Айвора к изменению завещания в свою пользу.

— В самом деле? — Гилберт говорил чуточку брезгливо. — Если это в какой–то мере может повлиять на нервы мисс Ламсден, то можешь уведомить ее, что Чилтерны в завещании даже не упоминаются. Я сам составлял завещание год назад и утверждаю, что другого завещания не существует.

— Я до сегодняшнего дня вообще ничего не знала о завещании.

Кей слегка заколебалась.

— Но вчера в разговоре Мод упомянула о ренте. Эта Ламсден — идиотка, но идиотка опасная. Я уверена, что она, задрав свои крахмальные юбки, помчится к Клиффорду докладывать о своих подозрениях.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — прервал ее Гилберт.

— Будь так добра, забери этот поднос, — попросил он, а затем указал на стоящий в углу письменный стол. — Там лежат разные документы, не подашь ли их мне?

Кей убрала поднос с завтраком и принесла бумаги.

Гилберт выбрал одну из них.

— Это брачный контракт Элен. Я составил его месяц назад по просьбе Айвора. Не вдаваясь в детали, скажу, что Айвор определил Элен солидную сумму, очень солидную.

— Но…

— Погоди минуту, Кей. Здесь пункт, о котором упоминала Мод. Послушай: «…A моему другу и тестю Гилберту Чилтерну назначаю сумму…» Ну, об этом говорить не будем, замечу, что Айвор был великодушен.

Он отложил документ и взглянул на Кей.

— Но Мод не стала тещей, а я — тестем Айвора. Эта бумага не была подписана, он должен был подписать ее в день свадьбы. А сейчас она не представляет никакой ценности, — он помолчал.

— Ты удовлетворена? Можешь успокоить воинственную сиделку. Если бы кто–то из нас намеревался убить Айвора, то подождал бы еще четыре дня до свадьбы.

Кей испытывала радостное облегчение. Бледный и утомленный Гилберт наблюдал за ее реакцией.

— А теперь, Кей, коль скоро мы покончили с этой ерундой, я хотел бы поговорить о другом. Я знаю, что ты никогда не симпатизировала мне. Полагаю, что тебя неприятно задело то обстоятельство, что мы поселились в доме Айвора. Признаюсь, я многим ему обязан и считаю себя его должником. Но пойми и меня. Несмотря на благоприятные прогнозы докторов, я знаю, что ходить уже не буду никогда. Однако человек судорожно цепляется за жизнь — даже такую жалкую, а мои шансы полностью зависят от здешнего климата. Айвор предложил мне отдохнуть здесь. Я точно знаю, что наше пребывание здесь ему практически ничего не стоило. Так что паразитом я себя не чувствовал, можешь быть спокойна. — Он замолчал, перелистывая бумаги. — Вчера вечером у меня сложилось впечатление, что ты что–то имеешь против Айвора. Разумеется, я знал, что у него было множество увлечений, его поведение в этом плане не назовешь безупречным, но… Бог мой! Кто из нас безгрешен! Однако, мне казалось, что он искренне любит Элен…

Он провел рукой по своей густой, белой шевелюре.

— Ты должна знать об этом. Хотя бы в противовес истерическим утверждениям мисс Ламсден. — Он посмотрел на нее и улыбнулся.

— Бермуды — удивительное место, Кей. Они овладевают тобой, ты с ними сливаешься, все эмоции приглушаются… а потом вдруг происходит взрыв, порождающий хаос… Меня ничуть не удивляет вспышка Алисии — старые девы сильнее других поддаются чарам Бермуд… Но меня встревожило появление этого бравого майора, от которого я ожидал больше здравого рассуждения.

— Значит, ты, Гилберт, не веришь в то, что Айвор был убит?

— Во всяком случае, я не вижу ни одного убедительного мотива. Доказательства, которые вчера демонстрировал на пляже майор, для меня, юриста, являются неубедительными. Опасаюсь, что майор так долго имел дело только с кражами велосипедов, что вполне созрел для шумного преступления. Вот он и материализовал свою идею. Я предчувствую, что это сулит нам всем немало неприятных минут. Но вряд ли окажется чем–то худшим.

Кей завидовала его самообладанию. Если бы она не знала его так хорошо! Но он всегда был склонен не замечать неприятные вещи.

Гилберт, наблюдавший за ней, казалось, читает ее мысли.

— Похоже, ты принимаешь меня за страуса, прячущего голову в песок, не так ли? Но, если отбросить сантименты, я не вижу убедительного мотива преступления, разве что… — он достал из папки еще один документ. — Разве что вот это. Я умышленно оставил это под конец. Это копия завещания Айвора. Поскольку у него не было близких родственников, завещание совсем короткое. В нем упоминается лишь одно лицо. Вот послушай: «Кроме того, завещаю сумму в двадцать пять тысяч долларов и принадлежащую мне виллу «Шторм“ на Бермудских островах моей кузине Алисии Ламсден».

Гилберт отложил документ в сторону и поднял глаза на Кей. По лицу его блуждала легкая улыбка.

— Согласись, это одна из лучших штучек Дрейка. Алисия, обвиняющая нас в корыстных махинациях, становится полноправной хозяйкой «Шторма». И если я хоть что–то понимаю в людях, немедленно воспользуется своими правами, чтобы вышвырнуть нас отсюда.

Да, Айвор сумел и из могилы достать их.

Теперь Чилтерны окажутся в полной зависимости от женщины, которая их терпеть не может.

И это еще не все. Неожиданное упоминание в завещании имени Алисии Ламсден переместило ее в списке подозреваемых на первое место.

Кей с минуту смотрела на Гилберта, а потом сказала:

— Знаешь, а ведь это действительно забавно. Как ты думаешь, она знает о наследстве? Ловко она нас обвинила, чтобы отвести подозрения от себя.

— Должен тебя разочаровать, — сухо сказал Гилберт, — если ты намерена заподозрить мисс Ламсден в этом. Я почти уверен, что Айвор никогда не упоминал о записи в ее присутствии. Она всегда раздражала его. Завещание было составлено два года назад, а Айвор, как все здоровые люди, которым предстоит долгая жизнь, видимо, рассматривал это всего лишь как определенный жест по отношению к родственнице матери. Он хотел, чтобы «Шторм» остался в семье.

— Но она могла узнать о завещании из других источников. Похоже, она любительница совать нос в чужие дела. Как ты думаешь, Гилберт, что теперь будет?

— Ты спрашиваешь о нас и об этом доме? Ну что ж! В течение сегодняшнего дня я, как адвокат и поверенный в делах Дрейка, должен буду сообщить мисс Ламсден о ее правах. Если она пожелает выкинуть нас отсюда, то, как только мы перестанем быть нужны полиции, скорее всего вернемся в Питсбург — в наш заложенный и перезаложенный дом.

Напускная беспечность, с которой Гилберт говорил это, не обманула Кей. Она отлично понимала, какое влияние окажет на него суровый климат западной Пенсильвании.

— А на что вы собираетесь жить?

— Над этим, дорогая Кей, будет время подумать, когда окажемся в Штатах.

— У меня накоплено немного денег… в общем, я неплохо зарабатываю, — сказала Кей. — Я охотно поделюсь с вами…

— Кей, я в самом деле глубоко тронут, но…

— Никаких «но». Давай трезво смотреть на вещи. Этого, конечно, мало, но если добавить сюда доходы Мод, вам должно хватить.

Гилберт как–то странно посмотрел на нее, и на щеках его вспыхнул румянец.

— Я не уверен, что у нас еще есть эти деньги… Я как раз и намеревался поговорить с тобой об этом. Ты можешь мне помочь. Боюсь только, что когда ты узнаешь правду, то решишь, что недаром недолюбливала меня. Но это в равной степени касается и Мод.

— Говори, ради Бога! Что ты сделал с ее капиталом?

— Это долгая история. Как юридический и финансовый консультант Айвора, я немало приумножил его состояние. Удачно проводил инвестиции, находил выгодные объекты капиталовложений. Одно из дел показалось мне настолько прибыльным, что решил вложить в него и свои средства. Я знал детали операции. Происходило слияние двух солидных компаний. Дело было абсолютно надежным. Но… я, как бы тебе это объяснить, несколько перестарался. Я был настолько убежден, что слияние произойдет, что купил акций больше, чем мне было по карману…

— И что? Слияния не произошло? Так?

— Напротив. Оно состоялось, только дело сильно затянулось. У меня потребовали дополнительных гарантий — и я потратил облигации Мод. Но я был убежден, что все сложится благополучно, что это вопрос лишь времени. Но… — он пожал плечами, — дело еще не завершилось, когда я внезапно заболел.

Он замолчал, а его пальцы нервно разглаживали складки пледа.

— Когда Айвор последний раз был здесь, он горячо благодарил меня за помещение его капиталов именно в это дело. Слияние произошло, и Айвор получил сумму, значительно превышающую ту, на которую рассчитывал. А я потерял не только первоначальный капитал, но и дополнительные гарантии, то есть облигации Мод.

— И что дальше?

— В конце концов, я рассказал Айвору о своих затруднениях. Он только упрекнул меня за то, что я не сказал об этом раньше. Айвор собирался лететь в Нью–Йорк по делам и обещал сделать все, чтобы вернуть облигации Мод. Он еще пошутил, что, мол, я провернул славное дельце и прилично заработал.

— И что? Ты действительно заработал на этом?

— Не знаю. Айвор вернул мне только дополнительную гарантию. Вчера он вернулся из Нью–Йорка, он должен был привезти все акции. Мы не успели вчера поговорить с ним о делах, он только сказал, чтобы я ни о чем не беспокоился. И добавил, что у него есть для меня подарок.

— Какой же это подарок, если акции и бумаги принадлежат вам с Мод?

— Разумеется, они принадлежат нам, — пожал плечами Гилберт. — То есть принадлежали бы, если бы были в моих руках…

— Но ведь Айвор привез их. Ты сам сказал.

— Да привез, но не успел передать их мне.

— И где же они?

— Я думаю, что в его багаже. Если не ошибаюсь, Дон перевез багаж в павильон.

Темный румянец все еще покрывал щеки Гилберта.

— Ты, наверное, уже догадалась, каким образом можешь помочь мне, Кей? Айвор мертв, а Клиффорд собирается сотворить великое криминальное дело. Если он найдет наши бумаги, то, скорее всего, секвестирует их вместе с остальными документами. Потом будет трудно доказать, что это наша собственность. Кроме того… Мод узнает, что я манипулировал бумагами без ее согласия. Эти бумаги — все наше состояние. Я не могу рисковать.

— Ты хочешь достать их из багажа Айвора?

— Именно! — Гилберт подался вперед. — Если бы удалось добыть бумаги сейчас, прежде чем заявится полиция, все было бы в порядке. Я не могу просить об этом Мод и детей. Остаешься только ты, Кей!

— Но ведь майор запретил посещение острова.

— Знаю. Но он еще не показывался сегодня. Если полисмен продолжает наблюдать за пляжем, ты могла бы попасть туда со стороны дома Морли. Никто тебя не увидит.

— Но… Гилберт, ты должен мне хотя бы сказать, что искать.

— Нужно найти скоросшиватель или папку. В ней будут сертификаты, акции и другие деловые бумаги. Среди его вещей должна быть такая папка. И еще: я не хотел бы, чтобы об этом кто–то узнал. Особенно Мод, — он поморщился.

— Понимаю, — медленно сказала Кей. — Ладно, Гилберт. Я сделаю то, о чем ты просишь.

— Благодарю, Кей, — он легонько коснулся пальцами ее руки, — и не делай такую мину, словно я уговариваю тебя нарушить закон. Нужно избежать только полицейских формальностей. Но постарайся отыскать их. Это очень важно.

— Я понимаю, — повторила еще раз Кей. — Пожалуй, будет лучше, если я займусь этим прямо сейчас. — Она торопливо вышла из комнаты.

Залитая утренним солнцем гостиная была по–прежнему пуста. Кей взглянула на часы. Всего лишь восемь тридцать. Хватит времени, чтобы добраться до острова и открыть чемоданы. Открыть! Ведь Айвор так и не был на острове. И ключи от чемоданов у него или у Дона. Ведь он велел тому распаковать багаж.

Дон должен что–нибудь знать о ключах.

Она вышла на террасу, сбежала по газону вниз, к маленькому домику Дона. Кей осторожно постучала в чуть приоткрытую дверь, услышала короткое «Прошу вас» и вошла. Дон Бейрд сидел за столом, заваленном книгами.

— Помогите мне, пожалуйста, Дон, — торопливо сказала она с порога. — Мне необходимо достать кое–что из багажа Айвора. Вчера он поручил вам распаковать его вещи, вы сделали это?

— Распаковать? — возмутился Дон. — Я работаю у него матросом, а не слугой! Я просто вывалил все в спальне.

— А ключи?

— На туалетном столике. А в чем, собственно, дело? — он с интересом посмотрел на нее.

— Это не имеет ничего общего со смертью Айвора, но очень важно.

— Так важно, что вы решили отправиться на остров вопреки запрету майора?

Она кивнула:

— Наверное, лучше, если я дойду до дома Морли, а уже оттуда поплыву.

— Да. Так полицейский вас не сможет увидеть. Тем более, что он только что ушел оттуда, — Дон усмехнулся. — Вам везет. Десять минут назад я видел, как он куда–то умчался на велосипеде. Если поспешите, то обернетесь туда и назад, прежде чем он вернется. Вы умеете ездить на велосипеде?

— Ездила в детстве.

— О'кей, я дам вам велосипед, так вы быстрее доберетесь до дома Морли. — Он взял ее за руку и подвел к маленькому сарайчику, где на подставке стояло несколько велосипедов.

— Выбирайте. — Он внимательно посмотрел на нее.

— Скажите, вам удалось поговорить с Элен?

— Да, сегодня ночью.

Его глаза блеснули. Не умея скрыть свой интерес, он живо спросил:

— И что? Что она вам сказала?

— Между прочим, призналась, что была у вас.

— Ясное дело, была. Но всего лишь минутку.

— И вы поссорились?

— Поссорились? С чего вы взяли?

— Так да или нет?

— Разумеется, нет, — неожиданно он улыбнулся. — Она пришла ко мне… я ведь говорил вам, что она придет! Сказала, что история с Айвором — недоразумение, что она меня любит… Только не говорите никому, ладно? Мы решили, что когда эта кутерьма кончится, мы поженимся.

Кей смотрела на него и вспоминала слова Элен, сказанные ею на кухне.

Улыбка стерлась с его лица.

— Почему вы так странно смотрите? — напрягся он.

— Вы сказали, что Элен обещала выйти за вас?

— Конечно.

— А вы знаете, что она сказала мне? Что пришла сюда только потому, что иначе не могла отвязаться от ваших ухаживаний. Что вы дали волю рукам и она боролась с вами. Тогда же порвала платье и поцарапалась.

— Вы лжете!

— Я повторила вам слова Элен.

— Но это же… Это все неправда! И платье ее было целехонько, когда она была здесь…

Кей была уверена, что Дон говорит правду, пусть не всю, но правду. В то время как Элен лгала с начала и до конца.

— Значит, она солгала. А если солгала, то значит… Может быть… Вы думаете, что это она?..

— Дон, что вы знаете об этом?

— Я? — буркнул он, насупившись. — Я был у доктора Торна, я уже говорил вам. Больше я ничего не знаю.

— Так почему бы вам не пойти к Элен и не заставить ее сказать правду? Заодно отнесете платье.

— Платье? Какое платье? Ну, да ладно. Я сжег его в этом камине.

— Зачем?

— А что я должен был делать? Как вы думаете, что бы сказала полиция, обнаружив у меня платье Элен? Ну, с Элен я сам потолкую. Во всяком случае, от меня никто других показаний не услышит. А вы? Вы… на нашей стороне?

Она кивнула.

Он схватил ее за руку и чуть не раздавил в медвежьем пожатии.

— Благодарю вас, Кей! Благодарю! Да, если хотите попасть на остров, вам следует поторопиться. Поезжайте вниз и упретесь прямо в дом Морли. Розовая вилла, с белыми жалюзи. Ее легко узнать. И… удачной охоты!

Отчаянно виляя, Кей съехала по тропинке, густо обсаженной олеандрами, и остановилась возле дома с белыми жалюзи. От дороги ее отделяла стена, густо увитая плющом. Она вспомнила, что именно здесь три года назад жила Розмари Пауэлл с матерью.

Кей соскочила с велосипеда и прислонила его к стене. Она прошла в сад через высокие сводчатые ворота. Вокруг спокойно стояли высокие кедры, увитые орхидеями. Она обошла пустой дом и оказалась на пристани. Здесь стояло несколько разноцветных байдарок. Совсем рядом, отделенный полоской воды, вырисовывался остров Айвора. Он заслонял «Шторм», от которого виднелся только уголок крыши.

Кей забралась в байдарку и отпихнула суденышко от причала.

Стоял полный штиль, и байдарка быстро резала зеркальную гладь залива. Кей направила лодку в небольшую затоку, скрытую среди рифов. Выскочив на берег, она привязала лодку к торчащему рядом пню и двинулась по тропинке вверх. Добравшись до павильона, она осторожно толкнула дверь, и та со скрипом отворилась.

Глубоко вдохнув, Кей осторожно вошла, огляделась, все здесь выглядело так же, как и вчера ночью.

Дон сказал, что чемоданы он оставил в спальне. Осторожно ступая, она вошла в залитую солнцем комнату.

Именно здесь Айвор намеревался провести вчерашнюю ночь.

Кей казалось, что все время за ней наблюдает ухмыляющаяся тень Айвора. Она подошла к маленькому столику и взяла связку ключей. Опустившись на колени, она принялась возиться с чемоданами.

Она подняла крышку и увидела аккуратно сложенные рубашки. Сунув руки под белье, она убедилась, что ничего похожего на папку или скоросшиватель здесь нет.

Открыв следующий, она на самом верху обнаружила то, что искала — толстую картонную папку. Пальцы слегка дрожали, когда Кей открывала ее. Внутри лежали отпечатанные на машинке письма, документы, акции и другие деловые бумаги.

Она вынула носовой платок и тщательно вытерла все места на чемоданах, которых касалась. Теперь можно возвращаться на «Шторм». С папкой под мышкой она подошла к двери, взялась за ручку и замерла. В соседней комнате кто–то двигался. Там осторожно, чуть слышно кто–то ходил. Кей слышала легкий скрип половиц, шуршанье одежды и тихое постукивание передвигаемых предметов.

Кей лихорадочно шарила глазами по комнате — где бы спрятаться.

Шаги в соседней комнате приблизились к двери в спальню. Подбежав к кровати, она быстрым движением сунула папку под матрац и торопливо разгладила складки на покрывале.

Она повернулась в тот самый момент, когда дверь начала медленно открываться. Через секунд у на пороге появилась спокойная и уверенная Мод Чилтерн.

При виде сестры она не выразила ни малейшего удивления. Самым обыденным голосом она сказала:

— А, это ты, дорогая. Ты очень рано встала. Надеюсь, что ты позавтракала?

В первую минуту Кей ощутила огромное облегчение, но затем в ней пробудилось подозрение.

Мод возглавила тихий заговор молчания вокруг обстоятельств смерти Айвора, и потом она умело приходила на помощь каждому во время допроса. А теперь она явилась на остров, несмотря на запрет полиции…

По выражению лица Мод трудно было определить, видела ли она, как Кей спрятала папку.

— Что ты здесь делаешь, дорогая? — спросила Мод.

— Я?.. Да просто приплыла посмотреть.

— Так же, как и я. Полицейский, что охранял пляж, ушел, вот я и решила, что… Ты ничего такого не нашла, что следовало бы… уничтожить?

— Н–нет…

— А дневник Розмари?

Пальцы Кей крепче сжались на сумочке, где лежал злополучный дневник.

— Я, собственно, потому и приехала, — сказала Мод. — Хотела убедиться, что его здесь нет.

— Как ты могла найти здесь дневник, если Айвор вообще здесь не был?

— Кей, дорогая, я понятия не имею, был ли он здесь или нет. Просто я не хочу, чтобы дневник попал в руки полиции.

— А что случится, если он попадет к ним? Впрочем… — она открыла сумочку, вынула зеленую книжку и протянула ее Мод.

— Кей!.. Где ты его нашла?

— Это не я нашла. Его нашел другой. Дневник лежал в кустах на берегу, недалеко от пристани.

— Возле дома? Или здесь, на острове?

— Возле виллы. Кто–то бросил его в кусты или хотел спрятать. Ведь ты была на пристани с Айвором, Мод. Ты ничего не можешь сказать по поводу дневника?

— Я? Нет, ничего.

— Ты говоришь правду, Мод? — Та молчала. Кей положила дневник обратно в сумочку. — Ты разве не понимаешь, что мы ни к чему не придем, если не будем искренни друг с другом? Прежде чем мы договоримся, майор запутает нас. И что потом?

Мод долго смотрела прямо в глаза сестре, потом вздохнула.

— Кей, скажи правду. Ты подозреваешь, что я каким–то образом замешана в событиях вчерашней ночи?

— Не знаю. Ты сказала, что, проводив Айвора, тут же вернулась, но это неправда. Я видела, когда ты шла домой. Моторка уже ушла в море.

— Значит, ты меня видела? А я нет… просто не смотрела.

— Мод! Не старайся казаться беспечной! Неужели ты не понимаешь, как это важно! Скажи мне, что ты делала это время на берегу?

— Господи! Ну, что я могла делать? Тебе кажется…

— Дело не в том, что кажется мне, а что покажется майору.

— Дорогая Кей… ты же знаешь, что ему покажется, — Мод провела тонким пальцем по спинке кровати. — Если майор узнает, что я солгала ему, он решит, что это я убила Айвора. Это вполне на него похоже.

— Хорошо, Мод. Что ты станешь делать, если он узнает?

— А как он сможет узнать? Я надеюсь, что ты меня не выдашь?

— Разумеется, я ничего не скажу майору. Однако майор может найти сотню способов узнать об этом.

— Ну, тогда он сам и решит, что делать дальше.

Они стояли друг перед другом, и Кей внезапно стало страшно.

— Мод! Ты… ты хочешь сказать, что если майор обвинит тебя в убийстве Айвора, ты не станешь отрицать этого?

— Нет, Кей, не стану.

— Но почему?

Мод умоляюще приложила руки к груди.

— Кей, разве нам обязательно говорить об этом?

— Но ведь… ты не должна… Господи! Я с ума сойду, подозревая всех вас. Тебя, Элен…

— Элен? При чем здесь Элен?

— Ох, Мод! — Кей в изнеможении опустилась на стул. — Наверное, я должна рассказать тебе все, что знаю. С чего начать? Во–первых, платье Элен. Я видела его в комнате Дона. Оно было разорвано и испачкано в крови. Элен утверждает, что это случилось, когда она отбивалась от Дона — он, якобы, хотел ее поцеловать. Дон категорически отрицает это, а я верю ему, а не Элен.

Мод с ужасом смотрела на нее.

— Во–вторых, Терри видел ее плывущей к острову, как раз в то время, когда погиб Айвор. Он узнал Элен по шапочке. Элен же заявляет, что это была не она. А когда мы с Симоной обнаружили тело, то эта самая шапочка была зажата в кулаке Айвора.

— Кей!

— Не волнуйся, я спрятала шапочку, кроме меня, ее никто не видел.

— Я пыталась поговорить с Элен, но она все отрицает и лжет. А теперь лжешь и ты! Пойми, я только хочу узнать правду! Я и мысли не допускаю, что ты или Элен могли убить его! Но я должна знать правду!

Мод ухватилась за спинку кровати.

— Кей, все, что ты говорила сейчас относительно Элен, правда?

— Конечно!

— Я не думала, что все так плохо, — Мод печально покачала головой. — Я надеялась справиться с этим сама. Помоги мне, Кей! Ради детей! Если что–то случится с ними… Кей! Да, я солгала Клиффорду, я не видела, как Айвор садился в лодку.

— То есть ты…

— Мы просто дошли до пристани, и я его оставила там.

— Что–то произошло там, на пристани?

— Да. Появилось третье лицо, которое хотело поговорить с Айвором наедине, и я ушла.

— Кто это был, Мод?

Мод, глядя на сцепленные пальцы, произнесла чужим голосом:

— Элен.

— Элен?!

— Видимо, она пряталась там, поджидая Айвора. При виде меня она смешалась, а потом попросила: «Мама, прошу тебя, оставь нас, я хочу поговорить с Айвором наедине». Она казалась очень подавленной. — Мод помолчала немного, а потом добавила: — Она держала в руках эту книжку — дневник Розмари. Я тогда не знала, что это такое, и только после разговора с тобой связала одно с другим.

Итак, Элен прочла дневник, а после обеда ждала Айвора на пристани. Кое–что прояснилось.

— Когда ты видела Элен на пристани, как она была одета? На ней было белое платье?

— Да.

— Платье было разорвано?

— Нет.

— А царапины?

Мод отрицательно затрясла головой.

— Ты оставила Айвора один на один с Элен?

— А что я могла сделать? Но после твоего рассказа об Айворе я была очень обеспокоена и вернулась. Я не собиралась подслушивать, я только хотела поговорить с Элен после того, как Айвор отплывет. Я ждала около десяти минут. Потом моторка отплыла, и я увидела, что она направляется к острову. Ну, и я сразу вернулась к Элен на пристань.

— И что?

— Ее там уже не было. Я подумала, что она уехала на остров с Айвором, и вернулась в дом. Тебя не было, и я решила подождать; когда услышала ваши голоса у воды, пришла на пристань.

Значит, Элен показала Айвору дневник. Они поссорились. Скорее всего, он выхватил дневник и швырнул в кусты. Потом бросается к Элен. Она сопротивляется, платье порвано, щека поцарапана.

А потом… Что же случилось потом? Может быть, случайное падение, удар головой? Элен кажется, что Айвор мертв, она в панике? Бежит в домик Дона, но там никого нет. Тогда она переодевается, прячет волосы под шапочкой и тащит тело через пляж к лодке. Запускает двигатель и выводит моторку на середину залива… Здесь, придя в себя, Айвор хватается за Элен, срывает шапочку, теряет равновесие и падает за борт. Элен прыгает в воду, чтобы достать шапочку — она понимает, что это улика, но тело отнесло к острову, и она плывет туда. Плывет и встречает на острове их с Симоной…

— Никто не знает, что Элен была на пристани, — тихо сказала Мод.

— Никто, кроме нас с тобой. И никто не должен узнать об этом.

Кей догадывалась, что происходит в душе Мод.

— Ты знаешь, я так и не нашла в себе силы поговорить с Элен, Кей. Но я сделаю это. Я должна знать, что произошло. Однако теперь ты понимаешь, почему я солгала майору и почему позволила событиям развиваться таким образом, чтобы тень подозрения пала на меня? Это лучше, чем если бы он узнал правду.

Кей обняла сестру за плечи.

— Что бы ты не решила, Мод, можешь смело на меня рассчитывать.

Мод печально улыбнулась.

— Поверь, мне очень жаль, что я поставила тебя в дурацкое положение. Если отбросить эмоции, в сущности, мы нарушаем закон.

— Ты думаешь, что я этого не понимаю?

— Не в этом дело. А если мы совершим ошибку? В этом случае, мы все, и Элен, и мы с тобой, окажемся в сложном положении.

— Это–то я понимаю, — прошептала Кей. — Но что же делать?

— Прежде всего необходимо уничтожить дневник Розмари. Клиффорд пока знает только то, что Элен должна была выйти замуж за Айвора, а мы все радовались этому. До тех пор, пока он не прочтет дневник, у него не будет оснований нас подозревать.

Кей согласно кивнула.

— Ты считаешь, что это нужно сделать сейчас?

— Чем скорее, тем лучше.

Взгляд Мод задержался на камине.

— Нет. В комнате жечь не стоит, могут остаться следы. Пошли, я знаю здесь одно место.

Схватив Кей за руку, Мод потянула ее к двери. Кей вспомнила о папке с документами, но доставать не решилась, чтобы не вызвать ненужных вопросов у Мод. «Потом вернусь», — решила она и подумала: «Хорошо бы успеть до появления полиции».

Каблуки Мод стучали по каменным плитам террасы.

— Я оставила байдарку в маленькой бухточке рядом, — сказала Мод. — Если майор и явится сюда, то наверняка не заметит ее. В роще наверху есть маленькая полянка, мы часто устраиваем там пикники. Там мы будем в безопасности.

Они обогнули дом и стали карабкаться по узкой тропинке вверх среди карликовых кедров. Густые заросли юкки частично закрывали залив, а сзади зеленая чаща образовывала настоящую стену.

— Здесь нас никто не увидит, — сказала Мод. Она повернулась и протянула руку.

— Дай мне дневник. Его нужно разорвать, так он быстрее сгорит. У меня есть спички.

Кей вынула дневник из сумочки и отдала сестре. Мод, бросив взгляд на одну из страниц, скрипнула зубами. Потом медленно закрыла его и зажмурилась. Затем медленно, страницу за страницей, начала рвать дневник. Где–то неподалеку треснула ветка.

— Быстрее, Мод. Так мы и до утра не управимся. Дай лучше мне!

Она сделала шаг и протянула руку. Рядом снова хрустнуло. Она повернула голову и замерла, рука бессильно упала.

Там, где тропинка выходила на поляну, стояли двое мужчин. Одним был доктор Торн в элегантном белом костюме, а другим — невероятно реальный, огромный майор Клиффорд.

«Все!» — успела подумать Кей.

Клиффорд смотрел из–под кустистых бровей на зеленый дневник в руках Мод, а потом перевел взгляд на кучку порванных страниц у ее ног.

— Неужели так холодно? — участливо осведомился он.

Кей встретила взгляд Торна. Его загорелое лицо выражало симпатию и понимание.

Майор протянул свою лапищу в сторону Мод и решительно потребовал:

— Дайте–ка это сюда!

Мод с невозмутимым лицом шагнула вперед и протянула майору дневник.

— Объяснитесь, — потребовал майор. — Вчера я распорядился, чтобы никто не появлялся на острове без моего разрешения. Что вы здесь делаете?

Губы Мод приоткрылись в светской улыбке.

— Я знаю, что мы не должны быть здесь, господин майор, — сказала она. — Но дело в том, что до вчерашнего вечера на острове жил мой сын, Терри. Когда Айвор выразил желание переночевать на острове, Терри не успел забрать свои вещи. Бедняге буквально нечего одеть, вот мы с сестрой и решили привезти ему что–то из одежды.

Такую ложь могла придумать только Мод. Майор трубно откашлялся и занялся дневником.

— В таком случае, объясните, почему вы хотели сжечь это? — спросил он.

— Просто я не хотела, чтобы эти записки попали в руки детям, — не задумываясь, выпалила Мод.

— Ну, меня трудно принять за ребенка, а посему, с вашего разрешения я это прочту.

И, не дожидаясь разрешения, майор принялся читать.

Кей умоляюще взглянула на Торна. Теперь все пропало! Клиффорд прочтет дневник и все поймет. Но как, черт возьми, они здесь оказались? Майор оторвал взгляд от дневника.

— Я понимаю, почему вы собирались это уничтожить. Детям это действительно ни к чему. Но в такой же мере, я думаю, вы не хотели, чтобы это попало и в наши руки, а?

Вчера на основании обнаруженных улик майор пришел к выводу, что Дрейк был убит. А теперь он держал в руках то, что могло служить мотивом для любого члена семьи Чилтернов.

— Это дневник первой жены мистера Дрейка. Если не ошибаюсь, ваше имя — Кей? Как следует из надписи на первой странице, этот дневник — ваша собственность?

— Да. Розмари Дрейк была моей подругой. Перед смертью она переслала мне свой дневник.

Майор усмехнулся.

— Судя по тому, что здесь написано, Дрейк предстает не в очень–то выгодном свете, а? Меня нисколько не удивляет, что, получив известие о предстоящем замужестве вашей племянницы, вы поспешили на Бермуды, прихватив с собой эти записки. И теперь все предстает несколько в ином свете, как вы считаете, мисс Уинярд? — продолжал майор. — До этого момента я смотрел на вас как на сестру миссис Чилтерн, но дело–то куда серьезней… а?

Он не спускал внимательного взгляда с Кей.

— У меня сложилось впечатление, что смерть мистера Дрейка вас не сильно опечалила, не так ли? К тому же, вы, вероятно, показали эту тетрадь вашим родственникам. Думаю, что и они могли пересмотреть свое отношение к мистеру Дрейку.

Он постучал толстым пальцем по дневнику и спросил:

— Кто еще, кроме вас, читал это?

Кей лихорадочно думала: «Что же сказать?» Она не может рассказать, что Элен выкрала дневник и что Торн нашел его… Но майор ждет! Она сказала, чувствуя, как дрожит голос:

— Никто, кроме меня, не читал его. Я упомянула о нем в разговоре с сестрой, но у нас не было времени… А сегодня мы решили сжечь его.

— Все это представляется несколько странным, мисс Уинярд, согласитесь. Вам стали известны некоторые факты из жизни мистера Дрейка, о которых вы в первую очередь должны были бы сообщить семье Чилтернов до заключения брака. Однако вы молчите… Вы уверены, что все обстояло именно так?

— Да.

— Откуда такая странная уверенность?

Кей молчала.

— А может быть, вы решили сами уладить дело с мистером Дрейком? Помнится, вы плавали на байдарке в то время, когда он погиб? Вместе с мисс Морли — или я ошибаюсь?

— Все было именно так.

— Видите ли, мисс Уинярд, все дело в том, что вы были вместе с мисс Морли. В противном случае, вы бы могли приехать на остров, показать эти записки мистеру Дрейку и постараться склонить его к отказу от брака с Элен Чилтерн. Вы могли поссориться. Дрейк мог упасть, удариться… Такое предположение прекрасно согласуется с имеющимися фактами. Разумеется, у нас есть показания миссис Чилтерн о том, что она видела отплывающего Айвора Дрейка, но ведь она ваша сестра.

По иронии судьбы майор выстроил против нее точно такое же обвинение, как и она сама против Мод. Сказать правду? Но это станет губительным для Элен. Кей смотрела на майора, ожидая, что еще он скажет.

Однако тот сунул дневник под мышку и произнес:

— Мы с доктором намеревались осмотреть павильон, но с этим можно повременить, пока мы не проводим вас домой.

— Вы можете не затруднять себя, господа, — сказала Мод.

— У нас есть лодка, мы сами о себе позаботимся.

— Нет, нет! Уверяю вас, нам это доставит огромное удовольствие.

Майор не спускал глаз с сестер. Потом он вынул из кармана конверт и аккуратно собрал в него все листочки из дневника Розмари.

— Вы готовы? Может, зайдем и заберем вещи для Чилтерна–младшего? А то парень действительно останется голым.

Явный сарказм, прозвучавший в его словах, свидетельствовал о том, что нехитрая ложь Мод нисколько не обманула майора. Но Мод, не моргнув глазом, заявила:

— Действительно, майор, Терри совершенно нечего одеть.

— В таком случае мы с доктором составим вам компанию.

Как только она увидела майора, Кей поняла, что миссия ее сорвалась. Шансов добыть бумаги Гилберта не оставалось. Но могло быть и хуже, успокоила она себя, застань ее майор с папкой в руках, кто знает, что было бы… А так не исключена возможность, что со временем она их достанет.

Когда вслед за майором они прошли через гостиную в спальню, Кей инстинктивно бросила взгляд на кровать.

Майор подошел к комоду красного дерева и, стоя рядом с Мод, начал выдвигать один за другим ящики. Его глаза лукаво поблескивали. Наконец он вытащил белую рубашку и темно–синие шорты.

— Как вам нравится такое сочетание, миссис Чилтерн? Или мой выбор слишком уж консервативен?

Доктор Торн привез майора на маленькой надувной лодке, которую оставил у дальнего мыса острова. Туда их и привел теперь майор Клиффорд, лицо которого не покидало выражение заботливой няньки, опекающей непослушных девочек.

Майор устроил Мод и Кей на корме, а сам уселся за весла и начал энергично грести в направлении «Шторма».

Лодка медленно продвигалась к маленькой пристани. Лицо Мод ничего не выражало, она заботливо придерживала на коленях одежду Терри. Доктор Торн вынул пачку сигарет и угостил женщин. Мод отказалась, но Кей охотно закурила.

Майор в последний раз сильно ударил веслами, и лодка ткнулась в песок. По берегу, со стороны домика Дона навстречу им бежал какой–то человек. Запыхавшийся полицейский, накануне оставленный майором охранять пляж, отдуваясь отрапортовал:

— Я искал вас повсюду, господин майор. Но дома вас уже не застал. — Черные бусинки глаз замерли, глядя на женщин. — Мне нужно поговорить с вами.

— Вам было поручено следить за пляжем, Мастерс, — строго заметил майор. — Почему вы ушли с поста? — Он обернулся к доктору:

— Вы не проводите дам, Торн? Я сейчас приду.

Поманив полицейского пальцем, Клиффорд двинулся к дому. С внезапным беспокойством Кей вспомнила слова Дона, что полицейский куда–то уехал на велосипеде, крутя педали, как сумасшедший.

Они поднялись на террасу. Сидевшие в гостиной Элен и Дон не обратили на них внимания, поглощенные каким–то разговором. И только когда, громко кашлянув, Мод решительно шагнула на середину комнаты, они вскочили.

Лицо Элен было решительным, а красная полоса на виске выделялась еще отчетливее на фоне бледной кожи. Дон был явно зол и растерян.

Кей боялась взглянуть на Дона. Всего час назад она советовала ему уговорить Элен рассказать правду. Теперь, после разговора с Мод она понимала, что ему вряд ли это удастся.

— Как поживаете, Тим? — пробурчал Дон при виде доктора. — Когда вы появились? Что с майором?

— Он будет через минуту.

Отворилась дверь, и в гостиную вошла Симона — красивая, в белых брюках и свободной блузе навыпуск.

— Добрый день, — сказала она. — Элен, я ходила домой, хотела переодеться и обнаружила твой велосипед. Ты не сердишься, что я взяла его? — Только сейчас она заметила доктора и, вскрикнув «Ой», прикусила губу.

— Это я ездила на велосипеде к вашему дому, — сказала Кей.

— Вы? Но зачем?

Открылась дверь, и вошел Терри с припухшими глазами и осунувшимся лицом.

— Майор уже здесь? — спросил он. — Я видел его на пристани.

Мод подошла к нему и протянула рубаху и шорты.

— Вот твои вещи, Терри. Я подумала, что они тебе понадобятся.

Терри непонимающе посмотрел на мать, а потом, переведя взгляд на доктора, пробормотал:

— Да–да, большое спасибо, мама.

Внезапно послышалось легкое поскрипыванье колес.

Дверь в холл отворилась, и в комнату вкатилось инвалидное кресло Гилберта. Встретив его вопрошающий взгляд, Кей еле заметно покачала головой. За спиной Гилберта возникла нескладная фигура Алисии Ламсден. Своими маленькими, глубоко посаженными глазками она обшаривала всех присутствующих, высоко вздернув подбородок. Кей догадалась, что Гилберт уже сообщил сиделке о неожиданном наследстве и Алисия в полной мере ощутила себя владелицей «Шторма».

— С какой стати мы должны торчать здесь? — заговорила Элен.

— Я иду дышать воздухом.

Доктор Торн мягко возразил ей:

— К сожалению, господа, никто из вас не должен покидать эту комнату, майор Клиффорд желает говорить со всеми вместе.

На террасе раздались энергичные шаги, и массивная фигура майора выросла в дверном проеме. Он вышел на середину комнаты, скрестил на груди сильные руки и обратился к собравшимся:

— Кажется, все в сборе, — сказал он, внимательно оглядев присутствующих. — Это хорошо! Я хотел бы, господа, чтобы вы все еще раз повторили свои вчерашние показания во всех деталях. Как я уже говорил, на мистера Дрейка было совершено нападение, после чего тело поволокли по песку к воде. Вчера ночью вы все единодушно утверждали, что никто из вас в это время на пляже не был, все ли из вас продолжают на этом настаивать?

Никто не отозвался. Майор снова заговорил, четко произнося фразы:

— Значит, я должен считать, что вы все продолжаете придерживаться своих прежних показаний? Никто из вас прошлой ночью на пляже не был?

— Во всяком случае, я не была там наверняка, — тихо сказала Мод. — И убеждена, что никто из моей семьи — тоже.

— Прекрасно! — казалось, майор обрадовался такому утверждению. Удовлетворенно усмехаясь, он еще раз обвел взглядом лица собравшихся.

— Скажите, на ком из присутствующих здесь женщин вчера вечером было шелковое… хмм… атласное платье?

Раздался сухой треск, это Дон смахнул на пол коробку с сигаретами. Кей вздрогнула.

— Я, майор, — сказала она, стараясь держаться спокойно. — Вчера вечером я была одета в белое шелковое платье. И что?

Майор Клиффорд сунул руку в карман белоснежного китсля. В тот самый, куда часом раньше спрятал дневник Розмари. Кей с ужасом подумала, что будет, если он сейчас достанет его.

— Значит, только на вас вчера было надето белое шелковое платье, мисс Уинярд?

Неожиданно прозвучал каркающий голос Алисии Ламсден:

— Элен! Почему вы не скажете майору, что вчера вечером вы примеряли свой свадебный наряд? Или вы забыли?

Майор повернулся так резко, что Кей испугалась — не свернул бы он себе шею.

— Это правда, мисс Чилтерн?

Элен медленно погасила тлевшую сигарету и подняла побледневшее лицо.

— Правда. Вчера я тоже была в белом платье.

— И вы продолжаете утверждать, что ни вы, ни мисс Уинярд не были на пляже после обеда?

— Я наверняка не была там, — ответила Элен.

— И я тоже, — добавила Кей.

Майор обвел всех тяжелым взглядом, хмыкнул в усы и попросил:

— Не сочтите за труд, принесите мне ваши платья, пожалуйста, вы, мисс Уинярд, и вы, мисс Чилтерн.

Кей не могла слова вымолвить. Перед ее взором ясно встала комнатка Дона и брошенное на его кровать белое платье Элен, разорванное, со следами крови на воротнике.

— Так я жду, мисс Чилтерн, — теперь голос майора звучал сухо.

Элен медленно встала и, глядя в пол, прошептала:

— Я… извините, я не могу его принести… У меня его уже нет.

Майор изобразил недоумение.

— Что–то я вас не пойму. Почему? Куда же оно делось?

— Оно… оно куда–то пропало…

— Пропало? Вы хотите сказать, что уничтожили его потому, что оно по каким–то причинам больше не годилось для носки? Оно было разорвано?

Элен подавленно молчала.

— Хмм… — продолжил майор. — все это выглядит весьма странно. Утром мой человек обнаружил в кустах на пляже вот это, — он полез в карман, вынул конверт, а из него извлек кусочек белой ткани. Медленно он поднес обрывок к самому лицу Элен.

— Белый атлас, — сказал он. — Он застрял на кустах юкки. При сложившихся обстоятельствах вам трудно будет утверждать, что вы не были на пляже, мисс Чилтерн. И еще одно, — рука майора снова нырнула в карман, и на свет появился дневник Розмари.

— Вам знакома эта вещь, мисс Чилтерн?

Элен тихонько вскрикнула.

— Я так и думал, — улыбнулся Клиффорд. — Хотя мисс Уинярд и уверяла меня, что никому не показывала дневник.

Кей изо всех сил старалась взять себя в руки. То, чего она так боялась, все же произошло.

Майор, протянув толстый палец по направлению Элен, продолжал:

— Вчера вы сказали, что все время провели с братом на яхте. Может быть, теперь скажете, что вы делали на самом деле?

Элен открыла рот, намереваясь что–то сказать, но внезапно заговорил Дон.

— Ничего не говорите, Элен, — сказал он. — Это мое дело! Он быстро подошел к девушке и остановился прямо перед ней. Сильные мышцы вздулись под тонкой рубашкой. С минуту он стоял, не спуская внимательного взгляда с измученного лица Элен. Потом медленно повернулся.

— Нет смысла скрывать правду и дальше, — сказал он. — Давайте покончим с этим и побыстрее. Дело в том… что… это я убил Айвора Дрейка!

Наступила полная тишина. Все, замерев, смотрели на молодого человека. Гилберт подался вперед вместе с креслом. На лицах Терри и Симоны застыло выражение недоверия.

— Дон… вы не должны… — еле слышно прошептала Элен.

— Ничего не говорите, Элен, — Дон сделал шаг вперед, заслоняя Элен от майора. — Так как, господин майор? — спросил он. — Что вы намерены со мной делать?

Клиффорд погладил свои подстриженные усы и нехотя пробормотал:

— Это несколько неожиданно, Бейрд…

— Полагаю, теперь у вас нет вопросов? — Дон протянул вперед обе руки. — Пожалуйста, майор.

— Может быть… может быть, — майор не спускал внимательного взгляда с лица молодого человека. — Надеюсь, вас не затруднит уточнить некоторые детали?

— Охотно помогу вам, — Дон пожал плечами. — Эта книжечка, что у вас в руках — это дневник Розмари Дрейк. Элен принесла мне ее вчера ночью. Я его прочел… Я давно знал, что Айвор Дрейк — свинья и считал предстоящее замужество Элен трагической ошибкой. Прочитав дневник, я узнал, до чего этот скот довел свою первую жену, и понял, что должен воспрепятствовать этому браку. Все это происходило примерно в одиннадцать тридцать, когда Дрейк после бриджа пошел на пристань. Дневник был у меня. Я попросил Элен уйти и решил поговорить с ним по–своему. Я спрятался в кустах у причала и слышал, как подошли миссис Чилтерн и Дрейк. Они поговорили, и, наконец, мотор заработал. Миссис Чилтерн крикнула «Доброй ночи» и повернула к дому. Я выскочил из зарослей и успел перехватить Айвора, когда он уже собирался отплыть. Я все ему выложил прямо в лицо. Сказал, что либо он оставит Элен в покое, либо…

Он замолчал и развел руками.

— Об остальном вы уже догадались. Он ударил меня, я ответил. Он упал и ударился головой о камень. Я был уверен, что убил его. Мотор лодки работал на холостом ходу… я подтащил его по песку, бросил в лодку… об остальном вы очень подробно рассказали сами, майор. Вот и все.

Кей была убеждена, что Дон лжет, стараясь выгородить Элен. Ведь он был уверен, что это она совершила убийство.

— Готовы ли вы повторить свои показания в полицейском участке? — спросил майор холодно.

— Разумеется! — без колебаний заявил Дон, облизывая пересохшие губы.

— Это очень интересно, — медленно проговорил майор, оставаясь стоять со скрещенными на груди руками. — У меня только маленькое замечание: скажите, зачем вы врете?.. Вы сказали, что моторка стояла у пристани с включенным двигателем. Далее вы утверждаете, что и драка произошла там же. Зачем же тащить тело на пляж и обратно? Придумайте что–нибудь более правдоподобное.

— Да нет! Вы меня просто не поняли, майор, — Дон несколько смешался. — Мы дрались на берегу. Разговаривая, мы отошли по пляжу к скалам.

— Ага! Вы просто пропустили этот момент. Хорошо! Но вы и еще кое–что пропустили, как вы могли драться с Дрейком в одиннадцать тридцать, если в это время вы находились у доктора Торна? Что скажете, доктор?

Лицо доктора приняло отсутствующее выражение.

— Может быть, Дон и знает, что делает, — ответил он. — Но я утверждаю, что все им сказанное — вымысел, от начала и до конца. Он пришел ко мне сразу же после одиннадцати и сидел до полуночи. И, конечно, ни в какой драке не участвовал.

Дон быстро взглянул на Торна и повернулся к майору.

— Доктор лжет, майор, это я попросил его подтвердить, что был у него, вот он и старается, потому что мы друзья.

— Похоже, вам не терпится угодить за решетку, Бейрд, — ухмыльнулся майор. — Однако вам будет нелегко убедить меня в том, что полицейский врач фабрикует для вас алиби из чисто дружеских побуждений. Ваши так называемые показания — пустая трата времени. К тому же, это никоим образом не объясняет происхождения царапин на щеке мисс Чилтерн, как, впрочем, и того, каким образом клочок от ее платья оказался на кустах около пляжа.

— Не понимаю, при чем здесь все это? — заорал Дон. — Она могла поцарапаться где угодно! Даже если она была на пляже! Что это доказывает? Я сказал вам правду! Велите арестовать меня, и дело с концом!

Майор взглянул на Элен.

— А вы что скажете, мисс Чилтерн? Должен ли я арестовать мистера Бейрда?

Дон с силой сжал плечо Элен, но она мягко отстранила его руку.

— Я знала, что вы ему не поверите. Он сделал это, чтобы выручить меня, так как считает, будто Айвора убила я. — Она повернулась и посмотрела на молодого человека.

— Дон хотел взять вину на себя, потому, что он любит меня, — сказала она тихо, — и знает, что я тоже люблю его. Он боится за меня. — Она взяла Дона под руку и прошептала еще тише:

— Спасибо, Дон. Но это ничего не даст. — Взгляд ее глаз медленно прошелся по всем присутствующим.

— Все здесь старались помочь мне, майор, и все лгали, будучи уверенными, что Айвора убила я. Возможно, что они виноваты, но только в том, что защищали меня, и я глубоко всем благодарна за это. Но дальше так продолжаться не может.

Гилберт резко дернулся в своем кресле.

— Элен! Не только как отец, но и как адвокат предупреждаю тебя!..

— Ладно, папа, — она улыбнулась чуть снисходительно. — Не волнуйся, все будет хорошо. — Она снова обратилась к майору: — Первым солгал Терри, сказав, что я была с ним. А я его вообще не видела в тот вечер.

Элен выглядела удивительно прекрасной — огромные зеленые глаза, безупречная кожа, облако темных волос над бледным овалом лица. Некоторое время она смотрела на вещи, которые майор продолжал держать в руках.

— Дневник Розмари у вас, майор. Вы, наверное, знаете, что это Кей привезла его на Бермуды. Когда я вчера вошла к ней в комнату, она читала его. По выражению ее лица я поняла, что это что–то важное. Из простого любопытства я после обеда взяла его из комода и прочла. А когда прочла, поняла, в какой мере это меня касается.

Она бросила взгляд на встревоженное лицо Дона и продолжила:

— Теперь, чтобы все объяснить, я должна сказать несколько слов о себе. Мне это не легко… впрочем, довольно об этом. Одно время мне казалось, что я действительно влюблена в Айвора. Возможно, я бы никогда не разобралась в себе, но появился Дон. — Она прикусила губу. — Появился Дон, и я поняла… Что все мои чувства к Айвору — это вовсе не любовь… но я… я запуталась. Я обещала выйти за Айвора, но не могла этого сделать. Ведь уже был Дон.

Она опустила глаза, и две слезинки, выкатившись из–под длинных ресниц, упали на пол.

— Мне кажется, — продолжала она, — что вы все в глубине души презираете меня. Предполагаете, что я решила выйти за Айвора, потому что он богат. В какой–то мере вы правы. Но тогда я думала, что поступаю правильно. Вы ведь знаете, как важно для здоровья папы пребывание на Бермудах. Я знала, что благополучие нашей семьи в большой мере зависит от Айвора. И понимала, что если порву с ним, то нас всех попросту вышвырнут отсюда. Словом, Айвор был для нас всех единственным прибежищем. Я думала, что если решусь и выйду за него, то вся семья больше ни в чем не будет нуждаться. Это было самым важным. Ну, а то, что я не любила его… какое это имело значение? Сколько женщин выходят замуж без любви?!

Кей чувствовала, как краска стыда заливает ей лицо.

А Элен продолжала.

— И только вчера мы с Доном полностью объяснились. Он сказал, что любит меня, настаивал на том, чтобы я порвала с Айвором. Мне было тяжело… ведь только перед обедом прибыло мое свадебное платье, я не могла отступить от своих обещаний. Но потом… потом я прочла дневник…

Она посмотрела на майора.

— Вы тоже, наверное, прочли его? Значит, понимаете, что я пережила? Как бы там ни было, о замужестве теперь речи и быть не могло. Наверное, мне нужно было бы посоветоваться с кем–нибудь? С мамой, например? Но я думала о Доне и о том, что мне больше не нужно притворяться. Я взяла дневник и пошла к Дону. Рассказала ему все.

Все внимание Кей было приковано к майору. Сейчас Элен подошла к самому главному — ко времени убийства.

— Дон прочел дневник, — голос девушки теперь звучал спокойно. — Он всегда ненавидел Дрейка, он знал Розмари с детства и давно догадывался о том, как ей жилось на самом деле. Дон хотел немедленно отправиться к Айвору и высказать тому все, что он думает.

Неожиданно она замолчала.

— Но они не встретились, — быстро проговорила она. — Все, что он тут наговорил минуту назад, конечно, ложь, чтобы выгородить меня. Я знаю, каким бешеным бывает Дон, и это я уговорила его пойти к доктору. — Она взглянула на Торна. — Ведь это правда, доктор? Дон пришел к вам сразу после одиннадцати часов? А бридж закончился гораздо позднее, верно?

Доктор кивнул и сказал:

— Абсолютно верно, Элен. Вам не следует опасаться. Майор ни на секунд у не заподозрил в убийстве Дона. Успокойтесь.

Элен улыбнулась, но улыбка тут же угасла.

— Я решила сама поговорить с Айвором с глазу на глаз. Я собиралась порвать с ним.

— Значит, вы виделись с ним? — спросил майор.

— Да, виделась, — ответила Элен. — Именно поэтому вам солгала мама. Она сказала, что проводила Айвора до пристани, что видела, как он сел в лодку и отплыл. А на самом деле все было не так. Я ждала Айвора на пристани с дневником Розмари. Я думала, что он придет один. При виде мамы я попросила, чтобы она оставила нас одних. Мама ушла.

Майор стремительно повернулся к Мод:

— Это правда, миссис Чилтерн?

Мод, сжав губы, молча кивнула.

Элен продолжала:

— Вы не должны упрекать маму! Она знала только то, что я осталась с Айвором на пристани, а потом выяснилось, что он убит. Что ей оставалось делать?

— Я бы посоветовал вам на время оставить этические проблемы, мисс Чилтерн, и возвратиться к фактам, — сказал майор.

— Факты! — вспыхнула Элен. — Вы полагаете, что я не догадываюсь, о чем вы думаете? Да, я оставалась с Айвором одна на пристани и сказала ему все, что собиралась. И что если он попытается мстить отцу, то я на весь белый свет расскажу о дневнике Розмари. Он пришел в бешенство. Как же! Ведь это задело его самолюбие. Он и мысли не мог допустить, что ему предпочитают другого мужчину! Он попытался выхватить у меня дневник, но я успела его выбросить в кусты. Я думала, что он станет искать его, но он вдруг резко повернулся, прыгнул в моторку, запустил мотор и поплыл в сторону острова. — Она медленно повернулась к Дону.

— Вот видишь, Дон! Я же говорила, что все обойдется.

— И это был ваш последний разговор с мистером Дрейком в тот вечер, мисс Чилтерн? — спросил майор.

— Больше я его не видела.

— Звучит более–менее складно, — глаза майора мерили Элен с ног до головы. — Но как вы объясните царапины на вашем лице и порванное платье?

— Очень просто! Когда Айвор отплыл на остров, я вернулась, чтобы найти дневник. Фонарика у меня не было, а у юкки такие острые колючки… Мне послышался шорох, я выпрямилась и в этот момент зацепилась за ветку щекой. А уже когда уходила, порвала платье.

— Понятно, — протянул майор ничего не выражающим голосом. — И как долго вы находились на пляже?

— Пожалуй, несколько минут. — Элен посмотрела на Мод. — Когда Айвор отплыл, мама вернулась на пристань. Она несколько раз позвала меня, но я спряталась в кустах. Я… я не хотела, чтобы она узнала, что я стащила и прочла дневник.

«Значит, Мод, не найдя Элен, решила, что дочь отправилась на остров вместе с Айвором», — подумала Кей.

— Ну? И чем же все кончилось? — майор не спускал глаз с Элен.

— Кончилось? — переспросила Элен неуверенно. — Но ведь я уже все рассказала. Я поняла, что не найду дневника без фонаря. Мне пришло в голову, что у Дона в домике должен быть фонарик. Его еще не было дома. Мне стало очень скверно, я хотела как можно скорее увидеть Дона. Мне казалось, что он в два счета нашел бы дневник! И я поплыла к дому доктора Торна… Это был самый быстрый способ увидеться с Доном. Я взяла свой купальный костюм — он сушился на пристани, переоделась в доме у Дона, оставила там свое порванное платье и с причала прыгнула в море.

Внезапно на острове я услышала голоса. Заинтересовавшись, я подплыла к пляжу. Там уже были Кей и Симона. Они как раз нашли тело Айвора.

Она немного помолчала и добавила:

— Это все, что я знаю. Позже Дон обнаружил мое платье у себя… У меня не было времени объяснять ему, что случилось, все так перепуталось… Он, конечно, предположил то же, что и вы, господин майор.

Кей низко опустила голову, чтобы скрыть внезапно хлынувший на лицо румянец. Она снова увидела выходящую из воды стройную фигуру Элен. Та смотрела по сторонам очень внимательно, так, словно что–то искала. Она и сейчас была убеждена, что Элен на самом деле что–то искала там, на острове, и все ее разговоры о том, что на пляже она оказалась случайно, услышав их голоса, — снова ложь. Она вспомнила белую пижаму Дона, разорванную купальную шапочку и выражение неподдельного ужаса на лице Элен, когда она показала ей шапочку. «Зачем она снова лжет?» — подумала Кей.

Лицо майора выглядело совершенно безучастным.

— Значит, это все, что вы можете сказать, мисс Чилтерн? — еще раз спросил он.

— Да, это все!

— И вы готовы под присягой подтвердить, что Айвор Дрейк уплыл на остров один — живой и здоровый?

— Да.

— Вы не допускаете, что он мог вернуться?

— Я наверняка знаю, что нет, — быстро ответила Элен. — Если бы он вернулся, я бы услышала.

— И я так думаю, — майор шумно откашлялся. — Коль скоро вы так утверждаете, придется отказаться от мысли, что Дрейк был убит здесь, на берегу. И следы на песке придется объяснить чем–то другим.

— Да, конечно! — торопливо поддержала его Элен. — И вообще, кроме этих дурацких следов на песке, ничего больше не указывает на то, что здесь было совершено убийство…

— Не так все просто. Если все рассказанное вами — правда, то Дрейк был убит либо на острове, либо на пути к нему.

Майор обвел всех внимательным взглядом, потом разгладил усы и медленно произнес:

— Это совершенно новая версия. Будет очень интересно сопоставить все… кхм… неточности ваших рассказов именно под этим углом зрения.

Впервые майор со всей определенностью заявил, что не верит ни одному сказанному ими слову.

Он вытащил из кармана массивные золотые часы на толстой цепочке.

— Не стану вас больше задерживать, господа. Дознание у коронера назначено на четырнадцать часов. К сожалению, нам не обойтись без мисс Уинярд и мисс Морли. После ленча я пришлю за вами.

У двери на террасу он задержался и еще раз взглянул через плечо на Кей.

— Нет причин для беспокойства, мисс, — добавил он. — Обычная формальность. Вы должны будете подробно рассказать об обстоятельствах, при которых было обнаружено тело.

Кей показалось, что он понимающе подмигнул ей.

— Ах, да! — вспомнил майор. — Я распорядился, чтобы Мастерс никуда не отлучался с пристани. Надеюсь, миссис Чилтерн и ее сестра нашли то, зачем приезжали на остров утром, потому что теперь слишком поздно…

После этой колкости он кивнул доктору, и они вышли на террасу.

С уходом Клиффорда атмосфера в комнате разрядилась. Первой нарушила молчание Элен.

— Мама… Дон и я хотим пожениться как можно скорее. Папа, надеюсь, ты ничего не имеешь против?

События сегодняшнего дня менялись с такой скоростью, что это заявление Элен никого не удивило.

— Может быть, ты слишком торопишься? — слабо улыбнулась Мод. — Но если ты считаешь…

Терри неуверенно взглянул на сестру. Симона тоже поглядела на них, но совсем не так, как ночью, когда упрекала Элен в измене.

Вряд ли какая–то другая помолвка проходила столь поспешно и при столь странных обстоятельствах.

Терри переступил с ноги на ногу.

— Ну… тогда, пожалуй, вас следует поздравить!

— Поздравить?! — прозвучал скрипучий голос от двери. — Айвор не погребен, а он сестру поздравляет по поводу помолвки с другим!

Алисия Ламсден широко шагнула в комнату.

— Я хочу сообщить вам всем кое–что! — заявила она.

Мод строго поглядела на нее и сказала:

— Алисия…

— Никаких Алисий! — Сиделка задрала подбородок. — Время, когда вы мною понукали, кончилось! Не знаю, сообщил ли вам мистер Гилберт эту новость. Я убеждена, что она вас всех заинтересует. Бедный Айвор в своем завещании отписал этот дом мне!

Она гордо выпрямилась.

— Он завещал мне «Шторм» со всем, что здесь находится. С этой минуты все здесь — моя собственность. Айвор знал, кто ему настоящий друг, и я постараюсь оправдать его доверие! По крайней мере, одно я сделаю наверняка. Вы, вероятно, собираетесь сидеть здесь до второго пришествия? Так вот, из этого ничего не выйдет! Я не настолько милосердна, чтобы держать под своим кровом убийцу!

— На каком основании вы утверждаете, что кто–то из Чилтернов убил Айвора? — резко спросила Симона.

— На каком основании? — рассмеялась Алисия. — Я, кажется, выразилась предельно ясно? Пока вы будете нужны полиции, можете оставаться здесь, но как только майор закончит с вами, вон отсюда! Только не все вы покинете Бермуды, один из вас останется здесь, в гамильтонской тюрьме, по обвинению в убийстве!

Ее глаза неестественно блестели, когда после паузы она процедила:

— А когда до этого дойдет, то личность убийцы сюрпризом для меня не будет!

Она резким движением поправила свой крахмальный чепец и вышла, хлопнув дверью. Терри с открытым ртом смотрел ей вслед.

— Папа… она случаем не рехнулась?

— Увы! Это истинная правда. — Рука Гилберта машинально разглаживала подушечку на поручне кресла. — По крайней мере, в том, что касается завещания Айвора.

— И она имеет право нас просто… вышвырнуть отсюда? — растерянно спросила Элен.

— Не сразу. У нее нет юридических прав на собственность, пока завещание не вступит в законную силу. Но как только это произойдет… — Он развел руками.

Лицо Терри побледнело.

— То есть… — тихо спросил он, — иными словами… мы должны будем вернуться в Питсбург? А ты…

— Терри, дорогой, но ведь ты и не рассчитывал, что мы останемся здесь после всего, что случилось? — В голосе Мод прозвучал легкий упрек, а во взгляде, брошенном на мужа, читалась озабоченность.

— Гилберт, она уже второй раз намекает на то, что вроде бы что–то знает что–то такое, что касается кого–то из нас.

Гилберт поправил плед, прикрывающий его парализованные ноги, и сказал:

— Моя дорогая! Если мисс Ламсден что–то знает, она не мешкая донесет об этом майору Клиффорду. — Глаза Гилберта сузились:

— Ну, а коль скоро мы все предположительно чисты перед законом, то беспокоиться нам не следует. — Он красноречиво глянул на Кей и добавил:

— Кей, дорогая моя! Я чувствую себя несколько утомленным, а поскольку опеки мисс Ламсден я лишился навсегда, может быть, ты поможешь мне добраться до комнаты?

— Ну конечно, Гилберт! Я отвезу тебя.

Но стоявшая ближе к креслу Мод взялась за спинку.

— Кей должна присутствовать на дознании, а ведь ей нужно еще переодеться к ленчу, дорогой.

И прежде чем Кей успела возразить, она выкатила кресло из комнаты.

Кей снова увидела Мод и Гилберта только за ленчем. Настроение у всех было скверное, и оно еще ухудшилось, когда в патио появилась Алисия Ламсден в коричневом костюме вместо обычной униформы. Теперь она с неприступным видом уселась на место Айвора.

Глубоко посаженные глаза экс–сиделки время от времени со злорадством перебегали с одного лица на другое.

Они допивали кофе, когда явился толстый сержант с красной физиономией, чтобы сопровождать Кей и Симону.

Девушки отправились в полицейский участок. Когда они ехали по изобилующей поворотами дороге, из–за кустов олеандров за ними следили симпатичные темнокожие мордашки местных детей.

Под предводительством чопорного майора Клиффорда группа присяжных рассматривала их с явным неодобрением. Во время короткого допроса Кей, Симоны и доктора враждебность присяжных, казалось, окрепла. В конце концов было принято решение о продлении расследования.

Вместе с Кей и Симоной в «Шторм» приехал майор Клиффорд, который сразу же направился в комнату Гилберта — с ним, как с адвокатом Айвора, он собирался обсудить ряд вопросов и изучить бумаги покойного.

Кей снова не удалось переговорить с зятем. Она пошла переодеться, после чего присоединилась к сидящим на террасе Мод и Дону. Все трое сидели в молчании и смотрели на море.

После полудня погода начала портиться. Солнце померкло, на горизонте клубились темные тучи. Воздух стал тяжелым и горячим — все предвещало бурю. Время тянулось изматывающе медленно. К сидящим на террасе присоединились Симона и Терри, но разговор по–прежнему не клеился.

Кей размышляла, что происходит между майором и Гилбертом. Если бы снова подвернулся случай поехать на остров!

С места, где они устроились, была видна только пристань. Время от времени там мелькал пробковый шлем Мастерса. А дальше, около пристани на острове, на волнах покачивалась маленькая лодка с еще одним человеком на веслах.

Тучи на горизонте становились все более темными, а душный послеполуденный воздух был неподвижен. Надвигалась буря.

Около шести часов майор Клиффорд вышел из библиотеки на террасу, держа под мышкой солидных размеров папку. Коротко попрощавшись, он исчез за густыми кустами гибискуса. Вскоре после его ухода на террасу выкатилось кресло Гилберта. Он был бледен и утомлен.

— Столько пустой болтовни! — буркнул он себе под нос, а потом с беспокойством глянул на Кей. — Небольшая партия в трик–трак пошла бы мне на пользу. Как ты относишься к моему предложению, Кей?

Кей согласилась и вкатила кресло с террасы в гостиную, а потом по коридору к библиотеке.

В библиотеке они застали Алисию Ламсден, склонившуюся над диванчиком в углу комнаты. Когда они вошли, она быстро спрятала что–то под подушками и резко обернулась к ним. Кей слегка растерялась, увидев ее лицо. Несколько секунд Алисия вызывающе и зло смотрела на них, потом, не сказав ни слова, она прошла мимо и аккуратно прикрыла за собой дверь.

— Как ты думаешь, Гилберт… что она могла здесь делать?

— Хмм… Откуда же мне знать? Похоже, она что–то там спрятала под подушками дивана.

Кей подошла к диванчику и отодвинула подушки. В самом низу лежала маленькая подушка в темно–зеленую полоску, но под ней тоже было пусто. Кей повернулась к Гилберту, держа ее в руках. Подушка была слегка влажной и испачканной.

— Ничего я здесь не вижу, — сказала она. — Понятия не имею, в чем тут дело. Но лицо при этом у нее было такое, словно она вдруг обнаружила что–то очень важное.

— Скорее всего, так оно и было. — Он усмехнулся. — Но нас это не касается. Приступим лучше к игре.

Надвигающаяся гроза погрузила библиотеку в ранние сумерки, и Кей была вынуждена включить настольную лампу.

— Сдается мне, что нас ожидает серьезная буря, — пробормотал себе под нос Гилберт.

Когда игра началась, он взглянул на свояченицу, и на его аристократическом лице появилась ироническая усмешка.

— Догадываюсь, что бумаги обнаружить не удалось.

Продолжая играть, Кей подробно описывала ему свою вылазку на остров.

— Я очень сожалею, Гилберт, — закончила она свой рассказ, — но мне кажется, что я поступила правильно. Если бы майор поймал меня с бумагами в руках, он, несомненно, отобрал бы их у меня.

— Я отлично понимаю тебя, дорогая, — ответил он. — А из сегодняшней беседы с майором я понял, что бумаг он не нашел, пока не нашел. А это уже кое–что!

Голос его звучал равнодушно. Некоторое время он сидел, молча глядя в окно, туда, где кедры глухо шумели кронами перед бурей.

— То, что сегодня рассказала нам Элен, — заговорил он вдруг, — было для меня глубочайшим потрясением, Кей. Я искренне верил, что она любит Айвора. Мне никогда в голову не приходило, что все это ради меня и моего здоровья. Каким слепым я был!

— Дети вообще мало что говорят родителям, — философски заметила Кей. — Обычная история.

— Славненькая история, ничего не скажешь! — Гилберт горько рассмеялся. — И не очень веселая, коль скоро привела к убийству.

— Убийству? Но ведь утром ты сам говорил, что это скорей всего несчастный случай!

— Конечно же я так сказал, потому что предполагал такую возможность. Но теперь у меня нет сомнений в том, что мы все ужасающим образом влипли!

Совсем позабыв об игре, Гилберт склонился над столиком.

— Видишь ли, Кей… — сказал он. — Я люблю Элен больше всего на свете… Скажи, ты веришь в то, что она сказала майору?

Кей вспомнила, как лгала Элен о разорванной купальной шапочке, о белых пижамных штанах… И все же, глядя на Гилберта, она сказала:

— Ну, разумеется, я верю Элен, Гилберт.

— А тому, что сказал майор, что Айвор был убит или по пути на остров или на самом острове?

— Ну… пожалуй, да, Гилберт.

Гилберт внимательно смотрел на Кей. Очень тихо, отчетливо выговаривая каждое слово, он сказал:

— Кей, ты должна любой ценой достать эту папку.

— Я постараюсь, — она успокаивающе дотронулась до его руки. — Я понимаю, как это важно.

— Нет, не понимаешь. Сегодня утром я сказал тебе только половину правды, Кей. Все, что я говорил тебе об акциях, о гарантиях и моем легкомыслии — это, конечно, правда. Но есть кое–что еще…

В свете настольной лампы скрючившийся в своем кресле ее зять выглядел каким–то нереальным персонажем.

— О чем ты, Гилберт?

— Сегодня утром я не сказал тебе всей правды об Айворе. Все, что касается моей признательности и благодарности, это все так. Но вчера утром я услышал нечто такое, что открыло мне глаза, и я понял, что представляет из себя на самом деле этот человек.

— Но, Гилберт, — попыталась возразить Кей, но он перебил ее:

— Погоди, моя дорогая. — Легкая тень улыбки тронула его губы — Чилтернов можно упрекнуть в чем угодно, за исключением семейной солидарности. Элен была готова выйти за него замуж только ради того, чтобы мне было хорошо… Мод хотела навлечь на себя подозрения, чтобы защитить Элен. И теперь, я надеюсь, ты поможешь мне защитить того, кто совершил безумство… преступление ради меня!

— Гилберт, я ничего не понимаю!..

— Возможно. Это трудно понять, — его сильные пальцы стиснули стаканчик для игральных костей. — Видишь ли, это случилось очень давно, еще в Питсбурге. Я был болен, лежал в больнице, и на мое лечение была потрачена почти вся наша наличность. Был период, когда надежды на выздоровление почти не оставалось, но нашелся врач, предложивший свои услуги… Это было очень дорогое лечение. Я уже упоминал, что все наши средства пустил в оборот, даже капитал Мод. Она, разумеется, ничего не знала, Мод вообще в финансовых вопросах ориентируется слабо. Но дети были в курсе, они знали, что у нас нет ни цента, а это лечение… это был мой последний шанс. — Он замолчал, а потом снова заговорил.

— Айвор тогда довольно часто бывал у нас. Сейчас я думаю, что он уже тогда интересовался Элен, хотя и без каких–то определенных планов. И тогда дети подумали о нем. Ведь он богат и охотно одолжит необходимую сумму. Терри отправился к нему, рассказал ему все и попросил необходимую сумму.

Теперь глаза Гилберта лихорадочно блестели. Голос его исказился, стал хриплым и прерывистым.

— Айвор всегда был не в состоянии противиться своему патологическому желанию властвовать над людьми. Терри уже тогда презирал Айвора, и тот это чувствовал. И вот мальчик появляется у него в роли просителя. Ты понимаешь, какая возникла ситуация? Айвор мог без лишних слов или подписать чек, или отказать. Но он поступил иначе. Он… обещал Терри деньги. Чек он заполнил и показал его мальчику. При этом он сказал с усмешкой: «Надеюсь, это послужит тебе наукой, не следует критиковать людей и одновременно обращаться к ним с просьбами». — Гилберт снова помолчал, а потом продолжил: — Чек этот был… на один доллар! Представляешь? То, что сделал тогда Терри, было сущим безумием. Он думал только о моем спасении. Он ничего не сказал Айвору, взял чек, а потом подделал цифру. Один доллар превратился в тысячу.

Гилберт отрешенно смотрел в глаза Кей. Девушка инстинктивно нагнулась и положила руки ему на плечи.

— Каким–то чудом чек был учтен в банке — я до сих пор не могу понять как. Никто из нас ничего не знал об этом. Мы верили, что Айвор, с присущим ему благородством, решил помочь нам. — Он горько рассмеялся. — Я прошел предписанный курс лечения… поправился… так, что смог приехать сюда. Мы совершенно ничего не знали и рассыпались в благодарностях Айвору. Он тоже ничего нам не сказал: что теперь для него значили деньги по сравнению с той властью, которую он обрел над Терри? В один прекрасный день он вызвал мальчика к себе и потребовал от него письменного признания в подделке чека. Этот документ он вместе с чеком держал у себя. С этого момента Терри оказался в его власти…

Кей понимала гнев Гилберта.

— Позже, — продолжал он, — Айвор пригласил всех нас на Бермуды. И мы с благодарностью приняли это предложение. Несмотря на свою ненависть к Айвору, Терри тоже вынужден был поехать. И все это время он страдал в одиночку. Только вчера утром он все мне рассказал. Он надеялся, что я никогда не узнаю правду. Но Айвор вовсе не собирался щадить его. Прежде чем отправиться в последнюю поездку в Нью–Йорк, он сказал мальчику, что сразу же после свадьбы вернет чек и признание, но не в руки Терри, а в мои. Когда Терри рассказал мне все это, я просто был не в состоянии поверить ему! Но вчера вечером я убедился, что Терри не лгал. После обеда и их ссоры с Айвором тот пришел ко мне. Он с порога заявил, что если Терри и впредь будет вести себя таким образом, он упрячет его за решетку… Он рассказал мне эту историю с чеком. Я даже не предполагал, что он может быть таким. Он был в бешенстве, потому что Терри не стал пресмыкаться перед ним, и я понял, что он, не раздумывая, упечет парня в тюрьму.

Он замолчал. Казалось, что над ним витает дух Айвора, злобный и коварный.

— И тогда я понял, что ненавижу его, — он произнес это неожиданно спокойно. — Ненавижу так глубоко, что мог бы его убить… Однако, не это теперь важно. Важным в данный момент является положение Терри. Из слов Элен следует, что Айвор был убит по пути на остров или на самом острове. Терри был на паруснике совершенно один. У него нет ни одного свидетеля, а следовательно, нет алиби. И если этот фальшивый чек и его признание попадут в руки полиции…

— Так ты говоришь, что этот чек и признание Терри лежат в той самой папке?

— Во всяком случае, они могут быть там. Теперь ты понимаешь, почему я сказал, что эти бумаги нужно добыть любой ценой?

— Конечно…

Кей содрогнулась от мысли, что случится с Терри, если эти бумаги попадут в руки майора Клиффорда. Да, их нужно вернуть. Но тут же она вспомнила Мастерса, вышагивающего по причалу, и второго полицейского в лодке у острова.

— Я достану эти бумаги, Гилберт, — она решительно встала.

— Еще не знаю, как, но достану. Я найду способ…

— Благодарю тебя, дорогая, — слабо улыбнулся Гилберт. — Может быть, мне следовало быть более откровенным с самого начала, но ради мальчика я молчал об этом.

— Я понимаю… Гилберт, — ее голос дрогнул. — Скажи, ты думаешь, что это Терри?

— Мы не должны так думать, Кей! Мы не можем так думать…

Он резко оборвал фразу, так как дверь распахнулась, и в комнату влетела Элен. В ее глазах был ужас.

— Элен! Что случилось?

— Это Алисия! — Элен подошла, испуганная и растерянная.

— Ее нужно удержать! Минуту назад она заявила мне, что знает кто убил Айвора, что у нее есть доказательства и что она немедленно отправится к майору!

Гилберт резко развернул свое кресло и оказался лицом к лицу с дочерью.

— Кого же обвиняет эта мымра? — спросила Кей.

— Она не назвала имени.

— Ну–ну, это, наверное, очередная из любимых ею театральных сцен, — пожал плечами Гилберт.

— Да нет! Мы сидели в гостиной, а она влетела туда и с порога объявила о своем намерении. Утверждает, что у нее в руках доказательство, которое она хочет лично вручить майору. Мы должны остановить ее! Пойдемте со мной, прошу вас.

Элен метнулась к двери. Кей бросилась следом. Они шли, слыша за спиной постукиванье кресла Гилберта, он следовал за ними.

Мод отвернулась от окна и подошла к ним. Взглянув на Гилберта, она спросила:

— Элен уже сказала тебе?

— Да, Мод.

— Боюсь, что это вовсе не блеф с ее стороны. Алисия в самом деле убеждена в том, что знает, кто убил Айвора, и рвется с этим к майору.

— Но, мама! Мы не должны допустить этого! — воскликнула Элен.

Мод обняла дочь за плечи.

— Я старалась уговорить ее, чтобы она хоть бурю переждала, но она и слушать не хочет. Она пошла наверх за плащом.

Они в смятении смотрели друг на друга. Первой заговорила Элен.

— Она сделает все, чтобы погубить нас!

Бледная тень улыбки появилась на губах Гилберта.

— Но ведь мы не можем осуждать ее только за то, что она собирается отдать преступника в руки закона, — сказал он спокойно.

— Мы не можем допустить, чтобы она пошла в полицию, — сказала Мод. — Я попробую поговорить с ней еще раз. Гилберт, тебе с Элен лучше уйти отсюда. Алисия ненавидит Элен больше, чем кого бы то ни было. Мы с Кей займемся этим сами.

