…Наташа открыла глаза. Чернильная ночь приклеена к окнам, слоится дым от сигарет, и со своего излюбленного места ей хорошо видны пять фигур. Как бы в очередь друг с другом они встают, садятся, взмахивают руками, раскачивают головами, открывают и закрывают рты. Наташа могла бы услышать их разговор, но не хочет, ее много больше привлекают немые движения, классический балет, недосказанность и непрозрачность.

— Юлия Александровна! — Голос заведующего отделением Корейчика взлетел на недоступные колоратурные высоты и там немного задрожал. — Что-то вы подрасслабились. Дважды проигнорировали мой вопрос, и вообще. Напоминаю, что всегда можно отправиться домой, если вам здесь неуютно, и начать осваивать новую, более интересную профессию. Вот вы, Юлия Александровна, наверное, переживаете, что не стали космонавтом?

Юля зарделась вишневым румянцем и сочла за лучшее промолчать.

— Наблюдая за вашим отстраненным лицом, — увлекся тем временем заведующий, — я даже вспомнил фразу, приписываемую современниками Наталье Гончаровой: «Читайте-читайте, я все равно не слушаю…»

Длинное переливчатое имя «Ю-ли-я А-лек-сан-дров-на» вылетало из его негодующих уст порцией шрапнели. Короткие суховатые пальчики барабанили по мутному оргстеклу, прижимающему к столешнице расписания дежурств и молодые корейчиковские фотографии в форме военврача.

Юля виновато вздохнула. Вопрос о дисциплине ухаживающих матерей действительно не смог отвлечь ее от досадных событий утра.

Малый скандал возник из-за ничего.

Просто Витечка с вечера оставил грязную посуду: три тарелки и еще чашку. Потому как в родной дом он вернулся после важной деловой встречи около двух ночи, обнаружив остывший гуляш и подсыхающие желтоватыми парусниками бутерброды с сыром.

Просто Юля, мстительно орудуя феном, раздраженно сказала:

— А слабо хоть раз в жизни вымыть за собой чертову дрянь?

Просто Витечка не промолчал, а игранул скульптурными желваками, сплюнул остатки сна вместе с зубной пастой «Колгейт» и ответил:

— Да я бы, Юлечка, может, и помыл бы… Если бы это хоть чем-то помогло общей обстановке… — И многозначительно указал рукой на заляпанное белым зеркало и неопрятные потеки на шероховатых бортах ванны.

Просто раздраженная дочь в продуманно разодранных сетчатых колготках нарочито плотно закрыла дверь своей комнаты: «Кажется, я просила ничего не трогать на моем столе!» — просто мужнин мобильник мелодично дал понять, что принял сообщение. Да, ровно в шесть утра, а что? Лимонно-желтый конвертик глумливо подмигивал, переворачиваясь. «Вы-ы-ы-ы-ыпей меня — Алиса в стране чудес с ее волшебными пузырьками», — подумала любопытная Юля и, воровато оглянувшись на крепко спящего Витечку, согласилась «открыть».

«Доброе утро, мой хороший, как спалось? Нежно целую глупого ежика!» — нахально высветилось черными буквами на белом поле.

Как будто ей нужны были письменные свидетельства.

Юля снова задумала вздохнуть, но, взглянув на размеренно жестикулирующего заведующего, сдержалась. Корейчик явно и так уже разглядел ее неуместные для рабочей пятиминутки фен, грязную посуду и предательское сообщение из жизни ежей, нагло отправленное прямо в сердце семьи.

— Вопрос о дисциплине в отделении не нов. Тем не менее, коллеги, нам всем доставляет удовольствие, очевидно, каждое утро начинать именно с него. Что ж, подчинюсь традициям. Никаких прогулок пациентов по коридору! У нас детское инфекционное отделение — а то вдруг кто ошибочно считает, что работает в товариществе дегустаторов байховых чаев. Вчера матери в холле устроили, как бы это сказать, дружескую вечеринку…

Завотделением сделал три шага направо, три шага налево, шаг вперед… и шаг назад делать не стал. Летки-енки не получилось. Подвигал свежевыбритым лицом в поиске правильных слов, нашел:

— Собрались вчетвером, пироги какие-то выложили, халву, сахарницу с молочником. Чайник. Сидят, непринужденно беседуют, передают друг другу, улыбаясь, чашки. Не исключаю, что скоро они начнут танцевать. Я думаю, вальс или вальс-бостон. Или вы бы предпочли аргентинское танго, Юлия Александровна? Это из ваших палат родительницы — я ознакомился с данными — шестой бокс и четвертый. «Ветряная оспа и корь, — вспомнила Юля, — терплю бедствие, мамашки там малолетки совсем, у одной дреды на башке, короткие такие, называются, барашки“…» Заниматься воспитанием несовершеннолетних матерей не хотелось. К аргентинскому танго она была равнодушна. Вальс от вальса-бостона не отличала.

Заведующий отделением Корейчик, по окружности крупной головы незатейливо украшенный веночком седых, кудреватых волос, — был довольно гневлив, но отходчив. Боевое прошлое внушило ему уважение к таким ответам подчиненных, как «так точно», «виноват» и «никак нет». Ко всему прочему он обладал редкой особенностью в самых дорогих костюмах выглядеть бесспорным бомжом (к огорчению заботливой супруги Варвары Никифоровны). Корейчик строго оглядел вверенное ему подразделение и поморщился. «И у этих людей в дипломе значится „врач России“», — с болью подумал он.

Неуловимая с утра Юлия Александровна занавешена трехцветной челкой до середины зрачков. Юбка колокольчиком, тонкое колено, тонкое запястье, тонкие кольца на тонких пальцах — преданно смотрит в самую середину начальнического лба.

ИванИваныч, в щегольском халате, начищенных пижонских ботинках, но традиционно небрит — непрерывно черкает что-то на листочке, рисует, подозревать его в конспектировании речи заведующего отделением оснований нет.

Олег Юрьевич, светлые волосы взъерошены, покачивает ногой в кроссовке для бега. Он пристально следит за ходом минутной стрелки на больших часах с кукушкой — подарок благодарного пациента. Не хочет пропустить кукушкиного выхода.

Зоя Дмитриевна, непредсказуемая начальническая заместительница с образной речью торговки рыбой, в массивных рубиновых бусах, туго обнимающих шею. Нетерпеливо ерзает на неудобном и мелком для нее клеенчатом стуле, трубно откашливается в небритое лицо Олега Юрьевича.

«Сейчас попросит слова…» — тоскливо угадал Корейчик.

— Сергей Сергеевич! Я очень подавлена, — сообщила заместительница, — дайте сказать уже. Сейчас… Значит, так… Платные боксы!.. Чтоб я так здорова была, как там починили трубу!..

— Поспокойнее, пожалуйста, Зоя Дмитриевна. Меня иногда пугает ваш темперамент… — нейтрально заметил Корейчик. — А боксы мы с вами много раз договаривались называть коммерческими палатами. Насколько я помню.

— Темперамент! Ха! Это даже смешно! Да вы не видели еще меня в темпераменте, вот что я вам скажу, Сергей Сергеич! — Корейчик сильно вздрогнул всем телом. — А платный бокс как ни назови: хоть пунктом береговой охраны, хоть Ваганьковским кладбищем или фортом Байард, — неприязненно выплюнула Зоя Дмитриевна почему-то в сторону Олега Юрьевича.

Олег Юрьевич тоже сильно вздрогнул всем телом.

— А краны там сами собой не починятся, Сергей Сергеич! — Слово «краны» Зоя Дмитриевна произнесла с профессиональным ударением на последний слог.

Перевела дух. С явным напрягом перекрутила на массивной шее рубиновую нитку. Вдохновенно продолжила, отбивая ритм пухлой ладонью на обширном колене, скрывающемся под кримпленом в рубчик:

— Вот такой кисель мы и хлебаем тут большой ложкой — вторую неделю вода отключена именно в коммерческом, как вы изящно выражаетесь, крыле. А кого-нибудь здесь, кроме меня, хоть как-то волнует, что за сутки наша клиника недосчитывается по этой причине десяти тысяч рублей — если я еще могу сложить два и два, а я могу сложить два и два. К примеру, вам, Иван Иванович, не помешали бы лишних десять тысяч рублей? Скажите! Нет-нет, я жду!

— Да мне десять тысяч рублей не то чтобы не помешали, Зоя Дмитриевна, а даже бы и помогли, — весело откликнулся ИванИваныч, не отрываясь от разрисовывания листка непонятными существами типа гномов, — только вот нету у меня лишних десяти тысяч рублей…

— И у клиники тоже нету, Иван Иваныч, не расстраивайтесь. И не будет их у клиники, Сергей Сергеич, не в вашу уважаемую сторону будет сказано! Потому что с этим извращенцем-сантехником я общаться отказываюсь: он дебил, — Зоя Дмитриевна роскошно проговорила «дэбил», — конченый дэбил, это диагноз. К тому же он постоянно хватает меня за руки!

Зоя Дмитриевна несколько раз покрутила кистями, будто бы танцуя зажигательный восточный танец с покрывалом. Неприязненно оглядела коллег. Коллеги слушали ее с предельным вниманием.

— Маленький ублюдок! — прокричала она.

«Надеюсь, это тоже о сантехнике…» — вскользь подумал Корейчик.

— На мой простой и заданный в доступной для имбецила форме вопрос он запел. Да, запел… Юлия Александровна, не надо тут мне ваших смешочков, оставьте ваши смешочки при себе. Наверное, вы на секунду решили, что я тот человек, которому для чего-то понадобятся ваши смешочки… но, Юлия Александровна, зря.

Тактичная Юля имитировала приступ кашля, удачно спрятав красное лицо за прохладными пальцами с куцыми ногтями детского врача. Зоя Дмитриевна никак не желала расставаться с темой кранов, труб и водопроводчика, мягкий утренний свет молниями преломлялся в ее слегка безумных глазах:

— Это была крайне непристойная песня, начиналась словами «А я работаю в колхозе, хожу в болотных сапогах, а ты „монтана“-юбку носишь и красишь ногти на ногах». Почему я, кандидат наук, вынуждена петь хором с сумасшедшим водопроводчиком? — Докладчица перевела дух и зачем-то добавила: — А капелла. — Но не завела церковного многоголосья, как можно было ожидать из анонса: — Почему старшая сестра не может сама дать указаний на этот счет?..

— Всем давать, Зоя Дмитриевна, сломается кровать, — невозмутимо отвечала старшая сестра, Кира Николаевна, не поведя густой единой бровью. ИванИваныч переглянулся с Олегом Юрьевичем, и захихикали оба.

— В одну телегу впрячь неможно коня и трепетную лань, — тем временем убедительно, но немного неожиданно завершила свое обращение к электорату Зоя Дмитриевна и вновь с трудом прокрутила рубины на шее.

— Ой, — тихо восхитился хулиган ИванИваныч, — трепетная лань…

— Может, она за коня будет? — не согласился Олег Юрьевич. Кукушка хрипло прокуковала девять раз. Олег Юрьевич приветливо кивнул ей. Он был доволен.

Старшая сестра Кира Николаевна грузно поднялась с жалобно скрипнувшего стула. Зажмурила глаза и горделиво откинула голову чуть назад.

— Ну и потрогали вас, Зоя Дмитриевна, за руку, не рассыпались, нет? — ехидно поинтересовалась она. — Поди давненько никто вас ни за какие места не трогал… даже и водопроводчик… даже и за руки. Я вот вам что скажу, Зоя Дмитриевна, вы бы занимались своими обязанностями, которые прямые должностные, шли бы себе и занимались. Прямо бы с утра начинали. А не то, Зоя Дмитриевна, как бы чего не вышло нехорошего… с вашим, вот к примеру, лицом…

Зоя Дмитриевна возмущенно открыла многослойно выкрашенный кроваво-красной помадой рот и подвигала губами, как будто проделывала специальную гимнастику для дополнительной четкости дикции.

— Ах, с лицом, — страшно выдохнула она.

Корейчик устало вмешался:

— Кира Николаевна, вы бы ближе к делу… что там с сантехником, уже докладывайте.

— Так, Сергей Сергеич, сварка ж ему там… нужна. Сегодня вроде будет она… сварка то есть. Аппарат заказали, Сергей Сергеич, для сварки-то специальный. Может, Зоя Дмитриевна и думает, что дырку в трубе можно жвачкой залепить. Может, у кандидатов наук оно так и принято в быту… чтобы жвачки пользовать в разных неожиданных случаях. Может, у них дома все на жвачке прилеплено — и картина там, и корзина, ну и картонка до кучи-то уже… с собачонкой…

Зоя Дмитриевна неудержимо покраснела и немного посинела по окраинам высокого лба.

— А вы в курсе, Кира Николаевна, — с большим человеческим интересом спросила она, — что вы, Кира Николаевна, — тупая жирная корова?

— Кира Николаевна! Зоя Дмитриевна! Отставить!.. — Корейчик вспотел от нервного напряжения и более всего хотел надавать хороших оплеух Зое Дмитриевне и Кире Николаевне. — Проследите, Кира Николаевна, я вас лично прошу, за сваркой, песнопениями и всем остальным. Остановлюсь еще на одном вопросе. У нас грядет практика, любезнейшие, какие у кого будут предложения по ее организации? Осталось чуть более месяца. Просто приказываю вам отнестись серьезно, я несколько недель не мог отойти от прошлогодней шутки Ивана Ивановича, безусловно очень смешной. Если помните, он доверительно поведал второкурсникам, что в инфекционное отделение нужно надевать халат на голое тело, а потом его ритуально сжигать. Многие поверили. Желаете блистать в роли клоуна, Иван Иванович, так, пожалуйста, с проектом заявления об увольнении — ко мне, а сами к Регине Дубовицкой… Выполняйте.

ИванИваныч кокетливо хмыкнул.

Олег Юрьевич пододвинул к Юле обрывок бумаги, где только что славянской вязью начертал чудесные строки: «Нужна нам практика студентов как в жопе шелковые ленты!» Предыдущий поэтический шедевр Олега Юрьевича, весенний девиз стенной отделенческой газеты со славным названием «Детская инфекция», звучал так: «Старый, добрый „Иммунал“ резистентность нам поднял!»

Юля переглянулась с улыбающимся ИванИванычем, тоже оценившим прелестные стихи, и прошептала ему в ухо:

— Ванька, как твое романтическое свидание вчера?

— Отлично, Юль, — ИванИваныч показал большой палец на левой руке, а немного погодя — большой палец на правой руке, для убедительности, — все отлично: я ее не люблю, классный секс, умеет готовить. Подумываю о женитьбе…

— Покурим сейчас, жених? А то у меня острое никотиновое голодание… начинается.

— Ага, сегодня тепло, давай на улицу двинем? И от Зои подальше. Что само по себе неплохо.

Три девочки сегодня с утра выглядят не так чтобы очень. Три девочки — черная голова, белая голова и средне-русая голова — одеты довольно своеобразно: свитер раз, свитер два, у черной головы еще свитер три, свитер четыре и жилетка пять; три одинаково грязных старых ватника, приблизительно цвета хаки, телогрейки — говорит средне-русая голова и смеется; одинаково грязные джинсы, у черной и средне-русой — индийские, а у белой — американские, и три пары темноголубых резиновых сапог. «Веллингтоны» — говорит белая голова, но две другие не реагируют, незнакомое слово, но что-то английское, да, какая-то фирма? — интересуется средне-русая, она самая красивая, самая умная и через два года умрет.

Черная и белая головы, обнявшись, зарыдают над ее гробом и пообещают друг другу… поклянутся друг другу… ерунда, они этого все равно не сделают.

А сейчас три головы склонились к тонким джинсовым коленкам, разноцветные волосы перепепутались, разноцветные глаза празднично блестят, девочки смеются, они счастливы — после изнурительных выпускных и вступительных экзаменов общим числом одиннадцать — средне-русая голова сдавала меньше, она — золотая медалистка, имела льготы — девочки поступили и стали настоящими студентками, тра-ля-ля, не женитесь на курсистках, они толсты, как сосиски, все женитесь на медичках, они тоненьки, как спички, но зато резвы, как птички, все женитесь на медичках — стали настоящими студентками медицинского института. Черная голова мечтала с детства, методично заполняя для каждой из своих кукол, включая пластмассовых пупсов и резиновых индейцев, истории болезни. Белая голова в детстве мечтала совсем не об этом, а средне-русая голова всегда и всюду следует за своим братом — они близнецы. На глупые возгласы: «Вы совершенно не похожи!» — она сдержанно реагирует: «Мы похожи, как обычные брат и сестра», но они — необычные брат и сестра.

Осень, конец сентября, мерзкая погода, нивы сжаты, рощи голы, от воды туман и сырость, колесом за сини горы солнце тихое скатилось — декламирует черная голова, битком набита стихами. Девочки в колхозе, называется «на картошке», но собирают свеклу и морковь, живут в деревянных бараках с двухъярусными кроватями и принципиально незакрывающейся входной дверью. Подъем в шесть утра, ждет умывальник на улице, с напрочь замерзшей за ночь водой, клеклая манная каша, прилипшая к тарелке, светло-светло-песочный чай и тяжелая работа на бледных разоренных полях родной области, но зато вечером все набьются в одну из комнат, будут пить водку, закусывать «чем бог послал», чаще всего пряниками и подушечками «Дунькина радость», петь под гитару и влюбляться.

