Константин Константинович Сергиенко Самый счастливый день Повесть

Ночью лил дождь. За мерным шумом осторожного поезда он был еле слышен, но окна вагона струились словно живые, и в них возникали зыбкие миражи пустынных перронов, мокрых блестящих крыш и сиротских огней, спрятанных в чёрную тьму невидимого горизонта.

Поезда в эту сторону ходят неспешно. Иногда, раздражённо толкаясь, они застывают на станциях с древними и как бы спящими именами — Мокриха, Тягуново, Упатов, потом, толкаясь не менее грубо, с лязгом, скрипом и подвыванием ветхих суставов отправляются дальше, таща дремотное население списанных, но почему-то возвращённых к работе вагонов.

Это тупиковая ветка. Длина её сотни три километров, и поговаривали, что вот-вот за дряхлостью и не особой нужностью эту ветку закроют, а в стороне пустят новую, в две колеи. Ещё говорили, что ездить по этой дороге опасно, в прошлом году с размытого ливнем пути свалился в трясину поезд, и будто бы до сих пор торчит из болота локомотив, доставать который ни у кого нет желанья.

Я ехал в купе один. Старые деревянные панели, обшарпанные, изрезанные, залитые неведомыми красками, создавали уют. Это дерево, старое честное дерево, а не безликий равнодушный пластик новых времён. Оно попахивало горьковатым лаком, шаталось, постанывало, и я был рад, что еду в этом скрипучем деревянном ящике, доживающем последние годы. Тем более что вёз он меня туда, куда ни один сияющий белым светом спальный вагон не мог бы меня довезти.

Вот проползло за окном убогое зданье с покосившейся белой табличкой «153-й километр». Значит, уже недолго. А дождь всё змеил и змеил по стеклу свои выпуклые побеги. Осенний нескончаемый дождик. Он кажется вечным. И тогда он, конечно, лил, хоть я и не помню, но ведь был такой же сентябрь, я ехал в таком же вагоне, быть может, в этом самом купе, только напротив сидела женщина с остановившимся взглядом, и мы долго, скорбно с ней говорили. Она ехала хоронить сына. А дождя я не помню, но уверен, он так же, как в эту ночь, бесшумно и равнодушно приникал к стёклам вагона…

С грохотом отъехала тяжёлая дверь. На пороге купе возник проводник, и опознать его службу можно было лишь по фуражке с зелёным околышем. В остальном он являл собой тип старого неряшливого человека в штатском засаленном пиджаке и плохо заправленной нечистой рубашке.

— До Бобров? — спросил он простуженным голосом. В тусклом освещенье вагона трудно было его разглядеть, но, без сомненья, на одутловатом заспанном лице проступало некоторое любопытство.

— К Бобрам нужен доступ, — не дожидаясь ответа, добавил он.

— Имеется, — ответил я.

— Предъявим, — проговорил он тоном большого начальства, — а то не ссажу.

Я протянул ему сложенный вчетверо бумажный лист. Он долго его рассматривал, приборматывая, а потом неохотно вернул.

— В командировку?

— Примерно, — ответил я.

— А то вот третьего дня один попытался прорваться. — Проводнику хотелось поговорить, он грузно присел на край деревянной скамейки. — Прорваться хотел, сукин сын.

— Зачем? — спросил я.

— А кто его знает! У каждого всякая надобность. Так он и попался, капитан Васин не шутит. Будет теперь на орехи. Раз не пускают, не лезь. А вы-то каким макаром, что ль, по науке?

— Вроде того.

— Ездят, — проводник зевнул, — только что толку. Раньше надо было смотреть. Учёная голова задним умом крепка. Вот сын у меня тоже учёный. И что? Только его и видал. Как стал учёным, отца позабыл. Вы-то небось отца не забыли, жив, что ль, отец?

— Умер, — коротко ответил я.

— Да… — раздумчиво протянул проводник, — вот и мне немного осталось. Да что говорить… — Он снова зевнул и внезапно понизил голос: — Водку везёшь?

— Нe пью, — сказал я.

— Напрасно, напрасно, — строго сказал проводник, — без водки там невозможно, это я авторитетно вам подтверждаю.

— Ну уж?

— Нельзя, нельзя. Единственное лекарство, это тебе даже Васин скажет. Они как туда соберутся, по четвертинке с собой. Сейчас-то, конечно, ночь, а завтра с утра в магазин спешите. Магазин у них небогатый, но водка исправно есть. Это тебе даже Васин скажет. Так что, и вправду без водки?

— Не пью, — повторил я.

Проводник огорчённо крякнул.

— Не пьёшь, мог бы других угостить. Да хоть самого капитана, он водки столичные любит. У нас, право, дрянь водка, упатовского разлива, и не поймёшь, что за напиток. Но горло дерёт, ох, как дерёт!

— Сами в Бобрах бывали? — спросил я.

— Упаси бог! — воскликнул проводник. — То есть раньше, конечно, бывал, шурин там проживал. А сейчас ни-ни. Я даже на станции не выхожу, я даже в магазин их за водкой не бегал. На кой? Жить мне и так немного осталось.

— Но ведь сейчас безопасно?

— Кто вам сказал? — в голосе появились зловещие нотки. — Мне миллион сули, туда не затащишь. Разные там бывают картины. — Он замолчал.

— Что ж, отец, — сказал я, открывая «молнию» сумки, — уговорил, водка, конечно, есть, надо обмыть знакомство. — Я налил ему полный стакан крепкой московской водки.

Он заворожённо смотрел на дробно танцевавший по столику, отягощённый прозрачным богатством стакан, и на лбу его выступили капельки пота.

— А ты?

— Я не пью. Водки по крайней мере.

— Ну, дай тебе бог. — Он взял стакан и медленно, аккуратно выпил до дна.

Тотчас застывшее его лицо сделалось довольным и добрым. Он вытер рукою рот и произнёс:

— Такие могу рассказать картины!..

— Не надо, — сказал я, — сам посмотрю.

Я вышел в чёрный сентябрьский дождь, и тотчас меня охватили запахи мокрой осени. Тоскливая острота увяданья сквозила в каждом порыве ветра, в каждом веере мелких капель, летевших в лицо, в каждом звуке, издаваемом то тронувшимся составом, то болтавшейся под дождём жестянкой станционного фонаря, то тяжёлыми сапогами близившихся ко мне военных.

— Документы?

Под капюшонами не было видно лиц, только лаковый козырёк фуражки блеснул у первого, а второй коротким движеньем плеча поправил висевший за спиной автомат.

Сопровождаемый молчаливой охраной, я оказался в узкой, масляно сверкающей комнате. Под тусклой лампой за обшарпанным столом сонно сидел молодой лейтенант. Он явно был недоволен моим появленьем, хмуро оглядел провожатых и устало сказал:

— Головченко, сколько раз повторять? Ещё раз, двое суток.

— Есть двое суток, — ответил невидимый под капюшоном солдат.

— Документы, — мрачно произнёс лейтенант.

Я выложил документы на стол.

Он долго разглядывал, всматривался в печати, бросал на меня короткие взгляды, и вид его становился всё более недовольным.

— На сколько прибыли?

— Там же указано, до трёх недель.

— А вы знаете, что такое здесь три недели? — резко спросил лейтенант. — Что там у вас думали? Мы ходим на три часа и то полдня отмываемся.

— Но я не собираюсь всё время там, — мирно ответил я, — могу, как и вы, на три часа и обратно.

— Н-не знаю, — процедил лейтенант. — Надо до Васина подождать, как он решит.

— До Васина, так до Васина, — ещё более мирно выговорил я, хорошо помня напутствие: «Вы там не артачьтесь, они себе господа, придумают что-нибудь и завернут».

Лейтенант снова углубился в бумаги.

— Напишут с три короба, — пробурчал он. — Значит, по науке?

— По науке, — ответил я.

Молчанье.

— Так… а форма тринадцать? — лейтенант начал перебирать документы. По мере того как он ворошил, лицо его начало оживляться. — А форма тринадцать?

— Я всё отдал, — сказал я.

— А форма тринадцать? Тут не хватает формы тринадцать.

— Это все документы, которые мне вручили в Москве.

— Не все! — произнёс взбодрившийся лейтенант. — Не хватает формы тринадцать.

— Что там ещё за форма? — по спине моей пробежал холодок. Неужели я что-то забыл или они забыли? Нет, нет, проверяли, а потом я всё запаковал в пакет, все до единой справки, даже медицинскую, даже справку из домоуправления. Бог знает, зачем добытую. Что за форма тринадцать? Роковое число. Нет, это недоразуменье.

— А вы ещё поглядите, может, оставили где. — Лейтенант смотрел на меня уже вполне благожелательно. — Поройтесь в карманах, бумажнике. Я как-то раз запихал, только через три дня отыскалось.

— А она важная, эта форма? — задал я бесполезный вопрос.

Лейтенант хмыкнул.

— Что же вы спрашиваете? Солидный человек, сами должны понимать.

Я принялся лихорадочно рыться в сумке. Да нет, бесполезно, документы лежали в пакете, плотном пакете из-под фотобумаги, не мог же один из них упорхнуть. Бумажник? Ну это глупо, карманы тем более. Тем не менее я осмотрел всё, где что-то могло затаиться. Чёрт побери! Может, этот молоденький лейтенант ошибается? Может, для моей поездки не нужно формы тринадцать?

Нет, отвечал лейтенант серьёзно. Он никогда ни в чём не ошибается, не я первый явился в эти края, у всех была на руках форма тринадцать.

— Да вы не расстраивайтесь, — сказал он уже почти весело. — Тут один тоже явился с неполной формой, так праздновал целую ночь. Рад был до невозможности, что ехать не надо, головотяпов своих прославлял. Сами видите, тут не курорт, кому охота? Гонят людей, по науке, всё по науке, ну а здоровье? Это ведь мы на службе, некуда деться, а вам-то на что? Так что радуйтесь, что забыли. А если вот потеряли, тогда дело другое, будет вам на орехи.

— Я ничего не терял… — сказал я устало и, помолчав, добавил: — А созвониться можно?

— С кем?

— С Москвой. Они подтвердят.

— Бесполезное дело, — лейтенант махнул рукой. — Какие звонки, нам форма нужна.

— Ну, может быть, вышлют? Задним числом?

— Бесполезно, — повторил лейтенант. — Коли уж вам так охота, возвращайтесь в Москву, добирайте форму, и к нам. Милости просим.

— Глупо всё как-то, — сказал я.

— Да уж… — лейтенант замолчал.

— А Васин может решить? Мне говорили, что капитан умный и справедливый. Что же мне время терять?

— Васин хозяин, да только не царь. Положим, он пустит, ему же холку намылят. У нас очень строго, сами знаете…

— Так что же мне делать? — спросил я растерянно.

— Возвращаться, — сказал лейтенант. — Утром сто пятый обратно пойдёт, ну и катите в столицу. Чем меньше пробудете здесь, тем лучше. А то явится утром Васин и арестует вас, как иностранного шпиона. — Лейтенант ухмыльнулся.

— Да где же мне ночевать?

— Головченко! — сказал лейтенант. — В мытной свободно?

— Кажется, да, — ответил Головченко, откинувший свой капюшон и представший круглолицым румяным парнем.

— Сведи-ка товарища в мытную, пусть покемарит до поезда. Товарищу повезло, завтра будет в Москве пирожные кушать. До свиданья, товарищ, возвращайтесь к нам в гости.

— Обязательно, — сказал я, — и пирожных вам привезу, вы любитель?

— Да так, — лейтенант чуть зевнул, — с детства не кушал…

Мытная оказалась уютной деревянной комнатой с устоявшимся банным запахом. Как пояснил немногословный Головченко, это и была банька, которую пристроил к вокзалу служивший до Васина начальник охраны. Однако ему не повезло. Явилась инспекция, какой-то особо придирчивый генерал, и баньку велено было прикрыть, начальника же за множество самоуправств убрали в другое место.

В комнате стоял топчан и болталась голая слабая лампа на длинном шпуре. За маленьким окном колотился дождь, но среди сплошного охристого дерева было ещё уютней, чем в том вагоне, который доставил меня сюда.

— Во сколько поезд? — поинтересовался я.

Головченко отвечал, что около десяти. Время подремать оставалось.

— Не проспите, — сказал Головченко. — Я меняюсь. — С этими словами он удалился.

Я прилёг на убогий бугристый матрас, заправленный столь же убогим вытертым одеялом. Дождь за окном припустился сильнее. Теперь он не был беззвучным, иногда он кидался в стекло и нажимал на него своей маленькой силой. А то отступал и шлепотал в отдаленье, терзая листву окружных деревьев.

Я тупо смотрел в потолок. Ещё до того, как взялся за это дело, не покидало меня ощущение, что ничего не выйдет. Так и шло поначалу. Как подступиться? Где отыскать нужные связи? Всё было покрыто непроницаемым мраком секрета. Люди, к которым я обращался, однозначно покачивали головой. Да что вы, старик! Я же не министр обороны. На меня смотрели с недоуменьем. Закрытый район, вам понятно? Но там же бывают люди, я даже с одним говорил. Это с кем же вы говорили, фамилия, имя? Не помню. То-то. Нет, даже и не старайтесь, бесполезное дело. Да и зачем это вам? Нет, в самом деле, зачем? Да я хотел написать… Ах, написать! Не смешите. Разве об этом писали? Вот разрешат, тогда напишите. Да нет, не писать, конечно. Это я так. Личное дело. Просто я жил там когда-то, и… личное дело. Клад закопали? Ладно, старина, не темните. Нам дела нет до ваших причин, устроить это нельзя. Невозможно! И не ищите себе приключений, наш вам совет: оставьте своё любопытство.

Но оказалось, возможно. Нет невозможного в нашем мире. Мне повезло. Встретил в метро однокурсника. Не сразу друг друга узнали. Узнав, обнялись, расцеловались, пошли в ресторан. И однокурсник этот, представьте, оказался прямо причастным к делам, которые мне не давали покоя. Что нужно иметь для счастья на этой земле? Вернее, в той точке, где спрятано счастье? Нужно иметь однокурсника, однокашника, друга детства, земляка, наконец. И счастье у вас в кармане. Маленькое, конечно, заячье, но и оно может создать на короткое время иллюзию благостной жизни.

Однокурсник мой оказался бесстрашным и расторопным. Он разом собрал все бумаги, при этом с некоторой пользой для самого себя, ибо не было в его отделе охотников выполнить неотложное поручение, которым он обременил меня. Кроме всего, я открыл однокурснику истинную причину, по которой меня неудержимо тянуло в это глухое, забытое, а теперь уж и страшноватое место. Он понял, мой милый приятель. В институтские времена мы с ним крепко дружили, потом растерялись, но бывают ведь отношенья, которые восстанавливаются мгновенно, словно не было нескольких лет разлуки и розной жизни.

И вот такая накладка. Неужто после немыслимой удачи придётся отступить? А смогу ли я повторить свой наезд, неизвестно. Проклятая форма тринадцать! Знал ли о ней приятель? В силах ли он достать и эту бумагу? Он и сейчас рискует, сотворив из меня подставное лицо, хватит ли у него отваги всё довершить?

Но с капитаном Васиным в любом случае стоит поговорить. Даже если уеду в Москву, мне нужно иметь твёрдое представление о документах.

Дождь, нескончаемый дождь. Пахнет деревом. Едва светит лампа. Сентябрь. Купина Неопалимая. Ах, боже мой, я помню, я всё это помню. Так явственно предстают передо мной картины. И что-то больно вспыхивает перед глазами. Да, да, красный сентябрьский свет, горенье куста, горенье её улыбки…

Я заворочался. Нет, невозможно лежать. Я сел, поднял сумку, раскрыл и нащупал рукой. И вот он передо мной, красный берет, старая шапочка из мягкого бархата, рыжеющего местами, протёртая кое-где до явственной сетки. Я зарыл в красный бархат лицо и снова в который раз ощутил тот давний, неуходящий запах, от которого сжимается сердце и мучительные воспоминания набегают из прошлого, тесня, окружая со всех сторон…

Когда в окошке забрезжил неверный свет, я покинул баньку и вышел в тот же мокрый промозглый сентябрь. Но листва хорошо держалась. Ещё зелёная, отмытая бесконечным дождём, она обильно украшала пристанционные кущи.

Я посмотрел на часы, половина восьмого. Интересно, когда появляется капитан? Судя по всему, тут спокойная захолустная жизнь, и вряд ли начальство поднимается рано. Я огляделся. Кажется, и знакомо, но всё же признать нелегко. Ещё бы, минуло лет полтора десятка. Вокзал, правда, чем-то напоминает прежний, но всё вокруг изменилось. Вернее сказать, исчезло. Тут вот, чуть ли не от путей, начиналась улица, называлась, конечно, Вокзальной. Теперь лишь бесформенные кучи щебня, песка и глины. Справа от станционного павильона высилось нелепое сооружение, напоминавшее большой сарай, но имевшее вывеску «Дом культуры». Теперь на этом месте аккуратный беленький домик, судя по всему, казарма охраны. За водокачкой на обратной стороне простиралось лоно довольно широкой реки, теперь за разросшимися купами и его совершенно не видно. И, наконец, отсутствует главная примета былого пейзажа, десять огромных крейсерских труб теплостанции. От этого местность сразу потеряла индустриальное величие, не говоря уж о том, что дымное полотно всегда закрывало полнеба. Теперь же, лишённое мощных подпор, оно смотрелось вялым и как бы беспомощным.

Платформа была пустынна. Где же патруль? И, честно говоря, я не мог сообразить, как найти ту комнату, в которой ночью со мной говорил лейтенант.

Я обошёл вокзал. Да, прежний напоминает, но безусловно состарился и позабыл те радостные дни, когда от его свежих стен трогался на Москву первый состав с масляно-чёрным, украшенным красными лентами новеньким локомотивом.

У бесцельно торчащего, лишённого проводов столба стояла понурая лошадёнка. Старик в брезентовом сером плаще пристраивал на телегу поклажу. Я подошёл.

— Не подскажете, где мне найти капитана Васина?

— Доброго здравия, — ответил старик, мельком взглянув на меня. Ответа он мне не дал, а продолжал ворочать тяжёлый мешок.

— Может, в казарме? — спросил я неуверенно.

Старик бросил на меня ещё один взгляд и произнёс будничным голосом:

— Ты, что ль, Николай Николаич?

Я оторопел. Старика я не помнил и тем более никак не ожидал встретить в этих местах знакомца.

— Не узнаёшь? — спросил тот. — А я вот тебя признал, хотя повзрослел ты изрядно. Что приехал?

Я медлил, пытаясь напрячь свою память.

— Чего уж там, «Корабль дураков», — произнёс старик.

— Егорыч! — воскликнул я.

— Егорыч, Егорыч, — подтвердил тот.

— Как же ты здесь? — спросил я с волненьем.

— Всё так.

— Вернулся?

— Не уезжал.

— Но как же, как? — всё спрашивал я.

Егорыч вскинул голову к небу.

— И льёт, и льёт. Ужель без зонта приехал? Смотри-ка, весь мокрый. Давай под навес перекинемся. Мне ещё Фильку ждать. Картошки, видишь, добыл, а Филька должен горох поставить.

Мы отошли под козырёк задних дверей вокзала.

— Чего здесь забыл? — спросил Егорыч.

Я смотрел на него, и знакомые черты медленно, словно на фотографии, брошенной в ванну, проявлялись на сморщенном тёмном лице. Да, это был Егорыч, тот самый Егорыч, который когда-то по настойчивой моей просьбе сделал копию с картины «Корабль дураков».

— По делу небось? — сказал Егорыч, вытащил огромный коричневый платок и шумно в него сморкнулся.

— По делу, да вот неудачно. Форму какую-то недодали, поэтому не пускают. Придётся опять в Москву.

— Куда не пускают?

— Туда, за колючку.

— А что, тебе надо?

— Надо, Егорыч, надо. Добивался полгода, и видишь, какая напасть, бумажку забыл.

— Ночью приехал? — спросил Егорыч. — Понятно. Кто там сегодня дежурил, Кулёк? Ну да, лейтенант, фамилия у него Кулёк. Это спасибо скажи, что не Васин. Тот бы разом тебя на замок. Строгий, стервец.

— Эх, жалко, Егорыч, нет времени с тобой говорить. Поезд скоро. Я всё же хочу найти капитана. Вдруг прояснится.

— Не вздумай, — сказал Егорыч. — Не поможет, только задержит напрасно. Станет звонить, выяснять.

— Жалко, — повторил я.

— А тебе очень надо?

— Чего? — я не сразу понял.

— Ну, за колючку.

— Очень, Егорыч, очень. Я бы тебе рассказал, да времени нет.

— Ну что ж, — Егорыч снова раздумчиво глянул на небо. — Сделаем так. Фильку мы ждать не будем. Ложись-ка в телегу, накрою тебя брезентом, а там, глядишь, довезу.

— Куда довезёшь?

— Ко мне. Я ведь всё там живу. Провезу тебя, не волнуйся.

— Живёшь за колючкой?

— Живу, — подтвердил Егорыч. — В том же доме. Гости у меня, сколь хочешь. Никто не увидит, не тронет, я у них главный тут человек.

— Чудеса, — пробормотал я.

Дальнейшее и походило на чудо. Магическая форма тринадцать! Ты оказалась формой без содержания, пустым звуком, химерой. Если бы содержание наполняло тебя, оно неминуемо бы выплеснулось и преградило мой путь. Лейтенант Кулёк, капитан Васин и румянолицый Головченко оказались бессильны. Могуч был, однако, мой старый знакомец Егорыч, некогда школьный сторож, а ныне последний житель пустынного городка.

Я просто лежал в телеге, вершившей свой медленный путь. Мокрый брезент коробом стоял надо мной. Иногда телега останавливалась, Егорыч вступал в короткие переговоры, благожелательные и шутливые. «Что, дед, нагрузил? Когда на чай позовёшь? Говорят, у тебя корова с шестью ногами. Привет колдунам! Старик, достань семилетник, водкой отблагодарю».

Посты миновали. Егорыч приподнял брезент:

— Вылезай, теперь уж никто не тронет.

С неба летела мокрая пыль, телега гулко катила по бетонным плитам, цокали подковы, лошадь встряхивала мокрой гривой.

— Мне шины один обещал, тоже за семилетник.

— Цветок?

— Растение. Семь лет назад появилось, оттого и зовут. Магическое, прямо скажу, растение. Кактус не кактус, ну вроде… не знаю и как сказать. Засецкую рощу помнишь?

— Ну как же!

— Вот там и растёт…

Мы направлялись к дому Егорыча.

Ютился он в прежние времена на окраине городка среди подобных же ветхих домов, длинных бараков и шатких хибар. Я хорошо помнил дом Егорыча. Простая изба, пятистенка. У крыльца две рябины, резные наличники, в сенях кадушка с водой, в чулане нагромождение бесполезных вещей, сразу у входа кухонька, потом залец в пять окон, а посреди ярко расписанная русская печь. Не в петухах, цветах и узорах, нет. Печку украшали сюжеты из картин знаменитых художников. На боковой, например, стороне красовался почти полностью воспроизведённый «Сельский концерт» Джорджоне. Копия была весьма и весьма своеобразной. Обнажённые нимфы выглядели сдобными деревенскими вдовушками, а изящные музыканты лавочниками прошлых времён.

Теперь вокруг уж не было ни хибар, ни бараков, лишь буйная зелень подступала со всех сторон. Но домик бережно и стойко хранил заповедный свой облик. Даже «Сельский концерт», хоть и поблёкший, осыпавшийся местами, ещё наполнял залец тихой печалью своей неслышимой музыки.

— Как всё идёт, Егорыч?

— Длинный разговор. Ты лучше отдохни, Николай Николаич. Дел у тебя здесь много?

— Не знаю, что и сказать. С одной стороны, немного, с другой…

— Ну-ну. Осмотрись, никто тебя не торопит.

— И сколько тут можно жить?

— Прошлым летом ко мне наезжал племянник, ботаникой любопытствовал. Ботанике он обучается, тоже в Москве, я ему про семилетник писал. Сам понимаешь, какие у него бумаги. Так я его таким же макаром провёз. Два месяца жил! Тут что? Тут просто. Часы обходов известны, три раза в день, раз ночью. А остальное время свободно, гуляй не хочу. Ну, конечно, сторожко, мало ли что. Васин может внезапно нагрянуть. Но что там Васин, его издали слышно, «газик» громыхает, ровно моя телега. Разные там комиссии, экспедиции тоже, но это нечасто, раза три в год. Только что толку? Говорят, в Москве целую контору собрали…

— У меня как раз допуск оттуда.

— Нет, никакого не будет толка. Наука до того не дошла.

— А ты на каких правах, Егорыч?

— Абориген, — коротко ответил тот.

— Только и всего?

— Несколько человек оставалось по своей охоте. Ну, вроде проводников. Тут поначалу бог знает что творилось. А теперь я один. Кто помер, кто убежал. Место, что ни говори, не простое, вредное.

— Но ты хоть куда, Егорыч!

— Семилетник помог. Начал я увядать, а как он появился, ожил тотчас. Догадался делать отвар, пил каждодневно.

Егорыч отварил картошки. Картошка оказалась вкусной, рассыпчатой.

— Чем питаешься?

— Слава богу, всё есть, привозят. А здешнее есть не велят. Да мне всё одно. Семилетник жую? Жую. И тебя угощу. Вот погоди, нарежу стеблей, отварим. Хорошее дело, ровно зелёный чай. Ну, давай за встречу. У нас тут и своя водка есть. Московская, разумеется, лучше, дух у неё чистый, московский…

Егорыч снова сморкнулся в свой необъятный платок.

— А теперь, Николай Николаич, как говорят полководцы, распишу я тебе диспозицию…

На другой день я отправился в город. Дождик не унимался. Бездонное серое небо без конца источало слабую влагу, и казалось, это навечно.

На мне был серый дождевик Егорыча с поднятым капюшоном. Сначала я двигался осторожно, опасливо озираясь, потом освоился и пошёл смелее. Вот Пионерская улица. Когда-то она состояла сплошь из аккуратных двухэтажных домов, построенных пленными немцами. Дома иной раз соединялись аркадами, а в глубине дворов белели никогда не работавшие фонтаны. Всё, что я видел сейчас, соответствовало прежнему, как разбитая декорация соответствует истинной жизни.

Взгляд мой прежде всего упёрся в нарядный некогда фасад кинотеатра «Победа», замыкавшего улицу и делавшего её тупиковой. Когда я достиг кинотеатра и попытался его обогнуть, то застыл как вкопанный. Передо мной возвышалась одна лишь стена, узкая высокая пластина фасада. За ней ровным счётом ничего не было, если не считать груды мусора, битого стекла и обломков колонн. Но гордая надпись «Победа» ещё красовалась над аккуратно закрытыми створками тяжких дверей.

Это был удивительный город. Один дом с ног до головы тщательно закрещен серыми досками, в другом открыто зияли чёрные провалы дверей, окон и проломов в стенах. В конце Пионерской я видел жилую комнату, за счёт отпавшей стены она целиком представала взгляду. Посреди комнаты возвышался стол, окружённый стульями. К задней стене прислонился диван, а над ним красовался ковёр со смутно различимым оленем. Даже посуда, кажется, ещё была на столе. Комната словно уснула, и сон этот был бесконечный.

Иногда улица представала удивительно чистой, словно её недавно мели, иногда покрывалась дырявыми кастрюлями, коробками, разбитыми стульями. Однажды попалась кукла. Она раскинулась, как на пляже, открыв счастливые голубые глаза. Её розовое, омытое дождём тело нестерпимо сияло среди бесцветного хлама. Я поднял куклу и прислонил к забору.

Вот главная площадь. Ближние скверы превратились в буйные чащи, почти целиком закрывшие покосившееся здание горсовета. Цельного асфальта на этой обширной площади нет, он изборождён широкими трещинами, из которых выбиваются трава, кусты, создавая подобие лабиринта. Только самая середина прилежно расчищена, залита бетоном, и тут возвышается каменная фигура Вождя с кепкой в руке. Правда, раньше постамент занимала другая фигура, и головной убор был другой — крепко сидевшая на голове фуражка.

Я достиг улицы Кирова, надеясь увидеть тот дом, в котором когда-то снимал комнату. Но прежняя улица Кирова была лишь едва обозначена слабым просветом между наступавшими со всех сторон тополями. Город умер. Передо мной были его останки. Сохранилось ли что-то от школы?

С замиранием сердца я вышел на Горку. Впрочем, Горка — это скорей название, просто от ровного места начинается лёгкое понижение. Тем не менее отсюда хорошо видны окраины бывшего города.

От школы остался огромный четырёхугольник стен с провалами окон. Крыша то ли была разобрана, то ли провалилась.

На миг в сознанье плеснуло криком детей, бесящихся на перемене, но это было всё, что пожелала выложить память, задёрнув остальное серым пологом забытья.

Пора заняться делами приятеля. Я сверился с картой. Да, это первое место, где следует сделать замер. Я вытащил кожаный футляр с двумя аккуратными плоскими приборами. На том и другом нервно дрожали стрелки. Но нервничать, как выяснилось, было ещё рановато. Показания почти в норме. Правда, чуточку «тянет», особенно на втором приборе. Вот так в течение двух недель во множестве точек, отмеченных голубыми крестами, мне предстояло делать замеры и заносить их в рутинный журнал многолетнего наблюдения за диковинным местом, центром которого был таинственный и страшный Провал. У Провала я должен сделать блок последних замеров.

Однако здесь всё же странные краски. Серая даль имеет нездоровый сизоватый оттенок, сентябрьская листва, напротив, слишком ярка, отдельные тополя достигают изумрудного тона. И в воздухе непонятный привкус, железистый, что ли. Впрочем, всё это могло быть плодом моего воображения. Я знал только одно: тут происходят странные вещи, и по крайней мере одно доказательство было у меня на руках.

Мы вечеряли с Егорычем при керосиновой лампе. Лампа эта, впрочем, была столь ярка, что освещала всю комнату, тем более что Егорыч водрузил её на сосновый чурбак.

Мы говорили всё больше о посторонних вещах. Егорыч дотошно выспрашивал меня о прожитых годах и сокрушался, что я до сих пор не дорос до «профессора».

— Нет, Николай Николаевич, что ни говори, я верил в тебя. Мне ещё сон приснился, ты помнишь? Будто ты в чёрной мантии да шапочке, как у этого… голландца…

— Терборха?

— Не исключаю, не исключаю. Однако стал забывать, Николаич. Эх, славные были времена! Ты мне тогда сильно помог.

— Сейчас-то не пишешь?

— Стар уже стал, кисть тяжелит. Однако ещё не сдался. Да красок вот нет. И знаешь, где добываю? Да тут, в пенатах! Недавно… Магазин «Школьник» на Саврасовской помнишь? Уж, казалось, всё обыскал и в подвалы лазил, а нашёл на самом верху, прямо в кассе! Пять коробок валялись. Недурные краски! В свинцовых тюбиках, запечатаны намертво, открыл — свежее не надо. Ну, по этому случаю я ряд шедевров…

Егорыч сделался необыкновенно важным, лицо его просветлело.

— У меня, Николаич, радость одна. Я, брат, решил всю голландскую школу в себя вобрать.

— Ну, это много, — я рассмеялся.

— А ты не труни. Конечно, не всю, а что попадётся. Ты посмотри, какая там жизнь! Какая красота и строгость! Рисую, а сам в этом мире живу, и так мне покойно, удобно.

— Особенно у Босха, — заметил я.

— Босха не трожь. Может, человек был больной, это все болезни его через кисть выходили. А художник он преотменный, великий художник.

— Где ж ты голландцев берёшь? — спросил я.

— Кое-что от тебя осталось. А тут приезжал один физик, тоже любитель, альбом с собой привозил. Вижу, любуется на досуге. Я у него и выменял, на семилетник. Бизнес. Он мне, я ему.

— Может, порадуешь, покажешь мне что-то?

— А вот матерьял, — продолжал Егорыч, словно не слыша. — На чём работать? Я уж и так, и сяк, даже на плексике начинал.

— Знал бы, картона тебе привёз.

— Мечта моя написать алтарь. Настоящий, по дереву. Есть у меня идея, Босха твоего «Сады земных наслаждений», в подробностях. Во всю стену! Как раз до конца жизни достанет.

— Грандиозный замысел, — согласился я.

— Сомневаешься? — воскликнул Егорыч. — Думаешь, жила тонка? Да я уже пробовал, левую створку чуть-чуть пописал. Удивительная всё же картина! Вся жизнь представлена, как во сне, то красивом, то страшном. Нет, Босха я не боюсь. Его бояться не надо. Пусть дураки боятся.

— На Босхе мы с тобой и пострадали, — заметил я.

— Так что ж! Страдать дело нужное.

Мы помолчали.

— А всё-таки показал бы, Егорыч, — попросил осторожно я.

— Ну что, что тебе показать? — проговорил он раздумчиво. — Всё у меня нынче в тени, так сказать, «садов». Остальное по мелочи. Лирика всё…

— Давай лирику!

Егорыч ещё бесконечно пил чай, волновался, переводил разговор на другую тему, но я был непреклонен. Наконец он болезненно крякнул, исчез в сенях, долго не приходил и явился наконец с ворохом фанерок под мышкой. Вернисаж открылся.

Была зажжена ещё одна керосиновая лампа, картины, все небольшого размера, разместились одна к одной на лавке, приставленной к печи.

На одной я узнал порядочно преображённый натюрморт Виллема Хеды, где вместо омара на блюде возлежал зажаренный поросёнок, а серебряный сосуд на заднем плане был заменён небольшим самоваром. Прототипом другой, без сомнения, служил пейзаж Рёйсдаля. Две картины остались мной неопознанными из-за невообразимой мешанины фигур и предметов. И, наконец, взгляд мой упёрся в пятую, самую большую картину, освещённую к тому же стоящей напротив керосиновой лампой.

Эта работа была выполнена наиболее тщательно и с наибольшей близостью к оригиналу, хотя в одном месте я тотчас заметил резкое расхождение, и это место приковало мой взор.

Передо мной была «Мастерская художника» Вермеера Дельфтского. Отброшенный за спинку кресла ковровый занавес открывает освещённую мягким светом комнату. В глубине её под гобеленом с картой нидерландских провинций стоит хрупкая девушка, задрапированная в голубую ткань. В одной руке у неё изящная медная труба, в другой, прижатой к груди, массивный том в золотистом переплёте. На переднем плане спиной к зрителю восседает художник. Его поднятая рука с кистью наносит на холст мазки, запечатлевая головной убор натуры… Стоп!

Если у Вермеера голову девушки венчает лавровый венок, то на копии на месте венка ярко рдеет красный берет. И больше того, я сразу узнал ту, которую изобразил, нет, нет, не Вермеер, а бывший сторож школы, в которой мне когда-то пришлось преподавать.

— Егорыч, — произнёс я сдавленным голосом. — Егорыч…

Егорыч молчал.

Взвыл за окном ветер, ударили в стёкла потоки ливня, и в дрогнувшем снеге керосиновых ламп кроткое, нежное лицо на картине озарилось слабой полуулыбкой…

Но теперь самое время вернуться в те годы, когда жизнь казалась бесконечной, а каждое утро сулило солнечный день. Я говорю, разумеется, об ощущениях, ведь первые две недели жизни моей в городке были пасмурны и дождливы.

О городе стоит сказать особо. Он был построен в тридцатые годы на полноводной, хоть и короткой, реке Сталинке. Создатели поспешили назвать его Сталинодольском, но название просуществовало недолго. Говорят, Вождь, покуривая трубку, добродушно сказал: «Двум Сталиным трудно ужиться рядом, хоть один из них и река». Вождя не устраивал двойственный смысл наречения, то ли по названью реки, то ли в его честь, тем более что имя реки было давним и связывалось с весенними талыми водами, расширявшими лоно в несколько раз. Словом, городу досталось скромное название стоявшей тут деревеньки Бобры.

До войны и в военные годы Бобры жили тихой и незаметной жизнью. Тут существовал какой-то кирпичный заводик, какая-то фабрика по переработке. Коротко побывали немцы, сожгли и заводик, и фабрику, повесили на площади подпольщика и сгинули, выбитые московским натиском сорок первого года.

Однако после войны Вождь снова вспомнил старую шутку о реке, и это поняли как намёк. В Бобрах спешно принялись возводить теплостанцию, химзавод, и вскоре они бурно расцветили небо серыми и жёлтыми дымами. Особенно усердствовала теплостанция, которую тотчас окрестили «Потёмкиным», но аналогии со знаменитым броненосцем. Станция и вправду, особенно издали, походила на старый дредноут, и на дредноуте этом нашло себе работу множество народа.

Город начал разрастаться и процветать. Процветать, разумеется, в индустриальном смысле, ибо природа жестоко страдала, когда сильный ветер накрывал дымы станции и бросал их на город. Становилось трудно дышать, в горле жгло, а листва, особенно молодая, сворачивалась и жухла.

Зато появились кварталы домов на немецкий лад, выросли два Дома культуры, три школы, а на площади возникла ампирная трибуна для майских и ноябрьских парадов.

Я кончил институт и получил распределенье в Бобры. Конечно, хотелось остаться в Москве, но других засылали и дальше. Кроме того, я знал, что мой дед когда-то учительствовал в этих местах, принадлежавших графу Бобровницкому. Это придавало распределению некоторую значимость.

Словом, я не унывал. Да и время было живое, не скучное. Затихал народный плач по Вождю, люди с удивлением замечали, что страна не рухнула, не развалилась, и недоуменный вопрос «как же мы будем жить дальше?» сошёл сам собой на нет. Одна жизнь кончилась, а другая только показывала из-за горизонта свой краешек на манер восходящего солнца.

Итак, я учитель литературы. Одновременно я знаю язык и могу преподавать английский. В районном отделе меня тотчас направили в Первую школу, хоть я и опоздал на несколько дней по независящим от меня причинам. «Там до сих пор нет литератора. Директор преподаёт, хотя он историк. Где жить? Общежития нет, придётся пока снимать комнату, это у нас недорого. Ниночка, Гладышев уже перевёлся? Ага, значит, комната там свободна. Вот адрес, Кирова, 10, квартира 13, Сабурова Вера Петровна. Живёт одна, квартира большая. Гладышев там снимал. Идите туда, я напишу записку. Постойте, я позвоню. Алё, Вера Петровна? Гавриков говорит. Мы слышали, комната освободилась. Тут новый учитель приехал, симпатичный молодой человек, уж вы примите, школа ждёт, а нам поселить его негде. Спасибо, спасибо, Вера Петровна! Дуйте, молодой человек, пока не заняли. Желаю успеха».

Я быстро разыскал улицу Кирова. Бобры были выстроены незатейливо, пять продольных улиц, семь поперечных. Только на окраинах начиналась кутерьма убогих домов и бараков, оставшихся от военнопленных.

Дом на Кирова был хоть куда. Крепенький, трёхэтажный, крашенный в тёплые тона, даже с белой лепниной над подъездами. Квартира на третьем этаже, на двери серый ящик для почты и серебряная табличка: «Сабуров В. Т.». Я нажал кнопку звонка.

В пасмурном свете прихожей дверь отворила женщина средних лет с усталым худощавым лицом. Его окаймляла густая копна тёмных, почти чёрных волос.

— Добрый день, — поздоровался я.

— Вы из отдела? — спросила она. В голосе сквозила та же усталость, что и во всём облике. — Ваша комната здесь.

Она открыла первую дверь налево, и я оказался в опрятной комнате, освещённой высоким окном. Первое, что поражало, это огромный ковёр, закрывавший чуть ли не всю стену. Ковёр был светло-коричневых неназойливых тонов со спокойным восточным узором. К торцовой стене примыкала кушетка, рядом с ней зеркало на низкой тумбочке. Справа у стены небольшой шкаф, а за ним письменный стол, придвинутый к подоконнику.

— Раньше здесь жил ваш коллега, — произнесла она, — уехал в другой город.

— Меня зовут Николай, — представился я.

— Вера Петровна. Я, знаете, тоже преподаю, только в другой школе. Вы литератор? А я историк. Будем обмениваться знаниями. Вот вам ключи, осваивайтесь, коллега, а мне на урок. Там ванная, туалет. Кухня прямо. В большую комнату тоже не возбраняется заходить, у нас порядочная библиотека.

Я попытался осведомиться, сколько стоит жильё, но она только махнула рукой и ушла, хлопнув дверью. Я успел заметить, что фигура её легка и стройна, как у студентки.

Квартира была велика. Сначала я с наслажденьем залез в ванну, побрился, а потом принялся бродить по коридорам и странным закоулкам, имеющим неведомое назначение. Большая комната, заходить разрешено. Двойная стекольчатая дверь, одна створка распахнута. Я заглянул. Книжные стеллажи до потолка, длинный мягкий диван, круглый стол, балконная дверь и многочисленные светильники, рассеянные по разным углам. То на стене в виде бра, то на тумбочке, то на полу с торшерной подставкой. С потолка свисал огромный китайский фонарь кубической формы. Как я заметил, тут вообще было много восточного. То ваза, то настенная акварель с иероглифами, то фарфоровый божок с лоснящейся хитрой улыбкой.

Книги же стояли в неимоверном количестве. Полный Брокгауз, энциклопедия «Британика», наша красная энциклопедия. Множество книг по истории, географии, философии, ряды справочников. Разноцветными блоками теснились сочинения классиков, целый простенок занимали альбомы по искусству. Я с вожделением притрагивался к корешкам и предвкушал счастливые часы отдохновенья с заветным томом в руках.

Поистине, я попал в недурное место!

Однако встреча со школой несколько омрачила моё радужное настроенье.

Строили её местные зодчие, и потому она была напрочь лишена архитектурных излишеств. Больше того, массивное трёхэтажное здание из красного кирпича походило скорее на казарму, веселили фасад лишь большие квадратные окна.

Внутри всё было так же казённо, уныло, как и снаружи. Мне пришлось подождать в секретарской, пока за дверью директор распекал невидимую мне чету Свиридовых, мать и сына.

— Вы, это, смотрите. Неужто, Свиридова, вам неясно, что в следующий раз исключу?

Мать зарыдала в голос и, видимо, отпускала тумаки сыну, потому что тот повторял угрюмым, простуженным голосом:

— Не трожь, не трожь…

— Битьё не способствует, — строго заметил директорский голос.

— Да что я сделаю, Фадей Поликаныч! Так бы и убила, у, проклятый! Зачем только родила!

— А вот это не надо, — остановил директор, — раз родила, значит, воспитывай.

— С утра до ночи на работе! — воскликнула женщина.

— Воспитывай, — возразил директор. — А ты, Свиридов, не понимаешь? Терзаешь мать, не учишься, хулиганишь. Учти, ещё раз, и выгоню к чёртовой матери! — голос директора обрёл силу. — Я пять раз говорить не стану, ты понял?

Свиридов молчал.

— Ладно, ступайте.

Дверь отворилась, из кабинета выскользнула несчастная мать, одаривая угрюмого сына тычками.

— Идите, — подтолкнула меня секретарша, — Фадею Поликановичу на урок.

Я оказался перед ликом директора школы. Грузный мужчина с круглым рыхлым лицом. Остатки волос аккуратно зачёсаны набок. Серый в полоску пиджак лоснился на сгибах, пустой правый рукав заткнут в карман. На лацкане красовался орден Красной Звезды. Левой рукой директор медленно что-то писал в журнале.

— Фадей Поликанович, к вам! — громко произнесла секретарша.

Директор поднял на меня бесцветный усталый взгляд. Я отрекомендовался. Директор тяжело привстал и протянул мне руку. Пожатие было вялым и безразличным.

— Значит, из Москвы, — проговорил он, дописывая в журнале, — это хорошо, это даже неплохо. К нам последнее время из Тулы шлют. Присаживайтесь, Николай Николаич. Я вот историк, а литературу за вас преподаю. Верней, не за вас, а этот, как его, Гладышев. Взял и уехал, никого не спросив. Тоже москвич. Я вас спрошу, это можно? Дети литературу любят. А какой из меня литератор? Спасибо, Зинок. Выпейте чаю. Я вас сейчас сведу на урок. С корабля, как поётся, на бал. В девятом «А», — он посмотрел на часы, — через десять минут.

Тут же оглушительно ударил звонок. Я подпрыгнул на месте. Впоследствии выяснилось, что чашка звонка висела прямо у директора в кабинете. Фадей Поликанович был глуховат.

— Испугались? — спросил он с внезапном доброй усмешкой. — Всех я пугаю. Недавно комиссии тут была, так старушка чуть в обморок не упала. А я люблю, чтобы громко. Знаете, после контузии.

Школьные коридоры наполнились неистовым топотом, гомоном, малышиным писком и девчачьими вскриками.

— Школа у нас хорошая, — говорил директор, — передовая. За прошлый год имеем переходящее знамя. Коллектив учительский дружный, трудолюбивый. Сами увидите. Вы новичок, вам помогут, подскажут в нужный момент. На кого опереться?.. Вы, кстати, где пришвартовались, не на Кирова, 10?

— Туда меня из отдела послали, — ответил я.

— Эх, — директор озадаченно почесал затылок. — Так на кого опереться? Из литераторов кто?.. Зиночка, кто там у нас из литераторов?

— Розалия Марковна, — ответила из-за стены секретарша.

— Вот. Розалия Марковна, опытный педагог, ещё до войны учила. Всё до косточки знает. И Тургенева, и Толстого, и «Как закалялась сталь». Не в том смысле, что тексты, а понимает, глубоко понимает!

Снова грянул звонок.

— Ну что, дорогуша, пойдёмте. — Директор с трудом выбрался из-за стола. — Да вы не волнуйтесь, ребята хорошие. Это вам повезло, что девятый «А». Удивительный, прямо скажу вам, класс. Так уважают литературу!

Всё дальнейшее происходило словно в тумане. Мы поднимались по широкой лестнице, шли по бесконечному коридору, пока не оказались перед выкрашенной жёлтой масляной краской дверью с табличкой: 9 «А». Директор открыл дверь и буквально втолкнул меня в класс. Загромыхали парты, ученики встали. Директор махнул рукой, и с тем же громыханьем класс опустился на места.

От волненья и страха я не мог различить ни одного лица. Все они слились в белый хоровод, мечущий в меня любопытные взоры. Директор говорил о новом поколении учителей, о старательных учениках, о предстоящих меж нами «трудовых» отношениях, а хоровод тем временем кружил. Последним усилием воли я попытался собраться. Хоровод вдруг замедлил круженье, и так же, как рулетка усмиряет свои бег и остриё её замирает на одной цифре, взгляд мой, глаза в глаза, соединился с другим пристальным взглядом…

Прошло несколько дней. Кончился дождь. На город навалилось жёлтое бабье лето. Ветры ушли, и столбовые дымы Потёмкина твёрдо упёрлись в синее небо.

Я начал осваиваться в школе. Розалия Марковна, «опытный педагог», оказалась восторженной полненькой дамой в летах. Судьба забросила её в Бобры ещё в начале тридцатых.

— Коленька! — восклицала она. — Мы жили в землянках! Детей не было, я преподавала рабочим. Ах, как они слушали! Сейчас дети не те, они не умеют слушать. Для девочек главное, что надеть.

Заведующий учебной частью по кличке Наполеон являл собой тип сановитого господина, невесть каким образом оказавшегося в этой дыре. Потом мне пришлось убедиться, что в Бобрах проживало немало диковинных личностей. Это были либо «слетевшие», либо «всплывшие», так их здесь называли. Наполеон относился к первым. Когда-то он преподавал в Москве и чуть ли не заведовал кафедрой в институте. Затем судьба махнула метлой, и Наполеон оказался на Эльбе, то есть в Бобрах.

Наполеон любил останавливать учителей в коридоре и, заложив руки за спину, произносить врастяжку:

— Э… вы не забыли, что в пятницу совет в Филях?

Наполеоном его прознали за величественные повадки и за пристрастие к войне 1812 года. В кабинете истории он даже принялся создавать муляж Бородинского поля с разноцветными полками воюющих сторон. Вообще же имя его было Иван Иванович Рагулькин.

Учитель физики Молекула, так звали его ученики, был, напротив, из «всплывших». Крохотный, шустрый, бойкий, он никогда не унывал. Говорил быстро, физику знал прекрасно, а представляясь, совал крохотную ручку, приподнимался на цыпочки и чуть ли не в ухо шептал:

— Розенталь.

«Всплыл» он то ли из Казахстана, то ли с самой Колымы, и случилось это ещё до смерти Вождя. Почему он «затонул», а также каким образом «всплыл», Розенталь не имел представленья. Это был тот фантастический даже для нашей мрачной фантастики случай, когда его просто взяли ночью, посадили в поезд и отправили далеко-далеко, а потом точно так же извлекли, посадили в поезд и привезли обратно, правда, слегка не довезя до прежнего места.

— У меня даже документы те же, — нашёптывал Розенталь, — допосадочные. А ведь я отсидел три года!

О директоре я уже говорил. Фронтовик, подполковник в отставке, инвалид войны, к учительству имел весьма малое отношение. Малограмотный, незлобивый человек, он всеми силами избегал ссор и конфликтов. Давалось это ему нелегко, ибо, кроме фразы «все должны жить в мире», он не ведал способов налаживать отношенья. Мог выйти из себя, прикрикнуть, но потом терялся, и на лице его появлялось извиняющееся выражение.

Из других учителей выделялась зловещая химичка, или Химоза, как её звали, Анна Григорьевна Рак. Одна взгляд на неё повергал учеников в трепет, ибо Химоза определённо сошла со страниц русских сказок, ей только помела не хватало да избушки на курьих ножках. Голос у неё был густой, хриплый, взгляд колючий, а всегда язвительная улыбка обнажала жёлтые неровные зубы. Её побаивались даже учителя. На педсоветах она требовала самых крутых мер, а учеников называла не иначе, как «дикари» или «папуасы».

Математик Павел Андреевич Конышев. Скромен и тих. С осени ходит в валенках и калошах. Сморкается без конца. Носит в кармане затрёпанного пиджака фляжку с горячительным напитком. К концу уроков за ним приходит жена и стоит под дверью. Павел Андреевич чувствует её на расстоянии. Сначала прижимает палец ко рту, затем вытягивает шею к двери и прислушивается. Класс слушает тоже.

— Моя пришла, — наконец шепчет Павел Андреевич, и класс разражается хохотом.

Павел Андреевич сморкается, улыбается виновато, затем нагибается, чтобы поправить калошу, а на самом деле хлебнуть из фляжки, а затем уже бодро и громко возвещает:

— Ну-с, закончим урок!

Учительница немецкого Эмилия Германовна Леммерман. Ученики зовут её Гербовна. Милая тётушка из сказок братьев Гримм, по-русски говорит с акцентом, слышит плохо. На уроках иногда засыпает, и класс живёт своей внутренней жизнью. Внутренней жизнью живёт и Гербовна. Это, конечно, сны. Мне почему-то кажется, что видятся ей дубовые рощи Гарца, пещеры и гномики-красноголовки. Эмилия Германовна безобидна, отрешена от жизни, её любимая фраза:

— Мой папа переводил Хайне. Он ошень знал русский.

«Англичанин» Котик Давыдов, полностью Константин Витальевич. Но всё-таки Котик, так его звали и школьники, и преподаватели. Тоненький, ладный, вертлявый. С аккуратным чёрным пробором, смазливым лицом и ловко подогнанной одеждой. Каблуки, разумеется, высокие. В первый же день знакомства, стрельнув по бокам глазами, доверительно произнёс:

— Надо взять в клюв. В коммерческом есть коньяк.

Из «чудаков» был учитель астрономии Розанов.

Огромного роста, согбенный худой человек, он чем-то напоминал Максима Горького. В его пятерне утопала любая рука, ботинки у него были, по-моему, 48-го размера. Говорил он глухим утробным басом и вечно ссорился с крохотной крикливой женой. Розановы растили четверых детей и ютились в маленькой комнатке, половину которой занимали двухэтажные спальные нары, а другую огромный обсерваторский телескоп, невесть как попавший в Бобры.

Прочие учителя быстро слились для меня в безликую массу. Они что-то говорили, бегали с журналами, жаловались, просили и вслух проклинали свою профессию. Стоит, быть может, упомянуть ещё Лилечку, Лию Аркадьевну Сахарнову, молоденькую голубоглазую хохотушку, ангельское создание, чистившее на уроках ноготки и получавшее любовные послания как от инженеров теплостанции, так и собственных учеников — десятиклассников. Подлетая ко мне и Котику, она сообщала радостно:

— Ой, мальчики, меня достают!

Преподавала Лилечка ботанику, зоологию, анатомию. Словом, весьма естественное в природном смысле создание. Впоследствии она вышла замуж за лейтенанта, родила двойню и безмятежно доживала свои дни в каком-то гарнизоне.

Я преподавал в нескольких классах, но первый же школьный день и остальные события связали меня с 9-м «А». По тогдашним временам это был класс неполный. В прочих до тридцати учеников, в 9-м «А» всего двадцать три. Дело в том, что летом несколько семей, в основном военных, покинули город. Класс сразу лишился четырёх человек. Теперь в нём училось десять мальчиков и тринадцать девочек.

Среди них были любопытные натуры. Например, Толя Маслов. Прирождённый вожак, крепко сбитый спортивный парень, неизменно хранивший суровый вид. Не двоечник, не забияка, что обычно вытекает из перечня подобных характеристик, а, напротив, отличник и, что говорится, из хорошей семьи. Разумеется, он был неизменным комсоргом.

При Маслове состоял адъютант, причём он любил их менять. На моей памяти перебывало несколько, но в самом начале «должность» занимал бледнолицый и тихий Прудков. В обязанности адъютанта входило постоянное присутствие при комсорге, почтительное, но не подобострастное к нему отношение и даже имитация дружбы, хотя равноправием тут и не пахло. К Маслову тянулись также Валет и Петренко.

Прямым антиподом Маслова был второгодник Андрей Проханов, попросту Проха. Кулачник, двоечник, парень из неблагополучной семьи. Проха имел влияние сразу на трёх десятиклассников: увальня Куранова, ушастого разгильдяя Орлова и замкнутого нелюдимого Струка.

Сферы влияния Прохи и Маслова явственно разделялись. Они не ссорились между собой, а иногда даже под ручку ходили по коридору, переговариваясь, как полководцы двух равнозначных армий. Напряжение меж тем ощущалось.

Ещё был курчавый ангелок Олежка Коврайский, витавший скорее в небесных сферах, чем пребывавший в земных Бобрах. Учился он плохо, но прекрасно чертил и сочинял странные вирши. В процессе сочинительства он находился постоянно. Засунув в рот ручку и возведя голубые глаза к потолку, он то шевелил губами, то склонялся к тетради, записывал всё, что пришло на ум.

Беззащитного Коврайского наверняка терзали бы с той и другой стороны, но был у него покровитель, Сергей Камсков. Он сразу заинтересовал меня. Стройный, высокий, безусловно сильный, а главное, очень способный. Держал он себя с необыкновенным достоинством. Слушал с вниманием, отвечал ясно и коротко, не допускал пошлостей, так характерных для разговора подростков. Его уважали все, и все искали с ним дружбы. Но Камсков держался отдельно, хотя был ровен с Масловым, Прохой, равно как и с Орловым или Валетом. Его глаза теплели в момент, когда крошка Коврайский читал ему свои сочиненья. Было что-то влекущее в этом юном ещё человеке. А самое главное, он, именно он приблизился к тайне, которая окружала её загадочный лик…

Как я тоскую по ней! Так много минуло лет, а я ничего не забыл. И тот взгляд, тот пристальный взгляд всё вспыхивает, всё болит перед моими глазами. Сначала круженье неразличимых лиц, а потом ровно так же, как рулетка усмиряет свой бег и остриё замирает, указывая в одну точку, её глаза соединились с моими. И до сих пор это так, наши взоры слиты навеки. Эта блестящая острая нить пронзает пространство. От звезды к звезде, через тьму, через вечность…

Среди девочек безусловным лидером была Наташа Гончарова. Странное совпадение. Она и похожа была на ту Гончарову, которую одни вот уже сотню лет чернили, другие возводили в идеал. Но если в обаянии пушкинской Натали современники находили «романтизм», то красота моей ученицы казалась скорее античной, а временами и вовсе надменной, в особенности если рядом оказывался предмет, достойный её вниманья. Чуть ли не половина старшеклассников школы «бегала» за Наташей. Я знал и трагически влюблённых. Наташа была неприступна.