Они стояли в молчании, ожидая, когда спустится Алисия Ламсден.

Ослепительная вспышка молнии распорола темно–синее небо от края до края, и сразу же на них обрушился громовой раскат. Потом пришла тишина, и в этой тишине послышался равномерный шум дождя, обрушившегося на землю, как приливная волна.

— Никогда еще не видела… — начала Мод, но недоговорила — по лестнице спускалась Алисия Ламсден. Сиделка всегда выглядела странно, но сейчас в ее костлявой фигуре было что–то зловещее. На голове у нее красовалась коричневая фетровая шляпа, на плечи она набросила ярко–красный непромокаемый плащ. Под мышкой торчал небольшой пакет, завернутый в серую бумагу и перевязанный шпагатом.

Она медленно спустилась и замерла на последней ступеньке.

Мод подошла ближе и холодно обратилась к ней:

— Мисс Ламсден, не имеет смысла отправляться куда–то в такой ливень. Посмотрите, что творится. Подождите.

— Почему я должна ждать? — спросила Алисия холодно.

— Но ведь гроза! В конце концов, это просто опасно!

— Опасно? Неужели вы думаете, что в этом доме человеку безопаснее, чем на улице? — она ехидно улыбнулась. — Я знаю, кто убил Айвора. И здесь… — она похлопала по пакету, — здесь у меня вещественное доказательство!

Голос Мод дрогнул, когда она спросила:

— Не могли бы вы проявить чуть больше человечности? Если вы знаете что–то конкретное, то, наверное, и мы имеем право узнать об этом?

— А почему я должна что–то вам говорить? Вы и так все знаете.

Затем ее взгляд остановился на Кей.

— Зря вы воображаете, что я дала обмануть себя. И не надейтесь, что вам удастся уничтожить доказательства, себе же хуже сделаете.

Она говорила так, словно была уверена, что Кей понимает, о чем идет речь.

— Вы напрасно теряете время. Пропустите меня!

Мод, бледная, но спокойная, отступила и тихо сказала:

— Поступайте, как знаете. Только смотрите, чтобы вам потом не пожалеть о принятом решении.

Высоко задрав подбородок, Алисия торжественным маршем прошествовала через комнату. Уже в дверях она задержалась и бросила через плечо:

— Я скоро вернусь, но уже с майором Клиффордом. И… с ордером на арест!

С этими словами она вышла.

В комнате не было ничего слышно, кроме шума дождя и грома.

— Это конец, — тихо сказала Кей.

Мод, казалось, не слышала ее. Она молча смотрела на лестницу, по которой только что спустилась Алисия.

— Я должна пойти к Элен, — сказала она. — Бедняжка, для нее это будет…

И прежде чем Кей успела что–то ответить, она выскользнула из комнаты. Кей чувствовала, что должна с кем–то поговорить. Она поспешила к Гилберту. Тот сидел около камина и при виде Кей поднял на нее глаза.

— Ну и что? — спросил он.

— Все напрасно. Она поехала. Точнее, сейчас она идет к сараю за велосипедом. — Кей пожала плечами. — И еще она сказала, чтобы я не старалась уничтожить вещественное доказательство, потому что от этого мне будет только хуже. Ты не знаешь, о чем идет речь? Может быть, это чек и признание Терри?

— Понятия не имею.

— Если бы я могла попасть на остров! Алисия скоро явится сюда с майором, и тогда все пропало! Что же делать, Гилберт?

— Что я могу тебе сказать? Спокойствие, дорогая. Спокойствие. Как насчет того, чтобы закончить нашу партию? Самое подходящее занятие во время непогоды. — Он подкатил кресло ближе к окну.

Капли дождя оросили лицо Кей. Она потянула окно вниз, но оно не закрывалось, она потянула сильнее. Глянув вниз, она увидела появившуюся из сарая фигуру в красном дождевике, ведущую велосипед.

— Алисия уже взяла велосипед, — сказала она, продолжая сражаться с окном. — Не могу закрыть его, Гилберт. Попрошу кого–нибудь, чтобы помог мне.

Отбросив со лба мокрые волосы, она выбежала из библиотеки. Когда она входила в гостиную, через дверь, ведущую на террасу, вбежал мокрый до нитки доктор Торн. Он посмотрел на нее и улыбнулся.

— Гроза застала меня врасплох, — сказал он. — Так же, как и Мастерса. Я видел его, когда он мчался к дому Дона, словно за ним гнался дьявол.

— Доктор, вы не поможете мне закрыть окно в библиотеке?

Они вошли в библиотеку. Дождь продолжал лить, как из ведра. Общими усилиями им удалось справиться с упрямым окном. Кей взглянула на доктора и увидела его смеющиеся глаза.

— Благодарю вас, — сказала она.

— Я вижу, что появился в самый подходящий момент, иначе здесь случилось бы наводнение, — обратился Торн к Чилтерну, а потом добавил:

— Добрый вечер. Я приехал на велосипеде — надеялся, что успею укрыться от грозы. Но, как видите, не успел.

Кей подумала об Алисии, едущей сейчас под проливным дождем. Доктор уговаривал Гилберта лечь в постель и отдохнуть.

— Кей, — попросил Гилберт, — не будешь ли ты столь любезна, не поможешь ли мне лечь, я действительно утомился.

Доктор окинул комнату взглядом.

— А где же ваша сиделка? — спросил он.

— А вы ничего не знаете? Алисия… — начала было Кей.

— Алисия вышла, — оборвал ее Гилберт, и Кей поняла, что он не хочет говорить об Алисии при докторе. — Однако вы совершенно промокли, доктор. Может быть, мы подберем для вас что–нибудь из одежды, пока ваша просохнет?

— Весьма признателен, но мне необходимо ехать. А дождя я не боюсь, не в пример Мастерсу, — он внимательно посмотрел прямо в глаза Кей. — Не успели упасть первые капли, как этот страж был под крышей. Счастливо оставаться! — с этими словами он вышел.

Только теперь до Кей дошло, зачем доктор появился здесь.

— Как ты думаешь, зачем он приходил? — спросил Гилберт.

— Кажется, я догадываюсь. Он дважды упомянул о том, что Мастсрс спрятался от дождя в домике Дона. Ты понимаешь? Появилась возможность попасть на остров…

— Как же так? Полицейский врач… не понимаю…

— Я не могу сейчас тебе всего объяснить, но доктор знал, что я плавала на остров с какой–то целью. А теперь он пришел, чтобы сказать, что путь свободен. Я еду! Мы вытащим Терри!

— Но гроза, Кей! Дождь льет вовсю. Залив неспокоен…

— Ерунда! Это наш шанс! Если Алисия собирается обвинить Терри, то без доказательств она сядет в лужу.

— Ты полагаешь, тебе удастся?

— Разумеется! А если повезет, то я привезу тебе и все остальные бумаги. Я поеду прямо сейчас! Одолжи мне свой плащ. Меня никто не заметит!

Рука Гилберта поднялась в каком–то неопределенном жесте.

— Кей… Как я смогу отблагодарить тебя?

— А, вздор! Пошли.

Она взглянула в коридор и, убедившись, что там никого нет, повезла Гилберта в его комнату.

— Ты найдешь плащ в шкафу, Кей. Боюсь только, что он будет велик тебе.

— Тем лучше!

Кей оделась. Блестящий черный дождевик доходил ей до щиколоток.

— Прекрасно, — сказала она и поцеловала Гилберта в щеку. — Держи за меня руку на деревяшке.

В первую минуту ливень совершенно ее ослепил. Кей кое–как добралась до подъездной аллеи и ощутила под ногами мягкую почву.

Странным образом драма в доме превратилась теперь в состязание между ней и Алисией Ламсден…

Кей ничего не различала перед собой, кроме серой полосы дорожки под ногами. Как хорошо, что она одела черный плащ, красный был бы более заметен.

Красный плащ! Она думала о красном плаще и вдруг увидела его! Кей остановилась, замерев на месте.

Стараясь держать себя в руках, она опустилась на колени. Молния осветила все вокруг, и в ее голубоватом свете Кей рассмотрела красный мокрый плащ и скорчившееся под ним тело. Рядом валялся велосипед. Мокрое, искаженное лицо смотрело на нее из–под коричневой шляпки.

Лицо Алисии Ламсден!

Сидя на корточках, она старалась нащупать пульс, но тщетно. Никаких признаков жизни.

Наклонившись еще ниже, она рассмотрела на виске глубокую кровоточащую рану. Дождь не утихал. Кей охватила паника. Мысли путались, вопреки собственной воле она бормотала вполголоса: «Мертва… и она тоже… убита».

Кей с усилием встала на ноги. Она даже не пыталась задуматься над тем, кто убил сиделку. Почему? Как? Только одна мысль билась в голове — Алисия ехала в полицейский участок с какими–то доказательствами, уличающими убийцу, и… была убита.

Кей понимала, что должна делать. Она должна вернуться и позвонить майору Клиффорду. Теперь полиция еще туже сожмет кольцо вокруг дома и его обитателей. И случая попасть на остров больше не представится.

А почему она должна звонить майору именно сейчас?!

Ведь Алисия мертва, и ей уже ничем не поможешь. Она ощутила легкое головокружение.

Но ведь она поступает так только ради Терри, который стал преступником, чтобы спасти жизнь отца. Если правда об этом выйдет наружу, Терри станет первым из подозреваемых. А она уверена, что Терри невиновен.

Кей решительно повернула к пристани. Хотя вероятность того, что кто–нибудь ее заметит, практически равнялась нулю, она обошла домик Дона стороной. Добравшись до пристани, Кей остановилась. Плащ начал промокать, и ей показалось, что вся она пропиталась дождем. Близкая молния осветила остров и белую пристань у берега. Казалось просто невероятным, чтобы спокойный пейзаж Бермудов мог так преобразиться. Кей прыгнула в байдарку, отвязала веревку и оттолкнулась от берега.

Байдарка, почти наполовину заполненная дождем, сидела низко, и Кей продвигалась очень медленно. Чувство ирреальности происходящего усиливалось постоянно стоявшим перед глазами мертвым лицом Алисии Ламсден, оставшейся там, под дождем. Кей заставляла себя грести все быстрее, словно за ней кто–то гнался.

Остров вырос перед ней неожиданно, словно вынырнул из пелены дождя. Привязав лодку к столбу, Кей выбралась на берег. Ее сердце готово было выпрыгнуть из груди, когда она толкнула дверь павильона и проскользнула внутрь.

С минуту Кей стояла неподвижно, но, вспомнив об Алисии, заперла дверь на задвижку. Только теперь она почувствовала себя в относительной безопасности.

Стало уже совсем темно, и Кей казалось, что она находится в подводной лодке. Она двинулась в сторону спальни, обходя смутно виднеющуюся мебель. Под ее ногами легонько поскрипывали половицы.

И вдруг ощущение безопасности исчезло, ей снова показалось, что она не одна здесь. Она остановилась, замерев и прислушиваясь, сердце ее замерло, так как теперь она больше не сомневалась.

Кто–то еще был в комнате!

Она прикусила руку, чтобы не закричать. В комнате царила абсолютная тишина, и только дождь шумел за окнами павильона.

Она подошла к двери в спальню и умышленно громко распахнула ее настежь. Подойдя к кровати, Кей откинула покрывало и сунула руку под матрас. Пальцы наткнулись на твердый предмет. Папка! Слава Богу! Папка на месте! Она вытащила ее, судорожно прижала к груди и повернулась, намереваясь выйти из спальни.

Рядом, в гостиной, послышался звук шагов. Кей снова повторяла про себя: «Я была права! Кто–то уже был здесь до меня!»

Теперь шаги звучали у самой двери…

Высокая фигура вошла в комнату, и спокойный, чуть ироничный голос тихо спросил:

— Мисс Уинярд? Я догадывался, что застану вас здесь.

Она узнала голос доктора, не думая о том, радоваться ей этому обстоятельству или огорчаться. Одно она знала точно: бояться она перестала.

— Нам совершенно незачем сидеть в потемках, — сказал он. — Окна выходят на море, никто не увидит света.

Он вернулся к двери и щелкнул выключателем.

— Вы совсем промокли, — заметил он. — Что это вы на меня так смотрите, словно привидение увидели? Я напугал вас?

Кей еще не пришла в себя. Она только крепче стиснула в руках папку. Доктор обвел взглядом комнату, посмотрел на сброшенное с кровати покрывало и сказал:

— Ага, значит, вы спрятали папку под матрасом?

Эти слова вернули ей способность рассуждать.

— Теперь я понимаю, почему вы дважды напомнили о том, как быстро Мастерс спрятался от дождя. Хотели поймать меня с поличным!

Торн чуть усмехнулся.

— Ну, что–то вроде этого. Я знал о том, что вы спрятали кое–что здесь сегодня утром; это именно я и ищу.

Он подошел ближе и, прежде чем она успела опомниться, взял папку из ее рук.

— Отдайте немедленно! — воскликнула она с негодованием.

— Минуту, мисс Уинярд!

— Я вам доверяла… — гнев овладел Кей. Они смотрели друг на друга, но доктор не выпускал папку из рук.

— Вы все время были заодно с майором, — заявила она запальчиво. — А меня вы просто надули… А теперь майор отрядил вас за папкой! Какая низость!

Он спокойно возразил ей:

— Вы ошибаетесь. Майор Клиффорд понятия не имеет о существовании этой папки.

— Значит, вы сами по себе? Изображаете великого детектива?

— Вовсе нет, никого я не изображаю, — возразил он спокойно. — Я надеялся, что, проследив за вами, смогу узнать, куда вы спрятали папку…

— Ну да, так я вам и поверила!

— Но это так.

Он подошел, и Кей ощутила на своем плече его горячие пальцы.

— И то, что я рассказал вам о Розмари, тоже правда, — продолжал он. — Верьте мне! Неужели выдумаете, что я стал бы помогать майору, чувствуя такую ненависть к Дрейку?

Кей не ощущала ничего подобного в присутствии мужчины с тех пор, как встретилась с Айвором. И за это ненавидела Торна еще сильнее.

— Откуда мне знать, какие чувства на самом деле вы испытываете к Айвору и Розмари! Вы полицейский врач!

— Ну и упрямица же вы! — Он улыбнулся. — Разве мой рассказ показался вам ложью?

— Нет… тогда я вам верила.

— И вы продолжаете думать, что я стараюсь для майора? Неужели у меня не может быть своих интересов в этом деле? Я думал, что… вы почувствовали, что я считаю вас самой очаровательной женщиной, которую мне доводилось встречать…

— Да вы просто сумасшедший!

— Конечно! И большее безумие трудно себе вообразить. — Он положил папку на стол, подошел к ней совсем близко и взял за плечи.

— Мне самому трудно поверить в это, но… Я люблю вас!

Он осторожно притянул ее к себе, и Кей ощутила его теплые, сухие губы.

Но даже сейчас перед ее глазами стояло мертвое лицо Алисии. Кей, дрожа, выскользнула из его рук. Ей стало стыдно за свою минутную слабость.

— Кей, дорогая! Что с вами?

— Что вам от меня нужно? — она смотрела в его удивленные глаза. — Почему бы вам прямо не сказать мне, что вам нужно? Если вам нужна эта папка, то ее я не отдам!

Она метнулась к столу, схватила папку и вызывающе посмотрела на доктора. Но тот не двинулся с места.

Дрожащими пальцами она начала лихорадочно перебирать бумаги. Акции… облигации… Вот! Чек! Чек Айвора на тысячу долларов и подколотая скрепкой какая–то бумажка. Развернув лист, она узнала почерк Терри. Она сложила бумаги и снова сунула в папку.

— Кей!

Она повернула к нему лицо.

— Кей, почему вы так странно ведете себя? Или вы мне не доверяете?

— А вы решили, что я поверю в то, что вы склонили меня к поездке сюда исключительно для того, чтобы признаться мне здесь в любви?

Доктор дернулся, как от пощечины.

— Кей…

— Вы хотите, чтобы я вам поверила, хотя минуту назад сказали, что сами хотели бы знать, где папка?

— Кей! Я… я должен был найти эту папку!

— Зачем?

— Я уже сказал вам. Там есть то, что крайне необходимо мне.

— Здесь? В папке есть что–то, что касается вас?

— Кей! Если я кое–что расскажу вам об этой папке, вы мне поверите?

Она молча продолжала смотреть на него, крепко сжимая папку в руках.

— Позвольте мне заглянуть в эту папку, — попросил он.

— Это всего лишь новый трюк с вашей стороны. Фигушки вам!

— Ну, если вы так считаете… — он беспомощно развел руками.

Вдруг, совсем не задумываясь над тем, что она делает и почему, она протянула ему папку. Он посмотрел на Кей, не дотрагиваясь до папки, потом кивнул, взял ее и начал перебирать содержимое. На самом дне лежал конверт. Бросив остальные документы на стол, доктор достал из конверта письмо.

— Об этом никто не знает, — сказал он, глядя на Кей. — И я надеялся, что никто никогда не узнает… особенно вы… Но раз вы сомневаетесь в моей искренности… Вы же считаете меня шпионом Клиффорда, прочтите это, — он протянул ей письмо.

Кей нерешительно взяла листок и конверт. Адрес был написан характерным мужским почерком:

«Миссис Розмари Дрейк, Отель «Мирейл“, Нью–Орлеан».

Она начала читать.

«Розмари, любимая моя!»

Когда глаза Кей строка за строкой пробегали по письму, она ощутила стыд — она не имела права читать столь интимное, адресованное другой женщине, послание. Это было письмо влюбленного, лишенного всякой надежды помочь любимой женщине, защитить ее от подлеца, с которым она была связана узами брака. Письмо мужчины, желавшего спасти Розмари Дрейк не только от Айвора, но прежде всего от ее слепой любви к нему.

Кей продолжала читать:

«…Розмари! Ты должна найти в себе силы расстаться с ним. Если ты не сделаешь этого, то он убьет тебя, возможно, не сам, но так же определенно, как если бы собственноручно вонзил нож тебе в спину. Ты должна понять это… И должна быть сильной. Вскоре вы вернетесь на Бермуды. Неужели ты думаешь, что я буду смотреть на то, что вытворяет с тобой этот мерзавец? Нет, лучше пусть умрет он! Розмари, я говорю серьезно. Я врач, полицейский врач при коронере здешнего округа. Есть разные способы. Никто ни о чем не догадается. Я могу подписать свидетельство о смерти…»

И подпись — «Тим».

Сделав усилие над собой, Кей посмотрела в лицо доктора Торна. Встретив ее взгляд, он чуть заметно повел плечами.

— Ну, что? — спросил он. — Вы продолжаете подозревать меня?

— Вы написали это письмо?

— Хотите сказать, что для этого нужно быть сумасшедшим? Но я действительно им был. Розмари изредка писала мне. Она не писала всего, но между строк ясно читалось, какой ад устроил для нее Айвор. Я не мог больше мириться с этим, потому что знал, насколько она наивна и беспомощна. Это было мое последнее письмо к ней… Оно так и не дошло до нее — не успело. Когда письмо пришло, она уже… Письмо прочел Айвор.

Кей почувствовала сострадание к этому сильному человеку.

— Письмо он спрятал, — продолжал Торн. — Мне кажется, я был единственным человеком, которого Дрейк боялся. Он был уверен, что я убью его, не моргнув глазом, но так же хорошо знал, что я ничего не могу сделать, пока это проклятое письмо находится у него. В определенном смысле сложившаяся ситуация забавляла его. Вернувшись на Бермуды после смерти Розмари, он как–то через неделю пригласил меня к себе. Он сказал, что у него есть письмо и что полиции будет небезынтересно узнать, что я собирался убить его.

Торн стиснул кулаки так, что побелели фаланги пальцев.

— Это письмо он хранил в своем сейфе в Нью–Йорке. Иногда он даже провоцировал меня. А вчера сказал, что привез письмо с собой и что оно у него дома в папке. Он дразнил меня, намекая, что собирается вернуть мне его. А потом… рассмеялся и ушел.

— Тим, если бы я знала!..

— Вы бы не стали подозревать меня, да? — он рассмеялся. — Представляете, что я почувствовал, узнав о смерти Айвора? Ведь если бы майор обнаружил это письмо… Я все время думал о том, как мне получить его, но случай представился только сегодня. Когда мы с майором застали здесь вас и миссис Чилтерн, я сообразил, что вы тоже что–то искали. Позже я переворошил чемоданы Айвора, но ничего не нашел. Я был уверен, что папку взяли вы и куда–то спрятали. А дальше я решил подсказать вам отправиться на остров… Теперь вам все понятно?

— Да. Теперь понятно.

— Так может быть, вы поверите и в другое, в то, что я вас люблю? Пожалуйста, верьте мне, Кей!

Внезапно Кей ощутила такую радость, что ей захотелось плакать.

Руки доктора мягко легли ей на плечи.

— Я полностью отдаюсь в ваши руки, Кей, — сказал он после некоторого молчания. — Вы можете отдать это письмо майору. Можете сделать с ним все, что захотите…

Кей посмотрела на него, потом подошла к столу, молча взяла коробок спичек и поднесла огонек к конверту. Письмо вспыхнуло. Кей выпустила из рук тлеющий уголок письма, и он упал на пол. Доктор вздохнул и тихо сказал:

— Благодарю вас, Кей!

«Теперь нас двое», — подумала она.

— Тим, я доверяю вам, прошу вас, верьте и вы мне. Вы рассказали, как подло поступил с вами Айвор, но точно так же он обошелся и с Терри. В этой папке Айвор держал доказательства вины моего племянника, собственно, за ними я и приехала.

Но через минуту, когда перед глазами снова встало жуткое, мертвое лицо Алисии Ламсден, она добавила:

— Но это еще не все, Тим! Я должна сообщить вам нечто гораздо худшее.

— Нет! — резко поднял Торн руку. — Ничего не говорите! Я не хочу ничего знать такого, в чем не смогу помочь. Меня и так гнетет мысль, что Клиффорд слепо доверяет мне, хотя я такой же подозреваемый, как и другие.

— Но ведь вы вовсе не подозреваемый! И письмо теперь уничтожено… И потом, у вас же несокрушимое алиби.

— Несокрушимое, — слабо улыбнулся тот. — Такое же, как у Дона?

— Но ведь вы сказали, что Дон пришел к вам в половине двенадцатого, так?

— Да. Потому что это действительно так. По крайней мере так мне сказал Дон.

— Я не понимаю…

— Это Дон сказал мне, что пришел в одиннадцать тридцать… и скорее всего, так и было. Я не знаю… меня не было дома.

— Тим! Как же так?

— Я был на прогулке и вернулся к двенадцати. Дон уже сидел у меня.

— Но тогда… Тогда и Дон мог вам солгать. Тим! Дон ведь мог убить Айвора!

— В принципе, мог.

— В то время, когда вы были на прогулке?

Руки Торна бессильно упали вдоль туловища.

— Я был не на прогулке, — прошептал он.

— Да где же? Где вы были?

— В заливе. Я плавал сюда к вам.

— Но зачем?

— Я хотел увидеться с Айвором и еще раз попросить его вернуть письмо… Я был уже недалеко, когда услыхал шум моторки Айвора и догадался, что он собрался на остров. Мне показалось, что это удобный случай поговорить с ним, и я поплыл к острову. Почти у берега я увидел Симону, высаживающуюся из байдарки на остров. Весь мой план рухнул. И тогда я возвратился домой.

Кей с замиранием сердца слушала его.

— Иными словами, в то время, когда было совершено убийство, вы были в лодке в заливе?

— Именно! В заливе. И именно тогда, когда было совершено убийство. Теперь вы понимаете, какой я великолепный подозреваемый?

Кей была слишком потрясена. В ту короткую минуту, когда она смотрела на него, мысли ее снова вернулись к Алисии Ламсден.

Тим Торн! Она вспомнила, как увидела его, входящего в дом, насквозь промокшего. В это время Алисия уже вывела велосипед из сарая… Тим тоже мог ее видеть! Мог догадаться о цели ее поездки. Она постаралась отогнать назойливую мысль.

— Мы должны подумать о возвращении, — сказала она и взяла со стола папку.

— У меня с собой медицинская сумка. Должен же я выглядеть официально, на случай, если меня здесь накроют. Давайте положим папку туда. — Он взял папку из ее рук, положил в сумку, а потом, пропустив Кей вперед, выключив свет, закрыл дверь.

Снаружи продолжался проливной дождь, хотя буря заметно шла на убыль. Было темно, и Торн осторожно придерживал Кей под руку, пока они шли к пристани.

— Будет лучше, если каждый из нас вернется в своей лодке, — сказала Кей. — Было бы неосмотрительно оставить здесь свидетельство нашего визита.

— Вы правы. Идите за мной.

Когда Кей села в свою лодку, то ступни ног погрузились в воду. Байдарка Тима темным пятном маячила впереди. Она гребла и думала о том, что к этому времени труп Алисии уже обнаружили.

Обе лодки тихо скользили по воде. При свете далеких молний Кей увидела, что Тим держит курс на пляж. Он опасался, что на пристани их могут увидеть.

Байдарки достигли берега и зарылись в песок. Тим с сумкой в руке выскочил и поспешил к Кей на помощь.

— Оттолкнем лодки от берега, — сказал он. — Пусть думают, что буря порвала швартовы и унесла их в море.

Кей с дрожью в теле осознала, что стоит на том самом месте, где прошлой ночью майор обнаружил следы на песке. Они медленно двинулись к вилле мимо кустов юкки. В отдалении прозвучал раскат грома.

— Когда подойдем к дому, — негромко сказал Тим, — проходите прямо к Чилтерну, он, наверняка, ждет вас. Я подожду немного и войду через парадный вход.

Прямо перед ними, чуть в стороне, вырисовывалась приземистая постройка велосипедного сарая. Если тело Алисии до сих пор не обнаружено, значит, она все еще лежит по ту сторону сарая.

Если идущий впереди Тим обойдет сарай, то наткнется на труп! Она протянула руку, стараясь направить его в другую сторону.

В этот момент Тим резко остановился.

— Там… впереди, — прошептал он. — Видите? Что–то шевельнулось.

Кей всмотрелась, но ничего не заметила в темноте.

— Я уверен, что видел кого–то, — сказал Торн. — Но, возможно, мне показалось… Идем!

Они подошли к тому месту, где доктор вроде бы кого–то видел.

Тим снова заговорил:

— Пройдем еще немного, а потом идите к Чилтерну. А я постараюсь…

Он внезапно споткнулся и толкнул Кей.

— Черт! — буркнул он. — Здесь что–то валяется! Я чуть не грохнулся. Подождите минутку.

Он вынул фонарик и направил луч на землю.

Кей слабо вскрикнула… То, что она увидела, могло быть только галлюцинацией.

Скорчившееся тело в красном дождевике, белое лицо, а чуть поодаль блестела велосипедная рама.

Голос Тима, хриплый и встревоженный, вернул ее к действительности.

— Это Алисия Ламсден, — он присел около трупа. Его длинные пальцы быстро исследовали тело.

— Да, это она. Она мертва!

Из сжатых губ Кей вырвалось приглушенное рыдание.

— Но… это невозможно! — простонала она. — Ведь оно лежало совсем в другом месте. Кто–то перенес его сюда!

Торн подошел к ней.

— О чем вы говорите, Кей? Что это значит?

— Ох, Тим! Я сама не знаю, что говорю…

Она не договорила потому, что он вдруг воскликнул:

— Взгляните–ка туда!

Луч фонарика упал на дорожку, ведущую к сараю. Кей посмотрела и сквозь пелену дождя заметила какую–то неясную, удаляющуюся фигуру.

— Я был прав! Кто–то только что был здесь, возле трупа!

Кей даже не осознавала, что они с доктором бегут по дорожке, стараясь догнать удаляющуюся фигуру. Некоторое время она видела ее довольно четко, а потом фигура скрылась в сарае. Они добежали до постройки и ворвались внутрь. Торн направил луч света на стоявшие в ряд велосипеды.

— Кто здесь? — спросил он резко.

Обомлев, Кей узнала Мод.

Та даже не старалась спрятаться. На ней был темно–синий плащ с капюшоном, на котором блестели капли дождя. Бледное лицо казалось совершенно спокойным. В одной руке она держала намокшую серую оберточную бумагу, а в другой — намокшие белые хлопчатобумажные штаны.

— Ах, это ты, Кей, — сказала она. — О, и доктор Торн…

— Мод, зачем ты… зачем ты перенесла ее?..

Ресницы Мод дрогнули.

— Не старайся обмануть меня! Мы видели тебя возле трупа! — сказала Кей и поспешно добавила: — Ничего не бойся, Тим на нашей стороне!

— Моя дорогая, если бы мне было что сказать, я бы сказала и при докторе.

— Значит, ты предпочитаешь молчать?

— Но мне действительно нечего сказать, Кей.

Взгляд Кей задержался на пижаме. На штанине она увидела большое коричневое пятно — след от утюга. И вспомнила Элен. Элен на кухне гладит белые пижамные брюки… Она вспомнила и Алисию с пакетом под мышкой и ее слова: «Здесь у меня доказательства!»

— Мод, эти брюки… они были у Алисии, верно? Почему ты не хочешь сказать нам?..

— Извините меня, — прервала ее Мод. — Но если вы ничего не имеете против, я хотела бы вернуться домой.

Прежде чем Кей и Тим опомнились, она исчезла в дверях.

— Что все это значит, Кей? Ничего не понимаю. Или вы обе сошли с ума? Что ты знаешь об Алисии?

— Мод… она говорит неправду! Это она перенесла тело, я уверена! Значит, у нее была причина для этого…

Всхлипывая, она рассказала Торну все — как наткнулась на тело Алисии Ламсден и оставила его на дороге, стараясь поскорее попасть на остров.

— Я знала, что Алисия мертва, — закончила она. — Но помочь ей не могла. К тому же, я должна была добыть эту папку, от этого зависела судьба Терри.

— И ты уверена, что кто–то перенес тело?

— Абсолютно! Я наткнулась на него по другую сторону сарая, и лежало оно совсем иначе. И велосипед лежал по–другому. Я уверена, что это сделала Мод, так как у Алисии, когда она уезжала, был пакет при себе, а в нем, наверняка, вот эти самые штаны. И еще кое–что об этих брюках, Тим, — продолжала Кей после недолгих колебаний. — Вчера ночью я застала Элен — она их гладила. Это те же самые, она подпалила их утюгом. Мне показалось, что она выстирала их и намеревалась вернуть владельцу так, чтобы никто не узнал… Что же нам теперь делать, Тим?

— Позвоним майору Клиффорду, — без колебаний ответил Торн. — Смерть наступила, по меньшей мере, час назад. Мы не можем медлить.

Вместе они двинулись к дому, уже не заботясь о том, что их могут заметить. Кей провела Тима к маленькой нише, в которой стоял телефон.

— Майор сейчас будет здесь, — он повесил трубку и взглянул на нее с улыбкой. — Переоденься во что–нибудь, а я вернусь к трупу.

Он повернулся, но тут же остановился и посмотрел на Кей.

— Кей, прежде, чем я уйду, мы могли бы поговорить где–нибудь с глазу на глаз?

— Пожалуй, в библиотеке…

Тим тщательно запер дверь и повернулся к Кей.

— Кей, я должен убедиться, что ты все рассказала мне об Алисии, все, что знала.

— Знаешь, Тим, вот еще что, сегодня, когда я зашла в библиотеку с Гилбертом, мы застали Алисию там. Мне показалось, что она что–то спрятала под диванными подушками. Но мы там ничего не нашли.

Она подошла к дивану и стала сбрасывать подушки на пол.

— В самом низу лежала зеленая подушка, такая маленькая. Но теперь ее нет. Светло–зеленая подушка с темными полосами. Помню, она была чуть влажной и… в пятнах.

— Зеленая подушка… — повторил за ней Торн.

— Да…

Он был глубоко взволнован.

— Боже! — тихо сказал он. — Какой же я был дурак! Зеленая подушка и эти следы на песке…

— Тим! О чем ты говоришь?

Он сильно сжал ее плечо.

— Когда был убит Айвор, Кей, ты не хотела, чтобы виновник был обнаружен, и не испытывала угрызений совести, не так ли? Но теперь убили невинного человека. Человека, единственная вина которого состояла в том, что он слишком много знал. Ведь Чилтерны не станут без конца покрывать убийцу?

— Я не понимаю тебя, Тим, — прошептала Кей, чувствуя, как страх снова захлестывает ее.

— Или ты не видишь, что сейчас ситуация изменилась? — резко сказал он. — Алисия мертва. Это умышленное убийство, и оправдать его нельзя. Ведь ты так же думаешь, Кей?

— Тим, не хочешь ли ты сказать, что знаешь, кто убил Айвора и Алисию?

— Теперь мы не можем ничего с этим поделать, Кей.

— Тим!..

Но он уже не слушал ее. Доктор повернулся и молча пошел к двери.

Когда дверь за ним закрылась, она вспомнила, что папка с бумагами осталась у него.

Она сама не помнила, как добралась до ванной. Сбросив промокшую одежду, она погрузилась в горячую воду.

Когда она снова вошла в гостиную, то никак не могла собраться с мыслями. Она помнила только отдельные фрагменты: бледные встревоженные лица Гилберта, Мод, Терри, Элен, Симоны и Дона. Они молча сидели в комнате дома, который принадлежал Айвору Дрейку, а всего лишь час назад — Алисии.

Торн с замкнутым выражением лица стоял у двери, а в середине комнаты возвышался майор Клиффорд, словно изваянная из гранита скульптура. Кей не знала, как долго майор находится здесь. Во всяком случае, буря, вызванная его появлением, уже поутихла. Присутствующие выглядели уставшими и апатичными.

В настоящее время майор говорил о Тиме.

— Доктор Торн произвел предварительный осмотр тела. Мисс Ламсден погибла в результате сильного удара в висок, нанесенного, по всей вероятности, в тот момент, когда она ехала на велосипеде. Поскольку тело найдено в непосредственной близости от дома, следует предположить, что нападение произошло сразу же, как только она вывела велосипед из сарая, иными словами, через несколько минут после того, как разразилась гроза.

Один из моих людей обнаружил в кустах сифон с содовой водой. Мы оба, доктор Торн и я, предполагаем, что именно он и послужил орудием убийства.

Первая мысль, которая мелькнула у Кей, была о том, знает ли майор, что тело перенесли на другое место. Сказал ли ему Тим?

Но майор, по всей видимости, не имел намерения вдаваться в рассуждения. Он начал задавать вопросы. Не могли бы вы назвать место своего пребывания в момент, когда началась гроза? А в то время, когда Алисия Ламсден пошла в сарай за велосипедом? Все, один за другим, давали показания — не исключая Кей, которая отвечала спокойно и последовательно, не сознавая, однако, что говорит. Постепенно мысли прояснились. Гилберт мог бы обеспечить ей алиби. После того как она рассталась с Мод, Кей все время была в библиотеке вместе с ним. А Мод и Элен были наверху — они сейчас это подтвердили. Но «ага» майора по поводу этого утверждения прозвучало весьма скептически. Дон Бейрд, со свойственной ему импульсивностью, показал, что все время, с начала бури, пробыл у себя, в компании сержанта Мастерса.

— Если вы мне не верите, — закончил он дерзко, — то вызовите Мастерса.

Майор посмотрел на молодого человека слегка насмешливо.

— Ну–ну! Ваше алиби подтверждают то доктор Торн, то сержант полиции. Ничего не скажешь, ловко вы устроились.

Кей вспомнила, что по словам Тима, на время, когда произошло убийство Айвора, у Дона никакого алиби не было.

Далее майор сосредоточил свое внимание на Терри.

— Теперь остались только вы и мисс Морли, — сказал он. — Я предполагаю, что вы все время были вместе?

В его словах прозвучал неприкрытый сарказм. Кей видела, какое действие произвели на юношу эти слова: он побледнел, губы сжались в тонкую линию. Кей в первый раз после рассказа Гилберта об истории с чеком видела Терри. Бедный мальчик! А ведь доказательства его виновности все еще находятся у доктора Торна. Обеспокоенная, она посмотрела на Тима. Черная медицинская сумка лежала на полу у его ног.

Терри все еще не ответил на вопрос майора, он смотрел на Симону, сидевшую на диване рядом с Доном. Наконец, после долгой паузы он сказал:

— Вы правильно догадались, майор. После полудня я и Симона все время были вместе. Сначала мы сидели в гостиной вместе с мамой, Элен и Доном — до той минуты, когда Алисия заявила, что идет в полицию. Потом мама выпроводила нас всех и осталась с Кей и мисс Ламсден. А мы с Симоной… пошли в столовую.

— А почему именно туда?

— Потому что в библиотеке был отец вместе с Кей. Нам просто некуда было больше идти.

— Если вас интересует, что мы там делали, то в столовой мы играли в маджонг.

Майор повернулся к Симоне и спросил:

— Из столовой можно выйти наружу?

— Конечно, через дверь на террасу. Но мы не выбегали через нее рука об руку, чтобы прихлопнуть Алисию Ламсден. И сифона у нас не было.

Майор, задетый ее словами, с минуту молчал, а потом сказал:

— Итак, господа, вы все имеете алиби на момент смерти Алисии Ламсден! Должен заметить, что именно этого я и ожидал. Теперь я жду, когда кто–нибудь из вас выступит с предположением, что, по всей вероятности, она погибла в результате несчастного случая. Я не ошибся?

Никто не ответил. Да, у всех было алиби. У всех, кроме Тима. Но майору и в голову не пришло допросить его.

Кей снова взглянула на Тима, пораженная тем, как спокойно он держится.

Голос майора зазвучал снова:

— Ладно! На минуту оставим это. Во всяком случае, мотив, которым руководствовался убийца, совершенно ясен: Алисия Ламсден погибла потому, что знала или, по крайней мере, предполагала, что знает, кто убил Айвора Дрейка, и намеревалась передать эту информацию в полицию. Эти два преступления связаны между собой самым тесным образом.

Майор пригладил свои коротко подстриженные усы.

— В силу этого, господа, позвольте мне еще раз возвратиться к событиям минувшей ночи, которые, по моему мнению, являются отправной точкой этого дела.

Взгляд майора снова остановился на Терри.

— Итак, мистер Чилтерн, сразу же после обеда вы отправились на парусную яхту и не покидали ее до… до момента, когда присутствующие здесь мисс Уинярд и мисс Морли не обнаружили тело Айвора Дрейка.

— Да. — Терри старался сохранить спокойствие.

— Вчера ночью вы утверждали, что в то время, когда предположительно было совершено убийство, с вами на яхте находилась ваша сестра… Но сегодня утром, основательно пересмотрев свои первоначальные показания, мисс Чилтерн заявила, что вообще не видела вас после вашего старта на яхте. Так как же все было на самом деле?

— Значит… Да… Элен со мной не было. Я солгал.

— Иными словами, вы были один?

— Да, я был один.

— Ваша сестра сегодня утром сказала нам кое–что еще, — продолжал майор. — Я имею в виду ее утверждение о том, что она видела Айвора Дрейка, живого и здорового, когда он в одиночестве отплывал от пристани. Если верить ее словам, то Дрейк был убит либо на острове, либо по пути, не так ли?

— Пожалуй, да.

— Хмм… А где стояла парусная яхта, когда вы вчера садились в нее?

— Примерно в пятидесяти футах от пристани, — не задумываясь, ответил Терри.

— И как вы до нее добрались?

— Воспользовался лодкой, стоявшей у пристани.

— Лодку вы затем взяли на буксир?

— Да.

— Ага… Были у вас какие–нибудь затруднения, когда вы гребли к паруснику?

— Нет. Никаких.

— Это я просто так подумал. — Майор слабо усмехнулся. — Вы заявили, что весь вечер были на яхте. А где вы находились в момент смерти Айвора Дрейка? То есть между одиннадцатью сорока пятью и двенадцатью?

Сидевшая рядом Кей заметила, как лоб Терри покрывается капельками пота.

— Сначала я был неподалеку от пляжа «Шторма», — сказал Терри, — а потом свернул в залив. Звук моторки я услышал, когда находился довольно далеко, за мысом. Далеко за домом семьи Морли.

— И вы вообще не приставали к острову? Ни в какое время?

— Нет.

— И не обогнули мыс, когда услышали, что моторка Дрейка отошла от пристани? Вы «случайно» не встретили Дрейка по пути на остров?

— Нет! Это ложь! Я не…

— Спокойно! Я вовсе не говорю, что вы его встретили! Я лишь позволил себе спросить вас…

— Я не встречал его!

— Но вы признаете, что это было возможно?

— Я был слишком далеко. Если бы я даже и захотел встретиться с ним, то все равно не успел бы. Ветер был совсем слабый. Почти полный штиль.

— Однако я не о том. Я сказал только, что вас никто не видел. Вы были один… Вы могли встретиться с моторкой Айвора до того, как она достигла острова. Как вы сможете доказать, что этого не было?

Симона все время сидела на софе, время от времени рефлекторно приподнимая руку, словно хотела дотронуться до Терри. Только сейчас Кей обратила внимание, что на руке девушки больше нет тяжелого браслета.

Терри сказал без особой уверенности:

— Вы правы, господин майор. Я не могу доказать, где я был. И не могу установить это точно.

— В то же время, вы достаточно точны в отношении одного момента, — безжалостно напомнил майор. — Вы со всей определенностью заявили, что у вас не было затруднений, когда вы на веслах добирались до яхты. Вам этот факт показался незначительным, а для меня он весьма интересен. Я сейчас объясню, почему. Так вот, сегодня после обеда, прежде чем началась буря, я поручил одному из моих людей детально осмотреть лодку, на которой вы добирались до яхты. Во время осмотра он обратил внимание на то, что в лодке имеется лишь одна железная уключина, вместо двух. — Майор сделал паузу. — Если бы ее не было тогда, когда вы плыли в лодке, то вам было бы трудно грести, не так ли? Однако вы сказали, что затруднений не испытывали. Отсюда вывод, что тогда уключина была на месте, так?

— Но какое это имеет значение? — вмешался Дон.

— Большое. Когда я узнал, что не хватает одной уключины, это заставило меня задуматься. Сегодня я велел моему человеку кружить на лодке между пристанью и островом и искать ее. И он… нашел, в конце концов, благодаря тому, что вода исключительно чиста и прозрачна. Уключина лежала на дне на расстоянии примерно ста пятидесяти футов от пристани — дно там ровное, песчаное.

И вдруг Кей с ужасом поняла, к чему ведет майор.

— Когда эта уключина была доставлена, мы внимательно ее осмотрели — я и доктор. Затем доктор сравнил ее с раной на виске Дрейка. Кривая линия повреждения на виске полностью соответствует форме уключины. — Майор Клиффорд повернулся к доктору. — Пожалуй, я не ошибусь, Торн, если скажу, что, по вашему мнению, именно она была орудием убийства, использованным прошлой ночью?

Тим молча кивнул.

Пальцы Кей сжались в кулак. Почему Тим ничего не сказал ей об этом?

А майор, неотрывно глядя на бледное, измученное лицо юноши, спросил:

— Так как же, мистер Чилтерн? Что вы на это скажете?

Терри производил впечатление совершенно потерянного человека. Только спустя какое–то время он заставил себя заговорить:

— Значит, вы предполагаете, что Айвор был убит около острова? На том месте, где обнаружили уключину?

— А вам такая версия кажется сомнительной? К тому же, это только подтвердило бы слова вашей сестры, утверждающей, что видела Дрейка живым — отплывающим от пристани. Вы что, не верите своей сестре, мистер Чилтерн?

— Разумеется, верю.

— И это куда более правдоподобно, чем предположение о том, что Дрейка оглушили на суше, а потом волокли по песку в лодку. Давайте попробуем немного пофантазировать, опираясь, однако, на уже известные нам факты. — Клиффорд немного помолчал и продолжил: — Некто, назовем его пока так, сидящий, по всей вероятности, в лодке, окликнул Дрейка в тот момент, когда моторка приближалась к берегу. Дрейк сбросил скорость… может быть, остановился. Некто переходит в моторку, предварительно прихватив уключину. Дрейк ничего не подозревает. Что стоит нанести удар и сбросить тело в воду, туда же бросить уключину и вернуться на лодку? Убийца не замечает, что нога Дрейка запуталась в веревках акваплана. И вот моторка дрейфует с приливом от пляжа к острову и тянет за собой труп.

Кей смотрела на Мод и Гилберта. Обессилевший Чилтерн сидел, сильно наклонившись в своем инвалидном кресле… Черты лица Мод выражали абсолютное спокойствие. Кей думала о том, что если события происходили именно так, как описал их майор, то Терри не был единственным человеком, находившимся в это время в заливе. Тим тоже был там!

Острый взгляд майора по–прежнему не отрывался от Терри.

— Как вы полагаете, мистер Чилтерн, могло все произойти именно так?

Лицо юноши пожелтело.

— Да. Так могло быть. Я предполагаю…

— Только предполагаете?

— Я не понимаю…

— Обязательно ли ставить точки над «i»? Вся ваша правдивая семья утверждает, что все они, без исключения, пребывали в это время на суше. Только один вы находились на яхте в море. Вы один пользовались лодкой. У вас была возможность снять уключину. Никто не может подтвердить, где находилась ваша яхта и что вы делали во время, предшествующее непосредственно убийству.

Майор откашлялся.

— Теперь вы понимаете, о чем идет речь?

Кей не подозревала, что майор сможет подобраться к Терри именно с этой стороны. Все складывалось против юноши, даже без поддельного чека, который она до сих пор не уничтожила. Она посмотрела на доктора, в сумке которого находилось доказательство вины Терри, и увидела непреклонный блеск в глазах Тима: он принял решение и теперь не отступит.

— Ну так как же, Чилтерн? Я жду ответа, — поторопил майор.

Кей взглянула на Элен, и та обеспокоила ее еще больше, чем брат. Совершенно белое лицо почти сливалось с гардиной за ее спиной.

— Что за фантастическая идея, господин майор? — сказала Элен. — Не думаете же вы, что Терри мог убить Айвора? Уключиной от лодки! Это же сущая ерунда!

Майор холодно взглянул на нес и ответил:

— Эта идея никогда бы не пришла мне в голову без вашей помощи, мисс Чилтерн.

— Тогда вам следует поскорее выбросить ее оттуда, — неожиданно для всех заявила Симона. — Минуту назад вы сказали, что все, кроме Терри, в момент смерти Айвора находились на суше. Увы, и я в это время плавала по заливу!

Майор несколько растерялся.

— Но ведь вы сказали, что были у пристани и только позже отплыли с мисс Уинярд на байдарках, для того…

— Чтобы насладиться лунной ночью над заливом, — закончила за него Симона. — Господин майор, вы же убедились уже, что мы шайка отъявленных лжецов, а потому не должны быть столь доверчивы! Это просто была сказка, которую выдумала мисс Уинярд, чтобы укрыть меня под ее заботливым крылышком.

Все, не отрываясь, смотрели на Симону.

— Вы построили великолепное обвинительное заключение, основываясь на том, что парусная яхта могла обогнуть остров в нужное время, чтобы встретить моторку Айвора около пристани. Вы утверждаете, что Терри не может представить ни одного свидетеля, который мог бы засвидетельствовать его слова о положении яхты в момент смерти Айвора. Но вам не повезло, господин майор, такой свидетель существует. И этот свидетель — я!

Майор с интересом разглядывал девушку.

— Я не говорила об этом до сих пор потому, — продолжала Симона, — что не хотела нарываться на неприятности. Но дело зашло слишком далеко. Так вот, вчера, поздно вечером, по причине, которую я предпочту не называть, я плыла на байдарке в сторону острова от нашей виллы. Я была уже на полпути, когда услышала звук моторки Айвора, отходившей от пристани «Шторма». Луна светила ярко, и белый парус Терри был виден достаточно отчетливо. Так что в то время, когда, по вашему мнению, произошло убийство Айвора, может быть, с разницей в несколько минут, я хорошо видела парус Терри далеко за островом, именно в том месте, которое он вам указал. Пройти такое расстояние при полном безветрии за считанные минуты и встретить в определенной точке Айвора — физически невозможно.

Конечно, Кей знала о поездке Симоны на остров, но о том, что та видела яхту Терри, не подозревала. Она не ожидала, что Симона так горячо выступит в защиту Терри. Юноша, глядевший на Симону, успокоился. Черты лица разгладились, но в глазах была тревога.

— Симона, ты вправду меня видела? Может, ты говоришь так только для того, чтобы выручить меня?

Симона улыбнулась уголком рта.

— Почему бы вам, господин майор, не уделить чуточку больше внимания мне, вместо того, чтобы все время выдвигать обвинения против Чилтернов? Мне уже надоело быть забытой женщиной! Вчера ночью, в то время когда был убит Айвор, я одна плыла от нашего дома к острову. То, о чем вы говорите, с успехом могла сделать и я…

По тому, как дрогнули ресницы девушки, Кей поняла, с каким трудом дается ей этот разговор.

— И если уж говорить начистоту, — продолжала Симона, — то у меня есть еще кое–что, в чем вы даже не пытались уличить Терри. У меня есть мотив! Честно говоря, я вообще не огорчилась, узнав о смерти Айвора!

После столь драматического заявления Симоны в комнате воцарилась тишина. Затянувшееся молчание прервала Элен.

— Теперь вы не можете обвинить Терри, господин майор, — сказала она. — У Терри нет мотива, а Симона подтвердила его алиби.

Майор выпрямился во весь свой немалый рост, словно принял решение, но внезапно вмешался доктор Торн.

— Это так называемое алиби и цента не стоит, майор, — сказал он. — Ведь она позаботилась о его алиби и в случае смерти Алисии Ламсден! Но и в том, и в другом случае мисс Морли лжет!

Эти слова, сказанные очень холодно и спокойно, поразили Кей. Она быстро повернулась к доктору. Терзаемая чувством разочарования, она смотрела, как он наклоняется и берет в руки сумку.

— Кажется, пришло время и мне сказать свое слово, господин майор, — обратился он к Клиффорду. — Мисс Морли старалась убедить нас в отсутствии мотива у мистера Чилтерна. Я же в состоянии доказать обратное. Такой мотив существует, и он достаточно серьезен.

Кей с ужасом смотрела, как доктор открывает сумку, достает папку и начинает перебирать бумаги. Когда он поднял глаза, в его руке был фальшивый чек с подколотым к нему признанием Терри. Доктор подошел к Клиффорду.

— Прочтите это, майор.

Кей утратила ощущение реальности. И этот человек объяснялся ей в любви? Мало того, что она позволила ему выдать Терри, она сама, собственными руками уничтожила доказательства его возможной причастности к происшедшему! И все это теперь обернулось против Терри!

Кей видела Тима как сквозь туман… Он стоял невозмутимый, держа в руках признание Терри. Но майор еще не взял бумаги. Клиффорд вообще повел себя очень странно. Он отвернулся от доктора, протягивающего ему документы, и повернулся к присутствующим.

— Мне очень жаль, — сказал Торн — что я должен выступать с обвинениями в адрес Терри. Но совершено преступление, тем более, убийство! И не одно! Если никто из присутствующих здесь не захочет больше ничего добавить, я вынужден буду вручить эти бумаги майору!

Он помолчал немного и, помахивая бумагами, которые продолжал держать в руках, снова заговорил:

— И есть еще кое–какие детали, которые требуют уточнения, — он бросил быстрый взгляд на Мод. — Например, почему труп Алисии Ламсден был перенесен в другое место? И целый ряд других фактов, как, например, брюки от пижамы, следы на песке, зеленая подушка в темную полоску…

В это время встала Элен и начала медленно приближаться к Торну. Ее лицо было лицом сомнамбулы.

Потом ее взгляд задержался на Доне, и в глазах девушки появилось выражение непереносимой муки. Она обессилено опустилась на стул, пряча лицо в ладонях, и произнесла чуть слышно:

— Я не могу! Не могу этого выносить! Хватит! Я должна… должна сказать правду!

В повисшей напряженной тишине доктор Торн подошел к Терри и молча протянул ему поддельный чек и признание.

Кей ничего не понимала. По совершенно непонятным причинам Тим вернул бумаги, от которых зависела судьба юноши. В голове стоял сплошной туман. Она знала только одно: произошло что–то ужасное, и причиной тому был Тим Торн.

Доктор подошел к Элен, положил руку ей на плечо, а потом повернулся к майору.

— Мне кажется, Элен хотела бы поговорить со мной с глазу на глаз… не оставите ли нас одних, господа?

— Но, Торн… — начал было майор.

— Я очень прошу вас… Вскоре вы все поймете, господа. А сейчас оставьте нас одних… Можете вернуться через час.

— Но ведь это же расследование, а значит… — попытался возразить майор, но умолк. Еще раз окинув присутствующих взглядом, он пожал могучими плечами и буркнул в усы:

— Ну, хорошо! Если вы так считаете, Торн… Я уйду. Но ровно через час я вернусь, — и покинул комнату.

Доктор Торн тяжело вздохнул и обратился к присутствующим:

— Я попрошу выйти всех.

Элен перестала плакать и выпрямилась.

Бросившийся к ней Дон резко отстранил доктора в сторону. Он смотрел на девушку с тревогой и беспокойством.

— Что происходит, Элен? — спросил он. — Чего он от тебя хочет? Может быть…

— Уйди, Дон, — попросила она еле слышно. — Не говори ничего, умоляю!

Дон выразительно посмотрел на доктора, но послушно отошел в сторону, что–то бормоча себе под нос. Симона взяла Терри под руку, и они все втроем вышли из комнаты.

Кей взглянула на Мод и Гилберта. Мод стояла рядом с креслом мужа, положив руку тому на плечо. Калека перевел взгляд с Мод на Тима. Немного подумав, он сказал спокойно:

— Как отец Элен и одновременно ее юридический представитель, я должен остаться.

— Я тоже никуда не пойду, — решительно заявила Мод.

— Тим окинул их долгим взглядом, провел языком по пересохшим губам и сказал:

— Ну что ж. Вы имеете право остаться.

Затем он посмотрел на Кей. Она резко повернулась и выбежала из гостиной.

В своей комнате она бросилась на постель, уткнув лицо в подушку. «Пожалуй, это больше, чем может вынести человек!» — думала она.

Прошло довольно много времени, прежде чем Кей вновь обрела способность рассуждать. Теперь она знала, что происходит внизу. Тим каким–то удивительным образом узнал всю правду и воспользовался доказательством против Терри для того, чтобы заставить Элен сказать, наконец, правду.

Поняла она и то, что Тим не собирался показывать майору документы, оказавшиеся в его руках. Разумеется, он был прав. Это второе убийство, труп, скорчившийся на дороге под дождем, — все это совершенно изменило ситуацию. Убийство Алисии Ламсден развеяло иллюзию, что они живут в странном вывернутом мире, где добро — это зло, полиция — это враг, а единственная обязанность состоит в том, чтобы хранить и защищать близких независимо от того, что они сделали.

Она лежала довольно долго, размышляя обо всем, что произошло. Через окно в комнату падал лунный свет.

С усилием она поднялась и подошла к окну. Гроза миновала. Огромная, бледная луна заливала серебристым светом газоны и густые заросли гибискуса, деревянную пристань, а еще дальше — посверкивающую гладь залива.

Глядя на этот спокойный пейзаж, Кей подводила итоги: Айвор и Алисия мертвы, для каждого из оставшихся жизнь кардинальным образом изменилась, а для одного из них… С легкой дрожью Кей вспомнила факты, перечисленные Тимом — ничего не говорящие ей, но смертельно опасные для кого–то. Белая пижама, следы на песке, светло–зеленая подушка в полоску и, наконец, — она совсем забыла об этом — разорванная шапочка Элен, зажатая в мертвой руке Айвора.

Там, внизу, на эти загадки, наверное, уже получены ответы. На кого наденут наручники? Кей видела их лица так отчетливо, словно они стояли прямо перед ней. Элен, так тесно связанная с Айвором, живым и мертвым. Дон, который тоже запутался. Гилберт, отчаянно ненавидящий человека, мучившего его сына, но бессильный, прикованный к своему инвалидному креслу. Терри, который долго еще не придет в себя после того, что произошло в гостиной. Симона, любовь которой была оплевана. Ну, и Мод… Мод, которая любила своих детей больше всего на свете и без колебаний лгала, чтобы защитить их… Мод, которая перетащила труп Алисии.

Наконец… Стук в дверь! Она отворила ее и впустила в комнату Элен.

— Наконец–то! Все уже позади?

— Да. — Элен подошла ближе. Ее руки легли на плечи Кей.

— Все уже позади… Доктор хочет поговорить с тобой. Он ждет тебя в домике Дона.

— Торн? Он хочет меня видеть?

— И как можно скорее. — Пальцы девушки сильно сжали плечо Кей. — Видишь ли, Кей… Я тоже не знала правду. — Элен говорила почти неслышно. — Ты должна мне верить, я действительно не знала… Если можешь, не осуждай меня. Я все старалась как лучше…

Кей ничего не понимала, вслушиваясь в умоляющий шепот племянницы. Она наклонилась и поцеловала Элен в щеку.

— Кей, прошу тебя… Иди к доктору. Позже мы поговорим.

Элен выскользнула из комнаты, и Кей услышала, как захлопнулась за ней дверь в конце коридора.

Она не слишком задумывалась над тем, почему Тим хочет говорить с ней. Остатки самообладания покинули ее.

В гостиной никого не было. Через распахнутое окно в комнату лился сладкий запах цветущих камелий. Кей спустилась по лестнице на залитый лунным светом газон.

Домик Дона притаился в тени густых кедров. В окнах был виден свет. Чуть постояв, она решительно толкнула дверь.

Тим Торн стоял спиной у заваленного книгами деревянного стола.

— Я здесь, — тихо сказала она, остановившись на пороге.

Тим резко повернулся.

— Кей…

Он подошел, от утомления его глаза утратили свой блеск. Было видно, что ему слегка не по себе. Неожиданно для себя она ощутила желание утешить, успокоить этого сильного человека.

— Я знаю, что ты сердишься на меня, Кей, — сказал он тихо. — За то, что я использовал эти бумаги, в то время, как ты, не задумываясь, уничтожила мое письмо. Но не следует строго судить меня, Кей. Это был единственный способ узнать правду.

Она молчала.

— Я вернул Чилтернам их ценные бумаги, — продолжал он, — облигации миссис Чилтерн и акции ее мужа. У меня сложилось впечатление, что не так давно он провел удачную финансовую операцию, так что о материальном положении Чилтернов теперь не стоит беспокоиться. Им хватит средств до конца жизни.

Кей подумала, что на этот раз легкомыслие Гилберта пошло на пользу семье, хоть в этом судьба была к ним благосклонна.

— Кей, — снова заговорил Тим, — я пригласил тебя сюда, чтобы ты узнала правду от меня, прежде чем сюда явится майор.

Майор Клиффорд! Это имя вырвало ее из оцепенения.

— Тим, ты уже знаешь?

— Да, — он поколебался немного, а потом добавил: — В моем кармане лежит подписанное признание для майора.

Признание! Это прозвучало так бесповоротно и страшно, что Кей поежилась. Ей вдруг захотелось крикнуть: «Молчи! Я ничего не хочу знать!» Однако вместо этого она спросила:

— Как ты узнал?

— Собственно говоря, я догадался уже тогда, когда узнал, что обнаружила Алисия, а когда услышал об уключине — отпали последние сомнения. Но для того, чтобы установить истину, нужно было заставить заговорить Элен, а это можно было сделать только использовав документы, свидетельствующие против Терри.

— Так значит, это правда, что Айвора оглушили этой железкой?

— Да. А реконструкция событий в изложении майора была почти точной. Майор ошибся только в одном: кто–то позвал Айвора не из лодки, а из воды.

Из воды! Кей вспомнила слова Терри, утверждавшего, что он видел как кто–то плыл к пляжу. Терри принял этого человека за Элен из–за серебристой купальной шапочки.

— Убийца надел шапочку Элен, — прошептала она.

Тим продолжал очень спокойно:

— В сущности, все очень просто. В то время, когда Айвор и Элен разговаривали на пристани, убийца уже плыл к острову, Айвор расстался с Элен и направил моторку к острову. Убийца ждал его в воде. Когда лодка приблизилась, он окликнул Айвора по имени. Дрейк, услыхав свое имя, моторку остановил, но двигатель выключать не стал. Он подошел к борту и увидел кого–то в воде. Ничего не подозревая, он наклонился, чтобы помочь, но тот, ухватившись одной рукой за плечо, другой нанес ему сильный удар в висок… Айвор потерял сознание, упал в воду и утонул. Убийца бросил уключину и уплыл.

— Понимаю, — тихо сказала Кей. — А нога Айвора запуталась в веревке, и дрейфующая лодка вынесла тело на берег, как и предполагал майор.

Тим кивнул.

— И в схватке Айвор успел сорвать с головы убийцы шапочку, — сказала она. — Да, так это и произошло. А Элен на острове искала именно шапочку — ее вполне могло выбросить волнами. — Кей помолчала, а потом сказала: — Элен все знала, ведь так? Ядолжна была сразу догадаться, что она знает, кто убийца. Она хотела ему помочь… Поэтому и не могла сказать правду.

— Да, Кей, — сказал очень тихо Тим. — Элен была на пляже, она искала дневник Розмари. Она была там, когда убийца вернулся. Он сказал ей только часть правды. Сказал, что Айвор мертв, но что это был несчастный случай… что Айвор поскользнулся, стараясь втащить его в моторку, ударился головой о борт, потерял сознание, упал в воду… Спасти его было нельзя, и он утонул. Элен понятия не имела, что речь идет о преступлении… до той минуты, когда была убита Алисия Ламсден, а майор продемонстрировал орудие убийства — железную уключину. Бедняжка, можно представить, что она пережила. Сначала, считая, что произошел несчастный случай, она не могла сказать правду, потому что любила этого человека, а потом вынуждена была наблюдать, как все по очереди попадают под подозрение, и не могла пальцем шевельнуть, чтобы помочь. И наконец, сегодня вечером… что человек, которого она старалась вывести из–под удара, в действительности является убийцей, причем не только Айвора, но и Алисии Ламсден! Элен покрывала убийцу, потому что любила его, — продолжал он взволновано. — Но ее чувства были еще более сложными… Видишь ли, Кей, Элен косвенно несла ответственность за то, что произошло. Если бы не она… Это Элен показала убийце дневник Розмари, это Элен решила порвать с Айвором. А убийца отлично знал Айвора и отдавал себе отчет в том, что произойдет после их разрыва. Все они будут вынуждены немедленно покинуть дом Дрейка и Бермуды, вернуться в Питсбург и вести там более чем скромный образ жизни. Потерять все, что сулило им пребывание здесь… Но было и еще нечто, куда более худшее… Убийца знал, что с момента разрыва судьба Терри будет предопределена. Айвор, несомненно, нанесет удар и отправит Терри в тюрьму.

Тим немного помолчал и снова заговорил хрипловатым голосом:

— Именно судьба Терри толкнула убийцу на преступление. Это было отчаянной попыткой спасти жизнь и свободу ценой жизни Айвора.

Кей продолжала слушать молча, ни о чем не спрашивая. Она знала, что через минуту все узнает.

— У убийцы не было возможности переодеться, поэтому он поплыл в пижамных штанах. После неудачной попытки найти шапочку Элен выстирала и выгладила пижаму, чтобы никто не заметил… Это была отчаянная попытка сохранить тайну. Кто знает, может быть, она и удалась бы, если бы не Алисия. Она слишком много знала… а может, только догадывалась. Когда стало очевидным, что следы на пляже не имеют никакого отношения к Айвору, догадаться об остальном было нетрудно. А когда Алисия обнаружила на диване зеленую подушку, испачканную и влажную, то…

Тим оборвал фразу и махнул рукой.

— Я все понял, когда ты рассказала мне о подушке, а потом мы убедились, что она исчезла. Эту подушку и я, и Алисия совершенно справедливо связали только с одним человеком. Пожалуй, это все. Нет необходимости называть имя…

Кей, широко открыв глаза, смотрела на Тима.

Значит, это тот, кто знал о поддельном чеке Терри, тот, кому в тот вечер Элен прочла дневник Розмари… И она сказала, что порвет с Айвором. В ее мозгу билась еще не полностью оформившаяся мысль. Мысль, связанная с тем трагическим вечером у карточного стола, когда горничная сказала Алисии Ламсден: «Сегодня вы не будете нужны мистеру Гилберту. Мисс Элен поможет ему лечь в постель».

— Элен была с ним в последний вечер… — Кей говорила, как в гипнотическом сне. — Разумеется, она не сказала об этом майору… Это был первый человек, к которому она обратилась после того, как прочла дневник. Она рассказала ему все… Тим, неужели это правда?

Она замолчала, а потом дрожащим голосом произнесла два слова:

— Это Гилберт…

Несколько долгих секунд Тим молча смотрел на нес, а потом опустил голову.

— Как врач, я должен был догадаться сразу, — сказал он. — Точно так же, как догадалась Алисия Ламсден — ведь она была дипломированной сиделкой. Мистер Чилтерн посетил вчера утром больницу, раз в неделю он проходит медицинский осмотр. До этого доктор Варне и я пришли к выводу, что хотя наш пациент никогда и не сможет ходить, он может начать тренироваться в плаванье. В случаях такого рода, когда парализованы ноги, мы обычно рекомендуем пациентам плаванье, — он помолчал немного, а потом продолжил:

— Ясно, что первой мыслью Элен после того, как она прочитала дневник Розмари, было пойти к отцу. В сущности, именно он был главной причиной того, что она согласилась выйти замуж за Айвора, а значит, именно ему первому она должна была сказать о том, что изменила свое решение. Отец, познакомившись с содержанием дневника, был возмущен, но не особенно удивился. Его иллюзии в отношении Айвора уже развеялись. Причем развеял их сам Айвор, когда несколько минут назад, после ссоры с Терри, посетил Гилберта.

Кей вспомнила, что сам Гилберт рассказал ей, что Айвор угрожал засадить Терри в тюрьму. С удивительной четкостью вспомнила она лицо зятя, когда он, бледный и угрюмый, рассказывал ей об этом визите, припомнила его голос. «Я ненавидел его так, что был способен убить!» — вот что он сказал тогда.

— Он великолепно понимал, что произойдет, если Элен порвет с Айвором, — продолжал Торн. — Конечно, он поступил безрассудно, но другой возможности спасти Терри он не видел. Терри сделал возможным для него этот дорогой курс лечения, рискнув собственным будущим для спасения отца, а теперь Терри оказался в опасности — значит, он должен его спасти, а единственным способом было убийство Айвора. Он сам признался, что эта мысль возникла у него сразу же, как только он поговорил с Элен. И здесь я ему верю. Дальше возникали проблемы только технического характера. Он знал, что Айвор намерен переночевать на острове. Газон обеспечивал ему относительно спокойный спуск к пляжу. Врачи рекомендовали ему плаванье, значит, он поплывет. Когда он собрался спать, Элен помогла ему надеть пижаму. После ухода дочери Гилберт скатился в кресле по газону на пляж и укрылся в кустах. Куртку он снял, сполз с кресла и пополз через пляж к воде…

— Следы на песке! — прервала его Кей. — Мы могли бы догадаться! Следы ног и рук, ведь он полз…

— Остальное я уже рассказал тебе, Кей, — продолжал Тим.

— Ты же помнишь, что в молодости Гилберт был великолепным спортсменом — даже сейчас у него сохранилась редкая выносливость. Он подполз к пристани и стянул со столбика купальную шапочку Элен, затем поплыл к лодке — конечно, не той, которой пользовался Терри, здесь майор просто блефовал, — снял уключину, а потом отплыл и стал ждать Айвора. Ну, а дальше все пошло именно так, как он и планировал. Можно сказать, что план этот был и фантастическим и гениальным одновременно. Он использовал единственное преимущество, которое ему предоставила судьба. Айвор мог предположить все, что угодно, но то, что его будущий тесть…

Одной рукой он потянул Айвора на себя, а другой нанес удар. Пожалуй, это единственный способ, когда парализованный человек может напасть на противника.

Кей слушала Торна, но в глубине сознания билась мысль о том, что еще не все кончилось.

Тим снова заговорил:

— Во время схватки Айвор сумел сорвать у него с головы шапочку. Потом Гилберту оставалось только вернуться домой. Было уже очень поздно. Ему повезло, он вернулся никем не замеченный. И вдруг, в самый последний момент на пляже встретил Элен! Ты представляешь себе, что пережила она, когда увидела отца, выползающего из воды. Вот тогда он и рассказал ей сказку о несчастном случае. А она помогла ему добраться до кресла и отвезла домой.

Элен понимала, что подозрение, в случае чего, падет на отца, хотя в версию о несчастном случае поверила. Именно поэтому она и поплыла искать шапочку, понимая, что это улика, а ты ее нашла и спрятала. И поэтому она стирала и гладила пижаму. Она надеялась, что прилив уничтожит следы… но майор заметил их. Существовала еще одна вещь, гораздо более опасная.

Тим помолчал немного и сильным движением потер виски.

— Они заметили, что подушка намокла в воде. Увидев ее, каждый догадался бы, что Гилберт плавал. Именно поэтому она сунула подушку под ворох других на диване, а на кресло положила другую.

Кей крепко сжала кулаки. А ведь она могла сама догадаться, она еще вчера заметила, что подушка на кресле — другого цвета, но не придала этому значения.

— Элен старалась замести следы, но делала это так неловко, что Алисия начала подозревать правду. Она, так же как и я, знала, что Гилберт может плавать. Она сразу же связала следы на песке с парализованным Гилбертом. Будучи сиделкой, она надзирала и за бельем больного. Вечером она сама приготовила ему белую пижаму, а потом, когда появился майор Клиффорд, на Чилтерне была голубая пижама. Это пробудило подозрения Алисии. Позже, когда она перебирала белье, ей на глаза попалась тщательно выстиранная и отглаженная пижама с подпаленной утюгом штаниной. А сегодня после обеда она обнаружила влажную зеленую подушку. Теперь она имела более чем достаточно улик, чтобы обратиться в полицию.

Для Кей не составило труда сообразить, что было дальше. Но спустя минуту она спросила:

— Но как же он мог совершить второе убийство? Ведь почти все время с ним в библиотеке была я.

Тим пригладил свои непокорные волосы.

— Он убил ее почти на твоих глазах, Кей, — сказал он. — Гилберт ничего не планировал. Он, разумеется, знал, что Алисия обвинит именно его, но делать ничего не собирался. Видишь ли, сам он не считал себя преступником. В какой–то мере он полагал, что помогает восторжествовать справедливости. А поскольку он убил Айвора сознательно, то готов был принять на себя ответственность за это. Но тут… ты сама, Кей, подвергла его великому искушению. Вы были вместе с ним в библиотеке, когда началась гроза. Ты бросилась закрывать окно. Ты сама сказала Гилберту о том, что Алисия выводит велосипед из сарая. Затем ты отправилась искать кого–то, кто бы помог закрыть окно. Рядом с Гилбертом стоял поднос с напитками и сифон с содовой. Все, что ему потребовалось, это подкатить кресло к окну, подождать, когда Алисия подойдет поближе, и метнуть сифон. Ты же помнишь, что он был великолепным бейсболистом и умел метко бросать.

Через минуту–другую ты возвращаешься в библиотеку вместе со мной. Мы вместе закрыли окно и обеспечили тем самым ему железное алиби. Все произошло очень быстро. Еще минуту назад он готов был позволить ей ехать в полицию, а в следующий момент — убил.

— А все я! Это я позволила ему это сделать, — с горечью произнесла Кей. — Бедная Алисия! А потом, когда я нашла ее… я ее бросила там одну…

— А чем бы ты ей смогла помочь? Ты же сама понимаешь, Кей. К тому же, сразу после тебя труп нашла Мод.

— Мод! — вспомнила она. — Значит, это она перенесла тело?

Тим кивнул.

— Миссис Чилтерн до сегодняшнего дня не подозревала, что убийца ее муж, — сказал он. — Когда гроза утихла, она выглянула в окно и увидела Алисию, вернее, ее тело. Выбежав из дома, она убедилась, что труп лежит неподалеку от окна библиотеки, а ведь именно там находился Гилберт. Рядом валялся пакет, завернутый в серую бумагу. Она развернула его и обнаружила белые брюки от пижамы мужа. Рядом валялся сифон, тогда она обо всем догадалась. Могу себе представить, какое потрясение пережила она, когда ей открылась правда. Но тут же Мод начала действовать. Она решила, что если перетащит тело в другое место, то тем самым отведет подозрения от мужа. Все должно выглядеть так, словно произошел несчастный случай. Она как раз заканчивала, когда мы наткнулись на нее.

Кей мысленно перенеслась в сарай для велосипедов и снова вспомнила сестру — бледную, взволнованную, с пижамой в руках. Она вспомнила блеск ее глаз, выдававших то, что происходило в ее душе — ужас и отчаяние. Мод до самого конца сражалась за свою семью.

Кей почувствовала страшную усталость. Она больше ни на что не была способна, ее сил хватило только на то, чтобы еле–еле прошептать:

— Значит, это конец, Тим?

Рука Торна непроизвольно коснулась кармана куртки.

— После того как Элен сломалась, твой зять признался во всем. У меня в кармане лежит подписанное им признание. Я отдам его майору и сделаю все от меня зависящее, чтобы дело не получило огласку.

Теперь, когда Тим сказал все, его лицо приобрело выражение уверенности. Кей повернулась и медленно подошла к окну. Ни разу еще не выглядывала она из окна домика Дона.

Перед ее глазами расстилался волшебной красоты залив. Она смотрела на темный, четкий силуэт острова, к которому по воде шла широкая лунная дорожка. Грустная, пустая дорога, ведущая в никуда.

Пустая?

Кей застыла в неподвижности. Что это за маленькая точка движется по лунной дорожке?

— Тим, посмотри! — громко позвала она. — Быстро, Тим! Иди сюда! Там, в заливе… кто–то плывет.

В следующую секунд у Тим стоял рядом. Казалось, кто–то волшебным способом перевел часы ровно на сутки назад. Вчера в это же время кто–то так же плыл в направлении острова с намерением убить…

— Тим, — крикнула она. — Это Гилберт! Это наверняка он! Он… быстрее!

Как безумная, она выбежала из дома. Тим последовал за ней. Она сбежала по газону и быстро спустилась на пляж. Тим догнал ее у самой воды. Коснувшись ее руки, он молча указал на кусты олеандров. В их тени стояло инвалидное кресло Гилберта. Кей отчаянно бросилась к воде, всматриваясь в даль залива. Далеко впереди по серебру лунной дорожки удалялась темная голова.

— Тим, мы должны плыть за ним! — выдохнула она. — Он хочет… Мы должны успеть!

Внезапно она резко оглянулась, почувствовав, что здесь есть кто–то еще, кроме них. Чья–то фигура вышла из кустов тамариска.

— Мод!

В лунном свете лицо сестры было похоже на классическое лицо греческой статуи.

— Кей, дорогая моя, — сказала она спокойно. — Не старайся удержать его. Лучше так, чем… ждать майора Клиффорда.

Кей чувствовала, что у нее пересохло в горле. Она представила себе Мод, стоявшую в тени тамарисков, которая следит за тем, как уплывает в море ее муж, уплывает, чтобы не вернуться. Это было слишком много для измученной Кей. Из ее груди вырвалось короткое рыдание.

— О, Мод… Мод… — простонала она.

И тут, вопреки здравому смыслу, Мод начала утешать ее. Крепко обняв сестру, она гладила ее по волосам.

— Не мучь себя, Кей. Гилберт поступил так, как нашел нужным. Не нам судить его за это. Но это единственный выход. — Она помолчала, а потом сказала совсем тихо: — Гилберт все равно никогда не был бы счастлив… калека, до конца жизни прикованный к своему креслу.

Слушая сестру, Кей перестала плакать и выпрямилась. Так же, как и Мод, Тим и она молча всматривались в воды залива. На лунной дорожке теперь никого не было. В тишине уверенно и спокойно прозвучал голос Мод:

— Мы должны думать о детях, Кей. То, что сделал Гилберт, это ужасно, но… ведь он спас детей. Они смогут начать новую жизнь. Элен и Дон, Терри и Симона…

Мод умолкла. Ее пальцы легонько коснулись руки сестры, а потом она тихо повернулась и исчезла в тени деревьев. Кей и Тим остались одни. Кей медленно повернулась к нему.

— Мод права, Кей, — сказал он. — Так будет лучше.

Ей пришлось сделать отчаянное усилие, чтобы понять, о чем он говорит.

— Да… Наверное, Тим, — прошептала она.

Какое–то время залив, луна, мягкая тропическая ночь казались ей чем–то нереальным. А потом она ощутила сильные руки Тима и горячие губы на своих губах.

— Это не сон, Кей? — прошептал он. Она замерла в его объятиях. Ей вдруг вспомнилась немудреная песенка, сложенная для нее Терри в день ее приезда сюда:

В телефонной трубке послышался низкий голос:

— Хелло, мне нужно поговорить с мсье Морэ.

— Я у телефона, — ответил Даниэль, не вынимая мундштука изо рта.

Он только что пришел домой, и, когда снимал пальто, тишину нарушил телефонный звонок.

— Я с большим интересом прочел вашу статью в журнале «Криминалистика».

— Это было интервью, — пояснил Даниэль и неохотно вынул трубку изо рта. — Статья не моя.

— Но в ней ваши идеи, а важны только идеи.

Звучный голос, какой–то масляный, казалось, принадлежал мужчине, который выделялся среди других не только своим высоким положением, но и респектабельностью.

— Благодарю вас за похвалу, — сказал Даниэль, — но мои идеи не особенно оригинальны. Их высказывали и до меня.

— Не скромничайте, мсье Морэ. Я криминалист, сотрудник ЦНИИ — Центрального научно–исследовательского института…

Даниэль был польщен.

— …и я провожу исследования о мотивах преступлений. Мне хотелось бы побеседовать с вами.

— С удовольствием.

— К сожалению, мне вечно не хватает времени, но сейчас я как раз свободен и нахожусь в вашем районе.

Было тринадцать часов десять минут. После обеда Даниэль не был занят ничем особенным; кроме того, он любил импровизированные встречи.

— Я буду очень рад, если вы придете, — ответил он.

