Парторг местного племхоза Елыгин сразу невзлюбил нового счетовода Сергея Евграфовича Крутицына. Пролетарское чутье подсказывало Елыгину, что Крутицын — хорошо законспирированный враг, который только ждет удобного случая, чтобы ударить в спину советской власти. По военному статная фигура счетовода, его правильная речь, любовь к лошадям и манера держаться в седле — все вызывало подозрение у парторга, о чем он неоднократно сигнализировал директору племхоза. Но директор ценил Крутицына за грамотность и честность… «Партия учит нас, дорогой мой товарищ Елыгин, оценивать людей по их делам и не мстить за прошлые ошибки, если таковые действительно имеются», — мягко выговаривал он парторгу и брезгливо отодвигал его очередную написанную корявым почерком докладную записку… «Эх, Кузьма Кузьмич, не понимаете вы остроты текущего момента. Вспомните хотя бы слова товарища Сталина об обострении классовой борьбы!» — горячился Елыгин, но записку забирал и, аккуратно сложив, прятал в нагрудный карман застиранной гимнастерки. Поняв, что с «политически близоруким» директором каши не сваришь, парторг решил обратиться в более компетентные инстанции.

Пролетарское чутье никогда не подводило парторга, и в этот раз, сам того не подозревая, он тоже не ошибался: счетовод действительно был из бывших и когда-то воевал на фронтах Гражданской войны против советской власти. Но с тех пор, как говорится, много весенней воды утекло в Буг…

Сейчас даже хороший знакомый, — случись вдруг таковой в здешних местах, — вряд ли бы признал в полноватом и лысеющем счетоводе того бравого поручика, который отличился при Брусиловском прорыве в далеком 1916 году… Как лихо топорщились его тоненькие офицерские усики и сиял вдохновенно взор, когда верный жеребец Каррубо, мощно отталкиваясь от изуродованной взрывами земли, нес его навстречу беспорядочно огрызающимся ружейным и пулеметным огнем вражеским позициям. Как горели на весеннем солнце Галиции золотые погоны и сверкала шашка, на выдохе обрушаемая поручиком на головы бегущих в панике австрийцев.

За свою храбрость получил тогда Крутицын Георгиевский крест. Всякий раз, вспоминая об тех днях, бывший поручик сладко зажмуривался и рассеянно трогал гладко выбритую верхнюю губу, словно собирался подкрутить давно уже несуществующие усы. Крест, вместе с несколькими чудом сохранившимися семейными драгоценностями и именным револьвером, был заботливо завернут в промасленную бумагу и положен в жестяную коробку из-под печенья, которую Сергей Евграфович зарыл в саду своего дома под яблоней…

В ночь на 22 июня в село Н., в котором жил счетовод с женой, въехала легковая машина. Была она чернее черной ночи и даже сельские собаки побоялись лаять, а только высунувшись из своих будок с недобрым блеском в глазах смотрели ей вслед… Машина, громко скрипнув тормозами, остановилась около дома Крутицыных. Верный пес Каррубо, несмотря на ужас, охвативший его, немедленно подал голос, готовясь защищать хозяев, но толстая цепь, на которую он был так непредусмотрительно посажен, не позволила ему сделать это…

Три тени, не обращая внимания на захлебывающегося в бессильной злобе пса, открыли калитку и стремительно проследовали к дому. Лай Каррубо и требовательный стук в дверь разбудили хозяев.

— Кажется, это за мной, Машенька, — сказал Крутицын жене, быстро вставая с постели.

Предъявив ордер на арест счетовода, гости тут же обыскали дом. Они перевернули все вверх дном, опрокинули этажерку с книгами и побили посуду, но ничего опасного или, на худой конец, предосудительного не нашли. «Тертый калач, — подумал старший энкэвэдэшник, неприязненно глядя на уже одевшегося Крутицына, — но ничего, мы и не таких раскалывали». В городе, в толстостенном пуленепробиваемом сейфе, что стоял в углу его унылого кабинета, уже лежала серая пронумерованная папочка, в которой были аккуратно подшиты записки или, как их еще называли «сигналы», написанные размашистым корявым почерком…

Старший зловеще и со значением сощурился в лицо счетовода и быстро кивнул сопровождающим. Те тут же оторвали Сергея Евграфовича от зашедшейся в плаче жены и вывели во двор… Пес, увидев Крутицына, поджал хвост и заскулил обреченно и жалобно: мол, прости хозяин, кабы не цепь…

— Прощай, Каррубо, — ласково сказал ему счетовод. — Береги хозяйку.

— В город, — коротко приказал шоферу старший и глянул на свои командирские часы. Светящиеся стрелки показывали ровно половину третьего. Мотор, надсадно заурчал, затрясся и, наконец, сорвал с места раздолбанную плохими дорогами и обращением «эмку»…

Ехали молча. Крутицын думал о жене. Его ладони еще хранили тепло ее плеч, мягкость растрепанных со сна волос, и он на мгновение позволил себе маленькую слабость: закрыть лицо руками. В том, что его расстреляют, он нисколько не сомневался. Бывший поручик всегда ждал этого, и страх, который сидел где-то в глубине его сердца, стал привычным, как утренняя изжога. Даже удивительно, что за ним пришли лишь сейчас.

«Что теперь будет с Машей? Уж лучше бы она уехала тогда…» Память вернула счетовода на двадцать с лишним лет назад в те окаянные послереволюционные дни… Александровский вокзал. Потерянные, сорванные с насиженных мест люди с чемоданами и мешками. Крики, плач. Тревожные, рвущие сердце гудки паровоза… В тот день уезжали за границу Машины родители и ее малолетняя сестра. Последние сбережения семьи пошли на билеты и паспорта с визами, и теперь впереди их ждала пугающая своей неопределенностью неизвестность. Для Маши был тоже куплен билет и оформлен паспорт, но в тот день на вокзале она стояла среди провожающих, потому что не захотела бросить мужа.

«К чему все это, Сережа? Какой Дон? Какое Белое движение? Неужели вы не видите, что все уже кончено? Россия во мгле, в крови, в ненависти! — Машин отец, профессор права в Московском университете, всегда любил красивые слова. — Вы погибнете здесь… Вы и Маша… Сережа, вы просто обязаны уговорить ее ехать с нами! Ну, хорошо, я понимаю: вы солдат и ваш долг велит вам остаться, но она! Подумайте, на ЧТО она себя обрекает. К чему это ослиное упрямство!» Поручик устало соглашался и обещал еще раз поговорить с женой. Но Маша наотрез отказалась уезжать…

Помнится, тогда моросил дождь, и небо было серым, как лица провожающих. Белый паровозный дым почти вертикально уходил вверх. Маша стояла на перроне, прижавшись к Сергею, и молча смотрела на проплывающие мимо блестящие от дождя вагоны…

А потом Крутицыных закрутила круговерть Гражданской войны. Короткие встречи, годы разлуки, ранение поручика, тиф… Их собственная жизнь оказалась пострашнее и поинтереснее читанных в детстве приключенческих романов. Пока наконец «ветер революционных перемен» (Крутицыну запомнилась эта фраза, вычитанная в одной из большевистских газет) не занес их под Брест к дальней престарелой родственнице поручика. Сергей устроился счетоводом в местный племхоз, а Маша стала сельской учительницей: учила детей французскому и немецкому языкам. Через год с небольшим родственница преставилась, а поскольку наследников у нее, кроме Крутицыных, не было, последние оказались полноправными хозяевами ее дома. Так и прожили Крутицыны до самого 1941 года. Тихо, спокойно, душа в душу. Только одно печалило их: не дал Бог детей… «Хотя, быть может, сейчас это и к лучшему, — подумалось вдруг Сергею Евграфовичу, — что не дал…»

Тут «эмку» подбросило на ухабе, и он больно стукнулся головой о крышу. Село осталось далеко позади, и машина, разрывая мрак светом фар, неслась сквозь ночь к концу, как казалось счетоводу, его нелепой жизни.

А потом он стал молиться. Сидевший слева энкэвэдэшник покосился на его шевелящиеся губы и как то нехорошо осклабился. «Эх, попадись ты мне лет эдак двадцать пять назад! Хотя тебя тогда и на белом свете-то еще не было, — зло подумал Крутицын и тут же устыдился. — Как же с такими-то думками ты, поручик, к Богу-то обращаешься?..»

Когда начался пригород, старший снова глянул на часы. «Три пятнадцать», — отметил он про себя.

Матрос Черноморского флота Костя Соловец, за успехи в боевой и политической подготовке поощренный командованием десятидневным отпуском на родину, не находил себе места от нетерпения. Пассажирский поезд «Москва — Брест» никак не хотел поспевать за его мыслями и сердцем. За окном пролетали полустанки и надежно укутанные ночным мраком села Беларуси. Где-то там, в ночи спало сейчас и его родное село. То-то будет радости матери с отцом, когда их возмужавший сын появится на пороге.

Костя всегда хотел служить в армии, а уж о том, чтобы стать моряком, даже и мечтать не мог. Дело в том, что Костя не вышел ростом и вследствие этого в армию его брать не хотели.

— Пойми, Соловец, минимальный рост у бойца Красной армии должен быть сколько? — спрашивал военком у маленького ушастого паренька с темными от гнева глазами, который неотрывно следовал за ним по коридору, и сам же отвечал: — 155 сантиметров, а у тебя и до 152 не дотягивает… В общем, не положено и точка!

Но Соловец не отступал.

— Товарищ военком, — требовательным и нарочито низким голосом, в котором, однако, уже проскальзывали слезы, говорил Костя, — поймите вы наконец! Меня же никто в селе за мужика считать не будет, если я в армии не отслужу, а уж девчата точно засмеют. Ну, товарищ военком, прошу вас, как комсомолец коммуниста, не ломайте жизнь!

Но тот только раздраженно отмахивался и спешил дальше по своим делам…

Три дня ходил за комиссаром Костя, три дня уговаривал, требовал и даже грозился, что поселится в военкомате до тех пор, пока не дадут ему «добро», и наконец военком капитулировал.

— Уж больно ты упорный, Соловец, чисто клоп присосался. Так уж и быть, служи! — сказал он обреченно и впервые увидел, как расползается в счастливой улыбке рот настырного паренька…

Ровно полтора года прошло с того самого дня. За это время Костя окреп, возмужал и даже подрос на целых три сантиметра, чему был несказанно горд. Ладно сидела на нем форма, слепила глаз надраенная ременная бляха, и заломленная на бок бескозырка являла миру лихой чуб…

Паровоз, весело швыряя в ночь красные искры, стремительно нес Соловца к Бресту, а там до родного села, как говорится, рукой подать. Но для Кости это все равно была черепашья скорость. Мысленно он уже проделал весь путь от вокзала до порога родного дома, и от этого мука ожидания только усиливалась. Костя то садился на свое место в купе, то ходил по проходу, то, гоняя по скулам желваки, смотрел сквозь пыльное окно в непроглядную темень.

— Не суетись, служивый. Через час будем в Бресте: по расписанию идем, — бросил на ходу спешащий куда-то проводник.

Костя глянул на часы (подарок командования) и обреченно вздохнул: стрелки показывали только два часа ночи.

Дима Хохлатов, по прозвищу Брестский, в своем деле любил аккуратность и точность, ибо справедливо полагал, что именно эти два качества, вкупе с ловкостью и умением, помогают избегать всевозможных неприятностей, связанных с его рискованным ремеслом. Правда, удача все-таки, случалось, изменяла и ему: несколько раз вязали Брестского с ворованным барахлом вертухаи и упекали в лагеря. Сегодня ночью — месяц, как вернувшийся после очередной отсидки Дима собирался доказать своим подельникам, что он так же ловок и удачлив, как и раньше, и не зря носит гордое звание вора с большой буквы «В».

Ровно в три ноль ноль, оставив внизу кепку и ожидавших «на шухере» товарищей, он забрался по пожарной лестнице на четвертый этаж жилого дома № 15 по улице Ленина и бесстрашно ступил на карниз. Добравшись до нужного окна, Брестский аккуратно и бесшумно выставил одно из стекол и, махнув товарищам рукой, нырнул в черное нутро квартиры…

Хозяева — торговые работники — по данным Димы, сегодня утром уехали в одну из здравниц солнечного Крыма поправлять подорванное этой самой торговлей здоровье и ближайшие две недели собирались посвятить процедурам и купанию в море. Брестский лично проследил, как они садились на поезд «Брест — Москва», и даже мысленно помахал им ручкой, совершенно искренне пожелав счастливого пути.

В три десять он уже вовсю шарил по ящикам стола в кабинете хозяина, а в заметно оттопырившихся карманах его щегольского пиджака лежало содержимое шкатулки хозяйки квартиры.

Ровно в три пятнадцать, довольный «уловом», Брестский забрался на широкий заставленный геранью подоконник и взялся за раму, намереваясь вылезти в окно…

В узкой комнате со сводчатым потолком, на сдвинутых кроватях лежали двое: мужчина и женщина. Вернее, они лежали, обнявшись, на одной кровати, а на другой валялись скомканные одеяла и простыни. Молодая женщина, молочно белея обнаженной рукой, провела пальчиком по груди мужчины и громким шепотом сказала:

— Чудну!.. Крепость… Я ее себе совсем по-другому представляла: такой рыцарский замок с башенками, и в одной из них сидишь ты, ждешь меня, а тут стены какие-то казармы… — и затем сразу же без всякого перехода, приподнявшись на локте и заглядывая в лицо мужа, добавила: — Федечка, а Федечка, ну давай завтра никуда не поедем!

— Ну, ты что, Лен? Я уже и насчет машины договорился. Съездим в город, в парке погуляем, мороженое поедим… Хороший город — тебе обязательно понравится.

— Не хочу я в никакой Брест. Хочу вот так, как сейчас: целый день лежать с тобой и никуда не выходить. Федька, я так по тебе соскучилась! Еще успеем съездить, я ведь к тебе не на один день приехала, а насовсем, глупенький ты мой лейтенантик!..

— Это ты сейчас так говоришь, а утром обязательно захочешь поехать, посмотреть, помяни мое слово. Ленка, я так счастлив! Ты даже представить себе не можешь. Целый день вчера на дежурстве ходил и улыбался, как дурак. Мужики, знаешь, как завидуют: «Повезло тебе, Чибисов — ишь, какую красавицу себе отхватил». У нас из новоприбывших лейтенантов только я да Скребнев женаты…

Тут лейтенанту Чибисову закрыли рот поцелуями, и на какое-то время он и его молоденькая жена забыли и о крепости, и о запланированной поездке в Брест. Но предательский скрип сетчатой кровати снова вернул их на землю.

— Неудобно как-то, Федор, еще услышат…

— Да кто услышит-то, Лен?! — взъерошенный, раскрасневшийся Чибисов, возмущенно захлопал глазами. — Мужики у нас, знаешь, как спят: их и из пушки не разбудишь. И стены тут, знаешь, какие толстенные: еще до революции строились… Да и вообще плевать! Имеем право…

— Федька, неугомонный ты мой, уже почти три часа ночи. Спать давно пора…

— Успеем, успеем еще поспать! Кстати, командир обещал выделить нам отдельную квартиру. Там уж хоть скрипи, хоть чечетку бей — никто слова не скажет, — весело начал было Чибисов, но тут в дверь комнаты настойчиво постучали.

— Ну вот, доскрипелись, — предположила испуганная жена, стыдливо закрываясь одеялом.

В спешке, никак не попадая в раструбы своих галифе, Федор наконец распахнул дверь и по глазам стоящего на пороге посыльного сразу понял, что причина, заставившая того стучать в комнату только сегодня вечером вернувшегося с дежурства офицера, гораздо серьезнее, чем скрип злосчастной кровати.

— Товарищ лейтенант, вам приказ: срочно прибыть в штаб батальона. Срочно! — повторил посыльный и поспешил дальше по длинному коридору будить остальных.

— Федя, что случилось? — спросила встревоженная жена. Едва за солдатом закрылась дверь, она вскочила с постели и теперь помогала мужу одеваться.

— Я думаю, ничего страшного: просто учебная тревога. Они здесь часто бывают — сама понимаешь, граница… Ну-ну, не плачь! Ложись спать и ничего не бойся, тут у нас, как за каменной стеной. Я скоро вернусь, родная!

Чибисов притянул к себе жену, и она прильнула к нему так крепко, что сквозь гимнастерку он еще раз ощутил ее молодое, истосковавшееся по любви и ласке тело. «Как не вовремя!» — с досадой подумал он о посыльном и, крепко поцеловав Лену в мокрые от слез губы, выскочил прочь.

Общежитие уже гудело под сапогами спешащих на выход офицеров. В коридоре сильно пахло кожей от новеньких портупей и ваксой.

— Так. Только не надо паниковать и жалеть себя, — сказала вслух Лена, тщетно борясь со вновь подступающими слезами. Звук собственного голоса несколько успокоил ее. На всякий случай она оделась и подошла к окну. Внизу метались чьи-то тени, слышались отрывочные слова команды, и от этого молодой женщине стало еще страшнее, еще тревожней.

Далеко-далеко за рекой на черном ночном небе, там где — она уже это знала от мужа, — была заграница, вдруг возникли, замигали крошечные огоньки. Вначале решив, что это от слез, Лена отерла рукой глаза, но огоньки не исчезли. Даже наоборот, стали медленно увеличиваться в размерах. Их было много, очень много…

— Федечка, мне очень страшно, Федечка!.. Услышь меня пожалуйста и приди… — завороженно глядя на огоньки, зашептала Лена.

Она прижалась лбом к стеклу и с ужасом почувствовала, как оно тоненько дрожит, словно сопротивляясь далекому, все нарастающему гулу…

Стрелка на часах немецкого артиллерийского офицера, нервно дернувшись, перешагнула цифру двенадцать и начала новый круг. Далекий, но грозный гул вдруг зародился за спиной немца и поплыл по направлению к границе. Странное, смешанное чувство восторга и ужаса охватило его, по спине побежали мурашки. Показалось, что это не часы, а собственное сердце отсчитывает время.

Лишь только игла секундной стрелки достигла двенадцати, а шпажка минутной накрыла цифру три, он резко опустил руку и, разинув рот, поспешил закрыть ладонями уши, ибо в тот же миг тишина лопнула, раскололась на куски, и ад разверзся на противоположном берегу Буга…

Когда начался пригород, старший посмотрел на часы. «Три пятнадцать…» — отметил он автоматически и внезапно услышал нарастающий свист. Пронзительный, леденящий душу…

Все произошло так быстро, что сидевшие в машине люди даже не успели испугаться. Страшный грохот сотряс землю, и «эмку» вдруг подбросило вверх. Перевернувшись в воздухе, машина упала на крышу, вся в брызгах разлетающегося стекла, и почти сразу же загорелась.

На счастье Крутицына, с одной стороны от удара распахнулась задняя дверь, и он, контуженный, но все-таки живой, успел выбраться наружу, нечеловеческим усилием вытолкнув впереди себя обмякшее тело сопровождающего. Намереваясь оттащить чекиста от горящей машины, он уже схватил его под руки и тут только заметил, что у парня нет половины черепа. Крутицын чертыхнулся и, отпустив тело, качнулся было в сторону кювета, как вдруг в бок ему уперлось пистолетное дуло.

— Что, гад, бежать задумал? — услышал он сквозь звон в ушах чей-то злой голос и медленно повернул голову. Рядом с ним стоял, пошатываясь, старший. Лицо его было залито кровью. — Вперед, гнида, и без глупостей! Пристрелю, как собаку, при попытке к побе…

Новый свист не дал ему договорить.

— Ложись! — заорал Крутицын, бросаясь на дорогу. В следующее мгновение она содрогнулась от взрыва, и комья земли вперемешку с кусками асфальта щедро осыпали счетовода с ног до головы. Сквозь грохот Крутицыну послышался крик, а потом он увидел перед собой подметки чекистских сапог. «Хорошие сапоги, новые: каблуки еще даже не сточены», — подумалось почему-то ему. Сапоги дернулись, загребли мысками по дороге и замерли.

А вокруг уже был сущий ад. Крутицын, прикрывая руками голову, боялся даже пошевелиться. Сколько это длилось по времени, он не знал — казалось, что целую вечность, — но когда обстрел кончился, стало уже светать. Чекист больше не шевелился и ногами не загребал. «Готов, наверное», — равнодушно подумал бывший поручик и привстал, прикидывая, в какую сторону лучше бежать.

Старший вдруг судорожно со свистом заглотнул воздух и застонал. «Живой все-таки, — удивился Крутицын. — Значит, придется тащить до больницы».

Еще не зная, зачем он это делает, хотя рассудок подсказывал бросить все и уходить, пока не поздно, Сергей Евграфович, предварительно подобрав и сунув в карман тужурки наган, подхватил раненого под мышки и потащил к обочине.

— Вот ведь ирония-то судьбы, товарищ чекист. Вы меня, значит, арестовали, а я вас сейчас еще тащить должен! Эх, молчите теперь? Молчите…

— Мама! — ясно и как-то по-детски отозвался вдруг тот. Из-под полуприкрытых век его выкатилась слезинка и побежала по черной от запекшейся крови щеке.

Послышался шум приближающейся машины. Призывно размахивая руками и крича «стой», Крутицын выскочил на дорогу и едва не попал под колеса несущегося на огромной скорости грузовика. Обдав счетовода тучами пыли и песка, он пронесся мимо в сторону области. Сергей Евграфович успел различить перекошенное, белое от ужаса лицо водителя, его совершенно безумные глаза. Бывший поручик очень хорошо помнил подобные лица у бегущих с поля боя солдат. Лишь удар рукояткой револьвера в зубы — так, чтобы во рту кровавая каша, а еще лучше — пуля в лоб кому-нибудь одному, — могли остановить паникеров.

«Так дело не пойдет, — решил Крутицын, отплевываясь от пыли, и рассеянно потрогал верхнюю губу, пытаясь подкрутить несуществующие усы. — Того и гляди чекист на дороге кончится». Он быстро опустил руку в карман и нащупал рукоятку нагана. Лицо Сергея Евграфовича в этот момент было полно решимости, а прежде кроткий взгляд васильковых глаз теперь отливал сталью, как когда-то давно, когда поручик, еще не подозревая о будущем уделе скромного счетовода, лихо сшибался с австрийцами, а потом и с красными конниками на фронтах Гражданской войны.

Так, с наганом в руке и сталью во взгляде, он вышел на середину дороги и стал ждать… Где-то в западной части города явно шел бой: оттуда, не смолкая ни на минуту, доносились взрывы и стрельба. Тянуло гарью. «Началось, — подумал Крутицын. — Прошляпили большевики нападение, дозаключались договоров о мире и сотрудничестве!» А ведь даже ему, скромному счетоводу, было ясно, что войны не миновать…

Долго ждать не пришлось. Из города, тщательно объезжая воронки, однако почти не сбавляя скорости, мчалась «полуторка». Колыхался и подрагивал на ухабах выгоревший на солнце тент. Крутицын широко расставил ноги и навел револьвер на приближающуюся машину. В этот момент ему почему-то вспомнилась психическая атака под Харьковом…

При полном параде, с расчехленными знаменами они шли тогда под барабанную дробь на ощетинившиеся штыками окопы красных, и поручик опытным взглядом отмечал пулеметные точки, из которых их вот-вот должны были окатить смертоносным огнем. А они все шли, четко держа строй, торжественно, как на параде. Небо, помнится, было ослепительно синим, и страшно хотелось жить. Красные не выдержали тогда, побежали…

Скрип тормозов вернул Крутицына к действительности. Помятый радиатор «полуторки» замер метрах в трех от него. Над рулем белело испуганное лицо водителя. «Наверняка думает, что сейчас его будут кончать». Крутицын дернул пистолетом в сторону: молодой парень послушно выскочил из машины и поднял руки.

— Товарищ, не бойтесь, — быстро заговорил Сергей Евграфович, налегая на «щ». — Нужна ваша помощь… Тут около дороги раненый, надо бы в больницу.

Взгляд его в этот момент был опять мягок и приязнен.

— Вы с ума сошли! — почти кричал, брызгая слюной водитель. — Там сейчас такое творится! И вообще я по срочному делу. Не могу я!

Пистолетное дуло снова нацелилось ему в лоб. Крутицын уже не просил, а приказывал, медленно с расстановочкой растягивая слова:

— Любезный, вы не поняли. Берем раненого, грузим в машину и — обратно в город. В ближайшую больницу. И па-апрашу без глупостей!

А раненый уже давно забыл и об арестованном счетоводе, и о страшной боли в спине и ногах, ибо в тот момент ощущал себя не беспощадным к врагам сотрудником Наркомата внутренних дел, а розовощеким пятилетним мальчуганом, вместе с покойной матерью собирающим малину с дачного куста. «Ты не собирай, Гришенька, ты ее в ротик клади и кушай. Кушай, маленький», — говорила ему мама, глядя в ясные глазки сына. И лицо ее светилось неземной нежностью…

Очнулся он уже сутки спустя в кузове другого грузовика, везущего раненных из Бреста. Мужчину же с васильковыми глазами, который доставил энкэвэдэшника в городскую больницу №…, некоторое время видели в районе перевязочной. Он помогал санитарам класть на столы первых пострадавших, а потом его фигура, мелькнув в бесконечных больничных коридорах, скрылась в неизвестном направлении…

Ровно в три пятнадцать, когда довольный «уловом» Брестский уже забрался на широкий заставленный геранью подоконник и, взявшись за раму, готовился вылезти в окно, мощный взрыв вдруг сотряс дом. Неведомая сила вместе с рамой грубо швырнула вора обратно вглубь квартиры. Удар был настолько велик, что Дима, пролетев всю комнату, упал в противоположном ее конце, больно стукнувшись головой о ножку платяного шкафа.

Матерясь и стеная от боли, Брестский приподнял голову и тут же заорал от ужаса: оконный проем и вместе с ним вся стена вдруг медленно, а затем все быстрее поехали вниз, как смываемая с холста масляная краска. Через мгновение ни стены, ни окна уже не было: все потонуло в пылевом вихре и грохоте. Царапнув ботинками по вздыбившемуся паркету, Дима вскочил и бросился прочь из комнаты. Он не помнил, как оказался на темной лестнице, заполненной полуголыми испуганными людьми. Вора закрутило и потащило вниз, ударяя о стены и перила, вместе с другими успевшими выскочить из квартир жильцами. Брестский несколько раз наступал на что-то живое и кричащее, пока его, изрядно помятого, наконец не вынесло на улицу с другой стороны дома.

Куда бежать, было абсолютно непонятно. Повсюду все горело и рушилось, и несчастные люди метались от здания к зданию, падали на землю и гибли под обломками. Дима забился в какую-то щель и закрыл голову руками. «Ну все, хана тебе, Брестский!» — подумал он с тоскою. Собственная жизнь в этот миг показалась ему скомканной папиросной пачкой, к которой уже поднесли зажженную спичку.

Земля беспрестанно содрогалась от взрывов, и содрогающийся вместе с ней Дима слышал, как осыпаются, рушатся, словно карточные, стены стоящих рядом домов…

Внезапно, сквозь бесконечный, сводящий с ума свист и грохот ему послышался детский плач — тоненькая человеческая нотка, полная страха и боли, каким-то чудом не потонувшая, долетевшая до ушей и кольнувшая сердце Брестского. «Показалось», — подумал он, но все-таки решился высунуться из своего укрытия.

Страшная картина открылась ему. Улицу было не узнать. То там то сям вместо домов громоздились огромные кучи из щебня и бетонных перекрытий, торчали лестничные пролеты… В уцелевших домах зияли дыры, а из многих окон уже высовывались языки пламени… А потом, еще до конца не веря в увиденное, он вдруг наткнулся взглядом на небольшое белое пятно на фоне черной громады полуразрушенного здания. Брестский тряхнул головой и протер глаза. Нет, ему не почудилось. Метрах в двухстах от него, на уровне третьего этажа стояла, вцепившись руками в бортик кроватки, маленькая девочка. «Сейчас, — подумал Дима, — кто-нибудь увидит и придет на помощь. Где, в конце концов, пожарные, милиция, сознательные граждане?» Время шло, но никто почему-то не торопился спасать ребенка.

— Ох, ты, Господи, да что же это такое делается-то?! — не выдержал, закричал тут Брестский и, перекрестившись, рванул по направлению к дому.

То и дело припадая к земле, разбив себе в кровь лоб и разодрав руки о валяющиеся повсюду куски стекла и кирпичей, он наконец добежал до подъезда. На счастье, лестница была цела. В мгновение ока Дима взлетел на третий этаж и замер около нужной ему квартиры, почти оглохший от ударов взбесившегося сердца.

Никогда еще Брестский не вскрывал замки так быстро, как в этот раз. Не прошло и минуты, как он уже оказался в усыпанном кусками штукатурки коридоре. Вместо гостиной, в которой, по всей видимости, спали в эту страшную ночь родители девочки, зиял провал. Непостижимым образом сохранившаяся дверь была распахнута в пустоту.

Ребенка он нашел в соседней комнате, вернее, на том узком рваном треугольнике меж двух срезанных взрывом стен, который остался от детской. Кроме нескольких ссадин на голове, малышка казалась невредимой, только сильно напуганной. По виду ей было года два-три, и она уже даже не плакала, а только издавала горлом хриплые, едва слышные звуки.

Осторожно ступая по готовому в любой момент обрушиться полу, Брестский подобрался к девочке и протянул к ней руки.

— Ну давай, малбя, иди ко мне…

Но «малбя», мертвой хваткой вцепившись в бортик кровати, словно не слышала и не видела его, и все рвала в тихом крике-хрипе свой рот.

Пришлось Диме самому отцеплять ее от кровати и брать на руки. Только тогда, почувствовав тепло его тела, девочка словно очнулась и обхватила Брестского за шею. «Ничего, маленькая… Видишь, как нам с тобой подфартило… Не боись…» — как мог нежно шептал он ей в закрытое золотистыми локонами ушко.

Обстрел прекратился так же внезапно, как и начался, хотя в районе крепости все еще слышался непрекращающийся гул. Когда Дима, осторожно ступая своими лакированными, правда, уже изрядно запыленными и поцарапанными в нескольких местах штиблетами, вышел из подъезда, стало светать. Улица казалась безлюдной. «Что ж с тобой теперь делать-то? Искать родственников или пока нести к своей марухе[1]? — подумал он, косясь на прижавшуюся к нему и щекотно сопящую в ухо малышку. — Нет, к ней, пожалуй, не стоит. И спросить-то, б…дь, не у кого!» Растерянно озираясь по сторонам, он не таясь пошел по улице, еще без определенной цели, лихорадочно соображая, что предпринять, пока вдруг не решил отнести девочку к своей матери. Пожалуй, лучшего места для малышки ему сегодня было не найти. Мать Димы жила в другом конце города, в Адамково.

Девочка то спала у него на плече тревожным дерганым сном, то плакала и звала маму.

— Погоди, маленькая. Сейчас все кончится, и тогда будем искать твою мамашу, — как мог успокаивал ее Дима.

Малышка испуганно смотрела на Брестского большими карими глазами и ненадолго замолкала…

Только в седьмом часу утра, пережидая бесконечные обстрелы и обходя завалы, Дима достиг своей цели. Ему оставалось лишь повернуть за угол большого кирпичного дома, в полуподвале которого располагалась знаменитая на весь район сапожная мастерская Арутюнянов, и вот он — мамин дом…

Какой-то сильно запыхавшийся мужчина в черной тужурке вдруг выскочил ему навстречу.

— Туда нельзя! Вернитесь! Там… — закричал он, пытаясь удержать Брестского. Но тот, ловко увернувшись и пробурчав что-то нечленораздельное и угрожающее, уже заворачивал за угол, ожидая увидеть на противоположной стороне улицы деревянный, знакомый до последнего бревнышка двухэтажный дом.

Завернул и тут же замер, потрясенный. Его словно хлестнули по глазам: дома не было. От неожиданности Дима даже зажмурился и с шумом выдохнул воздух… Дома не было! Дом, в котором прошло его лихое дворовое детство и куда он первым делом спешил после очередной отсидки; дом, в котором жила его старенькая, но еще очень бодрая мама, его дворовые друзья и одноногий точильщик ножей дядя Яша, вдруг превратился в груду изломанных взрывом бревен и щебня…

Мимо Диминого уха что-то просвистело и, ударившись о стену, взорвалось небольшим красноватым облачком. С другого конца улицы на Брестского стремительно надвигались танки, издали напоминающие больших бронированных жуков, а рядом с ними густо теснились серые, кажущиеся одинаковыми фигурки в тазоподобных касках… «Немцы!» — догадался вор, и в тот же миг чья-то рука, словно клещами, схватила его под локоть и дернула за угол.

— Вы, папаша, с ума что ли сошли? Да еще с ребенком… Бежать надо, пока не поздно. Бежать!

— Там мамин дом… Был, — отозвался эхом Брестский и почувствовал, как слабеют ноги. Его взгляд в этот момент был пуст и неподвижен.

Звонкая затрещина привела Диму в чувство. Прямо перед собой он вдруг увидел чуть прищуренные и внимательные глаза: васильковые со стальным отливом. Спокойный до неприличия голос отчеканил:

— Отставить сопли, папаша! Спасайте ребенка. Быс-стро!

Последний довод показался Брестскому убедительным, и он, прижав покрепче девочку, бросился прочь от нарастающего, накатывающегося из-за угла гусеничного грохота. За Димой, прикрывая его со спины, побежал и незнакомец.

Некоторое время они молча неслись по улицам, обгоняя таких же спешащих куда-то с тюками и чемоданами, мимо почерневших от горя и заходящихся плачем людей, вдруг в одночасье объединенных одной большой бедой, пока Дима наконец не припал к стене какого-то дома и не выдохнул жарко:

— Все, не могу больше, господин хороший! Спекся. Да и куда бежать-то?..

Незнакомец на мгновение задумался.

— Есть идея. В городе, я думаю, оставаться нельзя. Опасно. Я с женой живу за городом, в N… Считаю, нам надо пробираться туда. Ребенку там будет безопаснее. Переждете некоторое время, а дальше будет видно…

Сломленный горем Дима был согласен на все.

Мимо, в ту сторону, откуда они только что прибежали, спешным маршем шла колонна солдат под командованием молоденького лейтенанта. Последние в колонне тащили несколько станковых пулеметов и ящики с патронами.

— А может, все еще обойдется? «Броня крепка и танки наши быстры», а товарищ? — с надеждой в голосе спросил Дима, но незнакомец молчал, провожая взглядом уходящих в бой солдат.

— Не обойдется, — вдруг зло сказал он. — Бить их надо, гадов! Бить! Всем народом. Иначе никак…

Что творилось в душе лейтенанта Чибисова в то июньское утро, кроме него самого, известно было, пожалуй, только Господу Богу, в которого Чибисов, конечно же, не верил. А если бы верил, то обратился бы к нему со страстной молитвой о спасении молодой жены своей, волею судеб оказавшейся в самой гуще страшных событий, о которых большинство из нас сегодня имеет самое смутное представление.

Мысль о том, что жена находится в каких-то пятистах метрах от него, а он ничем не может помочь ей, сводила с ума. Судорожно искал Чибисов выход из сложившейся ситуации. И ничего лучшего не приходило ему в голову, кроме как на свой страх и риск пробраться к зданию офицерского общежития. Пожалуй, он бы даже решился на это, наплевав на непрекращающийся обстрел и возможные последствия своего поступка, но неумолимая воля войны, с легкостью перемалывающая людские судьбы, не дала Чибисову осуществить свой замысел.

Случилось так, что к пяти часам утра он остался единственным старшим по званию, и жизни четырехсот с лишним людей, из которых около сотни были ранены, оказались у него в руках.

В первые же минуты обстрела батальон потерял почти половину состава. Погиб комиссар, а командир батальона, раненный в живот осколком, уже полчаса не приходил в сознание. Сразу же прервалась связь с городом и соседними соединениями, расквартированными в крепости. Несколько бойцов, посланных для выяснения обстановки, назад не вернулись. С острова Пограничный, в краткие одно-, двухминутные промежутки между обстрелами, долетали звуки ружейной и автоматной стрельбы. А на казарму, в подвалах которой укрывался батальон, все сыпались снаряды и бомбы, круша добротную дореволюционную кладку и вздымая на батальонном плацу огромные земляные столбы. Стальные клочья выточенных на германских заводах болванок, казалось, резали и сам дрожащий от огня и жара воздух…

В пять часов утра в полуразрушенное здание батальона каким-то чудом добрался связной из штаба дивизии и передал приказ: срочно отходить в город для соединения с основными силами.

Скрепя сердце, Чибисов дал команду на отход. Выждав момент, когда обстрел ненадолго прекратился, батальон покинул казарму.

Около офицерского общежития Федор не выдержал.

— Продолжать движение! — скомандовал он бойцам и бросился к изуродованному, иссеченному осколками зданию. Он знал, что у него совсем мало времени, и немцы вот-вот возобновят огонь, но так просто уйти, не попытавшись разыскать жену, Чибисов не мог.

Общежитие встретило лейтенанта мертвой тишиной и черными глазницами выбитых окон. Кое-где еще, правда, белели рамы. В его комнате, конечно же, никого не было. На гремучих сетчатых кроватях, на которых лишь несколько часов назад лежали два самых счастливых на свете человека, поблескивали осколки оконного стекла. На полу, рядом с вырванной взрывной волной дверью Федор вдруг заметил заколку жены — маленькую деревянную бабочку. Чибисов сжал ладонями виски и до хруста стиснул зубы, чтобы не закричать от горя, рвущего его изнутри.

«Спокойно, лейтенант, только спокойно!» — мысленно прикрикнул он на себя и, подобрав заколку, пошел на негнущихся ногах прочь, уже не вслушиваясь в слишком затянувшуюся тишину. В голове стучало: «Это еще ничего не значит!.. Лена жива! Жива!.. Она не должна, просто не имеет права погибнуть!.. Это же совершенно естественно, что она не стала пережидать обстрел здесь, а спряталась где-нибудь в безопасном месте, в каком-нибудь из подвалов… Только где, в каком?..» Но времени на дальнейшие поиски у Федора уже не оставалось — пора было догонять свой батальон. «Ничего, сейчас соединимся с основными силами и мощным ударом отбросим гадов обратно за Буг!.. Дело нескольких часов, максимум — суток… А Ленка, глядишь, и отсидится в каком-нибудь из подвалов… В крепости ведь полно офицерских жен и детей. Наверняка, их успели вывести и укрыть в надежном месте», — успокаивал себя Чибисов, но на душе все равно было тяжело и гадко от того, что не сумел защитить, спасти и теперь надеется на кого-то другого, на чудо, наконец…

На немцев они напоролись уже в городе, на одной из прилегающих к крепости улиц. Столкнулись, как говорится, лоб в лоб. Чибисов не знал, да и не мог знать, что, прорвав пограничные заслоны левее крепости, противник торопился как можно быстрее окружить ее защитников и замкнуть смертельное кольцо, из которого уже не было бы выхода. Немецкие автоматчики, в свою очередь, никак не ожидали встретить здесь русских.

Раздумывать было некогда, и Чибисов, вырвав из кобуры пистолет, с криком: «Вперед, за Родину!», первым бросился на врага. «А-ааа!» — тут же взревела, загрохотала у него за спиной улица. Вслед за своим командиром устремились навстречу опешившим от неожиданности немцам триста с лишним бойцов батальона — все кто мог сражаться. Коротко протрещали запоздалые автоматные очереди, и два бушующих потока схлестнулись на узкой, зажатой разбитыми домами улочке.

Чибисов, с ходу всадив несколько пуль в чей-то разверзшийся в крике рот, тут же налетел на веснушчатого немца и, вцепившись в его автомат, рывком отвел в сторону дуло. Пахнущий потом и папиросами автоматчик был на голову выше Федора и своими плечами, казалось, загораживал пол-улицы. Вырывая оружие, он с силой оттолкнул лейтенанта, но тоже не удержался на ногах и полетел вслед за ним на землю.

«Здоровый, гад!» — то ли подумал, то ли прохрипел Федор, чувствуя, как холодный казенник автомата, которым пытался задушить его навалившийся сверху немец, все сильнее пережимает горло. Вот уже и воздуха в груди не осталось, одеревенели руки, и в голове, вдруг наполнившейся тяжелым, все нарастающим гулом, мелькнула паническая, гибельная мысль: «Неужели конец?!»

— Ну, уж нет! — зарычал тут Федор, изогнулся в яростном порыве навстречу ненавистным, налитым кровью глазам и с ужасом понял, что не в силах превозмочь стального смертельного давления. «Да-да, это конец. Сейчас с тобой произойдет то самое страшное и непоправимое…» — еще сильнее загудело в отяжелевшей голове, и рваный, прошитый огненными искрами мрак уже застил взгляд, как немец вдруг коротко охнул и грузно ткнулся каской в плечо лейтенанта. Перед изумленным взором Чибисова предстала съехавшая на бок матросская бескозырка, а под ней чья-то лопоухая и очень сосредоточенная физиономия. В руке у невесть откуда взявшегося матросика был зажат большой чугунный канделябр…

Война застала Костю Соловца на привокзальной площади, где он тщетно пытался найти попутку. Водители тех немногих, оказавшихся на площади машин либо кого-то встречали и наотрез отказывались брать с собой еще одного попутчика, либо ехали в другом направлении. Отчаявшись, Костя собрался было идти пешком, как вдруг страшный удар швырнул моряка на землю, а часы над его головой разлетелись вдребезги белыми сверкающими брызгами. За этим ударом последовал новый, а потом еще и еще, и так продолжалось довольно долго.

Когда Костя решился наконец приподнять голову, то не поверил своим глазам: вокзальный купол осел внутрь здания, а из высоких окон валил густой дым. Чуть дальше на путях, выхватывая из мрака стоящие колом вагоны и искореженные рельсы, гигантским факелом полыхала цистерна.

Почти оглохший, смятенный увиденным Костя не сразу услышал крики о помощи. Метрах в пяти от него корчился от боли, держась за бок, пожилой мужчина. Соловец узнал в нем одного из шоферов. Вместо его легковушки, еще недавно весело урчащей мотором, чернела огромная воронка. Костя помог водителю подняться и, заметив на другом конце площади несколько чудом уцелевших грузовиков, повел его к ним.

Из здания вокзала стали выносить первых раненых. Кто-то шел сам…

— Там еще убитых полно и в завалах люди… — глухо сказал один из подносящих в железнодорожной фуражке. Все ждали, что вот-вот прибудут кареты скорой помощи или вернутся уехавшие в больницу грузовики.

Еще примерно час Костя помогал перетаскивать раненых и разбирать завалы. Все это время он лихорадочно соображал, как ему надлежит теперь поступить. Первой мыслью моряка было бежать назад к воинским кассам и требовать перекомпостировать обратный билет на ближайший поезд, чтобы поскорее вернуться в часть. Но потом Костя решительно отбросил эту затею — впрочем, вряд ли сейчас выполнимую, — испугавшись вдруг одного, на его взгляд, очень важного обстоятельства: пока он будет ехать к Черному морю, война-то, пожалуй, успеет закончиться! Зато каким героем он может вернуться на родной корабль через десять отпускных дней. «Поприветствуем участника боевых действий на границе — матроса Соловца Константина! Несмотря на заслуженный отпуск, он помог нашим доблестным пограничникам отразить вражеское нападение. Ура, товарищи!» — зазвенел, зарокотал тут у него в ушах голос командира корабля, капитана первого ранга товарища Бульбоноса. Костя даже покраснел от удовольствия…

Когда в очередной раз вернувшийся за ранеными грузовик тронулся с площади, Соловец решительным жестом поправил на голове бескозырку и устремился к границе. Ошибиться с направлением было трудно: в районе крепости слышался непрекращающийся гул и стояло огненное зарево в полнеба.

Навстречу Косте то и дело попадались толпы испуганных, полуголых людей. Многие были в крови. Люди шарахались в стороны от бегущего морячка и с удивлением смотрели вслед. В спину кто-то зло и насмешливо бросил:

— Это что, и есть вся наша легендарная Красная армия?

Боясь опоздать, Костя даже не обернулся, хотя в душе у него все клокотало от гнева. Но по мере приближения к крепости людей становилось все меньше… Теперь Соловец бежал по абсолютно вымершим улицам, чувствуя, как былая решимость все больше и больше оставляет его. Нет, он не струсил, но вид окровавленных, испуганных людей, разбитые дома и пожар, пожирающий город, подействовали на Костю угнетающе. И почему-то ему до сих пор не встретилось ни одной воинской части, ни одного бойца Красной армии, спешащего на помощь принявшим бой пограничникам. Терзаемый этим вопросом Соловец не сразу заметил, что обстрел крепости прекратился. Во внезапно наступившей тишине было что-то зловещее. В распахнутых окнах уцелевших домов задумчиво покачивались на ветру занавески…

А потом он вдруг услышал все нарастающий мерный грохот, как если бы строем бежало множество людей. Грохот шел из небольшого переулка, мимо которого Костя только что проскочил. «Фу, ты! Наверное, наши. Наконец-то!» — обрадовался было Соловец и повернул назад, чтобы выяснить, в чем дело. В последний момент какая-то сила заставили его прижаться к дому и осторожно заглянуть за угол. Тут уж морячок испугался по-настоящему: прямо на него из переулка набегала серая, ощетинившаяся автоматами волна. Над розоватыми пятнами лиц жирно отливали сталью иноземные каски, и сотни странно коротких, с расширяющимися кверху раструбами сапог слаженно били в камень мостовой.