Стана Феодориди могла бы составить конкуренцию Гончаровой. За счёт своей живости, лёгкого права и бесшабашности, свойственной людям южного происхожденья. Она была невелика ростом, смугла и очень хороша, когда во время живого спора у неё разгорались щёки. Но конкуренция отпадала, так как Наташа и Стана были связаны той нежной девичьей дружбой, когда негласная «конвенция» исключает пересечение интересов.

Разделения у девочек не было, все они тянулись к Наташе и Стане. И тихая Оля Круглова, и вспыльчивая Аня Струкова. Толстая покорная Иванова, сидевшая на одной парте с Верой Фридман, списывала тем не менее у Станы, вернее, та умудрялась передавать ей шпаргалки с соседней парты. Правда, двойняшки Орловские держались особняком, методично похрустывая принесёнными из дома сухариками. Но это двойняшки…

Кого-то я напрочь забыл. Были, были ещё ученицы. Вот там, на последней парте. И, кажется, смотрят на меня из далёких лет, и что-то шепчут, кивают. Нет, не припомню…

Но как описать тебя? Сказать, что ты хороша? Не решаюсь. Линии чистые, безусловно. Недовершённость? Да, и большая. Младенческая угловатость. Матовая бледность лица, нежного, тонкого. Прямые волосы до школьного воротничка. Глаза? Цвета Балтийского моря в ненастный день. Топкие серые брови дугами. Веки немного приспущены, отчего взгляд слегка отрешённый. Но когда они поднимаются, как в тот первый день, в серо-синих глазах возгорается искра и вольтовой дугой перелетает в тебя. Что ещё? Полные нежные губы. Розовые. Пастельного тона. Удивительная грация тонкого, ещё не сложившегося тела. То там, то здесь выступают не омягчённые плотью углы, но любое движенье непостижимо соединяет их в плавную линию. Удивительная пластика рук. Узкая кисть, длинные пальцы. Лёжа на парте, подпирая щёку или сжимая мел, они всегда занимают балетную позу. Это можно сказать и о теле, но не в прямом смысле, не в образе полотен Дега, а другом, глубинном, хотя бы смысле того изящества, которым веет от самого слова «балет».

Но нет, всё не так, не точно, отсутствует главное. Как подыскать слова?..

— Егорыч, почему ты её написал?

— Не знаю, приснилось. Здесь странные снятся сны. Ты увидишь. Снилась мне несколько раз в этом красном берете. Помнишь его?

— Вот он, Егорыч. Все годы со мной.

— Бог мой! И вправду…

— Я ведь и ехал сюда для того.

— Вспомнить хотел?

— Егорыч, Егорыч. Разве такое можно забыть?

— Годы идут.

— Смотри, он такой же красный. Немного вот здесь порыжел.

— Она мне снится, глядит на меня и словно хочет сказать. Я ей шепчу, говори, говори. А она только губы откроет и снова молчит. Ах, какое святое созданье! Я плакал во сне.

— И мне она тоже снится. Но не потому я приехал, не потому. Поверишь ли мне, Егорыч, я получил от неё письмо.

— Письмо получил? Когда же?

— Этой весной, в апреле.

— Ты шутишь! Как мог получить ты письмо?

— Не знаю.

— Её же нет, её нет на свете.

— Но я получил письмо. Письмо из Бобров, и штемпель бобровский. Это письмо могла отправить только она.

— Ты шутишь, ей-богу.

— Нет, не шучу, я дам тебе посмотреть. Был у нас уговор: если стану нужен, она пошлёт мне один листок. Этот листок хранился у неё, об этом не знал никто, и никто не ведал об уговоре. Смотри, я получил этот листок, да и рука на конверте её. Вот почему я приехал, Егорыч. Она зовёт, я ей нужен. Быть может, она в беде.

— Да нету, нету здесь никого! Мне ли не знать?

— Я должен, должен, Егорыч.

— Господи… — Он схватился за голову и надолго застыл в неловкой горестной позе.

Нет, всё не так, не точно. Поймать состоянье, ту эманацию, которая шла от неё. Тихий свет, прохладный. Пожалуй, млечный. Млечный свет исходит от неё. Мерцанье. Мерцанье ночных недостижимых высот…

Я подружился со своей хозяйкой. Несмотря на разницу лет, сближение произошло легко и естественно. В основном, конечно, благодаря ей, человеку чуткому, внимательному и расположенному к проникновенной беседе. Я вынужден был отметить, что, несмотря на возраст, миновавший бальзаковский, выглядела она привлекательной, тем более что тщательно следила за собой и одевалась со вкусом.

Драма её жизни была обычной для тех времён. Муж, известный китаист, профессор университета, после войны попал под каток шумной кампании, был заклеймён в газетах и отправлен в лагерь. Веру Петровну выселили из Москвы, она кое-как устроилась в Бобрах. Теперь хлопотала об освобожденье мужа, и, кажется, дело шло к успешному завершенью.

— Народ начал «всплывать». Да вы и не представляете, Коля, какие людские массы сокрыты в дебрях Севера и Востока. Впрочем, терпеть не могу это слово «массы».

— Я знаю, Вера Петровна. В нашей семье дедушка пострадал.

— Тысячи, Коля, сотни тысяч.

Тогда эти слова казались мне преувеличением. Увы, как потом выяснилось, даже критичная Вера Петровна не представляла истинных размеров «массы».

— Вы знаете, что этот город выстроен пленными и заключёнными?

— Что-то слышал.

— Я вас познакомлю. Тут есть опальный поэт, закладывал зданье горкома. До сих пор здесь, в Москву не зовут.

Она беспрестанно курила. Но даже это шло ей, она пускала дым и подносила сигарету ко рту с неуловимым изяществом. Её обильные волосы охватывали голову плотным тюрбаном. Кое-где проступали седые пряди, но это не старило, а придавало своеобразие её облику. Глаза чёрные, черты лица тонкие, особенно в профиль. Одежда всегда подобрана в тон, и непременный шарфик небрежно охватывал шею, спускаясь на грудь.

Именно Вера Петровна Сабурова открыла мне Босха. В её собрании было по крайней мере три роскошных альбома.

— Как, вы не знаете Босха? Чем же вас в школе учили, как говорил мой папа?

О Босхе я слышал, но не представлял всю грандиозность этой фигуры. Среди московских студентов начиналось бурное увлечение импрессионизмом. Все жаждали воздуха, света, в избытке насыщавших полотна французов. Апокалиптические пророчества Босха были в те дни не ко двору. Но тут, в Бобрах, среди старой мебели дома Сабуровых, в окружении книг с золотым тисненьем, при камерном свете торшеров, время как бы замерло, и фантастические видения Босха казались вполне уместными, тем более что на стенах висело несколько копий старых голландцев.

Иерон Антониус ван Акен жил и творил на перепаде пятнадцатого и шестнадцатого веков в небольшом городке Хертогенбосх, что недалеко от Амстердама в нидерландской провинции Северный Брабант. Для псевдонима он выбрал имя Иеронимус Босх, под которым и прославился к концу жизни. Женился на богатой горожанке, большую часть времени провёл в загородном поместье и оставил для биографов скудные сведения, породив разнообразные толки и домыслы о своей судьбе.

— В Москве у нас осталась небольшая копия с его «Блудного сына», — говорила Вера Петровна, — причём восемнадцатого века, ценная вещь. Эти копии тоже неплохи, — она показала на стену. — Вот это Кальф, а это Остаде. Но они совсем недавние, поэтому рискнула привезти их сюда. Вообще в Москве у нас много картин. Родственники хранят.

Я поинтересовался, каким образом удалось получить в Бобрах такую большую квартиру.

— А очень просто, — засмеялась Вера Петровна, — разрешили поменять московскую. И заверяю вас, та была не хуже. Теперь, похоже, придётся затевать обратный процесс. Хотя кто его знает, — она вновь затянулась, — пустят ли снова в Москву.

— Будем надеяться, — почтительно заметил я.

— Будем, — задумчиво проговорила Вера Петровна. — Пора выздоравливать.

— Кому? — не понял я.

— Нам всем, — коротко ответила она. — А к Босху вы присмотритесь. Возьмите лучше вот этот альбом. Английским владеете? А тот на французском, да и печать похуже. Кстати, как ваши уроки? Гладышев там преподавал и не мог нахвалиться на какой-то класс, я уж не помню.

— А почему он так внезапно уехал? — поинтересовался я.

— Личная история. Сбежал от жены, а она его назад позвала. Толком не знаю. И вам замечу, Коля, тут со всеми что-то случается. Полюс эмоций, так сказать. В Бобрах! Можете себе представить?

— Представить трудно.

— Но имейте в виду, имейте в виду, дорогой коллега!

Не прошло и недели, как мне пришлось вспомнить эти слова.

Аккуратно отпечатанный план первой четверти требовал «домашнего сочинения на вольную тему». При этом «вольные темы» были перечислены с железной непререкаемостью. Среди образов героев, отношения к подвигам и выбора будущих профессий проскользнула всё же одна, на которой остановился взгляд. Называлась она «Самый счастливый день в моей жизни». Простодушно, наивно, но и занятно одновременно. Я тут же попытался вспомнить свой «самый счастливый день», но пришёл к выводу, что если они и бывали, то ощущение счастья не склонно оседать в сознании, а потому спустя некоторое время отличить счастливый день от просто хорошего нелегко.

В классе задание встретили лёгким смешком. Маслов взглянул на Гончарову и сделал небрежный жест. Та отвернулась и склонила голову к оживлённо шептавшей Стане Феодориди. Проханов подрёмывал, Куранов воинственно смотрел по сторонам. У Орлова почему-то покраснели его невиданные уши. Коврайский, разумеется, ни на мгновенье не отвлёкся от сочиненья стихов, а Камсков задумчиво глядел на приникший к окну тополь, на ветке которого качалась большая чёрная птица. В тёмных глазах Веры Фридман, смотревшей прямо на меня, скользнула туманная печаль. Вот и всё, что я помню об этом моменте…

Домой я вернулся поздно. Котик Давыдов завлёк меня в «метро». Было такое приметное место в Бобрах, и размещалось оно под так называемым «коммерческим» магазином. То ли бывшее бомбоубежище, то ли ненужный склад, «метро» дарило посетителям радость общения с помощью бочкового пива.

Пиво привозили нечасто, но если уж привозили, то торговали чуть ли не до утра. В сизом табачном дыму скапливалось невиданное количество народа. Инвалиды на деревянных култышках, бледнолицые рабочие химзавода, электрики с Потёмкина, бойкие ремесленники из местного училища. Все гомонили, курили, плевались, ссорились и мирились, сновали по подвалу словно сомнамбулы, а некоторые оседали у стен, отягчённые поглощённым пивом.

Котик принадлежал к «аристократам». Не успел он протиснуться к прилавку, как запаренная продавщица расплылась в улыбке.

— Константин Витальич! Милости просим! Кабинет свободный.

Мы оказались в грязной полутёмной комнатке с табуретами и залитым пивом столом. Продавщица тотчас грохнула перед нами тяжёлые вспененные кружки.

— Директор только ушли. Как вы удачно, Константин Витальич! Что-то забыли нас!

— Работаем, Зоечка, учим, — важно ответил Котик. — Как пиво сегодня?

— Упатовское, как всегда. Но неплохое. Добавочки не желаете?

Котик вопросительно посмотрел на меня и, заметив моё замешательство, ответил:

— Потом, Зоёк, позже.

— Ну, отдыхайте, — продавщица исчезла.

— Добавочка это портвейн или водка, — пояснил Котик, — здесь принято добавлять.

— Я вижу, тебя уважают, — заметил я.

— На обаянии! — Котик поднял палец. — Положим, ты думаешь, что я эту Саскию щиплю за бока или жму по углам? Ничего подобного. На обаянии! Это мой принцип. Главное для женщин внимание, расположенье. И они тебе всё отдадут. Когда я учился, у нас была мегера по диамату. Синий чулок, Салтычиха! Ты видел Химозу? Близко к тому. Так вот, ей сдавали по нескольку раз, никто с первого раза. Кроме меня. А почему? Да я её не боялся! Я её обожал. Как женщину. И давал ей это понять. Входишь смелой походкой, принимаешь таинственный вид. Садишься напротив и смотришь прямо в глаза. Смотришь и внутренне говоришь: «Анастасия Иванна, какой там диамат, боже мой! Провались он пропадом! Вот вы в своём нелепом пиджаке, с каким-то кукишем на затылке. Вам за сорок, и, кажется, никто не обращает на вас вниманья. Кроме меня! Я распознал в вас чуткую женскую душу. Я ваш поклонник, ей-богу! Мне совершенно неважно, какую я получу отметку. Главное, поглядеть на вас. Главное, быть рядом. Анастасия Иванна!» И что же ты думаешь? Эта мымра теряется. Начинает краснеть. Внутренне, конечно. Совершенно не слушает, что я мелю вслух, а это, поверь, не имеет никакого отношенья к вопросу, потом хватает зачётку и ставит ну если не «отлично», то «хорошо». Да ещё счастлива! И туман в голове. Правда, из-за меня другие страдали, не скрою. После меня всех валит, как домино. С неистовой злобой…

Котик с наслаждением говорил и с наслаждением потягивал пиво.

— А эта, хозяйка твоя, — он интимно понизил голос, — Сабурова Вера… Очень и очень ещё ничего. Ты как, нашёл с ней общий язык?

Я ответил, что отношенья у нас хорошие, тёплые, и даже принялся толковать про Босха. Котик махнул рукой.

— Да глупость всё это! Какие альбомы, какие художники. Ты не тяни, не затягивай только. Упустишь момент, и крышка. Говорю тебе, это женщина ничего. Тут на неё покушались. А один так просто сбежал. Любовь без ответа. Кстати говоря, твой предшественник, литератор.

— Гладышев?

— Тоже момент упустил. Ходил всё, канючил. Ну и надоел со своей любовью.

— Так он ведь женат.

— Ты меня поражаешь. Какое это имеет значение? Ты ещё не женился? И молодец. А я, например, развёлся. Эх, меня бы на улицу Кирова! Увы, имею жилплощадь. Так что давай, не тяни.

Я ответил, что не имею на Веру Петровну видов подобного рода. Котик оживился.

— Тогда помоги, старина. Не знаю, как к ней подкатиться. В гости ходить неудобно, и не зовут. А время не терпит. Скоро мужа освободят, недолго осталось. Я вот что, в гости к тебе зайду, а там разберёмся.

Котик начал мне порядочно надоедать.

— Зоечка!

Продавщица сунула голову в дверь. Оттуда пахнуло дымом и гомоном многолюдной толпы.

— Нам бы шампанского, а?

— Шампанского? Ну уж гуляете, Константин Витальич. — Она исчезла.

Котик вылил в себя остатки пива.

— Мы же аристократы, а, старина? Иной раз нужно и показать. Я как скажу шампанского, она просто млеет. Для меня тут всегда наготове. Хлопнем сейчас по бокалу! Жалко, не день рожденья…

— Как у кого, — сказал я внезапно. — У меня как раз день рожденья…

Сначала он не поверил, но тут же пришёл в восторг. И у меня действительно был день рожденья. Котик хлопал себя по лбу и радостно восклицал:

— А я-то думаю, дай приглашу! Хлопнем со стариком по бокалу! Что ж ты скрывал? И профком прозевал. У нас вообще-то всегда поздравляют, хлопают по бокалу. Новенький ты ещё, не знали.

Ещё через полчаса захмелевший Котик вещал:

— Ты видел, какая у меня интуиция? Я сразу понял, что у тебя день рожденья. Дай, думаю, хлопнем. Слушай, пойдём к тебе на квартиру. Пару шампанского, Верочку угостим. Всё-таки день рожденья. Да она будет рада! Ты просто ещё не понял, как нужно на обаянье…

Ночью я долго не мог заснуть. Двадцать три года. Всё-таки возраст. Что-то ждёт меня впереди? До института я жил в хрустальной оранжерее. Родители, идеалы, чудесные книги, друзья. В институте оранжерея начала разваливаться. Исчезнувший невесть куда любимый профессор, зловещие чёрные заголовки газет, похороны Вождя со страшными сценами, когда я чудом уцелел, едва не задавленный в Козицком переулке…

Уже в уходящем сознании мелькнуло ясно чистое лицо, и в сердце кольнула блаженная игла.

В понедельник на моём столе лежала пачка тетрадей с домашними сочинениями. Несколько человек не сдали. Проханов буркнул: «Нечего писать». Валет не явился на урок. Сёстры Орловские сослались на болезнь, а Коврайский вложил в тетрадь листки со своими стихами: «Просьба прочитать, и это будет счастливый день в жизни одного человека». Просьбу Коврайского я выполнить не сумел, потому что стихи в отличие от обычных записей были написаны совершенно невозможным почерком, полным завитушек и неведомых знаков. Впоследствии он уверял, что это «новое веяние в стихосложении», что должно быть «немножко непонятно, а то неинтересно».

Толя Маслов сухо описал случай, когда он перевёл немощную старушку через улицу, помог ей подняться на пятый этаж и вынес ведро с мусором. «Это был настолько счастливый день, — заканчивал он, — что с тех пор я долго стою на перекрёстках, поджидая других старушек, но они не идут, и жизнь моя оттого бедна и убога». Маслов писал легко, грамотно, с холодным юмором. Я поставил ему пятёрку.

В сочинении Наташи Гончаровой сквозила ирония и любование своим остроумием. «Мой самый счастливый день давно миновал. Он имел место в девятнадцатом веке, когда в другом обличье, но с тем же именем я танцевала на балу с Пушкиным. А если серьёзно, то я уверена, что на свете счастья нет, а есть покой и воля…»

Стана Феодориди была искренна и проста. Она описала ненастный осенний день, когда в ливнях дождя перед ней появился белый голубь и, отметая крыльями водяные струи, облетел её, а потом сел на плечо. «Я почувствовала самое настоящее счастье, не знаю почему. И вообще считаю, что счастье может быть беспричинным, как явленье природы».

Большинство сочинений были совершенно безлики. Ученики кое-как отписались, как правило, с огромным количеством ошибок, неохотой и откровенной скукой. Серёжа Камсков был краток и честен: «Николай Николаевич, я мог бы сочинить целый рассказ, но не хочется врать. У меня есть мечта о счастливом дне, это правда, и я знаю, каким он должен быть. В сравнении с этим желанием все остальные “заячьи радости” для меня не существуют. Спросите меня через год, и я отвечу, удостоился ли я этого счастливого дня».

А теперь главное. Её сочиненье. Если это можно назвать сочиненьем. Приведу его целиком:

«Вы знаете, в чём моё счастье, и знаете мой счастливый день. Всё лето ждала, всё лето искала неопалимый кустик, но не нашла. Сердце замирало от страха, вдруг не появитесь, исчезнете навсегда. Но Бог миловал и не спрятал вас от меня. Какое ещё нужно счастье, если в день своего рожденья, в день Купины вы открыли дверь класса, поздоровались и посмотрели мне прямо в глаза. Я знаю, зачем вы придумали эту тему. И вы не ошиблись. Я уверяю вас снова, что это самый счастливый день в моей грустной и, вероятно, ненужной вам жизни.

Ваша Л. А.».

На обложке тетради я прочитал её полное имя. В большой комнате нашёл старый справочник. Купина Неопалимая, праздник иконы Богоматери. Тридцатого по старому, семнадцатого сентября по новому стилю. День моего рожденья. Лето два раза написано через ять. Бог с большой буквы.

Что это значит? Откуда известно число? И такая серьёзность тона. Странное, необычное имя — Леста Арсеньева…

Не спится. Ворочаюсь с боку на бок. Всё это было давно, так давно. И, казалось, задёрнуто пеленою времени, но вот вспыхнуло вновь, вернулось и тревожит, не даёт ни сна, ни покоя. Сегодня делал замеры и всё искал, искал. Кто послал это письмо? Верней, не письмо, а знак. В конверт была вложена именно та страница, которая когда-то поставила меня в тупик, поразила.

Не сплю. Егорыч посапывает мирно у печки. Да, тот самый Егорыч, школьный сторож, чудак, фантазёр, каморка которого ютилась под лестницей главного входа. В каморке стоял густой запах красок и сияла мощная лампа, освещая начатые и завершённые полотна, столь знакомые с первого взгляда. «Мишки и лесу», «Бурлаки», «Боярыня Морозова» и даже «Последний день Помпеи». «Художник обязан копировать мастеров, — солидно вещал Егорыч. — Только добившись уменья, можно идти дальше». Он был жаден до всяких альбомов и репродукций. Когда же увидел Босха, пришёл в неописуемое волненье…

Кажется, затихает дождь. Мокрый ветер шарит за стенами. Чернота. Заснуть не могу. Поднимаюсь тихонько, выхожу на крыльцо. Дождика нет, волнуется шумно рябина. Какой-то мглистый коричневый свет прорезается на горизонте. Всё ярче, и вот уже красноватый. Что-то горит? Я натянул плащ, резиновые сапоги и двинулся потихоньку на свет.

Чем дальше я шёл, тем больше не узнавал город. Какие-то странные контуры, блуждающие огоньки. А горизонт разгорался всё жарче, взлетали снопы искр, клубились дымы. Без сомнения, что-то горит. Но куда я иду? Где Пионерская, где «Победа»? Или я отвернул в сторону? Хотя горело, как мне казалось, над Барским садом, а, стало быть, над Провалом. Провал. Страшновато, конечно, идти к нему ночью. Но что там могло гореть? Я знал, что рядом с Провалом есть небольшая будка и шахта с подъёмником, вырытая для замеров на глубине. Будка, загорись она вдруг, не могла вскинуть такого пламени. Может быть, рядом хранились горючие материалы? Сомнительно. Или Провал выкинул новый фокус? В прошлом году туда внезапно укатил и канул навсегда пустой грузовик, оставленный шофёром в ста метрах. Два раза над Провалом восходило фиолетовое свечение и несколько раз слышались глухие утробные звуки. За последние десять лет таких «фокусов» было зафиксировано восемь. Неужели мне придётся увидеть девятый?

На мгновенье я остановился в раздумье. Может, вернуться и разбудить Егорыча? Разумно. Но вся беда в том, что, кажется, я заплутал. Против меня разгоралось пламя, сзади и по бокам чернота. Хорошо ещё, что под ногами твердь, то ли асфальт бывшей улицы, то ли вновь проложенная бетонка.

Внезапно за спиной раздался бешеный топот. Я отшатнулся в темь деревьев. Мимо, переговариваясь, пронеслись два всадника. Этого ещё не хватало! Сейчас начнётся пожарная паника, понаедут солдаты, и меня непременно найдут. Пока я раздумывал, что предпринять, всадники промчались обратно, но уже с поднятыми над головой факелами. Это феерическое карнавальное действо настолько заворожило меня, что я не мог двинуться с места, и жёлтые всплески огня выхватили мою фигуру из темноты.

— Вот он! — крикнул один, и кони, всхрапнув, повернули обратно.

Ещё через мгновенье всадники окружили меня. Их было уже четверо. Двое спешились и грубо схватили за руки. От них веяло жаром и конским потом.

— Попался?! — сказали они.

Одежда на них была странной. Что-то вроде защитных костюмов с кожаными накладками и металлическими бляхами, на головах плоские каски, а за поясом у одного здоровенный нож. Кони похрапывали.

— Давно тебя ищем, — сказал тот, что с ножом.

Что за странный патруль?

— У вас горит, — произнёс я как можно спокойней.

— Ты и поджёг, — произнёс солдат на коне.

— Я увидел пламя и пошёл на него, — сказал я.

— А где ты прятался?

— Это неважно. Я хотел сделать свою работу.

— Какую работу?

— Это не ваше дело. Отведите меня к капитану.

— К нему, к нему, — заверил всадник. — Хоть надо тебя на месте…

— Что такое? — попробовал я возмутиться. — Что за слова?

— Не разговаривай с ним, — сказал другой, — ведём к капитану.

— Влезай! — приказал тот.

Меня втащили на грузного горячего коня, и я оказался прижатым к его холке. Сзади посапывал всадник. От него пахло кожей, чесноком и, кажется, перегаром.

— Что там у вас горит? — я снова попытался вступить в разговор.

— Молчи! — он ткнул меня в спину.

— Сейчас сам увидишь, — ответил другой. — А может, придётся погреться. Это как капитан решит.

Мы ехали молча, но отворачивали в сторону от пожара. В груди поднималось острое беспокойство. Что за люди? Почему говорят так странно? Да и солдаты ли они? Уж не банда ли мародёров? В былые времена они делали набеги на оставленный город. Но сейчас здесь нечего брать. Однако, этот внезапный пожар… Нет, что происходит?

— Я буду жаловаться, — сказал я.

— Жалуйся, — буркнул всадник.

— В Москве.

— Где? — спросил он и расхохотался. — Ты сумасшедший. Слышь, ребята, он хочет жаловаться!

Те тоже захохотали.

Кони остановились. Меня грубо столкнули на землю. Освещённый отблеском дальнего зарева, передо мной высился особняк со стрельчатыми окнами и башенками по углам. В окнах мелькали зловещие красные искры.

— Иди, — сказал всадник.

Скрипел под ногами гравий. Совсем незнакомое место. Аккуратно подрезанные кусты, ровная дорожка, ведущая к широким ступеням.

Тёмными коридорами мимо каких-то зеркал и смутно белеющих статуи меня провели в комнату. Высокий потолок, светлые стены, на них тарелочки и картины. В кресле с высокой спинкой сидел человек, завёрнутый в плащ. Всего одна свеча в тяжёлом подсвечнике давала неясный свет. Лицо человека различить было трудно, я только заметил, что на голове у него было что-то вроде войлочной шляпы.

— Вы капитан Васин? — спросил я.

Он молча смотрел на меня.

— Я увидел пожар и пошёл на него. Меня схватили солдаты.

— Хорошо сделали, — произнёс человек глухим, простуженным голосом.

— Что же теперь будет?

— Кто такой капитан Васин? — задал он встречный вопрос.

— Начальник здешней охраны.

— Начальник здешней охраны я, — сказал человек.

— Но кто вы? — воскликнул я.

Он не ответил и, помолчав, спросил:

— Зачем вы явились сюда?

— С научной целью.

Он слегка двинулся в кресле, словно от удивленья или негодованья.

— Ложь, ваша цель другая.

— Кто вы в конце концов? — спросил я. — Что вам от меня надо?

— Ваша цель нам известна.

— Тут какая-то путаница, — сказал я. — Вы принимаете меня за другого.

— Ваша цель нам известна, — повторил он.

— Раз так, то какая? — спросил я.

— Сержант! — крикнул оп.

В глубине комнаты отворилась дверь, и там появилась фигура.

— Как чувствует себя госпожа?

— Госпожа почивает, — ответил сержант.

— Разбудите её.

— Но, капитан…

— Это необходимо.

Дверь закрылась.

— Так вы капитан Васин? — спросил я.

— Нет, я не капитан Васин и капитана такого не знаю. Но всё же я капитан, и вы можеге обращаться ко мне как к капитану.

— Послушайте, капитан, — сказал я. — Тут сплошное недоразуменье. Конечно, я проник сюда незаконным путём. Но судите сами, мне надо сделать работу. Я просто не хотел терять время, чтобы возвращаться обратно.

— Ничего у вас не получится, — сказал капитан.

— С чем?

— С вашим враньём. Вы человек благоразумный, и надо признать своё поражение.

— Да о чём речь? — выкрикнул я.

— Сержант! — снова позвал капитан.

Сержант появился в дверях.

— Госпожа одевается.

— Молите бога, — произнёс капитан.

Молчанье. Трепет свечи. Скрип кожи, бряцанье оружия, сопенье солдат за моей спиной. Затем дверь широко открывается, и оттуда неслышно выходит кто-то в белой одежде до пят.

— Осветите его, — приказывает капитан.

Солдат поднимает свечу и подносит её к моему лицу. Я замечаю, что подсвечник стар и красив, он прямо-таки антикварный.

Капитан говорит:

— Простите, что беспокоим вас, госпожа. Но благоволите сказать, знакомы ли с этим человеком?

Молчанье.

— Вглядитесь, вглядитесь, — настойчиво просит капитан. — Он нарядился в шутовские одежды. Но это он. Достаточно вашего слова.

Молчанье.

— Зря вы печётесь, — говорит капитан, — этот злодей умыслил на вас. В конце концов, он поджёг усадьбу.

Молчанье.

— Зажгите вторую свечу, — приказывает капитан, — быть может, тут мало света. Сержант, возьмите свечу на спинете.

Сержант направляется ко мне и зажигает вторую свечу от пламени первой.

— Приподнимите! — приказывает капитан.

Сержант поднимает свечу над собой и медленно отступает к окну. Свеча разгорается и освещает комнату. Всё ближе, ближе к фигуре в белом, и наконец вся она предстаёт в мерцающем свете. И первое, что выплывает из тьмы, это красный берет. Я вскрикиваю и бросаюсь к ней.

— Леста!

— Хватайте его! — кричит капитан.

На меня кидаются сзади, валят на пол, выламывают руки, я кричу придушенно:

— Леста!

Но кто-то ещё бросается сверху, мне всё тяжелей, дышать нечем. Я погружаюсь в душную тьму…

Трясут, трясут. Кажется, льют воду. Что-то бормочут.

— Николаич! Ты что, Николаич…

Открываю глаза. Надо мной встревоженный Егорыч с кружкой воды. Я весь в холодном поту.

— Ты что, Николаич? Приснилось? Так кричал, так кричал…

Леста Арсеньева

Мысль о розыгрыше. В самом деле, молодой неопытный учитель. Самоуверенный с виду. Пытается отойти от программы, «строит из себя москвича». Эту фразу, пущенную шепотком, я поймал мимолётом, хотя она могла быть отнесена не ко мне, а, например, к Камскову, прожившему долгое время в Москве у бабушки.

Первый урок я начал с Пушкина, а не с Островского, как то полагалось. Пушкина в нашей семье обожали, три года я ходил на пушкинский семинар в институте, слушал лекции пушкинистов. Без Пушкина я просто не мог обойтись, свой первый урок не мыслил без Пушкина. Так и начал его, хотя директор привёл меня в девятый, а не восьмой, как я рассчитывал, класс.

— А Пушкина мы уже проходили, — произнёс тогда Толя Маслов.

Я отвечал, что о Пушкине можно говорить в любом классе, что ни один русский писатель послепушкинской поры не писал без Пушкина «в уме», а в конце концов предложил организовать внеклассный пушкинский семинар.

— Ну, это если заменить кружок по народным танцам, — высказалась Гончарова, — а то времени у нас не хватает.

Розалия Марковна на первом же педсовете мягко сказала:

— Вот Николай Николаевич молодой педагог, задорный. Он предлагает внеклассный пушкинский семинар. Правда, слово «семинар» для школы неподходящее, но я его понимаю. Хочется нового, свежего. Но как же программа, Николай Николаевич? Для восьмиклассников кружок сделать можно, а девятиклассникам он ни к чему. Дети сейчас не умеют слушать. Для девочек главное, что надеть.

Отозвался один лишь Серёжа Камсков, да и то через неделю после моего предложенья. Столкнулись мы с ним на улице у кинотеатра.

— У нас тут болото, Николай Николаевич, сплошное болото. На ваш семинар из всего класса могли бы ходить лишь два человека.

— Один из них, конечно, Коврайский?

— Один из них я.

— А другой?

Камсков посмотрел в сторону, лицо его сделалось грустным.

— Сами увидите, Николай Николаевич. Не так много народа в классе.

— Наташа?

Он усмехнулся и пожал плечами.

— Мираж, тень своей тёзки. Хотя для таких, как Маслов…

— Ты его недолюбливаешь?

— Нет, отчего же. Он неплохой, далеко пойдёт. Но скучный…

— Может быть, Стана Феодориди?

— Николай Николаевич, не вынуждайте меня давать характеристики. Я класс свой люблю.

— Серёжа, мы говорим по делу, о семинаре. И я хотел бы знать, кто второй кандидат. Но можешь не говорить. Ты любишь Пушкина?

— Не знаю. Хотел бы любить. Он ясный, а Лермонтов тёмный. Но семинара не будет. Уж это поверьте, Николай Николаевич. У нас тут болото. Гладышев тоже что-то пытался.

— Хороший учитель?

— Нервный.

— Как вы к нему отнеслись?

— Нормально. Правда, с новыми мы всегда осторожны…

Я тогда уже догадался, кого имел в виду Серёжа Камсков. Может быть, потому, что не раз ловил его тоскливые взгляды, направленные в сторону, где сидела она. А может быть, потому, что с самого начала выделил из класса именно их двоих.

Но розыгрыш? Это с ней не вязалось.

Я волновался. Как поступить? Отдать сочиненье, исправив ошибки? Оставить после уроков и говорить? Посоветоваться с кем-то? Последнее отпадало. Я уж не говорю про «опытного педагога» Розалию Марковну, но даже Вера Петровна в советчики здесь не годилась. Конечно, про день рожденья можно было узнать, но что-то гораздо большее, какой-то «сюжет» крылся за этим письмом, какой-то замысел, непохожий на примитивный розыгрыш.

В классе её называли Леся. Проходя мимо стайки девочек в коридоре, я слышал сказанное Гончаровой: «Леська у нас не от мира сего». На уроках я редко смотрел в её сторону, боялся встретить тот взгляд, который поразил меня. В тот первый день. Один раз она выходила к доске и что-то пролепетала об «образе Катерины». Именно пролепетала, проглатывая концы скучных фраз из учебника. Но голос у неё был нежный. Другого я сказать о нём не могу.

В другой раз, спеша на урок, я чуть было не сбил её в коридорном зигзаге. Она отшатнулась с портфелем, прижатым к груди, покраснела страшно и как-то забавно надула щёки.

— Вы на урок? — спросил я.

— Отпустили, — прошептала она. — Я заболела.

— Выздоравливайте! — Я поспешил дальше, но через несколько шагов оглянулся. Она стояла всё так же с портфелем, прижатым к груди, и смотрела мне вслед испуганным взором.

«Леська у нас не от мира сего». Быть может, в этом всё объясненье? Но как поступить…

Выход из положения нашёлся. Нашёлся он сам собой.

Удивительно тёплый день послало из прошлого лето. Поместившись в жёлтых хороминах сентября, он сразу почувствовал себя господином. Веяло благостью от всего. Летали в воздухе серебристые нити, и жёлтый кленовый лист так плавно и доверчиво опустился под ноги, что я остановился, поднял его и засунул в карман пиджака.

Котик Давыдов настойчиво звал на пиво. Мимо легко пробежала Лилечка: «Ой, опоздала, мальчики». Завуч Наполеон, надвинувшись животом, посоветовал отправиться в поездку за грибами. Прошёл неуклюжий Розанов, разгребая воздух взмахами непомерно протяжных рук и бухая в землю огромными башмаками.

— А в гости когда? — напирал Котик. — Ты обещал.

Я отговаривался тем, что Вера Петровна редко бывает дома.

— Теряем время, — настаивал Котик. — Или ты желаешь жить монахом?

Кстати, выяснилось, что не только «на обаянии» держался пресловутый «аристократизм» Котика. Буфетчицу Саскию он за бока не щипал, но в пятом классе учился её нерадивый сын. По всем предметам он имел тройки и двойки, зато по английскому крепкое «хорошо». Об этом язвительно заметила на педсовете Химоза, но Котик немедленно огрызнулся: «Каков преподаватель, таков и ученик, дорогая Анна Григорьевна. Это не я сказал. Это сказал знаменитый педагог Песталоцци».

— Цитируй, — проповедовал по этому поводу Котик. — Смело цитируй, мой друг. Я ещё в школе понял, надо лепить цитаты. При этом не надо искать! Выдумывай смело! Ты полагаешь, Песталоцци произносил такие банальности? Может, и произносил, не знаю. Ты видел, как заткнулась Химоза? Таких можно поставить на место только цитатой. Дескать, Маркс сказал то, а Фридрих это. Они доверчивы и покорны, как дети. Это племя начётчиков, поверь, старина. У них нет своего мненья. Им только кажется, что это своё. На самом деле они вычитывают из газет, из трудов, а больше всего из сборников этих самых цитат. Что такое цитаты? Фраза, полфразы, треть фразы, вынутых из контекста. Это ложь во имя какой-то мысли. Поэтому не стесняйся, лги смело! Они же все лгут! Главное, уметь придумать цитату. Главное, умело выбрать уста. Уста необходимого в данный момент гиганта. На педсовете Макаренко, Песталоцци. На партсобрании знаешь сам. Ты, кстати, партийный? Ах, да, я забыл. Но на скамейке с девушкой! Тут как объект. Для одних Шекспир, для других Асадов.

— Что ж, и за них выдумывать?

— А как же! — воскликнул он. — Может, у тебя феноменальная память? По мне, лучше воображенье, чем память. Однажды я загулял, не можешь представить, с кем. Такое бывает раз в жизни! В Москве, старина, в Москве. Одно только то, что на ней была песцовая шуба в сто тысяч, поможет тебе понять. Да и не в шубе дело. Квартира на самом Арбате, и какая квартира! Ну, муж, это ясно. Старик, не подумай, что я балдею от этих аристократок. Мне наплевать. Но женщина! Ты бы видал! За ней такой народ волочился! Но я убил её одной фразой.

— Какой же? — спросил я уныло.

Котик насторожился.

— Может, ты мне не веришь?

— Нет, отчего же.

— Какой-то ты странный, старик. — Он отодвинулся и пристально посмотрел на меня. — Так ты идёшь пить пиво?

— Нет сил, — сказал я, — поверь мне, нет сил.

— Может, ты сам с Арбата? — сухо спросил он.

— Почти.

— Ну, ясно. — Котик насупился.

— Так какая же фраза? — спросил я.

— Это не имеет значенья, — ответил Котик. — Между прочим, она была на английском.

— Ну, если так…

— Может, ты знаешь английский?

— Несколько слов.

— В академическом словаре английского языка пятьсот тысяч понятий, — снисходительно сказал Котик, — в то время как в русском всего двести с чем-то.

— Ты знаешь все эти пятьсот?

— Ну что ты. Однако сказать пару слов ненаглядной женщине… На это у меня хватит запаса.

— Завидую, — произнёс я.

— Ничего. — Котик похлопал меня по плечу. — Если надо, я тебе помогу. Правда, в этом городе нет персонажей, которым стоит объясняться на языках. Может быть, только твоя соседка…

Мне пришла в голову свежая мысль. Искупаться! Котик Давыдов ринулся к Саскии, взяв с меня слово, что позже явлюсь. Серебристые нити всё плели но небу замысловатые вензеля, а солнце жарило так, что я сбросил пиджак и отправился прямо к реке.

Сталинка текла широко, блистая тёмной осенней водой. Вплотную прилегал циркуляционный канал, берущий начало от турбин Потёмкина. Я уже знал, что вода там всегда тепла, зимой она не только не замерзала, но и поднимала над собой пары, в которых не меркла зелень прибрежных трав. Горячие турбины станции давали каналу вечную жизнь. Один хитроумный житель сделал отток и возвёл теплицу, где круглый год произрастали помидоры и огурцы. Сначала умельца намерились посадить. Но секретарь горкома, заметивший, что ярко-зелёные, ярко-красные овощи, переместившись с базара, украсили его зимний стол, заметил и то, что создателя можно не замечать. Было бы украшенье! Правда, новых теплиц не появилось. Хватило одной.

Возле реки росли приземистые ивы, кусты. Кое-где прятались небольшие заводи, а дно было тугим, глинистым. Я решил найти укромное место. Сделать это оказалось непросто. Если и открывался подход к воде, то непременно валялись ржавые банки, бутылки, чернели в траве пепелища.

Наконец в заплёте серебристых кустов я нашёл узенький травяной мысок, но на нём кто-то спал, укрывшись пальто. Дальше начинался мокрый болотистый берег. Отчаявшись, я ринулся прямо в кусты и тут обнаружил совсем уже крохотный пятачок у самой воды.

Ещё через минуту я плыл в холодной небыстрой реке, заглядывая в красноватую глубину и наслаждаясь свежим чуть торфяным запахом.

На берегу оказалось, что солнце не так уж и греет. Пришлось вытереться рубашкой и повесить её на кустах. Я долго сидел, разглядывая деревеньку на том берегу, рыбачьи лодки и паром, застывший посередине реки. Чудесный сентябрьский денёк. Тепло, безмятежно. Свистают птицы, плещет вода. Но пора домой проверять тетради.

Я оделся и двинулся обратно через зелёный мысок. Спавший человек уже сидел, накрывшись пальто. Мне сразу бросился в глаза знакомый красный берет. В тот же миг человек обернулся. Леста Арсеньева.

Я замер на месте, а она мгновенно покрылась бурным румянцем. Губы её растерянно приоткрылись.

— Не жарко в пальто? — спросил я и присел рядом.

Она попыталась подняться, но что-то плотно прижало её к земле.

— Извините, — пролепетала она.

— За что?

— Мне… зябко…

— А я искупался, — сказал я небрежно. — Люблю холодную воду. Вот тут, в двух метрах от вас. Гляжу, человек почивает. Вы часто так спите на берегу?

— Н-нет… то есть… — она плотнее завернулась в пальто. Проще сказать пальтецо, клетчатое, куцее, чуть ли не приютское.

— Вас знобит?

— Николай Николаевич… — Она вновь покраснела. — Николай Николаевич… Вы прочитали?

— Конечно. Ведь завтра я должен раздать.

Лицо её исказила мука, голос прервался, и чуть ли не с хрипом она произнесла:

— Отдайте…

— Сочиненье?

— Я прошу вас, Николай Николаевич. Не надо читать…

— Но я уже прочитал.

— Прошу вас…

— Это был розыгрыш?

Она почти вскрикнула:

— Нет, нет!

— Тогда я не понимаю.

— Я сама…

— Может быть, у вас так принято? Испытание новичка.

— Нет, поверьте мне, нет…

— И всё же?

Она заговорила отчаянно, быстро:

— На меня что-то нашло. Я вообразила. На меня находит, сама не знаю… Кажется что-то. Это горячка. Я не могу понять. Простите меня, простите. Не надо читать. Это не сочинение. Я была не в себе. Николай Николаевич, не читайте! Я так намучилась. Как вам сказать? — Она смотрела на меня умоляющим взором.

Действительно, не от мира сего.

— Но как вы узнали про мой день рожденья?

— Про ваш день рожденья?..

— Мой день рожденья семнадцатого сентября.

Она смотрела на меня в изумленье. Потом вскочила.

— Не ваш, не ваш! — закричала она.

— Успокойтесь, Арсеньева, — я тоже поднялся. — Именно мой.

Лицо её побелело.

— Не может быть…

— Послушайте, — сказал я, — тут что-то не так. Вместо сочиненья вы передаёте мне странное письмо, и если это не шутка, то что должен делать я?

Она снова бессильно опустилась на траву.

— Я уж не говорю про детали. Лето вы пишете через ять, а Бог с большой буквы. Кто вас этому научил?

— Не знаю… — пробормотала она.

— А с кем вы живёте?

И тут я услышал короткое слово:

— Одна…

Я пустился в расспросы, она отвечала. Чем дольше мы говорили, тем загадочнее становились для меня это созданье. Леста жила одна. Отец погиб на войне. Мать несколько лет назад вышла замуж и уехала за границу, оставив дочь на бабушку. Бабушка в прошлом году умерла. Мать присылала деньги и обещала забрать дочь к себе после окончания школы.

— Но трудно одной! — воскликнул я, преисполнясь сочувствием. — Школа вам помогает?

— Зачем? Мне хорошо.

— А подруги?

— Я не могу дружить, — еле слышно сказала она.

— Почему?

— Я не умею. Они обижаются. И… и память плохая. Они говорят, а я забываю. И помню совсем ненужное…

— До чего же хорош ваш красный берет, — сказал я некстати. — Это бархат?

— Бабушкин, — тихо сказала она.

— Девушка в красном берете!

Она вздрогнула.

— Не знаю, как с вами и говорить!.. С Масловым знаю, с Гончаровой знаю. И очень мне по душе Камсков.

Она молчала.

— У нас был с ним разговор. Он сказал, что только два человека из класса могли бы ходить на пушкинский семинар. Мне кажется, он имел в виду вас.

На её лице появилось испуганное выраженье.

— Нет, нет. Он хороший. Но я не могу дружить. Я ничего не умею.

— Это только кажется, — сказал я, — у вас вся жизнь впереди.

— А если… — она быстро глянула на меня.

— Что если?

Но она замолчала.

— Что ж, Леста, мне надо идти. — Я натянул пиджак на влажную ещё рубашку.

— Николай Николаевич, — она встала и умоляюще посмотрела на меня.

— Не беспокойтесь, я отдам тетрадку и обещаю забыть об этом странном письме. Я вижу, вы совершили неожиданный для себя поступок. Будет охота, сами расскажете, я вас тревожить не стану. До свидания, Леста. Кстати, откуда такое странное имя?

— Бабушка назвала.

— Красиво. Итак, встретимся на уроке.

— Спасибо, — прошептала она.

Вера Петровна познакомила меня с Поэтом. Нет нужды называть его имя, сейчас оно слишком известно. Вскинув небольшую седую голову, Поэт сунул мне руку ладошкой и резко спросил:

— Пишем стихи?

— Н-нет… — я растерялся.

— Мне не совать! Сам не пишу и стихов не читаю. Всё сжёг!

Вера Петровна вступилась:

— Ну, Светик, — так она его называла, — это не протеже, это коллега и мой постоялец. Учитель литературы.

Лицо Поэта сделалось язвительным.

— Пушкина обожаете?

Я согласно кивнул.

— Все обожают Пушкина! Это проще пареной репы обожать Пушкина. А вы знаете, что он написал о Керн?

— Конечно.

— Да не «чудное мгновенье», а другое, в письме!

— Светик, ну что ты мучаешь юношу, — сказала Вера Петровна, чиркая спичкой.

— Вот все они обожают Пушкина, — продолжал Поэт, — икону нашли. А может, ещё Маяковского?

Я неопределённо пожал плечами.

— А сами в Пушкине ни черта не понимают.

Тут уж я был уязвлён и позволил себе заметить, что занимался в семинаре у замечательных пушкинистов.

— Это кого? — быстро спросил Поэт.

Я начал перечислять. Лицо Поэта приняло скучный вид, и он демонстративно зевнул.

— Между прочим, вот этот, — перебил он меня, — стряпал доносы. Тоже мне, пушкинист. Да и сам, — Поэт поднял палец, — сам ведь не брезговал, наш величайший! Кто Катерине Ушаковой представил донос на её жениха? Разве не Пушкин? А для чего? Сам добивался её руки!

— Но это личные дела, не политика! — воскликнул я.

— Донос есть донос, — пробормотал Поэт.

— Не сбивай юношу с толка. — Вера Петровна глубоко затянулась.

— А то они Пушкина любят. Сотворили икону.

— Любят его стихи, — сказала Вера Петровна. — У каждого человека есть слабости. Даже у гения.

— А у меня слабости есть? — на лице Поэта появилось наивное выраженье.

— Ты, Светик, не в меру задирист.

— Я им покажу! — Поэт вновь поднял палец. — Они у меня все попляшут!

— Испугались! — захохотала Вера Петровна. — И кому это им?

Поэт насупился.

— Вы, Коля, его не пугайтесь, — сказала Вера Петровна, — он добрый.

— Чушь! — сердито сказал Поэт. — У тебя, Вера, одни клише. Этот добрый, этот злой, этот трусливый, а этот храбрый. А что там, кстати, от Севы?

— Ждёт. Сейчас многие ждут.

— Только не я, — отрезал Поэт, — мне ничего не нужно. По крайней мере от них.

— Что ж, и в Москву не поедешь?

— Поеду! Только просить ничего не буду. И каждому, кто меня предал, плюну в лицо!

— Если бы это знать. — Вера Петровна вздохнула.

— Узнаем! Рано или поздно узнаем всё.

— Сомневаюсь, — сказала Вера Петровна.

С Поэтом я скоро сошёлся ближе. Несмотря на воинственные заявления, он оказался мягким незлобивым человеком. По сравнению с другими судьба его в тридцатых годах сложилась относительно благополучно. Он не попал на Колыму, где вряд ли бы выжил, а с партией таких же «счастливчиков» угодил на строительство Сталинодольска, где и осел, получив освобожденье в начале пятидесятых. Теперь он работал в местной газетёнке корректором, а заодно собирал материалы по истории забытых Богом Бобров. Собственно, на этом мы с ним и сблизились, ибо, как я уже говорил, дед мой когда-то учительствовал в здешних местах.

Краеведческого музея в Бобрах не было, его только предполагали открыть, а все экспонаты состояли из раскопанных черепков древнего поселения, костей животных и ржавых обломков оружия. Поэт, однако, собрал кое-какие книги, рукописи и несколько документов, самым старым из которых была грамота екатерининских времён, дарующая эти земли небезызвестному путешественнику и этнографу Колотову. После смерти Колотова земли перекупил богатый граф Бобровницкнй, внук его оставался хозяином до наступления новейших времён, а потом сгинул где-то бесследно.

Фамилии своего деда я ни в одном источнике не встречал, но незримое его присутствие и некоторая надежда встретить превращали чтение в удовольствие.

— Здесь ничего не осталось, — сказал Поэт. — Как после нашествия варваров. А ведь стояли храмы, дворцы. Бобровницкий возвёл две усадьбы, в Бобрах и Колотове. Колотова нынче не существует, там только остатки церкви, а вот в Бобрах сохранилось место, где ещё можно представить, как раньше живали.

Об этом месте я уже знал. Называлось оно Барский сад. И попал я туда впервые вместе с Поэтом.

Барский сад раскинулся километрах в двух от Потёмкина на другой окраине города. Тут сохранилось основанье массивной ограды, а кое-где меж круглыми столбами остались кованые решётки. Такие решётки я встречал в оградах частных домов и даже на одном участке городского бульвара. Там они были покрыты чёрной масляной краской и выглядели довольно нелепо, так как соединяли уже не стройные круглые, а кургузые столбики из красного кирпича.

Барский сад удивил меня буйством зелени и относительной чистотой. По сравнению с берегами Сталинки и даже городскими скверами это было прямо-таки девственное место. Ни ржавых банок, ни разбитых бутылок, ни пепелищ я здесь не заметил.

— Боятся, — пояснил Поэт. — Заклятое место. Тут собирались санаторий построить, под фундамент начали рыть, так вся бригада землекопов бесследно исчезла. Я лично держусь того мненья, что они прихватили кассу и сыпанули в другое место. Во всяком случае, не нашли. Начальник лагеря подполковник Козельский, дай бог ему памяти, именье трогать не стал. Говорят, набожный был. Вот чудо. Пришёл осматривать место, привиделось ему что-то, больше сюда ни ногой. Кто-то пробовал устроить пикник, так их несколько дней крючило и ломало, еле оправились. Ходят, конечно, глядят, по задерживаться опасаются. Особенно ночью. Хоть я из любопытства бывал. Ничего не случилось.

— Как вы к этому относитесь?

— Да что сказать? Мало ли странных мест. Вот вы бывали на кладбище ночью?

— Не приходилось.

— Тут, кстати, небольшое кладбище есть. В разорении, правда. Как и всё поместье. Но часовенка уцелела.

Мы подошли к руинам главного зданья.

— Прекрасный был особняк. Просто дворец! Фотографий не сохранилось, но есть описанье. Постройка середины прошлого века. Эклектика с элементами готики и северного ренессанса. Все видевшие восхищались. Причём строили крепостные, и архитектор был крепостной. Крепостной-то крепостной, но обучался в Европе и жалованье получал от графа солидное.

— А сам Бобровницкий откуда? Фамилия будто польская.

— Нещадная смесь. Предок из Голландии, приехавший ещё при Петре. Женился на русской. Потом в роду появились немецкие, польские крови. Плавильный котёл.

Мы обошли руины. Выглядели они таинственно и величественно. Кое-где проглядывал контур внутренней планировки или появлялась деталь, как, например, треснувший мраморный столб, державший, видимо, свод какого-то зала.

— По бокам были два крыла. От них ничего не осталось. Там графский флигель. Приезжая, он останавливался в нём. Хозяйственные постройки. По камешку, по брёвнышку растащили.

Поражали размеры сада и обилие вычурных пород. То гнутые красные стволы, горевшие точно медные трубы, то гигантские яблони с двойными и тройными стволами, то непроходимые кусты, плескавшие почти белой серебристой листвой, то трава, выросшая по пояс. Несмотря на поздний сентябрь, здесь царили свежие, сочные краски.

— Много лет растили, — пояснил Поэт. — Садовников-чудодеев везли. Тут надо гербарии собирать, описывать растенья, есть редкие виды. Но в этом я не силён.

У маленького кладбища, где нашёл себе вечный приют кто-то из графского рода, стояла часовня. Каменных плит на могилах не было, их растащили давно. Торчали два-три железных креста да невесть как попавший сюда конус с бесцветной фанерной звездой.

Но часовенка уцелела. Обшарпанная, побитая по углам, по сохранившая первоначальный облик. Даже витая решётка, закрывшая вход, была не сорвана, хоть и помята.

— Вот главное чудо, — сказал Поэт, приглашая меня подняться по осевшим ступеням.

Вечернее солнце осторожно заглянуло внутрь и высветило большое, в полный рост изображенье Христа. Слева и справа к нему склонялись апостолы, другие молились у ног. То ли солнце ярчило краски, то ли мозаика хорошо сохранилась, но изображенье, выполненное в палевых и зеленоватых тонах, выглядело необычайно живым. Резко выделялись белые одежды Христа.

— Преображение Господне, — сказал Поэт. — Удивительно, что сохранилось. А теперь посмотрите на стены.

Серый камень часовни был сплошь исписан мольбами. Причём не прошлых времён, а самых недавних. Не только царапанные гвоздями, но писанные чернильным карандашом, краской, даже хрупкими мелками и Бог ещё знает чем.

«Господи, помоги выздороветь маме, век буду молить».

«Раба божия Ксения просит соединить её с рабом божьим Алексеем».

«Дорогой Боженька, верни нам покой и благополучие, пусть папа найдётся».

«Боже всемилостливый, избавь нас с женой от бездетства, дай чадо на воспитанье».

«Господь, хоть я в тебя и не верю, покарай злого человека Н. В., тогда поверю и буду тебе служить».

«Раб божий Александр, слеповатый, молит раскрыть ему глаза».

«Пашенька, где ты, любимый, пишу на стенке и у Бога прошу, чтоб ты отозвался».

«Господи, не разлучай рабов твоих Таню и Константина».

«Господи, помоги сил набраться, дай красоту, чтобы меня любили».

«Боже, правый, накажи злодея по имени Автандил, много на нём крови и всяких бесчинств».

«Господи, поставь меня на ноги, сил нету больше лежать, и тело гниёт».

«Боже, Боже, Боже, что же они все творят, когда кончится это адово время…»

Надписей были сотни, попадались кощунственные, но редко. Сделанные как бы на скорую руку, с испугом. Поэт сказал:

— Вот и попробуй выбей веру. Я как-то хотел посидеть в кустах посмотреть, кто пишет. Вдруг энкавэдист. Но всё недосуг.