— Прямо сейчас?

— Да, если хотите, прямо сейчас.

— Очень хорошо. Через несколько минут я буду у вас.

— Поднимитесь на лифте «В» на верхний этаж. Моя дверь — напротив лифта.

Даниэль положил трубку и радостно улыбнулся. Предстоящий разговор интересовал его прежде всего потому, что являлся очередным доказательством заметного возрастания его авторитета за последние годы. Если сотрудник такого института обратил внимание на его деятельность, это, несомненно, свидетельствует о возрастании его авторитета. А разве само интервью в «Криминалистике» не подтверждает это?

Строго оформленный серьезный журнал лежал на столе Даниэля. Он взял его и сел в кресло. Перелистал. «Убийца не интеллигентен». Под таким заголовком на четырех страницах помещалось интервью. Перед ним была статья о реабилитации освобожденных заключенных, а после интервью — статья с соображениями о преступности среди молодежи.

«Убийца не интеллигентен».

«Это мнение высказал специалист, а точнее — Даниэль Морэ, знаменитый автор многочисленных криминальных романов. Мы спросили его: «Вас вдохновляют иногда газетные сообщения?“ Он ответил нам совершенноопределенно: «Нет, убийца не интеллигентен, и поэтому его поступки не могут быть взяты за основу интересного криминального романа“».

Журналист искусно разработал эту тему… Даниэль диву давался, что репортер мог так много написать. Его выводы были неопровержимы и выходили далеко за рамки обычных презентаций.

Валери сожалела, что статья не сопровождалась фотографией Даниэля, ибо считала его весьма фотогеничным.

— Лучше всего, когда ты куришь трубку, — говорила она. — Пожилой человек, сосущий трубку, выглядит стариком, но тридцатипятилетний производит очень мужественное впечатление.

Даниэль не признавался ей, что, в сущности, начал курить трубку лишь из желания внешне походить на типичного автора криминальных романов. Потом это вошло в привычку, и он уже не мог расстаться с ней. Он раскуривал трубку, а затем растопыренными пальцами проводил по своим коротко подстриженным каштановым волосам.

Фотогеничный или нет — пустяки, важно было только то, что его книги издавались стотысячными тиражами, что его романы экранизировались, а его имя стояло наверху афиш, рекламировавших эти фильмы. Но в чем секрет успеха? Каковы особенности его творчества? Он этого и сам не знал, пока не нашелся критик, который дал объяснения. Даниэль Морэ внес свой вклад в детективную литературу, соединив необычное с повседневным.

«Героев Морэ лепит сама жизнь, — писал критик. — Они такие же, как вы и я, полнокровные, живые люди. Автор выводит их на пути, предначертанные судьбой, без каких–либо теорий о преступниках и их поступках».

Даниэль не слишком пользовался теориями по очень простой причине: он их не знал. Он не был знаком с криминалистикой. И вот через несколько минут ему предстоит увидеться с настоящим криминалистом. Что из этого выйдет? Он сильно волновался, словно перед экзаменом. Он осрамится в разговоре со специалистом в области психологии, психоанализа, социологии, который, возможно, знает кое–что и о судебной медицине. Его же познания в этих областях можно охарактеризовать очень кратко. Они равны нулю.

«Что он обо мне подумает? Определенно, примет меня за набитого дурака».

В статье приводилась еще одна цитата, автором которой Даниэль не был.

«Убийство — скорее всего, поступок инстинктивный, нежели какой–либо другой. Умышленное убийство поэтому является регрессом по отношению к естественному ходу дела и подтверждает регресс интеллекта».

«Кто мог это сказать? Вероятно, Теодор Бликман в своих афоризмах. Если посетитель немного замешкается, я смогу быстренько позвонить Морису».

Морис Латель, друг Даниэля, был критиком и также писал криминальные романы. Кроме того, он был ходячей энциклопедией криминалистики. Все–то он видел, обо всем что–то слышал или читал. Мало того, он все это помнил.

Даниэль взял трубку, собираясь набрать номер Лателя, но не услышал гудка. Он несколько раз нажал на рычаг, но не услышал знакомого сигнала. На линии слышалось только отдаленное потрескивание. Оставив тщетные попытки, он вынужден был с огорчением признать, что телефон не работает. Но отключение произошло совсем недавно, ведь только что все было в порядке. Казалось, судьба сыграла с ним шутку, отрезав от внешнего мира.

Даниэль набил трубку и стал прохаживаться из угла в угол по комнате, служившей ему одновременно и кабинетом, и жилой комнатой.

Квартира была обставлена в стиле супермодерн, и обстановка выдержана в стиле здания. «Двухкомнатный люкс для холостяков», как назвал в объявлении маклер, находился на верхнем этаже четырнадцатиэтажного здания из стекла, бетона и стали. Через громадное окно, занимавшее почти всю стену, открывался вид на небо и крыши Парижа с их причудливым лесом печных труб и телевизионных антенн.

Всего три года назад Даниэль с юношеским восторгом стал наслаждаться жизнью в условиях благосостояния и роскоши. Однако теперь, после поломки телефона, единственной нити, связывающей его с внешним миром, он вдруг почувствовал себя изолированным от остальных людей в своей блестящей коробке, высоко над головами сограждан.

Раздался мелодичный, кристально–прозрачный звук дверного звонка.

«Да, это уже он», — подумал Даниэль.

Он внезапно перестал радоваться своему гостю, но все же пошел открывать дверь.

Гость тщательно вытер ботинки о коврик. Его внешность совершенно не соответствовала представлению Даниэля. В первый момент писатель даже засомневался, что стоящий перед ним человек является ожидаемым посетителем. Он держал под мышкой толстый черный портфель, а к груди прижимал черную фетровую шляпу. Поразительной была его голова. Она казалась чересчур крупной и тяжелой для столь тонкой шеи. Огромный череп был абсолютно лысым и бугристым. Глаза за траурной оправой мигали, словно не переносили света.

— Мсье Морэ, полагаю?

Низкий, маслянисто звучащий голос, конечно, был голосом звонившего по телефону.

— Пожалуйста, проходите.

Даниэль отступил.

Посетитель продолжал стоять на пороге комнаты с выражением одобрения на лице. Он всматривался.

Несмотря на большую голову, тело у него было мальчишеским. На нем был хорошо сшитый темно–синий костюм. Громадный, лысый череп, блестящий и бугристый, с торчащими оттопыренными ушами, рядом с узкими плечами производил особенно гротескное впечатление.

— Пожалуйста, присаживайтесь.

Посетитель опустился в кресло. Шляпу он положил на стол, портфель взял на колени. Затем, опершись локтями о ручки кресла, скрестил пальцы под подбородком. Он наслаждался окружающей элегантной обстановкой и, казалось, ни о чем больше не думал. Впервые он забеспокоился, когда хозяин придвинул подвижной бар со звенящими стаканами и бутылками.

— Нет, благодарю, я не пью, а также и не курю, — добавил он, бросив взгляд на лежащую перед ним пачку сигарет.

Затем с любезной улыбкой заметил:

— Но вы, пожалуйста, курите, мне это нисколько не мешает.

Потом он снова погрузился в молчание.

Несколько озадаченный, Даниэль снова закурил, подошел к письменному столу и сел на свое обычное место за пишущей машинкой.

— Итак, мсье… — начал он.

Даниэль запнулся, не зная, что сказать. Посетитель понял его слова, как приглашение к представлению.

— Оноре Дюпон. В отличие от вашего, у меня самое заурядное имя.

— Зато ваш телефонный звонок был далеко не заурядным.

Затем они обменялись еще несколькими вежливыми замечаниями. При этом Оноре Дюпон заявил, что он является постоянным и ревностным читателем своего кумира. Однако и после этого лед еще не был сломан, и беседа с трудом продвигалась вперед.

«Оноре Дюпон… — подумал Даниэль. — Дюпон — весьма распространенная французская фамилия».

В сущности, такое имя не соответствовало необычной внешности этого человека. Если бы Даниэль использовал своего гостя в качестве прототипа персонажа романа, он дал бы ему другое имя, более подходящее. Наконец его собеседник проговорил:

— Перейду к цели моего визита…

Он порылся в беспорядочном содержимом своего портфеля и извлек оттуда последний номер «Криминалистики».

— Перейду к цели моего визита, — повторил он. — «Убийца не интеллигентен», — прочитал он вполголоса.

Затем хлопнул рукой по журналу и, повысив голос, спросил:

— Вы это действительно говорили?

— Конечно, это мое мнение, — ответил Даниэль.

— И вы так действительно считаете?

— Да, естественно.

— Почему?

Так как Даниэль медлил с ответом, Дюпон задал следующий вопрос:

— Вы располагали статистическими данными? Какими источниками вы пользовались? Какие доказательства вы можете представить?

Итак, совершенно неожиданно Даниэль был вынужден доказывать свое утверждение. До сих пор ему незачем было заботиться об этих «почему» и «каким образом?», но теперь от него с удивительной агрессивностью требовали ответа.

Его собеседник, теперь уже почти противник, с одержимостью враждебно настроенного прокурора пытался загнать его в угол.

— Какие доказательства вы можете привести в пользу ваших утверждений?

— Например, газетные сообщения о случаях убийств.

— Газетные сообщения не могут служить доказательством.

— Мне их достаточно.

Теперь Даниэль тоже потерял спокойствие.

— Каждому известно, что убийцы очень неосмотрительно поступают: либо глупо себя ведут, либо оставляют заметные следы, либо их мотивы настолько очевидны, что их тотчас же ловят.

— Но другие убийцы? Другие, те, которые не пойманы?

Произнося эти слова, Дюпон взглянул на собеседника широко раскрытыми глазами. Даниэль физически почувствовал этот взгляд суженных зрачков серо–голубых глаз, словно стрелами пронзивший его. Он не успел проанализировать свое странное ощущение, как тяжелые веки снова опустились.

— Вы забываете убийц, дела которых не раскрыты.

— Да, я согласен с вами, отдельные преступники еще не выявлены, — сказал Даниэль.

— И не будут выявлены, — радостно подхватил Дюпон.

Его щеки вспыхнули, а глаза за стеклами быстро заморгали.

«Может показаться, что он рад этому, — подумал Даниэль. — Смешной парень».

Его гость, в сущности, не производил на него ни приятного, ни отталкивающего впечатления. Даниэль испытывал к нему чисто профессиональное любопытство.

А может, он беседует с сумасшедшим, который считает искусством идеальное убийство? Как далеко может зайти такое профессиональное заболевание, душевно и умственно? Ради забавы Даниэль подлил масла в огонь.

— Если единичные случаи и остались нераскрытыми, — сказал он, — то причина прежде всего состоит в том, что преступникам просто повезло.

— Вы не считаете возможным идеальное убийство?

— Идеальных убийств не существует, есть только неидеальные криминалисты.

Эта игра слов произвела на Дюпона сильное впечатление. Он покачал головой и заметил:

— От вас, мсье Морэ, я действительно ожидал каких–то каверзных взглядов, а вы попросту считаете убийц слабоумными.

Он печально покачал головой.

— Выходит, на всех и каждого следует навесить один и тот же ярлык.

— Но если человек убивает ближнего своего, это указывает на его деградацию.

— Вы смешиваете интеллигентность и мораль, — заметил Дюпон.

— Во всяком случае, убийца — ненормальный человек.

— Но кто же тогда нормальный? Нечто среднее, посредственность?

— Можно не презирать людей посредственных за их порядочность.

— Но тогда вы не понимаете, что криминалистика — феномен незаурядности.

Вопросительно подняв брови, Дюпон смотрел на Даниэля, желая убедиться, что тот внимательно следит за его аргументами.

— Преступники — это исключение из категории людей. Процентное отношение кретинов и интеллигентов среди них такое же, как и среди других. Все революционеры — отклонение от нормы, и все гении.

Увлеченный собственным вдохновением, он ерзал в кресле. Широкий лоб нахмурился, а глаза сузились в маленькие щелки.

— Если умственно высокоразвитый человек пойдет на преступление, мсье Морэ, то на основании какого критерия установите вы тогда, что он не интеллигентен?

— Очень просто: у него будет сто шансов против одного, что его схватят.

Учитывая возбужденное состояние своего посетителя, Даниэль намеренно спокойным голосом продолжал:

— А если он идет на такой риск, то это не указывает на его интеллигентность.

— У вас нет никаких доказательств, что шансов — сто к одному. Высокоинтеллигентный человек может сократить этот риск до минимума.

— Но он не может предусмотреть все срывы и случайности.

— Несмотря на это, он в состоянии предусмотреть все.

Немного обдумав свои слова, Дюпон повторил:

— Можно даже предусмотреть все.

Поскольку Даниэль сделал скептическую мину, он с новым подъемом пустился в спор.

— И я могу вам это доказать.

Чтобы сосредоточиться, он закрыл глаза. Заговорил очень тихо, едва шевелил губами, и его слова, казалось, следовали за его мыслями.

— Предположим…

Он наклонился, открыл глаза, и Даниэль снова почувствовал, как он сверлит его взглядом.

— Предположим, что я пришел сюда, чтобы убить вас.

— Меня… убить?

Даниэль громко рассмеялся. Он нашел эту мысль весьма забавной, но его гость не разделял веселья.

— Это не шутка, мсье Морэ.

— По меньшей мере, это — неудачный пример.

— О, нет, он не так уж плох, как вам кажется.

— Ну, хорошо.

Даниэль поднес горящую спичку к только что набитой трубке. Глубоко затянувшись, он спросил:

— Как вы будете убивать меня?

— При помощи пистолета.

Дюпон хлопнул рукой по портфелю.

— Пистолетом, который лежит у меня в портфеле.

— А грохот выстрела?

— Пистолет, конечно, снабжен глушителем.

— Хорошо.

Даниэль кивнул.

— Интересно, а не видел ли кто–нибудь вас, когда вы шли ко мне?

— Я был один в лифте, и лестничная клетка была пуста. Мне только нужно быть осторожным, когда я буду выходить из дома. Но даже если кто–нибудь меня и заметит… В этом здании, по меньшей мере, пятьдесят квартир.

— Даже шестьдесят.

— Поэтому я буду всего лишь безымянной фигурой среди множества безымянных людей. Кроме того, наша встреча не была запланирована. Десять минут назад вы даже не знали о моем существовании. Я даже могу не опасаться, что вы кому–нибудь рассказали обо мне.

Даниэль обрадовался, что нашел прореху в аргументах своего гостя. Торжествующим жестом он остановил его.

— Один момент! Откуда вы знаете, что после вашего звонка я никому не сообщил о вашем приходе?

— У вас не было времени принять до меня ни одного посетителя.

— Но я мог поговорить по телефону.

Дюпон выслушал возражение с усмешкой, значение которой не было ясным. Он пожал плечами, встал с портфелем в руке, подошел к окну. Тусклое октябрьское солнце нежным светом отразилось на его лысом черепе.

— Мсье Морэ, если бы я пришел, чтобы убить вас, — он кашлянул, — то я просто блокировал бы ваш аппарат после своего звонка.

Даниэль хотел было схватить трубку, но овладел собой. Вместо этого он судорожно схватил глиняный сосуд, в котором хранил табак.

«Нет, — подумал он, — этого не может быть. Он не может этого знать, это — просто случайность. Это определенно — только случайное совпадение. В некоторых районах Парижа, обслуживаемых устаревшими телефонными станциями, чтобы блокировать аппарат, одному из участников разговора достаточно не опустить трубку на рычаг».

Однажды он и сам это использовал, чтобы попробовать такой прием в своем романе. Но сделал ли это Дюпон?

— Мы здесь наверху совершенно изолированы, — продолжал Дюпон и взмахом руки показал на небо, по которому двигались кучевые облака. — Мы изолированы так же, как на вершине Гималаев. Справа и слева от этой комнаты расположены ваши подсобные помещения. Над вами нет жилья, а под вами временно никто не живет.

Даниэль замер на месте, но слушал внимательно. Какой–то внутренний голос тихо нашептывал ему: «Он точно информирован о твоей квартире и твоих жизненных обстоятельствах. Кроме того, он принял все необходимые меры предосторожности, чтобы сохранить в тайне эту встречу. Он явился с совершенно определенными намерениями и, наверняка, не для того, чтобы обсуждать твое интервью».

Что в его портфеле? Бумаги, документы? Почему бы не оружие? Вдруг Даниэля охватил страх, противоречащий всякому здравому смыслу и также трудно объяснимый, как и его причина.

«Полное безумие, — подумал Даниэль, — это просто идиотство, все это я просто воображаю. Стоит мне только захотеть, и я могу уложить его одним ударом».

Все же у него не было оснований броситься на своего гостя. Внутренняя борьба, проходившая в его сознании, быстро закончилась. Разум победил инстинкт. Если кого–то собираются убить, то должен существовать мотив.

Когда Даниэль высказал вслух это соображение, оно прозвучало как вызов судьбе.

Оноре Дюпон, задумчиво смотревший на кучевые облака, повернулся к нему. На его лице играла загадочная улыбка.

— У всякого человека есть хотя бы один смертельный враг, хотя он, возможно, и не подозревает об этом.

— У меня определенно нет.

— Хотя он, возможно, и не подозревает об этом, — с нажимом повторил Дюпон. — Может быть, я и есть тот смертельный враг. Я могу завидовать вам или ревновать вас.

Он эффектно проковылял к своему креслу и добавил:

— Может быть, я муж Валери.

— Валери не замужем.

— Откуда вы знаете?

Да, откуда он мог это знать? Он знал, что Валери Жубелин двадцать восемь лет, что у нее длинные белокурые волосы, что она элегантно одевается, весьма очаровательна и совсем не глупа. Он знал, что она работает графиком в рекламном агентстве на Елисейских полях, что живет одна и любит утку с апельсинами.

В октябре прошлого года он пригласил ее на вечеринку, на коктейль. От скуки она на салфетке нарисовала карикатуру на гостей.

— Бокал шампанского, мадемуазель?

Она поблагодарила и нарисовала карандашом его портрет. У Валери всегда был в руке рисовальный карандаш. Оноре Дюпон послужил бы для нее идеальной моделью. Смешно было бы представить Оноре Дюпона мужем этой молодой женщины, и Даниэль отбросил подобную мысль. Но все же сердце его сильно забилось. А если все же именно так? Если Валери живет отдельно от своего мужа и взяла свою девичью фамилию? Если Дюпон действительно пришел к нему из ревности? А он, Даниэль, с наивностью, граничащей с глупостью, только что признался в любовной связи.

— Не волнуйтесь, мсье Морэ, — насмешливо проговорил Дюпон. — Я не муж Валери.

Но может ли он не волноваться?

— Но вы знакомы с ней? — спросил Даниэль.

— О да, очень хорошо, но она, вероятно, меня не знает.

«Он удивительно хорошо информирован о твоей личной жизни, — сказал Даниэлю внутренний голос. — Он провел о тебе целое расследование. Почему?»

Дюпон, казалось, читал мысли Даниэля.

— Я тоже живу на улице Гей–Люссака, в доме номер пятьдесят семь. Да, в том же доме, что и мадемуазель Жубелин. Я часто ее встречаю.

Почему бы и нет? Объяснение было правдоподобное и должно было рассеять все опасения. Однако старый страх Даниэля был вызван поведением гостя. Он уже совсем отошел от причины своего визита.

— Вернемся к нашей теме, — снова заговорил Дюпон. — К тому, что мотив действительно часто приводит убийцу к провалу.

— Да, это золотое правило полиции — прежде всего ставить вопрос: кому выгодно преступление?

Чрезвычайно усердно Даниэль подхватил нить беседы, чтобы скрыть свои тревоги.

— Кто имеет мотивы, автоматически попадает под подозрение, — согласился Дюпон.

— К счастью для полиции и к несчастью для преступника, большей частью мотив — один или два человека.

— Однако кто–то может иметь скрытый мотив, о котором никто не догадывается, — задумчиво сказал Дюпон.

— И даже если все хорошо скрыто, то, тем не менее, это когда–нибудь, рано или поздно, выявится.

Дюпон уселся на ручку кресла. Одну ногу он поставил на пол, а другой покачивал в воздухе. Даниэль обратил внимание на то, что на нем ботинки, давно вышедшие из моды.

— Итак, следует признать, — задумчиво произнес Дюпон, — что лучшие шансы — у убийцы, не имеющего мотива.

Он не улыбался, но его лицо светилось как бы скрытой радостью.

— Таким образом, идеальным случаем для убийства, — он понизил голос, — будет совершенно бессмысленное убийство.

«То есть поступок сумасшедшего», — хотел возразить Даниэль, но, увидев пристальный взгляд серых глаз, промолчал. И вдруг ему стало совершенно ясно то, о чем он смутно догадывался. Перед ним находился сумасшедший. Мурашки пробежали по его спине.

Да, это не вызывало сомнений. Дюпон был из тех безумцев, которые на первый взгляд кажутся нормальными. Он вообразил, что посредством своего интервью в «Криминалистике» Даниэль бросил ему вызов. Так мог реагировать только сумасшедший.

— Убийство, кажущееся бессмысленным, — сказал Дюпон, — это идеальное убийство.

«Как далеко может зайти безумие навязчивой идеи, суть которой — идеальное убийство?» — спрашивал себя Даниэль.

Он медленно отодвинул свой стул. Столь же медленно встал, глядя на Дюпона, сидящего на ручке кресла, словно на птицу, которую не хотел вспугнуть.

— Но при этом вы кое–что забыли, — сказал Даниэль.

Не сомневаясь более в том, что ему грозит опасность, Даниэль вернул себе хладнокровие. Его мозг лихорадочно работал и порождал обрывки идей, еще не сложившихся в разумный план.

Действительно ли в его портфеле оружие? Убил ли он уже кого–нибудь? Пистолет с глушителем, он сам это сказал. Нетактичным и неестественным поведением можно вызвать у сумасшедшего недоверчивость. Глушитель довольно велик. Черный портфель, который посетитель не выпускал из рук, имел в середине по всей длине видимую выпуклость, по размерам соответствующую глушителю. Пистолет с глушителем? Да, очень похоже.

— Ну, и что же я упустил, мсье Морэ?

В вежливом тоне посетителя Даниэль уловил скрытую неприязнь. Вероятно, он считает себя сверхчеловеком, гением преступлений… Важно выиграть время… Если он уже совершил другие преступления, которые остались нераскрытыми, то это могло привести к своего рода мании величия… Прежде всего я должен выиграть время… Я должен что–то придумать…

— Позвольте задать вам встречный вопрос, — сказал Даниэль. — Что вы будете делать, прежде чем уйдете из квартиры?

— Если речь идет об отпечатках пальцев, то я могу только заметить, что мне не нужно их стирать. Я ни до чего не дотрагивался.

Даниэль обошел вокруг стола. Его взгляд был прикован к черному портфелю. Дюпон нервно играл с его замком.

— Итак, ваша точка зрения не изменилась? — спросил Дюпон.

Даниэль заметил, как в серо–голубых глазах вспыхнули угрожающие искорки.

— Что вы хотите этим сказать? — сказал он, подойдя еще ближе.

— Вы все еще утверждаете, что убийца — глупец?

— Я считаю… — тихо сказал Даниэль и в тот же момент стремительно наклонился и выхватил у него из рук портфель. Маленький мужчина озадаченно посмотрел на него. Дрожащими руками Даниэль открыл портфель. Среди разных бумаг он нащупал длинный, круглый предмет. Он так быстро выхватил его из портфеля, что некоторые бумаги вылетели вместе с ним и разлетелись по ковру. Даниэль с недоумением смотрел на мужской зонтик, оказавшийся в его руке. Дюпон разразился громким смехом. Он долго не мог успокоиться, держась за бока.

— Извините! — воскликнул он, задыхаясь и снимая очки. — Но это так смешно! Вы подумали, что я… Нет, это действительно страшно смешно!

Даниэль был крайне смущен и покраснел.

— Прошу прощения, — пробормотал он.

Он был настолько обескуражен, что не мог собраться с мыслями, и чем больше думал о том, что произошло, тем больше стеснялся. Потом он стал собирать рассыпавшиеся бумаги.

— Я вижу, что нагнал на вас основательно страху, — сказал Дюпон.

Даниэль молча сложил собранные бумаги и зонтик в портфель.

— Если вы хотели добиться этого, то вам удалось.

Вероятно, самым благоразумным было сказать правду. Все же не удивительно было, что он отреагировал именно таким образом. Это все было объяснимо.

— Вы должны признать, что сами постарались ввести меня в заблуждение, — наконец, выпрямившись, ответил он.

— Во всяком случае, я ничего не сделал, чтобы развеять его. Считая, что ваши опасения возникли в результате так называемого профессионального заболевания, я тем охотнее подыгрывал вам. Вы склонны всем окружающим приписывать намерения ваших героев.

— Совершенно верно, и вы только что явились свидетелем этого. Ваш эксперимент это подтвердил.

— Я, конечно, не предполагал, что эксперимент может зайти так далеко, — сказал Дюпон.

Даниэль хотел было что–то возразить, но передумал, решив, что не имеет смысла продолжать дискуссию. Ему не хотелось быть подопытным кроликом, и у него было единственное желание: поскорее избавиться от своего гостя.

Он демонстративно посмотрел на часы.

— Уже три часа! — воскликнул Дюпон, последовав его примеру. — Действительно, я не смею вас больше задерживать.

Так как Даниэль не протестовал, посетителю не оставалось ничего другого, как надеть шляпу и взять портфель.

— Прошу извинить за… за недоразумение, — сказал он.

— Пустяки, — ответил Даниэль, вышел с ним в переднюю и открыл входную дверь.

— До свидания, мсье Дюпон.

Его гость поклонился и вышел на площадку лестничной клетки.

— До свидания, мсье Морэ.

Высокая старомодная шляпа с широкими полями, в которой он казался еще меньше, прикрывала теперь его лысину.

— Это доставило мне удовольствие.

— Так же, как и мне, — механически ответил Даниэль и так же механически пожал бескровную руку своего гостя.

Затем с огромным облегчением он запер дверь. У него было такое чувство, словно удалось избежать реальной опасности.

«Возможно, — сам себе сказал он, — я просто чувствую облегчение, ибо свидетеля своего срама больше никогда не увижу».

Взгляд упал на бутылку виски, и он налил себе бокал. Вначале курение и виски были для него лишь позерством, но со временем стали насущной потребностью.

Не поморщившись, он выпил крепкое виски и пробормотал про себя:

«Самовнушение и бессмыслица».

Вывод, сделанный Дюпоном, определенно не подтверждался, да и многие пункты были спорными. Например, тот факт, что телефон был блокирован…

Чтобы убедиться, он снял трубку. Но и теперь не было слышно гудка. Он хотел было ее положить, как вдруг отчетливо услышал в ней мелодичный бой часов с колокольчиками, пробивший три раза. Значит, на другом конце линии находились часы, отстававшие на четверть часа. После разговора с Даниэлем трубка не была возвращена на место, чтобы блокировать его телефон. Конечно, это дело рук Дюпона, кого же еще?

Если это предположение было верным, а другая возможность представлялась немыслимой, то, значит, розыгрыш был запланирован заранее. Криминалист не импровизировал, а действовал по заранее намеченному плану. Отсюда ясно, почему он так хорошо осведомлен о расположении его квартиры, о Валери и его отношениях с ней.

Но почему он составил этот план? К чему все эти бессмысленные действия? У него должна быть причина для этого. Может, он хотел припугнуть его? С какой стороны ни рассматривай этот вопрос, он порождал лишь новые. Вероятно, Дюпон — сумасшедший, или же он действительно руководствовался скрытыми мотивами.

Во всяком случае, он был незаурядной личностью. После третьего бокала виски Даниэль нашел его даже интересным. И пусть эта авантюра не будет иметь продолжения, все равно она наводит на размышления.

Но было ли это сделано с целью пробудить фантазию писателя? Пожалуй, он опишет это странное происшествие и использует его, как начало интересной книги.

Через пять минут Даниэль сел за свою пишущую машинку и включил ее. Тихое гудение мотора действовало успокаивающе.

На этот раз ему не пришлось долго раздумывать. Он отлично знал, что должен писать. Фразы складывались сами собой, когда пальцы бегали по клавишам. Он не курил и приостанавливал работу только для того, чтобы вставить новый лист бумаги. Время еще никогда не летело так быстро.

Вдруг зазвонил телефон. Даниэль с досадой прекратил работу.

Кто бы это мог быть? Телефон все еще был неисправен.

— Хелло, мсье Морэ?

Этот низкий маслянистый голос он узнал бы из тысячи.

— С вами говорит Дюпон. Оноре Дюпон.

— Вы наконец–то положили трубку?

— Я вас ненадолго задержу, — ответил Дюпон.

— Все же это вы блокировали мой аппарат, не так ли?

— Я буду краток, — продолжал Дюпон, не обращая внимания на вопрос.

— Отвечайте, да или нет? — сердито настаивал Даниэль.

— Дайте же мне сказать.

Даниэль с трудом успокоился.

— Говорите.

— Мсье Морэ, когда я был у вас, я совсем позабыл о цели моего визита.

— Это, конечно, очень приятно узнать.

— Я хотел сказать вам, что ваше утверждение неверно.

— Эта мысль не дошла до меня, — иронически сказал Даниэль.

Дюпон принял замечание за чистую монету.

— Вот как?! А вскоре я вам это докажу!

Наступило молчание, и Даниэль подумал, что Дюпон повесил трубку.

— Хелло, — сказал он, — и что же вы докажете?

— Докажу, что все–таки существует интеллигентный убийца.

Последовал короткий смешок, и, прежде чем Даниэль успел что–либо сказать, их разъединили. На этот раз Дюпон действительно положил трубку.

* * *

Ресторан мало–помалу пустел. Разноцветный попугай, в честь которого и было названо это заведение, был главной его достопримечательностью. Он сидел, покачиваясь на перекладине, и глубокомысленно смотрел на посетителей. Казалось, он не считал нужным тратить свой запас слов на столь малое количество слушателей.

Валери уже изобразила на меню карандашом попугая, превратив его в высокомерную вдову, а затем в гусара. Сейчас она отложила в сторону карандаш и вплотную занялась второй порцией десерта, этой поэмой из шоколадного теста и ванильного крема. Она могла поглощать удивительное количество сладостей, не прибавляя ни грамма в весе.

Вдруг она посмотрела на его тарелку и спросила:

— Что с тобой? С работой не ладится?

— Да нет, — ответил Даниэль.

В этот момент мадам Эмма принесла кофе, и он воздержался от дальнейших объяснений. Во время еды он был абсолютно молчалив.

Но почему бы ему, собственно, не рассказать о Дюпоне? Из–за того, что он не хотел говорить с Валери о неприятностях? Или вследствие бессознательной недоверчивости, ибо она тоже фигурировала в этом деле?

С первого блюда до десерта его настроение существенно ухудшилось.

Валери снова перешла в наступление.

— У тебя неприятности?

Он поднес ко рту горячий кофе. Сделав глоток, воскликнул:

— Дюпон! Дюпон!

Валери подхватила пальцем каплю ванильного крема, стекавшего по ложке. Так как Даниэль больше ничего не говорил, она спросила:

— Ну и что? Что такое с этим Дюпоном?

— Тебе это имя ничего не говорит?

— Ничего. А кто это?

— Очень забавный парень. Он посетил меня сегодня во второй половине дня. О себе он сказал, что якобы криминалист и проводит исследования в ЦНИИ.

Даниэль раскурил трубку и испытующе посмотрел на Валери. Не отрываясь от десерта, она спросила, скорее из вежливости, чем из любопытства:

— И что же он хотел?

— Он хотел побеседовать со мной по поводу интервью в «Криминалистике».

— Смотри, ты становишься видным авторитетом, — сказала она.

— Итак, послушай, это началось с телефонного звонка…

Начав рассказывать, Даниэль уже не мог остановиться. Когда он описывал визит Дюпона, ему стало казаться, что события носили не угрожающий характер, а скорее комический. Слушая его, Валери развеселилась. Когда же он сообщил ей о зонтике в портфеле, она громко расхохоталась.

— Это ты намеренно сделал, да? — спросила она.

— Нет.

— Но ты же заметил, что он немного «не в себе».

Она постучала указательным пальцем по лбу.

— Вот именно, — ответил он. — Сумасшедшие на все способны.

Серьезный тон Даниэля удивил ее. На лице Валери появилось недоумение.

— Но, Даки, ты не станешь ведь утверждать, что испугался?

— Представь себе. Ты бы тоже испугалась на моем месте.

— Я бы просто выпроводила его.

— Под каким предлогом? Он же ничего не сделал. Только представь, как бы я мог…

Он заметил, что не убедил ее. Сидя вдвоем в уютном ресторане, после хорошего ужина, было просто невозможно воссоздать зловещую ситуацию.

— Но было еще кое–что другое…

Даниэль еще не упомянул, что Дюпон говорил о Валери.

— Он также знает тебя, знает, что мы подружились.

— От кого?

— Он живет в доме номер пятьдесят семь по улице Гей–Люссака.

— В моем доме?

— Во всяком случае, он так утверждает.

— Ну, это легко проверить.

Валери отправила в рот последнюю ложку десерта и вытерла губы.

— Кроме того, мне совершенно безразлично, что он знает и чего не знает. Ведь я свободный человек.

— Совсем свободный?

Она невольно покраснела и вполголоса ответила:

— В противном случае, разве стала бы я с тобой жить?

— Не сердись. Я сказал, не подумав.

Даниэль сожалел, что затронул ее больное место. Он не ревновал Валери. Они скорее были хорошими товарищами, чем страстными любовниками. При хорошем взаимопонимании они еще и нравились друг другу физически. Встречались два–три раза в неделю и остальное время не страдали от пылкой страсти.

— Я не знаю, что наговорил тебе этот парень, — сказала Валери, — но если ты меня хочешь в чем–либо упрекнуть, тогда выкладывай.

— Нет, и к тому же он много о тебе не говорил. Извини, пожалуйста, но я как–то обеспокоен.

— В отношении меня?

— В отношении всего и тебя тоже. Что, собственно, ему было нужно? Какие у него намерения?

— Во всяком случае, ему хотелось заморочить тебе голову, и это ему удалось.

— Да, но зачем?

На этот вопрос он все еще не мог ответить. Но теперь дальнейшие опасения были связаны с замечанием Дюпона, прозвучавшим как угроза: он хотелдоказать, что все же существует интеллигентный убийца. Но как он собирается это доказать? Если Дюпон и в самом деле сумасшедший, то следует опасаться худшего.

— Во всяком случае, я прошу тебя некоторое время быть острожной, — сказал Даниэль.

Валери рисовала четвертого попугая с физиономией гангстера возле уже нарисованных трех попугаев.

— Будет сделано, — ответила она. — Каждый вечер я буду смотреть под кровать, прежде чем лечь спать. А ты не имеешь ничего против того, чтобы заказать мне еще один торт с засахаренными фиалками?

Он терпеливо курил вторую трубку, пока Валери давала волю своему аппетиту и грациозно поглощала заказанный тортик. Они были последними посетителями. Попугай заснул на своей перекладине. С обычной любезностью мадам Эмма подала счет. Они заметили, что она делала это не спеша и не выказывая нетерпения. В другом углу официант уже ставил перевернутые стулья на столики.

Они покинули ресторан. Был теплый субботний вечер, и на площади Пигаль кипела жизнь. Они подошли к открытой спортивной машине Даниэля. У него была слабость к скоростным машинам, и он любил свой «Триумф», элегантные формы которого располагали к быстрой езде.

— Ты хочешь еще куда–нибудь зайти? — спросил Даниэль. Валери слегка повисла на его руке.

— Мне хочется домой.

Они сели в машину и направились к улице Гей–Люссака. Даниэль был поглощен размышлениями. Он безмолвно вел машину и, казалось, не чувствовал мягкой руки Валери, гладившей его затылок.

Когда подъехали к дому Валери, он выключил мотор, и она посоветовала ему:

— Если тебя так занимает этот Дюпон, то посмотри список жильцов, он висит на двери у консьержки.

Даниэль вынул ключ зажигания и последовал за ней в дом. На двери комнаты консьержки висел лист бумаги примерно с двадцатью фамилиями. Он был прикреплен изнутри к дверному стеклу. Фамилии Дюпон там не было.

— Это полный список? — спросил Даниэль. Валери посмотрела еще раз.

— Да, здесь записаны все квартиранты. Твой Дюпон здесь не живет.

— Или назвался вымышленным именем?

— Возможно, он у кого–то снимает комнату или живет у своего друга. Я спрошу завтра у консьержки.

— Позвони мне тогда, пожалуйста.

Даниэль поцеловал Валери в щеку.

— Я хочу еще поработать. Спокойной ночи. И будь, на всякий случай, осторожна.

Она придержала его за палец.

— Кстати, об осторожности…

Она бросила на него долгий взгляд из–под длинных ресниц.

— Может быть, неосторожно с твоей стороны оставлять меня на ночь одну?

Она, выпрямившись, стояла перед ним. Под облегающим платьем он без труда представлял все контуры ее тела, которое еще долго не утратит своей привлекательности. Желание, как пламя, охватило его.

— Да, ты права, — сказал он и увлек ее к лестнице. — Я чувствую насущную потребность охранять тебя сегодня ночью.

* * *

Доедая седьмой сухарик с маслом и запивая его чаем, Валери взглянула на часы.

— Ах, как хорошо, что тебе не надо идти на работу.

На ней был строгий серый костюм, отделанный кружевным жабо. Глядя на ее свежий цвет лица и сияющий вид, можно было подумать, что она проспала двенадцать часов подряд. Даниэль зевнул и потянулся. Он был еще в пижаме.

— Не забудь спросить консьержку, — напомнил он.

— О твоем Дюпоне? Да, я сойду вниз и спрошу ее.

Она взяла со стола чемоданчик, который брала вместо сумочки на работу.

— Я позвоню тебе, как только приду в контору. Сюда или к тебе домой?

— Лучше сюда. Пока я соберусь…

Когда Валери ушла, Даниэль набил трубку и устроился на широкой кушетке, стоявшей в углу комнаты. Валери жила в однокомнатной квартире, обставленной в соответствии с ее собственным вкусом. Там находились только необходимые предметы мебели, но зато и много маленьких столиков, дорожек, подушек для сидения и пуфиков. В ее квартире нужно было жить более или менее на полу. На белых стенах были прикреплены разноцветные плакаты. И повсюду можно было видеть рисунки тушью, гравюры, эскизы. Они висели на занавесках, стояли на сиденьях или крепились на двери, но несмотря на это, все было расположено с большим вкусом.

Даниэль курил трубку и думал о машинописном тексте, ожидавшем его дома. Появится ли в будущем материал для продолжения? Расследование о Дюпоне было, во всяком случае, очень кстати. Даниэль знал, что обретет душевное равновесие лишь тогда, когда его странный гость будет выслежен, а его тайна разоблачена.

Он снова вспомнил о Морисе Лателе, неисчерпаемом источнике информации. Даниэль полулежал на кушетке, и телефон был у него под рукой.

— Добрый день, приятель, как дела? Послушай, у меня к тебе просьба.

Морис был готов исполнить любое желание своего друга и не удивился, когда Даниэль без предисловий перешел к делу.

— Я весь внимание, — сказал он.

— Ты случайно не знаешь кого–нибудь из ЦНИИ?

— Из ЦНИИ? Так сразу я не могу сообразить.

— Я хотел бы знать, занимается ли там научной работой некий Дюпон… Оноре Дюпон, по профессии — криминалист.

— Ты меня удивляешь.

— Почему?

— Потому, что они не имеют дела с криминалистами.

— Ты в этом уверен?

— Конечно.

Если Морис так сказал, значит, с этим все ясно. Даниэль поблагодарил его и откинулся на подушки. Подняв глаза к потолку, он стал наблюдать, как разноцветные бумажные рыбы, подвешенные на нитках, плавно двигаются в воздухе. Они были похожи на маленькие зеленые и синие языки пламени. Вдруг зеленая рыба с раскрытой пастью бросилась на него с диким сопением. Даниэль в ужасе проснулся. Звонил телефон.

— Хелло! — кричала Валери. — Почему ты так долго не подходил? Ты был в душе?

— Да нет…

Он был совсем сонный и с трудом открыл глаза.

— Ты спрашивала старуху?

— Да. Она уверяет, что во всем доме нет Дюпона.

Итак, он дал не только фальшивую профессию, но и фальшивый адрес. Следовательно, все было систематически подстроенной ложью.

— До свидания, мое сокровище, целую тебя, — закончил он разговор.

Положив трубку, Даниэль пошел в ванную. Кроме электробритвы и зубной щетки, у него тут было и чистое белье. Когда он полностью оделся, ему захотелось домой, но он не хотел оставлять комнату неубранной. Сложив постель, он заметил между стеной и кушеткой желтый со спиралями альбом с рисунками Валери. К счастью, сегодня он не был ей нужен. Даниэль перелистал его. Валери была действительно талантлива: немногочисленными штрихами ей удавалось передавать выражение лиц людей. И вдруг Даниэль так испугался, словно альбом эскизов прыгнул ему в лицо. Среди множества рисунков его взгляд магически приковался к одному.

Да, Валери и в самом деле была очень талантлива. Большой лысый череп, очки и оттопыренные уши… Это был вылитый Оноре Дюпон.

* * *

По подоконнику большого окна взад и вперед прогуливались голуби. Полными достоинства взглядами они окидывали жильца, сидевшего за пишущей машинкой.

Даниэль на минуту отвлекся и сделал ошибку. Он исправил ее и продолжал работать. Теперь он описывал события последних часов и приступал к выводам своих последних открытий.

Дюпон солгал ему не менее трех раз:

1. Причину своего визита он несомненно скрыл.

2. Он не проводит никаких исследований в ЦНИИ.

3. Он не живет в том же доме, что и Валери.

Кроме того, в ее альбоме с эскизами имеется его портрет.

Теперь Даниэлю остается только спросить Валери: при каких обстоятельствах она нарисовала Дюпона? А на это он еще не мог решиться.

Если между ними все же существует какая–то связь, то почему она не сказала об этом?

В таком случае за Дюпоном будет еще и четвертая ложь.

Мысли Даниэля следовали дальше: в любом случае Дюпон особо интересовался Валери, и не так, как он утверждал. Если бы только он знал ее, а она его — нет, она не нарисовала бы его портрет. Конечно, Даниэль не должен ее винить, так как у нее была привычка рисовать каждого, кто ей встречался: пассажиров автобусов, посетителей кафе, попугая в ресторане. Но с другой стороны, нельзя же поверить, что ее встреча с Дюпоном была случайной. Даниэлем овладело смутное предчувствие, что его втянули в какую–то интригу, автора и цели которой он не знал. При этом вся авантюра, если отбросить ее пагубное психологическое воздействие, была только смешной и нелепой. Во всяком случае, Валери не приняла ее всерьез. Даниэль еще раз перечитал написанное. Он оказался в удивительной роли героя своего собственного романа, героя, поступки которого от него, автора, не зависели. Он уже не мог рассматривать поступки с точки зрения постороннего человека. Так же и посторонний наблюдатель мог бы почувствовать страх, который вызывался скорее инстинктивно, чем на основании точных фактов. Удалось ли ему написать так, чтобы читатель смог разделить эти чувства? Вдруг у него мелькнула мысль, и он заправил в машинку чистый лист.

«Дорогой Морис!

Мое интервью в «Криминалистике“ поставило меня в положение, о котором я хотел бы узнать твое мнение. В прилагаемой рукописи я все честно изложил.

Честно говоря, я как–то необдуманно принялся за этот роман. Намерения персонажей, их мотивы и их взаимоотношения мне самому не совсем ясны, и я зашел в тупик. Но мне кажется, что тема довольно занятная, только я не уверен, правильно ли я за нее взялся. Не сможешь ли ты просветить меня на этот счет?

Ты знаешь, как я ценю твое мнение, может быть, на этих днях нам удастся вместе поужинать?»

Даниэль решил использовать впоследствии это письмо, как начало своего романа, но сперва он хотел узнать мнение Мориса об этом странном случае.

…Использовать это письмо, как начало своего романа. Но сперва он хотел узнать мнение Мориса об этом странном случае.

Морис Латель перевернул последнюю страницу рукописи, занимавшей почти тридцать листов. Он сразу узнал безукоризненный шрифт «Смит–Короны».

Сначала чтение его развеселило, но затем он все больше и больше удивлялся содержанию рукописи. Текст был весьма оригинален, так как автор участвовал в событиях как главное действующее лицо и писал о себе, как о постороннем, в третьем, лице.

— Сумасшедший парень этот Даниэль, — вслух проговорил он и стукнул кулаком по столу.

Милорд, спавший в кресле, со скучающим видом открыл глаза.

— Хотел бы я знать, действительно ли он не знает, что дальше писать в своем романе, или просто мистифицирует меня?

Милорд тихо мяукнул и снова закрыл глаза.

— Видно, это не произвело на тебя сильного впечатления, — сказал Морис.

Он имел обыкновение делиться со своим четвероногим другом нерешенными проблемами. Таким образом ему часто удавалось найти правильное решение, к которому простое размышление не приводило.

Морис был высокого роста, и у него была приятная внешность. Когда он не был зол, то походил на Милорда с его бархатистыми лапками, но когда бывало нужно, мог показать и когти. Он подошел к коту и погладил его пушистую шерстку.

— Если он действительно попал в тяжелое положение, мы должны ему помочь, не правда ли? Так?

Ответ на этот вопрос было не так просто отыскать.

— Нужно все же найти решение, начнем сначала.

Он заметил, что Милорд снова задремал.

— Ну, я вижу, тебя это не интересует.

Лателю было сорок два года, и он очень любил своего кота и свою профессию. На втором месте стояла его квартира. Она была обставлена с утонченным вкусом: многочисленные гобелены и ковры приглушали все звуки. Но, естественно, превыше всего для него была Изабель. Она была частицей его «Я», неразрывно связанной с ним, как сердце или мозг.

Войдя к ней в комнату, он нашел ее стоящей перед зеркалом. Она приветствовала его словами:

— Доброе утро, любимый кузен.

Он подошел к ней и низко поклонился.

Изабель продолжала:

— Я заметила, что вы были озабочены, когда сегодня утром расстались со мной. Вы взяли меня за руку, теперь я прошу вас дать мне вашу. Я отказывалась поцеловать вас, теперь же я вас поцелую.

С непринужденной грацией она подошла к нему и чмокнула в щеку, затем взяла его об руку и, подведя к софе, продолжала:

— Вы сказали мне, дорогой друг, что очень хотели поговорить со мной о дружбе. Сядем и немного поболтаем.

Изабель вот уже восьмой день репетировала сцену из пьесы «С любовью не шутят», и Морис с неохотой вошел в роль Пердикана, неумело продекламировав:

— Я спал… или я сплю сейчас?

— Нет! — запротестовала Изабель. — Не так, ты все испортил!

— Надеюсь, твой Пердикан сможет сыграть лучше, — сказал Морис.

— К счастью, да. Его играет Жан–Люк. Ты же знаешь его. Он недавно репетировал здесь.

Изабель мечтала стать второй Сарой Бернар. Взяв роль из пьесы, она как бы жила другой жизнью. В ее театральной студии ошивались бесчисленные Жан–Люки, и все они были уверены, что стоят на пути к мировой славе.

— Сегодня вечером у нас репетиция, — продолжала она. — Второй акт из пятой сцены. Я безумно волнуюсь перед выступлением.

Морис заметил это по ее оживлению и блеску в глазах.

— Это признак таланта, — сказал он.

— Хорошо, если бы так.

Изабель вздохнула. Ей было девятнадцать лет, и у нее была прекрасная девичья фигура. В пуловере и длинных брюках она стояла босиком на ковре и курила сигарету, не теряя от всего этого женственности и свежести.

У нее были белокурые волосы, собранные в виде конского хвоста. Над небольшим вздернутым носиком сверкали голубые глаза, а когда она улыбалась, на ее округлых детских щеках появлялись две ямочки.

Морис задумчиво смотрел на нее. Он был очарован ее видом и взволнован нахлынувшими воспоминаниями. Изабель была очень похожа на свою мать. Она унаследовала от нее внешность и изящество, темперамент, артистические способности и ту прирожденную грацию, которой невозможно научиться.

Изабель — это все, что осталось у Мориса от счастливого брака, который смерть разрушила так рано.

— Извини, что я тебе помешал, — сказал Морис, — но я ищу последний номер «Криминалистики», который я дал тебе.

Она указала на битком набитые книжные полки.

— Он должен быть где–то там.

— Ты читала интервью с Даниэлем?

— Нет, еще не читала.

Настроение у нее испортилось, так как отец обратил мало внимания на ее сценическое искусство. Она сказала ему об этом.

— Не сердись, сокровище мое, но Даниэль прислал мне начало нового романа, большую роль в котором играет это интервью. Его история — поразительная смесь вымысла и правды. В ней говорится, например, также и обо мне.

— И обо мне тоже?

Морис улыбнулся:

— Нет, тебя он позабыл.

— Это не слишком мило с его стороны, — совершенно серьезно проговорила девушка.

— Ты сердишься?

— Нет, но если он о тебе упомянул, то мог бы написать и обо мне, о моих планах и целях.

— Смотри–ка, да ты уже думаешь о рекламе!

— Почему бы и нет?

— А если его роман будет экранизирован?..

— Это он сделает и продаст, как все другие…

— Прежде он должен написать его.

— И если потом будут снимать фильм, то, возможно, у него найдется роль и для меня. У него такие большие связи, что он и в самом деле может сделать кое–что для меня.

С этого момента беседа пошла по руслу, которое Морис совсем не мог оценить. Изабель продолжала развивать ту же тему. Она не видела препятствий к тому, чтобы Даниэль помог ей сниматься в фильмах.

— Он же утверждает, что он твой друг, — сказала она.

— Так считает не только он, но и я.

Она пожала плечами.

— Я вовсе не претендую на главную роль. Для начала я была бы рада второстепенной.

— А как быть с театральной школой?

— Ах, эта театральная школа! Мне еще так долго учиться в ней, а вот если я снимусь в фильме…

Желание дочери как можно скорее сделать карьеру огорчило Мориса.

— Почему ты так спешишь? — спросил он.

— Как же не спешить, папа? Мы живем в эпоху больших скоростей. Теперь все спешат. Ты, конечно, принадлежишь к старой школе.

— Скажешь тоже. Я что же, по–твоему, — дряхлый старик?

— Ты самый молодой отец во всем мире, — возразила она и поцеловала его. — Самый молодой и самый лучший!

У него от сердца отлегло, однако почувствовать себя полностью счастливым мешала нечистая совесть. Ведь по его просьбе Даниэль может и отказаться протежировать Изабель. Кто же прав? Изабель со своими желаниями, своим честолюбием и молодостью, или он, озабоченный отец, не желающий, чтобы его дитя заблудилось в дремучем лесу кинематографа? Но, может быть, со временем дитя и не будет съедено волком?

В прихожей раздался телефонный звонок, и Изабель вскочила.

— Это Жан–Люк! — крикнула она и выскочила из комнаты.

Морис задумчиво покачал головой и опустился на пол около книжных полок. Вытаскивая журналы, он все время думал о планах своей дочери. В один прекрасный момент она перейдет на свои хлеба и покинет его. Тогда квартира станет ужасно пустой.

«И тогда я останусь один», — с тяжелым сердцем думал Морис. Почувствовав прикосновение к своей ноге, он опустил глаза и увидел Милорда, который терся о его ноги. Он смотрел на своего хозяина таким взглядом, словно хотел сказать: «У тебя еще останусь я».

— Да, мой малыш, — сказал Морис. — Мы оба старики и скоро останемся одни.

— Папа!

Он вздрогнул от оклика.

Поднявшись, он испугался бледности дочери и невольно оттолкнул Милорда в сторону.

— Что случилось? — спросил он.

— Позвонили… Даниэль…

Она запнулась, потом воскликнула, полная ужаса:

— Он умер!

— Что ты сказала?

— Мне только что сообщили!

Он непонимающе смотрел на дочь.

— Но это правда, папа.

— А как это произошло? Каким образом?

— Я не знаю.

Она прислонилась к дверному косяку. Свой ужас она поборола, но все еще была бледна.

— Ты должен подойти к телефону.

Морис поспешил к двери, но по дороге остановился и спросил:

— Кто звонит?

— Какой–то мужчина.

Морис стоял, как застывший, и безотчетно бормотал про себя:

— Этого не может быть! Он не мог умереть!

— Иди же скорей, — настаивала Изабель, — ты сам убедишься, что это правда.

Она увлекла его из кабинета, но сама встала в некотором отдалении от телефона, как будто он вызывал у нее страх.

Морис взял трубку.

— Хэлло!

— Ну, наконец–то! — отозвался мужской голос таким тоном, который Морису сразу же не понравился. — Вы мсье Латель?

— Да, дочь сказала мне, что…

— Один момент, — невежливо прервал его звонивший. — Вы знали Даниэля Морэ?

— Да, он мой друг.

— Очень хорошо!

Первое впечатление Мориса усилилось. Недружелюбный голос, напоминавший злобный лай, ему совершенно не понравился.

— Кто вы, собственно говоря? — спросил Морис.

— Комиссар Фушероль из криминальной полиции.

Звонивший с такой гордостью произнес эти слова, будто это был громкий титул, дающий права на многие привилегии.

— Даниэль Морэ убит, — продолжал Фушероль. — Я нахожусь сейчас в его квартире и хотел бы как можно скорее встретиться и поговорить с вами.

После долгой паузы, показавшейся ему вечностью, Морис процедил сквозь зубы:

— Хорошо, я сейчас приеду, — и повесил трубку.

Видимо, он повторил слова комиссара вслух, ибо Изабель, стоявшая неподвижно, спросила:

— Убит? Кем же? Почему?

— Я не знаю.

Морис с трудом поднялся.

— Я должен ехать.

— А меня оставишь здесь? Совсем одну?

Изабель чувствовала страх перед тайной смерти, с которой она встретилась впервые. Когда умерла ее мать, она была слишком мала и не поняла того, что произошло.

— Позвони подруге, чтобы она составила тебе компанию. Или Жан–Люку, — сказал Морис.

— Попробую. Не знаю, застану ли я его.

Пока она звонила, Морис пошел в спальню переодеться. Милорд следовал за ним. Когда он был готов и вышел в переднюю, Изабель уже ожидала его. Она надела серую замшевую куртку.

— Я тоже ухожу, — сказала она. — Жан–Люк ждет меня в кафе. Мы вместе там и перекусим.

Они быстро сошли по лестнице. С каштана в саду облетали коричневые листья. Пестрой мозаикой они покрывали газоны. Трава была засохшей. Тусклые солнечные лучи пронзали старые лозы Монмартра, освещая маленький зеленый островок, который каким–то чудом не пал жертвой прогресса.

Изабель схватила отца за руку:

— Не могу понять, как это случилось.

Тот пожал плечами. Ему это тоже было непонятно.

— И почему он счел нужным позвонить именно тебе?

— Потому что я был его другом.

Они вышли на улицу Кошуа.

— Хочешь, я подвезу тебя? — спросил Морис.

— Нет, спасибо, лучше я пройдусь пешком.

Она пошла в сторону улицы Лепик. Морис посмотрел ей вслед, открыл дверцу машины и сел в мягкое водительское кресло. Он любил удобные машины, старые дома, полные углов и закоулков, и больше всего — живописный квартал холма, с которым было связано так много воспоминаний… Даниэль, тот любил спортивные автомобили и новомодные здания. Нет, теперь Даниэль уже ничего не любит.

Морис тронулся с места. Он свернул сначала на улицу Жозефа Местра, затем на улицу Коленкура. У его ног лежало старое Монмартрское кладбище с живописным беспорядком могильных памятников, как тихий остров среди водоворота жизни. Где будет похоронен Даниэль?

Внезапно Морис очутился в потоке интенсивного движения на площади Клиши. Он механически управлял машиной, но мысли его витали далеко.

Он, как и Даниэль, «убил» так много людей на страницах своих криминальных романов, что понятие «убийство» не вызывало в нем страха. Однако теперь это слово обрело свое настоящее ужасающее значение. Убийство!

Многоэтажный дом с белым фасадом был похож на продолговатый кусок сахара. Он был почти в три раза выше своего соседа. Морис Латель взглянул на четырнадцатый этаж. Там человек расстался с жизнью. Больше ему не придется сесть за руль своей голубой спортивной машины, которая стоит у соседней бензозаправочной станции в ожидании своего владельца.

Быстрым шагом Морис пересек холл и минутой позже поднялся на лифте на четырнадцатый этаж, где стояли на посту двое полицейских. Морис назвал свое имя.

— Меня пригласил комиссар Фушероль.

Один из полицейских вошел в квартиру, из которой доносились шаги и приглушенные голоса. Его коллега зевал и чесал затылок. Морис был не в состоянии мыслить ясно. Его сердце сильно колотилось.

Дверь открылась, и вышел человек с большим фотоаппаратом в руке. Другой следовал за ним с врачебным чемоданчиком. Затем вновь появился полицейский.

— Пожалуйста, входите, — сказал он.

Морис взял шляпу в руку и медленными шагами вошел в квартиру. Там двое санитаров держали носилки. Они были покрыты покрывалом, под которым обрисовывались контуры тела, высокий, толстый человеке красным лицом вопросительно смотрел на Мориса.

— Латель, — сказал тот приглушенным голосом.

— Комиссар Фушероль.

Полицейские санитары поставили носилки, и комиссар откинул покрывало. Лицо Даниэля, казалось, было вылеплено из серой глины, а брови и ресницы словно приклеены для сходства с живым. Толстым указательным пальцем Фушероль указал на кровавую рану на шее.

— Убит выстрелом в затылок, как при расстреле.

Морис был вынужден опереться о спинку кресла. Он смотрел на застывший облик своего друга и тщетно искал признаки жизни в этой неподвижной маске. Он был уже подготовлен к подобному зрелищу, но тем не менее, взглянув на покойника, чуть не упал в обморок.

— Это действительно он? — спросил комиссар.

Морис не мог выговорить ни слова. Он только кивнул и собрал все силы, чтобы не потерять сознания. Комиссар накрыл тело покрывалом и приказал санитарам вынести его. Он заметил, что Латель побелел, как мел.

— Вы все же не упали в обморок? — сказал он. — Этого только не хватало. В ваших книжках можно найти горы трупов.

Это замечание и тон, каким оно было сделано, убедили Мориса в том, что Фушероль не только глуп, но и бесчувственен. Он таким и выглядел. Выражение его расплывшегося лица было надутым, а маленькие глазки над жирными щеками были холодными.

— Убитый был моим другом, — сказал Морис.

— Потому я и вызвал вас.

— Когда это произошло?

— Вчера днем. По мнению полицейского врача, более двенадцати часов тому назад. Сегодня, около восьми утра, сюда пришла уборщица и обнаружила его. У нее был ключ от квартиры, и, как только она вошла, так и увидела сюрприз.

Налево, возле письменного стола, на ковре были начертаны мелом контуры тела. «Покойника здесь уже нет», — успокаивал себя Морис.

— Давайте сядем, — предложил Фушероль.

Хотя предложение прозвучало как приказ, Морис ему охотно последовал. Его наряженные мышцы расслабились, железное кольцо, стискивающее грудь, немного ослабло. Толстый комиссар опустился в кресло.

— Я надеюсь, мсье Латель, вы сможете дать нам важную информацию о Даниэле Морэ. Мне известно, что он был автором криминальных романов, но больше я о нем ничего не знаю.

— Мне хотелось бы узнать, как все это произошло?

— Позже. У Морэ есть родственники?

— Старая мать. Мне кажется, она живет в Шатеру.

— Точно не знаете?

— Он редко говорил о ней.

— Даже об их отношениях?

— Кажется, они не очень хорошо понимали друг друга. Во всяком случае, у меня создалось такое впечатление.

— А как дело обстоит с женщинами?

— Он не был женат.

— Это еще ничего не значит.

— Он не был аскетом. Конечно, у него было несколько связей.

— Не серьезных? Без постоянных связей?

— Насколько мне известно, именно так.

— Вы можете назвать мне имена?

— К сожалению, не могу.

— И, конечно, вы не знаете, кто его мог убить?

Латель покачал головой. По мере того как комиссар получал эти отрицательные ответы, его красное лицо все больше темнело.

— Вы не знаете никого из его родных, даже не знаете ни одной его подруги. Ну, послушайте, Латель, мужчины обычно рассказывают о своих любовницах.

— Это зависит от человека. Даниэль был очень корректный, очень серьезный и скрытный.

— В самом деле?

— Он был моим другом.

— Так, значит, он был вашим другом! — вспылил Фушероль. — Я все же не дурак. Вы утверждаете, что он был вашим другом и, несмотря на это, ничего не рассказывал вам о том, что входило в сферу его любовных дел? Вы что, за идиота меня принимаете?

Морис предвидел эту вспышку и равнодушно пропустил ее мимо ушей. Он чувствовал, что гнев Фушероля был позой.

— Если вы не выложите всего, что вам известно, — продолжал Фушероль, — то это вам может дорого обойтись.

— Я бы очень хотел знать… — начал Латель.

— Здесь вопросы задаю я.

«Он говорит прямо как в книгах», — подумал Морис. Подобные фразы столь часто приводились в плохих криминальных романах, что Морис ни за что не написал бы подобного.

— Вы женаты?

Комиссар сопровождал свой вопрос недоверчивым взглядом. С печальным выражением лица Морис ответил:

— Моя жена умерла.

— Давно?

— Семь лет назад.

Изабель было двенадцать лет, когда после продолжительного заболевания скончалась ее мать. Только мысли о дочери поддерживали у Мориса интерес к жизни.

— Вы давно знакомы с Морэ?

— Примерно двенадцать лет, с тех пор, как наши книги стали издаваться в одном издательстве.

— Это издательство Фонтевро, на улице Мирамениль?

— Да, до этого…

Морис обернулся. Худощавый блондин держал блокнот и записывал ответы Мориса. Сейчас, прекратив свое занятие, он смотрел на комиссара, как собака, ожидая команды своего хозяина.

— Продолжайте, — сказал Фушероль. — До того, как Морэ начал издаваться у Фонтевро…

— …Тогда он еще не был известным писателем. Несколько его криминальных романов было издано в провинции маленьким издательством. Имя издателя я могу вам назвать.

— Можете потом продиктовать Совину.

Молодой человек подхалимски улыбнулся.

— Сообщите ему также имена всех ваших общих знакомых, — продолжал комиссар.

— Здесь речь пойдет, главным образом, о коллегах. Нас прежде всего объединяла работа. В частной жизни у меня с Морэ не было ничего общего.

Фушероль оперся руками о подлокотники и встал.

— Когда вы виделись с Морэ в последний раз?

— Примерно две недели назад в издательстве. Мы немного побеседовали о разных делах.

— А с тех пор вы больше ничего о нем не слыхали?

— Нет, как же, он звонил мне вчера утром.

Чуть помедлив, Морис добавил:

— Он хотел получить справку о ЦНИИ и криминалистике.

Почему он не упомянул имени Дюпона? Комиссар был вообще ему так несимпатичен, что у него не возникло никакого желания говорить больше необходимого.

— Криминалистика! — презрительно повторил комиссар. — Это для теоретиков, которые ничего другого не умеют делать. Мы, практики, не имеем времени на это. Мы должны думать, как справиться с делом без чьей–либо помощи. — Широким жестом он указал на комнату. — Убийца не обыскивал помещения, либо он ухитрился сделать это незаметно. Вы не знаете, имел ли Морэ привычку хранить дома крупные суммы денег?

— Я этого не думаю. За все, что он покупал, даже мелочи, он расплачивался чеками.

— Кого же вы считаете способным на это преступление? У кого мог быть мотив?

И Фушероль, как ему показалось, с едкой иронией проговорил:

— У вас, как специалиста, должна быть какая–то идея.

— Я писатель, а не криминалист. Кроме того, я лишь тогда могу составить мнение, когда ближе познакомлюсь с обстоятельствами дела.

— Дорогой мсье Латель, — неожиданно дружеским тоном проговорил комиссар, — к сожалению, наверняка мы ничего не знаем. Единственное, что нам известно, это тот факт, что ваш друг убит тремя пулями.

— Тремя?

— Две попали в грудь, а третья за ухо. Значит, дело было сделано не в состоянии аффекта. Убийца хладнокровно застрелил свою жертву. Все говорит о преднамеренном убийстве.

Движением подбородка Фушероль указал на завернутый в папиросную бумагу предмет, лежащий на столе.

— Единственная улика, которой мы располагаем, — это орудие убийства, — сказал он.

Совин поспешно развернул пакет.

— Не так быстро, — сказал ему комиссар.

Глядя на своего подчиненного, он продолжал:

— Убийца, видимо, умышленно оставил его около своей жертвы. Вероятно, он не хотел обременять себя им. Как видите, оно очень большое.

Совин осторожно развернул бумагу. Появился пистолет калибра 7,65 мм. К стволу была прикреплена стальная цилиндрическая насадка.

— Глушитель! — воскликнул Морис.

— Да, глушитель. Поэтому выстрел был не громче хлопка пробки из бутылки шампанского.

Морис вспомнил о рукописи своего друга, которую только что прочел. Он почти дословно помнил ее содержание.

«Даниэль поднес горящую спичку к только что набитой трубке и, глубоко затянувшись, спросил:

— Как вы будете убивать меня?

— При помощи пистолета, — ответил Дюпон, хлопнув рукой по портфелю. — Пистолетом, который лежит у меня в портфеле.

— А грохот выстрела?

— Пистолет, конечно, снабжен глушителем».

Даниэль написал эти строки, словно предчувствуя этот случай.

— Подобную вещь не так–то легко купить, — сказал комиссар, — и вряд ли убийца мог бы найти его здесь.

— Конечно. У Морэ не было огнестрельного оружия.

Теперь Морис вспомнил другое место в тексте:

«Даниэль еще раз перечитал написанное. Он оказался в удивительной роли героя своего собственного романа, героя, поступки которого от него, автора, не зависели».

Морис теперь чувствовал себя почти так же, но не совсем. Раздвоение его личности заключалось в том, что он был одновременно и действующим лицом, и читателем. Получилось так, будто по прихоти Даниэля он очутился в вымышленном мире и стал там персонажем трагической драмы, участвующим в событиях, которые вообще существовали только в воображении его друга.

Морис поспешил домой. Он хотел как можно скорее еще раз перечитать рукопись Даниэля, причем самым внимательным образом. Но после того как он еще раз прочел ее, путаница усилилась.

В свете последних событий текст приобрел совсем другое значение. Многие подробности, без сомнения, были не выдуманными, а реальными. Например, телефонный звонок Даниэля.

«Добрый день, приятель, как дела? Послушай, у меня к тебе просьба… Ты случайно не знаешь кого–нибудь из ЦНИИ?.. Я хотел бы знать, занимается ли там научной работой некий Дюпон… Оноре Дюпон, по профессии — криминалист?»

Хотел ли автор просто убедиться, нет ли случайно в ЦНИИ мужчины с такой фамилией, как и у его героя, во избежание последующих неприятностей? Во всяком случае, тогда именно это пришло в голову Мориса, но теперь…

— Вчера утром он мне звонил, сегодня утром я получил рукопись, и между прочим… Слушай хорошенько, Милорд.

Кот, точивший когти о ковер, застыл в позе сфинкса.

— Между прочим, Даниэль убит и притом из пистолета с глушителем. И именно это оружие предложил Оноре Дюпон, персонаж его романа. Ты считаешь, что это просто совпадение? Я не думаю. Даниэль тоже не верил в совпадения, как он сказал в своем тексте. И что же из этого вытекает? То, что существует очевидная связь между тем, что он написал, и преступлением, жертвой которого он пал.

Милорд сидел совершенно неподвижно и, видимо, с большим интересом следил за рассуждениями своего хозяина.

— А если Оноре Дюпон, его визит к Даниэлю, его угрозы и запугивания — не плод фантазии писателя, то почему бы и остальному не быть правдой?

Его возбуждение в связи с такой возможностью было настолько велико, что он на некоторое время забыл даже о своей печали. Потом он встал и закурил сигарету, что делал во время сильного умственного напряжения. Он прекратил свой монолог и даже перестал обращать внимание на Милорда. Недовольный кот подошел к двери, открыл ее когтями и удалился. Через открывшуюся дверь Морис услышал голос Изабель в роли Камиллы:

— …и если священник, который меня благословит, наденет на меня золотой венок и соединит меня с моим прекрасным супругом, то он сможет укрыться, как плащом, моими волосами.

— Мне кажется, что ты разгневана, — ответил ей голос Жана–Люка–Пердикана.

Когда Морис вернулся домой, он застал обоих молодых людей за репетицией. Жан–Люк, симпатичный молодой человек двадцати четырех лет, изучающий медицину, мечтал о карьере артиста. Он был небольшого роста, худощавый и совсем не похож на романтичного Пердикана. Но Изабель считала его просто «классным».

С беззаботностью молодости она за немногие часы вновь обрела свою жизнерадостность. Как только прошел шок, она стала думать только о своей роли и предстоящей репетиции.

Морис закрыл дверь и взял телефонный справочник. Под буквой «Ж» он действительно нашел Валери Жубелин, графика, проживающую в доме номер пятьдесят семь по улице Гей–Люссака. И поскольку эта Валери существовала, поскольку Даниэль почти дословно записал в рукописи телефонный разговор со своим другом, почему бы ему и в самом деле не звонить из квартиры Валери?

Морис все больше убеждался, что рукопись его друга является автобиографической. Но почему он избрал именно такую форму романа? Чтобы не выставить себя в смешном виде из–за необоснованных подозрений? Или же просто потому, что интрига показалась ему очень подходящим началом для романа? Морис и сам поступил бы так же.

На него нахлынули противоречивые чувства. Собственно говоря, он уже давно должен был передать рукопись комиссару Фушеролю. Он отчетливо представил себе этого полицейского, изрекающего с презрительной миной, что к такой сумасшедшей идее способен прийти только писатель.

Да, вероятно, нужно самому быть автором, чтобы понять, почему человек решил превратить в роман случившееся с ним самим происшествие. Какой гость, будь он безобидным человеком или убийцей, мог предугадать, что хозяин после его ухода в тот же час бросится к пишущей машинке? Это был непредвиденный поступок писателя, который в поисках темы воспользовался подвернувшимся случаем и, сам того не подозревая, превратил идеальное убийство в не идеальное.

Морис, помедлив, взялся за телефонную трубку. Он чувствовал настоятельную потребность проверить, насколько возможно, все данные, содержащиеся в рукописи.

Он набрал номер Валери. Пошли гудки, но никто не брал трубку. Он понимал, что сейчас еще только шесть часов вечера и она еще может находиться на работе, но все же его охватило беспокойство, которое он не мог заглушить.

Вошла Изабель.

— Мы уходим, папа, — заявила она. — Начало в семь, но сегодня я не могу опаздывать.

Заметив огорчение на лице отца, она добавила:

— Извини.

— Ну, зачем же извиняться?

Он заставил себя улыбнуться и положил руку ей на плечо. Она вышла к Жан–Люку, ожидавшему ее в прихожей. Морис снова подумал, что тот, со своей посредственной внешностью, не производит впечатления молодого любовника.

— Когда ты придешь? — спросил Морис.

— Вероятно, к девяти — половине десятого.

— Не беспокойтесь, мсье, — сказал Жан–Люк. — Я провожу ее домой. У меня машина…

У Жана–Люка была старая четырехместная машина с красным кузовом, на котором белой краской были написаны всякие безумные изречения.

— Обо мне не беспокойтесь, — предупредил Морис, — меня сегодня вечером, вероятно, не будет.

Лицо Изабель омрачилось.

— Это из–за Даниэля?

Вместо ответа он кивнул, не желая посвящать дочь в свои планы.

— Желаю вам успеха в сегодняшней репетиции, — сказал он.

— Спасибо! — крикнули молодые люди и сбежали по лестнице.

Морис вернулся к себе в кабинет. Он в третий раз перечитал одну страницу текста, чтобы окончательно убедиться, и выкурил еще полсигареты. Наконец он решительно встал и надел пальто.

Не спускавший с него глаз кот подбежал к двери и сел, вытянув хвост.

— Да, верно, я совсем про тебя забыл.

Морис вздохнул и пошел на кухню.

— Я не оставлю тебя голодным. Если у меня нет аппетита, то ты же не виноват.

Милорд имел обыкновение требовать пищу в определенное время. Морис открыл банку консервов и положил их в мисочку, в которой обычно лежала сочная снедь: смесь фарша из легких и свежей рыбы. Милорд с явным презрением обнюхал свою еду.

— Очень жаль, мой малыш, но сегодня мне некогда.

Не обращая внимания на жалобное мяуканье Милорда, он вышел из дома. Легкий ветер дул сквозь листву каштана. Морис поднял от холода воротник и направился к своей машине. С учетом заторов в движении, он должен был приехать на улицу Гей–Люссака минут через сорок.

Эти вычисления оказались правильными: он был вынужден объехать вокруг дома, прежде чем нашел место, чтобы припарковать свою машину.

В доме Валери он нашел на двери консьержки лист с фамилиями жильцов. Там значилось: «Валери Жубелин, пятый этаж, налево».

Лестница была широкая и чистая, хотя стены уже требовали побелки. Дойдя до пятого этажа, Морис стал раздумывать:

«Должен ли я вообще вмешиваться в это? Что мне ей сказать? Что это, собственно, даст?»

Но, возможно, причиной его колебаний была просто трусость. Он решительно нажал на кнопку звонка. Один, два, три раза прозвенел звонок, видимо, в пустой квартире. Было без десяти минут семь.

«Она еще не пришла», — подумал Морис и стал спускаться по лестнице. Он снова стал уверять себя, что ничего определенного не случилось, что просто нужно дождаться возвращения мадемуазель Жубелин. На другой стороне улицы он увидел кафе. Он занял там столик у окна, чтобы наблюдать за входом в дом номер пятьдесят семь.

Поблизости лежала вечерняя газета, крупный заголовок которой вызвал боль в его сердце:

«ПОСЛЕДНЕЕ УБИЙСТВО ДАНИЭЛЯ МОРЭ НЕ БЫЛО ВЫДУМАНО».

О деле в газете сообщалось очень немного, но зато было помещено несколько фото. Сияющий Даниэль награждается большим призом детективной литературы четыре года назад. Фасад его дома, причем два окна на четырнадцатом этаже отмечены крестиками; носилки, застеленные покрывалом, которые погружают в санитарную машину; уборщица, смущенно застывшая перед фотоаппаратом, и комиссар Фушероль с самодовольным выражением на лице.

Просматривая заголовки, Морис не спускал глаз с дома, куда уже вошло много людей. Но женщины были либо старше, либо толстые, либо тощие, либо просто непривлекательные, так что никто из них не мог быть Валери Жубелин.

Морис закончил чтение, ничего нового не узнав, и тотчас увидел ее, выходящую из такси. Это несомненно была она. Фигура, длинные белокурые волосы, строгий серый костюм — все подходило.

Такси проехало дальше, а Валери скрылась в подъезде. Морис поспешно вышел. Сопровождаемый проклятиями, он лавировал между машинами. Вошел в подъезд дома номер пятьдесят семь и поспешил по лестнице вверх. На каждой площадке он слышал над собой цоканье высоких каблучков.

Когда он, задыхаясь, добрался до пятого этажа, Валери открывала дверь.

— Извините, вы мадемуазель Жубелин?

Она испуганно посмотрела на него. Его лоб был мокрым от пота, и он тяжело дышал. Когда он подошел поближе, она в страхе отступила. С расширенными от испуга глазами, она застыла перед ним.

— Вы Валери Жубелин? — повторил он.

Обеими руками она прижимала к груди чемоданчик и, страшно напряженная, кивнула. Очевидно, она была в смертельном страхе и только потому не позвала на помощь, что у нее пропал голос.

— Не бойтесь, мадемуазель, я ничего вам не сделаю.

Одышка у Мориса постепенно проходила.

— Я пришел к вам как друг.

— Я не знаю, — упавшим голосом проговорила она, — я ничего не знаю.

— Не бойтесь, я друг Даниэля.

Он постарался не делать торопливых движений и понизил голос, словно перед ним был пугливый зверек, которого нужно было приручить.

— Мое имя — Морис Латель.

Его слова произвели желанное действие. Расширенные от страха глаза начали принимать обычный вид, искаженное лицо успокоилось.

— Извините, что я так глупо себя вела.

Она пригласила Мориса войти. Квартира была точно такая, какой описал ее Даниэль. Валери тоже соответствовала описанию и даже казалась более привлекательной. Она была очаровательна и элегантна, и, если смотреть в ее глаза, начинало казаться, что смотришь в глубокое озеро. Мориса взволновал ее серьезный взгляд.

— Я впервые узнала об этом по газетным заголовкам, — тихим голосом произнесла она.

Морис был рад, что она не плачет.

— Для меня это было таким ударом, что я чуть не упала в обморок. Я поскорее зашла в кафе и выпила коньяку… И потом… потом я купила газету. Но я немного узнала из нее.

— К сожалению, полиции тоже мало что известно.

Валери села на кушетку, а Морис в неудобной позе присел на пуф.

— Вы видели его? — спросила она.

— Да, он не был обезображен. Полиция — в полной растерянности.

Морис почувствовал комок в горле и, чтобы не расплакаться, резко спросил:

— Почему вы так испугались, когда меня увидели? Приняли меня за Оноре Дюпона?

Он напряженно ждал ее ответа. Валери вздрогнула.

— Разве Даниэль рассказывал вам о нем?

— Да.

Она нагнулась к нему, и Морис заметил страх в ее глазах.

— Это сумасшедший, не правда ли?

— Разве Даниэль был такого мнения?

— Мне кажется, да. Но он не был уверен вполне.

— Расскажите мне, пожалуйста, что он говорил об этом позавчера вечером в «Попугае».

Когда Морис назвал ресторан, она вся съежилась.

— Разве вы его видели после этого? — спросила она. — Где? Когда?

Морис предпочел не отвечать на ее вопросы. Сначала он хотел услышать из ее уст о том, что перед этим прочел, и получить доказательства того, что события происходили в действительности, а не были просто плодом писательской фантазии Даниэля.

— Расскажите мне, пожалуйста, прежде всего об этом вечере, — попросил он.