Костя с ужасом подумал: не вернись он назад или поспеши выскочить из-за угла и всё! Короткая автоматная очередь и — прости-прощай, товарищ Соловец, отличник боевой и политической подготовки, матрос Краснознаменного Черноморского флота…

Еще не зная, что предпринять, Костя бросился прочь от злосчастного переулка, мучительно ожидая окрика на немецком языке, а затем и пули. «Хотя они, пожалуй, и кричать-то не станут, а просто погонят выстрелами как зайца», — мелькнула тоскливая мысль. Впервые в жизни Костя ощущал себя таким большим и заметным. Мгновенно взмокшая спина, казалось, разрослась до размеров каменных зданий, мимо которых он бежал, не чувствуя под собой ног. Сознание работало какими-то рывками, при этом четко фиксируя мелкие незначительные детали. Брошенная посреди улицы детская коляска, раскрытая книга на тротуаре, и утренний ветерок лениво перелистывает ее ослепительно белые страницы…

Костин взгляд вдруг натолкнулся на черный прямоугольник распахнутого окна на соседней стороне улицы… Костя не помнил, как добежал до спасительного проема, а когда очутился под ним, изо всех сил подпрыгнул и вцепился руками в нижнюю часть рамы… Отчаянно царапнув ботинками по стене, Соловец ловко перекинулся внутрь и упал на стоящую подле окна кровать. Упал и, мерно колыхаясь на растревоженных пружинах, стал ждать.

Когда скрип пружин затих, а удары сердца перестали бить в уши, Костя услышал улицу: она вся грохотала под сотнями бегущих ног. В голове же звенело: «Дурак, дурак!.. Надо было в часть возвращаться, а не геройствовать понапрасну».

Внезапно с другого конца улицы, куда он стремился еще несколько минут назад, донесся чей-то отчаянный крик: «Вперед, за Родину!» И вслед за этим подхваченное сотнями глоток и многократно отраженное от стен «а-а-а» покатилось в сторону моряка. Протрещали и словно захлебнулись автоматы, хлопнуло несколько одиночных выстрелов, и вцепившийся в матрац Костя услышал, как прямо под окном завязалась яростная рукопашная схватка. В полушаге от Соловца дрались насмерть те, кому он так стремился помочь, но воли оторвать от матраца руки уже не было.

«Трус! Зачем же ты в армию пошел? Сидел бы дома, быкам хвосты крутил!.. Сопля ты, а не мужик! — грянул тут в ушах голос капитана Бульбоноса. — Не мужик…» Костя рывком вскочил с кровати и, нахлобучивая на взмокшую макушку слетевшую при падении бескозырку, заметил вдруг канделябр. Большой, чугунный, на три свечи он лежал в другом конце комнаты подле кривоногого письменного стола. С этим самым канделябром, сразу надежной тяжестью нагрузившим руку, Соловец взлетел на подоконник и глянул наконец вниз — туда, где смешались в яростной драке немцы и наши бойцы — пограничники, судя по их зеленым фуражкам и петлицам. Дрались страшно: с хрустом, с выдавливанием глаз и разрыванием ртов. От этого зрелища Соловцу снова стало не по себе.

Так бы и стоял он, скрючившись, на подоконнике — маленький, похожий на подростка морячок, — не в силах уже ни спрятаться, ни прыгнуть вниз, как внезапно его блуждающий над схваткой взгляд натолкнулся на одного из пограничников. Последний яростно изгибался и сучил ногами в испачканных известкой сапогах под огромным немцем, душившим его своим автоматом. Фуражка с зеленым верхом откатилась в сторону, и Костя увидел покрасневший от напряжения лоб, ежик смоляных волос и побелевшие в костяшках тонкие пальцы рук, мертвой хваткой вцепившиеся в автомат врага… «Сейчас его задушат!» — каким-то непонятным звериным чутьем, что всегда проявляется у человека в критической ситуации, вдруг понял Костя и сразу же позабыл о всех своих страхах. С отчаянным криком «полундра!», не видя более ничего, кроме каски со свастикой и туго обтянутой серой тканью спины с темным клином пота промеж лопаток, морячок сиганул вниз. Он приземлился, куда и целил — прямо на автоматчика — и, не дав тому опомниться, с размаху обрушил на его голову чугунный канделябр.

В этот самый момент немцы не выдержали, захлебнулись русской яростью и побежали прочь, бросая оружие и что-то громко и отчаянно крича…

Из глаз Маши текли слезы, но она не чувствовала их. На душе было пусто, словно вырвали, выскребли из нее все светлое и оставили лишь тоску и боль.

Маша без сил опустилась на крыльцо и, кутаясь в пуховый платок, который в момент обыска только и успела набросить на плечи поверх ночной рубашки, некоторое время неотрывно смотрела на темнеющий за селом лес. Где-то там, в его наполненных мраком глубинах, бежала к Бресту дорога. По ней сейчас все дальше и дальше увозили Сергея угрюмые люди в фуражках с красными околышами.

Вой Каррубо вывел Машу из оцепенения.

— Ну что ты воешь? Сейчас всех соседей перебудишь! — сказала она ему с укоризной, хотя знала наверняка: соседи не спят и назавтра даже глухой пастух Сашка будет знать об аресте мужа.

В дом возвращаться не хотелось: там все сейчас казалось ей оскверненным чужими руками. Маша спустила с цепи пса и снова вернулась на крыльцо. Благодарный Каррубо, виляя тощим хвостом, затрусил следом. Лизнув руку хозяйке, он тяжело плюхнулся около ее ног и со вздохом опустил на лапы свою большую остроухую голову.

— Каррубушка, хороший ты мой! Одни мы с тобой остались. — Маша грустно улыбнулась и потрепала пса по холке. — Совсем одни…

Голос ее осекся, на глаза снова навернулись слезы. Прислонившись спиной к перильцам, она смотрела на лес, на небо, пока незаметно для себя не впала даже не в сон, а в какое-то полузабытье.

Далекий звук грома, так в начале показалось Маше, внезапно докатившийся с запада и пронесшийся над селом, разбудил ее. Каррубо приподнял сонную голову и грозно зарокотал в ответ, готовый вот-вот разразиться звонким лаем. В соседних дворах тоже заволновались, забрехали собаки. И было от чего: весь горизонт, там, где находился город, был охвачен всполохами. «Господи, что это?.. Неужели пожар в Бресте? Там же Сережа!..» Чувство тревоги, притупившееся дремой, снова охватило Машу.

Село стало быстро просыпаться. Люди приникали к окнам, выскакивали на улицу и, вслушиваясь в далекий грохот, задавались одним и тем же вопросом: что случилось в городе? Пока, подобно разносимому ветром пожару, не понеслось от дома к дому слово «война».

Кажется, его первым произнес сельский гармонист Абраменя, за что, несмотря на свой двадцатилетний возраст и внушительные размеры, получил подзатыльник от матери (мать и сын были соседями Крутицыных).

— Я тебе покажу «война», непутевый! Ишь чего выдумал-то! — громко закричала было пожилая женщина и тут же осеклась, закрыв ладонью рот.

Из-за леса вдогонку тяжкому однотонному гулу вдруг выскользнули черные рокочущие тени, похожие на больших распластавших крылья птиц. На какое-то. время они закрыли собой все небо…

— На Минск летят, — заметил Абраменя.

Елыгин, на ходу надевая через голову гимнастерку и прихрамывая на больную, покалеченную в Гражданскую войну ногу, уже торопился к правлению: звонить в райком. За парторгом весело галдящей стайкой бежали мальчишки, которым, как известно, только дай повод — лишь бы не спать. Для них война была лишь будоражащим воображение словом да геройским киноэкранным Чапаем, шинкующим беляков, как капусту.

Поскольку единственным источником новостей в этот час мог быть только Елыгин, люди, не сговариваясь, двинулись к правлению.

Парторг уже сидел понурившись на крыльце и курил самокрутку. Рядом с ним с потерянным видом стоял директор племхоза Петрищев. Увидев людей, Елыгин тут же встал, оправил гимнастерку и, дождавшись, когда на площади перед правлением соберутся почти все, заговорил как мог громко:

— Товарищи селяне! Попрошу сохранять спокойствие. Из города сообщают, — парторг возвысил голос и обвел строгим взглядом площадь. — Из города сообщают, что враг попытался напасть на нашу территорию, но наши доблестные пограничники ведут с ними бой. И я уверен, — тут Елыгин рубанул воздух кулаком, — скоро отбросят фашистскую гидру от наших рубежей. Поэтому предлагаю всем разойтись по домам и не паниковать.

— Значит, все-таки война? — выкрикнул кто-то из толпы, на что парторг, поискав взглядом крикуна, отреагировал живо и неожиданно зло:

— Никакая не война. И нечего тут панику сеять. Вражья вылазка — не более. А что самолеты летают, то на это, видимо, есть стратегический план. Заманивают. Не над нами же их сбивать…

Понемногу люди стали расходиться, но спать никто не ложился: все ждали новостей из города. Потянулись томительные минуты ожидания. Еще мучительней это ожидание было для самого Елыгина: на самом деле о ситуации в городе он знал не больше сельчан.

Несмотря на столь ранний час, трубку в райкоме взяли мгновенно. К удивлению парторга, она зарокотала голосом самого первого секретаря товарища Слепченко:

— Елыгин? Молодец, что позвонил. Пока еще ничего до конца не ясно, но, кажется, немцы…

Тут в трубке что-то щелкнуло и связь прервалась. В этот момент в комнату влетел запыхавшийся директор племхоза. Увидев звонящего, он с порога закричал:

— Ну что? Что там?

Елыгин только растерянно развел руками, зачем-то подул в трубку и принялся заново набирать номер райкома. Но все дальнейшие попытки дозвониться успеха уже не имели.

«Ох, не к добру все это, не к добру…» — думал парторг, куря самокрутку за самокруткой и соображая: ехать ли самому в город или все-таки подождать.

Ответ он, как и все селяне, узнал к восьми часам утра, когда через N из города, помчались черные штабные машины, загрохотали бортами полные раненых бойцов грузовики и потянулись бесконечные обозы с беженцами… Говорили страшное: город разбит, в городе немцы, повсюду огонь и много убитых…

— Так и лежат на улице, сердешные, и никому до этого дела нет… — причитала одна из беженок.

Слова эти длинной тонкой иглой вошли в Машино сердце и уже не отпускали. «Господи Всемогущий, что сейчас с Сережей, где он? Жив ли?..»

Если бы кто-нибудь попросил командира дивизии полковника Алехно охарактеризовать ситуацию, царящую сейчас в городе, то услышал бы по-военному короткий и в высшей степени раздраженный ответ: бардак и хаос.

С первых же минут обстрела на воздух странным образом взлетело здание почты, через которую осуществлялась связь с крепостью и другими расположенными в городе дивизиями, а от обрывочных, поступающих от посыльных сведений шла кругом голова и хотелось застрелиться… Куда-то запропастился начальник штаба (позже выяснится, что он погиб во время налета), а комиссар так не вовремя уехал в Минск в политуправление.

Как разъяренный лев метался полковник с красным карандашом вокруг разложенной на столе карты, пытаясь составить более-менее цельную картину происходящего. По всему выходило, что граница прорвана, причем во многих местах. Немецкие штурмовые отряды вот-вот окружат крепость, ворвутся в город, а между нашими войсками до сих пор нет связи, без которой организовать хоть какую-то совместную оборону, и тем более перейти к активным наступательным действиям, в данных условиях не представляется возможным.

Счет шел уже на часы, если не минуты…

Понимая, что дальнейшее промедление приведет к окружению и гибели дивизии, Алехно на свой страх и риск принял решение отвести вверенные ему части из Бреста и занять оборону у Минского шоссе.

Но беда заключалась еще в том, что отступать было не с кем: почти все его подразделения находились на западной окраине города, частично в крепости, и ни один из посланных туда связных до сих пор не вернулся. Только полк майора Андреева, который, по счастью, размещался рядом со штабом, оказался способным приступить к выполнению поставленной перед ним задачи немедленно и уже два часа как находился на марше.

После ухода Андреева в распоряжении полковника, кроме нескольких адъютантов, охраны и взвода телефонистов, никого не осталось. Пора было думать и о собственной эвакуации…

Когда на машины во всю грузили документы, а в разоренных кабинетах пахло горелой бумагой: спешно жгли то, что не могли увезти, к зданию штаба вдруг вышел батальон капитана Буланова. Самого капитана и тело убитого комиссара несли на плащ-палатках бойцы. Буланов был без сознания. Остатками батальона командовал молодой лейтенант Чибисов. Выслушав его рапорт, полковник тут же распорядился насчет раненых: их надлежало срочно вывезти из города, а затем снова обратился к стоящему навытяжку лейтенанту:

— Ну что, Чибисов, принимай во временное командование батальон. Поступаешь в распоряжение майора Андреева. Его полк уже на марше. — Алехно достал из полевой сумки карту и показал маршрут следования и место, где батальону надлежало встретиться с Андреевым. — Выступайте немедленно! К сожалению, карты дать не могу. Держитесь шоссе… Возможна встреча с десантом противника. В этом случае приказываю вступить в бой и уничтожить десант. И передай Андрееву: дорогу удерживать любыми средствами до подхода наших сил!..

Лицо Чибисова в этот момент казалось непроницаемым, хотя в душе его все кричало и рвалось от боли. «Лена… А как же Лена?» Мелькнула мысль: просить полковника назначить комбатом кого-нибудь другого, а ему разрешить вернуться назад в крепость, но… вместо этого он только ответил «есть», быстро бросив правую руку к околышу фуражки.

— Лейтенант, а это что такое? — вдруг с удивлением воскликнул Алехно, указывая на маленького лопоухого матросика, который с другими бойцами уже во всю грузил раненых.

— Товарищ полковник, матрос Соловец находится в десятидневном отпуске и следовал домой. В связи с событиями на границе не смог оставаться в стороне. Спас мне жизнь… Сейчас намеревается вернуться в свою часть в Севастополе, но до того как представится возможность, просит разрешения следовать вместе с батальоном. Документы у него в полном порядке. Сам проверял.

— Ну что ж, раз просится — пускай следует, а там видно будет, — смягчился полковник и протянул лейтенанту руку. — Ну, до встречи, Чибисов. И желаю удачи…

Крутицын вернулся в село вместе с обозом беженцев. Вернулся не один, а в компании незнакомого мужчины и маленькой девочки с карими заплаканными глазами.

Мужчина, отрекомендовавшийся Маше Дмитрием Хохлатовым — при этом он грустно улыбнулся, блеснув золотой фиксой, — был молод и хорош собой. Крутицына он величал уважительно Сергеем Евграфовичем, а с Машей был подчеркнуто вежлив и предупредителен. Но в речах и манерах мужчины, в его серых, все подмечающих глазах проскальзывало нечто такое, что вызывало у Маши, казалось бы, беспричинное беспокойство и непреодолимое желание проверить, на месте ли ценные вещи и деньги. К тому же золотая фикса на одном из передних зубов не добавляла образу Хохлатова привлекательности, а скорее даже наоборот.

Трехлетнюю крошку звали Тая или Таня. По крайней мере, на Машин вопрос она быстро пролепетала: «Та-я» и сразу же, застеснявшись, уткнулась в плечо Хохлатова. Крутицын вкратце полушепотом поведал Маше ее коротенькую историю, которую узнал дорогой от Димы. О том, что произошло и происходит сейчас в городе, счетовод сказал только:

— Дело серьезное…

Затем Крутицын, попросив жену «полить», вышел с ней на двор, где, обнажившись до пояса, с фырканьем и брызгами умылся. Когда он, посвежевший и приободрившийся, вернулся в дом с полотенцем на крепких плечах, Брестский заметил на шее у него небольшую ладанку и позолоченный крестик.

Переодевшись, Крутицын сразу же прошел к своему тайнику в саду. Из коробки он вынул лишь пистолет, а остальное снова спрятал. Маша тем временем успела вымыть и накормить Таю, и вскоре разрумянившаяся, умиротворенная малышка заснула у нее на руках.

Ближе к полудню, когда через N потекли отступающие войска, а долетающая с запада канонада стала явственно приближаться, во двор Крутицыных зашел офицер-пограничник. Маша как раз мыла на улице посуду, а мужчины совещались в доме, что делать дальше. Так и не посаженный на цепь Каррубо с грозным отрывистым лаем бросился к вошедшему, никак, подлец, не среагировав на испуганный окрик хозяйки и звон выпавшей из ее рук тарелки. Но пограничник не только не выказал никакого страха, а даже напротив — обрадовался, увидев перед собой здоровенного пса.

Негромко, по-особому свистнув, мужчина посмотрел на него странным завораживающим взглядом, и Каррубо, вместо того чтобы налететь на непрошенного гостя, вдруг доверчиво ткнулся носом в протянутую ладонь и завилял хвостом. К ним подбежала изумленная Маша. «Чудеса», — чуть было не воскликнула она, хватая пса за ошейник и вопросительно глядя на офицера.

— Водички бы… — попросил тот и улыбнулся.

Улыбка у него вышла какая-то виноватая, и Маше почему-то подумалось, что офицеру стыдно за происходящее, за это поспешное, больше похожее на бегство отступление. Выпустив, к радости пса, ошейник, она бросилась в дом за водой.

Воспользовавшись отсутствием жены, выглянувший на шум Крутицын тут же спустился с крыльца и о чем-то вполголоса заговорил с военным. Говорил счетовод недолго, но чрезвычайно взволнованно, на что пограничник, облизнув сухие губы, только отрицательно мотнул головой. Лицо Крутицына пошло пятнами. Он хотел было еще что-то сказать, но тут вернулась Маша с запотевшим ковшиком, и счетовод, сразу же оборвав свою речь, стал с рассеянным видом теребить верхнюю губу.

Некоторое время военный жадно пил, проливая воду на гимнастерку и кося глазами то в сторону забора, за которым уже проходили последние солдаты, то в сторону расстроенного счетовода.

— Большое спасибо, хозяйка, — сказал он наконец и, вернув ковшик Маше, заторопился к выходу, явно пытаясь избежать дальнейших расспросов. Уже у калитки офицер вдруг обернулся и добавил, обращаясь к Крутицыну: — Простите меня, товарищ, не имею права. Хотя люди нам действительно нужны.

Чувствуя на себе пристальный взгляд Маши, Крутицын подождал, пока пограничник не скроется из виду, и только после этого решился посмотреть на побледневшую жену.

— Ничего не говори. Так надо, — сказал он тоном человека, уже принявшего решение. — С этими или другими я все равно уйду воевать с немцами. Лучше помоги собраться…

— И я с вами, Сергей Евграфович! — отозвался с крыльца Хохлатов.

Майор Андреев был уже не молод и производил впечатление человека неторопливого и обстоятельного, за что и получил в дивизии прозвище «Дед». Место для обороны он выбрал на небольшой возвышенности около шоссе. Вокруг полка простирались поля какого-то колхоза, на западе упирающиеся в густой лес, а за спиной — шумела листвой узкая лесополоса. Там Дед спрятал все имеющиеся орудия, приказав пристрелять поле и часть шоссе у леса, на котором, по его расчетам, и должны были появиться передовые немецкие части. Прибывшего с тремя сотнями бойцов Чибисова он поставил на правом фланге уже вовсю окапывающегося полка.

Приблизительно через час со стороны Минска послышался грозный гул. Высоко в небе по направлению к границе строем, как на параде, шли наши бомбардировщики.

Работа сразу же встала. Бойцы, побросав лопаты, выскочили из траншей, задрали головы. Бомбардировщиков было много: Чибисов насчитал штук восемьдесят. Их внушительный вид и солидный рокот моторов вселял уверенность. Бойцы заметно повеселели: наконец-то и наши отреагировали!

— И-эх! Куда ж они без прикрытия-то идут? Пожжет их немец, как есть пожжет! — в сердцах сказал вдруг кто-то рядом с Чибисовым. Увлекшись, Федор не заметил, как к нему подошел майор, который, придерживая за козырек фуражку, тоже смотрел сейчас в небо. — Ни одного истребителя в прикрытии! — Андреев вздохнул и, обернувшись к бойцам, зычно закричал: — Работу не останавливать! Продолжать окапываться: немец ждать не будет…

Прогудев над головами, бомбардировщики неторопливо и величаво ушли к границе.

— Ну, как, лейтенант, у тебя дела? — спросил наконец Андреев, кивком отвечая на уставное приветствие Чибисова и беря его под локоть.

— Окапываемся, товарищ майор.

— Вижу, что окапываетесь. Молодцы. А как вообще настроение? У тебя, у бойцов?

— Настроение бодрое! Все горят желанием побыстрее отбросить немцев обратно за Буг. Только вот патронов бы побольше…

— Обязательно отбросим! Отбросим и дальше погоним, чтоб впредь неповадно было… А с боеприпасами, лейтенант, ситуация аховая. Немцы в Бресте разбомбили почти все армейские склады. Так что у нас сейчас ни снарядов толком, ни патронов. — Андреев сморщился словно от внезапной боли. — Поэтому стреляйте с умом. Патронов немного, но подброшу — чем могу, как говорится… И вот еще что: пошли бойцов к капитану Бочкареву. Это твой сосед слева. Пускай поделится с вами гранатами. Скажешь, что я распорядился.

Минут через пятнадцать — двадцать загудело снова, но как-то пожиже и послабее. Помрачневшие бойцы увидели возвращающиеся обратно самолеты: их было только пять…

А вскоре появился и первый немец: маленький, юркий, как оса, истребитель с бело-черными крестами на крыльях пронесся над позициями полка и, дав несколько очередей, умчался в сторону Бреста. «Значит, пора ждать гостей», — подумал Чибисов.

Все закончилось внезапно и страшно, когда в тылу вдруг появились немецкие танки. Пока на разгромленной авиацией батарее спешно разворачивали несколько уцелевших орудий, танки уже начали утюжить позиции полка. На батальон Чибисова, проломившись через лесополосу в том месте, где в наспех вырытых укрытиях располагался переполненный ранеными лазарет, вылетело сразу двенадцать машин. Непрерывно стреляя из пулеметов и орудий, они в два счета достигли линии окопов.

— Приготовить гранаты! — успел даже не крикнуть, а почти прохрипеть лейтенант, чувствуя, как внезапно пересохло в горле.

— …товить гранаты! — многократно отраженным эхом побежало от бойца к бойцу, и Чибисов краешком пытающегося найти выход сознания удовлетворенно отметил, что паники нет и в помине. В этот момент одна из машин накрыла его окоп своей грохочущей, воняющей бензиновыми выхлопами массой и, несколько раз крутанувшись, перевалила через бруствер…

Поначалу они пристроились к очередному обозу с беженцами, но потом Крутицын резко свернул с дороги и повел Диму через какие-то леса и топи одному ему известными тропами.

Брестский уже раз десять пожалел, что ввязался в эту, как теперь он называл ее, авантюру, и порой его затуманенный невеселыми думками взгляд, направленный в широкую спину шагающего впереди счетовода, точился неприязнью.

«И чего я вызвался идти с этим?.. Черт дернул за язык!.. Лучше бы рванул на окраину к Рае. Переждал бы все эту канитель, отлеживаясь в ее теплой постели и попивая домашнее сливовое винцо… И плевать, кто в городе: наши ли вертухаи или немцы-хренцы! Э-эх…» Дима представил нежные телеса и горячие объятия своей черноокой подруги и вконец расстроился. В его ботинках хлюпала вода, и какая-то колючая, насыпавшаяся за шиворот дрянь, терзала вспотевшую спину. Брестский вспомнил о корешах: «Небось, думают, что погиб! А я вот он, как последний м…, шагаю неизвестно куда, неизвестно за чем!»

— Эх, пошкворчать бы щас! — с тоскою вслух сказал Брестский, уже зная, что Крутицын не курит, а свои давно закончились, и посмотрел на часы: стрелки показывали без четверти четыре. — Это ж надо: почти три часа пехаем.

— Ничего, парень, нам бы только до наших частей добраться, а там уж видно будет, — сказал, обернувшись, Крутицын, и Дима вдруг подумал, что никакого особенного плана у счетовода нет.

«А если „наши“ не возьмут, а что если откажут? И что тогда прикажешь делать?.. А еще чего доброго просто шлепнут! Скажут, что шпиёны, и шлепнут. Это они запросто…» Вконец расстроенный такими мыслями Брестский чуть не налетел на замершего вдруг Крутицына.

— Слышишь? — сказал тот, поднося к губам палец и показывая глазами вперед, где в просветах между деревьями уже виднелась залитая солнцем опушка. Оттуда доносились отдаленная стрельба и грохот разрывов. Несколько чернобрюхих самолетов с крестами на крыльях, растревожив верхушки деревьев, пронеслись над лесом и умчались в ту сторону.

Крутицын предложил взять левее, и товарищи едва не натолкнулись на немецкую пехоту. Сгрудившись на краю ржаного поля, солдаты надевали каски, ранцы, готовясь, по всей видимости, идти в атаку. Слышался веселый гогот. Рядом на дороге стояли грузовики.

— С комфортом воюют гады! Ишь ты, прям как на работу собираются, — шепнул Брестский Крутицыну. — Вот бы гранату в самую-то кодлу!..

Но счетовод не ответил, внимательно наблюдая за происходящим. Немцы тем временем развернулись цепью и неторопливо пошли через поле к жидкой лесополосе, отделяющей его от другого поля. Рожь доходили им до пояса. Крутицын видел, как офицер, идущий чуть позади, сорвал стебелек и стал ковырять им в зубах. Вслед за пехотой тронулись и запылили по дороге грузовики.

Когда солдаты достигли середины поля, по ним вдруг ударил затаившийся среди высоких стеблей пулемет. Он бил почти в упор, как косой срезая серые, кажущиеся одинаковыми фигуры. Словно поскользнулся и исчез во ржи офицер. Отчаянно крича, немцы бросились в рассыпную. Залегли. С разных сторон затрещали вразнобой автоматы.

Но пулемет внезапно смолк, и спустя некоторое время перестали судорожно жать на курки и немцы. Крутицын увидел, как над покачивающимися на ветру колосьями то там, то сям стали появляться тазообразные каски. Судя по их перемещениям, пехотинцы, рассредоточившись, стремились взять пулеметчика в полукольцо. Но тот словно сгинул, растворился среди ржи, и солдаты потихоньку смелели. Уже не таясь, безостановочно стреляя, они рванули было к месту, откуда их окатили смертоносным огнем. Над срезаемыми пулями колосьями бесновалась, не успевая осесть, колкая пыль.

И тут над полем опять покатилось тяжелое пулеметное: та-та-та-таа! Повалились в рожь нашпигованные свинцом иноземцы, затаились оставшиеся в живых, и только крики раненых да доносящийся со стороны лесополосы грохот нарушали тишину солнечного дня.

Несколько раз пытались подняться пехотинцы и снова, и снова падали в рожь, прижатые кинжальным огнем. Сотни автоматных очередей в который уже раз сходились в одной точке поля, где скрывался невидимый храбрец, и казалось, ничего живого уже не может остаться в их смертоносном перекрестье. Но пулемет, ненадолго замолкая, продолжал отчаянно огрызаться.

С каждым разом немцы подбирались все ближе и ближе к стрелявшему, и наконец в ход пошли гранаты, брошенные с нескольких сторон почти одновременно. Стремительно крутанулись в воздухе их странно длинные ручки, и там, где они упали, вдруг вздыбились невысокие земляные кусты. Средь комьев земли мелькнул, словно почудился, пулеметный ствол и… все стихло.

Брестский стиснул зубы и опустил руку в карман, в котором лежал пистолет. Крутицын, заметив это, отрицательно мотнул головой.

Ветер донес до них обрывки резкой, как лязг затвора, команды, и из ржи медленно приподнялись несколько серых фигур. Сутулясь и безостановочно стреляя, солдаты побежали в сторону пулемета. Через мгновение они уже призывно махали остальным.

Покончив с пулеметчиком, немцы стали быстро перетаскивать к машинам раненых и убитых.

Когда грузовики уехали, а сильно поредевшая цепь достигла все же лесополосы, Крутицын бросился к месту боя. За ним рванул и Брестский. Рядом с разбитым пулеметом, на изуродованном взрывами и истоптанном сотнями ног пятачке лежали четверо. Их тела и лица были сильно обезображены пулями и осколками. На черных от крови изодранных гимнастерках Крутицын заметил зеленые петлицы.

— Пограничники, — прошептал он и снял кепку…

Переночевать решили в лесу. Ночи стояли теплые, летние — как говорится, каждый кустик ночевать пустит. Всю ночь Диме снились кошмары: то бежал он через топь на непослушных, все больше увязающих в бурой жиже ногах от развернувшихся цепью и странным образом не тонущих в трясине немцев; то с криками ужаса едва выскакивал из-под падающей стены горящего дома; то чудилось ему искаженное гневом лицо подруги, кричащей что-то страшным и почему-то мужским голосом про ссучившегося, забывшего понятия вора…

Когда Брестский открыл глаза, в лесу еще было темно. Крутицын сидел неподалеку на поваленном дереве и, глядясь в маленькое зеркальце, брился.

— Ну, вы, Сергей Евграфович, ну… — поразился Дима, зябко поежившись, и потер свои колючие щеки.

А счетовод тем временем умылся водой из фляжки и с невозмутимым видом стал заклеивать клочками газеты небольшие порезы.

После скромного завтрака решились наконец выйти на пустынную дорогу, бегущую в сторону Барановичей меж бескрайных колхозных полей. Вдоль дороги чернели остовы сгоревших или просто брошенных машин, валялись раскрытые чемоданы, вещи. Попадались и убитые…

Угнетенные этим зрелищем путники не сразу заметили идущую им навстречу большую колонну военнопленных в сопровождении немецких автоматчиков. Бежать было уже поздно.

— Иди спокойно. Мы с тобой — мирные граждане. Только в глаза конвоирам старайся не смотреть, — быстро сказал Крутицын и потрогал верхнюю губу.

Поравнявшись с колонной, товарищи сошли на обочину. Один из немцев с закатанными до локтей рукавами вдруг обратил внимание на Диму. Конвоир кивком подозвал к себе Брестского, и когда тот подскочил, сунул руку в его оттопыривающийся карман. Голубые глаза солдата радостно заблестели, когда он извлек оттуда пистолет.

— Зольдат, комьюнист? — спросил немец, грозно сдвигая пшеничные брови, и ткнул пистолетом в подбородок Брестского.

— Нет, что вы, нет!.. Упаси Бог!.. — растерянно залепетал Дима, и видно было, как мертвенная бледность проступила сквозь его загар и суточную щетину.

Но немец уже не слушал. Сунув пистолет за поясной ремень, он подтолкнул несчастного дулом своего автомата к колонне и повернулся в сторону Крутицына. Тут счетовод отчебучил такое, что Дима от него вовсе не ожидал.

Сергей Евграфович вдруг рухнул на колени и стал кланяться проходящим мимо немцам. Те весело заржали, показывая пальцами на странного русского.

— Отец, встань не позорься! — крикнул ему кто-то из пленных.

— Сволочь! — как пощечиной, залепил другой.

Но Крутицын, казалось, не слышал этих слов, не замечал взглядов, продолжая раболепно кланяться проходящим мимо немецким солдатам. Никто не видел его глаз, а если бы случайно заглянул в них, то с ужасом отшатнулся: столько в них было в этот момент ненависти.

Брестский пару раз пытался обернуться на Крутицына, неосознанно ища защиты, но сильный тычок автоматным дулом в спину заставил его влиться в колонну и покорно шагать с другими пленными все дальше от бухающегося в придорожную пыль счетовода. Димино лицо выражало полнейшую растерянность.

— Это ошибка, это какая-то ошибка… — проговорил он наконец.

— Эх, мила-ай, все мы здесь по ошибке, — хрипло и как обреченно отозвался идущий рядом солдат с черным от копоти лицом и неопределенного вследствие этого возраста.

Выходка Крутицына позабавила немцев, и они его не тронули. Когда хвост колонны скрылся из глаз, счетовод поднялся с колен и, ссутулившись, затрусил ей вслед, держась обочины и лихорадочно соображая, как выручить из беды товарища.

Через пару километров пустынную до того дорогу словно прорвало. Навстречу колонне стали то и дело попадаться спешащие на восток мотоциклетки, грузовики, полные веселых и кажущихся одинаковыми, как заготовки, солдат, танки… Конвоиры криками и выстрелами сгоняли пленных на обочину, а Крутицын, если удавалось, прятался за какую-нибудь разбитую машину или просто бросался ничком в придорожную канаву, притворяясь мертвым.

Бывший поручик рассчитывал, что красноармейцев поведут через лес. Там он смог бы, убив нескольких автоматчиков, спровоцировать панику среди немцев и дать возможность пленным скрыться в чаще. Крутицын, будучи отличным стрелком, даже не сомневался, что успеет завалить как минимум двух. Он прекрасно сознавал всю рискованность своего замысла, не дававшего к тому же никакой гарантии спасения именно Хохлатова, но выбора у счетовода не было.

Тем временем конвоиры, не дойдя до леса нескольких сот метров, неожиданно для Крутицына повернули красноармейцев прямо в поле. Ему ничего не оставалось, как, добежав до опушки, пробираться под прикрытием кустов и деревьев за колонной. Вскоре они достигли конечного пункта следования: большого, огороженного колючей проволокой участка. Имелись даже ворота. Рядом под присмотром автоматчиков с собаками строили вышки и барак для охраны какие-то гражданские — видимо, согнанные с окрестных сел местные жители. «Быстро немцы подсуетились, — горько усмехнулся Крутицын. — Одно слово — Европа». Пленных завели внутрь ограждения и закрыли ворота…

Еще не зная зачем, Крутицын решил вернуться к дороге. Устроившись в придорожных кустах и рассеянно глядя на проносящиеся на восток мотоциклетки и грузовики, он стал думать, что делать. Этот извечный русский вопрос занимал сейчас все мысли бывшего поручика, ибо от правильности выбранного ответа зависела не только его собственная жизнь, но и жизнь Димы Хохлатова.

Задумавшись, Сергей Евграфович не сразу обратил внимание на легковую машину, вдруг остановившуюся на обочине. Из машины выскочил тучный офицер и быстрым шагом направился в сторону придорожных кустов, совсем рядом с тем местом, где прятался Крутицын. Глядя на спешащего по нужде немца, счетовод решил, что судьба, возможно, дает ему шанс. «Самое главное — кровью мундир не попортить. Прости, Господи!» — подумал он, быстро обматывая носовым платком рукоятку именного револьвера.

Шофер с тяжелой от постоянного недосыпа головой, воспользовавшись минуткой, сразу же прижался лбом к жесткому ободу руля и за ровным урчанием мотора не услышал ни вскрика своего шефа, ни треска потревоженных кустов. К тому же по дороге в этот самый момент загрохотали танки. Они подняли такой столб пыли, что скрыли от глаз и дорогу, и придорожные кусты.

Пистолетное дуло, больно надавившее на живот чуть повыше ременной бляхи, и фраза: «Вы будете геройствовать или предпочитаете вернуться домой?», вежливо произнесенная с едва уловимым акцентом, застали шофера врасплох. Он с шумом заглотнул воздух, закашлялся и стал таким синюшно-бордовым, что Крутицыну даже пришлось постучать несчастного по спине, чтобы привести в чувство.

Немец оказался понятливым и, испуганно кося в отливающие сталью васильковые глаза, без раздумий выбрал второй вариант — геройствовать ему как-то не хотелось.

— На всякий случай, предупреждаю: стреляю без промаха — прошу поверить на слово. И если попытаетесь делать глупости — пристрелю. По крайней мере, первую пулю получите вы — это я как офицер русской армии обещаю наверняка, — задушевно и даже как-то интимно сказал Крутицын, наклонившись к пунцовеющему уху немца.

Со стороны казалось, что штабной офицер о чем-то мило беседует со своим шофером, демократично пересев к нему на переднее сиденье. Деморализовав противника, счетовод быстро изложил немцу, что от того требуется, пообещав сохранить жизнь, если все пройдет гладко.

В шестом часу пополудни, когда звуки дня стали чуть спокойней, мягче и недалекий уже вечер начал потихоньку копиться в оврагах и лесах, к воротам временного лагеря для военнопленных подъехала штабная машина. Не заглушая мотора, первым из нее выскочил шофер с совершенно бескровным лицом и остекленевшим взглядом. «Наверное, нагоняй от начальства получил», — подумал обер-лейтенант, начальник лагерной охраны, и сам отчего-то заволновался.

Шофер проворно распахнул заднюю дверцу, и из кабины вначале неторопливо высунулся длинный щегольской сапог, а вслед за ним, блеснув серебряными шнурами на погонах и лакированным козырьком фуражки, вылез и сам офицер. «Майор. Штабная крыса… И чего его принесло?» — с тревогой подумал начальник охраны, скорым шагом направляясь к нежданному гостю. Тем временем майор — правая рука с небрежным видом опущена в карман галифе, — что-то быстро сказав тут же последовавшему за ним шоферу, двинулся навстречу обер-лейтенанту.

Штабист говорил со странным едва уловимым акцентом. Нетерпеливо выслушав приветствие вытянувшегося в струнку начальника охраны, он потребовал немедленно построить пленных.

— Мне нужно забрать здесь кое-кого, — туманно пояснил он и беспардонно смерил обер-лейтенанта взглядом.

Когда понукаемые окриками и выстрелами красноармейцы наконец образовали некое подобие строя, майор в сопровождении шофера, начальника охраны и нескольких автоматчиков с собаками прошел за ограждение. Пленные угрюмо смотрели на визитеров. Брезгливо прикрывая нос белым платочком, офицер медленно зашагал вдоль строя.

Из-за этого самого платочка Брестский и не узнал Крутицына. Да и в какую здравомыслящую голову пришла бы мысль, что твой товарищ может вот так, переодевшись в немецкую форму, спокойно явиться в лагерь для военнопленных и еще что-то там потребовать. Только безумец или редкой храбрости человек был способен на подобное.

Дима же не считал счетовода ни тем, ни другим, а в свете недавних событий вообще испытывал к нему чувство глубочайшего презрения. «Попался, как последний фраер!» — с досадой думал он о себе и чуть не плакал от отчаянья. Стоя среди военнопленных и настороженно наблюдая за немцами, Брестский не подозревал, что это его сейчас высматривают васильковые глаза офицера.

«Проклятые сапоги: жмут. Сотру, как пить дать, сотру ноги! — думал тем временем Крутицын, скользя взглядом по лицам пленных. — Вот этот уже все — сдался, а сосед его каким волком смотрит: того и гляди в глотку вцепится… А это лицо?.. Какое знакомое лицо!..»

Бывший поручик насторожился и вдруг вспомнил жаркий вчерашний полдень, офицера-пограничника, жадно пьющего воду посреди двора — острый кадык, двигается в такт глоткам, и кольнувшие самолюбие слова: «Простите, товарищ, не имею права…» Карие глаза пленного, поначалу равнодушно-отстраненные, внезапно сощурились, и Крутицын, столкнувшись с ними взглядом, тут же ускорил шаг, боясь быть узнанным.

Но Чибисов его не узнал: форма совершенно преобразила счетовода, да и слишком много событий произошло с момента их короткого разговора в N, чтобы как следует запомнить лицо просившегося в батальон селянина. Сейчас лейтенант видел перед собой лишь ненавистного немецкого офицера, с непонятной целью приехавшего в лагерь, и ничего хорошего от этого визита Федор не ждал. Днем, на коротком совете Чибисов, Кошкаров и Соловец — к ним присоединились еще несколько бойцов, — решили попытаться бежать. План был прост: под прикрытием темноты пролезть под колючей проволокой и добраться до леса, а там уж как повезет. Приезд офицера грозил все испортить.

Крутицын заметил наконец своего товарища — пожалуй, единственного гражданского среди гимнастерок и кирзовых сапог. Счетовод молча ткнул пальцем в заросшее щетиной и совершенно потерянное лицо Димы и, отвернувшись, буркнул охранникам:

— Связать и в машину.

— Куда вы меня ведете, господа хорошие?! — затравленно озираясь, закричал было Брестский, но, получив от конвоира сильный тычок в спину, обреченно замолчал.

Крутицын на мгновение задумался, а затем, стремительно вернувшись к Чибисову, выдернул последнего из строя за ворот гимнастерки:

— И вот этого тоже…

Взгляд счетовода, избегающего смотреть в лицо лейтенанта, вдруг наткнулся на маленького морячка, стоящего рядом. И как он не заметил его сразу! Что-то трогательное было в потемневших от злости глазах, в оттопыренных ушах паренька, и сердце бывшего поручика дрогнуло.

— И моряка… Да побыстрее! У меня мало времени: в штабе ждать не любят! — Крутицын говорил быстро, с напором, не давая тут же вытянувшемуся во фрунт обер-лейтенанту опомниться. — Первых двоих — в кабину, а моряка — в багажник!

Хохлатова посадили рядом с шофером, а сзади — поместили пограничника. Его руки были связаны за спиной с такой силой, что кожа на них посинела. Последним весело гогочущие солдаты запихнули в багажник морячка.

— Герр майор, быть может, выделить мотоциклетку для сопровождения? — забеспокоился обер-лейтенант, но «герр майор» только отрицательно покачал головой:

— Сам справлюсь! Ауфвидерзейн.

На висках и на верхней губе его — заметил вдруг немец, — блестели капельки пота. Достав из кобуры парабеллум, штабист уселся рядом с пограничником — внушительный и грозный — и, словно ставя в разговоре точку, захлопнул дверцу. Машина тут же сорвалась с места и, подпрыгивая на ухабистой тюлевой дороге, понеслась прочь.

— Ауфвидерзейн, — по инерции пробормотал обер-лейтенант и убрал от козырька руку. «Штабная крыса! Сволочь! Они и в Россию въедут на наших плечах!» — зло подумал он, провожая взглядом машину, и, когда она совсем скрылась из глаз, с досадой сплюнул на дорогу.

Весь остаток вечера, он то срывался на подчиненных, то, словно усталый цепной пес, что-то глухо ворчал в ответ на собственные мысли. А ночью из лагеря бежали человек десять военнопленных, и это обстоятельство совершенно вытеснило штабиста из памяти обер-лейтенанта. Поскольку прожектора еще не были установлены, он приказал солдатам пускать осветительные ракеты. С недостроенных вышек удалось подстрелить шестерых беглецов. Посланная вдогонку поисковая группа с собаками обнаружила и добила на опушке еще двоих раненых, а остальным удалось скрыться в лесных непролазных болотах…

Ехали молча. Впервые закат, что широкой красной полосой протянулся над чернеющим справа лесом, показался Чибисову кровавым. Небо словно впитало в себя всю пролитую за прошедшие дни кровь. «И это, — вдруг подумал он, — только начало». Подумал и тут же испугался, что никогда больше не увидит Лену, не обнимет ее — хрупкую, большеглазую, нежную… Не коснется, не поцелует, не скажет… Маленькая приставка «не» словно перечеркивала всю их прошлую жизнь. Ощущение собственного бессилия на миг охватило Чибисова. Он покосился на офицера. Тот, сощурившись, тоже смотрел на закат. Рука с парабеллумом мирно покоилась на бедре. «Эх, навалиться бы на этого надутого индюка, засадить головой в челюсть! Да одному с двумя, пожалуй, не справиться…» Чибисов попытался ослабить впившиеся в кисти веревки, но тщетно — полевая жандармерия свое дело знала. Он с мрачным видом перевел взгляд на безвольно привалившегося к дверце гражданского. «Нет, этот в случае чего не поможет. И вообще, куда они нас везут? Что за странный выбор: командир, матрос, гра…»

— Шнеле! — вдруг бросил шоферу майор, прервав тем самым тягостное молчание.

Мотор сразу взял на полтона выше, и машину затрясло еще сильнее. Федор горько усмехнулся: «Торопятся, значит, хотят до ночи успеть…»

— Ну, здравствуйте, товарищ лейтенант, — вдруг на чистом русском языке произнес офицер. Он уже сидел вполоборота к Чибисову и как-то озорно, по-мальчишески, улыбался, явно наслаждаясь произведенным эффектом. — А все-таки хорошо, что вы меня с собой вчера не взяли, а то кто бы вас сегодня из плена с таким комфортом вывозил?

Сразу ожил, задергался на переднем сиденье гражданский, а машина вильнула вправо — то невольно крутанул баранку испуганно оглянувшийся шофер. Чибисова словно окатили ледяной водой: он вспомнил вчерашний полдень и странного селянина, так горячо просившегося в батальон.

Крутицын вытащил из-за голенища нож, и через минуту пленники были свободны от пут.

— Сергей Евграфович, Сергей Евграфович!.. — почти плакал от счастья Дима, растирая затекшие руки.

Чибисов, пораженный, ошарашенный, еще до конца не поверивший в свое освобождение, только мотал головой.

— А матросику придется потерпеть. Думаю, нам не стоит сейчас останавливаться, — сказал счетовод, доставая из-под сиденья трофейный автомат и передавая его лейтенанту.

Беглецы бы очень удивились, узнав, что Костя мирно спит, убаюканный темнотой и тряской. Соловца тоже связали, но веревки, по счастью, не резали рук. И хотя лежал на дне тесного багажника в невероятно неудобной позе, измотанный предшествующими событиями Костя не заметил, как заснул.

Шоферу было приказано гнать на восток до ближайшего леса: продвигаться дальше на машине Крутицын посчитал опасным. Любая проверка документов, и его офицерская форма и почти безупречный немецкий уже бы не спасли. К тому же настоящего штабиста, скорее всего, давно хватились.

Пристроившись в хвост большой механизированной колонны, беглецы благополучно проследовали с ней до какой-то дубравы, где и решили бросить машину. К этому времени наступила уже глубокая ночь.

Мимо них с включенными фарами торопились на восток бензовозы. «Ничего не боятся гады! Значит, дела у красных совсем плохи», — подумал Крутицын, стоя возле машины и выжидая момент, чтобы открыть багажник. Яркий свет фар скользил по обочине, на миг выхватывал из мрака, словно из небытия, фигуру счетовода, штабную, выкрашенную зеленой краской легковушку, придорожные кусты…

— Что-нибудь случилось, герр офицер? Помочь? — кричали из проезжающих мимо бензовозов.

— Благодарю. Все в порядке, — криво улыбаясь, отвечал Крутицын и нервно кусал побелевшие губы.