Когда мы уходили, поднялся ветер и понёс над садом дымы Потёмкина. Померкла зелень, потускнели краски, листва взъерошилась, в глубине её замелькали неясные тени.

— Скоро и этой часовне конец, — сказал Поэт. — Всему саду. Собираются что-то строить.

Помолчав, он добавил:

— Уже не боятся.

Пятый день Леста не появлялась в школе. Дежурный по классу отвечал неизменно: «Арсеньева болеет». Я чувствовал неясное беспокойство. Ночью едва закрывал глаза, во внутреннем пространстве под веками вспыхивал красный берет. Иногда так ярко, что возникало глубинное ослепление. Я ворочался с боку на бок, долго не мог уснуть. На одном уроке спросил:

— Чем болеет Арсеньева?

— Простудилась, — ответила Стана Феодориди.

— Вы её навестили?

— А как же, — сказала Наташа Гончарова и как-то надменно поджала губы.

В классе воцарилось неловкое молчанье.

После урока я подозвал Серёжу Камскова.

— Сергей, я слышал, Арсеньева живёт одна?

— Это так, Николай Николаевич, — ответил тот.

— А кто же ей помогает во время болезни? У меня такое ощущенье, что навещаете вы её нечасто.

— Николай Николаевич, это особый разговор, — сказал Камсков, помрачнев. — Если хотите, встретимся позже…

Вечером он пришёл ко мне в гости.

— Вы не заметили, что Арсеньева человек особый? — он нервничал, голос его срывался.

— Заметил, Серёжа, заметил.

— В классе к ней сложное отношенье.

— Но это не значит, что нужно оставлять одну во время болезни?

— Николай Николаевич, она и болеет по-особому!

— Что может быть особого в обыкновенной простуде?

— Да какая простуда! — сказал он в отчаянье.

— А что же?

— Не знаю… Нет, не знаю. В такие дни она никого не может видеть. Наговорит, выкинет что-то. Поэтому запирается дома, никого не пускает.

— И часто такое бывает?

— Да нет. Прошлой весною. И вот сейчас…

— А что говорят врачи?

— Какие врачи… — Серёжа тоскливо пожал плечами.

— Но если это болезнь?

— Она нормальная, Николай Николаевич. Странная только по временам.

— Расскажи подробней, Серёжа. Что, например, было прошлой весной?

— Да всё то же самое. Девчонкам грубила, заперлась…

— Да можно ли грубить таким голоском? — спросил я, усмехнувшись.

— Можно, ещё как можно, Николай Николаевич, — сурово ответил Камсков. — И не только девчонкам. Я точно не знаю, но что-то произошло у неё с учителем литературы, который преподавал до вас.

— Гладышевым?

— Смотрите, как бы и вас не коснулось.

— Вот тебе раз! — воскликнул я. — Чем же я провинился?

— Ничем. — Камсков потупил взор. — Но я заметил, что ваш приход выбил её из колеи.

— Поделись соображениями. Может быть, я и в самом деле как-то неловко…

— Да это не имеет значенья! — сказал Камсков. — Николай Николаевич, вы совершенно здесь ни при чём. И Гладышев был ни при чём.

— Тогда это странно.

— Да уж… — он замолчал.

— А что произошло с Гладышевым?

— Не знаю. Я только видел, как в коридоре она ему что-то сказала. Он аж побелел, папку выронил. А потом кинулся, как ошпаренный.

— Кто ещё видел?

— Никто.

— Может, тебе показалось?

— Heт, — сказал он угрюмо. — Я только один среди всех понимаю её. И вижу…

— Ты видишь в ней тайну?

Он кивнул головой.

— Серёжа, это свойство неравнодушных людей. Кто-то из древних сказал: «Влюблённый всегда видит в любимой тайну».

Он покраснел.

— А что последовало за тем столкновением в коридоре?

— Ничего.

— Но ведь Гладышев покинул город. Не видишь ли ты тут какую-то связь?

— Не вижу, — ответил он.

— Тогда чего опасаться мне?

— Не знаю, не знаю! Но чувствую, может выкинуть что угодно.

Уже выкинула, подумал я.

— Да, странное существо… — сказал я задумчиво. — Во всяком случае, с ней надо быть бережным, осторожным. Такие люди очень хрупки…

— Да, да! — горячо согласился он.

— А не попробовать ли нам её навестить? — осторожно предложил я.

— Я не пойду. — он насупился. — Бесполезно.

— Ты уже пробовал?

Он промолчал.

— Я слышал, мама её за границей?

— Кто его знает, — сказал Камсков, — тут всё какой-то туман. Может, и за границей. Но почему не приехала, когда бабушка померла?

— Ну, знаешь, оттуда не так-то легко добраться. Отчим какой-нибудь дипломат? Или военный?

— Понятия не имею! Здесь их вообще не видали. Они из другого города. Арсеньева в школе с восьмого класса, за это время никто к ней не приезжал.

— Но деньги ведь присылают?

— Так она говорит. А я сомневаюсь. По-моему, живёт на остатки бабушкиных сбережений. Вы посмотрите, как она одета! Неужто из-за границы одежды нельзя прислать?

— Всякое бывает, Серёжа. Может, там что-то случилось. Может, не могут вернуться и даже письмо послать.

— Я этого не понимаю. Родная всё-таки дочь. Вон Петренко тоже выдумывает, что у него отец военный, в Германии служит. А всем известно, что отца у него нет да и не было никогда.

— Как жестоко ты говоришь, Серёжа. У каждого есть отец, даже если он где-то далеко.

— Ну, где-то…

— Ты считаешь, что Леста может выдумывать?

— Не выдумывать… У неё фантазии. Я много от неё слыхал…

— Например?

Серёжа махнул рукой.

— Сколько продолжаются эти приступы мизантропии? — спросил я.

— Неделю, может, чуть больше, — ответил он.

— Что ж, подождём, — сказал я.

Неделя прошла, началась другая, по Леста не приходила. Тревога моя росла. Я понимал, что вряд ли с ней что-то случится. Тот же Камсков ходит под окнами, готовый помочь в любую минуту. Но ощущенье, что всё это связано с нашей последней встречей, не покидало меня. В особенности после разговора с Камсковым.

Я выбрал воскресный день, когда старшие классы уехали в колхоз на картошку. Адрес Лесты я уже знал. Даже проходил несколько раз по улице, где прятался дом её бабушки. Он «прятался» в самом деле, потому что в зарослях глубокого палисада с улицы не был виден. Торчал только верх буро-красной крыши. Остальные дома стояли открыто и вполне отвечали облику бедной окраины. Единственное двухэтажное здание, бывший клуб, разбомблённое в первые годы войны, так и высилось справа от дома Лесты, зияя проломами в толстых кирпичных стенах. Участок слева был пуст, на нём кривилась ветхая изба с забитыми крест-накрест окнами. Напротив тоже простиралось пустое пространство. Здесь начали разбивать сквер, бросили, и теперь он зарос сорными травами. Дом Лесты стоял одиноко.

На фанерной дощечке, венчавшей столбик калитки, значился выцветший адрес: «Ул. Святая, 17». Оставалось лишь удивляться, что это название сохранилось до наших времён. Из разысканий Поэта я знал, что когда-то Святая была главной улицей деревни Бобры и называлась так потому, что вела к целительному источнику, бившему под обрывом. Улица теперь доживала свой век, её собирались сносить, а потому, вероятно, и махнули рукой на «святость».

Я огляделся. Кажется, никого. Сонное, всё ещё тёплое воскресенье. В отдалении красный петух с белой свитой копается в куче мусора. Медленно, врастяжку пересекла улицу кошка. Где-то блеет коза. Блёклое голубое небо. Вялое солнце. Я тронул незапертую калитку и вошёл.

Дом открылся после глухого переплетенья рябин и приземистых вишен. Сумрачно-красные, бурые, а то вдруг ярко-жёлтые грозди свисали со всех сторон. Одна ударила мне в лицо, оставив горький печальный запах.

Дом был невелик, но не похож на деревенский. Скорее напоминал дачу соснового Подмосковья. Резные столбики крыльца подпирали навес, окаймлённый резным же подзором. Крестообразные переплёты узких высоких окон. Стены обшиты планкой в ёлочку. К ступеням вела песчаная дорожка, перед самым крыльцом она раздваивалась, огибая запущенную клумбу с покосившейся гипсовой чашей. Правей, в глубине участка, виднелась беседка.

Я застыл в нерешительности. Повеяло неповторимым запахом уходящей листвы, осенних костров и ясной печали прощания. Я стоял.

Внезапно застеклённая дверь отворилась, и в проёме появилась она. Прислонилась к косяку, скрестив ноги и укутавшись в рыжую поблёкшую шаль. На голове был красный берет. В облике сквозило спокойствие. Она смотрела на меня внимательно и серьёзно.

— Вот, решил навестить, — сказал я, медленно подходя.

— Я знала, что вы придёте, — произнесла она.

— Мне сказали, что вы никого не хотите видеть.

— Только не вас, — сказала она.

— Удивительное названье улицы, Святая. И дом такой необычный. Это бабушкин дом?

Она молчала, что-то обдумывая. Произнесла наконец:

— Не хочется в комнатах. Может быть, лучше в беседке? На свежем воздухе?

В беседке так в беседке. Под ногами шуршали сухие листья. Цокала и скрипела птица в кустах. Мы сели.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

— Хорошо. Только мёрзну всё время.

— Ваши сегодня в колхозе.

— А вы?

— Не мой черёд. Поехали Конышев и Давыдов.

— Наверное, скоро я снова буду ходить.

— Справку у вас не требуют?

— Мне врач даёт.

— Так что за болезнь у вас?

— Говорят, простуда. Вечером температура и слабость.

— Может, не стоит на улице?

— Нет, надо дышать. Мне хорошо.

— Вы немножко отстали. По программе уже Тургенев. Хотите, вам книг принесу?

— У меня есть. Я и раньше читала.

— «Отцы и дети»?

— Нет. Это я не хочу.

— А по какой причине?

— Неприятно.

Я рассмеялся.

— Тут уж ничего не поделаешь, этот роман в программе. Хотя я с вами согласен, вещь для Тургенева строгая, без обычной лирики. Мне кажется, вы много читаете.

— Нет, не очень. Раньше читала, а теперь не могу.

— Почему?

— Начну, а кончить не в силах. Или сразу в конец смотрю. Терпения не хватает. Я вообще ничего до конца не умею сделать. Даже картошку почистить. Или какая-то мысль. Придёт в голову, а потом обрывается. Я только сны смотреть до конца умею.

— И часто вам снятся?

— Каждую ночь.

— А что? Например, этой ночью?

— Этой ночью? — Она задумалась, внимательно досмотрела на меня. — Этой ночью мне снились вы.

— Интересно, в каком же виде?

— Мне снился ваш сон.

— Мой сон? Удивительно. Как можно во сне увидеть сон другого человека?

— А я была вами, и мне снился сон.

— Какой же, какой?

— Вам снился мой красный берет. Он был такой яркий, что вы зажмуривали глаза.

Мой лоб внезапно покрылся испариной. Воцарилось молчание.

— Мой красный берет волшебный, — сказала она.

— В каком же смысле?

— Я даже сплю иногда, не снимаю. И тогда прекрасные сны. В берете я чувствую себя хорошо. Но нельзя же всегда в берете…

— Скажите, а то посланье вы тоже писали в красном берете?

— Какое посланье?

— Я, кстати, принёс, как и обещал.

— Какое посланье? — повторила она тревожно.

— Сочиненье на тему «Мой самый счастливый день». Вот оно, держите. Я никому не сказал, и никто не знает.

— Что это, что? — спрашивала она, беспомощно вертя в руках тетрадку.

— Это ваша тетрадь. Вы просили её вернуть.

— Моя?

Она раскрыла тетрадь, полистала и углубилась в чтение. Лицо её стало краснеть. Она бросала на меня быстрые нервные взгляды и снова читала.

— Вот цена шутки, — сказал я с деланной грустью. — Вы даже не помните своего письма.

— Послушайте, послушайте, — быстро пробормотала она. — При чём же тут я…

— Ваша тетрадь, — произнёс я холодно. — На берегу вы просили вернуть и объяснили это игрой воображенья.

— Нет, нет! — сказала она.

— Не понимаю, в чём дело?

— Это не я, не я!

— Послушайте, сколько вам лет? — спросил я с внезапным раздражением.

— Ах, вот что вам надо? — Она вскочила. — Да, мне больше, чем другим! Я второгодница, в седьмом два года училась! Это вы хотели узнать? Зачем вы пришли? Меня уже спрашивали, в больницу хотели. Я не хочу, не хочу в больницу! Где мать, где отец? Пристали с ножом к горлу!

— Поверьте, — сказал я растерянно, — я не хотел…

— Не верю! Я никому не верю. Да, это моё письмо! Хотела и написала! Да, это шутка, проверка! Что вам ещё?

— Перестаньте, Арсеньева…

— Не верю, не верю! Зачем вы пришли? Что вам надо? Я всё равно ничего не скажу!

Губы её тряслись, в глазах вспыхивали искры. Она отступала по направлению к дому, выкрикивая бессвязно:

— И пусть! Прочитайте всем! Ничего не докажете! Это не я, мне не нужно!

Внезапно она споткнулась о корень, выступавший из-под земли, и с лёгким вскриком упала спиной на дорожку. Я кинулся к ней, приподнял за плечи. Лицо её было белым как мел, глаза закрыты. Красный берет свалился, волосы разметались по моей руке.

— Леста, Леста! — бормотал я. — Что с вами?

Безотчётно я приблизился к ней и прижался к холодной недвижной щеке. Прошло мгновенье, но этот миг развернулся для меня в бесконечность. Её хрупкое беспомощное тело, изгиб тонкого стана, холодная щека, неповторимый запах волос.

Глаза открылись. Они глянули с изумлением, потом изумление сменилось блаженным покоем. Глаза вновь закрылись, рука обвила мою шею, и я услышал шёпот:

— Теперь уходи…

— А что, если его назначить классным руководителем? — высказал на педсовете Наполеон, — вот Павел Андреевич жалуется, возраст не тот.

— И возраст, и возраст, — Конышев громко сморкнулся. — Не слушают бармалеи меня. Вот этот, Проханов, вчера из резинки стрельнул. Прям-таки в глаз. Ну какой я классный. И устаю, видит бог, супруга ругает. Моё дело синус да косинус, а не то…

— Вот, — резюмировал Наполеон.

— Николай Николаевич педагог молодой, задорный! — залилась Розалия Марковна. — Он вносит изюминку в дело! И дети его стали слушать. Правда, опыта маловато. Разве можно запанибрата с детьми? Да они сядут на шею!

— Где сядут, там и слезут, — развязно сказал Котик. — Это не мои слова, народные.

Лилечка чистила ногти и украдкой поглядывала на часы.

— А что там с учебным процессом? — вопросил директор.

— Идёт по программе, — ответил завуч.

— Так, значит, на классного?

— Отпустите меня, передайте, — взмолился Конышев, — нет сил!

— Что думают остальные? — спросил директор.

— Назначить, — сухо произнесла Химоза.

— Назначить… — пробурчал директор, — а вот не могу. Инструкция вам известна? Молодой специалист, месяц работает. Не имею права.

— А Гладышев? — воскликнула Розалия Марковна.

— Гладышев не молодой, у него стаж.

— Это условность, — сказала Химоза. — А в окопах мы были не молодые? У нас мальчишка семнадцати лет ротой командовал.

— Опять в окопах, — вздохнул директор. — Нет, не могу. Пусть поработает месячишко. После комиссии. Там посмотрим.

— Между прочим, меня не спросили, — заметил я деликатно.

— А что спрашивать? — Неполеон повернул удивлённое лицо. — Мы вас выдвигаем.

— Я не готов. Не совсем изучил класс.

— Говорил! — воскликнул директор. — И вам там это… Розалия говорит. Дистанцию надо держать. А то, говорят, гуляете с учениками.

Я изумился.

— Разве это запрещено?

— Нет, почему же. Если на экскурсию, целым классом…

— А с отдельными учениками?

— Хм… — директор пробарабанил пальцами по столу. — Обязательно гулять? Беседуйте в классе. А то подумают, что у вас… как это?

— Фавориты, — подсказала Розалия Марковна.

— Любимчики, — пояснил директор.

— Без любимых учеников нет слаженного коллектива! — отчеканил Котик. — Это Макаренко говорил!

Лилечка откровенно зевнула.

— Так что пока потерпим, — сказал директор. — После комиссии. Сами знаете Ерсакова, он в каждую дырку лезет.

— Да уж… — сказала Химоза.

— Какие ещё вопросы?..

После педсовета Котик покровительственно хлопал меня по плечу.

— Старик, тебе повезло. Классными могут быть только такие тюлени, как Коныш. Даже Гладышев тут оступился.

— Послушай, что за мифический Гладышев? Слышу о нём со всех сторон.

— Почему мифический? — удивился Котик. — Нормальный парень. Почувствовал себя неуютно и утёк. Правильно. А чего здесь делать? Сам бы уехал к чертям на кулички. Ну, не к чертям. Была у меня возможность, дурак я дурак. Ладно, потом расскажу.

Котик приблизил ко мне лицо.

— Заметил, как я защищал тебя на педсовете?

— Заметил, — сказал я.

— Сегодня ты не можешь мне отказать. Берём пару шампанского…

Так мы оказались в квартире Сабуровых, правда, без «пары шампанского», потому что «метро» оказалось закрытым. Вера Петровна была дома. Котик преобразился вмиг. Он сделался необычайно почтительным, робким.

— Это Брокгауз? — спрашивал чуть ли не шёпотом. — Какие замечательные репродукции.

— Картины, — поправила Вера Петровна.

— Ах да, в полутьме не заметил. О, фарфор! Откуда такая прелесть?

— Из Китая.

— Изумительно, изумительно…

Вера Петровна достала маленькие рюмки, принесла коньяк. На столике появилась коробка шоколадных конфет и яблоки. Мы пригубили. Крепких напитков я ещё не пивал, но не смел заявить об этом. Котик опустошил рюмочку с наслажденьем.

— Вот видите, Николай Николаевич, как в настоящих домах, — сказал он, глядя с обожаньем на Веру Петровну. — А мы с вами пиво.

— Отчего, я и пиво люблю, — заметила Вера Петровна. На ней была узкая чёрная юбка, перламутровый джемпер и, конечно же, шарфик нужного тона.

— Да разве тут пиво! — воскликнул Котик. — Ко мне приятель скоро нагрянет, он из Москвы. Я закажу для вас чешское пиво!

— Это будет неплохо, — небрежно заметила Вера Петровна.

Дальше разговор коснулся сортов, перекинулся на коньяки, сигареты, и во всём Котик показал осведомлённость.

— Ну а как ваши школьные дела, уважаемые просветители? — спросила Вера Петровна.

— Прекрасно! — воскликнул Котик. — Сегодня на педсовете нам предлагали взять место классного руководителя.

— Сразу двоим?

— Николай Николаичу.

— Поздравляю, — сказала Вера Петровна и взяла сигарету.

— Мы отказались, — сообщил Котик.

— Вы так дружны, что решаете вместе вопросы?

— Константин Витальевич даёт мне советы, — сказал я.

Говорили об искусстве. Котик нервничал, кривлялся, пускал в ход то «обаяние», то напускную робость, но все его посылы разбивались о непроницаемое спокойствие Веры Петровны. В конце концов Котик пришёл в уныние, замолчал и принялся поглощать коньяк. Ещё через полчаса он засуетился и собрался домой. Я вышел проводить его на лестничную площадку.

— Бастилия, — грустно сказал Котик. — Я лучше к Лильке пойду.

— А разве ты с ней… — начал я с удивленьем.

— Почему бы и нет? — возразил, не дослушав, Котик. — И ты можешь. Лилечка наш человек.

Когда я вернулся, Вера Петровна допивала коньяк, но на столике появилась ещё маленькая бутылка ликёра.

— А вы, Коля, не пьёте?

Я замялся.

— И правильно. Рано ещё. У вас вся жизнь впереди, а вот у меня…

— Если б вы знали, сколько у вас поклонников, — заметил я деликатно.

— Это кто же? Не ваш ли приятель?

— И он. Я слышал, что мой предшественник вами увлёкся.

— Чушь. — Вера Петровна нещадно дымила. — Гладышев тёмная лошадка, я рада, что он уехал.

— Как бы и мне не оказаться тёмной, — сказал я храбро.

— Ну что вы, Коля, — она засмеялась. — Вы светлая. Да и не лошадка, а жеребёнок ещё.

— Вот не думаю, — пробормотал я.

— Эх, Коля, Коля, — сказала она, наливая очередную рюмку. — Тоска…

На уроках она упорно смотрела в парту. А если поднимала глаза, то направляла их в окно, затенённое тополями. Я тоже старался не смотреть на неё. Рядом сидела прилежная Оля Круглова, вечно занятая школьными хлопотами, учебниками, тетрадками, ручками, чернильницами, собиранием комсомольских взносов и выпуском стенгазеты.

Но мы находили места, где удавалось побыть вдвоём. Например, в роще на задах бывшего клуба. До войны здесь был небольшой парк, теперь одичал, зарос кустами, хотя и сохранил разбитые беседки и лавки. Или в том же месте на берегу реки. Однажды нас чуть не застала стайка старшеклассников, среди которых мы различили несколько знакомых лиц. Заброшенный сквер против дома тоже давал возможность коротких прогулок. В конце его начинался овраг, и мы сидели на склоне, наблюдая за бегом прозрачного мелкого ручейка. Два раза мы были в доме. Она боялась до дрожи, что кто-то нагрянет из школы, хотя бы тот же Камсков. Весь дом состоял из двух комнат и маленькой кухни. Сзади примыкала открытая терраса. Обставлено скромно, но прибрано и довольно уютно, хотя незримая тень печали пряталась по углам. В большой комнате старое канапе, кушетка, два кресла. Столик с трельяжем, а рядом с окном двухтумбовый письменный стол, тоже старый. На нём зелёная лампа на мраморной подставке, массивный подсвечник с оплывшей свечой. На стенах олеографии, натюрморт, в красном углу икона.

Обстановка напоминала жилище среднего интеллигента прошлых времён.

— Вот тут было пианино, — сказала она. — Бабушка продала, из-за денег.

Маленькая комната была почти пуста. Украшали её только огромные напольные часы с боем. Но часы стояли.

— А знаешь, что это за икона? — спросила она.

В иконах я был не силён. Богородица прижимала к груди младенца, а в правой руке держала лесенку. По краям размещались клейма, но различны, их сюжеты в полусумраке комнаты было почти невозможно.

— Купина Неопалимая, — сказала она.

Я промолчал, хотя на языке вертелся всё тот же вопрос, как узнала про мой день рожденья. Теперь этот вопрос не имел такого значенья, как раньше. Слишком много необыкновенного было в её поступках, образе жизни, судьбе. Я понимал, история настолько таинственная, что не стоит искать прямых объяснений, гадать.

Доводилось нам сталкиваться и под лестницей, у Егорыча. Леста любила смотреть, как он «малюет». Так говорил сам Егорыч. «Малюем понемногу». В те дни я не расставался с альбомом Босха, а однажды принёс его в школу. Егорыч был поражён.

— Это что ж такое? — спросил он, уставившись в адскую смесь полулюдей-получудищ.

Я стал объяснять, употребляя вычитанный в предисловии термин «почётный профессор кошмаров».

— Профессор кошмаров, — повторял ошарашенный сторож.

— А мне нравится, — сказала Леста, — здесь можно долго рассматривать. Мне всё это снилось. Например, человек с клювом и эта рыба. Вот этот утёнок на лыжах и заяц с железной головой. Я говорила с ними. Они хорошие, только несчастные и хотят быть обыкновенными существами.

— Написал бы ты «Корабль дураков», — сказал я. — Смотри, как тут необычно.

Егорыч заворожённо рассматривал знаменитое творенье голландца.

В конце XV века профессор римского права Базельского университета Себастиан Брант напечатал стихотворные сатиры под общим названием «Корабль дураков». В них он осудил все известные виды «глупости», попросту говоря пороки, а шумную ватагу «дураков» погрузил на корабль и отправил в страну Глупландию.

Босх использовал этот сюжет, но обобщил по-своему. Его утлый ковчег без руля и ветрил плывёт по житейскому морю. Компания дураков предаётся плотским утехам, горланит, пьёт, произносит бессмысленные речи. Давно уже мачта проросла кроной, и там поселился череп. Давно потеряно направленье и смысл круиза. Да, пожалуй, корабль уж никуда и не плывёт. Он застыл на месте среди дёготно-чёрных недвижных вод, а сознание дураков навечно застыло в кругу их пороков.

— Это что ж такое! — восклицал Егорыч. — Никогда не видал!

— Вот и попробуй, — подначивал я. — А то всё «Мишки в лесу». Надо осваивать мировой багаж.

— Это что, заказ? — сурово спросил Егорыч.

— Можно и так, — сказал я, не желая отступать от замысла.

— Размер? — спросил Егорыч.

Я заглянул в комментарий:

— «Масло на дереве. 32×36 см. Париж, Лувр».

— Дерева нет, — отрезал Егорыч, — могу на картоне.

— Давай!

Мы, как говорится, ударили по рукам.

Но чаще всего мы скрывались в осенних чащобах Барского сада.

— Ты слышал про Хозяйку Медной горы? — спросила она.

— Конечно, это Бажов.

— А я Хозяйка Барского сада! — Она счастливо рассмеялась. — Сюда боятся ходить, особенно по ночам. А я хожу, и всё здесь мне мило.

— Как ты говоришь иногда…

— Как?

— Старомодно. И это мне слышать приятно.

— У бабушки научилась.

— И эти буквы в письме, тоже от бабушки?

— Может быть.

— Кто же она была?

— Долгая жизнь. Скоро её годовщина. Надо в церковь идти.

— В церковь? Зачем?

— Заказать, чтобы помянули. Я знаю, бабушке будет приятно.

— Да где же здесь церковь? Разве тут церковь есть?

— Не здесь. Надо идти. Посмотри, посмотри…

Мы сидели на павшей вишне в кустах против часовни. Около неё возник большой человек. Я сразу узнал учителя астрономии Розанова. Что-то бормоча, он стал расхаживать вокруг часовни, махать руками, вздымать их к небу и закрывать лицо. Это продолжалось довольно долго. Потом Розанов подошёл к часовне и нацарапал что-то на стенке. Он ещё бормотал и расхаживал, а потом ушёл, уже восклицая громко, по неразборчиво.

— Пойдём посмотрим, — сказал я.

— Не надо, — она остановила меня. — Он написал не для нас.

— Удивительно, — сказал я, — ты такая юная, угловатая, как подросток, но бываешь мудрой и взрослой.

— Да, — сказала она, — мне много лет.

— Всего шестнадцать!

— Мне кажется, я была всегда. И ты. Я знаю тебя так давно, что уж не помню, каким ты был раньше.

Я рассмеялся.

— Раньше — это когда?

Она задумалась.

— Когда никого, кроме нас, не было.

— Адам и Ева! — воскликнул я.

— Нет. Леста и Николай. Мы с тобой ближе.

— Это как?

— Смотри. Между А и Е, Адамом и Евой четыре буквы, БВГД, а между нами всего одна, М.

— Но при чём здесь алфавит?

— Всё при чём, — сказала она серьёзно. — Но это же и соединяет. Адам и Ева дальше, чем мы, но в четыре раза крепче соединены. А мы разделены и соединены всего лишь одной буквой. Я знаю, что она означает.

— Что же?

— МИГ. В любое мгновенье кто-то из нас может исчезнуть и в любое мгновенье может появиться опять.

— Ах ты мой милый схоласт! — воскликнул я. — Тебе ли учиться в девятом классе?

— У меня слабая голова, — сказала она, — я ничего не помню. Но надо учиться. Ведь учатся все.

— Рассудительно, — согласился я.

Она задумалась. Сорвала пучок травинок, зажала в одной руке.

— Нет, я не помню, каким ты был раньше. — Она повернулась ко мне и посмотрела ясным серо-синим взглядом. — Пожалуй, ты носил бархатную шляпу… А жабо?

Я рассмеялся.

— Всегда мечтал о жабо.

— Ты не понимаешь, — произнесла она строго. — Я не шучу. Тебе снятся сны?

— Тебе же приснился мой сон. Значит, снятся.

— Я буду слать тебе сны, — сказала она со значением.

— Буду обязан.

— У тебя есть красный берет?

— Но я же не девочка, чтобы ходить в берете.

Она задумалась.

— Когда-нибудь я подарю тебе красный берет…

Всё это я помню. Так хорошо помню. И всплывает, всплывает откуда-то из глубины, но в щемящей ясности. Всплывает тот удивительный вечер, та ночь, которую подарила мне Хозяйка Барскою сада.

Она сказала:

— Ты не забыл?

— ?

— Ты не забыл, что я Хозяйка Барского сада?

— Как можно об этом забыть?

— Но ты не веришь. Сегодня вечером ты убедишься, что я Хозяйка.

— Я верю и так.

— Ты знаешь, что нынешним вечером будет в Барском саду?

— Что бы могло там быть?

— Бал-маскарад!

— Конечно, только для нас двоих. Я согласен. Но какой придумать костюм?

— Не веришь! А всё очень просто. Там будут снимать кино.

Вот ещё новость. Какое кино? Кому это нужно?

— Понимаешь, приехала группа. Будут снимать кино. Бал-маскарад в имении. Ты не был в нашем саду неделю, а я заходила вчера. Что там творится! Кругом декорации, прожектора! Построены павильоны! И всего за неделю. Всё из фанеры, но издали не отличишь. Особняк просто как настоящий!

— А что за кино?

— Не знаю. Но я им сказала, что я Хозяйка этого сада. Они засмеялись. Раз вы хозяйка, то приходите на съёмки, нам люди нужны. А один посмотрел внимательно и говорит: вы очень подходите нам для роли.

— Ба! — сказал я. — Ты станешь звездой экрана!

— Нет, правда, — она была очень оживлена, — он сказал, раз вы хозяйка, то и сыграете роли хозяйки. Мы будем снимать бал в имении. Всю меня осмотрели, принесли разные платья, стали фотографировать.

— Не очень мне всё это нравится, — заметил я.

— Почему?

— Киношники — шельмецы, прощелыги. Один мои приятель учился на режиссёра, так он без конца предлагал девушкам разные роли. Увидит кого-нибудь в своём вкусе и тут же выдумывает роль. Девушки к кино неравнодушны.

— Но здесь без обмана! Они снимают кино. Ты бы видел, какие у них аппараты!

— Кто знает…

— А ты приходи, ты посмотришь.

— На съёмки, по-моему, не пускают.

— Я им скажу. Я тогда не стану сниматься.

И я согласился.

Удивительно тёплый всё же стоял октябрь. Уже середина месяца, а температура в иной день подскакивала до двадцати. Вечером опускалась прохлада, но никто уже не надевал пальто.

К Барскому саду я шёл с неохотой и даже опаской. Мы ведь привыкли таиться. Очутиться на людях, в свете прожекторов, да ещё в толпе зрителей, среди которых, я не сомневался, будут знакомые, мне что-то не очень хотелось. Но всё оказалось иначе, чем я представлял. Уже издали я увидел вздыбленное над Барским садом облако света. А ещё через сотню шагов наткнулся на стоявший поперёк дороги длинный чёрный автомобиль. На его лаковой поверхности играли отсветы близкого сияния. От машины отделились два, как мне показалось, щегольски одетых человека. Один из них вежливо сказал:

— Дорога закрыта. Потрудитесь повернуть обратно.

На них было что-то вроде смокингов, резко белели в темноте воротнички и манишки. Делать было нечего, я собрался идти назад, но, поразмыслив, произнёс фразу:

— Но я приглашён.

— Кем? — спросили они.

Внутренне улыбнувшись, я ответил:

— Хозяйкой Барского сада.

Эффект был поразительный.

— Это меняет дело, — сказал щёголь и приказал второму: — Отвезите гостя.

Машина мягко взревела, катнулась при развороте и подалась ко мне с открытой дверью.

— Я бы и так дошёл, — сказал я, устраиваясь на обширном сиденье.

Машина с шорохом пошла по щебёнке. В ней пахло кожей, лаком и ещё чем-то незнакомым, сладким. Вероятно, это был трофейный автомобиль, какой-нибудь генеральский «хорьх», мощный, уютный и старомодный.

Барского сада я не узнал. Передо мной выросло что-то феерическое, ослепительное, наполненное звуками музыки и человеческими голосами.

— Хозяйка не встречает гостей, — сказал водитель, — она занята. Вы можете найти её в эрмитаже.

Машина развернулась и укатила. Как церемонно, подумал я. И что за эрмитаж? Я огляделся.

Ограду успели восстановить. Больше того, соорудили арочные ворота, распахнутые настежь. Отовсюду доносилась музыка, гирлянды шаров давали пятнистый розово-голубой и жёлто-зелёный свет. Появились ровные, посыпанные толчёным кирпичом дорожки, но самое удивительное, как преобразились заросли сада. Трава теперь была аккуратно подстрижена, купы деревьев перемежались полянами, а посреди полян возникли клумбы с осенними цветами.

Я осторожно пошёл. По дорожкам прогуливались люди, и первой, на кого натолкнулся мой удивлённый взгляд, была Вера Петровна Сабурова, идущая под руку с Поэтом. На ней узкое фиолетовое платье до пят и светлая шляпка, слегка надвинутая на лоб. Неизменный шарф, лёгкий, прозрачный, окутывал шею и спускался до бёдер. Поэт поразил меня совершенно. Длинный приталенный пиджак в полоску, бабочка, штиблеты, а в довершенье немысленно вычурное кепи совершенно изменили облик. Поэт выглядел лондонским денди.

Я застыл в онеменье. Пара прошествовала мимо, спокойно переговариваясь. Вера Петровна дружелюбно кивнула, а Поэт небрежно дотронулся пальцами до кепи. При этом он не прервал своей фразы:

— Если напечатают таким тиражом, будет достаточно.

— Надеюсь, вы подарите книгу? — спросила Вера Петровна.

— Не сомневайтесь.

Они удалились. Хороша массовка, подумал я. Вероятно, здесь будет полгорода. Наивная Леста. Она думала, только её почтили вниманьем. Следующая же встреча подтвердила моё предположенье. Прямо передо мной на дорожку выскочил запыхавшийся Котик. Наряжён он был комично. Штанишки до колен, белые чулки гармошкой, куртка с позументами и шпурами, шляпчонка с пером.

— Привет! — выкрикнул Котик.

— Во что это ты нарядился?

— Не видишь? Костюм Керубино. А ты? Что за дурацкая одежда?

— Какая есть. Я пришёл посмотреть, а не участвовать в маскараде.

— Знаем, зачем ты пришёл, — загадочно высказал Котик.

Мне стало не по себе.

— Что здесь, собственно, происходит?

— Будто не знаешь. Старик устроил нам бал.

— Какой старик?

— Бобровницкий! А ты не знал? Вернулся из дальних странствий и объявил маскарад.

— Такое, значит, будет кино?

— Представь себе! Вот фанфарон! Не может без помпы. Ты бы видел, какие тут аппараты, прожектора!

— Об этом я уже слышал.

Котик посмотрел на меня с внезапным вниманием.

— Послушай, а ты-то как здесь оказался?

Я замялся.

— Да так. Проходил мимо…

— Значит, случайно?

— Случайно.

— А я уж думал, тебя пригласили.

— О каком приглашении речь? Разве ты приглашён?

— Конечно, — Котик надулся.

— На какую роль?

— Не понял. Ты видишь, я Керубино.

— Ах да, тут бал-маскарад.

— Вот именно. Ладно, пойдём пошатаемся среди знати. — Тут же он спохватился: — Впрочем, если ты не приглашён…

— Приглашён, приглашён, — успокоил я Котика, — они привезли на лимузине.

— Я так и думал. Просто сюда не прорвёшься.

Мы двинулись по дорожке. Навстречу нам шли разные люди, парами, группами. На одних костюмы давних времён, на других современные, но нарядные. Я шествовал в повседневной куртке и от этого чувствовал себя не слишком уютно.

— Известных артистов видел? — спросил я Котика.

— Артистов? Видел каких-то. И музыкантов.

— А кто играет старого графа?

— Он сам играет. Напялил голландский костюм. Предками всё кичится. Сказал, угощение будет по-староголландски. А потом фейерверк.

Котика я не понял, но продолжал расспросы:

— Что это за эрмитаж?

— Садовый павильон. Всего-навсего. Правда, там много картин. Тоже голландцы, есть очень старые, дорогие.

— А что за сюжет, ты не знаешь?

— Какой сюжет?

— Ну, этого бала?

— Кто его знает. Не интересовался. Мне бы выпить да закусить.

— И это будет? — спросил с удивлением я.

— А как же! — воскликнул Котик. — Не сомневайся! По-староголландски. Маринованные угри, можжевеловая водка, какие-то бриоши. Я уже видел, горы навалены.

— Бутафория, — предположил я.

— Ещё чего! Скупостью тут не отличаются.

— Неужели ты думаешь, что у кино такие средства?

— При чём тут кино? Кино дело пятое!

— А что же является первым делом?

— Нас пригласили. Первое дело — выпить и закусить. Ужель тебе непонятно? Для меня-то по крайней мере. Может, у тебя другие надежды? Тут моё дело сторона.

Он непременно увидит Лесту, внезапно подумал я. Ученица на съёмках, в такой поздний час. Пойдут пересуды. И так представление о ней, мягко сказать, необычное.

— Боюсь, мы здесь встретим полгорода, — осторожно заметил я.

— Чёрта с два! — воскликнул Керубино-Котик. — Приглашены единицы.

— Я уже видел кое-кого. И почему ты упорно толкуешь о приглашениях? Тоже мне бал.

— Во всяком случае, мне выдали костюм Керубино, — заметил Котик.

— А как ты с ними познакомился?

— С кем?

— Ну, с устроителями этого спектакля?

Котик надулся.

— Ты меня обижаешь. Можно подумать, что я какая-то пешка. Я всё-таки на виду, меня знают в столице.

— Ах, вот как…

— Может, ты думаешь, что у тебя больше оснований на приглашенье?

— Не думаю. — Я усмехнулся. — И когда же начнутся съёмки?

— Да они уж снимают. В разных местах.

— Мне хочется посмотреть павильон. Эрмитаж, как его называют.

— Пойдём, — сказал Котик.

Гирлянды шаров колебались от лёгких движений ветра. Многоцветные тени пошатывались на дорожках. От этого сад становился призрачным, зыбким. Казалось, пошатывается всё вокруг. Я слышал то оживлённые, то спокойные разговоры, почудилась нерусская речь, в кустах кто-то взвизгнул и засмеялся. Мы вышли на площадку перед особняком.

Да, Леста права. Он выглядел как настоящий. Готические башенки по углам, высокие окна, струящие уютный оранжевый свет. На противной стороне площади в тени деревьев расположилась оркестровая раковина. Музыканты в строгих костюмах играли что-то из классики. Моцарта или Генделя.

— С размахом, — комментировал я.

— Ты думал!

Мимо, бряцая оружием, прошли три человека в средневековых плащах и шляпах. Один держал на плече копьё.

— Ночной дозор, — сказал я.

Котик внезапно замер на месте, дёрнул меня за руку а оттащил в тень.

— Ты видел?

— Кого?

— Вон, вон, смотри.

У входа в особняк стоял офицер в эполетах и разговаривал с дамой.

— Гладышев, — прошептал Котик.

— Гладышев? — Я удивился. — Как он сюда попал?

— Везде пролезет, — сказал Котик с ненавистью.

— Пойдём посмотрим поближе.

— Этого мне ещё не хватало!

— Между прочим, я понимаю. Ты сам говорил, что Гладышев был влюблён. Вот и нашёл возможность. Я, кстати, видел…

— Кого? — быстро спросил Котик.

— Да так…

— Все вы темните, — процедил Котик. — Зачем тебе эрмитаж?

— Посмотреть.

— А Гладышев на кой тебе сдался?

— Интересно. Только и слышу, Гладышев, Гладышев. Что на нём за костюм?

— Капитанский, — отрезал Котик.

— Может, он перекинулся в киноартисты? — спросил я.

— Перекинуться он может куда угодно, — ответил Котик, — но суть одна.

— Какая?

Котик молчал.

— Что-то загадками ты говоришь.

— Прикидываешься, невинное дитя. Как я от вас устал! Шебуршите, снуёте. Вот у меня всё просто. Выпить и закусить.

— А как же Бастилия? Ведь и Бастилия пала.

— Сам ты загадками говоришь. И вообще. Не пойду я с тобой в эрмитаж.

— Почему?

— Натворишь каких-нибудь дел.

Я удивился.

— Что ж, например, я могу натворить?

— Что? — Котик приблизил лицо. — Никогда не творил?

— Будто бы нет. Не способен.

— Способен, — прошипел Котик. — В таком состоянии человек способен на всё.

— В каком состоянии? — во мне зародилась тревога.

— Ты влюблён, — процедил Котик. — Безумно влюблён. И все это знают.

— Влюблён? — спросил я растерянно. — Но в кого?

— Все знают, — повторил Котик. — И сюда ты пришёл за ней.

Я молчал. Сердце моё упало.

— Только всё это бесполезно, — продолжал Котик. — Поверь мне. И уходи. Ты никогда её не получишь.

— Это чья-то собственность? — во мне нарастало раздражение. — Та, о которой ты говоришь? Хотя я не знаю, о ком.

Котик расхохотался.

— Ты, кажется, не понимаешь. Собственность или нет, но ты здесь бессилен.

Что за дьявольщина, подумал я. Неужели он говорит о Лесте?

— Кого ты имеешь в виду? Говори прямо, — скачал я.

Котик махнул рукой.

— А вот и кино.

Перед нами на тележках провезли две массивные кубические камеры. Из них выпирали широкие объективы, а по бокам мастились колёса и ручки. Дальше следовала осветительная аппаратура. Несколько человек бегали по двору, разматывая провода.

Трое в средневековых плащах возвращались обратно. Один остановился и внимательно посмотрел на меня.

— Я пошёл, — буркнул Котик и моментально исчез.

Люди в плащах подошли, обступили молча. Один наконец сказал:

— Идите за нами.

— Куда? — спросил я.

— Узнаете.

— Но я не собираюсь никуда идти. Мне пора домой.

— Пойдёмте. — Они схватили меня за локти.

— Что такое? — я попытался освободиться. — Оставьте меня!

— Не заставляйте прибегать к силе, — тихо сказал один.

Мы направились к дому. Тёмными коридорами мимо каких-то зеркал и смутно белеющих статуй меня провели в комнату. Высокий потолок, светлые стены, на них тарелочки и картины. В кресле с высокой спинкой сидел человек. Свеча в тяжёлом подсвечнике давала неясный свет. Лицо человека различить было трудно, я только заметил, что на плечах его взблескивали эполеты. Те самые эполеты.

— Вы Гладышев? — спросил я.

Он молча смотрел на меня.

— Что происходит?

Он снова молчал, а потом спросил глухим простуженным голосом:

— Зачем вы явились сюда?

— Посмотреть на съёмки.

— Ложь. Ваша цель другая.

— Что вам, в конце концов, надо? — спросил я.

— Ваша цель нам известна.

— Тут какая-то путаница, — сказал я. — Вы принимаете меня за другого.

— Ваша цель нам известна, — повторил он.

— Раз так, то какая? — спросил я.

— Сержант! — крикнул он.

В глубине комнаты отворилась дверь, и там появилась фигура.

— Как чувствует себя госпожа?

— Госпожа с гостями.

— Позовите её.

— Но, капитан…

— Это необходимо.

Дверь закрылась.

— Оказывается, вы капитан, — сказал я.

— Я капитан, это верно, — ответил он.

— Послушайте, Гладышев, — сказал я. — Вы можете нацепить погоны, но это не значит, что можно хватать любого человека. Что вам, в конце концов, нужно? Занимайтесь своим кино.

— Ничего у вас не получится, — сказал он.

— С чем?

— Вы человек благоразумный. Надо признать своё поражение.

— Да о чём речь? — выкрикнул я.

— Сержант! — снова позвал он.

Сержант появился в дверях.

— Госпожа сейчас будет.

— Отлично, — произнёс человек в эполетах.

Молчанье. Трепет свечи. Бряцанье оружия, сопенье людей за моей спиной. Дверь широко открывается, оттуда выходит кто-то в белой одежде до пят.

— Осветите его!

Поднимают свечу и подносят её к моему лицу. Я замечаю, что подсвечник стар и красив. Он прямо-таки антикварный.

— Простите, что беспокоим вас, госпожа. Но таков приказ графа. Благоволите сказать, знакомы ли вы с этим человеком.

Молчанье.

— Зря вы печётесь. Это плохой человек.

Молчанье.

— Зажгите вторую свечу, быть может, тут мало света. Сержант, возьмите вторую свечу на рояле.

Сержант направляется ко мне и зажигает вторую свечу от пламени первой.

— Приподнимите.

Сержант поднимает свечу над собой и медленно отступает. Свеча разгорается и освещает комнату. Всё ближе, ближе к фигуре в белом. Наконец вся она предстаёт в неверном мерцающем свете. И первое, что выплывает из тьмы, это красный берет. Я делаю шаг вперёд, у меня вырывается непроизвольно:

— Леста…

— Признался! — произносит сидящий в кресле.

Я делаю ещё один шаг. Одетая в белое неподвижна.

— Леста, почему ты молчишь? Ты такая бледная. — Я поворачиваюсь к сидящему в кресле. — Что вы с ней сделали?

Тот издаёт лёгкий смешок.

— Что вы с ней сделали? — повторяю я. — Леста, Леста!

Я кидаюсь к ней, хватаю за плечи. Они холодны и жёстки. Вспыхивает свет, раздаётся стрекот камеры. Крики:

— Снимайте, снимайте!

В этом вспыхнувшем свете я вижу, что держу за плечи вовсе не Лесту. Передо мной манекен, задрапированный в белую ткань. На голове манекена красный берет.

— Идиоты! — говорю я. — Кретины!

— Крупно снимайте! Лицо!

Я кричу:

— Идиоты!

Выхватываю свечу из руки сержанта и швыряю в того, кто сидит в кресле. Тотчас наваливаются сзади, валят на пол. Я кричу придушенно:

— Идиоты!

Кто-то ещё бросается сверху. Мне всё тяжелей, дышать нечем. Я погружаюсь в душную тьму…

Трясут, трясут, хлопают по щекам.

— Николаич, вставай! Вставай же быстрее!

— А?

— Васин нагрянул! Иди, иди! Прячься туда!

Поднимаюсь. Еле передвигая ноги, скрываюсь за занавеской, протянутой у печи. Только тут понимаю, это дом Егорыча, и это снова был сон. За окном фырчанье мотора. Входят люди и говорят. Васин с ночным объездом. Голова тяжела. Смутное колыханье ночных видений. Говорят, топочут, пьют чай, уходят. Мотор затихает вдали. Я неподвижно сижу на стуле. Время застыло.

Утром Егорыч дивился:

— Давно так не наезжали. Васин шустёр. Сказал, ловят кого-то. Вроде кого-то видали. Да ты не страдай, Николаич. Вряд ли тебя. Тут всякий народ бывает, лезут из разных дыр. Тот же взять семилетник. Говорят, за него большие деньги дают.

В голове туман. С ночи нехорошо.

— Магическое растенье! — продолжал Егорыч. — Кактус не кактус… И знаешь, как его отыскал? Иду мимо Засецкой рощи. Смотрю, вроде горит. А что горит, непонятно. Ближе иду. Куст горит синеватым таким, знаешь, пламенем. Надо тушить. Час не ровен, вся роща вспыхнет. Сухо было тогда, жарко. Помнишь то лето? Подхожу, а пламя ушло, и куст стоит целёхонек. Бог ты мой, говорю, это ж Купина Неопалимая! Сразу, Николаич, вспомнил тебя, твой день рожденья и, конечно же, девочку нашу милую. Подошёл я к кусту. Куст не куст, кактус не кактус. И надоумил Господь. Срезал его, домой принёс, засушил, сделал отвар. С тех пор и вернулась сила. Надо б тебе попить. Ты, смотрю, не в себе. Опять, что ли, снилось?

— Опять.

Егорыч вздохнул.

— Место это будто кинематограф. Крутит серии по ночам.

Днём я делал замеры метрах в трёхстах от Провала. Ближе подходить не хотелось. Но даже и тут стрелки приборов резко скакнули, достигнув чуть ли не середины шкалы. Ещё через двести метров начиналась зона, оцепленная рядами колючей проволоки с устрашающими предупреждениями. Впрочем, проникать в эту зону не было охоты ни у кого. Даже те, кому приходилось бывать здесь по службе, старались быстрей покинуть опасное место. История с пропавшим грузовиком отбила охоту у самых смелых и любопытных. В шахте остались только приборы, ломавшиеся без конца. Чинили их поспешно, наскоками. Природа угрозы, исходившей из недр Провала, оставалась неясной. Каждый год его засыпали песком с вертолётов, заливали бетоном. Но бетон оседал, в нём проявлялись трещины и огромные дыры, в одну из них и канула оставленная на время машина.

Я заметил: чем ближе к Провалу, тем явственней в грудах сора проступал определённый порядок. Наподобие стрелок компаса все эти обломки, прутья, остатки конструкций укладывались по радиусам, идущим к центру Провала. Касательно металла это казалось более-менее понятным, но в том же направлении вытягивались и кирпичи, брёвна, даже куски пластмассы. И уж совсем странными представали деревья, вытянутые кронами в сторону Провала.

Мне почудилось, что и мысли мои потянулись туда же. Это, впрочем, не удивляло. В конце концов, именно в Провал канул Барский сад, а вместе с ним загадочная часть моей жизни.

— Егорыч, а помнишь, как они увидели «Корабль дураков»?

Егорыч, конечно, помнил.

В тот день мы «гостили» под лестницей у Егорыча. Этому человеку я доверился сразу. Я не делал удивлённо-строгого вида, когда вслед за мной в каморке появлялась Леста и, мгновенно вспыхнув по обыкновению, произносила тихонько: «Можно?» Егорыч сразу вошёл с нами в тайный сговор и обнаруживал его лишь иногда, бросая в нашу сторону живые острые взгляды. В тот день он завершал свою версию знаменитой картины Босха. В тот же день директору школы и завучу пришла в голову мысль, с которой они и явились под лестницу.

Леста испуганно вскочила. Заведующий учебной частью, он же Наполеон, он же Рагулькин Иван Иванович, посмотрел на неё строго:

— А ты что здесь делаешь, Арсеньева?

Затем не менее строго он взглянул на меня.

— Арсеньева любит живопись, — объяснил я спокойно.

— Пусть ходит в кружок по рисованию, — твёрдо сказал Наполеон.

— Извините, — прошептала Леста и выскользнула за дверь.

Директор задумчиво воззрился на «Корабль дураков», медленно излагая при этом дело.

— Ты вот что, Василь Егорыч. Это, у нас комиссия будет, сам Ерсаков. Помнишь ты Ерсакова?

— Чего мне помнить? — ответил Егорыч, продолжая писать. — Откуда мне знать?

— Да в прошлом году! — рассердился директор. — Шуба у него такая. Ты сам говорил, в этой шубе будет хороший портрет.

— Не помню, — сказал Егорыч.

— Суть не в том, — вступил в объяснения Наполеон. — Товарищ Ерсаков действительно важная персона. От него будет зависеть мнение. Между прочим, он большой любитель картин.

— Опять? — воскликнул Егорыч.

— Да ты того, не петушись, — сказал директор, — в бутылку не лезь. Тогда мы тебе заплатили? Премию дали?

— Некогда мне сейчас, — заявил Егорыч.

— А это? — директор ткнул в «Корабль дураков». — На это есть твоё время?

— Мировой багаж, — ответил Егорыч.

— Багаж… — пробормотал директор и снова уставился на творение Егорыча.

— Нет, что это такое! — воскликнул он. — Ты чего малюешь?

— «Корабль дураков», — ответил Егорыч.

— «Корабль дураков»? — Молчанье. Директор посмотрел на завуча, тот на директора.

— Хм, — произнёс директор.

Молчанье.

— Между прочим, — осторожно произнёс Наполеон, — вот эта ведьма мне кого-то напоминает.

— Это не ведьма, — буркнул Егорыч, — это монахиня. А напротив монах.

Молчанье. А потом уж совсем осторожный голос заведующего учебной частью:

— По-моему, это учительница химии Анна Григорьевна Рак…

Сказанное было настолько ошеломляющим, что я тоже уставился на картину. Нет, в самом деле…

— Хм… — произнёс директор. И после некоторого молчания: — А там вон сзади, руку поднял. Это кто?

Впору было протереть глаза. Разглагольствующий на заднем плане болтун слегка походил на… Рагулькина. Егорыч продолжал невозмутимо работать.

— Это копия, — сказал я осторожно. — С картины голландского художника.

Я сунул визитёрам альбом, раскрытый перед Егорычем. Это была компактная серия «Дельфин», предназначенная для общего знакомства. Репродукции недурны, но очень мелки. Уличить Егорыча в «подлоге» было не так легко. Сам же он пользовался лупой.

— Ничего не понимаю. — Директор повертел в руках книжку.

— Зачем делать копию с иностранцев, когда есть русские и советские живописцы? — ледяным тоном вопросил Наполеон. — Откуда взялся этот альбом?

Я вздохнул.

— Альбом принёс я.

— Вы? — Наполеон воззрился на меня с изумлением. — Зачем?

— Мне нравится этот художник.

— Как вам может нравиться такая галиматья?

— Извините, я другого мнения.

— Может, вы и в классе будете показывать эти картинки?

— Это не входит в программу.

— Но ваша ученица сидела здесь!

— Она просто любит живопись.

— Смотря какую живопись, — зловеще сказал Наполеон. — И кроме того, я смотрю, издано за рубежом.

— Вы угадали, — сказал я уныло.

— Кому принадлежит это издание?

Директор горестно вздохнул.

— Иван Иваныч, ты же знаешь, на Кирова он живёт.

— У Сабуровой?

Я не ответил.

— Час от часу не легче, — пробормотал Наполеон. — Гладышев у Сабуровой, этот у Сабуровой…

— Я не «этот», — резко сказал я.

— Извините, — язвительно произнёс Наполеон. — Но мы будем ставить вопрос. Василий Егорович, может, не понимает. Но вы-то должны понимать! Иностранное издание! Галиматья! Какие-то хари!

Егорыч швырнул на пол кисть. Лицо его побагровело.

— Я запираю! Домой пора!

— Да ты не ершись, не ершись, — произнёс директор.

— И всё-таки я настаиваю, — медленно сказал Наполеон, — я настаиваю на том, что здесь клеветнически изображена преподавательница химии Рак.

— А хоть лебедь иль щука, — с внезапным спокойствием ответствовал школьный сторож.

Наполеон вышел, шумно затворив дверь. Директор остался в задумчивой позе.

— Вы, это, Николай Николаич, поосторожней. Зря вас туда поселили. Она кого хочешь с толку собьёт. Картинки отдайте. А ты, Егорыч, всё-таки сделай для Ерсакова… А это, — кивнул на картон, — это ты убери. Иван Иваныч так не оставит. Сам знаешь, товарищ принципиальный…

Директор подумал и внезапно выкрикнул грозно:

— Я наведу порядок, так вас растак!

Со мной что-то происходило. Как ни странно, первым это заметил деликатный учитель физики Розенталь, именуемый в классах Молекулой. После одного педсовета он подошёл ко мне, приподнялся и шепнул на ухо:

— Батенька, у вас в глазах туман.

— Что? — спросил я оторопело.