Белая голова любит брата-близнеца средне-русой, ах, как она его любит, как любит, как он бесконечно хорош, Бобка, со своими втянутыми щеками, волчьей ухмылкой, смуглой кожей и яркими глазами цвета травы, как он шутит, как смеется, как протягивает огонек — прикурить.

Черной голове нравится куратор курса, старшекурсник умник Петров, стильно одетый даже на поле и похожий на Джона Леннона образца 1968 года: длинные волосы, круглые очки, интересно, есть ли у него девушка? — спрашивает черная голова в пустоту, Пелевин еще не написал про Чапаева и его боевого друга, и знать, что основная пустота у нее под юбкой, точнее, под индийскими синими джинсами AVIS, черная еще не может.

Куратору курса умнику Петрову тоже симпатична черная голова, красивая девочка, но куратор курса мечтает об аспирантуре, возвращаться на родину в деревню Малые Вяльцы Пензенской губернии он не хочет, куратор курса четыре года рвал задницу в плане отличной учебы, общественной работы и прочего, прочего, и уже видна красная финишная лента, непременно шелковая, и уже маячит город-сад, нельзя ошибиться, сейчас не время, красивые девочки, черные головы — это все успеется, он еще молод. Сейчас умник Петров настроен много работать, и он ко всему готов. Клешеные джинсы, рубашка с расстегнутыми манжетами, светлые волосы косой челкой закрывают высокий лоб и широкий воротник рубашки, это его стиль, Long John, да. Но только не All You Need Is Love, и не Let It Be — скорее A Hard Day’s Night.

Дядя Федор, получивший свое мультяшное прозвище в первый же день, в первый же день стремительно влюбляется в средне-русую голову, послушным Артемоном дожидается ее хорошего настроения, пограничным псом Алым выступает на страже ее интересов, Белым Бимом Черным Ухом готов подохнуть от тоски, натасканным Мухтаром готов выполнять команды…

Средне-русая голова приглаживает рукой густые волосы, носком бело-синей кроссовки рисует на распаханной грядке перевернутую восьмерку, знак бесконечности, и еще одну, рядом. Своего рода навязчивая привычка — везде и всюду писать эти восьмерки, ногой на песке, пальцем на стекле, ручкой на любом клочке бумаги, это что-нибудь обозначает, спрашивают малознакомые люди — нет, просто красиво, иногда отвечает средне-русая, лента Мёбиуса, «минус бесконечность» и «плюс бесконечность», математические понятия. Средне-русая бесконечно (минус? плюс?) далека от малознакомых людей, да и от знакомых тоже.

— Юлечка Александровна, — неумело проворковала коварная Зоя Дмитриевна, — Юлечка Александровна, а я ведь к вам, милая, с просьбой!

Как обычно, трудное слово «милая» далось Зое Дмитриевне непросто, но она справилась.

— Да, Зоя Дмитриевна, — Юля отвела взгляд от монитора, где в различных программах мирно соседствовали данные лабораторных анализов и прочие результаты обследований пациентов.

«Опять будет просить поменяться дежурством, — догадалась она, — сейчас наврет что-нибудь про внука. А и пусть. Не хочу сегодня домой. Закажу роллы „Калифорния“ в ординаторскую, буду ковыряться в них палочками и радоваться жизни, а глупые ежики пусть как хотят…»

— Ой, Юлечка Александровна, и не говорите! Я очень подавлена. Когда же я буду иметь такое счастье выйти на пенсию и сделать своему внуку хорошего? Юлия Александровна, возьмите мое дежурство сегодня. Пожалуйста. Сын позвонил, Антошка, приедут сегодня, хотят у нас ночевать, с Кирюшенькой. У сватьев-то тараканов поморили, такое дело, вся полностью квартира в насекомьих телах и пахнет, простите, химическим говном. А Кирюшеньке это нехорошо, химическое говно. Да и невестке тоже. Она грудью кормит. Не то что эти, современные, — хвастливо закончила Зоя Дмитриевна.

— Хорошо, — Юля с надеждой заглянула в пустую чашку, — хорошо…

«Угадала», — подумала Юля.

«Кофе-то как хочется», — подумала Юля.

«А нету кофе», — вспомнила Юля.

Комната в общежитии. Никто никогда не говорит «общежитие», это — общага. Общага, знаковое слово— для тех, кто понимает. Белая голова понимает, давно поняла, сидит на аккуратно заправленной кровати — простыня, одеяло, подушка взбита, сверху ворсистый и клетчатый плед, явно не тутошнего происхождения. Разумеется, у белой головы отдельная квартира, отдельная комната, отдельная и арабская кровать, но здесь — Бобка, значит, надо быть здесь.

Напротив — еще одна кровать, кокетливо убранная вязаным одеялом в технике «пэчворк», плодом многомесячного монотонного труда мастериц какой-то семьи, может быть, вот этот колючий кусочек вывязывала старушка в инвалидном кресле и очках с толстыми линзами, а может быть, вот эти кривые фрагменты — дело рук самых маленьких племянниц, гордых от причастности к настоящему искусству женщин.

У окна — письменный стол, одна тумба, три ящика, полированная светлая столешница в меру ободрана, исчеркана кривыми и дугами, местами залита черной тушью. Два расшатанных стула.

На столе — несколько разновеликих гор учебников, тетрадей, просто листы бумаги, местами исписанные, раскрытая косметичка, вытарчивает черный карандаш «Искусство 2 м-4м», используемый для рисования глазок, расческа раз, расческа два, почему-то щетка для обуви, будильник в розово-желтом пластмассовом корпусе, вместо звонка у него петушиный крик, а при нажатии на продолговатую кнопочку он с готовностью скажет: «Двадцать часов пять минут».

На гвоздях, косо набитых в стену, висят юбки — две штуки, блузы — две штуки, теплые шерстяные брюки в рубчик, отдельно белые халаты, пальто и дубленка, внизу аккуратно сложены туфли в родных картонных коробках и сапоги — без.

На окне опять стопки книг, больших форматов, анатомический атлас, граненый стакан с кефиром или чем-то таким, похожим на бариевую взвесь в рентгенкабинете, алюминиевая ложка, вилка с перекрученной ручкой, полхлеба в полиэтиленовом пакете, неожиданная изящная китайская пепельница с разноцветной эмалью, что-то неопределенное бугрится в матерчатой цветастой сумке за окном — все. Весь быт здесь.

На стене афиша, конкурс молодых скрипачей в Риге трехлетней давности, участвовала средне-русая, заняла второе место, она талантливая во всем, и даже ненавистные кости черепа запоминает столбцами с первого раза, от чего сама немного пугается, шумно захлопывая учебник.

Хозяек нету дома, средне-русая голова подрабатывает медсестрой в травмпункте и сегодня дежурит, черная голова отправилась в душ и вот уже приходит, замотанная полотенцем, розовая и довольная.

— Ну что ты, что как долго! — обижается белая. — Я уже затрахалась здесь одна. Дядя Федор приходил, передал тебе лекции по химии и шоколадку… И Таньке шоколадку. Таньке — две.

— О! — Черная голова даже радостно подпрыгивает на месте. — Хочу шоколадку, хочу шоколадку!

— Да подожди ты, — белая морщит чистый лоб, — все бы тебе жрать, у меня к тебе, типа, дело на миллион долларов. Только не ори сразу, послушай. Обещаешь не орать?

— Вместо тебя на лабах по химии, что ли, отработать? Не-е-а! Даже не проси. Прошлый раз я так перетряслась, что от страха даже соображать перестала. Атомную массу кальция забыла.

— Отвали со своей химией, пожалуйста, — тоненько просит белая. — При чем здесь идиотская химия, какая, в звезду, атомная масса, какой кальций, придумала еще какой-то кальций, а я ведь люблю Бобку, я умираю.

Черная молча залезает с ногами на кровать, черная — хорошая подруга и всегда готова выслушать, поддержать, посоветовать, если находит, что.

— Я люблю его, я умираю, — с нажимом повторяет белая, — надо что-то делать именно сейчас, надо, типа, сломать ситуацию, в которой я для него просто друг, товарищ и брат…

— Homo homini lupus est[6],— тихо подсказывает черная, смотрит в сторону.

— Задолбала со своими шуточками. Я вот думала сегодня… думала… и у меня есть план.

— Думали мы думали и наконец придумали, — еще тише говорит черная, — строили мы строили и наконец — построили…

— Тебе неинтересно? — заботливо интересуется белая и с подчеркнуто независимым видом встает и снимает с гвоздя коричневую дубленку. Она с удовольствием дала бы черной пинка. Черная со смехом дубленку выхватывает, скатывает в объемный валик:

— Ну все, все, прости, пожалуйста… Давай свой план.

Белая оживляется, плюхается на стул, стулова гнутая спинка впереди, ноги на ширине плеч, и начинает рассказывать, выразительно жестикулируя, золотой браслет на левой руке красиво блестит, мамин подарок на семнадцатилетие, на браслете тяжеленький брелок: две рыбки, зодиакальный знак.

Черная послушно слушает. Не перебивает. Правильное классическое воспитание.

— И ты должна мне помочь, — заканчивает белая угрожающе, — если ты мне друг, конечно. Товарищ и брат.

— Ну ты даешь! — пораженно протягивает черная, округлив глаза. — Это же не план, это… Армагеддон какой-то! Ты сегодня чем питалась? Цианистым калием? Сумасшедшая ты на всю голову! В дурдоме тебя с фонарями ищут. Прогулы давно ставят… Бобка ведь не идиот.

— При чем здесь идиот не идиот? Сама ты сумасшедшая на всю голову. Мне просто надо, чтобы он на меня по-другому посмотрел! И сказал!

— Да, после такого он точно на тебя посмотрит по-другому. Как на девочку-дурочку. А уж скажет-то что… Боюсь даже предположить. И мне, кстати, тоже скажет. Как соучастнице. Слушай, у тебя курить есть?

Белая кивком указывает на свою сумку, красную лакированную, пряжка со стразами, призывно расстегнутая. Черная, немного порывшись в сумкиных недрах, вытягивает белую мятую пачку:

— «Стюардесса»? Класс! — Черная с наслаждением ее нюхает, как будто бы это духи. Прошлым летом маме подарили «Шанель № 5», сладкий запах, ничего такого особенного, недавно белая голова приносила «Клима» в голубой с разводами коробочке, вот это вещь.

Но лучше пачки сигарет ничего не пахнет.

Черная жадно затягивается, мама знать не знает о взаимной любви дочери к курению, а вот и хорошо, вот и правильно.

Через два часа она даст себя убедить, нервно хихикающая белая заляжет под «пэчворк» лицом к стене, предварительно в продуманном беспорядке разложив волосы по подушке, черная потушит верхний жесткий свет (на всю оставшуюся жизнь обе сохранят нелюбовь к люстрам: «как в общаге», будут сварливо ругаться на бесчинствующих с освещением мужей и детей).

Черная голова погримасничает перед зеркалом — «Учи слова!» — донесется сдавленный голос из-под «пэчворка» — несколько раз тяжело вздохнет, наденет общественные разношенные тапочки, подумав, снимет общественные разношенные тапочки, наденет личные сапоги, личное пальто, замотается длинным красным шарфом с кистями, хит сезона, сожмет в руке полученный от белой головы тетрадный листок в клетку, там всего несколько слов, спустится на один этаж ниже, заколотит в дверь комнаты 407.

«Заходи закуривай в тюбетейке тюлевой!» — как обычно, отзовется Бобкин сосед добряк дядя Федор, вариант: «Заходи закуривая в шапке каракулевой», — Бобка вопросительно обернется от письменного стола со знакомой приветливой улыбкой. Черная голова подавится репликой, с силой и кашлем все же протолкнет ее через онемевшее и чужое горло:

— Б-б-боб, ммможно тебя на ммминуточку?..

Через еще три минуты в темноватом, пахнущем вермишелевым супом коридоре она, не глядя, сунет удивленному нестандартной ситуацией Бобу чуть влажный — вспотели от волнения ладони — листок, там всего несколько слов, и быстро-быстро проговорит, не окрашивая текст интонациями:

— Вернулась сейчас из душа, на кровати подруга, рядом записка. Три литра воды, марганцовка, промыли желудок, пыталась ее успокоить, сейчас уснула вроде бы.

Боб помолчит. Посмотрит на краснеющую неровными пятнами черную. Она еще раз механически проговорит:

— Вернулась сейчас из душа, на кровати подруга…

Боб отыщет ее маленькую и нервно сжатую в кулак руку, слегка, успокаивающе погладит большим пальцем ладошку, заглянет в комнату, сообщит соседу: я на минутку, повернется, пойдет по коридору. Высокий, плечи расправлены, подбородок вперед, невыразимо красивый, впрочем, как всегда. Черная посмотрит ему вслед какое-то время. Потом туже замотается шарфом, прихватывая еще и часть лица, спустится на улицу.

Идей насчет куда пойти у нее нет, ничего, придумает что-нибудь.

Можно вернуться к дяде Федору, с ним весело, он обожает разговаривать про часовые механизмы, средне-русую Таню и знает по анекдоту на каждый случай жизни.

А можно просто погулять. Лицо можно прикрыть от колкого ветра руками, так даже лучше иногда — ничего не видеть.

Еще через пять минут Боб усядется на пол, чуть придавливая спиной цветастый «пэчворк», согнет в коленках длинные ноги и чиркнет спичкой. Откинет темные волосы со лба. Белая совершенно врастет носом в стенку. Если бы умела, она остановила бы временно дыхание. Говорят, йоги так могут.

Первая затяжка, хорошо, у Боба сигареты «Родопи», болгарские, сестра ездила летом в Болгарию, в город Варну, на конкурс музыкантов, привезла диплом и медаль. Выдохнет сизое дымовое облако, по форме напоминающее ядерный гриб с агитационных листовок на военной кафедре, где люди с суровыми и спокойными лицами дисциплинированно садятся в автобусы. Скажет:

— Мне ведь тоже Лилька Кактусова рассказывала эту историю про девчонку со стомата. Типа она наглоталась таблеток из-за своего парня: он приревновал ее к какому-то качку на дискотеке, они разругались, а через час парень ее нашел с засыхающей блевотиной на физиономии, откачал, простил, и они женились. В прошлую субботу. Невеста была в шляпе с полями и этой… как ее… вуалью. Все их посыпали рисом, монетками и лепестками роз. А в ЗАГС они ехали на сильно пожилом опельке-задроте старосты их курса. Но я… — Боб помолчит, подыскивая нужные слова, стряхнет пепел в ладонь. — Я не могу любить женщин. С одиннадцати лет я подозревал, что со мной что-то не так. Это было тяжело, понять себя. Такой путь.

Боб усмехнется. Волчья усмешка:

— Причем никто не посыпал мне его монетками и лепестками роз. Да и рисом тоже. Но я его прошел, кажется. Я люблю мужчин. Или я хочу любить мужчин, что одно и то же. Прости, знаю, тебе больно. Я лучше пойду.

Боб одним движением поднимется, рука с сигаретой на отлете — красавец, какой красавец! — отыщет китайскую затейливую пепельницу, вытряхнет пепел из кулака, сдунет с пальцев остатки. Подойдет к двери, обернется: белые волосы продуманно разложены на подушке, в открытую форточку залетают, танцуя и возносясь, разнообразно вырезанные снежинки. Тоже белые.

— Спасибо, — скажет он.

Правильное классическое воспитание есть не только у черной головы.

— Нету кофе, — с горечью призналась Юля, — нету, сама уже истомилась… устала я… ночью и днем только о нем…

— Это ты, что ли, поешь? — подозрительно моргнула Маша.

— Нет, это я — рыдаю. Скучно без кофе. Невозможно без кофе. Да я зверею без кофе!

— Кашется, деффочка есть немношшка наркоманка? — спросила Маша на чисто немецком языке, разглядывая убогий интерьер ординаторской.

Особенно ее заинтересовала старая военная шинель, без каких-либо знаков отличия, но изрядно объеденная молью. Шинель висела на вешалке, огромная, грязно-зеленая, мешая дверцам шкафа нормально функционировать. Из ее кармана кокетливо выбивался цветной шелковый шарфик.

— Это врач у нас один на блошином рынке купил, — объяснила Юля происхождение шинели, — пожалел. Иду, говорит, смотрю — висит, никому не нужная…

— М-да-а, — раздумчиво протянула Маша, поправляя на цепочке фигурку человека, умирающего на кресте.

— Чаю попьем? Ты черный, зеленый? Японская сенча, — уточнила Юля, копошась в тумбочке, предназначенной больным и у них украденной.

— Вввау, а у тебя, что ли, там чайный бар? — Маша рассмеялась, залихватски раскачивая голой ногой в кроссовке.

— Практически. Черный — мой, я «Английский завтрак» люблю, а зеленый — это коллеги, ИванИваныча, владельца шинели, кстати, он у нас гурман травы и растительной пищи.