— Если вы непременно хотите…

— Прежде всего меня интересует ваш разговор во время ужина. Если я правильно информирован, Даниэль впервые произнес имя Дюпон за десертом, не так ли?

— Да. Сначала я подумала, что он ревнует, но это оказалось не так. И потом… Сейчас мне, конечно, очень жаль, но тогда я посмеялась над его опасениями.

Как только Валери начала рассказывать, фразы стали складываться сами собой. Ее устное описание во всех пунктах совпало с описанием Даниэля.

— После ужина он зашел ко мне.

Она говорила об их связи без похвальбы и ложного стыда.

— Мы познакомились около года назад на одном коктейле, который организовало рекламное агентство, в котором я работаю.

Вытянув ноги вперед на своем низком сидении, Морис казался вдвое длиннее, чем был. Он вдруг поймал себя на мысли, что представляет себе Валери совсем не в таком виде, в каком она сейчас находится. Он представил себе, что она раздевается, собираясь лечь в кровать, на которой сейчас сидит. Кровь прихлынула к его лицу, и он смущенно отвел глаза в сторону. Смущение, досада и стыд были реакцией на разыгравшееся эротическое воображение. Сила этого вскипавшего чувства испугала его. Он встал и начал ходить по комнате.

— Вы любили его? — спросил он с агрессивностью, которая ему самому была непонятна.

— Я очень хотела владеть им, — ответила Валери.

«Это значит, что она его не любила», — подумал он. Он с радостью выслушал ее ответ, а затем подумал, что по этому пункту обе версии — ее и Даниэля — совпадают. Даниэль написал, что они были скорее хорошими товарищами, чем страстными любовниками.

— Итак, подведем итоги, — сказал Морис, желая выделить отдельные детали дела. — Позавчера к Даниэлю явился Дюпон, в тот же день Даниэль ужинал с вами и затем провел здесь ночь. Вчера он позвонил мне из вашей квартиры. Сегодня ко мне прибыл фрагмент рукописи, и уборщица нашла труп Даниэля. И вот сегодня я у вас. — Он пожал плечами и добавил: — И вы знаете не больше моего, а полиция — даже меньше.

— Почему же полиция знает меньше нашего? — спросила она.

— Я не сообщил им вашего имени… так как не знал, понравится ли это вам.

Она поблагодарила его улыбкой и открыла чемоданчик, лежавший около нее на кушетке. Под желтым альбомом эскизов лежало много всякой всячины. Она вытащила оттуда пачку сигарет.

— Я так или иначе завтра пойду в полицию, — заявила она. — Но сначала я должна кое–что вспомнить. Сегодня вечером мне не хотелось идти, так как…

Она нервным жестом взяла зажигалку, отделанную крокодиловой кожей, и прикурила.

— …так как я боюсь.

— Вы опасаетесь Дюпона?

— Нет, но все случившееся нагнало на меня страх. Если этот тип сумасшедший, то он может найти себе еще одну жертву. Даниэль советовал мне, на всякий случай, быть осторожной.

Она стряхнула пепел сигареты в хрустальную пепельницу. При этом она, видимо, вспомнила, что не предложила гостю закурить и торопливо протянула ему пачку.

— Нет, благодарю вас.

Морис не переносил виргинский табак.

— Что же вам предложить? Портвейн? Виски? — спросила она.

— Ничего, спасибо, я ничего не хочу.

Хотя Валери пыталась выполнить обязанности хозяйки, она явно была не в своей тарелке. На смену возбуждению пришла депрессия. По ее лицу было видно, что она обессилена.

— Пойду выпью стакан воды, — сказала она, встав с места и направляясь в кухню.

Морис кивнул. Он не рассчитывал, что она оставит его одного. Как только она вышла, он схватил желтый альбом и стал быстро его перелистывать. Там находились одни только рисунки, некоторые из них были просто эскизами, другие же были выполнены до малейших деталей.

— Вот! — это прозвучало как триумф.

Мужская голова с характерной лысиной, вне всякого сомнения, изображала Оноре Дюпона.

Морис сидел на том самом месте, на котором сидел (тридцать шесть часов назад) его друг, однако у него не было оснований щадить Валери.

— Вы знаете его? — резко спросил он и сунул ей под нос рисунок, когда она вернулась.

— Это мой альбом эскизов, — удивленно ответила она.

— Да, но что это за рисунок?

Затем до нее дошло, что он имел в виду, и она возмущенно добавила:

— Не хотите ли вы сказать, что…

— Сначала ответьте на мой вопрос. Кто это?

— Какой–то тип, который следовал за мной по улице.

— Когда это было?

— Восемь дней назад. Я это хорошо помню. Он следовал за мной до самого дома.

— И вас это не насторожило?

— Нет. В конце концов за мной не первый раз следуют… Это часто случается с женщинами.

«Но только с очаровательными», — мысленно добавил Морис.

— Собственно говоря, он вел себя весьма корректно. Шел все время на некотором расстоянии и не пытался заговорить со мной. Чтобы отделаться от него, я даже выпила чаю по дороге, а он ходил взад и вперед возле кафе. Я не придала особого значения этому случаю.

— Но почему вы его все же нарисовали?

— Потому что у него такая необычная голова. Многие люди, которых я рисовала, были мне незнакомы. Если мне бросается в глаза голова, я тотчас ее рисую, неважно, где я нахожусь.

Она указала на круглую, как луна, ухмыляющуюся физиономию, изображенную на том же листе блокнота, что и Дюпон.

— Это хозяин кафе, в котором я пила чай, — сказала она. — Облик человека — это интереснейший сюжет, на мой взгляд.

Даниэль правильно оценил ее: Валери была исключительно талантлива. Ее искусство поражало своей изумительной реалистичностью. Когда она закончила говорить с Морисом о своих рисунках, глаза ее блестели, а теперь лицо снова омрачилось.

— Но скажите мне, пожалуйста, кто это?

Морис вздрогнул, почувствовав прикосновение ее теплой руки.

— Вероятнее всего, Оноре Дюпон.

Она отдернула руку.

— Ах, так вы его знаете?

— Нет, но мне известно, что Даниэль обнаружил рисунок его головы среди ваших прочих рисунков.

— Но почему он не сказал об этом мне?

— Вероятно, ему не представился подходящий случай.

Она кивнула.

— Видимо, в этом деле он доверял вам больше, чем мне, — тихо проговорила она, а затем с беспокойством добавила: — А он говорил вам, что мне грозит опасность?

— Мне думается, вам нечего опасаться.

— Но восемь дней назад Дюпон все же интересовался мной.

— Вероятно, он всего лишь хотел пополнить свои сведения о Даниэле, и при этом неожиданно сам попал в беду: столкнулся с таким редким человеком, как вы. Теперь его лицо запечатлено, а это может привести к тяжелым последствиям.

Валери испытующе посмотрела на свою работу, а затем вырвала лист из альбома.

— Вы думаете, полиции это пригодится? — спросила она.

— Комиссар Фушероль будет просто счастлив. Получить портрет убийцы — почти так же важно, как узнать его имя.

Как–то незаметно Морис и Валери стали чувствовать себя как добрые товарищи, и они решили на следующий день вместе отправиться на набережную Орфевр.

— Я заеду за вами, — сказал Морис.

Валери так доверчиво смотрела на него, что ему захотелось рассказать ей все, что ему было известно, чтобы его не мучила совесть. Но должен ли он сообщить ей о рукописи Даниэля, прежде чем она пойдет в полицию? В данный момент он не мог этого решить и закурил сигарету.

Кто–то постучал во входную дверь. Тихий стук был похож на условный.

— Это консьержка, она не звонит, — пояснила Валери и пошла открывать дверь.

На пороге появилась симпатичная брюнетка.

— Вам письмо, мадемуазель Жубелин.

Валери взяла письмо, не проявив к нему интереса. Ее мысли были заняты другим.

— Спасибо, мадам Барбье, — сказала она. — Не зайдете ли на минутку?

Брюнетка вошла и подошла поближе. Когда она заметила Мориса, то по ее глазам он понял, что она приняла его за нового друга Валери.

— Вчера я спрашивала вас, не живет ли в нашем доме мужчина по фамилии Дюпон, — продолжала Валери.

— Да, и я ответила вам, что здесь определенно нет человека с такой фамилией.

— Верно, а теперь взгляните, пожалуйста, на этот рисунок.

Мадам Барбье внимательно посмотрела на эскиз.

— Нет, — ответила она, — этого господина в нашем доме я не видела.

— А где–нибудь еще? — спросил Морис.

— Тоже не видела. Я вообще его никогда не видела, — консьержка указала пальцем на эскиз. — Такого человека не так–то легко забыть.

Потом она повернулась и вышла.

Погруженная в раздумье Валери уставилась в одну точку перед собой, держа в одной руке альбом, а в другой — письмо.

Чтобы поддержать разговор, Морис сказал:

— Это была очень хорошая мысль с вашей стороны — показать консьержке эскиз. Было бы неплохо, если бы она узнала Дюпона. Но я не смею вас больше задерживать. Читайте спокойно ваше спешное письмо.

Он тактично отвернулся, взял с кушетки пальто и надел его.

Валери углубилась в чтение письма, но это продолжалось лишь минуту.

«Вероятно, это письмо с соболезнованиями», — подумал Морис.

В это время он принял решение повременить с сообщением Валери о рукописи: для этого время будет еще завтра.

Он кашлянул, и она взглянула на него.

— Так, теперь я пойду, — сказал он.

Она устало улыбнулась, а ему очень не хотелось с ней расставаться.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он.

Она пожала плечами. Он почувствовал, что ей хочется остаться одной, и поэтому сказал:

— Итак, до свидания, мадемуазель Жубелин.

Маленькая ручка, которая еще совсем недавно была теплой, теперь же холодная, как лед, оказалась в его руке.

— До свидания, мсье Латель.

— Я позвоню завтра утром.

Он был бы рад, если бы она его задержала, настолько приятно было ему находиться в ее обществе. Он неохотно направился к выходу. Он уже взялся за ручку, когда Валери схватила его за руку.

— Ах, прошу вас… — тихо произнесла она.

Ее широко распахнутые глаза теперь были полны тоски. Она покачнулась. Морис положил ей руку на плечо и повел к кушетке. Она упала на нее и залилась слезами.

— Я вам солгала, — сказала она, — я… я не из газет узнала, что Даниэль умер. Я знала об этом уже сегодня утром. Весь день я работала и не смела никому рассказать об этом.

Морис молчал, зная, что в такой момент слова неуместны.

— Целый день я вздрагивала от малейшего шороха.

Ее искаженное страданием лицо было подобно бледной маске.

— Сегодня в шесть часов утра он мне звонил, — призналась она.

— Дюпон?

— Да. Он представился: говорит Оноре Дюпон. Я была совсем сонная.

— Какой у него был голос?

— Низкий… и какой–то…

— Заискивающий, маслянистый?

— Да–да, именно. Он сказал, что я единственный человек, с которым Даниэль встречался после разговора с ним. Правда, в этом он заблуждается, потому что вы тоже…

— Это что–то новое, — заметил Морис.

— Видимо, он заметил, что я не понимаю, чего он хочет. Во всяком случае, он сказал, что если я ничего не знаю, то мне нечего бояться. В противном же случае я должна молчать, иначе со мной будет то же, что и с Даниэлем. А затем он совершенно равнодушно заявил, что он убил Даниэля. Вот и все. Потом он повесил трубку.

Морис снова снял пальто. Сигарета у него погасла, и он раздавил ее в пепельнице.

— И вы ему поверили? — спросил Морис.

— Конечно, нет. Мне не верилось в это, но я несколько раз звонила Даниэлю и, конечно, безрезультатно. Потом я пробовала звонить ему с работы и тоже тщетно. Но я все еще думала, что кто–то зло пошутил надо мной, пока в половине двенадцатого не появилось сообщение по радио.

Остальное нетрудно было угадать. После подтверждения слов Дюпона, его угрозы приобрели новое значение. Валери стала бояться.

— Я никому ничего не сказала, — произнесла она.

— Но мне все же…

— Вы знали больше, чем я. Мне даже было неизвестно, что я зарисовала в альбоме Дюпона.

— Счастливый случай, иначе бы вы уничтожили эскиз.

Валери ничего не ответила на это. Она вынула из сумочки спешное письмо, спрятанное ею туда, и протянула его Морису.

— Прочтите.

На белом листе была всего одна строчка. Она была написана большими печатными буквами красными чернилами:

«МОЛЧИТЕ, ЕСЛИ НЕ ХОТИТЕ УМЕРЕТЬ».

Адрес на конверте был написан тем же шрифтом.

— Он хочет произвести на вас впечатление.

— Этого же он хотел по отношению к Даниэлю, — с горечью проговорила Валери, а затем добавила нежным голосом: — Пока вы здесь, я чувствую себя в безопасности, а когда пришло письмо и вы собрались уходить, я испугалась.

— Надевайте пальто и пойдемте ко мне, — сказал Морис.

— Куда?

— Ко мне. — И, чтобы не создалось ложное впечатление, он добавил: — Я живу вместе с моей девятнадцатилетней дочерью. Вы можете расположиться в ее комнате.

Пока Валери собирала в ванной свои туалетные принадлежности, Морис снова исследовал письмо. Оно было написано авторучкой, и то, что оно было анонимным, вполне соответствовало его представлению о Дюпоне. Если полиция исследует его в лаборатории, то станет известно: где и когда он мог купить такую бумагу и такие чернила. Значит, данных еще прибавится, но важнейшим из них был портрет Дюпона.

— Могу ли я сохранить его до завтра у себя? — спросил Морис, когда Валери вернулась в комнату.

— Разумеется.

Она причесалась и освежилась. На ее внешности не отразилось душевное волнение последних часов. Она выглядела свежей и юной. Ее длинные белокурые волосы эффектно лежали на бобровом воротнике твидового пальто.

— Вы в самом деле очень внимательны ко мне, — с благодарностью сказала Валери.

— Это я должен благодарить вас… ведь Даниэль был моим другом, — возразил Морис.

Даже если бы Валери ему и не настолько понравилась, он из чувства долга все равно поступил бы точно так же. Или же нет? Он тотчас выбросил из головы эти мысли. Не стоит заниматься излишними размышлениями, это ни к чему не приведет. Лучше сосредоточить свое внимание на стоящих перед ним проблемах.

Спускаясь этаж за этажом по лестнице, они слышали сводку новостей, доносившуюся из громко работающего телевизора в комнате консьержки.

На улице редкие капли дождя образовывали темные пятна на сером тротуаре. Валери и Морис поспешили к машине. С раскрасневшимися щеками и блестящими глазами Валери уселась на переднее сиденье рядом с Морисом. Уличное движение было чрезвычайно интенсивным, и, только когда светофор на ближайшем перекрестке загорелся красным светом, Морис нашел просвет в веренице машин и вклинился в него. В тот же самый момент за ним последовал черный «Пежо».

Комиссар Фушероль важно восседал за своим письменным столом. Его жирная шея образовывала розовое утолщение над воротом рубашки. Казалось, он, как неограниченный монарх, царствовал в своем государстве и повелевал всеми, кто имел несчастье туда попасть.

— Мадемуазель Жубелин, где вы провели прошлую ночь? — строго спросил он.

Он принял к сведению показания Мориса и Валери, прочитал рукопись Даниэля и спешное письмо, а эскиз убийцы взял в качестве улики. И после этого всего у него не нашлось сказать ни одного хорошего слова.

— Мсье Латель был настолько любезен, что взял меня к себе домой, — ответила Валери.

— Ага!

Взгляд комиссара был столь красноречив, что Валери вспыхнула.

— Что вы хотите этим сказать? — запротестовал Морис.

Потом ему стало ясно, что его возмущение только подчеркнуло двусмысленность ответа. Он заставил себя продолжать спокойным тоном:

— Мадемуазель Жубелин имела все основания не желать оставаться в одиночестве, и поэтому она охотно приняла предложение моей дочери переночевать в ее комнате.

Это было не совсем так. Вернее, совсем не так. По отношению к Валери Изабель была очень холодна. Возможно, она инстинктивно чувствовала соперницу, заметив расположение к ней отца, до сих пор жившего только для нее. Пока Валери в кабинете читала рукопись Даниэля, Морис сделал дочери замечание:

— Войди в ее положение, малышка. Ведь девушка теперь очень несчастна. И даже возможно, что ее жизнь — под угрозой.

К началу ужина атмосфера все еще оставалась очень напряженной. Естественно, разговор шел о трагическом событии, потом перешел на репетиции Изабель, на ее занятия и на ее планы. Валери оказалась такой дружелюбной и внимательной слушательницей, что враждебность Изабель почти улетучилась.

* * *

— Я задал этот вопрос только для того, чтобы получить дополнительную информацию, — пояснил Фушероль. — Если бы вы не пришли сами, мадемуазель, мы бы вас вызвали. Любовная связь, да еще так тщательно скрываемая…

— Мы с Даниэлем не старались ее скрывать.

— Тогда не удивительно, что мы обнаружили у Морэ ваше имя и номер телефона. Я еще вчера вечером послал своего человека на улицу Гей–Люссака. Поэтому я и знаю, что вас этой ночью не было дома.

Зазвонил телефон. Фушероль пробормотал несколько слов в трубку и закончил разговор.

— Хорошо, спасибо, — он повесил трубку. — Это из лаборатории, — пояснил он. — На пистолете, обойме и патронах не обнаружено отпечатков пальцев. Либо все было хорошо вытерто, либо работали в перчатках. Преднамеренное убийство!

— Поэтому преступник и оставил там оружие, — заметил Морис.

Комиссару, видимо, не понравилось, что кто–то другой сделал выводы из фактов, и он бросил на Мориса недружелюбный взгляд. Зато Валери могла порадоваться более милостивому обращению.

— Этот рисунок появится во всех газетах, — сказал он. — Мы получим массу информации, которая почти вся будет ложной. Это всегда так бывает. Конечно, мы проверим каждое сообщение и найдем достоверные факты при условии, что оригинал будет похож на портрет.

— Я уже подумала о том, что вы будете сомневаться, — и Валери протянула ему листок, на котором во время ожидания она нарисовала несколько голов. Помощник комиссара Совин и сам комиссар тоже находились среди этих портретов. Портрет Фушероля был несколько приукрашен.

— Ну, теперь вы верите, что мой рисунок похож на Дюпона? — спросила Валери.

Комиссар изумился при виде своего портрета. Он был им так же доволен, как и своей собственной персоной.

— Превосходно. Это даже лучше, чем фото. Если негодяй увидит свой портрет, он поймет, что пропал.

— А поэтому имя Жубелин ни в коем случае не должно связываться в печати с этим портретом.

— Этого вы могли бы и не говорить, — возразил комиссар. — Я уже почти двадцать лет нахожусь в своей должности.

Антипатия, которую Морис и Фушероль почувствовали друг к другу с самого начала, в присутствии очаровательной Валери еще больше усилилась.

— Можете не беспокоиться, мадемуазель, — заверил ее комиссар, — ваше имя не будет упомянуто в прессе. После того, что мы теперь имеем…

Фушероль помахал листком, на котором была изображена голова Дюпона.

— …Мерзавец все равно пропал. А зверь, которого догоняет охотник, думает только о бегстве.

Он поднялся и тяжелыми шагами вышел из–за стола.

— Теперь попрошу пройти сюда.

С преувеличенной галантностью он взял Валери за руку, чтобы помочь встать, и, не выпуская ее руки, проводил в соседнюю комнату. На изящной руке Валери его толстая с черными волосами ручища выглядела почти непристойно.

— Совин!

Инспектор подошел с услужливым видом.

— Запротоколируйте показания мадемуазель Жубелин. Я еще побеседую с ней, когда вы закончите.

Совин подобострастно поклонился свидетельнице, очевидно, обрадованный благосклонностью своего шефа. Комиссар закрыл дверь и вернулся к своему письменному столу.

— Ну, мсье Латель, значит, у вас от меня секреты, — проговорил он деланным тоном дружелюбного упрека. — Вы сами любите немножко поиграть в детектива?

— Даже с некоторым успехом, как видите.

— И так же мило вы мне лгали.

Комиссар подмигнул:

— Волнующая особа, эта маленькая Жубелин.

— Вы слишком далеко заходите, — сердито проворчал Морис.

Его антипатия к комиссару перешла в сильное отвращение.

— Я не хотел вступать с вами в пререкания в присутствии мадемуазель Жубелин, но теперь, когда мы одни, я протестую против подобных высказываний. Да, конечно, она провела прошлую ночь в моем доме, но я уже говорил вам, что там была моя дочь. Мадемуазель Жубелин — не девица легкого поведения, с какими вам, вероятно, приходится иметь дело по долгу службы.

— Да, да. Не надо волноваться.

Комиссар самодовольно улыбнулся:

— Я, видимо, кое–что преувеличил, но иногда приходится поступать так, а не иначе, чтобы получить нужную реакцию.

— Это вам удалось, — сказал Морис и добавил: — Девушка в порядке.

— Но вы же знаете ее всего один день.

— Я долго беседовал с ней.

— Либо вы принимаете меня за дурака, — пробормотал Фушероль без всякой неприязни, — либо вы и в самом деле очень наивны. — Не успел Морис возразить ему, как он добавил: — Там есть еще кое–кто…

Пригласив его подойти к двери, ведущей в коридор, он тихо приоткрыл се.

— Взгляните на эту женщину.

Морис увидел стройную маленькую женщину лет шестидесяти, сидящую на скамейке у стены. Она была во всем черном. С непроницаемым лицом и положенными совсем прямо руками, она сидела подчеркнуто неподвижно.

— Она вчера прибыла из Шатеру.

— Это его мать?

— Да. Она вдова. Он был ее единственным ребенком.

— Единственный ребенок… — проговорил Морис.

Ему легко было поставить себя на место этой матери, которая сейчас переживала не меньше, чем он, когда потерял жену.

— Вы когда–нибудь видели эту женщину?

— Нет.

— И вы не знаете, что она была в натянутых отношениях с сыном?

Фушероль подошел к письменному столу и взял пачку сигарет.

— Хотите закурить?

Казалось, он забыл о сделанных ему замечаниях. Он закурил и продолжал:

— Морэ был у нее светом в окне. Она не могла простить ему, что он уехал из Шатеру и поселился в Париже.

— Но ведь он был взрослый.

— Для матери ребенок всю жизнь остается ребенком.

Сперва Морис провел параллель с собой. Разве в его глазах Изабель была взрослой женщиной? Но ведь ей всего девятнадцать лет! Она была совсем еще подростком. Вообще, Изабель — это совсем другое дело.

— А такая мать–собственница, — закончил свою речь Фушероль, явно гордясь своими познаниями в психологии, — любит видеть в себе мученицу. Мадам Морэ не простила своему сыну, что он уехал в Париж. Она не простила и тех, кто переманил его от нее. Она ненавидит всех, кто был ему близок здесь, в Париже, считая, что они разлучили ее с сыном. Она ненавидит весь мир! — сделав паузу, он добавил: — Поэтому прежде всего я покажу портрет Дюпона ей.

— Но вы же не предполагаете… Дюпон несомненно сумасшедший, который возомнил себя мстителем.

«Я убью всех злых!» — это было бы подходящее название для детективного романа.

В это время Морис был озабочен другим. Он думал о Валери.

Пока Фушероль изливался по поводу душевнобольных и мотивов их преступлений, у него в голове возникла одна идея.

— Вы не опасаетесь, что Дюпон станет мстить мадемуазель Жубелин? — спросил он комиссара. — Что, если он отважится пойти на это?

— Может быть, — ответил Фушероль, пытаясь выпустить дым колечком. — Она довольно хорошая приманка, на которую можно поймать преступника.

— Приманка? Надеюсь, вы не собираетесь использовать мадемуазель Жубелин как приманку?

Фушероль, казалось, не заметил возмущения Мориса и спокойно продолжал:

— Конечно, для нас было бы очень неплохо, если бы этот тип узнал, что его портрет получен от нее. Но я постараюсь, чтобы этот факт не просочился в прессу. Мы должны сделать все, чтобы защитить ее.

— А если он все же убьет ее?

— Если он убьет… если он убьет…

Наконец, Фушеролю удалось выпустить дым колечком, но он разрушил его резким движением, так как вопрос Мориса привел его в возбуждение.

— Если он убьет ее, то здесь я ничего поделать не могу. Ведь не приставлю же я к ней личного телохранителя и не запру ее в камере. Это не в моей компетенции.

Он взмахнул сигаретой и стал обнадеживать Мориса:

— Я сделаю все, что от меня зависит, Латель, и даже больше, чем повелевает мне долг. Остальное — в руках божьих.

Он засеменил к окну и выглянул наружу. Большие часы на дворце Правосудия пробили двенадцать. Фушероль повернулся.

— Теперь уже поздно протоколировать ваши показания. Приходите, пожалуйста, завтра. — И добавил дружеским тоном:

— Большое спасибо вам за помощь.

Морис вышел в коридор, озадаченный изменением тона комиссара. Мадам Морэ сидела на том же месте. Он не заметил в ней и тени волнения. Женщина выглядела такой одинокой, что Морису захотелось проявить к ней участие.

— Извините, мадам, я был другом Даниэля.

Она медленно повернула к нему маленькое худое лицо с торчащим острым носом.

— С друзьями моего сына я не хочу иметь дела.

* * *

Ресторан был переполнен. Негромкий хор голосов царил в дымном зале. Почти за всеми столиками сидели мужчины, сопровождавшие свои разговоры энергичными жестами, Многие из них поместили под стульями свои портфели. На противоположной стороне улицы высился монументальный фасад дворца Правосудия, обнесенный решеткой с позолоченными остриями.

Валери привлекала к себе множество взглядов, но это ее не стесняло. Все ее внимание было направлено на стоящие перед ней блюда, которые она «грациозно» поглощала, как говаривал Даниэль. Морис не удивлялся ее аппетиту: из рукописи своего друга он уже хорошо знал это, и потому пригласил ее в этот ресторан поблизости от набережной Орфевр, хотя она и утверждала, что вовсе не голодна.

— К вам не очень придирались? — спросил он.

— Нет. Мне только пришлось подписать кучу машинописных страниц.

— А Фушероль? Он вас снова допрашивал?

— Очень мало. Он мерзкий тип, — ответила она и насадила на вилку кусок колбасы.

— Вы видели мать Даниэля?

— Я встретилась с ней у дверей, но мы с ней не разговаривали.

Разговор постепенно замирал. Морис, ради приличия, пытался его поддерживать.

— Может быть, вы хотите сыра?

Она отказалась, но зато охотно приняла предложение взять на третье омлет «Сюрприз» на две персоны. Морис, по ее настоянию, тоже попробовал это блюдо. Ему было приятно сидеть в непосредственной близости с ней, хотя он и чувствовал укоры совести из–за того, что радовался этому, несмотря на трагические обстоятельства.

— Сегодня после обеда вы должны работать? — спросил он.

— Да. К сожалению, я не писатель, и кроме того у меня есть шеф.

— А что вы собираетесь делать после работы?

— Ну, что я могу делать? Поеду домой.

— У вас нет родственников?

— В Париже нет.

Они снова замолчали, и Валери вплотную занялась десертом. Вдруг она выронила ложечку и мороженое из тарелочки брызнуло на кружевное жабо. Расширенными от ужаса глазами она смотрела на Мориса.

— Что с вами? — встревоженно спросил он.

— Не оборачивайтесь.

Валери заставила себя улыбнуться, вытирая жабо.

— Что случилось? — вновь спросил Морис.

— Дюпон… Он на улице… перед окном. Морис замер.

— Что он делает?

— Ничего. Подсматривает.

— Он вас заметил?

— Не знаю.

— Не подавайте вида, что вы его узнали, продолжайте есть. Валери последовала его приказу. Морис наполнил стакан и стал обдумывать, как лучше поступить.

Они сидели в дальнем углу переполненного зала. Он ничего не мог предпринять. Если он встанет и начнет пробираться к выходу, Дюпон скроется, и он не сможет его настигнуть. Убийца стоял за дверью в нескольких метрах от него, но он был так же недоступен, как если бы находился по другую сторону пропасти. Такая ситуация встречается только в романах.

— Не желают ли господа кофе?

К ним подошел официант, и Морис воспользовался случаем.

— Есть ли запасной выход из этого помещения? — спросил он. Идея пришла ему в голову, когда он вспомнил один роман.

Один франк помог официанту быстрее понять суть вопроса.

— Есть, мсье. Из мужского туалета ведет дверь в подъезд.

— Большое спасибо, — сказал Морис и поднялся. — Пожалуйста, принесите даме кофе, — потом, обернувшись к Валери, добавил: — Продолжайте спокойно есть. — Он не спеша направился к мужскому туалету.

Что он должен предпринять? Позвонить в полицию? Попросить помощи у прохожих или просто наброситься на парня?

У него не было времени, чтобы строить планы. Туалет… там дверь… длинный темный коридор и — выход на улицу.

Он подумал о Валери, о грозящей ей опасности и бросился бежать.

К своему разочарованию Морис вышел из подъезда в тихий переулок. Куда ему направиться, чтобы выйти к фасаду дома? В жизни все происходит не так просто, как в книгах. Через некоторое время он вышел на ту улицу, где находился ресторан. Поблизости никого не было. Куда девался Дюпон? Возможно, он находился совсем близко, в подъезде дома или спрятался в одной из бесчисленных машин, стоявших повсюду. Двое мужчин, оживленно разговаривая, вошли в ресторан. Поблизости никого не было. Морис тоже подошел к входу. Увидев его, Валери кивнула и сделала знак войти.

— Вы не могли успеть: как только вы ушли в туалет, он скрылся, — подавленно проговорила она.

Валери теперь была спокойна, однако десерт она не доела.

— Он выследил нас, — озабоченно сказала она. — Теперь он знает, что я была в полиции.

— Он думает, что нас туда вызывали. Это вполне реально.

— А когда он увидит в газете свой портрет, то заподозрит взаимосвязь.

— Но тогда он уже не сможет ничего предпринять против нас.

Морис старался, как мог, успокоить Валери и самого себя, приводя все аргументы комиссара. Кроме того он добавил, что Дюпон непременно хотел совершить идеальное убийство. Он не из тех сумасшедших, которые просто убивают кого угодно и когда угодно.

— Пока вы не одни, вам нечего опасаться, — пояснил Морис. — Побудьте еще дня два у меня.

— Нет, спасибо. Я не хочу вас больше стеснять.

И когда он запротестовал, она решительно добавила:

— Кроме того, я должна привыкнуть к ситуации.

— Тогда разрешите, по крайней мере, подвезти вас с работы домой.

— Большое спасибо, — сказала она и нежно коснулась его руки.

В этом простом жесте было столько тепла, что Морис совсем растаял. Официант принес Валери кофе.

— Сегодня же я обо всем расскажу Фушеролю, — сказал Морис.

— А мне сегодня нужно еще поработать, — сказала Валери, посмотрев на часы.

Вскоре они вышли. Морис высадил Валери на Елисейских полях и поехал к себе домой.

Изабель сидела возле письменного стола отца и что–то искала в книжном шкафу под неодобрительным взглядом Милорда.

— Где же «Сирано»? — спросила она. — Жан–Люк разучивает сцену на балконе, и я должна подавать ему реплики. Потом мы отправимся в студию.

Морис был в хорошем настроении. Он нашел книгу на книжной полке и протянул ее дочери.

— Ты неразлучна с Жан–Люком, — сказал он.

— Жан–Люк — замечательный парень.

— Я знаю, совершенно выдающийся парень.

— Точно! Лучший из всех моих друзей.

— А ты уверена, что он питает к тебе только дружеские чувства?

— Не будь таким недоверчивым, — улыбаясь, сказала Изабель. Но потом приняла более серьезный вид и спросила:

— Как все прошло в полиции?

— Хорошо.

Он сообщил ей только основное, чтобы не волновать ее. Он умолчал о появлении Дюпона перед рестораном. Но она, видимо, почувствовала, что он был не вполне откровенен.

— Ты действительно уверен, что Валери не грозит опасность? — спросила она.

— Я надеюсь. Осторожности ради я сегодня отвезу ее с работы домой.

— Вы с ней тоже стали неразлучны, — сказала Изабель.

— Не говори чепухи.

Он сразу же пожалел о резкости своего тона.

Изабель смущенно пробормотала:

— Извини. Это… это я только пошутила.

Звонок телефона положил конец их разговору. Звонил Вилли Брунер, коллега Мориса. Он хотел знать, нет ли чего нового о смерти Даниэля.

Изабель вышла со своей, книгой, а Милорд с истинно кошачьим терпением дождался конца телефонного разговора и затем уселся на колени своему хозяину.

— Благодаря информации, которую мы получили, — просвещал его Морис, — и главным образом благодаря портрету, мы уже немного продвинулись вперед. Если бы Валери находилась сегодня под охраной двух опытных агентов, Дюпону не удалось бы так легко удрать. Его наверняка бы задержали. Что ты на это скажешь?

Милорд поднял вверх голову и вытянул шею в надежде, что хозяин погладит его. На вопрос он ответил вежливым мяуканьем.

— Если бы, к примеру, портрет Дюпона не был помещен в газетах, у полиции было бы тайное оружие. Дюпон был бы уверен в своей безнаказанности, и, возможно, нам снова представился бы такой удобный случай, как сегодня.

Морис закурил сигарету, и вдруг ему стало ясно, что его соображения почти совпадают с соображениями Фушероля, которые так его возмутили. Разве не говорил он о возможности использовать Валери как приманку? Нет, разница все же была. Фушероль охотно использовал бы Валери как приманку, после того, как стало бы известно, что портрет, помещенный в газетах, нарисовала она. Это разожгло бы чувство мести у Дюпона. Но пока он еще не знает об этом, и это было видно сегодня за обедом. До сих пор у него не было причин для страстного желания отомстить Валери. Морис позвонил по телефону и изложил комиссару свои соображения.

— Теперь уже поздно, — ответил тот. — Фото уже разослано в газеты. Кроме того, мне не верится, что ваша идея даст желаемый результат. После того как сегодня в ресторане вы потерпели неудачу, Дюпон, вероятно, стал подозрительным.

«Так, — подумал Морис, положив трубку, — теперь он рад, что сможет свалить вину на меня, если это случится».

Милорд стал невинной жертвой плохого настроения своего хозяина. Тот, так и не погладив его, опустил на пол. Хлопнула входная дверь — это Изабель пошла на свидание. Морису снова пришлось подумать о том, что его дочь скоро уйдет отсюда с Жан–Люком или с кем–нибудь другим.

— А я останусь один.

Морис запрещал себе думать о Валери. Чтобы отвлечься, он начал писать обзор, который каждую неделю печатался в «Париж–Стоп». Тема этой недели была под рукой: «Он умер, как герой своего романа». Но Морис не выполнил своего намерения. Взглянув на календарь, он к собственной радости узнал, что ему пора явиться в издательство и выяснить там в последней инстанции, какая рукопись пойдет в печать и пополнит ряды детективных романов. Этот визит он мог перенести на другой день, но предпочел покончить с этим делом сейчас. Редакция издательства находилась на улице Мирабель, вблизи Елисейских полей.

Все, находившиеся там, начиная с телефониста и кончая директором, хотели поговорить о трагическом случае: «Вы ведь так дружили с ним, мсье Латель…»

Морис спрятался ото всех любопытных в пустом кабинете, где его ожидали пять рукописей. Первая принадлежала Фреди Сака, вторая — братьям Брунье, двум совсем сумасшедшим авторам. Третья была написана очень живо и имела некоторые стилистические особенности изложения, сходные со стилем Даниэля. Рукопись произвела на Мориса хорошее впечатление. Он бегло просмотрел некоторые места и вскоре решил, что сомнений быть не может. Четырнадцать дней назад Даниэль, по обыкновению, сообщил ему содержание своего очередного романа «Жертва».

— Я хотел бы узнать твое мнение о нем.

Содержание романа Даниэля совпадало с содержанием рукописи, которая сейчас лежала перед Морисом. Это не было случайным совпадением. Содержание от начала до конца было идентичным. Рукопись была выполнена не на электрической машинке Даниэля. Это было видно по неравномерности шрифта. Иногда литеры были смазаны, иногда стояли выше или ниже. Под заглавием большими буквами, карандашом, было написано: «Пьер Кулонж».

Морис попытался вспомнить. Кулонж… Пьер Кулонж… Он о таком не слышал и отправился по коридору в секретариат, чтобы ознакомиться со списком помещенных рукописей. Информация о «Жертве» ограничивалась двумя словами. Рукопись была прислана накануне. Ее автор, Пьер Кулонж, жил в доме номер девяносто три в парижском предместье Сен–Мартин.

Итак, накануне Пьер Кулонж прислал роман, который был закончен в этот день убитым Даниэлем Морэ.

Все вечерние газеты поместили портрет Дюпона. Комиссар не сообщил, откуда он взялся, поэтому пресса высказывала самые фантастические предположения. Фушероль, как обычно, был очень сдержан. Газеты ничего не знали ни о визите Мориса в полицию, ни о рукописи Даниэля, ни о письме с угрозой.

За неимением лучшего материала журналисты были вынуждены посвятить статьи личности убитого, его жизни, значению, его родственникам. Мадам Морэ, которую фоторепортеры настигли во дворе полицейского управления, выглядела, как летучая мышь, ослепленная дневным светом.

— Фушероль сдержал слово, — сказал Морис, когда Валери вышла из дверей рекламного агентства с папкой рисунков под рукой. — О вас в газетах нет ни слова.

Хотя у Мориса на этот вечер были другие планы, он все же спросил ее:

— Не хотите ли со мной поужинать?

— Спасибо, но у меня, к сожалению, нет времени. Я еще должна сделать срочную работу, к которой я еще даже не приступила.

Валери похлопала рукой по большой папке с рисунками. Они прокладывали себе путь сквозь толпу, как всегда спешащую в вечерние часы по Елисейским полям к своим машинам. Прежде чем отъехать, Морис спросил:

— У вас, по крайней мере, есть хоть какая–нибудь еда дома?

Он уже наполовину выехал со стоянки, когда Валери коснулась его руки:

— Пожалуй, я лучше куплю здесь.

Морис вернулся обратно на стоянку. В нескольких метрах от них черный «Пежо» тоже дал обратный ход.

— Я быстренько управлюсь, — сказала Валери.

Она поспешила в кондитерскую, как ночная бабочка, которую привлекает дневной свет витрины. Морис оперся о баранку и погрузился в свои думы. С той поры, когда он спешно покинул издательство, чтобы не опоздать к месту своего свидания, «Жертва» больше не выходила у него из головы. Подобно мертвецу в пьесе Ионеску, рукопись принимала все большие размеры. И хотя Морис говорил себе, что она не может иметь отношения к делу, теперь эта загадка казалась ему важнее остальных проблем.

— Вот и я, — сказала Валери и положила внушительных размеров пакет на заднее сиденье рядом со своей папкой. — Для вас я тоже кое–что захватила.

Ужин вдвоем в ее квартире… Искушение было слишком велико, и Морис с трудом заставил себя отказаться.

— К сожалению, я сегодня не смогу составить вам компанию.

Он не мог решиться сказать ей правду. В конце концов, похожих романов было очень много. Его опасения по поводу идентичности двух историй постороннему человеку могут показаться малозначительными.

Он тронулся с места, и следом за ним двинулся черный «Пежо», повторяя его маневр уже во второй раз. Пока Морис направлялся в широкий поток движения, он снова заметил его в зеркале заднего обзора. Валери читала только что купленную газету. На площади Конкорд черная машина все еще преследовала их. То же было и на бульваре Сен–Жермен.

— Завтра этот портрет появится во всех утренних газетах, не правда ли? — спросила Валери.

— Да. И тогда вся Франция обратит свой взор на Дюпона. Теперь его песенка спета.

Черный «Пежо» больше не появлялся в зеркале. Теперь другая машина находилась между Морисом и преследующей его машиной, внутренность которой была так же темна, как и ее кузов. Невозможно было разглядеть номер. Морис так часто оборачивался, что Валери обратила на это внимание.

— Кто–то преследует нас, — ответил он на ее немой вопрос.

— Кто же?

— Машина.

Он описал ее Валери. Заметив справа впереди тихую боковую улицу, он свернул туда. «Пежо» последовал за ним.

— Запомните номер! — приказал Морис.

— 903–У–75.

Время шло. Другая машина была задержана красным светом и осталась позади. Когда они приехали на улицу Гей–Люссака, ее уже не было.

— Поспешим.

Морис взял папку с рисунками и сверток с продуктами, и они быстро поднялись по лестнице. Веселые цвета ее уютной квартиры создавали оазис спокойствия. Задыхаясь от быстрого подъема по лестнице, они с облегчением опустились на кушетку и пуфик. Если остаток пути Валери молчала и все время нервно смотрела в заднее стекло, то теперь она не могла уже удержаться от вопросов, которые вертелись у нее на языке.

— Это был Дюпон?

— Надо думать. Теперь у нас есть номер его машины, и мы сможем узнать его настоящее имя.

— Мы можем позвонить комиссару, не так ли? — спросила Валери.

Морис промолчал. Он не хотел говорить ей, что мало доверяет Фушеролю и предпочитает придерживаться своих радикальных методов.

— Я знаю еще кое–кого из управления полиции, — ответил он. — Ему я и позвоню.

Он застал своего знакомого и передал ему свою просьбу.

— Это пустяки, — ответил тот. — Правда, сегодня я не смогу добраться до картотеки с номерами, но завтра утром я проверю.

— Завтра… Завтра… — огорченно проговорила Валери и утешилась шоколадным тортом.

— В это время, конечно, Фушероля нет в его кабинете, — сказал Морис. — Не хотите ли поехать ко мне?

Валери показала на толстую цепочку входной двери.

— Если я наложу цепочку, со мной ничего не случится.

— Но ни в коем случае никому не открывайте, — предупредил он.

Валери пообещала ему это, и Морис ушел.

Когда он вышел на улицу, движение стало еще более интенсивным. Он потратил около часа, чтобы добраться до предместья Сен–Мартин. По дороге он зашел в табачную лавку, чтобы купить сигареты. В последние дни он курил больше обычного. Он позвонил оттуда Изабель.

— Не жди меня к ужину, — предупредил он, — я приду поздно.

— Я уже об этом догадалась, — ответила она и язвительно добавила: — Ты, конечно, у своей Валери.

— Моя Валери, как ты любишь ее называть, уже дома, а я на пути в противоположный конец города, где у меня есть дело.

Через добрых полчаса он добрался до Больших бульваров. Найдя там стоянку для машин, он поставил ее и дальше пошел пешком. В предместье Сен–Мартин царила насыщенная жизнь. Начался моросящий дождь. Прохожие спешили. За закрытыми окнами переполненного кафе виднелись расплывчатые силуэты посетителей. В сумеречном свете казалось, что они сидят в аквариуме. Чем ближе подходил Морис к дому, тем больше он сомневался в целесообразности своего предприятия. Либо Пьер Кулонж невиновен и может объяснить загадку в двух словах, подобно случаю убийства в закрытой комнате, где был применен какой–нибудь простой трюк, либо он признается в плагиате и объяснит, как это случилось.

Но если Кулонж был Дюпоном? Если они оба были одним и тем же лицом? Морис остановился посредине тротуара, не обращая внимания на толкавших его прохожих. Почти немыслимо было допустить такую неосторожность. Только сумасшедший мог так поступить. Ведь каждый мог вспомнить опасного убийцу, который год назад сам себе дал прозвище «Душитель». Многие газеты получали от него письма. Возможно, он похож на Дюпона, и он решил объявиться под давлением своего подсознания. Теперь рассуждения Мориса перешли в область криминалистики. Погруженный в размышления, он медленно продолжал свой путь. Может быть, в доме номер девяносто три предместья Сен–Мартин не окажется никакого Кулонжа?

Однако он был. Через полуоткрытую калитку Морис прошел в мрачный, неровно вымощенный двор. Кусок гофрированного картона закрывал окно консьержки. Грохочущий шум телевизора перекрывал крики грудного ребенка.

«Сначала нужно будет спросить», — подумал Морис и постучал по картону.

Дверь открылась. Округлая женщина лет пятидесяти появилась на пороге и дружелюбно спросила:

— Что вам угодно?

— Мсье Пьер Кулонж здесь живет?

— Да, но он еще не пришел домой.

Морис достал из кармана монету, чтобы сделать женщину разговорчивей.

— Вы разрешите мне… — движением подбородка он указал на комнату.

— …Подождать его у меня? — закончила фразу женщина. — Пожалуйста.

Она отступила и дала ему пройти.

У нее была пышная, но хорошо сохранившаяся фигура. В уголках ее очень живых маленьких глаз при улыбке появлялись морщинки, а волосы с проседью были стянуты на затылке. На ней был дешевый, но очень чистый рабочий фартук и серая вязаная кофточка. В комнате было необычайно чисто.

— Он часто приходит домой поздно? — спросил Морис, чтобы поддержать разговор.

— Когда как. Он, наверное, скоро придет.

— Я слышал, что он писатель.

— Во всяком случае, он постоянно пишет, он даже переутомляется. Все это нездорово.

— Он любит свою работу? — спросил Морис.

— Ну, если бы он занимался только сочинительством…

Вдруг распахнулась стеклянная дверь и в комнату вошел высокий сильный молодой человек. Ему можно было дать лет двадцать пять–тридцать.

— Добрый день, тетя! — звонким голосом сказал он.

Заметив Мориса, он смутился. Его маленькое лицо, обрамленное густыми каштановыми волосами, было хорошо очерчено. Тонкие черты лица плохо гармонировали с мускулистым телом. На полных губах и во взгляде его карих глаз был немой вопрос.

— Господин ожидает тебя, — сказала консьержка. Заметив, что Морис смутился, она прибавила, обернувшись к нему:

— Вы хотели говорить с моим племянником?

— Конечно, если он — Пьер Кулонж.

— Да, это я, — подтвердил молодой человек и снял плащ. — Мадам Брионне — моя тетя.

— Я рецензент при издательстве Фонтевро. — Морис предпочел не открывать своих карт. — Сегодня после обеда я читал вашу рукопись.

— Мою рукопись? Какую?

— Я говорю о «Жертве».

Молодой человек непонимающе смотрел на него.

— Вы ее сегодня читали? У Фонтевро?

— Да, вы ее туда прислали.

— Нет, это сделала я, — призналась мадам Брионне с дружеской улыбкой.

— Что? Что ты сделала?

— Я отправила ее вчера после обеда.

— Не спросив меня? Ты с ума сошла!

— Но я же… я хотела сделать тебе приятное.

— Да это сумасшествие! — Кулонж очень разозлился.

— Что с тобой?

— Этого не следовало делать. Ты только скомпрометировала меня.

Его тетка готова была заплакать. Она повернулась к Морису.

— Он сам бы не решился.

Кулонж тоже обратился к посетителю, как к посреднику:

— Войдите в мое положение. Что бы вы сказали, если бы вы написали роман, и кто–нибудь, не спросив вас, отправил бы его в издательство?

— Разве у вас есть особые причины не предлагать его Фонтевро? — спросил Морис.

Кулонж пожал плечами и вынул из кармана пачку сигарет. Морис заметил, что настроение его изменилось.

— Если вы уже читали «Жертву»… — начал он.

Морису он показался вдруг юным. Теперь перед ним стоял робкий высокий юноша, со страхом ожидающий приговора.

— И как она вам?

— Это превосходный детективный роман.

— Превосходный детективный роман, — повторил молодой человек, словно не веря своим ушам. — И вы полагаете, что его можно публиковать?

— После небольшой обработки, наверняка.

У Кулонжа засияло лицо. Он радостно проговорил:

— Тетушка, что ты на это скажешь? Мой роман будет издан у Фонтевро!

Сложив руки, с восторгом на лице, мадам Брионне выслушала эту новость. Морис был сбит с толку и решил рубить сплеча.

— К сожалению, имеется одно препятствие, — заявил он. — Этот роман принадлежит Даниэлю Морэ.

В мгновение ока радость исчезла. Лицо Кулонжа омрачилось.

— Но ведь Морэ умер, — возразила мадам Брионне. — С этим ничего не поделаешь.

— Именно потому, что он умер, я и пришел сюда, — пояснил Морис. — Вы не улавливаете связи?

В тягостном молчании племянник и тетка объединились против Лателя.

— Неужели вы и в самом деле поверили, — продолжал Морис, — что я пришел сюда только для того, чтобы сообщить вам свое мнение о романс?

— Я так не думал, — ответил Кулонж. — Вы что, считаете меня круглым идиотом?

Он повернулся к мадам Брионне. Гнев его прошел.

— Итак, неудача. Но у Фонтевро так и должно было произойти.

Его тетка начала плакать. Он успокаивающе похлопал ее по плечу.

— Ну, это не так уж плохо.

К удивлению Мориса, совесть, казалось, его не мучила. Морис начал догадываться о правде.

— Так и должно быть, — с горечью проговорил Кулонж. — Если все время пишешь за других, то, естественно, мечтаешь когда–нибудь увидеть книгу под своим именем.

— Вы «Жертву» написали для Морэ?

— Конечно. Если бы вы этого не знали, вас, вероятно, здесь бы не было, — ответил Кулонж и с иронией добавил: — Лебединая песня Даниэля Морэ! Эта даровая находка для издательства. Нет лучшей рекламы, чем хорошее убийство!

«Итак, — думал Морис, — Кулонж, видимо, решил, что он пришел уговорить его остаться на этот раз, как и прежде, анонимным автором. Значит, Даниэль имел фактического автора, работающего на него, «писателя–призрака“». Великий Даниэль Морэ не сам написал свои романы, самые удачные. Морис презирал подобные махинации и не мог простить этого Даниэлю. Он стыдился за него и был разочарован. Его дружба с Даниэлем была основана на совершенно фальшивых предпосылках.

— Когда я услышала по радио, что мсье Морэ умер, — объяснила мадам Брионне своему племяннику, — то сказала себе, что теперь он уже не сможет воспользоваться твоей книгой. Я решила, что наступил благоприятный момент попытать тебе счастья. Поэтому я и взяла в твоей комнате рукопись, написала под заголовком твое имя и отправила ее в издательство.

Подробности подтверждались. Мадам Брионне, по–видимому, говорила правду. Морис был глубоко разочарован. Он приехал к Кулонжу, чтобы разоблачить его, как обманщика, а вместо этого нашел жертву грязных махинаций.

— Вы можете это доказать?

— Что? — спросил Кулонж.

— То, что являетесь автором «Жертвы»?

— Конечно. У меня наверху есть черновик рукописи.

Кулонж только теперь заметил, что не все в порядке.

— Но вы не пришли бы сюда, если бы не знали этого, — задумчиво проговорил он.

— Я не был уверен, — ответил Морис. — Вы неправильно меня поняли. Если «Жертва» действительно ваше произведение, оно должно выйти под вашим именем.

Кулонж теперь уже ничего не понимал.

— Кто вы, собственно говоря?

— Друг Даниэля Морэ. Он рассказал мне фабулу этого романа за несколько дней до смерти. Моя фамилия — Морис Латель.

— Латель… Критик и писатель?

— Да.

— Я всегда читаю ваши заметки в «Париж–Стопе», и у меня есть все ваши произведения, наверху в моей комнате. Я очень рад, честно, это для меня большая честь…

Кулонж запутался в своих излияниях, и Морис выручил его из неловкого положения.

— Покажите мне, пожалуйста, ваши черновики.

Они вышли из комнаты консьержки. На лестничной клетке пахло стираным бельем. Перешагивая через две ступеньки, Кулонж извинялся перед Морисом:

— У нас не очень хорошо. Я все время живу здесь. Тетя меня вырастил а.

— У вас есть другая профессия?

— Я банковский служащий.

— Давно ли вы стали работать на Морэ?

— Уже четыре года. «Жертва» — уже шестой детективный роман, который он получил от меня.

«Шесть романов за четыре года — это почти половина того, что появилось за это время под фамилией Морэ».

— Я всегда оставляю черновики. Они все у меня в сохранности.

Комната была такая тесная и маленькая, что между кроватью и шкафом оставалось место только для письменного стола, на котором стояла пишущая машинка.

«На ней он, вероятно, и напечатал «Жертву“», — подумал Морис и отодвинул стул, чтобы протиснуться между кроватью и столом.

Состояние, в котором находился шрифт, подтвердило его предположения. Кулонж балансировал на табурете, роясь в коробке, стоявшей на шкафу. Не поворачиваясь, он протянул Морису клеенчатую тетрадь.

— Пожалуйста.

Это была толстая ученическая тетрадь, страницы которой были исписаны четким почерком. Поправки и замечания на полях, равно как и вставки на вклеенных листах, убедили Мориса, что это настоящий черновик.

— А здесь — другие, — сообщил Кулонж и положил на стол пять пыльных тетрадей.

Морис полистал их. Это действительно были черновики пяти романов, шедших под именем Морэ. Романы эти, благодаря своей оригинальности, повсеместно пользовались успехом.

Даниэль ограничился тем, что просто перепечатывал на электрической пишущей машинке те рукописи, которые давал ему фактический автор, работающий на него. При этом он только заменял слова или фразы.

— Каким образом возникло ваше соавторство? — спросил Морис.

— Морэ был клиентом в банке, где я работал. Когда был написан мой первый детективный роман, я, естественно, не знал, годится ли он. Как–то я собрал все свое мужество и поговорил с Морэ. Я тогда уже читал его.

Морис и Кулонж сидели рядом на кровати. В комнате было довольно холодно.

— Когда дней через восемь я увидел Морэ, он сказал, что мой роман хорош, но все же имеет много погрешностей, устранить которые может только специалист. Он объяснил мне, что нет смысла посылать его в издательство, а затем предложил продать роман ему. Я, конечно, был счастлив.

Морис вытряхнул из пачки сигарету. Он внимательно слушал. Кулонж закурил новую сигарету.

— И потом я все время работал на него.

— Сколько же он вам платил?

— Тысячу франков за книгу, если содержание составляло триста страниц. А за те, которые были экранизированы, — гордо добавил Кулонж, — он добавлял мне по тысяче!

Морис был удивлен, что молодой человек не имел понятия о том, как гнусно он был использован. Что такое тысяча или две тысячи франков, если Даниэль получал за экранизацию много сотен тысяч франков!

— Вы не пробовали освободиться от него? — спросил Морис. — Или хотя бы раз опубликовать под своим именем что–либо?

— Пробовал два года назад. Чтобы не быть некорректным, я предупредил его об этом.

«Чтобы не быть некорректным! Слышать теперь такое выражение в связи с Даниэлем было, по меньшей мере, странно», — подумал Морис.

— И он вас, конечно, обескуражил?

— Да, но по ряду различных причин. Он сказал, что неизвестному автору очень трудно найти издателя. Кроме того, я узнал, что Фонтевро вообще не имело дела с незнакомыми авторами. А если мою рукопись не примут, то он, естественно, не сможет ее купить. Если я захочу слишком много, то я могу потерять все. Но за исключением этого, — Кулонж сделал покорный жест, — за исключением этого все было хорошо.

— И никто из ваших друзей не говорил вам, что стоит попытаться собственными силами?

— Кроме моей тети никто не мог мне посоветовать. Морэ предупредил, что я никому не должен об этом говорить. А моей тете все равно, как я пишу, она в любом случае будет считать меня гением. Вы же убедились, что она все сделала тайком от меня?

— Не упрекайте ее. Ее надо благодарить за то, что, по край ней мере, одна ваша книга выйдет под вашим именем.

— Под моим именем? Наряду с вашими книгами?

Пьер Кулонж не мог поверить своему счастью.

— Значит, не все пропало?

— Да.

Но, говоря это, Морис думал совсем о другом. Несколько лет назад он познакомился с человеком, которого ценил за его честность, откровенность и душевные качества. Морис был связан с ним искренней дружбой. А смерть уничтожила не только его самого, но и все фальшивые представления, какие Морис о нем составил.

— Почему его убили?

Вопрос Кулонжа заставил Мориса вздрогнуть.

— Кто тот парень, который изображен в газетах? — продолжал спрашивать Кулонж.

Морис не имел намерения довериться Кулонжу и уклончиво дал понять о своем неведении. Он не хотел больше говорить ни о Даниэле, ни о его смерти, ни о его жизни.

Внезапно он почувствовал себя очень плохо.

Они молча спустились по лестнице, и когда вошли в комнату консьержки, Морис заметил, что мадам Брионне беседует с какой–то квартиранткой. Обе женщины стояли к нему спиной.

Потом женщина, беседовавшая с мадам Брионне, повернулась, и Морис увидел ее профиль.

Оставив изумленного Кулонжа, Морис бросился в комнату.

— Что вы здесь делаете, Валери?

Та удивленно посмотрела на него. Казалось, что его вопрос удивил ее больше, чем его присутствие в этом доме.

— Это вас нужно спросить, — ответила она, бросив любопытный взгляд на Кулонжа, который не спеша вошел в комнату вслед за Морисом. — Вы же звонили мне.

— Что?

— Вы же позвонили мне и сказали, что я должна приехать сюда.

— Ничего подобного.

По знаку своего племянника мадам Брионне тихонько вышла. Кулонж последовал за ней и закрыл дверь.

— Между прочим, вы знаете мой голос, — сказал Морис.

— Но не по телефону. К тому же, вы говорили очень тихо, а мне мешал шум в кафе.

— В кафе? Значит, вы еще раз выходили из дома?

— Нет, не выходила. Это вы звонили мне из кафе.

Можно действительно выйти из себя. Морис попытался взять себя в руки.

— Итак, лучше все по порядку. Когда был звонок?

— Примерно через полчаса после вашего ухода. Вы сказали, дословно: «Пожалуйста, приезжайте скорее к Пьеру Кулонжу, в предместье Сен–Мартин. Дом номер девяносто три. Я буду вас там ждать».

— Вам знакома эта фамилия?

— Нет.

— И, несмотря на это, вы приехали?

— Вам, видимо, было нужно срочно.

— Это очень легкомысленно с вашей стороны.

— Я все же доверяю вам.

— Но ведь я не звонил! — воскликнул Морис. — С вами разговаривал кто–то другой.

«Да, это мог быть только Дюпон, — подумал он. — Но зачем, зачем он послал сюда Валери?»

На этот вопрос он не мог ответить. Он попытался проанализировать события. Дюпон проследил за ним до предместья Сен–Мартин, потом увидел, что он вошел в дом номер девяносто три, и понял, что Морис пошел к Пьеру Кулонжу. Значит, Дюпону было известно о связи между Морэ и Кулонжем. Он был о нем так же хорошо информирован, как и о Валери, и как, вероятно, о своей будущей «Жертве».

Валери, сама того не ведая, привела сейчас важные доказательства. Возможно, то же самое относится и к Кулонжу?

Молодой человек курил и ходил перед домом. Морис жестом попросил его вернуться. В комнате консьержки он познакомил Пьера с Валери.

— Наша общая с Морэ знакомая, — не совсем правдиво объяснил Морис. — Соавтор Даниэля. Он живет со своей тетей.

— Она пошла к соседке, — сказал молодой человек, немного смущенный присутствием Валери.

Морис, как мог, объяснил ему, о чем шла речь.

— Если я этого парня уже видел, — сказал Кулонж, выслушав Мориса, — то я, конечно, узнаю его по портрету в газете.

— Возможно, он знает о вас со слов вашей тети. Она уже читала вечерний выпуск?

— Обычно она покупает только утренние газеты.

В вестибюле снова послышался стук женских каблуков. С растрепанными волосами и полными страха глазами в комнату консьержки ворвалась Изабель. Она бросилась в объятия к отцу.

— Папа! Ты не болен?

С врачебной сумкой в руках и с серьезным видом за ней следовал Жан–Люк.

— Не надо волноваться, — сказал он.

Но вокруг себя он видел не взволнованные, а совершенно озадаченные лица.

— Все в порядке, все в порядке, — успокаивал Морис дочь, прижимая ее к себе.

— Я так боялась за тебя, — слабым голосом проговорила Изабель. Она вся дрожала.

— Но со мной ничего не случилось.

— Я осмотрю вас, — сказал Жан–Люк, не желавший отказаться от своей миссии спасителя человечества. — Последствия несчастного случая обычно обнаруживаются спустя время.

— Последствия несчастного случая? — повторил Морис. — Вам сказали, что со мной произошел несчастный случай?

— Да, нам позвонили.

Итак, трагикомедия продолжалась: Изабель с Жан–Люком на Улице Кошуа репетировали сцену на балконе, когда зазвонил телефон. Мужской голос, большего Изабель не могла сказать, сообщил ей, что с ее отцом произошел несчастный случай в предместье Сен–Мартин. Ее вызвали, а его внесли в комнату консьержки.

— Затем трубку положили. А я чуть не упала в обморок. Слава богу со мной был Жан–Люк.

— По счастью, со мной была машина. Благодаря этому мы смогли быстро приехать.

Жан–Люк недоверчиво посмотрел сначала на Валери, потом — на Кулонжа.

— Если это какая–нибудь шутка, то я должен считать ее пошлой.

— С мадемуазель Жубелин поступили точно так же, — сказал Морис. — Она тоже только что приехала.

Какую цель преследовал убийца таким, казалось бы, бессмысленным образом действий? Хотел ли он просто позабавиться? Или же хотел доказать, что он вовсе не обречен на пассивность? А может быть, его поступок был каким–то эффектным шахматным ходом, мотивы которого еще не ясны?

Тема разговора истощилась. Каждый чувствовал себя не в своей тарелке.

— Нам все же не следует пасовать перед этим парнем, — энергично заявил Жан–Люк.

Пьер Кулонж поддержал его:

— Этого он, вероятно, и стремится добиться.

Но это тоже не было логическим объяснением. Чтобы рассеять тревогу безмолвно стоявших женщин, Морис сказал:

— Надо сейчас же поставить в известность Фушероля.

Валери с сомнением посмотрела на него и показала на часы, стоящие на буфете. Было 21 час 22 минуты.

— Криминальный комиссар все двадцать четыре часа находится на посту, — ответил Морис. — У меня есть номер его домашнего телефона. Откуда здесь можно позвонить?

— Напротив есть пивная, — ответил Кулонж.

— Побудьте здесь, я скоро вернусь, — сказал Морис.

В высоком сводчатом вестибюле эхо повторило его шаги. Выйдя на улицу, он глубоко вздохнул, наслаждаясь свежим воздухом. Уличное движение затихло, многие учреждения были уже закрыты. На другой стороне, перед ярко освещенными окнами бистро стояла машина Жан–Люка, словно выпрыгнувшая из юмористической книжки. Морис пересек улицу. Он уже хотел открыть дверь бистро, как вдруг заметил черный «Пежо», проехавший мимо него. У машины был номер 9082–У–75. Морис замер, ожидая, что в следующий момент что–то произойдет. «Пежо» замедлил ход и остановился возле дома номер девяносто три. Задняя правая дверка открылась, и из нес вылезла массивная фигура комиссара Фушероля. Он поспешил к воротам дома и быстро скрылся в темноте. Машина поехала дальше. Торопливыми шагами Морис вернулся в дом. Он догнал комиссара, когда тот входил в дверь консьержки.

— Ну, что здесь случилось? — проворчал он и повернулся к Морису, добавляя: — Разве дело настолько важное, что нужно было вызывать меня?

— Я могу только сказать, что не вызывал вас, — ответил Морис.

Комиссар удивленно посмотрел на него, потом принял надменный вид.

— Отвечайте, мсье Латель, — приказал он. — Вы позвонили мне и попросили как можно скорее приехать, да или нет?

Валери со вздохом опустилась на стул. Изабель нервно улыбнулась. Комиссар насупился, и лицо его покраснело.

— Я попросил бы не смеяться надо мной, — резко сказал он.

— Прикажите это лучше Дюпону, — сказал Морис.

В этот момент появилась мадам Брионне. Она вошла так же тихо, как и выходила. Своими зоркими глазами она тотчас же заметила в почтовом ящике конверт.

— Недавно этого еще не было, — заметила она.

На конверте не было ни адреса, ни фамилии, и он не был заклеен. Это была страница из «Криминалистики», на которой помещалось интервью с Даниэлем Морэ. Бросалась в глаза набранная жирным шрифтом фраза:

«УБИЙЦА НЕИНТЕЛЛИГЕНТЕН».

Слово «убийца» было подчеркнуто, а сверху крупными буквами было написано «полицейский».

Тусклый сумеречный свет наполнял комнату. Изабель с Жан–Люком уже в десятый раз слушали магнитофонную запись с «Сирано». Вторая половина дня проходила уныло. Милорд вылизывал свои нежные лапки розовым языком. Нельзя было сказать, что серьезный голос Жан–Люка, доносившийся из динамика, был неприятным, но все же он совсем не подходил к образу Сирано, равно, как и Пердикана. Морис закрыл дверь своего кабинета.

За прошедшие три дня Дюпон никак не проявил себя. Вероятно, тому причиной было распространение его портретов во Франции и в пограничных с ней странах. Таково, по крайней мере, было мнение Фушероля. Его отдел был буквально затоплен присланными сообщениями, и все его сотрудники занимались их проверкой.

— Послушайте, — сказал комиссар Морису, когда тот сетовал на медленное выяснение дела, — здесь все происходит не так, как в ваших детективных романах. Для нашей профессии прежде всего нужно терпение.

Недавняя удивительная история не обескуражила его.

— Идиотская выдумка безумного, который играл с огнем, — сказал он.

Морис не мог полностью разделить его мнение. Конечно, Дюпон — сумасшедший, но разве, несмотря на это, не проявлял он все время удивительную осмотрительность и логику?

«Дюпон был из тех безумцев, которые на первый взгляд кажутся нормальными», — писал Даниэль.

«Окровавленный безумец», — называли газеты Дюпона. Они до сих пор на первой странице помещали статьи о случившемся с Морэ.

Фушероль теперь не считал нужным держать в тайне ранее замалчивающиеся обстоятельства дела. Теперь общественность была информирована обо всем. Рукопись Даниэля появилась в печати. Один психиатр поставил диагноз и объявил убийцу шизофреником, а еженедельники перепечатывали интервью из «Криминалистики». Морис Латель, «критик и выдающийся автор детективных романов», тоже не был забыт. В архивах были найдены старые фото, на которых он вместе с Даниэлем присутствовал на приемах и коктейлях. Благодаря этому Морис попал в центр внимания общественности. Фонтевро торопило его: просили поскорее закончить находящийся в работе роман, чтобы заработать на бесплатной рекламе. Со всех сторон к нему сыпались заказы на статьи, но он не очень интересовался этой работой. Когда он писал, его мысли постоянно отвлекались. Он начинал думать о Даниэле, Кулонже, Дюпоне, Фушероле и чаще всего — о Валери. Теперь они виделись каждый день. Под предлогом защиты Валери он встречал ее после работы в шесть часов и шел с ней ужинать. Казалось, что ресторан он выбирал случайно, но на самом деле он тщательно обдумывал выбор. Затем он ехал с Валери домой и некоторое время проводил в ее обществе. Его визиты изо дня в день становились более продолжительными. Накануне он часами молча наблюдал, как она рисовала. Они все больше сближались друг с другом. Морис был счастлив, что Валери, по ее словам, не любила Даниэля.

— Да, мой друг, — сказал он Милорду, — таковы наши дела.

Кот прыгнул на свое любимое кресло и, обосновавшись там, внимательно прислушивался к словам хозяина. Зазвонил телефон.

— Хелло, Латель?

— Да.

— Это Фушероль. Вы мне нужны. У вас есть сейчас время?

— Да.

— Не могли бы вы сейчас подъехать к полицейскому участку во Вьевр?

— Охотно приеду. Вы уже там?

— Нет. Но сейчас выезжаю туда.

— Есть что–нибудь новое?

— Я все расскажу вам на месте.

Комиссар положил трубку. Морис был в страшном возбуждении. Очевидно, опять что–то произошло. До шести часов оставалось уже не так много времени, и на свидание с Валери он сегодня не успеет. Морис позвонил ей на работу и сообщил об этом. Через несколько минут он уже ехал в машине. Из–за облачного неба сумерки, казалось, наступили раньше.

Круглая лампа матового стекла, похожая на белую конфетку, приклеенную к потолку, освещала мрачную комнату участка. Трехцветный плакат на стене призывал молодежь идти на службу в полицию. Лейтенант полиции предложил своим посетителям два удобных стула, а сам, со знанием своей значимости, сел за письменный стол.

— Здесь у меня результаты нашего расследования, — сказал он, хлопнув по папке. — Они в вашем распоряжении.

Фушероль прибыл сюда незадолго до Мориса и еще не успел ознакомиться с документами. С недовольным видом он сказал офицеру:

— Сначала сделайте краткий обзор.

— Расследование производилось до июня прошлого года. Точнее, до двенадцатого июня.

Точность, казалось, была неотъемлемой частью и свойством этого полицейского, который перед разговором, вероятно, внимательно просмотрел эти документы.

Пятнадцать месяцев назад, в воскресенье, после обеда во Вьевре случилось происшествие, взволновавшее весь округ. Некий Давид Шнеберг был убит на своей вилле около реки. Шестидесятилетний старик был владельцем кожевенного дела на площади Оперы в Париже. Со времени смерти жены он жил в одиночестве. Девушка–прислуга нашла его труп в понедельник утром.

— Девушка не жила в его доме?

— Жила. Но по воскресеньям она всегда уезжала к своим родственникам в Сен–Уан. Алиби было в порядке.

— Время преступления?

— По мнению судебного врача, в воскресенье между четырнадцатью и восемнадцатью часами.

— Орудие убийства?

— Тупой предмет, которым пробит череп.

— Что за предмет?

— Он не найден.

— Мотив?

— Неизвестен.

Вопросы Фушероля были краткими и немногочисленными. Они касались только существа дела. Комиссар предстал перед Морисом совершенно в ином свете.

«Почему, собственно говоря, он просил меня приехать?» — подумал Морис. Оба случая, казалось, не имели ничего общего. Он не нашел ответа на этот вопрос и был вынужден ограничиться ролью слушателя.

— Что–нибудь было украдено? — спросил Фушероль.

— Это не было установлено. Давид Шнеберг сам вел свои дела. Каждое утро он уезжал в Париж, а вечером возвращался во Вьевр. Возможно, он хранил у себя ценные вещи и крупные суммы денег, но этого никто не знал.

— Его знакомые?

— Он жил замкнуто и не имел друзей.

— Любовницы?

— Не было. После смерти жены он больше предпочитал выпивку.

— Подозреваемые?

— Свидетель видел поблизости неизвестного за рулем «Ягуара». Опознать его не удалось.

Разведя руками, полицейский выразил свое сожаление:

— Убийство все еще не раскрыто.

Фушероль иронически посмотрел на Мориса.

— Совершенно идеальное убийство или случайное стечение обстоятельств, благоприятных для преступника? Либо речь идет об особо интеллигентном убийце, либо ему просто повезло? В связи с этим случаем можно возобновить спор между убийцей и Морэ.

Морис промолчал. Лейтенант вежливо улыбнулся.

— Хорошо, — пробурчал Фушероль. — Ну, перейдем к свидетелю.

— Маноло Саншец, тридцати семи лет, испанский подданный, по профессии каменщик, проживает во Вьевре, — читал протокол лейтенант. — Женат, четверо детей, репутация хорошая. Здесь его показания, которые он дал в день обнаружения преступления.

Комиссар бегло просмотрел бумагу, отпечатанную на машинке, и протянул ее Морису.

— Прочитайте это.

Показания Маноло Саншеца, сформулированные и записанные участковым полицейским, были сухими и бесстрастными.

«В воскресенье, двенадцатого июня, я вскапывал свой огород, расположенный на улице Ферье. В шестнадцать часов, когда работа была закончена, я сел на свой мотоцикл. Мне надо было заправиться горючим, и я поехал на заправочную станцию на улице Сакле. Когда я туда приехал, там заправлялся красный «Ягуар“. Я очень интересуюсь спортивными автомобилями, а этой марки еще не видел. Ожидая своей очереди, я осмотрел машину. Я не обратил внимания на номер, но помню, что машина была парижская, так как номер заканчивался цифрами 75. Машиной управлял мужчина, и он сидел в тот момент за рулем. Я заправился и пошел в кафе. Там я находился около получаса, не больше, затем поехал домой. Когда я проезжал мимо дома Давида Шнеберга, то я еще раз увидел «Ягуар“. Он стоял поблизости от ворот сада, и в нем никого не было. На заправочной станции я, правда, видел водителя, но не могу его описать. Если мне покажут его фото, то я его определенно узнаю».

— И он узнал его?

Полицейский кивнул.

— Да. Узнал вчера в газете. Саншец — поблизости. Позвать его?

— Да, и сейчас же, — ответил Фушероль и поднялся.

Полицейский подошел к двери и крикнул:

— Маноло Саншец!

В комнату вошел темноволосый мужчина с мохнатыми бровями и обветренным лицом. На нем была тесная праздничная одежда.

— Саншец, — сказал лейтенант, — расскажи, пожалуйста, комиссару то, что ты вчера вечером говорил мне.

Испанец с серьезным видом развернул газету, которую держал в руке, положил ее на письменный стол и проговорил с сильным испанским акцентом:

— Мужчина в «Ягуаре» был — вот этот!

Толстым опухшим пальцем он показал на портрет Даниэля Морэ.

Если бы флаг на плакате вдруг заколыхался на ветру, то Морис удивился бы не больше.

— Это был он! Я могу в этом поклясться! — уверял Саншец. Испанцу сказали, что он больше не нужен, и он покинул кабинет, исполненный достоинства. Он был вполне уверен в своем заявлении.

Комиссар закурил сигарету.

— Ну, Морис Латель, как вы это объясните?

Морис вообще ничего не мог объяснить. Его мозг просто не работал. Не появись в газете сообщения о смерти Даниэля, каменщик, вероятно, никогда бы не увидел его портрета. Таким образом, убийство Даниэля дало возможность выявить его связь с другим убийством, случившимся более года назад.

— Может быть, поэтому он в своих книгах всегда убивал? — предположил полицейский.

— Нелепость! — возразил Морис. — Разве не мог этот Саншец ошибиться? Возможно, здесь просто путаница?

— Речь идет не только о водителе, — сказал Фушероль, — но и о самой машине.

— Вот именно. Морэ ездил на «Триумфе».

— «Триумф» он приобрел за пять месяцев до своей смерти.

Комиссар перешел на свой обычный тон.

— Неужели вы не помните, какая у него была машина прежде?

Морис подумал и ответил:

— Да, действительно, у него был «Ягуар».

— А какого цвета?

— Красного.

— Ну вот! А красных «Ягуаров» у нас здесь не так уж много.

Цвет, марка машины и личность водителя больше не вызывали сомнений.

— Кроме того, «Ягуар» стоял вблизи виллы Шнеберга около семнадцати часов, — сказал полицейский. Он посмотрел для уточнения в протокол и продолжал: — Давид Шнеберг был убит между четырнадцатью и восемнадцатью часами. Удивительно, не правда ли?

Морис почувствовал себя в мире Кафки. Обвиняемым вдруг стал не Дюпон, а его жертва.

— Но Морэ ведь тоже был убит, — сказал Морис.

— Через пятнадцать месяцев после того, как он убил Шнеберга.

— Все это еще не доказывает, что Морэ был преступником.

— Согласен. Пока что приходится ограничиваться нашими предположениями. Но их следует тщательно проверить.

— Разве есть какая–нибудь связь между двумя случаями?

— Неужели личности Морэ вам недостаточно?

Даже абсурд имеет свою логику, но Морис не был этим удовлетворен. Бросающийся в глаза «Ягуар» сперва стоит на заправочной станции, затем — перед домом, где произошло убийство. Все это совершенно не указывало на хорошо продуманное убийство.

— Это все равно, что написать на дощечке «Я — убийца» и расхаживать по улице, повесив ее себе на грудь, — сказал Морис.

— Речь может идти о неумышленном убийстве, — возразил полицейский. — Он мог совершить убийство в состоянии аффекта. Сначала он мог не иметь злого умысла, и поэтому у него не было причин оставаться неизвестным. Затем возникла ссора и случилось худшее.

— Для этого у Морэ тоже должна была быть причина, — возразил Морис. — Но из–за чего?

— К сожалению, он нам теперь не может рассказать. И Шнеберг тоже не может, — сказал Фушероль.

— Остается только Дюпон, — проворчал Морис.

— По крайней мере, мы знаем его мотив.

— Согласен с вами, — кивнул полицейский.

— Разумеется, из рукописи, которую вам оставил ваш друг.

Он взял с письменного стола свой портфель и вынул из него два экземпляра рукописи в фотокопиях.

— Вот это вам, как я и обещал.

Морис с благодарностью взял ее. Фушероль открыл свой экземпляр на загнутой странице и продолжал:

— Здесь есть еще одно место, о котором я хотел с вами поговорить. Во время дискуссии между Морэ и Дюпоном последний приводит возможные мотивы убийства. Я вам прочту это место:

«Оноре Дюпон, задумчиво смотревший на кучевые облака, повернулся к нему. На его лице играла загадочная улыбка.

— У всякого человека есть хотя бы один смертельный враг, хотя он, возможно, и не подозревает об этом.

— У меня определенно нет.

— Хотя он, возможно, и не подозревает об этом, — с нажимом повторил Дюпон. — Может быть, я и есть тот смертельный враг. Я могу завидовать вам или ревновать вас».

Фушероль сделал паузу и, откашлявшись, продолжал:

— А если действительно какая–то женщина была связана с этими двумя убийствами, женщина, которая подействовала, как детонатор, возможно, что Морэ этого не знал…

Комиссар еще раз процитировал слова Дюпона:

«Однако кто–нибудь может иметь скрытый мотив, о котором никто ничего не знает».

Морис пожал плечами.

— Не стоит придавать большого значения болтовне сумасшедшего.

— Не известно, что имел в виду сумасшедший, — сказал комиссар. — Женщина, о которой идет речь, возможно, не знала, что оказалась причиной двух убийств.

— Но вы же не думаете всерьез о Валери Жубелин? — спросил Морис. — Она познакомилась с Морэ всего за три месяца до его убийства. Об этом тоже упоминается в рукописи.