Он подхватил меня под руку и отвёл в сторону.

— Я заметил в ваших глазах туман, расслабленность, поволоку.

— Я просто устал, — попробовал объясниться я.

— Э, нет. За последние несколько дней вы дважды не поздоровались со мной.

— Прошу прощения. — Я прижал руку к сердцу.

— Да в том ли дело! Не здоровайтесь, сколько угодно. Просто я беспокоюсь за вас.

— В каком смысле? — Мне стало немного обидно.

— Позвольте передать вам свой маленький опыт, — сказал Розенталь. — Когда я был там, мне преподали некий урок. Имелся у нас в бараке уголовник по кличке Кутырь. Тамошней жизнью, скажу я вам, правят одни уголовники. Так вот этот Кутырь делал утреннюю поверку лично для себя, независимо от лагерного начальства. Обходил строй, внимательно всех разглядывал. Я поступил новичком. Уставился на меня этот Кутырь, а потом раз, и в зубы. Я, разумеется, кверху лапками. Ну, думаю, это у них такая обкатка. На следующий день снова внимательный взгляд и снова в зубы. И так несколько раз. Наконец я пискнул, за что? Кутырь поманил меня пальцем и тихо так говорит: «Туман у тебя в глазах. Этого тут не любят». После я так собирался с силой, так стекленил свой взор, что Кутырь похлопал меня по плечу: «Теперь всё в порядке». Конечно, вы станете возражать. Я, мол, при чём? Не в лагере и так далее. Эх, дорогой, тумана в глазах не любит никто. И таких именно бьют, в неволе, на воле. Походите ещё две недели с туманом, увидите сразу. Сначала наскочит на вас Рагулькин, потом Розалия Марковна. Да, да, именно она. Не представляете, как она любит определённость. Туман в глазах для неё хуже вражеской пропаганды. Соберитесь, мой друг, соберитесь.

Я отделался шуткой, решив про себя, что Молекула «сдвинулся» на своих несчастьях. Второй «звонок» был получен от Веры Петровны:

— Что-то вы, Коля, грустный, лиричный. Неужто влюбились? — Она закурила. — Но в кого? Бедна провинция барышнями. Лилечка Сахарнова не в счёт. Может, томитесь по прежней любви? Такое бывает. Месяц-другой всё спокойно, а потом начинается вал терзаний. Признавайтесь, Ромео, где наследница дома Капулетти?

Однажды я шёл по улице и вдруг поймал себя на том, что вовсе не иду, а стою неподвижно, вперив свой взор в асфальт. Заметил удивлённые взоры прохожих. Феномен этот стал повторяться. Неожиданная мысль, картинка, укол чувства на мгновение превращали текучую жизнь в стоп-кадр. В конце концов это случилось и на уроке. Я застыл на полуфразе. Вместо класса передо мной развернулась немая панорама бального зала с кружащими парами, себя я увидел у дальней колонны в белоснежном мундире с перчатками в руке. Застыл и класс. Потом кто-то хлопнул партой, и, очнувшись, я досказал:

…………………………………… …………………………………… Мы то всего вернее губим, Что сердцу нашему милей.

Оказывается, остаток урока я посвятил Тютчеву, в программе едва упомянутому, а прервался в самом конце знаменитого стихотворения «О, как убийственно мы любим». Стихи эти поразили девочек, в особенности Круглову и Феодориди. Толя Маслов сказал:

— Слишком мрачно. Сейчас любовь не такая.

— А какая? — спросила Наташа Гончарова. — Комсомольская?

Маслов усмехнулся.

Леста смотрела в парту, лицо её побледнело, рука вцепилась в край. Камсков глядел на неё со страдальческим выраженьем. После уроков он встретил меня у школы.

— Николай Николаевич, мне надо с вами поговорить.

— Слушаю тебя, Серёжа.

Он долго шёл рядом молча.

— Между прочим, — заметил я, — кое-кто в школе недоволен, что мы гуляем по городу вместе.

— Это кто же? — Серёжа вскинул на меня удивлённый взор. — Маслов? Или Гончарова?

Я усмехнулся.

— Выше бери. Тебя уже считают моим любимчиком, фаворитом.

Серёжа махнул рукой.

— Я говорил, болото. Не обращайте внимания, Николай Николаевич. Нас они никогда не поймут. И Тютчева вам припомнят.

— Так о чём ты хотел говорить?

Я чувствовал себя неуютно. Тайный мир, который сам по себе родился между мной и Лестой, учителем и ученицей, был так хрупок, так уязвим, что любое, самое лёгкое прикосновение могло разрушить его в мановение ока. Тем более что Серёжа Камсков был лицом, так сказать, заинтересованным. У него существовал свой не менее хрупкий мир, в котором царила девочка в красном берете.

— Так о чём ты хотел говорить?

— Николай Николаевич, — произнёс он глухо. — У меня есть план. Арсеньеву надо перевести в другую школу.

Я остановился и сделал удивлённый вид.

— Зачем?

— Она здесь погибнет. Николай Николаевич, — он заговорил горячо, — вы сами сказали, что с ней надо бережно. Есть ещё время, а дальше будет поздно. Ей надо уйти из класса. Её не понимают. Учителя придираться стали. Химоза ненавидит просто, ставит двойки, обзывает аристократкой.

— Но разве это укор?

— Укор! Для Химозы укор. Она ненавидит всё, что вышло не из окопов или землянок.

— Аристократы тоже воевали. И даже неплохо.

— Я в переносном смысле. Арсеньевой здесь тяжело. Она на пределе.

— В другой школе будет лучше?

— Пока они разберутся! Ведь здесь она проучилась два года. Ей кончать десятилетку.

— Но неужели всё так драматично?

— Вы просто не до конца знаете, Николай Николаевич. Арсеньеву всё выбивает из колеи. Вот сегодня прочитали Тютчева. Можем поспорить, завтра в школу она не придёт.

— Как так?

— Я видел. Что-то её потрясло. Она опять заболеет. Вы, кстати, здорово выдержали паузу перед концом. Как актёр.

Я пожал плечами, а в голове моей стремительно и сжато неслись тютчевские строки:

Судьбы ужасным приговором Твоя любовь для ней была, И незаслуженным позором На жизнь её она легла…

— Николай Николаевич, ей надо переводиться…

…………………………………… Очарование ушло… И на земле ей дико стало, Толпа, нахлынув, в грязь втоптала То, что в душе её цвело…

— Положим, Серёжа, я с тобой соглашусь. Но как же сама Леста? Ты уверен, что и она согласится с тобой?

— Ей всё равно. Она живёт как во сне. Особенно сейчас.

— И как это сделать? Нужно согласие матери, учителей. Должна быть причина, в конце концов. Почему с этой идеей ты обратился ко мне?

Он посмотрел на меня в упор.

— А к кому же ещё?

…………………………………… Толпа, нахлынув, в грязь втоптала То, что в душе её цвело.

— Не знаю, не знаю. Я новичок в этой школе. Во всяком случае, не в первой же четверти ей уходить. Надо кончить девятый, а там посмотрим. Может быть, всё утрясётся.

— У меня плохое предчувствие, — мрачно сказал Камсков.

Случился у меня разговор и с двумя подругами, Гончаровой и Феодориди.

В школе бурлил и веселился субботник. На долю 9-го «А» досталась уборка класса, учительской третьего этажа и зоологического кабинета. Девочки, повязавшись платками, споро вытирали пыль, мыли полы. Мальчики носили воду, задирали девчонок и время от времени исчезали в общеизвестных местах, откуда явственно тянуло дымом. Проханов никогда не работал. За него трудилась компания, Струк, Орлов и Куранов. Флегматичный Проха сидел на подоконнике и ковырял то в носу, то в ухе. Кажется, его ничто не интересовало. Однажды лишь вспыхнула искра любопытства, когда я читал иронические строки Тургенева о двадцатилетних российских генералах, убивающих время на европейском курорте. Проханов даже задал вопрос: «В двадцать лет генерал? Враньё». Пришлось объяснять, что продвижение к чинам в старые времена отличалось от нынешнего. С рождения дети сановитых дворян записывались в гвардию, иные годам к шестнадцати достигали штабс-капитана, а то и майора. Бывали и малолетние полковники. Это поразило Проханова совершенно. Я видел, как он тайком листал на уроке библиотечную книгу «Герои Отечественной войны 1812 года». Время от времени Проханов являлся то с подбитым глазом, то с шишкой на лбу. Я знал, что он верховодит группой подростков в барачном квартале. Им противостоит банда какого-то Лисагора. Время от времени возникают драки, доходящие до поножовщины. В этих драках Проха неистов. В школе, однако, тих, незаметен. И будто бы из-за матери, которую бьёт отец и все благие надежды которой связаны только с сыном. Отца Проханов грозится убить. В школе делают вид, что ничего об этом не знают. Приводов в милицию у Проханова пока нет. Но на третий год в девятом его не оставят, уж как-нибудь выпихнут из благополучных стен. Проханов не был учеником, он только числился. Судьба его в этом смысле педсовет не интересовала. «Отпетый» — как-то выразился про него директор.

Его дружки тянулись к этой же тропке. В особенности исполнительный «молотобоец» Куранов и вечно озлобленный Струк. Может быть, только Орлов отличался в сторону сентимента. Он вечно влюблялся. Прошлогодней страстью была Феодориди, и на руке его выше локтя появилось фиолетовое сердце, пронзённое стрелой с именем «Стана». В этом году он влюбился в Круглову и собирался украсить её именем другую руку. Орлову мешали уши. Ко всему можно привыкнуть, но такие уши переводят человека в разряд посмешища, особенно для прекрасного пола. Орлов это знал, и способ его ухаживаний был шутовской. Он задирал, кривлялся, мог толкнуть, ущипнуть до синяков. Девочки не любили Орлова.

Окружение Маслова стояло по развитию выше. Но было что-то тайно несимпатичное в их отношениях. В сущности, Прудков, Валет и Петренко так и оставались тройкой адъютантов, сменявших друг друга на этом посту. Только однажды я видел маленький бунт. Валет и Петренко, чем-то задетые, пару дней сторонились своего генерала. Надо отдать должное Маслову, он быстро уладил конфликт. Я видел сам, как он подошёл к Петренко, взял за плечо и говорил что-то мягко, ласково улыбаясь. Петренко расцвёл. Маленькая уступка со стороны командира — великое дело для рядового.

На субботнике Маслов трудился, как все. Даже вымыл полы в коридоре. Был разговорчив и весел, а мне подмигнул панибратски.

В зоологическом кабинете хозяйничали Гончарова и Феодориди. Я рассматривал скудные муляжи динозавров и пыльные чучела птиц.

— Арсеньевой снова нет, — как бы невзначай произнесла Гончарова.

— Да, да, — рассеянно согласился я. — Опять болеет?

— Мы ещё не были у неё, — ответила Стана.

Я бросил пробный камень:

— Странная всё-таки девочка. Не такая, как все.

Наташа и Стана молчали, продолжая протирать унылого медведя из папье-маше.

— Как она учится по другим предметам?

— По химии двойки, по физике тройки, по математике то и другое, — сказала Наташа.

— Неспособная?

— Ну да! — возразила Стана. — Просто не хочет.

— Лентяйка?

— Да вроде нет…

— Я вижу, не слишком знаете свою подругу.

— Какая подруга! — возразила Наташа. — Попробуй с ней подружи!

— А что такое?

— Нет, правда, Николай Николаевич, — вступила Феодориди. — Леська не подпускает. Сама по себе.

— А пробовали подружиться?

— Конечно!

— Я лично нет, — холодно возразила Наташа. — Я с троечницами не дружу.

— Разве отметка имеет значение?

— Имеет! Если человек способный, почему не хочет, как все? Разве ей трудно выучить несколько формул? Просто высокомерие. Не знаю откуда. Один раз сказала: «Мы с вами разные люди». Интересно, кем она себя считает? Мама за границей? Не доказано.

— Ты как-то зло говоришь.

— Леся может обидеть, — вступилась Стана Феодориди. — Она сама не хочет дружить.

— У неё особая психика, — сказал я миролюбиво, — её нужно понять.

— А кого не нужно? — вспылила Наташа. — Почему вы её защищаете, Николай Николаевич? У Ани Струковой не особая психика? Вся в накале, срывается по мелочам. А у Веры Фридман? У Веры мама только что умерла. Вы обратили на это внимание? С Арсеньевой носятся все, начиная с Камскова…

— И кончая?

— Все! — выпалила Гончарова.

— Да ладно тебе, Наташ, — вмешалась Феодориди. — Николай! Николаевич, в самом деле. У Арсеньевой какое-то особое положение. В школу не ходит, уроков не учит. На комсомольских собраниях её не видали. Вызвали как-то на педсовет, спросили, почему плохо учится. Мамин адрес просили, чтобы написать. Она повернулась и просто ушла. Ни слова! Так и махнули на неё рукой.

— Что же делать? — спросил я. — Судя по всему, Арсеньевой очень трудно. Живёт одна, характер не тот…

— Мы, конечно, поможем, — сказала Гончарова, поджав губы, — но и ей надо подумать…

На том и кончился разговор. Ночью я долго не мог заснуть. Острая жалость терзала душу. Нежное, одинокое, беззащитное существо. Оно не в ладах с этим миром. Необъяснимые фантазии, нелепые выходки, отстраненность. Каким мирам сопричастна её душа? Она и здесь, и там, далеко. Как, должно быть, мучительно её одиночество, как болезненны страсти, сменяющиеся безразличием ко всему. Кто она, кто? Загадка. Я вскакивал, начинал одеваться. Бежать к её дому? Ложился опять. Что делать? Я вовлечён в историю не только странную, но и опасную. Оставить, Лесту теперь не имею права, просто не в силах, по и продолжаться так дальше не может. Нас рано или поздно заметят. Встанут на дыбы. Такое начнётся! У нас в институте преподаватель увлёкся студенткой. Его исключили из партии, выгнали с кафедры. Но то в институте, в столице. Что же станется тут, в захолустной школе? И всё всплывали, всплывали в сознании строки:

О, как убийственно мы любим, Как в буйной слепоте страстей Мы то вечно вернее губим, Что сердцу нашему милей…

Неужели со мной произошло… Неужели… Нет, нет, это немыслимо, невозможно…

Внезапно похолодало. Тотчас поблёкли краски, последние листья сжались, сжалось всё небо, дымы Потёмкина затвердели, переломились и пали на серый город.

Подняв воротник пальто, я бесцельно бродил по улицам, но на Святую повернуть не решался. Воскресенье, прохожих много, а меня здесь уже знают. Иногда кивают, здороваются. Это родители, приходившие на собрание.

Вера Петровна уехала в Москву с очередными хлопотами о возвращении мужа. Без неё чуть-чуть сиротливо. Закурит, поговорит, пожарит картошку. Мало-помалу приучает меня к коньяку. Я рассказал ей историю с «Кораблём дураков». Она хохотала. Намеренно или нет, но Егорыч всё-таки внёс некое сходство «дураков» с Химозой и Наполеоном. Картина теперь перекочевала в мою комнату, но вешать некуда. Да и не вяжется это произведение со стилем квартиры Сабуровых.

Тоска. Как там она, моя ученица? После вчерашнего разговора её навестят. Я представляю картину. Приходят Наташа и Стана, а там уж Камсков. Серьёзный, хороший мальчик. Что-то чувствует, подозревает. А может быть, видел, но не решается оценить.

В горле першит. Потёмкин чадит во всю силу. Говорят, на месте Барского сада будут строить какой-то склад. Куда тогда деться? Что ни говори, а идея Камскова заслуживает внимания. В другой школе ей было бы лучше. Вернее, нам. Но это, увы, невозможно. И так она привлекает внимание. А тут демонстративный переход. Побег. Зачем? От кого? А может, покинуть школу мне или вовсе уехать… Этот Гладышев не даёт покоя. Ситуация в чём-то схожа. Приходит в школу, работает некое время. Уезжает внезапно. И как раз после таинственною объяснения с Лестой. Пора об этом спросить. Я до сих пор о ней мало знаю. Пока она уклоняется от ответа. Бабушка, мама, погибший на войне отец… Вся жизнь облечена загадочной дымкой. Но до чего же тянет. Как тянет теперь меня к ней. В её закрытый таинственный мир. Я вспомнил одну, в чём-то схожую с Лестой натуру, к которой влекло меня в институте. Внешне полная противоположность. Темноволоса. Строго красива. Сумрачный, опущенный в землю взор. Полуулыбка всегда на лице. Какая-то скрытая мысль. Неприступность. Словом, тайна. Так я считал. Но человек бывалый мне разъяснил. Что ты, старик, какая там тайна. Клиника, только и всего. И надо сказать, девушка эта и вправду оказалась в больнице. Той самой. Может, и здесь? На первый взгляд да. Но… нет. Тут другое. А что? Я размышлял напряжённо. Что же другое? Незримая глубинная связь между нами. Словно за плечами долгая жизнь, выпавшая ныне из памяти. Первая же встреча обнаружила это. Первый стык взглядов. Вольтова дуга, спаявшая души… Брожу и брожу. От «метро» подальше. Не ровен час выскочит Котик. Наподобие чёртика из шутейной коробки. Сегодня все пьют. Беспомощный инвалид осел у забора. Шатаясь и распевая, прошла компания с аккордеоном. Какая тоска. Может, пойти в кино? Но туда в воскресенье попасть невозможно. Толпы людей осаждают кассы «Победы», а идёт там знаменитый трофейный «Тарзан». Я поплёлся домой. Ноябрьские праздники на носу. Нелюбимый, весьма нелюбимый месяц. Где-то читал я, волчий. Так стало тягостно, что я решился на «преступление». Извлёк из кухонного шкафчика начатый коньяк, армянский, три звёздочки, уселся в кресле и принялся попивать с важным видом, представлял себя героем романа. Затем я достал Библию и отыскал нужное место: «Моисей пас овец у Иофора, тестя своего, священника Мадиамского. Однажды провёл он стадо далеко в пустыню и пришёл к горе Божией, Хориву. И явился ему Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнём, но куст не сгорает. Моисеи сказал: пойду и посмотрю на сие великое явление, отчего куст не сгорает. Господь увидел, что он идёт смотреть, и воззвал к нему Бог из среды куста и сказал: Моисей! Моисей! Он сказал: вот я, Господи. И сказал Бог: не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая…» Я вспомнил строку из её посланья: «Всё лето искала неопалимый кустик, но не нашла». Да как здесь найти его, девочка милая. Учёные, слава богу, уже просветили. Не было никакого чуда, и кусты, горящие-несгорающие существуют на самом деле. Они выделяют летучие эфирные масла, которые воспламеняются в жаркий солнечный день. На Синайском полуострове это растение называется диптам или куст Моисея. Попадается что-то подобное в горных районах Крыма. Увы, не в забытых богом Бобрах. И всё же, и всё же. Мой день рождения, например. Икона Купина Неопалимая в её доме…

Я попивал коньяк, и чем меньше становилось его в бутылке, тем более естественным казалось подняться, отправиться на Святую. Шестой час, за окном темнеет. В конце концов, почему учитель не может навестить больную ученицу? Я подошёл к окну и увидел, что вид из него заштрихован косым туманом. Под фонарями роилось подобие мошкары. Пошёл первый снег.

Первый снег. Что ж, это повод для встречи. Пора извлекать на свет свою тёплую куртку, берет и польские ботинки с железными заклёпками. Я посмотрел на себя в зеркало. Впрочем, и недурён. Довольно высок, широкоплеч. Взгляд строгий. Да, очень строгий взгляд. Я направился к двери, взялся за ручку и тут же отпрянул. Раздался резкий звонок, звонок в мою дверь. Кто бы мог быть? Может, Котик? Этого ещё не хватало. Притвориться, что нет дома? Наивно, с улицы видно, что в окнах был свет. Да и вряд ли Котик. Этот предпочёл бы позвонить по телефону. Что гадать. Я повернул ручку и открыл дверь.

Передо мной стояла она. Запахнувшись в кургузое пальтецо, надвинув берет по самые уши, покрытая мерцательной россыпью талых снежинок. Она смотрела на меня с улыбкой. Ни напряжения, ни испуга в глазах. Тихий блеск.

Я отступил молча, пропуская её в переднюю. Захлопнул дверь.

— Как я тебя поймала! — сказала она, отряхиваясь, расстёгивая пальто, будто её давно ожидали.

— Я знала, что ты собрался ко мне.

— Откуда?

— Мне показалось. Можно пройти?

— Проходи ради бога.

— Ты не пугайся. Я знаю всё. Что ты один. Что ты обо мне думал. Не удивляйся.

— Я уж давно перестал удивляться. Входи, я поставлю чаю.

— Я знала, что ты собрался ко мне. Но ты бы меня не застал.

— Тебя не было дома?

— Нет, я была. Но мне нужно. Когда я оделась, то вдруг поняла, что ты скоро придёшь. Тебе ведь было бы неприятно, что в доме нет никого?

— Ещё бы! Но куда же ты собралась? Ты больна.

— Ты знаешь, на улице снег, у тебя так тепло. — Она забралась с ногами на кресло. — О, ты пьёшь коньяк. Я тоже люблю коньяк.

— Час от часу не легче! — воскликнул я. — Какой коньяк в твои годы?

— Это было давно. — Она взяла в руки бутылку, повертела. — И не такой. С золотой наклейкой, латинскими буквами. Но шампанское лучше.

— Понимаю, — засмеялся я. — Фантазёрка моя дорогая. Это всё те же сны?

— Кто знает. Может быть, то, что сейчас происходит, сон. А то, что было во сне, настоящая явь.

— Что же было?

Она чуть зевнула.

— Тепло. А мне надо топить. Ночью натягиваю на себя все одеяла.

— К тебе приходили из класса?

— Да, приходили.

— Ты бы попросила Камскова. Наколоть дрова, затопить печь. Это ведь так приятно.

— У меня есть дрова… — Она смежила веки, привалилась к высокому подлокотнику.

Я принёс плед, накинул ей на колени, подоткнул.

— А помнишь… — сказала она, не открывая глаз.

Я молча слушал.

— Помнишь, как ты привёз мне крымские розы? Огромные, шафрановые. Каждая с голову ребёнка. Такой чудесный букет… Он долго стоял, ты не можешь представить, как долго. Он стоял несколько лет, и от него исходил всё такой же запах… А вечер в Хертогенбосхе? Ужасный, ужасный вечер. Пожар. И тебя схватили.

Она вздрогнула и открыла глаза. Взор сначала был неподвижным, потом прояснился и остановился на мне.

— Продолжай, — сказал я.

— Который час?

— Полшестого.

— Надо идти. — Она снова закрыла глаза.

Молчание. Медленная, полусонная речь:

— На улице снег. Ты смешной. Ты знаешь, сколько мне лет? Я второгодница. Когда первый снег, мне хочется плакать. А сегодня не было слёз. Потому что я шла к тебе. И вдруг он посыпал. Я подняла лицо, и он меня трогал. Осторожно. Маленькими холодными руками…

Молчанье.

— И что за напасть? Я всюду тебя встречаю. Зачем ты пришёл на бал? А уж если пришёл… Почему ты не мог никогда совершить поступок? Ходишь вокруг да около. Не так, надо не так. Нужно идти до конца, нужно решиться. Только тогда будем вместе, будем счастливы до скончанья веков. Соберись же с силами, соберись. Они разбегутся, не справятся с нами… А ты, ты даже боишься первого снега…

Её бормотанье становилось неясным. Я снова налил коньяка. Господи, что мне с ней делать? Хоть бы ангел явился из пламени купины. Хоть бы шепнул два слова…

Она вскинулась резко, повернулась к окну.

— Что там, пожар?

Я подошёл к окну.

— Нет, тебе показалось.

— Который час?

— Без четверти шесть.

— Мне пора.

— Но куда же?

— Я говорила. Завтра бабушкин день. Мне надо в церковь. Поминовение заказать.

— Какая церковь, что ты! Холодно и темно. На улице снег!

— Мне нужно. Сейчас там служба идёт.

— Но где это, далеко?

— Я ходила. Кажется, час или больше. Но я успею.

— Я тебя не пущу.

Она улыбнулась. Подошла, прислонилась легко.

— Мне пора.

— Тогда я пойду с тобой.

— Нет, нет, могут увидеть.

— Я не могу одну тебя отпустить. Надень мой свитер. И ещё шерстяные носки. А, вот резиновые сапожки Веры Петровны. Сейчас будет слякоть. Надевай, надевай. Иначе я запру дверь на ключ.

На улице было темно. Снегопад прекратился. Небесная белизна улеглась на землю, на крыши и ветки дерев. Было тихо, пустынно, ново. Особо уютно светились окна. Люди не покидали квартир, они отдыхали, готовились к трудной неделе. Только в одном дворе резвилась стайка детей. С птичьими криками они терзали новое покрывало земли.

Нам повезло. Слегка подморозило, и слякоти не случилось. Мы быстро шагали по твёрдой дороге. Город расстался с нами без всякого сожаления, только Потёмкин гукнул тяжёлым басом сирены.

— Это старая церковь, — говорила она. — Бабушка часто ходила.

— Как же тут уцелела церковь?

Она усмехнулась.

— У нас свобода вероисповедания. А уцелела просто. Пришли немцы, в деревне ни одного приличного дома, только полуразбитый храм. Здесь генерал был какой-то важный. Согнали народ, подновили церковь и сделали штаб. А когда отступали, в штабе этом заложников расстреляли. После войны тут пленные немцы были. Их всё водили показывать, говорили про злодеяния. Какой-то немец нашёлся, архитектор. Церковь предложил восстановить. Чтобы вроде музея. Ну и восстановили, сами же немцы. А потом кто-то из Москвы приезжал. На всю округу ведь ни одного храма. Ну и открыли. Только не музей, а как раньше. Эту церковь так и зовут, Немецкой. На самом деле она Скорбященская.

Как-то особенно ясно раздвинулось небо. Нежно поскрипывал под ногами снег. Неисчислимые мелкие звёзды развернули над нами искристый шатёр.

— Тебе не холодно?

— Нет. Знаешь, я какая выносливая. Прошлой зимой не топила неделю, и ничего. Правда, было тепло.

— А что было десять, нет, сотню зим назад? — спросил я шутливо.

— Ах, я не помню, — ответила она очень серьёзно. — Память приходит обрывками. Мигнёт и исчезнет.

— Я где-то читал, что в Японии есть человек, который считает, будто живёт вечно. И очень точно рассказывает, что было сто, двести, пятьсот лет назад.

— Все живут вечно, — ответила она убеждённо. — Только память плохая.

— Разве бабушка твоя не умерла?

Она усмехнулась.

— Если бы она умерла, зачем заказывать поминовенье. Делать ей приятное. Человеку, которого нет, всё равно. Бабушка есть. Она ждёт в другом месте. Судьба разлучает людей, чтоб испытать их чувства. Когда люди рядом, у них притупляется пониманье. Они обязательно должны расставаться. Надолго. На сто лет и больше. А потом встречаться и начинать всё сначала.

— Господи, кто тебя всему этому научил? — воскликнул я.

— Я всегда это знала.

— Давно хотел тебя расспросить. Может быть, это и неделикатно. Ты получаешь письма от мамы?

Она промолчала.

— Тебе неприятно?

Молчала. Я почувствовал себя уязвлённым.

— Хорошо, я не стану больше…

Мы долго шли, не сказав ни слова. Наконец вкруг дороги развернулись огоньки. Начались заборы, дома. Деревенька в одну улицу привела нас к ограде церкви. Около неё толпились старушки. Всего одна лампочка на столбе освещала ворота.

— Дальше ты не ходи, — сказала она, — могут увидеть.

— Я сомневаюсь, чтобы кто-то из города, а тем более из школы посещал божий храм.

— Ты ошибаешься, — сказала она.

— Но тогда они могут увидеть тебя.

— Смотри, — сказала она.

Сняла с себя красный берет, достала чёрный платок, закуталась плотно, спрятала плечи.

— М-да, — сказал я, — узнать трудновато.

— Я скоро, — она исчезла в воротах церкви.

Из храма слышалось тихое пение. Смиренные прихожанки тянулись ко входу, кланялись и крестились.

Я поднял воротник куртки, поглубже надвинул берет, засунул руки в карманы. Что-то нереальное происходило со мной. Вот я, учитель литературы, столичный житель, стою у входа в скромный деревенский храм. Скорбященский, а в просторечье Немецкий. Жду девочку-сироту, мою ученицу, в которую, вероятно, влюблён. Нет, почему сироту? У неё есть ведь мама. Но мама прячется где-то. Прячусь и я. Прячется Леста. Вся жизнь моя совершила нежданный курбет. Я думаю только о ней. Благие надежды, которыми полон был по дороге «к месту моего назначения», отошли в туманную даль. Жизнь спряталась. Что будет дальше?

На обратном пути нас обогнала машина. Шофёр притормозил, но, увидев, что мы не собираемся воспользоваться его добротой, дал газ и уехал.

— Сегодня праздник? — спросил я.

— Казанская, — ответила она.

— Я малограмотен в этих делах. Если бы не профессор Покровский, который под видом мифологии подал историю религии, я бы не знал ничего.

— Ты атеист? — спросила она.

Я рассмеялся. Засмеялась она. Мы взялись за руки и пошли меж двух чёрных следов, проделанных автомобилем.

— Так бы идти и идти, — сказала она.

— На свете есть столько стран, в которых я хочу побывать. Городов и просто местечек с влекущим названием. Например, Хертогенбосх. Ты слыхала про такое местечко?

— Нет, — сказала она. — Где это?

— Бог его знает. Ещё я люблю цветы. Например, шафрановые крымские розы. Они огромные! Каждая с голову ребёнка!

— Ты был в Крыму?

— Конечно, мы были вместе. И я подарил тебе букет. Крымские жёлтые розы.

— Откуда ты знаешь, что я люблю жёлтые?

— Догадался.

Она задумалась на мгновение.

— Всё дело в том, что я и в самом деле люблю жёлтые крымские розы.

Мы шли и болтали, и я не хотел ничего. Только идти, взявшись за руки, смотреть в звёздное небо и говорить, говорить. Незаметно мы достигли Бобров.

— Не выпить ли снова чаю? — предложил я.

И она согласилась.

Оглядываясь, похохатывая, строя на себя заговорщиков, мы проникли в дом номер десять по улице Кирова. Квартира была нам рада, коньяк ещё стоял на столе, а чайник на плитке. Боже, будет ещё когда-нибудь такой замечательный вечер? Вернётся Вера Петровна, Леста начнёт ходить в школу, Котик потащит меня к Саскии, а завуч Наполеон станет мерять холодным взглядом. Туман. Да, прав Розенталь. В голове туман, это точно. А стало быть… стало быть, и в глазах.

— Праздник так праздник! — провозгласил я. — Дорогая, несравненная леди, вы говорили, что любите коньяк? Коньяк перед вами. Тот самый. С золотой наклейкой и не без латинских букв. — Что я делаю, мелькнуло в голове. — Вы можете пригубить. Это очень и очень недурной коньяк. Арманьяк! Не больше не меньше. Вы согласны?

— Я согласна, — сказала она.

— Прошу!

Странное дело. На улице я был трезв. Но в доме, в тепле ко мне вернулось расслабленное состояние.

— Ваше здоровье, принцесса!

Я опрокинул рюмку. Выпила и она. Снова забралась в кресло с ногами. Прислонила голову к спинке.

— Тут нет камина?

— Увы!

— Я почему-то думала, тут есть камин.

— Я тоже так думал. Хорошо ещё, есть коньяк. Завтра надо бежать, восполнять недостачу. Это коньяк Веры Петровны Сабуровой.

— Я знаю. Она меценатка.

— В каком же смысле?

— Она даёт деньги бедным поэтам.

— Вот как? По-моему, в городе всего лишь один поэт. Я сомневаюсь, чтобы Вера Петровна осмелилась предложить ему деньги. Да и откуда они у неё?

— Много, много денег, — пробормотала Леста. — Она печатает их книжки.

— Какие же, например? Ни одной не видел.

— Но ей мешают. Нехорошие люди. И подсылают своих… под видом учителей.

— Что ты говоришь, Леста? Кого подсылают?

Она зевнула. Я медленно соображал. Новая фантазия или… Судя по всему, речь идёт… Надо спросить. Я решился.

— Что ты сказала Гладышеву?

Она вздрогнула.

— Прости, но Камсков рассказал. Ты что-то сказала Гладышеву в коридоре, тот побледнел и кинулся прочь.

Она молчала.

— Новая тайна, — пробормотал я.

— Я не знаю никакого Гладышева, — произнесла она твёрдо.

— Зато его знают все остальные. Он преподавал литературу в твоём классе.

— Ах, этот… — новый зевок. — Так он вовсе не Гладышев.

— А кто же?

— Его настоящая фамилия Васин. И вовсе он не учитель. Я ему и сказала.

— Кто же он, если не учитель?

— Нехороший человек. Он мучил людей. Я ему и сказала.

— Откуда ты всё это знаешь?

Она пожала плечами.

— Так кто это Гладышев, чёрт возьми? Или Васин?

— Зачем тебе это? Он человек несчастный. Служил там, где хорошие люди не служат. Делал то, что не делают добрые люди. Он думал, сменит фамилию, его не узнают…

— Чёрт знает что, — сказал я. — Почему именно ты?

Она снова пожала плечами.

— У тебя досье? Например, мой день рождения. Скажи, откуда знаешь число?

— Оттуда же, откуда ты знаешь мой день.

— День твоего рождения?

— Да.

— Но я не знаю, поверь, не знаю.

— Ты мог посмотреть у директора. Там есть, как ты сказал, «досье».

— Но я не смотрел, клянусь тебе, Леста! — воскликнул я…

— Потому что знаешь и так.

— Не знаю!

— Может быть, позабыл?

— Не знал никогда!

Она посмотрела на меня пристальным взглядом.

— А как же в Хертогенбосхе? Разве не в день моего рождения ты проник в особняк? И разве не жёлтые крымские розы ты бросил к моим ногам? И ты поздравил меня. Значит, ты знал, что это день моего рождения.

— Тебе надо успокоиться, — сказал я. — Выпей ещё немного. Коньяк расслабляет.

Она поманила меня пальцем. Я подошёл, наклонился.

— Так говори, когда же мои день?

— Угадать?

— Говори.

— Ничего не могу придумать, кроме того, что мы с тобой родились в один день. Семнадцатого сентября.

— Ну вот. А ты говорил, что не знаешь.

— Шутница моя…

……………………………………

Мы лежим, обнявшись. За окном снова снег. Полощутся белые нити. В комнате посветлело. Её тонкое узкое тело. Запах волос. Мы лежим неподвижно. Мы одно существо. Мы появились на свет в один день. В один день мы исчезнем. Какое безмолвие. Не хочется говорить. И не нужно слов. Только снег за окном. Только её дыхание.

……………………………………

Наступили мокрые холодные дни ноябрьских празднеств. Вера Петровна позвонила из Москвы и сказала, что приедет дня через три. Я не решался спрашивать о делах. По главной площади, в центре которой всё ещё высился монумент Вождя, двигались колонны демонстрантов. Из громкоговорителей вырывались лозунги, разобрать их было почти невозможно. Сипело, хрипело, лаяло. Слова пропадали, различался только крикливый тон. Хмурый Вождь молча рассматривал демонстрантов и, казалось, сердился. Был он уже не в чести, но ещё не в опале. Одни до сих пор поклонялись ему, другие вслух проклинали. У его каменных сапог лежали сегодня чахлые цветочки, а раньше их были целые груды.

Я пересёк площадь вместе со школьной колонной и увидел Поэта. Он стоял, заложив руки за спину, вскинув голову и глядя поверх трибуны в серое небо. Я ринулся к нему как бы с неотложным вопросом, а на самом деле чтобы улизнуть из колонны. Присутствие Лесты, бредущей в толпе, жгло сознание. Я сам упросил её прийти в этот день. Её отчуждение становилось слишком заметным, краем уха я слышал реплику Маслова: «Арсеньеву пора разобрать». Мог ли я остановить этот нарастающий вал?

Поэт приветствовал меня лёгким кивком и сразу сказал:

— Знаешь, кто пожаловал? Такой-то. — он назвал фамилию писателя, находившегося в почёте и славе. Поэт иногда обращался ко мне на «ты», и это мне льстило.

— И знаешь, этот… — тут я услышал крепкое слово, — хочет со мной объясняться.

— Значит, вас не забыли, — сказал я.

— Ты видел его машину? Она у горкома стоит.

Мы зачем-то пошли смотреть. Это был роскошный чёрный лимузин отечественного производства. Поражали парадные белые шины.

— Чистый «паккард»! — воскликнул Поэт. — Своего ничего сделать не могут.

Он постучал в стекло, призывая шофёра.

— Где хозяин?

— Отойди, — мрачно сказал шофёр.

— Видал? — не понижая голоса, проговорил Поэт. — Слуги народа.

Из подъезда горкома вышла группа солидных людей. Все в чёрных пальто, чёрных шляпах. Только один в светло-сером и в сером же щегольском кепи. Они остановились, переговариваясь, а затем двинулись к автомобилю. Серый заметил Поэта, сделал какой-то знак, продолжал говорить, а потом направился в нашу сторону.

— Рад, рад тебя видеть, — он приложил руку к серой груди. — Но сейчас не могу, ей-богу. Ждут в обкоме. Ты бы зашёл ко мне вечерком. В пятый коттедж. Посидим, старое вспомним.

— Я? К тебе? — спросил Поэт.

— Могу и я. У тебя квартира?

Поэт смотрел на него.

— Говори адрес, — торопил серый.

Лицо Поэта побелело, губы затряслись.

— Сколько доносов написал? — спросил он придушенным голосом.

Серый откинулся в изумлении.

— Ты спятил?

— Не отмоешься, — процедил Поэт.

— Да ты, да ты… — Серый задыхался, лицо его багровело.

Его окликнули из машины.

— Иду, иду! — Он покрутил пальцами у виска, что-то хотел добавить, но повернулся и тяжело погрузился в свой лимузин.

— Подонок, — сказал Поэт.

Машина заурчала, дала мощный парадный гудок и плавно тронула с места.

Поэт никак не мог успокоиться. Его трясло.

— И эти… — он снова повторил крепкое слово, — правят наш бал.

В учительской третьего этажа накрыли праздничный чай. Внизу гремел концерт духового оркестра. У старшеклассников намечались танцы.

Чай был неплох, китайский, искусно заваренный Розенталем. Подавали пирожные и печенье. Директор держал речь:

— Товарищи, в этот славный праздник мы думаем о том, как повысить успеваемость и дисциплину. За прошлый год мы имеем переходящее красное знамя. Коллектив у нас дружный, трудолюбивый, много молодёжи. — Директор сжал победно кулак. — Задорная молодёжь и убелённые ветераны — достойный сплав. А вы, Сахарнова, почему чай не пьёте?

— Я пью, — пискнула Лилечка.

— Вы, товарищи, не стесняйтесь, пирожные есть. Трудные годы прошли. Теперь будем жить лучше и веселее. Так я о чём?.. Да, красное знамя. Скоро будет комиссия во главе с товарищем Ерсаковым. Надо бы постараться. Подтянуть, так сказать. И не надо так строго. Вот вы, Анна Григорьевна, — он обратился к Химозе, — говорят, очень строги. Двоек много!

— Двоек я ставлю ровно столько, сколько их получают! — отрезала Химоза.

— Нет, я за знания, поймите! — воскликнул директор. — Но не могут же они знать, как вы?

— Я требую только в школьном объёме.

— А представьте, к вам на урок придёт товарищ из комиссии. Что он увидит? Двойки и двойки.

— Не волнуйтесь, Фадей Поликанович, сообразят. — сухо обещала Химоза.

— Вот я к тому… Товарищи, а почему вы не пьёте чай? Остыл? Сейчас подогреем. С пирожными не стесняйтесь. У меня в кабинете ещё коробка. Вопросы есть?

— Есть вопрос, — вступил Котик Давыдов.

— Слушаю вас, Игорь Витальевич.

— Ученики задают вопрос, почему опущены тексты про гениального Вождя. Памятник ведь стоит. Несуразица получается.

Фадей Поликанович крякнул.

— Вы это, Давыдов, не углубляйте. Не наше дело. Скажут, так и будем вести.

— А когда скажут? — домогался Котик. Он явно озоровал, но директору приходилось туго.

— Когда? — Директор задумался. — А вот прибудут товарищи из отдела… — его голос внезапно взошёл на громкую ноту. — И никто не отменял! История скажет своё! А вы, Эмилия Германовна, почему не кушаете? Кушайте, Эмилия Германовна!

— Я ошень, ошень, — отозвалась старушка.

— Товарищи! — сказал директор. — Кто наблюдает за танцами?

— Я! — сказал Котик. — То есть мы. С Розалией Марковной.

— В последнее время происходят тенденции. На последний вечер три десятиклассника пришли в цветастых галстуках. Ровно павлины!

— Это мода сейчас, — подала голос Лилечка.

— Мода дурная, тлетворная, — сказал Наполеон. — Откуда пришла, сами знаете. Игорь Витальевич, никаких галстуков и башмаков на подошве! Строжайшим образом!

— Не пускать? — спросил Котик.

— Не только не пускать, но и записывать. Я буду вызывать родителей. Школьник должен быть скромно одет.

Лилечка не удержалась, зевнула.

— Да! — Завуч повысил голос. — Будем следить. А учитель должен подавать пример. Строгость и аккуратность в одежде.

— Это чаепитие или педсовет с проборкой? — раздался глухой рык из угла.

Все повернулись. На стуле с крохотной чашкой чая в руках сутулился огромный Розанов.

— Я, э… Алексей Петрович, не понимаю, — вкрадчиво произнёс Наполеон, — э… природы вашего вопроса…

Розанов встал, бухая башмаками, приблизился к столу, впечатал в него чашку и, так же бухая, удалился из учительской, плотно притворив дверь.

— Кушайте, кушайте, — растерянно сказал директор.

— А уже половина четвёртого! — вскрикнула Лилечка, хватая сумку.

— Ну, по домам, по домам, — миролюбиво сказал директор, — к очагу. Так сказать…

— Мы всех поздравляем! — запела Розалия Марковна. — От имени месткома! И желаем всего самого-самого наилучшего!

Мне повезло, что Котик дежурил на танцах. С самими танцами повезло. До самого вечера ни один старшеклассник не покинет школьного зала. Даже Серёжа Камсков. Он очень любил танцевать, особенно вальс. Танцевать с Камсковым считалось честью для любой старшеклассницы.

Школьные вечера! В те скудные годы они были так желанны. Вечеров ждали задолго, готовились к ним, особенно девочки. Тут возникали и пропадали симпатии, случались крушения или, наоборот, возрожденья надежд. По залу сновали записки, с ребусами, полунамёками или прямыми признаньями. Полный значения взгляд или, напротив, равнодушие на лице могли повергнуть танцующего в пучину сомнений. Кто-то рыдал в коридоре, кто-то носился как сумасшедший под звуки фокстрота, кто-то, скрестив руки, как Чайльд Гарольд, подпирал безразличные стены, кто-то, схватив пальто, уходил бродить, исчезал или возвращался обратно, а кто-то просто веселился, не думая ни о чём и принимая жизнь с восторгом и самозабвением молодости.

Я постоял в дверях, наблюдая гомонящий, танцующий зал. Камсков говорил с Коврайским. Мелькнуло разгорячённое лицо Гончаровой. Маслов танцует с десятиклассницей. Розалия Марковна деловито пересекает зал. Давыдов с кем-то воркует. На сцене стоит проигрыватель. Из усилителя несётся: «Мишка, Мишка, где твоя улыбка…» Проха с компанией на такие вечера не ходил, а если появлялся, то ненадолго. Они стояли, засунув руки в карманы, а потом исчезали либо пить водку в школьном дворе, либо выяснять отношения с Лисагором.

Я вышел на улицу. Было ещё светло. Кругом красные флаги, транспаранты. Серое, чёрное, красное. Из репродукторов льются бодрые марши. На главной улице толпы людей. Хохочут, обнимаются, пляшут. Время драк впереди, ближе к вечеру. В груди моей всё та же тоска. Но в сердцевине этой тоски нежное, тёплое чувство. Я знаю, она ждёт меня. Но сейчас ещё рано. Мы условились, что встретимся, как стемнеет, и скроемся у Сабуровых. Свет зажигать не будем. Сейчас это самое верное место. Когда приедет хозяйка, видеться будет негде. Лишь на уроках да в мокрых холодных рощах осенних Бобров.

Безотчётно я повернул к Барскому саду. Нацарапать, что ли, мольбу на стене часовни? Под ногами хлюпает грязь, по обочинам белые пятна снега. Я шёл, рассеянно глядя по сторонам, а когда приблизился к саду, взгляд мой упёрся в свежий дощатый забор. На заборе фанерный щит с крупной надписью: «Проход закрыт. Посторонним вход запрещён». Я хоть и слышал, что в саду затевают стройку, но выросший так быстро забор ошарашил меня.

Я подошёл, попытался заглянуть в щели. Тут же меня остановил окрик:

— Запрещено!

Ко мне подошёл солдатик с оружием за плечом.

— Запрещено! Не видишь?

— Но почему?

— Отходи. Запрещено! Будут строить.

— А что?

— Военный объект.

— Ишь ты…

— Закурить найдётся?

— Я не курю.

— Давай, давай отсюда. Теперь не положено.

— Что ж, и часовню снесут?

— Всё снесут.

— И деревья?

— Ты кто такой? — спросил солдатик. — Вот отведу, куда надо.

— Я учитель.

— Учитель… В какой школе?

— В первой.

— Иванову из девятого знаешь?

— Я у неё преподаю.

— Это моя сестра, — с удовлетворением произнёс солдатик. — Я скажу тебе так, учитель. Попел ваш Барский сад. Химзавод будут строить.

— Что ж тут военного?

— Хрен его знает. У них всё военное. А как, это самое, Тонька моя учится?

— Неплохо, неплохо. Четвёрки бывают.

— Ты Тоньку не обижай. А я здесь зэков следил. Так и остался. Теперь охраняю.

— Сейчас-то что охранять?

— Хрен его знает! В праздники даже велели. Мне, понимаешь, надо. Я бы дома сидел. Неужто не куришь?

— Нет, не курю.

— Тоже мне, учителя.

Солдатик был маленький, но шинель большая, перетянутая крепким ремнём. Лицо кругленькое, румяное, на голове пилотка. По сравнению со своей сестрой, тихой толстухой Ивановой, он выглядел просто игрушкой.

— Неужто часовню снесут! — снова воскликнул я.

Солдатик сплюнул.

— Там же мозаика! Искусная, ценная работа!

— А на хрена? — спросил солдатик, брат Ивановой.

— Послушайте, — сказал я, — значит, вы служили здесь в лагерях?

— Ну, — он сплюнул снова.

— А Гладышева такого не знали?

— Кто это?

— Ну, может быть, офицер, конвоир…

Солдатик наморщил лоб.

— Не помню. Кто он тебе?

— Знакомый.

— Тут много было. Я в северной зоне служил, а он, может, в южной.

— Послушай, — сказал, — пусти-ка в последний раз. Ещё ведь не начали строить. Я тут гулял…

— Не положено, — буркнул солдат.

— С любимой гулял… понимаешь?

Он молчал.

— Только до часовни дойду, и обратно. Ещё ведь не начали строить.

На лице его отобразилась работа мысли. Наконец произнёс:

— Ладно, валяй. Только быстрее. Могут нагрянуть. Они по праздникам любят. Потом отвечай.

Я было пошёл, но вдруг меня осенило:

— Слушай, а Васина? Васина ты не знал? Не служил у вас Васин в охране?

— Что ты допытываешься? — вспылил солдатик. — Должен я разве всех знать? Васин, Гладилин. Вот знаю, что я Иванов, и точка. Ступай, пока пропускаю. Да смотри, сестру мою не обидь…

Сейчас, спустя много лет, я всё ещё его помнил. Румянолицего солдата охраны, старшего брата ученицы моей Ивановой. Он погиб. Он исчез вместе с Барским садом в тот страшный момент катастрофы, когда взорвались контейнеры химзавода, упрятанные в глубокое бетонное подземелье. Кто знает, если б в те дни я ещё жил в Бобрах, может, мне предстояло отправиться в путь вместе с тем солдатом. И не только с ним. Погибло много людей. И не все умирали сразу. Нещадный Провал, поглотив контейнеры химзавода, исторг смертоносную силу, имевшую власть до сих пор.

Но вершил он и чудеса. Всех поразила история, когда безнадёжно больной учёный последние свои дни решил посвятить загадке Провала. От Бобров шарахались все, но учёный вызвался сам, руководил работами по прокладке шурфов, долго жил в будке на самом краю, делал замеры. Он торопился совершить открытие. В результате этот пожилой человек, стоявший одной ногой в могиле, выздоровел совершенно и даже помолодел. Одновременно иссякла жертвенная его страсть, он вернулся в столицу и занялся другой работой.

Рассказывали совсем уж невероятную вещь. Вдове инженера, погибшего вместе с другими, год спустя пришёл перевод на крупную сумму. Бланк был заполнен рукою мужа. Больше того, прилагалась цветная, немыслимого качества по тем временам фотография, где моложавый муж посылал приветы из-под сени экзотических дерев. Деньги у вдовы отобрали, объяснили, что это обман, и пробовали разыскать следы инженера, не погибшего вовсе, а бежавшего за границу.

Ещё одно чудо заключалось в том, что над Провалом, в сиреневом сиянье, под взглядами изумлённых рабочих всплыл островерхий домик, в котором один из местных немедленно опознал часовню Барского сада. Решётка часовни открылась, оттуда хлынул свет, и тотчас виденье исчезло. Учёные нашли объясненье. Где-то в глубинах Провала таятся поглощённые им строенья. Свечение же, испускаемое неведомыми элементами, создаёт мираж.

Всё это обрастало слухами, порой баснословными. Здравомыслящий человек, конечно, не верил. Не верил и я. Пока не получил плотный синий конверт. Пока не увидел лёгкий изящный почерк на его шероховатой поверхности…

И вот ещё семилетник. Неопалимая Купина. Мне ль сомневаться? «Вы знаете, в чём моё счастье, и знаете мой счастливый день. Всё лето ждала, всё лето искала неопалимый кустик, но не нашла. Сердце замирало от страха…» Моя любимая, дорогая. Девочка хрупкая, нездешнее существо. Зачем покинула ты меня, зачем я тебя покинул? Да, да, ты права, я не сладил. Нужно идти до конца, никого не страшиться. «А ты, ты даже боишься первого снега…» Я помню и эти слова.

— Егорыч, не нравится мне фамилия Васин.

— Отчего?

— Ты помнишь Гладышева, который преподавал до меня?

— Кое-как помню.

— На Васина он не похож?

— Постой. Нашего, что ль, капитана? Чего это ты, Николаич, вспомнил?

— Тревожно, Егорыч. Места не нахожу. Что я здесь делаю и зачем приехал…

— Надо тебе отвара попить. Сейчас приготовлю.

— Сегодня твой семилетник искал.

— Не найдёшь, Николаич. Кабы тем летом, когда горело. А нынче трудно его опознать. Но отвара попробуй.

— Заснуть не могу.

— А я тебе книжек дам. Я книжек по городу понабирал… Затейные есть, непростые.

Я улёгся, поставил лампу у изголовья. Егорыч принёс гору книг. Были тут самые разные. Несколько из серии приключений, «Чёрная стрела», «Копи царя Соломона». Большой том «Россия» из энциклопедии «Гранат». Несколько книжек изданья двадцатых, тридцатых годов. «Полутораглазый стрелец», «Поэтика малых форм». Хорошо сохранившиеся изданья прошлого века, «Герцог Жан Линн», «Новейший сонник».

— Ну-ка глотни отвара. Не сразу пей, потихоньку, я на печку дремать пойду. Косточки старые греть.

Я отхлебнул. Горячее густое варево. Цвет тёмно-бурый, вкус неопределённый. Аромат? Что-то среднее между чебрецом и мятой. Я углубился в изучение книг. Приятно держать в руках старую книгу, особенно изданную в давние времена. Крепкие рифлёные корешки, уголки, золотое тисненье. Толстая желтоватая бумага. Наивные простодушные тексты. «Чёрная и белая магия». «Если хотите привязать любимого человека навек, купите замок и пригласите этого человека в гости. Когда он придёт, незаметно закройте замок ключом и положите за дверь. Ключ же лучше всего выбросить в реку…»

Всё же в отваре есть нечто своеобычное. Кисловатость? Солоноватость? Или едва заметная сладость?

«Возьмите перо ночной совы, коготь коршуна, всё это тщательно истолките, перемешайте и превратите в порошок. Одной ложки такого порошка достаточно на чашку сладкого чая, чтобы надолго успокоиться после любовной неудачи…»

Я допил кружку. Захотелось ещё, но будить Егорыча не решился. Он уже посапывал в дальнем углу.

Вот ещё книжица в плотном матерчатом переплёте. На обложке заглавия нет. Титульный лист гласил «Достоверные изыскания провинциала». Автор не назван. Год издания не обозначен. Я посмотрел оглавление. «Устройство английских парков в средней полосе России». «История, случившаяся с помещиком Н. и слышанная из его уст». «Некоторые соображения касательно ввоза английских и голландских машин». «Будни провинциала». «История девушки в красном берете». «Заметки о загнивании дворянских родов». Стоп!.. «История девушки в красном берете». «История девушки в красном берете…» Страница 121-я. Я перелистал.

«История девушки в красном берете, собранная из разных уст, а также по свидетельству самого автора».

Странно. Я начал читать…

«Немало встречалось в истории лиц с таинственной биографией, но в основном это касалось прошлых времён. Теперь, в дни всеобщего падения нравов, люди отягощены лишь заботами насущного дня. Таинственные истории волнуют их мало. Науки дошли до того, что готовы объяснить любые чудеса и перевести их в разряд естественных явлений. Но бывают всё же необыкновенные случаи, невиданные попадаются фигуры.

О девушке в красном берете я слышал от одного знакомого, почтенного человека, историка. Интересы его были обширны, он занимался и древностью, и средневековьем, и новыми временами. В особенности любил собирать необъяснимые занимательные факты, касавшиеся исторических лиц. Материала набралось так много, что он разделил его на тома, переплёл и заполнил ими несколько полок.

Однажды он рассказал про девушку в красном берете. Первые сведения о ней приводятся в отчётах религиозного общества “Братства Богородицы”, существовавшего в голландском городе Хертогенбосхе, начиная с конца XIV века…»

Снова Хертогенбосх! Я устроился поудобней, лампу придвинул ближе и начал читать уже с полным вниманием.

ИСТОРИЯ ДЕВУШКИ В КРАСНОМ БЕРЕТЕ

«В средние века Хертогенбосх был хоть и небольшим, но развитым городом. Славился он производством хороших тканей, ножей и кломпов, деревянных башмаков, имевших в Голландии большое хожденье. Но это не самое главное. В Хертогенбосхе работал колледж “Братства Богородицы”, где обучался, например, знаменитый Эразм Роттердамский. К “Братству Богородицы” принадлежал и знаменитый художник Иеронимус Босх. Слава его в средние века была так велика, что картины Босха, к примеру, украшали покои короля Испании Филиппа II, апартаменты кардинала Ришелье и прочих высоких сановников. Ныне они собраны в лучших музеях мира. Но по крайней мере одна картина Босха утеряна навсегда. Называлась она “Девушка в красном берете”.

Об этой картине упоминает в частной своей переписке друг художника Кристоф Хандел. Вся переписка не сохранилась, но чудодейственным образом часть её через века, благодаря одному из потомков Хандела, оказалась в России. Потомок этот, корабельный инженер, знаком был с самим Петром и по его же призыву оказался в нашей стране. Затем и эти письма пропали, но “избранные”, так сказать, места, тщательно переписанные каким-то любителем старины, оказались у моего знакомца.