— В мужчине-вегетарианце есть что-то искусственное, — не одобрила Маша.

— Нет, он не по этому делу, — покачала головой Юля, выныривая из тумбочки и поправляя челку, — но весь прошлый месяц мы дружно пили оолонг, известный культурным людям антиоксидант, теперь вот — зеленый японский, который сенча. Но хуже всего был февраль. Ванька открыл для себя лапсанг сушонг, воняющий псиной, честное слово… Или портянкой, чем-то таким. Но что самое гадкое, очень этот сушонг нашему профессору понравился… профессору Корейчику, да… Теперь он завел себе личную дорогостоящую пачку, угощает подчиненных. В виде поощрения. Приходится пить. Изображая радость.

Юля говорила, говорила много, с неудовольствием улавливая собственные нарочито бодрые интонации, уместные разве что при общении с частично парализованными родственниками и посторонними капризными детьми, но продолжала.

Продолжала, как пациент с синдромом Туретта[7], физически не имеющий возможности замолчать.

Юле казалось, что словами она ловко закидает и замаскирует Черную Вселенскую Дыру, которая возникла в момент фееричного появления великолепной ярко-рыжей Маши в цветочках. На ее локте сиротливо висела санитарка Любовь Андреевна, строго соблюдающая паспортно-визовый режим в отделении.

С течением времени Черная Вселенская Дыра не исчезала, а, призывно пульсируя, увеличивалась в размерах, грозя поглотить Юлю в новых, почти удобных туфлях.

Ей было страшно.

— Я бы спирту выпила, — сказала Маша, вставая и немного прогуливаясь по комнате, — ты как?

от кого: twins@yandex.ru

кому: watchmaker@mail.ru

тема: Ящик Пандоры?

«Тоталитарный рэп — это абстрактный пряник и совершенно конкретный кулак…»[12]—с чувством подпевает магнитофону черная голова. Черная голова работает, она чистит бледную вареную картошку, крупную пурпурную свеклу, с ожесточением колупает голубоватые яйца. В сторонке, благоухая и высовываясь хвостом из промасленной бумаги, дожидается своей очереди жирная селедка, а лук уже нарезан прозрачными кольцами и маринуется в уксусе. В пятипроцентном растворе — сказал бы однокурсник Витечка, обожающий химию и поговорить.

Но Витечка, куратор курса умник Петров и все остальные придут позже, часа через два, непременно с цветами, нежными тюльпанами по сезону — пятнадцатое мая, середина лучшего в году месяца, день рождения средне-русой головы. И Боба, разумеется, тоже.

Черная голова готовит стол, зона ее личной ответственности, предполагается заказанная именинниками селедка под шубой, салат — по весеннему времени огурцы с яйцами, а также пирог с маминым черносмородиновым вареньем, горячего — нет, а про оливье забыли. Кстати о пирогах. Черная срывается с места и в два прыжка оказывается на грязной, до изумления общажной, кухне. Рывком открывает духовку. Вынимает круглую большую форму. Успела. Уффф…

Через три минуты румяный пирог уже стоит, отдуваясь, на краешке стола, увернутый в яркое полосатое полотенце, немного пляжное, а черная голова с испугом слушает ворвавшуюся с улицы взволнованную белую голову. Она принаряжена в невероятное платье размером с бумажный рубль. Из настоящего китайского шелка. Скромного милицейского цвета маренго.

— В жопу женскую скромность! В жопу девичью честь! Ты знаешь, что девичью честь — в жопу? Пусть сначала он меня трахнет, а потом разберемся! Ничего, никуда он не денется, никуда не денется. — Белая голова хаотично снует по комнате, похожая на тучку-тучку-тучку, бросает в воздух не связанные между собой фразы.

Но черной голове смысл ясен, собственно, ни о чем другом белая голова не разговаривает уже давно.

— Его отлупят плетками, и он полюбит тебя как миленький? — уточняет она, возвращаясь к селедке и ее шубе.

Белая голова не отвечает. Прилепившись к зеркалу, с пристрастием осматривает затейливо накрашенные глаза. Техника «смоки эйс», почерпнута из контрабандного журнала «Вог».

Стол-книжка раздвинут в обе стороны и накрыт светло-сиреневой скатертью с вышивкой гладью — цветы и птицы, работа средне-русой головы, именинницы, что ж, если человек талантлив, он талантлив во всем — хочешь, исполняй Моцарта, хочешь, танцуй степ, а можно вот и скатерти расшивать цветами и птицами, и вместо глазок у каждой птицы — блестящая бисеринка, а иногда и три.

Закуски расставлены, вилки-тарелки, салфетки, отравляющее вещество «Юпи» разбодяжено литром воды и притворяется освежающим напитком, разномастные рюмки и бокалы протерты, белая голова небрежно утверждает среди блестящего стекла две банки красной икры, одну — черной и роскошную коробку конфет, умыкнула из дома, у матери весь бар заставлен, банки горками, коробки штабелями, мать — главный врач туберкулезного диспансера, дарят подкашливающие пациенты или их любящие родственники.

Черная голова интеллигентно ахает над икрой, белая пренебрежительно отмахивается. Внезапно оживляется:

— Слу-у-ушай, а ты заметила, как Таньку типа расперло? Такая жопастая стала. Жрет постоянно. Вчера четыре котлеты спорола у меня дома, куриные… Спрашиваю ее, типа, что на день рождения подарить, отвечает: подари мне большой торт…

Черная не заметила, черная если кого и замечает по собственному желанию, так это куратора курса умника Юрика с его глазами за круглыми стеклами очков, клешеными джинсами, атласными русыми волосами, милым профилем Пола Маккартни с потрепанной пластиночной обложки. Написаны в секретную тетрадку секретные стихи о любви, пролиты хрустальные слезы, но немного, все как у людей есть и у черной головы. «Как же я счастлива», — внезапно понимает она.

Собираются гости, соседи по этажу, друзья по курсу, подарки складываются на щербатый подоконник, алкогольный вклад в виде двух бутылок водки «Финляндия» — это которая лучший повод для праздника — вносит Витечка, ровный румянец во всю щеку, косой пробор, тонкие усики, мальчик из хорошей медицинской семьи, бабушка главврач Центральной детской клинической больницы, мама — доцент кафедры акушерства и гинекологии. Выставляет водку. Приветственные крики одобрения.

Дядя Федор добродушно улыбается, приготовил именинникам какие-то особенные подарки, Бобу он сосед по комнате, а средне-русой — верный рыцарь и влюбленный мальчик, это как уж она выберет, а средне-русая не выбирает никак. Но ничего, дядя Федор готов Каштанкой выделывать цирковые трюки, ах, опять собачьи метафоры, не надо, не надо.

Непонятно, но отсутствуют именинники, полчаса опоздания, час. Час двадцать, ну это уже беспредел. Шуткой-смехом гости постепенно переползают к столу, вот уже по первой, а также и по второй (после небольшого перерывчика) рюмке выпито, нарядная селедкина шуба разорена, икра в мезальянсе с серым хлебным «кирпичом» подъедена, представительская «Финляндия» с черной смородиной уработана, законное место на столе занимает бутыль с разведенным тепловатым спиртом. «Грамотно повышаем градус», — отметил кто-то из изрядно развеселившихся гостей.

Черная голова ничего не ест и почти ничего не пьет — буквально всполошилась странным поведением брата с сестрой: как это может быть — пропустить собственный день рождения. Переглядывается с белой, белая с необъяснимым криком: «Художника обидеть может каждый» — тянется рюмкой к раздаче спирта. Куратор курса умник Петров снисходительно улыбается.

Дядя Федор взволнован тоже, что-то случилось, что-то с его ненаглядной средне-русой умницей и красавицей, но ему наливают еще пятьдесят: выпей и успокойся, что ты как маленький.

Вместе с «World In My Eyes» от «Depeche Mode» вечеринка выплескивается из комнаты: 9 метров — это мало, ау-у-у-у, «People Are People», все сюда, там на фиг не развернуться насчет потанцевать, э-э-э-э-эй, люди, двигайте к нам, девчонки, ча-а-а-ао…

Тут они и появляются в конце коридора, близнецы и виновники торжества, Боб ведет под руку свою сестру, в ярко-желтых джинсах-резинках и свободном свитере с горлышком. «Го-осподи, когда это Танька так раскабанела, вот это да», — думает Петров, он оскорбительно трезв. Извинения, поздравления, поцелуи, раздача подарков, штрафную, близнецам штрафную, нет-нет, наливай по полной. Дядя Федор почти счастлив, не исключено, что ему удастся и потанцевать со средне-русой, он на это надеется.

«Я не Ромео, ты не Джульетта, но почему все в мире против на-а-а-ас?» — взволнованно и громко интересуется в магнитофоне Кузьмин.

Черная голова не знает. Куратор курса умник Петров глянул в ее сторону один раз, когда пролил ей на юбку идиотского розового «Юпи». Черная голова вежливо отстраняет румяного и свежего, как молодой опенок, Витечку и проходит в комнату, 9 метров, это мало, кто спорит, какое-то время просто смотрит в окно, в середине мая темнеет поздно и еще хорошо различимы новые листы березы и вот этой рядом, осины, что ли, как же я счастлива, с усилием вспоминает она.

Дядя Федор песню одобряет вряд ли, он поклонник тяжелого металла, летом ездил на рок-фестиваль в Москву, Джон Бон Джови лично расписался ему на синей болоньевой куртке, он смотрит на средне-русую с тарелкой в руках и рад самому факту ее существования.

Белая голова пожирает глазами невозмутимого, бесконечно прекрасного и вечно недоступного Боба, его волчья ухмылка, ах.

Часа через четыре белая голова пойдет по коридору на цыпочках.

Родители предупреждены, все кругом спят, белая в тельняшке, откуда-то прибилась эта тельняшка, полоска белая, полоска черная и ни фига не голубая, надушена сладкими духами «Шалимар», полфлакона вылила, смелость, смелость, смелость, повторяет про себя, идет по коридору. А еще: «Боишься — не делай, а делаешь — не бойся», — постоянно говорит отец, белая голова открывает Бобкину комнату номер 407, перебирается на своих усталых уже цыпочках к его кровати, снимает тельняшку, голая немного фосфоресцирует в темноте, ведьма, трогает себя для поддержания духа за твердый сосок, знакомое тепло разливается в груди, откидывает Бобкино стеганое ватное одеяло, закрыв глаза, ныряет в постель, смелость, смелость, смелость… натыкается рукой на еще одну женскую грудь.

— Танька? Ты что тут делаешь? — Ну надо же что-то сказать.

— У нас в комнате накурили кошмарно… мы спим здесь, у Бобки… а Бобка с Федором — там, у нас, — басит спросонья испуганная средне-русая голова, мягко отодвигая от себя горячее подругино тело.

Белая голова хватает с полу трясущимися руками скомканную тельняшку, на хрен надевать, все спят, и вообще, по фигу, выпрыгивает за дверь, куда угодно отсюда, в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов, и какого хуя я еще живу.

На подоконнике напротив сидит Боб и, кажется, курит. Своими фисташковыми глазами отрешенно смотрит на нее, абсолютно голую.

«Интересно, видит ли он меня, видит ли он меня?» — думает белая голова.

«Да, день сегодня удался, ничего не скажешь… — К Юле, медитирующей с сигаретой на заднем больничном дворе, от калитки вальяжно направлялся ее собственный муж, дорогой Витечка, педант и получатель ласковых сообщений от неизвестных абонентов. — Какого черта он-то здесь?!»

Муж навещал Юлю на службе крайне редко. Буквально один раз до этого и навестил — неохотно помогал соединить компьютеры отделения в сеть. Муж не одобрял, когда на него возлагали чужие обязанности. Свои он тоже нес с большим неудовольствием. Иногда не нес. Часто.

— Привет, Витечка, давно не виделись, — сердечно поздоровалась Юля, заправляя пеструю прядь за ухо. — Очень я по тебе соскучилась.

— А я по тебе нисколько, — остроумно ответил Витечка. — Нам надо поговорить.

— Витечка, может, ты, конечно, и не заметил, но только я работаю, поговорим потом.

— Вижу. А как же!.. Работаешь, головы не поднимаешь. Стаханов и Паша Ангелина в одном лице. Глаз не смыкаешь у доменной печи, все руки сбила на сборе хлопка. И в забой отправился парень молодой. Та заводская проходная, что в люди вывела меня…

Витечка даже готов был немного попеть ради жены. Но передумал и продолжил наезд:

— Целыми днями только и дымишь здесь, героиня капиталистического труда, скоро все свои легкие выхаркнешь… — Витечка был настроен агрессивно, он хотел крови, и побыстрее. — Мы поговорим сейчас. Сейчас. У меня полчаса времени. Перекроил свой график. Я приехал специально, Юля. И мы поговорим.

Витечка несколько секунд помолчал, блуждая взглядом по запущенному больничному садику. Повыбирал, какую из двух намеченных тактик лучше использовать. Принял решение. Должно получиться неплохо.

Отрывисто заговорил, заканчивая каждую фразу именем жены, она терпеть этого не может, а и пусть.

— Юля. Пойми меня правильно. Нам надо пожить отдельно. Какое-то время. Я стремлюсь к самоактуализации. К высшей природе раскрытия моего потенциала, Юля. Абрахам Маслоу, теория гуманистической психологии, ты должна помнить. Пирамида потребностей, Юля. Это реальность. Комплекс Ионы. Который я хочу в себе преодолеть, Юля. Наши отношения не страдают избытком теплоты и дружелюбия, а у меня сейчас очень напряженный момент. Ничто не должно меня ни отвлекать, ни волновать. Ничто. Мне необходима уединенность, Юля. Я устал от твоего нонконформизма. Жилище, отвечающее моим текущим потребностям, должно быть тихим и чистым. Ничего подобного от тебя получить невозможно. К сожалению.

Витечка помолчал. С холодным любопытством естествоиспытателя посмотрел на жену. Поморщился на сигарету. Отвратительно выглядит и пахнет курящая женщина. Витечка уверен, что отказаться от этой вредной привычки — легче легкого. Он же отказался, в конце концов, и ничего — никто не умер. Почти. Просто взять себя в руки. Просто сказать себе: нет.

Just say NO[13].

— Съеду сегодня же, — продолжал Витечка на всем профессиональном поставе голоса, каждый день две лекции для врачей, протокольные обеды. — Бабкина квартира пустует уже год. Фактически я уже съехал, Юля. Забрал только свой ноутбук и личные вещи. Теория человеческой мотивации, Юля. Вот что тебя должно волновать как женщину, как личность. Мотивация! Подумай об этом, Юля. Если сможешь. Деньги — в вазе. Там достаточно. Принесу еще. Ребенка, естественно, буду навещать ежедневно. Уровень моего социального интереса к семье не упадет. Вопросы есть, Юля?

— Ага. Один небольшой. Все это прекрасно, Витечка. Высшая природа раскрытия твоих потенциалов. Комплекс Ионы. Как ее зовут?

— Перестань! — Витечкин голос закипел, забулькал от негодования. — Перестань! Говорить о том! Чего совершенно! Не понимаешь! Юля! Курица! Амеба! Инфузория! — Зоологические познания Витечки, очевидно, исчерпались на инфузории, потому что продолжения не последовало.

«Все-таки он заметно деградировал на своем фармпредставительстве», — отвлеклась от унизительной ситуации брошенная жена Юля.

За ее спиной громко хлопнула ободранная дверь черного хода. Брошенная жена Юля оглянулась с лицом бледным и усталым, дорогой Витечка тоже оглянулся — с лицом красным и злым. Коллекцию разноцветных лиц дополнил вышедший на крыльцо нежно-зеленый умник Петров, с заметной оторопью уставившийся на них.

— Ну что, мальчики, неожиданная встреча в Кремле? — Первой пришла в себя Юля, брошенная жена. — Прекрасно выглядишь, Петров, рада видеть. Великолепный костюм. Такая замечательно розовая рубашка… Проведывал Бобку? Я у него была, ночью. Дела там не очень. Что-то я много болтаю, да? Извините. Это нервное. Синдром оставленных жен. Пойду я, пожалуй. Пора работать, ждет меня забой и заводская проходная. Вот дорогой Витечка про это многое может рассказать. А еще лучше пропеть. Да, Витечка!.. Большой привет Абрахаму Маслоу.

Однако уходить Юля раздумала. Закурила еще, с удовольствием выдула клуб дыма в мужнину сторону.

Умник Петров зачем-то похлопал себя по пустым карманам и растерянно спросил Витечку:

— Ты куришь?

— Бросил, — коротко ответил он.

Тяжелая дверь отворилась вновь. Маша, держа на изготовку пачку сигарет, безразлично кивнула Витечке и чуть нагнулась к Юле — прикурить.

Иногда случается вот так. Минует полдень, удлиняются тени, замедляется время, усложняются мысли. Усложненные мысли вертлявыми змейками выбираются из породивших их голов, никакого сна разума, мысли витают в воздухе, проливаются фрагментами на землю.