— Да, и она была замужем за Дюпоном или за кем–то еще, — подтвердил комиссар с насмешливой улыбкой. — Можете не беспокоиться о молодой даме, не о ней идет речь. В это время в жизни Морэ была другая женщина.

У Мориса камень с души свалился.

Полицейский офицер, не знавший о ком они говорят, кивнул с важным видом. Теперь Фушероль решительно двигался к своей цели. Он не верил, что Латель на самом деле ничего не знал о любовных связях своего друга.

— Если он на самом деле был такой скрытный, — недоверчиво проговорил Фушероль, — то этим он только облегчил положение убийцы.

— Я бы вам охотно помог, если бы знал, — уверял Морис.

— Тогда ответьте мне совсем откровенно.

— Я всегда так поступаю.

— Поскольку у нас нет имени, — вздыхая, сказал комиссар, — мы вынуждены опираться на косвенные доказательства. Здесь есть одно письмо, которое мы нашли у Морэ. Оно завалилось за выдвижной ящик.

Он развернул розовое письмо.

— Письмо датировано седьмым июня, за пять дней до убийства Шнеберга. Может быть, вам известен почерк?

Это было письмо женщины. Две страницы его содержали любовные уверения. Их откровенность не оставляла никаких сомнений в отношении характера их связи. Писавшая письмо называла себя «Твоя Изольда», а возлюбленного — «Мой Тристан».

— Ну? — спросил Фушероль.

— Не имею никакого понятия.

Фушероль не мог удержаться от жеста досады.

— Очень жаль, что я затруднил вас просьбой приехать сюда, — сказал он.

Морис усмотрел в этом приглашение попрощаться и последовал ему.

— Если я вам больше не нужен…

Морис пожал толстую руку Фушероля, затем удостоился крепкого рукопожатия лейтенанта и покинул участок. Он быстро пошел к машине, включил фары и поехал. Когда дома Вьевра остались позади, он вдруг почувствовал себя плохо и, подъехав к тротуару, остановился. Опустив голову на баранку, он закрыл глаза. Сердце стучало тяжелыми ударами, но душевная боль была куда тяжелей. Он сам не мог понять, как ему удалось солгать, скрыть свое волнение, как он справился с этим и остался внешне спокойным в то время, как весь мир обрушился перед ним. Как это случилось, что рука его не дрогнула, когда он читал письмо, каждое слово в котором было словно удар кинжалом в сердце? Угловатый, еще совсем детский почерк с сильным нажимом…

Изабель! Моя малышка, как ты могла пойти на это?.. Его глаза горели. Нет, он не должен плакать. Морис выпрямился. Даниэль, который с таким доверием был принят в его доме, которому он верил, как самому себе, этот Даниэль воспользовался наивностью и глупостью молоденькой девушки…

— Да, наивностью глупенькой молодой девушки.

Теперь гнев вытеснил из его сердца печаль, но не смягчил боли.

— Ну, подлец! Ну, подлая свинья! — Морис включил зажигание и помчался. Он ехал, как безумный, ему просто доставляло удовольствие на каждом перекрестке рисковать жизнью. В Мендон–ла–Форе пошел дождь, и дорога стала скользкой. Но Морис, пригнувшись к рулю, не обращал на это внимания. Все быстрей и быстрей мчался он домой, словно опьяненный скоростью. Однако уличное движение становилось все более интенсивным. После Севрского моста, когда он въехал в черту города, ему пришлось волей–неволей снизить скорость.

Так как гнев не находил больше отдушины, возбуждение вновь охватило его. Бешенство бурлило в нем, словно в закрытом котле. Морис проехал на красный свет и не обратил внимания на полицейского, засвистевшего ему вслед. Наконец, он прибыл на улицу Кошуа. Он бегом промчался по саду и, перепрыгнув через ступеньки, взбежал по лестнице.

— Изабель!!!

Она сидела в комнате и перелистывала иллюстрированный журнал. Жан–Люка не было.

— Скажи мне, что это неправда!

— Что, папа?

Она посмотрела на него невинными голубыми глазами. Он помедлил, потом мысленно представил себе слова письма.

— Ты и Даниэль… «Мой Тристан»… «Твоя Изольда»?..

Испуг на ее лице сказал ему, что он не ошибся.

— Ты была его любовницей?

Изабель встала. Лицо ее залилось краской, но она не опустила глаз.

— В конце концов, я с ним порвала.

— Как ты посмела дойти до этого? В твоем возрасте! Тебе не стыдно?

— Мне девятнадцать лет, — ответила она агрессивным тоном.

— Тебе не было и восемнадцати! Он годился тебе в отцы!

Чудовищность этой связи потрясла Мориса.

— Почему ты это сделала? Почему?

— Все это уже кончилось, — сказала она и отвела взгляд. — С этим давно покончено.

С тех пор, как он познакомился с Валери?

— Да.

Значит, вы с ней могли бы обменяться опытом?

Говоря это, Морис чувствовал горький привкус во рту. Ему стало ясно, что он слишком далеко зашел, но хватило сил овладеть собой. Он был такого высокого мнения и чистых мыслей о своей дочери! Она была для него воплощением чистоты, и тем сильнее стала горечь разочарования. Он схватил Изабель за плечи.

— Я хочу знать все, — потребовал он, — все…

Он не видел, как на ее глазах выступили слезы, он не хотел смотреть на нее.

— Сколько времени это продолжалось?

— Пять месяцев.

— Говорил он тебе о женитьбе?

— Нет.

— И ты, несмотря на это… Свою… свою… — он не находил слов. — Ты вела себя как… как…

— Как дура, — закончила Изабель невыразительным голосом. — Да, как дура.

— Значит, ты его сильно любила?

— Да, тогда мне так казалось, но потом я поняла, что это были только пустые обещания.

— Какие обещания?

Морис так сильно сжал ей руки, что она застонала.

— Ты же говорила, что он не обещал на тебе жениться. Что же тогда?

— Ах, папа…

— Отвечай!

Он безжалостно усилил нажим на ее запястья.

— Отвечай, черт возьми!

Она высвободила свои руки, словно обвиняемая, у которой застарелый страх перед судьбой возбудил силы к сопротивлению, и воскликнула:

— Если тебе так хочется знать, он обещал мне роль Мерилин в «Большом ударе»!

— И потому… что он собирался дать тебе роль, ты с ним спала?!

Изабель почувствовала, что зашла слишком далеко, и запротестовала:

— Нет, совсем не потому.

— Значит, ты, как многие другие, маленькая потаскушка, больше ничего!

Он замолчал и дал ей пощечину. С раскрытым ртом и широко распахнутыми глазами Изабель застыла перед ним. От удара ей скорее было стыдно, чем больно. Ее еще ни разу не били.

— Папа!

Она заплакала и выбежала из комнаты, и Морис услышал, как сразу же хлопнула входная дверь. Он простонал, как пьяный:

— Потаскуха! Потаскуха!

Милорд осторожно высунул голову из–под комода, под который забился во время ссоры. Затем, как обычно, он последовал за хозяином в кабинет и лег на ковер в углу. Взволнованный Морис ходил из угла в угол. Человек умер, а неприукрашенная правда брызжет, как жидкая грязь, из гроба и пачкает все, что находится вблизи. Лучший друг оказался бесхарактерным подлецом, а его собственная дочь… Почему бы не с Жан–Люком?

Эта мысль была невыносима Морису.

— Ты единственная верная душа, Милорд.

Кот замурлыкал, подошел и стал тереться о ноги хозяина. Морис поднял его, сел в кресло и посадил животное на колени. Он погладил его мягкую шерсть, приятное тепло передалось ему, и возбуждение постепенно прошло. На смену чувству слепого гнева к нему возвратилась способность рассуждать. Он стал думать о мадам Морэ и стал спрашивать себя, нет ли у него чего–нибудь общего с этой эгоистичной женщиной, не пожелавшей разрешить сыну жить его собственной жизнью. Правильно ли было вообще считать Изабель ребенком? Может быть, ей пришло время жить своей жизнью, вместо того, чтобы оставаться плохой дочерью? Разве он не должен был утешить ее, а не вести себя подобно ревнивому любовнику? Я — ревнивый? Вот здорово! Раздираемый противоречивыми чувствами, Морис неподвижно сидел в кресле. Наконец Милорд вывел его из задумчивости дружеским ударом лапы. Который сейчас час? О Валери он вообще больше не думал. Морис встал, и ноги его свела судорога. Он сделал несколько осторожных шагов, чтобы размять застывшие члены. Поискав в кармане сигареты, он вынул фотокопию рукописи Даниэля и положил ее на письменный стол. При этом он увидел на столе несколько писем, пришедших с вечерней почтой. Он замер. На одном конверте имя и адрес были написаны большими красными буквами. Дрожащими пальцами он разорвал конверт. Оттуда выпал лист бумаги. Почерк был такой же, как и на других анонимных письмах. Те же чернила. Тот же лаконичный стиль:

«ИЗАБЕЛЬ ДОЛЖНА ПОПЛАТИТЬСЯ».

Почему Изабель? Из–за того, что она была любовницей Даниэля? Значит, она что–то знала об убийстве во Вьевре? Из–за того, что отец уведомил полицию?

— Изабель должна поплатиться, — произнес Морис и сам испугался звука своего голоса.

Ужас охватил его и вытеснил прочь все заботы и гнев.

— Изабель, моя малышка!

Он бросился в ее комнату, но она была пуста. Пуста, как и вся квартира, в которой он напрасно выкрикивал ее имя. И это была его вина, что Изабель выбежала в ночь, где сумасшедший убийца подстерегал ее!

Морис сбежал вниз по лестнице и бросился в темный сад.

— Изабель! Где ты? Отзовись!

Он выбежал на улицу, к машине. Улица Кошуа была безлюдна. С площади Пигаль доносился шум ночной жизни. Почти больной от страха, Морис вернулся домой. Как долго отсутствовала Изабель? После незаслуженной пощечины он не нашел для нее более подходящего названия, чем… Изабель убежала к себе в комнату и захлопнула дверь. Но, может быть, хлопнула дверь не ее комнаты? Возможно, это ему только показалось? Теперь он припоминал, что ему послышалось тихое звяканье ключей. Да, это звякнула связка ключей, которая торчала с внутренней стороны входной двери. Значит, Изабель отсутствовала уже добрых полтора часа. Где она могла быть? Куда она ушла? Где ее найти? Вероятно, у нее свидание, и если так, то она с Жан–Люком. Морис нашел его телефон в телефонной книге. Жан–Люк подошел к телефону.

— Мы были вместе до семи часов, — сказал он. — Почему вы обеспокоены этим?

— Получено письмо с угрозой.

Наступило молчание. Казалось, будто по соединяющим этих людей проводам пронеслась волна одинаковых чувств.

— Вот подлец! — воскликнул Жан–Люк. Но его юношеский оптимизм тотчас же одержал верх.

— Она наверняка в безопасности у своей подруги или у кого–нибудь из нашей компании.

— Да, но где?

— Я позабочусь, чтобы выяснить это.

Симпатичный голос молодого человека звучал ободряюще.

— Сначала я расспрошу всех, у кого есть телефоны, а потом сяду в машину и объеду остальных. В это время движение не такое уж большое.

— Большое спасибо.

— Но это же само собой разумеется. Изабель для меня… очень… действительно… очень хорошая… Итак, я думаю…

Жан–Люк закашлялся и, видимо, забыл закончить фразу. Во всяком случае, он только сказал:

— Будьте дома. Я все же надеюсь, что скоро привезу ее к вам.

Морис ухватился за эту надежду. Затем он позвонил Валери.

В этот момент он вспомнил о ней только в связи с Изабель. Между этими женщинами все же существовала какая–то связь.

— Я ждала твоего звонка, — сказала Валери.

Она хотела этим сказать, что ожидает его сообщения о визите во Вьевр. Тяготясь одиночеством в пустой квартире, Морис обрадовался невидимой собеседнице и рассказал ей о своей поездке. Во время разговора он не прислушивался к ее замечаниям, так как мысли его были заняты другим. Дюпон сначала угрожал Валери, затем, видимо, интерес к ней у него пропал, и он обратил внимание на Изабель. Это произошло сразу же после того, как было поднято забытое дело об убийстве во Вьевре. Две женщины. Два убийства. Но прав ли Фушероль в своих предположениях?

— Почему Изабель не сказала вам, куда ушла? — спросила Валери.

— У нас произошла небольшая ссора. Она разозлилась и ушла.

— Я вам не нужна? Хотите, чтобы я пришла?

— Нет, спасибо. Лучше если вы будете дома, если Изабель надумает вам позвонить.

Когда разговор закончился, бездеятельность ожидания снова стала тяготить Мориса. Милорд играл под столом конвертом от письма. Морис взял его у кота из лап. Это было спешное письмо. Вероятно, почтальон просто бросил его в ящик, а Изабель вынула его вместе с другими письмами. «В противном случае она сказала бы мне об этом, — подумал Морис. — Правда, у нее почти не было времени. Я как дикарь набросился на нее». Он мысленно увидел ее перед собой, представил, как она в отчаянии выбежала из дома и стала блуждать по темным улицам. Он никогда себе не простит, если с ней случится что–нибудь ужасное. Гонимый страхом, он бросился к телефону.

— Хелло! Комиссар Фушероль? Говорит Латель. Извините, пожалуйста, что я побеспокоил вас дома, но в опасности жизнь моей дочери.

Он в третий раз рассказал о случившемся. Недовольство комиссара, проявившееся сначала, быстро улеглось.

— Ее нет у друзей, — пояснил Морис, решивший немного покривить душой. — Я не имею понятия, где она.

— Может, она просто пошла в кино?

— А убийца дожидается ее у входа?

— Почему вы считаете, что он вдруг, без всякой причины, набросится на нее?

— Ведь речь же идет о сумасшедшем!

— Но о сумасшедшем, который действует весьма логично.

Теперь полуправда или ложный стыд стали неуместными.

Морис уже готов был выложить всю правду, но комиссар перешел к другому вопросу:

— Как выглядит ваша дочь?

— Высокая блондинка, голубые глаза. Ей девятнадцать лет.

Морис почувствовал комок в горле, когда описывал Изабель.

— Особые приметы?

— Их нет.

— А во что она была одета?

— Черный пуловер, черные брюки и…

С трубкой в руке он сделал шаг назад и посмотрел на вешалку в прихожей. Она надела серую замшевую куртку и длинный шарф, который он подарил ей на день рождения.

Снова раздался голос комиссара:

— Сейчас я передам ее описание всем патрульным машинам и позвоню во все кинотеатры. О больницах я также позабочусь.

Холодная рассудительность этих слов вызвала в воображении Мориса вереницу ужасных образов.

— И сохраните письмо, — в заключение сказал Фушероль.

Морис соединил скрепкой угрожающее письмо с фотокопией рукописи Даниэля. Анонимное письмо было характерно для помраченного рассудка. Дюпон послал свои сообщения сначала Валери, затем комиссару и теперь — Изабель, окольным путем, через ее отца. Определенно, он скоро начнет писать в газету. Кроме того, он еще звонил Валери и приказал ей молчать, пригрозив смертью. В таких звонках он знал толк. Он даже сумел блокировать телефон Даниэля, но почему он больше не применил свой метод? Позвонить по телефону было гораздо проще и не так уж опасно для него. Достаточно просто зайти в телефонную будку.

— Я был у Валери, когда ей принесли письмо… Сейчас подобное принесли мне… Похоже, Дюпон перестал объявлять свои угрозы по телефону с того времени, как на сцене появился я, — вслух рассуждал Морис. — Возможно, он боится, как бы я не узнал его по голосу. Даже если изменить голос, то все равно останутся некоторые характерные его особенности. Возможно, я мог бы их узнать. А если…

Выводы так быстро следовали один за другим, что Морис даже не успевал их хорошенько продумать. Они буквально набегали друг на друга. В рукописи Даниэля были некоторые подробности в связи с блокированием телефона. Морис поспешно перелистывал страницы, не обращая внимания на то, что они рассыпались. Наконец, он немного успокоился.

«Но теперь не было слышно гудка. Он хотел было ее положить, как вдруг отчетливо услышал в ней мелодичный бой часов с колокольчиками, пробивший три раза. Значит, на другом конце линии находились часы, отстававшие на четверть часа… Послеразговора с Даниэлем трубка не была положена на место, чтобы блокировать его телефон…»

Вначале эти детали показались Морису несущественными, но теперь он увидел их в другом свете. Ведь если убийца был из круга знакомых Мориса, то это обстоятельство могло послужить обвиняющей уликой. У кого из его знакомых были часы с таким боем? Кто из них обладал таким низким голосом, голосом генерального директора, как назвал его Даниэль?

— Кто?

Телефонный звонок нарушил тишину.

— Хелло!

— Вы о ней слышали?

Это звонил Жан–Люк.

— Я нахожусь у друга. Теперь мне нужно объехать еще двух друзей. Мы разделили работу на части. Не волнуйтесь, пожалуйста.

Но Морис волновался. Он был совершенно в отчаянии. Полиция со всеми работниками и громадным аппаратом ни на шаг не продвинулась в розыске. Разве не был прав Дюпон, изменивший заголовок в интервью Даниэля на слова «Полицейский не интеллигентен»? Написав эти слова, он, так сказать, насмешливо подмигнул публике. А публика ему была нужна, это видно по сегодняшнему вечеру. Морис вздрогнул. Ему показалось, что яркая вспышка света озарила тьму, в которой он пытался искать отгадку. Словно какой–то невидимый светильник вспыхнул вдруг, подобно прожектору осветив морс тьмы.

— Ему нужна публика, которой он может сочувствующе подмигнуть.

Морис чуть слышно произнес эти слова, хотя перед ним уже стоял Милорд, появившийся будто из–под земли и внимательно прислушивающийся.

— Ему нужна публика, но он может подмигивать ей только в том случае, если она знает о чем идет речь. Стало быть, Дюпон знал, что нам известен мотив преступления. Рукопись Даниэля была опубликована в газетах два дня назад, и общественность познакомилась с ее содержанием.

Вторая вспышка света пронизала тьму и озарила на этот раз другую область.

— Намеренно, вольно или невольно, но кто–то информирует Дюпона. Кто был в этот момент в курсе дела? Ясно, что не Кулонж и не его тетка, которые в этот вечер впервые оказались причастными к делу. Остаюсь я сам, Фушероль, Валери, Изабель и, естественно, Жан–Люк.

Круг все более сужался. Теперь в борьбе за жизнь Изабель Морис должен был настичь убийцу. В страхе за ее жизнь он мобилизовал все свои духовные силы. Интуиция подсказывала ему, что решение загадки — в рукописи Даниэля, что оно скрыто в его собственном подсознании, и требуется лишь ничтожный толчок, чтобы ускорить ее появление. Эта мысль побуждала его к лихорадочным размышлениям. Опершись локтями о письменный стол и обхватив голову руками, он снова перелистал фотокопию рукописи. Позвонил Фушероль, а затем Валери. Хороших новостей он не услышал ни от кого. Они хотели только спросить, слышал ли он что–нибудь об Изабель. Морис снова углубился в чтение. Он очень внимательно читал каждое слово, сравнивал, комбинировал, пересматривал абзац за абзацем, строчку за строчкой. Он все больше убеждался, что стоит на правильном пути. Сознавая это, он успокаивался и возбуждался одновременно, словно хотел вспомнить какое–то слово, которое вертится на языке. Не хватало лишь мелочи, воспламеняющей искру, от которой пелена спадет с его глаз. Стрелки часов под стеклянным колпаком отсчитывали минуты в прошлое. Кот заснул. Звонок в дверь заставил кота вздрогнуть. Морис сразу же вскочил и, полный надежды, поспешил к двери. Распахнув ее, он остановился разочарованный. Перед ним стоял Жан–Люк. Один.

— Я опросил всех наших друзей. Никто ее не видел.

С огорченным видом Жан–Люк вертел в пальцах мокрую шляпу от дождевика и вытирал о коврик мокрые ноги. Плачевный вид молодого человека, его неловкое поведение, шляпа, с которой он не знал, что делать, врачебная сумка под рукой и, вдобавок, непрекращающееся шарканье ботинок о коврик… Сама собой напрашивалась ассоциация: приход Дюпона к Даниэлю. Описание его было еще свежо в памяти.

«Гость тщательно вытер ботинки о коврик. Его внешность совершенно не соответствовала представлению Даниэля. В первый момент писатель даже засомневался, что стоящий перед ним человек является ожидаемым посетителем. Он держал под мышкой толстый черный портфель, а к груди прижимал черную фетровую шляпу».

Теперь, как по цепной реакции, одна мысль порождала другую. Приход Дюпона, уход Дюпона. А воспламеняющей искрой была шляпа Жан–Люка.

— Входите, — сказал Морис и увлек юношу в кабинет. — Мне сейчас на ум пришло нечто очень важное.

Казалось, будто воздух вдруг зарядился электричеством.

— Вот прочтите здесь, как Морэ описывает уход Дюпона.

Морис сунул Жан–Люку под нос текст и показал пальцем нужную строку.

«Его гость поклонился и вышел на площадку лестничной клетки.

— До свидания, мсье Морэ.

Высокая старомодная шляпа с широкими полями, в которой он казался еще меньше, прикрывала теперь его лысину».

— Прикрывала теперь его лысину, — повторил Морис торжествующим тоном. — Понимаете теперь, что это значит? Это значит, что Дюпон носит шляпу.

— Да, — отозвался Жан–Люк.

По его лицу было видно, что он не имеет ни малейшего понятия, к чему клонит Морис.

— Когда Дюпон вышел из дома и шел по улице, никто не мог подозревать, что у него громадная лысина.

— Вы хотите сказать, что, несмотря на портрет в газетах, его, вероятно, никто не узнает?

— Да, но еще труднее было нарисовать его лысым, увидев в шляпе на улице. Это просто невозможно. Но…

Морис замолчал, пораженный значением своих соображений.

— Но, — медленно продолжал он, — Валери говорила мне, что видела Дюпона только один раз. Как она утверждала, он следовал за ней по улице и на некотором отдалении от нее. Его лысину она могла нарисовать только в том случае, если бы видела его где–нибудь в другом месте и без шляпы.

Жан–Люк смотрел на него с изумлением и некоторым скептицизмом.

— Итак, вы полагаете, что мадемуазель Жубелин знает больше, чем говорит?

— Да, она лгала.

— Но почему?

— От страха перед ним. Дюпон ей тоже угрожал смертью.

Не повлиял ли он на ее дальнейшее поведение? Ведь она могла даже снабжать Дюпона информацией. Шпионка из страха? Вынужденная сообщница, но все же сообщница? Но теперь на карту была поставлена жизнь Изабель, поэтому Морис не признавал за ней никаких смягчающих обстоятельств.

— Она — единственный человек, который может вывести нас на Дюпона, — сказал Морис и взялся за телефонную трубку.

В этот момент зазвонил телефон. Валери? Нет, комиссар.

— Мы нашли вашу дочь.

Морис опустился на стул и дружеским жестом указал Жан–Люку на параллельный аппарат.

— Где она?

— В больнице.

— В больнице? Что… Каким образом? Она больна?

— Не волнуйтесь. Она будет здорова. Я говорил с врачом.

Жан–Люк вздохнул, и его вздох прозвучал как стон. Морис начал овладевать собой.

— Что с ней произошло? — спросил он.

— Она бросилась в Сену.

— Нет! Ее, наверное, столкнули туда!

— Это будет выяснено. По счастью, рядом оказался бродяга. Он ее и вытащил.

— Да здравствует бродяга, — прошептал Жан–Люк.

— Когда я смогу ее увидеть?

— До завтрашнего утра нельзя. Я должен с ней поговорить.

— В какой она больнице?

— Будьте благоразумны, Латель. Как только я с ней поговорю, я вам сообщу. И не пытайтесь ее разыскивать. Я дал указание: никого из посетителей к ней не допускать.

— Я имею право узнать…

— Что ваша дочь жива и здорова, да. Даю вам честное слово, что вы совершенно зря беспокоитесь о ней.

На этом разговор был окончен. Жан–Люк сидел, и слезы стояли в его глазах. Морис основательно высморкался. Крепко спавший Милорд возмущенно фыркнул и проснулся.

— Самое главное, что она здорова и находится в безопасности, — сказал Жан–Люк.

Морис еще не совсем пришел в себя от волнения. Если Изабель на самом дел с хотела покончить с собой, то его вина делается вдвойне тяжелее.

— Нет, из–за одной пощечины не бросаются в воду. Это — попытка убийства.

Стрелка на весах его рассуждений колебалась то туда, то сюда. То указывала на убийство, то на попытку к убийству… Но самоубийства, как известно, не повторяются. Он должен окружить ее любовью, должен относиться к ней с добротой и снисходительностью, и может даже извиниться перед ней в случае необходимости. Но попытка к убийству могла повториться, а этого не следовало допускать. Надо было ковать железо, пока оно горячо и, если нужно, даже пожертвовать Валери.

— У нас теперь еще меньше времени, чем прежде, — сказал Морис. — Я позвоню мадемуазель Жубелин и попрошу ее приехать.

— Не лучше ли поставить в известность полицию?

— Нет, я сам займусь Валери.

Морис теперь решил высказать свое мнение и начать борьбу с судьбой, выбросив из головы дружеские чувства вместе с любовными. Довольно быть жертвой своих лучших чувств и все время попадать из–за них впросак. Видимо, его используют как дурака! Но если напали на его дочь, то пусть узнают его с другой стороны! Он положил Жан–Люку руку на плечо и сказал решительным тоном:

— Слушай внимательно, мой мальчик, она обязательно заговорит…

Дождь прошел, небо прояснилось, и появилась луна, прикрытая легкой пеленой тумана. Шум мотора нарушил тишину: подъехало такси и вскоре скрылось в конце улицы Кошуа. Снова стало тихо. Валери вошла в сад, где с каштана опадали листья. Она энергичными шагами спешила по дорожке, ведущей к входной двери дома. Вдруг, словно из–под земли, перед ней выросла темная фигура. Валери бросилась назад. Ее высокие каблуки глубоко увязли в намокшем газоне, и она споткнулась. Когда она восстановила равновесие, бежать было некуда. Фигура стояла возле калитки сада и отрезала ей путь к отступлению. В полутьме она увидела худого невысокого мужчину. Он прижимал к груди какой–то предмет, похожий на портфель. Ей показалось, будто он сунул в него руку. Но больше всего Валери испугалась, увидев его огромный лысый череп, сверкающий в ярком лунном свете. Нетвердыми шагами Валери отступила в сторону. Ее туфли увязли в размягченной земле, и она несколько раз споткнулась, прежде чем добралась до кирпичной стены ограды. С расширенными от страха глазами она прижалась к ней, почти парализованная ужасом.

Мужчина медленно приближался к ней.

— Вы… вы сошли с ума, — пробормотала она.

Он ответил ей тихим смехом. Не спеша, он подошел поближе, видимо, наслаждаясь выражением ужаса на ее лице. Затем он осторожно вынул руку из портфеля и протянул ее вперед. В руке у него оказалось нечто вроде пистолета с длинным стволом, направленным на Валери. Девушка бормотала какие–то отрывистые слова. Морис стоял слишком далеко и не мог расслышать того, что она говорила. Он стоял в подъезде дома и, затаив дыхание, с волнением следил за сценой в саду. Мужчина продолжал стоять перед Валери. Теперь ствол оружия был менее чем в метре от жертвы. Приглушенный крик вырвался из ее горла, затем она пошатнулась, скользнула вдоль стены и упала в обморок. Морис подбежал к фигуре.

— Все в порядке, — заявил Жан–Люк и снял блестящий парик, прикрывавший его волосы. — Она от страха упала в обморок.

Он спрятал бутафорию в портфель. Из–за позднего времени ему не так–то легко удалось раздобыть этот реквизит. Он с трудом уговорил своего друга–режиссера поехать в театр и достать его там. Но результат получился очень хороший, и Жан–Люк был вполне удовлетворен.

— В темноте все прошло очень хорошо, но я не знаю, что теперь делать?

Морис равнодушно смотрел на бесчувственное тело девушки. Сочувствие больше не находило места в кго сердце.

Она что–нибудь сказала?

— Да. В страхе она произнесла довольно странные слова. Жан–Люк взъерошил голову, стараясь припомнить, потом сказал: — Она сказала: «Но Дюпона же не существует!».

— Но Дюпона же не существует!.. Но разве Валери не должна больше, чем кто–либо другой, быть убежденной в его существовании? — рассуждал Морис.

Преследуемый по пятам Милордом, пораженный Морис ходил взад–вперед по кабинету. Жан–Люк оказывал помощь Валери в комнате Изабель. Даниэль рассказал ей о Дюпоне. Она его нарисовала. Он ей звонил по телефону. Она видела его перед рестораном. А сегодня, стоя перед ним под стволом пистолета, она сказала: «Но Дюпона же не существует!». Эти слова находились в полном противоречии со всеми фактами, от которых она не раз приходила в ужас. Морис все еще был занят своими рассуждениями, когда Жан–Люк вышел из комнаты со шприцем в руке.

— Я дал ей успокоительное средство, она теперь заснула.

Заметив недовольное выражение лица Мориса, он стал оправдываться:

— Она была в истерике.

— Может быть, она просто притворялась?

— О нет, она действительно находилась в смертельном страхе.

— Ее слова не были игрой?

— Ни в коем случае.

— А вы не могли ослышаться?

— Нет, я слушал очень внимательно.

Жан–Люк убрал шприц в коробочку и положил ее во врачебный чемоданчик. Затем он попросил разрешения вымыть руки, и Морис отвел его в ванную, насыщенную ароматом душистого мыла, которым пользовалась Изабель. Итак, в словах Валери не приходилось сомневаться. В фактах — тем более. А ее слова противоречили фактам.

— В своих рассуждениях мы можем прийти к абсурду, — сказал Жан–Люк, открывая кран. — Сегодня вечером мадемуазель Жубелин была убеждена, что на нее напал Дюпон и хотел ее убить. Она приняла это за правду, хотя Дюпон был только иллюзией…

— Убийство Даниэля не было иллюзией, так как его рукопись и портрет Дюпона, его звонки по телефону, а также угрожающие письма тоже существовали…

— Письма мог отправить и кто–нибудь другой, — возразил Жан–Люк, вытирая руки. — То же касается и телефонных разговоров.

Это замечание породило другие сомнения. Никто не мог подтвердить, что Валери нарисовала портрет Дюпона случайно. Она была одна в квартире, когда Дюпон звонил ей…

И в ресторане, — задумчиво проговорил Морис, — никто, кроме нес самой, не видел Дюпона. Я сидел спиной к окну, а когда вышел на улицу, там никого не оказалось.

Многие факты, которые раньше казались вполне достоверными, были приняты на веру только со слов Валери. Но разве теперь можно было слепо доверять ее утверждениям? Портрет убийцы без головного убора явно доказывает, что она солгала, по крайней мере, один раз.

— Но сегодня вечером она определенно не разыгрывала роли, — снова напомнил Жан–Люк.

Когда они вышли из ванной, Жан–Люк заглянул в комнату Изабель, в которой лежала Валери. Он удовлетворенно кивнул.

— Она спит.

— А когда она проснется?

— Часа через два–три. Это зависит от организма.

Валери спокойно спала в то время, как механизм, приведенный ею в действие, медленно, но верно разрушался. Морис был важнейшим рычагом в этом механизме, который ей больше не повиновался. Не в его силах было запретить своему мозгу рождать идеи, которые приводили к дальнейшим выводам. Не по его вине неумолимая логика привела в конце концов к мысли, что Валери была сообщницей убийцы. Морис почувствовал себя разбитым и совсем обессиленным. По лицу Жан–Люка тоже было заметно, что он сильно потрясен событиями.

— Теперь нам надо сварить крепкий кофе, — сказал Морис и повел Жан–Люка на кухню.

Они вместе сварили кофе. Оба были молчаливы, проявляя обоюдное участие, а затем, как старые друзья, сидя за кухонным столом, попили кофе. Жан–Люк достал из кармана сигареты и предложил Морису. Тот достал бутылку виски и налил по половине чашки.

— За здоровье Изабель! — сказал Жан–Люк.

— За поимку убийцы! — сказал Морис и сделал глоток.

После такого лечения возвращение к жизни произошло незамедлительно. Кровь быстрее побежала по жилам, щеки порозовели, глаза заблестели.

— Если Валери с самого начала была его сообщницей, значит, она нас все время обманывала.

Морис разлил по чашкам остатки виски.

— По неизвестным пока нам причинам она выдумала Дюпона и все остальное. Его появление перед рестораном, его угрозы, его телефонный звонок…

— Кроме того, все то, что было нам преподнесено в предместье Сен–Мартин, у Кулонжа.

— Да, к этому я и хочу перейти. Если она на самом деле сообщница убийцы, то с ее стороны было глупо появиться там в тот вечер на глазах у всех.

— Правильно, значит, она невиновна, — заключил Жан–Люк, который под влиянием алкоголя сделался гуманным.

Мориса алкоголь, наоборот, побуждал к смелым предположениям:

— Но также могло быть…

Сильный удар прогремел в квартире. Они вскочили и выбежали в прихожую. Входная дверь была открыта. Бледная, еле державшаяся на ногах Валери стояла, прислонившись к стенке.

— Куда вы хотите идти? — спросил Морис.

С искаженным от напряжения лицом девушка пыталась оттолкнуться от стены. Действие лекарства было еще настолько сильным, что она зашаталась при попытке двинуться к двери. Жан–Люк заслонил собою дверь.

— Вы должны лечь. Пойдемте.

Валери обеими руками ухватилась за косяк и напряженно покачала головой. Она невнятно проговорила, с трудом ворочая языком:

— Я хочу уйти…

— Вы еще не можете ходить.

— Нет… нет… могу.

Она пошатнулась.

— Почему вы хотите уйти? — спросил Морис.

Она уставилась на него, словно впервые его увидела.

— Прошу… я хочу уйти… прошу, — медленно проговорила она.

— Потому, что вам нужно проинформировать убийцу о том, что произошло? — спросил Морис.

Валери съежилась, и кровь прилила к ее лицу. Слегка пригнув голову, как боксер, готовящийся к нападению, она с неожиданной силой оттолкнула Жан–Люка, бросилась к двери и выскочила на лестничную площадку. Там она зашаталась так сильно, что ей пришлось балансировать руками, чтобы сохранить равновесие. В ее широко открытых глазах было выражение бесконечного отчаяния. Она тихонько заплакала и упала без чувств на руки Жан–Люка. С помощью Мориса он отнес ее обратно в спальню. Приподняв веко, он констатировал:

— Теперь она опять заснула.

Морис стал копаться в сумочке, которую Валери оставила на софе при попытке к бегству. Среди многочисленных мелочей, которые женщины носят в сумочках, он нашел ключ от ее квартиры и положил себе в карман. Взглянув на спящую Валери, он спросил у Жан–Люка:

— Могу я вам ее доверить до утра?

— Само собой разумеется. Я отсюда не уйду. А что вы собираетесь предпринять?

— Я поеду к ней на квартиру.

— Не лучше ли обратиться в полицию?

— Нет, — решительно отказался Морис.

Жан–Люк не стал возражать, но проводил отца Изабель до двери с озабоченным видом.

— Можете не волноваться, — дружески проговорил Морис. — Я убежден, что к утру весь этот кошмар рассеется.

Он сошел вниз по лестнице, вышел в сад, освещенный яркой луной, и сел в свою машину. Мотор был холодным и заработал только с третьего раза. Наступило время тишины, которое начинается по окончании работы метро и длится до начала его работы. В эти особенные часы в Париже такая тишина, как в маленьком городке в провинции.

Улица Гей–Люссака не была исключением. Морис поставил машину, невзирая на то, что стоянка была запрещена. Во время своей не более чем пятнадцатиминутной поездки он составил себе план действий.

Как только он вошел в квартиру Валери, он начал выполнять его. Не теряя времени, даже не сняв пальто, он тут же взял телефонную трубку и набрал номер приема телеграмм.

— Мне нужно отправить телеграмму в черте Парижа, — сказал он.

— Мы не принимаем телеграмм до семи часов утра, — возразил служащий, — за исключением особо срочных случаев.

— Это и есть особо срочный случай. Тяжелый несчастный случай.

Морис почувствовал легкое угрызение совести, но решил, что его ложь имеет оправдание. Он продиктовал текст.

«Дюпон чувствует себя плохо. Не могу к тебе приехать. Не звони. Приезжай скорее.

Валери.»

Он положил трубку. Очутившись в этой знакомой квартире, он вдруг вспомнил, как часто мысленно бывал здесь. Да и не только мысленно. Только вчера он сидел здесь и смотрел на Валери, склонившуюся над рисунком. Глаза его заблестели, когда она подняла голову и посмотрела на него. Нет, сейчас по телефону он не солгал. На самом деле произошел тяжелый несчастный случай и даже со смертельным исходом. Умерла любовь в его сердце. Лучше всего было бы просто поплакать, но слезы, стоящие в его глазах, нисколько не смягчили его решимости. Он прошел в ванную, умылся холодной водой и вернулся в комнату.

Теперь, когда все уже было сделано, он почувствовал усталость и прилег на кушетку. Чтобы не заснуть, он стал внимательно разглядывать окружающую его обстановку. Над ним в воздухе парили рыбы, на которых с того же места смотрел восемь дней назад Даниэль. Да, он правильно тогда заметил, что зеленая рыба вдруг бросилась на него с раскрытой пастью. Это был точно такой же кошмарный сон с таким же внезапным пробуждением. Что это: зазвонил телефон или звонок у входной двери? Между щелями жалюзи проходил тусклый свет. Снаружи в замке повернулся ключ. Морис очнулся и поднялся. В маленькой прихожей раздались шаги. Затем в комнату вошел… Кулонж.

Увидев Мориса, он в испуге остановился.

— Входите сюда, — сказал Морис. — Телеграмма была от меня.

— Где мадемуазель Жубелин?

— Можете спокойно называть ее Валери. Если у вас есть ключ от ее квартиры, то можете позволить себе и эту фамильярность.

Кулонж нахмурился и подошел ближе.

— Где она?

— У меня. Жан–Люк заботится о ней. Когда она узнала, что мы обнаружили убийцу Морэ, она упала в обморок.

— Убийцу Морэ…

— Конечно, это вы, а Валери — ваша сообщница.

Кулонж не стал протестовать и не пытался лгать. Казалось только, что его сильное тело сразу обмякло. Он понял, что возражать бесполезно, и взял на себя ответственность за преступление, тем более, что Морис обвинил Валери. Кулонж тихо прикрыл дверь, повернулся и сказал:

— Морэ был последним мерзавцем.

Морис промолчал. Ему нечего было возразить.

— Я полагаю, — немного иронично пробормотал Кулонж, — что теперь вы охотно выслушаете мое признание.

— Если вы не предпочтете говорить в полиции.

— Нет.

Было заметно, что Кулонж прекрасно ориентируется в квартире Валери. Достав сигарету из позолоченной коробки, он сел напротив Мориса на стул.

— Я вас очень ценю, мсье Латель, — сказал он, закуривая. — Если вы не возражаете, то я сначала хотел бы поговорить с вами как мужчина с мужчиной. Потом вы сможете составить свое собственное мнение. Вы уже знаете о драме во Вьевре, не правда ли? Давид Шнеберг был клиентом банка, в котором я работаю. В своих операциях он всегда пользовался моими услугами. Примерно года полтора назад он снова приехал в банк и обратился ко мне…

Это была простая история, даже разочаровавшая своей банальностью. Шнеберг подал пакет ценных бумаг, который Кулонж должен был продать, и получил от него расписку… Шнеберг не заметил, что между ценными бумагами большого размера лежали маленькие.

Я тоже обнаружил их позднее. Там лежало восемь свободно продаваемых бумаг на общую сумму восемь тысяч четыреста франков, о которых Шнеберг не знал. Я получаю всего девятьсот франков в месяц, а Шнеберг был так богат…

— Значит, вы их присвоили?

— Да. Но некоторое время я выжидал, однако Шнеберг о них не спрашивал и, в конце концов, я их продал. И как нарочно, через два дня после этого он их хватился. Он проверял сейф и не нашел бумаг. Он спросил меня, не завалились ли они среди других бумаг. Я обещал проверить наличность.

— А вы не опасались, что у него могла быть ваша расписка на них?

— В принципе, да. Но номера бумаг при операции списываются. Если провести официальное расследование, то можно установить факт продажи их на бирже. И тогда бы мне не удалось спастись. Я признался в этом Валери.

— Вы уже были с ней знакомы?

— Да, уже три месяца. Срок небольшой, но это не имело значения. У нас с самого начала было все в порядке.

Эти слова поразили Мориса в самое сердце. Он сунул в рот сигарету и стал возиться со спичками. Говоря о Валери, Кулонж как–то успокоился. С прояснившимся лицом он продолжал:

— Может быть, вам смешно, но мы с Валери действительно как две разъединенные половинки, которые нашли друг друга.

Морису было не до смеха, и он резко сказал:

— Ну, рассказывайте о девятнадцатом июня.

— В воскресенье после обеда я был у Морэ и беседовал с ним о криминальном романе, который я в то время писал для него. Валери в этот день поехала к Шнебергу во Вьевр.

— Это вы ее послали?

Кулонж возмущенно выпрямился:

— За кого вы меня принимаете? — Затем, пожав плечами, он продолжал: — Верите или нет, но Валери поехала туда, даже не предупредив меня. Она надеялась уговорить Шнеберга взять за бумаги деньги и закончить на этом дело. Но это ей не удалось. Он был немного пьян, и хмель ударил ему в голову, когда очаровательная девушка обратилась к нему с просьбой. Он стал к ней приставать, и Валери ударила его тяжелой лампой, стоявшей на камине… Остальное не трудно себе представить. Шнеберг упал с проломленным черепом, а Валери в отчаянии позвонила от него к Морэ. Я разволновался и доверился ему.

— И он отвез вас во Вьевр на своем «Ягуаре». Но почему свидетель видел на заправочной станции его одного?

— Он сначала высадил меня возле дома Шнеберга. Мы не знали, что он умер, думали, что он просто потерял сознание. Мы надеялись, что из страха перед скандалом он не станет доносить на Валери… Но он был мертв. Это был несчастный случай. Валери упала в обморок, с ней это случается. Я же был сам не свой и не знал, что делать. Тогда я позвал Морэ, который ожидал нас перед домом.

Кулонж сделал паузу и продолжал:

— В этот раз Морэ впервые увидел Валери. И с этого началось. Мы вынуждены были делать все, что он потребует. Морэ не советовал звонить в полицию, так как никто не знал о присвоении мною бумаг и о визите Валери к Шнебергу. Мы тщательно вытерли лампу и поставили ее на место, на камин, а потом уехали в Париж. Сначала я был очень признателен ему и только потом понял, что он поступил так не из благородства, а совсем по другим мотивам. Вы можете себе это представить. За последние два года все его романы написал я. Морэ уже устал, выдохся, он ничего не мог придумать сам. Морэ — мастер детективной литературы — был я. Но об этом не знал никто, кроме моей тети… Я не могу на нее сердиться, — с нежностью продолжал он. — Она желала мне добра, но если бы не ее поступок, то вы бы не узнали о моем существовании и не приехали бы в предместье Сен–Мартин. Валери, между прочим, приехала туда в первый раз и, как нарочно, появилась тогда, когда и вы там находились.

Шаг за шагом Морис получал подтверждения всем своим предположениям.

— Но почему же она так поступила? — спросил он. — Это ведь было очень легкомысленно.

— Она приехала из–за черного «Пежо», который преследовал вас. Это ее так сильно беспокоило, что она хотела непременно поговорить со мной. К сожалению, у меня нет телефона.

— Кстати, о телефоне, — сказал Морис. — Вы уже потом, так сказать, задним числом, вызвали туда всех остальных, чтобы появление Валери не показалось подозрительным, не так ли?

— Да, это сделал я, когда вы с Валери находились наедине в комнате моей тети. И также я опустил в ящик конверт.

— Другие письма писали тоже вы?

— Да, — стыдливо признался Кулонж и тут же добавил: — Само собой разумеется, я не имел ни малейшего намерения причинить вред вашей дочери.

— Но почему вы угрожали ей?

— Я хотел таким образом направить полицию на поиски Дюпона. Валери позвонила мне в банк сразу же после вашего звонка.

— Итак, продолжим о Морэ.

— Вы понимаете, почему он выручил нас из затруднительного положения? — спросил Кулонж. — Он прежде всего преследовал свою выгоду. И он стал держать меня в руках с тем, чтобы я работал вместо него. Я был вынужден оставаться тайным автором всегда. С этим, однако, я бы еще примирился, если бы он не перенес свои вымогательства на Валери, угрожая ей полицией и тюрьмой. Он заставил ее стать его любовницей.

Кулонж встал и с высоты своего почти двухметрового роста продолжал:

— Да, такой свиньей был ваш друг.

Морису невольно пришла на ум параллель: Валери и Изабель. Одну он запугал, другую получил посредством лживых обещаний.

— Валери много месяцев терпела, ничего мне не говоря, — продолжал Кулонж, — но потом она не смогла больше выдержать и все мне рассказала. Мы пришли к выводу, что он должен умереть.

Теперь рассеялся остаток тумана, и Морис понял всю правду. Сначала он видел все в ложном свете, так как не учитывал важного психологического момента, а именно, профессии главного действующего лица. Как убийца, так и жертва были авторами детективных романов. Недавно Кулонж решительно заявил: «Морэ — автор криминальной литературы — это я». Теперь стали понятны и слова Валери, испуганной появлением фальшивого Дюпона.

— Дюпона не существовало, — сказал Морис. — Вы его просто придумали, чтобы направить полицию по ложному следу.

Теперь Морис не нуждался в подтверждении Кулонжа. Теперь он твердо знал, что рукопись Даниэля была фальшивой.

— Вы написали рукопись, а Валери нарисовала портрет. Встреча Морэ с Дюпоном была плодом вашего воображения.

Кулонж вздохнул.

— И когда вы очень искусно перемешали выдумку с правдой, — продолжал Морис, — это несуществующее стало более вероятным. Морэ и сам прибегнул к обману, когда звонил мне и спрашивал о Дюпоне. Вероятно, он сделал это по просьбе Валери, не так ли?

— Да. Когда он вам звонил, она была еще дома. Она сказала, что ей это необходимо для информации рекламного агентства. Конечно, Морэ понятия не имел, что этим он подготавливает свою смерть.

В циничной речи Кулонжа не было и тени раскаяния. Он добавил деловым тоном адвоката, объясняющего условия контракта:

— Мы предварительно обо всем договорились.

— Но все же Валери рисковала, — заметил Морис. Он имел в виду рукопись, портфель и все остальные пункты, в которых она была сообщницей. — Вы ее или она сама себя поставила в такое опасное положение?

— Нападение — лучший способ защиты, — ответил Кулонж.

— Все же для нее безопаснее всего было бы совсем не впутываться в это дело.

— Практически это было невозможно. Рано или поздно полиция обратила бы внимание на ее связь с Морэ.

Морис был вынужден согласиться с этим. Когда он передал рукопись комиссару на набережной Орфевр, тот сказал, что собирался вызвать Валери уже на следующий день. Если бы комиссар не получил сведений о других отправных точках, он стал бы расследовать версию столкновения между любовниками.

— Полиция с самого начала должна была убедиться в том, что это дело рук сумасшедшего, — вновь с воодушевлением продолжал Кулонж.

Его глаза снова ожили, и в них сверкнуло нечто вроде гордости, когда он добавил, видимо, забыв, в каком положении находится:

— В этом отношении все было удачным. Все шло как по маслу.

Морис должен был отдать ему должное. Все было мастерски спланировано и точно выполнено. Он невольно восхищался блестящей идеей и великолепно разработанным планом, оригинальность которого он мог вполне оценить, как специалист. Для него эта драма на какое–то время утратила свой человеческий аспект и превратилась в интеллектуальную, умственную, спортивную задачу высшего класса.

— Где и когда вы отпечатали текст? — спросил Морис.

— У Морэ. На его «Смит–Короне». В ту последнюю ночь, которую он провел с Валери.

— А где вы взяли ключ от его квартиры?

— Об этом позаботилась Валери. У нее был ключ… Утром она позвонила мне и сообщила, что Морэ звонил вам по поводу Дюпона, и передала содержание вашего разговора. Она позвонила мне из автомата, как только вышла из дома, оставив там Морэ.

— Вы не опасались, что вас могли застать в его квартире?

— Я знал, что по утрам уборщица туда не приходит.

— А если бы Морэ вернулся раньше, чем вы рассчитали?

— Тогда Валери предупредила бы меня об этом по телефону.

Он должен был потратить на дорогу не менее получаса. У меня было бы достаточно времени, чтобы сделать все необходимое.

— А именно?

— Во всяком случае, мне все равно пришлось его ждать. Как только он вошел, я его застрелил.

— А если бы он долго не возвращался?

— Тогда мне пришлось бы отложить это.

Кулонж говорил совершенно равнодушно, но капли пота на лбу выдавали его волнение.

— Знаете, самое худшее заключалось не в самом убийстве Морэ. Гораздо тяжелее было перед этим, ночью, когда я находился в его квартире. — В сильном возбуждении он пояснил: — Для Валери эта ночь была кошмарной и для меня — тоже. Он находился у нее, в ее постели, а я, полумертвый от ревности, сидел за машинкой и перепечатывал рукопись.

Кулонж посмотрел Морису прямо в глаза. Взгляд его был твердым и непреклонным.

— Я не раскаиваюсь.

— Этого я не стал бы говорить на суде, — сказал Морис.

Кулонж повернулся и взял сигарету из позолоченной коробочки. Он курил быстрыми затяжками и, несмотря на самообладание, было заметно, что нервы его на пределе.

— Последняя сигарета кандидата на смертную казнь, — сказал он. — Я ведь заслужил ее, не так ли?.. В конце концов я совершил почти идеальное убийство.

С горькой иронией он добавил:

— Ну, значит, я не настолько умен, как думал. Морэ был прав: убийца не интеллигентен. — Он попытался улыбнуться, но получилась гримаса. — Чего же вы ждете? Почему вы не звоните в полицию?

Морис не шелохнулся. Его чувства изменились и приобрели удивительную ясность. Он не узнавал самого себя. Молодой человек, сидевший напротив него, умышленно убил человека, но, несмотря на это, он не сердился на него, не презирал его. Вопрос оставался открытым: кто в этом случае более виновен, преступник или жертва? Морис встал и тихо произнес:

— Если кто–нибудь является в полицию добровольно, то это рассматривается на суде как смягчающее обстоятельство.

* * *

Париж проснулся, появились всевозможные звуки дневной жизни. Стуча и гремя, проехали внизу молочные повозки.

«Любимый папа!

Прости меня за горе, которое я тебе причинила, но я не могу больше жить. Я ни в чем не упрекаю тебя, это не из–за пощечин и не из–за твоих упреков…»

Письмо пришло с утренней почтой. Изабель была уже дома, но тем не менее слова дочери глубоко потрясли Мориса.

«Я не думаю больше о прошлом, но Жан–Люк такой порядочный, такой чистый юноша. Надеюсь, он не узнает об этом. Что же он обо мне подумает? Я не могу теперь смотреть ему в глаза, мне до смерти стыдно…»

Разве могло быть что–либо более волнующее, чем детское признание? Чуть было не совершилась трагедия. Ни Морис, ни его дочь ни словом не упомянули о случившемся после того, как Жан–Люк доставил Изабель в своей машине на улицу Кошуа.

Морис дважды перечитал письмо, затем положил его на решетку камина и поджег спичкой. Милорд внимательно следил за ярким пламенем, охватившим письмо. Из соседней комнаты доносилась джазовая музыка. Изабель и Жан–Люк слушали пластинки. На первой странице газеты было помещено фото «несчастливой влюбленной пары». Кулонж и Валери стояли, выпрямившись, друг возле друга и смотрели на зрителей. В их спокойных лицах, казалось, чувствовалось какое–то облегчение.

— Да, я же говорил тебе, малыш, что скоро мы останемся с тобой вдвоем, два старика.

Из соседней комнаты донесся смех, такой звонкий, что он перекрыл звуки музыки. Это был смех беззаботной юности.

И Морис тоже улыбнулся.

Мы уже готовы были отчалить, когда наверху, на мосту раздался скрип тормозов.

Почти в то же мгновение девушку перебросили через перила, и сразу же хлопнули дверцы и зарычал мотор. Машина умчалась.

Стояла дивная июньская ночь со всеми ее атрибутами: луной, жарой, приливом и прочее. А также мошкарой, которая набросилась на нас, как только стих ветерок.

Происшедшее на мосту казалось финальным актом романтической драмы.

Под мостом в ялике сидели мы с Мейером. Это был первый большой мост за Маратоном по пути в Ки–Уэст — если, конечно, еще существуют идиоты, которым нужен путь в Ки–Уэст.

Мое холостяцкое гнездышко «Альбатрос» было пришвартовано у пристани Томпсона в Маратоне. В субботу днем, сойдя на берег, я тут же позвонил Мейеру в Лодердейл. Я и так уже задержался в пути, а у меня было к нему небольшое, но важное дельце. В качестве компенсации за услугу я предложил ему добраться до Маратона автобусом, пешком или как ему заблагорассудится, чтобы после приятного уикэнда я доставил его обратно на борту «Альбатроса».

Мейер — мой друг и, пожалуй, идеальный компаньон, потому что он умеет вовремя помолчать — и потому что он никогда не делит заботы пополам, на свои и чужие, а всегда берет себе большую часть.

Услышав его «да», я чертовски обрадовался, хотя за час до этого мне казалось, что я еще долго не захочу видеть на «Альбатросе» кого бы то ни было из представителей рода человеческого.

Дело в том, что предыдущие десять дней я провел в обществе одной старой знакомой по имени Вирджиния. После трех лет унылого замужества она сбежала из Атланты, чтобы попытаться вновь стать той Виджи, которую я знал — здоровой, спокойной, симпатичной девушкой, обладающей чувством юмора и массой других достоинств, необходимых, чтобы стать хорошей женой.

За три года тягомотины с Чарли она превратилась в издерганную, сварливую и раздражительную особу, которая не могла сказать, который час, без того, чтобы не разрыдаться. Мягкосердечный Тревис не выдержал, и мы отправились в круиз на «Альбатросе».

Перво–наперво я дал ей выговориться. В бесконечных монологах она кляла себя за то, что оказалась никуда не годной женой, и несла прочую дребедень в таком духе. Однако, выслушав ее излияния, я поставил собственный диагноз.

Виджи была чересчур мягка, уступчива, покорна, чтобы противостоять эмоциональному садизму Чарли. В Чарли же не было и намека на гибкость и уступчивость. Постепенно он вытравил из Виджи всякую веру в свои силы, вплоть до того, что она боялась приготовить обед или сесть за руль. Тогда он взялся за ее сексуальное воспитание.

Хотя термин «кастрация» неприменим к женщинам, то, что проделал Чарли с бедной Виджи, просто нельзя назвать иначе. Есть люди, которые стремятся к безраздельному господству. Они поглощают партнера, выжигают его дотла. Сама Виджи вряд ли понимала, что ее бегство от Чарли — неосознанный бунт, последняя попытка сохранить собственное «я».

Первые два дня были наполнены охами, вздохами и причитаниями по поводу бедняжки Чарли, ожидания которого она обманула. На третий вечер мне пришлось прибегнуть к «сыворотке правды» по рецепту доктора Тревиса Мак–Ги. Чистейший джин «Плимут», без всяких примесей… Без конца ей противореча, придираясь к каждому слову, я вывел Виджи из себя — и тем самым вынудил сказать все как есть.

Перед тем как она вырубилась окончательно, я успел услышать, как она ненавидит этого вампира, какое это чудовище, садист, сукин сын, а также ряд более интимных подробностей. На следующий день она была тише воды, ниже травы, но к вечеру опять затянула свою песнь песней о несчастном Чарли. Пришлось дать ей прослушать собственную исповедь, которую я предусмотрительно записал на магнитофон. Дело кончилось бурной истерикой, плавно перешедшей в тихий плач, а затем в благодатный сон.

Наутро она встала бодрой и спокойной, с аппетитом умяла огромный бифштекс и, призывно глядя на меня, заявила, что готова поставить крест на Чарли.

У нас с Виджи есть кое–какие общие воспоминания, но не более того. Ее неуклюжая попытка воскресить прошлое показалась мне просто бестактной, тем не менее я решил оказать ей последнюю услугу.

Злодей Чарли не только подавил ее волю — он дочиста выжег ее женское естество. Бедняга внушила себе (или он ей внушил), что она фригидна. Доктор Мак–Ги прибег ко второму своему излюбленному и неоднократно проверенному средству.

Я поднял ее в пять утра и дал ей нагрузку, способную уморить здоровенного матроса: уборка, стряпня, рыбная ловля, плавание, водные лыжи. После целого дня, проведенного на солнце, она рухнула на надувной матрас прямо на палубе и погрузилась в сон.

Глубокой ночью, когда луна уже вовсю сияла на небе, а легкий бриз разгонял мошкару и создавал приятную прохладу, я осторожно улегся рядом и самым деликатнейшим образом стянул с нее шорты.

Когда она наконец проснулась и уяснила, что происходит, дело зашло уже слишком далеко, чтобы вспоминать обо всех глупостях, внушенных ей Чарли. Сеанс изгнания беса был благополучно окончен, и Виджи уснула со счастливой улыбкой на устах.

Я отнес ее в каюту, где несколько часов спустя, когда лучи солнца пробились сквозь шторы и упали на подушку, пришлось доказывать, что все это не было сном.

Во Фламинго на берег сошла цветущая молодая женщина с великолепным загаром и сияющей улыбкой. У нее больше не тряслись руки, не навертывались ежеминутно слезы на глаза, из голоса исчезли пронзительно–истерические нотки. Она выглядела моложе, чем пять лет назад.

Я сдал ее на руки сестре, которую предусмотрительно заранее вызвал во Фламинго, и предупредил, что возвращение к Чарли равносильно самоубийству. Сестра сухо заметила, что как только заметит у Виджи малейшее поползновение к этому, она собственноручно свяжет ее и доставит ко мне. Надеюсь, мою реакцию на это заявление она истолковала правильно.

Конечно, в миссионерской работе есть некая приятность, но лично у меня через несколько недель общения с нервическими особами появляется звон в ушах. Кроме того, угнетает необходимость контролировать каждое слово — а когда имеешь дело с Виджи и ей подобными, это неизбежно.

Я чувствую себя легко только с теми, кому могу тут же выложить любую глупость или грубость, которая придет мне в голову, без боязни быть неправильно понятым.

К сожалению, Виджи, как и многие другие, — прирожденная жертва. Некоторые такие Виджи благополучно проживают свой век, не догадываясь об этом. Но если им не повезет и они натолкнутся на своего палача, на своего Чарли, — участь их незавидна. Вы наверняка встречали тихих, изможденных женщин неопределенного возраста с робкими улыбками и извиняющимся взглядом. Их мужья, как правило, — толстые самоуверенные жеребцы, громко ржущие над собственными похабными шутками.

На обратном пути из Фламинго обнаружились неполадки в маслопроводе; я сразу вспомнил, что недалеко от Маратона обитает приятель, который облегчит жизнь двигателя, но пощадит мои карманы.

Не то чтобы в карманах у меня было совсем пусто — денег должно было хватить до конца года, однако разумная экономия никому не повредит. В дальнейшем я собирался помочь одному типу вернуть денежки — он был слишком труслив, чтобы справиться самостоятельно, и обещал мне за работу половину суммы. Что ж, половина лучше, чем ничего, — и для него, и для меня.

Ремонт оказался пустяковым, я легко справился бы сам, если бы вовремя пошевелил мозгами. Однако я честно выполнил обещание, данное Мейеру насчет его любимого развлечения, и именно потому мы оказались ночью под мостом во взятом напрокат ялике.

Ловили «Centropomus undecimalis», более известную как «рыба–сержант». Мы подцепили на крючки, как минимум, десяток, но большинство сорвалось. Нам досталось штук пять вполне приличных рыбин — от восьми до двенадцати фунтов.

Пора было сворачивать снасти, но нас все время охватывал неудержимый азарт «Ну — вот — еще — последний — раз». Июньской ночью в понедельник в этих местах пустынно — и на мосту, и под ним, поэтому я слегка удивился, услышав звук подъезжающего автомобиля. Наш ялик снесло вниз, в тень моста, и сверху нас не могли заметить.

Все остальное произошло в течение нескольких мгновений: вначале мелькнули ноги, показавшиеся неестественно белыми и длинными, светлая юбка, облепившая бедра, темные волосы… Всплеск — и девушка беззвучно исчезла под водой в десяти футах от нас. Сверху уже доносился рык отъезжающего автомобиля.

Она пролетела в общей сложности около сорока футов — двадцать по воздуху и двадцать в глубину. Может быть, я и не бросился бы столь безоглядно на помощь, если бы не одно обстоятельство: падая, она увлекла за собой мою леску и сейчас должна была в самом буквальном смысле висеть у меня на крючке, что давало некоторую надежду найти ее в кромешной тьме под толщей воды.

Укрепив удилище, я швырнул на дно лодки бумажник, сбросил башмаки и перелез через борт, держась одной рукой за леску. Перевернувшись в воде, я вновь нащупал свою путеводную нить и стал погружаться, пропуская ее между пальцами и подгребая другой рукой.

Вначале рука погрузилась в массу каких–то нитей, колышущихся в воде, — это были ее волосы. Запустив в них пальцы, я попробовал поднять ее, но безуспешно. В ту же секунду она обхватила мое запястье обеими руками и конвульсивно сжала их. Свободной рукой я ощупывал ее тело, пытаясь обнаружить, что ее держит на дне. Наконец наткнулся на острый конец проволоки, которой были обмотаны ноги. Второй конец проволоки был продет через отверстие стандартного цементного блока. Я изо всех сил дернул за проволоку, но она оказалась закрученной на совесть.

Я чувствовал, как воздух из легких пытается вырваться наружу, но не рискнул подниматься: каждая секунда могла оказаться для нее последней. Если бы у меня были плоскогубцы или хотя бы нож! Сорвав с рубашки нагрудные карманы, я обмотал этими клочками руки и снова попытался разорвать проволоку. Красные и зеленые круги поплыли перед глазами. Бесполезно. Придется разматывать. Я нащупал торчащий конец проволоки и начал лихорадочно раскручивать ее. Это продолжалось целую вечность. Я и сам впал в какое–то забытье. Мне представлялось, как, отдавшись на волю волн, я плыву на спине под звездным небом и распеваю печальные песни своих шотландских предков. Наконец свободный конец проволоки выскользнул из отверстия. Обхватив девушку за талию, я оттолкнулся от дна.

Вынырнув и откашлявшись, я завертел головой в поисках Мейера и увидел его совсем не в той стороне, где ожидал. Стараясь, чтобы лицо девушки оставалось над водой, я подплыл к ялику. Мейер втащил девушку в лодку. Держась за борт, я наблюдал, как он без лишних церемоний уложил девушку лицом вниз на скамейку у себя между ног и начал с силой нажимать ей на спину.

Отдышавшись, я кое–как перелез через борт и плюхнулся на скамейку. Прилив подходил к высшей точке — случись все на полчаса позже, мы не смогли бы ничего сделать.

— Если бы ты предупредил, что просидишь на дне столько времени, — заметил Мейер, — я успел бы сбегать в город и перехватить пару пива.

— Не отвлекайся. Пять минут назад она была жива. Вцепилась в меня обеими руками, но пришлось потратить чертову пропасть времени, чтобы отцепить ее от якоря. Тот, кто это сделал, не поскупился на проволоку.

— Наверное, никак не мог решиться на разрыв с такой красоткой, поэтому решился на убийство. Чувствительный тип!

— Послушай, ты уверен, что делаешь это правильно?

— Не лезь не в свое дело. Это мой собственный способ, и, кажется, он начинает действовать.

Я порылся в ящичке под сиденьем, вытащил фонарик и осветил девушку. Мокрая юбка сбилась в ком на бедрах. Кто бы ни был этот тип, на его месте я не стал бы разбрасываться девушками с такими ногами. Лодыжки все еще были стянуты проволокой. Опустившись на колени, я быстро перерезал ее кусачками. Ноги слегка раздвинулись и безвольно повисли носками внутрь. Я продолжил осмотр. Под левым бедром девушки лежали останки моего рыболовного снаряжения, несколько крючков впились ей в кожу. Я начал обрезать леску, но не успел закончить, как девушка пошевелилась, закашлялась и потянулась к борту. Деликатно поддерживая ее, Мейер с нескрываемой гордостью спросил:

— Ну что, убедился? Есть замечания?

— Почему ты отказался от старого доброго «рот в рот»?

— Не мог преодолеть эмоциональный барьер.

Избавившись от огромного количества жидкости, девушка знаком дала понять, что приступ закончился. С ловкостью медведя Мейер зачерпнул воды, обмыл ей лицо, вытер какой–то тряпкой и усадил на скамейку. Не удержавшись, я поднял фонарь.

Слабым протестующим движением она отмахнулась от света и, зажмурившись, пробормотала: «Пожалуйста, не надо».

Я отвел луч от ее лица. Оно ничуть не уступало ногам. Может быть, даже превосходило их, это овальное личико с неуловимо раскосыми темными глазами.

— По–моему, пора сматываться, Тревис, пока нам не сбросили еще одну. Кончай зевать и заводи мотор, — сказал Мейер, и, разумеется, был прав.

Мы причалили прямо к борту «Альбатроса». Я вскарабкался на палубу, перегнулся через перила и, подхватив девушку, перенес ее на яхту и попытался поставить на ноги. Убедившись, что она еще не в состоянии идти, я отнес или скорее оттащил ее в свою каюту. Мейер отправился на пристань — возвращать ялик.

Некоторое время девушка стояла молча, вцепившись в спинку стула и слегка пошатываясь. Потом подняла голову и попыталась что–то сказать, но безуспешно. Я вытащил из шкафа купальный халат и чистое полотенце, бросил на кровать и со словами: «Хорошенько вытритесь и переоденьтесь в сухое», вышел из каюты.

Пока она переодевалась, я налил в высокий стакан хорошую порцию бренди и отнес ей, предварительно постучавшись. Она поднесла стакан к губам, и я услышал, как зубы застучали по стеклу. Тем не менее она справилась, осушив стакан в три глотка.

В дверях возник Мейер и тут же оценил обстановку.

— Озноб? Ничего страшного — реакция на шок. Мисс, вы в силах принять горячий душ или, еще лучше, ванну? А потом еще бренди, о'кей?

Девушка дернула головой, что было истолковано Мейером как согласие, и он тут же исчез, прихватив с полу ее мокрую одежду. Мгновение спустя я услышал, как за стенкой зашумела вода. Моя ванная была оборудована в полном соответствии с сибаритскими вкусами прежнего владельца и его бразильских сеньорит. Должно быть, он не перестает сожалеть о ней с тех пор, как проиграл мне яхту в покер как–то в Палм–Бич.

— У м–м–меня… что–то в ноге, — удивленно произнесла девушка.

Чертовы крючки! Я приготовил инструменты и вызвал доктора Мейера ассистировать мне. Девушку уложили ничком на исполинскую кровать, также доставшуюся мне в наследство от любвеобильного бразильца. Я придвинул поближе лампу и осветил операционное поле.

Существует масса избитых выражений для описания женских ног. Выточенные из слоновой кости. Изваянные из мрамора. Цвета эбенового дерева. И т. д. и т. п. Эти, на мой вкус, были несколько бледноваты, хотя скорее всего это было связано с ее состоянием. Время от времени по телу пробегала судорога, и тогда рисунок мышц становился особенно рельефным.

Извлечение рыболовных крючков из тела — вещь очень неприятная, но мы надеялись, что начавшееся действие алкоголя смягчит боль. Несколько крючков только слегка вонзились в кожу остриями, и с ними мы справились довольно легко. Но два последних засели по самую бородку.

— Сейчас придется потерпеть, детка, — предупредил Мейер.

— Валяйте, — спокойно отозвалась она.

Вытащить застрявшие в теле рыболовные крючки можно только одним способом — назовем его хирургическим. Она не издала ни одного звука, даже не вздрогнула, когда зазубрины стали рвать ее кожу изнутри.

Наконец операция закончилась. Мы залили ранки йодом и заклеили пластырем.

— Для меня большая честь, доктор, — поклонился я, — ассистировать вам в такой ответственной операции.

— Нашей пациентке следует сохранить эти сувениры, как память, — засмеялся Мейер и положил крючки перед ней.

— Господи, — пробормотала она сквозь зубы, — тоже мне клоун.

Мейер пожал плечами.

— Ванна готова, миледи. Через несколько минут я постучу, вы приоткроете дверь, и я передам вам коктейль. Вода горячая, как мы и договаривались. Кстати, как прикажете обращаться к вам, миледи?

Девушка села на кровати и обвела нас медленным равнодушным взглядом. Ее глаза казались совершенно безжизненными. Они были… они были как пепел от погасшего костра.

— Одри Хепберн вас устроит? — спросила она.

— В таком случае наша труппа — Мейер и Мак–Ги. Я — Мейер, он же Мейер, а этот красавчик — Мак–Ги, он же Тревис, он же хозяин здешних мест.

— Вот и славно, — кивнула она, прошла в ванную и закрыла за собой дверь.

Я направился в каюту Мейера и вытащил из–под кровати свой заветный ящик со всякой всячиной. Один приятель назвал его «реликвии Мак–Ги». Я извлек оттуда просторную бело–голубую женскую пижаму, черные парусиновые брюки и белую рубашку с длинным рукавом. Нашлась там и пара шлепанцев, которую я счел подходящей по размеру. Присоединив к этому пакет с туалетными мелочами из какого–то отеля, я отнес все к себе и разложил на кровати. После непродолжительной борьбы с собой я решил не менять постельное белье, поскольку сделал это только вчера, а наша гостья не казалась особо разборчивой.

Мейер отнес в ванную коктейль и вернулся с тазиком в одной руке и одеждой Одри в другой. Я последовал за ним на кухню и с удовольствием наблюдал, как, набрав в тазик чистой воды, он старательно полощет и отжимает белье. Заботливая матушка Мейер!

— Посмотрите, что мы имеем, доктор Ватсон, — задумчиво произнес он. — Шелковая блузка без рукавов и трикотажная юбка на пуговицах, с этикетками, из которых следует, что обе вещи приобретены в заведении, именуемом, Бог им в помощь, «Кукольный дом», Бровард Бич. Далее голубые кружевные трусики и под пару им лифчик. Если опыт меня не обманывает, размер 34, полнота Б. Белье прекрасного качества, но без меток, куплено в обычном универмаге. Обуви нет. И, как ты мог заметить, ни украшений, ни наручных часов. Однако есть след от кольца на безымянном пальце правой руки и бледная полоска на левом запястье.

— Возраст, мистер Холмс?

— Явная примесь восточной крови усложняет определение возраста. Что–нибудь лет двадцать шесть, плюс–минус два года.

— А как насчет длинных ухоженных ногтей, дорогой Холмс? Непохоже, что она работает руками. Правда, на третьем и четвертом пальцах правой руки ногти обломаны, возможно, во время борьбы.

— Прекрасно, милый Ватсон! Что еще, по–твоему, заслуживает внимания?

— Ну… Шрам на правой скуле?

— Сам по себе ничего не означает, вернее, может означать все, что угодно. Думай, думай. Ну, ладно, помогу тебе. Представь себе, как вела бы себя в подобных обстоятельствах любая известная тебе молодая женщина.

Я подумал о Виджи. Конечно, она подняла бы страшный шум, крик, плач, требовала бы вызвать доктора и полицию. А как она отреагировала бы на крючки, впившиеся в тело, даже страшно себе представить.

Когда я сообщил это глубокое умозаключение Мейеру, он разорался не хуже Виджи. Только такой осел, как я, кричал он, мог не сопоставить манеру поведения Одри с ее внешностью! Ее осанка, походка, фигура, особенно развитые мышцы ног явно свидетельствуют о ее принадлежности к миру шоу–бизнеса. Она может быть исполнительницей гавайских или восточных танцев, платной партнершей в клубе или на крупном теплоходе или кем–нибудь еще в этом роде. Ее реакция на случившееся была исключительно физиологической, без каких бы то ни было эмоциональных проявлений!

Как будто она давно примирилась с тем, что для девушки ее возраста насильственная смерть — обычное дело. Как будто она воспринимала мир как место, где рано или поздно каждого из нас сбросят со своего моста.

Мы услышали, как щелкнула дверь в ванной и, подождав некоторое время, дружно двинулись к моей каюте. В ответ на стук она крикнула: «Можно, можно!»

Удобно раскинувшись на двух подушках, она возлежала посреди кровати под покрывалом. На ней была моя пижама, а голову венчал тюрбан из полотенца. Лицо порозовело, и она выглядела значительно лучше.

— Ну как, полегчало? — спросил Мейер.

— Ваш бренди был очень кстати. Правда, в голове шумит, но ведь я ничего не ела с самого утра.

— Нет проблем, сейчас что–нибудь приготовлю, — предложил я.

— Хорошо, только я и думать не могу о серьезной еде. Если можно, стакан горячего молока с аспирином, мистер… Черт, забыла ваше имя.

— Тревис Мак–Ги. Этот, с шевелюрой, — Мейер. Как насчет гоголь–моголя с ванилином и тертыми орехами?

Она задумчиво посмотрела на меня.

— Когда я была маленькой… очень давно, мне это нравилось. — Она перевела взгляд на одежду, висящую на стуле. — Здесь есть женщина? Чье это?

Как выяснилось, я напрасно считал, что уже могу спокойно отвечать на этот вопрос. Мой голос предательски дрогнул, когда я сказал: «Женщина, которая носила это, умерла».

Любой нормальный человек автоматически извинился бы или пробормотал что–нибудь соболезнующее, но она как ни в чем не бывало произнесла:

— Выглядит подходяще. И ванная у вас такая потрясающая, что я никак не могла понять, на каком я свете. Может быть, все–таки угодила на тот? Надеюсь, завтра утром я приду к какому–нибудь выводу.

— Завтра утром, — подал голос Мейер, — вы, наверно, захотите обратиться в полицию?

И вновь я увидел в ее глазах черную пустоту.

— Зачем мне полиция? — усмехнулась она. — Полицию не интересуют неудавшиеся самоубийцы.

— Так вы хотели покончить с собой? — переспросил я.

Она кивнула.

— Вы привязали к себе цементный блок и перелезли через перила?

— Это было нелегко. Вы что–то говорили насчет гоголь–моголя?

Ей ответил Мейер. Совершенно безразличным тоном он произнес какую–то длинную фразу, состоящую из одних гласных, изредка перемежаемых звуком «л».

— О, нет! Я… — тут же воскликнула она и осеклась. Уставившись на Мейера сузившимися глазами, она прошипела: «Чертов пройдоха!»

Мейер довольно улыбался.

— Прощу прощения, я хотел проверить свою догадку, дорогая Одри Хепберн из Гонолулу. В вашем акценте слышно дыхание Островов. — Мейер повернулся ко мне. — Достаточно взять макронезийскую основу плюс понемногу ирландской, французской и японской крови, выдержать эту смесь в течение нескольких поколений в тропическом климате — и мы получаем результат, повергающий во прах всех ревнителей чистоты расы, крови и тому подобных предрассудков. — Он вновь обратился к девушке. — Не удивляйтесь, что я легко раскусил вас, дорогая. Я служил на Островах несколько лет.

Мейер обладает удивительным даром воздействия на людей. Вы можете часами наблюдать за ним, но вы не поймете, как он это делает. Он огромный и косматый, как гигантский черный медведь, но это ему не мешает. Он гуляет по пляжу, заходит в бары, на игровые площадки и везде знакомится с людьми так же легко, как выпивает глоток бренди, причем через пять минут его новые друзья готовы поклясться, что знали его всю жизнь. Он умеет слушать и умеет внушить вам, что дни его были бы пусты и бессмысленны, не встреться ему на счастье вы. Он задаст вам именно те вопросы, на какие вы хотите ответить и, разговаривая с ним, вы лучше узнаете сами себя. Это вовсе не преувеличение. Он мог бы стать величайшим артистом. Или величайшим психиатром. Или основать новую религию. Мейеризм.

Однажды на пляже я увидел его в окружении группы подростков. Думаю, когда вам встречается на улице такая банда, вы переходите на другую сторону. Сорок неофитов смирно сидели на песочке и смотрели в рот Мейеру. Время от времени раздавались взрывы хохота. Я подошел к ним, но сорок пар глаз обдали меня таким холодом, что я поспешил удалиться. Потом я спросил Мейера, что все это означало, но он только отшутился.

В другой раз я наблюдал, как почтенная матрона (абсолютно трезвая!) после трехминутного разговора с Мейером уткнулась ему в плечо и разрыдалась, как малое дитя. В этом случае Мейер тоже не стал мне ничего объяснять: у него есть незыблемый кодекс чести, и, возможно, именно поэтому люди открывают ему души.

Где бы он ни был, вокруг него всегда собирается толпа поклонников, и среди нее обязательно находятся два–три прелестных юных создания в возрасте от шестнадцати до двадцати лет, вид которых способен растопить сердце любого мужчины. Однако их сердца всецело принадлежат Мейеру и только Мейеру, и если бы он только захотел… Но, к их жестокому разочарованию, у папаши Мейера твердые моральные принципы и несколько экстравагантные пристрастия.

Периодически, примерно три раза в год, у него появляются подруги, которых он ласково именует «мои железные девственницы». Все они будто сошли с одного конвейера: суровые, властные, умные, не очень молодые. Они отличаются крепко сжатыми губами, строгими глазами и избытком самостоятельности, что позволяет им добиться профессионального успеха: среди них бывают артистки, художницы, пианистки, владелицы домов моделей, редакторши, администраторши и так далее. Случаются даже политические деятельницы и члены правительства. Мейер обращается с ними очень нежно, как с маленькими глупенькими девочками. Он исчезает с каждой из них на несколько недель, и когда они возвращаются, вы с удивлением обнаруживаете рядом с ним очаровательную даму с мягкой улыбкой, сияющими глазами и нежным голосом, из которого начисто исчезли командные нотки. Такие глаза и такая улыбка бывают только у очень счастливых женщин. По поводу этого феномена Мейер все–таки соблаговолил дать некоторые разъяснения: «Все они втайне мечтают, чтобы им снова вплели ленточки в косы», после чего объяснил то же самое с научной точки зрения: «У них создается комплекс доминирования, который они стремятся компенсировать, почувствовать себя вновь маленькими и беззащитными существами, о которых кто–то заботится».