История создания картины вкратце сводилась к следующему. Кто-то из членов “Братства” нашёл на улице полузамёрзшую голодную девочку. Одета она была в тряпье, однако на голове красовался дорогой по тем временам бархатный берет. Горожанин привёл девочку в колледж, при котором существовал небольшой приют для бездомных и сирых. Девочка оказалась странной. Она не знала имени, не помнила, где жила, и время от времени заводила странные речи. Но все её полюбили. Особенно опекал её Иеронимус Босх, в те годы женившийся на богатой горожанке. Детей у четы Босхов не было, и они решили взять девочку на воспитание.

Девочка подросла, превратилась в милое создание. Художник изобразил её на своём полотне. Кристоф Хандел высоко оценивает эту работу. “Все поражались созданию мастера. Если другие картины могли устрашать, то этот портрет вызывал благоговейные чувства. Чистые линии, в которых таилась незавершённость, связанная, как мне кажется, с младенческой незавершённостью той, с которой он писал. Матовая бледность лица. Тонкие серые брови дугами. Веки немного приспущены, отчего взгляд кажется отрешённым. Удивительная грация ещё не сложившегося тела…”

Не успел художник закончить портрет, началось что-то странное. Сначала испанский офицер пытался выкрасть воспитанницу из имения. Потом её заметил французский вельможа и вознамерился приблизить к себе. Всё это имело дурной оттенок. Явился незнакомец в чёрном и предлагал купить портрет за немалую сумму. Но художник не хотел расставаться с портретом. Тем более он не спешил выдавать воспитанницу замуж. Ему даже пришлось нанять охрану, чтобы обезопасить себя и её. Поговаривали, что он пылал к ней невиданным чувством.

Кончилось всё неожиданно и печально. Воспитанница просто исчезла. Быть может, её сумел похитить какой-то поклонник, быть может, исчезновение связано с недовольством жены, во всяком случае, художник пережил это тяжело. Говорили даже, что он повредился в уме. Работы его становились всё загадочней и мрачней. В конце жизни он написал главную из них, названную “Сады земных наслаждений”, где во многих фигурах проступает облик пропавшей воспитанницы.

Портрет девушки достался по завещанию Ханделу, но и тут не кончились странности. Опять явился человек в чёрном камзоле и пытался купить картину. Хандел ему отказал. Затем случился пожар. Сгорел весь дом, много картин, в том числе и портрет.

На этом обрывались сведения из переписки Кристофа Хандела. Но не кончилась история девушки в красном берете. Совершенно случайно в воспоминаниях екатерининского вельможи историк прочёл такой эпизод: “Бывал я в имении Троицкое у князя Осоргина. Князь только что был обласкан государыней и получил от неё порядочный кусок земли в Тавриде на берегу моря. Эти земли князь собирался даровать одной особе, проживавшей у него в доме. История появления этой особы была такова. Будучи в Петербурге, князь нашёл на улице полуодетую замёрзшую девочку, которая никак не могла объяснить, кто она и откуда. На голове её, однако, имелся весьма пышный берет красного бархата, явно принадлежавший знатному лицу. Будучи человеком сердобольным, князь взял девочку на воспитание, и через несколько лет она превратилась в весьма привлекательное создание. Появились соискатели руки. Граф П., всем известный задира и дуэлянт, пытался даже её выкрасть, за что впоследствии был наказан государыней и сослал на целый год в свою подмосковную деревню. Генерал К. предлагал воспитаннице руку, но старый князь был так к ней привязан, что расставаться не собирался, тем более что годы её были невелики. Воспитанница обрела манеры, говорила на языках, но происхождение её по-прежнему оставалось туманным, что и способствовало появлению слухов, вплоть до того, что она незаконная дочь покойного государя Пётра III. Кто-то шепнул князю, что перед кончиной Петра тайная любовь его Воронцова была на сносях. Так или иначе, но многие обращали на воспитанницу то искреннее, то корыстное внимание. Художники наперебой добивались исполнить её портрет. Дошло до того, что крепостной иконописец отразил её лик на иконе. Неизвестно, как бы сложилась её судьба, но воспитанница неожиданно исчезла. Князь чуть не сошёл с ума, а крепостной иконописец будто бы покончил с собой”.

Сходство этих эпизодов, разделённых тремя веками, не могло не удивить историка, но суть заключалась в том, что ему предстояло знакомство ещё с одним, причём знакомство в самой непосредственной форме.

Перед великой войной, разорившей страны Европы и ставшей преддверием потрясений, перевернувших весь мир, историк отправился в городок Тульской губернии, где сохранились архивы волновавшего его в этот момент дела, а занимался он, кажется, Смутным временем и предсказывал, кстати, что такие времена надвигаемся вновь на Россию. Путь его лежал через владения графа Б., богача, известного мецената, проводившего большую часть времени за границей. Историк ехал в тарантасе среди серых осенних полей. Дорога была плоха. Навстречу тащились телеги, шли одинокие путники. Каково же было удивление историка, когда дорогу ему преградил автомобиль. Автомобиль по тем дням, да ещё в глуши, был диковиной, а этот к тому же сиял лаком, никелем и красовался белыми шинами. Водитель копался в моторе, а рядом накапливались ходоки, чтобы вытащить машину из грязи.

Историк остановился и вежливо осведомился у водителя, кому принадлежит автомобиль.

“Графу Б.”, — последовал ответ.

“А где же сам граф?”

“Гуляет”, — сказал водитель и махнул рукой в поле.

Историк всмотрелся и увидел, что вдали средь стогов прогуливается пара. Первое, что бросилось в глаза, это красный берет на изящной даме. В тусклом свете осеннего дня он был так ярок, что, казалось, разливал сияние.

Историк принялся расспрашивать водителя, но тот был немногословен, к тому же занят мотором. Удалось лишь узнать, что граф вернулся из Парижа. Что касается дамы, водитель буркнул:

“Какая дама, девчонка. Воспитанница ихняя. Только не подходите. Граф знакомства не принимает. Злой, как бес”.

Историк уехал, но, конечно, не преминул расспросить осведомлённых лиц про графа и его воспитанницу. Нужно ли говорить, что новый сюжет почти полностью совпадал с теми двумя, которые хранились в его памяти. Опять полуодетая, голодная девочка с замутнённым сознанием. Опять красный берет. Только на этот раз вместо Хертогенбосха и Петербурга упоминался какой-то французский город, кажется Буа-ле-Дюк. Новая история предстала перед моим знакомым в своём развитии, так как воспитаннице было пока лишь тринадцать лет. Сжигаемый любопытством, он выстроил целый план, как познакомиться с графом, увидеть девочку в красном берете и выведать подробности. Но грянула мировая война.

Меня призвали на фронт, с историком я потерял всякую связь. Не буду описывать мытарства войны, её ужасы. Им я посвящу отдельную книгу, равно как и другие события, изменившие судьбу России, войдут в последующие мои воспоминания.

Неудержимый и страшный вихрь, пронёсшийся по стране, забросил меня как раз в те места, где совсем недавно властвовал граф Б. Я был нездоров, болело простреленное плечо, и перспектива жизни представлялась весьма печальной. Тем не менее я не забыл о девушке в красном берете. Более того, мысли о ней всё больше занимали меня. В скоротечное, скудное время думать о тайне, простёршейся сквозь века, было и приятно, и спасительно. Я пустился в расспросы, благо многие в этих краях знали и помнили графа Б. Вот что удалось мне узнать.

Девочка в красном берете, как и следовало ожидать, превратилась в миловидную особу, вокруг которой тотчас развернулись страсти, сходные с теми, о которых я уже знал от историка. Влюбился молодой учитель, сначала принятый в доме, а потом удалённый, так как граф не любил ухажёров. Затем появился блестящий офицер, настойчивый и упорный. За ним какой-то купец-миллионер. Воспитанница то уезжала с графом в Европу, то возвращалась обратно. Она рисовала, музицировала и была весьма образованна. С началом войны она пошла сестрой милосердия на фронт, была даже ранена, лечилась в Крыму. А потом началось великое Смятение. Тот, кто много имел, лишился всего, а тот, у кого было мало, вознамерился обладать всем. В сутолоке событий люди теряли друг друга, многие не встречались уж никогда.

Граф Б. канул в пучине эмиграции. Воспитанница вернулась в имение, но, увы, напрасно. Здесь её поджидала беда. Объявился блестящий тот офицер, который добивался её благосклонности. Теперь он не был уже офицером, а носил кожаную куртку, револьвер и обладал высокими полномочиями новой власти. Офицер этот прославился в округе жестокостью и неумолимостью. Однажды он сжёг целую деревню и несколько человек расстрелял. Новая страсть к всевластию, однако, не погасила его прежней страсти к воспитаннице графа. Он предложил ей руку, сулил златые горы, угрожал, но та была непреклонна. Офицер даже преследовал учителя, к которому, по слухам, питала симпатии девушка в красном берете. Учителя схватили, обвинили в измене и куда-то увезли. Но этим злодей вновь ничего не добился.

Приближался финал драмы. Офицер рыскал по округе, выискивая врагов, а воспитанница тем временем пустила на ночь в свой дом несколько измученных людей, скрывавшихся от новой власти. Офицеру успели донести. Ранним утром он явился со своими солдатами и всех захватил. Среди арестованных оказался человек, которого давно искали, и человек этот к тому же был знакомым девушки в красном берете. Ум бывшего офицера померк от всевластия, а может, его терзала бессильная ярость от того, что не мог добиться предмета своих вожделений. Во всяком случае, он приказал расстрелять арестованных тут же, в саду, прямо против часовни, воздвигнутой над фамильным склепом семейства графа.

О том, что сталось с девушкой, мнения расходились. Одни считали, что она погибла вместе с теми, кого приютила. Другие утверждали, что офицер сгноил её в застенках всевластного учреждения. Третьи, самые немногочисленные, полагали, что ей удалось бежать. Так или иначе, но больше о ней ничего не слыхали, как и о других участниках этой драмы, графе Б., молодом учителе и злодее в кожаной куртке, обернувшем великое потрясение в утоление своих страстей.

Так как же она, эта девушка в красном берете? Вечный фантом или вечный сюжет, повторявшийся в разных судьбах? Какова её цель в этом мире? Почему к ней тянулись одни с пылкой и чистой, другие с губительной страстью? Почему каждый раз история её обрывалась, оставаясь недосказанной? Где портрет знаменитого Босха? Где икона крепостного мастера?

Я должен ещё здесь добавить, что описания тех, кто видел её в имении, полностью совпадают с портретом, начертанным Кристофом Ханделом ещё в XVI веке. Лицо матово-бледное, узкое. Серые брови дугами. Веки приспущены, взгляд отрешённый. Тело гибкое, но с угловатостью подростка. И все в один голос твердят о бархатном красном берете, разительно отличном от тех лохмотьев, в которых её находили.

Что за таинственный головной убор? Пытался я составить о нём представление. Возможно, это символ, деталь какого-то мифа. Приезжая в столицу, я даже наведывался в библиотеки, беседовал со знакомыми. О красном берете не знали. Правда, один именитый профессор, с которым я разговорился в холодной курилке, поведал мне, что красным беретом в раннем средневековье награждали храбрецов, отличившихся на поле битвы. Обычай этот существовал то ли в Германии, то ли во Франции.

Вот и всё, что сохранила мне память на этот предмет. Возможно, мои изыскания кому-нибудь пригодятся, и незнакомка в красном берете вновь промелькнёт на небосклоне эпох».

……………………………………

Я закрыл книжку. Написано старомодно, витиевато. Кто же автор? Имени нет… Я поражён… Значит, не зря приехал. Какая удача! Егорыч, милый Егорыч! Спит старикан и не знает.

Заснуть не могу. Так возбуждён, что опускаю ноги с кровати и долго сижу, В голове калейдоскоп картинок. Хертогенбосх, Петербург. Замёрзшая девочка, красный берет… Где же этот отвар? Так хочется пить…

— Егорыч, Егорыч… — сначала тихо, потом погромче. Нет, не могу удержаться, надо ему рассказать.

— Егорыч!

— А? Чего тебе, спи…

— Егорыч, ты такую книгу нашёл! Я такое прочёл!

— Спи, тебе говорят.

— Боже мой, что я узнал, Егорыч!

— Ничего ты не узнал.

— Такое прочёл!

— Ничего не прочёл.

— Эх, Егорыч, Егорыч!

— Ты будешь спать?

— Ладно, утром тебе расскажу. Только бы вот отвару.

— В кружке он у тебя.

— Нет, всё выпил.

— А ты посмотри. Полная кружка.

Тянусь рукой, и вправду, кружка налита доверху. Отвар ещё тёплый.

— Чудеса, — бормочу и глотаю напиток. Я пью, как алчущий влаги в пустыне. Какое блаженство! Я выпиваю до дна и откидываюсь на подушку. Сон приходит ко мне мгновенно…

……………………………………

Просыпаюсь поздно. Егорыч шаркает в сенях, что-то таскает, гремит. Первая мысль о книжке. Тяну руку к стопке. Где она, в плотном матерчатом переплёте? Сверху была. Сверху нет. Перебираю книги. Где же она?

— Егорыч, Егорыч!

Суёт голову в дверь.

— Ты книжку взял?

— Какую? Нет, Николаич, не брал ничего.

— Как же? Такая тоненькая, в переплёте.

— Говорю, ничего не трогал.

Я поднимаюсь с постели, шарю вокруг, хожу по комнате, заглядываю под стол.

— Что потерял?

— Да книжку же, книгу! Из-за которой тебя разбудил.

— Ты меня не будил.

— Я разбудил тебя ночью и хотел рассказать.

— Не будил ты меня, Николаич. Спал как убитый. После отвара знаешь как спят!

Я начинаю описывать книгу, снова заглядываю во все углы. Егорыч качает головой.

— Не было такой, Николаич. Все их знаю в лицо. Все пересмотрел, иные перечитал.

— И ночью тебя не будил?

— Не будил.

— Отвара не подливал?

— Окстись, Николаич. Ты всё перед сном выпил да и заснул почти сразу. Я лампу тебе потушил…

Я вышел на крыльцо и уставился в синюшную нездоровую даль. Там проступали невнятные белёсые волокна. Дождик всё крапал. Так. Значит, вновь наваждение, сон. Но уж какой-то совсем необычный. Читать во сне книгу, помнить её наутро чуть ли не слово в слово… Сон или ниспослание? Боже мой, родная, далёкая, ушедшая навсегда. Пусть во сне, пусть обманом. Но приходи ко мне всё же. Так трудно, так трудно жить без тебя…

Она обвила мою шею руками, прижалась.

— Почему так долго?

— Боялся. Я всё за тебя боюсь. Мы прячемся в темноте, как воры. Но пойдём, пойдём. Кажется, никого уж не встретим. В школе вечер гремит, все танцуют.

— Кто дежурит?

— Розалия и Давыдов.

— Какой-то он скользкий, этот Давыдов. Так посматривает на меня. Мне кажется, он подозревает.

— Что ты! У него другие интересы. И вообще он не так уж плох. С чувством юмора.

В подъезд по одному. Сначала я, потом она. Оглядываясь. Прислушиваясь к каждому звуку. Свет не зажигаю. Дверь оставляю открытой. Она проскальзывает. Вновь прижимается тонким телом. От щеки веет прохладой.

— Я сегодня доверчивая.

— Какая?

— Я тебе очень верю.

— Вот так раз. А в другие дни?

— Не всегда. Иногда хочется спрятаться. Иногда боюсь.

— Меня? Но почему?

— Не понимаю сама.

Она вновь забирается в кресло с ногами. Я укрываю сё одеялом. В окно свет фонаря, на стенах неясные блики.

— Ты знаешь, что Барский сад огородили?

— Да…

— Как сказал охранник, попел Барский сад.

Она молчала.

— Значит, сегодня я тебя не пугаю?

— Чудные люди, — пробормотала она, — неужели не знают, что его нельзя трогать.

— Да, я уже слышал легенды. Кто-то исчез, сорвалась какая-то стройка. Ты веришь?

— Я просто знаю. Там строить нельзя.

— Но ведь строят.

— Всё равно ничего не получится.

— Разверзнется, что ли, земля? — Я засмеялся.

— Не шути, — сказала она очень строго.

— Обидно, конечно. — заметил я, чуть помолчав. — Негде будет гулять. Наверное, этот сад красив в пору снегопадов…

И ещё после молчанья:

— Ко мне Камсков подходил. Он полагает, тебе нужно перейти в другую школу.

— А, знаю… — она махнула рукой.

— Он с тобой говорил?

— Нет, но догадаться нетрудно. Он очень хороший и всё заботится обо мне. Например, боится, что меня вызовут на комсомольское собранье.

— Ты комсомолка?

— Не помню…

— Как можно не помнить такие вещи? Есть у тебя билет? Да и взносы. Ты платишь взносы?

— Не знаю. Кажется, нет.

— Немудрёно, что тебя собираются вызвать.

— Мне всё равно.

— Но им это вовсе не безразлично! Ты ставишь себя в особое положенье. Это задевает других!

— Кого?

— Да кого угодно. Хоть Маслова, хоть Гончарову.

— А какая им разница? — спросила она с детским своим удивленьем.

Я начал проповедовать известные вещи. Что человек не должен выделяться, по крайней мере в житейских мелочах. Он должен относиться к другим с уваженьем. Если все стоят в очереди, то и ты должен встать в очередь. Если все платят взносы, то почему бы и тебе не заплатить, тем более это копейки…

Она слушала рассеянно, даже зевнула.

— Ты не согласна? — спросил я с некоторым раздражением. — Ты хочешь быть не такой, как все?

— Но я и есть не такая, — ответила она как бы нехотя… — И ты не такой…

— Я такой, такой! Я всегда платил взносы!

— И мы с тобой не такие, — продолжала она, — мы прячемся. А если не будем прятаться, знаешь сам… Мы не такие, как все…

Молчанье. Я подошёл к окну, потрогал пальцами холодное безразличное стекло.

— Ты права. Отношений наших никому не понять. И я не знаю, что будет дальше. Может быть, мне уехать?

— Ты хочешь уехать? — спросила она с испугом.

— Нет, нет, конечно. Но я ощущаю, что вокруг нас смыкается кольцо. Где нам по крайней мере встречаться? Город так мал, зима на носу. Видеть тебя в классе среди остальных становится всё тяжелей. Тем более что Камсков прав. Ты не умеешь наладить ни с кем отношений. Назревает разрыв. Я слышу словечки в твой адрес. Как мне это терпеть? Переход в другую школу тоже не спасенье. А самое удивительное, я до сих пор не могу понять, что между нами происходит…

Мотается, мотается фонарь на пустынной улице.

— Ты не можешь понять? — еле слышный вопрос.

— Не то чтобы понять, скорей осознать. Ситуация ставит в тупик. Ты моя ученица, тебе шестнадцать. Я учитель, мне двадцать три…

— Мне скоро семнадцать, — поспешно произносит она.

— Через год!

Бедная моя девочка. Она сжалась в кресле. Затравленно глядит на меня. Я сел к её ногам, положил на колени голову. Она отодвинулась.

— Леста, — бормочу я, — небесное имя…

— Ты… ты боишься… — шепчет она.

— Да, я боюсь. Но боюсь за тебя.

— А я не боюсь.

— Ты просто не понимаешь!

— Я понимаю, я всё понимаю. Давай убежим.

— О, господи, я это читал. Но куда, куда?

Молчание.

— А ты прав, — говорит она.

Молчание.

— Ты не знаешь, как относиться ко мне.

Я возражаю:

— Но ведь и ты, и ты ничего не знаешь. Неясные фантазии, проблески смутных видении. Слова и письма, которым я до сих пор не могу найти объяснения. Ты уверена, что твоё отношенье ко мне не прихоть, не наважденье?

Я начинаю распаляться.

— До сих пор о тебе почти ничего не знаю. Ты словно метеорит, павший с неба. Даже вопросы о бабушке или маме пока без ответа. Ты думаешь, неинтересно? Мне безразлична твоя судьба? Почему мы ходим вокруг да около? Почему не доверишься мне? Какие ассоциации в твоей голове? Пусть натура твоя необычна. Пусть склад ума непростой. Но кому-то, кому-то ты должна рассказать? Мне твердят, ты не от мира сего. Хоть и так. Но я уже в твоём мире! Пора открыться! Я словно впотьмах, я на ощупь иду. Но нельзя же всегда на ощупь!

Я хожу по комнате и машу рукой. Мой голос всё громче.

— Необыкновенные отношенья требуют необыкновенного доверия. Я дальше так не могу! Я слишком многим рискую! В конце концов, я простой человек, что бы ты там ни твердила! Я не могу, чтобы поезд сошёл под откос потому, что стрелка полунамёками перевела его на тупиковый путь. Извини, эта метафора. Может, гипербола. Но суть верна. И повторю, я слишком многим рискую. В том числе и твоей судьбой!

Замечаю внезапно, что в кресле её уже нет. Завернувшись в плед, она стоит в углу комнаты у стеллажей. Окаменевшая, неподвижная.

— Что, что? — растерянно спрашиваю я.

Из угла тихий, но ледяной голос:

— Я поняла вас, сударь. Я знала, что вы не способны, но продолжала надеяться. Вы боитесь даже первого снега. Вы трус.

— Что ты мелешь? — бормочу я.

— Не смейте! — она возвышает голос. — Не смейте так со мной говорить! Я жалею, что в прошлый раз не приказала выбросить вас вон!

Я подвигаюсь к ней незаметно, тихонько, всматриваюсь в лицо. Оно белое. Вместо глаз тёмные впадины. Я пугаюсь.

— Леста, послушай…

— Не смейте ко мне подходить, — цедит она. — Вон. Вон из моего дома…

Она пошатывается, приваливается к стеллажам. Я бросаюсь, вовремя подхватываю её. Она тяжелеет в моих руках, опускается на ковёр.

— Леста, что с тобой, Леста…

На щеках моих слёзы. Я шепчу и целую её холодное, родное лицо. Бормочу и целую.

— Прости, прости меня, девочка дорогая…

Она открывает глаза.

— Где я…

— Мы с тобой, с тобой… — я снова покрываю её лицо поцелуями. — С тобой, с тобой. Будь, что будет…

После осенних каникул всё началось. Первые вести донёс неунывающий Котик.

— Старик, когда же мы двинем на пиво? А, ты занят мировыми проблемами. К тому же в твой класс проникла бацилла.

— Какая, к чёрту, бацилла и в какой мой класс?

— Само собой разумеется, класс девятый, первейший, любимый.

— Какая бацилла?

— А, так. Говорят, ученица твоя ходит в церковь.

Я похолодел.

— Так ты идёшь пить пиво?

Пришлось тащиться в «метро», хотелось услышать всё.

— Религиозная бацилла! — вещал Котик за кружкой пива. — Не обращай внимания, ты здесь ни при чём.

— Какая ученица?

— Ну та, ненормальная. Арсеньева, что ль? Кстати девочка неплоха.

— Зачем ей церковь?

— Бог её знает. Ха-ха! Видишь я сказал, Бог. Все мы немного религиозны.

Я попытался разведать, что грозит ученице за посещение храма.

— Откуда я знаю? Эй, Зоечка, пива! Да ничего не грозит. Это первый случай. Она комсомолка? Ну, вызовут, поговорят. Может, выговор влепят. Ты, я смотрю, напрягся. Но мы ведь не взяли классного? Копышев пусть разбирает. Верочка возвернулась? Я, брат, не теряю надежды…

Он лопотал, а я напряжённо думал. Чувство тревоги всё больше овладевало мной.

Затем меня вызвал Наполеон. Кабинета у завуча не было, мы говорили в директорском, хозяин болел. Наполеон имел торжественный вид. В тот день он поразил школу новым ядовито-синим костюмом с широченными брюками и мощными отворотами пиджака. Ещё бы красные галупы, мелькнуло у меня в голове. Генерал Бонапарт.

Со стула вскочила вечно восторженная Розалия Марковна. Я сразу понял, что её присутствие в кабинете не случайно.

— Проходите, Николай Николаевич, присаживайтесь. — Наполеон расхаживал но кабинету, выпятив живот и заложив руки за спину. Иногда он невзначай оглядывал свой новый костюм и убирал с рукавов соринки.

— Как обстановка в классе, Николай Николаевич?

— Николай Николаевича все так любят! — заверещала Розалия Марковна. — Ребята довольны!

— Это хорошо, хорошо, — произнёс Наполеон.

— Учимся, всё нормально, — ответил я.

— Какую проходим тему?

— Сейчас у нас Чернышевский, «Что делать?».

— Помню, помню, — Наполеон удовлетворённо погладил себя по животу. — Сны Веры Павловны, Рахметов. Я сам хотел спать на гвоздях… Ну и как, понимают ребята?

— Понимают.

— Тютчева, говорят, читаете?

— Тютчев не основной, но хороший поэт, — вставила Розалия Марковна.

— Мы не против поэтов, — сказал Наполеон, — если это не мешает программе… Николай Николаевич, мы тут хотели посоветоваться с вами…

Я напряжённо слушал.

— Как у вас эта ученица, э… — он обернулся к Розалии Марковне.

— Арсеньева, — подсказала та.

Будь славен, Котик. Ты меня предупредил. В ином случае я мог растеряться.

— Арсеньева? — я принял безмятежный вид. — Учится. В общем неплохо.

— Какие отметки?

— «Хорошо» в основном.

— А поведение?

— Тихая девочка. Незаметная.

— М-да. — Наполеон вновь принялся расхаживать по кабинету, — А вы знаете, что она ходит в церковь?

— В церковь? — безмятежность сменилась недоумением.

— Да, именно в церковь.

— Но где же тут церковь? Разве в городе есть?

— В деревне. Пять километров.

— Я и не знал. Зачем она ходит в церковь?

Наполеон высокомерно пожал плечами.

— В церковь ходят с разными целями. Я сам ходил.

— Ну, вы-то понятно. Вы изучали!

— Да нет, просто так. Интересно было.

Завуч нахмурил брови.

— Вы полагаете, можно тащиться за пять километров по грязной дороге потому лишь, что интересно?

— И в темноте! — воскликнула Розалия.

— Арсеньева верующая? — спросил я осторожно.

— Вот мы и хотели посоветоваться. — Завуч сунул ладонь в карман нового пиджака. — Вы ничего не замечали?

— В каком смысле?

— Из её интересов. Ну, может на уроке читала…

— Библию? — поинтересовался я.

— Необязательно Библию. Бывают книжечки. Картинки. Календари разные, инвалиды в поездах продают.

— Не замечал, — сказал я.

— В доме у неё, между прочим, висит икона.

— В доме я не бывал.

— Другие бывали. Вы, Николай Николаевич, педагог молодой, любопытный, могли бы проявить интерес к ученикам. Тем более что некоторые уже удостоились вашего внимания.

— Я знаю, Камсков.

— Но остальные в тени. Арсеньева, например, болела. Её посещали. Мы, кстати, выражали на педсовете мнение, что должен кто-то из педагогов… И кажется, выдвигали вас… А? Розалия Марковна?

— Мнение педсовета мне незнакомо, — ответил я. — С ребятами говорил. Интересовался здоровьем Арсеньевой. Но они сказали, что ходить к ней не стоит. Девочка замкнутая, с неровным характером. Со странностями вообще.

— Это мы знаем, — сказал Наполеон.

— Николай Николаевич, — вступила Розалия, — с Арсеньевой мы ещё в прошлом году намучились. Меня вовсе не удивило, что она замечена в церкви. Пусть странности, пусть характер. Но нам-то не легче!

— Вы знаете, скоро комиссия, — сказал Наполеон. — Не хватает ещё, чтобы нас обвинили в потакании мракобесью!

— Станет ли комиссия интересоваться какой-то Арсеньевой? — спросил я.

— Кто знает, — сказал Наполеон. — Короче говоря, Николай Николаевич, надо провести работу. Мы остановили выбор на вас. В прошлом году сами пробовали. И на педсовете, и так. Она повернулась и ушла.

— Хотели исключить! — воскликнула Розалия.

— Но родители далеко, ученица на нашей ответственности, — недовольно сказал Наполеон.

— Так, может, перевести её в другую школу? — нашёлся я.

— Исключено! — отрезал Наполеон. — Районный отдел не позволит, и школа не возьмёт. Какие мотивы? Воспитывали, воспитывали, а теперь избавляемся? Нет, будем воспитывать до конца.

— Но что я могу сделать?

— Почему выбрали вас? — сказал Наполеон. — У вас с ними общий язык.

— Ученики довольны! — пела своё Розалия.

— Вот вы используйте общий язык. Поговорите, узнайте, зачем ходит в церковь. Кто её подбивал. Может, она в секту попала. Помните, Розалия Марковна, в прошлом году сектантов судили?

— Сектанты в церковь не ходят, — сказал я уныло.

— Или другие мотивы. Не хватало нам мракобесия! Может, она молится каждый день! Комсомолка! Розалия Марковна, она комсомолка?

— Кажется, да.

— Вот! — вскричал завуч. — Это усугубляет! Поймаете, до чего мы дошли! Комсомолки посещают церковь! Да нас всех поувольняют за это! Короче, Николай Николаевич, нужно помочь коллективу.

— Чем? — спросил я.

— Я уже говорил. Надо выведать у Арсеньевой подноготную. Что это за безобразие, икона в доме?

— Покойной бабушки, — сообщила Розалия.

— Тем более! Она ведь не бабка? Икону снять. А вдруг комиссия захочет зайти? Вы знаете, что комиссии посещают семьи учеников?

— Господи! — Розалия всплеснула руками.

— Идите, Николай Николаевич, и подумайте. Надо спасать честь коллектива. Пока не поздно.

Я сделал шаг к двери. Остановился.

— Скажите, Иван Иванович, а откуда это известно?

— Что именно?

— Что Арсеньева ходит в церковь?

Наполеон поджал губы.

— Вы нам не верите?

— Просто неплохо бы знать, раз мне поручили.

— А вы, я вижу, принципиальный, — сказал Наполеон, помолчав. — Это хорошо. Но не в тех случаях, когда не доверяют старшим товарищам. Скажу вам только одно, нам известно! Вы не верите и сейчас?

Я вышел из кабинета с чувством омерзенья в душе.

Вернулась из Москвы Вера Петровна. Дела её мужа будто бы шли к успешному завершению. Осталось что-то кому-то подписать, что-то куда-то направить. Во всяком случае, обещали, что профессор Сабуров скоро вернётся к прежней работе. Вера Петровна выглядела усталой.

— Ну что тут новенького, Коля? — спросила она.

— Я как раз вам хотел задать этот вопрос. Всё-таки из столицы.

— Мне вглядываться было особенно некогда, целые дни хлопотала. Но атмосфера, конечно, не та, что три года назад. Все здороваются. Даже те, кого помню едва. Но поверьте, Коля, это приятно с одной стороны, с другой противно.

Я рассказал про встречу Поэта с маститым знакомцем.

— Вот, вот. Самое удивительное, что они совершенно искренни. И тогда, когда гонят, и тогда, когда возносят хвалу… Между прочим, столкнулась на улице с вашим предшественником, учителем Гладышевым. Незаметный какой-то. Едва поздоровался.

— Про него тут разные слухи ходят, — заметил я.

Вера Петровна кивнула.

— Не удивлюсь, если выяснится, что он был осведомителем. Повадки какие-то странные, въедливый глаз.

— Но ведь говорили, что он неплохо преподавал.

— Ну и что? Многие люди такого толка далеко не бездарны. А некоторые талантливы. Жизнь для них театр. Они могут играть разные роли, от дерзких авантюристов до провокаторов самого крупного масштаба.

— Вы думаете, Гладышев из таких?

— Бог его знает. Но я уже говорила, тёмная лошадка.

Пришёл Поэт, и я деликатно оставил его с хозяйкой, так как понял, что у них есть свои разговоры.

В классе уже знали. Маслов ходил со значительным видом, Гончарова скорей с возбуждённым, Камсков выглядел озадаченным и углублённым в себя.

А что же она? Она, казалось, не замечала, хотя мне было понятно, что тоже знает. И это выразилось по крайней мере в том, что, не сговариваясь, мы тотчас увели в подполье даже ту незримую связь, которая существовала меж нами. Мы разъединились, облегчая каждому собственную задачу, предоставляя, как говорят, простор для манёвра. А то, что предстоит схватка, понимали и я, и она.

Маслов попросил со мной встречи.

— Николай Николаевич, — сказал он, — мы, то есть комитет комсомола, знаем, что у вас поручение от дирекции. И мы, то есть комсомольцы, хотели бы скоординировать наши действия.

— Как ты важно говоришь. Толя, — заметил я.

— Вопрос требует, — сказал он, слегка насупившись.

— Ты, конечно, имеешь в виду историю с Арсеньевой? О какой координации речь?

— Мы ведь тоже заинтересованы, она наша соученица, — значительно произнёс Маслов.

— А раньше вы знали, что Арсеньева ходит в церковь? — спросил я.

— Я лично нет, — ответил он.

— А если бы да?

— Не понял, — сказал он.

— Если бы ты знал, что Арсеньева ходит в церковь, именно ты один, то как бы поступил?

Маслов нахмурился.

— Что гадать, Николай Николаевич. Факт есть факт. Про это узнали директор и комитет комсомола. Теперь мы должны принять меры.

— Какие же меры?

— Вот здесь мы и должны скоординировать. Вы по своей линии, мы по своей.

— У меня нет никакой линии, Толя, — сказал я. — Дирекция обеспокоена грядущим наездом комиссии. Мне, честно говоря, не совсем понятно, зачем комиссии какая-то ученица. Или тут кроется что-то ещё? Я говорю с тобой доверительно, Толя. В Москве у нас не считалось предосудительным наведываться в церковь. Я, например, сам ходил. На Пасху. Прекрасно поют. Да и вообще это культура, иконопись, зодчество.

— Это я понимаю, — согласился Маслов. — Но Арсеньева вряд ли…

— Откуда ты знаешь? Ты с ней говорил?

— Она не станет разговаривать на такие темы. С ней вообще говорить очень трудно.

— Проработать на собрании легче?

— Но Николай Николаевич! — воскликнул он. — Арсеньева — комсомолка! Что будет, если все комсомольцы станут ходить в церковь?

— Так уж и все.

— Конечно, мы обязаны её обсудить. Поэтому я к вам и подошёл. Ведь вы должны побеседовать с ней. Она вам расскажет. Тогда у нас будет материал. А так у нас нет материала. И нет вообще уверенности, что она придёт.

— Ах, вот что… — я с интересом смотрел на него. — Ученики хотят получить информацию от учителя?

— Но Николай Николаевич, — осторожно начал Маслов, — вы, конечно, учитель, мы уважаем… Но ведь вы ещё в комсомоле? Мы с вами в одной организации, хоть вы и старше…

— Да — сказал я, — в одной, но мненья у нас разные. Я никогда не был сторонником проработок. Тебе, кстати, должно быть известно, что сейчас это не очень модно.

— Вот мы и не хотим, — сказал он. — В конце концов, Николай Николаевич, у нашего класса школьное знамя. Мы не хотим его отдавать.

— Тогда лучше не раздувать дело, — заметил я.

— Согласен, согласен, — быстро проговорил он. — Мы бы и не стали. Но директор-то знает.

— А у директора переходящее знамя района. Ему тоже невыгодно раздувать.

— Эх, Николай Николаевич, — вздохнул Маслов, — он бы, наверное, не стал… — Маслов замолк.

— Кто-то другой?

Маслов молчал. Рагулькин, мелькнуло у меня в голове. Рагулькин метит на место директора…

— Кому-то выгодно это раздуть? — настойчиво спрашивал я.

Маслов опять вздохнул.

— Ладно, Толя, — сказал я. — С Арсеньевой поговорю. Может, дело выеденного яйца не стоит. Кто и когда её видел в церкви?

Маслов пожал плечами.

— Анонимка?

— Может быть, — пробормотал он.

— А если навет?

— Вряд ли. — Он посмотрел вбок и поморщился.

Весьма и весьма осведомлён этот девятиклассник, размышлял впоследствии я. Комсомольский вождь. Похоже, он доверенное лицо. Но чьё? Того же Рагулькина?

Следующим был Камсков. Я начал с того, чем кончил в прошлой беседе.

— Серёжа, меня не в последнюю очередь интересует, откуда известно, что Арсеньева ходит в церковь?

— Не знаю, — ответил он.

— Но тебе-то было известно?

— Да. Она ещё с бабушкой в прошлом году… — он осёкся и быстро взглянул на меня.

— Не волнуйся, Серёжа. Я, как и ты, хочу ей помочь.

Он сжался тоскливо.

— Говорил вам, Николай Николаевич. Они её заклюют. Им только дай…

— Но Маслов утверждал, что не хочет публичных разборов. Ему дороже переходящее знамя.

— Дороже всего ему собственная карьера.

— Какая карьера в девятом классе!

— Вы не знаете? Он уже делегат районного съезда. Через год будет делегатом областного и так далее.

— К Арсеньевой он вроде бы не питает зла.

— Хм… не питает… Главное для него — выдвинуться на этом деле.

— В каком смысле?

— В любом. Как повернётся. Если выгоднее обвинять, выдвинется как главный обвинитель. Если защищать, будет главный защитник.

— Человек без принципов?

— Его принцип — добиться успеха, занять положение. А потом он будет творить добро. Так говорит. Ты, мол, Камсков, не понимаешь. Надо любой ценой занимать посты. Только там мы сможем делать доброе дело. А тут, внизу, мы бесправные мошки.

— Знакомая философия. Но, может быть, ты слишком строг? Он ещё молод, не сформировался. Я видел, как люди меняются даже в зрелом возрасте.

— До зрелого возраста он натворит, — произнёс Камсков.

— Как думаешь, зачем Леста ходила в церковь? — спросил я.

— Да боже мой! — воскликнул он. — Неужель не понятно? С бабушкой там была. Бабушку очень любила. Просто вспомнить, поплакать…

— Но кто же, кто же её там видел?

— Разве имеет значенье? Злых языков много. Главное, замять это дело.

— Серёжа, я сделаю всё, что могу.

Прозвенел звонок, захлопали парты. Я закрыл журнал и произнёс будничным голосом:

— Арсеньева, задержитесь на минуту.

Всех тотчас вымело из класса. Последним вышел Маслов. Он серьёзно, понимающе посмотрел на меня и плотно затворил дверь.

— Присаживайтесь, — сказал я, придвигая второй стул. — Как ваше здоровье?

— Неплохо, — ответила она, глядя в сторону. Лицо бледное, под глазами тени. Бедная моя девочка!

— Вас навещают из класса?

— Да. — Тихо и безразлично.

— Говорят, вы живёте одна?

— Да.

— Вы знаете, у нас, учителей, есть обычай приходить к ученикам в гости. Интересно видеть ученика не только в классе, но и дома. Как он живёт, как занимается… Вас навещал кто-нибудь из учителей?

— Нет.

— А вот мне захотелось… Может быть, вы не против? — Я придвинул ей заранее приготовленную записку: «Соглашайся. Так нужно».

— Я не против, — сказала она.

Я вздохнул облегчённо.

— Это ведь не нарушит ваши планы?

— Нет.

— Я мог бы сегодня после шести.

— Хорошо.

— А где вы живёте?

Она назвала адрес.

— Ну что же, до встречи. Надеюсь, я быстро найду ваш дом.

Перемена кончилась, все хлынули в класс, и Маслов снова посмотрел на меня со значеньем.

Погода в эти дни установилась. Лёгкий малоснежный морозец. Ледок. Схваченная предзимним оцепенением земля. На верёвке болтаются трескучие простыни. Тут же сидит угрюмая чёрная птица. Где-то я видел её. Именно эту. Она косит на меня круглым глазом. Она тоже знает меня. В конце концов не так уж всё просто в этом мире. Может быть, чёрная птица понимает больше в его устройстве, чем я. Может быть, она просто знает. Как Леста. Та ведь тоже взяла привычку отвечать на мои вопросы: «Я просто знаю». Боже мой, да откуда они знают всё? Девочка в красном берете и птица. Эй ты! Грач или ворон? Издали я не вижу. Ну-ка, расскажи мне, что знаешь. Чем кончится эта история? Для чего она завязалась? А вспомнил, вспомнил тебя, чёрная птица! Ты всегда сидишь на ветке большого тополя и смотришь в окно девятого класса. Да, да, я вспомнил. Может быть, ты наблюдатель? «Доверенное лицо»? Тех, кто затеял? А может быть, все они, невидимые взору, устроились, как в театре, и ожидают конца спектакля? Нет, право, я ощущаю чьё-то присутствие. Но чьё? Темнеет…

И вот я вновь в её доме. То есть впервые. Я говорю:

— Ты знаешь, что происходит?

Она прикладывает палец к губам.

— Что, что? — говорю я.

Она показывает взглядом в окно.

— Ты думаешь… — Я замолкаю. Впрочем, как знать. Может, она права. Это как раз тот случай, когда стены могут иметь уши. Что ж, если дело зашло так далеко, мы можем продолжить спектакль, начатый в классе.

— У вас симпатичный, уютный дом, — говорю я громко. — Печь с изразцами. Вы сами топите? Впрочем, лишний вопрос.

Кто может подслушивать, интересно? Какой-нибудь Валет или Петренко, сменные адъютанты? А может быть, сам? Несолидно. Или кто-нибудь из девчонок? Класс, без сомнения, взбудоражен известием, что я направился на Святую. А вдруг они все окружили дом и прилипли к окнам в нетерпении услышать или даже увидеть что-то из ряда вон?

— Вам нравится Чернышевский? — спрашиваю я.

— Не очень, — отвечает она.

— А кто-нибудь из его героев?

— Никто.

— Какой же писатель вам нравится?

Да, всё по-прежнему. Канапе, кушетка, два кресла. Письменный стол, зелёная лампа, подсвечник с оплывшей свечой. Икона в углу. Купина Неопалимая.

— Так какой же писатель вам нравится?

— Не знаю.

— Но ведь должен же кто-то…

— Я мало читала.

— Но, может быть, вас больше интересует история, физика, химия, наконец?

— По химии у меня двойки.

— Прискорбно, прискорбно, — говорю и кошусь на окна. Чёрт возьми, не задёргивать же занавески. А так всё видно. Хоть от самой беседки.

— Это что там в углу, икона?

— Да, икона, — отвечает она.

— Хм… вероятно, она принадлежала вашей бабушке?

Короткий кивок согласья.

— А родители ваши где?

— Далеко, в отъезде.

— И вызвать-то в школу некого, — пробую я пошутить.

Молчанье.

— Видите ли, Арсеньева… Вас ведь Леста зовут?

— Да, Леста.

— Какое интересное, звучное ими. Я не встречал. С чем оно связано?

— Так назвали.

— Интересно, весьма интересно. Так вот я хочу сказать, что в школе мы беспокоимся… Всё-таки жить одной несладко.

— Ничего. Я могу.

— Нет, всё же, всё же… — говорю я.

— Чаю хотите? — спрашивает она.

— Ну, можно и чаю.

В печке трещат дрова. Она ставит чайник на плитку.

— Ваша бабушка была верующая?

— Да, — отвечает она.

— Наверное, в церковь ходила?

Снова согласье.

— Неужели в городе есть церковь? — спрашиваю я с деланным удивленьем.

— Не в городе. Пять километров отсюда.

— Вы знаете, Леста, в детстве я каждое лето жил в деревне, у бабушки. Она тоже была верующая. И помню, ходил с ней в церковь. Там было торжественно. Сумрак, горенье свечей, сверканье окладов, взоры с икон. Я атеист, разумеется, как и вы, — подмигиваю, улыбаюсь, — но ведь интересно!

— Да, интересно, — соглашается она.

— Вы бывали? Так же, вероятно, как я? — повышаю голос. — Бабушка за руку водила. Старые люди любят ходить в церковь с детьми.

Она молчит.

— Так что тут нет ничего особенного… А это что, икона?

— Вы уже спрашивали.

— Ах, да. Я плохо разбираюсь в древнерусском искусстве. Это старая?

— Да, старая.

— У моей бабушки тоже была икона.

Вот заладил, пронеслось в голове. Как там они, за окном? Всё ли слышат? Надо повернуть дело так, чтобы всё выглядело совершенно невинно. Была в церкви после смерти бабушки. Ну и что? Совершенно случайно. Может, может… Неожиданно осеняет:

— Наверное, у вашей бабушки были знакомые прихожанки. Вместе ходили в церковь. У моей, например, было несколько. Некоторые до сих пор живы. Вот бабка Матрёна. Я даже её навещал. Она до сих пор ходит в церковь. Я её провожал…

Всем видом подсказываю ей продолжение. Ну, ну, подхватывай на лету счастливую мысль! Но она молчит. Недогадливая.

— И вот я довёл Матрёну до церкви, бабушку свою вспомнил…

Ну, ну, говори: «Я тоже, я тоже…» Молчит.

— Бабушка ваша когда умерла?

Она встаёт и подходит к окну. Представляю, как все сыпанули оттуда. Или прижались по стенкам. Хорошо бы, чтоб кто-нибудь споткнулся и с треском повалился в кусты.

Внезапно она говорит. Не поворачиваясь. Прямо в окно:

— Ты хотел бы взлететь?

Я делаю вид, что не слышу. Громко прихлёбываю чай. Господи, ещё не хватало, чтоб на неё нашло. В самый неподходящий момент. Но, кажется, именно это случилось.

— А вот я бы хотела. Ещё интересно перемещаться в другое время. Ты бывал в средневековом замке? Не замке-музее, а в те, настоящие времена? Там холодно, между прочим, хоть и горят большие камины. Там даже летом нужно ходить в шерстяном свитере. У тебя есть шерстяной свитер? А берет я никогда не снимала. Между прочим, если бы мне позволили не снимать его в классе, я бы не получала двойки по химии…

Угу, угу. Ёрзаю на своём месте. Впрочем, там знают, что она «не от мира сего». Сейчас лучше всего молчать. Вроде бы удивлён. Учитель удивлён неожиданными речами ученицы и внимательно слушает. Он осторожен и деликатен. Он хочет разобраться.

— Они не знают, что Барский сад не простое место и трогать его нельзя. Я пойду и скажу. Может быть, кто-то поймёт…

Хоть бы повернулась ко мне, я бы остановил её знаком. Но она упорно смотрит в окно. В чёрную глубину, запечатанную крестообразной рамой. Покашливаю, позваниваю ложечкой о края стакана, но она стоит. Что предпринять?

— Ты хочешь в вечность? — спрашивает она.

Час от часу не легче.

— Она существует, и можно там побывать. Конечно, не каждому, но ведь мы не такие, как все.

Я поперхнулся и громко закашлял. Она не обратила никакого внимания.

— Надо ведь сделать попытку, — говорит она.

Я продолжаю кашлять.

— Что с тобой? — Она обернулась. — Похлопать тебя по спине?

Я вынимаю платок, сморкаюсь.

— Однако, Арсеньева, странно… — слова выходят из меня деревянные, неживые. Но главное, чтобы их слышали те. — Вы всех учителей называете на «ты»?

— Почему всех? — говорит она удивлённо. — Только тебя. Но ведь ты не просто учитель. Ты это ты. И мы с тобой связаны одним мигом вечности. Разве ты позабыл?

Господи, что она мелет! Одна надежда, что половину те не расслышат, а половину сочтут за бред сумасшедшей.

— Да! — говорю я громко. — Недаром мы беспокоимся о вашей судьбе.

— Да перестань ты, — говорит она, — там никого нет.

Говорит достаточно громко. Меня буквально бросает в жар. Она всё погубит. И всех. То есть себя и меня.

— Нельзя ли ещё чаю? — Всем видом я призываю, чтобы она опомнилась, замолчала.

— Неужели ты всю жизнь будешь трусить? Даже если б все они стояли тут рядом, неужели нельзя сделать шаг? Пойми, мы предназначены друг для друга. А они… пусть они разбираются между собой.

Она наливает мне чай.

— Кажется, у вас жар, — говорю я, — надо смерить температуру.

— Нет у меня никакого жара, — отвечает она, — и на улице никого нет. Не бойся.

Я резко встаю и шагаю к двери. Уже открываю, бросаю:

— Туалет в саду?

— Да, за беседкой.

Я вырываюсь в холодную темноту и замираю, прислушиваясь чутко. Тишина. Затем я медленно иду к беседке, останавливаясь время от времени. Беседка пуста. Я всматриваюсь в кусты. На белом их чёрное плетение выделяется чётко. Обхожу дом, всматриваюсь в светлую полену снега. Она чиста, никаких следов. Холодно. Но я успеваю обойти весь сад. Снег девственно чист, кусты и деревья немы. Вдали только лает собака. Осталось сбегать к калитке. От неё к дому только мои следы. Я возвращаюсь.

— Там в самом деле нет никого. Зачем ты меня разыграла? А, впрочем, кто знает. Может, кто и проник. В конце концов, я не следопыт. Снега не так много, есть голая земля.

— Нет, нет, — говорит она, — никто не подслушивал. Я знаю.

Я раздражаюсь.

— Всё это знаю, знаю! Почему я должен верить? И что за дурацкий розыгрыш, если так?

— Я тебя испытала.

— Ах, вот как! — восклицаю я. — Нашла подопытного кролика! Учителя литературы! Браво, прекрасно! А с прежним ты тоже экспериментировала? Бедняга бежал без оглядки.

— Перестань, — говорит она, — там было другое.

— И снова я должен верить?

— Да. Ты должен мне верить.

— Однако у тебя самомненье, — бормочу я.

Молчанье.

— В конце концов не забывай о цели моего визита. Это официальный визит. Тебя видели в церкви. Как думаешь, кто?

— Мало ли… — отвечает она.

— Узнали, во-всяком случае. Не помог платок. Эх, если бы знать! Тогда было бы проще действовать. Во всяком случае, есть варианты.

Я начал развивать план, который пришёл в голову только что, в доме.

— Я в самом деле видел бабку Матрёну и даже собирался провожать её в церковь. Такая ситуация могла возникнуть и у тебя. Придумаем бабку, придумаем ситуацию. Они поверят!

— Делай, что хочешь, — сказала она равнодушно.

— Но надо согласовать! Мы должны говорить одно!

— Я вообще не буду с ними разговаривать.

— Тебя исключат из комсомола.

— Откуда? — спросила она.

— Но ты комсомолка!

— А…

— Или нет? Я запутался, чёрт возьми. Ты вступала? Маслов говорит, что ты комсомолка.

— Не помню.

— Послушай, в конце концов так нельзя. Ты можешь морочить голову мне, но не им! Тебя могут исключить даже из школы!

— Мне всё равно.

— Но мне не всё равно! — Я вспыхнул.

— Какое это имеет значенье? — Она чуть зевнула. — Меня много раз исключали. Из школ, гимназий, сколариумов… и прочих там заведений…

— Прекрати! — я стукнул ладонью но столу. — Сколько можно шутить! Не для себя стараюсь, в конце концов. Пойми же, дело серьёзно! Не забывай, зачем я пришёл. Меня послали! Я должен им дать ответ, объяснить!

— Это так важно? — спросила она.

Я только развёл руками.

— Хорошо, хорошо, — согласилась она, — что я должна говорить?

Я начал повторять. Она рассеянно кивала головой.

— Ты поняла? — спрашивал я. — Запомнила? Как зовут эту бабку?

— Матрёна…

— Она пришла и просила проводить её в церковь. Где живёт, не знаешь. А то пустятся разыскивать эту бабку.

— Я поняла.

— Ну вот и отлично. Я постараюсь умять это дело. Они безумно боятся какого-то Ерсакова.

— Они всех боятся. И ты.

— О господи, снова. Давай оставим эти дебаты. Нам нужно быть осторожными. Я уверен, всё забудется скоро. Мы найдём способ встречаться с тобой. Кажется, Вера Петровна собирается снова в Москву. По крайней мере у неё безопасно.

Я врал. Хозяйка квартиры никуда не собиралась. Но в этот обман я поверил и сам. Он грел мою душу. С детских лет я имел привычку рисовать несбыточные картины. Они тоже были родом самообмана. Но от них становилось теплее.

Дальше происходит такое.

Поэт объявил, что будет читать свою новую рукопись. Нет, не стихи, которые будто бы сжёг. Ничего он не жёг, конечно, и втайне пописывал. Об этом я знал от Веры Петровны. Но Поэт заявил, что согласно выраженью какого-то классика переходит с «петита на корпус», с мелкого шрифта на крупный, а иными словами, с поэзии на прозу.

— Помилуй, Светик, чем же поэзия мельче прозы? — возражала Вера Петровна, — как раз, по-моему, наоборот. Поэзия берёт явленье крупнее.

— Но непонятней! — сказал Поэт. — В стихах намёки и символы, а проза вещает открыто и прямо. Стихи понятны задним числом, а проза сегодняшним. Сейчас нужна проза! Проза крупнее!

— Ну, это спорно, — сказала Вера Петровна. — Впрочем, я рада, что ты пробуешь другой жанр.

Поэт прочитал эссе с весомым названьем «Об устройстве мира». Не больше не меньше. Слушателей было пять человек: хозяйка квартиры, непризнанный местный художник, какой-то газетчик и… неведомыми путями попавший сюда учитель астрономии Розанов.

Поэт читал около часа. Суть эссе заключалась в том, что современная научная картина мира неверна. Точнее, её не существует. Знаменитые учёные никогда не пытались нарисовать эту картину, они разрабатывали отдельные аспекты. Более того, для осознания картины в целом они опирались на религиозное мировоззрение, как, скажем, Ньютон или Эйнштейн. Так называемую «научную картину мира» составляли вовсе не учёные, а идеологи-атеисты. Они выдёргивали из теорий то, что им надо, а остальное предпочитали не замечать. Поэт обрушился на Дарвина, называя его труды учебником для простаков и невеж. Пощипал он и бородатого основоположника, обвиняя его в том, что тот застрял на производстве, совершенно игнорируя глубинную природу человека.

Газетчик откровенно позёвывал, художник ёрзал на стуле, а Розанов угрюмо смотрел в пол.

Закончив, Поэт вытер со лба пот, взмахнул рукой и выкрикнул пронзительным голосом:

— Обсуждений не надо!

— Ну почему же, — робко возразил художник.

— Не надо, не надо! — крикнул Поэт.

Вера Петровна подала чай и неизменный коньяк. Газетчик рассказал острый анекдот. Художник, распалившись, выговорил газетчику за то, что тот не написал о какой-то выставке. Газетчик обиделся. Вера Петровна их примирила. Поэт смотрел на всех снисходительно.

Для меня же главное заключалось вот в чём. Молчавший весь вечер Розанов бросил, одеваясь:

— Проводите меня, Николай Николаевич. Надо потолковать.

Мы вышли на улицу. Розанов шёл сутулясь, засунув руки в карманы мешковатого старою пальто.

— Что там с Арсеньевой? — спросил он неожиданно глухим своим голосом.

— И вы в курсе?

— Я в первую очередь.

— Простите, не понял.

— Дело в том, Николай Николаевич, что донос на Арсеньеву написала моя жена…

Всё оказалось просто. Гадко и смешно одновременно. Учитель астрономии Розанов был верующим. Не открыто, тайно, конечно. Иначе его бы тотчас выдворили из школы. Его маленькая скандальная жена, напротив, не верила в Бога. Не верила она даже тому, что муж её истинно веровал. Как? Закончить университет и верить? То, что муж вечерами читает Библию, она считала причудой. То, что он ходит в церковь, сначала казалось ей дикостью, а потом обманом. Не ходит он ни в какую церковь! Прикрывается божьим храмом. Жена была чрезвычайно ревнивой. Муж бегает на свиданья! Его надо выследить. И она выследила.