Обыкновенный вечер обыкновенного дня, черная голова за письменным столом, сидит по-турецки на стуле, склонившись над атласом с тестовыми заданиями по курсу гистологии, рядом чашка с остывшим чаем, надкушенный бутерброд из хлеба и колбасного сыра, рассыпающегося на кусочки от прикосновения. Кассетный магнитофон Sharp, общая собственность близнецов, тихо-тихо поет голосом Цоя: «Дамы без ума от Саши, Саша без ума от дам, в полночь Саша лезет к дамам, а уходит по утрам. Дамы из высоких окон бросают лепестки, он борец за справедливость, и шаги его легки…»

Ветром с шумом распахивается форточка невысокого окна, несколько не лепестков, а сухих листьев вражескими парашютистами планируют и приземляются на деревянный подоконник, любимое место отдыха белой головы, но сейчас он пуст. Белая голова, скорее всего, дома, сидит в пушистых тапочках перед телевизором, ожидает программу «До и после полуночи» или плещется в ванне, взбивая рукой белоснежную пену. Черная голова отвлекается от работы, классическим жестом усталости массирует виски. Разворачивается всем телом, обращается к средне-русой голове, примостившейся на собственной кровати с нитками мулине в руках.

Черная голова многое хочет спросить у средне-русой. Например, она охотно узнала бы, почему та целую неделю не ходит на занятия — ни на лекции, ни на лабораторные. Почему практически перестала разговаривать даже с ней, ближайшей подругой. Почему не играет на своей обожаемой скрипке, не читает излюбленных «Унесенных ветром», не пьет чай, не ругается из-за постоянного курения в комнате… Черная голова знает, что она услышит в ответ, этот ответ ее не устраивает, вот она и молчит, просто смотрит.

Средне-русая голова методично плетет из разноцветного мулине косичку, так удобнее потом будет выдергивать нити для вышивки. Замечает извернувшуюся в ее сторону черную голову, смотрит на нее тоже. Неискушенная черная голова видит в ее взгляде столько боли, что рушится с колченого стула, отчаянно ругаясь, чтобы не так страшно, и бросается к средне-русой, обнимает ее за теплые плечи, гладит по нежной щеке.

— Ну что ты, что ты, — шепчет она, — все будет хорошо, очень-очень хорошо, ну что ты…

Средне-русая не плачет, не вздрагивает, смотрит прямо перед собой. Она сомневается. Пожалуй, она не поверит черной. Средне-русая голова начинает говорить:

— Я подстриглась недавно. Совершенно не жалко, я хотела, очень хотела, меня замучила перхоть. Что-то странное с этой перхотью происходит, уверена, что перхоть не должна так себя вести. А может быть, это и не перхоть вовсе, может быть, это гниды. Такие особенные гниды, они не липнут к волосам, они наоборот, наоборот.

Я заметила, что после моего разговора с кем-либо все частички перхоти превращаются в маленькие копии собеседника, ну вот такие крошечные Федьки, миниатюрные Витечки, игрушечные преподаватели, малютки девчонки… Я проводила рукой по волосам, и передо мной на столе, на страницах конспекта, на листах из «Общей биологии» резвились вот такие фигурки, занимались своими делами, внимания на меня не обращали в общем-то, но постоянно находились рядом, а это утомляет, это очень утомляет. Поэтому я минимизировала какие-то свои контакты, разговоры, встречи… Но это помогло не совсем. Если я брала в руки инструмент, начинала играть — я недавно взялась разучивать сольную сонату Бартока — так вот, с моих волос посыпались маленькие Бартоки, симпатичные лысоватые мужчины родом из Трансильвании, Стравинский тоже мне никак не давался, по этой же причине, уж очень они напрягали, его мелкие клоны в очках и с неизменной бабочкой, это галстук, уже не говорю про Паганини, его Концерт ре мажор я обожаю, боготворю каждую ноту, но носатые и кудрявые карлики со скрипочками меня раздражали, и я перестала играть вообще… Книг тоже касается, вот ты смеялась, что я грызу твоих «Унесенных ветром» полгода, но вряд ли бы тебе понравилось самой сидеть в окружении микроскопичных Маргарет Митчелл…

Кстати, несколько раз появлялась и злодейка Скарлетт, в образе Вивьен Ли разумеется. А вот ежели какой учебник под редакцией нескольких людей, так пожалуйста, пребудут все они, до одного, маленькие, важные, со спиртовками и колбами в руках… Только Бобка не спрыгивал с моей головы в больших количествах, я сидела рядом с ним, мои волосы даже касались его волос, но — нет, не появлялось ни крохотных Танечек, ни крохотных Бобочек, а я бы, кстати, и посмотрела.

Черная голова внимательно слушает. Несмотря на явный абсурд происходящего, ей интересно. Черная голова читает сейчас «Аэропорт» Хейли, и не отказалась бы посмотреть на кукольное представление — красавица-стюардесса Гвен, террорист-неудачник Гереро, веселая старушка Ада…

— Я не смогу тебе объяснить, но у меня такое чувство, даже убежденность, твердая, что все эти книги, учебники, посторонние люди — они не пригодятся мне. Почему-то я уверена, что, читая «Общую биологию» или толпясь у стола на патологической анатомии, — трачу зря свое время. Почему-то я уверена, что не могу себе позволить тратить его зря…

Средне-русая голова замолкает, тщательно раскладывает косичку из мулине на подушке, поднимается, молча выходит в коридор, закрывает дверь. Она знает, что хочет сделать сейчас, она всегда знает — что хочет сделать. Поднимается по лестнице, легко оглаживая облупленные деревянные перила ладонью.

— Привет, — говорит она мгновенно выскочившему из комнаты на ее зов дяде Федору, — привет, можно отвлечь тебя на минуточку? Спасибо. Знаешь, я вот недавно этих самых «Унесенных ветром» домучила, скучная книга, но один эпизод хочу тебе пересказать. Негра спрашивает изысканная белая дама: а как же вот ты, гражданин негр, каждый день своей жизни тупо вкалываешь на поле, собирая и собирая хлопок? А он ей спокойно отвечает: мол, кто-то же должен это делать. Кто-то собирает хлопок, кто-то выращивает ямс, кто-то прядет шерсть, кто-то защищает все эти дела с оружием в руках, и у белой дамы, наверное, есть свое дело? У меня, Федор, есть свое дело, и ты не трать на меня времени, пожалуйста.

— Что такое ямс[15]? — спокойно спрашивает Федор.

Средне-русая голова улыбается и идет по коридору. Сейчас она вычешет в раковину игрушечных Федичек и понаблюдает, как они исчезают в бурлящем водовороте слива. Живая картинка мертвого мира.

Витечка не знает, что его дочь любила андерсеновское «Огниво», лет десять назад считала своей главной сказкой и заставляла бабушку прочитывать ее не менее пяти-шести раз в день, а если бы даже и знал, не запомнил бы надолго, у него и так много всякой лишней информации в голове.

Валентность элемента — это способность атома присоединять определенное число других атомов с образованием химических связей.

Витечка сидит на офисном стуле — причудливо изогнутый и окрашенный черным кусок арматуры, — перед ним чашка кофе, далее столешница большого письменного стола, шпонированная — орехом? буком? — стоит ли вникать, еще далее второй кусок арматуры, на нем — Софья Эдуардовна, закрутила ногу за ногу, любимая поза, кофе она не пьет, в глаза не смотрит, она говорит:

— Ну, что ли, доигрались?

А ведь Софья Эдуардовна — всего одна моя химическая связь, думает Витечка, рассматривая ее породистое лицо, длинноватый с горбинкой нос, преувеличенную верхнюю губу. Кажется, думает Витечка, такой профиль называется Габсбургским. Или нет?

Слава богу, думает Витечка, что в этом соединении я проявил себя одновалентным. Или двухвалентным?

Нет, будем считать по количеству действующих веществ. Кетамин — одно действующее вещество. А как там его называют производители: кетанест, кеталар или вот калипсол — это нам все равно, думает Витечка.

Отлично, значит, одновалентным. Хотя что, собственно, тут отличного?

— А не проще ли… — Софья Эдуардовна покачивается на стуле, тонкое лицо ее мило розовеет, — не проще ли как-то попробовать договориться, что ли, с этим человеком? Если тебе неудобно, я возьмусь, пожалуй, и сама. Мы знакомы сто лет, он без ума от своей кошки, сумасшедший хозяин, такие бывают, постоянный клиент, я подняла картотеку, у меня и адрес его есть, и телефон.

— Телефон у меня тоже есть, — отвечает Витечка. — Простой телефон… молярный объем любого газа.

Софья Эдуардовна смотрит непонимающе, Витечка молчит, собственно, все уже сказано.

— Я попробую, — все-таки произносит он, — но ты особо не надейся…

Но Софья Эдуардовна надеется, расслабляется, распускает тугой узел из скрученных ног, сквозь сеточку светлых чулок в мыске туфли виден яркий лак педикюра, она улыбается, предлагает: — Кофе, пирожное? Ты за рулем, а то, может, и коньячку? Только вчера подарили, Курвуазье, вроде бы неплохой?

Ей кажется, что все позади, все неприятности с ее дороги сгребут и вывезут мощным бульдозером, сожгут на мусоросжигательном заводе, и можно будет снова жить-поживать да добра наживать, за пять лет успешного сотрудничества с Витечкой она два раза меняла квартиру, в сторону улучшения, разумеется, жилищных условий, да и ветклиника «Айболит и К°» арендует теперь прекрасное помещение в центре. Вот и славно, достаточно поскитались по рабочим окраинам, поврачевали пролетарских хомяков и плешивых волнистых попугайчиков со слоящимися клювами.

Но главное-то, разумеется, это не жилищные условия, а одиннадцатый протокол ЭКО[16], на этот раз длинный, Софья Эдуардовна автоматически положила руку на бедро, сама ставит себе инъекции, удобнее именно в это место, еще можно в складку живота, еще успеется, каждый день четыре укола — это много, достанется и животу. «Дорогое удовольствие», — глупо и обидно прокомментировала недавно коллега Светочка. Что ты понимаешь в удовольствиях, безмозглая раскрашенная кукла? Удовольствие рыдать целыми сутками в эпицентре гормональных бурь? Заливаться потом и волнами жаркого красного марева от искусственного климакса? Раздуваться, как воздушный шар, от гиперстимуляции яичников? С колотящимся сердцем вынимать из глянцевой упаковки тест на беременность, чтобы через указанные две минуты выбросить его вместе с тремя тысячами долларов — в мусорное ведро, к чайным опивкам и упаковкам от замороженной пиццы?

Софье Эдуардовне нужны деньги.

Клиент Богомолов, хороший в общем-то дядька, не кажется ей опасным, во-первых. Да и что он там такое особенное мог нарыть, они всегда так осторожничали, это во-вторых… И отчего так всполошился Витечка, и отчего прямо-таки с лица спал, ох уж мужчии-и-ины, они такие пугливые, право.

Витечка продолжает рассматривать Софью, ему всегда нравится на нее смотреть, такая она плавная, вся состоит из дуг большого диаметра, это красиво. Софья — умница, ее пирамида работает безупречно, ни одной накладки за все время, идеальный руководитель, и губы у нее такие… необычно, что верхняя губа намного крупнее и как-то по-русалочьи вздернута, пожалуй, это сексуально.

У Лидии тоже именно рот доминирует на лице, отвлекается Витечка, всего-то десятый раз за полчаса вспоминая ее раскосые глаза, гладко причесанные волосы, шелковистую яркую родинку на мочке уха.

Витечка встает, прощается, обещает «звонить и не пропадать», вспоминает, что сегодня его ждут в комитете по геральдике — решается вопрос о фамильном гербе, о девизе — Витечка хочет «Semper fidelis» — «всегда верен», латынь, мертвый язык, мертвые правила, куда более живые федеральный закон «О наркотических средствах и психотропных веществах» № З-ФЗ от 8 января 1998 года и статья УК 228, часть вторая: «Нарушение правил оборота наркотических средств или психотропных веществ».

Витечка знает, что ни в какой геральдический комитет он сейчас не поедет, а поедет обходить дозором все свои остальные химические связи разной валентности.

Очень его беспокоит еще одно действующее вещество, фентанил[17]. В составе таких лекарственных препаратов, как сентонил, фентанест, сублимаз[18].

Витечка садится в большой черный автомобиль. Что такое большой черный автомобиль? Средство передвижения? Ха!

Статусная вещь.

Витечка проводит ладонью по бритой голове.

На самом деле все обстоит — хуже некуда.

Черт, черт, идеальная схема — работать только через ветеринарные клиники, сократив до минимума число посвященных, отлаживал столько лет, цепочка взаимодействовала безукоризненно, казалось бы, предусмотрены все нюансы, кроме разве что появления друга юности, бывшего однокурсника, а теперь художника или поэта, роман «Дама с камелиями», где кто-то кого-то любил, потом предал, а потом кто-то умер или что-то подобное.

Привычно вертит в руках телефон. Лидия сейчас в преподавательской, у нее последняя лекция, кончиком пальца поправляет помаду в уголке губ. Встает, плавным шагом направляется к широкой лестнице, гладит ладонью полированные перила, думает о Дикобразе.

Витечка бросает телефон на соседнее сиденье.

— Боб, — тихо позвала Юля. В боксе было темно. И тихо. И неожиданно холодно. — Боб, отзовись, пожалуйста, это я, Юкля, — почему-то вылетело старое полудетское собственное имя, так ее уже лет двадцать никто не называл, даже мама. От страха, наверное.

На ощупь добралась до кровати. Сидит. Молчит. Юля достала из сумки мобильник, неяркий свет от мониторчика послушно осветил склоненное Бобово лицо. Юля отшатнулась. Это было лицо вампира. Мертвенно-белая кожа, дополнительно и довольно небрежно раскрашенная белилами, как у майко — учениц гейш, ярко-коричневые круги вокруг глаз. Как этот цвет называется? Умбра, да.

— Что-то произошло? — нелепо спросила Юля, ругая себя за идиотский вопрос, нет-нет, все отлично, неужели не видно, просто решил человек поразвлечься, Алекс — Юстасу: можете немного расслабиться. Как в старом анекдоте: «Девушка, дайте мне, пожалуйста, кусок мыла и веревку!» — «Да вы никак повеситься решили?!» — «Нет, что вы! Руки помою и в горы пойду!»

Боб ровным голосом спокойно ответил:

— Дядю Федора два часа назад доставили в реанимацию областной больницы. Предположительно — отравление алкогольным суррогатом. Глубокая кома. На ИВЛ[19]. Это мое все — дядя Федор. Мой отец, мой сын. Мой Святой Дух. Ребенок мой. Помолчал и так же спокойно добавил: — Если он умрет, я и часа не проживу.

Внезапно он вскочил, сверху донизу оглядел застывшую Юлю. Поставил на нее прозрачные от боли глаза. Все такие же, цвета травы. С шумом бросился на колени, пытаясь поцеловать, даже как-то по-собачьи облизать ее холодную ладонь.

— Юля! Юлечка! Ну ты же врач! Сделай что-нибудь, спаси его! Тебя же учили! Ты можешь, я знаю, поехали скорей, туда, меня не пускают, не выпускают, вцепились, а я должен быть с ним, я лягу рядом с ним, на пол, Юля, я прошу тебя! Ты же его знаешь, это лучший человек на свете! Ты же помнишь?! Я не буду без него! Я не буду без него! Я поеду! Позвони им! Позвони туда! Они врут! Ссуки! Каким, блядь, суррогатом! Дом завален дорогим алкоголем! Нам постоянно дарят! Каким еще суррогатом, Го-о-о-о-осподи?!

Внезапно он заговорил тоненьким, каким-то детским и звонким голоском. Это было по-настоящему страшно:

— Ну пожа-а-а-а-алуйста, пожа-а-а-алуйста, Боженька, не забирай у меня его, за что, за что, оставь мне его, мы же никому не делали плохого, клянусь Тебе, пожалуйста, Боженька, Боженька… Я все сделаю, я обещаю Тебе, оставь мне моего Федьку, оставишь? Услышишь меня? Пожалуйста, пожалуйста… Боженька, ведь я — хороший…

— Боб, Боб, подожди, — Юля увещевала, уговаривала, стараясь не стучать зубами и не заикаться от ужаса: вот это Сцена, вот это Сцена, — может быть, и имело бы смысл поехать, но ты в таком состоянии… Извини, но тебе самому впору психиатрическую бригаду вызывать. Придется успокоиться… с-с-слегка. Если ты хочешь быть п-п-полезен д-д-дяде Федору… К-конечно, я его помню, что за вопрос… Встань, встань, пожалуйста… Попьешь водички? Где у нас водичка?

Мобильник в Машиной необъятной сумке затрясся механической и сильной дрожью, запел что-то крайне немелодичное. Маша поморщилась — сигнал, установленный слегка аутичным сыном, подростком Дмитрием, немало ее раздражал, но сменить его на что-то иное она или забывала. Или не хватало времени. Или хотела понравиться сыну, заслужить его, сыново, одобрение — современная, продвинутая мать, поклонница рейв-культуры.

— Алло, — отозвалась Маша. В трубке сдержанно негодовал Петров: «Мария, когда ты предполагаешь оказаться дома? При-е-ха-ла ма-ма».