Сильно пахло бензином. Теперь это был запах войны. Безжалостной войны моторов…

Как хорошо и покойно, сидя за письменным столом, представлять бескрайние пущи и дубравы Беларуси, ее сверкающие в солнечных лучах изгибы рек и неправильные овалы озер, коварные трясины, застеленные зелеными покрывалами ряски, ее села и городки — все эти Миничи, Мелехи, Залужья, древнеславянские названия которых словно взывают к твоим собственным, забытым уже корням и наполняют душу смутной, неясной, но такой сладкой печалью. Но именно здесь, в этих благодатных, сказочных, колдовских местах полегли тысячи советских солдат — вчерашних мальчишек, чьи безжалостно иссеченные осколками и прошитые пулями тела когда-то так заботливо мыли и лелеяли добрые материнские руки. Солдаты 41-го года — они прожили свои последние дни среди смерти и ненависти, трусости и отчаянной храбрости, оставив родным лишь вечную боль и пожелтевшие от времени фотокарточки…

Танковая группа Гудериана — этакая жирная синяя стрелка на карте, — легко, как сквозь масло, пройдя приграничные заслоны, стремительно продвигалась к Минску, нисколько не заботясь об оставшихся в тылу очажках сопротивления. Следующие за танками механизированные части вермахта должны были окончательно затушить эти разметанные, но еще тлеющие, еще обжигающие угли. Со стороны Вильнюса к столице Белоруссии также стремительно продвигалась другая танковая группа. Счет шел уже на дни, если не часы. Гигантские бронированные клещи грозили вот-вот сомкнуться, а меж ними, подобно бурлящей полноводной реке, все текли и текли от западной границы в сторону Волковыска, Слонима и Барановичей разрозненные части Белостокской группировки советских войск. Текли, разбиваясь о пороги немецких заслонов, что поджидали их на основных дорогах и переправах…

В сторону Барановичей решили двигаться и наши герои. Там, считал Чибисов, должны находиться боеспособные части Красной армии.

— Не могут же немцы столько дней подряд безнаказанно наступать? Ведь где-то их обязаны остановить! А в Барановичах все-таки крупный железнодорожный узел. Топливные склады…

Несколько раз товарищи нарывались на немецкие сторожевые охранения и чудом уходили из-под обстрела. Поэтому старались идти лесами, избегая больших сел — благо Крутицын хорошо ориентировался на местности, — вдоль задумчивых рек с топкими, заросшими осокой и рогозом берегами, мимо заток, полных черной стоячей воды. Питались в основном ягодами да тем, что удавалось раздобыть на редких в этих местах хуторах.

Приходилось пробираться и через изрытые недавними сражениями поля, где в перемешанных с землей окопах лежали непогребенными тела наших бойцов, где громоздились насквозь прогоревшие остовы танков и искореженные гусеницами пушки.

У одной из таких траншей Крутицын вдруг замешкался, спрыгнул вниз. Нагнал товарищей уже в новых солдатских сапогах, с переброшенной через плечо командирской портупеей, которую протянул Чибисову.

— Возьмите, товарищ лейтенант.

— Ты что, Сергей Евграфович?! Неужели с убитого снял? — возмутился тот.

— Да, с убитого!.. Мертвому она уже не к чему. А вы все-таки командир — значит, и выглядеть должны соответственно, — сухо возразил счетовод.

Чибисов вспыхнул, но портупею взял. Прав был Крутицын, сто раз прав. В изодранной гимнастерке, пускай и сохранившей знаки различия, без фуражки выглядел лейтенант неважно.

Однажды утром, услышав за спиной шум, товарищи в очередной раз бросились в придорожные кусты. Затаились. Судя по гусеничному лязгу и характерному гулу мотора, это был танк. Когда он появился из-за поворота, Чибисов не поверил своим глазам. По лесной дороге, по которой буквально несколько минут назад протряслось несколько тупорылых немецких грузовиков и бронетранспортер, двигался КВ-1.

Федор был готов расцеловать его запыленную броню. Красная полустертая звездочка на башне над намалеванным белой краской номером показались ему ярче кремлевских, увиденных когда-то в Москве. Не обращая внимания на предостерегающий окрик Крутицына, Чибисов, а за ним и Соловец, бросились к машине, отчаянно жестикулируя.

Лейтенанта тут же заметили. Башня на «кэвэшке» шустро повернулась в его сторону и ствол пулемета дернулся, нацелившись прямо в голову. Но пьяный от счастья Чибисов не обратил на это никакого внимания, продолжая приветственно размахивать руками. — Мы свои, ребятки, мы наши!.. Слышите нас, товарищи?..

Танк остановился, из люка высунулась голова в расстегнутом шлеме. На щеках следы то ли сажи, то ли машинного масла.

— Кто такие? — неприветливо поинтересовалась голова.

— Ну что, пойдемте и мы, Сергей Евграфович? — сказал тут Брестский, намереваясь последовать примеру товарищей, но Крутицын, сделав страшные глаза, схватил его за руку:

— Обожди-ка чуток. Не стоит лишний раз нервировать танкистов.

— Свои мы, товарищ! Наш полк разбили, а мы сами из плена бежим. Вторые сутки уже! — кричал тем временем Чибисов, стараясь перекрыть шум работающего двигателя, над которым дрожал раскаленный воздух.

Голова в шлеме настороженно посмотрела на Соловца, потом снова на Чибисова, на его заброшенный за спину автомат.

— А документы у вас есть?

— Нет… — Федор развел руками. — Все у немца осталось. Товарищ, послушайте… Ну, как вам доказать, что мы свои?

— А никак. Поехали, Вася! — холодно отозвалась голова и скрылась в люке. Крышка тут же захлопнулась, и KB, взревев дизелем, загромыхал дальше.

— Эх, мать вашу! — Чибисов в сердцах погрозил вслед кулаком и сел на дорогу.

Внезапно танк остановился.

— Неужели лейтенантского кулака испугался? — удивился Крутицын.

Люк снова открылся, и из него, уже по пояс, вылез чумазый танкист. Призывно махнул рукой. Когда Чибисов с Соловцом приблизились, крикнул:

— Дорогу на Слоним знаете? А то мы тут, кажись, заплутали…

— Я знаю! — вдруг подал голос Крутицын, вставая в полный рост.

— Ну ты, Сергей Евграфович, прям академик! — не сдержался последовавший за ним Брестский.

Танкист, увидев еще двоих, забеспокоился. Особенно его насторожил немолодой уже мужчина, одетый в немецкую форму, правда, со споротыми знаками различия и в солдатских кирзовых сапогах (свою одежду и котомку с вещами Крутицын в спешке оставил около тех несчастливых для штабного офицера кустов, о чем теперь очень сожалел).

— Это — мои товарищи! Вместе бежали из плена. Четверо нас… — быстро пояснил Чибисов и вкратце рассказал (вернее, прокричал), откуда взялась немецкая форма.

Испуганно косясь в сторону уставившегося на них пулемета, Брестский на всякий случай поднял вверх руки. Крутицын же был строг и сосредоточен.

— Карта есть? — деловито спросил он, поглаживая верхнюю губу.

Как оказалось, танкисты шли из-под Гродно, где в ходе тяжелейших боев была разбита их танковая дивизия.

— Двадцать второго подняли нас по тревоге, — рассказывал чумазый, представившийся старшиной Тарасовым, помимо которого в танке было еще трое членов экипажа. — Приказали выдвигаться в сторону Белостока. Немцев увидели только на следующий день. Механизированная пехота и артиллерия. Открыли по нам огонь из орудий. Точно стреляли, сволочи! Особенно досталось нашим «бэтушкам» — их буквально прошивали насквозь. А от нашего бегемота, представляете, снаряды отскакивали — не брали броню! Мы всю их артиллерию гусеницами расхреначили и на пехоту повернули, а те — в панику и деру. Мы — за ними. Почти полдня гнали! А потом… поступил приказ срочно отходить к Слониму. Там, говорят, сосредотачиваются основные силы. Легко сказать: от своих тылов и частей обеспечения оторвались, горючее на исходе. Пришлось из оставшихся «бэтушек» сливать, а их топить в ближайшем озере. К концу дня с горем пополам двинулись, да куда без поддержки?.. Ни самолетов прикрытия, ни пушкарей — одни, словно молодые бычки в поле без пастуха, — старшина вдруг замолчал, на миг смял ладонью лицо, а потом, глядя перед собой остановившимся взглядом, продолжил: — В общем, жгли нас немцы с воздуха как хотели. Не только бомбами, но еще какой-то горючей гадостью. Прямо на марше. Да какой там марш — неразбериха одна! Вся дорога войсками под завязку была набита. Тылы с передовыми частями перемешались. И никуда не денешься. С одного бока — река, с другого — крутые холмы. Столько техники сгоревший и просто брошенной скопилось, мама родная!.. Буду жив — век не забуду! Сколько ж людей, добра народного загубили, сволочи… В некоторых местах просто проехать невозможно. Капкан, одним словом… Нам — спасибо броне — удалось к лесу прорваться. Может, еще кто-то вырвался, не знаю. Да и у нас горючего уже на четверть бака. Если в Слониме не заправимся — встанем и мы…

«Переправа, переправа, берег левый, берег правый…» — напишет потом Александр Твардовский. И не про эту, про другую — зимнюю. Про кромку льда напишет, про талую обжигающую воду. Сколько таких переправ суждено будет повидать солдатской огрубелой душе. А тогда, в конце июня 1941 года все было впервые, и поэтому безжалостней, и страшнее…

Река Зельвянка — последняя водная преграда на пути к Слониму. Единственный уцелевший мост, да и тот железнодорожный, без перил. И на левом берегу тысячи людей — военных, гражданских. Рев перегретых моторов, гудки, плачь, крики… Всем надо срочно на тот берег.

— Заглох?.. Застрял?.. В воду — не мешай другим! А ну-ка, навались ребята… Поспешай! Куда прешь, твою мать? Раненых вперед… Женщины!.. Дети!.. — сорванным голосом командует какой-то перетянутый ремнями военный.

В руке пистолет. Фуражка надвинута по самые брови, на черных петлицах алеют шпалы. Стоит, как скала, среди всеобщего безумия. Рядом — его бойцы. Наводят порядок, пытаются хоть как-то организовать переправу, а сверху то и дело налетают немцы. Но не бомбят — берегут единственный мост, только обстреливают из пулеметов спешащие на другой берег машины, поливают пулями гудящее людское море. Бьют без разбору: и солдат и беженцев, и малых и старых, по глазам, по спинам, по воздетым к небу рукам. Бьют и пролетают так низко, что видны смеющиеся породистые лица летчиков. Элита люфтваффе. Ее гордость и слава. Из пробитых бензобаков течет в кипящую, полную черных голов Зельвянку топливо и горит вода, и горят и тонут в ней люди, и в воде уже нет никому спасения…

По самолетам из ружей и автоматов стреляют наши солдаты. Но все мимо, все не то. Кричит в сердцах, ругается страшно какой-то сержант, передергивает затвор и чуть не плачет от собственного бессилия. Хватается за плечо и падает перетянутый ремнями военный.

— Товарищ майор, что с вами? Вы ранены? Товарищ…

Пересохшие губы шепчут последнее, важное. Да не разобрать уже средь всеобщего стона и плача. Э-эх!..

До переправы они так и не доехали. Встали. Слева село, справа село. Крытые соломой избы. Забитая на много километров вперед дорога.

— И долго ты здесь стоишь? — поинтересовался Тарасов у водителя ближайшего грузовика, в кузове которого он заметил какие-то опечатанные сургучом ящики.

— Минут сорок, а продвинулись метров на триста, не больше. Товарищ капитан побежали к мосту выяснять, в чем дело, да до сих пор не вернулись, — пожаловался тот и попросил закурить.

— Воздух! — вдруг закричали впереди.

Шофер грузовика тут же выпрыгнул из кабины и, прикрыв голову рукой, метнулся к придорожной канаве, где, судя по быстрому мельканию голов и обтянутых гимнастерками спин, было уже достаточное количество служивого народу.

Вовремя.

Два «мессера», словно скатившись с невидимой небесной горы, стремительно неслись прямо на Тарасова. В бешенстве перемалывали воздух винты, яростно плевались, захлебывались огнем пулеметы. Зазвенело стекло в кабине грузовика, разлетелись в щепы верхние ящики и закружились над дорогой какие-то пронумерованные бумажки и циркуляры. Выпучивший глаза старшина едва успел захлопнуть люк, как пули с ненавистью защелкали по броне. «Чуть не поцеловался… со смертью», — подумал запоздало.

Когда налет закончился, Чибисов, со словами «ну что ж, пора к какой-нибудь части приставать», рванулся было вылезти наружу, но Тарасов удержал его за край гимнастерки. Зло бросил:

— Куда? Дурак!.. Сидите уж в броне. Тут надежнее. Вот как до Слонима довезу — там ступайте не все четыре стороны. Держать не буду! На хрен вы мне сдались-то…

— И правда, товарищ лейтенант, подождем до Слонима, — почти взмолился Брестский.

В танке, пожалуй впервые за несколько дней, он почувствовал себя в относительной безопасности. Крутицын и Соловец промолчали, готовые подчиниться любому решению лейтенанта, но по глазам их было видно, что они тоже согласны с Димой. Лейтенант сдался, привалился спиной к разогретому солнцем металлу и устало смежил веки.

Потянулись томительные минуты ожидания. Вскоре налет повторился. За это время продвинулись лишь на пару десятков метров. Сзади их уже подпирали другие машины, обтекали пешие бойцы.

— Нет, так дело не пойдет, — сказал вдруг, глянув на часы, Тарасов. — Надо искать другую переправу, а то здесь мы до ночи простоим. Да еще и под обстрелом. Давай-ка, Вася, выбирайся отсюда. Тут слева я небольшой проулочек приметил. Двигай туда.

Крутанулись влево, опрокинув в канаву сгоревшую дотла полуторку, и краем, краем, снося заборы и палисады, повернули наконец-то на примеченный старшиной проулочек. Проехали до середины, остановились. Куда теперь? Механик высунулся, поискал глазами кого-нибудь из местных. Ни души, словно вымерло село. Лишь стая желтоклювых гусей, как ни в чем не бывало, прошлепала мимо танка к дыре в заборе…

Танкист проводил их взглядом, сглотнул подступившую к горлу слюну и вдруг заметил у полуразрушенного взрывной волной сарая какого-то мужчину. Тот сидел неподвижно, утопив в ладонях лицо. У ног — укрытое простыней тело. Из-под простыни выглядывает лишь рука: молодая, белая, женская. Сразу видно: беда случилась. Горе. Не до чего сейчас человеку. Да спросить больше не у кого…

— Эй, товарищ, тут где-нибудь по близости брод есть?

Но мужчина словно не слышит вопроса, сидит окаменело. Не сдается, кричит механик:

— Помоги, браток, на другой берег добраться бы надо. Ты уж прости, что тревожу!

Поднял тут мужчина черное от горя лицо. Посмотрел невидящим взглядом и махнул рукой куда-то в конец проулка. Глухо сказал:

— Прямо вдоль реки, езжай… Через два километра брод. Увидишь сам, — и снова уронил голову…

Слоним был немецким уже несколько дней и отступающим на восток советским частям ничего не оставалось, как обтекать город южнее и севернее, через поля и холмы, где их уже поджидали вражеские танки и врывшиеся в землю пулеметчики… Там горела специально подожженная немцами рожь: выкуривать прячущихся среди высоких стеблей красноармейцев, и оттуда гнали к городу первых пленных…

Горел и Слоним. Вся западная часть города была охвачена пожаром и ветер нес дым в сторону белоснежного костела, и дальше за реку Щару к синеющему на противоположном берегу лесу…

Но, несмотря на пожар, до которого пока не доходили руки у новой власти, на непрекращающиеся вокруг бои, немцы чувствовали себя в городе почти в полной безопасности, и расслабленность, свойственная тыловой жизни, уже сквозила во всем… Поэтому никто поначалу не обратил внимания на тяжелый русский танк, вдруг выкатившийся на главную площадь и прямой наводкой долбанувший по окнам большого старинной постройки здания, в котором только вчера днем расположилась фельджандармерия. Словно маленькое солнце на мгновение вспыхнуло и разорвалось внутри, и все потонуло в клубах черного дыма. Из окон стали выпрыгивать люди, затрещали автоматные очереди, a KB, выпустив по зданию еще один снаряд, загромыхал дальше но городу, давя гусеницами встречные машины и мотоциклетки… Судя по выбранному направлению, он стремился к реке.

Тем временем в радиоэфире уже взволнованно кричали о прорвавшемся в Слоним противнике, в штабах яростно крутились ручки полевых телефонов, и командир нацеленной на другой берег Щары батареи, дыша в трубку перегаром и мгновенно трезвея, в расстегнутом мундире, получал приказ срочно развернуть пушки навстречу русскому танку…

Успели, развернули, подпустили близко: чтобы наверняка, и засадили бронебойными со всех стволов. Но снаряды просто разорвались на надвигающейся махине, не причинив ей видимого вреда…

«О, майн гот!» — только и успел сказать молоденький артиллерийский офицерик, отпрыгивая в сторону. В следующее мгновение грохочущие гусеницы подмяли под себя и его орудие, и расчет, и покатились дальше, круша позиции батареи. С хрустом лопались под многотонной громадой стальные пушечные колеса на резиновом ходу, гнулись еще горячие от выстрелов стволы, а в разбегающиеся дерганые фигурки артиллеристов безжалостно били три пулемета русского танка: курсовой и два башенных…

Уничтожив батарею, KB устремился к мосту, но тут из близлежащего переулка, ломая нависшие над заборами ветки яблонь и сшибая на броню, под рвущие землю гусеницы еще недозрелые плоды, вдруг вылетел немецкий танк PZ IV. Чуть притормозил, повернул квадратную башню и бабахнул: аккурат в подставленный под выстрел бок русского. Четко и красиво, как на стрельбах. Торжествующими улыбками охотников осветились лица наводчика и командира, со звоном полетела на клепаный железный пол обожженная пороховыми газами гильза, радостно закричали припавшие к земле артиллеристы…

Но вместо того, чтобы выбросить вверх огненно-дымный столб, KB словно стряхнул с себя облачка разрыва, продолжая движение к мосту, только уже с нацеленной в сторону немецкого танка пушкой… «Задний ход, быстрей! На-за-а…!» Слова, внезапно обретя вязкость, так и застряли в горле командира PZ IV. Страшное, бездонное в своей черноте жерло смотрело прямо в его расширенные зрачки, и это было последнее, что он увидел в своей жизни…

Никакой нашей обороны на другой стороне Щары не было… Об этом товарищи узнали чуть позже, когда, углубившись в спасительный лес, вдруг натолкнулись, — их задержало сторожевое охранение, — на большую группу красноармейцев — числом около батальона. Все из разных частей и родов войск, даже кавалерии. Командовал этой разношерстной группой невысокий подполковник с красными от недосыпа глазами…

Первыми были допрошены танкисты. Услышав о разгроме немецкой батареи, подполковник пришел в сильнейшее волнение… — Эх, вам бы прошлой ночью к мосту подойти! — вырвалось у него… Как оказалось, в ту ночь он со своими бойцами пытался прорваться на противоположный берег реки, но, попав под мощный огонь пулеметов и артиллерии противника, был вынужден отойти в лес…

— Значит, через город дороги тоже нет… — подвел печальный итог подполковник. — Спасибо, товарищи за сведения!.. Можете пока идти отдохнуть… К сожалению, накормить не могу… Нечем… Сами уже второй день на подножном корму. Он повернулся к остальным задержанным… Узнав, что документов ни у кого, кроме Крутицына, нет, нахмурился. Спросил сухо: — При каких обстоятельствах потеряны?.. Почему не сохранили? Внимательно выслушал объяснения, переводя колючий взгляд, то на Чибисова, то на Соловца с Брестским, на их осунувшиеся заросшие многодневной щетиной лица. Выдержал паузу… и махнул вдруг устало рукой: — Ладно… Верю. На диверсантов, вроде бы, не похожи… Мы все тут, как говорится, в одной лодке… В общем, товарищи, ситуация такова…

Наши войска отступали не только от границы. Барановичи, куда так стремился Чибисов, были давно уже заняты немцами. Более того, пал и Минск.

— Да-да, товарищи, мы в глубоком немецком тылу… В окружении… — подтвердил самые страшные предположения Федора подполковник. — Большой массой нам, увы, не пройти. Все попытки прорваться в течение вчерашней и сегодняшней ночи успеха не имели. И думаю, уже бессмысленны… Только понапрасну людей положим… Поэтому!.. приказываю всем разделиться на небольшие отряды: по три — пять человек, и самостоятельно выходить из окружения…

Поздно вечером четверка друзей двинулась в леса и далее через Пинские болота (по совету Крутицына) в сторону Гомеля. Из окружения они вышли лишь через месяц… Что сталось дальше с танкистами, подполковником и остальными собранными в лесу бойцами, друзья так никогда и не узнали…

— Кто может подтвердить Вашу личность? — спросил капитан особого отдела, исподлобья глядя на Чибисова.

Федор назвал несколько фамилий, в том числе капитана Буланова и полковника Алехно — всех, кого знал, кого смог вспомнить, выдерживая пристальный, недобрый взгляд энкэвэдэшника и чувствуя, что ему не верят. Хоть повались он сейчас в ноги или ударь себя кулаком в грудь. Все равно — не поверят. Чибисову вдруг показалось, что комната наполнена каким-то свинцовым зыбким туманом, от которого стало трудно дышать… Особист ухмыльнулся краешком рта, словно зная что-то такое, чего не знал еще лейтенант и что делало вину последнего очевидной…

— Полковник Алехно говоришь?.. Застрелился твой полковник, как последний… Покончил жизнь самоубийством… Избежал, так сказать, ответственности за судьбу своей дивизии… А остальные, о ком говоришь, судя по всему, погибли или попали к вам в плен. Иначе откуда тебе, шпионская морда, знать про ту пограничную часть и полковника Алехно? — особист скрипнул зубами и ударил кулаком по столу. Тоненько звякнул крышечкой графин с водой. Чибисов, глядя на всплеснувший крошечными волнами водяной овал, аккурат посреди графина, облизнул пересохшие губы. — А может, ты — засланный к нам диверсант? Вон, вчера у переправы полроты саперов перестрелял и… Немецкий десант. И все, заметь, были одеты в нашу форму… Ну рассказывай, гад, как был завербован и где?! А может, тебя из-под самого Берлина к нам заслали? А?!

У Федора гулко застучало в висках и стол вместе с капитаном вдруг накренился куда-то вбок… «Только не хватало еще в обморок здесь грохнуться» — мысленно разозлился на себя лейтенант и обхватил руками голову… Особист, воспринявший это как жест отчаянья, торжествующе осклабился… «Плохо дело» — подумал Чибисов…

Движутся тени в ночи, под сотнями обутыми в валенки ног поскрипывает спрессованный снег. Меж теней едва слышно шелестят голоса.

— Говорят, на соседнем участке целый батальон на высоте замерз…

— Да ну?!

— Вот тебе и ну!.. Прибыл, говорят, проверяющий из штаба армии и приказал взять эту самую, будь она неладна, высоту. А мороз, сам знаешь…. — голос вдруг осекся, закашлялся, продолжил чуть сдавленно:

— Фрицы-то их на высоту-то пустили, а поднять головы не дают и обратно тоже не пускают: огнем от своих отрезали… Так, почитай, всю ночь на этой высоте и пролежали. Все замерзли, сердешные, до единого!.. Комбат ихний, как узнал, что весь его личный состав подчистую замерз, пустил себе пулю в рот… Не вынес… Вот такие, брат, дела.

— Да, жизнь наша солдатская никчемушная — дешевле этого снега… Эх.

— Разговорчики в строю! Шир-ре шаг!

Хрустит под ногами снег, и слева и справа идут войска, спешат в сторону фронта. Где-то слышится шум моторов, гусеничный лязг — невидимые во мраке танки рвут траками землю, выходя на исходные позиции. А чуть дальше уже никакого видимого движения — там передовая. Тянутся бесчисленные ходы сообщений, пробитые солдатиками в промерзшей земле, от землянки к землянке, от дозорного к дозорному. А за нахохлившимися в своих окопчиках дозорными — заснеженный прямоугольник поля, на другом краю которого немцы. Постукивают из пулеметов да пускают с равными интервалами осветительные ракеты. Ракеты долго-долго спускаются на парашютиках к земле и тогда в их нереальном мертвенном свете видны ряды колючей проволоки, воронки и на нейтральной полосе заледенелые трупы наших бойцов — последствия вчерашней атаки.

Борются с тяжелеющими веками дозорные, стирают иней с заиндевевших ресниц, напряженно вглядываясь в ночь. Когда-то на противоположном конце поля тепло горели, манили и обнадеживали запоздалого путника огни деревеньки, а теперь там черно, неприветливо… Подвалы добротных крестьянских домов превращены в дзоты, нарыты перед ними полнопрофильные, обшитые тесом окопы и насыпаны снежные валы — не подступиться.

Холодно ночью дозорным: не спасает ни ватник, ни шинель. Мороз пробирает до самых костей, и в желудках только крошки от каменных сухарей да горький махорочный дым, и смены, кажется, не будет вечно, как вечны эта январская ночь и стужа и равнодушные звезды, ясно проглядывающие в небесных полыньях.

Но бывают, даже здесь бывают минуты нехитрого солдатского счастья — приход долгожданной смены, тепло прокуренной землянки и котелок каши, заботливо оставленной товарищами около печурки. Когда в землянке есть такая вот печурка да дровишки еще потрескивают в ней, да есть несколько часов на сон — то, значит, в этом безумном мире все-таки еще есть частичка чего-то нормального, человеческого, живого…

Землянка у Крутицына была сработана на совесть: добротная в три наката крыша, разбить которую можно было лишь прямым попаданием снаряда, просторная — в ней легко разместился весь взвод, и самое главное — в ней была раскаленная от жара, потрескивающая дровишками печурка. И сладко, господа-товарищи, было сидеть подле нее, смотреть на огонь и думать о чем-то своем, о мирном, куда уж, поверьте, нет доступа ни войне, ни смерти. Только вот беда — воспоминания тоже изнашиваются вместе с человеком — остаются лишь пестрые лоскуты. И оттого они еще дороже, еще ценнее.

Чаще всего, конечно, вспоминался дом, Маша. Вспоминалось, как читала вслух стихи, забравшись с ногами в старенькое, продавленное кресло подле письменного стола с аккуратной стопочкой школьных тетрадок. На коленях томик стихов еще дореволюционного, с ятями, издания. Свет от настольной лампы мягко ложится на щеку с золотистым пушком, на выбившуюся из собранной в тугой пучок, самой, что ни на есть учительской прически, прядку волос, на высокой лоб.

И стихи-то, собственно, никогда Крутицын не жаловал, считал ненужными военному человеку сантиментами, а тут вдруг стали вспоминаться, приходить на ум, особенно любимые Машенькой Бунин и Тютчев. Стал читать их по памяти вслух. А бойцы просили еще и еще. И в эти минуты Крутицын становился вдруг прежним мягким счетоводом, и васильковые глаза светились тогда невыразимой нежностью, ибо был в этот момент бывший поручик далеко-далеко, рядом со своей ненаглядной, маленькой и такой недостижимой сейчас Машей. И хотя стихи были в основном грустными, осенними, как говорила жена, слушали их, затаив дыхание, и часто просили повторить.

— Это у меня жена — мастерица стихи читать. Она у меня их много знает. Учительница, — нежно тянул Крутицын и довольно щурил глаза. И снова читал «Черный бархатный шмель, золотое оплечье» и «Над чернотой твоих пучин, горели дивные светила…» и «От жизни той, что бушевала здесь…» и многие другие, как он сейчас во всей полноте ощутил чудесные, проникновенные строчки, которые неожиданно для самого поручика прочно осели в его цепкой памяти.

Вспоминались ему и лихие слова старой фронтовой песенки, незнамо кем сочиненной, с той самой первой, далекой уже войны:

Хотя Крутицыну все чаще казалось, что война эта, — ведь все равно проклятая лезет в мысли, не дает забыться, — начатая давным-давно еще другой страной, никак не кончается, и землянка, и это заснеженное поле — все когда-то уже было в его не самой длинной, но, как быстро выясняется на передовой, не самой короткой жизни. Две войны пережил Крутицын, две большие страшные войны и вот теперь третья. Не много ли на одну человеческую жизнь? В начале века все ждали конца света, поговаривали про пророчества, цитировали «Апокалипсис», но вот уже к середине подходит век, а все стоит мир, и кровь все льется и льется… Для чего все эти мучения, жертвы? За какие грехи человеческие? Ведь не может быть, чтобы не было искупления, чтобы это все не вело ни к чему?

Закружила война Крутицына, измотала донельзя и занесла, вместо дома с уютной лампой и стареньким креслом, в заснеженные поля Среднерусской возвышенности, где, скрючившись на нарах в землянке, коротал он в окружении товарищей еще одну тревожную фронтовую ночь…

«Идут тевтоны, блестят погоны…» Сон мягко наваливается на разомлевшего от тепла поручика, и уже не так тоскливо завывает снаружи ветер, и плевать на войну и снег, что уже час как идет, и все сыплет и сыплет, заметая поле, темные линии окоп и, кажется, весь белый свет от моря и до моря.

И уже никуда не идут замерзающие в легком обмундировании тевтоны, и под их платками и полушубками, отнятыми у местного населения, давно скрыты тускло поблескивающие серебром погоны. Отброшенные на сто с лишним километров от Москвы, зарылись они глубоко в землю, понастроили дзотов — приготовились зимовать. Как говорилось в приказе немецкого командования, войскам надлежало «перегруппироваться, собраться с силами для решающего, последнего броска на Восток».

И все, казалось, было у немцев в порядке. Бравые командиры выглядели все так же браво, так же надменно поблескивали в глазах их монокли и горделиво возвышались над околышами не по зимнему щеголеватых фуражек высокие тульи с орлом и свастикой. Но червоточинка сомнения уже поселилась в солдатских завшивевших душах, и в письмах домой было все больше грусти и мечты о простом человеческом счастье.

На короткое время стабилизировался фронт. Только изредка завязывались бои местного значения, тревожили обе стороны налеты разведчиков, да постукивали пулеметы, и то большей частью немецкие — наши берегли патроны. Словно и не было горячки, ужаса, отчаянья лета и осени 1941 года, когда околдованные языческой свастикой тевтоны ударили так, что зашатались кремлевские звезды и показалось затаившему дыхание миру — сочтены дни большевиков…

Полк Андреева входил в состав одной из стрелковых дивизий, прикрывавших Гомель. За город дрались отчаянно, но немцы напирали и напирали, прокладывая себе дорогу при помощи артиллерии, танков и полностью господствующей в воздухе авиации, и командование, дабы избежать окружения, отдало приказ на отход к новому рубежу обороны.

Плановое отступление потихоньку превращалось в беспорядочное бегство. Еще по наведенным понтонам текли, огрызаясь огнем, последние части прикрытия, а с высокого берега реки, скрывшего город и срезавшего половину неба, уже во всю рычали немецкие машиненгеверы и белозубые пулеметчики с закатанными до локтей рукавами не успевали менять желтопатронные ленты.

Ах как весело пели пули, выбивая пыль из высушенной жарким солнцем земли, пролетая мимо и жаля откатывающиеся от города части Красной армии. Большинство из отведавших веселого свинца людей уже никуда не спешили, а, припав к земле, исходили красной густой водицей и навсегда замирали там, где настигала их смерть.

А потом были новые изматывающие бои, постоянная угроза окружения и плена. Пятились с боями к самой Москве, где за старинной кремлевской стеной заседал вождь…

Но Брестский ошибался: Костя так и не увидел моря.

Простившись с друзьями, в кузове попутного грузовика он дотрясся до Чернигова, а утром следующего дня с санитарным поездом прибыл на Киевский вокзал, где сразу же попал в людской водоворот.

Сотни несчастных, сорванных войной с насиженных мест, стремились любыми путями покинуть город. Какой-то бугай с огромным мешком за спиной, чуть было не сшиб морячка с ног, когда подали вдруг состав и толпа с руганью и криками ринулась на штурм. Но среди моря отчаяния, рассекая людской хаос направленными потоками, под частоколом винтовочных штыков двигались в пешем строю воинские части. Мелькали красные повязки патрулей.

В комендатуре было суетно и тесно от снующего по коридорам служивого люда, в основном среднего и младшего комсостава, комиссаров. У Кости даже в глазах зарябило от обилия шпал и бархатных звезд с золотыми серпом и молотом на рукавах. Морячок едва успевал бросать руку к околышу бескозырки.

В конце концов Косте удалось отыскать военного коменданта и обратиться к нему со своей просьбой.

— Ты що, морячок, ополоумел?! Какой Крым? Какой Севастополь?.. Немцы уже Николаев захватили! Не сегодня-завтра форсируют Днепр! — Низенький издерганный комендант, с вислыми усами не скрывал своего раздражения. — Где тебя, твою мать, черти носят? — заорал он вдруг на какого-то, возникшего, словно из ниоткуда, бойца. Дышал боец тяжело, и на лбу его проступили крупные капли пота. — Беги скорей к Доценко, пускай еще людей выделит на погрузку. Пускай берет, где хочет! — и затем, обращаясь Косте: — Моряк, значит. Радист… Это хорошо, — хотя, что «хорошо», он так и не пояснил, а принялся снова изучать Костины документы. — Вот что. Направлю-ка я тебя к нашим речникам. Их вчера здорово потрепали, так что люди им нужны.

И Костина судьба в очередной раз сделала крутой поворот. В мрачном расположении духа вышел он из здания комендатуры и, предварительно расспросив у дежурного дорогу, двинулся, согласно предписанию, к месту расположения Днепровской флотилии.

Но, братишки, как хорошо было в Киеве в то летнее утро! Спешили куда-то белозубые хохлушки в летних платьях, высоко в небе сновали быстрокрылые ласточки, и Костино сердце непонятно отчего тоже стало парить вместе с ними над изломанными крышами домов, над обласканными солнцем куполами, над зелеными рощами, мягкими волнами, сбегающими к самой реке. А может, причиной тому были встречные дивчины, их черные бархатные очи, стреляющие из-под длиннющих ресниц прямо в сердце маленького морячка, их загорелые обтянутые белыми носочками икры, мягкий певучий говор и мелодичный смех. Костя даже приосанился, на миг позабыв о войне.

Но ее дыхание ощущалось уже и здесь: целились мертвыми зрачками в безоблачное небо зенитки, в конце улицы громоздились баррикады из мешков с песком, а из дверей продуктового магазина тянулась длиннющая очередь. Лица у людей казались спокойными, даже несколько отрешенными, но в глазах у многих уже давно поселилась тревога. То и дело попадались военные патрули. У Кости раза четыре проверили документы, пока он дошел до места назначения.

У ворот с большими позолоченными якорями неспешно похаживал хмурый моряк с карабином за спиной. Костя отдал морячку честь, но тот даже и бровью не повел, лишь настороженно скользнул взглядом по лицу незнакомца. Дежурный по КПП сразу же затребовал у Соловца документы, а проверив, махнул в сторону невысокого беленного известью строения с военно-морским флагом над крыльцом:

— Штаб флотилии, — пояснил он. — Тебе туда.

Так Костя оказался радистом на бронекатере БКА-1025, или попросту «букашке», «бычке», как ласково называли их сами речники. Вместо имен «бычкам» полагались лишь намалеванные белой краской номера. Костиным катерком под номером двести пять командовал мичман Мякинин, но его в этот час на борту не оказалось, и морячка встретил спокойный и рассудительный старшина Пивоваров.

Первым делом старшина отвел новоприбывшего в столовую, где Соловцу налили огромную миску горохового супа, а потом дали такую же с макаронами по-флотски и компот. Оголодавший за это время Костя ел так, что за ушами трещало, а Пивоваров, одобрительно поглядывая на него, только подбадривал:

— Вот это по-нашему, сынок… Вот это другой разговор.

Затем они отправились на вещевой склад — старая Костина форма после боев, плена и белорусских болот, хоть и была тщательно выстирана и отглажена, выглядела не очень. Только бескозырку с названием своего корабля — на черном фоне золотыми буквами четко выведено «Стремительный» — морячок отказался менять наотрез. Но старшина оказался человеком понятливым и особо не настаивал. В общем, все было бы прекрасно, если бы не одно но…

— Не горюй, братишка, если очень повезет, попадешь на свой линкор, — успокаивал его старшина, видя как расстроен маленький морячок.

А Костя даже не пытался скрыть своего разочарования: и на этой посудине, которую и кораблем-то назвать язык не поворачивался, ему предстояло воевать. Единственный плюс — он один из всей команды мог ходить в подпалубных помещениях не пригибаясь.

— Ты не смотри, что наш «бычок» такой неказистый. Он фору многим большим судам дать может. Вот на днях мы в такую переделку попали: несколько прямых попаданий, рубку разбило, из пробоин вода хлещет, — старшина, горой возвышающийся над Костей, показал ему на несколько свежих металлических заплаток, чуть выше ватерлинии, — но до базы-таки доползли. Подштопали нас, залатали — и снова в строй. Да и командир у нас тоже замечательный. Мичман Мякинин, он сейчас в санчасти на перевязке. Геройский мужик! Осколок попал в голову, ему бы в госпиталь надо, а он ни в какую! Лечиться, мол, буду после победы… Да не расстраивайся ты так! Мы тоже здесь ненадолго. Вот прогоним фрица от Киева и — к Херсону, а оттуда до твоего Севастополя рукой подать.

— Э-эх… — вздыхал Костя и уныло кивал головой.

Пожалуй, в первый раз он по-настоящему пожалел, что не остался под Гомелем со своими брестскими товарищами. Предлагали же, упрашивали, мол, давай, воевать вместе, раз уж судьба так круто свела. Но Костя твердо решил вернуться на свой корабль. Ну и пусть, что война — порядок прежде всего. Надлежало краснофлотцу Соловцу вернуться из отпуска на свой корабль и точка! Да и, вообще, говоря по правде, сильно хотелось Косте снова увидеть море, флотских друзей, капитана Бульбоноса, наконец. Вот и дохотелось, на свою голову…

Правда, долго печалиться ему не пришлось. Вскоре речники получили новую боевую задачу: уничтожить вражескую переправу у села О. Приказ был краток и по-военному жесток: уничтожить во чтобы то ни стало, хотя бы ценой всей флотилии. «Ценой всей флотилии, ценой всей…» — торжественно звучало в Костиной голове, и тревожно замирало сердце в тот момент, когда бронекатера и канонерки вслед за черными в ночи громадами мониторов — ни светового пятна, ни проблеска, даже на клотиках погашены огоньки — отчаливали от берега и ложились на заданный курс. Хотя, позвольте заметить, братишки, какой у речников может быть курс: только вверх да вниз по реке.

Под прикрытием утренних сумерек тихо-тихо — выхлопы в воду — подобрались к немецкой переправе на расстояние выстрела, высадили корректировщиков на правый, еще не занятый противником берег и… началось. В начале слаженно рявкнули орудия мониторов, им чуть разрозненно и торопливо вторили пушки канонерок и бронекатеров.

Первый, пристрелочный залп поднял в воздух тонны воды чуть дальше цели. Второй залп был уже точнее. Снаряды ушли к переправе с громким, стремительно удаляющимся шуршанием и дружно ударили прямо в понтоны. Взметнулась в предрассветное небо мешанина из человеческих тел, досок, разбитой взрывами техники и вместе с клубами дыма и яркими росчерками огня низвергнулась в черную воду.

— Есть контакт, братишки! — радостно кричал охваченный азартом боя старшина Пивоваров. — Не зевай, заряжай, пока фриц не очухался!

Но «фриц» отреагировал достаточно быстро. Через мгновение рядом с кораблями поднялись и осели, словно тяжко вздохнули, гигантские водяные столбы, окатила палубы взбаламученная взрывом вода, забелела, закачалась на волнах оглушенная рыба — то с противоположного берега ударила по флотилии прикрывавшая переправу немецкая батарея. На одной из канонерок сразу же вспыхнул пожар.

Приникнув к радиостанции, Костя принимал от корректировщиков координаты целей и по переговорной трубе сообщал их командиру. И немедленно оживала, тяжело ворочалась перед боевой рубкой похожая на скошенный череп какого-то исполина танковая башня, крестила горизонт 76-миллиметровая пушка, и содрогался от выстрела весь катерок от кормы до буксирного рыма.

Несмотря на огонь немецкой батареи, флотилия била и била по переправе, по сгрудившимся на берегу частям, и страшная, вырывающаяся из железного плена сила раз за разом безжалостно мешала живые тела и технику, пока наконец по линии с флагмана не передали команду на отход.

Зазвенели в рубках машинные телеграфы, закричали в переговорные трубы командиры, и пошли на разворот, выполняя противоартиллерийский зигзаг, катера и мониторы. То там, то здесь поднимались среди них водяные, грозящие смертью столбы, закрывая небо и берега, и тяжко опадали вниз, гоня крутую волну. Кому-то взрывом повредило рули, кто-то получил снарядом в борт, над кем-то навсегда сомкнулись воды Днепра и с соседних кораблей спешили поднять на борт оставшихся в живых. Но, как оказалось, это было только начало.

Откуда-то из-под розовеющих, все больше наполняющихся солнцем облаков вдруг свалилась стая железных оскаленных птиц с выпущенными когтями, и с жутким воем закружилась над флотилией, метясь в юркие черточки кораблей. Последние то резко меняли курс, то сбавляли скорость, словно играя в веселую игру, стараясь уйти от артиллерийских снарядов и авиационных бомб.

Вместе со всеми уходил из-под обстрела и «двести пятый». Одна из бомб ухнула совсем близко: катерок подбросило и окатило водой вперемежку с осколками. Костя инстинктивно вжал голову в плечи, слыша, как куски иззубренного, разорванного взрывом железа с ненавистью бьют по броне, стремясь достать до живой человеческой плоти. В переговорной трубе вдруг загремел встревоженный голос старшины:

— Соловец, бегом наверх к кормовому пулемету! Заменишь Епифанова!

Матрос в пулеметной башенке словно крепко уснул, обняв пулеметную станину. Железный пупырчатый пол был скользким от крови и стрелянных гильз. Башенная крышка для лучшей обзорности была откинута и громко хлопала по броне при каждом ударе волны. Костя как мог бережно оттащил в сторону мертвого товарища и встал к пулемету. Перед морячком открылась вся панорама боя. Сзади, слева, справа уходили из-под огня, огрызаясь пушечным и пулеметным огнем корабли флотилии. Последним неторопливо, как показалось Соловцу, шел монитор «Разящий». В утренних лучах ярко горели на его носу бронзовые звезды. Две башни, похожие на огромные шляпные коробки, были повернуты в сторону вражеского берега, и их орудия почти непрерывно изрыгали огонь. В полукилометре от монитора в полнеба горела разбитая переправа.

Морячку хорошо было видно, как «юнкерсы» выстраиваются в круг, готовясь к новой атаке на корабли. Вспомнилось, как чуть больше месяца назад, под Брестом, на него, скрючившегося в окопе, точно так же заходили и безнаказанно сбрасывали бомбы немецкие самолеты. Но сегодня Костя не зарывался в землю и не прятал лица, сегодня они были на равных.

Один из немцев, тем временем, включив сирену, выпал из круга и с воем устремился вниз. Поймав в перекрестье прицела стремительно надвигающуюся машину с широкой, словно оскалившейся пастью радиатора, Костя нажал на гашетку. Пулемет дернулся, ожил и забился в руках, с оглушительным грохотом посылая в небо смертоносные пули-жала. Хорошо различимый сноп трассеров прошел чуть левее колпака кабины, мелькнуло лицо летчика, и громада самолета, на миг закрыв солнце, с рокотом ушла вверх, так близко, что Костя даже разглядел комья земли на неубирающихся шасси. И тут же рядом с кораблем взметнулось несколько бело-серых столбов. Катерок сильно ударило в левый борт, и было слышно, как под днищем тяжко заходил взбаламученный взрывами Днепр. Казалось, что еще немного — и не выдержат переборки, но «бычок», зарываясь носом в хаотичные волны, упрямо делал свое дело. Резко пахло толом и речным илом. Где-то под ногами, сообщая всему телу катера равномерную частую дрожь, бешено двигались поршни, крутились валы и полуголые мотористы, задыхаясь от жары в низеньком тесном отсеке, выжимали из мотора все, что могли.

Внизу был сущий ад, но наверху сейчас было еще страшнее. Вокруг все ревело и выло, стучали пулеметы, били орудья, и казалось, что от бесконечных взрывов, сам разгневанный Днепр встает на дыбы. Вцепившийся в пулемет Костя видел то мутную водяную бездну, из которой, надрываясь мотором, выбирался и снова обрушался всей своей тяжестью катерок, то вражеский с мечущимися огоньками орудийных вспышек берег, то кусок утреннего неба и пикирующие на флотилию «юнкерсы».

Внезапно в соседний катер угодил снаряд. Ударило так, что оторвало и подбросило метров на десять орудийную башню, и из дыры сразу же повалил густой дым и пламя. «Бычок» тут же потерял ход и беспомощно закачался на волнах. Через мгновение его накрыла береговая артиллерия и, когда опала водяная стена, там уже никого не было.

Костя, до крови закусив губу и не чувствуя боли, стал снова ловить в перекрестье прицела очередную падающую с неба махину. От воя самолетной сирены едва не разрывалась черепная коробка. Кораблик мотало, подбрасывало на волнах и вместе с ним подбрасывало и мотало Костю и непослушный прицел. Наконец поймал — аккурат в перекрестье и…

— А-ааа! — кричал он, не слыша собственного крика, и пулемет рвался из рук и выплевывал трассер за трассером в воющий, стремительный «юнкерс». — Получай, гад, гад, гад!..

От винта и правого крыла самолета вдруг полетели какие-то ошметки, и машину сразу качнуло и швырнуло куда-то вбок. Костя видел, как немец, несколько раз крутанувшись в воздухе, вонзился в низкий берег. Громыхнуло коротко и громко. Пулемет дернулся и затих, изрыгнув последние патроны. Раскаленное дуло дымилось. Только сейчас Костя заметил, что весь трясется мелкой нервной дрожью.