— Николай Николаевич, — говорил Розанов, — я знаю, что вам можно доверять. Мне стыдно и больно за свою жену. И мне её жалко. Она несчастное создание. Церковь у нас одна, Скорбященская. Ходил я туда нечасто. Бабушку Арсеньевой несколько раз видал. А потом видел и внучку. Она, конечно, узнала меня, но нигде ни словом не обмолвилась. В тот злополучный вечер мы очутились на службе вместе. И больше того, рядом. Случайно, конечно. Мы переглянулись, улыбнулись друг другу. Какая чистая, высокая душа! И как на грех, в храм заявилась жена. Увидела нас. Вот, мол, из-за кого сюда ходит! Она же Арсеньеву знает. В школе не раз бывала. Арсеньева как-то приносила домой мне книги из библиотеки. Словом, знает. И вот ведь какая низость… Я как услышал, сразу понял: её это рук дело. Некому больше. Загнал её в угол, она и призналась. Какая низость, господи боже мой! И глупость! В конце концов Арсеньева и обо мне могла рассказать. С точки зрения жены, конечно. Тогда было бы очень плохо.

— Может, этого и добивалась? — спросил я.

— Нет, что вы! Несчастное, неумное создание! Она лишь хотела расправиться с мнимой соперницей. Рассчитывая, что Арсеньеву исключат.

— История не из весёлых, — проговорил я.

— Но это не всё, Николай Николаевич, — Розанов замедлил шаг, — есть и ещё загвоздка.

Я насторожился.

— Как жена попала в Скорбященский? Соседа уговорила. У того машина. Вот он и свозил. А на обратном пути…

Я похолодел. Тотчас перед глазами возник притормозивший автомобиль, силуэт шофёра, чей-то ещё. И мы, шагающие под звёздным небом рука в руке. Да неужель в той машине сидела ревнивая жена учителя астрономии? Неужели и меня узнала?

В ответ на этот немой вопрос Розанов согласно кивнул головой.

— У неё феноменальная память. Она видела вас всего один раз в сентябре.

Всё пропало, мелькнуло у меня в голове.

— Вашего имени в анонимке нет, — сказал Розанов, — и всё же я счёл нужным предупредить.

— Может появиться новая анонимка?

— Истеричная особа, — сказал Розанов, — я замучен её бессмысленной ревностью. Лучше вам подготовиться как-то. В конце концов вы могли встретить Арсеньеву на дороге случайно.

— Так оно и было, — сказал я, — часто гуляю…

— Конечно, конечно, — согласился Розанов. — Ну вот…

— Что ж, благодарю за предупреждение, — сказал я, — за доверие также.

— Несчастное, несчастное созданье, — пробормотал Розанов. — А девочка эта… поверьте, чудо… вы берегите её…

Но как я могу уберечь? Где взять силы? Пошлёт крикливая глупая женщина новую анонимку, и беречь придётся меня. С горя я целый вечер провёл в «метро» с Котиком.

— Не кисни, старый, — увещевал он, — мы же не взяли классного. Почему ты должен расхлёбывать? Почему должен бросаться грудью на амбразуру? Да пусть хоть все они бегают в церковь. Нам-то что? Помню, одну монашенку видел. Чиста, молода, бела. А глазки, глазки, мой друг, так и шныряют, так и ищут. Всю жизнь я мечтал иметь дело с монашкой. И эта, как её… Арсеньева. Знатная фамилия, между прочим. Э, вижу, вижу, старик… — Котик основательно принял портвейна. — Увлечён? Этой пигалицей? Бог ты мой. Ну, я шучу, шучу. Хотя в прошлом году тут была десятиклассница, пальчики оближешь. А формы! Но я ни-ни. На работе. А говорят, старик, что ты с этой Арсеньевой…

— Что говорят? — спросил я резко.

— Ходил будто к ней.

— Завуч послал.

— А, старая лиса! Чинуша, бюрократ, подлиза. Терпеть не могу. Какой он Наполеон? Он даже не Барклай-де-Толли! Опасайся его. С-с-котина. В прошлом году отпуск мне сократил.

— Не метит ли он на место директора?

— Метит! Как не метит! Поликапыч дурак, растяпа, съест его наш Рагулькин. — Котик хлебнул из стакана. — Ну и что Арсеньева, что у неё?

— Ничего особенного.

— Ну, ну, — Котик подмигнул. — Учти, если что, я на твоей стороне.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты мне нравишься. — Котик напыжился. — Ты единственный тут живой человек…

Все ждали от меня отчёта о визите к Арсеньевой. Необычайно ласковый Наполеон взял в коридоре под руку.

— Ну, как наши дела, Николай Николаевич?

— Неплохо.

— Навестили?

— Да, навестил.

— Каково впечатленье? Но это разговор отдельный. Зайдите на днях.

Меня спасло то, что Рагулькина вызвали на совещание в область и он отсутствовал до конца недели. Зато не дремал комсорг Толя Маслов. Подходить с прямыми вопросами он не решался, но, видя, что я не собираюсь «координировать», с каждым днём становился мрачнее. Вероятно, Камсков был прав, этот человек хотел главенствовать в каждом деле. Быть сторонним наблюдателем он не умел.

Для переговоров Маслов выслал «делегацию» в составе Гончаровой и Феодориди. Мне подготовили сюрприз.

— Николай Николаевич, — сказала Гончарова, — сегодня у нас после уроков классный час. Мы просим вас поприсутствовать.

— Но я ведь не классный руководитель, — ответил я, сразу сообразив, в чём дело.

— Да, но Конышев плохо себя чувствует.

— Он даже на уроках засыпает, — прибавила Феодориди.

— Вы хотите, чтобы я провёл классный час?

— Нет, будет Конышев…

— Но он засыпает! — ещё раз весело повторила Стана, излучая тепло своих ореховых глазок.

— Вы знаете, что директор выступил против назначения меня классным?

— Знаем, знаем!

— Что же он скажет? Я и так получаю выговоры. За то, что имею любимчиков, читаю стихи вне программы.

— Но мы вас просим, Николай Николаевич! Всё равно после комиссии вас назначат классным!

— Какая же тема собрания?

— Да как всегда, разное. За Конышевым жена всё равно придёт.

Я понимал, конечно, к чему сведётся «разное». Подозревал также, что Конышева вовсе не будет. Так и случилось.

Собрание начала староста, тихая Оля Круглова. Она говорила что-то еле слышное об успеваемости, о поведении и прилежании, а в конце, чуть повысив голос, сообщила, что в школе начииает работать новый радиоузел.

— Марши будем слушать? — спросил Камсков, как-то небрежно развалившись на парте. В этот день он держал себя вызывающе.

— Надо радиогазету, — возразила Оля, — от каждого класса материал.

— Ну и пошли отчёт об успеваемости, — предложил Камсков.

— Это неинтересно.

— А что интересного в нашей жизни?

— Ну почему же? — вмешался Маслов, — интересного много. Вот Коврайский пишет стихи. Можно их прочитать.

— Я не имею права, — внезапно ответил Коврайский.

— Это почему же?

— Я послал стихи в солидный журнал. И пока их не напечатают, я не имею права.

— Убил! — смеясь, воскликнула Гончарова. — А их напечатают?

— Несомненно, — важно ответил Коврайский.

— В какой журнал? — живо спросила Феодорпдп.

— В столичный.

— Нет, ну в какой? — допытывалась та.

— Друзья, — вступил я, — радиогазета — дело хорошее. Разнообразных форм очень много. Достаточно послушать наши программы. Дело сейчас не в том, чтобы обсуждать материалы, а в том, чтобы участвовать в редакционной коллегии. Нужно предложить кого-то из класса.

— Маслов уже вошёл, — сказала Круглова.

Везде поспел, мелькнуло у меня в голове.

— Да, — сказал Маслов, — я заместитель редактора. Готовится первый номер. К приезду комиссии он должен выйти в эфир.

— Почему непременно к приезду комиссии? — спросил я.

— Такая поставлена задача, — ответил Маслов.

— Ребята, надо работать без оглядки на всякие комиссии, — сказал я.

— Как же, как же! — бросил Камсков.

Маслов сделал вид, что не слышал.

— Первый номер будет ударным, — сказал он, — мы должны дать от класса хороший материал. Всем нужно подумать!

Я скользнул взглядом по этим «всем». Проханов на задней парте, почти не скрывая, играл в карты с Курановым. Струк мастерил из спичек огненную шутиху. Орлов спал, положив голову на руки, торчали его вызывающе-красные уши. Сестрички Орловские, толкаясь лицами, судорожно переписывали из какой-то тетради. Толстушка Иванова, сестра солдатика-конвоира, подрёмывала с тихой улыбкой на добродушном лице. Коврайский глядел в потолок. Фридман читала. Валет и Петренко обсуждали своё. Кто же реально присутствовал на классном часе, кто говорил и спорил? Всё те же Гончарова с Феодориди, Маслов, Камсков, ну и Круглова в какой-то мере. При этом невидимые, по ощутимые нити стягивались туда, где в отрешённой позе, погрузившись в свой мир, сидела она.

— Какие есть предложения? — спросил Маслов.

Класс молчал. «Шесть пик», — отчётливо донеслось с задней парты. Кто-то кашлянул, кто-то сморкнулся.

— Николай Николаевич, может, у вас? — спросил Маслов.

— Но я же не ученик, Толя. Свой материал я пошлю в «Учительскую газету».

— Но вы могли бы нам подсказать.

— Нужно подумать.

Гончарова внезапно встала и сказала холодным тоном:

— Можно на тему антирелигиозной пропаганды.

— От нашего класса? — ядовито спросил Камсков.

— А почему бы и нет? — Гончарова села. — Если есть факты.

Воцарилось неловкое молчанье. Пришлось брать бразды правления в свои руки.

— Антирелигиозная тема обширна, сложна, порой запутанна, — сказал я, — стоит ли утяжелять первый номер радиогазеты? Он должен быть бойким, живым.

— Но и серьёзным, — заявил Маслов.

— Я понимаю, о чём идёт речь, — сказал я и в упор посмотрел на Маслова. — Мы этот вопрос обсуждали и пришли к выводу, что спешить не стоит. Тем более что далеко не всё ясно.

— Но классу хотелось бы знать, — настаивал Маслов.

— Не только классу, — резко ответил я, — и не ему в первую очередь. Ты, Маслов, прекрасно знаешь, кто первым поставил вопрос. Первым он и должен получить ответ.

— Да, но… — Маслов смешался.

— А мы не имеем права? — спросила Гончарова.

— Права на что?

— Знать, почему наша одноклассница ходит в церковь?

— А кто же, Наташа, лишает вас этого права? — ответил я. — Поинтересуйтесь. Возможно, получите ответ.

— Да и какое твоё дело? — взорвался Камсков. — Ходит не ходит! Кто ходит? Я, например, хожу! Этим летом в Москве на каникулах я был в двух церквах! Тебе интересно узнать, зачем?

— Неинтересно, Камсков! — лицо Гончаровой вспыхнуло. — Одно дело в Москве, другое здесь. Почему ты её защищаешь?

— Кого? — Камсков приподнялся над партой. — Имён тут не называли!

— Я знаю, почему ты её защищаешь! Все знают!

— Точно так же все знают, почему ты на неё нападаешь! — Камсков грохнул крышкой и сел на место.

Гончарова поджала губы. Лицо её стало злым и некрасивым.

— Хорошенький классный час, — сказал я, — успокойтесь, ребята…

Только потом мне открылся тайный смысл выпада Камскова. С момента появления Арсеньевой в классе, ещё в прошлом году… именно Маслов обратил на неё своё покровительственное внимание. Он привык нравится и не привык, чтоб его отвергали. Тут не удалось дотянуть даже до роли «отверженного». Маслов был попросту не замечен. Упрямый вожак, победитель по сути натуры, снести этого он не смог. Арсеньева стала мишенью его неприязни, хотя секрет неприязни был ясен многим, в том числе Гончаровой. Самолюбивая девочка, в свою очередь, не могла понять, почему Маслов предпочёл ей Арсеньеву. Несправедливость! И эту «несправедливость» она компенсировала, нет, не враждебностью к Маслову, чего следовало ожидать, а тем же неприятием Лесты.

Классный час закончился на скандальной ноте, но это и спасло Лесту от прямых наскоков. Всё было, разумеется, впереди. Наговорив общих мест, пытаясь шутить, я распустил ребят по домам и строгим голосом вновь попросил «остаться Арсеньеву». Двойная цель. С одной стороны — поддержать иллюзию, что ведётся некое закрытое «расследование», с другой — предупредить Лесту о новой опасности. И то и другое было достигнуто. Одно с помощью громких слов, второе посредством записки. Записка гласила:

«Нас видели вместе, когда мы возвращались из церкви. Помнишь машину? В ней сидела жена Р. Про меня пока не знают, но могут узнать. На всякий случай: я встретил тебя на дороге. Гулял. Проводил до дома. Остальное беру на себя. Встречаться сейчас опасно. Звони мне по телефону к Сабуровым. Лучше днём после уроков. Хозяйка преподаёт во вторую смену. Не нервничай. Всё обойдётся».

Поздно вечером я вышел пройтись. Природа снова размякла, на чёрных тротуарах выступил мокрый блеск.

Трепет уцелевших листьев перестал быть картонным. Звёзды проявились в черноте, овеянной невидимой влагой ветров.

Над Барским садом стояло жёлтое зарево, светили прожекторы. Там ухало и ворчало. До зимних холодов спешили возвести постройку. Работали по ночам. Я медленно побрёл к Святой. Постоял вдали от её ограды, различая за деревьями слабый свет окон.

Я дошёл до конца Святой, к оврагу, и побрёл вдоль него. За кустами горел костёр, я подошёл поближе. Вокруг молчаливо сидели люди в ватниках, пальто и шинелях. Курили. По кругу ходил стакан. Я не сразу понял, что это подростки. Один повернулся, спросил ломким голосом:

— Мужик, чего надо?

— Ничего, — ответил я, собираясь уйти.

— Вали отседа.

Я повернулся.

— Постой, — сказал голос погуще. — Мужик, подь сюда.

Я подошёл.

— Садись. Водки хочешь?

— Нет, ребятки, не пью.

— Ты кто такой? — Освещённые полыханием костра, на меня смотрели угрюмые лица. Кто в шапке, кто в кепке, а тот с открытой лохматой головой.

— Ты кто?

— Человек, — ответил я, — человек, ребятки.

— А мы тебе не человеки?

— И вы человеки, само собой.

— Чего тут ходишь?

— Гуляю.

Молчание. Голос:

— Тушкан, вломить, что ль, ему?

— Погодь… Слышь, мужик, деньги есть?

— Какие же деньги? Вышел гулять…

— В такое время надо брать деньги с собой. Скажи спасибо, что на Лису не нарвался. Он бы тебя пришил. А мы только деньги возьмём.

— А если их нет?

— Мужик, не дури. Денег нет, по хлебалу получишь. Или снимай пальто.

— Я в куртке.

— Ну, куртку. Выпей водки, погрейся. Домой добежишь, не замёрзнешь. Скажи спасибо, что на Лису не попал.

— Это который Лиса? Лисагор?

— Лисагор.

— Так вы его ребятишки?

— Не, не его. Мы другие.

— Может, Прохи?

— Откуда знаешь?

— Да как не знать. С Прохой я очень знаком.

— Проху знаешь?

— Ещё как!

— Ну?

— Даже знаю, что он сейчас дома, урок учит. Завтра обещал его спросить.

— Чего спросить, где спросить? Кончай мочалу на нос мотать!

— Дело, ребятки, в том, что я учитель вашего Прохи. Каждый день встречаемся в школе.

Молчанье.

— Не врёшь?

— Можешь проверить.

— Как зовут?

— Николай Николаевич.

Молчание. Голос с другой стороны костра:

— Правильно баит. Коляныч.

Костёр потрескивает, стреляет искрами. Тепло и сыро.

— Водки хочешь?

— Я говорил, не пью. Да и вам рановато.

— Разберёмся. Ладно, ступай, учитель. Прохи сегодня нет. Я за него, Тушкан. Если пристанет кто, говори, Тушкан с Прохой вломят. Эй, Синюха, проводи учителя до Святой. А то Лисагор тут бродит. Не слыхал, что у нас война?

— Слышал, конечно.

— Ничего, скоро конец. В балке за лесом отрыли мы пулемёт. Починим, поставим всех лисагоров к стенке, и будет парад на площади.

— Не лучше ли помириться?

— С кем, с Лисагором? А ты знаешь, что он Синюху пописал? Покажи, Синюха. И мою сестру обидел. Спасибо, отец с рейса шёл. Так он чуть отца не зарезал. Нет, не знаю, как Проха, а я с Лисагором до смерти. Я его сам расстреляю! Только вот пулемёт починить.

— Сколько тебе лет? — спросил я.

— Воспитывать хочешь? Вырос давно.

— Пятнадцать, — подсказал кто-то.

— А Лисагору?

— Хрен его знает. Кажись, постарше меня. Но это не отменяет. Я один на один руками его удушу. Только он со своими ходит. Тут пулемёта надо…

На другой день, стесняясь, глядя в сторону, ко мне приблизился Проханов.

— Николай Николаич, эта… чего хотел сказать… если что надо…

— Что надо, Проханов?

— Ну эта… кого замочить…

— Отдубасить?

— Ну да вломить по-хорошему… Если надо…

— Боюсь, не понадобится, Проханов. За предложенье спасибо. «Замочить» не метод для воспитанья.

— А то шепните. Может, обидит кто…

Он смотрел в сторону, и я не мог понять, то ли он пытается сгладить вчерашний эпизод, то ли на самом деле из чувства симпатии предлагает свои посильные услуги.

Разговор с заведующим учебной частью состоялся в понедельник. Наполеон выглядел чрезвычайно оживлённым. Он снова расхаживал по кабинету и снова оглядывал новый костюм, нет ли соринок?

— Был в области. Мы тут сидим, ничего не знаем, учим помаленьку, грешные. А ведь большие грядут перемены! Да, Николай Николаевич, масштабные перемены! Многие головы полетят! — Он удовлетворённо потёр руки. — В будующем году… — он так и сказал, даже принажал на «ю», — в будующем году исторический съезд… Вы партийный? Ах, да. Надо вступать. Кому, как не вам, молодым, непокорным! А то, знаете, мы, старики, засиделись. Много, много нам нового сообщили. Страна накануне событий, тут ухо надо держать востро! Кстати, и о нашем вопросе сказали…

Он налил из графина стакан кипячёной воды и с удовольствием выпил.

— Кстати, о нашем вопросе… Умный был лектор, человек высокий. Он предупреждал. Ой, как умно! Он говорил, наш народ выработал в себе привычку иметь кумира. Тридцать лет, сами знаете, имели. И вот, если лишимся… Вы понимаете?

— Пока нет.

— Народ может лишиться кумира. Что тогда? Смекаете?

— Да как-то не очень, — ответил я.

— Бог ты мой! — воскликнул Наполеон. Он застыл передо мной, выпятив живот и глядя со снисходительной улыбкой. Чего, мол, тут непонятного. — Вот вы, например, плакали?

Всем видом я изобразил непонимание. Наполеон понизил голос:

— Плакали во время похорон? Два года назад? В марте месяце?

— Не помню, — ответил я.

— А весь народ плакал! — Наполеон воздел палец. — Народ лишился кумира. Но продолжает чтить его память. Спрашивается, теперь? Если лишить и памяти. Что будет делать народ? Ну, ну, смекайте…

— Как-то не задумывался, — пробормотал я.

— Искать нового кумира! — воскликнул Наполеон. — Такая мысль. Не моя, конечно. И я не во всём согласен. Но существует опасность. И кто же будет этот новый кумир, спрашиваем мы себя. А, батенька? Думайте, думайте. Вы же молодой, горячий, бескомпромиссный!

— Не могу и представить, — сказал я.

— А представить нетрудно. — Наполеон наклонился ко мне и прошипел раздельно: — Религиозный дурман!

Совершив торжественное дефиле по паркету, Наполеон продолжал:

— Религиозный дурман! Новый кумир для массы… Я не во всём тут согласен, но есть моменты. И они прямо касаются нас. Вы знаете, какой жуткий случай поведали на совещании? В ефремовской школе целый класс состоял из баптистов! Даже учитель баптист! Они на уроках совершали своё мракобесие! Вот до чего доводит потеря идеалов. А ведь были, были у нас идеалы! И было их воплощенье! Я лично не сторонник и не во всём согласен, но стране нужен порядок. А порядок был! Что же теперь? Разброд, шатание, школьники ходят в церковь! Нет, мы не можем этого допустить!

С громким бульканьем он выпил ещё один стакан.

— Вот вы, Николай Николаевич, положа руку на сердце, скажите, хотели бы, чтобы ваш класс состоял из одних баптистов?

Я только пожал плечами.

— А к этому может прийти. Ну, или там просто верующие. Сначала один ученик, потом другой, остальных вовлекают. И вот вам вместо гимна «Боже, царя храни»! Прямо перед лицом комиссии! Хорошенькая картина, а?

— Просто жуткая, — согласился я.

— А вы не шутите, тут не до шуток.

— Я не шучу.

— Как там у вас, кстати, с этой… Арсеньевой? Провели работу?

— Да, я был у неё.

— Каковы результаты? Она на самом деле посещает церковь?

Спокойно, спокойно, сказал я себе. Мгновенье помолчав, собравшись, я глубоко вздохнул и начал:

— Всё это преувеличение, Иван Иванович. Ложные слухи. Арсеньева действительно была в церкви, но один только раз. Дело тут вот в чём. Бабушка её была верующей. Иногда ходила в церковь со своей знакомой, тоже старушкой из какой-то окрестной деревеньки. Так вот однажды эта старушка забрела к Арсеньевой, попила чайку, а потом отправилась в церковь. Арсеньева решила её проводить. Старушка маленькая, немощная. Они всё о бабушке говорили, вспоминали её. Так и дошли до церкви. А потом Арсеньева ушла. Вот и вся история…

Наполеон молча расхаживал по кабинету. Наконец он сказал:

— А почему вы считаете, что это правда? Может, Арсеньева вас обманула?

Сейчас мне придётся сказать, самое главное. Я вновь призвал на помощь всё хладнокровие.

— Иван Иванович, у меня есть некоторые основания считать, что это правда. Дело в том, что я сам оказался невольным свидетелем…

Наполеон остановился.

— Свидетелем чего?

— Я расскажу по порядку. Кажется, это было четвёртого ноября, в воскресенье. Днём я готовился к уроку, а вечером пошёл гулять. Пошёл первый снег. Для меня это всегда событие. Я люблю бродить по первому снегу. В городе его сразу затопчут, а за окраиной он всегда чист. И я пошёл по дороге. Я не знал, куда она ведёт, но снег на ней был очень чистый. Я медленно шёл, часто останавливался. Закидывал голову, чтобы на лицо падали снежинки. Вы же знаете это ощущенье, когда на лицо падает первый снег?

— Хм… — сказал Наполеон.

— И вот, когда в очередной раз я так остановился, меня обогнали две женщины. Одна маленькая, старушка, другая молодая, высокая. Они медленно шли, но я стоял, и они обогнали меня. Я и дальше брёл с той же скоростью. Стоял подолгу, слушал падение снега, оглядывал поля. А потом, может быть, через час или полтора, навстречу мне показалась фигура. И когда мы почти разминулись, я узнал в ней Арсеньеву. Конечно, встретив ученицу в пустынном месте, далеко за городом, я не мог просто разойтись. Я пошёл с ней обратно и спросил, разумеется, как она здесь оказалась. Она объяснила, что к ней приходила давняя знакомая бабушки, завтра годовщина её смерти. Они пили чай, вспоминали. Знакомая засиделась, и Арсеньева решила её проводить.

— Куда? — резко спросил Наполеон.

— Я так понял, старушка жила в деревне.

— А если они вместе ходили в церковь?

— Если бы они вместе ходили, то вместе бы и вернулись. Но я свидетель, что Арсеньева возвращалась одна.

— Арсеньеву видели в церкви! Она вам сказала, что была там со своей старушкой?

— Нет. Но если, положим, и зашла погреться, что же тут криминального? Я понял, что старушка жила в деревне.

— Как зовут?

— Кажется, бабка Матрёна.

— Странно всё это, Николай Николаевич…

— Что же, Иван Иванович, странного?

— Почему вы раньше не доложили?

— О чём?

— О том, что встречаете по ночам ученицу. Каких-то тёмных старушек. Может, они в секте одной?

— Не считал нужным докладывать, Иван Иванович. Ибо не видел в этом ничего особенного. И ни в какой секте Арсеньева не состоит. Я уже говорил, что сектанты не ходят в церкви. Они, да будет вам известно, отлучены.

— Мне известно, — зловеще произнёс Наполеон, — мне многое известно. Но об этом потом…

— Я свободен?

— Да. Но у меня к вам просьба поприсутствовать на комитете. Арсеньева ведь комсомолка? И вы комсомолец. Нет, я ни в коем случае не равняю вас с комсомолом школьным. Вы, конечно, более высший, — он так и сказал «более высший», — руководящий, так сказать, комсомол. Вот и поприсутствуйте на комитете. Там будет вопрос об Арсеньевой.

— Но никакого вопроса нет! Я объяснил!

— Это вы объяснили, — произнёс Наполеон с нажимом. — А они сами хотят решать. Мы не можем запрещать молодёжи. Будьте любезны, Николай Николаевич. Вы, само собой, не обязаны. Но мы вас просим. Тем более что у вас дополнительные сведения. Они помогут прояснить картину. Сами знаете, комиссия скоро. У нас не должно быть секретов. Пусть товарищи знают. И если в школе что-то не так, мы понесём ответственность. Да! — Наполеон поднял палец. — Сейчас не время скрывать правду!

Две серебристые птицы. Одна из них я, другая она. Мы летим, плавно махая крыльями.

«Что это внизу?» — спрашиваю я.

«Патриаршьи пруды», — отвечает она.

«Тебе так идёт наряд птицы».

«Тебе тоже».

«А кто этот чёрный, грач или ворон?»

«Это Викентий. Он нас давно ждёт».

Мы делаем широкий круг и опускаемся на середину пруда. Его окружают большие дома, деревья. По аллеям идут нарядные люди. Посреди пруда круглый деревянный помост. На нём расставлены белые столики с букетами цветов, фруктами, сладостями. Между столиками суетится Викентий. На нём нарядный синий мундирчик с красными обшлагами и золотым позументом. На длинном носу очки, из кармана торчит гусиное перо.

«Что же вы опаздываете! — восклицает он. — Прямо заждался!»

«А мы летели», — отвечает она.

«Угощайтесь! — Викентий разливает по бокалам шампанское. — За вас!»

Мы чокаемся и пьём.

«Я так волновался, думал, куда вы пропали. Нынче не безопасно, охотников развелось».

За домами розовеет закат. Шампанское розовеет в бокалах. И мы розовеем. Только Викентий остаётся чёрным. Впрочем, на нём очень яркий синий мундир. Только в очках появляется розовый блеск. Мне делается грустно. Сердце щемит. Я говорю:

«Как бы нас не подстрелили».

«Здесь тихо, — отвечает Викентий, — одни студенты. Они приходят гулять».

«Мне кажется, вон у того ружьё».

«Нет, это трость», — успокаивает Викентий.

«А у того?»

«Это дудка. Кстати, — он пристально глядит на неё, — где твой красный берет?»

Она хватается за голову.

«Боже! Я его позабыла! Надо слетать».

«Но, может быть, завтра?» — говорю я.

«Нет, нет. Сегодня. И непременно!» Она взмахивает серебристыми крыльями и поднимается над прудом.

«Только быстрее!» — кричит Викентий.

Розовый цвет шампанского меркнет в бокалах. Оно становится апельсиновым, бронзовеет. Солнце глубоко пало за крыши домов, но небо ещё золотое. Играет духовой оркестр. Пары разгуливают по аллеям. А мне всё грустней. Лопаются последние пузырьки в бокалах. Её всё нет.

«Что-то мне беспокойно», — говорю я.

«Ничего, ничего, — Викентий берёт книгу, раскрывает её. — Вот тут сказано: “Не беспокойтесь по пустякам”».

«Какой же пустяк? — возражаю я. — Ты сам беспокоился. Говорил, не безопасно».

«За тебя, — отвечает Викентий, — но её-то никто не тронет».

«И всё-таки, — говорю я, — и всё ж…»

Я замолкаю. Викентий рассказывает длинную историю про кота-рыболова, который удит тут по ночам. Я зеваю. Как долго её нет. И всего-то слетать на подмосковную дачу. Я даже подрёмываю слегка, уж очень длинен рассказ про кота-рыболова. Внезапно звонит телефон. Чёрный телефон на белом столике.

«Это она, — говорит Викентий, — бери же, бери».

……………………………………

Надо мной стоит Вера Петровна и протягивает телефонную трубку На ней цветастый халат, в зубах сигарета. Она улыбается, подмигивает.

— Милый голосок.

Я вскакиваю.

— Сколько времени?

— Берите трубку. — Она ставит телефон на пол и уходит, посмеиваясь.

— Алё?

— Это я. — Слабый голос в трубке. — Я стою на улице, и мне страшно.

— Сколько времени? Где ты?

Оказывается, тут, на перекрёстке. Ушла из дома и боится вернуться назад. Чертыхаясь, начинаю одеваться. Гляжу на часы, половина второго. Бог ты мой. Вера Петровна бросает из полуоткрытой двери комнаты:

— Ключи не забудьте, Ромео.

На улице зябко. Скудно горят фонари. Она закрылась в телефонной будке. Дрожит.

— Что случилось?

— Не знаю. Я проснулась, мне стало страшно. Я убежала из дома.

Я обнимаю её, пытаюсь согреть.

— Это бывает. Я тоже вскакивал в детстве. Что тебе снилось?

— Не помню.

— Пойдём, я тебя провожу.

Мы медленно бредём на Святую. В доме прохладно, дрова прогорели. Я начинаю хлопотать у печи, разжигаю огонь. Она забирается в одежде под груду одеял.

— Извини, что так поздно…

— Ничего. Надо выпить чаю, согреться, и ты уснёшь.

Господи, сердце щемит. Этот жалкий огонь в печи, холодная комната, груда одеял. И она, совершенно одна. Где эти треклятые родители? Если б я мог тут остаться… Даже слов подобающих найти не могу, бормочу только:

— Комитет послезавтра. Тебя вызывают. Ты знаешь?

Молчанье.

— Я и сам думаю, что лучше тебе не ходить. Заболей, как всегда.

Молчанье.

Закипает чайник. Но когда я наливаю стакан, она уже спит, накрывшись с головой. Я долго сижу рядом. Горячий стакан в моей руке остывает…

Заседание школьного комитета ведёт Маслов. Секретарь, десятиклассник Матвеев болеет, а Маслов, конечно же, его заместитель. Мне кажется, скоро этот человек займёт кабинет директора и, расхаживая по паркету, как Наполеон, будет вопрошать: «Ну, как наши дела, Николай Николаевич?»

Гончарова тоже член школьного комитета. Кроме них, несколько десятиклассников, я знаю их только в лицо, и робкая восьмиклассница, теребившая всё заседанье косичку и робко глядевшая на «старших товарищей».

Маслов сразу взял быка за рога.

— Мы очень рады, что на нашем заседании присутствует учитель литературы Николай Николаевич. Мы не хотим зря расходовать его время, поэтому сразу приступаем к вопросу, в котором он мог бы помочь.

— Одну минуточку, — сказал я. — Ты, конечно, имеешь в виду вопрос с Арсеньевой?

— Не только, Николай Николаевич. Члены комитета считают, что этот вопрос очень важен. Он имеет отношение не только к Арсеньевой. Арсеньева всего лишь один пример.

— Какой вопрос? — спросил белобрысый десятиклассник.

Маслов повернулся к нему с серьёзным озабоченным видом.

— Ты, Мотылёв, не знаешь, потому что отсутствовал на прошлом заседании.

— Я тоже не знаю, — сказал другой десятиклассник, чернявый.

— Как не знаешь? Мы говорили! Об антирелигиозной пропаганде!

— А… — произнёс чернявый.

Маслов обратился ко мне:

— Вопрос гораздо шире, Николай Николаевич. В последнее время стали замечаться нежелательные явления. В восьмом «Б», например, Кулакова носит крестик.

— Она не комсомолка, — пискнула восьмиклассница.

— Потому и не комсомолка! — отрезал Маслов. — С крестиками в комсомол не принимаем. Так что дело не в одной Арсеньевой. Дело в целом явлении!

— А где же Арсеньева? — спросил я.

— Она не пришла, заболела. Мы этого ожидали. Но, я повторяю, дело не только в ней. Вопрос стоит широко.

— Всё это очень абстрактно, — сказал я. — Что касается Арсеньевой, то в церкви она оказалась случайно.

— Как это случайно? — спросила Гончарова.

— Провожала старушку, знакомую бабушки.

— Так мы и поверили! — сказала Гончарова.

— Я, например, поверил, Наташа.

— Это потому, Николай Николаевич, что вы плохо её знаете. А мы учимся вместе. Арсеньева держится особняком, она чужак в нашем классе. Я не удивлюсь, если узнаю, что она каждый вечер молится! Смотрите, она опять не пришла! Ей просто наплевать! Сколько так может продолжаться?

— Это какая Арсеньева? — спросил белобрысый.

— Вот видите! — воскликнула Гончарова. — Её никто не знает, она не была ни на одном собрании! Зачем нам такие комсомолки?

— Подожди, Гончарова, — солидно сказал Маслов. — Дело не только в Арсеньевой. Я уже говорил.

— А чего она на собрания не ходит? — спросил чернявый.

— Потому что антиобщественный человек, индивидуалистка!

Дверь приоткрылась, в неё сунулась голова Камскова.

— Можно поприсутствовать?

— А, Камсков, заходи, — сказал белобрысый.

— Здесь комитет, — сухо произнёс Маслов.

— Но не закрытый, — возразил белобрысый. — Камсков с вами учится? Знает Арсеньеву?

— Прекрасно знаю, — сказал Камсков и сел в отдалении на стул.

— Какое у тебя о ней мнение?

— Хорошее.

— Хм… а ты знаешь, что она ходит в церковь?

— Ну и что?

— Как что? — белобрысый поглядел на Маслова. — У тебя заседание не подготовлено. Люди разное говорят.

— Во всём классе он один защищает, — вмешалась Гончарова.

Камсков усмехнулся.

— Слабых надо защищать, Гончарова.

— Нашёл слабую!

— Попрошу внимания! — сказал Маслов. — Ставится вопрос об антирелигиозной пропаганде.

— Её вообще нужно исключить! — сказала Гончарова.

— Откуда? — спросил Камсков.

— На собрания не ходит! Общественные поручения не выполняет! Её попросили участвовать в самодеятельности, она отказалась! Почему надо держать таких? Я предлагаю исключить!

— Откуда? — снова спросил Камсков.

— Что ты кривляешься? Сам знаешь, откуда. Кроме того, ты не член комитета. Зачем тут сидишь?

— Я спросил разрешения.

— Арсеньеву мы исключим, так и знай!

— Откуда?

— Из комсомола!

— Но как же можно исключить оттуда, где она никогда не была? — спокойно спросил Камсков.

— Что значит, не была? Арсеньева комсомолка!

— Увы, — сказал Камсков. — Арсеньева не комсомолка. И комсомолкой никогда не была.

Воцарилось молчанье. Все уставились на Камскова. Тот сидел спокойно. Даже откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу.

— Что ты говоришь такое? — спросила Гончарова. — Ты даёшь отчёт?

— Даю, — усмехнувшись, сказал Камсков.

— Почему это не комсомолка?

— Потому что нет.

— Позволь, — Маслов кашлянул. — Арсеньева числится в ведомости, она платит взносы.

— Да, — сказал Камсков, — числится и платит. Верней, платит тот, кто собирает. Я, например, платил. И ты, Толя, платишь. Ставишь галочку и вносишь за неё две копейки.

Маслов снова кашлянул.

— Такое, конечно, случается. Я и за тебя платил, и за Гончарову. Просто удобнее отдать деньги сразу. Но вы же возвращаете долг.

— Сумма, конечно, невелика, — согласился Камсков. — Но Арсеньева к этим взносам не имеет никакого отношенья.

Все напряглись. Даже восьмиклассница перестала теребить косичку и приоткрыла от удивления рот.

— Я не понимаю, что происходит, — сказал белобрысый. — Маслов, может, ты объяснишь?

— Я тоже не понимаю… — Маслов был явно растерян.

— Объяснить могу я, — ответил Камсков. — Как вы знаете, в прошлом году наш восьмой «А» поставил абсолютный рекорд. Он стал на все сто процентов комсомольским. Об этом даже написали в районной газете, а наш комсорг Анатолий Маслов стал благодаря этому делегатом районной конференции.

— При чём здесь рекорды! — воскликнул Маслов. — Меня выдвинули по общественной работе!

— А в это время в классе как раз появилась Арсеньева. Ты помнишь, Маслов, что ты сказал, убывая на свою конференцию?

— Не помню, — сказал Маслов.

— Ты сказал: «Прими у неё взносы». Я и принял. Так, как все у нас принимают. Поставил фамилию в ведомость, внёс две копейки. От чистого сердца. А на конференции, с трибуны ты опять говорил о своём «стопроцентно комсомольском» классе. Суть в том, дорогой вожак, что Арсеньева никогда не была комсомолкой.

— Откуда ты знаешь? — вскричал Маслов.

— А ты не знал? Впрочем, допускаю, что мог не знать. Скорее, не мог представить. Так как рушились сто процентов.

— Но она показывала мне билет! Она вставала на учёт!

— Она не показывала билет и на учёт не вставала. Можешь проверить. Она проходит только по ведомости.

— Нет, это какой-то бред! — сказал Маслов.

— Нетрудно проверить, — белобрысый открыл дверцу шкафа. — Где у нас карточки? Ага, — он выдвинул длинный ящик. — Значит, Арсеньева? Так, посмотрим на «А». Ананьева, Анчуткин… Алимов, Афиногенова, Агеев, Арутюнян… Нет тут никакой Арсеньевой… Да, ребята…

— Карточка украдена! — закричал Маслов. — Это сделал ты, Камсков!

— Зачем? — тот пожал плечами.

— Чтобы нас опорочить!

— Но если она комсомолка, то где-то её принимали, — сказал чернявый, — это можно установить. Да и билет должен быть.

— А ты проверил у неё билет, когда заносил в ведомость? — внезапно спросил Маслов.

Камсков снова пожал плечами.

— Ты же комсорг. Ты сказал, прими взносы, я принял.

— Значит, именно ты записал Арсеньеву в ведомость?

— Именно я.

— Ты ответишь, если она без билета!

— Вот тебе на! — Камсков развёл руками.

— Ребята, — сказал я, — вам не кажется, что эта история напоминает небезызвестный анекдот с поручиком Киже?

— Что за поручик? — спросил белобрысый.

— Во времена императора Павла писарь в каком-то отчёте описался, и у него получилась несуществующая фамилия Киже. Этот Киже много лет потом попадал в разные списки, в том числе наградные, «дослужился» до генерала и даже с почестями был похоронен.

— Вообще это не шутки, — сказала Гончарова. — Зачем ты, Камсков, столько времени издевался?

— Я? — воскликнул Камсков.

— Если даже произошла ошибка, а ты знал, как ты мог молчать?

— Я не вникал, — ответил Камсков, — и проверкой не занимался. Я о том, что Арсеньева не комсомолка, догадался совсем недавно. Вернее, просто спросил у неё.

— И что она ответила?

— Ответила, что не знает, не помнит. Она же не от мира сего, сами сказали.

— Значит, издевалась над нами она. Прикинулась комсомолкой, а сама молчала. Как это можно не помнить?

— Вот так! У неё память плохая.

— Что ж ты не сообщил, когда догадался? — зловеще спросил Маслов.

— Твои грехи покрывал, — ответил Камсков. — Твои сто процентов.

— Ты ответишь за это!

— Ага! Значит, всё-таки я?

— А кто внёс в ведомость? Кто заплатил?

— По твоему указанью!

— А ты докажи. Где свидетели?

— Свинья, вот кто ты! — раздельно сказал Камсков.

Маслов побагровел.

— А вот это уже оскорбление. На комитете. Ты за это ответишь!

— Подожди, подожди, — сказал белобрысый. — Тут следует разобраться. Тут сложное дело. Я предлагаю назначить комиссию. Вот Матвеев придёт…

— Камсков меня оскорбил! — повторил Маслов. — А в моём лице комитет!

— Ребята, позвольте высказаться мне, — начал я. — Не делайте из мухи слона. Если Арсеньева не комсомолка, если это ошибка, надо просто перестать платить за неё взносы. Сколько получил комсомол этих несуществующих взносов? Копеек двадцать, тридцать? Изымите их для порядка. Нет никакого обмана. Просто ошибка ценой в двадцать копеек. О чём тут ещё говорить?

— В самом деле, — сказал чернявый.

— Нет, я бы назначил комиссию, — не отступал белобрысый.

Прочие загомонили наперебой, доказывая то одно, то другое. Сошлись на том, что вернётся Матвеев, проведёт новое заседание и на нём будет принято окончательное решенье.

— Что, Коля, худо вам? — спросила Вера Петрович.

— Нездоровится, — я кутался в одеяло. Так и расхаживал последние дни по квартире.

— Температура?

— В том-то и дело, что нет. Знобит, ломает, а бюллетень взять не могу.

— Сейчас все болеют, надвигается грипп. Я вам таблеток дам. Но вообще, если невнятное, надо по-старорусски. Стакан водки на ночь.

— Возможно.

— Да, ещё вам хотела сказать… — Она закурила. — Не мешает? — развеяла дым рукой. — Слышала про донкихотство ваше. Было приятно.

Я сделал недоуменный вид.

— Ученицу свою защищаете. Это хорошо.

— Какое тут донкихотство, — сказал недовольно я. — Дело выеденного яйца не стоит. И неужели об этом знают?

— Поговаривают слегка. У меня знакомый есть в райотделе.

— И туда докатилось!

— Представьте. Только в связи с другим обстоятельством.

— Вы про Арсеньеву говорите?

— Кажется, да. Из вашего класса.

— Поверьте, Вера Петровна, всё это чушь. Девочку видели в церкви, она там была случайно. Раздули дело, в то время как, наоборот, надо было замять. Боятся комиссии, какого-то Ерсакова.

— Мне так и сказали.

— Я подозреваю, что это кому-то нужно.

— Возможно.

— И моего участья тут нет, тем более донкихотства. Я просто её навестил, разговаривал.

— И какое у вас впечатленье?

— Девочка непростая, со многими в классе не ладит. Живёт одна.

— Вот в том и загвоздка. Вы знаете, что её родители за границей?

— Она жила с бабушкой, теперь покойной. Бабушка верующая, в церковь ходила.

— Тут, Коля, дело не в церкви. Как вы понимаем, вряд ли такую мелочь стали бы обсуждать в роно.

— В школе-то обсуждают!

— Это интрига местного, так сказать, значения. А главный вопрос как раз в родителях этой Арсеньевой.

Я насторожился.

— А что с ними?

— Вот этого толком никто не знает. Но неприятности точно. Они не могут вернуться.

— Невозвращенцы?! — воскликнул я.

— Скорей, не пускают. Я повторяю, здесь ничего толком не знают, кроме того, что запрещена переписка и вообще всякие контакты. Я, правда, в Москве что-то слышала краем уха. Никак не думала, что это касается той ученицы. Таких случаев много. Кто-то не так сказал, не туда пошёл, не с тем встретился. Государство любит ясность и определённость.

— Я даже толком не знаю, кто же её родители.

— Консульские работники. В Нидерландах, по-моему. И вот будто бы там обнаружились родственники, по линии матери. Два-три визита на чай, прогулки на яхте, и пожалуйста — срочный отзыв в Москву. Они воспротивились, по старой памяти зная, что означает подобный отзыв. Их отлучили от консульства, для начала. Но тут приказал долго жить Величайший. Времена изменились. Родители это поняли и пожелали вернуться. Но их до сих пор не пускают. Я думаю, это ещё продлится. Голландия не колымский лагерь, тут государство будет раздумывать долго.

— Вот в чём дело, — пробормотал я. — Она, видимо, знает. На мои вопросы уклончиво отвечала.

— Вряд ли растолковали ей до конца. Но отсутствие писем, посылок, это ведь говорит о чём-то?

— Ещё бы…

— Так что, Коля, положение непростое.

— А в школе знают?

— Конечно! Рагулькин, да чтоб не знал. Ничтожная личность, флюгер. Осведомитель и личный клакёр Ерсакова, наёмный аплодисментщик. На всех совещаниях после ерсаковских словоречений Рагулькин первый начинает отчаянно хлопать. За то и любим. Подождите, он ещё директором станет.

— У меня такое же подозрение. Дело с церковью раздувает недаром. Но тогда почему молчит о таких родителях?

— Как вы не понимаете, Коля? Факт недостаточно подтверждённый. Указаний из центра нет! Но не волнуйтесь, они не забудут. И пустят в ход, если нужно.

— До чего же всё мерзко…

— И для вас не вполне безопасно. Вы девочку защищаете, поступаете благородно. Но… будьте настороже.

Она коротко, но пытливо глянула на меня. Догадалась? Ночной звонок, внезапная отлучка. «Милый голосок… ключи не забудьте…» Сопоставить нетрудно. Господи, как неуютно, как тесно мне среди этих пытливых взглядов, полунамёков, полудогадок. Даже звезда, что висит по ночам на углу окна, и та рассматривает меня с пристальным, холодным вниманьем.

— Как она вообще живёт? — спросила Вера Петровна. — На какие средства?

— Остались сбережения бабушки, мамы. Я думал об этом как раз. И даже предлагал, деликатно, конечно, какие-то деньги. Она наотрез отказалась… Лучше всего было бы перейти ей в другую школу. Но Рагулькин об этом слышать не хочет.

— Это понятно. Она нужна ему самому. Ещё бы отыскать пару замеченных в церкви, вот и открытый процесс. Неладны в школе дела, директор летит вверх тормашками.

— Неужель всё так просто?

— Да, милый, да. И вас заодно турнут. Такие, как вы, Рагулькину не нужны.

— Ну это ещё посмотрим! — храбро сказал я. — Как бы сам не слетел!

Вера Петровна залилась хохотом, затем посерьёзнела:

— Если услышу что-нибудь новенькое, шепну.

Я получил зарплату и направился в «коммерческий». В остальных магазинах с продуктами было скудно, здесь же время от времени появлялись, правда весьма дорогие, колбасы, сыры, паюсная икра и крабы. На этот раз были даже конфеты в больших красных коробках с золотыми бантами. Пересчитав наличность, я решил, что куплю не только конфеты, печенье, шампанское, но и бугристый замечательно пахнущий круг колбасы совокупно с увесистым треугольником сыра в серебряной упаковке. Не хватало цветов, но в этот глухой ноябрьский день они росли только на небе. Ядовито-оранжевые цветы, исторгаемые трубами химзавода, вперемешку с папоротниками вечнодымящего Потёмкина.

Я шёл на Святую почти открыто. Старался только не смотреть по сторонам. Взгляд упирался в грязный разбитый тротуар, сменявшийся время от времени бездорожьем. Что же, пусть смотрят. Пусть целой толпой идут следом. Мне всё равно. Я хочу видеть её. Хочу пить чай в её доме. Мы даже в церковь пойдём. Да! Возьмём и пойдём в церковь, там так красиво поют. Мне наплевать на Рагулькина, на его исполнителя Маслова. На эту надменную Гончарову и ничего не понимающую Феодориди. На весь комитет с его играми в комиссии и разоблаченья. Будь что будет. Я улыбался. Перед самой калиткой я поднял голову, посмотрел в безразличное небо и глубоко вздохнул.

Но в доме не было никого. Я долго стучал, сначала в дверь, потом в окна. Мной овладевало беспокойство. Вдруг она так больна, что не может подняться? В конце концов просто ударил плечом, и дверь отворилась.

— Леста, вы здесь?

Нет ответа. Вошёл в комнату, пусто. В кухне и во второй никого. Где хозяйка? Где ты, моя беззащитная странная девочка? Мой тихий свет.

Долго сижу на кушетке, рассыпав вокруг красивые вкусные вещи. Красную коробку с золотыми бантами, печенье, серебряный сыр, тяжёлый сосуд с парадной наклейкой. Оцепененье. Я ни о чём не думаю. Я смотрю в угол. Туда, где в полусумраке укрыта икона. Богоматерь с младенцем. И лесенка в правой руке. Зачем эта лесенка, на небеса, что ли, лезть? Я усмехаюсь собственной глупости. Господи, до чего же я бестолковый, неосновательный человек. Ещё собрался учить. Проповедовать истины. Но какие? Образ Онегина, образ Печорина, образ Болконского, Рахметова, наконец. А там Корчагин, Олег Кошевой… Сыры засижены, цены снижены… Красивые какие конфеты, да и печенье… Но зачем всё-таки лесенка?

Голоса на улице, стук в дверь. Я вздрагиваю. Снова стук. Дверь-то открыта! Эта мысль пронзает, как молния. Стоит им так же, как я, принажать плечом… Кто за дверью? Но кто бы там ни был, хорошенькая предстанет картина. Учитель с шампанским в комнате ученицы. Я поднимаюсь, глазами ищу укромное место. Не под кушетку же лезть? Коробки быстренько под подушку. На цыпочках в коридор. Ага! Закуток за вешалкой, занавеска. Втискиваюсь в тёмный, пропахший плесенью угол. Тяну на себя занавеску. За дверью голоса.

Голос Маслова:

— Нет её, Розалия Марковна.

Голос Розалии:

— Называется, девочка болеет.

Маслов:

— У неё особые права.

Розалия:

— А Николай Николаевич не собирался её навешать?

— Он уже навещал.

— Мне показалось, я видела его. Он шёл с конфетами.

— Прямо сюда?

— Не могу утверждать.

— Давайте ещё постучим.

Стучат. Проклятая Розалия! Роза ветров, Розамунда! Шпионка. Вот тебе и образ Наташи Ростовой. Вот тебе и пушкинская Татьяна.

Голос Маслова:

— Нет, Розалия Марковна, Николай Николаевич с конфетами не пойдёт. Он человек неглупый. Тем более среди бела дня. Тогда бы его могли обвинить в пристрастии.

— А разве он не пристрастен? Везде выгораживает.

Маслов солидно:

— Это не доказательство.

Ай да Маслов! Розалия:

— Вам нравится, как он ведёт уроки?

Маслов:

— В общем и целом неплохо. — Дипломат!

— А к кому Николай Николаевич мог идти в эту сторону?

— Затрудняюсь ответить. — Понизив чуть голос: — Может, к Лии Аркадьевне?

Тоже понизив голос:

— Она ведь не тут живёт.

— А если кружным путём, вдоль оврага?

Розалия задумчиво:

— К Лии Аркадьевне не криминал…

Они вновь понижают голоса и шепчутся, как заговорщики. Эх, недотёпы! Вам и всего-то нажать на дверь. Порыскать, пошарить. Приподнять подушку, конфеты найти. А потом и занавеску отдёрнуть. Ах, Николай Николаич? Какая приятная встреча!

Скрип, скрип. Тот, топ. Уходят. Я ещё долго стою. Вцепившись рукой в занавеску. Втягивая запах плесени. Уставившись в точку. Если можно назвать точкой всю темноту…

А потом появилась она. Загорелся свет. Я вышел деревянной походкой из своего укрытья. Она не удивилась ничуть.

— Где ты была?

— В саду. Я знала, что ты придёшь, и оставила дверь открытой.

Меня трясёт.

— В сад не пускают. Там сада нет.

— Часовня ещё стоит. Я знаю одну лазейку.

— Часовня стоит?

— Они боятся её сносить.

— Боятся?..

Мы долго смотрим. Глаза в глаза. А потом приникаем друг к другу.

В учительской, кроме меня, было трое. Розалия Марковна, преподавательница химии Рак и математик Конышев. Я проверял тетради, Розалия читала газету, Анна Григорьевна остро отточенным карандашом делала пометки в учебнике. Павел Андреевич был занят привычным делом, сморкался. Кроме того, он печально поглядывал на прохудившийся валенок.

В этот день Потёмкин опять «накрыл» город, нездоровый воздух тянулся в учительскую.

— Николай Николаевич, будьте любезны, закройте форточку, — попросила Розалия.

В это мгновение радостно грянул репродуктор над шкафом.

— Внимание, внимание! Говорит школьный радиоузел! Поздравляем учащихся с выходом первой радиогазеты!

— Наконец-то, — Розалия отложила газету.

Конышев торопливо сморкнулся, чтоб больше уже не мешать, а Химоза замедлила движение карандашом.

Хлынула бодрая музыка. Голоса дикторов, девичий и мальчиший, столь же бодро затараторили о школьных событиях. Восьмые классы посетили местный театр. Юннаты получили в подарок кроликов и морскую свинку. Ученик такой-то победил на предварительном этапе городской олимпиады. А вот школьные шахматисты подвели, проиграли соседней школе. Зато молодцы волейболисты, поедут в область на соревнования. С успеваемостью в школе неплохо, хоп, есть недостатки. Но пока держим первое место, знамя у пас. Привет школе через радиогазету шлют бывшие ученики, студенты столичных вузов такая-то и такой-то. В гости к школьникам обещал прийти старый партизан Василий Иванович Белокопытов. Школьные шефы, рабочие цеха номер три химзавода, прислали фанеру и пластик, будут изготовлены разнообразные стенды.

Пятиклассник прочитал стихотворение «Родина моя», а восьмиклассница рассказ «Как мы провели каникулы на реке Соже».

— Отдел юмора и сатиры! — объявил свежий девичий голосок.

Посыпались сценки из журнала «Крокодил», мелькнул «иностранный юмор», и, наконец, был объявлен «школьный фельетон». Его читал уже мальчик.

Я слушал вполуха, спеша поправить ошибки в тетрадях. Перед уроком мне нужно было забежать под лестницу к Егорычу, я раздобыл для него кармин и две колонковые кисти. Последнюю тетрадь я досматривал стоя, но тут до меня дошёл наконец торопливый досказ фельетона:

— …как много случайностей! Случайно приходит в церковь, случайно проникает в ряды комсомола. В тот день, когда комитет разбирает её дело, у неё случайно поднимается температура. Её приходят навестить, но она случайно выздоровела и случайно не оказалась дома. Какие ещё могут оказаться случайности?..

Я чувствую, как лицо моё наливается кровью. Оглядываюсь. Беспомощно, гневно. Розалия встречает меня ласковой улыбкой. Химоза смотрит в учебник. Конышев в окно.

— Может, случайно она не та, за кого мы её принимаем? Может, случайно…

Дверь открывается. Оживлённо беседуя, входят Лилечка и Розенталь.

— …или друзья и подруги, жизнь целого класса и всей школы для неё только мелкий случай? Или, быть может…

Я подхожу к репродуктору, протягиваю руку. Намерение моё очевидно.

— Дайте дослушать! — взвизгивает Розалия.

Я бормочу что-то, хватаю шнур, дёргаю с силой. Весь репродуктор срывается со стены, с грохотом падает на шкаф. Мимо ошеломлённой Лилечки, мимо опешившего Розенталя выхожу из учительской и хлопаю дверью. Сверху сыплется штукатурка.

Вызвал директор.

Лицо огорчённое. Вздохи. Ёрзанье грузного тела в скрипучем кресле.

— Вы, это, Николай Николаевич, набедокурили, оскорбили…

Холодно:

— Кого оскорбил?

Директор пригладил остатки пробора.

— Я понимаю, дело молодое, горячее. Но зачем же стулья ломать?

— Стульев я не ломал.

— Я это так, по литературе. Помните, мол, Македонский герой… ну и так дальше.