— Иду, — пообещала Маша, со стоном поднимаясь с дико неудобной скамеечки в форме либо маленькой лошади, либо пони — только что цинично выпила целую бутылку холодного пива на детской площадке, среди грибочков, самолетиков и травмоопасных горок. Дома, в присутствии строгого мужа Петрова, распитие спиртных напитков было невозможно, а сегодняшний день настоятельно требовал.

«Погода шепчет: займи, но выпей!» — бормотала под нос Маша, независимо пряча пустую бутылку в функциональные пустоты на теле маленькой лошади. Или пони. Надо было спешить, общество своей тещи Петров выносил с большим трудом и даже легким отвращением. Машина мама, проназывавшись тридцать лет жизни Галиной Антоновной, пять лет назад с почетом была отправлена на пенсию. Вернувшись домой, юная пенсионерка залихватски станцевала на рабочей одежде танец маленьких лебедей и объявила по телефону дочери, что начинает новую жизнь, о которой мечтала приблизительно лет пятьдесят пять. Дочь выразила вялое удивление.

Через полгода Галина Антоновна именовалась госпожой Галой, занималась практической магией, специализировалась на приворотах: белых — с церковной атрибутикой, серых — на полнолуние, и черных — с кровью, волосами, ногтями и прочими частями тела незадачливых клиентов. Причем особенно эти, черные, пользовались заслуженной любовью соотечественниц. Дело процветало. Госпожа Гала давно переросла свой маленький районный центр, и слегка аутичный умница-внук, подросток Дмитрий, смастерил бабушке красивый и грамотный сайт в черно-белых тонах. Суетливых посетительниц госпожа Гала принимала в своем аккуратном небольшом домике с черепичной крышей, с 10 до 20 часов ежедневно, кроме вторника, который обычно посвящала общению с семьей. Сегодня был вторник.

Своих ближайших родственников Маша обнаружила на кухне. Плюхнулась на табуретку. Надо было два пива взять. Галина Антоновна, не обращая внимания на явное неодобрение мрачного зятя, оживленно рассказывала:

— Дорогие мои! Что было, что было!.. Встречала клиентку вчера одну, на вокзале. Занятный случай! Пока ставила на парковку машину, еле-еле втиснулась, нет, пора пересаживаться на что-то маленькое, а то с этим грандипопером своим… И ко мне подходит цыганка, растрепанная молодая баба, юбка, кожаная куртка, килограммы золота… все атрибуты… Вокруг младенцы и один на руках, классика! Просит денежку ребенку на конфетку. Детишкам на молочишко. Я ей протягиваю десятку. Или там две. Давно хотела насчет цыганского гипноза поэкспериментировать. А тут такой случай. И вот, собираюсь уходить, она хватает меня за руку, пребольно причем хватает, и говорит: «Ты знаешь, а твой поезд-то опоздает…» Тут я остановилась. Дай, думаю, посмотрю, как она все это делает, профессиональное любопытство. Понимаешь, Маняш? Тут она быстро вырывает мой волос, ррраз, а я-то знаю, они как раз на волос и делают всякие такие вещи, сливают отрицательную энергию, весь негатив. И тут она видит украшения на мне, вот эти кольца…

Галина Антоновна вытянула для иллюстрации ухоженные руки с ярко-алым маникюром и тремя массивными перстнями и артистично подвигала пальцами, будто бы исполняя что-то на рояле. Петров посмотрел на Машу. Маша безошибочно догадалась, что он хотел сказать что-то вроде: «А не пойти ли вам с сумасшедшею мамочкою на фиг?»

Маша вздохнула. Галина Антоновна увлеченно продолжила:

— Потом эта цыганка начинает что-то говорить. Много говорит… как они умеют. А я ощущаю всем биополем, что идет мощное давление на мое подсознание. Но я быстро сделала блок, поставила золотой пентакль на защиту, — лицо Галины Антоновны просветлело, — да, золотой пентакль меня спас…

Умник Петров вежливо извинился и вышел из кухни. Вышел на балкон. Достал из кармана мобильный телефон.

«Не я покинул „Битлз“, а „Битлз“ покинули себя, но никто долго не хотел первым сказать, что все кончено», — сказал много лет назад Пол Маккартни, а Петрову только и остается повторять гениальные слова гениального музыканта. Сказать, что все кончено, — это непросто. И никто не хочет первым.

Маша встала и включила чайник. Заварила чай. Мама пила исключительно травяные настои собственного сочинения, Петров предпочитал зеленый китайский, самой Маше было все равно, то есть по фигу, как и слегка аутичному сыну, подростку Дмитрию.

— После этого я пошла встречать клиентку, мы вернулись домой, начали вплотную заниматься, и у меня вдруг начинает резко подниматься температура. Это вообще характерно для наведенного воздействия, порчи или сглаза — резкий скачок температуры тела. И тут-то меня торкнуло: это ж та цыганка!.. Взяла немедленно святую воду, наговорила, выпила, через полчаса все пришло в норму…

Галина Антоновна расслабленно взяла чашку с травяным чаем. Отпила глоток. Со звоном вернула чашку на блюдце. Девять раз пробили настенные часы.

Петров звонил любимой женщине, жадно ловил из воздуха ее интонации. Одаренная музыкально дочь играла на фортепиано, канарейка Настя подхватывала в особо сложных местах. Петров широко улыбался в никуда.

Из комнаты подростка Дмитрия грянула неприятная музыка.

«Рейв-культура», — отметила Маша безучастно, встала перемыть чашки.

Галина Антоновна отправилась навестить внука, завернула за первый поворот коридорного серпантина, потом за второй.

Квартира была огромная, сложносочиненная, перепланированная из перенаселенной коммуналки — подарок родителей взрослой дочери. В ходе ремонта предполагалось тесное сотрудничество с архитекторами и дизайнерами, для создания продуманного пространства, удобного для обитания семьи. Но умник Петров, обладая характером заносчивым, с архитектором разругался в дрянь через пятнадцать минут знакомства, а дизайнера так и не счел возможным выбрать из десятка кандидатур: тот придурок, этот — вообще, а этот — латентный гей.

В конечном итоге муж удовлетворенно убыл повышать свою личную квалификацию в тихий Висбаден, а руководством небольшой бригады крепких гастарбайтеров южнославянского типа (настоятельная рекомендация бывалых подруг) увлеченно занялась скучающая в декрете Маша.

К делу она подошла серьезно: выписала бессчетное множество глянцевых журналов об интерьерах, методично приступила к их изучению. Это соответствовало первому этапу ремонтно-строительных работ. Рабочие безмолвствовали. Пытались выполнять хаотично рождающиеся хозяйские идеи, нередко взаимоисключающие. «Это какой-то чемодан с антивеществом!»— нервно выкрикивал бригадир, любитель научной фантастики. По мере выхода новейших номеров глянца и их проработки Машей концепция квартиры не то чтобы вырисовывалась, а скорее окончательно запутывалась. Каким-то непостижимым для нее самой образом возникли два автономных санузла, плюс отдельная пятнадцатиметровая ванная с большим полукруглым окном, огромный зал «на два света» в форме буквы «Г» и четыре спальни, причем две из них сначала получились проходными. Подумав, Маша велела упразднить анфиладу. Как класс. Рабочие начали роптать. Маша с наслаждением приступила к детальной планировке необходимого в быту зимнего сада, который должен был стать венцом ее художественного творчества.

Самым неприятным, что нашел в своей новой квартире умник Петров, вернувшись с повышенной квалификацией, стал именно этот зимний сад — странное помещение, нелепо сконструированное из двух обширных балконов. Летом там было нестерпимо жарко, зимой — нестерпимо холодно, а растения отказывались существовать в принципе. Как часть живой природы. В виде элементов мертвой — пожалуйста. Петров схватился за отягощенную знаниями голову и насильственно прекратил ремонт. Так что некоторых квартирных уголков до сих пор не касалась рука человека — двух узеньких коридорчиков в самых ее недрах и нескольких уютных чуланчиков по ходу. В коридорчиках хранились велосипеды и лыжи всех членов семьи (умник Петров выбирал здоровый и активный отдых), а чуланы жили своей, отдельной жизнью. Маша боялась своих чуланов и никогда туда не заходила. Маленький сынок играл там в звездные войны и в человека-паука, повзрослевший слегка аутичный сын, подросток Дмитрий, прятал от родителей сомнительные, но приятные вещи: сигареты, презервативы и слабоалкогольные коктейли типа «Ягуар».

— Ма-а-а-ам, — подросток Дмитрий ткнул Маше в руку вибрирующий и голосящий телефон, — ты не слышишь?

В трубке оказалась Юля. Без предисловий она сообщила, что их бывший однокашник и партнер по семье друга юности Боба, дядя Федор, отравлен, согласно заключению экспертизы, фторорганическим соединением — предположительно бытовым растворителем, доброжелательно добавленным в бутыль дорогого виски «Джек Даниэль», каковым виски дядя Федор и угощался в одиночестве на склоне сегодняшнего дня. В сознание не приходил, нет. «Противнее всего, — добавила взволнованная Юля, — что Боб подозревает, что это кто-то из нас манипулировал с бытовым растворителем, строя планы, разумеется, на Бобку. „Джек Даниэль“ болтался у него на тумбочке, радовал глаз, зеленея, и отдан был несчастному дяде Федору только сегодня после обеда. Около этой тумбочки кто только не побывал, и не по одному разу — и мы с тобой, и… — Юля помолчала, — и мужья наши. Мой, кстати, — почти бывший».

Маша медленно нажала отбой. «Началось в колхозе утро… — довольно литературно подумала она, а потом чуть менее литературно: — Здравствуй, жопа, новый год! — и еще менее литературно: — Офигеть!»

Встала отнести Петрову зеленого чаю — прекрасного антиоксиданта, как недавно ей напомнила старинная подруга и тоже подозреваемая в покушении на убийство.

— Не нравится мне, что Боб офигительно много пьет. — Белая голова курит на подоконнике, отмахивая дым от лица ладошкой, красно-белая понтовая пачка, добро пожаловать в страну Мальборо, стащила у матери из кармана, она не заметит. — Прикинь, порет вообще без продыху! Хоть бы на день тормознулся! Как с первого, блин, сентября загудел, так и того… гудит… Идет-гудет зеленый шум…

— А кто не пьет? — резонно отвечает черная голова, молниеносно начищая картошку в перспективе пожарить.

В общаге пьют все. Пьют уместный медицинский спирт, пахнущий воровством, разведенный и как таковой, пьют разливное пиво, проносимое в обшарпанных пятилитровых канистрах, пьют забористый ерш из спирта и пива в различных концентрациях. Алкогольные реки, классически начинаясь с голубого ручейка, ширятся, набирают величавую силу и мощь, преграждаются плотинами, бурлят на крутых порогах, образовывают тихие заводи с жирными неповоротливыми карпами, и — снова срываются в бездну грохочущими водопадами.

— Да дело в том, что мне кажется, Бобу вообще не в кайф бухать. — Белая голова спрыгнула с подоконника и расхаживает по комнате, 9 метров, как и было сказано. — Он как будто программу какую-то заложил, саморазрушающую. Как будто он себе назло пьет. Я же вижу, что происходит. Пыталась с Таней поговорить. Но она вообще… Смотрит на меня, как кукла, и только моргает. А то и не моргает… У меня план есть. Слышишь?

— Обожемой! — смеется черная голова. — План! Барбаросса! Я представляю себе. Что на этот раз? Будешь имитировать повешение? Или поражение электрическим током? Знаешь, есть еще один прекрасный способ, никого не подвел, даже Анну Каренину… Идешь, значит, такая на вокза-а-ал…

— Так мне ответить могла и идиотка, — обижается белая голова, — я даже перестала хотеть тебе что-то рассказывать… Нет, слава богу, снова захотела… Рассказываю. План. Я доведу его до сексуального помешательства! На первый уровень здесь встает секс, понимаешь?

— Встает секс на первый уровень — великолепная предпосылка для чего угодно, — соглашается весело черная голова. — Пошли на кухню, мадам Гитлер, сковородку возьми только… нет, не эту, во-о-о-он ту… ага, ага…

На общагинском этаже две кухни, Левая и Правая. Отличаются они друг от друга только качественным составом кулинаров — по географическому принципу расположения комнат. Черная голова всегда посещает Левую, идет туда и сейчас.

В руке нож, миска с начищенной картошкой и подсолнечное масло в банке. Масло привезла бабушка близнецов из Кишинева, какое-то чуть ли не самодельное.

Белая голова ловко взбирается на подоконник, всем местам для сидения она предпочитает именно подоконники, если таковые имеются, конечно. С неохотой замолкает — у одной из загаженных газовых плит грузно топчется однокурсница Капустина, что-то помешивая в эмалированной желтой кастрюле.

Черная наливает масла на раскаленную чугунную сковороду (диаграмма состояния железо-углерод), закладывает картошку, масло скворчит, черная закрывает глаза, и сразу же, как будто бы с обратной стороны век у нее записан фильм, начинает смотреть.

Черная голова уже много недель знает, каким будет этот день. Накануне она планирует не поздно отправиться ко сну, чтобы встать умеренно рано, при этом хорошо выспаться и иметь свежий, а лучше цветущий, вид. С расписанием занятий очень везет — две малосущественные лекции можно и пропустить, в крайнем случае — позднее переписать у сотоварищей, ничего, справится, а лабораторные по общей микробиологии она предусмотрительно отработала с параллельным потоком.

Во избежание.

Черная голова предполагает таким образом радостно выпроводить в институт свою малорадостную и безмолвную соседку — средне-русую голову, заполучить комнату в единоличное пользование, пусть на пару часов — с паршивой овцы хоть шерсти клок, и проделать массу необходимых вещей: наложить последовательно три маски на лицо (очищающую, питательную и тонизирующую), одну — укрепляющую — на волосы, напалмом выжечь лишнюю растительность на ногах, максимально усовершенствовать педикюр, маникюр, ну и по мелочи — накраситься, выпить чаю, может быть, кофе, настраиваясь на Важное Дело. Нарядиться. Продуманный комплект одежды из одолженного у белой головы короткого вязаного финского платья в диагональную полоску и темно-фиолетовых легинсов нетерпеливо дожидается, разложенный на недействующем — сломана ножка — стуле.

Но с самого утра все идет, как изящно выражается грубая белая голова, «через жопу». Просыпается черная голова не от улыбающихся лучей рассветного солнца, нежно ласкающих ее смеженные веки, не от дуновения горьковатого, полного воспоминаний о свежесожженных листьях ветерка в приоткрытую форточку и даже не от ненавистного пения желто-розового китайского будильника. Черная просыпается от омерзительных звуков рвоты. Если она и может представить себе худший способ пробудиться, то явно затруднится его обозначить в этот момент. Звуки производит средне-русая голова, свесив голову с кровати. Не обходится и без известной ароматической составляющей.

— Эй! — от всей души возмущается черная голова. — Ну ты даешь! Вроде и не пила вчера! Чего до горшка не донесла!

— Не ус-пе-ла, — между тошнотными пароксизмами отзывается средне-русая.

— Да ну… — расстраивается черная, усаживаясь на кровати, — ну что за такое… Ну где-то видано — с утра заблевать всю комнату…

— Прости, — средне-русая поднимает покрасневшее лицо, неэстетично утирает одной ладонью рот, а другой — слезящиеся покрасневшие глаза, — я сейчас уберу все это. Ты мне лучше скажи, почему на двадцать второй неделе этот дурацкий токсикоз начался?

— Это какие такие двадцать две недели? — пугается черная голова и пытается с головой закрыться одеялом — хорошее шерстяное одеяло, мама дарила на шестнадцатилетие. — Это какой такой дурацкий токсикоз? Кто-то беременный?

— Угадай с трех раз, — предлагает средне-русая, несколько раз громко икая, — кто.

— Ой, мамочки, — почти плачет черная, — ну только не сегодня, ну почему сегодня?! Я этого дня три месяца ждала! Таня! Давай ты мне завтра все расскажешь, а? Один день, а? Та-а-анечка! Сейчас уже день-то ничего не решит, ведь да? Ничего страшного, в принципе. Ну забеременела, с кем не бывает, хочешь — родим, не хочешь — как хочешь… У меня сегодня еще туча дел, и я буду дергаться, как свинья на веревке, а вот за-а-а-автра!.. Мы с тобой ка-а-ак сядем! Ка-а-а-ак все решим!

Средне-русая голова неловко, как бы оберегая встревоженный желудок, сползает с кровати. Идет вынимать необходимое для уборки ведро. Черная напряженно разглядывает подругину фигуру, когда-то стройную, но уже чуть ли не год порядочно расплывшуюся. Не заметив никаких визуальных изменений, она все-таки уточняет:

— Танька, а ты уверена вообще?.. Ты у доктора была? Может, это что-то другое? Кишечный грипп?

— Да, — соглашается средне-русая, ползая по полу на коленках и активно орудуя тряпкой, — это, безусловно, грипп. Только он вовсю шевелится, толкается ножками и двигает ручками. Новый штамм вируса. Он же мутирует постоянно.