Пикирующие бомбардировщики заходили на новый круг и звук их моторов на какое-то мгновение стал несколько мягче, отдаленней. Торопясь и злясь на свою поспешность, слыша, как небо окрест опять наполняется всезаглушающим воем, Костя физически ощущал, как уходят драгоценные секунды, пока он, чуть было не поскользнувшись на усыпавших пол гильзах, вставлял в пулемет новую патронную коробку и лязгал затвором.

И вдруг словно невидимый дирижер резким взмахом руки убрал все звуки боя. Сбросив последнюю партию бомб, отвалили куда-то за облака самолеты, а излучина реки скрыла из глаз переправу и почти разгромленную немецкую батарею. Тишина буквально оглушила Костю. И хотя была она не полной: мерно гудел мотор, успокаивающее плескали разрезаемые катерком волны, у морячка зазвенело в ушах и закружилась голова. Лишь черный дым еще виднелся вдалеке, еще напоминал о том, что бой был и где-то там, на днепровском дне, нашли свой последний приют их боевые товарищи…

Несмотря на отчаянное сопротивление наших войск, враг был сильнее. В конце августа вся излучина Днепра от Черкасс до Херсона оказалась в руках немцев. Надежды на отход у флотилии не осталось.

— Прости Костя, но с морем придется пока обождать, — сказал старшина Пивоваров, когда вернувшийся с командного совещания мичман Мякинин довел до экипажа положение дел.

А дела, братишки, были совсем плохи. Судьба Киевского укрепрайона, а вместе с ним и всего Юго-Западного фронта висела на волоске. Две немецкие танковые группы — одна с юга с кременчугского плацдарма, другая с севера — стремительно продвигались к Конотопу, имея целью окружить советские войска восточнее Киева. Две вертикальные стрелки на карте, нацеленные друг на друга как два гильотинных ножа, должны были вот-вот сомкнуться. Но лишь в середине сентября, когда катастрофа была уже неминуема, Москва дала команду на отход…

Потекли из города по заминированным мостам войска. Тяжел был солдатский шаг, мрачны запыленные лица. Бессловесные трудяги войны — они покидали Киев, еще не ведая, какая страшная судьба ожидает большинство из них в приднепровских, изрытых оврагами степях.

Получили приказ и речники. Взметнулся на сигнальных мачтах мониторов и катерков знак «Погибаю, но не сдаюсь» и прощальным салютом прогремели в трюмах взрывы. Вздрогнув от рвущего днище удара, «двести пятый» еще некоторое время оставался на плаву, словно не веря, что так с ним поступают свои, а потом стал быстро заваливаться на правый борт.

— Эх, вроде бы, жестянка жестянкой, а сердце словно кто-то стальными щипцами сжимает… — проговорил старшина Пивоваров, и в глазах его, заметил Костя, стояли слезы. Через несколько мгновений их «бычка» навсегда скрыла невысокая волна. — Ну все — осиротели мы, — сказал тогда старшина и отвернулся.

У Кости вдруг тоже резко пересохло во рту и защипало в глазах. Действительно осиротели — без корабля, без реки, словно берега ее и волны прикрывали, оберегали их от большой беды, с которой моряки вдруг остались один на один.

Осень в тот год выдалась сухая и ясная. В ослепительно синем, словно выметенном ветром небе, не было ни облачка. В другое время только бы порадовались, а тут… Немецкие самолеты летали почти беспрерывно, сбрасывая бомбы и обстреливая из пулеметов отступающие войска.

Однажды вечером, выйдя из хаты, в которой они, измотанные многочасовым маршем, остановились на ночлег, Костя вдруг увидел, что еще вчера настигающие их всполохи разрывов уже охватили все небо окрест. Неужели кольцо сомкнулось и они в окружении?

Мир, такой привычный, добрый мир катился в тартарары, так во всяком случае казалось Соловцу, а хозяйка хаты спокойно мыла ребенка в эмалированном тазу. То, что война продолжается уже четыре месяца, что оставлен Киев и днем и ночью земля содрогается от взрывов авиационных бомб, ничуть не повлияло на привычный уклад простой хуторской бабы, лицо которой лучилось таким спокойствием и осознанием собственной силы, словно и не было никакой войны вовсе, что Костя невольно залюбовался ею. Нисколько не обращая внимания на спящих, хозяйка как следует намылила мальчугана и теперь поливала его из кувшина. Это занятие, видимо, не очень нравилось щекастому карапузу, к тому же мыльная пена лезла ему в глаза, и он — такой маленький, словно лакированный под ниспадающими струями воды, горько и отчаянно плакал, трогательно кривя рот и закрываясь пухлыми кулачками. «Вот дурачок не понимает еще своего счастья. Дом, мама… Когда-то и меня так же…» — подумал Костя и с улыбкой подмигнул малышу. Вдалеке громыхали разрывы, но к ним уже привыкли. Теперь больше пугала тишина.

Соловец незаметно для себя все глубже погружался в сладкую, расслабляющую негу. Вода плескалась совсем уже далеко, и ему на короткий миг полузабытья вдруг привиделся Днепр и Дима Хохлатов. Дима сидел в маленькой лодке и махал морячку рукой: мол, давай быстрей, поторапливайся. Только куда, зачем?! «Откуда ты здесь? А где лейтенант, где Крутицын?» — хотел спросить Соловец и уже открыл было рот, как рвануло где-то совсем близко, а потом еще и еще.

Костя сразу же проснулся. Спал он не больше минуты — хозяйка все еще продолжала мыть малыша, но большинство матросов были уже на ногах. С потолка хаты полетела дранка и солома, на лице женщины отразился испуг и она торопливо перекрестилась. На соседней улице послышалась беспорядочная стрельба, разорвалась граната.

— На выход, быстро! — прокричал в окно старшина. — Немцы прорвались в село. А вы, мамаша, с ребенком бы где сховались, а то не ровен час!..

— Ой, лишенько! — запричитала сразу баба и, подхватив зашедшегося в плаче мальца, на ходу закутывая его в белую холстину, метнулась из хаты к вырытому во дворе погребу.

— Приготовиться к бою, примкнуть штыки!.. За мной бегом а-рш! — скомандовал командир сводного батальона капитан Столбцов, и морячки, закусив ленты своих бескозырок, рванули за капитаном в противоположный конец улицы, где уже густо теснились серо-зеленые фигурки и то и дело вспыхивали и гасли огонечки выстрелов.

От того, что стиснуты зубы не кричали «ура», лишь рычали, но этот дружный, заполнивший улицу рык был пострашнее боевого клича. Не ожидавший такой яростной атаки противник был мгновенно смят и выбит из села.

Окрыленные победой моряки рванули дальше, добивая штыками отставших от своих немцев, но за селом сразу же попали под плотный пулеметный огонь и вынуждены были остановиться, прижаться к земле.

Только залегли, как заработали вражеские минометы. Засвистели, завыли мины. Слева, сзади, спереди Кости мгновенно вырастали и оседали невысокие земляные кусты, творя страшное, непоправимое, разрывая на куски, калеча друзей-товарищей. Закричал, забился от невыносимой боли в развороченном животе моторист Рагуля. Упал замертво мичман Мякинин — осколок попал ему прямо в сердце. Струя горячего воздуха от близкого разрыва ударила Костю в лицо, и он упал на спину от неожиданности, подумав было, что убит.

— Отходим!.. Отходим… — закричали где-то совсем рядом, и морячок, последовав примеру остальных, рванул мелкими перебежками обратно к селу.

Вокруг беспрестанно вздымалась земля и свистели осколки. Но Бог миловал. Соловец лишь в кровь исцарапал лицо, пока отползал по стерне назад, вжимаясь в землю при каждом близком разрыве.

Но село, к которому они стремились, вдруг встретило их кинжальным пулеметным огнем. Костя видел, как срезало очередью капитана Столбцова, как старшина Пивоваров и еще какой-то матрос потащили его под огнем к кукурузному полю и бросился вслед за ними. А за спиной все стучали пулеметы и выли мины…

Некоторое время Костя бежал, прикрываясь рукой от хлестких стеблей, пока чуть было не натолкнулся на старшину. Тот стоял на коленях подле Столбцова, сжимая в кулаке бескозырку. Другой морячок стоял рядом, с размотанным и ненужным уже бинтом.

Минометный обстрел и стрельба тем временем прекратились. Со стороны села, ветер доносил обрывки чужой, лающей речи. Судя по всему, батальон был полностью разгромлен, но Пивоваров не оставлял надежды найти кого-нибудь еще.

— Не может быть, чтобы остались только мы, — упрямо твердил он, когда, похоронив капитана, товарищи направились в противоположную от села сторону, все больше забираясь в середину поля. Там они, к радости старшины, наткнулись на четверых моряков из своего батальона. Те сообщили, что на другом конце тоже немцы: поджидают и вылавливают спрятавшихся в кукурузе бойцов.

— Плохо, — помрачнел Пивоваров. — Как с оружием?

Оружия у морячков не оказалось — потеряли во время беспорядочного бегства. Винтовки были только у Кости и самого старшины.

— Да что толку-то! — сказал, оправдываясь один из речников. — У меня все равно патронов не было — все по фрицам выпустил. Вот и бросил.

В плен они попали уже вечером, когда под прикрытием сумерек стали выбираться на кажущуюся пустынной дорогу. Внезапно их окружила конная жандармерия. Наставили ружья.

— Русс здавайсь!.. Русс…

«Как нелепо. Даже бой не успели принять… И никто уже не поможет», — подумал Костя, выпуская из рук бесполезную теперь винтовку.

Рядом в бессильной ярости гонял желваки старшина Пивоваров…

На окраине поля под надзором автоматчиков уже сидела большая группа моряков из их флотилии. Человек двести, не меньше.

— Сейчас расстреливать будут. У немцев такой приказ: комиссаров и матросов сразу в расход, — сказал кто-то.

Но их не расстреляли, а повели обратно к Киеву. Рядом с городом, в Дарнице, уже был отгорожен колючей проволокой огромный участок земли, куда каждый день вели и вели пленных. Тысячи людей из разных родов войск сидели плечом к плечу и ждали своей участи. А пленные все прибывали и прибывали. Три дня им не давали ничего есть, лишь на четвертый раздали по котелку воды с примесью тухлой муки. Уже тогда смерть стала казаться многим избавлением.

В Дарницком лагере их продержали до глубокой осени, до самых злых предзимних холодов, когда трава поутру становится седой и ломкой, как стекло. Прижавшись друг к другу, они почти уже не воспринимали окружающей их действительности, все больше погружаясь в мир полуснов и воспоминаний. Кто-то не возвращался оттуда уже никогда, а кто-то все еще продолжал жить, каждое утро возвращаясь к кошмару. А потом всех оставшихся моряков перевели в Киев на Керосинную улицу.

В один из первых дней января их, как обычно, вывели из барака. Охранники с резиновым палками в руках торопили последних. Построили. Заставили раздеться. «Неужели конец?…» — подумал Костя, но даже мысль о возможной скорой смерти оставила его равнодушным.

Вскоре ботинки и форма — жалкие, изодранные лохмотья — остались лежать на истоптанном снегу и уже ничего не защищало пленных от январского безжалостного мороза. Немцы грелись, избивая пленных, и нестерпимый холод делал их особенно злыми оттого, что именно им выпало сопровождать к месту расстрела эту группу военнопленных. Каски, надвинутые поверх конфискованных женских платков, сами источали жуткий холод, и пахнущая чужим домом и уютом ткань почти не спасала от пронизывающего ветра. При вдохе слипались ноздри и слезились глаза, у многих солдат нестерпимо ныли подмороженные уши, кончики пальцев.

Проклятая страна, проклятая война! Проклятые пленные! Уже даже не люди, а какие-то скрюченные скелеты.

Раскрылись заплетенные колючей проволокой ворота, и колонна полуголых людей, понукаемая резкими окриками конвоиров и ударами резиновых палок, тронулась в свой последний путь. Под ногами чернела обледенелая булыжная мостовая, серое небо уже много дней подряд закрывало солнце, да и сам прекрасный древний город на берегу Днепра тоже стал другим. Костя шел и не узнавал Киева. Изуродованный, ограбленный, зажатый страхом город с пустыми глазницами кое-где выбитых окон.

Шли молча, лишь шум шагов да окрики охранников нарушали тревожную тишину утра. Редкие прохожие — в лицах тоска, безысходность — испуганно жались к стенам, провожая взглядами колонну военнопленных.

Придавившее город небо, обледенелая улица, согбенные костлявые спины идущих впереди товарищей и неотвратимый конец впереди. Косте вдруг захотелось завыть от ощущения собственного бессилия, от невозможности ничего изменить.

Внезапно кто-то хрипло пропел:

— Раскинулось море широко и волны бушуют вдали…

Костя сразу узнал голос поющего — это был старшина Пивоваров. Он шел во главе колонны, поддерживая ослабевшего товарища, прямой, словно высеченный из гранита. Тельняшка на спине разорвана и багровый рубец — след от удара палкой — стал черным от напряжения. Голос дрогнул, сорвался, и этот срыв царапнул Костино сердце, но песню уже подхватили десятки таких же хриплых, простуженный голосов:

— …Товарищ, мы едем далеко, подальше от милой земли!..

Простые слова старинной песни вдруг придали всем сил. Пленные вдруг снова почувствовали себя военными моряками и еще минуту назад в потухших глазах снова горел огонь жизни. Они шли, раскачиваясь в такт словам, и в слаженном хоре все более крепнувших голосов тонули злобные окрики конвойных.

Люди на тротуарах стали останавливаться. Вначале их было немного, но затем становилось все больше и больше. Безмолвные, бледные как тени, над которыми мешался пар от сотен дыханий, они стояли и смотрели на проходящую мимо колонну.

Весь отдавшись песне, Костя поначалу смотрел прямо перед собой в затылок впереди идущего, но потом стал посматривать по сторонам, в лица столпившихся на тротуарах горожан. У многих в глазах блестели слезы.

— И вечную память пропели… — выводили матросы последние строчки, и эти бесхитростные слова вдруг наполнялись сокрытым доселе смыслом.

Пивоваров вдруг резко наклонился и, вырвав из мостовой стоявший боком булыжник, швырнул его в одного из охранников. Все произошло так стремительно, что тот даже не успел среагировать. Камень попал немцу в каску, и тот, охнув, покачнулся и осел на одно колено. Конвоиры тут же выволокли Пивоварова из строя и стали избивать ногами и палками.

— Смерть немецким оккупантам! Товарищи, верьте: победа будет за нами!.. Бейте их, гадов! — из последних сил закричал старшина, оборотив искаженное мукой лицо к столпившимся на тротуарах киевлянам.

Заплакали, заголосили женщины. Под градом ударов Пивоваров больше не издал ни звука. Из черного клокочущего рта его пошла кровавая пена…

Но, последовав примеру старшины, многие матросы стали рвать камни из мостовой. Растерянные конвоиры только успевали уворачиваться от увесистых, тяжко падающих на дорогу булыжников.

— На получи, х-аад! — зло выдохнули за спиной Соловца.

В воздухе что-то мелькнуло, и вслед за этим раздался неприятный «чавкнувший» звук, как если бы с размаху ударили об прилавок куском сырого мяса — ближайший к Косте конвоир выпустил из рук винтовку и схватился за лицо. Из-под рукавиц его хлынула кровь.

— Бежим, полундра! Ведь все одно — смерть! — крикнул тот же голос, и из колонны вдруг выпрыгнул и бросился к ближайшему проулку один из моряков.

«Все одно — смерть».

Словно какая-то сила подтолкнула Соловца в спину, и он рванул следом, чуть не налетев на раненного камнем немца. Тот уже отнял от лица руки и, хлюпая разбитым носом, поднимал с земли винтовку. Алые капли падали на мостовую. Окровавленное лицо его было страшно.

— Хальт! Хальт! — уже грозно кричали сзади. — Цурюк!

Хлопнул, ударил раскатистым эхом по стенам домов винтовочный выстрел. Бегущий впереди моряк вплеснул руками и распластался на брусчатке, прямо у ног завизжавшей от ужаса женщины. Люди на тротуарах бросились врассыпную.

«До проулка не добежать: убьют раньше. Да и сил не хватит…» Костя затравленно обернулся. Серая фигура с ружьем на перевес стремительно настигала его.

— Хальт!

«Что делать? Неужели, нет выхода?..» Взгляд морячка вдруг уперся в развалины какого-то дома, своим провалом нарушавшего гармонию улицы. А грохот сапог за спиной все ближе. Кажется, он заполнял собой все сознание.

Не думая больше ни о чем, Костя из последних сил устремился к развалинам. Все дальнейшее виделось ему, как в тумане. Перед ним расступались какие-то тени, мелькали испуганные лица, чьи-то полные ужаса и сострадания глаза. Морозный воздух рвал на части легкие, болью перехватывало в боку, и в голове словно отстукивал метроном: тук, тук, тук… А может, то стучали по брусчатке тяжелые сапоги конвойного? Все ближе, ближе…

— Хальт!

Соловец не видел, как немец внезапно остановился и вскинул ружье, как прижался к ложу щекой и тщательно прицелился в его тощую, едва прикрытую драной тельняшкой спину, метя аккурат между выпирающих лопаток. Но в тот момент, когда окоченевший палец уже жал на спусковой крючок, кто-то вдруг сильно толкнул конвоира в бок. Грохнул выстрел, и пуля, весело чирикнув, поразила полуразрушенную стену чуть правее цели.

Взбешенный немец рванулся было схватить помешавшего ему наглеца, но хватанул только лишь воздух, успев, однако, заметить чью-то обтянутую черным драпом спину и черную же мелькнувшую в быстро редеющей толпе кепку. Но пока он соображал, что ему делать, кого ловить, владельца черной кепки уже след простыл, а пленный тем временем скрылся за обломком стены. Конвоир выругался и бросился к развалинам.

Когда он, чертыхаясь и проклиная свою солдатскую долю, перебрался наконец через гору битого кирпича и щебня, то, к своему удивлению, никого внутри каменной, с разрушенной начинкой, коробки не обнаружил. Беглец словно провалился сквозь землю. Впереди, под сотами полуразрушенных квартир, солдат вдруг заметил дверной проем и с тайной надеждой бросился к нему, но там оказался завал. Растерянно потоптавшись среди битого кирпича, немец вернулся назад к колонне.

На улице никого из гражданских уже не было. Конвоиры палками и прикладами винтовок наводили порядок среди пленных. Человек шесть моряков неподвижно лежали на развороченной мостовой. К ним подходил замыкающий колонну офицер и добивал из пистолета выстрелом в голову…

Когда сзади громыхнуло, Костя понял, что немец промахнулся. Судьба дарила морячку еще одно мгновение жизни. В отчаянном прыжке он перелетел через какую-то балку и приземлился на битые, припорошенные снегом кирпичи. В запарке бега Соловец не почувствовал боли, лишь в голове что-то хрустнуло и огненные мушки крутанулись перед глазами. Впереди чернел дверной проем, и Костя бросился туда, стараясь не наступать на куски арматуры и кирпича в кровь разбитыми ногами. Но далеко, чертовски далеко, а сил уже совсем не осталось… Вот-вот появится за спиной конвоир и теперь он уже точно не промахнется. Но Костя упрямо ковылял к проему… и ждал, ждал выстрела в спину. Как когда-то, сто лет назад, в первый день войны в приграничном городе Бресте. «Что-то вы многовато стали бегать, товарищ Соловец!» — сказал бы, печально усмехнувшись, капитан Бульбонос. «Прощайте, славный кавторанга! Прощай, старшина Пивоваров, прощайте мои брестские товарищи!..»

Сзади уже было слышно, как под тяжелыми сапогами конвойного осыпаются кирпичи. Ну вот и все, братишка…

— Дяденька матрос, дяденька матрос!

Костя не сразу понял, что его зовут.

— Скорее сюда, дяденька матрос!.. — Из-за массивной двери, лежащей на его пути, высовывалась чумазая мальчишеская физиономия. — Сюда, дяденька, сюда. Тут лаз есть. Только быстрее!..

Мальчишка еще сильнее сдвинул дверь и морячок увидел какой-то провал. Раздумывать было уже некогда, и Костя почти прыгнул в него, едва не задев своего спасителя, поскользнулся и, больно стукнувшись спиной о ступеньки, съехал вниз. Мальчишка тут же вернул дверь на прежнее место, и в подвале, где они очутились, стало темно. Но маленький спаситель чувствовал себя здесь уверенно.

— Идемте, идемте за мной! — горячо зашептал он, помогая морячку подняться. Мальчишка был с ним почти одного роста. — Тут дальше люк. Скорее…

Незнакомец первым юркнул в лаз и помог спуститься Косте.

Судя по всему, они оказались в канализационном туннеле. Внизу было по щиколотку воды. После ледяной брусчатки она показалась Соловцу горячей.

— Здорово вы от них драпанули! Я видел… Только товарища вашего жалко, — сказал мальчишка и чиркнул спичкой. — Идемте скорее. Тут не очень далеко. Правда, в одном месте придется ползти на корточках.

Рваный свет на миг выхватил невысокие каменные своды, темную ленту воды с журчанием убегающую куда-то во мрак. Косте казалось, что он видит какой-то невероятный сон. Лишь боль в израненных, полуобмороженных ногах была реальной.

Когда уже ползли по узкому каменному туннелю, морячок несколько раз от слабости — последние силы ушли на отчаянный побег, — проваливался в полузабытье. Приходил в себя от того, что кто-то осторожно тряс его за плечо и испуганный мальчишеский голос шептал:

— Вы только не умирайте, дяденька. Слышите? Только не умирайте!.. Бабушка вам обязательно поможет…

А потом морячок остался один: его спаситель ушел за одеждой. Они как раз достигли какого-то помещения. Стены вдруг расширились, да и потолок уже не давил, а терялся во мраке. Мальчуган пояснил:

— Тут у нас с пацанами что-то вроде штаба. Надежное место.

— Надеюсь… — пробормотал Соловец, тщетно пытаясь дотянуться до невидимой стены. Он едва держался на ногах и искал хоть какой-нибудь опоры. Острое мальчишеское плечо внезапно пришло на помощь.

— Не волнуйтесь, дяденька, тут вас никто не найдет. А вы прилягте пока сюда. Осторожней! Вот так… Тут сухо.

Измученный Соловец почти упал на какой-то тюфяк.

— А я иду за одеждой: в таком виде вас быстро схватят. Скоро буду, — пообещал мальчуган и его едва различимый силуэт растворился во мраке.

Некоторое время Костя слышал, как хлюпает под ногами паренька вода, а потом все стихло.

Его спаситель был, конечно, прав: без одежды ему и шага по городу не сделать, но чувство тревоги, не покидавшее морячка все это время, после ухода мальчишки, стало еще сильнее. Соловец попытался заставить себя подняться. «И что это за бабушка такая, которая поможет?.. А вдруг пацан — провокатор и сейчас приведет немцев? Не стоит ждать, надо уходить пока не поздно…» Но сил на это у него уже не было. Рядом убаюкивающе журчала вода. Боль в ногах стала глуше, и приятная истома охватила все его измученное тело. Косте вдруг стало все равно, и он сам не заметил, как провалился в сон без сновидений.

Его разбудил мальчишка. Он вернулся с одеждой и ботинками.

— Одевайтесь быстрее: надо успеть до комендатского часа.

«Это сколько ж я проспал?» — удивленно подумал Соловец.

Пальто оказалось чуть великовато, а рубашка и брюки в самый раз. Костя с трудом натянул ботинки на распухшие ноги и, морщась от боли, заковылял следом за своим спасителем. Метров через десять туннель вдруг оборвался, и они оказались в огромном каменном мешке. В стену напротив были вбиты железные скобы, по которым, понял Костя, им предстояло подниматься наверх.

— Давайте, дяденька, вы первый, а я вас в случае чего поддержу…

Костя благодарно улыбнулся:

— Спасибо тебе… Как хоть звать-то?

— Игорь! — быстро ответил тот, мягко налегая на «Г».

— Константин. Ну, будем знакомы? — Морячок крепко сжал твердую протянутую ему ладошку.

Они вылезли на окраине города, в безлюдном месте. Было уже темно. Густые заснеженные кусты надежно скрывали вход в подземелье — случайный человек ни за что не обнаружит. Но чужие, как понял Костя, здесь не ходят. Рядом смутно белел схваченный льдом Днепр.

Потом они долго, как показалось Соловцу, шли вдоль берега реки, пока не очутились в начале какой-то круто забирающейся вверх окраинной улочки с одно-двухэтажными домами. Тут уж морячку стало совсем худо. Дома, чудилось ему, то грозно надвигались на них своими безжизненными окнами, то пускались в какой-то немыслимый хоровод вместе с самой изгибающейся волной улицей, то презрев все законы земного тяготения и вовсе вставали вертикально. Когда они уж чересчур начинали паясничать и грозили столкнуть обратно к Днепру и морячка, и его маленького спутника, Соловцу приходилось останавливаться, хвататься за плечо последнего и переводить дыхание. Сердце в этот момент, казалось ему, висело на тоненьких готовых вот-вот лопнуть красных ниточках где-то посредине груди…

Редкие прохожие торопливо пробегали мимо, пряча лица за поднятыми воротниками. На углу улицы, видно, ожидая кого-то, скучал полицай. Винтовка заброшена за спину. Во тьме ярко алел огонек цигарки.

— Стой… Куда? — качнулся он по направлению к ним. Дохнуло перегаром.

— Да домой, дяденька, брату совсем худо. К доктору ходили. Говорит, похоже на тиф… — тоненько протянул Игорек.

Полицай отшатнулся.

— Так проваливайте быстрей, нечего тут заразу разносить!

И снова кружились хороводом дома, и ходила, как палуба под ногами, улица.

— Ну все — пришли, — сказал вдруг Игорек и толкнул невысокую калитку к небольшому, утонувшему в заснеженном саду дому.

Из сеней на Костю пахнуло жилым, домашним, расслабляюще-теплым..

— Во, бабуля, привел, — где-то уже совсем далеко сказал его спаситель. — Их, ба, на расстрел вели, а он сбежал. И другой тоже. Но его убили…

— Привел, таки. Эх, дурная твоя голова, а коли немцы прознают? Мигом в Яру-то положат. И меня старую заодно…

Перед Костей мелькнуло чье-то румяное сморщенное лицо, светло-голубые, словно выцветшие, глаза.

— Как же они тебя, сердешный!

Морячок вдруг почувствовал, как крепкие руки подхватили его.

— А ну-ка, боец, держись, не падай. А легкий-то какой, как младенчик. Ихорь, сымай с него ботинки, а то все половики мне загадите тут. И давай-ка ставь кипятить воду. Ничего, горемычный, выходим… У меня муж покойник, царство ему небесное, в пятнадцатом году под лед провалился — ничего, выходила. И тебя, сердешный, выходим…

Почти третьи сутки Сергей Евграфович Крутицын выполнял обязанности командира взвода разведки. Чибисов с легким, но весьма болезненным ранением ноги был отправлен в медсанбат, где ему надлежало пробыть как минимум еще неделю.

Бывший поручик нисколько не удивился столь позднему вызову к командиру полка и догадывался о теме предстоящего разговора. Уже неделю разведчики не могли взять «языка», а последний рейд, в котором участвовал Чибисов, закончился смертью троих бойцов и ранением самого командира. Но самым обидным было то, что шальной осколок, аккуратно срезавший затылок с таким трудом захваченному «языку», свел на нет все усилия группы.

Некоторое время они молча шли по узкому ходу сообщения, то и дело задевая плечами заиндевелые стены. Впереди маячила спина посыльного. Следуя за ним, Крутицын чисто механически, для порядка, как привык делать всегда, отсчитывал интервал, с которым немцы пускали осветительные ракеты. Он даже представил этого самого закутанного по глаза немца с ракетницей на изготовку. «Па-ах!» — хлопнуло наконец где-то вдалеке и мертвенно-молочный отблеск лег на спину впереди идущего. — Три минуты, — подытожил Крутицын и обернулся проверить, не отстает ли Брестский.

— Говорят, снег — это к теплу! — сразу же отозвался тот, по-щенячьи ловя ртом верткие снежинки. — Хорошо бы… А то холодно — мочи нет, до самых… промерз! Как мыслите, потеплеет?

Крутицын пустых, как он считал, разговоров о погоде не любил. Что толку говорить о том, на что человек никакого влияния не имеет, и вместо ответа лишь неопределенно хмыкнул.

Посыльный тем временем уже скрылся за окопным поворотом. С немецкой стороны вдруг ударили минометы. За характерный, напоминающий мычание звук солдаты называли их «бешеными коровами». Судя по грохоту разрывов, били они по правому флангу полка. «Неужели собрались атаковать или…» — Но развить свою мысль поручик не успел — страшный удар по голове опрокинул его в небытие.

Перед Брестским, мгновенно загородив Крутицына, мелькнула чья-то фигура в белом маскхалате, и Дима привычным, отработанным за месяцы военной жизни движением рванул было с плеча автомат, как сзади на него обрушился кто-то тяжелый и стальной хваткой вмиг пережал горло, задрал к небу подбородок. Дима успел увидеть, как блеснул в руке нападавшего нож и понял, что это конец.

Но он ошибся. Трофейный портсигар, по счастью, хранимый Димой в нагрудном кармане гимнастерки, принял на себя смертельный, направленный в сердце удар и сталь не достала до тела. Брестский с шумом выдохнул воздух и мягко осел на землю, притворившись мертвым. «Сейчас лучше не рыпаться», — благоразумно решил он. Немцы, видимо, торопились. Они не стали проверять, убит ли русский, лишь вырвали из ослабевших рук автомат. Дима ясно слышал их тяжелое дыханье, слышал, как застонал Крутицын, но страх, подлый, липкий страх на какое-то время лишил его воли и сил.

Несколько раз хрустнул на бруствере снег, и все стихло.

Встав на четвереньки, Дима пополз вперед и за поворотом сразу же натолкнулся на посыльного. Тот лежал на спине, головой к Брестскому. Его полуприкрытые веки чуть подрагивали, руки конвульсивно сжимали смерзшийся снег. Из перерезанного горла обильно текла, пузырилась кровь. В темноте она показалась Диме черной. Черным был и снег вокруг посыльного.

— Помогите, кто-нибудь, помогите!.. — крикнул было Брестский и не узнал собственного голоса. Вместо крика изо рта вырвался лишь сдавленный хрип. Да и помощь была уже не нужна. — Падлы, падлы, падлы! — Дима в бессильной ярости рванул ворот шинели. — А где Крутицын? Они ведь забрали его! Господи, как же теперь?.. Надо немедленно догнать, пока не ушли далеко! Быстрее наверх!

Еще до конца не осознавая, что делает, Дима выбрался из окопа и почти сразу нашел оставленные немцами следы — они здорово натоптали вокруг, когда выбирались сами и тащили из окопа свою добычу. В каком-то запале бросился следом, даже не подумав о том, что из оружия у него остался лишь запрятанный за голенище и опять-таки трофейный нож, и что он будет делать, если удастся догнать немцев, и что в конце концов его могут заметить и принять за перебежчика свои же дозорные. Не известно, чем бы закончилась Димина авантюра в самом начале, как вдруг где-то впереди, метрах в ста, не больше, с шипением взвилась в небо красная ракета и на ход сообщения, по которому он шел с товарищами несколько минут назад, на прилегающие позиции полка обрушились минометы. Мины с пронзительным визгом проносились над Брестским, оставляя за собой сине-белые хвосты. «Прикрывают, своих прикрывают…» — понял он, замирая и вжимаясь в землю при каждом близком разрыве, но упорно продолжая ползти вперед, пока наконец не оказался в относительной безопасности. Земля содрогалась теперь где-то далеко за спиной.

Вот и нейтральная полоса. Брестский полз мимо оледенелых, почти занесенных снегом трупов, стараясь не думать, что в любой момент может оказаться на их месте, как в ноябре 1941 года, когда немцы в нескольких местах прорвали оборону полка и им на встречу были брошены все оставшиеся в распоряжении Андреева резервы, включая поваров и коневодов. Особенно отличился скрытно зашедший и ударивший немцев в тыл полковой разведвзвод. Половина взвода осталась тогда навсегда лежать на том подмосковном разъезде. Несколько раз сходились с немцами в рукопашную, и, если бы не Сергей Евграфович, не полз бы сейчас живой и невредимый Брестский навстречу неизвестности. Крутицын за тот бой получил звание старшины, а Чибисова представили к ордену Красной Звезды, который ему до сих пор почему-то не вручили.

У одного из убитых карман заметно оттопыривался, и Дима, недолго думая, запустил туда руку. Овальный металлический предмет обжег пальцы. Лимонка! Что-ж, и это неплохо.

Двигаясь по следу, оставленному на снегу немцами, Брестский благополучно миновал и минное поле, и колючую, увешанную консервными банками проволоку. Порой ему казалось, что он видит впереди себя какое-то движение, хотя, возможно, это был лишь самообман уставших от летящего снега и недосыпа глаз. Или все-таки нет?..

Впереди действительно были люди. Две почти неразличимые на фоне снега фигуры и третья темная промеж ними… «Крутицын!» — догадался Дима. Еще один разведчик полз чуть впереди, двое других прикрывали группу сзади. «Надо бы поаккуратней, а то еще засекут», — сразу же насторожился Брестский.

Тем временем немцы достигли линии своих окопов. До него долетели их веселые возгласы, смех. Вжавшись в снег, Дима наблюдал за тем, как разведчики передают встречающим Крутицына, как сами один за другим быстро перемахивают через бруствер и скрываются в окопе.

«Ну и что дальше?» — вдруг произнес в Диминой голове чей-то насмешливый голос. Произнес так четко и отрезвляюще, что Брестскому показалось, что ему прошептали это на ухо. Он даже испуганно оглянулся — не стоит ли кто. «И действительно, что же дальше? Прыгнешь с лимонкой в окоп и крикнешь: возвращайте, мол, гады, назад товарища Крутицына? Если они, конечно, тебя еще подпустят, а не расстреляют из пулемета на подходе. На что ты рассчитываешь, паря?» Стиснув зубы, Дима ткнулся лицом в снег и некоторое время лежал неподвижно.

На что он рассчитывал? Один и без оружия, лежа в нескольких десятках метров от вражеской траншеи. Но и назад хода тоже не было. Что он скажет своим товарищам?

Попробуй-ка теперь объясни: почему, оставшись в живых, не попытался бороться, привлечь внимание. Не поступил, как должен был поступить на его месте настоящий, как любил повторять на политзанятиях полковой комиссар, советский солдат. «Эх, лучше бы меня зарезали!..» Но оставаться здесь тоже было нельзя, и в конце концов Дима решил просто ползти вперед, а там, как говорится, будет видно. Метрах в пятидесяти от немецкой траншеи, вовремя заметив, что ползет он прямо на чернеющую над бруствером голову дозорного, Дима решил взять левее к лесу, что почти вплотную примыкал к занятой немцами деревеньке.

Оказавшись в лесу, Дима вдруг окончательно осознал, что совершил глупость. Как и где искать Крутицына? Ходить по домам и спрашивать? Бред какой-то! В бессильной ярости Дима повалился в сугроб и стал бить кулаками в снег, пока вконец не выбился из сил. «Быть может, просто уснуть, замерзнуть?.. — мелькнула вдруг шальная мысль. — Ни тебе ни войны, ни собачьей, никому ненужной жизни. У Крутицына — жена, вон какая умница! Ему есть ради чего жить. А у меня теперь ни кола и ни двора».

По Диминым ощущениям, с тех пор как он оказался в лесу, прошло чуть больше часа. Несколько раз он вставал и прыгал, чтобы согреться, и наблюдал, наблюдал за околицей, сам еще не зная зачем. Отсюда деревня казалась вымершей. Ни огонька, ни звука. Даже не верилось, что сейчас в этих черных, словно насупленных под тяжелыми белыми шапками, избах сидят немцы. За избами тянулся длинный покосившийся плетень, отгораживающий занесенные снегом огороды от леса.

Вдруг от крайнего дома отделилась чья-то тень, за ней — еще. Дима едва различал их сквозь снежную вуаль. Два человека: один впереди, другой на некотором расстоянии сзади, подошли к плетню и остановились. Что-то подсказывало Брестскому, что ждал он не зря…

Очнулся Крутицын с уже связанными за спиной руками и кляпом во рту. Два бугая-немца легко, как пушинку, тащили Сергея Евграфовича по снежной целине. Впереди маячила спина еще одного. Двое других, как он понял чуть позже, прикрывали группу сзади. Передвигались достаточно быстро, в основном ползком. Лишь раз остановились перевести дух да пустить красную ракету, после которой над головой с воем понеслись мины, ставя огненный заслон возможной погоне, и снова вперед, к своим. Крутицын не считал себя обязанным помогать своим похитителям, поэтому полностью обмякнув, безвольно волочил ногами по земле. В конце концов немцы даже всполошились. Один из тащивших вдруг спросил встревоженно: — Пауль, ты часом не переборщил с ударом? Что-то он какой-то дохлый у нас с тобой. А то, может быть, зря тащим? Дай-ка проверю… Крутицына тут же положили на снег, перевернули лицом вверх. Немец склонился над пленным, пощупал пульс: — Да нет, вроде, жив. А ну-ка… — Поручика несколько раз хлопнули по щекам и ему пришлось открыть глаза.

— Жив, — удовлетворенно сказал тот, кто хлопал, и Крутицына снова подхватили под мышки и поволокли дальше. «Вот ведь нелепость — разведчики взяли разведчика. Никогда не думал, что сам когда-нибудь стану „языком“. Четко сработали германцы. Надо признать, четко. Ребят только жалко. Посыльного, Брестского… Лежат сейчас с перерезанными горлами на дне окопа и исходят кровью. Эх, Дима, Дима, и зачем ты тогда отправился со мной?.. Судьба, одно слово».

«Внимание!» — вдруг громко прошептал один из замыкающих, и вся группа мгновенно залегла, вслушиваясь в ночь. Пленного, особо не церемонясь, швырнули лицом в снег, и Крутицын чуть было не задохнулся от неожиданности. Закашлялся, дернулся и тут же получил чувствительный тычок под ребра. Его снова окунули лицом в снег: — Лежат. Ти-хо, — на ломанном русском прошипели над ухом. Некоторое время пленный слышал только биение собственного сердца.

— Показалось, — сказал наконец замыкающий, и группа, облегченно вздохнув, продолжила свой путь.

Минут через десять немцы были уже около своих окопов. Разведчиков ждали. Послышались веселые возгласы встречающих.

— Принимайте, подарок! — крикнул им Пауль. Крутицына тут же подхватили, стащили вниз (при этом он больно стукнулся скулой о чью-то ременную бляху), помогли встать на ноги. Вокруг него толпились гогочущие солдаты. Они трогали его, хлопали по плечам: — Ну что, Иван, в штаны-то не наделал? Го-го-го! Хо-хо-хо!.. Русс капут! — Пока вдруг кто-то из разведчиков не сказал: — Ну все, хватит. В штаб его: там уже ждут…

Только перед самым домом, где, судя по уткнувшейся в сугроб легковой машине и возвышающемуся рядом фургону передвижной радиостанции, располагался штаб, Крутицыну вытащили изо рта кляп. Сергей Евграфович смог наконец сплюнуть густую, перемешанную с кровью слюну и немного отдышаться.

За столом в показавшейся восхитительно жаркой с мороза комнате сидел капитан. Верхняя часть лица его была срезана тенью. И хотя в комнате были еще люди, Крутицын отметил их чисто механически, мельком. Что-то быстро печатал на машинке молодой прыщавый офицерик, а двое других стояли подле разостланной на грубом деревянном столе карты. Ох и дорого бы заплатил сейчас Сергей Евграфович, чтобы глянуть на нее! Лицо же сидящего за столом капитана мгновенно растревожило сознание поручика. Щурясь от света и боли в несколько туманной голове, Крутицын совершенно неприличным образом (хотя уместно ли говорить о приличиях в положении пленного) уставился на офицера, тщетно пытаясь вспомнить, где и когда мог видеть этого человека. Но последний сам пришел ему на помощь. Глянув на вошедших, он вдруг резко, с криком: «Ба! Не может быть! Сережа?!», вскочил и бросился к пленному. С грохотом полетел на пол опрокинутый стул, у присутствующих удивленно вытянулись лица. Но офицер, не обращая внимания на произведенный эффект, уже тряс смятенного поручика за плечи и восхищенно повторял:

— Черт бы меня побрал! Сережа?! Вот так встреча! Немедленно развяжите ему руки! Костоломы!.. Хотя, молодцы — быстро сработали. Ведь верно? И… — смеясь добавил он, — надо признать, что если бы не мои разведчики, мы с тобой, Сережа, точно бы не встретились…

В тот момент, когда немец выскочил из тени, Крутицын мгновенно узнал его и не поверил глазам: Питер Вальтер! Петя — белый офицер из обрусевших немцев, верный армейский товарищ, с которым они вместе служили в армии Врангеля.

Через минуту развязанный, с красными пятнами на щеках Крутицын уже сидел за столом рядом с Вальтером и его желудок приятно обжигала огненная водочная жидкость, только что поднятая и опрокинутая за встречу двух старых друзей. В комнате, кроме них, никого уже не было. Капитан попросил на некоторое время оставить его наедине со старинным приятелем, офицером. Он так и сказал: «старинным приятелем, офицером», и присутствующие в комнате с брезгливым удивлением посмотрели на пленного русского со старшинскими лычками вместо офицерских погон или, как там у Советов: кубиков, ромбиков, шпал.

На какое-то время они оба забыли о всей двусмысленности создавшегося положения: офицер немецкой армии пьет с пленным русским.

— Сейчас принесут бутерброды, а ты, если хочешь, кури пока. — Вальтер достал из кармана серебрянный портсигар, щелкнув крышкой, протянул Крутицыну.

— Спасибо, Петя, я не курю, если помнишь…

— А я, с твоего позволения…

Повисла длинная пауза. Поручик понимал, что долго так продолжаться не может. Рано или поздно Вальтер будет вынужден приступить к исполнению своих прямых обязанностей, но тот все чего-то ждал, оттягивал этот неприятный момент.

— Как жена? Маша, кажется, если мне не изменяет память?

— Да-да… Она сейчас в оккупации, под Брестом. У меня нет никаких вестей от нее.

Вальтер сочувственно кивнул головой, выпустил изо рта клуб белого дыма.

— Понимаю. Но это несложно выяснить. Я вполне смогу это устроить. Потом…

Он сделал неопределенный жест рукой. Принесли намазанные чем-то серым бутерброды и стакан чая. «Ему, ему», — показал Вальтер на Крутицына, и солдат, испуганно глянув на русского, поставил поднос перед ним.

Коньячного цвета чай в железном подстаканнике исходил тонким, ароматным дымком, несколько кусочков сахара на блюдце, весело поблескивали колотыми краями — милые атрибуты мирной жизни, приятной вечерней беседы. Поручик уже забыл, когда в последний раз сидел и пил вот так чай. Ну что ж, чаепитие с другом… или врагом? Он отломил кусочек бутерброда и положил в рот. Прожевал. Какой-то то ли жир, то ли паштет, но вкусно. Странно, но есть почему-то совсем не хотелось.

— Ты ешь, ешь, — подбодрил его Вальтер. — Выглядит, может быть, не очень, но зато питательно. Специально разработанная для вермахта высококалорийная смесь.

Вальтер вдруг закашлялся и посмотрел на дверь. Видно было, что он нервничает. Поручик решительно отодвинул в сторону поднос и первым начал разговор:

— Петя, я все понимаю. Не тяни. Я ничего не могу вам сказать. Как «язык» я вам бесполезен. Ты меня знаешь.

— Знаю, потому и не спрашиваю.

— Лучше уж сразу пусти в расход. По старой дружбе, так сказать…

Вальтер встал и нервно прошелся по комнате. Подошел к двери, закрыл поплотнее. Взял стул и сел напротив Крутицына.

— Ты что, с ума сошел, воюешь за большевиков?! Неужели забыл, как они нашего брата расстреливали, вешали, погоны на плечах резали? И ты теперь с ними? Опомнись, Сережа, пока не поздно, опомнись! А то давай к нам…

— Петя, я не за большевиков воюю, я за землю свою воюю…

— И я за землю, Сережа, и я! Я, быть может, все эти годы только о Родине и думал. Да, по крови я немец, но но духу-то — русский. И здесь был рожден! — Вальтер указал пальцем на пол под ногами. — Вот вы ругаете Гитлера, а он Германию с колен поднял, немцев заставил себя самих снова уважать. Да что самих — весь мир теперь уважает немцев! Мы теперь — сила. Здоровая, очищенная от всякой большевистко-жидовской ереси, сила. Глядишь, и России поможем с колен-то подняться.

— Гитлер и Великая Россия — смешно! — сказал Крутицын и васильковые глаза его стазу стали жесткими, недобрыми. — Ты сам-то в это веришь? Большевики хотя бы сохранили и восстановили империю. А что бы было, если бы пришли тогда мы? Растащили бы Россию-матушку на куски наши друзья из Антанты. Ведь они за доли свои воевали, за куски пирога, а не за нас с тобой, Петя, не за Россию! Ты вспомни, как дрались красные на Перекопе, как жертвовали собой, на колючую проволоку ложились, лишь бы до нас дотянуться, лишь бы в море скинуть… Что это было, Петя? Откуда такая жертвенность, откуда такая ненависть к нам? Ведь мы тоже русские, ведь мы тоже были за Россию, часть ее, плоть от плоти. А они нас…

— Фанатики… — глухо отозвался Вальтер и посмотрел на дверь.

Фанатики.