— Кого же я оскорбил, Фадей Поликанович?

Он посуровел.

— Зачем репродуктор сорвал? Технику гробите, понимаешь…

— Случайно. Я не собирался срывать. Хотел выдернуть шнур. И посудите сами. Сижу, занимаюсь. В учительской должна быть тишина. Может, мы ещё в классы поставим? Вместо уроков будем радио слушать?

— Хитрите… — Директор постучал карандашом по столу. — А Розалию Марковну оскорбили? Старой крысой назвали?

— Я не называл её старой крысой.

— Ну что вы, голубчик. Розалия Марковна член партии, обманывать не станет. Так и сказала: «Старая крыса».

— Зачем мне её называть?

— А бог тебя знает. Вон ты какой сердитый. Репродуктор разбил.

— Кто ещё слышал?

— Вы что, на суде? Вам свидетелей надо? Знаете сами, Павел Андреевич глуховат, Анна Григорьевна химию проверяла. А Розенталь с Сахарновой, те и вовсе только вошли.

— Значит, никто не слышал?

— Сама, сама слыхала! — Директор повысил голос. — Член партии, понимаешь! Член партии будет врать?

— При чём здесь член партии?

— А при том… В общем так, дорогуша, давай извиняться.

— Не в чем мне извиняться, Фадей Поликапович. А за репродуктор я могу заплатить.

Он долго молчал, постукивая карандашом.

— Играешь с огнём, Николай Николаич. Мой тебе совет, извинись.

— Да не было «старой крысы», Фадей Поликанович! В чём же мне извиняться?

— Не было, было. Голову мне морочат… На тебя уже много жалоб.

— Можно узнать, какие?

— Это педсовет тебе скажет. Дождёшься, смотри. Приедет комиссия, устроит вам пампердон. Распустились! Вон ученики вас с Давыдовым в «метро» засекают. Это дело учителям пропадать в пивной? Дома сиди. Потребляй, чтоб никто не видел. И это… нашёл кого защищать. Ничего не знаешь, лезешь, куда не надо!

— Я никуда не лезу.

Он грохнул рукой по столу, карандаш разлетелся в куски.

— Будешь, говори, извиняться?

— Нет!

Лицо его побагровело, на лбу вспухла синяя жилка. Он тяжело дышал.

— Зинок!

Испуганное лицо секретарши.

— Водички дай…

— Да вот она, Фадей Поликанович, в графине.

— Налей.

Стуча зубами о край, выпил стакан воды. Слабеющим голосом:

— Ступай… и подумай. Мой тебе совет… Ступай, ступай.

Дальше всё покатилось, как снежный ком. Вечером ко мне вторгся хмельной Котик. Он был возбуждён и смущён одновременно.

— Старик, против тебя готовится акция.

— Догадываюсь, — сказал я.

— На кой чёрт ты обругал эту идиотку?

— Ей просто послышалось.

— Ну да!

Накануне я полюбопытствовал у Розенталя: неужели из моего бурчанья могли сложиться зловещие слова «старая крыса»? Помявшись, Розенталь ответил: «Что-то в том роде и было, но, милый друг, не волнуйтесь, я ничего не слышал. Так им уже и сказал. Лия Аркадьевна тоже не разобрала. За остальных не ручаюсь».

— Розка рыдает. Талдычит, в жизни никто не наносил ей такой обиды.

— Всё это недоразуменье.

— Если бы! Да плюнь ты, в конце концов. Извинись!

— С какой стати?

— Ты же знаешь, старик, дело не только в «крысе». Рагулькин не любит таких, как мы. Розалия к литературе ревнует. Об остальном я не говорю. А репродуктор? Они тебе чуть ли не хулиганство шьют.

— За репродуктор я заплачу.

— Нет, ты не понял… Вермута хочешь? У меня полбутылки.

— Спасибо. Так в чём, собственно, акция?

— Разбирать тебя будут. На педсовете.

— Что разбирать?

— Ты не знаешь Рагулькина? Они с Розалией вот так. — Котик сцепил два пальца крючком.

— Что им от меня нужно?

— А самое главное, — сказал Котик, — выступать заставляют.

— Не тебя ли?

— Ну и меня. А ты что думал? — Котик хлебнул из бутылки.

— Так выступай.

— За кого ты меня принимаешь? — Котик надулся. — Они же не хвалить, осуждать тебя заставляют.

— За что, например?

— Да хоть за что. Главное, поддержать Рагулькнна. Он сообщение будет делать.

— М-да… — пробормотал я. — Положим, ты выступишь и осудишь. А кто ещё?

— Да хоть кто! Против Рагулькина не пойдут.

— И Розенталь?

— Розенталь заболеет, можешь не сомневаться.

— И Розанов?

— А Розанова уже послали в область за приборами для астрономического кабинета.

— Ловко. Крепко поставлено дело.

— И что тебе Розанов? Нашёл защитника. Медведь косолапый.

— Что же, так и будут все осуждать? А Лилечка?

— Он, рассмешил! — Котик картинно схватился за живот. — Лилечка осуждать не будет. Она будет красить губки и смотреть на часы.

— А ты, значит, будешь?

Котик посерьёзнел.

— Старик, я поставлен в безвыходное положенье. Конечно, о каких-то обвинениях речь не идёт. Но мне придётся отвечать на вопросы. Ходили с тобой в «метро»? Ходили. Дули пивко? Конечно. Тут не отговоришься. Глядишь, меня с тобой вместе попрут.

— За пиво?

— Да кто их знает, что ещё сочинят.

— Значит, будешь отвечать на вопросы?

— А ты как думал?

— А как ты ответишь на вопрос о моих отношеньях с ученицей девятого класса Арсеньевой? — спросил я в упор.

Котик смешался.

— Ну вот… Каких отношениях…

— Ты думаешь, я не понимаю, к чему тут клонят? Учитель встаёт на защиту ученицы. Всячески её выгораживает. Навещает…

— Старик, — поспешно перебил Котик, — давай не углубляться. Я не о том. Просто ты должен понять, что лучше всего извиниться. Начинается педсовет, ты встаёшь и говоришь небрежно. Извините, мол, дорогая…

— Так! Значит, при всём педсовете? Даже не в коридоре?

— Она так считает. Раз ты при всех…

— Неужели ты думаешь, что я пойду на такое унижение? И ради чего?

— Ради того, чтобы тебя оставили в покое. И не только тебя.

— Кого же?

— Сам знаешь.

— На Арсеньеву намекаешь? Ты разве не понял, почему я сорвал эту чёртову говорилку?

— Как не понять. Сам слушал.

— И ты допускаешь, что эту травлю можно терпеть?

Котик уныло вздохнул.

— Старик, ты как с луны свалился. Забыл, где живёшь? Можно подумать, подобного ничего не видел. Это мелочь, старик. Тут главное, не бодаться с дубом. Таким людям, как Наполеон или Роза, нужно чуть-чуть потрафить. Маленькая уступка, и они твои благодетели. Так, кстати, устроены все. Возьми эту свою гордячку. Почему её в классе не любят? Потому что сама по себе. Не считается с коллективом.

— Под коллективом ты имеешь в виду Маслова и Гончарову?

— Да хоть бы и их. Они ведь лидеры, значит, лицо коллектива. Не лезла бы твоя Дездемона в бутылку…

— Она и не лезет. Просто живёт в своём мире.

— Да нельзя, нельзя это, старик! Жить надо со всеми! Общим гуртом!

— Вот и дожили, — сказал я, — полстраны за колючкой.

— Ну, ну! — Котик замахал руками. — До этого договорились.

— А что, — сказал я, — можешь использовать как цитату. В своей обвинительной речи. Николай Николаич, мол, и такое сказал…

— Ну тебя к чёрту, — произнёс Котик тоскливо.

Мы замолчали. В сущности, он говорил то же самое, что я ей однажды. Жить вместе со всеми, не выделяться. Взносы платить. Ха-ха! Какие взносы?

— Ты комсомолец? — поинтересовался я.

— Ещё два года.

— Взносы платишь?

— А как же…

Снова молчанье.

— Когда педсовет?

— Чёрт его знает, на днях.

— Но извиняться я всё равно не буду. Даже если меня назовут иностранным шпионом.

— Тогда собирай вещички. У Рагулькина сам Ерсаков в друзьях.

— Дался вам этот Ерсаков.

— Дался не дался, а всем заправляет. Скоро на повышение пойдёт… Ну так что, будешь вермут?

— Давай, — сказал я.

Куда подевался Викентий? Что-то не вижу давно. Леста не ходит в школу, соответственно и Викентий покинул свой пост. Подался, наверное, на Патриаршьи. Хорошо всё же там. Розовый закат, розовое шампанское в бокале. И то щемящее чувство, которое испытывал я, глядя на её серебристые крылья. «Ты хочешь в вечность?» Хорошенькое предложенье. Тут хоть бы добраться до тех прудов. Я любил Патриаршьи. Зимой катался там на коньках, а в летнюю ночь искупался однажды. И та, что сидела на берегу, всё боялась: «Вылезай быстрее, в милицию заберут». Тогда мы ещё не знали, что милиции эти пруды не подвластны. Что иностранный обликом гражданин в берете с массивным золотым портсигаром могущественней начальника местного отделения. Даже Викентий в синем своём мундирчике, чёрный Викентий с очками на длинном носу мог запросто приказать начальнику очистить пруды от всякого присутствия «красноголовых». Так по причуде своей он называл «блюстителей БЕСпорядка». Опять же его словесный вольт. Где ты, мой добрый Викентий? Мой чёрный ангел-хранитель. Надеюсь, ты не покинул наш город совсем? Наше бедное сирое время. Надеюсь, ты не отправился в Возрожденье, в островерхие голландские города, где благоденствуют предки нашей серебристой подруги. Где, может быть, и сама она, как незримая тень, присутствует на «крансах», староголландских обедах и, помешивая серебряной ложечкой, попивает янтарный чай из стакана с натюрморта самого Питера Класа. Натюрморт, что означает «мёртвая натура», у старых голландцев назывался иначе, стиллевен — «тихая жизнь». По-моему, это несравнимо более верно. В моей памяти часто возникали картины такой «тихой жизни», собранные из осколков прошлого или, напротив, фрагментов мечтаний. А то и видений, мелькавших во сне. «Стиллевен» Патриаршьих прудов собирал в себе первое, второе и третье. Тут непременно присутствовала девочка, ждавшая пловца на берегу, и старушка, гуляющая по аллее, и влюблённые на скамейках, и музыка зимних катков, и золотой закат, и розовый бокал с шампанским, и важный Викентий, накрывающий столик на деревянном помосте, и таинственный иностранец со своим портсигаром, и серебристая птица, улетевшая за красным беретом, и щемящая грусть, накрывшая весь натюрморт прозрачной дымной вуалью…

Бесцельно слоняясь по городу, я встретил Стану Феодориди. Она растерялась и покраснела. Я осведомился, какую тему выбрала для сочинения но Некрасову.

— Русские женщины, — сказала она, пряча глаза.

— Неисчерпаемо, — улыбнулся я. — Вам какой больше нравится тип, тургеневский или, положим, из Чернышевского?

— Женщин из Чернышевского я не люблю, — ответила она. — Мне правится пушкинская Татьяна. А вообще, Николай Николаевич, я хотела сказать…

— Слушаю вас.

— Вы не обижайтесь на нас. На Наташу… К тому фельетону мы не имеем отношенья. И даже недовольны. Считаем, несправедливо…

— Да уж, так наседать на одного человека. Фактически девочку отлучили от школы. Вы бы после этого пошли на урок?

— Мы не знаем, как получилось. Даже кто составлял…

— Но Маслов ведь член редакции?

— Говорит, что писал не он.

— Но чтенью по радио не препятствовал.

— Я не знаю. — Она совсем смешалась.

— Во всяком случае, дело поправить трудно. Слово не воробей. Тем более из репродуктора.

— Николай Николаевич… — Поднимает глаза, в них стоят слёзы. — Маслов с Камсковым подрались.

— Когда? — Этого ещё не хватало!

— Сегодня после уроков. — Смахнула рукой слезу. — Вообще целая драка. Камсков подошёл и плюнул ему на парту. Маслов его ударил, Камсков ответил. Тут эти, Валет и Прудков, подскочили. Петренко потом. Повалили Камскова. Коврайский хотел защищать. Но он слабый, и его повалили. Проханов сначала сидел, смотрел, а потом развернулся и Маслова по лицу. За ним Куранов и Струк. Целая драка. Мы закричали, кинулись разнимать.

— Где это было?

— Прямо в классе! Маслову разбили нос и лицо. У Камскова шишка на лбу. У парты отломали крышку, разбили стекло в шкафу.

— Кто-нибудь видел?

— Розалия прибежала. Что теперь будет, Николай Николаевич! — Слёзы бежали у неё в три ручья.

— Из-за чего была ссора?

— Я же сказала, он плюнул.

— И никаких выяснений?

— Нет, сразу драка. У Маслова кровь по лицу…

— Ну ничего, ничего, — пробовал успокоить и сам успокоиться я. — Мальчики иногда дерутся.

— Да! Если б не в классе. И ещё Розалия. Она прямо завизжала!

— Ничего, ничего, — бормотал я, — всё утрясётся. Жалко, меня не было, жалко.

— И хорошо, что не было, Николай Николаевич. А то бы они всё свалили на вас.

— Почему на меня?

— Не знаю. Я поняла недавно.

— И кто «они»?

— Ну, разные. Только мы на вашей стороне. И не обижайтесь…

Я достал платок, вытер слёзы с её румяных тугих щёк, поглядел в карие потеплевшие глазки, и мне стало легче.

Педсовет.

Учительская третьего этажа это большая комната с двумя светлыми окнами. На одном подоконнике фикус в огромном горшке, на другом шеренга горшочков поменьше. Поливать цветы обожала «немка» Эмилия Германовна Леммерман. Она всё ждала, что распустится какой-то загадочный голубой кактус, но кактус не спешил, предоставляя возможность смаковать ожидание. По бокам комнаты грудились многочисленные столики, ящики и шкафы. Непременные карты на стенах, глобус, разбитые песочные часы, груды коробок и папок. Набор портретов, меняющийся в соответствии с велением времени. Пятирожковая люстра под потолком и, наконец, самый значительный предмет обстановки — длинный стол, накрытый зелёным сукном с плеядами разномастных пятен от синих чернильных до серых клеевых. Были и откровенные дырки. За этим центральным столом и вершились дела педсоветов, по большей части нудные, не нужные никому, и лишь иногда, как сегодня, разогретые предчувствием распри или скандала.

Да, Розенталь «заболел». Да, Розанова послали в область. Но больше всего удивляло отсутствие Котика. Остальные явились вовремя. Директор, пыхтя, занял место в торце. Рядом с ним перелистывал бумажки завуч. Лилечка, как всегда, ближе к выходу. Рядом с ней физкультурник, имя которого я, раз услышав, забыл навсегда. Химоза имела торжественный строгий вид, и я заключил с опаской, что на сегодняшнем заседанье ей отводилась определённая роль. Впоследствии оказалось, что я ошибся. Конышев уменьшался на глазах, стараясь сделаться незаметным. Он тужился целиком погрузиться в свои просторные валенки. Леммерман шевелила губами, направив безмятежный взор в тополя за окном. То ли она в тысячный раз твердила любимое стихотворение Гейне, то ли заучивала новый рецепт пирога, которые без устали собирала и устно и письменно. Наконец, Розалия с видом обиженного ребёнка, с припухлыми от слёз глазами, демонстративно забилась в угол, всем видом своим говоря: «Да, я несчастна, я оскорблена, но не обращайте внимания, я вынесу всё». Были ещё какие-то лица. Старушка ботаничка, лысоватый историк, военрук и прочие, не пожелавшие задержаться в «terra memoria», стране моих воспоминаний.

Завуч Иван Иванович долго перебирал бумажки. Директор покашливал. Лилечка шепталась с физкультурником. Конышев не удержался и громко сморкнулся. Химоза стукнула карандашом.

— Так… — произнёс Рагулькин, оторвав голову от бумаг, — все у нас в сборе? — Он обвёл взглядом учительскую. — А где же Константин Витальевич? — Помедлив, добавил: — Лия Аркадьевна?

— А почему я? — встрепенулась Лилечка. — Я не знаю. Наверное, придёт.

— Так… — протянул Рагулькин и поглядел на часы. — Что же, начнём. Товарищи…

Полилась длинная вступительная речь. О том, что мы живём в особый период. Ответственный и решающий. О судьбах страны. О тружениках и пятилетках. О надвигающемся съезде. О молодой смене. О роли учителей. Об успехах школы. Но и о недостатках.

— О них мы не можем молчать. — Наполеон поправил бордовый галстук. — Недостатки имеются. За первую четверть успеваемость в старших классах упала… — Наполеон глянул в блокнот, — на ноль целых семь десятых процента. Посещаемость также…

— Но это из-за болезни, — робко возразил кто-то, — был грипп.

— Товарищи! — Наполеон повысил голос. — Комиссия нас не спросит! Цифры есть цифры. А кроме того, много случаев поведения. В школу проникает чуждая идеология. Я знаю, что в десятых классах кое-кто стал одеваться вызывающе. Появились причёски с коками. Мало нам иллюстраций в «Крокодиле»? Мы хотим иметь у себя? На вечера проникают какие-то типы. Были дебоши и драки. Нет, товарищи, надо пресекать строжайше. Вплоть до исключения!

Наполеон снова посмотрел на часы.

— Есть и назревшие вопросы…

В этот момент приотворилась дверь, и появилась физиономия Котика.

— А, Константин Витальевич! — воскликнул Наполеон. — Проходите. Занимайте места.

— Угу, — буркнул Котик, проскользнул в дверь, споткнулся о туфельку Лилечки, чуть не упал и как-то неловко плюхнулся рядом на стул.

— Разные есть вопросы, — продолжил завуч, — вопросы тревожные… — он заворошил бумажки, — требующие безотлагательного…

Розалия трагически вздохнула и уткнулась в платок.

— Например, драка в девятом «А», — сказал Наполеон.

В учительской установилась особая тишина.

— Представьте себе, товарищи, настоящая драка, прямо в классе. Кстати, кто у нас классный? — Наполеон поднял задумчивый взгляд в потолок.

— Я, — тихо сказал Конышев.

— Что же у вас приключилось, Павел Андреевич? — мягко вопросил завуч.

— Не знаю, я не был. Не присутствовал, — испуганно ответил Конышев.

— Болели? — участливо спросил Наполеон.

— Недомогал…

— Так, так… И может, присутствовал кто-то из учителей?

Розалия всхлипнула.

— Вы что-то хотели сказать? — спросил завуч.

— Да, я была, я видела. — Розалия сморкнулась в свой голубой платочек. — Это было ужасно, ужасно…

— Что же там происходило? — мягко настаивал завуч.

— Побоище. Ужас, ужас. Мальчики подрались.

— Из-за чего? — тревога в голосе Наполеона росла.

— Если б я знала! — всхлипнула Розалия. — Но разве школа место для таких нехороших вещей?

— Может быть, кто-то знает? — спросил Наполеон.

— Причины выясняются! — неожиданно бодро выкрикнул Котик. Наполеон подозрительно посмотрел на него.

— Может быть, вы, Эмилия Германовна? — Завуч вперился в Леммерман.

— Я? Но я… — опешила старушка.

— Ах да. Вы преподаёте в другом классе, — недовольно признал Наполеон.

На меня он намеренно не глядел. Как на охоте, он аккуратно расставлял вокруг красные флажки и ждал, когда я ринусь в прорыв. Но я помалкивал.

Наполеон обратился к Химозе:

— Анна Григорьевна, что вы могли бы сказать?

— На моих уроках всегда порядок, — твёрдо и строго ответила та, — на моих уроках драк не бывает.

— А вы, Лия Аркадьевна?

— Я там не веду, — живо парировала Лилечка.

— Хм… — Наполеон нахмурился. — Нас вообще беспокоит положение в этом классе. Фадей Поликанович подтвердит. Что случилось? Передовой в прошлом класс скатился до массовой драки. Драк просто так не бывает. Если в коллективе присутствует дружба, коллектив не дерётся. А в девятом «А» всегда была дружба. Это мы знаем! Класс до сих пор удерживает переходящее знамя. Но я сомневаюсь… — Наполеон помолчал и повторил с нажимом: — Я сомневаюсь, чтобы после всего знамя осталось у них. На положение в классе мы должны посмотреть серьёзно. Там творятся необъяснимые вещи…

Тут Наполеон пустил в ход свой коронный номер с графином. Если директор Фадей Поликапович хватался за стакан, так сказать, вполне «искренне», то завуч Иван Иванович поглощал кипячёную воду с мастерством актёра. Паузу он умел держать. Буль-буль. Стакан пуст. Взгляд Рагулькина ясен, и речь тверда.

— Ученики посещают церковь, незаконно проникают в ряды комсомола. И мы смотрим на это сквозь пальцы! Более того, стараемся скрыть от общественности, попустительствуем, защищаем неправое дело!

Новая пауза. Голос Розалии:

— Но не все же так делают!

Рагулькин строго:

— Не все. Опытный педагог понимает, как надо вести. Только неопытный, молодой способен допустить ошибку.

Последний флажок поставлен. Сейчас назовут моё имя. Сейчас закричат «ату!». Но Рагулькин тянет, смакует.

— Товарищи, вспомним. Ещё в прошлом году это был замечательный класс. Ему присудили переходящее знамя. Что же случилось с начала года?

— Повзрослели! — снова бодро и довольно некстати выкрикнул Котик.

Я посмотрел на него. На щеках румянец, глаза блестят. Вид беспечный и бравый. Да не иначе, как Котик прямиком из «метро»! Вот так штука!

— Это не объяснение, — возразил Рагулькин, ещё более подозрительно глянув на Котика. — Люди взрослеют и становятся серьёзней. Они всё более осознают. Дружат, а не дерутся. Не ходят в церковь и не обманывают товарищей. Дело, я полагаю, не в этом… — Наполеон смотрит в блокнот. — Товарищи! Посещаемость в девятом «А» упала с начала года… значительно. Успеваемость тоже. Такое впечатление, что класс подменили. Что-то расстроило жизнь класса. Но что? Мы задаём вопрос: какие факторы изменили обстановку? Новые ученики? Но их не прибавилось. Даже убавилось учеников. Новые предметы? Предметы в основном всё те же. Может, новое преподавание? Может, кто-то по-новому преподаёт?.. Анна Григорьевна, вы как?

— Я преподаю по-прежнему, как умею, — отрезала Химоза.

— А вы, Павел Андреевич?

— Что я? — Конышев развёл руками.

— Но кто? Товарищи, у нас есть новые учителя? — Наполеон оглядывает учительскую.

Чёрт возьми! Тошнотворная тягомотина. Произношу отчётливо, громко:

— Я! Я новый учитель!

— Ах да! — Наполеон встрепенулся. — В самом деле. Именно вы, Николай Николаевич.

— Именно я.

Молчанье. Наполеон листает бумажки. Что-то шепчет на ухо директору. Тот устало кивает головой.

— Николай Николаевич, кстати. Вы тут сказали неловкое слово… — Розалия мгновенно приложила к глазам платочек. — Мы понимаем, молодые народ горячий, неосторожный. Но… вы не хотели бы извиниться перед Розалией Марковной?

— За что?

— Ну, сами знаете.

— Я не знаю. Возможно, Розалии Марковне что-то послышалось?

Розалия громко всхлипнула.

— Да извинитесь, и всё! — грянул директор.

— Хорошо, — сказал я, — могу извиниться. Но не за то, что сказал, а за то, что послышалось. Если это уж так необходимо.

— Значит, извиняетесь? — спросил Наполеон.

— Я уже объяснил.

— Да извинился он! — развязно сказал Котик.

— Ну что ж, — Наполеон посуровел. — Этот инцидент будем считать исчерпанным. Но есть и другие, Николай Николаевич. Вы как-то не очень хотите влиться в наш коллектив. Смотрите сверху вниз. Конечно, вы из столицы. Но вы не один из столицы. Таких у нас вы не один. И не надо смотреть сверху вниз. Зачем вы, например, организовали карикатуру у школьного сторожа?

— Какую карикатуру?

— Большую карикатуру в виде картины. Кажется, она называется «Корабль дураков»? Кого это вы считаете здесь дураками?

Я усмехнулся. Вероятно, криво.

— Если вы имеете в виду картину, которую завершал Михаил Егорович, то это копия с полотна голландского мастера.

— И зря вы смеётесь! — возвысил голос Наполеон. — Мы здесь не дураки, хоть вы и считаете! Мы видим глазами! Это была карикатура на коллектив!

— Во-первых, надо различать живопись и карикатуру, — ответил я, — это разные жанры. Во-вторых, при чём здесь я?

— А кто надоумил сторожа? Кто принёс зарубежную книгу? И не волнуйтесь, мы различаем жанры!

— По-моему, не очень, — сказал я.

— Вот видите! — Наполеон обратился к учителям. — Я же говорил. Николай Николаевич не уважает наш коллектив. С программой он не считается, преподаёт ненужных поэтов. Я уж не говорю о другом.

— О чём? — спросил я.

— О том, что вы пьёте в пивной на глазах у всего города! Вас видят ученики и родители! Хорошенькое мнение складывается о педсовете. Учителя просиживают в пивной! Уж этого вы не можете отрицать? Вот Константин Витальевич может нам подтвердить.

— А я и не отрицаю, — сказал я.

— И я не отрицаю! — выкрикнул Котик.

— Поэтому… — начал Наполеон.

— А кто не сидит? — перебил Котик. — Кто пива не любит? Все мы сидим!

— Хорошо, хорошо, — поморщился Наполеон, — это не самое главное. Можно пить пиво, даже рюмочку коньяка. Но нельзя же… — пауза, — нельзя же так запросто с ученицами…

Молчанье. Все напряглись. Рагулькин вкрадчиво:

— Нельзя же потворствовать. Ходить с ученицами в церковь…

Вот он, главный удар! Я вспыхнул:

— Кто ходит в церковь? Что вы имеете в виду? Я объяснил. Вам известна суть дела!

Знает или не знает? Был ли новый донос?

— Хорошо, хорошо, — успокоительно произнёс Наполеон. — Может, и не ходили. Встретили просто. Но, Николай Николаевич, милый! Вы должны были сообщить… Это не шутки. Больше того, поручение, которое было дано, вы не выполнили. Работу не провели. Вы же не отрицаете, что икона висит до сих пор в доме Арсеньевой?

— Откуда мне знать!

— Вот видите, вам безразлично. А нам, к сожалению, нет. Мы не желаем срамиться перед райотделом. Да и не в комиссии суть. По существу, вы поддержали религиозное увлечение ученицы девятого класса. Вы защищали её. Не вам объяснять, куда это может привести. И уже привело. Арсеньева обманным путём проникла в ряды комсомола…

— Чушь! — сказал я.

— Ах! — воскликнула Розалия.

— Нет, не чушь, Николай Николаевич, — произнёс Рагулькин с угрозой. — Это не чушь. Жалко, что вы не осознаёте. Или делаете вид. Вы, дорогой коллега, ещё не знаете о той, которую взялись опекать.

— Я знаю всё! — неосторожно отрезал я.

— Ах, вот как? — Рагулькин ласково улыбнулся. — Так что же вы знаете?

Я начинал терять самообладание.

— Где я нахожусь, на педсовете?

— На педсовете, на педсовете, — успокоил Рагулькин. — Не волнуйтесь, голубчик. Кроме того, вы находитесь в городе. Не таком большом, как столица. Здесь все на виду. И вас встречали… снова театральная пауза, — не одного, конечно. А представьте, с той самой, о которой вы так печётесь.

— Ну и что? — спросил я.

— Да нет, ничего особенного. Если учитель разговаривает с ученицей на площади или на бульваре, ничего особенного. А вот если он прячется, если, так сказать, тайно…

Я вышел из себя окончательно:

— Не понимаю! Что значит тайно? Кто видел?

— Я! — взвизгнула Розалия. — Я! Я видела, как вы крались! Как вы крались! С конфетами! Да, с конфетами!

Кровь бросилась мне в лицо. Я встал.

— Послушайте, вы… Как вы смеете? Вы! Розамунда…

Все онемели. Розалия приют крыла рот. Лицо её побелело. Она попыталась приподняться, что-то сказать, но тут же осела с тем же открытым ртом и стекленеющим взглядом.

— Воды! — крикнул Наполеон.

Я, вышел, опять хлопнув дверью. И снова ни в чём не повинная, белая от ужаса штукатурка посыпалась на затёртый школьный паркет.

Потом как в тумане.

Директорский кабинет. Директор смотрит в окно. Вид нездоровый, усталый, лицо припухло. У ордена Красной Звезды откололась рубиновая эмаль. В стакане мутный холодный чай.

— Ну что, правдолюб, доказал? Подавай заявление, всё равно сожрут. Меня уж почти сожрали. И какая-то Розамунда. Это что, из романов? Или оскорбленье какое?

Неожиданно тёплая улыбка Химозы. Приветливый кивок. Надо же. Я думал, не в её окопе. Котику за явку на педсовет нетрезвым влетело по первое число. Ходит поникший, кислый. Даже лоск всегдашний слетел.

— Старик, я тебе говорил. Сам видишь…

Розалия шарахается от меня по углам. Однажды, наткнувшись, широко улыбнулся, и очень добро, весело:

— Здравствуйте, дорогая Розалия Марковна!

Испуг. Онеменье.

Лилечка как ни в чём не бывало. Называет меня «мальчики», даже если попадаюсь один.

— Ой, мальчики, сегодня слышала такой анекдот! — И убегает, унося анекдот с собой.

Розенталь и вправду болеет, радикулит. Розанов смотрит сочувственно и виновато. Но хмуро. Крепко жмёт руку своей широченной лапой.

Что касается Наполеона, то он корректен, доброжелателен. Интересуется, что проходим.

— «Кому на Руси жить хорошо»? Как же, помню! «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт!» Не оттуда? Ну, всё равно Некрасов.

В классе напряжённая тишина. У Маслова щека заклеена пластырем, у Камскова ссадина на лице. Проханов исчез. Коврайский с тем же безмятежным видом сочиняет стихи. Гончарова и Феодориди явственно переживают. У одной остановившийся взор, у другой беспрестанные тяжкие вздохи. Пока неясно, что будет предпринято в связи с потасовкой. Арсеньевой в классе нет.

Вызов в районный отдел. К тому самому, который недавно меня направлял на работу. Товарищ Гавриков. Щуплый, невзрачным. Труженик на скудной ниве народного просвещения. Одет бедновато, пальцы в чернилах, но собственный, хоть и крохотный кабинет.

Смотрит в бумагу.

— Что же это вы, Николаи Николаевич? Не успели приехать… Тут вот на вас поступило… Что поступило? Заявление, сотрудники подписали. Говорят, невозможно работать.

— Кто подписал?

— Кто подписал? Да вот, ознакомьтесь.

Тупо смотрю в придвинутый лист. Ничего не понимаю.

— Видите? Все почти подписали. Не успели приехать, и вот… Несчастливое место. Три человека подряд сменилось. Так что решайте, Николай Николаевич. Советую вам подать по собственному, как говорится. Мы вам зла не желаем, анкету портить не будем.

— Всё это чушь, — говорю я тупо.

— Чушь не чушь, а вот заявленье. С коллективом хотите сражаться? Мы вас не поддержим.

— А что я нарушил? В чём провинился?

— Вот, вот! — Он тычет пальцем в бумагу. — Вы же читали. Оскорбление педагогов, неправильная линия на уроках. За это уволить можно! Но мы не хотим нам портить анкету.

— Это ещё посмотрим, правильная или неправильная, — огрызаюсь я.

— Против коллектива идти? Ничего не получится.

— Я к Ерсакову пойду! — Боже, что за глупая фраза.

— Хватились! Ерсаков, кстати, тоже Николай Николаич, уходит от нас. Возвращается в прежние сферы. Он ведь был в области директором комбината. Немного у нас отдохнул, а теперь назад забирают. Дают химзавод. Оклад теперь будет в два раза выше. А вы — Ерсаков. Ерсаков — товарищ серьёзный, что ему делать у нас?

— А у вас несерьёзно?

— Так что вот так. А вы — Ерсаков. Пишите-ка лучше по собственному желанию.

— А если не напишу?

— Хуже будет. В заявлении этого нет, но вам и другое могут навесить.

— Что именно?

— Догадайтесь. А тогда уж скандал.

— Я поеду в Москву, буду жаловаться!

Скромный труженик просвещенья вздохнул.

— Поезжайте и жалуйтесь. А я для вас сделать ничего не могу…

Да, крымские розы. Жёлтые, благоуханные. Майские розы на тёплой вечерней веранде в Крыму. Море спокойное, синее, скалы обхватом. Одна всё время меняет свой цвет. Розовый, пепельный, перламутровый, фиолетово-дымный. И белый теплоход, с которого громко несётся музыка. Розы стоят в тяжёлой стеклянной вазе. Они огромны. Каждая золотой самородок величиной с голову ребёнка. И в этом самородке, в этой голове есть свои мысли. Одна роза думает: «Почему сегодня такой короткий закат? Закат должен быть длинный, величиной в год». Другая: «Этот садовник, который нас отдавал, он неправильно поступил. Герцоги так не поступают». Третья роза — ребёнок: «До смерти хочется поиграть в прятки с акацией и тамариском». Четвёртая и пятая обсуждают нас. «Что это за люди в плетёных креслах?» — «Влюблённые». — «А почему они так грустны?» — «Скоро им расставаться». — «Но почему, почему?» — «Спрашиваешь, глупенькая. Все расстаются». — «И мы?» — «Конечно. Пройдёт несколько дней, мы засохнем. Нас выбросят вон туда». — «Какой ужас!» — «Влюблённые тоже засохнут. Их тоже выбросят. Вон туда». — «Но это ужасно!» — «Вернее, засохнет любовь. Её выбросят вон туда. А влюблённые станут простыми людьми». — «А мы?» — «Я лично надеюсь попасть в гербарий. Гербарий засохших роз и былых любовей. Это очень красивый гербарий. Каждой былой любви там соответствует определённый цветок. В данном случае это жёлтая крымская роза…» Солнце уходит, оставляя наместником светлый небесный купол, море становится нежно-латунным, теплоход снеговым, а двое влюблённых медленно воспаряют над кипарисами и, взявшись за руки, плывут на закат.

Итак, они, кажется, знают. Но что? Что могут знать эти люди о нас? Если мы сами не знаем. Если то, что связало её и меня, та гармония, которую невозможно поверить ни алгеброй, ни даже теорией самого Эйнштейна. Но можно понять. Можно понять этих обсыпанных перхотью, запущенных или, напротив, ухоженных и облитых духами работников просвещения. Они живут в своём маленьком мире маленькими своими страстями, и всё, что выходит за рамки, кажется им непонятным и даже опасным. Не виноваты они. Ни Розалия, ни Наполеон, ни сластолюбивый Котик, ни равнодушная Лилечка. Виноваты мы, воспарившие над кипарисами. Но кипарисов в нашем городе нет.

Разговор с Верой Петровной.

— Я думаю, Коля, правды вы здесь не добьётесь. Я говорила со своим знакомым. Он тоже держится мнения, что лучше тихо уйти. Рагулькин способен на всё. Дело своё он сделал. Материал для комиссии о развале в школе готов, ваше присутствие будет только мешать.

— Но Ерсаков уходит!

— Какая разница? Придёт Рысаков. Да и надо ли вам оставаться?

— В этом деле замешан не только я.

— Я знаю. Мальчикам, что подрались, объявят по выговору, а девочке… что ж, ей даже лучше будет, если уйдёте.

— Но кто же её защитит?

— Коля, из вашей защиты и выросло дело. Если будете продолжать в том же духе, только усугубите всё. Вас уже обвиняют в пристрастии.

Она пытливо поглядела на меня.

— Коля, не играйте с огнём. Что бы там ни было…

— Ничего и нет, — перебил я.

— Да не ершитесь, ей-богу! Я не о том. Просто никто не поймёт. Девочка к вам привязалась, это естественно. Живёт одна, вы её поддержали. Но люди злы, у них одно на уме. Я не уверена, что вас не выслеживали. Словом, раздуть это дело сейчас проще пареной репы. Ославить её и вас. Если встанете в позу, если не напишете заявленья, так и будет, поверьте.

— Что же! — воскликнул я. — Вот так всё бросить, бежать?

— Ну заберите её с собой, — спокойно сказала Вера Петровна и взяла сигарету.

Молчанье.

— Не заберёте. Так не ломайте ей дальше жизнь. — Она глубоко затянулась. — Я уже тут советовалась. Наверное, всё же удастся перевести её в другую шкоду. Помогут. А пока… пока она может пожить хоть у меня. Разумеется, после вашего отъезда. Иначе чёрт знает что могут вообразить.

— Между прочим, ваша квартира не самое лояльное для наших чиновников место, — пробурчал я.

— Знаю, знаю, — рассмеялась она, — но другого-то нет. Одной ей сейчас нельзя.

— Сомневаюсь, чтоб она согласилась.

— Главное, не упорствуйте вы. Вам, Коля, надо немедленно раствориться. Пока не испортили трудовую книжку. И девочку не загубили.

Господи, неужели она права?

— Я права, права, милый Коля. Вы ещё молоды и не знаете, что вступать в борьбу с бездушной машиной бессмысленно. Лучше её обойти, обмануть, просочиться между шестерёнок. Хотите, дам вам почитать письма мужа из лагеря? Они многому меня научили. Надо оставаться честным для самого себя, но атаковать ветряные мельницы — это заведомое пораженье.

— А воспарить над кипарисами? — спросил я.

— Что?

— Это я так…

Вечером пришёл Поэт и сказал, похлопав меня по плечу:

— Лучшие стихи это те, что внутри нас. Ненаписанные стихи. Советую вам стихов никогда не писать.

Я и не собирался.

«Декабрь, декабрь подобрался. Хваткий месяц, зубастый. Приложи ухо к колодцу и слушай. Коли тиха вода, тёплой будет зима, а коль шуршит да бормочет, вторую шубу ищи, дров запасай побольше. В декабре день короток, а ночь без конца и всё ворует, ворует у света лучи…»

Это я в книге читал.

— Серёжа, ты, если нужно… сам понимаешь…

Он отвернул голову.

— Уезжаете?

— Уезжаю. Надеюсь, не навсегда. Буду искать правды в столице.

— Какой правды? — кривая усмешка.

— О родителях попытаюсь узнать. Ты адрес мой запиши.

— Ребята хотели вас видеть.

— Неужто и Маслов?

— И Маслов. Он до сих пор клянётся, что не хотел ничего плохого.

— Психологию этого человека ты сам распознал. А с Гончаровой и Феодориди я уже говорил. Девочки переживают. Жалко, что расстаёмся так быстро, я подружился с тобой.

— Да, жалко. А… как она?

— Ты заходил?

— Да. Но её не бывает дома.

— Серёжа, тебе я открою секрет. Ей сейчас тяжело, никого не хочется видеть. Но… дай слово, что это останется между нами.

— Обижаете, Николай Николаевич.

— В доме ей оставаться нельзя. Постоянно кто-то приходит. Была даже целая делегация во главе с Рагулькиным. Решили, что нужно на время укрыться. Вера Петровна Сабурова предложила свою квартиру. Но, согласись, это не лучшее место.

— Да уж…

— Нашлось, к счастью, другое. Неожиданнее, но надёжное. Я должен тебе сказать. На всякий случай…

— Я сам догадался.

— Да? Ну-ка, ну-ка…

— Николай Николаевич, я ведь говорил, что один её понимаю. Может, теперь и вы… На Засецком, у Репина?

Он угадал. Именно там, на окраине городка, в пятистенке школьного сторожа, именуемого запросто «Репин», и жила последние дни ученица девятого класса Арсеньева. Идею подсказал сам Егорыч. «Будем картошку варить, картины писать. Заживём! А там Бог поможет, всё утрясётся».

— Но ты туда пока не ходи. Егорыч передаст, что нужно.

— В школе могут запаниковать.

— Мы справку достали, на две недели. Вот она. Отдай в учебную часть.

— Что говорить?

— Скажи, что Леста ушла к знакомой старушке в деревню. А потом её переведут в другую школу.

— Я давно говорил.

— Тогда это было трудно. Сейчас помогут. Держи связь с Сабуровой, о тебе она знает. Я буду звонить из Москвы. Времена меняются, вернутся её родители, и всё устроится.

— Хорошо бы… — После некоторого молчанья: — Николай Николаевич, а что такое любовь?

— Хм… вопрос сложный. Иногда я думаю, что любовь — это вдохновенье чувств.

— Но вдохновенье проходит.

— И возвращается.

— А можно вечно любить?

— Не знаю, Серёжа.

— Я бы хотел любить вечно…

Над нами лужёное небо первых дней декабря. Померанец заката образовал над крышами неяркий цветок, отблеск его пал на лицо Сергея. Он посмотрел пытливо. В глубине его серых глаз проступило тепло, он застенчиво, чуть растерянно улыбнулся.

Это благородное лицо, этот глубокий пытливый взор я видел ещё один раз. В этом же городе, в таком же болезненном померанце уходящего дня.

Здесь царило полное запустенье и буйство вольной природы. Огромные тополя свивались с гигантской берёзой и многоствольной чёрной ольхой. Шатёр листвы казался непроницаем не только для света, но и для влаги. Внизу угрюмый кустарник, сцепившись ветвями, делал всё, чтобы каждый шаг сквозь него давался тяжким трудом. Птицы молчали, но тишина была гулкой, как в кафедральном соборе. Я огляделся. Это напоминало непроходимую буреломную чащу. Хлюпало под ногами, потрескивали, поскрипывали стволы. Я двинулся в одну сторону, но ветви, напрягшись, пружинисто оттолкнули. В другую, но поцарапал лицо и надорвал полу куртки. В оставленном городе я освоился настолько, что уже не прятался в брезентовый плащ Егорыча, не накрывался капюшоном и разгуливал вольно в своей одежде. Но мой визит в это место уже не походил на прогулку.

Пришлось нагнуться и подползти под ветки. Так я пробирался несколько метров, и тут мне неожиданно повезло. Огромное дерево, рухнувшее от старости, подмяло кусты и образовало длинный корявый мост, ведущий в самую чащобу. Я ступил на него и осторожно пошёл, раздвигая кусты, проскальзывая под низкими лапами цепких дерев. Слева и справа возникали остатки ржавых оград, поваленные плиты, разбитые изваяния. Неожиданный мост кончился, я сел на него, осмотрелся и увидел прямо перед собой то, ради чего пришёл. В обрамлении чёрно-зелёных, местами буреющих листьев смутно белел замызганный мрамор, а из овала, закреплённого в нём, через серую плёнку закостеневшей пыли дошёл до меня знакомый взор. Под овалом чёрные, местами потерявшие свою ясность буквы гласили: СЕРЁЖА КАМСКОВ. Чуть ниже даты. Ещё ниже, но уже совсем скрытая кустарником надпись: ДОРОГОМУ… СПОКОЙНО… НАВЕЧНО С НАМИ…

Я расстелил на мокроватом стволе платок, выставил на него початую бутылку, стаканчик, положил картошины, огурец, кусок чёрного хлеба.

— Ну, здравствуй, Серёжа, — сказал я, — вот мы и встретились. — Интонация показалась чуть деланной, неживой, но я продолжал. И чем дальше, тем естественней погружался в бездну своей безысходной тоски.

— Вот ты где оказался. Так далеко. А я всё ещё здесь, ещё существую. Сколько прошло лет? Почти пятнадцать. Тебе было бы за тридцать сейчас. И мне за тридцать. Я ведь всего на шесть лет старше тебя, Серёжа. Сейчас эта разница была бы почти незаметна. А тогда целая пропасть лежала меж нами. Ты учился, а я уже кончил институт. Ты был школьник, а я твой учитель. Тебя настигла первая любовь, а меня… Я а не знаю, что это было. В школе, конечно, влюблялся тоже. Но легко и бездумно. А то, что случилось тогда… нет, это не было даже любовью. Это был МИГ. Так она говорила. Мгновенье, которое могло даровать мне вечность. Помнишь, что ты сказал в последнюю встречу? Ты сказал: «Я бы хотел любить вечно». Желанье твоё исполнилось. Твоя судьба использовала этот шанс. Уход из жизни — дорога в вечность. И так случилось с тобой. А я, я упустил свой шанс, хотя мог воспользоваться им с гораздо меньшими, так сказать, затратами. Я мог обладать и жизнью, и вечностью одновременно. Если б со мною была она. Но я испугался, Серёжа. Я бросил её. Я бежал. А ты с ней остался. И навсегда.

Я налил из бутылки в стакан и выпил. Горячее тепло разошлось по телу.

— Как я узнал о твоей гибели? Девочки написали, Наташа и Стана. Они сказали, что несколько раз переписывали письмо, потому что всё время заливали его слезами. Твою гибель можно расценить как нелепость или подвиг, но это всего лишь средство, с помощью которого ты обрёл свою вечную любовь. Не стоило мне, уезжая, поручать тебе опеку Лесты. Ты не забыл бы об этом и без меня. Движимый смутным предчувствием, сознаньем ответственности и вины, я раздавал эти поручения налево и направо. Вере Петровне, Стане, Наташе, Поэту и даже беспечному Котику. Не говоря уж о том, что крепче всего я надеялся на Егорыча. Я знаю, я уверен, что ты старался быть к Лесте как можно ближе. Ходил поодаль, кружил около дома, попадался Егорычу на глаза и смотрел вопросительно. А она таилась от всех. Переживала нашу разлуку, ждала. Ведь я обещал сделать всё, чтоб вернуться. И поверь, Серёжа, с этим намереньем уезжал. С надеждой. Но столица отрезвила меня. Сначала я кинулся выяснять, что случилось с её родителями. Но узнать удалось ещё меньше, чем слышал от Веры Петровны. Даже знакомый нашей семьи, достаточно крупный чиновник, был «не в курсе». Затем я принялся строить планы, как вызвать Лесту в Москву. Что говорить, я и сам понимал, это было самообманом. Безработный, изгнанный из школы, я ещё долго был вынужден объясняться не только с родными, но и с теми, кто ведал распределением. Только опека знакомых помогла избежать неприятностей. В бытовой свистопляске всё, что случилось в Бобрах, стало казаться мне миражем, картиной из прекрасного и опасного сна. Главой какого-то читаного романа. Ведь так же, как брошенная девочка из имения князя, она бежала за моим вагоном, а я, привалившись к стеклу, не в силах был даже сделать прощального знака… Да, да, Серёжа, я помню те дни, словно минуло не пятнадцать лет, а всего одна долгая кошмарная ночь…

— Возьми мой красный берет.

— Но зачем? Ты к нему привыкла. Как же ты будешь ходить без берета?

— У меня есть шапка. Да, я не могу без берета, поэтому ты должен взять. Тогда мы встретимся непременно. Ведь нам друг без друга нельзя.

— Да, да! Я сделаю всё! Я вернусь. Или нет, лучше ты приедешь в Москву. Я устроюсь работать в школу, устрою тебя, а жильё мы найдём. У меня есть приятель, который уехал по распределению в Сибирь, комната осталась надолго.

— Мне всё равно. Мы одни на свете.

— Как пахнет твой красный берет! Бабушка пользовалась неистребимыми духами.

— Нет, нет, это другой запах.

— Какой?

— Я не знаю. Но при чём здесь духи?

— Прошу тебя, больше гуляй. Смотри, какой у Егорыча сад. Наверное, он станет приобщать тебя к живописи. Это отвлекает. И ешь, обязательно ешь! Я сразу напишу из Москвы, а если что-то срочное, передам через Веру Петровну. Она очень хороший человек. Думаю, за месяц всё устроится. И Серёжа Камсков хороший, надёжный парень. Кстати, Гончарова и Феодориди переживают.

— Я никого не хочу видеть.

— Это пройдёт. Вера Петровна обещала устроить твой перевод в другую школу. В том случае, если дело в Москве затянется. Немного поучишься…

— Я испортила тебе жизнь.

— Пустяки!

— Они ведь не понимают…

— Конечно, конечно! Главное, не тоскуй. И тоже мне напиши.

— Я… не умею. Лучше пошлю то письмо.

— Какое письмо?

— Тот глупый листок. Сочинение. Я запечатаю и пошлю. Коли мне будет плохо. Помнишь? Про самый счастливый день?

— Конечно.

— Если получишь письмо и не сможешь приехать, пошли мне берет. Значит, я уже не могу.

— Что за чёрные мысли! Я приеду по первому зову. Дай телеграмму!

— Нет, нет, только если письмо.

— Будет тебе. Я не знаю… Может быть, мне остаться?

— Нет, нет, ты должен уехать.

— Или поехать вместе?

— Не получится так. У меня здесь дом. И бабушка. И часовня в Барском саду.

— Ещё не сломали?

— Они же знают, что это нельзя.

— Хорошенький вид, склады, а рядом часовня.

Она обняла меня, прижалась. Ворох тонких длинных волос разметался, рассыпался тонкой пеленой и облёк нас обоих.

— Не исчезай, — сказала она.

— А ты не забывай здесь меня.

— Только б не помешали, — пробормотала она. — Все эти Гладышевы, капитаны…

— При чём здесь Гладышев?

— Не знаю, я их боюсь.

— Господи, какая ты странная…

— Куда ты денешь берет?

— В рамочку и на стену.

— Нет, правда?

— Я положу его под подушку и буду с ним засыпать.

— Да. Хорошо. Он будет навевать тебе сны.

— Вообще-то я сплю очень крепко.

— Нет, нет, он будет… А теперь иди, скоро поезд.

— Ты не пойдёшь провожать?

— Ты же знаешь, нельзя.

— Я простился со всеми, никто не придёт на вокзал.

— Я не хочу на вокзал. Обними меня крепче…

В этот момент суровая чёрная птица тяжело опустилась на ветку могучего вяза, росшего перед домом Егорыча. Она шевелилась грузно, устраиваясь поудобней, а потом застыла надолго, сверля нас недвижным радужным глазом…

Она всё же пришла. Но не на вокзал, а к тому разъезду, где поезд, долго и муторно толкаясь на стрелках, выбирал свой путь. А потом бежала рядом с окном в своём кургузом полудетском пальтишке, взмахивая рукой. А потом упала, споткнувшись. И снова бежала вдали. Даже кричала что-то. А я, я стоял, бессильно прижавшись к холодному немому стеклу…

И что же, Серёжа? Я позвонил или написал? Увы, мне долго нечего было сказать, а потом уже некому. Москва отрезвила. Я тщетно пытался устроиться на работу, что-то предпринять. Я медлил, тянул, а после страшных известий попал в полосу тяжкого душевного потрясенья. Возвращение к прежней работе, учительству было немыслимо. Жизнь пошла по другому пути. Я стал, как говорят, «пописывать». В газетах, журналах. О разном писал, по-разному выходило. И жизнь получалась то так, то эдак. Это теперь и не имеет значенья. Та яркая вспышка судьбы, которая озарила начало, больше не повторялась. Остальное свершалось уже в отражённом свете. Господи, почему я в первую же домашнюю ночь не положил берет под подушку? Я просто забыл. Потом закрутилось, замельтешило, берет так и остался лежать на полке в шкафу. Только спустя долгое время, когда чуть затянулась душевная рана, я извлёк его и застыл, поражённый молнией воспоминанья. И этим запахом, зачаровавшим навек благородный бархат. И этой тоской, вошедшей в меня тоже навек. С тех пор я всё вспоминаю и вспоминаю. Что это было? Павшая с неба звезда? Испытание, искушенье? Или стечение странностей жизни, сотворивших бесплотный мираж? Но с годами всё ярче, особенно по ночам, та молния раскалывала, разрывала жизнь, и я мучительно всею душой рвался в ту половину, которая уместилась в несколько месяцев, но на весах жития перевесила долгие годы.

Из письма Наташи и Станы.

«…и это было ужасно, ужасно. Мы просто вышли после уроков. Всего, было шесть человек. Кроме нас, ещё Оля Круглова, Вера Фридман, ну и Камсков с Коврайским. Сначала шёл ещё Константин Витальевич, и даже Маслов хотел, но мы повернули к реке, а они не стали. И зачем мы пошли туда! Это Камсков повернул, а Коврайский сказал, что сочинил о реке поэму. Ну, мы и решили послушать. До этого стояли морозы, и Сталинку заковало. Мы и на лёд посмотреть хотели. Так мы шли и обо всём говорили. А больше о Лесе. В школу она не ходила, скрывалась у какой-то старушки, и мы беспокоились. Все чувствовали свою вину. Даже Маслов предложил её отыскать и проведать, но Камсков сказал, что не надо. Мы подошли к реке. Коврайский начал читать поэму, и тут мы увидели Лесю. Она стояла на берегу к нам спиной и смотрела вдаль. Мы узнали её по пальто. Мы обрадовались, стали кричать: “Леся, Леся!” — и побежали к ней. Сначала она не слышала, а потом обернулась и увидела нас. Николай Николаевич, мы не знаем, как объяснить, но на лице её отобразился ужас. Сначала она застыла на месте, а потом кинулась от нас сломя голову. И прямо на лёд. Она побежала по льду на ту сторону, а мы стояли на берегу и всё кричали. И вдруг она упала, вокруг неё расползлось пятно. Это проломился лёд, и Леся провалилась в воду. Мы онемели. И только Серёжа рванулся гуда. За ним потихоньку сошёл на лёд Коврайский, а потом и всё. А там происходило такое. Серёжа добежал, схватил Лесю за руку, дёрнул, но поскользнулся и сам оказался в полынье. Когда мы добежали, каким-то чудом он вытолкнул Лесю на лёд, а сам исчез под водой. Ещё раз показались его руки, он хватался за край, и мы почти добежали, но всё вокруг начало трещать, расползаться. Мы остановились, он исчез под водой, а Леся осталась лежать на льду. Потом появились люди, Серёжу быстро нашли, там было неглубоко, но он уже не вернулся к жизни. Хоронили его всей школой, с оркестром, а на Доске почёта повесили портрет. Но что портрет, Николай Николаевич! Живой Серёжа, которого мы так любили, ушёл навечно от нас…»

Я получил это письмо в середине декабря, и нужно было сразу поехать. Я вроде бы собрался. Но душевная апатия уже владела мной. Тем более из того же письма я знал, что Леста здорова. Даже не заболела после ледяной воды. Я успокаивал себя. Чуть позже, чуть позже. Тем более надо на приём в министерство. Улаживать дела. Тем более пока не могу забрать с собой Лесту. Тем более нездоров. Ломает, знобит, ночами не спится. Тем более, тем более… Больше всего боялся звонка Веры Петровны. Её строгого ироничного голоса. Но звонка, который, быть может, и встряхнул бы меня, не случилось. Потом я узнал, что Сабурова в эти дни уехала встречать освобождённого мужа. Я потом, уже спустя полгода, встретил её в Москве. Видел издали на концерте. Она шла под руку с высоким седовласым человеком, и на лице её сохранялось выражение той же благородной усталости, с которым она встретила меня на пороге своей квартиры. С ними был и Поэт. Он вернулся в Москву. Два-три его стихотворения появились в журналах, но времена истинного возвращения были ещё впереди. Он не дожил до них.