— Двигается, — с оттенком ужаса произносит черная голова, — ужас какой — двигается…

Но вот проходит какое-то время, недолгое, полы чистейше отмыты средне-русой головой даже и с применением хлорсодержащей «Белизны», тряпка выстирана, тщательно выжата и отдыхает, распластанная, у порога. Горьковатый ветерок, полный воспоминаний о свежесожженных листьях, своевольничает на столе, листая конспекты, учебники и цветной картеровский атлас по гистологии. Средне-русая голова убедительно отказывается от завтрака, стошнив еще раз — уже в заблаговременно приготовленный и заботливо подставленный пакетик, и все-таки оправляется на лекции. Причесывает перед зеркалом прекрасные среднерусые волосы, густые и длинные, ниже пояса, редкий природный оттенок — на красно-синих пачках немецкой краски «Лондаколор» он называется «Лесной орех», надевает излюбленную бесформенную хламиду цвета пионерского галстука, напоминающую сценические одежды Аллы Пугачевой. Надевает пальто из серой плащовки, подарок внукам от кишиневской бабушки к новому учебному году, брат получил однотипную куртку, тоже — серую. Надевает черный берет радистки Кэт. С надеждой оглянувшись на пристально изучающую свой нос в увеличивающее зеркало черную голову — позовет остаться? поуговаривает выпить чаю, с сахаром и лимоном?

Но черная голова с нетерпеливым ожиданием машет рукой: пока-пока, она хочет, наконец, остаться одна, кроме всего прочего совершенно необходимо проштудировать пару глав в переводной французской книге «Современное искусство любви», а при подруге это сделать невозможно. Опустив плечи, как будто на них возложили, например, Плутон, который еще пока — полноценная планета, средне-русая голова выступает в коридор. Черная в два прыжка оказывается у двери — крак-крак, поворот ключа, черная тоже имеет право на личную жизнь. Не только тайно беременные соседки по комнате.

Черной голове даже не пришло в голову, что за стенкой тайно беременная соседка по комнате присела на корточки и заплакала, очень тихо, чтобы неслышно. Средне-русой голове кажется, что она падает в минус бесконечность, не зацепиться ни за корень, ни за выступ, ни за пролетающее мимо случайное небесное тело. Никто ей не скажет, что кошки приземляются всегда на все четыре лапы, и даже если не на все свои четыре лапы, то у них — девять жизней.

Черная голова уже много недель знает, каким будет этот день. Накануне она планирует не поздно отправиться ко сну, чтобы встать рано, при этом хорошо выспаться и иметь свежий, а лучше цветущий, вид. Несмотря на то что с самого утра все идет «через жопу», черная голова ни за что не отменит задуманное. Идет по темному и душному общажному коридору, правильный наряд надет, правильные сапоги красиво подчеркивают стройность ног и приятно цокают, черное драповое пальто собственноручной работы, расшитое симпатичными маленькими бантиками (помогла средне-русая голова — мастерица во всем), красная сумка с безумием страз (перешла по наследству от белой головы) зажата в кулаке. В сумке, помимо кучи необходимой ерунды, вот уже вторые сутки лежит Подарок.

Легко забив на народную мудрость насчет большей стоимости внимания, нежели подарка, черная голова подошла к выбору подробно. Несколько приятных дней провела она в обдумывании идеи Подарка. Несколько приятных недель — в его поисках. И вот антикварный «Zippo Fantom» 1934 года, заботливо упакованный в гофрированную папиросную бумагу, перевязанный витым серебристым шнурком, вторые сутки болтает о чем-то со стареньким кожаным кошельком и расписанием лекций. Черная улыбается — ей необычайно понравились красочные патриотические плакаты, во множестве развешанные в антикварном магазине, призванные рекламировать зажигалочную марку: американский солдат разогревает на «Zippo» остатки каши и тем самым спасает себя от голодной смерти, окоченевший матрос («Хорошо, что не водолаз!..» — не удержалась от насмешки белая голова, верная спутница) в океане слабеющей рукой щелкает крышкой «Zippo» — и появляется спасительный сигнальный огонь. А вот летчик, сбитый над джунглями — доброе утро, Вьетнам! — поднимает над кустами немеркнущую «Zippo», благодаря чему родной вертолет в последнюю секунду вырывает храбреца из рук кровожадных желтолицых братьев. Доброй ночи, Вьетнам. И наконец, апофеоз пиара: пуля попадает в нагрудный карман некоего сержанта Мартинеса — там, конечно, лежит «Zippo», — боец жив, а вот «Zippo» жертвенно погибает. Последняя история особенно вдохновляет черную голову, она сама готова и хочет жертвенно погибнуть… не ради сержанта Мартинеса, разумеется.

Проверяет рукой наличие Подарка. На месте. Идет по коридору. Осталось немногое — купить цветы. Строгий мужской букет. Синие ирисы. Что-то такое, не попсовые розовые розы, конечно. Вот уже вторые сутки антикварный «Zippo Fantom» 1934 года живет в красной сумке, вот уже второй год Бог черной головы — куратор курса умник Петров. Он сегодня — именинник, Петров. Никто не ждет черную голову с синими ирисами наготове в модульном павильончике с дурацким названием «Цветы любви», и она выбирает белую лилию — обожает запах этого цветка и решает, что в целом будет удачно смотреться: черное пальто, белая лилия. Красную, излишне яркую сумку можно будет временно замаскировать. Например, спрятать за спину. На мгновение задерживает дыхание. Стучит: тук-тук-тук — в обшарпанную общежитскую дверь хозяина своих чувств (всех) и мыслей (большинства). Стучит еще раз. Теперь вот так: тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук. Через долгие минуты тяжелой тишины ей открывают. Средне-русая голова прижимает холодные пальцы к горящим щекам, куратор курса умник Петров по-свойски оправляет ее хламиду цвета пионерского галстука и дружелюбно спрашивает: «Ну, все? Побежала?» Средне-русая голова молчаливо втискивает ноги в лаковые красные полусапожки, очень модные, подарок кишиневской бабушки внукам к новому учебному году, брат получил однотипные лаковые ботинки, тоже модные, но — все-таки не красные.

Не глядя на черную, выходит в коридор. Не прощаясь с умником Петровым, уходит по коридору. Петров чуть притягивает к себе офонаревшую девушку, улыбается: «Теперь я свободен и могу, что имеете предложить?»

«Быстрее домой», — четко и рационально соображает черная голова.

«Теперь я свободен и могу, что имеете предложить?» — имею предложить превратиться в грязь на твоих башмаках и быть истребленной твоей заботливой рукой, вооруженной обувной щеткой.

«Теперь я свободен и могу, что имеете предложить?» — имею предложить вместе с каплей твоего юношеского пота скатиться по крутому лбу, пробежаться между скульптурно вылепленных лопаток и быть смытой в нечистую воронку на скользком полу общественной душевой.

«Теперь я свободен и могу, что имеете предложить?» — имею предложить залететь тебе в одно ухо, мечтать никогда-никогда не вылетать из другого, бродить в твоих гениальных мыслях, перепрыгивая с одной на вторую, а потом — на третью и быть вычихнутой на твой тщательно отутюженный рубашкин рукав.

«Теперь я свободен и могу, что имеете предложить?» — имею предложить разложиться на простые химические элементы, неорганические и органические соединения, вступать в реакции с содержащимся в воздухе кислородом или не вступать, это неважно, а важно — чтобы не существовало более глупой девочки с волосами черными, чернее всех черных волос, и с глазами непрозрачными, в которых ты не отразишься уже никогда.

Хозяин, руки за спиной, пальцы сомкнуты, чуть качнулся вперед — на носок, и назад — на пятку:

— Я, собственно, не сказал самого главного. Ради чего. Уже известно, что по данным экспертизы дядя Федор отравлен каким-то фосфорорганическим растворителем. С завтрашнего утра будет возбуждено уголовное дело. Следователи, оперативники. Кто там еще… Будут заниматься, будут расспрашивать, как это они замечательно умеют. Грязное пресловутое белье. Его хватает. Думаю, никому не хочется, чтобы…

Хозяин резко замолчал, откинул черные волосы со лба, желваки на скулах напряженно задвигались. Заговорил с нажимом:

— Федор поправится, обязательно поправится, и я не хочу, чтобы ему пришлось вдобавок ко всему что-то такое объяснять в милиции, в прокуратуре, или где там, я не очень сведущ в протоколах. Не хочу, чтоб его имя трепали. Не допущу этого.

Хозяин подошел к барному столику, где под протестующим взглядом разноволосой плеснул себе хорошую порцию виски.

Наташа спрятала глаза в уютных веках, загородилась черной лапкой — чтобы не отвлекаться.

«Что же происходит, — попробовала поразмышлять Наташа. — Слово „убийца“ еще не произнесено. А кто-то ведь из них убийца».

Наташа открыла глаза.

Чернильная ночь кляксами приклеилась к окнам, слоями сигаретный дым, перед ней пять фигур — четыре плюс Хозяин.

Белая голова уже много недель знает, каким будет этот день. Встанет она поздно, даже по своим сибаритским меркам — около двенадцати дня, а может быть, и позже. В час. В два — это уже, пожалуй, перебор. Любящие родители укатили справлять Рождество и Новый год в Прагу, где сейчас и наслаждаются назойливой песенкой «Jingle bells», компанией старинных друзей и видами. Не исключено, что папа дополнительно наслаждается дегустацией многочисленных сортов пива, а мама — дружеским общением с официантами, которым на безупречном английском задает два неизменных вопроса: «а ЭТО что?» и «а ЭТО вкусно?».

Вместо обыденного душа белая голова устроит себе настоящую, полноценную ванну с французской пеной и маслом пиона, масло пиона, правда, предназначается для саун, как перевел умник Петров, но ее это заботит так мало. Предварительно она сварит себе в медной турке кофе, очень крепкий, очень сладкий, нальет в тонкую фарфоровую чашечку с бледными цветочками — этот сервиз называется «Яичная скорлупа», он очень дорогой.

Потом, не торопясь, глянцевитой белоснежной струей добавит густых сливок — никаких дурацких диет сегодня. Плевать сегодня на диеты, на фиг, на фиг. Заляжет в пену, утвердит «яичную скорлупу» на бортике, закроет глаза. Не будет снова и снова пережевывать предстоящую, очень важную и вымечтанную встречу, зачем? В сердце урагана — всегда затишье. А по краям шквалистый ветер срывает крыши, выкорчевывает дубы, беседовавшие с князьями Андреями, и переносит девочек с собачками из Канзаса в Изумрудные города. На встречу с Гудвином — великим и ужасным.

Белой голове крышу сорвало уже давно, прогулки с Железными трусоватыми Дровосеками и интеллектуально ущербными Страшилами успели надоесть, злых колдуний Гингему и Бастинду она не боится, а в добрых волшебниц Стеллу и Виллину просто не верит.

Известная книголюбка — черная голова недавно цитировала чью-то реплику: «Колдовство — это то, что ты делаешь с другими. А волшебство — то, что ты можешь сделать с собой». Незачем белой голове что-то делать с собой, такой прекрасной. Что ж, значит, она будет — колдунья, тоже неплохо.

После пенной ванны она с ног до головы вымажется кремом для тела «Lancome» — стащит у матери и устроится за фундаментальным дедовым рабочим столом. С детства белая голова больше всего любит находиться именно здесь, в кабинете, среди дубовых стеллажей с книгами, кожаных потертых кресел.

Все здесь ей мило, все помогает: и фигурки оленей, медведей и лошадей каслинского литья, и их нарядная родственница — кружевная литая тарелка, а особенно — смеющийся чугунный чертик с хвостом. Чертик — товарищ с самых мелких белоголовьих лет, она на него очень рассчитывает.

Белая голова обожает хорошие канцелярские принадлежности, замирает над ними, ласкает пальцем полированные аристократические ручкины бока, с восторгом нюхает плотную гладкую бумагу. Можно приступать. Нет, нет! Как же она могла забыть!

Решительно слезет с простеганного квадратами кожаного крутящегося стула, щелкнет тайным замочком бара, неоригинально замаскированного под рядовую книжную полку, вообще-то она знает о его существовании лет пятнадцать, а умеет открывать — минимум лет десять, да. Нальет себе в высокий бокал на тонкой ножке «Чинзано», торопливо выпьет.

Усядется на стул снова, немного покрутится — реверанс в сторону смешной кудрявой девочки, маленькой белой головы, которая осталась где-то там, в яблочно-вишневых садах, колючем крыжовнике, темно-синем лесу, куда уходит детство, в какие города.

Наконец, приступит. Не промедлит ни мгновения, задумываясь и покусывая кончик ручки или собственную светлую-светлую прядь волос.

Это письмо она написала мысленно черт-те сколько сотен раз, рукой чертила на стекле заветный вензель «О» да «Е». Выискивала криптограммы в ненавистных химических формулах, в сине-красно-желтых анатомических атласах, в конспектах по биологии, в телепрограмме на неделю. Носком модного румынского сапога чиркала по замерзающей осенней луже, пальцем оттаивала на промерзшем окне троллейбуса, намечала языком и зубами — на дежурном утреннем бутерброде.

Зажмурив глаза в мелькающей вспышками темноте, видела составляющие буквы, слова, целые фразы, абзацы с обязательной красной строкой. Засыпала, размышляя над текстом. Просыпалась, осознав, что тот или иной аргумент никуда не годится, или — наоборот, хвалила себя ай-да Пушкиным и ай-да сукиным сыном.

Белая голова занесет перо — золотое и двухцветное — и своим мелким, кудрявым почерком аккуратно выведет вверху, строго посередине: «Дорогой Боб!» Улыбнется, потому что очень уж похоже на начало какого-нибудь забавного ребяческого письма Всевышнему с уважительным обращением: «Дорогой Бог!»

Мама рассказывала — она полгода стажировалась в Латвии — там очень принято переписываться с Господом, все ее маленькие подопечные этим занимались, не дожидаясь ответа, конечно.

А вот белая голова получит ответ, и очень скоро. Через несколько часов. Ровно в двадцать один ноль-ноль, включив для фона и настроения «Иронию судьбы» — непременную составляющую 31 декабря, она тщательно наложит макияж, сегодня можно не стесняться с красками, не бояться переборщить. Темные румяна, золотистые тени, ресницы необходимо загнуть, удобнее это сделать нагретым кухонным ножом, ничего страшного — в доме всегда туповатые ножи, папе — некогда, маме — в общем-то, все равно, а домработница Нина — довольствуется и такими.

Форму губ надо прорисовать особенно усердно, ведь ей придется говорить, много говорить, отвечать на вопросы, все должно выглядеть не просто красиво — идеально.

Наденет японское облегающее платье на лямках. Духи сегодня возьмет «Диориссимо» — интересный контраст, глубокая зима, снега по пояс, а она — благоухает сиренью.

Дубленку, незамысловато отделанную канадским волком, она тоже надушит. Обойдется без шапки, все равно поедет на такси. Это глупости, что в новогодний вечер невозможно заказать такси — она вот заказала, и ничего. Правда, директор таксопарка — бывший заядлый туберкулезник, материн пациент, смешно называет ее «всеврачица». Белая голова понимает аналогию, не дурочка — от «Всецарица» — есть такая чудотворная икона, проживающая в Греции, на Афоне, ее наделяют способностями излечивать тяжелые заболевания.

Шампанское — две бутылки — белая голова не забудет, и неизменный оливье, трудолюбиво приготовленный домработницей Ниной, не забудет тоже. Поразмышляет над печеночным паштетом и сациви из курицы того же происхождения, возьмет паштет. Схватит шоколадку «Парус» — съест по дороге.

Через двадцать минут и полшоколадки она выйдет из автомобиля, пожелает водителю нового счастья и нового здоровья в новом году, взовьется костром или синей ночью на четвертый этаж, остановится у комнаты номер 407.

Переведет дух, услышит приглушенные голоса за неплотно прикрытой дверью. Подслушивая, можно узнать много нового, волнующего и интересного — этот факт известен белой голове отлично, и она подойдет поближе, приставив розовое девичье ухо непосредственно к щели.

«Послушай меня! — донесется из комнаты какой-то взвинченный голос — это средне-русая, однозначно, невозможно не узнать ее необычные восходящие интонации. — У меня уже голова кружится, остановись, сядь, не надо все преувеличивать. Все будет по-прежнему, и уже скоро, все вот это — временные трудности, знаешь такое слово: вре-мен-но, это когда не навсегда… Подожди, Бобочка, ну маленький, ну хорошенький, ну еще немножко, и у нас снова все будет в порядке, ты потерпи, ну пожалуйста, а пока мы ведь сможем и так? Немного разнообразия…»

«Танюша, я хочу тебе помочь, с тобой что-то странное и страшное творится, я же вижу, при чем здесь „разнообразие», госсссподи, какая чушь, я не об этом…»

Белая непонимающе наморщит высокий лоб среди затейливой прически. Что за бред?! Белая голова попереминается с ноги на ногу, поставит довольно тяжелую сумку на пол.