Крутицыну вдруг вспомнилась та кошмарная ночь на Перекопе. Близкие цепи красных, перекошенная пулеметная лента и испуганный крик раненного в ноги осколками гранаты Вальтера: «Да это же фанатики, Сережа! Фанатики!..» Как они тогда ушли — одному Богу известно…

Вспомнилось, как с наганом в руке пробивал дорогу на один из последних отплывающих в Константинополь пароходов для раненого Вальтера. Двое солдатиков несли его, желтовато-бледного, на носилках вслед за Крутицыным. Кому-то пришлось дать в зубы, кого-то столкнуть с трапа в грязную ледяную воду. Но прорвались. На верхней палубе нашлось место. Тут же быстро простились. «Не дури, Сережа, поплыли со мной, — горячо шептал, ворочая воспаленными белками, Вальтер. — Под Берлином у меня имение, куча родственников… Не пропадем, дружище!» — «Нет, Петр, еще раз повторяю, не могу! У меня в Москве Маша осталась… И вообще, что я там буду делать, Петя?» — «Эх, ты! С тобой бесполезно спорить… Дундук ты, Сережа, дундук…» — улыбнулся сквозь слезы Вальтер. Тогда казалось, что прощаются навсегда. Теперь розовощекий, по-немецки сухопарый и почти совсем не изменившийся Петр Вальтер сидел перед ним собственной персоной и нервно курил сигарету за сигаретой.

— Фанатики… — повторил он и нервно дернул шеей.

— Фанатики, говоришь? Пусть… Но придет Гитлер, — продолжал все более распаляясь Крутицын, мешая русские и немецкие слова, — и, поверь мне, не будет России. Все иссушит арийский дух. Гитлер — националист, ему не нужна Великая Россия, ему лишь нужна Великая Германия. А Сталин… Он хотя бы государственник. Он, как Петр, Россию на дыбы вздернул. Индустриализацию провел. Страну худо-бедно к войне подготовил. И вообще, Сталин — это проходящее…

— Бред, Сережа, какой бред ты сейчас говоришь! Все вы тут большевистской пропагандой оболванены. И вообще, ты даже не представляешь, какая мощь направлена против Советов. Уж поверь мне, что будущее лето будет пожарче прошлого.

— Это ты, Петя, не понимаешь! Вы не с Советами, не со Сталиным воюете. Вы с Россией воюете. И война эта — уже вовсю народная! Надорветесь вы, как многие в этой стране, на этих просторах, уже надорвались!

Вальтер промолчал, затянулся папироской. Тихо спросил:

— Что ж вы так бездарно-то воюете, Сережа? Людишек не жалеете, на пулеметы, как скот, гоните?

Крутицын зло сощурился, поморщился, как от зубной боли, ответил резко:

— Кадров грамотных не хватает, кадров.

— Не мудрено, когда русские боевые офицеры служат у Советов простыми старшинами, а недоучки ведут в бой полки. Отчего ж так невысоко у красных поднялся-то? Плохо служишь? — ядовитая усмешка на миг обезобразила лицо Вальтера.

— Служу, как могу! Да и ты, смотрю, тоже дальше капитана не пошел, — парировал заметно помрачневший Крутицын.

Вальтер как-то странно глянул и вдруг хохотнул весело:

— Да съездил тут по морде одному из штабных, вот и отправили на Восточный фронт с понижением. Ты чай-то пей! Не нарушай пищеварение, так сказать, а то вон как глазами-то засверкал — чисто мавр.

Вальтер снова замолчал. Встал, подошел к окну и нервно забарабанил пальцами по стеклу.

— Ну ладно… — сказал он наконец, словно подводя какую-то черту в своих раздумьях и, резко обернувшись, снял со спинки стула шинель. Быстро надел, опоясался ремнями с тяжелой кожаной кобурой, нахлобучил фуражку с черными наушами. Зачем-то сгреб со стола документы Крутицына и спрятал их во внутренний карман шинели. — Хорошо. Пошли, — бросил он с наслаждением допивающему чай поручику.

— Вылитый фриц, а ведь был когда-то русским офицером, — грустно усмехнулся тот, поднимаясь.

— Хорошо, — повторил Вальтер, вынимая из кобуры пистолет. И затем громко, видимо для сидящих в другой комнате, добавил: — Я сам это сделаю! По дружбе, так сказать. Иди вперед, Сережа…

Вышли в соседнюю, ведущую в сени комнату. Увидев капитана, тут же вскочили, вытянулись во фрунт офицеры.

— Не надо. Я сам, — бросил Вальтер одному из подчиненных, когда тот двинулся было вслед за ними по скользким, обледенелым ступеням. — Клаус, почему не очищены ступени?

Вышли во двор, на улицу. Сильно мело. «Значит, минут через тридцать, максимум час меня полностью занесет… И по всему выходит лежать мне непогребенным до самой весны, когда обнажится земля с молодой травкой и на ней мои косточки с кусками истлевшей формы. Хотя Вальтер по старой-то дружбе, мог бы и распорядиться…» — подумал Крутицын, ловя ртом крупные снежинки и мгновенно вспоминая, что так же, каких-то два часа назад, делал зарезанный немцами Брестский.

Они не торопясь проследовали мимо приткнувшихся у плетней бронетранспортеров, полностью залепленных снегом грузовиков, пока не оказались за околицей. Метрах в ста от деревни стучал на ветру заледенелыми ветвями лес — черный, неприветливый, загадочный.

— Стой! — скомандовал Вальтер и снял пистолет с предохранителя.

«Вот и все, — подумал Крутицын. — Надо бы обернуться. Нельзя спиной к смерти, нельзя. Маша, прости родная!..»

— Беги! — вдруг торопливо заговорил Вальтер. — Слышишь? Бе-ги! Это все, что я могу для тебя сделать. Если только свои же тебя не пристрелят. Погоди… — Крутицын еще не веря в свое чудесное спасение, быстро обернулся.

Вальтер стоял как-то сгорбившись, опустив пистолет. В другой руке он держал документы Крутицына.

— На вот, возьми… Еще пригодятся. Будешь переходить линию фронта, меть на сломанную березу, что на вашем правом фланге. Ну, ты знаешь. Там — проход в наших минных полях. Только смотри — без глупостей! Сегодня же его закроют наши саперы. Но у тебя часа два-три будет. Всё! Прощай… И помни — мы с тобой в расчете. В следующий раз попадешься — выполню свой офицерский долг.

Он вдруг выругался по-немецки.

— Спасибо, Петя.

Вальтер сделал протестующий жест и быстро выстрелил два раза в сторону леса.

«Господи, как странно распорядилась жизнь: старинный боевой товарищ — теперь офицер вражеской армии. Мой враг…» — думал бывший поручик, продираясь сквозь снежную целину к лесу. У самой опушки он еще раз обернулся. Вальтера уже не было. Ветер зло рвал с низких, нависающих над плетнем крыш снег.

— Се… афович… — донеслось вдруг из-за ближайших к лесу кустов.

Крутицын вздрогнул и от неожиданности едва не упал в сугроб.

— Сергей Евграфович, — повторил уже погромче, посмелее голос. — Это я, Брестский.

— Дима?! Ты как здесь? — у Крутицына чуть было не отвисла челюсть, но он вовремя совладал с собой. Из-за куста тем временем появился живой и невредимый, только сильно замерзший Брестский. Крутицын, все еще не веря своим глазам, вгляделся и выдохнул радостно: — Фу ты, черт! И действительно ты.

Быстро обнялись.

— Сергей Евграфович, ведь как все хорошо получается, — чуть не плакал от радости Брестский. Глаза его светились неподдельным счастьем.

— Ну, брат, ты даешь! — качал головой поручик, увлекая товарища к лесу. Оставаться рядом с деревней было опасно. — Я-то грешным делом думал, что тебя немцы… того… Кхм!

— Да портсигар мой трофейный, помните?.. Спас меня, удар ножа принял. А как же вас фрицы-то отпустили? Или опять ваши немецкие штучки?

— Да, какие там штучки… Друг у меня там оказался. Старинный армейский друг, еще с империалистической войны.

Дима вдруг потупился и еще сильнее затрясся то ли от холода, то ли от волнения:

— Простите меня, Сергей Евграфович!

— Да, за что Дима? Только спокойно, без истерик!

— Струсил я… Уж лучше бы они меня грохнули. Вас не уберег, оружие забрали, да еще живой, непокалеченный… Сами знаете, за такое по головке не погладят. Разговор короткий: к стенке и — точка.

Дима рассказал Крутицыну все, что с ним произошло.

— Ну и правильно, что притворился мертвым. Правильно, что выждал. А то убили б они тебя, и все дела. Уж поверь — германские разведчики в этом деле профессионалы. Один двоих стоит. И приемам борьбы без оружия обучены. Так что лежал бы сейчас холодный и бесполезный. В общем, отставить сопли и слюни, а то нос с губами смерзнется, и давай думать, что делать дальше, пока еще ночь на дворе. С одной стороны, мы с тобой спаслись, а с другой… еще как посмотреть. Как ты понимаешь, нас вызывали в штаб не просто так. Командиру срочно нужен «язык». Поэтому, чтобы снять большинство вопросов, которые справедливо появятся у него, да и не только у него… — Крутицыну вдруг на миг представился тот подвал под Гомелем. — Нам, на мой взгляд, остается лишь одно: захватить и привести «языка». То есть выполнить, так сказать, поставленную перед полковой разведкой задачу. Вот так-то, брат. Эх, Петя, ты еще пожалеешь, что не расстрелял меня…

— Что? — не понял Брестский.

— Это я так, не обращай внимания. Ты мне лучше скажи, что у нас с оружием?

— Плохо. У меня только нож да лимонка. Особо не повоюешь…

— А голова то, Дима, нам на что? Хотя вот эту штуковину я у тебя, пожалуй, возьму.

Крутицын подул на замерзшие пальцы и забрал у Брестского лимонку.

— У меня надежней будет, — пояснил он, пряча ее в карман шинели. — А то лимонка — вещь дурная, опыта требует. Глядишь, сам ненароком пострадаешь.

— В общем, план будет таков… — начал было он и задумался, так как плана-то никакого у поручика и не было. Но Крутицын специально заговорил нарочито бодрым голосом, чтобы не дать Диме совсем пасть духом. — Выдвигаемся как можно ближе к переднему краю и наблюдаем.

Хруст-хруст, — ходит взад-вперед по траншее часовой, — хруст-хруст. Поворот головы, долгий взгляд сощуренных глаз в сторону русских позиций — не ползет ли кто, под прикрытием темноты и метели, не проспали ли в боевом охранении, — и снова тридцать шагов вперед до окопного поворота, мимо стынущего без дела ручного машиненгевера и обратно к блиндажу, где в этот час тепло, сонно. Часовой знает, что минут через пять выйдет оттуда заспанный, кутающийся в шинель пулеметчик и торопливо прохрустит к своему пулемету. Так заведено, раз в полчаса — очередь. Чуть подпрыгнет и грозно прогрохочет пулемет, быстро пожирая желто-патронную ленту, и прошьют пространство над заснеженным полем невидимые в ночи пули. Метнется черным пятном во мраке испуганная птица, и разбуженная даль впереди отзовется долго затухающим эхом. Пулеметчик, удовлетворенно зевнув, пойдет спать дальше, а под кованным сапогом часового снова захрустит стоптанный грязный снег. Тридцать шагов вперед, тридцать шагов назад. От землянки и до окопного поворота, за которым тоже ходит такой же часовой: хруст-хруст-хруст… И это вселяет уверенность, что все в порядке, что все под контролем и ты не один среди этих немыслимых просторов варварской непонятной страны.

Внезапно за поворотом слышится какой-то неясный шум, возня. Встревоженный часовой тянет с плеча винтовку, в любой момент готовый прокричать слова тревоги, как вдруг из-за поворота выныривает солдат. В руке у него термос с едой. Лица в темноте не разобрать, но, судя по термосу, кто-то из своих, около часа назад посланных на кухню: Вилли или новобранец Зиг — невысокий плотный крепыш из Пруссии; его чаще других посылают за едой. Судя по комплекции, перед ним сейчас именно он.

— Что сегодня, Зиг? — не выдерживает, первым спрашивает часовой. — Чечевица или картофельный с мясом?

Но тот не отвечает, молча пыхтит, тащит тяжелый термос. Часовой забрасывает на плечо ружье, делает шаг навстречу и…

О, ужас! Это не Зиг, а совершенно незнакомый субъект. Глаза незнакомца в темноте кажутся бездонными, страшными, безжалостными. Свободная рука его стремительно выбрасывает нож и точно рассчитанный искусный удар, глушит крик часового…

«…Меть прямо на сломанную березу…» — вспомнились поручику слова Вальтера. Крутицын хорошо знал это место. Сломанная береза — одиночное дерево, наполовину срезанное осколком и расположенное аккурат между немецкими и нашими позициями, была хорошим ориентиром для наводчиков с обеих сторон. Но поскольку товарищи находились сейчас на правом фланге противника, а нужная им береза находилась на левом, то Крутицын принял решение обогнуть деревню лесом и под его прикрытием выйти к нужному участку фронта. Там же, решил он, надо высматривать и «языка».

Торопясь, то и дело проваливаясь по пояс в глубокий снег, взмыленные и злые оттого, что стремительно уходит время, они почти уже обошли деревню кругом, когда порыв ветра вдруг донес до них запах съестного.

— Э-х, аж желудок сводит… — сразу же затосковал Брестский. — Не поедим, Сергей Евграфович, так хоть понюхаем.

Но Крутицын, увы, не разделил Диминой печали. В желудке у него было сыто и тепло — спасибо вальтеровскому чаю и эрзац-паштету. Ему даже стало как-то совестно за эту свою сытость. Пошарив в карманах шинели, он нашел чудом сохранившийся кусок сухаря и протянул его Брестскому:

— На погрызи пока, а то «языка» брать будем, а у тебя и сил-то нет.

Когда подобрались поближе, увидели наконец источник запаха. У крайнего дома темнели несколько полевых кухонь. Около них толпилось с десяток солдат с саночками и термосами. Слышалось звяканье половников.

— Ага, за хавчиком пришли, гады! Своим на передовую… — с ненавистью прошептал Брестский и с мрачным видом захрустел остатками каменного сухаря.

Повара работали споро, и «саночники», как мысленно окрестил их Крутицын, по двое — один впрягался впереди, другой придерживал сзади термоса, — отчаливали от кухонь и скрывались в деревне.

«Ловить тут нечего, только зря время теряем», — сразу понял поручик и уже кивнул Брестскому, что пора, мол, следовать дальше, как вдруг двое последних солдат, решив, видимо, сократить путь, покатили свой груз не через деревню, а в обход, прямиком к левому флангу.

— А ну-ка, последуем-ка за ними, — шепнул Крутицын товарищу, предчувствуя удачу.

Протоптанная около деревни дорожка бежала мимо леса и дальше через поле к переднему краю. И хотя была она сильно заметена снегом, «саночники» шли достаточно быстро, так что разведчикам пришлось изрядно попотеть, чтобы не отстать. Пройдя метров двести, немцы вдруг остановились, сняли с плеч винтовки, прислонили их к санкам и, убедившись, что никого вокруг нет, быстро открыли термоса. Вкусный дух мигом достиг затаившихся рядом с тропой товарищей.

— Вот, суки, своих же объедают! Западло… — засипел, раздувая гневно ноздри, Брестский. — Ну что, Сергей Евграфович, пощекотим б…ей?

В его руке блеснул нож. Крутицын тоже понял, что настала пора действовать — другого такого шанса может и не быть. Быстро зыркнул по сторонам. Никого вроде. Метель, в случае чего, скроет, ненужный шум.

— Только резать пока никого не будем. Вначале допросим. Я пойду один, а ты уже в случае чего действуй по обстоятельствам. Все. Это приказ! — увидев возмущенные Димины глаза, добавил Крутицын.

Немцы тем временем усердно работали ложками, совсем позабыв про осторожность.

В два прыжка Крутицын достиг дороги.

— Эт-то что еще такое? — гаркнул он по-немецки, внезапно вырастая во мраке перед опешившими немцами. — Быстро на землю! Лежать. И без глупостей. У меня в руке граната, в случае чего подорву всех. Я русский разведчик и мне терять нечего!

Подняв над головой лимонку, он ногой отбросил в сторону ближайшую к себе винтовку и крикнул, поворотившись к лесу:

— Хохлатов, ко мне!

Один из «саночников» дернулся было в сторону поручика, но тот был начеку. Немец тут же получил сапогом по физиономии и, повалившись в снег, закрыл лицо руками. Второй испуганно вскрикнул и встал на четвереньки. Но на тропинку уже выскочил Брестский. Схватив прислоненную к термосу винтовку, он мигом передернул затвор и направил ее на лежащих.

— Я же сказал, без глупостей! — повторил Крутицын, наклоняясь за второй. — Встали, руки вверх и бегом к лесу. Живо!

Немцы, испуганно косясь на наставленные на них стволы, поспешили исполнить приказание. Концы шинелек, как увядшие крылья, волочились за ними по снегу.

Поручик остановил пленных на небольшом, скрытом от посторонних глаз, пятачке в нескольких метрах от тропинки. Скомандовал:

— Шинели и каски снять! Положить перед собой. Быстрее!

Немцы, заворожено глядя на него, начали послушно расстегивать негнущимися пальцами пуговицы.

— Кому предназначался обед?

Крутицын кивнул в сторону тропинки, где стыли на морозе раскрытые термоса. Ответил невысокий и плотный солдат. Он уже снял с себя шинель и каску, обнажив при этом замотанную шарфом голову, и теперь стоял перед поручиком навытяжку, обезоруживающе нелепый в этом своем шарфе. Почему-то немец решил, что Крутицын офицер:

— Солдатам, герр офицер. На весь взвод везли…

— Как фамилия командира? Где он сейчас?

— Лейтенант Гюнтер, герр офицер. На позиции, в блиндаже. Отдыхает.

— Кто еще с ним?

— Еще пятеро, герр офицер: фельдфебель, два связиста…

— А остальные солдаты? — нетерпеливо перебил его Крутицын

— У нас другой блиндаж. Недалеко.

Шальная, безумная мысль в тот же миг мелькнула в голове Крутицына. Вернуться к своим с офицером или простым солдатом? Разные ведь вещи, господа-товарищи, разная ценность, масштаб сведений, так сказать.

Второй немец несколько замешкался с переодеванием: все никак не мог расстегнуть ремешок на каске. Он беспрестанно шмыгал разбитым носом и сплевывал в снег кровавую слюну.

— И чего он, блин, придуряется. Снял бы свой тазик и все! Зачем ремешок-то расстегивать… — не выдержал тут Дима и хотел было двинуть пленного прикладом, как немец вдруг двумя руками сорвал с головы каску и, хрипло выдохнув, впечатал ее в лицо Брестского. В следующее мгновение, он вцепился в Димину винтовку и что есть силы рванул ее на себя. Дима взвыл, мотнул затуманенной головой, но оружия не выпустил и на ногах устоял. Немец тут же отпрыгнул в сторону и, затравленно зыркнув по сторонам, бросился к тропинке, взывая о помощи.

— Стой, гад! — завопил обезумевший от боли и ярости Брестский, нацеливая на него винтовку.

— Не стрелять! Хохлатов, не стрелять! — крикнул Крутицын, а у самого в голове тем временем металось: «Что делать? Что же, собственно, делать? Если не стрелять, то фриц, пожалуй, уйдет и поднимет на ноги всю деревню. Выстрелить?.. Тоже не лучше. Выстрел в тылу почище крика всполошит немцев…» От волнения Крутицын, сам того не замечая, попытался закусить несуществующий ус. «А второй фриц!? Я же совсем забыл о втором… Растяпа!» Но другой немец стоял, на удивление, смирно, лишь испуганно косился то на поручика, то в сторону удирающего товарища.

Положение, спас Брестский. Грязно выругавшись и отшвырнув ружье, он бросился вдогонку. В руке его, заметил Крутицын, блеснул нож.

Дима догнал немца у самой тропы и, повалив в снег, со словами: «Это тебе за наших ребят, падла!», полоснул ножом по горлу.

Когда тяжело дышащий Брестский за ноги приволок убитого обратно и, постанывая от боли, стал прикладывать к носу снег, поручик уже продолжал допрос: времени на лирические отступления не было. Теперь Крутицын хотел знать, как добраться до лейтенантского блиндажа.

Потрясенный смертью товарища немец послушно и очень толково рассказал дорогу. Рассказал, где расставлены часовые и где нужно свернуть, чтобы не заплутать в ходах сообщения. Пленный был даже готов сам провести их к блиндажу, заверяя, что «герр офицер» может ему доверять. Увидев, как переглянулись русские, как недобро ухмыльнулся тот страшный, с окровавленным лицом, он рухнул перед ними на колени, твердя что-то о больной маме, о ненависти к Гитлеру, о том, что он — простой рабочий из Пруссии. Он очень хотел жить — этот нелепый в своем шарфе и еще совсем молодой, забритый в солдаты человек. Он много раз думал о смерти. Она виделась ему в образе чего-то обезличенного: шальной пули, осколка или столба взрыва, в котором исчезаешь сразу и без остатка, но смерть вдруг пришла к нему в лице этих двоих, один из которых к тому же говорил на одном с ним языке. И они сейчас решали: жить ему или умереть. Голос немца дрожал, в глазах заблестели слезы и жалость шевельнулась было в душе Крутицына, но… риск был слишком велик.

Убитых слегка присыпали снегом. Переоделись. У Брестского сильно распух нос и верхняя губа.

— Да-аа, знатно он тебе съездил! Но ничего — в темноте сойдет, — сказал Крутицын, критическим взглядом осмотрев товарища и поправляя на нем каску. — Теперь быстрей к саням и вперед.

Около открытого термоса Дима не выдержал, достал из-за голенища ложку и зачерпнул густую наваристую жижу.

— Ф-вы-у — еще теп-ый… Вкуу-но! — восторженно забормотал он, едва ворочая разбитой губой, и тут же застонал от боли. — Он мне падла зубы еще, оказывается, выбил!..

Но еще одну ложку — голод оказался сильнее боли, — Дима мужественно отправил в рот. Он съел бы и больше, но тут Крутицын в гневе захлопнул крышку:

— Отставить! Ты в своем уме?! У нас с тобой времени уже в обрез, а ты о брюхе думаешь.

— А если убьют? Так хоть поем напоследок, — беззлобно огрызнулся тот.

По счастью, до самой траншеи им никто не встретился. Береза тоже была на месте: призывно чернела на нейтралке изуродованным стволом. В каких-то трехстах метрах от нее лежали скрытые мраком позиции родного полка, но попробуй-ка еще доберись до них. Крутицын оглянулся назад. Небо над лесом уже чуть побледнело, ночь доживала последние часы, и надо было торопиться. Перед тем как взять с саночек термос и спуститься вниз, Крутицын быстро проинструктировал Брестского:

— Я опять иду первым, а ты за мной. Винтовку держи в руках, но так, чтобы со стороны казалось, что ты ее просто несешь. И будь на стороже. На вопросы, если вдруг кто встретится, не отвечай. Предоставь это мне. И дай-ка сюда свой нож…

Пожалуй, впервые Брестский увидел, как работает Крутицын. Вернее, как он умеет работать. Другие рейды были не в счет. Там Сергей Евграфович, как правило, выполнял обязанности прикрытия и переводчика, и непосредственно на захват не шел — не разрешал Чибисов, берег, по его выражению, «столь ценный кадр». Термос с булькающим внутри восхитительным — Дима уже успел в этом убедиться, — картофельным супом действовал на немцев удивительным образом, буквально усыпляя их бдительность. Сближаясь на расстояние удара, Крутицын бил мгновенно и наповал. Так, не издав ни звука, ушел в мир иной сигнальщик с поста освещения, первый и второй встреченные ими часовые. Брестскому оставалось только переступать через распростертые тела.

Вот наконец и тот самый блиндаж. «Саночник» не обманул. Оставив термос у входа, Крутицын осторожно приоткрыл дверь и, сунув голову в сонную темноту, что-то строго сказал по-немецки. «Сейчас начнется самое главное…» — понял Дима и, закинув за плечо винтовку, спрятался за дверью с другой стороны. Высунувшегося наружу офицера тут же оглушили и быстро оттащили от входа.

Пока Дима вязал немцу руки и вставлял в рот кляп (пришлось пожертвовать своей рукавицей), Крутицын метнулся назад к блиндажу. Вовремя. На выход торопился кто-то еще.

Решив не испытывать судьбу, поручик просто швырнул внутрь лимонку и быстро захлопнул дверь. Стены окопа чуть вздрогнули и осыпались снегом, внутри блиндажа отчаянно закричали и… все смолкло.

И тут же где-то рядом зло застучал пулемет, взвились в небо осветительные ракеты.

— Ну, Дима, теперь самое время молиться, — сказал Крутицын.

Забросили немца на бруствер, вылезли сами. Залегли. Подождали, пока погаснут ракеты, и рванули в сторону своих.

— Строго на березу, Дима, строго на березу! Там проход в минных полях, — хрипел и задыхался Крутицын, но темпа не сбавлял. Бежали, пока не выстреливала в небо новая ракета. И снова падали лицом в снег, и снова бежали. Пулеметы слепо били в ночь, и пули пока свистели где-то в стороне. Но все ближе, ближе. Последние сто метров товарищи уже ползли, вжимаясь в землю, закрывая телами пленного немца. Он был для них сейчас ценнее всего золота мира, ценнее своих собственных жизней — он был для них пропуском назад, к своим. Вот уже виден бруствер наших окоп, каски бойцов. Их заметили, что-то кричат, но отсюда пока не слышно, да и пули, бьющие в землю совсем уж рядом, заглушают слова.

— Господи, не выдай, Господи, не выдай! Господи…

Не выдал. Доползли.

— Стойте, гады, руки вверх! Что, фрицы, заблудились?! — И очередь из автомата поверх голов. Забыли, в горячке совсем забыли, что каски и шинельки на них немецкие.

— Твою мать, куда ты целишь, мы же свои! Разведчики! — не выдержал, заорал, что есть мочи Брестский, забыв про боль в разбитых губе и носу.

Через десять минут друзья уже отогревались в блиндаже командира 2-го батальона старшего лейтенанта Зеленина, а пленного офицера увели в штаб полка двое автоматчиков. Зеленин, коренастый, неулыбчивый сибиряк, молча разлил по помятым алюминиевым кружкам спирт.

— Ну, для сугреву и за возвращение… — просто сказал он и первым, приникнув губами к краю кружки, быстро задрал к потолку плохо выбритый подбородок.

Крутицын выпил молча, лишь мотнул от крепости градуса головой. Он вдруг почувствовал себя внезапно отжатой пружиной и только сейчас ощутил, как сильно устал. Приятное тепло, побежавшее от желудка по всему телу, накрыло его с головой.

Опрокинул кружку и тут же сморщился от нестерпимой боли в губе Брестский. Но боль эта — ерунда, пустяки, на которые даже внимания обращать-то не стоит. Главное, что они вернулись! Главное, что задание выполнено… и никто уже не обвинит тебя в трусости.

— Рассказали бы мне такое — не поверил бы, ей-богу, не поверил! Подфартило нам в эту ночь, Сергей Евграфович, однозначно, подфартило. Как считаете, а?

Но Крутицын не ответил. Прислонившись головой к бревенчатой стене блиндажа, он уже спал. И снилась ему Маша…

Дребезжит на ветру плохо пригнанное стекло.

«Надо бы заделать щель, а то неприятно, тревожно. Да и холодом тянет», — думает во сне Маша, пытается встать и не может — ноги, будто ватные, не слушаются. И чудится, за окном стоит окровавленный муж. Тянет к ней руки, беззвучно просит помощи, а она не в силах встать с постели.

Но стук не прекращается, и Маша вдруг понимает, что это не сон. Кто-то тихонько и настойчиво стучит в стекло. Страшно это, когда стучат ночью в окно. Особенно страшно, когда за окном война и жизнь твоя совсем уже ничего не стоит. И не известно, где муж. Жив ли? И нет рядом верного Каррубо, который подал бы голос, защитил…

Немцы пристрелили пса в первый день войны — он не хотел пускать их во двор — по-хозяйски наглых, улыбчивых. Все глухо рычал, дыбил короткую шерсть на загривке, всем своим видом показывая, что будет до конца защищать свою хозяйку. Но люди ведь никогда не играют по правилам, особенно эти чужие, с автоматами. Протрещала короткая очередь, и пес даже не заскулил, а жалобно простонал от рвущей простреленные внутренности боли, беспомощно падая под ноги солдат. А немцы, нисколько не обращая внимания на застывшую на крыльце Машу, словно и не было ее вовсе, свернули головы нескольким курам, торопливо надергали в огороде морковки и ушли дальше. Им на смену скоро явились другие, такие же торопливые, наглые. Снесли бронетранспортером плетень, разворотили огород. Но и они долго не задержались — спешили на восток.

Весь оставшийся вечер и ночь Маша просидела, запершись в доме, держа на руках испуганную, заснувшую только под утро Таю, вслушиваясь в грохот проносящейся по сельской улице техники и далекий, теперь уже едва различимый гул канонады.

А утром к ним в дом ворвался полевой жандарм: он едва не вышиб прикладом дверь, пока забывшаяся тревожным сном Маша наконец не поняла, в чем дело и не бросилась открывать. Что это не простой солдат, Маша догадалась по его нагрудному знаку — на блестящей изогнутой бляхе был выбит орел со свастикой и слово «фельджандармерия».

— Зольдатен, коммунист эст? — строго спросил жандарм, наставив на женщину ружье. Маша смогла только мотнуть отрицательно головой. Но это не удовлетворило немца. Настороженно заглянув за печь, он прошел в соседнюю комнату и только после этого, заговорщицки подмигнув проснувшейся от шума Тае, вышел прочь.

— Все чисто! — крикнул он с крыльца ожидавшим на улице товарищам. Прогрохотали по ступеням тяжелые кованные сапоги и веселые голоса жандармов стали удаляться.

Маша подошла к окну — немцы направлялись к соседнему дому. Вскоре оттуда послышался бабий визг и плач.

— Да не солдат он, Господи, не солдат!.. Говорю же — старый он, полуслепой, какой из него солдат?! — отчаянно голосила соседка, баба Катя.

— Таечка, сиди дома, я быстро, — наказала девочке Маша и, выскочив во двор, сразу же поняла причину криков и плача. Жандармы вели к калитке мужа соседки — деда Михея. Судя по всему, виной тому были дедовы старые офицерские галифе и буденовка с красной, порядком полинявшей от времени матерчатой звездой, которые тот носил постоянно, во всяком случае, сколько его помнила Маша. «Так, чего доброго, и пристрелят не разобравшись!» — с ужасом подумала она и бросилась к отделявшему их дворы забору. Закричала по-немецки:

— Оставьте его — он не солдат. Он просто одет так. Вы же не воюете со стариками?

Жандармы, видимо, не ожидали услышать здесь родную речь.

— Фрау немка? — удивленно спросил тот, который заходил к ним в дом.

— Нет, но я когда-то жила в Германии… Прошу вас, господа, отпустите этого старого, больного человека. Он не представляет для вас никакой угрозы!

— Хорошо, хорошо, фрау. Нас просто смутил его наряд: сами понимаете — война. Спасибо, что помогли разобраться, — сказал другой, видимо старший, и подал знак товарищам.

Старика отпустили, и жандармы пошли прочь со двора.

На какое-то время повисла мертвая пауза. Дед Михей растерянно смотрел немцам вслед, беззвучно шевеля абсолютно бескровными губами.

Первой пришла в себя баба Катя:

— Иди в дом, старый ты пень! — набросилась она с кулаками на мужа. — Иди и сними ты эту буденовку от греха подальше. Ты бы еще красный флаг на доме повесил!

Дед, понурившись, покорно заковылял к крыльцу, а жена его приникла к забору:

— Ой, спасибо вам, Марья Борисовна! По гроб жизни мы теперь вам обязаны. Что ж теперь будет-то, а? Выходит…

Но договорить она не успела. На другом конце села вдруг хлопнуло несколько винтовочных выстрелов, и соседка, оборвав себя на полуслове, метнулась к дому.

Ближе к обеду на сельской площади застучали молотки. Вышедшую похоронить Каррубо Машу громким шепотом подозвала к забору баба Катя и сообщила, что немцы строят виселицу: поймали и собираются прилюдно казнить Елыгина. Хотели схватить и Петрищева, но тот успел убежать в лес.

— Говорят, — испуганно округляла глаза соседка, — что обоих сдал Гришка Гончар.

Неприятным человеком был этот Гончар. Про таких говорят: «себе на уме». В племхозе лишь только числился, а жил тем, что разводил у себя на подворье и продавал на колхозном рынке свиней. Жена его — тихая, болезненная женщина, умерла за год до войны. После ее смерти и до того нелюдимый Гончар вовсе замкнулся.

А с приходом немцев, как подменили его. Стал вдруг весел, обходителен. В первый же день заколол для остановившихся на ночлег господ офицеров несколько свиней, достал самогону. И вообще старался всячески угодить, за что получил от новой власти какую-то охранную бумагу, благодаря которой его подворье не грабили проходившие мимо воинские части. А после казни Елыгина и вовсе заделался полицаем. Стал ходить по дворам во главе трех таких же, как говорила соседка, «выкрестней», призывая не отсиживаться дома, а идти работать.

— Все, кончилась большевистская власть. Теперь нашему брату дышаться легче будет. Немцы — нация культурная, работящих людей уважает…

Люди, косясь на его крепкий, сжимающий винтовочный ремень кулак, согласно кивали, но на работу выходить не торопились. Всё чего-то ждали.

Зашел Гончар и к Маше. Поздоровался вежливо, по имени отчеству, встал в дверях, облокотившись об косяк, осклабился. Глянул так, что Маша непроизвольно поежилась и поспешно закрыла рукой расстегнутую на шее кофточку — так ей неприятно стало под сальным взглядом его темных, недобрых глаз.

Маша и раньше чувствовала, что нравится Гончару, часто замечала, как при встрече он смотрит на нее, да никогда особо этому внимания не придавала. При Сергее Гончар ничего такого себе не позволял — побаивался Машиного мужа. А тут вдруг осмелел.

— Марья Борисовна, я к вам по делу. Немцам переводчик позарез нужен. Я вас уже рекомендовал.

— Спасибо за заботу, конечно, но так вот сразу?.. Мне подумать надо, — растерялась Маша.

— А что тут думать? — удивился Гончар. — Дело-то хорошее. С такой работой уж точно не пропадете. Да и девочке вашей, — он мельком глянул на игравшую в другом конце комнаты Таю, — тоже питаться хорошо надо. А они хороший паек обещают. Вот… — и, облизнув губы, неожиданно согласился, перейдя на «ты»: — Хорошо, думай, только недолго. И вот еще что…

Маша все время казалось, что еще немного, и он вдруг сграбастает ее своими ручищами, заломает, потащит в постель на глазах у Таи. Она даже незаметно стала пятиться назад, к прислоненной к печи кочерге, чтоб в случае чего было чем обороняться. Гончар двинулся за ней. Ноздри его раздувались.

— Маша… — замялся вдруг он, сглотнул слюну и, снова перейдя на «вы», продолжил. — Марья Борисовна, я один, вы одна… Муж ваш, сами знаете, неизвестно где… Скрывается от чекистов. Знаем, знаем! Быть может, и в живых-то его уж нет…

При этих словах Машины глаза гневно сверкнули, но Гончар, казалось, не обратил на это никакого внимания:

— А вам без мужицкого плеча, сами понимаете, придется тяжело. Да вот и дите теперь у вас… А мне бабы… то есть хозяйки в доме, ой как не хватает, — он резанул себя рукой по горлу. — Марья Борисовна, со мной вы не пропадете. В общем, говорить я много не умею, да и не люблю. Вот…

Гончар достал из кармана банку немецкой тушенки и с грохотом поставил на стол.

— Вот что, Григорий Ильич, спасибо за честь, — Маша грустно улыбнулась. — Но предложения вашего принять не могу, поскольку муж у меня, как вы знаете, уже есть. И предавать его я не собираюсь, жив он или нет… Не ваша то забота, да и неважно сейчас это. А с Таей мы как-нибудь вдвоем проживем. Живут же люди. И баночку свою заберите.

Такого ответа Гончар, видимо, не ожидал. Он даже опешил, в растерянности открыв рот, пока наконец не выдохнул раздраженно:

— Ну, как знаете, Марья Борисовна, как знаете!

Глянул мрачно, сгреб со стола тушенку и вышел прочь, громко хлопнув входной дверью…

Несколько дней после этого ночного визита Машу больше вообще никто не беспокоил, и она жила с Таей своим собственным маленьким мирком, лишь чутко прислушиваясь к тому, что происходит вокруг.

Уже давным-давно смолкла на востоке канонада, и через село уже не текли сплошным потоком войска. Немцы говорили, что принесли освобождение от большевизма, но жить от этого лучше не стало. Всех жителей села по приказу коменданта переписали и под страхом смертной казни запретили покидать село без разрешения властей.

Чтобы успокоить Таю и самой хоть немного отвлечься от мрачных мыслей, Маша вечерами стала рассказывать девочке сказки — добрые, волшебные сказки, услышанные ею когда-то еще в совсем другой стране. И не в деревенской, полной зловещих теней избе, а в уютной детской спаленке, где стояла высокая выложенная кафелем печь и на шелковых обоях танцевали веселые розовощекие ангелочки. Сказки, которые перед сном обязательно рассказывала маленькой Машеньке Головиной ее добрая, вечно пахнущая ванилью няня. Маша так и звала ее — бабушка Ваниль. Боже, как давно это было! Спаленка, няня, беззаботное, полное любви детство… И сказки. Они действительно были волшебными. Даже сейчас зловещие тени вдруг смягчались, тьма за окном уже не казалась такой беспросветной, и мрачные мысли не донимали так бесцеремонно. Нет, они не уходили совсем, но вели себя гораздо пристойнее, где-то на самых задворках сознания. И стук ходиков на стене уже не отдавался головной болью в висках, а мягко отсчитывал время: тики-так — все пустяк.

Но жизнь, увы, не сказка. Однажды под вечер к Маше снова пришел Гончар. Она как раз занималась починкой стареньких туфель. Тая с интересом наблюдала за процессом. Даже взяла в руки шило, коснулась пальчиком острия.

— Ты смотри, Таечка, осторожно — острое уж больно. Дай-ка лучше его мне.

В дверь вдруг громко постучали. «Кто же это может быть?» — насторожилась Маша. Отложила в сторону работу, вышла в сени.

— Открывай, Марья, это я Гончар! — крикнули за дверью, и женщина, скрепя сердце, отодвинула щеколду.

— Добрый вам вечерочек, хозяюшка! — осклабился полицай.

На Машу дохнуло запахом перегара и чеснока. Гончар покачнулся, совершенно по-шутовски приподнял кепку и даже притопнул сапогом при этом. Он был сильно пьян. Казалось, слова у него рождались и клокотали где-то в глубине горла.

— Пустишь на порог-то?

Маша растерянно посторонилась, но Гончар шагнул прямо на нее. Крепкие ручищи внезапно обхватили женщину за плечи, рывком притянули к себе:

— Ах ты, шалава! Белую кость из себя строишь? Всю душу из меня уже вынула. Брезгуешь, да?.. Давно, видать, под мужиком-то не была. Одичала! А ну-ка идик-ка сюда…

Мокрые, вонючие губы стали жадно целовать ее в лицо, в шею. Щетина царапала кожу. Маша, боясь напугать Таю, едва сдержала отчаянный крик. Изо всех сил рванулась прочь, залепила звонкую пощечину.

— Ах, так! — окончательно рассвирепел полицай и с размаха саданул кулачищем Маше по скуле. Женщина полетела на пол. Полицай коршуном набросился на нее, подхватил на руки и понес вглубь дома, мимо окаменевшей от ужаса Таи.

От удара у Маши зазвенело в голове, качнулась и поплыла комната. «Господи, только не потерять сознание, Господи… И Тая все видит!»

— Ты бы хоть ребенка постыдился, — как могла спокойно сказала она и не узнала собственного голоса — таким чужим и далеким показался он ей сейчас. Но полицай, поводя налитыми кровью глазами, уже ничего не слышал. Швырнул женщину на жалобно загудевшую пружинами кровать, нетерпеливо рванул за кофточку, — звонко застучали, покатались по деревянному полу пуговки, — сунулся под юбку…

— У-у, бельишко-то шелковое, как у господ! Учителка… Интелихенция… Да не ерепенься ты, дура!

Дернулась, забилась Маша, но полицай уже навалился на нее всей тяжестью своего грузного тела, зажал руки стальной хваткой, смрадно дыша в лицо перегаром, стал раздвигать ноги. Налитые кровью глаза его были уже совсем рядом. Звякнула ременная пряжка…

Да что же это, Господи!

И вдруг.

— Ааа! — взревел полицай. — Б…дь, поскудина маленькая! А-аа!!! — с воем скатился с кровати, держась за оголенный зад.

Рядом с постелью, увидела Маша, стояла Тая. В руке ее было зажато сапожное шило. Замахнулся на девочку полицай, но не ударил. Выругался грязно и как ошпаренный выскочил в сени, на ходу застегивая штаны. Грохнула входная дверь. В доме стало так тихо, что было слышно, как на стене весело тикают ходики: тик так, все не так…

— Защитница ты моя, доченька! — не сдержалась, заплакала Маша, прижимая Таю к растерзанной груди.

На следующее утро она пошла в комендатуру и заявила о своем желании работать переводчицей.

Начальник комендатуры Рихтель Рейн, гладкий, ухоженный баварец лет сорока пяти, оказался натурой деятельной. Под охраной бронетранспортера и двух мотоциклеток с автоматчиками — такие меры безопасности Рихтель стал принимать уже в конце июля: в районе резко активизировались партизаны, — он объездил с инспекцией почти все окрестные села и хутора. Маша как переводчица была обязана его сопровождать.

Рихтелю до всего, казалось, было дело. Так, в Залесье его заинтересовал неуспевший эвакуироваться детский дом, который располагался в бывшем костеле из красного кирпича. Немец не скрывал своего восхищения:

— Колоссаль! Как приятно, когда в этой сельской глуши видишь островки западной цивилизации. Колоссаль!..

— Пасуй! Давай! Мазила!.. — донеслось вдруг до них, когда заглушили моторы, и Рихтель вышел из машины размяться и заодно осмотреть здание.

Человек двадцать мальчишек гоняли по двору костела потрепанный мяч. Воротами им служили два сломанных стула. Чуть поодаль что-то весело обсуждала стайка девчонок. «Дети — всегда остаются детьми, даже если война», — подумала Маша.

— Эй, дружок, — обратилась она к пробегающему мимо белобрысому пареньку. — Где тут у вас директор?

— Как войдете сразу налево, — охотно отозвался белобрысый. — А давайте я вам покажу.

Директора детского дома они нашли в небольшом кабинете рядом с главным входом. Дверь в кабинет была распахнута. Его хозяин, пожилой, интеллигентного вида человек в роговых очках, сидел за столом и что-то писал. Несмотря на теплую погоду, он был в вязаной фуфайке без рукавов. Увидев вошедших, директор испуганно вскочил, переводя непонимающий взгляд то на Рихтеля, то на Машу. Немец с важным видом представился.

— Коржов Павел Ильич, — в ответ робко отрекомендовался директор.

От волнения у него почти сразу же запотели очки и теперь он держал их в руках, подслеповато щуря глаза.

— Сколько у вас детей?

— Сто двадцать, господин офицер. Самому старшему — десять, младшему четыре года. Воспитателей осталось только трое. Есть еще фельдшерица — пожилая женщина…

— Хорошо. Можно осмотреть дом?

— Конечно-конечно… Я вам сейчас все покажу, господин офицер.

Директор поспешно выскочил из-за стола.

В главном зале костела, разделенном на две части деревянной перегородкой располагались спальни.

— Здесь у нас спят мальчики, а в соседней палате — девочки, — пояснял Коржов.

Выглядело все довольно-таки аскетично, но чисто. Попахивало хлоркой. На стенах и колоннах были развешаны плакаты, призывающие ребят умываться по утрам и хорошо учиться. В комнате у мальчиков никого не было, а из спальни девочек доносились звонкие голоса. Прошли туда. Две девочки лет шести-семи играли на кровати с тряпичной куклой. Заметив вошедших, они тут же прекратили игру: в глазах любопытство и испуг одновременно.

— Наташа, Вика, сколько вам можно говорить, что на кроватях играть нельзя. И вообще, идите-ка лучше на улицу — погода вон какая хорошая, — строго сказал им директор.

Девочки тут же прыснули из спальни.

— Наши воспитанницы, — повернулся Коржов к визитерам.

Рихтель вопросительно воззрился на Машу. Она перевела и почему-то сразу вспомнила о Тае — девочка до вечера оставалась на попечении соседки. Но коменданта, казалось, больше занимали не дети, а сам костел. Рассеянно кивнув, он задрал голову и с интересом стал рассматривать высокий теряющийся во мраке потолок, полуразобранный алтарь, хоры.

— Колоссаль, — повторил он и, брезгливо поджав губы, направился к выходу.

Немец лежал поперек тропы и остекленевшим взглядом смотрел на большую, неотвратимо наползающую на солнце тучу. Пуля попала ему в горло, и весь мундир был залит кровью. Еще троих — неподвижные серые бугорки среди примятой травы — командир полкового разведвзвода Федор Чибисов заметил рядом с тропой. «Видно, встали на пути кого-то из наших», — чисто механически отметил он и, забрав у мертвого из подсумка запасные рожки для своего «шмайссера», подал отряду знак продолжать движение.

Пятнадцать измотанных донельзя людей, не считая медсестры и тяжелораненного осколками снаряда комполка, которого попеременно несли на самодельных носилках четверо бойцов, вышли на освещенную солнцем поляну и, настороженно озираясь по сторонам, гуськом потянулись по едва заметной тропе вслед за своим командиром.

Уже более четырех часов они пробирались лесом к указанному на карте месту прорыва, но всякий раз натыкались на немецкие заслоны и, избегая прямых столкновений, вынуждены были забирать все правее, пока окончательно не сбились с маршрута.

Туча наконец доползла до солнца, и на враз померкнувший мир вдруг обрушился дождь.

— Слезы неба… — тихо сказал идущий рядом с лейтенантом Крутицын.

— Что? — не понял Чибисов.

— Дождь — слезы неба, — повторил старшина. — Небо плачет по погибшим… Поэт один так сказал. Не обращай внимания, командир, так что-то вдруг вспомнилось.