Вот и теперь он наклонился и отечески похлопал Одри по руке.

— Детка, у вас есть шанс отлично выспаться. Только не засыпайте, пока не отведаете знаменитого гоголь–моголя Мак–Ги.

Ее улыбка была почти благодарной.

Через несколько минут, отставив пустой стакан, она посмотрела на меня сонными глазами и спросила:

— Может быть, я все–таки… Может, мне это снится?

— Но ведь мы–то настоящие.

— Вы — да, а вот насчет Мейера я не уверена.

Я выключил свет и, стоя в дверях, пожелал ей спокойной ночи, но она уже спала.

Мейер, успевший переодеться в пижаму, сидел в гостевой каюте, где он ночевал накануне.

— Заснула?

— Как только допила последний глоток.

— Послушай, капитан, я могу поспать и в кресле.

— И попрекать меня этим всю жизнь? Нет уж, спасибо!

— На такую реакцию я и рассчитывал. Господи, уже почти три часа! Пока ты поил ее с ложечки гоголь–моголем, я разделал рыбу. Филе — в большом холодильнике на второй полке, позади бифштексов.

— Спасибо, а то я вообще забыл о ней.

— Я тоже почти забыл. Эта девушка умеет привлечь к себе внимание. Что ты думаешь обо всем этом, кроме того, что она чертовски лакомый кусочек?

— Пока не разобрался. Но, знаешь, она вызывает у меня какое–то чувство опасности. Как говорят охотники на пантер, неизвестно, кто к кому подкрадывается. Слишком много вопросов без ответов. Кто это сделал, почему? Похоже на нормальное профессиональное убийство и вовсе не похоже на попытку мужа отделаться от жены. Наверно, у тех, кто это сделал, были веские причины: профессионалы обычно ценят живой товар такого качества. Мне кажется, что случившееся в какой–то мере было для нее неожиданностью. В том смысле, что ее не били, не мучили, а просто р–раз — и сбросили с моста. Несмотря на шок, она не дает себе воли. У нее, видно, железные нервы. Нервы игрока. Она поставила на что–то — думаю, здесь пахнет большими деньгами — и проиграла. И приняла свое поражение с фатализмом игрока, хотя понимала, что оно означает.

— Может быть, она кое–что сама расскажет, если сочтет, что мы можем ей быть полезны, — отозвался Мейер. — Но не все, конечно. Например, от нее мы никогда не узнаем, кто были эти двое на мосту.

— Двое?

— По крайней мере, двое. Один не успел бы управиться так быстро. К тому же, если ты помнишь, мотор взревел раньше, чем она скрылась под водой. То есть один из них сидел за рулем, и у него с трудом хватило сил дождаться конца процедуры. Итак, некто нервный за рулем и некто очень сильный и проворный на заднем сиденье, рядом с ней. Он выскочил из машины, сгреб в охапку ее вместе с блоком — а это фунтов двести, не меньше, — одним рывком перенес через парапет и разжал руки. Еще одна догадка: перед тем, как приступить к делу, они выждали где–нибудь поблизости, чтобы убедиться, что навстречу им никто не едет. Если она знала, что должно произойти, можно представить, каково ей было в эти минуты.

— Но можешь быть уверен, она не расхныкалась. Мне кажется, профессор, вы избрали для себя не тот род деятельности.

— А ты думаешь, бизнес — это не то же самое? Да любой контракт между солидными фирмами содержит больше сюрпризов и ловушек, чем самый запутанный детектив. Если человек не умеет читать между строк, то ему нечего делать в бизнесе. — Маленькие хитрые глазки Мейера лукаво блеснули. — Не преувеличивай мои заслуги, малыш. Ты блестяще действуешь в случаях, когда я беспомощен, как дитя. Например, когда надо заставить себя две минуты сидеть под водой.

— Мак–Ги, клубок мышц и рефлексов.

— И иллюзий, мой друг. Последний романтик, ты только прикидываешься циничным флоридским суперменом. Ты позволяешь себе роскошь руководствоваться принципами морали в этом гнусном мире. Мире, где человек — всего лишь продукт воспитания и окружающей среды. А ты хочешь играть только по правилам. Ты не понимаешь, что тебя могут не только согнуть, но и сломать. Уничтожить раньше, чем ты поймешь, что происходит. В этой непреклонности — и слабость, и сила.

— Ты собираешься философствовать всю ночь, профессор?

— Боже упаси. — Мейер со вкусом зевнул и потянулся. — В общем–то эта мисс — скорее плохая новость, чем хорошая. Я предчувствую, что ты влезешь в ее проблемы по самые уши. Это видно уже по твоей сегодняшней реакции. Маска иронии и цинизма мигом слетает с вас, сэр Ланцелот, как только вы узнаете, что где–то завелся очередной дракон. Впрочем, умолкаю. Спокойной ночи, рыцарь–идеалист.

Еще долго я ворочался на своем ложе в кухне. Черт бы побрал этого Мейера с его доморощенной психологией! Неужели он действительно считает меня доверчивым болваном, готовым рисковать жизнью ради всех и каждого? Не спорю, в моей биографии было несколько эпизодов, когда я оказывался впутанным в дела, связанные с контрабандой и наркотиками, но с тех пор я стал гораздо выше ценить свою шкуру. После того как пару раз угодишь в госпиталь, начинаешь понимать, что ни один орган у тебя не лишний.

Короче говоря, наша гостья никак не могла рассчитывать, что отправит меня в поход за чашей Грааля. Беспечная, ленивая жизнь яхтсмена меня вполне устраивала. Я мог спокойно наслаждаться ею еще несколько месяцев, а когда настанет время позаботиться о деньгах, отправиться в крестовый поход ради кого–нибудь, значительно более беспомощного, чем наша евразийская Одри Хепберн.

Хотя ноги у нее, конечно, фантастические…

Я встал и начал готовить завтрак в полной уверенности, что оба моих гостя еще спят. Каково же было мое удивление, когда я увидел Мейера, спускающегося по трапу. Он постучал по стеклу, и я удивился еще раз: оказывается, дверь на палубу была захлопнута.

— Ты запер дверь? Зачем?

— Затем же, зачем и все остальные двери. Я вдруг подумал, а не мог ли кто–нибудь из них остаться на мосту, чтобы убедиться, что все в порядке.

— А где ты был сейчас?

— Утренний моцион. Полюбовался видом с моста. Обзор — на две мили в обе стороны. Теперь тебе не отделаться кофе с тостами.

— Что прикажете?

— Яичница не меньше, чем из шести яиц. Вчера мне показалось, что они рванули в сторону Майами. Следов от их автомобиля там хоть отбавляй. Во–первых, имеется тормозной след там, где они свернули на непроезжую часть моста, чтобы избавиться от своего милого груза. Затем еще один след там, где они притормозили прежде, чем выехать на свою полосу. В том месте, откуда они сбросили ее на наши головы, их нельзя было заметить, если бы кто–то и ехал со стороны Маратона. Я пошел дальше и в ярдах в двухстах к югу от этого места обнаружил площадку с примятой травой. Оттуда очень хорошо просматривается шоссе по обе стороны от моста. Там я нашел вот это. — Мейер осторожно вытащил из кармана пакетик, развернул его и достал почти целую сигару с обкуренным концом и прикушенным мундштуком. — Вчера около восьми вечера прошел хороший дождь, так ведь? А эта штука подмокла только снизу, значит, попала туда уже позже. Из машины, несущейся по шоссе, ее не могли закинуть так далеко; стало быть, ее выбросил один из тех, кто сидел в автомобиле, следы которого остались на траве. Сигара не того сорта, которую бросают, не докурив, так что напрашивается вывод, что курильщик отшвырнул ее, услышав, например, команду «Пора!» или «Езжай!» А судя по тому, с какой силой прикушен мундштук, этот парень сильно нервничал. Смотри, какой характерный след. Крупные резцы. Можешь смеяться над стариной Мейером, но я бы посоветовал понадежнее это спрятать. Может быть, нам еще суждено познакомиться с обладателем этих резцов.

Он бережно завернул окурок в бумагу.

— Что–нибудь еще, инспектор? — поинтересовался я.

— Кое–что. Я познакомился с одним старожилом и расспросил его насчет глубины воды под мостом. Так вот, почти везде она не превышает во время отлива трех футов. За исключением одного места — той самой впадины, где мы удили. Диаметр ее около пятидесяти, а глубина — от двадцати до тридцати футов. Так что все было тщательно продумано. Бр–р–р! Как представишь себе эту картинку: темная толща воды, медленно колышущиеся волосы, крабы, со всех сторон подбирающиеся к ее белому телу, рыбы, почуявшие запах добычи. Дочиста обглоданные кости, а над ними медленное равнодушное океанское…

— Мейер!

— Прости, друг, голод всегда вызывает во мне прилив поэтического вдохновения. Тревис, сынок, ты неважно выглядишь.

— Сейчас пройдет. Твой поэтический дар весьма реалистичен. Там действительно было чертовски темно, и первое, что я нащупал, — ее колышущиеся волосы. Если бы она не вцепилась мне в руку, я решил бы, что все уже кончено. Да, Мейер, там было темно и холодно. И очень неприятно.

— Прости, я был несколько вульгарен. У нас найдется лук для яичницы?

Мы допивали кофе, когда она вышла из каюты и молча прошла в ванную. Через несколько минут она появилась в дверях. На ней были черные брюки и белая блузка.

— Доброго утра Мейеру и Мак–Ги! Если где–нибудь на борту не спрятана женщина, значит, один из вас прекрасно умеет стирать женское белье.

— К вашим услугам, миледи, — Мейер встал и отодвинул для нее стул. — Садитесь, дорогая. Сегодня я за повара, официантку и прачку. Не волнуйтесь, придет и ваш черед. Кофе?

— Да, пожалуйста.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

— Как будто кто–то танцевал чарльстон у меня на спине.

Ставя перед нею кофе. Мейер весело сказал:

— И за это тоже можете поблагодарить меня. Иначе я просто не мог заставить ваши легкие выплюнуть воду и вдохнуть воздух. Но я был очень осторожен: думаю, сломал максимум два–три ребра.

Солнце светило ей прямо в лицо, но она не щурилась. Темные блестящие волосы были расчесаны на пробор и обрамляли идеальный овал двумя круглыми скобками. Губы аккуратно подкрашены, и она осторожно подносила чашку ко рту, чуть склоняя голову. Лицо покрыто нежным пушком, темноватым на висках и совсем светлым на щеках и подбородке. Едва заметная морщинка на лбу повторяла изгиб бровей. Еще одна тонкая морщинка пересекала стройную шею. При дневном свете ее глаза оказались не такими темными, как я думал. Они были странного желтовато–коричневого цвета, напоминающего янтарь, только гораздо темнее, с зеленоватыми крапинками вокруг зрачков. Верхние веки выдавали примесь азиатской крови, замеченную Мейером.

Конечно, она заметила, как я ее разглядываю, но восприняла это с тем же равнодушием, с каким профессиональная манекенщица смотрит на кинокамеру.

— А в остальном как самочувствие? — спросил я еще раз.

Она пожала плечами.

— Нормально. Однако пора вам, друзья, немного просветить меня… Где мы находимся?

— У пристани Томпсона в Маратоне.

— Так. А не пришло ли вам в голову, ребята, ночью, после того, как я отключилась, сходить в ближайший бар и похвастаться богатым уловом, а заодно навести справки? — Ее губы слегка искривились.

— Фи, дорогая, — фыркнул Мейер, — не знаю, как Мак–Ги, а я просто оскорблен таким предположением. Сколько яиц?

— М–м… два. Едва обжарить.

— А как насчет кусочка соленой рыбы?

— Да, спасибо, мистер Мейер.

— Просто Мейер.

— О'кей, Мейер. Я беру назад свои слова насчет… бара, Видно, я еще не совсем пришла в себя.

Мейер подал ей тарелку, налил нам всем свежего кофе и уселся рядом со мной.

— А как случилось, что вы меня вытащили? — спросила она после паузы. По тому, как девушка накинулась на еду, было видно, как сильно она проголодалась.

Мейер рассказал, кто мы, что делали под мостом, что видели, слышали и как действовали.

— Мак–Ги оставался под водой так долго, что я уже мысленно начал с ним прощаться. Никак не меньше двух минут, — закончил он.

Она посмотрела на меня слегка сузившимися глазами, выражения которых я не смог понять, но счел нужным пояснить:

— Я знал, что вы еще живы, и не мог терять ни секунды.

— Но вы точно слышали, что они сразу уехали?

— Раньше, чем вы достигли дна, — заверил я.

Она отодвинула пустую тарелку.

— То есть мы трое, джентльмены, — единственные, кто знает, что я жива? Так?

— Безусловно, так, — ответил Мейер. — До того, как вас… пардон, до того, как вы прыгнули с моста, мы собирались сегодня отплыть по направлению к Майами. Хотите присоединиться?

— Почему бы и нет?

— Вот и славно. Кстати, мы–то вчера грешным делом подумали, что это ваш возлюбленный так некрасиво с вами обошелся.

— Это вопрос?

— Только если вы сами захотите отвечать, дорогая. Вы можете вообще ничего не рассказывать, если не хотите. Поступайте, как сочтете нужным и удобным для себя, вот и все.

Прошло несколько секунд прежде чем она заговорила низким грудным контральто.

— Ему… то есть одному из них — их было двое — совсем не нравилось то, что происходит. Он считал, что можно обойтись без этого, но все сложилось так, что… Короче, проехали. Мы оба понимали, что изменить уже ничего нельзя. По счетам надо платить. Но умирать ведь тоже можно по–разному, правда? Он мог бы облегчить мне это… Чтобы это не было так страшно, так долго — из последних сил сдерживать дыхание и чувствовать, как постепенно… Он сидел со мной сзади… И я могла говорить шепотом, чтобы тот, второй, не слышал. Я умоляла его, чтобы он помог мне. Он знает, как это делается, и он мог сделать это так, чтобы Ма… чтобы второй ничего не заметил. Но машина остановилась, он тут же подхватил меня, и я поняла, что он ничего не сделает, потому что боится… остальных. — Она сделала паузу и обвела нас взглядом, в котором светилось злобное торжество. — И тут я сообразила, что если я не издам ни звука, то тот, второй, подумает, что Терри успел удавить меня прежде, чем сбросить, и уж тогда они устроят ему веселую жизнь. Мне очень этого хотелось. И я так сосредоточилась на том, чтобы не закричать, что совсем забыла выдохнуть, как собиралась, а наоборот, вдохнула. И очутилась на дне с легкими, полными воздуха. Забавно, что это меня и спасло.

— Действительно забавно, — подтвердил Мейер. — Я ведь тоже решил, что сбросили труп.

— Господи, если только они узнают, что меня вытащили! — она поежилась.

Я еще раз подумал, что она нервничает гораздо сильнее, чем стремится показать нам. И тем не менее, вопрос о том, сумела ли она отомстить Терри, волновал ее едва ли не больше, чем собственная жизнь или смерть. Возможно, это свидетельствовало о некоторой ограниченности. Впрочем, об этом же свидетельствовала и ее вычурно–резковатая манера разговаривать.

— Ха, мальчики, а ведь я так и не сказала вам спасибо! — заявила она, сама удивившись этому. — Ну что ж, спасибо. Особенно тебе, Мак–Ги. Я–то мало что запомнила. Темнота, ужас, а потом что–то вцепляется мне в волосы и тащит. А затем этот запах рыбы, что–то давит мне на спину, и у меня во рту открывается фонтан. И вот я здесь.

— Добро пожаловать, — сказал Мейер. — Считайте, что заново родились. Не у каждого бывает шанс начать с чистой страницы. Чем вы собираетесь заняться в своей второй жизни?

Вопрос явно не на шутку озадачил ее.

— Я? Понятия не имею! Я как–то никогда не задумывалась о таких вещах. Всегда находился кто–то, кто говорил: «Делай то–то», и я делала.

Прикусив губу, она уставилась на нас: видимо, ей пришла в голову какая–то идея.

— Честно говоря, вы, ребята, не кажетесь паиньками. Похоже, у вас серьезные планы. Эта яхта, и вообще. Не думаю, чтобы вы устраивали прогулочные круизы для пожилых леди. Если у вас есть что–то подходящее, может, я могла бы вам пригодиться?

Вот оно что. Кошку выгнали из дома, и она ищет новых хозяев.

— Беда в том, что я действительно экономист, как и говорил вам, дорогуша, а Мак–Ги работает спасателем по контракту со страховыми фирмами.

— Тем хуже для меня, — сказала она, и в голосе ее впервые прозвучала растерянность. — Как только они узнают, что я жива… Второй раз они не промахнутся.

— К сожалению, мисс Хепберн, — сказал Мейер, — мы с Мак–Ги не располагаем достаточной информацией, чтобы дать вам хороший совет.

— Эва, — поправила она. — Сокращенно от Эванджелина. А хотите услышать мое полное имя? Сейчас вы упадете: Эванджелина Бриджит Танака Беллемер. Беллемер — по–французски значит «прекрасное море». Как в сказке, да? В самую точку. Туда–то я и угодила — в прекрасное море. Ну, ладно, мне надо сесть и что–нибудь придумать. Когда мы будем в Майами? Сегодня?

— Нет, что вы, завтра вечером, часов в пять–шесть, — ответил я.

— Слава Богу, я бы еще больше обрадовалась, если бы мы оказались там через месяц. Или через год. Во всяком случае, времени немного больше, чем я думала. Это уже хорошо.

— Мне кажется, — заметил Мейер, — вы уже достаточно окрепли, чтобы мыть посуду.

— Я?! Вы это серьезно? — Почему–то такое предложение очень ее возмутило.

— Совершенно серьезно, — поддакнул я. — На этом судне все работают.

— Только не жалуйтесь потом, что я перебила половину вашей посуды, — смирилась она со своей участью.

После того как я разобрался со счетами за стоянку и топливо, Мейер отдал швартовы, и я вывел «Альбатрос» из порта. Когда мы проходили канал, Мейер спустился вниз. Вскоре появилась Эва и спросила, нельзя ли ей посидеть со мной в рубке. Она многое успела за те полчаса, что была вне поля моего зрения: раздобыла где–то темные очки и невообразимую пляжную шляпу с обвисшими полями, давным–давно забытую кем–то из гостей. Поверх блузки она натянула одну из моих белых рубашек, а в руке держала высокий стакан. Содержимое стакана имело густой кофейный цвет, указывающий, что Эва решила поберечь наши запасы содовой.

— Ничего, что я сама смешала коктейль? — спросила она. — Хочешь, я и тебе принесу?

— Спасибо, пока не стоит. А ты не боишься расплавиться?

— Нисколько. Здесь такой приятный ветерок. Мейер просто лапочка, правда? Только чего он такой нервный? Я перемыла чертову пропасть посуды, а ему привиделась грязь на одной из тарелок, и он велел мне все вымыть заново. Разве можно устраивать такой тарарам из–за одной паршивой тарелки? Короче, он там сейчас моет посуду. Все–таки я не понимаю, Ги, почему твоя яхта тащится, как черепаха?

— Тише едешь — дальше будешь.

Некоторое время она молчала, потихоньку потягивая свой коктейль и исподтишка меня разглядывая.

— Послушай–ка, — вдруг сказала она таким тоном, будто ей только что пришло в голову нечто гениальное, — наверное, в этом твоем бизнесе тоже нужно крутиться будь здоров как, чтобы получить контракт, да? Иначе твои конкуренты обойдут тебя. Стало быть, тебе нужно заинтересовать этих, ну, от кого там зависит твой контракт. Ты мог бы, например, слегка их подмазать, а потом немного поднять цену, чтобы компенсировать расходы.

— Спасибо за заботу, милая, но у меня вполне достаточно заказчиков.

Вновь воцарилась тишина. Мы как раз миновали отмель, на которой в двух шагах от воды сгрудились штук сорок красавцев пеликанов. Я обратил внимание Эвы на это зрелище, но она равнодушно пробормотала: «Ага. Птицы». Зачем Бог дает некоторым людям глаза, если они все равно не видят?

Она допила коктейль и забросала меня вопросами. Это действительно моя яхта? Случалось ли мне заходить далеко в океан? Можем ли мы дойти до Нью–Орлеана или, скажем, до Галвестона? Много ли времени я провожу в круизах? Наверное, дорого стоит содержать такую красавицу? А не задумывался ли я, что такая яхта — настоящее золотое дно? Например, небольшие прогулочные рейсы для фешенебельной публики? Разумеется, все должно быть по классу люкс, с большим вкусом.

По–видимому, подразумевалось, что именно она, и только она, смогла бы устроить это «с большим вкусом». Уикэнды для усталых бизнесменов по тысяче с носа.

Я уяснил также, что больше всего ей хочется сейчас оказаться подальше от побережья Флориды.

— Можно нанять повара, горничную, отделать каюты и прочее. Бар, шампанское, музыка. Три–четыре пассажира, не больше. Ты будешь купаться в деньгах, Ги, поверь мне, — мурлыкала она.

— Пока кто–нибудь не сбросит нас обоих с моста?

— Господи, да кому ты нужен?! Неужели ты думаешь, что я занималась такими пустяками? Нет, когда–то я действительно думала, что можно прожить честно… или почти честно, но это быстро прошло. И тогда я пошла к ним и… короче, занялась другим делом. Долгое время я не принимала все это близко к сердцу. Но потом… появился один дурачок. Молодой и глупый, как теленок. Как видишь, и мне не чуждо большое и чистое. Я не хотела, чтоб он вмазывался в это. И как–то раз после пары–тройки коктейлей размякла и намекнула ему кое на что — и чуть не испортила им все дело. Но они все равно опередили его и… В общем, сам понимаешь. Но и моя песенка оказалась спетой. С одной стороны, они не могли рисковать и вновь использовать меня в деле, а с другой… не могли же они отпустить меня на все четыре стороны, верно? Это уж совсем не в их стиле. Так что я сама не оставила им другого выхода. Хотя, если хочешь знать, рано или поздно все равно должно было случиться что–нибудь в этом роде. Потому что когда ты занят… в таком деле, рано или поздно сдают нервы. Начинаешь думать обо всех этих, ну… жертвах и что с ними сталось. И они… как будто преследуют тебя. Но это все неинтересно. Послушай, давай все–таки обсудим мою идею насчет круизов, а?

— Нет, спасибо, Эва, а какого рода бизнес так плохо кончается?

— Меньше будешь знать — дольше проживешь. Эх, черт, с каким удовольствием я бы заложила всю эту мерзкую шайку. Жаль только девчонок — еще двух таких же дурочек, как я. Не думаю, что они долго выдержат это удовольствие. Небось сломаются, как и я. А потом, если я наведу на них копов, так и мне достанется на орехи. Я узнавала, закон по нашим делам такой, что всем будет жарко, — с оттенком гордости произнесла она. — Знаешь, что я придумала? Я не была блондинкой с тех пор, как мне было семнадцать лет. У меня от перекиси стали портиться волосы. А сейчас самое время опять перекраситься, может быть, подправить нос, изменить разрез глаз — я слышала, это не трудно сделать, — и тогда я смогу добраться до своих денежек. Если, конечно, они уже не наложили на них лапу. А потом можно уехать куда–нибудь. В Австралию. Говорят, там можно неплохо устроиться. Хуже другое…

— Что?

— Все это не так просто и не так быстро. Все это требует нервов и мозгов. Потому что, если они заграбастают меня на этот раз… Никакие чучелки под мостом меня уже не спасут.

Появился Мейер с подносом, уставленным охлажденными напитками: стало быть, уже одиннадцать часов. Эва повернулась к нему:

— Ты все еще дуешься?

— С чего бы это, дорогая?

— Мало ли. Вдруг ты обидчивый. Господи, знал бы ты, до чего я ненавижу эту мерзкую посуду и все такое! Да я лучше буду голодать, чем заниматься этой ерундой.

Мейер протиснулся мимо нее и расположился напротив. Завязалась вполне светская беседа. Она прикончила свой адский коктейль и спустилась вниз за следующей порцией, поскольку Мейер не принес бренди.

Вторая порция была еще более устрашающего цвета, чем первая. По мере того как содержимое стакана убывало, она становилась все более болтливой. Перлы ее красноречия предназначались, увы, не мне: видимо, она поставила перед собой непосильную задачу сбить Мейера с пути истинного.

Из того, что она говорила, половина явно была придумана только что в расчете на «чучелок», а из второй половины вырисовывалась весьма трогательная история.

Она родилась на Гавайях. Когда была совсем еще крошкой, ее братья нашли на пляже какую–то штуковину, которая взорвалась и разнесла их в клочья. Во время войны ее мать сошлась с флотским офицером. Он обещал ей развестись с женой и все остальное, что обещают в таких случаях офицеры, но она приняла это близко к сердцу, и после войны они с шестилетней Эвой подались в Штаты. Моряка, разумеется, и след простыл. Ее мать пошла работать официанткой и вскоре сошлась с каким–то уголовником. Эве было десять лет, когда ее выгнали из обыкновенной школы и направили в интернат для малолетних правонарушителей. Там ей очень понравилось. Тем временем сожитель матери отправил ее на тот свет, разбив ей голову о стену того самого ресторана, где она трудилась в поте лица. Несмотря на это грустное событие, Эва росла и расцветала и в тринадцать лет выглядела на восемнадцать. Именно в этом нежном возрасте она начала свою блестящую карьеру, соблазнив директора интерната. Тем самым она обеспечила себе свободный режим, отдельный стол и другие привилегии.

Однако, как известно, все тайное рано или поздно становится явным. Спасая свою шкуру, директор выставил Эву из интерната, и он же свел ее с парнями, «державшими» Виргинское побережье. Их основной аргумент — кулаки — показался Эве достаточно серьезным, чтобы не вступать с ними в дискуссии. К двадцати четырем годам она была самой высокооплачиваемой проституткой по вызову в Джексонвилле. Два года назад ее вовлекли в «дело», суть которого она тщательно обходила.

Водная гладь канала ослепительно сверкала в лучах полуденного солнца. Я скинул рубашку и снова плюхнулся в раскаленное кресло у штурвала. Прикрыв лицо шляпой, мисс Эва продолжала излагать что–то своим неподражаемым контральто. Ее голос напоминал сливочный крем. Мейер старательно изображал восторженную аудиторию.

Она перескакивала с одной темы на другую, начинала и обрывала на полуслове какие–то фантастические истории, путалась в именах, фактах и хронологии. Время от времени она пыталась сымитировать аристократическую небрежность речи, но тут же скатывалась к заурядной вульгарности. В какой–то момент она показалась мне клинической идиоткой, на основе монологов которой любой социальный психолог может состряпать себе диссертацию. Тем не менее мы с Мейером услышали много интересного о профессиональной проституции, организованной преступности, системе поборов и взяток, механизме воздействия на судей и прокуроров и так далее.

Но вскоре нам это наскучило, тем более что докладчик начал повторяться и путаться. Для всякого нормального человека определенный интерес к уголовному миру естествен, но все хорошо в меру.

Мейер собрался сойти вниз, чтобы заняться ленчем. Услыхав об этом, Эва тотчас заявила, что ей вредно так долго находиться на палубе: солнечные лучи отражаются от воды и воздействуют на нее. Они удалились, и наступила долгожданная тишина.

Я попытался разобраться в своих впечатлениях. Во–первых, двадцать лет пребывания на дне наложили на нее неизгладимый отпечаток, и было бы наивно думать, что она сможет начать все сначала и не пойти по плохой дорожке. Во–вторых, хоть я и понимаю, что чертовски глупо идеализировать шлюху, я не могу не уважать определенную стойкость и цельность, присущие ей. Единственной слабостью, которую она позволила себе за последние сутки, наполненные страхом, смертью и болью, был обрушенный на нас водопад слов.

Внезапно я понял, что испытываю к ней уважение и в какой–то мере… горжусь ею. Это было чересчур иррационально даже для меня. Видимо, это объяснялось каким–то инстинктом собственника. Я вспомнил одного армейского сержанта, который как–то разоткровенничался со мной. «Они становятся твоими детьми, — говорил он о своих подопечных. — Твоими сынками. Ты желаешь им добра и стараешься внушить всякие хорошие и честные штуки. Ты хочешь, чтобы их жизнь сложилась хорошо. Чтобы они не испортили ее сами. И если они плюют на твои советы, ты чувствуешь себя обманутым. Зато если они следуют им, ты чувствуешь себя Богом. Это похоже на бухгалтерскую книгу, где на одной странице пишут приход, а на другой — расход».

Пошли ей, Боже, достаточно силы и удачи, чтобы сальдо было в ее пользу.

В три тридцать направление ветра изменилось и жара сделалась невыносимой. Я попросил Мейера постоять у штурвала, пока я натяну тент. Потом мы вновь заговорили о нашей пассажирке и сошлись на том, что следует простить ей приступ словоизвержения, как закономерную нервную реакцию.

— И вообще, — заметил Мейер, — счет один–ноль в ее пользу. Она наговорила много, но при этом не сказала практически ничего. Может быть, она не хочет посвящать нас в подробности своей карьеры? Может быть, она играет роль или хочет, чтобы мы думали, будто она играет роль? Представляешь, как мы будем выглядеть, если в Майами она заявит, что возвращается к мужу и детям? Или на свое место секретарши в рекламном агентстве?

— Не думаю, что такой вариант возможен.

— Я тоже. Она не просит помощи в открытую, но ждет, чтобы мы сделали первый шаг.

Я пересказал Мейеру ту часть беседы, при которой он не присутствовал.

— Так и есть, Тревис! Она ходит вокруг да около, но в глубине души уже готова капитулировать. Ей хочется сбросить этот груз с души. И она, может быть, уже решилась бы, но ее останавливает беспокойство за подруг. Все–таки, я думаю, что она скоро дозреет и выложит нам все об этом их зловещем бизнесе.

— А у тебя есть свои предположения на этот счет?

— Я слышал столько же, сколько и ты. Шантаж? Слишком безобидно, чтобы это затронуло ее всерьез. Так же, как и воровство, надувательство, азартные игры. Остается не так уж много вариантов.

— И это должно быть нечто впечатляющее.

— Да–да. Нечто такое, из–за чего за два года она дошла до ручки.

Тарпон–Бей я счел самым подходящим местом для стоянки. После того как мы встали на якорь и я заглушил двигатель, Эва появилась на палубе, зевая и потягиваясь.

— Что это за озеро? Какого черта мы стоим? — осведомилась она.

Я объяснил ей, что не в моих привычках убивать себя ночными вахтами.

Несмотря на то, что солнце уже садилось, было еще очень жарко. Я оставил включенным второй генератор, поставил кондиционер на максимум, и мы задраились внизу.

Лучи заходящего солнца светили прямо в иллюминатор. Я предложил Эве послушать музыку. Она долго ковырялась в коробке с записями, но так и не нашла ничего подходящего. Покрутив ручку приемника, она наконец остановилась на голливудской станции, специализирующейся, по выражению Мейера, «на распространении бацилл биттловских песнопений». Разумеется, приемник был включен на полную мощность, и на нас обрушился водопад звуков, как незадолго перед этим — водопад слов.

На свою беду я разрешил ей пользоваться содержимым ящиков и шкафов. В результате внутренние помещения яхты выглядели так, будто банда гангстеров полдня искала спрятанные бриллианты. Все дверцы распахнуты, крышки откинуты, вещи валяются на полу беспорядочной грудой. Интерьер украшали расставленные тут и там грязные стаканы и недопитые бутылки. Полотенца были измазаны губной помадой, на полу в ванной стояли лужи, раковина засорена ее черными волосами. Не обращая ни малейшего внимания на произведенный ею разгром, она продолжала наслаждаться жизнью. Если она не щебетала, то сидела перед зеркалом, а если не сидела перед зеркалом, то делала маникюр или принимала ванну. Запасы пресной воды таяли с угрожающей быстротой. Оставшееся время она делила между сном, едой и выпивкой.

После очередного рейда по шкафам Эва предстала перед нами в коротких коричневых шортах и оранжевой блузке без рукавов.

Блузку она не стала застегивать, а просто запахнула вокруг талии и заправила в шорты. Какая–то из мелодий показалась ей особенно привлекательной, и она начала танцевать, полуприкрыв глаза и не выпуская из руки бокал. Босые ноги плавно двигались по ковру, туловище ритмично покачивалось, черные волосы скользили по плечам в такт движениям.

Расположившись за шахматным столиком, мы с Мейером углубились в одну из тех запутанных партий, где всю прелесть составляет не быстрый победный натиск, а длительное хитроумное противостояние. Пока Мейер раздумывал над очередным ходом, я наблюдал за Эвой.

Я не поклонник современных танцев, что, по–моему, нормально для каждого человека старше девятнадцати лет, но в том, как она кружилась, поворачивалась и изгибалась с одним и тем же отрешенным выражением лица, было что–то завораживающее. Самое странное заключалось в том, что, хотя каждое движение ее рук, плеч, бедер было откровенно сексуальным, но все вместе они создавали впечатление невинности и не осознающей себя женственности.

Я попытался проанализировать причины этого феномена. Отчасти он был обусловлен размеренностью ее движений и отрешенным выражением лица. Другой составляющей являлась одежда: просторная блузка скрывала очертания груди, а шорты привносили элемент спортивной элегантности. Но главным все–таки было совершенство ее тела. В нем не было и намека на вялость или рыхлость: гладкая кожа, безукоризненный костяк, там, где положено, — приятные округлости. Именно благодаря этой юной упругости плоти, танец казался не вульгарным, а странно символичным, почти ритуальным. В нем были и обещания, и предчувствия, и ожидания. Но исполняла его женщина, давно забывшая, что такое любовь.

Вопреки моим ожиданиям, Мейер не стал разрушать равновесие, сложившееся в центре доски, а сделал ход слоном, усиливая фланг. Пока я раздумывал, что бы это значило, Мейер сбегал за фотоаппаратом. Аппарат «Никон» входит в обязательный джентльменский набор Мейера и обычно хранится в туристской сумке.

Мейер опустился на одно колено и навел камеру на Эву. Он успел сделать несколько снимков с разных позиций прежде чем она заметила его и просияла: «О–о, продолжайте!»

— Я всего лишь любитель, — объяснил Мейер, пытаясь перекричать музыкальный фон. — Морские раковины, скалы, старинные замки и очаровательные личики.

— Ей–богу, Мейер, сейчас мы сделаем отличный кадр, — заявила она, принимая позу, которую, видимо, считала наиболее выигрышной: бедро выпячено, спина изогнута, голова слегка повернута в сторону и опущена, губы приоткрыты.

Мейер послушно запечатлел ее в этой и еще в двух–трех позах, но я увидел, что сразу же интерес пропал.

Приглушив музыку, она сказала:

— А ведь когда–то я позировала для рекламных агентств и меня очень ценили. Фигура–то у меня в порядке, а? Короче, я получала за это неплохие деньги, но, скажу вам, ребята, это не такая легкая работа, как кажется.

Мейер вернулся на свое место за столиком. Эва навестила бар и, соорудив очередную порцию питья, подошла к нам. Некоторое время она наблюдала за игрой. Я как раз начал размен центральных пешек в надежде, что это откроет мне оперативный простор.

— Эй, ребята, — сказала она, — может, вместо этой ерунды займемся чем–нибудь стоящим? Например, поиграем в покер по четвертаку? Конечно, если вы одолжите мне двадцатку для начала.

— Может быть, позднее, — буркнул Мейер, не отрывая глаз от доски.

— Ах, извините! И отправляйтесь к дьяволу. — Эва передернула плечами, крутанула ручку приемника до отказа и вновь принялась танцевать, не забывая время от времени отпивать из стакана.

Ближе к вечеру мы смогли выключить кондиционер, а ночью, благодаря открытым иллюминаторам и дверям, даже создалась иллюзия прохлады.

Ночью на меня в который раз навалился старый кошмар. Каждый раз, просыпаясь, я вспоминаю, что уже видел этот сон десятки раз, но во сне приходится переживать все заново. Опять полуразрушенный сарай, и опять ночь, и зловоние от гноящейся раны на ноге. Жар стер грань между явью и галлюцинацией. Единственной нитью, связывающей меня с реальностью, оставалась винтовка, прислоненная к разбитой раме. Я представлял себе, как они крадутся по склону холма, старательно обходя освещенные луной места. Сейчас они ворвутся сюда и добьют меня, а потом дождутся утра и убьют девушку, когда она придет навестить меня. Что–то коснулось моего плеча. Это они! Собрав последние силы, я вскочил…

В одну секунду, перейдя от сна к действительности, я выхватил из–под подушки пистолет. Прикосновение, разбудившее меня, было реальностью. Какая–то тень отпрянула от кушетки. Я метнулся к стене и нащупал выключатель. Вспыхнул свет.

Это была Эва. Разинув рот, она уставилась на дуло, как будто видела оружие первый раз в жизни. Я облегченно вздохнул и сунул пистолет в ящик стола.

— Спасение имущества! Господи помилуй! — произнесла она дрожащим от ярости голосом. — Контракты со страховыми фирмами!

— Я не хотел испугать тебя. Наоборот, это ты меня испугала. Видишь ли, в мире найдется пара человек, которые меня на дух не переносят.

Я зевнул и внезапно поперхнулся — осознал, что стою перед обнаженной женщиной.

Она направилась к кушетке. Груди подрагивали в такт движениям. Они казались меньше, чем на самом деле, из–за очень крупных темно–красных сосков. Идеальный изгиб бедер. Гладкий, ровный живот с четкой треугольной заплаткой цвета вороненой стали внизу.

Откинув со лба спутанные волосы, она села на кушетку и сказала:

— Ги, по твоей милости у меня до сих пор дрожат колени! Я ведь только слегка дотронулась до тебя.

— А зачем, собственно, ты сюда явилась?

— Зачем явилась? — переспросила она слегка раздраженно. — Может быть попросить, чтобы ты поучил меня поиграть в шахматы, а?

Она картинно вздохнула и откинулась назад, закинув руку за голову. Ее тело не предназначено для того, чтобы им любовались эстеты. Чересчур откровенно функционально.

Я дотянулся до стула, снял с него рубашку и бросил ей. Она подхватила ее и вопросительно взглянула на меня.

— Вот как? Это не назовешь хорошим началом, малыш.

Она натянула рубашку и снова прилегла, скрестив ноги.

— Зачем я пришла? Я не могла заснуть, Мак–Ги, и мне захотелось сказать тебе «спокойной ночи». Или «спасибо». И это помогло бы мне заснуть. Учти, мало кто может похвастаться, что я сама пришла к нему.

— Учту.

Я сел за стол и оперся подбородком на руки.

— Между прочим, я еще хотела попросить у тебя взаймы. По–настоящему взаймы, без дураков. Как насчет двухсот баков?

— О'кей.

Она слегка улыбнулась и снова выпятила бедро.

— Тем более есть повод сказать «спасибо».

— Вполне достаточно сказать, Эва.

Некоторое время она изучающе смотрела на меня.

— Послушай, я знаю, что многие с прохладцей относятся к профессионалкам. Но я вовсе не собираюсь удивлять тебя специальными трюками. Трев, дорогой, я хотела только, чтобы тебе было хорошо. Еще раз повторяю, со мной это не так уж часто случалось, я очень редко проявляла инициативу, всего несколько раз. Может, это и не будет величайшим потрясением в твоей жизни, но так просто ты этого не забудешь. Это я тебе обещаю.

— Эва, перестань. Ты ставишь нас обоих в идиотское положение. Я отнюдь не святой, и я оценил твой жест, но я вовсе не считаю, что ты у меня в долгу, и…

— И спасибо, но не надо? Понятно, — она встала и сделала вид, что зевает. — Не переживай, Трев, все нормально. Наверно, я переоценила себя. Для какого–нибудь хмыря, двадцать лет не вылезавшего из конторы, я была бы подарком судьбы, а для тебя… Такой парень, да еще с яхтой, всегда может выбирать.

Она подмигнула мне, перегнулась через стол, достала сигарету и закурила.

— Остаемся друзьями, мистер. Может, оно и к лучшему. Смешно — у меня и вдруг в приятелях мужчина. Мужчины всегда или покупали меня, или продавали. А вы с Мейером… Какие–то ненормальные, ей–богу. Хотя, если честно, у меня такое чувство…

— Какое чувство?

— Что вы ко мне хорошо относитесь. — Она подошла поближе и продолжала, понизив голос: — Конечно, это глупо, но я лежала там одна и думала об этом. Вы знаете, кто я такая, и все равно так милы со мной…

Совершенно неожиданно для меня в ее темно–янтарных глазах заблестели слезы. Эва резко отвернулась и сделала несколько шагов к двери. Не оборачиваясь, она заговорила снова:

— Какого черта вас занесло под этот проклятый мост? Лучше бы вас там не оказалось! И будет лучше, если они снова найдут меня… Потому что нельзя перестать быть тем, что ты есть. И нельзя забыть то, что ты знаешь. А если есть кто–нибудь, кто хорошо к тебе относится, то все становится еще труднее. Я лежала там в темноте и думала, думала… В голову лезут какие–то дикие идеи. Может, мне пойти работать в лепрозорий, если они еще сохранились? Чтобы как–то компенсировать…

— Раньше это называлось искуплением грехов. — Я подошел к ней и, опустив руку на ее плечо, развернул лицом к себе. Она упорно смотрела в сторону. — Да, ты нравишься нам, Эва, хоть ты и не умеешь мыть посуду. И мы были бы рады помочь тебе выкрутиться из этой истории.

На секунду мне показалось, что она сейчас заговорит. Но она только вздохнула:

— Ну ее к дьяволу, Трев. Я не хочу, чтобы вы знали, какое дерьмо выловили. — Она криво улыбнулась. — А–а, ерунда, через год я уже обо всем забуду. У меня большой опыт по этой части: забывать всякие гадости. Как ты думаешь, не следует мне пойти к Мейеру и?..

— Ты можешь попробовать, но думаю, что этот визит пройдет примерно так же.

— Я и сама так думаю. Во всяком случае, теперь я, кажется, смогу заснуть.

Легко прикоснувшись губами к моей щеке, она удалилась. Я снова переложил пистолет под подушку, где ему и полагалось быть ночью, выключил свет и улегся. Я не испытывал ни малейшего сожаления, что не воспользовался случаем, и знал, почему. Да, я не святой, но ее я не хотел. Может быть, на свой лад я излишне щепетилен или брезглив — называйте, как хотите. Пару раз я увлекался женщинами с богатым прошлым и испытал, каким тяжким грузом ложится это прошлое на партнера. Трудно высоко ценить то, что леди так щедро дарила многим. Если хотите знать, для каждой женщины существует свое пороговое число X пар голодных рук, которые трогали, ласкали и мяли ее, после которого мед ее лона становится уксусом, а сердце камнем.

Я не хотел ее ни на каких условиях. Но я искренне желал ей всего доброго.

Встретив следующее утро в относительно хорошем настроении, Эва становилась все более беспокойной и подавленной по мере того, как мы продвигались к северу залива.

В полдень она, как и накануне, пришла посидеть со мной в рубке, и я спросил, что она надумала делать.

— Покончить с этим раз и навсегда. Мне становится жутко при одной мысли о том, что кто–нибудь из них пронюхает, что я жива, и вся шайка снова начнет охотиться за мной. Наверно, лучше всего потратить твои двести долларов на то, чтобы стать блондинкой, купить билет на автобус, забраться в какую–нибудь глушь и устроиться там официанткой, пока что–нибудь подвернется. Да, так и следовало бы поступить…

— А что тебя останавливает?

— Трев, я все–таки чувствую какую–то тухлятину в твоих россказнях о себе. Бизнесмены не держат пистолет под подушкой. Опять же, когда вы выудили меня, у вас и в мыслях не было бежать в полицию, как сделал бы любой добропорядочный гражданин. Я не понимаю, кто вы на самом деле, но я вижу только, что не дешевки и не слюнтяи.

— Не помешаю? — в дверях возник Мейер.

— Нет, моя радость. Присоединяйся. Я как раз собираюсь кое–что вам предложить. За всю жизнь мне не удалось скопить и десяти центов, но за последние два года у меня набралось что–то около тридцати двух тысяч наличными. Может, вы и назовете эти деньги грязными, но других я не заработала, а эти — еще просто мелочь по сравнению с тем кушем, который отхватили другие. Они хорошо спрятаны. В общем, дело обстоит так: моим партнером был парень по имени Грифф. Ничего хорошего сказать о нем не могу. Крутой мальчик. Он знает об этих деньгах, но не знает, где тайник. И сейчас, я уверена, он подбирается или уже подобрался к моей квартире, чтобы все там перерыть и обчистить. Конечно, эта тварь заберет все мои тряпки и украшения, и телевизор, и авто, но денег, я надеюсь, он не найдет. А если мне удастся заполучить эти деньги, то шансы начать новую, нормальную жизнь резко повысятся. Но Грифф, даже если не найдет тайника, все равно глаз не спустит с этого места. Тем не менее, мне кажется, стоит попытаться. Есть один парень, который давно уже по мне сохнет, думаю, я могу ему доверять; так вот, с его помощью я постараюсь подобраться поближе, ну и… В общем, на месте посмотрю, что и как.

— А потом?

— Потом я вернусь сюда, расскажу вам, где тайник, а вы пойдете и принесете мне деньги… И, естественно, получите часть.

— Вот что, Эва, может у тебя и есть повод сомневаться в моей добропорядочности, но уж на то, чтобы я не стал брать деньги, принадлежащие кому–то другому, ее хватит.

— Кому–то другому?! — Она сдернула темные очки и сверкнула на меня своими темно–янтарными глазами. В них было ровно столько же доброжелательности, сколько в глазах тигра перед прыжком. Потом они погасли, и в них опять появилась уже знакомая мне черная пустота. — Те, кому они принадлежали, давно покойники. Их эти деньги уже не спасут. Ты что, собираешься страдать обо всех, кто уже умер или скоро умрет? То, что я вышла из игры, еще не означает, что все кончено. Они найдут другую девчонку, только и всего. Но те, те деньги — мои, и только мои, понятно?

Мы с Мейером переглянулись, и я понял, что он шокирован не меньше, чем я.

— Ваша доля — десять тысяч, — продолжала она. — Идет?

— Стандартная цена — пятьдесят процентов. Но это не значит, что я берусь за дело. Об этом поговорим, когда ты вернешься.

— Если я вернусь. Если я не справлюсь сама. Половина — это чертовски много, Мак–Ги, тебе не кажется?

— Лучше подумай о том, что половина лучше, чем ничего.

— Дорогая, — начал Мейер, — не считаете ли вы нужным оставить мне письмо с описанием всех событий с тем, чтобы я смог распорядиться им по своему усмотрению в случае, если обстоятельства сложатся не лучшим для вас образом?

Она засмеялась и, потянувшись, погладила Мейера по щеке.

— Ты просто прелесть, Мейер. Но я не буду этого делать. Если мне удастся заполучить эти деньги, я предпочитаю, чтобы меня считали мертвой.

— Несмотря на то, что твои приятели будут продолжать убивать?

— Знаешь, Мейер, люди умирают каждый день по самым разным причинам. Если мне удастся выпутаться, то остальное меня мало трогает.

Она покинула яхту, когда уже как следует стемнело. На ней были черные брюки, белая блузка, темные очки, голова повязана белой косынкой. Я, как и обещал, дал ей двести долларов, и она засунула их в карман брюк. Еще раньше Мейер пошел взглянуть на свою яхту. Помахав мне рукой, Эва растаяла в темноте. Я незаметно последовал за ней и постарался запомнить номер такси, в которое она села. Вернувшись на борт, я записал номер, запер все двери и покинул «Альбатрос». Затем я зашел за Мейером, и мы отправились ужинать к китайцам.

После возвращения Мейер долго стучал на портативной машинке, а затем дал мне ознакомиться со следующим меморандумом:

«Мисс Беллемер, профессиональная проститутка, двадцати шести лет, в течение двух последних лет участвовала в неких доходных операциях в этом регионе. Характер операций тщательно скрывается ею, но можно предположить, что это — более доходное и более опасное дело, чем обычная проституция. Известно, что в дело вовлечены, помимо мисс Беллемер, еще две женщины. Одну из них она называла Ди–Ди–Би, произносится в одно слово. Создалось впечатление, что в каждой конкретной операции участвуют двое: мужчина и женщина. Некоторое время мисс Беллемер работала с неким Фрэнки, затем ее партнером стал Грифф. Приметы и полные имена их неизвестны.

Можно предположить, что успех операции зависит от привлекательности женщины и объектом становятся лица противоположного пола. Мисс Беллемер дала понять, что она прониклась сочувствием к одной из намеченных жертв и пыталась предупредить его, тем самым подвергнув себя смертельной опасности. Однако ей не удалось сохранить это в тайне, и сообщники пытались убить ее. Тому, кого она предупредила, по–видимому, также не удалось избежать своей участи. Очевидно, речь не может идти ни о каких других путях устранения, кроме убийств.

Из слов мисс Беллемер можно заключить, что бандой руководят двое мужчин, один из которых сидел за рулем автомобиля, когда была предпринята попытка утопить ее.

Из разговора с таксистом, увезшим мисс Беллемер сегодня вечером, известно, что она отправилась в Бровард–Бич. На ее одежде имеются метки тамошнего магазина, то есть, по–видимому, она живет где–то в Бровард–Бич или его окрестностях. Очевидно, там же живет ее партнер Грифф. Мисс Беллемер покинула нас, намереваясь с помощью своего знакомого бармена, имени которого она не назвала, забрать тридцать две тысячи долларов, скопленные за последние два года и спрятанные в тайнике. Вероятно, она хочет, чтобы бармен отвлек Гриффа, пока она будет забирать деньги из тайника.

К вышесказанному следует добавить некоторые замечания и выводы:

1. Мисс Беллемер выказала некоторые актерские способности, которые могли быть весьма полезны в такого рода аферах.

2. Серия убийств и исчезновений может остаться незамеченной только в случае, если у жертвы нет друзей или родственников, которые стали бы вести активный розыск.

3. Этот регион традиционно является местом, куда отправляются, чтобы начать новую жизнь.

4. В беседе с Мейером мисс Беллемер продемонстрировала отличное знание торговой конъюнктуры, цен и таможенных правил на островах Карибского бассейна, от Кюрасао до Больших Багам, как если бы она постоянно бывала там в круизах. Заметив удивление собеседника, она резко переменила тему.

5. В море очень легко избавиться от трупа, однако, если речь идет о пассажире теплохода, необходимо подготовить подходящую версию о его исчезновении.

6. Проводимые операции должны быть весьма доходны, чтобы оправдать риск участников и в то же время заставлять их безжалостно расправляться с каждым, кто может создать хоть какую–то угрозу их бизнесу.

Если предположить, что сбережения мисс Беллемер составляют примерно половину от ее доходов, а ее доля составляла четверть прибыли от каждой операции, то суммарный доход, полученный бандой от деятельности трех пар в течение двух лет, приближается к миллиону долларов».

— Мейер, — сказал я, ознакомившись с документом, — у тебя весьма оригинальный ум. Но ты кое–что забыл. Например, она чуть не назвала имя водителя, но осеклась. Начинается на М — Мак, Марк, Мануэль…

— Да, действительно. Еще она говорила, что между операциями они с Гриффом залегали на дно. Все–таки очень похоже на круизы.

— Интересно, будут ли они искать для Гриффа новую партнершу?

Как видите, это дело уже занимало нас настолько, что мы начинали задавать вопросы. Переговариваясь таким образом, мы с Мейером расположились на палубе его яхты. Она называется «Джон Мейнард Кейнес».

Я решил, что как раз наступило время выкурить ту единственную вечернюю трубочку, которую я себе позволяю. Бережно развернув бумагу, я вытащил свою лучшую трубку. Ее давным–давно прислала мне из Лондона одна благодарная клиентка, дама с безупречным вкусом. К трубке прикреплена маленькая серебряная пластинка с загадочными цифрами. Семь, два, четыре. Двадцать четвертая ночь незабываемого июля… Код, который, я надеюсь, никогда не разгадает сэр Томас, ее супруг. Я отношусь к этой трубке с благоговением и в то же время с предубеждением. Как нормальный представитель среднего класса, я не могу спокойно пользоваться двухсотпятидесятидолларовой трубкой.

До нас доносились звуки музыки и взрывы хохота из ближайшего бара. Мейер сходил вниз и принес холодного пива. Поставив передо мною стакан, он тяжело вздохнул и произнес:

— В конце концов всегда все упирается в деньги.

— Отстань. Я уже решил, как поступить.

— Я сделал эти записи, чтобы систематизировать всю имеющуюся у нас информацию. Может быть, этого достаточно, а может, и нет. Ты лучше меня разбираешься в таких делах и знаешь, как действовать дальше, я — нет. Вопрос в том, следует ли предпринимать эти действия. Разумно ли с нашей стороны, располагая такой информацией, влезать в это дело? Одно дело — броситься в воду спасать утопающую, тогда ты действовал инстинктивно. Но совсем другое — сейчас. Вопрос, в сущности, в том, насколько нас волнует жизнь или смерть окружающих. Скажем, девушку пырнули ножом — это видели тридцать человек, но не вступился никто. Мужчина умирал от сердечного приступа в центре Нью–Йорка — к нему никто не подошел. Хрестоматийные, газетные примеры. Жизни тех мужчин, которые…

— Но кто виноват, — перебил я, — что они позволили заманить себя в ловушку? Знаешь, Мейер, я передумал. Я собирался голосовать против, но теперь подожду. Скажем, до завтрашнего вечера. У меня есть запас зелененьких, достаточный, чтобы не тревожить себя мыслями о работе до Рождества. Но…

— Всегда находится какое–нибудь «но».

— Не ты ли утверждал, что это самое опасное слово?

Он проигнорировал мой вопрос.

— Видишь ли, Трев, даже наша видавшая виды Эва не выдержала этого бизнеса. Более того, она попыталась разрушить его изнутри, что можно рассматривать как проявление суицидного комплекса. Ведь она с детства воспринимала мир как нечто равнодушно–враждебное, и единственным инстинктом ее было стремление выжить любой ценой. Вероятно, вначале она даже гордилась, что нашла в себе силы участвовать в этом дерьме. Она пыталась убедить себя, что это просто такой забавный источник дохода, и все. Но, как выяснилось пару лет спустя, она слишком плохо о себе думала. И вот тут–то, мой мальчик, мы подходим к очень интересному моменту. Женщина в поисках себя. Пытающаяся объяснить себе себя — перед лицом свидетелей. Безусловно, она испытывала чувство вины и…

Я вскочил, отбросив стул в сторону, и тут же треснулся головой о какую–то перекладину. Будь проклят этот «Джон Мейнард»! На приличном судне вроде «Альбатроса» нет никаких перекладин. Мейер умолк на полуслове и удивленно воззрился на меня.

Когда искры перестали сыпаться у меня из глаз, я мрачно сказал:

— Перестань заниматься ерундой! Эта шлюха не заслуживает твоих умственных усилий.

— Помилуй, Тревис, что с тобой происходит?

— Со мной? А что такое?

— Во–первых, сядь.

Я сел, растер макушку и сердито пробурчал:

— Теперь мне надо десять дней лечиться.

— Вот–вот. Последние два дня ты сделался невыносимым: нервный, напряженный, раздражительный. Когда я приехал к тебе, ты был в отличной форме. Что случилось?

— Просто мне надоели эти разговоры о шлюхах.

Нахмурившись, я посмотрел на Мейера, но он уже улыбался во весь рот. На этого мерзавца невозможно было долго сердиться. Он с важным видом кивнул:

— Впрочем, тебя я уже давно вычислил.

— Ну–ка, расскажи, о, мудрейший из мудрых.

— Один археолог, рискуя жизнью, спустился в пещеру и нашел там изящную статуэтку. Будучи экспертом, он очень высоко ее оценил и признал шедевром античного искусства. Каково же было его удивление, когда он перевернул ее и обнаружил надпись: «Сделано в Скрэнтоне, Пенсильвания». То, что казалось бесценным, оказалось дешевой подделкой. Но она была так чертовски хороша, что он еще долго любовался ею и размышлял о том, что было бы, если бы…

— Очень смешно.

— И немного грустно, мой мальчик. Ты слишком серьезно относишься к женщинам. Ты не воспринимаешь их как подарок, посланный Богом для нашей пользы и удовольствия. В этом смысле ты не женолюб. Ты неисправимый романтик. Ты похож на ребенка, который не может отойти от витрины кондитерской, хоть и знает, что все сладости в ней сделаны из папье–маше.

Неужели та история, пять лет назад, ничему тебя не научила? Неужели ты еще не убедился, что если женщина порочна по своей сути, никакая любовь не в силах изменить ее? Ты достаточно умен, чтобы понимать, что она неисправима, и все равно впадаешь в депрессию!

Я выслушал его, не перебивая. Он был прав. Я горько рассмеялся. Мейер удовлетворенно кивнул:

— Вот и хорошо. Наши действия?

— Сидим и ждем. Если она вернется, соглашаемся помочь ей при условии, что она сообщит нам все, что ей известно. Со своей стороны обязуемся найти ей адвоката, способного добиться минимального наказания. Если же она не вернется… Мы выясняем, что случилось, проводим свое расследование и на заключительном этапе позволяем полиции подобрать свои крохи.

— Мы?

— Ты замешан в этом деле не менее меня, Мейер. И потом, я должен использовать твой аналитический ум.

— Неужели он тебе пригодится?

— Да, чтобы уравновесить привычку Мак–Ги бросаться очертя голову в воду. Ну, а если нам удастся ухватить кусочек мяса, мы разделим его пополам.

На следующий день, в пять пополудни, я сидел на скамейке в приемной полицейского участка Бровард–Бич. Минут через десять появился сержант Киббер, костлявый мужчина средних лет, с лицом фермера, одетый в коричневые брюки и голубую рубашку навыпуск. Он сел рядом со мной и поинтересовался моей фамилией, адресом и профессией. Я показал ему водительское удостоверение, выданное во Флориде, где в графе «Род занятий» значится: «Консультант по вопросам спасения имущества на море».

— Кто эта девушка, по вашему мнению, мистер Мак–Ги?

— Это просто предположение. Вчера у меня было назначено свидание в Лодердейле. Ее зовут Мэри Боуэн. Но она не явилась, и я… Черт возьми, сержант, я не привык к такому обращению!

— Вы знаете ее адрес?

— Нет. Дело в том, что до этого мы виделись всего один раз. Но на вечеринке, где мы познакомились, она что–то говорила про Бровард–Бич: то ли у нее здесь друзья, то ли родственники. И когда я услышал по радио описание девушки с похожими приметами, я решил на всякий случай убедиться, что это не Мэри.

— Мы до сих пор не установили ее личности, но нашли машину. Ее бросили на пустыре. Она была угнана около одиннадцати вечера от торгового центра, пока хозяин с женой делали покупки. Олдсмобиль этого года выпуска. Мы склоняемся к тому, что это дело рук подростков. Отпечатки стерты, но сейчас пятилетний мальчишка знает, как это делается.

Он вырвал из блокнота листок, написал что–то и протянул мне.

— Возьмите это и ступайте в морг. Отдайте записку дежурному, он покажет вам тело. Если это ваша Мэри Боуэн, сразу же позвоните мне. В любом случае извините за беспокойство, потому что зрелище это вряд ли доставит вам удовольствие.

Я мельком взглянул на листок — и меня бросило в дрожь.

«Покажите этому парню вашу Одри Хепберн. Киббер».

Дама, сидевшая в холле, показала мне, куда идти. Я опустился по лестнице в полуподвал. Линолеум и бетон. Бесцветный парень сидел в углу за металлическим столом и листал «Плейбой». Прочитав записку, он швырнул ее в корзину, встал и направился к тяжелой стальной двери. Я последовал за ним.

В помещении, куда мы вошли, были установлены три модуля, каждый из которых имел четыре горизонтально расположенные секции, закрытые стальными дверцами. Парень подошел к одной из секций, открыл дверцу и нажал на какой–то рычаг. Полка, на которой лежало тело, выдвинулась наружу. Автоматически вспыхнули лампы. Из открытой секции тянуло холодом.

Тело было укрыто белой простыней. Дежурный откинул ее, наполовину открыв тело, и шагнул в сторону, давая мне возможность подойти поближе.

Наверно, они не стали закрывать ей глаз, чтобы облегчить опознание. Потому что в другой половине ее лица уже нельзя было распознать ничего. Часть тела от талии и ниже представляла собой бесформенную груду, не имеющую ничего общего с контурами женского тела. Одно плечо было неестественно вывернуто.

Я взглянул прямо в этот раскрытый мертвый глаз. Я знал, что узнаю его. Необычный цвет темного янтаря. С зелеными крапинками вокруг зрачка.

Я перевел взгляд на парня. Приоткрыв рот и облизываясь, он уставился на ее грудь.

— Эй!

Он вздрогнул от неожиданности.

— Э–э… Ну что, вы опознали ее?

— Нет.

Он закрыл ее простыней и проделал все манипуляции в обратном порядке. Полка плавно въехала на свое место. Лампы погасли. Он закрыл дверцу, и мы двинулись к выходу. На пороге я спросил его:

— Почему бы тебе не заиметь такую же, только живую?

— Чего? — Парень обалдело уставился на меня. — А–а, вот вы о чем. Да, от такой бы я не отказался. Но такие штучки не про нас. Хотя, подозреваю, на вкус все девки одинаковы. Все эти дерьмовые суки.

Он запер массивную дверь и снова уселся изучать «Плейбой», бросив мне на прощание: «До новых встреч…»

Это случилось через несколько минут после полуночи в деловой части города. В роли «эксперта» выступал владелец углового журнального киоска. Он почти кричал от возбуждения, так что его могли слышать все, кому посчастливилось находиться в радиусе пятидесяти футов от нас.

— Если вы здешний, приятель, то должны знать, что ночью эта улица вымирает. Изредка промчится машина на полной скорости и все. Я открываю очень рано, ну, и вчера я открыл, выглянул из окошка и сразу ее увидел. Черт бы побрал этих юнцов, носятся как угорелые. И хоть бы остановились. Я думаю, она тоже была слегка выпивши, потому и не успела увернуться. Ну, а с этих молокососов что возьмешь? Затормозить он все равно не успевал и, видно, решил объехать ее. Так бы и мы с вами поступили, верно? А она увидела огни фар, летящие прямо на нее с дьявольской скоростью, и, вместо того, чтобы остановиться и кинуться вперед, решила повернуть назад. Вот и получилось, что он зацепил ее правым крылом на полной скорости. Фары, конечно, вдребезги — здесь повсюду валялись осколки. Бедняжка пролетела по воздуху футов тридцать, не меньше, потом ее шмякнуло об стену вон того дома, видите, чуть ниже окна, и отбросило еще футов на пятнадцать. Но я готов заложить последний доллар: она ничего не успела понять! Ни понять, ни почувствовать, Представляете, вот так идешь себе спокойненько, ни о чем таком не думаешь, и вдруг огни, шум, удар — и все?..

Я представлял. Только я представлял все это совсем иначе. Она знала, что сейчас произойдет. Она стояла там, где ее поставили, и следила, как машина медленно отъехала, развернулась и помчалась прямо на нее, набирая скорость. А позади нее стоял некто, крепко сжимая ей локти своими сильными, тренированными руками, и тоже следил, как приближаются слепящие огни (а может быть, фары были выключены и они видели только надвигающийся на них темный силуэт?), а потом, когда машина была уже в нескольких метрах, швырнул ее вперед, навстречу, чтобы все уже было наверняка, а сам ловко отпрыгнул в сторону и прижался к стене и смотрел, как то, что только что было ею, отлетело на тридцать футов, а потом на пятнадцать и упало бесформенной грудой. А когда он убедился, что все в порядке, то спокойно, неторопливо прошел вперед, завернул за угол, сел в свою машину и уехал.

Была ли она так же мужественна, как на мосту, или на этот раз им удалось услышать мольбу о пощаде? Почему–то меня не покидало ощущение, что я еще узнаю об этом.

Итак, славный рыцарь Дон Кихот, что мы имеем?

Разве мир стал лучше или хуже после того, как из него исчезла еще одна нелепая душа? Разве тебя так сильно задело то, как она предложила себя, как предлагают гурману отведать гордость местной кухни? Или твое сентиментальное сердце дрогнуло, когда ты наблюдал за плавными движениями ее красивых бедер во время танца? Почему ты так уверен, что все, что она говорила, не было ложью?

Может быть, единственной настоящей правдой было то, как я нащупал ее волосы под водой, как провел руками по ее телу, пока не наткнулся на проволоку? Но я не мог забыть, как она судорожным, последним движением обхватила мое запястье. Я слишком хорошо помнил свое отчаяние и злость, когда я не мог разорвать проволоку. Да, это было трудно, и я гордился тем, что мне удалось ее вытащить. Так, может быть, все дело в том, что они позволили себе уничтожить, превратить в бесформенную груду то, что ты спас ценой неимоверных усилий?

Успокойся, герой. Зови полицию. Это их работа.

Но где–то поблизости плавают тридцать две тысячи долларов. Им нужен новый хозяин. К тому же я уже вложил в это дело двести баков.

Без четверти десять пришел Мейер и вручил мне плотный конверт.

— Мне пришлось потратить массу времени на светскую беседу. Жена Хоумера надеется, что я возьму ее в рейс. Как фотограф Хоумер на удивление бездарен. Он только и делает, что крупные планы дикорастущих цветов. Правда, проявляет и печатает он прекрасно.

Я вытащил фотографии из конверта. С самой большой, одиннадцать на четырнадцать, на меня смотрело ее лицо, крупный план от середины лба до шеи. Голова повернута в три четверти, глаза полуприкрыты, взгляд устремлен куда–то вниз, прядь темных волос упала, закрыв часть щеки. Никто бы не сказал, что снимок сделан во время танца, скорее, казалось, что она дремлет или только что проснулась. Игра света и тени подчеркивала изящество черт, а благодаря выбранному ракурсу особенно бросалось в глаза ее восточное происхождение.

Я долго молча смотрел на нее.

— Мейер, это потрясающе.

— Я и сам не ожидал, что так получится. Надо будет выставить ее. Как мы ее назовем? «Островитянка»? «Гавайская невеста»? Лицо, конечно, изумительное.

Я подумал о том, во что превратилось это лицо теперь, и стал смотреть остальные снимки. Их было четыре, пять на семь, но на них она уже позировала.

— Эти, пожалуй, больше подойдут для твоих целей, Трев?

— Да, но мне нужны маленькие, чтобы вставить в бумажник.

— Вот они, в отдельном конверте.

— Отлично, спасибо.

— Трев, ты уверен, что мне не нужно идти с тобой?

— Сейчас — нет. Может быть, впоследствии я прибегну к твоей помощи. Пока я собираюсь только найти это место.

— Вот что… Будь осторожен.

— Если бы ты увидел, что они с ней сделали, то не говорил бы об осторожности.

Я посмотрел на часы. Было уже десять минут одиннадцатого. По местному каналу в это время передают новости. Я включил телевизор. Молодой диктор старательно кривлялся, выкладывая нам, что происходит в мире. Вместо «Вьетнам» он произносил «Виет Ну–Ам».

Вскоре он перешел к местным новостям.

«Полиция установила личность девушки, погибшей вчера ночью. С помощью отпечатков пальцев идентифицирована некая мисс Эванджелина Беллемер, двадцати шести лет. Привлекалась к ответственности за проституцию, непристойное поведение, приставание к мужчинам. Последний из известных адресов — Джексонвилль. Как нам стало известно из информированных источников, полиция надеется вскоре произвести арест угонщика автомобиля».

Я выключил телевизор.

— Честно говоря, я не думал, что она так быстро попадется, — заметил Мейер. — А кого это они собираются арестовать?

— Ради Бога, Мейер, кого угодно. Любого мелкого пакостника, который у них на крючке. Обычное дело. Что ему стоит признать еще один угон и случайный наезд, особенно если ему пообещают отпущение грехов? Тем более, что присяжные наверняка сочтут, что девушка с таким послужным списком сама во всем виновата.

— Иногда ты заставляешь меня чувствовать себя простаком.

— Ты хорош таков, как ты есть. Не сыграть ли нам в шахматы?

— Только если ты пообещаешь не разыгрывать этот мерзкий королевский гамбит.

Южная оконечность Бровард–Бич вдоль автострады AIA — это сплошной ряд сверкающих неоном мотелей, бензоколонок, коктейль–баров, пиццерий, парикмахерских и магазинов. Все это растянулось вдоль побережья на много миль, и трудно сказать, где кончается, например, Силвермор и начинается Гвендон–Бич или Калипсо–Бей.

Роллс–ройс явно не подходил для моих целей, поэтому я оставил его на привязи в гараже, а сам взял напрокат форд. Свой выбор я остановил на мотеле «Бимини Плаза», поскольку он выглядел привлекательнее других. Стоял конец июня, с номерами проблем не было, и я выбрал лучший, с видом на океан. В номере имелись две двуспальные кровати, холодильник, цветной телевизор, кондиционер и пушистый ковер цвета лаванды. И всего–то за девять баков.

Кроме того, в номере было дикое количество зеркал: огромное зеркало во всю стену в спальне напротив кровати, во всех дверцах всех шкафов, в дверях ванной и туалета (изнутри, разумеется). Ванная вообще была сплошь в зеркалах. По–видимому, предполагалось, что все постояльцы мотеля либо победители конкурсов красоты, либо страдают нарциссизмом.

Раскладывая вещи по шкафам и ящикам, я то и дело натыкался на собственное изображение и никак не мог сообразить, что мне это напоминает. Наконец вспомнил — шесть дней (или шесть ночей?) в Лас–Вегасе, в номере, как две капли воды похожем на этот. Я провел их с одной знакомой, богатой наследницей из Сиэтла, которая была настолько неосторожна, что доверила мужу распоряжаться своими деньгами. Представляю, как у него вытянулось лицо, когда он оплачивал счет из Лас–Вегаса.

Вначале мы прекрасно ладили — как в постели, так и вне ее. Но проклятые зеркала с каждым часом все больше отдаляли нас друг от друга. Кроме того, ее раздражали мои сочные шутки, а меня — полное отсутствие у нее чувства юмора. Несмотря на то, что в номере, кроме нас, никого не было, мы никак не могли остаться наедине: со всех сторон на нас глядели десятки нервических Арабелл и усмехающихся Мак–Ги. Это было все равно, что заниматься любовью на автобусной остановке в час пик. Короче говоря, через шесть дней в аэропорту мы расстались, Дружески пожав друг другу руки и испытывая явное облегчение при мысли, что все уже позади.

Принимая во внимание нравы Эвиных партнеров, я решил не расставаться с оружием: невесомый бодигард удобно расположился в правом кармане брюк. Специальная кобура была сделана по моему заказу на Кубе. Она закреплялась в кармане так, что стоило только засунуть раскрытую ладонь в карман, особым образом нажать — и пистолет уже надежно лежал в руке. Кобура имела еще одно преимущество — на боку не образовывалось никаких подозрительных выпуклостей. Закон о ношении оружия во Флориде имеет некоторые курьезные особенности. Вы можете держать оружие, не имея разрешения, в своем автомобиле, доме, на своей яхте. Вы можете носить его на себе также без разрешения, но только на принадлежащей вам земле. В некоторых округах вы даже можете носить оружие постоянно, при условии, что делаете это открыто, т. е. «очевидным образом». Но копы почему–то очень не любят, если вы прячете свою пушку с глаз долой. Впрочем, у меня есть разрешение: каждые три года мне продлевает его шериф того округа на севере Флориды, где я владею одним акром заброшенной земли. Это удовольствие обходится мне в четыре доллара одиннадцать центов ежегодно.

Вообще–то я считаю, что стремление повсюду таскать с собой пистолет свидетельствует либо об инфантильности, либо о сексуальной неполноценности. Разумеется, речь не идет о людях, для которых оружие является орудием производства, например, о профессиональных убийцах.

Фотографии пять на семь я оставил в номере, спрятав их под крышку стола. Маленькие вложил в бумажник, предварительно написав на одной из них: «С любовью — твоя Эва». У меня был образец ее почерка: сохранилась бумажка, на которой она вела счет во время игры в покер. Зеленые чернила, детский почерк. Вычурная завитушка вместо перекладины в первой букве.

Итак, пора начинать.

Я подошел к боковому окну. Оно выходило на площадку для игры в поло. Сейчас на ней барахтались и визжали пятеро ребятишек, а в сторонке их мамаши принимали солнечные ванны. Одну из мамочек, видимо, допекли шумовые эффекты, и она с угрожающим видом направилась к краю площадки, придерживая сползающее бикини. В этой картине не было места ни мертвому темно–янтарному глазу, ни мокрой губе дежурного, ни едва уловимой тяжести оружия в моем кармане.

Я легко нашел «Кукольный дом» на площади Си Крезент в Бровард–Бич. Это был один из самых фешенебельных районов, и магазин ему соответствовал. Оставив машину на стоянке, я вошел внутрь. Там было прохладно, тихо, сумрачно. И пахло дорогими духами. В дверях был вмонтирован зеленый светящийся глазок. Как только я миновал его, где–то в глубине раздался мелодичный звон и навстречу мне двинулась очаровательная девушка. Ее синий халатик недвусмысленно оттопыривался на животе.

— Доброе утро, сэр. Чем я могу вам помочь?

Она окинула меня беглым взглядом. Надеюсь, мне удалось произвести нужное впечатление: грубоватый морской волк, не особенно разборчивый, без надежных источников дохода, но и не бедствующий.

Глядя ей прямо в глаза, я улыбнулся.

— Чудесно. Просто замечательно. Прелестная куколка в «Кукольном доме».

Она усмехнулась в ответ:

— На седьмом–то месяце? Вы шутите.

— Почему же вы до сих пор работаете? Или вы и есть владелица этой роскоши?

— Нет, что вы. Владелица — мисс Гейтс. А что касается работы, то я себя прекрасно чувствую, благодарю вас. Теперь у меня будет хорошее настроение целый день. Вы, наверное, хотите приобрести подарок?

— Нет. У меня довольно забавная просьба к вам… Или к кому–нибудь еще, кто здесь давно. Все из–за моей дурацкой памяти. Я прекрасно запоминаю все, но только не имена. Имена улетучиваются тут же, через пять минут. Года полтора назад я болтался в вашем городишке и как–то у одного приятеля познакомился с отличной девушкой. Мы с ней… Короче, оказавшись здесь снова, я захотел ее разыскать и проверить, так же плохо она запоминает имена, как я, или нет. У меня сохранилась ее фотография. К сожалению, она не догадалась ее подписать. — Зато я догадался оставить парочку снимков неподписанными. — Сегодня все утро я ломал себе голову, как ее зовут, но — полный провал. Я только вспомнил, как ей сделали комплимент по поводу платья, и она сказала, что всегда одевается в «Кукольном доме». Мы еще пошутили по этому поводу. Ну вот, я и подумал, может, кто–нибудь у вас знает ее имя.

Я протянул девушке фотографию. Несколько секунд она смотрела на нее, потом перевела взгляд на меня. В нем почему–то сквозило разочарование.

— Да, она у нас бывает довольно часто. Ею обычно занимается Андра… мисс Гейтс. Я не знаю ее имени.

Могу ли я увидеть мисс Гейтс?

— Она у себя. Сейчас, подождите минутку, я узнаю, — сказала она с заметной прохладцей.

Я остался наедине с манекенами. Ко мне простирала пластмассовые руки девушка в голубом платье, с медной застежкой «молния» от шеи до подола. Молния расстегивалась с помощью медного висячего замка, ключ от которого висел на медной же цепочке на шее.

— Сладкая моя, — сказал я ей, — не трать усилий понапрасну. Придет час, и пластмассовый мужчина вставит ключ в замок и познает тебя.

Я не мог понять, почему продавщица так изменила тон, увидев, о ком идет речь. До этого момента я был вполне уверен в своей легенде. Эва вряд ли жила под своим именем, иначе полиция сразу же обнаружила бы ее точный адрес.

Миниатюрная мамочка выплыла из полумрака и протянула мне фотографию и карточку, на которой было напечатано: «Мисс Тами Вестерн, 8000 Коув–Лэйн, 7 В, Гвендон–Бич».

— Извините, что заставила вас долго ждать, сэр. Мисс Гейтс не сразу нашла ее адрес в книгах. Это примерно в трех милях к югу от городской черты.

— Огромное вам спасибо.

— Рады были помочь вам, сэр.

Я пошел было к дверям, но не вытерпел и вернулся.

— Извините, ради бога, это не имеет никакого отношения к делу, но я бы все–таки хотел знать, что произошло, почему у вас так резко… изменилось настроение. Я вдруг показался вам Синей бородой? Может быть, вы снова повеселеете, если я что–нибудь куплю у вас?

— Как вам угодно, сэр, мне все равно.

— Эй–эй, перестаньте дуться! Выйдите из своей раковины и объясните, почему вид этой Тами так вам не понравился?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — начала она, но тут же замолчала, а через секунду продолжила уже совершенно другим тоном. — Может быть, вам не понравится то, что я скажу, мистер…

— Мак–Ги, Тревис Мак–Ги.

— Миссис Вустер. Карина. Вы показались мне человеком серьезным и порядочным, мистер Мак–Ги. Но потом… Даже если бы вы в жизни ее не видели, то уже по этой фотографии ясно, что она из себя представляет, Но вы провели с ней какое–то время и… Впрочем, достаточно. Я не хочу, чтобы салон лишился постоянной клиентки.

— О, Господи, вы меня просто озадачили. Дело в том, что мы там гудели часов с двух, а она появилась в шесть или в семь. Так что, если честно, я мало что помню. Она была в черном бархате, и это произвело на меня такое впечатление… завораживающее. Мы весь день пили портер с шампанским, порцию за порцией. Если вы когда–нибудь пробовали эту коварную смесь…

— Конечно, пробовала, — она наконец рассмеялась. — После нее действительно все вокруг становится очаровательным.