«А я о том! — В голосе средне-русой пробьется слеза, вообще она стала жутко плаксивая с недавних пор, а сейчас еще и небывало разговорчивая. — А я о том! Я хочу быть с тобой, хочу, чтобы все было как раньше, я хочу, хочу, хочу, да я больше всего на свете этого хочу! Но я не могу-у-у сейча-а-а-ас», — она заплачет, громко всхлипывая и шмыгая носом.

О чем это они, мать вашу, подумает белая голова, о чем? Она поймет через пару секунд.

«Таня! Прекрати эти танцы с бубнами, сама себя вводишь в транс, ты что? — Боб повысит голос, немного раздражен, странно, его ведь никогда не раздражает родная сестра. — Мы вообще сейчас не про секс говорим, ты что? Какой уже секс, ты что? Мы пытаемся про тебя поговорить, про те-бя, что с тобой происходит, что творится! Ты в зеркало себя давно видела? А расчесывалась ты давно?»

«То есть такая разжиревшая туша недостойна быть оттраханной самим неотразимым красавчиком Бобом? — Средне-русая почти закричит, слезы забыты или проглочены. — Красавчик Боб пойдет пастись в общежитие военно-летного училища, обнимать рослых парней за широкие плечи? Красавчик Боб будет до посинения — о нет! до поголубения! — шляться в Пушкинском скверике, в надежде на знакомство с мужчиной своей мечты? Или не-е-е-ет! Красавчик Боб соблазнит своего соседа, дядю Федора! А толстая непричесанная Таня может отдыхать, всем спасибо, все свободны?!»

Забыв приставленную к стенке сумку с едой — хорошая кожаная сумка с тисненым орнаментом, мама привезла из Индии, вместе с грудой гранатовых бус и платьев из «марлевки», — белая голова на цыпочках отойдет от двери. Вот сейчас она еще пять шагов пройдет, и все будет хорошо. И еще пять шагов, это нетрудно. Ну а уж теперь можно замахнуться на целых десять, можно себе вполголоса покомандовать, чтобы веселей: левой-правой, левой-правой. Это ничего, что ты говоришь вслух. Главное, чтобы в голове перестали звучать слова, угрожающий тон, восходящая интонация — «всем спасибо, все свободны», «всем спасибо, все свободны».

«Всем спасибо, все свободны» — но так же не может быть! — вскрикивает белая голова. — Так же не бывает! — Белая голова дергает себя за продуманно выбившийся светлый-светлый локон, и еще раз — побольнее, она, конечно же, спит, и так, конечно же, не бывает.

«Всем спасибо, все свободны» — бывает-бывает, подсказывают дружелюбно разбуженные демоны из глубин белоголовой души, ничего, мы теперь — с тобой, мы теперь — прорвемся.

«Всем спасибо, все свободны» — мы тебе поможем, мы все придумаем — утешают демоны, поглаживают изнутри больную белую голову теплыми мягкими лапками, небольшие такие демоны, нисколько не злые.

В спальне Наташа ловко освободилась из-под тонкой руки противной заснувшей Тани и мягко спрыгнула на пол. Элегантно встряхнулась. Она могла, конечно же, не потакать нелепым прихотям глупой девчонки с торчащими в носу, в языке и в ушах килограммами железа, но не посчитала возможным расстраивать Хозяина. Ребенка нужно было уложить. Что ж, Наташа ему помогла. Хозяин — всего лишь человек, ему часто нужна Наташина помощь. Пусть ей и пришлось с ужасом выслушивать девчонкины завывания о страстной любви к какому-то певцу с труднопроизносимым именем и терпеть назойливые ласки.

Наташа потянулась. Выгнула спинку. У Хозяина большие неприятности, надо поспешить, надо быть с ним рядом. А юный панк замечательно поспит один, ничего страшного — прекрасная удобная комната, ярко-желтая с нежно-зеленым, обычно предназначается для маленькой племянницы второго Хозяина, если она остается ночевать…

Наташа с тоской вздохнула.

Нелегко принудительно играть в дочки-матери, выступая в роли дочки, запеленутой в пуховый платок и укачиваемой в розовой кукольной колясочке. Но Хозяин от этого счастлив, так что Наташа заставляет себя терпеть ужасное племянницевское обращение и даже иногда послушно закрывает глаза, изображая, что «дочка» — спит.

Нет, Наташа абсолютно не против деторождения. Соответствующие всем стандартам породы детеныши просто обязаны появляться на свет, радуя глаз своим совершенством. Выведение достойного потомства — это серьезная наука, жаль, многие люди не имеют об этом ни малейшего представления.

Грациозно выгнувшись, Наташа тщательно осмотрела себя в зеркало, привычно удостоверилась в том, что по-прежнему являет собой идеал, и неторопливо вышла в гостиную. Там непристойно громко и возбужденно говорила, почти выкрикивала сквозь слезы пестроволосая босоножка:

— Если бы я могла себе представить, если бы я могла себе хоть на минуту представить, вообразить все то безумие, которое она себе надумала, настроила… спланировала!.. Да я бы руку ее не отпускала! Я бы глаз с нее не сводила! Я бы вместо бандажа ей на живот намоталась… Танька…

— Что сейчас говорить-то! — спокойно и отчетливо откликается лысый, наблюдая за ровными янтарными всплесками виски в покачиваемом бокале. — Не вижу смысла. Поезд ушел, и рельсы разобрали. Вырвет моя жена от горя все свои волосы, или не все, или вообще не вырвет — результат, как говорится, один… И он всем давно известен.

Рыжеволосая женщина странно извернулась в удобном кресле, как будто хотела занять места как можно меньше, в идеале — слиться с интерьером.

— Это были странные дни, — проговорила она хрипло, откашлялась, — странные дни… Танька не выходила практически из комнаты, не выпускала младенца из рук. Он был очень беспокойным. Трудно налаживалось грудное вскармливание. Вдобавок мастит. Поднялась температура. Грудь цветом и твердостью была как кирпич. Мальчишка просто синел от крика, заходился, задыхался, успокоить его было невозможно. По-моему, она совсем не спала. Отказывалась принимать чью-то помощь. Все мы хотели, чтобы Таня наконец восстановилась…

Средне-русая голова уже сорок недель знает, каким будет этот день. Единственное ей трудно предугадать — в какое время все начнется: в шесть утра, в полдень или в восемь вечера. Она бы предпочла, разумеется, вечер — средне-русая голова настоящая, стопроцентная сова, вечером у нее больше сил, больше энергии, а ей очень-очень понадобятся силы и энергия, чтобы следовать Плану, пункты которого Валтасаровыми Письменами то и дело вспыхивают в ее усталом мозгу, наряду с любимыми «восьмерками». Она плачет.

Средне-русая голова приготовилась. О, как хорошо и тщательно она приготовилась! Перечитала тонны литературы по акушерству и гинекологии, родовспоможению, справочников для спасательных служб, даже отыскала в библиотечном архиве безусловный раритет: сильно потрепанную грязноватую книжицу карманного формата, вышедшую в издании «Молодая гвардия» в 1942 году, — «Спутник партизана». С отвращением пролистала желтоватые, в грязнобурых пятнах страницы, где простым и доступным языком объяснялось, например, что можно сделать умелыми руками с мотком проволоки: «Вражеского мотоциклиста лучшего всего сбить протянув поперек его пути проволоку. Выбери на лесной дороге крепкое дерево. Привяжи к нему один конец проволоки на высоте 1 метра. Перекинь проволоку через дорогу и встань у какого-нибудь дерева напротив первого. Как только заслышишь приближение вражеского мотоциклиста, натяни проволоку, обмотай ее свободный конец несколько раз вокруг дерева, а сам ложись в засаду. Мотоциклист налетит на проволоку и упадет с машины. Тут его и уничтожай или бери в плен (см. главу „Техника допроса“)». Изобилующую грозными императивами «Технику допроса» средне-русая просмотрела поверхностно — интерес для нее представляли другие главы — «Жизнь на снегу» и «Поход и бивак». Она предположила, что отыщет здесь для себя много полезной информации относительно родов в малоприспособленных для этого условиях (на снегу и в походе), и не ошиблась.

Ей предстоит решить еще одну задачу, довольно важную. Она очень хочет обойтись вообще без всяких помощников, но отдает себе отчет, что на определенном этапе такая ее самонадеянность может многое усложнить. Этого допустить нельзя, потому что все должно быть сделано вовремя, и ничего — не вовремя. Это простое правило. Поэтому придется плюнуть на ложное самолюбие, взять себя в руки и поговорить с соседкой по комнате. Но еще не время.

Согласно Плану, сделать это следует незадолго до События.

Средне-русая голова уже сорок недель знает, каким будет этот день. Единственное ей трудно предугадать — в какое время все начнется: в шесть утра, в полдень или в восемь вечера. Это начинается утром.

Никто из трех девочек не знает, каким будет этот день.

Средне-русая даже не возьмется сказать вообще, день ли это. Или ночь? Порядка двух недель (или трех?) она выходит из комнаты только в общественную уборную и — редко — в душ. Средне-русая голова теперь знает, что этого младенца ей послал Бог, как и должно происходить с Богом и младенцами. Не надо ей ничего более, все пазлы послушно выстроились в задуманную картинку, когда в комнату ворвался Боб с сумасшедшими глазами и увидел своего сына на ее руках. Все ей стало понятно, раз и навсегда: маленького, слабого, больного ребенка, несчастное создание, обреченное жить в безжалостной стране и шарахаться в сторону от недобрых любопытствующих взглядов и окликов «даун», Боб не оставит. Будет тянуть, растить, выхаживать и любить, конечно же, любить. Никаких широкоплечих юношей из военно-летного училища. Никаких прогулок в Пушкинском скверике. Никаких соседей по комнате добряков дядей Федоров. Да и со всей остальной их ерундой надо заканчивать, хватит, добаловались. Надо заниматься ребенком. Ничего, справятся. Вот оно — их спасение — плосколицый кричащий младенчик с монголоидным разрезом синеватых глаз.

Пусть общество считает, что ему, обществу, приятнее: средне-русая родила от коменданта общежития, от крановщика с соседней стройплощадки, от дворника Пантелеймона Евстархиевича, от преподавателя с кафедры общей хирургии. Средне-русой наплевать на мнение общества, и на само общество — тоже наплевать.

Похоже, что все-таки вечер. Возвращается с работы замученная черная голова — устроилась медсестрой в детскую поликлинику, уныло плетется разогревать скучный обед — картофель, тушенный кусочками с морковкой, тоже кусочками, и перцем-горошком.

Черная голова устала, так устала. Она не хочет ничего, кроме как поспать на чем-нибудь мягком более сорока минут подряд. Уже три недели у нее такой возможности нет. Дома периоды ребенковского затишья не превышают получаса, а во всех остальных местах мало того, что надо учиться и работать, но и нету приемлемых мест для сна. Полуживая, застывает над кастрюлькой с картошкой, кусочками. Бормочет: «Я три ночи не спал, Я устал. Мне бы Заснуть, Отдохнуть… Но только я лег — Звонок! — Кто говорит? — Носорог. — Что такое? — Беда! Беда! Бегите скорее сюда!»

У белой головы настроение, напротив, бодрое и очень, очень боевое. Никаких стихов давно скончавшихся детских поэтов она не читает, она чеканит шаг по улице, напевая в ритм для себя неожиданное: «Дан приказ — ему на запад, ей — в другую сторону-у-у, уходили комсомо-ольцы на Гражданскую войну…» Откуда выплыла незамысловатая советская песня на стихи какого-то деятеля культуры, белая голова не задумывается. Задумывается она совершенно о другом. На курсе ходят странные слухи о материнстве и детстве в рамках отдельно взятой комнаты, и необходимо самостоятельно в ситуации разобраться, сделать выводы, принять решения, поставить цели, наметить задачи. Белая голова отлично знает, что всегда и во всем выигрывают те, кто не ждет удачного и выгодного стечения обстоятельств, не рассчитывает на счастливый случай, а создают этот самый случай сами. Творят. Созидают. Она готова к созиданию. Никого никогда она не любила так, как Боба.

«Уходили, расставались, покидали тихий край… ты мне что-нибудь, родна-ая, на прощанье пожелай!» Белой голове никаких таких пожеланий не надо, мерси. Она идет в общагу, где не была с достопамятной новогодней ночи. Не была и не была. А вот теперь — идет. Четкий шаг, новые высокие сапоги, ботфорты — по европейской моде, новая ондатровая шубка — мама привезла из Чехословакии, отмахивает рукой — раз-два, раз-два. Обманный все-таки этот месяц — март, уже ждешь тепла и света, а завывают вьюги и рано темнеет. Надо было выйти пораньше, но пришлось ждать, пока родители не отправятся на юбилей, не приедет заказанное такси.

Немного помедлив на пороге общежития, как перед прыжком в холодную воду, она стремительно проходит, поднимается по лестнице, последовательно вбирая подзабытые запахи: незатейливого супа, тушеной капусты, студенческих «хвостов», медицинского спирта, разливного пива, светлых надежд, твердой веры и любви, конечно же, любви. Заходит на этаж. Первая, кого она встречает в темноватом коридоре, — средне-русая голова в роли Мадонны. На руках хнычущий младенец, сотрясаемый в попытках как-то его заткнуть, догадывается белая. Ага. Вот оно, материнство и детство. Имеет место. Она останавливается, внезапно сделалось очень трудно, почти невозможно дышать. Маленькие демоны, совсем не злые, запели и заговорили своими стрекозьими голосами, и все одновременно. Погодите, погодите, я так ни фига не разберу.

Средне-русая голова неожиданно радуется визиту белой головы, они сто лет не виделись, почему-то, куда ты пропала, тут у нас такие дела. Такие дела. Средне-русая голова довольна, что можно немного поговорить со своим человеком, тем более что она все равно топчется тут, в коридоре, давая возможность соседке поспать. Средне-русая голова внезапно ощущает, как давно она просто так не болтала с подругой, как обычная девочка, и она говорит много, всякого-разного. Белая голова — не общество, белая голова — ближайшая подруга, ей можно все рассказать. Прелестный малютка, не такой, как все, глазки-шейка-ладошки, новая задача на всю жизнь, ты посмотри, это мой сын, это мое все, это наше все.

Белая голова в ужасе. Пытается осмыслить, осознать услышанное, ничего не понимая и уже понимая все. Заткнитесь, вы, обращается она к демонам, совсем не злым, мне надо подумать. Интереснейший это аспект — принятие важного решения, кому-то на это нужны годы, а вот белой голове хватает пяти минут. Еще пять минут, чтобы успокоить колотящееся о ребра сердце. Еще минута, чтобы не дрожать противно голосом и предложить дружелюбно прогуляться, что ли, в холл, что ли, на балкон, подышать воздухом, торчишь здесь с ребенком, напротив сортира, а чем он дышит? мочой и грязной тряпкой? ничего он не замерзнет, мы его шубой, если что.

Предложить взять утихшего дауненка на руки, ты устала, можно я, а ты как раз покуришь, отдохнешь, только покажи, как поудобнее, ага, ага, держу, госсподи, госссподи, следить за лицом, никаких гримас отвращения, прелестный малютка, как и было сказано.

Поднимаются на пол-этажа. Выходят на балкон. Излюбленное место отдыха студентов, обширный балкон выходит на заброшенный пустырь, летом зарастающий страшной для аллергиков лебедой. Ой, и правда, восхищается средне-русая, с наслаждением вдыхая холодный вкусный воздух, как хорошо-то. Просит сигарету. Белая голова кивает на сумку. Средне-русая торопливо закуривает. Белая немного заглядывает за балконное ограждение, рассматривает неширокую асфальтовую дорожку, горы мусора и мрачно нахохлившиеся неопрятные кусты. Боишься — не делай, напоминает она себе любимейшее папино изречение, а делаешь — не бойся. Поднимает хромосомную ошибку над головой. Кидает вниз. Раздается глухой удар, совсем негромкий. Да сколько он там весит, несчастный ублюдок? Оборачивается. Открытый в беззвучном крике рот средне-русой. Лицо обезьяны. Она кидается к перилам, перегибается в поясе. Вот и прекрасно. Белая нагибается, хватает ее за тонкие лодыжки, и, с усилием приподняв, направляет в полет. Не такой уж длинный. Но точно — последний. Второй удар доносится отчетливей. Ну правильно, разожралась, подруга. Тяжелая, как черт знает что. Белая голова отдувается. Отряхивает руки.

Докуривает подругину сигарету. Она даже не погасла. Смотрит пристально вниз. Никаких звуков, никакого движения. Вот и чудно. На лестнице встречает щемяще прекрасного Боба вместе с добродушным румяным дядей Федором, привет-привет, собираемся отоспаться, устали, как ни одна собака не уставала, дядя Федор, вечно ты про собак, два дежурства подряд, конечно, отдыхайте, золотые мои, увидимся.

Белая голова чувствует себя настоящей хозяйкой своей судьбы. Миллионы людей хотели бы освободиться, но у них не хватает или духа, или сил, или ума. А у нее хватило, и она чувствует прилив особой гордости.

Оказывается, Юля заснула. Упала в сон. На низком-низком кожаном диванчике, в гостиной Боба, больше напоминающей какую-нибудь кофейню. Разбудило ее громкое недовольное мурлыканье. Красивая черно-белая кошка сидела рядом, смотрела с недоумением.