— Теперь самое время поплакать, — грустно усмехнулся лейтенант, подставляя лицо под теплые струи дождя.

Перед его мысленным взором вдруг снова встали картины сегодняшнего утра. Отчаянный бой у сожженной немцами деревушки, смерть товарищей, разгром прикрывающего отход дивизии полка.

Они продержались ровно сутки. На следующий день немцы даже не стали пытаться штурмовать их позиции, а просто подогнали тяжелую артиллерию, минометы и за несколько часов буквально смешали с землей окопавшиеся на высоте батальоны или, вернее, то, что от них осталось. Танки и пехота оттеснили к лесу выживших…

Чибисову порой начинало казаться, что время вдруг обернулось вспять и не дождливый июль сорок второго, а кошмарное прошлогоднее лето снова стояло на дворе. Да и тот февральский «прорыв» под Вязьмой, судя по всему, был спланирован в германских штабах. Ведь у основания «горловины», в которое, как в бутылочное горлышко, хлынули наступающие на Вязьму части Красной армии, противник держался стойко. Два населенных пункта, расположенных аккурат по бокам пробитой во вражеской обороне бреши, стали тогда столбами невидимых, временно распахнутых ворот. Чибисову вспомнилось, как закрепившиеся у этих «столбов» немцы пускали в небо осветительные ракеты, словно сигнализируя друг другу, что все, мол, в порядке, все под контролем. У них действительно все оказалось под контролем: в середине февраля, мощно ударив с двух сторон по «горловине», противник восстановил свою линию обороны, и тем самым захлопнул «ворота».

«Прелесть» окружения введенные в прорыв войска хлебнули уже в конце зимы, когда кончились запасы продовольствия. Что-то удавалось раздобыть в окрестных деревнях, что-то сбрасывали с прилетающих с Большой земли самолетов, но этого все равно не хватало. Ели лошадей, кору с деревьев. Но голод, постоянный голод преследовал сражающиеся в «котле» войска. То, что сил пробиться к ним у фронта нет и все кончится неминуемой катастрофой, в армейских и дивизионных штабах поняли еще в начале весны, и на транспортных самолетах стали потихоньку вывозить на Большую землю тыловые части и госпиталя.

А к началу лета кольцо стало стремительно сжиматься. Подтянув из Европы свежие части, немцы завязали бои по всей линии окружения, стремясь окончательно ликвидировать у себя в тылу крупную группировку русских. Москва дала «добро» на вывод оставшихся в «котле» войск лишь в начале июля. Было даже указано место прорыва: там силами целой армии готовился встречный удар, но уйти повезло не всем…

Андреев пришел в себя уже в лесу, на марше и сразу же потребовал доложить ему обстановку.

— Полк разбит, товарищ майор, — с мрачным видом начал Чибисов, шагая рядом с носилками. — Уцелело около двухсот человек во главе с капитаном Ермолиным. Пытались пробиться через деревню К., но безуспешно. Везде выставлены немецкие заслоны. Было принято решение разделиться на группы, и каждой выходить из «котла» самостоятельно… Товарищ майор, я был против, но победила точка зрения капитана Ермолина. По моим данным, сейчас мы находимся в десяти километрах от линии фронта.

— Спасибо, лейтенант, — едва слышно прошептал майор. — Полк свою задачу выполнил — на сутки задержали немцев…

Андреев прикрыл в изнеможении глаза. Федор подумал, что комполка снова потерял сознание, но майор, из последних сил борясь с накрывающим его кровавым туманом, вдруг встревоженно спросил:

— А знамя, лейтенант? Полковое знамя?

— Все в порядке, командир, оно у меня, — отозвался один из несущих носилки бойцов. Это был Брестский. — Спрятано под гимнастеркой. Стянут им, как барышня корсетом.

Но Андреев уже не слышал…

Полковое знамя спас случай или, вернее, полевая сумка. Дима заприметил ее среди разметанных взрывом бревен, когда разведчики вытаскивали из-под завала чудом уцелевшего, хотя и тяжелораненного комполка — прямое попадание снаряда мгновенно превратило КП в братскую могилу.

Трофейная, желтой кожи офицерская сумка была предметом зависти многих. Дима добыл ее в одном из рейдов и намеревался оставить себе. Но сумка, как назло, приглянулась начальнику штаба Переверзеву. «Хохлатов, дай поносить», — попросил он, как только увидел трофей. Начальству Дима не смог отказать. Так сумка перекочевала в собственность начштаба. «Ничего, я себе другую достану», — успокаивал себя Брестский, но обиду на Переверзева все-таки затаил, тем более что добыть еще одну такую же ему потом никак не удавалось.

А вот теперь она лежала, никому не нужная, среди разметанных взрывом бревен и земли, и Диме вдруг стало жалко бросать ее — все-таки хорошая вещь. К тому же не мешало восстановить справедливость. С этой мыслью Брестский, на пару с Крутицыным несущий на плащ-палатке раненого комполка, дошел почти до самого леса. Когда до опушки оставалось совсем немного, Дима вдруг решился.

— А ну-ка, подсоби! — попросил он одного из бегущего рядом бойцов, и, когда тот перехватил с его стороны плащ-палатку, бросился обратно к КП, крикнув:

— Сейчас я, мигом! Вещицу одну забыл!

— Хохлатов, ты что, сдурел?! Немцы на высоте! — заорали ему вслед, но он даже не обернулся.

Пулей добежал до КП, нашел сумку и уже намеревался возвращаться, как вдруг зацепился ногой за что-то острое и едва не упал. Из-под земли боком торчал стальной наконечник с прорезанной внутри него пятиконечной звездой. «Знамя!.. Во оно как бывает — людей поубивало, а оно целехонько! — изумился Брестский. — Нельзя его бросать. Нельзя! Да и что батя скажет, когда в сознание придет…». Он тут же принялся за дело. Подвинул в сторону несколько измочаленных осколками бревен, вручную разгреб землю — последнее стоило ему нескольких содранных ногтей, — пока наконец, ухватившись за древко, не вытащил полковое знамя из-под завала.

За всей этой работой Брестский на какое-то время позабыл о немцах, а когда высунулся из воронки, чтобы оценить ситуацию, не на шутку испугался. Они были уже в метрах ста, не больше. «Пора включать заднего», — успел еще подумать он, как вдруг в каску что-то сильно ударило. Дима даже присел от неожиданности. Левая сторона головы сразу же онемела и неприятно зазвенело в ушах.

— Ни хрена себе!.. — не сдержался Брестский, залезая пальцем в пробитую в каске дыру и чувствуя, как течет по щеке кровь. «В голову. Неужели придется здесь зажмуриться? И могилку копать не надо…» — подумал он тоскливо, тупо глядя на сухую, торчащую из земли травинку. Но так просто сдаваться Брестский не желал. «Не дождетесь, падлы! Мало я еще вас на тот свет отправил, мало!» Злость вернула ему способность действовать. Он быстро отодрал от древка и запихал за пазуху знамя. Перекинул через голову ремень полевой сумки и, уже не оборачиваясь, рванул к лесу.

Как добежал до спасительной опушки, Дима не помнил. Помнил только, как весело чирикали пули, выбивая пыль из-под ног, как отдавался болью в голове каждый шаг и подступала к горлу дурнота… Пришел в себя он уже в лесу. Полковая медсестра Шурочка — Дима даже позабыл о ранении, глядя на ее выпирающие из-под гимнастерки выпуклости, — быстро перебинтовывала ему голову, а стоящий рядом Крутицын ласково приговаривал:

— Ты уж потерпи, сынок, слышишь, потерпи. Раз в сознании, значит, не все так плохо.

— Да не волнуйтесь вы, товарищ старшина, — успокаивала его Шурочка. — Говорю же вам, пуля прошла по касательной. Жить будет…

Из-за отползающей к Москве тучи вдруг снова глянуло жаркое ослепительное солнце. Дождь прекратился…

Вскоре между деревьями замаячил просвет, и лейтенант послал бойца на разведку. Не прошло и пяти минут, как тот вернулся. В глазах тревога.

— Командир, впереди танк — туда ходу нет.

Темно-серая, похожая на какую-то немыслимую рептилию махина стояла на широкой лесной просеке, словно ставя на их пути большую жирную точку. Танк держал под прицелом все открытое пространство, и отряду оставалось либо возвращаться назад, либо забирать правее, еще дальше от места прорыва.

«Обкладывают, как зверя обкладывают», — подумал Чибисов, лихорадочно ища выхода из сложившейся ситуации. Что ждет тех, кто рискнет сунуться на просеку, лейтенанту было хорошо видно из своего укрытия. На всем пространстве между двумя лесными массивами лежали тела убитых, раздавленных гусеницами красноармейцев. Ничего не поделаешь, придется идти в обход. Но выдержит ли комполка?..

Вернувшись к отряду, Чибисов подозвал к себе медсестру. Девчонка была маленькая, худая как былиночка — и как только сил хватало раненых с поля боя вытаскивать? На прозрачном от хронического недоедания лице большие полные тревоги глаза.

— Как командир?

— Плохо, товарищ лейтенант, сильная кровопотеря. Если до вечера к своим не выберемся… Боюсь, товарищ лейтенант, ночи он не переживет. Если бы транспорт какой?

— Да где ж его, Шурочка, теперь-то найдешь. Транспорт… Два бойца да носилки — вот теперь весь наш транспорт, — в голосе Чибисова сквозило отчаянье. Неужели не удастся спасти командира?

— Транспорт, нужен транспорт… — несколько раз с задумчивым видом повторил слышавший их разговор Крутицын. Из всего отряда лишь старшина был как всегда гладко выбрит и, несмотря на крайнюю худобу, выглядел достаточно бодро. «Ничего его не берет: ни война, ни голод», — с уважением посмотрел на Крутицына Чибисов и невольно провел рукой по собственному колючему подбородку.

— Командир, разреши и мне на этот танк взглянуть? — попросил вдруг старшина. Он был единственным, кто мог обращаться к Чибисову на «ты».

Лейтенант кивнул и Крутицын, неслышно ступая, направился к просеке. Вскоре он вернулся. Судя по лихорадочно поблескивающим глазам, старшина что-то задумал.

— А ну, командир, давай ка отойдем с тобой на пару слов — есть идея…

Идея, которую предложил Крутицын, показалась лейтенанту в высшей степени безумной и невыполнимой. О чем он сразу и заявил старшине:

— Сергей Евграфович, ты меня прости, конечно, но это полный бред! Захватить в одиночку немецкий танк?.. Я, конечно, не раз убеждался в твой находчивости и по-немецки ты говоришь, как заправский фриц, но все же… Не дури, старшина, слышишь? Ведь должен же быть еще какой-нибудь выход.

— Если мы хотим спасти комполка, то другого выхода просто не вижу. Нам нужен транспорт, и как можно скорее. А по занятой немцами территории мы можем безопасно проскочить только на танке. В противном случае либо все поляжем, либо попадем в плен. Ну, решайся, командир. Пойми, на кону будет только моя жизнь. Самое главное — добраться до танка, а там я уж найду способ выманить немцев наружу. Мне только нужно, чтобы кто-то подстраховывал меня из укрытия и принял на себя вылезших из танка.

Спокойный голос, ясный и уверенный взгляд старшины сделали свое дело. Скрепя сердце лейтенант принял план Крутицына.

Чего было в этом больше — отчаянья или трезвого расчета — Сергей Евграфович не знал и сам, но раздумывать было некогда. Получив согласие командира, он бросился назад к тому месту, где лежали убитые немецкие солдаты. Выбрал наиболее подходящего по комплекции. Преодолевая брезгливость, быстро переоделся в его мокрое, залитое кровью обмундирование, проверил документы. «Так… пачка писем, солдатская книжка… Герхарт Шульц… Фотография в крови — лица не разобрать и это хорошо. Номер части…» Знакомое чувство азарта, которое всегда появлялось у поручика перед выходом на задание, снова охватило его. От былой усталости не осталось и следа. Он чувствовал себя охотником, напавшим на след большого и опасного зверя…

«Это даже не война, а какая-то скотобойня!» — думал унтер-офицер Рюле, командир патрулирующего просеку танка. Всю первую половину дня его экипаж расстреливал и давил гусеницами наиболее отчаянных, рвущихся к соседнему лесу русских, вынуждая остальных отходить назад и правее — в самую середину все сильнее сжимающегося кольца. А к обеду вдруг наступило затишье. Несмотря на недавний дождь, было душно. Открытые люки помогали мало. Рюле даже решился снять портупею, но примеру своего экипажа все же не последовал — остался в форменной куртке, лишь позволив себе расстегнуть несколько верхних пуговиц.

Разомлевшие от жары и безделья танкисты не сразу заметили приближающуюся к ним одинокую фигуру.

«Свои. Пехота. Видимо, один из посланных прочесывать лес», — определил в панораму Рюле и брезгливо сморщился. Что же, интересно, стряслось с этим бедолагой?

И действительно, выглядел пехотинец неважно. Казалось, что еще немного, и он упадет. Правой рукой солдат старался поддерживать равновесие, а левая — висела плетью вдоль тела.

— Помогите!.. Пожалуйста, помогите! Я ранен… Скорее! — отчаянно кричал он и из всех сил ковылял к танку. Как маятник мотался повешенный на шею автомат.

Грохочет по улице села танк, из башни по пояс высунулся офицер. Черная форма, наушники, на груди бинокль — все как положено. И невдомек расположившимся в селе немцам, что внутри танка, как сельди в бочке, набились русские солдаты. На осунувшихся, заросших многодневной щетиной лицах застыло напряжение.

Вылетел танк за околицу и сразу же наподдал ходу, чуть не раздавив по пути какую-то штабную машину — ее шофер едва успел вывернуть в кювет.

Вот и линия окопов. Ничего не понимающие солдаты выскакивают танку навстречу, машут руками.

— В чем дело? Что случилось? Атаки ведь не намечается…

— Куда прешь, идиот, своих подавишь!..

— Пьяный, что ли?..

— Стой!..

Какой-то гауптман палит в воздух из пистолета. Да куда там! И лишь когда танк перемахивает через траншеи и мчится дальше, сминая линии заграждения, до немцев начинает доходить, что здесь что-то не то. А танк знай себе катит и катит вперед, лишь только под гусеницами похлопывают противопехотные мины. На нейтральной полосе, над башней вдруг поднимается красный флаг. «Огонь! Не дать уйти!» — кричит артиллеристам малиновый от бешенства гауптман, но тут со стороны русских грозно рявкают пушки и на немецкие позиции, прикрывая танк, обрушивается огневой вал…

От шума и тряски Андреев вдруг пришел в себя. В глазах отразилось недоумение.

— Все в порядке, товарищ майор, — наклонившись к нему, закричал сквозь неимоверный грохот Брестский (голова комполка покоилась у него на коленях). — Мы — в немецком танке, едем к своим. А это наши пушки бьют — прикрывают. Слышите? Значит, еще поживем. Не зря я намедни сон хороший видел!..

— Что за сон-то, Дима? — спросил кто-то из сидящих рядом.

— Хороший сон — целая куча дерьма! — весело прокричал, оскалив белые зубы Брестский, и дружный хохот сотряс танк.

В последних числах марта 1943 года две измотанные в кровопролитных боях армии: отступающая немецкая и наседающая на нее русская, остановились наконец под Курском, чтобы перевести дух, ибо с обеих сторон уже не было сил истреблять друг друга, да и в наступившей распутице вязли техника и люди. В штабах эту передышку сухо назвали стратегической паузой, а на пропахшей потом и порохом передовой уцелевшие в той бойне солдатики вдруг стали осознавать, что, несмотря ни на что, еще живы и в мир уже давно пришла весна… Радуя привыкший к грязно-белому цвету глаз, потянулись к солнцу степные травы, наполняя воздух и людскую кровь запахом жизни и возрождения, и в небе заместо железных, несущих смерть чудовищ пускай ненадолго снова запорхали, запели трепетные, хмельные от весны птахи…

Немцы ждали лета — ведь именно летом вермахту сопутствовал успех в его несколько затянувшейся восточной кампании. На широкие штабные столы легли только-только отпечатанные в типографиях карты, и над ними в предвкушении нового блицкрига заколдовали с карандашами и циркулями в руках по-немецки поджарые военачальники.

Соблазн был действительно велик. Русские, продавившие фронт на пятьсот с лишним километров, словно нарочно подставлялись под фланговые удары танковых клиньев, и в случае успеха последних попадали в гигантский «котел», со всеми вытекающими для Советов последствиями. От таких перспектив кружились головы не только у боевых генералов. Недаром для усиления танкового кулака в район Курской дуги были срочно переброшены лучшие моторизированные дивизии СС из личного резерва фюрера.

А пока с обеих сторон застучали о грунт лопаты, и потянулись по Курской земле похожие с высоты на капилляры и вены бесконечные линии окопов, в которых вместо крови сновали привыкшие к убийству люди с мозолистыми руками пахарей. А по ночам на прифронтовых станциях тревожно выли паровозы, и все прибывали и прибывали эшелоны с новенькой техникой, и еще необстрелянными, только-только встретившими свое восемнадцатилетие мальчишками…

Так незаметно наступило лето.

На штабных картах полный порядок, полная, так сказать, ясность. Леса, луга, болота, населенные пункты, голубые ленточки рек и речушек. Вот он — Курский выступ: южный фас, северный фас. Красные, синие линии, кружки. Вот здесь — наши, вот тут — немцы. Но то на картах…

В реальности же полной ясности нет и быть не может. Между небом и землей сплошной туман, и мелкий моросящий дождь, что идет с самого утра и, по прогнозам синоптиков, идти еще будет целый день, а может быть, и ночь. А значит, погода нелетная. Летчики сидят в землянках: кто-то режется в карты, кто-то что-то задумчиво тренькает на гитаре.

Спят до поры под брезентовыми шкурами летучие машины, и лишь часовой в блестящей от дождя накидке тоскливо смотрит на подернутые рябью мутные лужи на взлетке.

Но, несмотря на погоду, стрекочет в небе моторчик. Легкий четырехкрылый самолетик У-2 везет из пункта А в пункт Б важного человека — представителя штаба фронта. И человек важный, и дело важное, безотлагательное, если хотите. Иначе не полетели бы в дождь и туман. И, вцепившись в штурвал, сидит впереди важного человека нахохлившийся, смертельно боящийся потерять ориентировку летчик…

В окопчике боевого охранения немецкого пехотного батальона сыро, мерзко. На бруствере хищно пялится в сторону русских до поры прикрытый от дождя куском брезента ручной пулемет. Подле него несут службу двое солдат. Молодой, полный жизни и желания драться, неделю как прибывший на передовую, и ветеран, не многим старше, но успевший уже хлебнуть и русской зимы, и ужасной весенней распутицы, и похоронивший почти всех, с кем прибыл когда-то в этот пехотный батальон. А эта война уже давно сидит не только в печенках, но и в каждой клеточке его уставшего тела.

Разговор как-то не клеится, да и слова, словно тоже отсырели, разбухли, не идут с языка. Давно напиталась влагой устилающая дно окопчика солома, и меж золотых, безжалостно брошенных под ноги стеблей проступает коричневая жижа. Со стороны русских позиций не долетает ни звука, и молчит небо, и молчит земля — лишь только отвратительно чавкает под ногами, когда то один, то другой солдат переступает тяжелыми сапогами, как конь в стойле.

Тихо, тоскливо — до обеда еще часа два, а до смены и того больше.

«Надо бы досок принести, настил сделать, а то солома уже никуда не годится. В обед скажу молодому», — лениво думает ветеран, глядя на очередной, готовящийся вот-вот обвалиться с края окопчика кусок глины.

Но что это? Со стороны русских доносится еле различимый стрекот.

— По звуку — «русс-фанер», — вяло подает голос ветеран. Всматривается. В низкой облачности над позициями русских едва угадывается медленно ползущая вдоль линии фронта вытянутая точка. Хотя, быть может, это только обман зрения.

Молодой — в глазах охотничий азарт, — тут же хватает стоящую в углу окопчика и так же, как пулемет, заботливо прикрытую брезентиком винтовку, быстро досылает патрон в патронник. Положив ее на бруствер, чуть приседает так, чтобы винтовочное дуло смотрело в задернутое тучами небо. Прикидывает величину упреждения и, нетерпеливо отерев о шинель выпачканные землей пальцы, передвигает прицельную планку. Под ищущей удобного положения ступней жирно чавкает глина. И вот наконец, весь обратившись в слух и слившись со своей винтовкой в единый убийственный механизм, снова замирает.

— Зря ты это. Далеко… Да и все равно ничего не уви… — зевнув, начинает было ветеран, но указательный палец молодого уже жмет на спусковой крючок. Винтовка вздрагивает, тяжелым прикладом бьет в плечо, и одновременно, словно на миг раздвигая влажный воздух, сухо трескает выстрел. Оба немца обращаются в слух, но невидимый самолетик все так же весело стрекочет, пока совсем не затихает где-то в тумане.

— Я же говорю, далеко, — первым подает голос ветеран, доставая из внутреннего кармана шинели папиросы и зажигалку. В глазах у него теперь такое же выражение, с каким взрослые обычно смотрят на малых, несмышленых еще детей. Но молодой не отвечает. Сощурившись, он некоторое время всматривается в серое надвинувшееся почти до самой земли небо, словно ожидая оттуда какого-то знака, а потом досадливо сплевывает в сторону и убирает с бруствера винтовку.

— Скорей бы уже обед. Да и досок бы неплохо принести для настила, — раздраженно бурчит он и тоже лезет в карман за папиросами…

Сейчас уже доподлинно неизвестно, с какой именно целью летел в тот злосчастный день полковник — представитель штаба фронта, но, судя по срочности, дело было важное.

Полковник чувствовал себя страшно разбитым и уставшим: совещание в штабе, на котором он присутствовал, затянулось до рассвета, а потом было полное забот утро и ему так и не удалось сомкнуть глаз до самого вылета.

«Ничего в самолете подремлю», — подумал он, когда штабной «виллис», ежесекундно рискуя забуксовать или соскользнуть в кювет на раскисшей от дождя дороге, наконец доставил его на полевой аэродром.

Минут через двадцать сменивший фуражку на летный шлем и утяжеленный парашютом полковник, отвергнув помощь провожающего его командира авиаполка, уже забирался в кабину небольшого связного самолетика У-2, с блестящими, словно глянцевыми от дождя красными звездами на крыльях.

— С погодой нам в некотором смысле повезло: немец не заметит. А то тут порой «мессеры» шалят. Двоих наших уже пожгли, — обернулся к штабисту пилот — молодой улыбчивый паренек. Но, столкнувшись со строгим взглядом, тут же перешел на деловой тон. — Можно взлетать, товарищ полковник?

— Давай, — устало кивнул тот, кое-как устраиваясь на узком штурманском месте. Здорово мешали, жали на живот тесные лямки парашюта, и полковник, представив, что это неудобство ему придется терпеть как минимум полчаса, попытался их немного ослабить. Но намокшие от дождя ремни никак не хотели поддаваться, и он вскоре сдался, в изнеможении откинувшись в кресле. А летчик тем временем уже запустил двигатель и стал выруливать на взлетную полосу.

Самолетик, мелко подрагивая на кочках и сообщая эту дрожь сидящим в нем людям, быстро побежал по мокрой траве. Лишь по едва заметному рывку и вдруг прекратившейся дрожи полковник вдруг понял, что они уже в воздухе. Тут же плавно отодвинулась куда-то вниз и в бок мгновенно подернувшаяся туманом земля, и теперь вся надежда была на чуть потрескивающие при наборе высоты крылья и покладистый, ровно стрекочущий моторчик.

— Чтобы не заплутать, пойдем вдоль переднего края. Там река — хороший ориентир, — прокричал в переговорное устройство пилот и, бесстрашно положив самолет на левое крыло взял новый, одному ему ведомый курс. — Не волнуйтесь, товарищ полковник, через час будем в Белополье.

Мерный стрекот мотора и спокойный полет подействовали успокаивающе. Тревога, охватившая вдруг полковника во время взлета, как-то незаметно улеглась, и он не заметил, как погрузился в такой желанный, мягко навалившийся на него сон.

Когда вдруг очнулся и глянул на часы, то оказалось, что они летят уже целых два часа вместо запланированного часа.

— Эй, товарищ! — крикнул полковник в переговорное устройство, с тревогой глядя в затянутый кожаным шлемом затылок летчика. Но пилот никак не реагировал.

— Спит что ли? — недовольно пробурчал штабист и, привстав, тронул паренька за плечо. Безрезультатно.

Полковника охватило смутное беспокойство. Навалившись на приборную панель, он затряс плечо сильнее и — о, ужас! — голова в кожаном шлеме вдруг безвольно откинулась вбок. Побледневший, мгновенно покрывшийся холодной испариной полковник с ужасом увидел, что в виске летчика темнеет аккуратная чуть забрызганная кровью дырочка. На бескровных губах навеки застыла мученическая улыбка. Когда и откуда прилетела эта роковая пуля? Господи, какая нелепость!

У штабиста потемнело в глазах, и некоторое время он ничего не видел, кроме темных медленно разматывающихся спиралей. Где-то далеко внизу неспешно проплывала земля. Наша или чужая? Наша или?.. Представителю стало дурно при мысли, что он со всеми своими сведениями, картами и бумагами может попасть в руки врага. Целый час они летели в неизвестно каком направлении, а вернее, известном лишь пилоту. Полковник снова посмотрел на застывшие в улыбке мертвые губы — парню теперь уже было все равно.

Неожиданно область тумана закончилась, и выглянуло солнце — ослепительное жаркое, веселое, никак не вяжущееся с этой страшной, кажущейся безвыходной ситуацией. Вокруг самолетика вдруг засвистели пули. Очередью из крупнокалиберного пулемета вырвало кусок обшивки. Казалось, еще мгновение — и охваченный пламенем У-2 рухнет на землю.

Но случилось невероятное: самолетик, так же уверенно стрекоча, только чуть вздрагивая от попадавших в него пуль, благополучно проскользнул над линией фронта и ушел вглубь немецкой территории.

С пробитым в нескольких местах парашютом, но невредимый, сидел несчастный, вжавшийся в штурманское кресло полковник и не знал, что ему делать дальше.

Прыгать?! Но внизу, уже вне всяких сомнений, были немцы, да и высота, когда он робко глянул за борт, показалась ему недостаточно большой, чтобы успеть раскрыть парашют. Перед внутренним взором несчастного промелькнула вся его жизнь, вспомнились жена, дочь-студентка и совсем некстати — сверлящий взгляд начальника особого отдела Мерзликина. Полковник даже услышал его зловещий шепот: «Что Ободовский, к немцам решил переметнуться? Кто тебе поверит, что летчика убило шальной пулей. Быть может, сам постарался? А?..»

Но и майор Мерзликин, и жена, и дочка — все сейчас остались по ту сторону фронта. Словно по чьей-то нелепой шутке, полковник вдруг оказался пленником ослепительно синих небес. Какая нелепость! Какая злая ирония судьбы!..

В отчаянии смотрел он на незнакомые ему рычаги, приборы, на педали под ногами. Быть может, стоило надавить на одну из них? Но мысль о том, что самолет может вдруг сорваться с небесной плоскости в неуправляемый штопор, не дала полковнику решиться на это.

Мотор вдруг сбился с ровного ритма, несколько раз чихнул, что-то внутри его клокотнуло, и через мгновение остановился вовсе. В этот момент блуждающий взгляд представителя снова упал на приборную панель. Стрелка, показывающая уровень топлива, чуть подрагивала на нуле. Может быть, задет топливопровод или в баках закончилось горючее? Но какая уже теперь разница. Самолет тут же клюнул носом и стал резко снижаться.

Все дальнейшее виделось полковником, как в тумане. Пушистый и кажущийся с высоты таким мягким и безопасным для падения лес, вдруг резко придвинулся и превратился в бегущее навстречу неохватное, готовое в любое мгновение поглотить самолет зеленое море, все испещренное темными полосами. Тускло блеснуло и отлетело прочь большое, разрезающее лес надвое болото. Впереди уже виднелся кусок зелено-желтого поля… Какая-то деревенька на пригорке, какое-то движение на ведущей к ней дороге. Немцы?! Неужели по его душу? Рука невольно потянулась к кобуре, другая ощупала сумку с документами. Успеть бы уничтожить…

В этот момент самолет зацепился за верхушки деревьев колесами, тут же с хрустом потерял их, и неожиданно легко и как-то сразу рухнул вниз. Затем было безумство хлещущей по лицу листвы, и оглушительный треск безжалостно ломаемых, рвущих перкаль веток. Последнее, что запомнил полковник — это страшный удар, ввергший его в небытие…

— Немедленно разыскать!.. Уточнить местоположение!.. Пропал полковник Ободовский, представитель штаба фронта Ободовский!.. — зарокотали в трубках командные голоса, спускаясь по цепочке все ниже и ниже. Но ни через полчаса, ни через два, ни спустя все мыслимые сроки (в баках пропавшего самолета уже должно было закончиться горючее) представитель штаба фронта так и не прибыл в пункт назначения.

Первым делом стали трясти командира того самого авиаполка, с аэродрома которого улетел представитель. Но тот клялся и божился, что самолет был исправен, а летчик один из лучших — не раз летал и в туман, и в дождь.

Как только погода прояснилась (синоптики, к счастью, ошиблись с прогнозом, что, впрочем, случалось крайне редко), в воздух подняли несколько эскадрилий истребителей с заданием пролететь по предполагаемому маршруту сгинувшего самолета, а на прочесывание местности вывели солдат. Но У-2 как в воду канул, а вместе с ним пропал и полковник с секретными картами и приказами.

И лишь под вечер в штаб фронта позвонили из штаба одной из армий и сообщили, что солдаты на передовой в районе Южного фаса видели какой-то У-2, который на высоте около полукилометра вдруг вынырнул из облаков и пролетел над линией фронта. Немцы открыли беспорядочный огонь по самолету, но тот, не получив никаких видимых повреждений, не сбавляя скорости и не меняя курса, благополучно ушел вглубь немецких позиций.

Эта была катастрофа. И для людей с большими звездами, и для самого дела.

За три десятка километров от передовой в глубоком немецком тылу, около идущей краем леса дороги, лежала в засаде разведгруппа капитана Чибисова в количестве трех человек, включая его самого. Группе надлежало захватить контрольного пленного — и непременно штабного офицера.

Два дня назад разведчики благополучно перешли линию фронта, но за это благополучие было заплачено несколькими менее удачливыми группами, которые в течение недели пытались преодолеть почти сплошную, глубоко эшелонированную линию немецкой обороны.

Опытнейший, несмотря на юный возраст, лейтенант Шубин, возглавлявший последнюю провальную группу, уже лежа на носилках перед отправкой в санчасть, бледный от потери крови и несчастный от своей беспомощности и всего произошедшего, так доложил Чибисову о неудавшейся операции:

— Почти сразу же были обнаружены и обстреляны из пулеметов. Такое ощущение, что они у них через каждый метр в шахматном порядке наставлены. Да еще весь участок из минометов пристрелян… Из пятнадцати человек девять убиты, трое ранены. Ребят жалко, товарищ гвардии капитан!.. Так глупо положить. И каких ребят!..

И действительно, за какую-то неделю они потеряли почти всех опытных бойцов, а задание так и оставалось невыполненным. В роту, правда, полмесяца назад поступило новое пополнение, и некоторые из добровольцев — в разведку отбирали только по собственному желанию, — уже успели хлебнуть фронтового лиха. Но вести их туда, где в очередной раз не смогли пройти бывалые разведчики, казалось капитану Чибисову просто преступным.

Ни капитан, ни сам командир дивизии Андреев не хотели подводить под верную смерть оставшийся костяк роты. Но на них давили, требовали срочных данных для штаба армии, и Чибисову ничего не оставалось, как готовить очередной, убийственный, как он считал, рейд. Единственное, что мог он сделать для своих боевых товарищей и что, по своему разумению, был сделать просто обязан — это пойти вместе с ними несмотря на протесты комдива и начштаба: «А кто нам, капитан, новых разведчиков будет готовить?..».

Посовещавшись с Крутицыным, Чибисов решил не откладывать проведение операции и выступить как можно скорее. И не всемером, как планировалось изначально, а только втроем (третьим должен был быть только-только вернувшийся из хозвзвода Брестский). В случае неудачи будет, как говорится, совсем другая арифметика, да и пройти маленькой группой гораздо легче, чем большой.

— Я думаю, товарищ комдив, что за неделю мы порядком измотали немцев своими ночными вылазками. А ведь фрицы тоже люди — им отдых требуется. Ночью, как говорится, бдят, а утром и днем — отсыпаются. Поэтому я решил предпринять очередную попытку перехода в том же месте, где и группа Шубина. Но не ночью, а ранним утром, — так обосновал в штабе свое решение капитан…

По лесной дороге идут четверо. Идут след в след, мягко, неслышно, и лишь один их них то и дело сбивается с шага, пыхтит и боязливо косится назад, ожидая грубого тычка в спину; во рту у него кляп, а руки связаны за спиной. Это пленник, «язык», ценный груз и цель всей операции — немецкий штабной офицер. Он все еще никак не может прийти в себя, все еще прокручивает в голове произошедшее…

Всего лишь несколько часов назад, удобно расположившись на заднем сиденье черного «хорьха», немец торопился в штаб дивизии со срочным поручением. С одной стороны дороги проносился неприветливый, полный враждебного сумрака лес, с другой — тянулся задернутый дождем пейзаж Среднерусской возвышенности. Хотя ничего возвышенного, на взгляд офицера, в нем не было, то ли дело альпийские луга или заснеженные, полные холодного величия вершины его родины… Но мысль о доме не успела полностью завладеть его мыслями — водитель вдруг стал притормаживать и через мгновение остановился вовсе.

Путь был закрыт: поперек дороги лежало дерево, около которого стояло несколько солдат. Надо отметить, что ни поваленное дерево, ни сами солдаты не вызвали у сидящих в машине ни малейшего подозрения: солдаты как солдаты, а что касается дерева, то прошлой ночью на дорогах из-за сильного ветра было много поваленных деревьев, и кое-где еще продолжались работы команды по расчистке завалов. При виде препятствия у офицера, правда, вырвалось досадливое восклицание, ибо дело было срочное и непредвиденная задержка никак не входила в его планы. Он приказал шоферу посигналить, чтобы побудить стоящих на дороге действовать быстрее, но ни сигнал, ни вид штабной машины, однако, не произвели на них ровным счетом никакого впечатления: солдаты как стояли, так и продолжали стоять, не выказывая никакого стремления побыстрее устранить препятствие, а руководивший ими фельдфебель взял и вовсе повернулся к машине спиной.

— Эт-то черт знает что! Что они себе позволяют! — все больше распаляясь, вскричал офицер и тут же приказал шоферу выйти и поторопить солдат.

— Это, наверное, фронтовики, окопники, герр капитан, — высказал предположение шофер, со вздохом вылезая из машины. — Они недолюбливают штабных.

Последнюю фразу он благоразумно произнес себе под нос, и офицер ее не расслышал. Все более наливаясь краской недовольства, он смотрел, как шофер подошел к возглавлявшему дорожную команду фельдфебелю и что-то сказал. Фельдфебель покосился в сторону машины, согласно кивнул и, подав солдатам какой-то знак рукой, при этом шофер вдруг как-то неестественно вытянулся и остался стоять на месте, неторопливым шагом направился к машине.

Как только он приблизился, штабист опустил стекло. Чаша его гнева уже переполнилась, и он тут же излил ее на подошедшего фельдфебеля:

— Что вы себе позволяете! Вы же видите, что это штабная машина! — брызгая слюной, кричал он в насмешливое лицо фельдфебеля, все более распаляясь от собственного крика и невозмутимости стоящего. — Номер твоей части, солдат?! У меня важное поручение, а вы задерживаете мой проезд. Немедленно освободить дорогу!..

Фельдфебель только ухмыльнулся в ответ, его васильковые глаза после слов «важное поручение» буквально залучились от счастья.

— Герр офицер, попрошу вас выйти из машины и, пожалуйста, без глупостей!

Тут только штабист заметил наставленное на него пистолетное дуло и испытал приступ мгновенного озарения. И возмутительная медлительность солдат, и как-то неестественно застывший около них шофер — все вдруг сложилось в единую страшную для него картину.

Он затравленно обернулся назад, бросил взгляд вперед: за завал, но дорога, как назло, была пустынна. В смятенной голове его зашумело, и он едва не лишился чувств, но мысль о том, что у него в портфеле лежат важные документы, которые не должны попасть в руки к врагу, не дала ему раскиснуть.

— Да-да, конечно, — пробормотал он, лихорадочно ища выход. Черт! Хоть бы какая-нибудь машина проехала. Рука его медленно скользнула к кобуре, но этот жест не остался незамеченным.

— Я же сказал без глупостей! — рявкнул вдруг фельдфебель, бесцеремонно распахивая дверь и приставляя пистолет к бархатному околышу щегольской фуражки несчастного штабиста. — Быстрее!

Офицеру ничего не оставалось, как выбраться из машины. Портфель с документами он, правда, предусмотрительно «забыл» на сиденьи, но это не укрылось от васильковых глаз проклятого фельдфебеля.

— И портфельчик не забудьте, — ласково напомнил он штабисту, ловко обезоруживая его свободной рукой, и, когда тот исполнил «просьбу», скомандовал. — А теперь бегом к лесу и без глупостей!

Немец послушно прыгнул с дороги в кювет и затрусил к недалеким терновым зарослям.

Сзади тяжело забухал сапогами фельдфебель. На ходу он что-то по-русски крикнул остальным, но офицер, как ни интересовало его происходящее на дороге, побоялся оглянуться и сейчас видел перед собой только приближающуюся с каждым шагом стену леса.

На опушке их нагнали двое других. К ужасу штабиста, шофера с ними не было…

Переменчива летом погода. Вот только что был дождь и туман, как внезапно из-за разошедшейся в сторону серой пелены брызнуло ослепительное солнце. И в тот миг, когда оно властно и радостно прорвалось наконец к земле, даря свет и надежду, и невольное, глупое в данных обстоятельствах, предчувствие счастья, капитан Федор Чибисов, спешащий во главе своей разведгруппы назад к линии фронта, вдруг подумал о Лене…

«Лена, Леночка, Ленуля… Единственная, маленькая моя». Мысль о жене преследовала капитана Чибисова неотступно все три года войны, и не раз обманывалось, сжималось в предчувствии счастливой встречи сердце, когда на бесконечных военных дорогах звонкий девичий смех, внезапно вырвавшийся из кабины проносящегося навстречу грузовика, или нежный профиль молоденькой регулировщицы напоминали ему Лену. Но лишь только напоминали…

Уже три года не было у капитана никаких сведений о жене. Вместо сведений — догадки, вместо отобранной в плену фотокарточки — воспоминания. Оставляя ночным кошмарам то страшное утро 22 июня, услужливая память заботливо высвечивала, берегла от забвения самый первый день их встречи — солнечный и счастливый майский день 1940 года.

Глотая пастью теплый летний воздух, щенок с непропорционально большими лапами и большими же, стоящими торчком ушами почти летел над тротуаром, весь отдавшись сладостному, свободному бегу. Следом покорной змейкой волочился поводок.

— Ой, держите его! Пожалуйста, держите! Там же машины! — кричала девушка, выскочившая вслед за щенком из-под арки большого серого дома с гранитной облицовкой.

Реакция Федора Чибисова, курсанта последнего курса Московского пограничного училища войск НКВД, что в этот момент проходил со своими товарищами мимо, была мгновенной. Бросившись наперерез, он одной ладонью мягко, но решительно остановил радостного беглеца, а другой — ловко подхватил под теплое брюшко и прижал к себе, еще не подозревая, что это сама судьба сейчас выбежала ему навстречу. Щенок взвизгнул и дернулся, намереваясь цапнуть обидчика, но тщетно — поймавшие его руки свое дело знали и подобную попытку немедленно пресекли мягким почесыванием за ушами. К этому времени подоспела хозяйка.

— Ой, спасибо вам, товарищ! — сказала она, раскрасневшаяся то ли от бега, то ли от смущения, осторожно принимая щенка. Маленький беглец, видимо, чувствуя себя виноватым, тут же лизнул девушку в нос и, посчитав извинение вполне достаточным, зевнул протяжно и с удовольствием, показав Чибисову свое розовое нёбо и длинный трепещущий лепесток языка. От девичьего платья пахло недавно отутюженной тканью и еще чем-то неуловимо нежным, фиалковым. Зеленые глаза с приязнью смотрели на собеседника. И только глянул в эти глаза курсант, как сразу же отодвинулась и пропала куда-то шумная, звенящая трамваями улица, и сам огромный, охваченный весной город, и ждущие рядом товарищи тоже вдруг куда-то пропали, а в голове промелькнуло: «Нельзя! Нельзя вот так просто уйти!», и побежал холодок внизу живота, как перед прыжком с крутого берега в воду.

— Ни за что не скажу вам «пожалуйста», если вы откажетесь съесть со мной мороженное в кафе, — словно со стороны услышал он свой нарочито строгий голос и, как бы подчеркивая сказанное, бросил ладонь к околышу фуражки. Лицо и шею девушки снова залило румянцем, и курсанту показалось, что она уже более внимательно посмотрели на него. «А что если откажется?» — не на шутку испугался он, но девушка неожиданно согласилась и в глазах ее Федор заметил веселые искорки.

— Подождите меня здесь, я только Цезаря занесу. Хорошо?

Вместо ответа, поскольку в горле у него сразу же пересохло, а сердце забилось, как сумасшедшее, курсант только козырнул. Со стороны, наверное, он смотрелся довольно-таки глупо. Девушка ободряюще улыбнулась и, прижимая к себе длинноухого Цезаря — с каким удовольствием Федор поменялся бы сейчас со щенком местами, — быстрым шагом направилась к дому. Через мгновение ее тоненькая фигурка скрылась в арке, бойко удаляющимся пунктиром простучали каблучки, и где-то в глубине двора-колодца тяжело стукнула входная дверь.

— Ну, ты, Чибис, даешь!..

— Вот это по-военному: бац и сразу в дамки!..

— Хорошенькая… — услышал он вдруг за спиной и тут только вспомнил о товарищах, об увольнительной и планах посмотреть новый фильм.

— Все, ребята, езжайте в кино. Без меня, — резко оборвал товарищей Федор, всем своим видом показывая, что разговор закончен.

Кто-то из курсантов пропел:

— «Отряд не заметил потери бойца…»

— Эх, пропал казак! — пошутил другой, но Чибисов так зыркнул на шутника, что тот сразу же принял отстраненно-суровый вид и замаршировал прочь, звучно впечатывая в горячий асфальт каждый свой шаг. За ним зашагали и остальные. Уже отойдя на приличное расстояние, курсанты вдруг разразились веселым гоготом. Федор погрозил им кулаком, но тут из арки вновь выпорхнула девушка и он сразу же забыл о своих товарищах.

Ее звали Лена.

В летнем кафе, где, по счастью, нашелся свободный столик, к ним сразу же подскочил лоснящийся от жары официант:

— Чего желает ваша дама? Что будет заказывать товарищ командир? — профессионально потрафляя молодому самолюбию, промурлыкал он, беспрестанно растягивая в улыбке толстые губы, в то время как черные, словно маслины, глаза его то и дело испуганно косили на курсантские петлички Чибисова. Заказ — два мороженых и лимонад — был выполнен почти мгновенно.

Рассеянно тыкая ложечкой в оплывающий шарик пломбира, Федор неожиданно для себя взял и рассказал Лене всю свою жизнь.

Хотя, что там было особенно рассказывать? Жизнь как жизнь. Родился, учился, после школы поступил в пограничное училище, чтобы стать таким же, каким был его отец-пограничник, погибший в стычке с басмачами в далеком, почти мифическом Туркестане… И посреди своего рассказа, бог знает от чего (хотя, быть может, причиной тому была майская жара или внимательные девичьи глаза, что, словно два зеленых омута, затягивали его все глубже и глубже), привиделся ему вдруг ослепительно-пломбирный под лучами летнего солнца вокзал какого-то приграничного городка, и в окне прибывающего поезда — Лена… Картинка была настолько яркой, что Федор даже зажмурился и мысленно пожелал: «Да, будет так!», окончательно позабыв и про исходящий пузырьками лимонад и мороженое.

Через месяц они поженились, а вскоре новоиспеченный лейтенант Федор Чибисов был направлен для прохождения службы в Западный пограничный округ. Точнее, в приграничную крепость города Бреста. К месту службы, правда, Федор поехал один. Лена осталась в Москве заканчивать педагогическое училище. Целый год они писали друг другу полные любви и нежности письма, и раз в неделю, когда Чибисов вырывался в город на переговорный пункт, слышали голоса друг друга и мечтали о встрече, нетерпеливо считая кажущиеся бесконечными дни.

А потом все было так, как представлялось ему когда-то: и залитый солнцем перрон приграничного городка, и охапка цветов, купленная тут же на вокзале у какой-то загорелой до черноты бабули, и тоненькая женщина в окне вагона — его жена. Терпкий аромат полевых цветов, смешанный со сладковатым запахом нагретых солнцем шпал, с того июньского дня навсегда остался для него запахом счастья, запахом встречи.

Судьба, словно сжалившись, подарила им целый вечер и ночь, а потом… Потом уже не было ничего, кроме смерти и ненависти, и неохватного, затянувшего, кажется, весь белый свет горя. И где-то там — его хрупкая, маленькая Лена…

Но Чибисов до конца надеялся на чудо. В сентябре, стремясь хоть что-то узнать о жене, он отправил несколько писем на адрес ее родителей в Москву. Написанный Лениной мамой ответ нашел его только спустя два месяца. Этот коротенький, звучащий немым упреком ответ Чибисов знал наизусть и до сих пор хранил в нагрудном кармане своей гимнастерки, как талисман, как призрачную, связывающую с женой ниточку: «Федор, спасибо вам за письмо. Ведь благодаря вам мы хоть что-то узнали о судьбе нашей единственной дочери, с которой у нас нет никакой связи, с тех нор как она уехала к вам в Брест. И, пожалуйста, не вините себя. Я понимаю, что вы ничего не могли сделать в той ситуации. Будем молиться, чтобы все с нашей Леночкой было в порядке. Берегите себя.