— Ну да, и поэтому, наверно, я и забыл ее имя. Так что, как мне кажется, я не слишком виноват.

— Ну, ладно, мистер Мак–Ги, вы загнали меня в угол. Я не хочу выглядеть моралисткой или кого–то осуждать. Но посмотрите на эту фотографию. Она не певица, не актриса, не танцовщица. И она раздаривает такие снимки направо и налево.

— Миссис Вустер, мне начинает казаться, что я вас понимаю и что благодаря вам я не попаду в идиотскую ситуацию.

— Поймите, если бы я не была уверена на сто процентов, я не сказала бы ни слова, — она понизила голос. — Но около пяти месяцев назад здесь произошла некрасивая история. Она привела с собой какую–то подругу, такую рыженькую, не то Ди–Ди, не то Би–Би. Перед этим они явно хорошо посидели в баре. Они были в примерочной, и там же была наша постоянная клиентка, очень уважаемая леди. Она сделала какое–то невинное замечание, которое взбесило эту Ди–Ди или Би–Би. Она сорвалась с места, подскочила к мисс Вестерн и стала крутить ее, похлопывая и поглаживая, и тоном ярморочного зазывалы описывать ее достоинства. Причем я готова допустить, что эта рыжая еще куда менее… тертая, чем сама мисс Вестерн, но это было ужасно. Она кривлялась, и хохотала, и говорила, какая услуга сколько стоит, и… Это было до того непристойно! А мисс Вестерн только смеялась до упаду. Конечно, та клиентка расплакалась. А эти… Знаете, это было — как будто они вдруг перестали притворяться. Они так и ушли, хохоча. В следующий раз мисс Вестерн явилась как ни в чем не бывало, и мисс Гейтс вынуждена была с ней объясниться. Она пообещала, что впредь будет приходить одна. Но та клиентка отказалась от наших услуг, хотя мисс Гейтс ездила к ней, извинялась и уверяла, что ноги этой рыжей здесь не будет.

— Понятно. Боюсь, что моим единственным другом в этом городке останетесь вы, — сказал я.

— На вашем месте, — ответила она, сочувственно вздохнув, — я бы сходила в яхт–клуб.

Пространство вправо от автострады AIA сверху, наверное, напоминает поле для игры в «Монополию» или, если использовать более традиционное сравнение, лоскутное одеяло. Стоянки для трейлеров соседствуют с небоскребами (впрочем, их здесь совсем мало), а бассейны — с деловыми конторами. Короче, полный архитектурный беспорядок.

Я обнаружил Коув–Лэйн примерно в миле к югу от своего мотеля, между магазином и мойкой для автомобилей. Первые два квартала были деловыми, затем начинались жилые. Номер 8000 занимал почти половину четвертого квартала к западу от перекрестка с автострадой. Десять одинаковых белых одноэтажных коттеджей, окруженных кипарисами, по четыре квартиры А, В, С, Д — в каждом. Все это выглядело очень мило, гораздо лучше, чем я ожидал. Каждая квартира имела не только отдельный вход, но и свой дворик, палисадник и подъездную дорожку, посыпанную ракушечной крошкой. С помощью довольно высоких заборов, отгораживающих эти участки друг от друга, создавалась иллюзия полной обособленности.

На одном из домиков висела табличка, советующая обращаться в контору по аренде недвижимости Говарда, расположенную в трех кварталах к востоку.

У Говарда меня встретила тоненькая молодая женщина в очках с толстыми стеклами.

— 8000? — переспросила она. — О–о, это одно из лучших местечек на побережье. Прежде всего, я хочу предупредить вас, мистер…

— Мак–Ги.

— Мы сдаем квартиры минимум на три месяца. Сейчас у нас есть пять свободных номеров. Самый дешевый — девяносто пять в месяц. Плюс коммунальные услуги. Это летом, а с первого ноября по первое мая — сто тридцать пять.

— Как странно!

— Ничего странного. Нет детей, а значит, меньше шума. Вас двое?

— Нет, я один.

Она подвела меня к стсне, которую занимала огромная карта номера 8000, Коув–Лэйн, на которой были обозначены все дорожки, заборы, ворота и прочее. Кусочки белого пластика, приклеенные к карте, обозначали дома. Из каждого «дома» торчали четыре крючка для ключей. Пять из сорока ключей были отмечены красными ярлыками.

На низком столике возле этой же стены располагался макет дома, обрамленный крошечными деревьями, фигурками людей, заборчиками. Возле каждой квартиры стоял игрушечный автомобильчик. Крыши не было, так что было видно расположение комнат, заставленных игрушечной мебелью.

— В половине домов расположение квартир зеркальное, — сказала она, — но в остальном все одинаково. В каждом доме Д — студия, С — маленькая квартира с одной спальней, В — большая с одной спальней, А — с двумя спальнями. Везде есть отопление, камин, ванная и душ, на полу ковровое покрытие, отдельный внутренний дворик с шезлонгами и прочим. Квартиры полностью обставлены. Сейчас у нас свободны… ага, один А, два В, два Д. Д стоит девяносто пять до первого ноября, В — сто шестьдесят два пятьдесят; в год это получается две двадцать. Поскольку вы один, А вас вряд ли заинтересует. Мы берем аванс за два месяца.

— А кто обслуживает номера?

— Мы постараемся помочь вам найти кого–то, но договариваться вы будете сами.

— Я бы хотел посмотреть на этот В.

— Да, но… Не могли бы вы прийти после четырех? Пока я здесь одна, я не могу отлучаться.

— Честное слово, я не собираюсь красть чайные ложки, — сказал я, вытаскивая бумажник.

— Я знаю, мистер Мак–Ги, но…

Я протянул ей четыре пятидесятидолларовых бумажки.

— Вот вам залог, а если номер и впрямь так хорош, как вы расписываете, я тут же вернусь и вручу вам задаток за два месяца. Годится?

Она испытующе посмотрела на меня и кивнула:

— Хорошо. Деньги не нужны. Вот вам ключ. Номер 5 В. И возвращайтесь поскорее, — улыбнулась она.

— Расположение такое же, как здесь? — спросил я, заставив ее вновь повернуться к макету.

— Да, точно такое.

Я мучительно соображал, чем еще можно отвлечь ее внимание, и молился, чтобы хотя бы зазвонил телефон, но тут на мое счастье вошел почтальон.

— Зарегестрируй письма, Бетси.

Она отошла к конторке и занялась письмами. Воспользовавшись этим, я снял ключ от номера 7 В с крючка, а на его место повесил ключ от номера 5 В. Это не заняло много времени, и я сразу же направился к двери, кивнув ей:

— Спасибо. Я скоро вернусь.

Машину я поставил у самых дверей номера 7 В, так как приготовленная мною легенда предполагала полную открытость действий. Поэтому я как ни в чем не бывало подошел к двери и повернул ключ. Дверь открылась, я переступил порог, но захлопывать дверь не стал, решив, что так будет естественней.

Судя по спертому и раскаленному воздуху, в квартире никого не было. Здесь действительно было очень уютно, но в данный момент чертовски жарко. Я сразу же почувствовал, как пот заливает глаза.

Через несколько минут я убедился, что кто–то успел побывать тут до меня, но действовал весьма аккуратно. Не было ни мехов, ни драгоценностей, о которых упоминала Эва. Зато остались нетронутыми белье, повседневная одежда и несколько вечерних платьев. Запасов косметики на туалетном столике и в ванной хватило бы, чтобы открыть небольшой магазин. Со специальной полки в туалете исчезли чемоданы. В разных местах квартиры я насчитал около сорока пар обуви. Никаких бумаг, ни одного письма или фотографии. Стереопроигрыватель с огромным запасом пластинок в Эвином вкусе. Везде было очень чисто, кровать застелена свежим бельем, в ванной чистое полотенце, но на полированном столе — еле заметный слой пыли. Из окошка кухни было видно, что гараж пуст. Окончательно я убедился в своих подозрениях, когда перевернул один из стульев. Обивка была сдернута, из–под нее торчали блестящие пружины. Если бы это произошло давно, пружины при такой температуре и влажности успели бы заржаветь и потемнеть.

Одно из двух — либо Грифф уже обнаружил тайник и дочистил его, либо он пришел к выводу, что деньги спрятаны где–то еще. Был и третий вариант — они заставили ее сказать, где тайник.

Что теперь? Женщина по фамилии Беллемер, которую здесь никто не знал, умерла? Какая жалость! Но другая женщина, Тами Вестерн, отправилась в путешествие на своем автомобиле, захватив чемоданы и ценности. Когда истечет срок аренды, администрация фирмы велит освободить квартиру. Вещи будут хранить в течение некоторого времени, но когда плата за хранение приблизится к их стоимости, все будет пущено с молотка. Никаких проблем.

Решив, что на первый раз достаточно, я двинулся к выходу. Внезапно дверь распахнулась.

Ему было лет тридцать. Широкие плечи едва помещались в дверном проеме. Ноги как колонны. Оранжевые плавки гигантского размера и пижонские темные очки, через плечо перекинуто полотенце. Темные курчавые волосы прикрывали мощный череп, в остальном на теле не было никаких следов растительности, за исключением выгоревшего пушка на ногах. Для тяжелоатлета у него был чересчур большой живот. Облик незнакомца дополняли маленький детский ротик, внушительная челюсть и очень темный загар.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — рявкнул он.

— Признаться, я тоже хотел бы разобраться в этом. В конторе мне дают ключ, но, придя сюда, я вижу, что номер уже занят. Или они сдают квартиры с жильцами в придачу? Так что, будьте добры, подвиньтесь, и я вас покину.

Он отступил на шаг, я вышел и старательно, но не демонстративно захлопнул дверь.

— А я–то подумал, что… Эту квартиру снимает одна птичка, она сейчас путешествует.

Явытащил ключ и показал ему бирку.

— Видите, 7 В. Мне его дали у Говарда. Сначала я пытался открыть 5 В — мне показалось, что меня адресовали туда. Но дверь не открывалась, я взглянул на бирку и решил, что девушка оговорилась.

— Понятно. А я увидел машину, открытую дверь и заподозрил неладное. Тут на днях обчистили несколько коттеджей.

Из–за изгороди, отделяющей нас от соседнего дворика, раздался звонкий девичий голосок:

— Что случилось, Грифф, с кем ты говоришь?

— Все в порядке, беби. Парню дали в конторе не тот ключ, и он попал в квартиру Тами. Я сказал, что она в отъезде. Мак не появлялся?

— Нет, и даже не звонил. Что будем делать?

— Ладно, — сказал я, — спасибо за разъяснения и извините. Кстати, вы–то сами довольны этим жилищем?

— Смотря чего вы хотите, — пожал он плечами. — Преимущество — все отдельно, никто тебя не трогает. В четверти мили отсюда — хороший пляж. В общем, если вы один, то вряд ли вы найдете что–нибудь получше.

— А вы, наверно, и работаете где–нибудь поблизости?

— Будь здоров, парень.

Он смерил меня взглядом и зашагал к калитке, соединяющей дворики номеров 7 В и 7 С, а я отправился в контору Говарда.

— Надеюсь, вам понравилось? — Бетси встретила меня улыбкой.

— Я обнаружил там множество вещей, на которые не рассчитывал, — я протянул ей ключ так, чтобы она увидела бирку.

— Но… но… Господи! Вы вошли в чужой номер! Там кто–нибудь был? — Она быстро перебрала карточки. — Это номер мисс Вестерн. Но ведь я сказала вам 5 В!

— Туда я и отправился. Но ключ не подошел, я увидел бирку и подумал, что вы ошиблись. Не беспокойтесь, в номере 7 В никого не было. Сосед из номера 7 С сказал, что она уехала.

— Да, она очень часто уезжает, — рассеянно подтвердила Бетси, изучая бирки на остальных ключах. — Боже мой, вот же он, 5 В! Наверно, это Фред перепутал. Остальные вроде в порядке. Вы поедете смотреть 5 В?

— Думаю, нет смысла. Он ведь точно такой же, как номер мисс Вестерн?

— Да, если не считать цветового решения.

— А она давно там живет?

Бетси заглянула в карточку.

— Почти два года. Кстати, вы спрашивали насчет обслуживания. Здесь отмечено, что к мисс Вестерн ходит горничная. Мы записываем такие сведения, чтобы знать, кто имеет право входить в помещение.

— Прекрасно. Тогда, если можно, дайте мне ее координаты, потому что, видимо, я все–таки займу номер 5 В. Правда, я уже обосновался в другом месте, но ваши условия меня больше устраивают.

— В таком случае вам лучше оформить аренду сейчас. Даже в это время года наши номера не пустуют подолгу.

— Если я оставлю вам пятьдесят долларов, вы сможете подержать его для меня несколько дней?

— Пожалуйста. Сегодня четверг, стало быть, в субботу днем вы должны дать окончательный ответ. Если вы поселитесь у нас, пятьдесят долларов будут зачтены в счет оплаты за первый месяц. Помимо арендной платы, мы берем по сорок долларов вперед за коммунальные услуги. За телефон вы платите сами.

— Отлично. Запишите мне, пожалуйста, адрес горничной.

— Конечно. Вот, пожалуйста. Она убирает еще в нескольких наших номерах.

Усевшись за руль и включив кондиционер на полную мощность, я прочитал записку. Миссис Норин Уокер. Пятидесятая улица, 7930, Арлентаун. Телефон 881–6810. Позвонив из закусочной, я выяснил, что Норин будет дома после шести.

Оставшееся до шести время я использовал для изучения окрестных баров. Конечно, какие–то выводы можно сделать, глядя на вывеску и на витрину, но лучше зайти внутрь. Пить совсем не обязательно, лучше всего сделать вид, что ищешь чью–то фамилию в телефонной книге. Я искал заведение совершенно определенного сорта. Меня не интересовали уютные бары с пожилым дядькой–барменом, где изо дня в день собираются одни и те же добропорядочные компании окрестных торговцев и их плотных матрон, где все знают друг друга по имени и часами ведут общий разговор, медленно потягивая пиво и легкое вино.

К пяти тридцати у меня было четыре кандидата. Все они располагались в радиусе двух миль от Коув–Лэйн. «В пять у Лолли», «Флигелек», «Камин» и «У Рамона».

У всех четырех было много общего: приглушенный свет, безупречно чистые стаканы, лучшие сорта бренди и виски, белоснежные форменные куртки барменов, ковры, никаких вульгарных телевизоров, зато обязательно рояль или пианино, роскошные отдельные кабинеты, в которых так удобно вести деловые переговоры. И еще кое–что общее я почувствовал во всех этих заведениях. Дыхание в затылок. Ощущение, что тебя взвешивают, оценивают и заносят в ту или иную категорию. Во всех четырех я заказал плимут со льдом. В «Лолли» и «Камине» порции были весьма скромные, а цены высокие. «У Рамона» — немного лучше. Зато во «Флигельке» за нормальную порцию брали доллар, а к коктейлю подавали отличный острый сыр.

Какая–то компания, сблизив головы, сидела за столиком в затененном углу. Их обслуживала длинноногая официантка в белом. Ближе к стойке двое мужчин в строгих костюмах обсуждали сделку со шведской фирмой. Стройная смуглая девушка с обесцвеченными добела волосами, в вечернем платье из сложенной вдвое рыболовной сетки делала вид, что играет на маленьком позолоченном фортепиано. Бармен был похож на откормленного, довольного жизнью хорька. Я дал ему на чай доллар в надежде повысить свои акции.

Вторая дверь из бара выходила на территорию мотеля. Я вышел через нее и немного поговорил со швейцаром мотеля.

Выяснилось, что «Флигелек» принадлежит той же фирме, что и мотель, но давно уже сдан в аренду.

Мои подозрения крепли. Прекрасная выпивка, хорошая еда, ковры, пианистка и прочая мишура — все это служило приманкой для клиентов и в то же время прикрытием основных источников дохода: азартных игр, девочек, может быть, наркотиков. Именно поэтому каждого нового посетителя взвешивали на невидимых весах: клюнет или нет? На сколько сотен или тысяч можно его расколоть? Такие заведения есть везде — от Лас–Вегаса до Чикаго, от Макао до Монтевидео. Они могут быть более или менее привлекательными, но суть не меняется. «Флигелек» был одним из лучших.

К шести часам я отправился в Арлентаун, надеясь, что Норин Уокер поможет мне найти недостающие звенья.

Арлентаун находился на задворках Бровард–Бич, и проживали там в основном те, кто обслуживал курорт. Нужный мне дом оказался симпатичным коттеджем с аккуратным двориком и свежепокрашенным забором.

Не заботясь о любопытных глазах, которые могли наблюдать за мной, я оставил машину прямо перед воротами и вошел во двор. Меня встретила пожилая негритянка.

— Вы насчет телефона?

— Я хотел бы поговорить с Норин.

— Норин? Это моя средняя дочь. Зачем она вам?

— Хочу предложить ей работу на берегу.

— Хорошо, подождите. Она только что пришла. Сейчас переоденется и выйдет.

Я вернулся к машине и сел за руль. Через несколько минут дверь дома открылась, мелькнул женский силуэт. Она легко сбежала по ступенькам крыльца и направилась ко мне, оставив ворота приоткрытыми. Подойдя, женщина приветливо кивнула мне, но в ответ на мой приглашающий жест не села в машину, а только облокотилась на распахнутую дверцу. Она была в светло–голубой вязаной кофточке без рукавов, шортах и голубых сандалиях. Очень длинные ноги, короткая талия, торчащие крепкие груди. Кожа цвета старой меди, гораздо светлее, чем у матери. Рельефные ноздри, тяжелые губы и умные широко поставленные глаза не портили ее лица.

— Вы спрашивали меня, мистер?

— Да, я звонил раньше, и мне сказали, что вы будете около шести.

— Хотите, чтобы я у вас убиралась? — Она внимательно разглядывала меня.

— Вы можете уделить мне несколько минут? Садитесь в машину, не бойтесь.

— Ни к чему это, мистер. У меня все дни заняты. Если хотите, я поговорю с кем–нибудь из соседок.

Я вытащил ключ из замка зажигания и бросил на сиденье пассажира.

— Миссис Уокер, вы можете держать ключ от машины в руках и оставить открытой дверцу.

— Я же сказала, у меня нет свободного времени. Чего же вы хотите?

— Поговорить с вами.

Я вытащил из кармана заранее приготовленные пятьдесят долларов и положил их рядом с ключами. Взглянув на них, она обогнула капот и посмотрела на номер, затем снова подошла к дверце.

— И что же вы хотите купить?

— Некоторые сведения.

— Вот что, мистер, если вы хотите впутать меня в какую–то грязь, то учтите, вы попали не по адресу. Я никогда не путалась с белыми и с полицией не имела дела. Я честно зарабатываю на кусок хлеба, у меня двое детей, и лучше вам ехать своей дорогой.

Я показал ей фотографию.

— Мисс Вестерн, ну и что? Я у нее работаю.

— Вы у нее работали. Она умерла.

Впервые она взглянула мне прямо в глаза. Ее взгляд был острым и умным и совсем не сочетался с простоватой речью.

— При чем тут бедная негритянка? Небось хотите отвести меня в участок? Зачем вы даете мне деньги?

— Я не из полиции. Я всего лишь хочу узнать что–нибудь о Тами Вестерн. О ее жизни, о ее привычках, о ее друзьях. Надеюсь, это поможет мне выяснить, отчего она умерла. Кстати, чем дольше мы разговариваем, тем сильнее разжигается любопытство ваших соседей.

— Большой друг мисс Вестерн, да? — равнодушно спросила она.

— Я не обольщаюсь по поводу мисс Вестерн, но я должен узнать, кто это сделал. Когда и где мы сможем поговорить?

— Господи, мистер, да откуда вы свалились на мою голову?

— Из Лодердейла.

— Вот как… А вы случайно не знаете Сэма Б.К.Дикки?

— Однажды я работал вместе с ним. Наш общий друг попал в беду.

— И под каким именем он вас знает?

— Тревис Мак–Ги.

— Пожалуйста, подождите пару минут здесь, мистер, хорошо?

Она вернулась через десять минут. За это время вокруг машины образовался кордон из ребятишек, изо всех сил глазевших на нас. Норин снова облокотилась на дверцу и устало улыбнулась:

— Я звонила мистеру Сэму, мистер Мак–Ги, и просила описать вас. Он очень высокого мнения о вас. Он сказал, что я могу доверять вам на сто процентов. Я никогда раньше не слышала, чтобы он о ком–нибудь так отзывался. Надеюсь, вы правильно поймете, что я сочла нужным навести справки. Сейчас вам лучше уехать. Возвращайтесь к девяти и остановитесь у светофора в двух кварталах отсюда, возле закусочной.

В пять минут десятого она ловко скользнула на заднее сиденье.

— Покатаемся по побережью? — спросил я.

— Нет. Поезжайте прямо, я скажу вам, где остановиться.

Через некоторое время мы сидели на веранде дома, где, кроме нас, никого не было.

— Дом моих друзей, — пояснила Норин, изящно закуривая. Теперь она была в красивом темно–зеленом платье с белой отделкой. Контраст между этой Норин и той, что три часа назад подошла к моей машине, был потрясающим.

— Чересчур конспиративно, да? — продолжала она, улыбаясь. — Ничего не поделаешь, мистер Мак–Ги. Дело в том, что я работаю в той же системе, что и мистер Сэм. Я окончила Мичиганский университет. Два года назад мой муж умер от рака, и я вернулась сюда, к родным. Работа горничной дает мне и прекрасную крышу, и свободу действий. А теперь хватит вам удивляться по моему поводу, перейдем к делу. Что я могу сказать вам о Тами Вестерн? Если бы она так часто не отправлялась в круизы, то, пожалуй, была бы вне подозрений. Впрочем, слишком много денег, слишком много платьев, слишком много мужчин. Если она бывала дома, когда я приходила, и при этом не спала и не принимала ванну, то охотно болтала со мной. И всегда на одну тему: какая я идиотка, что не сплю с белыми мужчинами. Что я могла бы без труда иметь хорошую квартиру, нарядные платья и триста долларов в неделю, если бы последовала ее совету. Она даже предлагала свести меня с нужными людьми. Пришлось объяснять ей, что за одни только такие разговоры ревностная баптистка угодит прямиком в ад. А теперь, стало быть, она умерла…

— Ее убили. Как долго вы у нее работали?

— Пятнадцать месяцев.

— Как часто она уезжала?

— Она совершала круизы по Карибскому морю. От пяти до пятнадцати дней каждый. Она предупреждала меня, когда вернется, так что я убирала после ее отъезда и потом приходила уже накануне возвращения. Кстати, у нее была потрясающая способность за двадцать минут превратить только что убранную квартиру в хлев. Обычно она привозила мне в подарок какую–нибудь безделушку. Эти круизные теплоходы отправляются из Эверглейда и зимой, и летом, так что длительных перерывов не было. Всего на моей памяти она уезжала раз двенадцать.

— Как это обычно происходило? Вы заметили какие–нибудь закономерности?

— В общем–то да. После возвращения из круиза она всегда проводила дома несколько дней, никуда не выходя. Спала до полудня, слушала пластинки, смотрела телевизор. И, конечно, занималась собой. Она вообще очень за собой следила. Гимнастика, массаж, маски и все такое. Очень любила перебирать свое барахло. Выволакивала все на середину комнаты, да так и оставляла до моего прихода. Иногда к ней приходили подруги. Я видела двух. Пару раз они приходили вместе, чаще — поодиночке. Они делали друг другу прически, играли в джин и болтали. Не знаю, в каком притоне так разговаривают, как они.

— А как их зовут, вы не знаете?

— Одна, маленькая и рыжая, — Ди–ди. Она немного полнее, чем мисс Тами. Сейчас… Они однажды дразнили ее, называя полным именем… Вспомнила: Делия Дельберта Барнтри. Но чаще они говорили «Ди–Ди» или «Ди–Ди–Би». Она казалось более образованной, чем мисс Вестерн, но язык у нее — не дай бог! Ядовитое жало. Она одного возраста с мисс Тами, а третья девушка помоложе, около двадцати — двадцати двух. Она очень тоненькая, натуральная блондинка, с гривой тяжелых волос, которые она закалывает таким образом, чтобы подчеркнуть свою хрупкость. Четкие черты лица, подкрашенные темные брови и ресницы. Они называли ее Дел. Фамилию не упоминали.

— Какая машина была у Тами Вестерн?

— Красный «мустанг» с откидным белым верхом.

— Сколько времени обычно продолжалось ее затворничество после круизов?

— Семь–десять дней. Потом она, как правило, отправлялась в поход по магазинам — она это обожала. Возвращалась с кучей покупок. По вечерам тоже часто уходила, иногда не ночевала дома. Три–четыре раза в неделю. В этот период, когда она оставалась дома, ей часто звонили мужчины. Обычно она говорила им всякие страстные слова, а сама в это время подмигивала мне и гримасничала. Однажды она делала вид, что рыдает, но все равно кривлялась и корчила рожи.

— Мужчины бывали у нее?

— Нет. Она часто говорила, что не хочет допускать никого из мужчин в свое гнездышко.

— Но мужчина из номера 7 С, Грифф, знает ее?

— Да, я его видела. Крупный, малосимпатичный мужчина. Я не знаю, в каких они были отношениях. Иногда он ее звал, и она ненадолго уходила к нему через калитку.

— И все–таки, что вы думаете об их отношениях? И об отношениях между девушками?

Она пожала плечами.

— Мне кажется, те две тоже часто отправлялись в круизы. А знакомы они были через мужчин, которые подстраховывали их. Я не сомневаюсь, что все эти девушки торгуют собой, но только стараются при этом действовать не как обычные проститутки. Для прикрытия и для защиты им нужны мужчины, такие, как этот Грифф. Возможно, мужчины поставляют им клиентов или что–нибудь в этом роде.

— Девушки называли какие–нибудь имена?

— Они подтрунивали над отношениями Дел с каким–то Терри. Вернее, даже не подтрунивали, а издевались, так что Дел выходила из себя. Других имен я не помню.

— Мисс Тами расплачивалась наличными или чеками?

— Насколько мне известно, только наличными. Она платила наличными и в магазинах, и за квартиру. Да, вот еще что. Как–то раз ей надо было заплатить мне двенадцать долларов, а в сумочке у нее оставалось только два–три. Тогда она велела мне подождать, прошла на кухню и минут через пять вернулась с десяткой в руках.

— Ее не смущало, что вы можете догадаться, где она держит деньги?

— Нет. Как–то раз она дала мне постирать блузку, привезенную из Haccaу, очень красивую, ручной работы. Начав стирку, я обнаружила в карманчике блузки четыре стодолларовых бумажки. Я высушила деньги и отнесла ей. Она страшно удивилась и сказала, что это самое смешное происшествие в ее жизни. Она дала мне двадцать долларов и с тех пор, видимо, поверила в мою честность.

— В последний раз она тоже сказала вам, что уезжает?

— Нет. Я пришла туда в прошлый понедельник, думая, что застану ее в постели, как обычно. Но ее не было. Она взяла с собой все чемоданы и самые лучшие вещи, так что я поняла, что путешествие будет долгим. В комнате был жуткий беспорядок, похоже, она собиралась в страшной спешке. Я разложила все по местам, убрала и больше туда не ходила, думая, что она даст мне знать о своем приезде, как обычно.

— И последнее, мисс Уокер. Вы не знаете, куда она ходила по вечерам?

— Точно не знаю, но если судить по фирменным спичечным коробкам, она бывала во «Флигельке», «Камине» и «У Рамона».

— Вы даже не понимаете, насколько вы помогли мне, миссис Уокер. Спасибо.

— Вы не хотите рассказать мне, что, собственно, с ней случилось?

— Я обязательно встречусь с вами и все расскажу, но не сейчас. Знать что–либо об этом деле — значит подвергать себя опасности, и поэтому пока…

— Я вас не знаю и никогда с вами не говорила, — кивнула она.

— Правильно.

Мы подошли к машине, я распахнул дверцу, но она покачала головой:

— Спасибо, мистер Мак–Ги, я пойду пешком, здесь недалеко.

— По–моему, это небезопасно. Давайте я вас отвезу.

Мгновение спустя к моему горлу был приставлен нож, который она держала вполне профессионально. Впервые я увидел, как она улыбается.

— Ну что, убедились, что я смогу постоять за себя? — спросила Норин, пряча нож в потайной карман. — Не забывайте, я живу в гетто. Здесь свои законы. Да и горничная иногда может попасть в передрягу.

— Когда я в следующий раз увижу Сэма, обязательно скажу, что Норин Уокер — кадр что надо! Еще раз спасибо и всего доброго.

Притворяться пьяным меня учил один старичок, профессиональный шулер.

Около полуночи я, пошатываясь, переступил порог «Флигелька» и направился к стойке, старательно обходя столики и бормоча невнятные извинения.

— Добрый вечер, сэр, — приветствовал меня уже знакомый хорек. — Плимут со льдом?

Я молча уставился на какую–то бутылку позади бармена, а затем, моргая, перевел бессмысленный взгляд на него.

— Да, кажется, здесь я уже был, — проговорил я заплетающимся языком. — У тебя хорошая память, дружок. Хороший плимут — это то, что нужно. Прекрасно. Именно то, что нужно. Спасибо тебе огромное. Ты отличный парень, и заведение у вас классное.

— Спасибо вам, сэр.

Он поставил передо мной стакан и сделал движение, собираясь отойти, когда я медленно произнес:

— Завтра, завтра, завтра.

— Сэр?..

— Знаешь ли… Кстати, как тебя зовут?

— Альберт.

— Так вот, Альберт, это строчка из одного стихотворения: завтра, завтра, завтра. Потому что хватит ждать завтра. Я заработал кучу монет за этот месяц и хочу потратить их се–год–ня. Кучу проклятых долларов.

— Поздравляю, сэр.

— Спасибо, спасибо. Ты хороший парень, Альберт, ты меня понимаешь и мы с тобой поладим. А моей благоверной стерве — ни ши–ша, ты понял? Она никогда не узнает, где я… А где я?

Задав этот вопрос, я крутанулся на табуретке, присматриваясь к обстановке. Давешняя пианистка переоделась в еще более смелое платье. Узкие полоски ткани, спускаясь с плеч, едва прикрывали соски. Не обнаружив ничего более интересного, я продолжил свои излияния:

— А–а, «Флигелек», как же, узнаю. Где я только сегодня не был, друг мой. И везде я искал со–бе–сед–ни–ка, но никто, никто меня не понял, только ты, Альберт, меня понимаешь. Потому что всех интересуют деньги, деньги, только деньги. А если человеку тоскливо и одиноко… Ты понял, да?

— Что ж, деньги есть деньги. Счастья за них не купишь, а вот утешение… Знаете, сэр, у меня несколько раз так было: приходит в бар девушка, и я вижу, что это порядочная девушка, а не какая–нибудь там… Просто у нее неприятности, и ей тоже хочется тепла, хочется кому–то рассказать. Разве я позволю, чтобы к такой девушке пристал бездельник, альфонс из тех, что здесь ошиваются? Да никогда! Но если я вижу, что серьезный, порядочный джентльмен, вроде вас, сэр, тоже нуждается в утешении, в тепле, — тогда другое дело. Почему бы им не побыть вместе? Поверьте, сэр, когда мне удается вот так вот помочь людям найти друг друга, я… я просто счастлив. Повторить, сэр?

— Что? Ах, да, повторить. Но ведь сейчас здесь нет такой девушки, так что не о чем и говорить, — уныло заключил я, принимаясь за второй коктейль.

— Как сказать, сэр, может быть, вас судьба привела ко мне? У нас тут есть одна официантка, у нее, бедняжки…

Я не пожелал услышать, что стряслось у бедняжки и почему она нуждается в утешении. Энергично замахав руками, я заставил бармена замолчать.

— Что случилось, сэр?

— Ничего. Просто я вспомнил. Один парень сегодня в… Да где ж это мы с ним сидели? Черт с ним, неважно. Он сказал, что тут у вас бывают три его подружки и я могу с ними познакомиться, их зовут… — я глубоко задумался, но через секунду «вспомнил». — Их зовут Тами Вестерн, мисс Барнтри и мисс Делл… Фамилию забыл.

Теперь Альберт походил на хорька, почуявшего опасность. Ему потребовалось время, чтобы оценить ситуацию, поэтому он покинул меня и занялся двумя другими клиентами. Обслужив их, он подошел ко мне и тоном, не допускающим продолжения разговора, заявил:

— Ни одной из этих дам здесь сегодня не было.

— Альберт, что случилось? Я тебя чем–то обидел?

— Вы спросили о других посетителях, я вам ответил, вот и все.

Я положил ладонь на стойку и раздвинул пальцы так, чтобы он увидел двадцатидолларовый банкнот.

— Ты так любишь помогать людям, Альберт, так помоги и мне.

К моему удивлению, некоторое время он колебался, но потом кивнул, и деньги исчезли из–под моей руки. Внимательно осмотрев бар, он перегнулся через стойку и негромко заговорил:

— Послушай, приятель, я не знаю, что ты хотел купить за свои деньги, но от меня получишь добрый совет. — Его манеры претерпели существенные изменения. — Не знаю, что у тебя на уме и какой дурак нашептал тебе эти имена, но лучше всего поскорее забудь их. За этими девками — Вестерн, Барнтри и Уайтни — присматривают такие ребята, что… Ты следишь за моей мыслью?

— А почему тот парень сказал, что с ними можно договориться?

— Если ты не идиот, забудь и о парне, и об этих шлюхах! За пятерку ты получишь скромную, чистенькую девушку, которой надо малость подзаработать. Не хочешь? Ну, если тебе нужно что–нибудь особенное, то бери вон ту, что сидит за пианино. Редкая штучка! Но это уже обойдется тебе в двадцатку, понял? Что молчишь?

— Завтра, завтра, завтра.

— Господи, спаси, опять за свое!

— Но тот парень сказал…

— Ты мне не веришь — и зря! — досадливо поморщился бармен. — Я тебе добра желаю!

Я вытащил еще одну пятерку и протянул ему.

— Знаешь, Альберт, что–то я расклеился. Сегодня буду спать один. А завтра мы с тобой продолжим этот разговор, о'кей?

— Завтра, завтра и завтра? — ухмыльнулся Альберт.

Через несколько минут, растянувшись на одной из своих роскошных кроватей под сенью зеркал, я обдумал все, что удалось узнать за день. Меня слегка озадачивало, что на такую лакомую добычу, какую я изображал, никто не клюнул. Впрочем, девушки могли быть заняты — с исчезновением Тами–Эвы, если ее еще никем не заменили, работы у них прибавилось. Они могли быть в круизе или отсиживаться после очередного дела. А может быть, они вообще временно прекратили операции после расправы с Тами, опасаясь, не успела ли она их выдать.

Ее воскрешение, должно быть, хорошенько встряхнуло их. Я почти не сомневался, что ее выдал тот самый бармен, к которому она собиралась обратиться. Не сомневался я и в том, что она не назвала наших с Мейером имен и не сказала им, где хранятся деньги. Если у нее хватило самообладания не закричать, когда она летела с моста, только чтобы досадить Терри, то теперь, зная, что второй раз они не ошибутся, она должна была испытывать горькое злорадство при мысли, что до ее денежек им не добраться.

Я несколько колебался в выборе следующего шага. Хорошо было бы, конечно, разыскать Эвиного бармена, но на это могло уйти много времени. С другой стороны, меня весьма заинтриговали ее пять минут на кухне. Если тайник находится там, то не составит труда найти его. Впрочем, может быть, это уже сделал Грифф? Интересно, что он сделает, если опять наткнется на меня?

В пять минут третьего я позвонил дежурной и попросил разбудить меня в половине пятого. Вряд ли Грифф встает так рано.

На этот раз я старательно закрыл за собой дверь. В квартиру я попал через раздвижные двери, ведущие из гостиной во дворик, ну а во дворик — через забор. Пришлось приложить некоторое усилие, и двери разъехались с жалобным скрипом. Я прошел в кухню, плотно прикрыл за собой дверь, опустил жалюзи и только тогда включил свет.

Где она могла устроить тайник так, чтобы добраться до него меньше, чем за пять минут? По–видимому, ей не пришлось ни двигать мебель, ни развинчивать трубы. Плита? Пусто. Холодильник? То же самое. Полки и шкафчики? Чересчур просто, но все же посмотрим. Посудомоечная машина?

Осматривая ее, я обратил внимание, что два болта на задней крышке перепутаны и закручены не до конца. Значит, Грифф побывал и здесь. Но только нашел ли он что–нибудь?

После посудомоечной машины я осмотрел раковину и табуретки, а затем, встав на одну из них, — навесной шкафчик, до которого нельзя было дотянуться снизу. Нигде ни следа чего–нибудь подозрительного. Не слезая с табуретки, я начал осматривать потолок. Над раковиной висела круглая лампа дневного света, основание которой винтом прикреплялось к потолку. Не слишком надеясь на успех, я вытащил винт. Лампа повисла на металлическом тросике. Запустив руку в открывшееся квадратное отверстие, я нащупал пакет, завернутый в папиросную бумагу.

Через минуту, вернув лампу на прежнее место, я стоял у окна. Свет я погасил, жалюзи открыл, и солнце, выглянувшее из–за Атлантики, осветило четыре пакета разной толщины. Сквозь папиросную бумагу просвечивали купюры: двадцатки, сотни, пятерки. Я не стал пересчитывать деньги и, засунув пакеты за пазуху, заторопился к выходу.

Открывая ворота, я услышал шорох за спиной, но было уже поздно. Мгновение спустя у меня перед глазами поплыли золотые и алые круги, колени подогнулись, и я очутился на земле. Он вовсе не собирался убивать меня, удар был грамотно нанесен справа, повыше уха.

Было уже достаточно светло, чтобы я смог безошибочно узнать нападавшего. Впрочем, никого другого я и не ожидал увидеть. Без темных очков он выглядел еще хуже, чем в них. Держался он, надо сказать, вполне профессионально, на безопасном расстоянии от меня, хотя всем своим видом напоминал разъяренного дикого слона. Полностью отождествить его со слоном мешал тяжелый люгер, дуло которого смотрело мне прямо в глаз. Кроме того, я не мог не оценить изысканной простоты, с которой он заманил меня в ловушку.

— Опять дали не тот ключ? — осведомился Грифф.

— Что–то чересчур тщательно ты заботишься об этой квартире.

— Я даже провел сигнализацию, — довольно ухмыльнулся он. — Теперь, если туда кто заходит, у меня звонит звоночек. Я уже неделю сижу тут, жду гостя. Правда, вчера ты сумел обвести меня вокруг пальца с этими ключами. Я–то думал, что это будет кто–нибудь, кого я знаю. А теперь подымайся, хватит загорать. Встань лицом к воротам на расстоянии вытянутых рук. Руки не отрывай. Поближе ко мне. Еще чуть–чуть. Хорош.

Толстые пальцы пробежались по моему торсу, и тут он допустил первую ошибку. Его так заинтересовали пакеты, найденные у меня под рубашкой, что он не стал проверять карманы брюк. Порой даже полиция совершает такие промахи.

— Правую руку держи на месте, а левой аккуратно расстегни рубашку и достань все, что ты там припрятал. Не торопись. Брось их на землю. Молодец.

Затем он похлопал меня по животу, убедился, что все в порядке, и велел мне отойти на несколько футов. Краем глаза я видел, как он, переложив люгер в левую руку, быстро собрал пакеты и засунул в нагрудный карман.

— Так где же, черт побери, они были?

— В кухне, на потолке, под лампой.

— Пятьдесят часов я ковырялся в этой вонючей дыре, а ты пришел и взял. Когда эта сука сказала тебе?

— Она не говорила. Просто я не такой тупой, как ты, Грифф.

— Я, может, и тупой, но не настолько, чтобы обращать внимание на твои шуточки. Тем более, что шутить тебе осталось недолго. Мне плевать, кто ты и откуда. Меня волнует только, как чисто доиграть эту партию. Усек? А теперь медленно, медленно открой ворота и иди. Дойдешь до своей машины, открой пассажирскую дверь, сядь, а потом перелезешь на свое место, и учти: дверь в квартиру взломана, везде твои отпечатки. Я имею полное право пристрелить тебя, и любой суд меня оправдает. Так что без глупостей.

Если имеешь дело с профессионалом, не следует вступать с ним в пререкания. Обычному человеку, чтобы выстрелить в себе подобного, нужно сначала разжечь себя до определенной степени. Профессионал стреляет не задумываясь.

Пару минут спустя я сидел за рулем своего форда. Грифф расположился рядом, привалившись к дверце и не снимая палец со спускового крючка.

— Ну, что, поехали, птенчик? Заводи свой драндулет, выезжай на шоссе и поверни на юг. Сильно не разгоняйся, не больше тридцати пяти.

— Далеко поедем? — покорно спросил я.

— Там поглядим.

Когда мы проехали около мили, я как бы невзначай спросил:

— Во второй раз Терри участвовал?

— Его не было. Не отвлекайся.

— Может быть, ты совершаешь ошибку, Грифф?

— Ты свою уже совершил. Закройся.

Вскоре он велел мне замедлить ход. Прибрежная полоса в этом месте суживалась. Дождавшись момента, когда на шоссе не было ни одной машины, он распорядился развернуться, затем свернуть направо. Проехав несколько десятков футов по песчаной дорожке, мы обогнули рекламный щит, возвещавший, что этот участок продается или сдается внаем, и остановились. Щит надежно защищал нас от посторонних глаз.

Оранжево–красный шар солнца уже целиком выкатился из–за Атлантики. Не допустив ни единого промаха, он заставил меня выйти из машины и повел между дюн к морю. Наконец он нашел ложбинку, окруженную дюнами и грудами водорослей, которая его удовлетворила.

— А теперь ты медленно ляжешь на спинку, головой сюда, — указал он.

— Послушай, уж не думаешь ли ты…

— Заткнись. Это ты должен был думать, прежде чем лезть не в свое дело. В этой игре ставки высоки. Так что ложись и не чирикай. Тебя найдут здесь с дыркой в голове и люгером в правой руке. Я даже пальну потом из твоей руки в сторону моря, так что с парафиновым тестом проколов не будет. В твоей машине я не наследил. Выстрелы скроет шум прибоя, никто нас здесь не видит. А я разденусь до плавок и тихонечко побреду по песочку, собирая ракушки. Может, вот такой я любитель ракушек? Так что давай, располагайся, — нетерпеливо закончил он.

— Дай мне хотя бы выкурить сигарету.

— Нет у меня сигарет, отстань.

— У меня свои есть.

— Не ной, мне некогда. А то придется по жаре тащиться. Ложись, кому говорю! А впрочем… Черт с тобой, кури. Это будет еще естественней: прежде чем покончить с собой, выкурил последнюю сигарету.

Делая вид, что ищу сигареты, я похлопал себя по нагрудным карманам, а затем быстро сунул правую руку в карман брюк. Кобура сработала безотказно.

Я выстрелил, одновременно отпрыгнул в сторону, упал на бок, перекатился на живот и приготовился выстрелить еще раз, но этого не потребовалось. Он упал навзничь и теперь пытался дотянуться до своего люгера, застрявшего дулом вниз в песке в футе от его правой руки. Я подполз к нему на коленях, держа пистолет наготове, и отфутболил люгер подальше. На груди справа у него расползалось кровавое пятно, в горле что–то клокотало, и розовые струйки стекали изо рта на песок.

— Будь ты проклят, ублюдок! — прохрипел он, злобно косясь на меня налитыми кровью глазами. — Как это я сразу не раскусил тебя. Господи, у меня внутри все разрывается…

— Где сейчас Терри?

— Пошел вон, подонок.

— Ты не так уж тяжело ранен, Грифф. Как только ты ответишь на пару вопросов, я отвезу тебя в больницу.

Слегка повернув голову, Грифф выплюнул большой сгусток крови.

— Анс Терри, — прошептал он, прикрыв глаза. — Он и его сука Уайтни. Моника Дей.

Внезапно он широко раскрыл глаза и запрокинул голову. Тело несколько раз судорожно дернулось, ноги заскребли по песку. По–видимому, пуля разорвала легочную артерию. Это не должно было продлиться долго. Действительно, через несколько секунд он замер и вытянулся.

Я встал с колен, спрятал пистолет в кобуру и осмотрелся. Милях в полутора от меня какая–то семейка энтузиастов уже гуляла по пляжу. Две большие фигурки и две маленькие.

Первым делом я возвратил сверток с деньгами на прежнее место. Некоторое время я размышлял, не стоит ли попытаться выдать это за самоубийство, но отверг эту идею: никакой идиот не станет стрелять себе в правую верхнюю часть груди.

Пошарив глазами вокруг, я обнаружил обломок доски. Орудуя им, как лопатой, я принялся рыть яму в самом глубоком месте ложбины. Через полчаса, подняв голову, я заметил, что полоумное семейство продвигается быстрее, чем я рассчитывал, и уже находится в опасной близости. К счастью, яма была уже почти готова. Проверив карманы убитого, я подкатил его к краю и столкнул туда лицом вниз. Подцепив доской люгер, я тоже перенес его в яму. Следующие десять минут я носился по площадке, как угорелый, подгребая песок, ссыпая его в яму, утаптывая и снова подгребая. По–моему, по производительности меня можно было сравнить с небольшим бульдозером. Завершив свой каторжный труд, я поднялся на ноги, вспотевший, обессиленный, с обломанными ногтями.

Семейство мирно удалялось по направлению к мотелю. Вероятно, приближалось время их завтрака.

Перекопав песок на месте, где первоначально лежало тело, я уничтожил следы крови и в последний раз осмотрел ложбину. Ничего подозрительного. Ничего, что бросалось бы в глаза. Конечно, ветер мог за один день свести на нет все мои труды, но мог и навалить сверху еще несколько тонн песка.

Отряхнувшись, я побрел к машине, сел за руль, подъехал к повороту и, улучив момент, когда поблизости не было машин, выехал на шоссе.

Ввалившись в свое зеркальное обиталище, я осознал, что совершенно не помню, как добрался до мотеля. Было уже около девяти. Интересно, обнаружила ли уже звонкоголосая подружка Гриффа его отсутствие или, ублажив в последний раз своего владыку, она спокойно спит и соседняя подушка еще хранит отпечаток его головы?

Статистика утверждает, что ежегодно исчезают около сорока тысяч человек, многие — бесследно. И ничего, жизнь продолжается.

Его коллеги, видимо, решат, что он нашел деньги Тами–Эвы и предпочел исчезнуть, не поделившись с ними.

Щелкнув замком и для верности накинув цепочку, я отправился в ванную. Вычистив пистолет, перезарядил его и вставил в кобуру. Затем занялся подсчетами. Вдобавок ко всему, Эва была слаба в арифметике: в свертках оказалось не тридцать две, а двадцать восемь тысяч восемьсот шестьдесят долларов. Для верности я пересчитал два раза, отложил восемьсот шестьдесят на текущие расходы, а остальные завернул в грязную рубашку и запер в шкафчике.

Только после этого я позволил себе стать под душ и немного расслабиться. Долго–долго стоял под прохладными струями, смывая с себя все впечатления прошедших суток, а потом растянулся на кровати.

Вот и все. «Мак–Ги сделал свое дело, Мак–Ги может уйти». Почему бы и нет? Еще одна операция по спасению имущества. Только вот заказчик мертв. Да и сам я должен был сейчас валяться на песке с простреленным виском, пока кто–нибудь не наткнулся бы на тело несчастного самоубийцы. Вместо этого я уношу в клювике изрядную добычу и теперь могу наслаждаться жизнью весь следующий год.

Наслаждаться и думать о том, что где–то неподалеку банда подонков потрошит очередную жертву. Ибо нет никакого сомнения в том, что, избавившись от слабого звена, они воспрянут и примутся за свой доходный бизнес с удвоенной энергией.

Моника Дей. Откуда, черт возьми, мне знакомо это имя?

Анс Терри. Анс — Ансельм, Ансел? Я не знаю о тебе ничего, кроме того, что ты отъявленный сукин сын и умеешь убивать людей голыми руками.

Грифф тоже умел.

Да и я умею. И от того, что я делаю это при помощи оружия, легче не становится.

После полудня я уже был на «Альбатросе». Включив кондиционер и дождавшись, пока температура внутри отсеков несколько снизится, я спустился вниз.

Свои капиталы я храню в алюминиевой коробке, которую может открыть ребенок — при условии, что он ее найдет. Последнее весьма маловероятно, если учесть, что коробка хранится в тайнике, вмонтированном в борт ниже ватерлинии и, чтобы подобраться к ней, нужно вначале откачать около тридцати галлонов воды и вслед за этим преодолеть ряд других препятствий. В это надежное хранилище я и поместил двадцать восемь тысяч долларов. Специально для воров я держу другой сейф — гораздо более доступный, в котором тоже лежит немного денег. Ровно столько, чтобы заставить непрошеных гостей думать, что они сорвали куш.

В тот же день я отправился прямиком в Эверглейд выяснить, где сейчас находится Моника Дей. Точнее, «Моника Д.», одно из крупных судов компании Делорио. Дей — так итальянцы произносят «Д». Два прогулочных теплохода этой компании «Моника Д.» и «Вероника Д.» бороздят просторы Карибского моря с ноября по июнь.

Выехав на мост, я увидел, что у причала пришвартовано три судна, в том числе «Вероника Д.» Оставив форд на стоянке порта, я подошел поближе. Несколько человек деловито сновали вокруг «Вероники»: шла загрузка провизии. Ящики один за другим исчезали в открытом люке. Парень, стоящий у конвейера, пересчитывал их и делал отметки в блокноте. Никакой посторонней публики не было.

Найдя проем в проволочном ограждении, я подошел к трапу. Дорогу мне преградил симпатичный морячок в белом кителе.

— Сэр, сейчас запрещено подниматься на борт. Немного позже, пожалуйста.

— Я хотел бы поговорить со старшим администратором.

— Все очень заняты, сэр. Много работы. Сегодня отплываем.

— А что, если я постою здесь, а вы все–таки попробуете привести его? Это очень важно, — попросил я, подкрепив свое обращение пятеркой.

После секундной заминки парнишка кивнул и исчез. Вернулся он очень скоро вместе со статным седовласым джентльменом в ослепительно белой рубашке. Джентльмен напоминал не то английского лорда, не то папу римского.

— Чем могу быть полезен, сэр?

Отведя его в сторону, подальше от любопытных ушей дежурного, я сказал:

— Мне нужна ваша помощь. Речь идет об опознании. — Я показал ему две фотографии Эвы.

— Я ее знаю? О, да, конечно, — миссис Гриффин! Миссис Уолтер Гриффин. Она путешествовала с нами пять… нет, шесть раз. В этом сезоне и прошлом.

— Не могли бы вы описать ее мужа?

— Пожалуйста. Весьма крупный мужчина, плотный, сильный, очень загорелый. Внушительный подбородок, небольшой рот.

— Что–нибудь необычное? Как они вели себя во время рейса?

— Пожалуй, ничего. Спокойные, уверенные. Держались несколько обособленно. Столик на двоих. Всегда самые лучшие места. Каюта люкс на верхней палубе. Если не ошибаюсь, ей, бедняжке, нельзя загорать — аллергия. Он же, наоборот, все время проводил на солнце. Необычное? Ну, разве что щедрые чаевые. Может быть, она вовсе не его жена. Но нас это не касается. Вот, пожалуй, и все. Да, еще один момент: они всегда выбирали самые короткие рейсы.

— Спасибо. Не подскажете, где сейчас «Моника Д»?

— Последний карибский круиз в этом сезоне. Мы свой уже выполнили и сегодня в пять отправляемся в Италию. До ноября у нас рейсы по Средиземному морю. Потом опять вернемся сюда. «Моника» присоединится к нам в Италии, — порывшись в бумажнике, он вручил мне несколько карточек. — Прошу вас, сэр, расписание обоих судов. С вашего позволения, сэр, меня ждут дела.

Спрятавшись в тени эллинга, я просмотрел расписание и нашел последний рейс «Моники». Семидневный круиз. Отправление из Эверглейда — вторник, десять вечера. Сегодня, в пятницу, она должна зайти в Кингстон, завтра — в Порт–о–Пренс. В понедельник, в час дня, — прибытие в Нассау. Отправление в пять пополудни. И, наконец, возвращение в Эверглейд во вторник, в восемь утра. С Ансом Терри и Дел на борту. Приятные, тихие люди, занимающие каюту люкс и щедро дающие на чай.

Я вполне успевал перехватить «Монику» в Нассау. Может быть, Анс и Дел уже устали от бесконечных круизов. Я постараюсь скрасить им остаток путешествия. Но до понедельника у меня еще куча дел, и в одном из них может здорово пригодиться логический ум Мейера.

Я застал Великого Волосатого Вождя в обществе симпатичных леди и джентльмена четырех и пяти лет. Как выяснилось, Мейер обязался попасти их, пока мамаша сходит в больницу, навестит незадачливого супруга и отца, который умудрился уронить лодочный мотор себе на ногу.

— Я с горечью убедился, — печально констатировал Мейер, — что молодое поколение отчуждено от культурного наследия предков. Эта парочка никогда не слышала ни про Матушку Гусыню, ни про Стойкого Оловянного Солдатика.

— Он нарочно нас путает, — пожаловался мальчик.

— Он вытащил пенни из моего уха! — похвасталась девочка.

Я испытывал истинное наслаждение, наблюдая, как Мейер укладывал их спать. Конечно, у него и в мыслях нет заставлять спать днем таких взрослых и самостоятельных людей. Но он обещал их мамочке, и поэтому, если они не хотят, чтобы он обманул мамочку, им нужно ненадолго прилечь, закрыть глазки и только сделать вид, будто они спят. (Голос Мейера звучал так убаюкивающе, что на этом месте я и сам едва не заснул.) А чтобы им не было скучно, пусть придумывают хороший конец сказки про Оловянного Солдатика. Право же, он заслуживает лучшей участи.

Прикрыв дверь, Мейер выскочил из каюты, где спали дети, и мы устроились на палубе, под тентом. Дул легкий бриз. Я знал, что сейчас подвергнусь допросу с пристрастием.

— Ты выглядишь так, — начал он, окинув меня внимательным взглядом, — как будто побывал если не в аду, то в чистилище.

— Ты почти угадал. Я уже стоял на пороге, но Ангел смерти вдруг передумал. Или ошибся. Во всяком случае, я нашел себе замену. Некоего Гриффа. Сегодня рано утром я закопал его в прибрежном песке. Теперь я испытываю угрызения совести из–за того, что он лежит там лицом вниз. Наверно, ему это уже безразлично, но мне почему–то неприятно. И пока я еще не готов говорить об этом. Как–нибудь ночью, Мейер, когда настроение у меня будет не такое мерзкое, как сейчас, я расскажу тебе все.

— Хорошо. Скажи мне только, нет ли опасности, что тебя кто–то видел?

— Нет. Он был уверен, что я останусь там, на песке, и все отлично подготовил. Потом мы просто поменялись местами. Игра случая.

— А его друзья?

— Я уверен, что ни один из банды не знает обо мне и не видел меня.

— Слава Богу. Теперь осталось решить вопрос с деньгами, да?

— И этот вопрос решен. Они у меня.

— О–о, — уважительно протянул Мейер. — Значит, все?.. Конец эпизода?

Но по его улыбке я понял, что он в этом не уверен.

— Я безуспешно пытаюсь убедить себя в этом, — признался я.

— Тебя беспокоит то, что…

— Вот именно. Дело будет продолжаться. Наши предположения оказались чертовски близки к истине, судя по тому, что я выяснил за эти дни. Теперь у меня есть основания предполагать, что число жертв приближается к сорока, и это только за последние два года.

— Да, у меня тоже получилась примерно такая цифра.

— Каким образом? — удивился я.

— Видишь ли, я думаю, они выбирали жертвы среди людей среднего достатка. Исчезновение по–настоящему богатого человека не может пройти незамеченным. Наследники и все прочее. А вот если речь идет о десяти–двадцати тысячах — шуму меньше, а потенциальных клиентов гораздо больше. Ты что, и дальше собираешься действовать в одиночку? Уж не вообразил ли ты себя этаким Ангелом мщения, разящим наповал?

— Не беспокойся, я не настолько наивен. Но прежде чем звать полицию, нужно заставить хотя бы одного из них расколоться. У меня на этот счет есть несколько идей. И чтобы проверить одну из них, мне понадобится твоя помощь.

Без двадцати пять мы стояли возле «Вероники Д.» На причале царила обычная предотъездная суета. Фирма сделала все возможное, чтобы ни одно место во время трансатлантического рейса не пустовало. По пути я заглянул в агентство и запасся рекламными проспектами. На «Веронике Д.» могли уютно разместиться триста пассажиров. Сейчас все они толпились около пассажирского трапа. Кроме него, было еще два. Для гостей и для экипажа.

Мы поднялись по гостевому трапу и, ступая на борт, получили по голубой карточке из рук белозубого матроса. В его задачу входило считать посетителей по головам, и, вручив карточку, он тут же выкрикивал по–итальянски очередную цифру. Второй матрос записывал эту цифру в журнал и следил, чтобы никто не остался без карточки.

Едва попав на борт, мы тут же попытались его покинуть: подошли к пассажирскому трапу и начали спускаться. Но были вежливо, но решительно остановлены. Мейер поинтересовался, может ли он не возвращать карточку, если он сойдет на берег буквально на минуту и тут же вернется? Ах, сэр, это так просто — сдать карточку. Как только вы вернетесь, мы вам ее тут же отдадим, стоит ли говорить о таких пустяках?

Время отплытия приближалось. Музыканты заиграли неаполитанскую песенку, что–то насчет печали и расставания. Пассажиры, прильнув к перилам, неистово размахивали вымпелами. Снизу им столь же энергично отвечали провожающие. По судовому радио всех гостей попросили покинуть судно. Через две минуты просьбу повторили.

Стоя поодаль, мы наблюдали, как люди отдают дежурному голубые карточки и спускаются по трапу. На этот раз он считал не людей, а карточки. Когда у него в руке накапливалось несколько штук, он передавал их второму. Тот пересчитывал карточки и записывал цифру. Дождавшись третьего призыва по радио, Мейер сошел на берег. Я облокотился на перила неподалеку от трапа и искоса наблюдал за действиями дежурных. Пересчитав все карточки в третий раз, они переглянулись, и один из них побежал в рубку. Через минуту бесстрастный мужской голос, перекрывая звуки музыки, объявил:

— Внимание! На борту находится один гость, не успевший сойти на берег. Просим его немедленно покинуть судно.

Мне ничего не оставалось, как сдаться на милость дежурного. Выхватив у меня пресловутую голубую карточку, он с плохо скрытым раздражением пробормотал: «Прошу вас, сэр». Едва я успел ступить на твердую землю, «Вероника» отчалила.

Ухмыляющийся Мейер ждал меня у ограждения.

— Все очень просто, мой мальчик, странно, что ты сам не догадался.

— Мне тоже. Но если ты, старый ворчун, хочешь в очередной раз…

— Стоп. Два посетителя поднимаются по трапу. Каждый получает по карточке. Затем один остается на корабле, а второй, взяв обе карточки, подходит к трапу. Дождавшись наиболее многочисленной группы, он смешивается с ней и быстро сует дежурному обе карточки, сложив их вместе. Когда карточки пересчитывают, все оказываются сданы. Полный порядок, судно отправляется, а наш приятель спокойно сидит на палубе. Если операция проходит так, как мы предполагаем, по дороге один пассажир исчезает, а «заяц» занимает его место, и в конечном пункте на берег сходит ровно столько пассажиров, сколько должно быть. «Сменщик» не может быть пассажиром, иначе в конце рейса счет опять не сойдется и будут предприняты поиски исчезнувшего.

— Мне следовало сунуть ему обе карточки, — добавил Мейер, провожая глазами «Веронику». — Тогда ты побывал бы в Европе.

В тот же вечер на «Альбатросе» я рассказал ему все. Все, за исключением некоторых деталей, связанных с Гриффом. Я также поделился с ним своими планами, и он внес в них весьма существенные коррективы.

В субботу утром, после того как Мейер сумел настоять на своем участии в кампании, я заказал все билеты. Утренний рейс из Майами в Нассау, самолет компании «Багама Эйрвэйз», также билеты от Нассау до Эверглейда на «Монике Д.» Каюта люкс N 6 на верхней палубе для меня. Для Мейера я счел наиболее подходящей небольшую каюту на палубе В. На палубе В было всего десять кают, находились они в кормовой части судна. Мейеру достался N 215: крохотное помещение с душем и туалетом.

Затем мы отправились к Джеку Карло. Это мой старинный приятель. Сколько ему лет, не знает никто. Внешностью и размерами он напоминает сверчка, передвигающегося рысцой. Он из тех, кто может приспособиться к новым временам, не меняя при этом своей сути. Начинал Джек с крошечного офиса в старой части Майами. Тогда он пристраивал второразрядные таланты для выступления в третьеразрядных клубах.

Сейчас у него приемная, которой мог бы позавидовать Белый Дом. Он является владельцем или совладельцем десятка процветающих клубов, целой сети театров, кинотеатров, концертных залов, телестудии и черт знает чего еще. Если он захочет снимать фильм, то сможет найти все необходимое в пределах своей империи — от артистов и режиссера до подставки для кинокамеры.

Несколько лет назад у него были неприятности — его партнеры решили, что смогут обойтись без него. Они нанесли ряд чувствительных ударов и готовились окончательно вывести его из игры. Кто–то порекомендовал ему обратиться ко мне. По моему совету Джек сделал вид, что капитулировал, и, когда его противники уже пожимали друг другу руки, торжествуя победу, мы сделали ответные ходы. Партия окончилась в пользу Джека, и он об этом не забыл.

Увидев меня, он выскочил из–за стола. Мы встретились примерно посередине кабинета, пол которого украшал ковер площадью с добрых пол–акра. Я познакомил его с Мейером.

— Мистер Мейер, — сказал Джек, задрав голову, — знаете ли вы, что этот юноша спас мне жизнь, а? Парочка сволочей в черных галстуках едва не слопала папашу Карло, как спелый банан! На Тревиса они даже не взглянули, и зря! Когда мы вышвырнули их отсюда, у них остались только их вонючие черные галстуки. Так–то, сэр. А теперь этот молодчик является к старому Карло, только если ему что–то понадобилось. Что тебе нужно на этот раз, стервец? Голову Джека Карло? Ты ее получишь!

— Ты не поверишь, Мейер, — ответил я подобающим образом, — но у этого энергичного юнца уже двадцать два внука.

— Двадцать три, — поправил Джек. — Если не ошибаюсь, конечно. Но ни один не носит моего имени, черт возьми! Шесть дочерей, некому передать имя. Разве что племяннику. Сущий гений — даже если я позволяю ему только выкидывать мусор из корзин, это обходится мне в тысячу в час. К черту этого мерзавца. Садитесь, джентльмены, я отключил все телефоны, нам никто не помешает.

Я изложил Джеку нашу просьбу и показал фотографии. Некоторое время он молча разглядывал их, выпятив губы.

— Вы сказали — очаровательная? — наконец произнес он, откинувшись на спинку кресла. — Да, действительно — правильный овал, приятные черты. Великолепные большие глаза. Восточная кровь, да? Но чем дольше я всматриваюсь, тем больше она напоминает мне дикую кошку. Можете ли вы назвать рост, вес, объем груди и прочее?

— Пять футов семь дюймов. Сто двадцать — сто двадцать пять фунтов.

— Тело профессиональной танцовщицы, — добавил Мейер.

— Понятно, — кивнул Джек. — Есть одна подходящая малышка. Пять футов, сто фунтов — то есть пониже и полегче вашей. Но на расстоянии будет незаметно. Кстати, на какое освещение вы рассчитываете?

— Дневной свет.

— Дистанция?

— Думаю, около ста футов.

— Та–а–ак, — протянул он. — Значит, черты лица тоже имеют значение. — Джек задумался, затем нажал на одну из кнопок на пульте. — Лиз, принеси мне альбом в зеленом переплете.

Через минуту внушительного вида альбом уже лежал перед Джеком. Каждая фотография была вложена в целлофановый конверт и сопровождалась несколькими строками информации. Джек переворачивал листы, ни на одном не задерживаясь.

— Ага, вот, — сказал он наконец, остановившись. Сравнив фотографию Эвы со снимком из альбома, он удовлетворенно кивнул.

— То, что надо.

Мы с Мейером наклонились над альбомом, едва не столкнувшись лбами, и удивленно воззрились на фото кареглазой улыбающейся блондинки.

— Это как понимать? — спросил я.

Джек встал, перегнулся через стол и, тяжело вздохнув, объяснил:

— Посмотрите внимательно. Одни и те же черты лица. Нос, рот, высокие скулы. Одинаковый разрез глаз. Остальное сделает Кретовски, наш гример. Тебя смущает цвет волос? У меня примерно две тысячи париков. Прочти, что там написано.

— Мисс Мерримей Лэйн. Двадцать три года. Пять футов семь дюймов. Сто двадцать три фунта. Исполнительница восточных, акробатических, характерных и экзотических танцев, — прочитал я.

— Понятно? — сказал Джек. — Танцовщица, умеет управлять своим телом, ей легче будет сымитировать походку, осанку, жесты. Вопрос только в том, здесь ли она. Выступления у них кончились пятнадцатого мая. — Он продиктовал секретарше номер. Через несколько минут тренькнул звонок.

— Мерримей, солнышко! — пропел Джек, взяв трубку. — Ты сейчас ничем не занята? Ты нужна мне на пару дней. — Выслушав ответ, он подмигнул мне. — Деточка, я выжму из клиента все до последнего цента. Нет, дорогая, ни петь, ни танцевать не придется. Ласточка моя, обмотай вокруг себя какую–нибудь тряпку, ныряй в такси и будь здесь через двадцать минут. Ты делаешь мне большое одолжение. Я это учту, моя прелесть.

Он повесил трубку и велел секретарше через полчаса доставить к нему Кретовски, живого или мертвого.

— Мальчики, вы получите все, что вам надо: руки, ноги, голову. Но все это нужно вернуть в целости и сохранности, ясно?

— Джек, ты мог бы этого не говорить.

— Извини, я только напомнил.

— Она начнет работать в восемь утра во вторник. Но я хочу за эти два дня ввести ее в курс дела. Надеюсь, что в среду она уже будет дома. Пять сотен плюс расходы ее устроит?

— Зимой ты бы так легко не отделался. Но для июня это приличная цена.

Открылась дверь, секретарша доложила, что пришла мисс Лэйн, и в комнату впорхнуло белокурое создание в невообразимо коротком оранжевом сарафане, белых перчатках и оранжевой шляпке, чудом державшейся на макушке. Поприветствовав нас радостным возгласом, она подплыла к Джеку, чмокнула его в щеку и только после этого, взмахнув чудовищными приклеенными ресницами, выжидающе взглянула на нас.

— Тот, что повыше, дорогая, — Тревис Мак–Ги, мой лучший друг. Я доверил бы ему любую из моих обожаемых дочерей, не задумываясь. Поэтому, прошу тебя, не удивляйся и не беспокойся, о чем бы он тебя ни попросил. — Джек тонко улыбнулся. — Его приятель — мистер Мейер. Я хочу сказать вам, джентльмены, что эта красивая юная леди — одна из самых крепких профессионалок, настоящая трудяга. Я надеюсь, ты понимаешь, свет моего сердца, что нужно будет держать рот на замочке после того, как ты выполнишь эту работу? А теперь, друзья мои, я отправляюсь вниз, там меня ждут, так что вы можете оставаться здесь. Располагайтесь поудобнее, времени у вас достаточно. Как только придет Кретовски, Лиз его впустит.

— Извини, Джек, не могла бы она попридержать его, пока мы обсудим то, что ему не обязательно знать?

— Ради бога. Сейчас я ей скажу.

Когда дверь за Джеком закрылась, Мерримей сказала:

— Что ж, звучит весьма таинственно. Что от меня требуется?

— Вас должны спутать вот с этой девушкой, — объяснил я, передавая ей снимки. — Днем, но с достаточно большого расстояния.

Она с интересом рассматривала фотографии.

— Гм–м. Как если бы моя мать вышла замуж за китайца. Размеры совпадают?

— Практически полностью.

— Наверно, если я спрошу, зачем это нужно, вы не ответите?

— Ее пытались убить, — сказал я, помедлив. — Но чудом ей удалось спастись. Убийцы не знали об этом, и, когда они увидели ее, это было для них весьма неприятным потрясением. Во второй раз они предусмотрели любые неожиданности. Мы рассчитываем, что когда один из них снова увидит ее… мы сможем использовать его реакцию для разоблачения всей шайки.

Судя по всему, такого поворота событий она никак не ожидала.

— А–а–а… Не может ли случиться так, что это окажется неприятным потрясением для меня? — выдавила она, поеживаясь.

— Мы гарантируем вашу безопасность. Все роли будут расписаны заранее. У него не будет никакой возможности навредить вам. Если вы сомневаетесь, еще не поздно отказаться. Более того, вы можете отказаться в любой момент и все равно получите пятьсот долларов.

Она снова перебрала фотографии.

— А она очень яркая, интересная. Только зачем она так кривляется? Вы можете описать ее походку, жесты?

— Да. Мы — я и мистер Мейер — провели с ней два дня.

— Ей было лет двадцать пять?

— Двадцать шесть.

— Чем она занималась?

— Последние двенадцать лет она была профессиональной проституткой.

— Двенадцать лет?.. — Мерримей удивленно приподняла брови.

— Да. Это не такая уж редкость.

— Ну, что ж, — она нерешительно пожала плечами, — если я могу в случае чего дать задний ход… Посмотрим, что сможет сделать гример.

— Она плохо переносила солнце, — подал голос Мейер, — поэтому кожа у нее была совсем светлая.

— Это не проблема. А одежда?

— Мне кажется, пусть она будет одета так же, как во время первого покушения, — предложил Мейер. Я кивнул. — Мисс Лэйн, на ней была блузка из натурального шелка кремового цвета и трикотажная юбка на пуговицах.

— Думаю, в гардеробной у Джека найдется что–нибудь подходящее. Сколько у нас времени в запасе?

— Премьера должна состояться во вторник утром.

— О, до вторника я и сама куплю все, что нужно. Вы оплачиваете расходы?

— Конечно!

К пяти часам мы были готовы продемонстрировать Джеку свои достижения. Мерримей отправилась освежать грим, а мы сразу зашли в кабинет.

— Мистер Карло, вы даже не представляете, каким сокровищем владеете, — с порога заявил Мейер. — Фантастическая девушка! Она выжала из нас всю информацию до последней капли. Походка, жесты, взгляды — все! Она даже работала над голосом, хотя мы предупредили, что это не понадобится, но она сказала, что это поможет ей полностью почувствовать себя той женщиной! Тревис, мы должны увеличить ее вознаграждение.

— Согласен.

В дверь постучали — и вошла… Эва.

Это была ее походка, плавная, кошачья, бедра немного покачиваются, носки слегка повернуты внутрь. Это был ее взгляд исподлобья, рассеянный, но в то же время вызывающий, ее бледная кожа, ее манера отбрасывать назад копну темных волос. Мерримей и Кретовски совершили чудо, и только цвет бархатистых темно–карих глаз выдавал подмену.

Она остановилась перед столом, уперев руку в бедро.

— Мне сказали, что вы хотите меня видеть, мальчики? — проговорила она низким, тягучим голосом. — Я — Эванджелина Беллемер, для вас — Эва. Какого черта вы заставили меня болтаться тут весь день? Трев, милый, по крайней мере дай мне выпить. Самое подходящее время, чтобы промочить горло глотком бурбона.

Она плюхнулась в кресло и провела кончиком языка по нижней губе. Это движение я наблюдал по меньшей мере сорок раз — в исполнении Эвы.

Конечно, это не была Эва — но она была так пронзительно похожа, так близка к оригиналу, что у меня сдавило горло. Я не думал, что это будет так тяжело.

Джек схватил лист бумаги, нацарапал что–то, сложил и протянул Мерримей.

— Деточка, здесь написано только одно слово. Оно всю жизнь значило для меня очень много. Я осел, я дурак, я слепец! Как я мог не видеть?! Это слово будет немедленно вписано в первую строчку твоего досье. Возьми, девочка. Джек Карло снимает перед тобой шляпу.

Мерримей развернула бумажку. Что–то на секунду вспыхнуло у нее в глазах, но из роли она не вышла.

— Актриса! — улыбнулась она насмешливой улыбкой Эвы. — Актриса? Ха, где вы были раньше? Послушайте, он хочет провернуть трюк на пятьсот долларов и еще удивляется!

— Нет, вы только посмотрите! — расхохотался Джек, разводя руками.

— Джек, дорогой, не надо, — сказала она уже совсем другим голосом, — а то я расплачусь и глаза потекут. Весь день… весь день мне почему–то хочется плакать. Мне так жалко эту несчастную, непутевую Эву… А сейчас, когда я услышала ваши слова, Джек… Я так счастлива! О, черт, да что же это со мной?! — всхлипнув, она выскочила за дверь.

— Пожалуй, мы можем использовать ее и на более близком расстоянии, — заметил я.

— Еще чего! — Джек стукнул кулаком по столу. — Не вздумай подвергать девочку опасности. Отвечаешь головой! Клянусь честью, я сделаю из нее звезду! Она трудолюбива, она приучена к дисциплине, фотогенична. Если только она не растеряется на площадке — это будет нечто! Нужно будет устроить ей пробу. Я уже вижу эту сцену: она весела, танцует, смеется, и тут приходит ее друг и говорит ей что–то, что разбивает ее сердце. Она не может поверить. Она пытается обратить все в шутку. Глаза наполняются слезами. Крупный план. — Он снова ударил по столу. — Черт возьми! Вот так крутишься, как белка в колесе, и нет времени рассмотреть собственных людей. Я сделаю ее на пару лет моложе. Мерримей Лэйн. Звучит неплохо.

Он проводил нас до лифта, рассеянно пожал руки и пожелал успеха, но мысли его витали уже где–то далеко.

— Она действительно так хороша? — спросил я у Мейера.

— Великолепна.

В понедельник, в десять тридцать утра, мы с Мейером вылезли из такси в центре Нассау, на Бей–Стрит.

Бей–Стрит — одна из самых оживленных торговых улиц в мире. Замирает она только в разгар лета, когда из–за жары прекращаются круизные рейсы и ослабевает поток туристов. Тогда Бей–Стрит погружается в спячку. Зевают темнокожие продавщицы, дремлют шоферы такси, клюют носом швейцары, официанты и бармены.

Выяснив, что «Моника Д.» прибудет не раньше часа, мы с Мейером оставили свой скромный багаж в отеле «Принц Георг» и отправились в поход по магазинам. Мы искали какой–нибудь изысканный сувенир для Анса Терри и его дамы — что–нибудь такое, что направило бы их мысли в нужное нам русло. Правда, Мейер сомневался, что их можно будет так легко расшевелить, но я сохранял оптимизм.

Именно Мейер обратил мое внимание на витрину с куклами. Магазин назывался «Копи царя Соломона». Там были куклы, изображавшие представителей всех наций. Кукла–японка чем–то напоминала Эву, несмотря на гладко причесанные волосы и кимоно. Мы купили ее, а также моток проволоки, набор для начинающего скульптора и напильник.

Оставшееся время мы провели в приятном прохладном сумраке бара «Карлтон». Дождавшись, когда бармен отошел подальше, Мейер признался:

— Что–то я нервничаю. Слишком уж далеко все это от экономической теории.

— Давай разработаем легенду. Мейер и Мак–Ги не знакомы, прибыли сюда порознь. У Мейера были какие–то дела в Управлении развития Нассау. Скажем, консультации по налогообложению, или по изменению структуры корпораций, или еще по какой–нибудь чертовщине. Мак–Ги возвращается из Парадиз–Бич. Мы встретились на Бей–Стрит и случайно познакомились в ожидании теплохода. Ты — жутко занудный и надоедливый тип, а я предпочел бы приударить за какой–нибудь милашкой. Поэтому я постараюсь сбагрить тебя кому–нибудь. Ну, например, Ансу Терри, а сам в это время уединюсь с его красавицей женой. Или наоборот, ты направишь свое неотразимое обаяние на нее, а я в это время отвлеку его. Идет? — Болтая таким образом, я, в основном, старался отвлечь Мейера. По своему опыту я знал, что все грандиозные планы в делах такого рода, как правило, бесполезны. Действовать придется экспромтом. — Во всяком случае, Мейер, наша цель — создать у них стойкое впечатление, что что–то в этом мире складывается не так, как бы им хотелось.

— Я не думаю, что они похожи на пансионерок из института благородных девиц.

— Конечно, нет. Это безжалостные, хладнокровные убийцы. Но и они будут озадачены, столкнувшись с чем–то необъяснимым, почти сверхъестественным.

— Сверхъестественным — это уж ты, пожалуй, загнул, — покачал головой Мейер.

«Моника Д.», расцвеченная флажками и вымпелами, как новогодняя елка, медленно подошла к причалу. На палубах уже толпились пассажиры, предвкушая последнюю в этом рейсе порцию экзотики. Несколько такси ожидало тех, кто, не желая ограничиться Бей–Стрит, заказал экскурсии по острову.

Наконец был подан трап, и галдящая, хохочущая толпа потянулась на берег. Возглавили ее несколько краснолицых матрон, из тех, кто всегда первыми врывается на дешевые распродажи. Почему–то они уверены, что узкие белые шорты идут к их пышным ляжкам.

Обычно большую часть пассажиров на таких рейсах составляют дамочки в возрасте. Переженив детей, они наконец решают в кои–то веки «отдохнуть по–человечески» и рьяно начинают наверстывать упущенное: посещают послеобеденные уроки танцев, жарятся на солнце, участвуют во всех играх, конкурсах и экскурсиях, переодеваются к обеду, поглощают без разбора тонны еды и напитков, обсуждают наряды других женщин, пишут и отправляют открытки всем знакомым.

Может быть, в глубине души они чувствуют некоторое разочарование: суда вроде «Моники» — не такие шикарные, как они себе представляли, а экипаж чересчур загружен работой, чтобы флиртовать с пассажирками, но все равно, это настолько не похоже на все то, и что было с ними прежде и на все то, что ждет их по возвращению домой!