Хозяин ушел. Оставил ее на попечение вот этой босой клуши с разноцветными волосами. Наташе давно пора было принимать пищу, несмотря ни на что, а босоножка не помнила об этом совершенно и спала, безобразие. Ничего, Наташа напомнит, корона с ушей не свалится. Отрывисто мяукнув, она побежала к своей нарядной тарелке.

Юля сообразила, наконец, что от нее требуется, медленно-медленно прошагала к холодильнику, открыла.

«Надо собираться, разбудить Таньку, — соображала она, — отвезти ее домой, собрать в школу, а потом поехать в областную, помочь Бобке, что-то ведь надо там… Формальности. Ритуальные услуги… Нельзя Бобку оставлять. Надо с Федором проститься. Корейчику позвоню, отпрошусь. Ничего, отпустит».

Оставленный на низком-низком столике телефон завибрировал и запел голосом Цоя: «Я смотрю в чужое небо из чужого окна…» Юля, в два прыжка оказавшись в гостиной, как из огня, выхватила трубку, впервые не дослушав до «взлетая, оставляет земле лишь тень…», сказала свое «ал-ло» — голосом испуганным и негромким.

«Слышишь, Юлечка, ну ты мне удружила, прям нечего сказать, — Лорка была в возмущении и говорила неприязненно и даже угрожающе, — чтоб я еще с тобой связалась, так нет… Забирай всех своих суицидальных психопатов себе сама, сели у себя дома в ванной, нечего вешать на других, вот что я тебе скажу! Чтоб так поступить с подругой! Прислала какого-то сумасшедшего! Я тут с ним носилась-носилась, понимаю и сожалею о вашей невосполнимой утрате, тра-ля-ля, выпейте чаю и успокойтесь, жизнь не кончается, пусть мертвые хоронят своих мертвецов, соловьем разливалась, аж самой противно, а он? Пошел, скотобаза неблагодарная, и выпрыгнул с седьмого этажа. Из окошка в мужском туалете. Умер мгновенно, и то хлеб. Спаси-и-ибо тебе, Юлечка, меня теперь за яйца здесь подвесят, прям жалко, что нету их у меня…»

Юля неторопливо опустилась на нарядный пол из наборного паркета. Босыми ногами пришлепала дочь и молча села рядом. Вынула из материной руки все еще разговаривающий сварливым Лоркиным голосом телефон и нажала на отбой.

Минут через десять Наташа вернулась из кухни. Взбодрившись после завтрака, она придумала себе новую забаву — пыталась лапкой поймать хулиганистый солнечный зайчик, прыгающий по комнате, со стенки на диванчик, с диванчика на столик, со столика на пол, где сидели странные гостьи, обнявшись и смешав разноцветные волосы.

Наташа присмотрелась. Получилось красиво.

Витечка сидит в своем большом черном автомобиле. Нетрезвый, он не садится за руль. Не сядет и теперь.

Прекрасная возможность побыть одному, уже утро, просыпается город, его город, хорошо, что он отказался от такси, будет неплохо пройтись пешком, тут недалеко. Сейчас спустится и пойдет по Набережной, оживающей и уже не тихой, уже не пустой.

В разном темпе пробегут мимо и навстречу спортсмены, не совсем спортсмены и совсем не спортсмены — размеренный шаг, неуверенная трусца, сбивающееся дыхание, кожаные напульсники, наушники от плеера глубоко в мозгу и радость от утра, проведенного с пользой.

Надсадно рыча и отплевываясь, проползет оранжевая поливальная машина, свернет за угол.

Из круглосуточной аптеки выбежит женщина, небрежно и наспех одетая, с лицом перевернутым и встревоженным, укладывая в сумочке нитроглицерин? детский панадол? кетанол в ампулах? — побежит домой, ничего, она успеет, все не так страшно, как казалось ночью.

Под командой раздраженного похмельем лейтенанта нестроевым шагом пройдут солдатики, в баню, — обритые головы, юношеские прыщи, жаркие сапоги и не пишет девушка, забудь, брат.

Собаковладельцы начнут свой ежедневный цикл из двух прогулок, придерживая поводки, зевая и растирая все еще плывущие в объятия Морфея глаза.

Витечка пойдет ближайшей к Реке аллеей. Ответит на телефонный звонок жены, почти бывшей. Постоит пару минут, усваивая информацию. Проследует дальше.

Лидия уже проснулась, чистит зубы в темноте, не включая свет — чтобы постепенно прощаться с драгоценным утренним сном, босая, волосы растрепаны, сидит на бортике ванны. Хорошо, что не позвонил ей, подумает Витечка, ни к чему множить сущности или как там это самое бритва Оккама[29]? Не сочиняй себе проблем сам, несколько вольно переиначивает он.

Миновав место, где проводил в плавание альтернативный телефон, облегченно рассмеется.

Нисколько не жалко. Давно собирался приобрести новую модель. Nokia с сенсорным экраном.

Любимая женщина особенно прекрасна, когда сонная, улыбается умник Петров.

Сонная любимая женщина недоуменно распахивает перед ним дверь, смотрит, молчит. Длинные волосы пластаются по спине, ночная рубашка — в виде оранжевой футболки с петухом. Хвост у петуха нашит отдельно, за него можно подергать — так, для смеха.

— Доброе утро, — говорит Петров, снимая ботинки, — а я к тебе. Давай, думаю, вместе позавтракаем.

Дергает для смеха за петушиный хвост.

Любимая женщина молчит. Не смеется.

— В-м-е-с-т-е, — растолковывает Петров, — вместе.

Белая голова уже много лет знает, каким будет этот день.

И ей нисколько не мешает ее теперешний огненнорыжий цвет, ах, как ярко!

Черная голова уже часа полтора знает, каким будет этот день.

И ей нисколько не мешает ее теперешний нероссийский триколор — цвет шампанского, бургундского и коньячный, ах, как красиво!

В этот день они встретятся. Две головы из трех, отягощенные теперь общим и уже не тайным знанием. Пряди черные и белые когда-то — нотная тетрадь, прыгающие кадры немого синематографа, надкушенные кровожадной сепией, запретительная «двойная сплошная» на мокром асфальте.

Пестрая циновка, монохромная радуга, ритуальный винегрет.

— А я тебе не открою, — скажет белая голова черной из-за закрытой двери.

— Зачем ты вообще притащилась? — скажет белая голова черной из-за закрытой двери.

— Я с тобой разговаривать не хочу и не буду, — скажет белая голова черной из-за закрытой двери и откроет ее.

Стоит, вызывающе смотрит в глаза, в самую середину зрачков, невысокая, в нелепом спортивном костюме — узковатом, коротковатом и босиком.

Пальцами ног так и впивается в полосатый симпатичный коврик, очень пушистый, о такой коврик даже как-то немного жаль вытирать грязные ботинки.

На белой голове марсианскими гребнями топорщатся паклевидные рыжие волосы.

Ее лицо без макияжа кажется странно помолодевшим.

Черная пройдет вперед. Просторный холл внезапно превратится во многие жутковатые коридорчики, по какому из них надо проследовать, чтобы прийти хоть куда-то, она не имеет представления. Решит никуда и не следовать, устало опустится на симпатичную резную деревянную лавочку со спинкой, вполне объяснимую здесь. Помолчит. Глубоко вздохнет.

Начнет белая голова, стоя все на том же месте, на полосатом и симпатичном коврике, даже не повернувшись, даже и не покрутив какой-нибудь рукой или ногой. Она скажет:

— Не думай только, что я хоть о чем-то жалею. Ровно ни о чем. Я сделала то, что была должна сделать. Как волк. Знаешь? Санитар леса. Танька, она же опаснейшая сумасшедшая, прямая угроза, ядерная боеголовка, она — глубинная мина. Замедленного действия. Эта бессовестная помойная тварь с детства насиловала брата, влезала в его голову и шуровала там, нимфоманка. Лишила Бобку и детства, и юности, постоянно заваливаясь под него, гадина… А потом выродила своего отвратительного ублюдка, гадкого ушлепка, чтобы брат стопроцентно оставался в их даунской компании. А далее что? Рожала бы каждый год по уроду? Пополняла стратегические запасы кунсткамеры? Чтобы уж наверняка. Чтобы уж Бобку привязать так привязать! Кто-то должен был ее остановить… Я взяла это дело на себя. И я горда собой.

Белая голова отмахивает в ритм словам рукой, все так же, не оборачиваясь:

— Представляю, ты ведь шла выслушивать мою горькую исповедь, полную осознания вины?

— Можно вопрос? — говорит черная голова, глядя в пол. — Вот тебе приходилось по-разному убивать. Какие чувства ты при этом испытываешь? В зависимости от способа убийства? — Белая голова долго не отвечает, задумчиво глядя, судя по всему, прямо перед собой — на входную дверь. Внезапно она оживляется, хватает с обувного ящика пачку сигарет, закуривает и оборачивается в Юлину сторону:

— Какие чувства? Разочарование, наверное, тем, что не справилась с задачей идеально. — Она смеется на одной низкой ноте, довольно устрашающе. — Ведь Бобка стал такой худой, клянусь, его можно было огреть по башке, прямо в палате, да хоть голым кулаком, и — фьють! Тоже отправить в полет. Будешь курить?

Молча они выкуривают по сигарете, стряхивая пепел на пол. После чего белая голова продолжает рассказ, а черная — закуривает еще.

— Пока я была живая, я любила Бобку — иногда говорят — больше жизни, не знаю. Просто любила. Мне всегда казалось неуместным снабжать понятие любовь какими-то количественными характеристиками. А после истории с Таней я уже не была живая. И, неживая, уже не любила Бобку — мертвые вообще… довольно холодны, — произносит спокойно белая голова и улыбается своей шутке. — Ну не знаю, ты не поймешь. В ней я убила себя, но не совсем. Чтобы нормально с собой расправиться, мне необходимо было убить и Боба. Я всегда знала, что сделаю это, — произносит спокойно белая голова, присаживаясь на корточки, приваливаясь к стене, устала стоять. — Всегда знала, что сделаю это, — повторяет она, и опять смеется страшноватым низким смехом, — теперь мне осталось немного доработать, до красивой симметрии — вспоминает она недавнего таксиста.

— Я всегда мужчин разделяла на умных и всех остальных. В моем неживом состоянии мне чужды были увлечения и прочая эмоциональная фигня, но зато я могла сосредоточиться на достойных мужчинах и рафинированной ненависти. Когда человек влюблен, у него нет стимула и мотивации делать что-то еще. Куда-то двигаться. Но ненависть, пусть даже к чему-то в себе, это — сильнейший стимул… Каждым своим значимым поступком, шажком по служебной лестнице, уродливым выращенным кактусом, никому не нужной сказкой о рыбаках и рыбках — человек пытается бороться с объектом своей ненависти. В себе.

Белая голова замолчит. Черная закурит. Протянет пачку белой.

Внезапно погаснет свет. Красиво подсвеченная краснеющим сигаретным огоньком, черная голова неловко встанет со скамейки. Белая ровно произнесет:

— О, это часто у нас бывает. Старый дом. Короткое замыкание, и вылетают пробки. Если тебе не трудно, щелкни предохранителем на лестничной площадке. Наша квартира шестнадцать. А я посмотрю на пакетник здесь, в ближней кладовой…

Черная голова шагнет за порог, непонимающе вглядываясь в гостеприимно распахнутые внутренности электрического ящика. Еще бы понять, что именно здесь относится к квартире шестнадцать. Электричества Юля побаивается с детства. Мелькнет трусливая мысль о резиновых перчатках и, прости господи, резиновом коврике.

Белая голова быстро пройдет в спальню, деловито вытащит из брошенных на пол (следовательно, подлежащих стирке) мужниных брюк хороший кожаный ремень, плетеный и мягкий, соорудит грамотную петлю, прекрасно соображая, что зачем и куда вязать, усмехнется своему отражению в гигантском зеркальном шкафу-купе и решительно шагнет в его просторное, приятно пахнущее лавандовыми отдушками нутро.

Прикроет поплотнее створку, призывая ночь, обещая быть с ней нежной, как кошка.

Несколько продуманных, точных движений, и, когда пришедшая тьма начнет разламывать ее шею, выворачивать глаза и разрывать в клочки легкие, Маша не станет сопротивляться.

Слегка аутичный подросток Дмитрий беседует о важном со своей одноклассницей Натанзон. Ее родители работают в Европе, и за полной зрелой Натанзон присматривает бабушка, смешная плюшевая старушка. Как правило, она читает древние «Роман-газеты», вооружившись увеличительным стеклом.

— Это ты не хочешь нормальных отношений, — говорит подросток Дмитрий влажной Натанзон, чуть задыхаясь и тиская ее за левую, вытарчивающую из-под разоренной одежды, грудь. Коричневатый крупный сосок давно требует, чтобы его хватали и рвали руками, губами, можно зубами. Чуть просвечивают через молочно-белую кожу фиолетовые кровеносные сосуды, очевидно, исправно снабжающие ткани кислородом. Подросток Дмитрий не уверен. Правая грудь ненадежно скрыта слоями клетчатой форменной гимназической жилетки, нежно-голубой блузки и чашечки белого лифчика полноценного второго размера.

— Если б ты меня любила, ты брала бы в рот и давно дала бы, на полкарасика… у нас все парни уже…

Давай, а? Блядь, клянусь, как только скажешь, сразу остановимся, — неубедительно врет слегка аутичный подросток Дмитрий своей однокласснице Натанзон, нервно дергая заклинившую молнию на узких джинсах.

— Нет, с этим мы, пожалуй, повременим, — лениво тянет невозмутимая Натанзон, чуть отодвигается и снисходительно помогает освобождению восставшего члена подростка Дмитрия, — а рукой я могу… давай сюда… детский сад, бля…

Довольная утренней прохладцей кровожадная Зоя Дмитриевна терпеливо поджидала Киру Николаевну у главного входа. Удовлетворенно заметив уныло бредущую через больничный парк любимую собеседницу, неторопливо вышла вперед:

— А как же вам спалось, уважаемая Кира Николаевна? — обеспокоенно спросила она, поигрывая ремешком огромной дамской сумки.

Кира Николаевна немедленно отвечала, дважды моргнув и предчувствуя подвох:

— Да вроде бы как и неплохо, Зоя Дмитриевна, спалось-то…

— А вот я, — победительно резюмировала Зоя Дмитриевна, выпрямляя широкую драповую спину, — а вот я глаз бы не позволила себе сомкнуть, Кира Николаевна, уж будьте уверены, если бы по моей вине текли трубы и родное отделение теряло бы десять тысяч рублей в неделю!

Зоя Дмитриевна в полном соответствии со значимостью момента сложила губы трубочкой, горделиво развернулась через левое плечо и поплыла на работу.

Кира Николаевна еще несколько минут потопталась на крылечке, изредка смачно сплевывая и повторяя в сердцах:

— Тьфу, дура какая!..

I was there with you[30].

Из романа Ричарда Бротигана «Экспресс Токио — Монтана».

Twins — близнецы (англ.).

Watchmaker — часовщик (англ.).

Из романа Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка».

Из песни «Сытая свинья» группы «Агата Кристи».

Человек человеку волк (лат.).

Расстройство центральной нервной системы в виде сочетания тикообразных подергиваний мышц лица, шеи и плечевого пояса, непроизвольных движений губ и языка с частым покашливанием и оплевыванием. Болезнь может иметь наследственный характер. Одно из проявлений этой болезни — навязчивое повторение слов, слогов или звуков, а также тяга к сквернословию.

И так далее, и так далее (лат.).

Главный герой книги Михаила Веллера «Приключения майора Звягина».

В частности, слова припева: «А я день рожденья не буду справлять, все заебало, пиздец на хуй, блядь».

Роман Джозефа Хеллера «Catch-22» (более распространенный перевод «Уловка-22»).

Песня «Тоталитарный рэп» группы «Алиса».

Просто скажи НЕТ (англ.).

Я сделал это (англ.).

Ямс — тропическая сельскохозяйственная культура, похожая на картофель.

ЭКО — искусственное (экстракорпоральное) оплодотворение; одиннадцатый протокол — одиннадцатая попытка.

Анальгетическое наркотическое средство.

Синтетические сильнодействующие обезболивающие.

ИВЛ — аппарат для искусственной вентиляции легких.

Популярная книга Юлии Лемеш.

Кто скоро даст, тот дважды даст (лат.).

Способ фильтрации воды, известный также как гиперфильтрация.

Из песни «Немое кино» группы «Аквариум».

Что позволено Юпитеру, не позволено быку (лат.).

Из стихотворения «Свобода» Н. А. Некрасова.

Моя вина! (лат.)

Молозиво — секрет молочной железы, выделяемый в последние дни беременности и первые дни после родов.

Два типа деления клеток.

Бритва (лезвие) Оккама — методологический принцип, также называемый принципом бережливости, или законом экономии, в упрощенном виде он гласит: «Не следует множить сущее без необходимости» (либо «Не следует привлекать новые сущности без самой крайней на то необходимости»).

Я был там с тобой (англ.).