P. S. Если вдруг у вас будут какие-то известия, обязательно дайте нам знать».

Но известий, увы, вот уже третий год, не было…

— Товарищ гвардии капитан, падает! — закричал вдруг замыкающий группу Брестский, указывая на небо. Сквозь переплетение веток на фоне синего неба была хорошо видна падающая на лес краснозвездная машина.

Все сразу остановились.

Через мгновение лес словно выдохнул, принимая на себя удар, и наступила гнетущая тишина. Замолкли даже невидимые в ветвях птицы.

Крутицын и Брестский, не сговариваясь, мол, ждем дальнейших приказаний, командир, посмотрели на Чибисова. «Самое простое, — подумал в этот момент капитан, — дать команду продолжать движение».

Каждый человеческий шаг имеет свои последствия, а тем более шаг непредусмотренный, так сказать лишний, отступающий от выбранного маршрута. Их обратный путь уже давно был просчитан и мысленно проделан сотни раз. Конечно, и на этом пути были возможны всякие непредвиденные обстоятельства, но это был их путь, который они были обязаны пройти до конца, и все остальное их не касалось. Вернее, не должно было касаться, кроме как доставить в штаб дивизии особо ценного «языка». Ввиду малочисленности группы они просто не имели права делать этот лишний, отступающий от маршрута шаг. Случись что, и вся операция будет поставлена под удар.

«Приказываю продолжать движение… Приказываю…» — эти слова так и вертелись на языке у капитана, но что-то все время мешало произнести их вслух. Может, виной тому были так неожиданно, так ласково выглянувшее из-за серой пелены солнце или воспоминания о Лене. Чибисов вдруг подумал, что уйти, не попытавшись разыскать упавший самолет, — а вдруг кто-нибудь там остался в живых и нуждается в помощи, — будет подло. Подумал и принял окончательное решение.

— Брестский, остаешься с пленным. Замаскируйся и жди нашего возвращения. Если до утра не вернемся или в случае малейшей опасности, приказываю уходить вместе с пленным к линии фронта. А в случае невозможности перехода немца уничтожить и выбираться к своим одному. Сергей Евграфович, за мной!

И первым рванул в сторону упавшего самолета. В голове капитана в этот момент мелькнуло, что надо было взять с собой не старшину, а Брестского — он все-таки помоложе. Но со старшиной Чибисов всегда чувствовал себя как-то уверенней…

Полковник Ободинский пришел в себя от страшной, пронизавшей все тело боли, которая мгновенно вырвала его из пучины беспамятства, и он тут же вспомнил и свое падение, и удар, и последовавший за этим мрак.

«Значит, все-таки живой…»

— Живой? — эхом долетело вдруг откуда-то снизу, и полковник уже было подумал, что вопрос этот прозвучал в его затуманенной болью голове, как чей-то явно звучащий извне голос ответил с натугой:

— Живой, живой. Этот точно живой, только, похоже здорово расшибся. Ух, ты! Тяжелый черт…

Звучащий над полковником голос имел явно прямое отношение к тем немилосердно вцепившимся в его подмышки клещам, что упорно тащили его из кабины самолета. Сквозь черные, застилающие взгляд клочья полковник вдруг различил над собой молодое, красное от натуги лицо и окончательно понял, что это не бред. Потом лицо вдруг куда-то исчезло, и пронзенный очередной порцией боли представитель штаба почувствовал, что его куда-то спускают со словами:

— Сергей Евграфович, принимай!

— Так, давай, давай… острожно… — отозвался голос снизу, и прежде чем вездесущая боль снова не высверлила из полковника все остальные чувства и мысли, в голове мелькнуло: «Говорят по-русски — это уже хорошо».

Когда через миг Ободинский вновь открыл глаза, то вдруг ясно увидел далеко впереди, сквозь редкий частокол растущих на опушке леса деревьев, серый немецкий бронетранспортер и несколько мотоциклеток, пока еще беззвучно катящихся по петляющей меж полей дороге. Судя по всему, они катились по его душу.

— Немцы… — выдохнул он в тот момент, когда его уже подхватывал одетый в форму вермахта голубоглазый немолодой человек. «Сергей Евграфович, — догадался штабист, а в голове его тревожно застучало. — Позвольте, а почему на этом Сергее Евграфовиче немецкая форма? Неужели „власовцы“? Ждут тех, что на дороге…»

— Не бойтесь. Мы не немцы, товарищ полковник, мы разведчики, — тут же отозвались сверху, а потом, видимо что-то сообразив, добавили: — А на форму не обращайте внимания — это так, для маскировки…

— Немцы, — упрямо повторил Ободинский.

— Сергей Евграфович, и действительно немцы. Вон там, на дороге! — с тревогой воскликнули над головой полковника. — Быстрее…

Полковник тут же ухнул в болевой, непроглядный омут, а когда очнулся, оказался лежащим на плащ-палатке, которую, тяжело дыша, тащили те двое: молодой и голубоглазый Сергей Евграфович. Со стороны дороги стремительно нарастало мотоциклетное тарахтенье. В этот момент полковнику наконец удалось приподнять голову, и он успел разглядеть свой самолет, или, вернее, то, что от него осталось.

У-2 был уже без крыльев и издали напоминал вдавленную в землю сигару. Дерево, в которое он уперся хвостовой частью, не дало ему рухнуть на землю всем корпусом. Рядом с самолетом что-то темнело. «Летчик», — догадался полковник, в изнеможении откидываясь назад и закрывая глаза.

— Сумка… Где моя сумка? — вспомнил вдруг он, скрипнув зубами от нестерпимой боли.

— Всё здесь. Не… беспокойтесь… — успокоил его голубоглазый, с хрустом вламываясь в какие-то кусты.

Судя по крикам и беспорядочным выстрелам со стороны дороги, их все-таки заметили…

Брестский расположился с пленным немцем на краю густо заросшего орешником овражка, недалеко от того места, где расстался с товарищами. Кусты надежно укрывали его от посторонних глаз. На всякий случай он связал немцу и ноги, уложил «языка» на землю и приготовился ждать.

Примерно через час в стороне, куда ушли в поисках упавшего самолета капитан и старшина, вдруг послышалась стрельба. И хотя звучала она далеко и недолго, сразу насторожившийся Брестский уже всерьез подумывал о том, чтобы прирезать немца и идти на выручку своим, несмотря на полученный от Чибисова приказ. Дима даже достал из-за голенища трофейную эсэсовскую финку с черепом на конце рукоятки (глаза немца при этом испуганно расширились, он глухо замычал и задергался), как вдруг запыхавшийся голос Чибисова негромко позвал:

— Хохлатов, ты здесь?

— Товарищ капитан… — радостно отозвался Брестский, вылезая из своего укрытия.

— Быстрее хватай «языка» и уходим! Немцы на хвосте!..

— Есть. — отозвался Дима и проворно юркнул в кусты.

Пленный чуть было не лишился чувств, когда над ним с финкой в руках снова возник русский, и подумал было, что пришла его смерть, но разведчик вместо это быстро перерезал веревки на ногах «языка» и рывком приподнял с земли:

— Шнеле, фриц, шнеле! Да быстрее, гад, пошевеливайся!..

Недалеко от овражка Брестский увидел лежащего на плащ-палатке полковника с абсолютно белым лицом и искусанными в кровь губами. Рядом, ласково приговаривая: «Уж, потерпи браток… Потерпи, сердешный. Щас немножко полегче будет», суетился Крутицын, фиксируя при помощи бинтов и толстой ветки ногу лежавшего.

— Хохлатов, развяжи «языку» руки: вместе понесете раненого. Крутицын — впереди, я — в прикрытии, — быстро отдал распоряжение Чибисов, раскрывая планшетку. — Идем, как и планировалось, к линии фронта.

Перевода немцу не потребовалось. Он сразу понял, чего от него хотят и с готовностью схватился за концы плащ-палатки. Перед глазами штабиста все еще стояла полная холодной решимости физиономия русского и финка в его руках. «Этот шутить не будет, если что — прирежет как кролика», — думал с ужасом немец, косясь на пыхтящего рядом Брестского.

Но направление задали немцы. Разведчики едва не натолкнулись на прочесывающую лес цепь. Похоже, за них взялись всерьез, и возможно, уже был блокирован весь лесной массив. В какой-то момент товарищам даже показалось, что голоса и собачий лай раздаются повсюду. Значит, надо где-то отсидеться, переждать до темноты.

Теперь они уже вчетвером тащили раненого через лес. Старшина и Чибисов впереди.

— Наверное, хватились штабиста, да тут мы еще с полковником засветились, — тяжело дыша, хрипел Крутицын, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки.

— Ничего, прорвемся, — отзывался Чибисов, беспрестанно оглядываясь назад. — Не имеем права не прорваться.

Большие деревья внезапно сменились мелколесьем. Под ногами зачавкало и вскоре взглядам разведчиков открылось огромное, густо заросшее тростником пространство. Все невольно замедлили шаг. А за спиной все отчетливее слышался остервенелый лай рвущихся с поводков собак.

Выхода не было.

— В болото! — приказал Чибисов и уже нацелился шагнуть в трясину, как его остановил Крутицын.

— Погоди-ка, командир, — сказал он. — Тут лучше по одному. Да и без палки, пожалуй, не обойтись.

Старшина несколькими ловкими ударами вынутого из-за голенища ножа срубил росшее рядом деревце, срезал ветки и повернулся к товарищам:

— Строго за мной — след в след!

Он тут же повторил это по-немецки для пленного и первым шагнул в трясину. Шагнул и сразу же провалился по колено в мягко обхватившую ногу жижу. За ним вместе с раненым последовали немец и Брестский. Немец с выражением ужаса на лице, из последних сил вцепившись в края рвущейся из рук плащ-палатки, Дима — переполненный ненавистью и к идущему впереди пленному, и к болоту, и ко всей кажущейся безвыходной ситуации. Поминутно оглядывающийся Чибисов шел замыкающим. Вскоре заросли камыша скрыли разведчиков с головой.

Крутицын не прошел и ста метров (зеленовато-золотистая жижа теперь доходила ему уже до груди), как шест, которым он нащупывал дорогу, вдруг не достиг дна. Старшина едва не ухнул следом, чудом удержав равновесие. Потыкал влево, вправо, но и там шест так же уходил в вязкую податливую бездну.

— Стоп! Дальше нельзя! Потонем… — просипел он, с трудом переводя дух.

Разведчики замерли, вытянувшись в цепочку на узкой полоске твердой земли. За спиной отчетливо слышался захлебывающийся яростью собачий лай. А над головой — облака и ослепительное синее небо, в обрамлении зеленых, лениво колышущихся на ветру стеблей…

В этот момент вышедшие к болоту немцы спустили одну из рвущихся с поводка собак. Чибисов понял это по быстро приближающемуся плеску и шуму сминаемого мощным телом камыша. Через мгновение виновник этого шума, здоровенный ротвейлер, вылетел прямо на капитана. За спиной кто-то испуганно вскрикнул, послышался щелчок снимаемого с предохранителя автомата.

— Не стрелять. Я сам, — только и успел сказать Федор, когда пес, оскалив страшную пасть, бросился на него.

Ротвейлер был опытным псом, натренированным мгновенно перекусывать кости рук, чтобы затем очумевшего от боли и потерявшего способность сопротивляться человека выволакивать к ногам хозяина. Но человек, на которого он прыгнул в этот раз, показал отменную реакцию — страшные челюсти хватанули лишь воздух.

Федор поймал пса уже в полете, каким-то чудом отклонившись в сторону, но на ногах все равно не устоял и вместе с ним ухнул в болотную жижу. Вцепившись ротвейлеру в брыли, он что есть силы рванул его голову вбок и стал душить. Пес заскулил, рванулся, пытаясь освободиться от смертельного захвата человека, но последний все глубже вдавливал его в трясину, не разжимая рук, с трудом превозмогая яростное сопротивление стальных мышц под собой. В какой-то момент Чибисову даже показалось, что у него не хватит сил, но пес вдруг дернулся и обмяк.

А в это время на берегу в настороженном ожидании замерла группа немцев. Звуки борьбы до них не долетали. Лениво колыхалось на ветру зеленое камышовое море с торчащими кое-где кривыми чахлыми березками. Далеко впереди неровной бахромой темнела стена леса.

— Слышал, Клаус? Вроде, собака наша заскулила? — сказал вдруг один из солдат, обращаясь к стоящему рядом, вооруженному ручным пулеметом товарищу и неуверенно добавил. — Надо бы посмотреть…

Но никому из присутствующих не хотелось рисковать своей жизнью. Уже если не справился Варвар, знаменитый тем, что на его счету было больше десятка в одиночку обезвреженных диверсантов, то людям соваться туда и вовсе не следовало. Да и в самом огромном болоте было что-то жуткое, словно не наяву, а в кошмарном сне явившееся им из древнегерманских легенд с болотными троллями и русалками.

— Да уж, гиблое место… Ты знаешь, Вилли, по-моему они все утопли в этом болоте. И собака тоже. Пойдем-ка лучше отсюда.

— Ну что ж, так и доложим начальству, — отозвался третий.

Все сразу облегченно вздохнули и, выпустив для верности по камышовой стене несколько длинных очередей, пошли прочь.

— Жалко Варвара — хороший был пес, — сказал Вилли, хозяин собаки. И, уходя, еще раз посмотрел в сторону болота…

Они просидели в болоте, кормя комаров и слушая жизнерадостное лягушачье многоголосие, до самой ночи, а когда стало совсем темно, Крутицын решился разведать обстановку.

Убедившись, что немцев поблизости нет, он помог выбраться на твердую землю Чибисову, который, хотя и пришел наконец в себя и даже порывался идти сам, был все-таки слаб от большой кровопотери. Следом, тяжело выуживая из черной жижи ноги, несли раненного, пребывающего в бессознательном состоянии полковника Брестский и пленный немец. Немец выглядел угрюмым, однако исправно тащил импровизированные носилки, понимая, что его жизнь сейчас висит на волоске.

Несколько минут разведчики просто лежали на берегу, тяжело дыша, как выброшенные на берег рыбины, однако контролируя каждое движение рухнувшего рядом с полковником немца. Кто его фрица знает: вроде, и устал, как и все, а может, только ждет подходящего момента, чтобы рвануть в спасительную чащу.

— Ну что, придется пленного того: в расход… и назад? А? — первым нарушил молчание Брестский; в лунном свете его глаза лихорадочно поблескивали. — Своих надо спасать. Да побыстрее. Летние ночи — короткие. Времени в обрез.

— В обрез, — рассеянно отозвался Крутицын, все мысли которого были сейчас занятны поиском выхода из сложившейся ситуации.

— Отставить в расход! Ты, Брестский, права такого не имеешь, — подал вдруг голос Чибисов. — Наши товарищи жизнями своими пожертвовали, пытаясь задание выполнить, а ты… в расход. Этот немец дорогого стоит. И слушай мой приказ: во что бы то ни стало доставить «языка» к нашим. Ничего, как-нибудь дойдем… Я, слава богу, не в ноги ранен и идти смогу.

Он попытался было встать, но Крутицын остановил его:

— Погоди, командир. Полежи пока. Пойду разведаю дорогу. А ты, Дима, смотри: с пленного глаз не спускай.

Уныние, как известно, один из самых тяжких грехов. Но именно сейчас гвардии старшина Крутицын, бывший поручик и бывший счетовод, как никогда был близок к нему. Да и как тут не впасть в отчаянье: Чибисов ранен и сильно ослаб от кровопотери, а помимо командира, на руках еще беспомощный, почти не приходящий в сознание полковник и важный, очень ценный немец — цель их поиска и слабое оправдание всех предыдущих жертв. С таким грузом перейти линию фронта казалось старшине просто нереально, тем более что для начала до нее еще надо было добраться, это — тридцать с лишним километров по занятой врагом территории. Но где-то же должен быть выход. Только где?

Поминутно замирая и прислушиваясь, Крутицын углубился в полный ночных шорохов лес, но немцы, судя по всему, уже давно покинули его. Пройдя еще немного вперед, старшина опустился на колени и, рванув воротник немецкого тесноватого ему мундира, вытащил наружу свой позолоченный крестик. Поднес к пересохшим губам, осенил себя крестным знамением и стал молиться.

— Господи, укрепи… Господи, не дай погибнуть здесь товарищам моим. Ведь не для себя, для земли своей, не щадя живота своего, стараемся… — взывал он громким шепотом к полуприкрытой облачком луне и ласково мерцающим вокруг нее звездам. И бывшему поручику казалось, что и они, и застывший в ночном оцепенении, вдруг разом погасивший все шорохи лес, внимают его идущим от самого сердца словам.

Для бывшего царского офицера, присягавшего на верность совсем другой стране, молитва была не только обращением к Богу, на помощь которого уповал он в минуту душевной немощи. Она была незримой ниточкой, связывающей его с той неповторимой, уже и кажущейся так замечательно обустроенной, цветущей православной страной, вдруг разом, по какому-то бесовскому наваждению, разгромленной собственным народом, который, подобно доверчивому, неразумному дитяти, как-то незаметно, исподволь попал под власть сладкоречивого извращенного чужака и по коварному наущению последнего со звериным упоением сокрушил опостылевший отеческий дом, еще не понимая, не ведая, что навредил только самому себе. И скоро чужак будет полноправным хозяином не только дома, но и смятенной, обманутой души его. Или, быть может, всему виной был тот страшный языческий вирус еще довладимирской Руси, так до конца не истребленный, затаившийся в народной крови и вдруг снова пробудившийся к жизни.

Что значила вера для человека, живущего теперь в кумачовой, марширующей и поющей во всю мощь репродукторов стране, где светлые божьи храмы превратились в склады или деревенские клубы, в которых зопотевшие, коренастые парни и девки — дети тех, одурманенных, слетевших с вековой резьбы людей, стараясь не замечать проступающие сквозь густой слой побелки строгие лики полузабытых святых, под веселые переливы тальянки энергично отбивали такт молодыми мускулистыми ногами?

Для Крутицына вера всегда оставалась единственным духовным прибежищем, неизменным светлым столпом, все так же твердо стоящим средь бурного моря людского безумия.

И не Союзу Советских Республик, а стране, черты которой, подобно замазанным церковным ликам, упорно проступали сквозь слой большевистской штукатурки, продолжал служить бывший царский поручик Сергей Евграфович Крутицын.

— Господи, не оставь раба твоего!..

А потом он вдруг услышал надсадный шум мотора.

Еще не зная зачем, Крутицын пошел на этот то затихающий, то снова усиливающийся звук и вскоре увидел такую картину: на лесной дороге буксовала крытая тентом грузовая машина, двое, что-то зло орущих солдат, упираясь хилыми плечами в задний борт, тщетно пытались вытолкнуть ее из переполненной дождевой водой канавы, а из кабины высовывалась взъерошенная голова отчаянно «газующего» шофера. Когда шофер прекращал насиловать двигатель, становились слышны доносящиеся из кузова стоны и проклятья. На высоком борту грузовика даже во мраке был хорошо различим белый круг с темным крестом посредине.

«Похоже на санитарную машину», — подумал старшина и, чтобы получше рассмотреть происходящее, подобрался поближе. Тут ему на помощь вдруг пришла луна: она наконец окончательно скинула с себя зазевашееся облачко, и на дороге стало светло как днем. «Санитарная», — уже не сомневался Крутицын, не замечая, что в очередной раз пытается подкрутить несуществующий ус.

По своему опыту бывший поручик знал, что ничего так просто в жизни не происходит: раз Господу было угодно вывести его к этой машине, значит это — неспроста. Во всяком случае это был шанс, который разведчику не следовало упускать.

Но какими судьбами занесло на эту лесную дорогу немцев?

Притаившийся за деревом Крутицын некоторое время внимательно наблюдал за происходящим. Из обрывков долетавших до него фраз он вскоре выяснил, что машина везла тяжелоранненых солдат на аэродром для оправки в тыловой госпиталь, но решивший сократить маршрут шофер, не справился с управлением и угодил в переполненный дождевой влагой кювет.

Едва только Крутицын услышал про аэродром, то в голове его невольно сложилась спасительная, как он подумал, цепочка: машина, аэродром, самолет. «Надо во что бы то ни стало добраться до этого аэродрома, а там, как говорится, поглядим».

Санитары тем временем бросали под задние колеса новые и новые пуки веток, и снова, напрягая все свои силы, упирались в борта, мужественно подставляясь под потоки бьющей из-под буксующей машины воды и грязи, но все было тщетно.

«Кажется, пора вмешаться», — решился наконец Крутицын, когда, предприняв очередную безуспешную попытку, взмокшие, забрызганные грязью санитары в изнеможении опустились на дорогу и закурили папиросы, — в сторону старшины сразу же потянуло сладковытым дымком, — а севший на подножку кабины шофер в отчаянье обхватил голову руками. Оружия ни у кого из них видно не было.

— Что здесь происходит? — громко спросил Крутицын, внезапно появляясь из мрака с наставленным на немцев автоматом. И хотя старшина не сомневался, что произведет на «зрителей» неизгладимое впечатление, действительность превзошла все его ожидания…

Один из санитаров, издав неподдельный крик ужаса, опрокинулся на спину, а другой, выронив папиросу, тут же нервно вскочил и зачем-то вытянулся по стойке смирно. Лишь шофер дернулся было достать что-то из кабины, но Крутицын, коротко поведя дулом в его сторону, быстро сказал:

— Не стоит. Идите-ка лучше к своим товарищам.

Когда шофер присоединился к санитарам, старшина повторил свой вопрос:

— Что здесь происходит? Какого полка?

Увидев немецкую форму и сообразив, что к ним обращаются на родном языке, солдаты несколько успокоились, а шофер рассказал, что с ними произошло.

Как оказалось, по пути на аэродром у машины дивизионной медслужбы пробило колесо, и довольно-таки долго провозившийся с его заменой шофер, боясь опоздать к санитарному самолету, решил сократить маршрут через лес; тем более, что дорога эта была ему хорошо знакома. Но сегодня им явно не повезло…

— Все из-за дождя, господин фельдфебель! И проклятого колеса. Не иначе! — добавил под конец рассказа расстроенный шофер, которого так и подмывало в свою очередь спросить, что здесь делает Крутицын. К этому времени немцы окончательно успокоились, а когда старшина сказал им, что он из прочесывающей лес команды и под его началом еще несколько солдат, то и вовсе пришли в восторг: вшестером-то они точно смогут вытащить проклятый грузовик из канавы.

— Только с нами еще двое раненых, — Крутицын решил пока не открывать немцам, кто он есть на самом деле, справедливо посчитав, что расслабленными, не ожидающими подвоха людьми управлять гораздо легче. Самое главное — не дать им опомниться. — Один — русский диверсант. Так что потребуется ваша помощь. Носилки в машине имеются?

— Так точно, господин фельдфебель! Разрешите спросить: а что, в этом лесу скрываются русские диверсанты?

— Скрывались, но уже все уничтожены, кроме двоих, взятых нами в плен.

Шофер с ужасом подумал, какой опасности подвергался всякий раз, когда выбирал именно этот маршрут, и мысленно тут же поклялся себе, что впредь будет ездить только по главной дороге, несмотря ни на какие непредвиденные задержки. Теперь ему сразу стало понятно настороженное поведение фельдфебеля.

Тем временем один из санитаров, гулко стукнув открываемым бортом, уже вытаскивал носилки из крытого тентом кузова, откуда послышалась новая порция брани и криков:

— Проклятье! Долго ли еще эти тыловые жеребцы будут издеваться над нами? Так и подохнуть недолго!.. Костоломы!

Стараясь не выпускать из вида стоящих на дороге, старшина быстро глянул внутрь машины. Посветил фонариком. Человек шесть раненых, обмотанных с ног до головы бинтами, лежали на щедро устилавшей пол соломе; двое или трое беспомощно тянули вверх руки, черными провалами выделялись на их восковых лицах искаженные страданьем рты. Никакой опасности, понял Крутицын, лежащие не представляли. В глазах старшины они уже перестали быть солдатами вражеской армии, и ничего, кроме жалости, он к ним сейчас не испытывал.

— Потерпите еще немного, служивые. Там в лесу тоже нужна помощь, — и, обернувшись к шоферу, спросил: — Сколько осталось до самолета?

Тот быстро глянул на наручные часы и расстроенно качнул головой:

— Самолет должен приземлиться с минуту на минуту, господин фельдфебель, и ждать нас будет максимум около часа, а до аэродрома еще минут двадцать на хорошей скорости, а с ранеными, сами понимаете, особо не разгонишься. Так что можем не успеть, господин фельдфебель.

— Должны успеть. В противном случае половина этих несчастных не доживут и до утра. За мной бегом марш!

— А оружие брать? — подал голос кто-то из санитаров.

— Не нужно, только носилки…

Ничего не подозревающие тыловики, или «тыловые жеребцы», как зло назвали их раненые солдаты-окопники, смело зашагали следом за мнимым фельдфебелем. Немецкая привычка повиноваться старшему по званию, сидевшая в крови у большинства солдат вермахта, часто вопреки здравому смыслу и инстинкту самосохранения, дала о себе знать и сейчас. В силе этой привычки не раз убеждался Крутицын во время рейдов во вражеский тыл. Так однажды старшина просто подключился к телефонной линии, командным голосом приказав ответившему на звонок унтеру срочно выслать команду для устранения обрыва в таком-то районе. Унтер выполнил приказ в точности: не прошло и пятнадцати минут, как разведчики уже волокли двух скрученных и ошеломленных связистов обратно через линию фронта.

«Германцы — хорошие бойцы: умелые, грамотные, но… безынициативные. И это их слабое место, — не раз говорил товарищам старшина. — Самое главное — не дать им опомниться…»

— Внимание! Я не один. С друзьями, — громко по-немецки сказал Крутицын, когда они наконец дошли до места, где прятались его товарищи.

— Да-да. Давайте сюда! Мы здесь, — тоже по-немецки ответили из темноты.

Крутицын сразу же узнал голос Брестского, которого, как и других бойцов разведроты, самолично натаскал без акцента произносить несколько наиболее употребимых немецких фраз, что впоследствии не только помогало без шума захватывать «языков», но порой спасало разведчикам жизнь.

Вскоре из темноты вынырнул и сам Брестский, быстрый и бесшумный, как тень. Кто-то из санитаров даже не сдержал испуганного восклицания. Мгновенно оценив ситуацию, Дима молча махнул рукой, пропуская вперед Крутицына и следующих за ним немцев.

Первым старшина увидел капитана. Прислонившись спиной к чахлой березке, тот полулежал, держа под прицелом своего автомата пленного немца, который, скорбно ссутулившись, сидел в ногах раненого полковника, едва различимый на фоне чернильных зарослей камыша. Немец поднял на шум голову, и на его фуражке тускло блеснули в свете луны орел и кокарда.

— Господин фельдфебель, так кто же из них диверсант? — с растерянным видом повернулся к Крутицыну шофер

— Оба, — не моргнув глазом отвечал старшина и, не давая немцам опомниться, уже командовал. — Так, не теряем времени! Быстро грузим на носилки раненых и бегом к машине.

— Вы, — ткнул он пальцем в испуганно хлопающего глазами штабиста. — Поможете вот ему, — палец тут же нацелился на шофера, — нести носилки с раненным диверсантом, — кивок в сторону полковника. — И предупреждаю, — палец снова переместился к штабисту: — Без глупостей! А вы, — обратился Крутицын к санитарам, указывая на Чибисова, — понесете моего раненого солдата.

Те поспешили исполнить приказание строгого фельдфебеля. Один из санитаров попытался было забрать у капитана оружие, но тот с отчаянным криком: «Найн!» (Чибисов сразу же понял и втянулся в предложенную Крутицыным игру, правда, еще не понимая, замысла последнего) не позволил ему сделать это.

— Отставить, санитар. Оружие оставить. Пока, — тут же отреагировал на этот крик Крутицын и, скомандовав: «За мной! Не отставать!», первым шагнул обратно в чащу.

Замыкающим, сверля ненавидящим взглядом идущего перед ним штабиста, шел Брестский…

Самое главное теперь было успеть. Транспортные самолеты люфтваффе, впрочем, как и транспортники советских ВВС, предпочитали летать к фронту по ночам, из-за меньшей вероятности встретиться с истребителями противника, а учитывая временной фактор: короткие летние ночи, по-немецки строго выдерживали график полетов.

Но, несмотря на то, что времени оставалось в обрез, шофер, чтобы не растрясти раненых, старался ехать с максимальной осторожностью и лишь у самого аэродрома рискнул разогнать машину, да и то потому только, что началась хорошо укатанная дорога. Он, правда, несколько увлекся скоростью и, к ужасу едва успевшего отскочить в сторону охранника, едва не снес загораживающий проезд шлагбаум. Из будки тут же вылетел разъяренный унтер-офицер:

— Вы что, совсем с ума спятили, на такой-то скорости?!

— Простите, герр офицер, — высунулся из кабины Крутицын, держа в руках переданный шофером пропуск. — Опаздываем с тяжелоранеными к самолету: по дороге спустило колесо.

Сидевшие в кузове разведчики с напряженным вниманием вслушивались в происходивший снаружи разговор. Чибисов, как бы невзначай, поглаживал спусковой крючок своего автомата, а Брестский сунул руку в накладной карман своего мундира, где у него лежала заготовленная на всякий непредвиденный случай граната. Впрочем, под тентом было так темно, что разведчики могли не опасаться, что кто-то из санитаров заметит их движения.

В самом начале пути одолеваемые любопытством немцы еще, правда, пытались разговорить своих новых попутчиков, но поскольку на все задаваемые ими вопросы Брестский либо упорно отмалчивался, либо мрачным голосом произносил одну из заученных с Крутицыным фраз: «Отстаньте, я очень устал», а Чибисов, и без того страдающий от своей раны, стонал так громко и так жалобно, то они вскоре окончательно оставили свои попытки узнать хоть какие-то подробности задержания русских диверсантов. Пленный немецкий офицер был бы и рад сообщить санитарам истину, но предусмотрительно спеленутый бинтами и по виду ничем теперь не отличающийся от раненных солдат он лежал промеж ними с кляпом во рту и только приглушенно мычал, глядя в кромешный мрак полными бессильной ярости глазами.

Увидев, что машина санитарная и услышав доносящиеся из кузова стоны, унтер несколько смягчился и, быстро глянув в протянутый ему документ, махнул своему солдату рукой: пропусти, мол.

Через мгновение, грузовик уже мчался мимо затянутых маскировочными сетями истребителей в сторону обозначенной красными огоньками взлетной полосы. «Надо будет отметить этот аэродром на карте», — подумал Крутицын, выискивая глазами санитарный самолет.

— Опоздали, господин фельдфебель, опоздали! — закричал вдруг шофер, указывая куда-то вперед и вбок. «Тетушка Ю», как называли Ju-52 немецкие солдаты, с хорошо различимыми крестом на молочно белеющем борту уже оторвалась от земли и через мгновение бесследно растворилась в ночном мраке. Красные огоньки на взлетке тут же погасли.

«Старый дурак! Собственноручно завез товарищей в ловушку!» — мелькнуло в голове старшины. В висках сразу же застучало. Еще немного, и Крутицын впал бы в отчаяние, но в этот момент он вдруг заметил черный силуэт какого-то транспортника, неспешно выруливающего на взлетную полосу метрах в ста от грузовика. Вдоль полосы снова вспыхнули красные огоньки.

— Вообще-то, по инструкции надо сдать раненых аэродромной санитарной службе, — тем временем продолжал кричать испуганный шофер. — Они потом займутся их погрузкой на другой самолет! Их палатка в самом начале аэродрома. Разрешите вернуться, господин фельд… Кх!..

Немец едва не захлебнулся окончанием слова «фельдфебель», когда перед его носом вдруг возник указывающий на транспортный самолет перст. Командный голос гаркнул в ухо:

— К черту санитарную службу! К черту палатку! Перегораживай ему дорогу!.. Скорее!

Шофер повиновался беспрекословно. В этом странном фельдфебеле было что-то пугающее. Да и пистолет, внезапно оказавшийся у того в руке, отбивал всякую охоту к возражениям.

Заскрипели тормоза, жалобно хрустнуло в коробке передач, и вот уже подпрыгивающий на ухабах (как проклинали в этот момент шофера все находящиеся в кузове!) грузовик помчался наперерез самолету.

Летчикам каким-то чудом удалось остановить свою рокочущую трехмоторную махину перед внезапно перегородившим взлетную полосу грузовиком. Увидев стремительно надвигающуюся на него смерть, шофер вскрикнул и, бросив руль, закрылся руками. Крутицыну буквально за шкирку пришлось вытаскивать его из кабины.

Словно поперхнувшись, разом прервали свой грозный рокот окольцованные желтым моторы, и из едва различимых безумствующих перед ними кругов вдруг возникли и стали замедлять свой бег винты. В фюзеляже тем временем распахнулась дверца, и в скупо освещенном изнутри проеме мелькнуло перекошенное яростью лицо. Но его обладатель (им оказался бортрадист) так ничего и не успел сказать, кроме отчаянного крика: «А-аа!», будучи грубо выдернутым наружу.

— Вы никуда не улетите, пока не погрузите моих раненых! — заорал прямо в открытый рот немца старшина. — Санитары! Начинайте погрузку!..

Увидев в руках Крутицына пистолет, бортрадист сразу все понял. Нет, мысли о том, что перед ним русский разведчик, у него в тот момент не возникло. Он просто подумал, что контуженный, «слетевший с катушек» фельдфебель, во что бы то ни стало хочет доставить в тыловой госпиталь своих раненных солдат. Спорить с таким — себе дороже: проще выполнить все его указания, тем более что летчики летели назад порожняком, не считая нескольких мешков с полевой почтой, а потом пускай им занимается военная полиция. То, что фельдфебеля в конце их полета ждут или штрафбат или психушка, он даже не сомневался, и эта мысль несколько успокоила и даже развеселила радиста.

— Без проблем, солдат, — ответил он, мягко высвобождаясь из цепких Крутицынских рук и даже на пару с шофером принял деятельное участие в переноске раненых, только под самый конец погрузки вдруг с удивлением обнаружив, что из его кобуры пропал пистолет.

Следом за санитарами выбрался из машины и направился к самолету Чибисов. Ему помогли подняться на борт. Еще в кузове, услышав гул авиационных двигателей, он понял, что замыслил старшина. «Авантюрист, как всегда авантюрист!» — подумал Федор, неожиданно для самого себя испытывая чувство необъяснимого восторга.

Санитары работали споро, быстро метаясь с носилками от машины и обратно к самолету, не обращая внимания на стоны измотанных дорогой раненых. Спеленутого штабиста и русского полковника погрузили одними из первых. Тревожно озирающийся по сторонам и готовый в любую минуту открыть огонь Брестский пока оставался у грузовика.

А Крутицын тем временем уже ворвался в кабину, где привставшие было со своих мест летчики удивленно захлопали глазами на наведенный на них пистолет. В кабине было включено верхнее освещение, и старшина хорошо видел лица пилотов. За их спинами на приборной панели мигали десятки зеленых и красных лампочек, мягко светились круглые циферблаты с дрожащими внутри стрелками. Явственно слышался встревоженный, вопрошающий голос диспетчера — в руках у одного из немцев старшина заметил наушники.

— Немедленно передайте своим, — обратился Крутицын к пилоту с наушниками, — что какой-то безумный фельдфебель требует погрузить его раненых бойцов для отправки в тыл и грозится взорвать гранатой самолет и себя, если вы откажетесь выполнить его требования.

Лицо летчика пошло пятнами, он издал горлом какой-то клокочущий звук, но, натолкнувшись на стальной, не сулящий ничего хорошего взгляд васильковых глаз странного фельдфебеля, поспешил выполнить требуемое.

— А теперь сдайте оружие. И попрошу без глупостей! — приказал Крутицын, забрал у немцев пистолеты и снова метнулся в салон проверить, как там обстоят дела.

Все раненые уже были погружены на борт. Около них под надзором Чибисова суетился бортрадист. Оставалось решить, что делать с санитарами и шофером.

Крутицын выглянул наружу. Брестский продолжал стоять внизу у входа в самолет, немцы растерянно топтались около грузовика, а со стороны, откуда они только что приехали, уже бежали люди.

«Надо срочно взлетать», — понял Крутицын и, крикнув шоферу, чтобы тот убрал с полосы машину, призывно махнул рукой Брестскому, мол, давай скорее на борт.

— Карточки, забыли санитарные карточки! — спохватился вдруг один из санитаров, вытаскивая из своей брезентовой сумки небольшую пачку каких-то бумажек и передавая их уже готовому закрыть дверцу самолета мнимому фельдфебелю. Так вместе с карточками и пистолетом в руке он снова ворвался в кабину пилотов:

— Взлетаем! Срочно взлетаем!

Бортрадист, так немилосердно выдернутый Крутицыным из самолета, к тому времени уже успел занять свое место. Первый пилот, покосившись на наставленный на них пистолет, послушно кивнул и запустил двигатель. Немцы были спокойны. Ведь, в конце концов, они делали доброе дело: вывозили в тыл своих же раненых солдат, а все остальное их уже не касалось. Просто надо будет улучить момент и сообщить на аэродром прибытия, чтобы помимо санитарной службы их еще встречали представители полевой полиции, хотя наверняка об этом инциденте уже известно и там.

В наушниках снова раздался встревоженный голос диспетчера. Крутицын видел, как вытянулись лица пилотов, как первый с растерянным видом обернулся к нему со словами:

— Нам приказано срочно освободить полосу для посадки другого самолета.

— Ни в коем разе! Продолжайте взлет!

— Да вы совсем обезумели! Вы что, не понимаете, что это грозит столкновением?! Мы все погибнем! — истерично закричал один из летчиков.

Но на Крутицына это не произвело ровным счетом никакого впечатления.

— Это вы не понимаете. Если мы сейчас не взлетим, я действительно взорву самолет, — с этими словами он вытащил из подсумка и продемонстрировал летчикам противотанковую гранату. — Мне не нужны ваши жизни, но вы просто не оставляете мне выбора.

Впереди вдруг врубили мощные прожектора, и вся взлетная полоса стала видна как на ладони.

— Взлетаем, черт побери! — гаркнул тут Крутицын и для пущего эффекта несколько раз выстрелил в потолок.

В кабину тут же заглянула вопрошающая физиономия Брестского.

— Все в порядке, — ответил ему по-немецки старшина. — Взлетаем.

Враз притихшие, нахохлившиеся пилоты защелкали тумблерами, лишь только старший передал земле, что их принуждают к взлету и они вынуждены подчиниться. Самолет начал разбег. Даже сквозь нарастающий рокот моторов было слышно, как над аэродромом тревожно завыла сирена.

Примостившийся позади летчиков Крутицын видел, как, все убыстряясь, заскользили навстречу слепящие огни прожекторов, как, не добежав до конца полосы, самолет подпрыгнул, задрав свой желтый нос, и теперь вместо аэродромных огней навстречу кабине неслась лишь подсвеченная луной ночь. «Взлетели», — понял Крутицын, и в этот момент из темноты вдруг выскочила и мгновенно надвинулась на них какая-то большая распластанная тень. Тут же по крыше кабины будто скребнули железным когтем, мощная воздушная струя ударила в стекла, и самолет на миг просел в воздухе, чиркнув шасси по верхушкам растущих на самом краю аэродрома деревьев. Только благодаря мастерству пилотов, транспортник не сковырнулся вниз и продолжил набор высоты. Все произошло так быстро, что Крутицын даже не успел испугаться.

— Проклятье! Он, кажется, снес нам антенны! — закричал бортрадист, срывая с себя наушники и с ненавистью глядя на Крутицына. — Мы остались без связи…

«Тем лучше», — мысленно ответил ему старшина.

Когда самолет набрал полную высоту, Крутицын решил, что пора открывать карты. Наклонившись к пилотам, громко, так чтобы его хорошо было слышно сквозь рокот моторов, сказал:

— Внимание, самолет захвачен русскими разведчиками! Приказываю немедленно повернуть к линии фронта!

Он видел, как вздрогнули плечи одного из пилотов, как резко обернулся и глянул на Крутицына расширенными от ужаса глазами другой. Лишь побледневший бортрадист возмущенно спросил:

— Что за дурацкие шутки, фельдфебель?! Мало вам того, что по вашей милости мы чуть было не столкнулись с другим самолетом?

— Повторяю еще раз, приказываю повернуть к линии фронта! — отозвался старшина, недвусмысленно поведя пистолетным дулом в его сторону. — И попрошу резких движений не делать: могу ненароком выстрелить.

Наступила небольшая пауза. Бортрадист, нервно дернув щекой, покосился на летчиков, а потом снова уставился на Крутицына, на пистолет в его руке, все еще до конца не веря, что «контуженный фельдфебель» на самом деле русский разведчик.

— А если я откажусь менять курс? — не поворачивая головы, отозвался первый пилот.

— В таком случае мы просто перестреляем всех раненых на борту и взорвем самолет, прежде чем вы успеете сесть на своем аэродроме. У нас просто не будет другого выхода. И поверьте, это — не пустая угроза.

Пилот грязно выругался и, повернувшись к своему товарищу, сказал:

— Летим к русским, Курт. Похоже, у нас нет выбора.

С этими словами он положил самолет в левый крен, да так резко, что не ожидавший этого Крутицын на какое-то мгновение потерял равновесие и, пытаясь удержаться, невольно взмахнул пистолетом. В тот же момент на старшину с отчаянным криком бросился бортрадист. Крутицын успел парировать отчаянный бросок немца ударом ноги и в следующее, выигранное у противника мгновение уже жал на спусковой крючок пистолета. В кабине неожиданно звонко грохнул выстрел. Бортрадист схватился за живот и тут же осел на пол. «Проклятье, все-таки не удалось обойтись без крови», — подумал расстроенный Крутицын, а вслух зло произнес:

— Я же сказал, никаких резких движений!

В кабину сунулся встревоженный Брестский.

— Все в порядке, Дима, все под контролем, — уже по-русски сказал товарищу старшина. — Как у вас там? Как командир?

— Все в норме! — отрапортовал Брестский, мрачно глядя то на мертвого бортрадиста, то на замерших в своих креслах пилотов. Судя по его воинственному виду, он был готов без раздумий положить здесь же остальных членов экипажа да и других находящихся за его спиной немцев, наплевав даже на то, что под ним сейчас было несколько тысяч метров одного лишь воздуха и что, кроме двух испуганных летчиков, посадить самолет будет некому.

Один из них медленно достал из кармана комбинезона платок и украдкой стал вытирать пот со лба.

— В случае чего, я рядом, — буркнул старшине Брестский, снова скрываясь за полуприкрытой дверью.

Некоторое время только рокот моторов нарушал повисшую в кабине тишину.

— Идем над линией фронта, — сказал вдруг, обернувшись к Крутицыну, первый пилот.

Старшине еще никогда не приходилось видеть с высоты эту так называемую линию, которую он и его товарищи не единожды пересекали на брюхе под яростным огнем противника. Где-то далеко внизу взлетали осветительные ракеты, похожие на крошечные белые точки. То тут, то там прорезали мрак трассирующие ниточки пулеметных очередей. «Да, с высоты все выглядит иначе, красивее. Не видно и не слышно смерти человеческой…» — подумал он.

Из задумчивости его вывел голос немца:

— Что дальше? Куда прикажете садиться?

И действительно, куда? Крутицын растерянно крякнул. На карте, которая была у разведчиков, указывалась лишь занятая врагом территория; немецкая полетная для такого случая тоже не годилась. А садиться на авось, тем более ночью, как-то не хотелось. Обидно было бы гробануться после стольких-то испытаний. Старшина вдруг вспомнил про разбившийся У-2. Вместе с документами полковника они тогда захватили документы и планшетку мертвого летчика. Потом у раненого командира ее взял Брестский.

— Айн момент, — сказал Крутицын и выглянул в грузовой отсек.

В тусклом освещении прямо на железном полу лежали раненые. В противоположном конце у выхода, контролируя весь салон и дверь в кабину, сидел на каких-то брезентовых мешках Брестский. Увидев Крутицына, он тут же вскочил и подался вперед. Рядом, на привинченной к борту лавке полулежал, не выпуская из рук автомата, капитан. Казалось, он спал, но, услышав шум, сразу же открыл глаза.

— Дима, планшетка погибшего летчика у тебя? — крикнул Крутицын, получил утвердительный кивок и махнул призывно рукой. — Давай скорее сюда!

— Цу енде![4] — вдруг громко сказал один из раненых и заплакал.

Другие с выражении ужаса и боли на измученных страданиями лицах смотрели на возвышающегося над ними старшину, который вдруг подошел к плачущему немцу и так, чтобы слышали остальные, что-то быстро произнес по-немецки. Стоны и плач несколько стихли.

— Что ты им сказал? — полюбопытствовал Брестский.

— Сказал, чтобы не паниковали, что в госпиталь советский летят… Там им окажут медпомощь.

— Ага, фрицы, подфартило вам!.. Если, конечно, сядем.

Немецкий летчик с интересом стал изучать советскую полетную карту, водя тонким пальцем с аккуратно подстриженным ногтем по русским названиям населенных пунктов.

— О-оо… река Псел… село… — сказал он наконец и вопросительно посмотрел на старшину.

— Белополье, — прочитал название нависающий над креслом пилота карты Крутицын.

— Да-да. Белополье. Здесь располагался наш бывший аэродром. Хороший аэродром. Я знаю это место, да и река — хороший ориентир. Я думаю, мы вполне можем сесть здесь до того, как нас успеют сбить ваши сталинские соколы. Курт, снижаемся до тысячи метров…

Нос самолета плавно пошел вниз, и вскоре Крутицын увидел далеко внизу под левым крылом приветливо блеснувшую в лунном свете ленту реки. Летчики снизились еще и теперь они неслись вдоль речного русла, по обеим сторонам которого все так же царила непроглядная ночь. Вдобавок к этому луна вдруг скользнула за облака и стало совсем темно. Но немца это, казалось, нисколько не смущало. Он уверенно вел самолет к одному ему пока лишь ведомой цели.