Но этот рейс был последним в сезоне, и публика собралась разношерстная: супружеские пары с детьми, мужчины средних лет с молодыми блондинками, студенты и так далее.

Экскурсионный караван умчался, пристань постепенно опустела. Я уже собирался подняться на борт, но тут по трапу стала спускаться еще одна пассажирка. С первого взгляда я понял, что это она.

Все было рассчитано на максимальный эффект: театральное появление, броский наряд, то, как она шла, подняв голову и подчеркнуто ни на кого не глядя. Белые брюки, блузка с ярко–красными полосами, красная сумочка и белая шляпа торреро с висюльками делали ее похожей на глянцевый фантик от конфеты. Даже оправа темных очков была красно–белая.

Хрупкая шея, тончайшая талия, подчеркнутая широким поясом, изящные лодыжки. Единственным ее изъяном можно было счесть тяжеловатые бедра. Но, видимо, не все относили эту деталь к недостаткам: матросы, побросав работу, затаив дыхание, провожали ее жадными взглядами.

Покачивая бедрами немного сильнее, чем требовалось, она сошла на берег и только тогда оглянулась. На палубе показался атлетически сложенный мужчина. Белые джинсы обтягивали его длинные ноги и узкие бедра, под голубой спортивной рубашкой перекатывались налитые мышцы. Бледно–желтое обрюзгшее лицо, с застывшей на нем гримасой недовольства, выглядело гораздо старше, чем тренированное тело.

Догнав девушку, он остановил ее и, не вынимая сигары изо рта, о чем–то заговорил. Запрокинув голову, чтобы видеть его из–под полей шляпы, она молча слушала, а затем достала из сумочки лист бумаги и отдала ему. Продолжая о чем–то разговаривать, они удалились в направлении Бей–Стрит.

Подхватив свои вещи, я поднялся на борт и предъявил билет.

— Мне показалось, что я увидел знакомых среди пассажиров. Красивая пара, оба в белых брюках, — обратился я к стюарду, провожавшему меня в каюту.

— Это, должно быть, мистер и миссис Терри. Они часто с нами плавают.

— Пожалуй, я обознался. У моих знакомых другая фамилия.

— Вы еще увидите их. Четырнадцатая каюта, крайняя на той же стороне, что и ваша.

Оставив вещи в своей каюте, я прошел в пассажирский салон. Там стояло множество стульев, пуфиков и диванчиков, от голубых, розовых и малиновых обивок которых рябило в глазах. Выбрав уголок, где преобладал желтый цвет, я попросил официанта принести пива. Время от времени через салон пробегали пассажиры, увешанные свертками, фотоаппаратами и кинокамерами.

Появился Мейер и с глубоким вздохом опустился на диван рядом со мной.

— В могиле и то светлее, чем в той дыре, в которую ты меня заткнул! Я нашел для нас почтовый ящик.

— Где?

— Нужно выйти в ту дверь и спуститься на полпролета по лестнице. Там в стене ниша для пожарного крана.

— Отлично. Схожу–ка я на Бей–Стрит. Она отдала ему список покупок, так что, наверно, они разделятся, а ты можешь заняться куклой.

Примерно в два тридцать я засек ее в универмаге «Нассау». Она бродила по первому этажу, лениво разглядывая витрины. В руках у нее, помимо сумки, уже появилась картонная коробка, в какие упаковывают одежду.

Остановившись у отдела, где торговали юбками, она подозвала продавца. Я пристроился неподалеку.

— Вот эта зеленая из чистого льна, без синтетики? — спросила она тоненьким детским голоском.

— Чистый лен, мисс.

— Очень жаль. Раз в ней нет синтетики, через час она будет выглядеть так, будто в ней спали. Благодарю покорно!

— Может быть, вы посмотрите шерстяную, мисс? Вам очень пойдет этот бледно–зеленый тон.

— Пожалуй, не стоит. Спасибо.

Она отошла от прилавка. Я развернулся так, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, и, не скрывая своего интереса, заглянул ей в глаза.

Она лишь скользнула по мне взглядом, но за эту долю секунды, успел сработать счетчик: я был взвешен, оценен и по каким–то причинам отвергнут. Искорка интереса, блеснув в ее глазах, тут же погасла.

У нее было личико куклы Барби: удивленно–приподнятые брови, точеный носик, маленький рот с пухлыми розовыми губами, распахнутые зеленые глаза. И одновременно — вызывающее покачивание полных бедер, ленивая грация походки, подчеркнутая сексуальность фигуры. Возбуждающая смесь чувственности и детскости — сочетание, мимо которого равнодушно не пройдет ни один мужчина.

Я смотрел ей вслед, не зная, на что решиться. Я понятия не имел, насколько она умна, доверчива и внушаема. Я понятия не имел, до какой степени она находится под влиянием Терри, Очень многое зависело от того, знает ли она что–то о судьбе Тами–Эвы. Но должно же быть хоть одно слабое место, нажав на которое, я смогу расколоть эту броню надменной самоуверенности?

Она остановилась у витрины со швейцарскими часами. Поблизости никого не было, и я решил рискнуть. Подойдя к ней, я начал без всяких предисловий:

— Если вы — Дел Уайтни, я должен передать вам послание от Тами.

— Вы меня с кем–то спутали. Разрешите, я пройду.

— Тами знала, что ее убьют, и просила меня рассказать вам кое–что. Она же объяснила, как вас найти.

Она застыла на месте, уставившись в одну точку расширившимися от ужаса глазами.

— Уб–б–бьют? — прошептала она, не поворачивая головы. Меня охватило чувство азарта, какое бывает у удачно сблефовавшего игрока.

Подбежал продавец, решивший, что она не может отвести глаз от изящных часов в золотой оправе.

— Выписать чек на эту вещь, мисс? Или вы хотите примерить?

— Что?.. Нет–нет! Нет, спасибо. — Она быстро отошла от витрины и наконец взглянула на меня. Судя по тому, как изменилось выражение ее лица, она решила, что ее разыгрывают.

— Если мой муж увидит, что вы ко мне пристаете, ему это вряд ли понравится.

В ответ я протянул ей вырезку из газеты, где говорилось об установлении личности Эвы по отпечаткам пальцев и была ее фотография:

— Может быть, Дел, вы знали ее под другим именем?

Едва она взглянула на фотографию и прочитала первые строки, у нее задрожали руки. Сумка и коробка полетели на пол. «Господи Иисусе!» — только и выдохнула она.

— Возьмите себя в руки! — прошипел я, поднимая ее вещи. — Вы погубите нас обоих. Где Терри?

— Ж–ждет меня в «Черной бороде»…

— Вам надо чего–нибудь выпить. Пойдемте.

Она послушно поплелась за мной, ни о чем не спрашивая. Я отвел ее в «Карлтон», усадил в самом дальнем и темном углу и заказал двойное шотландское со льдом. В баре в этот час было пусто. Выпив виски, она расплакалась. Она плакала почти беззвучно, комкая в руках носовой платок, и сразу же сделалась маленькой и жалкой. Наконец она вытерла слезы, выпрямилась и обратилась ко мне:

— Все–таки я не понимаю. Кто вы такой? И что же произошло… с Тами?

— Они пытались убить ее. Первая попытка не удалась. Она пришла ко мне и все рассказала. Я — ее старый друг, живу в Лодердейле. Она боялась сама связаться с вами или с Ди–Ди и попросила меня сделать это. Кстати, Ди–Ди тоже исчезла.

— Господи! Что же это?!

— Тише! Выслушайте меня до конца, и вы все поймете. Тами считала, что вы где–то прокололись. По следу вашей группы пошли копы, и ваши боссы приняли решение свернуть операции и убрать вас троих, поскольку именно через вас, девушек, проще всего выйти на остальных. Она собиралась прихватить деньги из тайника и скрыться. Она ужасно боялась напороться на какого–то там Гриффа — но, видимо, так и случилось. А ведь, похоже, Дел, что вы одна из трех пока живы. Она просила передать вам, чтобы вы немедленно сматывались.

— Но… а как же?.. Они не посмеют…

— Они уже посмели. Прочтите внимательно. Машина ударила ее с такой силой, что она отлетела в сторону и ударилась о стену дома на уровне второго этажа. Не знаю, была ли она еще жива в этот момент. Я видел ее тело. Это ужасно — сплошное кровавое месиво.

Она побледнела и несколько раз судорожно сглотнула. Я позволил себе взять ее руку в свои и проникновенно добавил:

— Я не хотел бы, чтобы такое же случилось с вами, Дел.

— Но ведь если бы я узнала о том, что случилось с Тами…

— Ерунда, — перебил я. — Как бы вы узнали? По возвращении? Да кто же станет дожидаться, пока вы прочтете газеты? Они разделаются с вами, залягут на дно, а потом наберут новых девушек, вот и все.

— Я должна рассказать Ансу… Анс что–нибудь придумает. Мы убежим, — лепетала она, дрожа от страха.

Я с силой, сдавил ее запястье и властно произнес:

— Успокойтесь, если хотите, чтобы я вам помог. Неделю назад, накануне вашего отъезда, милый добряк Анс прикрутил проволокой цементный блок к ногам Тами и собственноручно сбросил ее с моста близ Маратона. Она была в полном сознании и слышала, как Анс и Грифф договариваются друг с другом об этом маленьком взаимном одолжении — ведь для них она уже была все равно что на том свете. Они не знали, что под мостом окажутся рыболовы и они спасут Тами. Конечно, Анс не сможет убить вас собственноручно — он будет стоять рядом и проливать слезы. А вами займется Грифф. Пожалуйста. Я–то, дурак, так расчувствовался от всей этой истории, бросил все и прилетел сюда, а вы собираетесь обратиться к Ансу. Ничего себе, Теперь, пожалуй, придется и мне позаботиться о своей безопасности… Всего хорошего. Привет Гриффу.

Это ее добило. Уставившись в пространство безумными глазами, она прошептала:

— Вот почему он так себя вел. Он был совсем не такой, как всегда. Все время пил. Все время на взводе. Злой, нервный, раздражительный. Он избил меня. А я всего лишь спросила, когда мы выйдем из дела. Ведь сначала он обещал — два–три раза, накопим немного денег, и все, завяжем. Но потом был и восьмой, и десятый. Этот был четырнадцатым. И я сказала ему: хватит, сколько можно искушать судьбу? У меня нет больше сил, я чувствую, что схожу с ума от этого постоянного напряжения. Вспомни, сказала я, как нам было хорошо вдвоем в маленькой комнатке в Корал–Гейблс. А он в ответ набросился на меня с кулаками — впервые за семь лет. Только я все равно не верю, что Анс позволит им… позволит меня…

— О–о, конечно, нет. Он такой добрый и сентиментальный, ваш Анс. Он предпочтет, чтобы вас с ним судили за убийство, первой степени, а за вами потянули бы остальных. Пошевели мозгами, малышка. Ди–Ди уже нет. Почему они должны доверять тебе больше, чем им?

— Да, в ту ночь он вернулся домой под утро и так и не ложился. Напился, как собака, — продолжала она, не реагируя на мою реплику. — Наверно, он все–таки переживал. Я думаю, ему было тяжело… сделать это с Тами.

— Гриффу тоже будет нелегко. Может быть, он даже всплакнет над твоим телом.

— Хватит об этом! — ее передернуло. — Я должна подумать. Господи, что же делать? У меня нет и сотни долларов. Анс ничего мне не давал. В шестнадцать лет я сошлась с ним, и с тех пор мы вместе. Ему тогда было двадцать семь. Он занял третье место на конкурсе по бодибилдингу, а я была третья «Мисс Побережье». Мы проехали миллион миль в своем стареньком авто, а потом застряли в Чикаго. Он заболел, я пошла работать официанткой. Денег, конечно, не хватало. Ему нужны были лекарства и всякое такое. Что мне оставалось делать? Первый же клиент дал мне пятьдесят долларов. — Она на минуту замолчала, прикусив большой палец. — Когда Анс понял, чем я занимаюсь, у него была истерика. Он пошел работать, накачивать баллоны газом. Но у него началась страшная аллергия. Руки покрылись язвами, ему пришлось уйти, он вообще не мог работать. И постепенно он смирился с тем, что я торгую собой, а потом это вообще перестало его трогать.

Нахмурившись, она добавила:

— Анс, он не сильный. Его должны были как следует припугнуть, иначе он бы и пальцем до Тами не дотронулся. А сейчас, наверно, его жжет мысль, что я должна погибнуть. Ведь он знает, что я не хотела этим заниматься. Никогда не хотела.

Она замолчала, сгорбившись в кресле и опустив голову. У нее были трогательные детские руки с короткими пальчиками и обгрызенными ногтями. На безымянном пальце виднелось тонкое обручальное кольцо с брильянтиком, на запястье — золотые часы в форме сердечка. Вдруг она резко подняла голову:

— Разве они остановятся на нас? Наверно, Анс понимает это, потому и пьет столько. Он всегда заботился о своей фигуре, почти не пил, сидел на диете. А теперь он решил, что ни он, ни Фрэнки Лойял уже не жильцы…

— Кто это Фрэнки? Тами о нем не упоминала.

— Он работает с Ди–Ди. Работал. Он такой же, как Анс, — нервный, возбудимый. Грифф совсем другой. Он ближе к Маку, к Грогу. Он работал с ними и раньше. Мне кажется, что он получает долю со всех пар. Для них — для Гриффа, для Мака — убить человека ничего не стоит.

— Что это за странное имя — Грог?

— Это прозвище. Как его зовут по–настоящему, я не знаю. Грог Берга — так его называл Мак. Грог — крупный делец. У него фермы по разведению аллигаторов, что–то еще. Они с Маком занимаются проверкой предполагаемых клиентов, потом дают добро на операцию, указывают, на какой теплоход брать билеты. Ох, да какое это уже имеет значение… Что же мне–то делать?

— Ты сможешь вести себя так, чтобы Анс ничего не заподозрил?

— За эти годы много чего случалось, о чем он и не заподозрил, — усмехнулась она.

— Дело в том, что у меня заказана каюта на «Монике». Я не надеялся, что сумею найти тебя на берегу, и собирался сделать это на теплоходе. Поэтому от того, сумеешь ли ты промолчать, зависит мое благополучие.

— Я могу сказать ему, что слышала выпуск новостей по радио, — Дел пожала плечами. — А что до тебя, то я даже не знаю твоего имени. Возвращайся самолетом. Ты выполнил поручение Тами — нашел меня и предупредил, так что можешь спокойно лететь.

— Меня зовут Тревис Мак–Ги, каюта номер шесть. И у меня есть идея. Как ты думаешь, выпьет ли он достаточно, чтобы вырубиться?

— Судя по тому, как он начал, это не за горами.

— Оставь ему письмо. Напиши, что ты слышала радио Майами, догадалась, что тебя ждет, и решила броситься в море.

— А мне куда деваться?

— А ты спрячешься у меня в каюте. Стюарду я как следует заплачу и наплету что–нибудь позаковыристее. Например, ревнивый муж с револьвером и все в таком духе. Естественно, никому на теплоходе Анс твое письмо не покажет. Завтра утром он прихватит твои и свои вещи и тихо слиняет. А мы должны дождаться, пока уляжется суматоха, и спокойно сойти на берег.

— А Грифф?

— Если он будет встречать «Монику», то Анс покажет ему письмо.

— Понятно. Они увидят, что я не сошла со всеми, и решат, что я и вправду прыгнула за борт. И смогу убежать. Неплохо придумано. — Тряхнув головой, она сняла шляпу и положила ее рядом с собой.

— Я дам тебе денег на дорогу. Скажем, сто долларов.

— С какой стати такая щедрость? — глаза Дел сузились.

— В память о Тами.

— Она никогда не рассказывала ни о каком Мак–Ги из Лодердейла.

Я достал из бумажника надписанную зелеными чернилами фотографию.

— Даже так? — заметала она, прочитав надпись. — А как вы с ней познакомились?

— О, это было давно, — сказал я, пряча фотографию.

— А чем ты вообще занимаешься?

— Я называю это искусством находить клиентов.

— Ты очень ловко уходишь от ответа. У тебя есть причины возвращаться в Лодердейл?

— В каком смысле? — опешил я.

— Ну, мы могли бы затеять свою собственную игру.

— Тебе что, мало тех четырнадцати?..

— Я всегда была против такого конца, всегда, — возразила она.

— Вот что, Дел, давай расставим точки над «i». Да, мы с тобой можем придумать что–нибудь новенькое, более безобидное. Только мне совсем не улыбается быть с тобой рядом, когда Грифф или Мак пронюхают, что ты жива–здорова, и доберутся до тебя. Да и в глазах закона твое письмо не будет иметь силы. Если вашу банду раскрутят, то ты будешь в розыске, а за укрывательство убийцы…

— Я никого не убивала! Я не могу убивать! — взвизгнула она.

— Ты не убивала, но ты заманивала их в ловушку, зная, что Анс убьет их. Конечно, электрический стул тебе не грозит. Таких молоденьких и хорошеньких не посылают на казнь. Тебя всего лишь посадят в тюрьму — очень, очень надолго. Ты покинешь ее разве что ногами вперед. А я схлопочу лет пять или семь — в зависимости от настроения присяжных. Нет, малышка, такой расклад меня не устраивает.

Она тут же придвинулась поближе, взяла меня за руку и, поминутно заглядывая мне в лицо своими огромными блестящими глазищами, вполголоса заговорила:

— Дорогой мой, моя беда в том, что я так устроена. Я должна кому–нибудь принадлежать. Я не умею одна. Анс — слабак, а мне нужен сильный человек, такой, как ты, Мак–Ги. Я сразу почувствовала, что мы подходим друг к другу. И ты тоже это знаешь. Я поверила тебе, и я знаю, что ты сумеешь вытащить меня из этой грязи. Потом станет ясно, сложится ли что–нибудь между нами. Может быть, это судьба, что мы сегодня встретились? Мне очень мало нужно: еда, одежда, крыша над головой. Яготова помогать тебе во всем. Используй меня, как найдешь нужным. А если они найдут меня — клянусь, я сумею убедить их, что ты ничего не знаешь! Если ты захочешь прогнать меня, я тут же уйду, без единого слова. Милый, давай попробуем, а?

Не стану утверждать, что эти умоляющие глаза и голос оставили меня равнодушным. Но я не мог забыть о четырнадцати несчастных, угодивших в эту же западню до меня.

— Я подумаю, — сказал я. — Хорошо бы как–нибудь подстраховаться… Когда ты сможешь прийти? Сейчас уже почти четыре.

— Судя по предыдущим дням, он свалится не позже одиннадцати. Может быть, даже в десять.

— Шестая каюта, — напомнил я и показал ей условный стук: два коротких удара, пауза, еще два коротких.

Меня очень заинтересовало — в познавательном плане — то, что на коротком отрезке от нашего столика до двери на улицу она умудрилась четыре раза невзначай прильнуть ко мне. Когда мы шли сюда, ничего подобного не наблюдалось. Собака нашла нового хозяина и доказывала свою преданность единственно доступным ей путем.

Возвратившись на теплоход в четыре тридцать, я первым делом заглянул в наш почтовый ящик. На клочке бумаги было нацарапано: «Я дома».

В ответ на мой условный стук Мейер распахнул дверь со словами: «Добро пожаловать в преисподнюю».

На тумбочке лежала подготовленная кукла. Ноги обвиты проволокой, продернутой через вылепленную Мейером имитацию цементного блока. Сразу было видно, что куклу делали японцы: это была настоящая маленькая женщина, и, как выяснилось, под кимоно у нее скрывалось все, что нужно, вплоть до пупка.

— Если бы ты знал, сколько я провозился с ее волосами, — пожаловался Мейер. — Мне пришлось остричь их, вымыть и накрутить на бумажки, Я даже бегал на берег за лаком для волос и за косметикой.

— Отличная работа, Мейер. Работа мастера.

— А у тебя как?

Я подробно описал свои приключения. Мейер — слушатель Божьей милостью, и рассказывать ему что–нибудь — одно удовольствие. Выражения восторга, страха, благоговения, удивления так и сменяют друг друга на его лице, а самые удачные места он сопровождает одобрительным мурлыканием.

— …Полицейский перекрыл движение, чтобы дать ей перейти улицу, и так долго смотрел вслед, что образовалась пробка, — закончил я свое повествование.

— Фантастика! Ты просто гений!

— Да, первый контакт прошел удачно, — заметил я с присущей мне скромностью. — Эта обворожительная маленькая сучка еще хуже, чем наша Эва. Прикидывается невинным подростком и, по–моему, сама себя в этом успешно убедила. Она очень легко поверила в то, что Терри ее предал — наверно, потому, что сама предала бы его, не задумываясь. А теперь давай обсудим дальнейшее.

Выслушав мои инструкции, Мейер тут же без запинки повторил их. Приятно работать с умным человеком.

Мы увидели ее за обедом. Она пришла одна, позже других, и села за отдельный столик. Вечернее платье в серебристо–синих тонах очень шло ей. Она осторожно поискала меня глазами и, увидев, чуть заметно кивнула.

Немного позже мы наблюдали, как какой–то подвыпивший турист, облокотившись о ее столик, пытается с ней заигрывать. Довольно долго она не обращала на него внимания, а потом сделала вид, что только что заметила его, подозвала поближе, заставила наклониться, полуобняв за шею, и что–то прошептала прямо ему в ухо.

В ту же секунду он отпрянул от нее и, попятившись, налетел на официанта. Она безмятежно наблюдала за ним. С видом побитой собаки он поплелся на свое место, но, поковырявшись в тарелке, вскоре ушел.

Когда я в третий раз посмотрел в ту сторону, ее уже не было.

В десять тридцать она еле слышно постучала в дверь моей каюты. Швырнув довольно объемистые пакет и сумку на кровать, она тут же прильнула ко мне, вздрагивая и шепча: «Дорогой мой, любимый, наконец–то я спасена». Думаю, что волнение ее было наполовину наигранным, но изображала она его мастерски.

Отступив на шаг, я заметил:

— Ты не должна была брать столько вещей.

— Конечно, милый. Не ругай свою Дел! Явзяла только то, что Анс ни разу не видел. Там остались все мои платья, и украшения, и сумочка, и деньги. Я специально взяла пижаму и разворошила постель — пусть думает, что я не могла заснуть и так и вышла в пижаме. Записку я приколола к подушке. Все, как ты сказал, милый. Дверь не заперта. Посмотри, сегодня днем я успела купить кое–что, чтобы стать неузнаваемой, — она ринулась к своим сумкам и вытряхнула из них какие–то вещи. — Сейчас я покажусь тебе в полном блеске!

Некоторое время она крутилась перед зеркалом, затем, улыбаясь, продемонстрировала мне результат. Конский хвост, мини–юбка и сандалии на плоской подошве делали ее похожей на школьницу. Кроме того, она нацепила новые темные очки в строгой оправе и увеличила рот с помощью помады.

— В таком виде я завтра сойду с этого ужасного корабля.

— В таком виде тебе снова восемнадцать, — улыбнулся я.

Она тут же порхнула ко мне.

— Я тебе нравлюсь? Ты решил? Я вижу, что да. Скажи «да».

— Хорошо, но есть одно условие.

— Все, что ты захочешь!

Я положил перед ней ручку и бумагу.

— Сядь и напиши то, что я тебе продиктую.

Она послушно взяла ручку.

— Поставь вчерашнюю дату. В полицию Бровард–Бич, Флорида. Уважаемые…

— Эй! Ты что, с ума сошел?

— Пиши. Ты сможешь порвать это потом, если сочтешь нужным, но тогда тебе придется покинуть эту каюту. Неужели ты не понимаешь, зачем это нужно?

Испуганно поглядев на меня, она снова склонилась над столом. Я продолжил диктовку.

«Я решила покончить с собой, не дожидаясь возвращения во Флориду. Это письмо я отдам кому–нибудь из пассажиров и попрошу опустить по прибытии».

— Пожалуйста, помедленнее.

«Я предпочитаю прыгнуть в море, чем дожидаться, чтобы меня убили так же, как Эванджелину Беллемер».

— Абзац.

«Я раскаиваюсь в том, что последние два года участвовала в преступном бизнесе, и считаю, что каждый из участников этого дела должен получить по заслугам. Исходя из этого, прошу считать настоящее письмо моим полным и искренним признанием».

Я подождал, пока она допишет фразу.

— Это и есть твоя страховка, да?

— Если ты пошевелишь мозгами, то поймешь, что в первую очередь это твоя страховка. Анс Терри расколется через пять минут. Он будет уверять, что ты покончила с собой, и покажет твою записку. Имея двойное подтверждение твоего самоубийства, полиция не станет тебя искать. Так же, как и другая сторона.

— Наверно, ты прав, но мне страшно сейчас писать об этом. Я напишу завтра, когда мы будем в безопасности. Неужели ты все еще мне не доверяешь?

— Когда ты подпишешь это письмо и наклеишь марку, мы поговорим о том, насколько я тебе доверяю, Дел.

— Господи, как ты жесток со мной!

— Если тебе не нравится — дверь не заперта. Может быть, Грифф будет менее жесток?

— Будь ты проклят! Диктуй! — Она снова схватила ручку.

«Мисс Беллемер жила под именем Тами Вестерн по адресу 8000 Коув–Лэйн, 7 В, Гвсндон–Бич».

— Абзац. Как зовут Гриффа?

— Уолтер Гриффин.

«Уолтер Гриффин проживает по тому же адресу, номер 7 С. Я предполагаю, что именно он убил мисс Беллемер по приказу…»

— Как полное имя Мака?

— Вебстер Маклин.

В дверь постучали три раза с равными промежутками. Она подпрыгнула на стуле и выжидающе уставилась на меня.

— Да–да, кто это? — откликнулся я.

В соответствии с разработанным нами с Мейером кодом это означало, что все идет по плану и дверь в четырнадцатую каюту не заперта.

— Извините. Ошибся дверью, — донесся голос Мейера.

Мы вернулись к литературной работе. Она вертелась, как уж на сковороде, избегая прямых ответов, но все–таки я вытащил из нее подробности последнего убийства. Химик из Огайо, разведенный, пятидесяти четырех лет, решил провести свой отпуск в одиночестве. Как раз накануне отпуска он получил деньги по страховке и удачно продал акции, в результате чего имел при себе двадцать шесть тысяч долларов наличными. Эти деньги теперь приятно утяжеляли пояс Анса, а мистера Пауэлла Даниельса доедали рыбы к юго–западу от Майами.

Дел неохотно объяснила:

— У нас были билеты на имя мистера и миссис Терри. Мы прибыли порознь — меня–то команда уже знала. Я велела ему проследить за погрузкой багажа, а когда он вошел, предложила выпить за начало путешествия. Он, конечно, тут же свалился…

— Почему?!

— Ты что, не понимаешь? Я всегда подмешивала им в коктейль какую–то гадость. Он вырубился, вошел Анс, а ночью мы отволокли его на прогулочную палубу. После этого коктейля они так и не приходили в себя. Но были в состоянии переставлять ноги, если их поддерживать с двух сторон. На прогулочной палубе есть такое местечко, где нет ограждений. Ни сверху, ни снизу не видно, что там делается. Мы шли туда часа в три ночи подышать воздухом, изображая подвыпившую компанию… А возвращались уже вдвоем… Они не успевали ничего почувствовать, честное слово…

Затем мы выяснили, каким образом Анс проникал на теплоход, и оказалось, что Мейер в точности угадал схему манипулирования гостевыми карточками.

Меня особенно занимал вопрос, почему же солидные, немолодые, неглупые люди так легко позволяли обвести себя вокруг пальца. Дел снисходительно пожала плечами:

— Уж это было легче легкого. Эти козлы от сорока пяти и выше — да они просто помешаны на молоденьких! А уж если девушка обращает на него внимание, смотрит ему в рот, кое–что позволяет, по мелочам, конечно, ну уж тут он начинает мнить о себе черт знает что. Потом она дает понять, что готова сдаться, и ему уже становится тесно в штанах — такие картины он себе рисует. И вот тут–то она звонит, и рыдает, и кричит, что все пропало. Почему?! — Да этот ревнивый подонок, ее муж, все узнал и грозится убить их обоих. Что же делать?.. Переезжай на другую квартиру под чужим именем! И он переезжает, потому что к этому моменту он готов переехать на Марс, лишь бы она спала с ним. Вот и все.

— Все?

— Ну да. Остальное — дело техники, — фыркнула Дел. — Она приходит к нему, изображает дикую страсть. Тут тоже надо и показать класс, и не переборщить. Когда он слышит, что она без ума от него и что ничего подобного она в жизни не испытывала, тут он!.. Он убьет самого президента, только бы ему не мешали продолжать это занятие. А тут муж якобы нападает на их след, и она уговаривает его скрыться, а у нее есть подруга где–нибудь на Островах — там, куда заходит теплоход, и подруга предоставит отдельное бунгало в их распоряжение, и уж там–то они смогут в безопасности любить друг друга вволю, только надо взять с собой побольше зелененьких, чтобы ни от кого не зависеть.

— Послушай, но не может же человек просто так бесследно исчезнуть? Пусть у него нет семьи, но есть друзья, соседи, дети, деловые партнеры. Что, если он напишет приятелю о своих успехах?

— Этим занимались Мак и Грог. Они как–то там устраивали, что письма приходили со штемпелями Толедо, Сиэтла или Нью–Йорка. И они сразу же, как мы снимали клиента и узнавали его имя, наводили о нем справки: семья, партнеры, какой счет в банке. Слишком богатых и важных мы не трогали. Если все оказывалось в порядке, они давали нам знать и мы переходили к активным действиям.

— Вот так все просто? — вздохнул я.

— Ну, не скажи. Конечно, многое зависит от девушки. Схема у всех одинакова, но каждая из нас ведет… вела себя с мужчинами по–разному. У Ди–Ди были свои приемы, у меня свои. В Тами было больше экзотики, и она этим пользовалась. В принципе, наверно, Ди–Ди умела уложить клиента в постель быстрее других, но я–то знаю, что если покажется, будто девушка чересчур легко дала себя уговорить, можно все испортить. Одного я натянула на себя только за день до отплытия. Ох, и веселились же тогда Тами и Ди–Ди!

Я прервал этот поток пикантных воспоминаний. Пришлось потратить массу времени, чтобы подробно изложить все это в более или менее подходящей форме. Труднее всего было выжать из нее имена клиентов. Из четырнадцати она с трудом вспомнила девять, причем в двух была не уверена, а потом забуксовала. Зато суммы она помнила хорошо. Четырнадцать операций принесли банде четыреста тысяч долларов.

Часа в два ночи она закапризничала:

— Милый, у меня так устала рука. Может быть, хватит?

— Отдохни, пока я все перечитаю.

Эти пятнадцать страниц, исписанных нетвердым детским почерком, не оставят равнодушным ни одного служителя закона. Я задумался. Она сидела, свесив голову, безучастная ко всему. Вряд ли удастся выкачать из нее еще что–нибудь существенное.

— Хорошо, Дел. Еще чуть–чуть закончим. Готова? Пиши:

«Я не собираюсь ничего говорить Ансу. Может быть, я оставлю ему прощальную записку».

— Абзац.

«Я сожалею, что причинила зло этим людям, и надеюсь, что своим поступком и этим письмом я смогу частично искупить свою вину».

— Абзац.

«Прими мою душу, Господи».

— Теперь подпиши, Дел.

Я следил через плечо, как она выводит: Адель Уайтни . Немного подумав, она подняла на меня глаза:

— Вообще–то это не настоящее мое имя.

— Напиши и настоящее.

«Джейн Адель Сташланд », — написала она и швырнула ручку, поставив при этом кляксу пониже подписи. Вскочив, она прижалась ко мне. Ее голова не доставала мне даже до подбородка. Я осторожно обнял ее.

— Ты ставишь мне пятерку, учитель?

— Пять с плюсом, Джейн.

Она мгновенно отпрянула от меня.

— О, не называй меня так!

— Прости, дорогая.

Она сладко зевнула.

— Как я устала! У меня совершенно нет сил. Тебе придется раздеть меня самому, милый. — Она еще теснее прижалась ко мне.

— Нам обоим надо как следует отдохнуть, моя прелесть. Завтра трудный день.

— Что–то это странно, — с прохладцей в голосе отметила она. — Может, с тобою не все в порядке?

«Монику» сильно качнуло, и она вынуждена была высвободиться из моих рук, чтобы не упасть. Судя по всему, мы входили в канал Нью–Провиденс.

— Завтра мы будем в безопасности в Лодердейле, — сказал я, бережно складывая ее исповедь и пряча ее в конверт, — и ты сможешь убедиться, в порядке ли я. Прежде чем поднести спичку, нужно подготовить дрова.

— Посмотрим, — сказала она, окинув меня недоверчивым взглядом с головы до ног. Подхватив свою сумку, она исчезла в ванной.

Воспользовавшись ее отсутствием, я разделся и сложил одежду рядом со своей кроватью, с противоположной от ее постели стороны. В потайном кармане брюк лежали толстый конверт и ключ от каюты. Выключив свет, я залез под простыню и сделал вид, что сплю.

Скрипнула дверь, и Дел показалась на пороге ванной. Я наблюдал за ней сквозь ресницы. Тяжелые волны светлых волос скрывали ее плечи. То, что она называла пижамой, оказалось блестящим полупрозрачным одеянием, оканчивающимся в четырех дюймах выше колен. Ничего не скажешь, подходящий костюм для самоубийства.

Она погасила свет в ванной, и в каюте стало совершенно темно. «Моника» приятно покачивалась на волнах, откуда–то из глубины доносилось равномерное урчание двигателя.

Я почувствовал, как моя кровать прогнулась от тяжести второго тела и прохладная рука нащупала мои колени.

— Почему ты не хочешь меня? Я не нравлюсь тебе? — еле слышно зашептала она. — Или все, что ты говорил, было ложью? Слова так мало значат. Как же мне узнать, правда ли это или нет? Как мне это почувствовать, Тревис, дорогой? Ведь они хотели убить меня. Мне страшно. Мне и сейчас страшно. Пожалуйста, милый мой, помоги мне. Приласкай меня. Мне так нужно немножко любви. Только когда я буду совсем твоей, мне станет легче. Нам будет очень хорошо вдвоем. Пожалуйста, прошу тебя…

Она продолжала шептать и гладить мои колени. Я вдруг почувствовал, что теряю власть над собой. Меня охватило дикое желание схватить ее, сдавить в объятиях и заставить ее покориться мне, как покоряются завоевателю.

Впоследствии я так и не смог объяснить себе, почему Эва, во всех отношениях превосходившая ее, оставила меня совершенно спокойным, а Дел сумела разбудить необузданные первобытные инстинкты.

Но в тот момент мне было не до психоанализа. Ее руки становились все настойчивее. Голова у меня шла кругом. Маленький дьявол, притаившийся где–то внутри меня, нашептывал: «Почему бы и нет? Плюнь на все, раз ты хочешь ее. И потом, это пойдет на пользу делу. Только так ты заставишь ее полностью тебе довериться. Никто не будет знать об этом»…

Но я–то буду знать.

Она сорвала с меня простыню, выскользнула из своего одеяния и прижалась ко мне всем телом. Прикосновения ее бархатистой кожи обжигали.

— Ну, скорее же, милый, — шептала она, вздрагивая и задыхаясь. — Возьми же меня! Ты видишь, я не могу больше, так я жду тебя…

Я понял, что сейчас рухну в темную пропасть. В жаркую, манящую, сладостную пропасть, откуда не вернулись по крайней мере четырнадцать человек.

Четырнадцать мужчин.

Запрокинув ей голову так, что хрустнули позвонки, я впился в ее губы. Мои зубы стукнулись о ее. Я с силой сжал ее в объятиях, подхватил, не отрываясь от ее рта, перенес на другую кровать и только там отпустил, дав ей возможность отдышаться.

— Эй–эй! Что ты делаешь! — простонала она.

— Так будет лучше, моя прелесть. Извини, я несколько старомоден. У меня пунктик насчет времени и места. Дай мне насладиться ожиданием. Нам бы вырваться отсюда живыми и невредимыми, и мы будем целые дни проводить в постели.

Она попыталась было возроптать, но постепенно успокоилась.

— По крайней мере я убедилась, что у тебя все в норме, — пробормотала она, поворачиваясь на бок.

— Ну и слава Богу. Спи, малышка.

Минут через двадцать я решил, что дал ей вполне достаточно времени, чтобы уснуть, бесшумно вскочил, оделся и склонился над ней. Она спала, глубоко и ровно дыша. Я выскользнул из каюты и запер за собой дверь.

Парусиновая пижама в желто–черно–зеленую полоску делала Мейера похожим на циркового медведя. Вздыхая и зевая, он уселся поближе к лампе и развернул послание Дел. Прочитав первые строки, он перестал зевать, подобрался и молча читал до самого конца. Закончив, он одобрительно кивнул, спрятал письмо во внутренний карман своего пиджака и устремил задумчивый взор поверх моей головы.

— Было бы крайним упрощением, — начал он, — пытаться представить ее сущность…

— Мейер, ради Бога!..

— …в обычных терминах, как то: бессердечность, безнравственность, инфан…

— Мейер, я тебя умоляю!

— Для людей… Нет, для особей такого типа существует только два понятия: «Я» и «Не–Я». Вернее, реально существует только «Я», остальные — «Не–Я» — лишь постольку, поскольку они полезны для «Я». Эта парочка, не моргнув глазом, избавилась от четырнадцати «Не–Я», потому что…

— Ты всегда занимаешься философией в три часа утра?!

— … потому что для них это было не четырнадцать братьев, а четырнадцать мешающих предметов.

— Мейер, если ты немедленно не прекратишь…

— Ты что, не согласен со мной?

— Слушай, ты, Зигмунд Фрейд, ты ходил туда, черт тебя возьми?!

— Ах, право, какие пустяки тебя интересуют! — обиженно протянул Мейер, опять начиная зевать и потягиваться. — Конечно, ходил. Туда можно было привести духовой оркестр — он бы все равно не заметил. Я заткнул раковину в ванной, налил воды и пустил туда нашу куколку плавать. Это смотрится весьма эффектно. Особенно удались колышущиеся в воде волосы. Я не стал гасить свет в ванной. Думаю, после столь обильных возлияний он скоро посетит сие заведение.

— Боже, как ты многословен! Что ты думаешь по поводу денежек Пауэлла Даниельса? Неужели мы позволим им уплыть?

Мейер взглянул на часы и с сомнением покачал головой.

— Уже около четырех. Он может проснуться в любой момент — ведь он проспал уже почти семь часов. По–моему, это чересчур рискованно.

— И все–таки я попробую.

— Что за тяга к героическим деяниям? — поинтересовался Мейер. — Или ты продал душу дьяволу, а тело — этой маленькой ведьмочке?

— Ты на редкость догадлив.

— Ага, и теперь ты наложил на себя епитимью — добыть если не чашу Грааля, то хотя бы пояс с деньгами.

— Ты что, и впрямь думаешь, что я?..

— Нет, мой мальчик, если бы я так думал, то никогда не шутил бы по этому поводу.

— А между тем я был чертовски близок к этому. Как никогда.

— В самом деле? — Мейер удивленно приподнял брови. — А впрочем, что такого: она весьма привлекательна и наверняка э–э–э… обладает высокой квалификацией. Сын мой, я отпускаю тебе этот грех, тем более, что желание не есть действие.

— Спасибо, падре, — ухмыльнулся я. — Все–таки я пойду. Ты не забыл, что еще надо сделать?

— Не волнуйся. И будь осторожен с этим типом.

Я поднялся на палубу и некоторое время постоял у перил, подставляя лицо ветру. Судно плавно неслось по невидимым волнам, оставляя за кормой вспененный фосфоресцирующий след.

Я хотел зайти к себе за пистолетом, но передумал: Дел могла проснуться. Неужели я не справлюсь с полусонным пьянчугой, сколько бы там фунтов мускулов на нем ни висело?

Беззвучно прикрыв за собой дверь четырнадцатой каюты, я постоял, привыкая к темноте. Из–под двери в ванную виднелась яркая полоска света, но она только слепила глаза.

Наконец я разглядел неподвижный силуэт Анса на кровати, очертания мебели и даже краешек записки, пришпиленной к пустой подушке.

Я подошел поближе и раздвинул занавески на ближайшем иллюминаторе. Отраженный свет палубного прожектора проник в каюту, создавая рассеянный полумрак. Обойдя вокруг кровати, я склонился над спящим. Он лежал на левом боку, почти ничком, подогнув правую ногу и засунув руки под подушку. Простыня прикрывала его до середины груди. Я осторожно стянул ее, открыв спину и бедра. Приподняв край пижамной куртки, я увидел у него на талии темную полосу дюйма в четыре толщиной. Застежки видно не было. Я осторожно дотронулся до пояса и пришел к выводу, что это обычное потайное портмоне, застегивающееся на две пряжки спереди. Запустив руку поглубже, я нащупал одну из них.

Его грудь медленно вздымалась и опускалась прямо перед моим носом. Чтобы расстегнуть пряжку, надо было затянуть ремень. Ухватившись за свободный конец, я манипулировал ремнем в такт его дыханию: понемногу натягивал на выдохе, чуть–чуть отпускал на вдохе. От него здорово несло перегаром. Потребовалось не меньше дюжины вдохов–выдохов, чтобы язычок выскользнул из дырочки.

Немного передохнув, я взялся за вторую пряжку. Вдох — выдох, вдох — выдох. Можно будет вынуть деньги и оставить пояс под ним — пусть думает, что пряжки сами расстегнулись. А можно будет просто вытянуть из–под него пояс и выскочить в коридор, пока он придет в себя. Лишь бы в коридоре никого не было.

Но я не успел сделать ни того, ни другого. Видимо, в какой–то момент я отвлекся и натянул ремень слишком сильно.

Его рука мгновенно вынырнула из–под подушки и метнулась к поясу, едва не столкнувшись с моей.

— Ах ты, сука! Какого черта тебе надо? — Анс рывком сел на кровати.

Заметив, что он нащупывает выключатель, я сцепил руки в замок и ударил, целясь в затылок, но в темноте промахнулся и угодил в твердый бугор трапециевидной мышцы. Он отреагировал мгновенно. Вскакивая на ноги, он одновременно обхватил меня могучими руками и опрокинул на пустую кровать. Я попытался вцепиться ему в глаза, но он увернулся, не выпуская меня из своих медвежьих лап. Я нанес несколько бесполезных ударов кулаком по его шее, затем нащупал ухо и крутанул его как следует, но он только сдавил меня еще сильнее. Я не мог выдохнуть, перед глазами поплыли круги. Понимая, что это мой последний шанс, я обхватил рукой его бычью шею, нащупал подбородок и ввинтил большой палец в болевую точку под челюстью. Он замычал от боли и на мгновение ослабил нажим. Я едва сумел вдохнуть, как он вновь навалился на меня. Я успел увидеть, как он заносит кулак над моим лицом, и подался в сторону. Удар пришелся по шее. От дикой бол и в горле я дернулся так, что мы оба свалились в проход между кроватями, но он оказался внизу. Ухватив его за уши, я дважды шмякнул его головой об пол, но на него это почти не произвело впечатления. Вывернувшись из–под меня, он нанес сокрушительный удар ногой прямо мне в челюсть.

Я упал на спину. Сознания я не потерял, но не мог пошевелить не только пальцем, но и языком. Казалось, будто в горло мне напихали щебенки.

Со спокойствием, удивившим меня самого, я подумал, что их излюбленное местечко для ночных прогулок по палубе совсем недалеко отсюда. Как это сказал Мейер? «Для него ты не более, чем вещь». Притом совершенно ненужная.

Моя бедная голова каталась по полу в такт покачиванию «Моники». Когда она откатывалась вправо, я мог его видеть. Он сидел на своей кровати, свесив голову между колен, и что–то бормотал себе под нос. Я вдруг подумал, что он еще не вполне проснулся и все это время действовал автоматически.

Внезапно он встал, и я похолодел в ожидании финала. Но, к моему удивлению, он, скрючившись, потащился в ванную. Любопытство пересилило боль. Я пошевелил руками, согнул ногу в колене. Конечности подчинялись мне, хотя и с трудом. Перекатившись на живот, я подтянулся на руках, оторвал от пола все восемь тонн моего тела и ухватился за край кровати. Вытянув шею, я через открытую дверь заглянул в ванную.

Одной рукой он опирался на раковину, в другой держал мокрую японку. Прошла секунда, другая, он застыл на месте и только беззвучно открывал и закрывал рот. Это зрелище вселило в меня некоторый оптимизм, и я попытался встать на две хлипкие макаронины, которые когда–то были моими ногами.

Подкравшись к двери, я увидел его подбородок в трех футах от себя, как раз на уровне моей груди. Он не заметил меня. Все его внимание было поглощено детской игрушкой, которую он держал в дрожащих руках.

Мне хватило времени на то, чтобы сдернуть с вешалки полотенце и обмотать им руки. Расставив ноги, я принял наиболее устойчивую позицию.

На этот раз я попал в точку. Он беззвучно рухнул вперед, гулко стукнувшись лбом о кафель.

Покидая четырнадцатую каюту, я уносил пояс Анса и куклу–японку. Сам Анс лежал в своей постели в той же позе, что и полчаса назад.

Интересно, что он сумеет вспомнить утром?

Утро началось со стука в дверь и призыва стюарда как можно скорее выставить багаж в коридор. Я быстренько оделся, но Дел даже не пошевелилась. Золотые волосы рассыпались по подушке, розовые губки приоткрыты, грудь мерно вздымается. Очень мило.

Нашего стюарда звали Артуро Талиапелолеоне — во всяком случае, именно так было написано на его визитке.

Вооружившись несколькими известными мне итальянскими словами и американскими банкнотами, я приступил к переговорам.

— Scusi, — сказал я. — Я хочу попросить вас о помощи в одном деликатном деле, per favore.

В результате удара Анса мой голос звучал в меру таинственно. Артуро вопросительно взглянул на меня:

— Да, синьор?

— Я из numero sci. Как видите, дело важное, — я предъявил ему один из веских аргументов.

Сначала он решил, что это десятка, и чуть–чуть скривился, но затем он увидел второй ноль:

— Все, что смогу, синьор! — Сотня растаяла в воздухе.

— В моей каюте сейчас находится леди. Она из другого номера. Нам нужно остаться здесь примерно до полудня.

— Совершенно невозможно, синьор!

— Все возможно на этом свете. Весьма возможно, например, если она будет сходить вместе со всеми, ее супруг пристрелит ее прямо на трапе. Вряд ли это пойдет на пользу вашей фирме, а?

— Да, конечно, — он слегка побледнел. — Но как же быть с багажом?

— Об этом не беспокойтесь. Наши друзья прихватят и ее, и мой багаж.

— Но… дежурный обнаружит, что двое пассажиров не сошли на берег.

— Нужно убедить дежурного, что он ошибся в счете. — Я вынул из кармана еще две бумажки: пятьдесят и двадцать. — Этого будет достаточно?

— М–м–м… Пожалуй, да.

— А это для горничной. — Я дал ему еще одну двадцатку.

— Уборка уже началась, синьор. Горничная будет переходить подряд из каюты в каюту.

— Неужели вы не сможете найти какой–нибудь предлог, чтобы она пока не заходила в шестую? Насколько я понимаю, вы отплываете только в пятницу.

— Это очень сложно, но…

— Так ли уж часто выпадает случай спасти жизнь красивой женщины?

Он выпятил грудь.

— Можете на меня положиться, синьор!

Я вернулся в каюту. Дел еще спала. Просмотрев содержимое ее пакетов, я сложил то, что могло ей понадобиться, в сумку, остальное прямо в пакете запихнул в свой чемодан. Затем я понес свой багаж к Мейеру.

— Ну, что, остыл немного? — спросил Мейер.

Вместо ответа я расстегнул рубашку, снял пояс с деньгами мистера Даниельса и передал Мейеру. Он понимающе кивнул и надел его на себя. Пришлось проткнуть в ремне две лишние дырочки.

— Мне, как экономисту, претит обращаться с деньгами таким образом, — вздохнул он.

— Ничего, переживешь.

— А как это пережил наш приятель?

— Понятия не имею. Может, решил, что я ему приснился. Моего лица он не видел. Правда, наверное, он догадывается, что это была не Дел. Кстати, меня спасла наша кукла. Вот так–то.

Мы выставили в коридор весь багаж, и я пошел к себе. На двери шестой каюты уже красовалась табличка, на итальянском и английском языках, запрещавшая входить внутрь. Тем не менее я вошел. Кровать Дел была пуста, в ванной текла вода, но дверь была приоткрыта, я постучал.

— Это ты, дорогой?

— Да.

— Входи, милый.

Я вошел. Она сидела в узкой глубокой ванне.

— Доброе утро, дорогой, — улыбнулась она и протянула мне шланг с душем. — Потри мне спину, пожалуйста.

Она встала, повернулась ко мне спиной, подобрала волосы со спины и стояла так, пока я смывал с нее пену.

— Все? Теперь, пожалуйста, вытри спину досуха, чтобы я могла опустить руки. У меня так много волос, что они сохнут часами.

Я выполнил все, что требовалось. Она повернулась ко мне и с сияющей улыбкой протянула намыленную губку.

— Ты так хорошо справился со спиной, что я доверю тебе остальное.

— Сейчас не время для шалостей, детка. Одевайся.

Против моего ожидания, она не стала возражать и начала одеваться. Тем временем я сбегал к своему другу Артуро Талиа–как–его–там и заказал завтрак. Когда через десять минут он явился с подносом, я позаботился о том, чтобы он не увидел Дел, и не пустил его дальше порога. Тщетно попытавшись заглянуть мне через плечо, он удалился.

Дел с удовольствием принялась за еду.

— Когда мы сойдем на берег? — спросила она, отпив ледяного сока.

— Думаю, часов в одиннадцать. Сейчас я хочу выйти и проследить за Терри.

— Поверь, он прошмыгнет на берег тихо, как мышка. О нем можно не беспокоиться.

— Все равно, я хочу убедиться, что его не встречают копы. Вернее, вас обоих. Ведь это может спутать нам все карты.

Она перестала жевать.

— Почему?

— Если полиция начнет расспрашивать о тебе членов команды, наш стюард быстро сложит два и два и приведет их сюда.

— Нет, не может быть, чтобы они уже пронюхали про нас с Ансом.

Она с сомнением покачала головой и взялась за вилку, но вдруг опять остановилась.

— Стоп! Но они узнают наверняка, как только получат ту бумагу, что я написала вчера. Послушай, что ты с ней сделал?

— Отдал своему другу. Он опустит ее в почтовый ящик, как только сойдет на берег.

— Мне кажется, нам следовало сделать это самим. Вдруг он полюбопытствует и сунет туда нос?

— Не имеет значения. И потом, решения принимаю я. Ты против?

— Я… Я — нет. Как скажешь, милый. Так и должно быть.

Я допил кофе, напомнил ей про условный стук и вышел. Во избежание недоразумений я запер дверь и снаружи.

«Моника» как раз собиралась пришвартоваться. На пристани, у канатного ограждения, толпились человек сто встречающих. Они размахивали руками и издавали приветственные вопли. По судовому радио всем пассажирам предложили собраться на палубе. Они смогут сойти на берег, как только будет выгружен багаж. Появился капитан с двумя помощниками, все — в безупречно белоснежной форме. Они первыми спустились по трапу.

Я встал так, чтобы видеть и весь пассажирский трап, и встречающих. Пассажиров еще не пускали вниз. Шла выгрузка багажа. По–моему, добрую треть его составляли сувенирные плетеные корзины с набором ликеров. От люка к багажному отделению то и дело отъезжали электрокары. Толпа пассажиров, гудящая, как растревоженный улей, выстроилась в очередь на палубе. Они стремились сойти на берег едва ли не с большим нетерпением, чем неделю назад подняться на «Монику». Во главе очереди стоял Мейер. Не замечая меня, он с самым серьезным видом заполнял таможенную декларацию. Заглушая все вокруг, из динамиков на пристани полились звуки марша.

Сквозь толпу с трудом продирались члены экипажа. Они вели ко второму трапу группу избранных, которые сочли себя слишком высокопоставленными, чтобы стоять в одной очереди с себе подобными. В основном это были второразрядные местные политиканы. Среди пассажиров, возмущенных такими привилегиями, раздался ропот недовольства. Бедная «Моника»! Присущий ей имидж светскости, лоска и респектабельности исчез за пять минут.

Внезапно я увидел, как Мейер преспокойно спускается по второму трапу вместе с «избранными». Заметив меня, он величественно кивнул с видом принца крови, подающего милостыню нищему. Глядя на него, я был уверен, что никому и в голову не придет спросить, как он, собственно, сюда затесался. Герр доктор профессор Мейер привык к тому, что с ним обращаются, как подобает.

Сверху я наблюдал, как он рыщет среди встречающих в поисках нашей Эвы — Мерримей. Мы заметили ее одновременно. Сказав ей что–то, он вывел ее из толпы к самому краю ограждения, где ее сразу можно было увидеть. Затем он помчался догонять свою группу, которая уже начала проходить паспортный контроль.

Я забеспокоился, не видя среди пассажиров Анса Терри. Вдруг я перестарался? Я представил себе, как стюард найдет его в бесчувственном состоянии, с кровоподтеками на теле и лице. А если, не дай Бог, произошло внутреннее кровоизлияние и…?

Я бросился к четырнадцатой каюте. Двери были распахнуты, и две горничные преспокойно наводили порядок, щебеча по–итальянски. Я опять выскочил на палубу. Анса в толпе не было. Где же он, черт возьми?..

Вдруг я заметил нескольких человек, лениво облокотившихся на перила на одном из верхних ярусов, футах в двадцати надо мной. Они спокойно наблюдали за суматохой внизу. Это, на мой взгляд, наиболее разумная категория пассажиров, которая предпочитает не суетиться попусту. Среди них был и Анс Терри.

Поднявшись наверх, я встал в футах десяти от Анса. Его большое тело казалось странно неподвижным, на лице застыло бессмысленное выражение. Я заметил багровую отметину у него на лбу. Пытаясь представить, о чем он сейчас думает, я вдруг вспомнил, как в детстве в зоопарке наблюдал за белым медведем. Несчастный зверь кружил по клетке с равномерностью часового механизма. Каждый следующий круг в точности повторял предыдущий и кончался тем, что он натыкался на прутья решетки. Нечто подобное, мне кажется, происходило сейчас в голове у Анса.

Он был уверен, что Эва утонула. Такая подробность, как цементный блок, была известна только ему и Маку. И тем не менее ночью в его каюте появляется — а потом исчезает — явный намек на то, что это знает кто–то еще. Или ему приснилась эта дурацкая кукла? Вдобавок исчезла Дел, оставив странную записку. И, наконец, кто–то пришел ночью специально, чтобы отнять у него деньги. И отнял.

Уставившись в пространство мутными глазами, он наверняка вновь и вновь перебирал эти события, безуспешно пытаясь нащупать связь между ними.

Я посмотрел вниз и увидел Мерримей на открытом месте прямо под нами. Задрав голову, она следила за мной. Как и было условлено, я показал ей Терри. Она слегка кивнула и улыбнулась.

Кончился очередной бравурный марш. Не дожидаясь, когда начнется следующий и снова заглушит все звуки, Мерримей сдернула с себя темные очки и закричала:

— Анс! Хелло, Анс!

Его тело дернулось, руки вцепились в поручни. Вот он увидел ее и замер. Она стояла в излюбленной Эвиной позе — одна рука на бедре, нога отставлена в сторону, голова поднята, на лице — насмешливая Эвина ухмылка.

Не отрывая от нее глаз, он так перегнулся через поручни, что я стал опасаться, не свалится ли он сейчас прямо к ее ногам. Она помахала рукой и послала ему воздушный поцелуй. Резко выпрямившись, он издал странный захлебывающийся звук, да так и застыл с раскрытым ртом.

Внезапно он ринулся к трапу. Пожилой, хорошо одетый джентльмен как раз помогал спуститься своей даме. Ввинтившись в шестидюймовое пространство между ними, Анс отбросил его плечом. Мужчина отлетел и ударился о перила. Женщина, пытаясь поддержать его, взмахнула руками, но потеряла равновесие и начала падать, как в замедленной съемке. Я бросился к ней, но опоздал. Она упала на груду сложенных шезлонгов и осталась лежать на спине. Пирамида шезлонгов рассыпалась со страшным грохотом. Из нескольких царапин на лице и теле женщины сочилась кровь. Ее муж сдавленным от ужаса голосом закричал: «На помощь! Помогите!», но его заглушил грянувший в этот момент очередной марш. Я метнулся было к женщине, но мысль, что я могу упустить Анса, заставила меня изменить направление.

Пробегая по следующему ярусу, я успел заметить, как Анс скользнул вниз по трапу, ведущему на палубу. Перед трапом растянулся здоровенный толстяк, пыхтя и выкрикивая ругательства. Видимо, Анс и его сбил с ног. Я попытался обогнуть его, но толстяк с неожиданным проворством подставил мне ногу. Я шлепнулся, едва успев подставить руки.

Должно быть, это было комичное зрелище: мы с толстяком лежали на полу лицом к лицу, буравя друг друга возмущенными взглядами.

— Что за чертова беготня? — проворчал он. — Сначала один, теперь второй!

— Я как раз пытался остановить того, первого.

— Одного из вас более чем достаточно. Слишком много беготни.

Не вступая в дальнейшие пререкания, я вскочил и подбежал к перилам, понимая, что догнать Терри я уже не смогу. Снизу доносились удивленные возгласы. Я увидел, как Анс спускается по грузовому транспортеру, одновременно отбиваясь от матроса, которому такое нарушение установленного на «Монике» порядка почему–то не понравилось. Град ударов заставил матроса отступить, и Анс, перемахнув через поручень транспортера, спрыгнул на берег и ринулся прямиком к месту, где стояла Мерримей.

Без всяких колебаний я достал пистолет и приготовился стрелять. Правда, дистанция для моего оружия была великовата, но я надеялся, что смогу хотя бы зацепить Анса и не дать ему приблизиться к Мерримей. Но выстрелить мне не удалось: один из грузчиков, ловкий, как обезьяна, спрыгнул на берег вслед за Ансом, догнал его и повис на нем сзади, обхватив за шею. Анс пошатнулся, но продолжал идти вперед, таща на себе грузчика. Наперерез им уже бежал вахтенный с дубинкой. Мощный удар дубинки сбил бы с ног девяносто девять человек из ста, но Анс его как будто не почувствовал: ухватившись за другой конец дубинки, он оттолкнул вахтенного с такой силой, что тот упал. Воспользовавшись вынужденной остановкой, Терри решил, видимо, избавиться от дополнительного груза у себя за спиной и, ухватив парня за запястья, приподнял его над головой и отшвырнул в сторону. Пролетев десяток футов по воздуху, бедняга врезался в ограждение.

Музыка смолкла. Толпа, стоявшая у ограждения, отхлынула назад. Одна только Мерримей, к моему изумлению, стояла в прежней позе на том же месте и даже улыбалась.

Я поднял пистолет и прицелился. В этот момент на Терри налетел, как разъяренный бык, пришедший в себя матрос с транспортера. На помощь ему спешили еще два грузчика. Вахтенный стал на ноги, подбежал к ним и с размаху опустил дубинку на голову Анса. Началась свалка, какое–то время не было видно ничего, кроме мелькания рук и ног. Внезапно куча распалась, на какой–то момент вынырнул Терри, выпрямился, но вахтенный, изловчившись, снова двинул его дубинкой по голове. Анс упал. Все было кончено. Победители отряхивались и потирали ушибленные места. В воцарившейся тишине стал слышен растерянный голос с верхнего яруса: «Доктора! Скорее доктора!»

Толстяк по–прежнему стоял рядом со мной, но смотрел не вниз, а на пистолет в моей руке.

— Я ничего не видел, я ничего не знаю, — быстро сказал он, заметив мой взгляд, и тут же отошел.

После паузы и на берегу, и на корабле поднялся невообразимый гомон: все оживленно обсуждали увиденное, и, как всегда в таких случаях, не нашлось и двух человек, которые бы видели одно и то же.

Несколько мужчин подхватили Терри и повели к административному зданию. Он послушно поплелся за ними, но шагов через десять остановился, поднял вверх залитое кровью лицо и издал душераздирающий вопль: «Хааооо — хааооо — хааооо!..» Толпа снова притихла. Анс стал вырываться, ему удалось высвободить правую руку, но один из сопровождающих тут же опять ударил его по голове. Анс опустился на колени, мужчины снова подхватили его и поволокли дальше.

Инцидент был исчерпан.

По радио опять начали передавать марши. Грузчики вывозили последние тележки с багажом. Вахтенный снял цепь, перегораживающую трап, и пассажиры с шумом повалили на берег.

Я поискал глазами Мерримей. Она стояла все на том же месте и вопросительно смотрела на меня. Я сделал ей знак, что все отлично, она кивнула и медленно пошла к месту, где они должны были встретиться с Мейером.

Я вернулся в шестую каюту. Было девять часов утра.

Дел сидела за столиком в той же позе, в какой я ее оставил. Она вскинула голову. Все вопросы были написаны у нее на лице.

— Никаких проблем, — сказал я. — Он сошел на берег. Никто его не встречал.

— Так я и думала. А что там был за шум?

— Какой–то тип напился и полез на конвейер для багажа. Пока его снимали, все стонали от хохота.

Кофе в металлическом кофейнике был еще теплым, но уровень бренди в бутылочке, предусмотрительно поданной Артуро, заметно понизился. Я допил остальное, чтобы чуть–чуть привести в порядок нервы. Я не мог забыть, как яростно Терри рвался к Мерримей, не мог простить себе, что подверг ее такой опасности. Терри был настолько вне себя, что мог бы задушить ее на глазах у пятисот свидетелей.

Некоторое время мы сидели молча. Из коридора то и дело доносилась певучая итальянская речь. Дел взяла меня за запястье и посмотрела на часы.

— Я даже свои любимые часики оставила там. Между прочим, девяносто баков. — Она погладила меня по рукаву. — Бедный Мак–Ги, хорошенькое же приобретение ты сделал. У меня нет ни пенни. А если б ты знал, сколько всего я бросаю: первоклассная одежда, обувь, украшения… А сколько косметики! И я не могу прихватить даже самой малости. Как жаль! Наверно, Анс все это продаст. Или… — Ее глаза тревожно расширились. — О, Господи, я совсем забыла! Мак и Грифф могут убить и Анса, и Фрэнки. — Она вдруг горестно застонала и затрясла головой. — Что же я несу, Боже мой! У них не будет времени на то, чтобы выкурить сигарету после того, как копы получат мое письмо! Что же я наделала, а? Должно быть, я сошла с ума! Если мне удастся выкрутиться, то только благодаря тебе, Т… Т… Дорогой, подскажи мне! Я так напугана, что даже забыла твое имя…

— Тревис. Трев.

— О'кей, теперь я запомню. А где мы будем жить в Лодердейле? Знаешь, милый, я чувствую себя, как школьница, у которой начались летние каникулы. Как нам будет хорошо вдвоем, правда? Мы поедем путешествовать! Знаешь что, мне надо взять новое имя. Я хочу, чтобы оно тебе понравилось. Я уже придумала одно: Нел Коль–Томпсон. Нел — потому что похоже на Дел, а Коль–Томпсон — это мой любимый магазин на Бей–Стрит, и именно там мы встретились с тобой, мой любимый. Тебе нравится?

— Потрясающе.

Она встала позади меня и легкими, ласкающими движениями начала массировать мне шею.

— Трев, дорогой, перестань хмуриться. Расслабь мышцы, постарайся дышать глубже…

Некоторое время она продолжала трудиться над моими мышцами, но потом разочарованно вздохнула:

— Бесполезно. — Она обошла вокруг, свернулась клубком у меня на коленях и поцеловала в ухо. — Я знаю, что нужно сделать. У нас еще куча времени. Я помогу тебе расслабиться. Тебе нужно только лечь на спину и закрыть глаза, дорогой мой. Дел… то есть Нел все сделает сама. Сейчас тебе станет хорошо…

— Мне станет совсем хорошо, если вдруг войдет Артуро.

— Ну, что ж, будь по–твоему, — пожала она плечами. — Но уж когда мы доберемся до места, где бы там оно ни было, я заставлю тебя забыть обо всем на свете.

Потянувшись, она улеглась на кровать, зарылась в подушки и начала нескончаемое повествование о своем детстве в Остине, Миннесота, о своем недолгом девичестве и о семилетнем союзе с Ансом. Лишний раз я убедился в правоте Мейера: еще вчера безраздельный владыка, сегодня Анс был выкинут за ненадобностью. Четырнадцать покойников были с легкостью вычеркнуты из памяти, а несколько слезинок, пролитых по Эве, объяснялись всего лишь данью приличиям. Все ее воспоминания, все интересы были до ужаса банальны и никчемны. Ей было двадцать три года, но до сих пор она ни разу не задумалась ни о прошлом, ни о будущем.

Наконец я решил, что мы можем идти. Она накрасила губы и надела темные очки. Уже стоя в дверях, она заметила:

— Если честно, то я сыта этими круизами по горло.

Я прошел вперед, убедился, что никого нет, и вернулся за ней. Мы спокойно сошли по трапу и вышли за ограду, так и не встретив ни одной живой души.

Воспользовавшись телефоном–автоматом, я вызвал такси. Садясь в машину, она улыбнулась мне робко и нежно.

Следуя моим указаниям, водитель выехал из порта на автостраду и свернул налево. Еще через четыре квартала я сказал:

— Приятель, мне надо сделать пару звонков. Будь добр, причаль к торговому центру, поближе к аптеке.

Он припарковал машину у тротуара. Потрепав Дел по колену, я попросил:

— Милая, подожди меня здесь. Тут есть кондиционер, тебе не будет жарко. Я хочу заказать кое–что к нашему приезду. Минут пять–семь, хорошо?

— Конечно, дорогой.

— И ты не скучай, парень, — я протянул водителю пятерку, и, приоткрывая дверцу, прошептал Дел на ухо: — Сиди тихо, как мышка. Договорились?

Она кивнула.

Торговый центр занимал целый квартал и все время достраивался и перестраивался, но аптека в нем была одна. Мерримей и Мейер сидели возле крайней телефонной кабинки. Мерримей снова стала блондинкой и даже успела переодеться в красную юбку и бело–красную блузку. Оба они были настроены по–деловому.

— Как близко они могут подъехать? — без предисловия спросил Мейер.

— Можно даже вплотную.

Мерримей встала:

— Наверно, будет лучше, если снова позвонит тот же голос?

— Конечно!

Мерримей зашла в кабинку и начала набирать номер.

— Очень сообразительная девочка! — зашептал Мейер. — Знаешь, как она переправила письмо в полицию? Не снимая парика, поймала мальчишку в двух шагах от участка и попросила отнести конверт в отдел по расследованию убийств.

— Она звонила им?

— Да, в десять тридцать. Сказала, что она — автор письма. Те признали, что письмо очень интересное, они уже отправили копию в Бровард–Бич и жаждут с ней познакомиться. Она ответила, что передумала кончать самоубийством и собирается как можно скорее уехать отсюда. Ее пытались задержать у телефона, чтобы засечь номер, но она сказала, что у центра Говарда Джонсона ее ждет машина, и повесила трубку.

Центр Говарда Джонсона находился в шести кварталах к северу от того места, где мы находились.

Мерримей вышла из кабинки и помахала нам рукой:

— Пойдемте отсюда.

Мы прошли через аптеку во внутренний двор, а через него на боковую улицу. Там нас ждала белая спортивная машина Мерримей. Она вручила мне ключи, Мейер устроился сзади. Мы объехали торговый центр и припарковались наискосок от такси. Сквозь боковое стекло виднелась белокурая головка Дел.

Из–за угла вылетела патрульная машина и, взвизгнув тормозами, стала впритирку к такси, заблокировав ему выезд. Из нее мгновенно выскочили двое полицейских с револьверами в руках. Прохожие замерли.

Дел быстро сообразила, что к чему: выпрыгнув из машины, она запетляла между автомобилями, стремясь скрыться в торговом центре. Полицейские ринулись за ней. Она бежала очень быстро, и на секунду мне показалось, что ей удастся уйти, но уже у самого входа в магазин они нагнали и схватили ее. Она отбивалась, как бешеная кошка, но один из полицейских ухватил ее поперек талии и оторвал от земли. Второй в это время защелкнул наручники на ее правом запястье, пристегнув ее к себе. Только тогда она покорилась.

Зевак собралось больше чем достаточно. Она шла за полицейским по образовавшемуся в толпе коридору, низко опустив голову. Водитель такси, разинув рот, стоял около своей машины. Откуда–то подъехала еще одна патрульная машина. Приехавшие на ней полицейские начали расспрашивать водителя. Я видел, как он показал им на вход в аптеку, и они все вместе направились туда. Дел к этому моменту уже запихнули в патрульную машину. Не сдержавшись, я выругался и нажал на газ.

Через пару минут, когда мы уже неслись по шоссе, я сказал:

— Прошу прощения за мой лексикон.

— Ничего, Трев. Я готова была к тебе присоединиться.

— И я тоже, — подал голос Мейер.

— Мерримей, — спросил я, — как тебе удалось спокойно стоять и смотреть, как Терри летит к тебе?

— Я заставила себя думать, будто это съемка. Будто бы мы снимаем фильм про Эву, и Эва — это я. Я знала, что он уже пытался убить меня и сейчас попытается еще раз. Я так разозлилась, что сама готова была убить его. — Она сделала паузу. — Мне кажется, он был… Он ничего не соображал.

— Да, — согласился я. — Это было вне пределов его разумения, и мозг отказался служить ему. Он действовал на инстинктах.

— Значит, мое… перевоплощение сработало?

— Еще как. Я даже не рассчитывал на такой эффект. Я хотел всего лишь заставить его начать суетиться, совершать ошибки. То, что его тут же арестовали, — вообще фантастика! Теперь, когда у них есть и Дел, и письмо, ему уже не выкрутиться. Вот что, друзья, нам надо отвлечься от всего этого. Давайте поедем ко мне и спокойно выпьем по коктейлю.

— С удовольствием, — сказала Мерримей и задумчиво добавила: — Такая реакция — мечта любого актера.

Вскоре мы уже сидели в прохладном чреве «Альбатроса» со стаканами в руках.

— И все–таки кое–что не дает мне покоя, — вдруг сказал Мейер. — Например, то, что эта маленькая дрянь обязательно назовет копам твое имя. А оно не так уж неизвестно местному гестапо. Как ты из этого вылезешь?

— Из чего? Никто не видел ее у меня в каюте. Стюард в жизни не признается, что позволил двум пассажирам избежать паспортного контроля. Мисс Мерримей Лэйн, с которой я познакомился у своего близкого друга, встречала нас обоих в порту и подтвердит, что мы вышли одними из первых. Кто была та темноволосая женщина, которая передала письмо и звонила по телефону? Понятия не имею. Откуда блондинка знает мое имя? А–а, так это та прелестная блондинка, с которой я познакомился на Бей–Стрит и угостил коктейлем? Да, мы представились друг другу. Миссис Дел Терри, если не ошибаюсь. Но на этом наше знакомство кончилось. Ребята, поверьте мне, я в жизни не слыхал ни о какой Тами Вестерн. А об Эванджелине… как ее там?.. слышал только по радио. Девушка использовала мое имя, чтобы прикрыть своего парня, неужели непонятно?!

Рассмеявшись, Мерримей поставила на стол пустой стакан и встала.

— С вами очень хорошо, мои дорогие, и все это было очень интересно, но мне пора. Такие встряски иногда полезны, и вообще, я обожаю всякие авантюры. Но больше всего на свете я люблю свою удачу, свою карьеру. И я очень благодарна вам за то, что вы заставили дядюшку Джека взглянуть на меня по–другому!

Она чмокнула Мейера в щеку и направилась к выходу. Я поднялся вслед за ней на палубу и помог ей сойти на берег.

Положив руку мне на плечо, она некоторое время изучающе смотрела на меня своими чудесными темно–карими глазами.

— Вот что, Мак–Ги… Если удача вдруг изменит мне, я могу рассчитывать, что ты поделишься своей?

— В любое время.

Она легко прикоснулась губами к моим губам, оставив на них ощущение свежести и прохлады, и ушла. Красная юбка полоскалась вокруг загорелых стройных ног.

— А водитель такси? — сварливо накинулся на меня Мейер, едва я спустился вниз. — А те, кого ты расспрашивал насчет Тами Вестерн?

— Мейер, успокойся, — взмолился я. — Никто не будет копать так глубоко, у них и без того все нити в руках.

Но Мейер упрямо продолжал бурчать что–то себе под нос. Он снял пояс с деньгами, и двадцать шесть тысяч нашли временное пристанище в моем подводном тайнике. Впоследствии я отослал их разведенной жене и двум пятнадцатилетним близнецам Пауэлла Даниельса. Разумеется, я позаботился о том, чтобы отправитель не мог быть установлен.

В течение следующих суток были арестованы все: Терри, Лойял, Берга, Маклин, Ди–Ди. Полиция прочесала континент от Гудзонова залива до Акапулько в поисках Уолтера Гриффина, но безрезультатно… Маклин сознался, что он сам сидел за рулем машины, сбившей Тами, а Грифф швырнул обезумевшую от ужаса девушку под колеса. Распоряжения отдавал Грог.

Большое жюри вынесло приговор в рекордно короткий срок. Но еще до этого я был приглашен на очную ставку с женщиной по фамилии Сташланд.

Она провела в тюрьме всего лишь десять дней, но я с трудом узнал ее. Золотые волосы сделались серыми, исчез загар, уступив место нездоровой бледности, под безжизненными тусклыми глазами пролегли фиолетовые круги.

Только детский голос остался неизменным.

— Зачем ты сделал это?! Почему ты так поступил со мной?!

— Что сделал, мисс? Угостил вас коктейлем в Нассау?

— Милый, прошу тебя! Это ты заставил меня написать признание! Скажи им! Скажи, как все было! Пожалуйста!

— Я рад бы помочь вам, но я не понимаю, о чем вы говорите. Брата–близнеца у меня нет. Последний раз я видел вас издали за ужином на «Монике Д.» Я не знаю, виновны ли вы в том, в чем вас обвиняют, писали вы что–нибудь, или нет. Извините, но меня это не касается.

— Мерзкий ублюдок!

Она попыталась вцепиться ногтями мне в глаза, но надзирательницы тут же скрутили ее и повели к выходу. Она обернулась и через плечо выкрикнула несколько слов. Когда она исчезла в дверях, видавший виды сержант достал носовой платок и, утирая выступивший пот, искренне изумился:

— Такой хорошенький ротик — и столько гнили.

Через несколько дней, четвертого июля, я вручил Мейеру десять тысяч долларов из тех, что нашел в Эвином тайнике. Вначале он упорно отказывался взять их, но потом вдруг согласился. На следующий день он принес бумагу, озаглавленную «Манифест Мейера». Если избавиться от словесной шелухи, то суть его сводилась к следующему: десять тысяч помещены в ценные бумаги, доход от которых будет использован для проведения ежегодного июльского фестиваля, а попросту, насколько я мог уразуметь, славной дружеской попойки. Право выбирать участников и темы фестиваля Мейер оставлял за собой.

В остальном события шли так, как им полагалось идти. Дядя Сэм сказал свое веское слово: для Терри и Лойяла уже не было места на этом свете, Джейн Адель Сташланд, Делия Делберта Барнтри и Маклин должны были провести остаток дней в тюрьме, а Эмиль Берга, по прозвищу «Грог», имел шанс выйти на свободу через каких–нибудь двадцать лет. Однако деньги, награбленные бандой, вернуть не удалось, они были надежно «отмыты» через фирму «Драунерз, Инк.».

Наступила полоса покоя и стабильности, никто меня не трогал, но что–то с каждым днем все сильнее грызло мою душу. Все чаще я ловил себя на том, что держу в руке стакан с виски, и на том, что опять забыл побриться. Наконец дело дошло до того, что я отправился ночью бродить по берегу и любоваться падающими звездами. Но мне удалось увидеть только одну: яркую, быструю, далекую.

Я был противен сам себе.

Стоит ли так расстраиваться из–за того, что женщина выбрала свой путь, свою удачу? Мир прекрасен, и в нем есть падающие звезды.

Наутро явился Мейер. Я сбегал вниз за пивом, и мы расположились на палубе под тентом.

— Многолетний опыт наблюдений за тобой, мой мальчик, говорит мне о том, что твоя депрсссия скоро станет маниакальной.

— Мейер, давай наберем полную лодку веселых и милых друзей и отправимся в плавание. Мы будем горланить песни, отпугивая морских птиц, глушить ром и ловить рыбу. А потом мы высадимся на необитаемом острове и найдем там жемчуг.

— Прошлый раз после путешествия с тобой я на неделю угодил в постель.

— Ну, давай попробуем хоть дней на десять.

Внизу зазвонил телефон. Он звонил так долго и надсадно, что я чертыхнулся и побрел к трапу.

— Тревис? — осведомился незнакомый женский голос.

— Угу.

— Так как насчет удачи?

Только теперь я узнал ее.

— Мерримей? Ты хочешь пригласить меня на премьеру?

— Если бы. Дядюшка Джек устроил мне пробу. Еще никто и никогда не проваливался с таким треском! Любая деревенская дура выглядела бы лучше. Актриса! Ха–ха! Теперь они начнут утешать меня и говорить, что все–таки я непревзойденная танцовщица.

— Я могу тебе чем–нибудь помочь?

— Да, немножко твоего везения, плюс толстый бифштекс и бутылка красного вина.

— И подать тебе это в пять тридцать?

— В пять. Я постараюсь не очень хныкать, хотя… — Она горестно вздохнула. — Запиши адрес.

Когда я поднялся на палубу, Мейер встретил меня словами:

— Я уже придумал, кого мы возьмем в это историческое путешествие. Вот послушай.

Он назвал пять или шесть имен, а потом замолчал и несколько раз щелкнул пальцами у меня перед носом.

— У меня появилось прискорбное ощущение, что ты меня не слушаешь. Ну–ка, скажи, кого я перечислил?

— А зачем ты их перечислял?..

Мейер укоризненно посмотрел на меня, махнул рукой и отправился восвояси.

А я еще долго сидел на палубе.

Сидел и улыбался.