Ты хочешь узнать, Серёжа, что с остальными? С теми, которые были рядом, вокруг? Кое-кто рядом так и остался. Под землёй, где-то тут, накрытые шапкой одичалой рощи, покоятся завуч Рагулькин, директор Фадей Поликанович и тихий математик Конышев со своей женой. Все они пережили тебя на год или чуть больше. Властное крыло смерти опустилось на город и смело в эту рощу тех, кому и так оставалось недолго. Остальные спасались бегством. Город начал пустеть. Через год здесь почти никого не осталось, а ещё через год его объявили закрытым. Котик Давыдов слал мне отчаянные призывы: «Старик, помоги устроиться в метрополии. Может, фиктивный брак? А если претендентка хоть как-нибудь ничего, то настоящий! Готов пожертвовать молодостью и красотой. Здесь морилка. Чёрт знает, что происходит. Ты молодец, свалил когда надо. И главное, сволочи, скрывают, не говорят ничего. А люди мрут, как мухи. Особенно раковые, но и другие. Вместо Барского страшная яма, техники понагнали, но засыпать не могут. Лилька уже чесанула на юг, Розенталь растворился в воздухе. Розалия совсем очумела, а звездочёт потирает ручищи и предсказывает всеобщий потоп. Химоза держится крепче всех, ей даже нравится, потому что опять как в окопе. Рагулькин сдал и худеет со страшной силой, директора не видать. А знаешь, кто всё устроил? Наш Ерсаков! Не успели кинуть на химию, как он что-то не так сотворил, какой-то контейнер закопал не в том месте. Спешили выполнить план до Нового года! Ну и рвануло. Так, что за два километра от сада я полетел с дивана и разбил башку. Ерсакова будут судить, а я чувствую законную гордость. Всё-таки наши ребята, работники просвещения, кое-что могут. Дайте им в руки рычаг, и тогда берегись, весь мир! Но, кроме шуток, старик, помоги. Я же стоял за тебя на том педсовете. Даже пропустил для храбрости десять граммов. Погибать я тут не желаю. Help!» Я что-то ответил, но Котик больше из возникал. Согласно выраженью из своею письма он «растворился в воздухе».

О ребятах я почти ничего не знаю. Их разметало по разным краям. Слышал только, что Гончарова и Феодориди перебрались с родителями в Москву. О Маслове я прочитал в газете. Он стал комсомольским вожаком крупного института. Прочие канули в небытие. То есть стали взрослыми. Проханов вряд ли остепенился и скорее всего попал в места не столь отдалённые. Коврайский в поэты не выбился. Думаю, бросил писать, располнел, полысел и обзавёлся потомством. Но это предположенья. И лишь об одной достоверно известно. Ей бы лежать с тобой рядом. Так было бы справедливо. Ты опередил её на несколько дней. И лёгкая, прозрачная, в ореоле своих разметавшихся тонких волос, она могла бы догнать тебя, взять за руку и никогда уж не расставаться. Но путь её оказался незрим, направление неразгаданно. Она ушла так, что никто не видел. В адском грохоте, в столбах пламени пропали её следы. Как я узнал об этом, Серёжа? Сейчас расскажу.

Тридцать первое декабря того страшного года. Письмо о твоей гибели получено две недели назад. Порыв сесть в поезд рассеян декабрьским оцепененьем. Целые дни валялся в кровати, спал до полудня. Два-три часа света, и снова сумерки. Сумрак в душе. На Новый год пригласили в компанию старых друзей. Я ожил немного. Мне почему-то казалось, что главное пережить, перевалить через эту дату. На новый год мы всегда возлагаем надежды. Неповторимый, лекарственный ёлочный запах, мерцание хрупких игрушек в зелёной мгле. Вздрагивающие бокалы, их тонкий звон и танцы, танцы, гомон, объятия, объяснения до утра. Искрящийся снег, мириады негаснущих окон и неожиданный чей-то звонок, и неожиданная открытка, и острый морозный воздух. Новый воздух. Новая жизнь. Тогда ещё не было в моде японских календарей, не подбирали одежду по цвету. Но было всё остальное. А главное, надежда на то, что из колодезно-чёрной небесной выси спустится святочная удача-звезда.

Я тщательно нарядился, оглядел себя в зеркале… Поздравил и перецеловал родных. За мной заехали на машине. Я спустился, кинув взгляд на почтовый ящик.

В нём что-то белело. Я открыл, извлёк несколько открыток, письмо, сунул всё это в карман и сел в такси.

Большая квартира сияла огнями. Окна её выходили на Патриаршьи пруды. Посреди катка высилась огромная ёлка. Горели разноцветные фонари, играла музыка, и мальчишки ещё носились по кругу, хотя шёл двенадцатый час.

В квартире тоже стояла ёлка и тоже играла музыка. Меня встретили радостно. А, наш проказник! Ты ещё не в тюрьме? Смотрите, а он неплохо выглядит! Чего тогда прячешься? Забыл нас, забыл! Вот Машенька по тебе вздыхает. Всё ждёт, бедняга. Ещё не женился? А дети есть? Так что там всё же случилось? Ленку Строеву помнишь? Вышла замуж. А Кондауров уехал в Сибирь. Не хнычь, найдём тебе работёнку. Вот Машенька по тебе скучает. Маша, иди сюда!

Музыка играет. На белоснежной скатерти рассыпаны оранжевые мандарины. Чёрный балованный кот шествует по столу меж закусок, графинов, бутылок. Под ёлкой прячется маленький Дед Мороз. В кресле сидит незнакомая девушка в бледно-лиловом платье. Кто-то, с грохотом откинув крышку, проскальзывает рукой по клавиатуре. Хлопок двери, вваливаются новые гости. Радостные восклицания, поцелуи.

— Господа, господа! Без пятнадцати! Пора проводить, разливайте шампанское!

— Провожать лучше вином.

— Какая разница!

Я стою у окна и смотрю на пруды. Там всё ещё много народу. Кто-то решил справлять Новый год на катке. Опускаю руку в карман пиджака, нащупываю открытки. Что там? Это маме. Отцу. Это от родственников из Ленинграда. А это письмо. Как ни странно, мне. В сердце кольнуло. Почерк корявый. Обратный адрес… О, господи…

— Где твой бокал?

— Господа, без пяти! Провожаем Старый!

В одной руке развёрнутое письмо, в другой бокал. Шампанское льётся золотистой струёй, взрывается пеной… Глаза беспорядочно шарят по строчкам. «Николаич… такое несчастье… пошла одна… часовня… рвануло…»

— Прочь все несчастья! Провожаем, ребята!

Шампанское вырывается из бокала, щиплет руку.

Брызги летят на письмо, «…не осталось от неё ничего, только кусочек польта, того, если помнишь в клетку…»

— Коля, ты что не пьёшь?

«…того, если помнишь, в клетку…»

— Ребята, быстрей наливаем!

Медленный бой курантов.

Письмо Егорыча:

«Николаич, не знал, как и написать. И поздравлять с Новым годом тоже не к месту. Не с чем нас поздравлять. Несчастья пошли косяком, и нету от них отбоя. Про Серёжу ты знаешь. Но и про девочку нашу скажу. И её теперь нет на свете. Держись, Николаич, такая судьба. И жалко, ты её не увёз. Ничего бы такого не было. И был бы Серёжа жив. Хотя и это понять, куда ты мог увезти? Своих неприятного куча. Так Бог повелел, и жизнь поворотить невозможно. Ну, ты стало быть, слышал уже о Серёже. Если не слышал, кратко скажу. Тащил Сергей Лесю из полыньи, а сам утонул. Убивались тут все. Полгорода хоронило. Леся, сказать, чтоб вслух убивалась, не могу. Окаменела. Высохла вся до ледышка в три дня. Слова не молвит, воды не глотнёт. Кушать её не мог заставить. До самого Николина дня, когда всё и вышло, совсем ничего не ела. Думается, кроме всего, тебя ожидала. Да я ей сказал, как ты поспеешь? Письмо про Серёжу покамест дойдёт, я знал, что девочки написали, пока то да сё. Тут и Вера Петровна уехала к мужу, а могло статься, ты звонил. Словом, я сам тебя не ждал. А она вроде и понимала, но сердцем я чуял, тоскует она по тебе. Но даже если б приехал, не знаю, чем бы помог. Хуже того, глядишь, и сам отправился бы за ней да Серёжей. Потому что уж наверняка пошёл бы ты в церковь и к той часовне. Было, говорю тебе, девятнадцатое число, день Николы-угодника, твои, стало быть, именины. Вот так, Николаич. В нашей деревне, я помню, гуляли никольщину, пили пиво и брагу дня по четыре. В такие дни женихи да невесты готовились к свадьбам, по храмам молились. Но всё это было раньше. И кроме всякой никольщины, получился это девятый день по серёжиной гибели. Лесенька тут встрепенулась и в церковь пошла. Препятствовать ей не посмел, сам дома остался. После церкви она захотела ещё и к часовне пойти. Той самой, помнишь, в Барском саду. Да сада-то не было уж давно, хотя часовня вроде ещё стояла. И надо ж такому случиться, в этот день её и собрались ломать. Новый директор пришёл на завод, отдал распоряженье. Я всего этого и не знал, а Лесенька словно чувствовала. Эту часовню она любила. Знаю, ходила туда с тобой. И тут, как бы к твоим именинам, словно припомнить старое, решила сбегать туда. Я, Николаич, неладное ощущал. Отговорить пытался, тем более уж темнело. А она говорит, это хорошо, что темнеет, не заметят меня. И побежала одна. В этом своём пальтишке. Я стал дожидать её, не дождался. Рвануло так и тряхнуло, что думал, атомную бомбу спустили. Всё озарилось, как днём, огонь достал аж до неба. И в том огне исчезла наша девочка навсегда, не осталось от неё ничего, только кусочек польта, того, если помнишь, в клетку. Вышло, Николаич, страшное дело. Взорвались склады с опасными веществами, земля провалилась внутрь, и оттуда полезли какие-то испаренья. Кусочек этот польта подняло в высоту, отнесло аж до самой школы, тут его кто-то и опознал. Думается, Николаич, что взрыв не простой, не случайный. Разверзлась геенна огненная, и не надо было им трогать часовню. Об этом все говорят, а Лесенька надеялась, что поймут. Так или эдак, но её больше нет. Погибло ещё двадцать три человека, с ожогами много лежат, а один человек мне сказал, что надо бежать отсюда. Вредные взорвались вещества, а из-под земли идут ещё хуже. И будто сквозняк тянет в ту дырку, всё вплоть до железа сметает туда, хоть и пытаются законопатить, залить бетоном. Нехорошее наше место теперь, Николаич, но я не уеду. Куда? Доживу помаленьку. И я хотел было звать тебя, чтоб приехал, но теперь не знаю. Говорят, неполезно, здоровью вред. А Серёже с Лесей ты уже не поможешь. Что за девочка загляденье была! Мне она полюбилась. И скажу тебе, Николаич, то не простое было созданье. Небесное, неземное. Оттого и жила недолго. Ничего, на том свете, полагаю, не хуже. Это мы тут маемся, а они глядят оттуда и нас жалеют. Думаю, Лесенька и там не забыла нас. А мы уж здесь её будем помнить.

Так что прощай пока, Николаич, может, и свидеться даст судьба. Картинки я всё продолжаю изображать, тем и живу, тем счастлив и благодарен тебе, что навёл ты меня на хороших художников, которых воздействие чувствую в самом сердце. Тебе пожелаю хорошей жизни и чтоб не забывал, как оно было.

Твой Михаил Егорыч».

Я попрощался с Серёжей и пошёл к Провалу. В последний раз. Дальше проволоки и первых щитов я проникнуть, конечно, не мог. Но и отсюда пустынная плоская зона казалась угрюмой, опасной. Последние замеры, последние цифры в журнал. Приятель будет доволен, я выполнил порученье. Прочее оставалось неясным. Да и наивно было бы полагать, что мне откроется тайна. Учёные бились, умные люди ломали головы. А то, что я получил плотный синий конверт, ничуть не загадочней, чем открытка от погибшего инженера или омоложение смертного больного светила науки. Я слышал о разных чудесах, порождаемых аномалией радиации, а тут ещё искажение гравитационных сил. Самыми странными оказались, конечно, местные сны. В реальности не уступали яви. Наутро болели руки, когда их выкручивали во сне. Слово в слово помнились несуществующие воспоминания, а самое главное, именно явь представала иной раз столь призрачной, что впору было себя ущипнуть.

Это всё ты сотворил, Провал. Куда ведут твои недра? Что затаилось в них? Может, прячется там микрокосм, подобие чёрной дыры, обнаруженной астрономом? И оттуда выходят на этот свет призраки и фантомы, смущая, мучая нас…

Я вынул конверт и в который раз прочитал листок из линованной школьной тетради. «…Сердце замирало от страха, вдруг не появитесь, исчезнете навсегда. Но Бог миловал и не спрятал вас от меня. Какое ещё нужно счастье, если в день своего рожденья, в день Купины, вы открыли дверь класса, поздоровались и посмотрели мне прямо в глаза…»

Да, завтра семнадцатое сентября. День Купины Неопалимой. Наш день рождения. Вот странно, её нет так давно, а я ещё жив. Выполняю обряды жизни. Хожу на работу, возвращаюсь в семью. Представьте, и семья имеется у меня. Читаю газеты, посещаю собрания и даже иногда летаю во сне. До сих пор. И сюда прилетел. В том же сне, не иначе. Чьи это там стихи: «Купина Неопалимая, середина сентября, ты ещё глядишь, любимая, сквозь листву календаря…»

Я пошёл вдоль проволоки. Одно время по ней собирались пустить ток. Средство от иностранных шпионов. Но шпионы не появлялись, не поймали, во всяком случае, ни одного. Хотя приятель показывал мне статью из западного журнала. Там, не стесняясь нашей секретности, сообщили своим согражданам больше, чем знали у нас посвящённые лица. Статья называлась «Загадка Бобров».

Кажется, вот здесь проходила дорога. Здесь остановил меня солдатик, брат Ивановой. Маленький, румянолицый. Он просил закурить. Эх, Иванов, Иванов. Тебе бы остановить мою Лесту, Лесеньку, Лесю мою. Ты ведь стоял на посту в тот вечер. А может, вы давно сговорились? Она шмыгала мимо тебя, открыв ту же тайну, какую поведал и я? Что сидит в одном классе с любимой твоей сестрой? И он встречал тебя улыбкой на румяном лице. Проходи, проходи, только быстро. Могут нагрянуть. Они любят в такое время. Как там Тонька моя? Не обижают? Беги, только быстро. А потом поднялась земля, и вышел из неё огненный столб. Прощай и ты, Иванов.

А тот праздничный вечер и танцы? Я помню, я всё это помню. Танцевала разгорячённая красивая Гончарова. Танцевал сдержанный Маслов. А Серёжа говорил с Коврайским. «Мишка, Мишка, где твоя улыбка…» А потом она. «Почему ты так долго?.. Мы с тобой не такие, не такие, как все… Давай убежим!» И это, произнесённое отрешённым голосом: «Вы боитесь даже первого снега…» Она пошатывается, прислоняется к стенке, я кидаюсь к ней. «Леста. Леста! Прости меня, девочка дорогая… С тобой, с тобой…» Господи, почему моё сердце не разорвётся?..

Семнадцатое сентября.

Егорыч принарядился. Достал откуда-то чёрный негнущийся пиджак, нашёл белую рубашку. На столе, кроме варёной картошки и огурцов, немыслимые деликатесы. Шпроты, сардины, сырокопчёная колбаса и ноздреватый сыр.

— Где ты всё это взял, Егорыч?

— Меняю. Я самый тут могущественный человек. Семилетник всем помогает. Захотел бы, грузовик у них выменял. Да не нужен мне грузовик, с лошадкой милой да проще. Тоже живое созданье.

В чёрном негнущемся пиджаке, ослеплённом белизной рубашки, Егорыч смотрелся торжественно, но и слегка комично.

— Отбываешь?

— Да уж, пора.

— Не выведал ничего, — констатировал он. — Но молодец хоть приехал.

— Не знаю, какой уж я молодец.

— Сейчас развлекать тебя стану, — сказал Егорыч. — Хочу показать одно достиженье.

Он выволок из-за печки массивный квадратный щит и повернул ко мне.

— Вот, — произнёс он с удовлетвореньем, — на дереве.

Без сомнения, на пёстром щите представала центральная часть триптиха «Сады земных наслаждений». Вернее, фантазия на эту тему. Гамма красок от жёлто-розовых до сине-голубых и зелёных была взята в основном верно. Такого сонма обнажённых фигур, как у Босха, Егорыч не осилил, но центральный хоровод вкруг пруда постарался переписать с возможной полнотой. Этому месту было придано особое значенье, краски сгустились. Сам пруд зиял чернотой, его окружали ряды заграждений, увешанные щитами. На самом большом можно было различить череп и скрещённые под ним кости.

— Провал? — спросил я.

Егорыч кивнул головой. Над провалом-прудом парила в безмятежной голубизне вполне узнаваемая часовня. Так в аллегорию, рождённую кистью старого мастера, «почтенного профессора кошмаров», вторгся реальный кошмар сегодняшних дней.

— Ну, поздравляю, — сказал Егорыч.

На нашем столе стояла ещё одна рюмка. Мы тронули её край своими.

— Помнишь нас, Леся? — спросил Егорыч.

— Она любила коньяк, — сказал я не к месту. Чуть помолчав, добавил: — Сады у тебя получились.

— Всех собирался изобразить, — ответил Егорыч, — да сил уже мало, и лиц не помню.

— Хорошие были ребята, — пробормотал я.

Помолчали.

— У меня и подарок есть, — произнёс Егорыч.

Он снова исчез за печкой и вернулся с иконой. На табурет, стоявший перед одинокой рюмкой, он водрузил маленький детский стульчик, а уж на него икону. Я сразу узнал её. Икона из дома Лесты. Купина Неопалимая. Богородица с младенцем смотрела на меня тихим и скорбным взором. Сердце стукнуло, отдалось в висках.

— Откуда? — спросил я сдавленным голосом.

— Сама принесла. Боялась, что в дом заберутся. Иконой дорожила больше всего. Возьми, Николаич. Память будет.

Мы замолчали надолго. Я не мог оторвать глаз. На клеймах сюжеты всё так же неразличимы, но эта лесенка в правой руке… До сих пор, а прошло столько лет, я не удосужился поинтересоваться, что это значит.

Впрочем, если поразмыслить, понятно. По лестнице поднимаются и опускаются вниз. Связующее звено верха и низа. Ада, скажем, и рая. Богоматерь заступница, помощница в бедах, указательница истинного пути. Стало быть, лестница в её руках означает возможность искупления, новой жизни. Без сомнения, это лестница, ведущая вверх. Шанс подняться над суетой земного.

— Лесенка, — бормочу я.

— Да. Лесенька наша, — подхватывает Егорыч. — Чудо ты неземное…

— Лесенька?

Лесенька. Лесенка. Господи, боже мой… Снова молчим. Егорыч покашливает, ёрзает неспокойно.

— Ты это, послушай-ка, Николаич… Я вот что хотел сказать…

Замолкает. Я смотрю вопросительно. Егорыч кашляет снова. Вынимает платок, сморкается.

— Ты это, того… не сердись…

Молчание.

— Да что ты, в конце концов?

— Словом, так, Николаич. Письмо это выслал я.

— Какое письмо?

— В синем конверте. С тем сочинением.

Оторопело смотрю.

— Письмо Лесты? Boт это?

— Оно…

Молчание.

— Ты что говоришь, Егорыч? Как мог ты послать? Ведь это её рука. Она писала!

— Она-то она… Конечно, она. Кто ещё? Только ещё тогда, перед самым садом. Запечатала конверт, надписала. Мне говорит: «Михаил Егорыч, спрячьте этот конверт, но так, чтоб я знала. Я дома его держать не могу». Я в руках повертел, спрашиваю: «Ему?» Она отвечает: «Мы сговорились, если мне будет плохо, пошлю этот конверт. Знак такой, понимаете?» Чего не понять. «Я, Михаил Егорыч, всего боюсь. Вдруг придут, схватят меня, в какую-нибудь увезут больницу. Вы тогда сами пошлите. Николай Николаевич должен значь». Так и ушла, словно чувствовала.

— Что же ты не послал? — спросил я упавшим голосом.

— Зачем тогда посылать? Ты бы уже не помог.

— А сейчас? Спустя столько лет?

— Сам не пойму, Николаич. Говорю тебе, снилась она. Да так явственно, так душевно. Иной раз привидится, спросит: «Как вы, Михаил Егорович, там живёте? Не болит ли у вас чего?» Я ей как то возьми да ответь: «Загнивать, Лесенька, стал. Место наше гнилое. Видно, скоро помру». А она мне в ответ: «А вы, Михаил Егорыч, растеньице поищите такое, — и в точности всё описала, — оно вам поможет». И надо же, через день или два нашёл. Ну, не чудо?

— Ты говорил, что она молчит, когда снится.

— Иной раз молчала. Тогда я плакал. А говорила редко. Да и не то чтобы говорила, внушала скорей. Слова сами по себе в голове затевались. Так было весною, когда послал письмо. Смотрела на меня и вроде бы говорит: «Михаил Егорович, а тот синий конверт вы ещё не послали?» Я испугался и отвечаю, нет, не посылал, мол, конверта, но вот он, лежит в комодике у окна. А она говорит: «А вы и пошлите. Самое время, пора». Проснулся я утром, поехал на станцию да и бросил конверт в почтовый ящик.

— Значит, ты меня разыграл.

— Я уж и сам не знаю.

— Почему не сказал мне об этом сразу?

— Не ждал я тебя, Николаич. Долг перед ней исполнил, а тебя не ждал. Сколько уж лет миновало. Если тогда не приехал, думаю, то уж сейчас совсем не резон. Да и как бы ты ехал сюда? Не пускают. Мёртвая зона у нас.

— На станции с подводой ты оказался случайно?

Егорыч вздохнул.

— Бог его знает. Случайно иль не случайно… С одной стороны, не ждал, с другой стороны — свербило. И наезжал я на станцию чаще, чем надо. Всё ж согласись, Николаич, много у нас происходит необычайного.

— Надо было сразу сказать.

— Да как же я мог, Николаич? Сам растерялся, как тебя увидал.

— Не стал бы я попусту трепать нервы, голову забивать. Эх, Егорыч…

— Я как бы и виноват, Николаич, но как бы и выполнил долг. Сделал, как она повелела.

— Да кто, кто, Егорыч? Это же сны! Какое-то поле, вещества в атмосфере! Они и рождают галлюцинации. Вроде наркотиков, понимаешь? Мне однажды подсунули сигарету с гашишем. Такое привиделось, не описать!

— Я понимаю, — грустно согласился Егорыч.

— Господи, а я как безумный полгода устраиваю командировку, рвусь, как безумный, рыскаю по углам, ищу следы. А всё оказывается очень просто. И почему мне в голову не пришло? Боже, какой идиот!

— Не кори, — возразил Егорыч. — Может, оно и к лучшему.

— Что к лучшему, что? Очередное разочарованье! Я и так живу унылой и серой жизнью. Она составлена из разочарований. Даже они в последние годы исчезли, очаровываться нечем. Или хуже, силы на это иссякли. Ты пойми, письмо ударило меня словно током! Я встрепенулся, подпрыгнул. Я увидел, не всё потеряно. Во мне загорелось, что-то вспыхнуло вновь. Письмо возвестило — я нужен! Я могу исправить! Все эти годы меня не покидало чувство вины. А это страшная тяжесть, поверь мне, Егорыч. Это плита, из-под которой белого света не видишь. Необходимо сдвинуть, свалить с себя эту плиту. Говоря по-житейски, мне нужно было встряхнуться, Егорыч!

— Вот и встряхнулся.

— Встряхнулся! Я только подвинулся к краю пропасти! И пропасть эта зовётся унынье. С чем я вернусь в Москву? С цифрами для учёных? Нужны им эти дурацкие цифры. Они только делают вид, что занимаются этой проблемой. На самом деле ни черта в ней не понимают. Диссертации пишут? Да! Приятель мой уже завершает. Я не цифры приехал сюда писать, не замеры делать. Я хотел разобраться с собственной жизнью, а оказалось, что это шутка. Егорычу приснилось, Егорыч вынул конверт и пошёл на почту. Милый мой, так мы дойдём до того, что будем изучать девицу Ленорман вместо Карла Маркса!

Егорыч всё больше расстраивался и всё больше вздыхал.

— Николаич, послушай…

Я опрокинул рюмку, махнул рукой.

— Нечего слушать. Завтра выводи меня и сажай на поезд.

— Ну, это уж…

Он не договорил. Дверь распахнулась, в избу с грохотом ввалились солдаты. Один направил на нас автомат, другой кинулся ко мне…

Та же комната, где проверяли мои документы в тот первый день. Только теперь горит настольная лампа под глухим колпаком. Поэтому лицо сидящего офицера едва различимо. Видно, что это немолодой человек с залысинами. На нём гимнастёрка и полевые погоны с голубыми кантами. Он что-то пишет. Почему все они пишут? Войдёшь в кабинет, строчат и ещё долго не отрываются от бумаги, кивком указав на стул, а то и вовсе не обращая вниманья. Скрипит перо, толчётся в чернильнице ручка. Наконец поднимает голову и рассматривает меня. Я начинаю первым.

— Капитан Васин, надеюсь?

Он молча глядит.

— Наконец-то. А то всё Васин, Васин. Капитан Васин!

У меня отвратительное настроение. Мне очень плохо. А потому смешны эти пронзительные взоры, намеренное молчанье.

— Имя. Фамилия. Отчество, — чеканит он глухим простуженным голосом.

— Сами знаете. Впрочем, если вам надо… — Я называюсь.

Он пишет.

— Ваши подчинённые грубо меня схватили. Ломали руки.

— А вы что хотели?

— Но я не оказывал сопротивленья.

— Вы с первого дня его оказали. Незаконно проникли в зону.

— Из-за какой-то бумажки я буду возвращаться в Москву, не выполнив заданья?

— Какого заданья?

— Я приехал в научную командировку. Я должен был сделать замеры.

— Ложь. Ваша цель другая.

Что-то знакомое в этих словах.

— Какая же, если не секрет?

— Это мы выясним.

— В командировке сказано ясно. Я привёз документы, не хватило какой-то формы.

— Человек, который приехал в командировку, не лезет через колючую проволоку под автоматы.

— Я и не лез.

— Вот именно. У вас был сообщник.

— Это случайно! Я спросил, как доехать, он и подвёз. Этот человек не виновен ни в чём!

— И вы с ним никогда не встречались?

Я промолчал.

— Лейтенант Кулёк! — позвал офицер.

Дверь отворилась.

— Документы по запросу готовы?

— Так точно, товарищ капитан.

— Несите.

Через минуту на столе капитана лежала папка. Он углубился в чтенье.

— Так. Николай Николаевич… Фамилия?

— Я уже говорил.

— Говорили… Значит, не знаете этого человека?.. Так… Николаевич… Пятьдесят пятый… угу… До взрыва… Так, так… Что же это вы, Николай Николаевич, прикидываетесь простачком? Вы же у нас работали! В пятьдесят пятом. А перед взрывом сбежали в Москву. Так это было?

— Я никуда не бежал. Уехал, и всё.

— Так, так. А уехали почему?

— Были причины.

— Какие?

— Личные. Личные, товарищ капитан.

— Ну, это мы разберёмся… А вернулись тоже по личным?

— Я приехал в командировку.

— По науке?

— Да, по науке.

— Но вы ведь учитель литературы. Какая наука?

— Я давно не учитель. Я журналист. Пишу о научных проблемах. Мне поручили сделать замеры. И как журналист…

— Написать собирались? — перебил он.

— Может, и написать.

— Куда?

— Что значит, куда?

— В какой орган? Вы знаете, что это государственная тайна?

— Я собирался написать для себя.

— Для себя не пишут. И мы ещё выясним, куда вы собирались писать. Тот, кто давал командировку, знал о ваших намерениях?

— Я ехал делать замеры. Остальное никого не касалось.

— Из-за этих замеров вы пошли на риск? Неужели думали, вас не обнаружат?

— Я ни о чём не думал, я работал.

— Так не работают, — сурово сказал капитан. — Ввести меня в заблуждение вам не удаётся. Когда вы узнали о том, что случилось в Бобрах?

— Не помню. Слухи ходили.

— Мы вам напомним. — Он посмотрел в папку. — Вы получили сообщение в январе того же года. Спустя десять дней после катастрофы.

Я опешил.

— Какое сообщение?

— Письмо от сообщника, — он постучал пальцем по папке. — Вы думаете, мы тут в бирюльки играем? После взрыва мы проводили расследование, почта была взята под контроль. Тогда мы не придали значения письму. Теперь, оказывается, всё не так. Последняя информация из Бобров вами получена… — он глянул в папку, — в апреле этого года. А теперь собственной персоной явились. Но ошибочка вышла, документов не добрали. Видно, хозяева ваши недостаточно опытны…

— Что за ерунда! — не сдержался я.

Он вперился взглядом из полутьмы, пристукнул ладонью и громко сказал:

— Взрыв на бобровском химскладе диверсия!

Я похолодел.

— И вы причастны к нему!

Я попытался собраться с мыслями.

— Но если… если причастен… Зачем возвращаться?

— Как зачем? Для изучения последствий. Определения результатов проделанной, так сказать, работы.

В горле перехватило.

— Вы… — выдавил я, — по-моему, вы начитались шпионских романов.

— Начитался. И нагляделся в жизни. Я чекист с долгим стажем. Таких, как вы, через мои руки прошли десятки.

— А вы… — я закашлялся. — Дайте воды. — Он пододвинул графин. — Вы всё-таки Васин? Не Гладышев, случаем?

— Нет, я не Гладышев. Кто это такой?

— Да так… вроде вас… чекист с долгим, точнее сказать, вечным стажем. А в школе вы не преподавали?

— Вопросы задаю я. Мы с первого дня за вами следим. Послали запрос. Вот вы у нас где, — он похлопал по папке.

— Что ещё там?

— Всё, что надо. Запираться бессмысленно. Советую признаться чистосердечно.

— Не в чем мне признаваться.

— Как это не в чем? Нарушили закон. Проникли в сферу государственной тайны. Даже те документы, которые есть, добыты как, неизвестно. Мы это выясним всё.

— Выясняйте.

— Отказываетесь отвечать?

— На что?

— Зачем пробрались в зону?

— Я уже говорил.

— Так… — он уткнулся в папку. — Начнём в таком случае издалека…

— Это допрос?

Он поднял голову.

— А вы не поняли? Да, это допрос. Вы задержаны в зоне. На вас поступили материалы. Я имею все полномочия.

— Это недоразуменье.

— Разберёмся. Кто был вашим сообщником, кроме тех, кто известен?

Он помолчал, полистал бумаги.

— Несовершеннолетняя ученица девятого класса Арсеньева.

На мгновенье померкло в глазах, в голове качнуло.

— Вы не имеете права, — выдавил я.

— Вам плохо?

— Нет…

— Кто кроме Арсеньевой?

— Я не хочу отвечать.

— В Москве будет хуже.

— Мне всё равно.

— Подумайте всё же.

— Вы считаете, что я взорвал химзавод?

— Не завод, а склады. Следствие выяснит. Но лично я полагаю, что без вас тут не обошлось.

— Каким образом?

— Вы знаете, как произошёл взрыв?

— Понятия не имею.

— В Барском саду бывали?

— Это там, на окраине? Ну, раз, другой…

— Часовенку помните?

— Нет, не помню.

— Так вот. Была там часовня. От прежней графской семьи. Под часовней фамильный склеп. В фамильных склепах бывали?

Я пожал плечами.

— Склеп пустой, расхищенный, но солидное помещенье. Знали о нём единицы и те позабыли. Там ещё кладбище было рядом. Так что народ подходить опасался. Вы-то, конечно, слыхали.

— Нет, я не знал.

— Начинают строить подземные склады. Для чего, вам известно. Часовня им не мешает, поскольку всё под землёй. Можно было пустить под слесарню, кладовку, подсобку. Подземные помещенья уже готовы, контейнеры помещены. Часть их как раз под часовней. Конечно, она как бельмо на глазу, но проекту работ не мешает. Однако новый директор принимает решенье ломать. Сносить часовню.

— Там было изображенье Христа, — говорю я.

— Вспомнили, значит. Да, там была икона. Мозаика на стене. Работа ценная, не отрицаю. Но как спасти? Всё впаяно в штукатурку, штукатурка на камне. Целую стену спасать? Не до этого было, готовились к сдаче объекта. И как? Бульдозерами, это понятно. Приступили. Бульдозер долбал, долбал. Развалил часовню, наехал. Смекаете, что было дальше?

— Нет.

— Наехал и провалился в фамильный склеп. Склеп метра три высотой. А под склепом всего только в метре складские уже помещенья. Рухнул бульдозер, пробил потолок и прямо в контейнер всей массой.

— Понятно… — протянул я.

— А знаете, что директор потом показал? Часовню сносить не собирался, но в городе возродились религиозные настроения. Особенно среди молодых. Потворствовали именно вы.

— Я? Что за чушь!

— Это правда. Мы выясняли. На вас докладная была в райотдел. Директор всё знал, поскольку сам перешёл оттуда. За это, кстати, вас и турнули.

— Я сам ушёл.

— После того, как сделали дело. Вы изучили психологию Ерсакова. Употребили все силы на то, чтобы возмутить его атеистический дух. Ваша сообщница приходила к нему и требовала, чтоб не сносили часовню. Он уж и думать забыл, а она к нему с текстом: «Это святое место! Там столько молитв! Преображенье Господне!» Вот он и снёс.

— Бред! — выкрикнул я. — Сущий бред!

— Точный расчёт. Директор не знал ничего про склеп, а вы знали. И заранее раздували религиозную смуту. Докладная о том говорит.

— Но как я мог догадаться, что Ерсакова назначат директором химкомбината?

— Нехитрое дело. В области это решили ещё весной. Вы получили сведения от тех, кто вами руководил.

— Но в Бобры я поехал по распределению.

— Это устроили те же люди.

— Вы сумасшедший…

— Я просто логично мыслю.

— Но если так, то зачем сообщнице, как вы её называли, этой девочке бедной… зачем погибать?

— А кто вам сказал, что она погибла?

Я опешил.

— Как кто? Мне написали.

— Не доказано. Никаких следов.

— Но при таком взрыве!.. Кусочек пальто, говорят, остался…

— Не смешите. Ну ладно, рабочие, которые были на складе. Охрана. Им надлежало там находиться и находились. Погибли при исполнении. А ваша? Что ей там делать? Как попала на склад? Зачем? Не проще ли предположить, что просто скрылась?

— Если бы.

— А вы про пальто. Чушь собачья. Вы исчезли до взрыва, она сразу после. Имитация смерти.

— Плод больного воображенья! Ничего нельзя доказать.

— Вы думаете? — Он откинулся на спинку стула, прищурился. — А последнее сообщенье? То, что вы получили в апреле? Нами снята фотокопия, ознакомиться не хотите? — щелчком пальца он подтолкнул ко мне глянцевый листок. Я глянул в него, хотя не сомневался в том, что увижу. — Почерк идентифицирован. Это почерк вашей сообщницы. Да и подпись сомнения не вызывает. «Ваша Л. А.».

— Господи, — простонал я, — у вас и почерк есть?

— А как же! Ученица ваша была столь наивна, что пыталась слать родителям письма туда. Невозвращенцы, изменники родины. И дочь вовлекли. Впрочем, она приёмная дочь. Родную, может быть, и не стали. Так что видите, как глубоко всё уходит. Признайтесь, на Арсеньеву вы вышли через них?

Я схватился руками за голову. Он усмехнулся.

— Девочку хотя б пожалели. Несовершеннолетняя, не ведала, что творит. Куда вы её подевали? Где прячется в настоящий момент?

— М-мм…

— Письмо отправлено из Бобров, хотя не исключено, что проездом. Что за шифр? Дайте нам ключ. Почему использованы дореволюционные буквы? Что скрывается под термином «неопалимый кустик»? Кто такой «Бог»? Не уверяйте меня, что это просто любовное послание.

— Вы маньяк, — сказал я.

— С Купиной отчасти ясно. Мы не такие тёмные люди. Во всяком случае, поняли, что это имеет связь с семнадцатым сентября. Потому и взяли вас в этот день. Кто ещё должен был появиться?

— Это день моего рожденья.

— Это понятно. Кого ещё ждали? Арсеньеву?

— Да, — сказал я внезапно. — Да!

— Значит, жива?

— А как же! Если письмо?

— Имели контакты?

Я развёл руками.

— Ведь вы следили?

— Мало ли что. Судя по всему, вы опытный человек.

Я засмеялся.

— Скажите, скольким людям вы испортили жизнь? Скольких вы загубили?

— Мы не губим, — сухо ответил он. — Мы спасаем.

— Вы и меня загубить готовы. Это ваша профессия, губить.

— Оставим лирику, — возразил он. — Где Арсеньева?

— Мне и самому интересно.

Он призадумался.

— Вы крепкий орешек.

— Ещё бы! Шпион с таким стажем!

— Скоро вам будет не до шуток, — предупредил он.

— Только одна просьба, уважаемый капитан Васин или Гладышев, не знаю, как вас там. Не впутывайте в это дело школьного сторожа. Он безобидный старик, рисует картинки. Если что, может и вам. Например, «Мишки в лесу». Идёт?

Он подумал, взглянул на часы.

— Вот что. Продолжим завтра. Вечером за вами прибудет наряд из Москвы. До этого вы в моём распоряжении. Имею право допрашивать вас хоть двадцать четыре часа. Но считаю, вам нужно подумать. Время есть до утра… Лейтенант Кулёк!

Лейтенант появился.

— В мытную, под охрану. И глаз не смыкать!

— Слушаюсь, товарищ капитан.

В мокрую осеннюю тьму я вышел в сопровождении двух автоматчиков.

— А я и не думал, что ты такая важная птица, — сказал лейтенант.

Он сумасшедший, думал я, безумец. Странно, что капитан. С такою хваткой давно мог бы выбиться в майоры, полковники даже. А может, и был, но понижен в чине? В недавние те времена, когда и генералов такого пошиба ставили к стенке. Когда это племя безумцев рассеял шквал перемен. Но до конца ли рассеял? У них ещё много власти. Это дьявольская порода с перевёрнутой вверх ногами душой, перевёрнутым умом и даже перевёрнутым зрением. Они перетерпят всё. Они и весь мир желали бы перевернуть, как песочные часы. Только им невдомёк, что мир этот круглый…

Так или иначе, но в скверную историю я попал. Таким людям не объяснишь. «И не вздумайте мне толковать, что это простое любовное послание». Меня засадят. Как пить дать засадят. Хотя бы за то, что провёл две недели в зоне государственного секрета. Чёрт возьми! И приятеля отстранят от работы. Если не хуже. Ведь и он может попасть в сообщники. А Егорыч? Как я не подумал о них? И главное, никакой скорее всего тайны. Слухи о том учёном или об инженере, о прочих таких «чудесах» плод народной фантазии. Мало бывает таких? А вот капитан Васин и весь его механизм — это реальность. Как поставлено дело! Перлюстрация ничего не значащих писем, фотокопии, накапливание фактов годами! Кошмарная деловитость, направленная лишь на одно — перевернуть вверх ногами. Из нормального сотворить ненормальное, из возвышенного низменное, из божественного дьявольское.

Что делать? Я расхаживал по мытной, хранившей свой банный уютный дух. Люди шли сюда очищать утомлённое тело. Мне облили нечистотами душу, и я не знал, какая мытная может помочь.

Оставалось написать всё, как есть. Поверят иди не поверят, теперь не имело значенья. Машина пошла своим ходом, и не мне преграждать ей путь. А может, и повезёт. Найдётся в Москве человек. Человек, а не шестерёнка иль болт. Нажмёт на педаль, на нужный рычаг, и машина даст задний ход.

Да, написать. Мне и бумагу дали. Оставили свет и часового за дверью. Время от времени он обходил мытную и глядел в окошко. Нет, я не собираюсь бежать. И вешаться не собираюсь. Я всё напишу, будь что будет. Главное, выгородить ни в чём не повинных. Но как я утомлён. Почти не осталось сил. Я лёг на топчан и вперился в потолок. Нескончаемый дождь. Ветер за окном нескончаем. Ветер, дождь, жёсткий топчан. Завтра увезут в Москву. Арестантом. Но я помню, я всё это помню. Сентябрь. Неопалимая Купина. Её взгляд, её нежный голос, тонкие руки, обвившие мою шею. Её бег рядом с поездом. И паденье. И взмах руки. И немые слова. Что она мне кричала? Господи, сердце болит. Я прикрыл глаза. В огромном тёмном пространстве, в замкнутом храме воспоминаний замельтешили лица, обрывки речей и мелодий. Моментальные всполохи чувств. Шорохи, шепотки, дуновенья. Неясные знаки, намёки, ускользающие слова. Всё это сливалось и нестройный, хаотичный наплыв былого. Но проступал там и неуловимый сквозной настрой. То ли моленье, то ли призыв, то ли плач. Сознанье влеклось неудержимым потоком. И я не хотел расставаться с ним. Не хотел открывать глаза. Я бы навек остался в этой текучей лаве. В ней было болезненно, но не так сиротливо, как в гуще пресного бытия.

Сквозь полугрезу я слышал, как пискнула дверь. Я приподнял веки. На пороге стояла она. В длинном голубом одеянье с золотистой книгой в руке. На голове рдел красный берет…

— Как я ждал, как я ждал, — прерывистым шёпотом, — слава богу…

Она неслышно прошла в середину комнаты, села на табурет.

— Почему ты так странно одета?

— Я была на сеансе.

— Ах да, я забыл. У Вермеера?

— Я не спрашиваю имён. Многим нужны эти сеансы.

— Жалко, что портрет Иеронима утерян. Так хотел бы на него взглянуть.

— Разве я хуже своих портретов?

Как отлегло от сердца. Я смотрю на неё, я счастлив. Пожалуй, чуточку повзрослела. Но это идёт. Правда, немножко бледна, утомлённый лик.

— Хорошо, что пришла, — бормочу я тихо, — мне больше и ничего не надо. В такой трудный час. И вот ты приходишь. Неважно, что это сон. Для меня давно сны важнее яви. Я, например, до сих пор летаю во сне. В жизни я ползаю, пресмыкаюсь. Ползком, всё ползком. На работу, с работы. В гости и из гостей. Представь, ползком через всю столицу. И груз на плечах. Если бы знала, какой я таскаю груз!

— Я знаю, — произносит она.

— И вдруг во сне я взмываю в небо. Не всегда, правда, в небо. Иной раз чуть-чуть, всего на метр от земли. С тяжким трудом. Но уж если одолею крыши, тут начинается раздолье! Я сбрасываю все тонны жизни! Я пою, кувыркаюсь в небе! И просыпаюсь со счастливым чувством. Такие же сны с тобой. Когда ты приходишь, я несколько дней живу, как вольная птица. А потом снова плита. Этот проклятый груз. Если б ты знала, что было со мной сегодня! Я рвался к тебе, пылал надеждой, хотел всё исправить. Но меня поймали и будут судить.

— Не тревожься, — сказала она.

— Да мне всё равно! Я завтра скажу, что видел тебя во сне. Что счастлив! Они же не могут арестовать мои сон?

— Они ничего не могут. — Она улыбнулась своей тихой нежной улыбкой.

— Ну, кое-что, кое-что. Например, посадить в тюрьму.

— И это им не удастся, — сказала она.

— Представляешь, в какую историю я впутал Егорыча, да и приятеля. Того, что устроил командировку.

— Им ничего не грозит.

— А я всё равно доволен! Пусть сажают в тюрьму, мне теперь всё равно. Какие здесь сны! Целая жизнь!

— Это и есть жизнь.

— Чего только мне не снилось. Ночной пожар, готический особняк, всадники в средневековых одеждах…

— В Хертогенбосхе?

— Какие-то съёмки в Барском саду. Я всюду рвался к тебе, но меня хватали, обвиняли бог знает в чём. И всюду путь преграждал злодей в капитанском чине. То ли Гладышев, то ли Васин, не знаю кто. Он говорит глухим простуженным голосом. Он и здесь меня выследил и поймал. Всегда прячется в тени, лицо разглядеть трудно.

— У таких людей нет лица, — тихо произнесла она. — Они призраки, лица им иметь не нужно.

— А потом приснилось, что я читал небольшую книгу. И в ней рассказ о девушке в красном берете. Какой-то любознательный господин, представь себе, попытался разъяснить для себя этот образ. Помню, писал: «Так кто же она, эта девушка в красном берете? Вечный фантом или вечный сюжет, повторившийся в разных судьбах? Какова её цель в этом мире?» Ха-ха! Какова её цель? Не меньше, не больше! Да неужели мы в силах постичь хотя бы собственную, наверняка уж не такую мудрёную? Я, например, не вполне понимаю даже цель этой поездки. Хотя она, безусловно, преобразит мою жизнь.

— В этом и цель, — сказала она.

— Ты думаешь?.. Впрочем, быть может. Хотя не думаю, что такая цель привлекательна. Что меня ждёт? Допросы, камеры, унижения и снова допросы. Они утверждают, что я преступник.

— Я уж сказала, об этом не беспокойся.

— В конце концов, чем я лучше других? Розенталя того же или Сабурова? Как говорится, не отрекайся. Столько народа пострадало ни за что ни про что. А я хоть во искупленье. Признайся, ведь до самой гибели ты корила меня? Я тебя бросил. И буду теперь наказан. Я виновник, прямой виновник. Ведь ты пошла к часовне в день моих именин. И ты погибла.

— Разве я не жива?

— Это во сне. Но и такой сон подарок. Какие несчастные все эти васины и кульки. Им никогда ничего не снится. Завтра меня повезут в Москву. Такие же будут сидеть в кабинетах. Лишённые снов.

— Не будь слишком строгим.

— Они и меня хотели бы их лишить! Запретить эти встречи. Опустить чёрный занавес над последним, что есть.

Она сидела передо мной, держа на коленях свою золотистую книгу. Всё та же матовая бледность лица. Тонкие серые брови. Всё тот же чуть отрешённый взор. Складки голубой ткани свободно и плавно укладываются но очерку тела, ломаясь лишь на плечах и коленях. И та щемящая беззвучная нота, сокрытая в дорогом образе, когда его преподносит сон. Я спрашиваю:

— Что у тебя за книга?

Она приоткрывает её, пружинисто выбрасывает веер страниц.

— Это чтобы всё помнить.

— И ты… ты не забыла меня?

Тихо, тихо:

— Как же, как я могла забыть тебя, мой дорогой?

Слёзы катятся по моим щекам.

— И прости, прости… Я мучился эти годы…

— Теперь всё будет хорошо.

— Я знаю. Можно тебя обнять?

— Мне пора. Долгая ещё дорога.

— Боже, какой короткий сон…

— Это не сон, — говорит она.

Подходит неслышно. Приникает ко мне, обвивает руками шею. Свежесть холодной щеки. И блаженное чувство покоя, сошедшее вмиг к утомлённой душе, усталому телу…

— Проснитесь, проснитесь!

Меня трясёт за плечо лейтенант Кулёк. Приподнимаюсь с трудом.

— Что, уже?

В маленькое окно бьёт радостный солнечный луч. Полутьма мытной насажена на него, как на вертел. В нём ошалело крутится пыльная мошкара.

— Поезд скоро, — говорит Кулёк.

— На допрос? — Спросонья я мало что понимаю.

— Поезд, поезд, — твердит лейтенант. — Вон ваши вещи.

— Какие вещи? — в недоуменье вопрошаю я.

— Все ваши. Можете проверить.

— А капитан Васин?

Лейтенант Кулёк улыбается.

— Васина нет.

— Он говорил, что допрос.

— Не будет допроса.

— Сразу в Москву?

Я поёживаюсь. В открытую дверь тянет бодрым утренним холодком и ослепленьем неожиданно ясного дня.

— Надо же, солнце, — бормочу я.

— Солнце, — соглашается лейтенант. — Месяц почти не видали.

— Значит, за мной приехали, — говорю я.

— Да нет, — отвечает лейтенант, — вы уж сами.

— Что значит, сам?

— То и значит. Свободны. Поезжайте кушать свои пирожные.

Полная неожиданность. В недоуменье смотрю.

— Я свободен?

— Так точно.

— А Васин?

Лейтенант мнётся.

— Васина отозвали. На вас распоряжение пришло. Оформить и отпустить.

— Ничего не понимаю, — бормочу я.

Лейтенант пожимает плечами.

— А где мои вещи?

— Тут, — лейтенант указывает в угол. — Проверьте. Приборы ваши, замеры. Документы, печати.

Бросаюсь к сумке, судорожно перебираю. Да, всё на месте. Даже икона, поднесённая Егорычем в последний день, сунута ребром между свитером и рубашкой.

Выходим из мытной. Сверху обрушивается ярко-синяя глыба небес, со всех сторон подступает то зелёная, то уже бронзовая листва. Холодно сияют на солнце рельсы. Среди пернатых возбуждённый гвалт.

Я растерян. Неожиданный поворот сбил меня с толку.

— Что всё-таки произошло?

— Распоряжение. — Лейтенант зевает. — Мы люди маленькие, нам приказали.

— А капитан Васин? — настаиваю я.

Лейтенант снова зевает.

— Что вы заладили, Васин, Васин. Увезли, отозвали.

— И я свободен?

— Свободны, свободны.

— А форма тринадцать? — в голосе моём появляется вызов.

Лейтенант отвечает:

— Теперь, как выяснилось, она не нужна.

— Ах, вот как! He нужна! Значит, документы были в порядке?

— Значит, в порядке.

— Так какого же чёрта!..

— А вот чертей не надо, — сказал лейтенант. — Нам приказывают, мы выполняем. Отменили форму. Просто до нас не дошло.

— Но позвольте! — восклицаю я. — Ваш капитан назвал меня диверсантом, шпионом! Целую интригу сплёл!

— Не знаю, не знаю. — Лейтенант посмотрел на часы.

— Как это не знаете? Вы приносили вчера документы. Запросы какие-то, копии, плоды многолетней слежки!

— А я здесь при чём? — огрызнулся он. — Сказали, я и принёс.

— Вы же слышали, что он говорил!

— Ничего я не слышал.

— Нет, мы в этом ещё разберёмся!

— Да бросьте вы, — лейтенант зевнул в который уж раз. — Считайте, что вам повезло. Был Васин и нету.

Я насторожился.

— Это в каком смысле?

Лейтенант неопределённо махнул рукой.

— Ну, так… прихватили его.

— Как прихватили? В чём?

— Может, он Васин, — задумчиво произнёс лейтенант. — А может, не Васин.

— Но кто?

— Поезд скоро! — с раздраженьем сказал лейтенант. — Откуда мне знать? Езжайте в Москву пирожные кушать. Эй, Головченко! Посади товарища без билета! По распоряжению коменданта! — Лейтенант бросил на меня утомлённый взгляд, приложил руку к козырьку и добавил: — Честь имею…

Поезд дёрнулся и, едва ворочая колёсами, пополз вдоль низкой осевшей платформы. Но и она, старушка, в этот парадный осенний день посверкивала зеркалами луж и радовалась первым кленовым звёздам, павшим на её серую грудь. Белый домик охраны так воссиял под солнцем, что было больно глазам. Бесформенные кучи песка, щебня и глины рядились теперь под средневековые башенки, стены и замки. Справа, в прорехах поредевшей листвы, отчаянно синела и блистала река, соревнуясь с небом и солнцем одновременно. Стая птах эскортировала вагон, выписывая немыслимые пируэты. В купе я был снова один.

Телом владела лёгкость. Невесомость даже. Я сидел на скамье и парил одновременно. В голове звенело, мелькало, вскрикивало, напевало. Васин, а может, не Васин. Кулёк-василёк. Да, да, мы ещё разберёмся. И с вами, и с вами, Николай Николаевич. Мы ещё живы, да, мы ещё живы. И это не сон. А как она хороша в голубом! Сошедшая с полотна голландца. Вермеер и Босх пожали бы друг другу руки. Или так. Они бы соприкоснулись кончиками кистей, оставив в пространстве, во времени искру-точку. Да, с этим Васиным что-то произошло. Плёл, плёл вокруг меня паутину, а сам ухнул. И, видно, не в шутку. Иначе бы этот Кулёк-василёк… Кстати, глаза у него синие. Форма тринадцать. Жаль, жаль, что отменена. Магическая, без сомнения, форма. И какой замечательный день! Как по заказу. Сошедшая с полотна. До чего ей идёт голубое. И этот рдяный берет… Кстати!

Хватаю сумку, открываю молнии. Красный берет… Нет берета! Аж захолонуло в груди. Но где же он? Снова ищу. В том отделении нет, в этом тоже. Где он? Изъят капитаном? Остался в доме Егорыча? Мой красный берет. Хоть с поезда прыгай.

Будто услышав меня, вагон торкнулся, встал. Я привалился к стене и замер. Пришла в голову мысль достать из сумки икону, поставить напротив себя. Взгляд Богородицы мягок и кроток. И лесенка в правой руке. Да, да, обещаю. Благодарю тебя, Пресвятая. Я воспользуюсь этим даром. Я поднимусь. Пусть на одну ступеньку. Но я полон решимости карабкаться в гору. В любые годы остаётся надежда. Да, да, обещаю…

Снова дёрнуло. Покатили. Прощайте, Бобры. Теперь уж свидимся, верно, не скоро. И ты, таинственный мрачный Провал. Справится ли с тобой наука? Я бы, к примеру, устроил здесь заповедник. Заповедную зону. Оставил бы навсегда, чтоб через долгие годы взглянуть, какие загадки родят её недра. Мне кажется почему-то, что Провал не желает нам зла, хотя и сеял смерть поначалу. Ведь есть чудесные исцеленья. Есть семилетник, который дарит здоровье. Есть тайна, которая манит, влечёт, заставляет жить с удвоенной силой. Часовня поглощена, но к небу восходит её виденье. Как символ. И как призыв…

Вагон зашатало на стрелках. Тех самых, где он выбирает путь. Там, где в последний раз… Я прилепился к окну. Место ещё узнаваемо. Покосившееся строеньице полустанка. Ненужная водокачка. Ненужные бастионы битого кирпича. Как разрослись тополя! Осенняя их листва здесь совершенно необычайной расцветки. Дымчато-розовая с переходом в голубизну. И вы, тополя, прощайте. Кажется, я увидел её вон там, у столбика с табличкой «175 км». Она махала рукой, а потом побежала. Споткнулась. И снова бежала…

Громыхнув и шатнувшись в последний раз, вагон выбрался на прямую дорогу. И заскользил, набирая скорость. По тропинке идёт человечек. Мы догоняем его. Это девочка в коротком пальтишке с чёрным портфелем. Разве тут есть ещё школа? Девочка вышагивает чуть сутулясь. Споро и деловито. Вот поравнялись с ней. Она поднимает голову, провожая глазами вагонные окна. И видит меня. Взгляды сталкиваются через стекло. Вспышка изумления на её лице. Она замирает на месте, а потом бросается вслед. Она срывает с головы… боже мой, красный берет! И бежит, бежит, воздев его над собой, ослепляя его полыханьем и без того яркое пространство осеннего дня. Её тонкие ноги в больших башмаках разбрасывают коленями полы одежды. Портфель вырывается из руки, отлетает. Но она продолжает бежать и машет пламенно красным беретом. Вагон толчком подаётся влево. Торцом поставленный длинный барак обрубает перспективу. Девочка остаётся там. А я всё быстрей уношусь в открывшийся безлесный простор.

Я повернулся и увидел себя в зеркальной двери купе. Поднял руки, с удивленьем на них посмотрел. Ощутил, как впервые, толкание сердца. Это я. Это всё живое. Как замечателен мир. Как сложно, как мудро устроен. Всеохватен, всесвязан. Как просто, поистине даром дарована жизнь. Как просто походя растерять этот дар…

Необъяснимая радость, внезапное ликованье охватили меня. Да, да, это счастливый день. Замкнутый в тесной коробке купе, влекомый в одном направленье, я был свободен, как птица. И я был счастлив.