— Вот та самая излучина реки, — сказал наконец пилот. — Наш… вернее, уже ваш аэродром должен быть где-то совсем рядом, чуть правее. Нам бы сейчас хоть какие-нибудь ориентиры.

Но внизу разлилась чернильная темнота: ни огонька, ни искорки. Надо было что-то срочно предпринимать…

Крутицын вспомнил вдруг про ракетницу, которую разведчики, отправляясь в поиск, всегда брали с собой: подать сигнал о возвращении или запросить огневого прикрытия. Если немец не ошибся и внизу наш аэродром, то там непременно должны были отреагировать на сигнальную ракету.

В остекленной части кабины, сбоку от Крутицына, была небольшая форточка, в которую он и высунул руку с ракетницей.

Его расчет оказался верным. Не успел еще погаснуть зеленый, стремительно взмывший вверх шарик, как внезапно, словно но мановению волшебной палочки, на задернутой ночным мраком земле вспыхнули две линии посадочных огней и световое «Т» промеж ними. Крутицын не смог сдержать восторженного восклицания.

Приказа летчикам не потребовалось: они тут же начали снижение…

В последний момент, когда «тетушка Ю» уже бежала по посадочной полосе, сознание Крутицына отравила вдруг мысль. Полноте, а не обманул ли его летчик? На русский ли аэродром посадил он самолет, успев передать в эфир какой-нибудь хитрый, спрятанный за невинной фразой или восклицанием код опасности?

Но что-либо менять было уже поздно. Крутицын, чувствуя, как внутри него снова нарастает напряжение, машинально опустил руку в карман кителя и стал поглаживать ребристый бок лежащей там гранаты. «Обидно было бы в самом конце так бездарно погибнуть», — мелькнуло в голове.

Лишь только транспортник замер в конце посадочной полосы и летчики выключили двигатели, из мрака в залитое светом пространство (впрочем, прожекторы почти сразу же погасли) вышли, окружая самолет, вооруженные люди. Пропеллеры закончили свой бег, и во внезапно наступившей тишине было слышно, как кто-то недовольно прокричал:

— Блинников, твою мать, я тебе сказал, с бойцами где быть? — Далее послышался чей-то неразборчивый, оправдывающийся голос и тут же снова вступил тот недовольный, командный. — Вот и действуй, пока фрицы не опомнились!..

— Ну что, на выход, господа, — устало сказал пилотам Крутицын. — Война для вас, я думаю, закончилась.

Тут в кабину просунулась голова Брестского. Глаза его сияли, рот растянулся до ушей:

— Сергей Евграфович, неужели сели?! У своих?

— У своих…

— Ну дела! Вечно с вами какие-то чудеса творятся.

— А я кончаю молиться и чудеса заканчиваются, — очень серьезно ответил Крутицын, вспомнив вдруг все произошедшее с ним накануне.

— А как же, Сергей Евграфович, «на Бога надейся, а сам не плошай»?

— Так мы же, вроде, и не оплошали, а Дима?

По счастью, разведчики попали в расположение своей армии, и довольно-таки скоро в дивизии были подтверждены их личности, тем более что на борту оказался пропавший представитель штаба фронта подполковник Ободинский со всеми своими важными и секретными бумагами. Его одним из первых погрузили на носилки и почти сразу же увезли. Полковник был в сознании и успел даже поблагодарить разведчиков за свое спасение.

Ценного немецкого офицера и пилотов «юнкерса» с аэродрома сразу прямиком отправили в штаб армии, раненых — в госпиталь, а сами разведчики уже днем вернулись в родную дивизию. Для этой цели им специально была выделена машина с шофером. Вместе с товарищами вернулся и Чибисов, который, несмотря на слабость и полуобморочное состояние, не захотел отправляться в тыловой госпиталь, предпочтя лечение в дивизионном медсанбате…

А через несколько дней в армейской газете на первой полосе напечатали большие фотографии храброго трио с упоминанием о том, что все отличившиеся в рейде были представлены к высоким правительственным наградам, ибо сведения, которые сообщил в штабе армии пленный немецкий офицер, оказались весьма и весьма ценными. В частности, о времени начала операции «Цитадель».

И хотя в военных сводках за те июньские дни 1943 года лишь скупо сообщалось о боях местного значения и смелых рейдах разведчиков в тылу врага, история эта еще долго гремела по всему фронту. Говорят, даже дошла до самого Сталина, но это нам доподлинно неизвестно…

Скала как скала, не лучше и не хуже многих, местами поросшая шелковистым на ощупь мхом, она неприступной громадой нависала над покатым, упирающимся в хвойный лес склоном. Уже через несколько лет после окончания войны эту скалу будут штурмовать первые экстремальные туристы, а в ночь с 6 на 7 августа 1944 года к ней оказалась прижата разведгруппа капитана Чибисова, и именно здесь, судя по всему, ей предстояло встретить свою смерть. Немецкие альпийские стрелки вместе со спецбатальоном СС умело блокировали группу с трех сторон и теперь ждали только утра и минометов, вызванных на случай, если русские вдруг откажутся сдаться.

Все происходящее в тот час в Карпатах, являлось следствием секретной радиограммы, что двумя неделями раньше пришла в штаб немецкой группировки «Южная Украина». Зашифрованный в радиограмме текст содержал следующий приказ: «Пора выпускать Карпатского ястреба».

Что он означает, в советских войсках узнали уже на следующее утро…

В доме, где расположился штаб армии, распахнуты все окна, но это помогает мало — вечер не принес желаемой прохлады. Лоснятся от пота лица сидящих в комнате офицеров, на гимнастерках проступают темные клинья, но люди кажется, не замечают жары: все следят за командармом — невысоким подтянутым человеком лет 55. Тот, как всегда, внешне спокоен, но, судя по румянцу на щеках и покрасневшей шее, внутри полыхает огонь.

— Проклятье! — наконец произносит командарм глухим полным едва сдерживаемого гнева голосом. — За неполную неделю немцы уже пожгли целый танковый полк и два эшелона с пополнением. И это накануне начала операции!

— Чтобы действовать так стремительно и нагло, надо иметь аэродром в горах, — тихо замечает начальник штаба и косится в сторону начальника армейской разведки.

— По данным аэрофотосъемки, здесь у немцев поблизости нет аэродромов, тем более в горах, — тут же отзывается тот и, опуская глаза под сверлящим взглядом командарма, продолжает. — Но создается ощущение, что именно там он и располагается.

— Ощущения… Я что, в штабе фронта про ощущения буду говорить? — недовольно бурчит командарм. Тяжело опираясь на покалеченную ногу, он, раскачиваясь, ходит вокруг большого ящика с песком, на котором изображен рельеф лежащей впереди местности, словно там кроется ответ на волнующий сейчас всех вопрос: откуда взялись и куда делись немецкие бомбардировщики. Флажками отмечены расположения огневых точек противника, но никаких данных об аэродроме. Но это просто немыслимо: какой аэродром в горах?..

— Значит, будем искать, — заключает генерал, давая понять, что разговор окончен.

Но напрасно день за днем, ежеминутно рискуя быть сбитыми вражескими зенитками, кружили над Карпатами воздушные разведчики — никаких признаков военного аэродрома в горах они не обнаружили.

Наземной разведке тоже не везло. Пойманные «языки», среди которых были и офицеры, в один голос утверждали, что ничего не слышали о горном аэродроме, а две заброшенные в район его предполагаемого месторасположения группы и вовсе не вернулись с задания.

Одна из них принадлежала дивизии генерала Андреева. Именно на их участке объявились эти неуловимые немецкие бомбардировщики, и найти аэродром представлялось Андрееву делом чести.

С этого он и начал разговор, когда в очередной раз вызвал к себе командира разведроты дивизии капитана Чибисова. Разговор был недолгим. Чибисов сам попросился возглавить новую группу и взять с собой только проверенных бойцов — свой «Брестский квартет».

— А что, вас опять четверо? — с улыбкой спросил Андреев. — Кого-то еще все-таки решились принять в свое знаменитое трио?

— Никак нет, товарищ полковник, нашелся старый товарищ — Соловец. Помните того морячка, что пристал к нам в Бресте? Жизнь мне тогда спас — немца подсвечником завалил…

И радостно поблескивая глазами, Чибисов рассказал, как около месяца назад шел вдоль строя очередной маршевой роты (по давно заведенной традиции разведчики первыми отбирали себе бойцов) и вдруг с криком: «Товарищ капитан!» к нему выскочил маленький, до боли знакомый лопоухий солдатик — только бы бескозырку вместо пилотки да усы сбрить.

— Соловец? Морячок, говоришь… Ах да, что-то припоминаю. И как он? — сощурился Андреев.

— Был в плену, партизанил… После ранения направлен к нам на Второй Украинский. Сразу же взял его к себе.

— А парень-то надежный? В плену, говоришь, был?

— Обижаете, товарищ полковник. Он свою вину кровью смыл, в штрафной роте, — Чибисов так и подскочил на стуле. — Да и вообще, я этим троим как самому себе!..

— Ну не горячись, не горячись. Тебе — верю! Квартет, так квартет. Сроку вам — две недели. На подготовку — пять дней. Больше, пойми, не могу. Времени и так в обрез. Горного инструктора вам тоже пришлю. Так что действуй, капитан.

Чибисов козырнул и направился к выходу.

— И вот еще что… — уже на пороге остановил его Андреев. — Ты там особенно не геройствуй. Ваша задача — обнаружить аэродром и сообщить его координаты. И все. А дальше уже наши бомберы поработают.

Про геройство Андреев говорил не случайно. В декабре сорок третьего разведгруппа капитана Чибисова захватила в плен группу немцев. У одного из захваченных нашли альбом с фотографиями. Таких альбомов разведчики повидали за свой фронтовой век немало: счастливые фрау на залитых солнцем лужайках; улыбчивые немецкие солдаты на фоне какой-нибудь европейской достопримечательности; первые дни вторжения с трупами красноармейцев, разбитой техникой и оборванными детьми с немецкими шоколадками в руках; первая зима и похороны погибших товарищей — бесстрастная фиксация страшного исходящего кровью времени. Но один из снимков — на нем была запечатлена группа пленных советских женщин, — внезапно привлек внимание бегло просматривающего альбом Чибисова. Всегда спокойный и выдержанный, он вдруг затрясся нервной дрожью, неожиданно для всех подскочил и мертвой хваткой вцепился в хозяина фотографий.

— Откуда у тебя это фото?! Откуда? — закричал капитан и так рванул немца за воротник тоненькой долгополой шинельки, что полетели прочь с мясом выдранные пуговицы, но офицер только хрипел и полуобморочно закатывал глаза — он был ранен в плечо и едва что-либо соображал от боли и страха. Разведчики едва оттащили своего командира…

Потом, на допросе немец сказал, что снимок сделан в первый день войны в Брестской крепости, и что на нем — жены комсостава и медсестры. Немцы, штурмуя казармы, пытались использовать их в качестве живого щита, а потом расстреляли. Всех.

— Но я не расстреливал, я только фотографировал, — добавил он испуганно, видя, как наливаются кровью глаза русского капитана.

После этого случая Чибисов, словно нарочно ища смерти, стал возглавлять самые рискованные рейды. Не раз он и его товарищи были на волосок от гибели, но удача пока сопутствовала им.

В ночь перед вылетом Брестскому приснилась мельница: огромная, потемневшая от времени, с посеченными осколками крыльями, что беззвучно крутились на фоне черного грозового неба на высоком холме. И так был страшен вид этой мельницы, что Дима невольно закричал и с этим криком вырвался из мучившего его кошмара. Такой сон, по солдатскому поверью, означал лишь одно — скорую смерть. Растревоженный этой мыслью, он уже не мог заснуть и до самого подъема немигающим взглядом смотрел перед собой в сопящую, дышащую на разные лады темноту.

А спящему рядом Соловцу в этот самый момент снился командир их штрафной роты, капитан Гребенюк. Снился таким, каким он был в свои последние минуты, накануне атаки на очередную, спрятанную за сухим порядковым номером высоту. «Искупить кровью, кровью!» — рвал морозный ветер его обращенные к угрюмо застывшему строю штрафников слова. И, повинуясь командирской воле, рота пошла на захлебывающиеся свинцовой злобой пулеметы, усыпая телами белое неохватное поле, и мягкий снежок падал на остывающие губы, на набухающие красным шинельки. Где-то там навсегда остался лежать прижавшийся простреленной грудью к земле и капитан Гребенюк. А тяжелораненого, кровью искупившего немецкий плен Соловца вынесли выжившие в той захлебнувшейся атаке. Так началась его очередная госпитальная одиссея, пока наконец, залатанный и подлеченный, не оказался он под жарким прикарпатским солнцем.

А Крутицыну с Чибисовым ничего не снилось — они просто провалились, как в полынью, в сон без сновидений.

А еще через два часа с прифронтового аэродрома в районе городка Пашкани поднялся в небо и взял курс на Карпаты транспортный самолет Ли-2. Через двадцать минут полета в его дрожащее чрево, где ожидала выброски разведгруппа Чибисова, выглянул один из пилотов и со словами «пора, братцы» распахнул дверь в полную мрака и седых, изодранных самолетными крыльями облаков бездну.

И понеслись к земле, как в пропасть, четыре трепещущие души…

Все произошедшее с ним Костя мог охарактеризовать лишь одним словом — нелепость.

Ему не повезло с самого начала, когда он вместе со своим парашютом, рацией и автоматом опустился чуть ли не под колеса немецкого грузовика, что в этот ночной час, натужно урча и высвечивая на поворотах то поросшие мхом скалы, то пологий, почти безлесый склон, тащился по горной дороге. Увидев в ночном мраке причудливой тенью промелькнувшего над ними парашютиста, сидящие в кузове солдаты вначале оторопели от неожиданности, а потом забарабанили по кабине водителя, требуя немедленной остановки, да и последний уже сам во всю давил на тормоза. А еще через минуту двадцать здоровенных засидевшихся в кузове парней уже мчались в сторону падения русского диверсанта, да так быстро, что времени у Соловца хватило только на то, чтобы перерезать стропы своего парашюта и сигануть в ближайшие кусты, надеясь на темноту и на своенравную, переменчивую птицу под названием удача.

И он бежал сквозь холодную карпатскую ночь, не обращая внимания ни на боль от бьющей по спине тяжелой глыбы переносной радиостанции, ни на хлесткие ветки, и в голове прыгало одно лишь слово — подвел. И это в самом начале рейда!

Соловец должен был стать голосом группы, ее золотой сердцевиной, капсулем — ведь именно от него зависела жизнь волшебной запертой в коробку радиостанции птички, чьей песни за много километров отсюда с нетерпением ожидали в штабе дивизии молоденькие связистки. Ему даже представились глаза одной из них: зеленые, строгие, под русой, не по уставу спадающей из-под пилотки челкой. Соловец пару раз столкнулся с девушкой около узла связи и с той поры не мог забыть ее внимательного, несколько удивленного, — мол, встречаются же на войне такие низкорослые солдаты, — взгляда.

— Смотри, Костя, второй раз прыгаешь. Еще убьешься или ноги переломаешь с непривычки, тем более что прыжок-то ночной. Быть может, стоит тебе отказаться. Я и ребята тебя поймем, — говорил ему перед вылетом Чибисов. Но морячок так умоляюще глядел на командира, так клялся, что не подведет, что капитан сдался, хотя и рисковал сильно. Случись что с радистом и рацией, и вся операция полетела бы к чертям собачьим. И полетела!

Но вначале, зажмурившись, с отчаянным криком: «Полундра!» полетел вслед за товарищами в непроглядную совершеннейшую ночь утяжеленный радиостанцией Соловец…

Досчитав, как учили, до трех, дернул за кольцо и после этого падал камнем еще целую вечность. Сердце, как пойманный в силки воробушек, отчаянно билось в стянутой лямками и ремнями груди, пока морячка вдруг не рвануло резко вверх — и падение прекратилось: он словно парил во мраке, невидимый и легкий как пушинка одуванчика.

И тишина, потрясающая тишина стояла теперь вокруг, лишь чуть поскрипывали стропы парашюта. Для привыкшего к постоянной канонаде уха тишина показалась просто оглушающей, звенящей. И это ощущение полета! Морячка словно выдернули из времени и из войны, и ничего больше не было — только он, ночь и шелковый, едва угадывающийся купол над головой.

И все бы хорошо, если бы не внезапный порыв ветра, что властно подхватил Соловца где-то между небом и землей и зашвырнул на несколько километров правее, как оказалось, в сторону горной дороги.

Сзади загрохотали автоматы, и Костю от ног до поясницы вдруг резануло такой нестерпимой болью, что он вскрикнул и упал как подрезанный. Тяжело мотанулась и припечатала спину радиостанция. Морячок попытался подняться, но тщетно — все тело словно налилось свинцовой тяжестью, не то что идти, ползти невозможно. С трудом перевалившись на бок и едва не теряя от боли сознание, он снял с плеча автомат и, передернув затвор, замер в ожидании.

У него еще теплилась крохотная надежда, что все обойдется — ведь обходилось и не раз. Быть может, получится затаиться, дождаться рассвета. Но ныло, сжималось от плохого предчувствия сердце, как когда-то в далеком январе сорок второго, когда бежал по обледенелой мостовой от преследовавшего его немецкого конвоира.

Все-таки поморозился он тогда сильно — до гноящихся ран. И плохо бы пришлось Соловцу, если бы не Игорек и его бабушка, что почти два месяца выхаживала беглеца: каждый вечер перед сном приносила к кровати таз с теплой водой, мыла морячку синюшные изодранные ноги, а потом смазывала их гусиным жиром и обматывала тряпками. Раны зажили довольно-таки скоро, но еще долго оставался отек. Даже сейчас, спустя два года, при любой непогоде ноги ныли так, что хоть на стену лезь.

К весне, когда наконец поправился и окреп, Костя решил, как ни отговаривали Игорек с бабушкой, пробираться к своим, к фронту. Прощались, словно родные, да и на самом деле они стали ему за эти месяцы близкими людьми. Галина Ефимовна даже всплакнула, перекрестила на дорогу:

— Ты уж береги себя, Костенька, береги…

На третий день пути, проголодавшись, он рискнул зайти в лежащее на пути село и сразу же натолкнулся на полицаев. Человека четыре — они неторопливо шли поперек улицы навстречу, лузгая семечки и ведя перед собой нескольких молодых парней. Морячок хотел уже было шмыгнуть в ближайший проулок, но опоздал — Костю заметили.

— А ну-ка иди сюда, малец… — подал голос один из полицаев, рыжий здоровенный детина.

Болтающаяся за спиной его винтовка казалась игрушечной. Предчувствуя беду, Костя подошел. Рыжий вгляделся в лицо морячка и вдруг присвистнул:

— Да ты и не малец-то вовсе. Документы?

Документов у Кости не оказалось.

— Все понятно, — недобро сощурился полицай. — А ну-ка, пойдем-ка с нами.

И словно боясь, что Костя чего доброго улизнет, положил свою тяжелую руку ему на плечо и подтолкнул к арестованным парням — всем лет по восемнадцать-двадцать.

— Куда это нас? — спросил морячок у одного.

— Навстречу твоему счастью, в Германию, — усмехнулся тот грустно. — Работать на них будем.

Их привели к какому-то сараю, где и заперли до утра.

А утром была станция и битком забитые парнями и девчатами товарные вагоны. С грохотом задвинули двери, навесили замки. И загудел, завыл паровоз, сильно дернув, потянул за собой состав, и перед стоящими на насыпи автоматчиками, замелькали забранные колючей проволокой окошки, а в них молодые встревоженные лица, золотые да русые косы.

Весело стуча колесами, торопился на запад товарняк, но совсем невесело было в его вагонах. В глазах запертых внутри людей — тоска, а в головах — невеселые думки о доме, о зыбком, совсем неопределенном будущем. Но не у всех, правда, не у всех…

Негромкий шепоток в углу вагона. Колесный перестук заглушал, рубил фразы, но слышался, отчетливо слышался чей-то уверенный басок:

— Что скисли-то?.. В Европу как никак едем. Немцы — нация культурная. Мама говорила… Уж лучше там, чем здесь, под Советами, корячиться…

Ах мама, что же вы такое говорили сыну? Неужели вы не чувствовали вашим материнским сердцем, что ждет его на далекой чужбине, что не работником едет он туда, а бесправным, бессловесным рабом?.. Неужели вы не видели, что творят на вашей земле «культурные» немцы? Неужели не знаете, что в ярах, в наскоро отрытых траншеях, заброшенных шахтах и колодцах лежат тела невинно убиенных, и стонут, стонут их неупокоенные души над обожженной рукотворными пожарами землей?!..

Но уверенно гудел из угла басок. И солнечный луч, пробиваясь сквозь забранное колючей проволокой окно, скользил по лицам, и как хотелось в этот миг поверить, что впереди действительно ждет счастливая, сытая жизнь с румяными добродушными бюргерами и фрау в белоснежных передниках — точь в точь, как на немецких пропагандистских плакатах.

На второй день пути, когда вдоль железнодорожного полотна потянулись непроходимые белорусские леса, Костя решительно отодрал от пола несколько прогнивших досок, которые приметил еще в самом начале дороги, и был таков.

— Дурак! — произнес все тот же басок из угла, когда Костя протискивался навстречу бешено бегущему полотну. Страшно громыхали колеса, лязгали сцепкой вагоны, но уж лучше убиться, чем горбатиться на врага.

Не убился. Поцарапался, правда, и ушибся сильно, но живой приподнял над насыпью голову, когда поезд, прогрохотав над ним оставшимися вагонами, стремительно укатил в сторону границы. А морячок остался один на один с тревожно шумящим на ветру лесом.

Несколько дней скитался по лесам, ночевал в стогах сена — спасибо добрым людям, что давали еду, — пока не попал к партизанам.

Тогда Косте довелось навестить и свое село, или вернее оставшееся от него пепелище со страшными остовами уткнувшихся в небо печей…

Чудом уцелевшие, не попавшие в тот день в облаву люди рассказали, что всех селян загнали в большой сарай и подожгли. Как объявили каратели — за связь с партизанами. В этом сарае, в котором до войны хранилось летом душистое сено, играли в прятки поселковые мальчишки, а теплыми вечерами сворачивали иногда влюбленные парочки, сгорели и Костины родители.

Теперь морячок жил только одной мыслью о мщении.

Они пускали под откос поезда, вылавливали и отстреливали, как бешеных собак, полицаев, нападали на немецкие колонны и штабы.

А потом было первое ранение, самолет и встреча с женщиной, услышав имя которой, пришел в страшное волнение Сергей Евграфович Крутицын.

Хотя толком ее Костя не видел, не до того ему было. Невыносимо пекло в простреленном боку, и он то и дело проваливался в забытье. Да и темно было, но слышал, как командир отряда (он и эта женщина как раз остановились около носилок с ранеными) называл ее то Марья Борисовна, то товарищ Крутицына. Женщина, помнится, все отказывалась лететь, но командир настаивал на своем, говоря, что оставаться в N ей уже стало опасно. Услышав знакомую фамилию, Костя порывался выяснить, не жена ли она того самого Крутицына — его боевого товарищи и спасителя. Но тут началась погрузка на самолет, а в воздухе морячку стало совсем плохо. Очнулся он уже во фронтовом госпитале. Помнил только, что женщина летела не одна, а с маленькой девочкой, то ли Таей, то ли Таней.

— Она это! Ну, точно она — жена моя и дочка приемная! Эх, Машенька, Машенька. Значит, партизанам помогала, лихая головушка, — качал головой старшина и все выпытывал у Кости мельчайшие подробности той ночи.

— Да, вы не волнуйтесь так, Сергей Евграфович! — успокаивал его Соловец. — Я думаю, все у ваших родных нормально: их ведь на Большую землю вывезли. Нам тогда в отряде совсем тяжко стало. Немцы целую дивизию против нас бросили. Облаву за облавой. Говорят, даже название для операции придумали: «Стеклянная ночь».

Крутицын согласно кивал, но васильковые глаза его, заметил Костя, обращенные куда-то вдаль, были печальны.

«Эх, где вы сейчас, дорогой товарищ Крутицын, капитан, Дима?.. Небось залегли в какой-нибудь ложбинке, вслушиваетесь в далекую стрельбу и ругаете почем свет своего непутевого радиста».

А голоса, казалось, звучали уже повсюду. Он слышал, как шумит сминаемая грубыми солдатскими ботинками луговая трава, все ближе и ближе, и чуть не плакал от собственного бессилия.

Судя по всему, его подстрелили наугад. И от этого было обидно до слез, совсем как зимой сорок второго, когда выписавшегося из госпиталя и все честно рассказавшего в военкомате про свой плен морячка вместо фронта отправили в фильтрационный лагерь для проверки. Тогда, закусив до крови губу, он чуть было не разрыдался перед нагло, с усмешечкой, глядящим ему в глаза особистом…

Костя лежал неподвижно, надеясь, что немцы пройдут во тьме мимо, но один из них надвигался прямо на него, и морячку ничего не оставалось, как нажать на спусковой крючок. В яростных вспышках уходящих во мрак пуль он успел различить тускло блеснувшую ременную пряжку и сжимающие автомат кулаки. Немец тяжело и как-то сразу, обдав Соловца запахом папирос и разгоряченного бегом тела, обрушился в траву буквально в шаге от него. Послышались отчаянные крики. Чей-то сорванный голос коротко подал какую-то команду.

Оскалившись от боли и ярости, Костя выпустил в сторону маячивших впереди фигур еще несколько длинных очередей, ожидая, что вот-вот слетятся, хищно вопьются в его тело свинцовые птички.

Но залегшие, рассредоточившиеся по лугу солдаты почему-то не торопились стрелять. «Хотят взять живым», — подумал морячок. И словно в подтверждение совсем рядом на ломаном русском закричали: «Иван, здавайся! Ви окружен!». Костя выпустил на голос целую очередь, краем глаза успев заметить, как сбоку к нему метнулись три, показавшиеся неестественно длинными тени. Так близко, что было поздно что-либо предпринимать, кроме, пожалуй, одного: на ремне под пряжкой согретая теплом его тела покоилась запрятанная на такой случай лимонка. Быстро выдернув чеку и весь обратившись в слух, он зажал в руке смертоносный кусок металла…

Когда тени приблизились вплотную и одна из них вдруг быстро наклонилась к нему, Костя разжал пальцы.

Ночь на миг отпрянула к скалам. Но прежде чем страшная, рванувшаяся на волю сила разорвала морячка на куски, перед расширенными зрачками промелькнули, словно почудились, чьи-то зеленые глаза под непослушной, совершенно неуставной челкой…

— Русский взорвал себя гранатой. Среди солдат есть двое погибших и трое раненных: один очень тяжело, — взволнованный голос дежурного, казалось, вонзался прямо в мозг, прогоняя остатки сна у только-только прилегшего было оберштурмфюрера. — При русском обнаружена рация. Она сильно повреждена. Унтер-офицер Гюнтер решил прочесать окрестности и вскоре наткнулся на остальную группу, численность которой установить не удалось. Его солдаты вступили с ними в огневой контакт, но русским благодаря темноте удалось скрыться.

Было уже около пяти часов утра, когда начальнику охраны объекта оберштурмфюреру Шуману позвонили с внешнего поста и сообщили, что солдаты второго взвода обнаружили и вступили в бой с русским диверсантом.

Не отрываясь от телефона, Шуман склонился над расстеленной на столе картой и тут же остро отточенным карандашиком пометил место, где были обнаружены диверсанты. Оно было лишь на несколько километров правее зон высадки двух предыдущих разведгрупп. Русские не очень-то оригинальничали. Хотя их логику понять несложно: это было единственное удобное для высадки место в горах, расположенное в непосредственной близости от аэродрома. Ну что ж, данное обстоятельство существенно облегчало задачу по их уничтожению.

— Срочно высылайте поисковую группу с собаками. Далеко они все равно не ушли. И каждые полчаса докладывайте ситуацию, — отдал распоряжение Шуман и, не дожидаясь ответа, швырнул на рычаг трубку.

«Ну что ж, по крайней мере, у змеи выдернули жало», — подумал он, нервно приглаживая растрепавшиеся во сне волосы, крикнул дежурному, чтобы принесли крепкий кофе, и снова склонился над картой…

«Все утро топали по горному ручью, сбивали со следа собак», — мог бы записать в своем дневнике Брестский да еще добавить в конце крепкое словцо, если бы только можно было взять тот дневник с собой.

Но не положено: ни дневников с письмами, ни наград, ни документов — обезличенными должны уходить в рейд разведчики. Да и, собственно, никаких дневников бывший вор Брестский никогда и не вел, и писем тоже не писал. Некому было писать — один-одинешенек, как перст, на белом свете. Если вдруг погибнет, то никто о нем не заплачет, не забьется в истерике и фотографию с траурной ленточкой под стекло не поставит…

А может, прибедняешься ты, Брестский, и ждут тебя, еще, ой как ждут?! Помнишь, как всего два дня назад, сжимал ты в объятиях молодую румынскую вдовушку Анике, шептал ей нежный вздор, чувствуя, что впервые за всю свою жизнь попал — влюбился, как мокрогубый мальчишка?..

Да и правду сказать, хороша была Аника, до того хороша, что, как говорил классик, взял бы ложку и ел как сметану. Черные цыганские глаза ее глядели так, что мурашки по телу, а про другие прелести и нет уж сил говорить. Да и к чему слова, если славная Аника почти не понимала по-русски и на все вопросы отвечала только нежным грудным голосом: «Нун телек, нун телек…» И что с того, что где-то далеко под Сталинградом в заснеженных приволжских полях сгинул, как и многие тысячи других румын, ее законный супруг, а потом от воспаления легких сгорел той же зимой единственный трехлетний сын? То, как говорится, не нашего ума дела. Главное, что из всех солдат и офицеров, расквартированных в этом небольшом прикарпатском селе, она выбрала именно Диму и щедро одарила своей бабской любовью. Ведь любви этой, нерастраченной за годы войны, скопилось дюже как много. Недаром гвардии рядовой Дмитрий Хохлатов в нарушение воинской дисциплины и с попустительства командира разведроты пропадал у сладкой вдовушки почти каждую ночь, благо что ситуация временно позволяла.

— Ну и охочь ты до женского пола, Брестский, — говорили ему порой сослуживцы. — Сколько «жен» уже за спиной оставил?

— Ну и что с того?.. Я, быть может, главное мужское дело на Земле делаю — детей за погибших мужиков стругаю, — беззлобно огрызался тот.

«Бабник, дамский угодник», — говорили про него в дивизии за глаза, а в глаза боялись, потому что за Брестским не заржавеет тут же съездить по сопатке. Бешеный.

Да, они все в этой разведроте, кроме разве что самого командира, да спокойного как бронепоезд старшины, бешеные. Каста неприкасаемых. А Крутицына уважал даже сам комдив: за руку здоровался, по имени-отчеству величал. Давно бы карьеру в армии сделал, если бы захотел. Но отчего-то не хотел. От званий и чинов отказывался, лишь просил оставить его со своими ребятами, со своим «Брестским квартетом». Да и как не оставить, коли столько пудов соли вместе съедено, столько огня и воды вместе пройдено. Разве что медных труб еще не было — так они, как говорится, только после победы, да и то тем, кто доживет… Но об этом старались не думать: ведь смерть и в нормальной жизни — понятие непредсказуемое, ежесекундно живое существо караулящее. А здесь на войне тем более. Человек для нее что комар — одним хлопком, да не одного! Целые дивизии убиенных ежедневно уходили в небесную канцелярию…

Прыгают в голове тревожные мысли, и лишь один товарищ Крутицын, бывший поручик, бывший счетовод, а теперь гвардии старшина разведвзвода дивизии, как всегда внешне спокоен, только на щеках красные пятна да пот в три ручья. Но бежит молча, не жалуясь, наравне с молодыми, несмотря на то, что в сапогах который час уже хлюпает вода. Ноги распухли так, что мама не горюй, и надо бы остановиться переменить портянки, но времени нет — погоня дышит в затылок, постукивает из автоматов, изматывает душу злым собачьим лаем.

Разведчики забираются все выше меж поросших желтыми лишайниками валунов, через бурелом и кипящие праведным гневом ледяные ручьи, и дыхалки уже не хватает, и отдыхать нельзя. Самоубийственно сейчас отдыхать.

Где, какой недобрый глаз увидел, заметил их? Либо карты легли не так? Но, как пескари, угодили они в невидимый невод и теперь пытались уйти, вырваться из западни. Но еще поганей было им оттого, что бросили своего товарища на произвол судьбы, хотя по неписаному закону, товарищей — даже мертвых — всегда за собой уносили, возвращались, если надо было, а тут…

Гонят, как зайцев, и не обернуться, не передохнуть!

Когда в нескольких километрах от предполагаемой точки сбора загрохотали усиленные эхом выстрелы, а потом прогремел одиночный взрыв, разведчики поняли, что с Соловцом случилась беда, и сразу же двинулись ему на выручку. Но, натолкнувшись на крупный отряд немцев, вынуждены были отступить и, затаившись в близлежащих скалах, ждали до утра, надеясь до последнего, что удача не отвернулась от их боевого товарища.

Но утром началась облава и ждать больше не было никакой возможности. Их погнали как зверя, аккурат вглубь обозначенного на карте квадрата.

Выходит, что готовились к их приходу немцы и, судя по всему, давно — ведь неспроста пропали без вести две предыдущие группы, с переводчиками, с альпинистами, с опытными проводниками.

И несмотря на это, они все равно бы ушли от погони, как бывало не раз за их долгий фронтовой век. Но впереди, подобно окаменевшей морской волне, вдруг встала, отрезая им путь к спасению, отвесная скала. И что толку, что стремительно надвигалась спасительная ночь, а в вещмешках лежали веревки и крючья? Что специальный человек из штаба армии приезжал инструктировать на предмет скалолазанья, и они даже потренировались на самом высоком, какое только удалось найти в округе, дереве? А попробуй-ка без опыта или, на худой конец, опытного альпиниста, который поднимается первым и готовит путь остальным, да под огнем немецких автоматов, заберись наверх…

— Всё, спеклись! — выдохнул, падая за валун, Брестский. Простреленная нога все больше немела, а штанина внизу уже потемнела от крови.

— Потерпи, Дима, я сейчас…

Приткнувшийся рядом Крутицын торопливо рванул индивидуальный пакет.

Тишину то и дело нарушали автоматные очереди. Немцы стреляли просто так для острастки: ночью они не решились идти на штурм.

Разведчики молчали. Да и что говорить — все было ясно без слов: задание провалено, и жить им осталось — самое большее до утра. Каждый думал о своем…

Чибисов молча изнемогал от собственного бессилия. И несмотря на добытый собственными ошибками, потом и кровью опыт, на ясность мысли и силы, и то, что рядом верные товарищи, ничего уже, казалось, не могло изменить их судьбы. «Глупо, как все глупо сложилось… — стучали в голове мысли, и отчаяние все больше овладевало капитаном. — Подвели! Подвели дивизию, армию, фронт наконец. А как надеялся на нас комдив…». Возможно, именно сейчас он напряженно всматривается в карту, на которой по желтым карпатским хребтам, широченной дугой изогнувшимся с севера на юг, синим карандашом очерчен овал — район предполагаемого расположения аэродрома, и гадает, почему до сих пор не вышла на связь группа Чибисова.

Крутицын чуть слышно произносил слова молитвы. К этой, как считали, странности старшины в роте все давно уже привыкли, тем более что не раз сами попадали в такие передряги, где только на Бога и оставалось уповать.

«По всему выходит, сбывается сон, — думал тем временем Брестский поглаживая туго перебинтованную старшиной ногу. — Вот и ранили меня, и к скале нас немец, как вошь расческою, прижал». Брестский вздохнул. Рана хоть и не была опасной — пуля, прострелив мякоть, прошла навылет, — но ходок из него теперь по горным тропам стал никудышный.

«Эх, Анике, Анике, не смотреть больше в твои бездонные очи, не целовать, не слышать ласковый голос…»

Неожиданно сверху посыпались камешки и что-то, мягко ударив его по голове, быстро соскользнуло на плечо — Дима сидел ближе всех к скале. «Змея», — с ужасом подумал он и, позабыв про раненную ногу, мгновенно отпрянул в сторону, переполошив товарищей. Три автомата мигом нацелились на уходящую во мрак скалу. Каково же было удивление разведчиков, когда они увидели, что предмет, в прямом смысле свалившийся Диме на голову, не что иное, как конец неведомо кем спущенной сверху веревки.

«Ни хрена себе!» — начал было громким шепотом, чтобы скрыть свое смущение Дима, но не договорил. Веревка снова пришла в движение и сверху опять посыпались камешки. Вне всякого сомнения, со скалы кто-то спускался.

Чибисов едва слышно произнес:

— Не стрелять…

Разведчики напряженно всматривались во мрак, пока глаза наконец не различили фигуру осторожно спускающегося по скале человека. Чибисов почувствовал, как взмокли сжимающие автомат ладони: «Неужели немец?.. Но если так, то почему он так бесстрашно спускается вниз, зная, что там его ждет? Нет, здесь что-то неладно». Схожие мысли проносились и в головах его товарищей. А человек тем временем спускался все ниже и ниже. Уже хорошо были различимы обутые в самодельные сапоги ноги, худая спина, нахлобученная по самые уши меховая шапка с загнутым набок верхом. Нет, спускавшийся совсем не походил на солдата…

Через мгновение перед изумленными разведчиками стоял паренек лет пятнадцати. Даже в темноте было видно, как он испуган.

— Товарыщ, верх! Товарыщ, верх! Сус! Сус, товарыщ! — повторял как заклинание он, косясь на наставленные на него автоматы и не выпуская из рук веревку.

Разведчики переглянулись. Паренек явно хотел, чтобы они забрались по скале.

Странно все это. Чибисову казалось, что он наяву видит какой-то невероятный сон. А если наверху засада? И откуда вообще взялся этот малец — судя по наряду, местный горец. Но другого выхода похоже нет: оставаться — стопроцентно погибнуть. Кто его знает, возможно, судьба дает им еще один шанс.

— Слушай мой приказ: лезем наверх. Я иду первым, — решился наконец капитан. — Если все в порядке, подам знак: несколько раз дерну за веревку.

Сказал и, покосившись на испуганного паренька, вдруг подумал, что это лишнее.

Скала, еще днем показавшаяся Чибисову огромной, теперь и вовсе стала для него бесконечной. Вверху мрак, внизу мрак, лишь у самой кромки неприветливо темнеющего около скалы леса, образуя едва видимую дугу, чуть дрожал подсвеченный огнем воздух, — то жгли костры, спасаясь от ночного холода, укрывшиеся за буреломом и за разбросанными по опушке валунами немцы. А у Чибисова, несмотря на зверский холод, от напряжения взмокла спина и градом катился по лицу пот.

Как ни старался лезть аккуратно, несколько раз под ногами предательски обваливались камни, и пока они падали, задевая невидимые во мраке выступы, Федор с ужасом, замерев где-то между небом и землей, ожидал, что сейчас начнут пускать в небо осветительные ракеты встревоженные шумом немцы. Но обошлось.

Вскоре он уже различал край скалы и над ним какое-то темное пятно. Пятно шевельнулось, и Чибисов понял, что это чья то голова. И хотя, болтаясь над тридцатиметровой пропастью, было уже поздновато опасаться подвоха, капитан на всякий случай расстегнул кобуру пистолета.

Его движение не осталось незамеченным. Голова настороженно дернулась, над скалой вдруг четко обозначились плечи и хрипловатый голос негромко произнес по-русски:

— Не бойтесь, я — друг…

Словно в подтверждение своих слов незнакомец протянул Чибисову руку. Капитану ничего не оставалось, как ухватиться за нее, и через мгновение он уже был на скале рядом с неизвестным, судя по одежде, местным жителем. На вид ему было далеко за сорок, и несмотря на худобу и невысокий рост (Чибисов оказался выше горца почти на полголовы), силой явно не обделен. Разведчика он втащил буквально на раз, и у капитана до сих пор ныла кисть после его стального хвата. Из-под кустистых бровей внимательно и, как показалось Чибисову, мрачно смотрели поблескивающие во мраке глаза.

— Не бойтесь, — повторил незнакомец. — Скорее надо поднимать остальных, пока не пронюхали немцы.

Чибисов с удивлением отметил, что незнакомец, хотя и неправильно ставит ударения в некоторых словах, говорит по-русски довольно хорошо. Горец кивнул в сторону пропасти:

— Как там мой сын?

— Сын?!.. С ним все в порядке.

Чибисов, вспомнив, что обещал подать знак, бросился к веревке.

Вдвоем они быстро вытянули на скалу Брестского. Следующим был сын горца. Он уже не казался таким испуганным и даже, кажется, немного повеселел. Во всяком случае, паренек благодарно улыбнулся помогавшему ему выбраться наверх Чибисову. Последним перевалил через край Крутицын. Подъем измотал старшину. Тяжело дыша, он несколько минут просто лежал на краю, переводя дух.

— Все? — спросил горец.

Чибисов молча кивнул и тут же вспомнил о Соловце. Тьма скрыла мгновенно помрачневшее лицо капитана.

Горец тем временем отдал какое-то распоряжение сыну, и когда тот стал споро сворачивать веревку, снова повернулся к разведчикам:

— Идемте, тут недалеко мой дом. — Заметив, как переглянулись русские, быстро добавил: — Не бойтесь, к немцам не приведу. Да и стал бы я вас спасать тогда…

У пастуха Трофима Думитру было два сына. Старшему Василю в тот год минуло пятнадцать. Это был крепкий смышленый юноша, надежный помощник отцу и матери. А вот с другим, двенадцатилетним Петро, пастуху не повезло: какой-то замороженный он был, неживой будто.

Странность эту родители заметили за сыном годам к двум. Его ровесники уже вовсю бегали по селу и первые слова лепетали, а он, как лежал в люльке, так и продолжал лежать. Сильно за что-то, видать, прогневалась на их семью Царица небесная. Только через зиму, Петро стал сам вставать на ножки, но дальше двора никуда не ходил, а просиживал целые дни, уперевшись спиной в стену дома и неподвижно глядя в одну точку перед собой, словно пытаясь что-то вспомнить.

«Дурачок», — говорили про него односельчане: кто с сочувствием, а кто и с насмешкой. Но, глядя в темно-карие, печальные глаза сына, отец отказывался верить в это.

Продав часть овец, Трофим повез Петро в город к нужным врачам. Местные эскулапы говорили что-то про нарушение нервно-мозговой деятельности, сыпали другими малопонятными научными словами, заглядывали мальчику в рот, слушали дыхание и били его по коленям маленькими резиновыми молоточками, но ничего определенного сказать не могли и только сокрушенно разводили руками. Хотя, видимо, чтобы не расписываться в полном своем бессилии, они все-таки давали какие-то порошки и микстуры. Трофим благодарно кивал, оплачивал осмотр и лекарства и все больше терял надежду на выздоровление сына. Оставалось лишь одно: молиться Божьей Матери и ждать чуда.

И чудо произошло. В один из дней Петро, которому в ту зиму минуло девять, не обращая внимания на снующих рядом беспардонных кур, что боялись паренька не больше прислоненного к дому тележного колеса, стал вдруг водить указательным пальчиком по земле, а спустя неделю и вовсе выкинул такое, что от него никто не ожидал. Взял и куском угля нарисовал на беленой печи портрет матери. Да так похоже и ладно это у него вышло, что Трофим с женою не удержались и соседей позвали поглядеть на Петрову «мазню».

— Смотрите, он вовсе не дурак! — говорил им счастливый отец. — Раз такие картины рисует.

А соседи только качали головами и говорили, мол, знатный художник мог бы из твоего сына получиться, если бы не болезнь.

Дальше — больше. Теперь Петро рисовал каждый день. Вскоре на хлебной печи не осталось ни одного свободного места: куры, овцы, старший брат и сам глава семейства с пастушечьим посохом в руках и лихо заломленной кэчуле красовались на ее стенах.

Тогда Трофим поспешил в сельскую лавку, где скупил всю имеющуюся в наличии бумагу, включая оберточную. Красок, правда, у лавочника не нашлось, но он клятвенно заверил Трофима, что непременно привезет из города, а пока предложил взамен несколько химических карандашей.

«Пускай рисует, — думал Трофим, глядя, как Петро с непроницаемым лицом марает карандашом бумагу. — Глядишь, и оттает малец…»

А в это время на европейских равнинах вершились большие дела, трещали по швам границы, и новые вожди звали к новому переделу мира. В наэлектризованном донельзя воздухе опять запахло великой войной. Когда-то Трофим был участником одной из них. В далеком теперь шестнадцатом году рядовой румынской армии Трофим Думитру сражался бок о бок с егерями генерала Брусилова. Тогда румыны и русские были союзниками, братьями по оружию и вместе рисковали жизнями на заснеженных карпатских перевалах, выбивая с хорошо укрепленных позиций кайзеровских солдат.

Но много воды с тех пор утекло. Распалось былое братство. Многое изменилось в мире. Когда Германия вдруг стала другом его стране, вернее, королю Михаю и тем, кто толпился у трона юного правителя, Трофим только пожал плечами и хотя не очень-то разбирался в политике, был почему-то уверен, что ни к чему хорошему эта дружба не приведет. После того как Румыния вслед за немцами объявила войну России и по всей стране объявили всеобщую мобилизацию, он, не долго думая, перегнал своих овец высоко в горы, где у него был небольшой пастушечьий домик, перевез туда семью и на несколько лет забыл и о немцах и о войне…

Василе лежал на краю скалы и терпеливо ждал, когда солнце начнет клониться к синеющим на западе вершинам — это был знак, что пора гнать овец к дому. Коротая время, пастушок смотрел то на горы, то на неспешно плывущие над ними облака и мечтал.

За свою короткую жизнь Василе видел только родные Карпаты и, хотя они были прекрасны, он хотел бы уплыть вместе с облаками туда, где на равнине раскинулись чудесные города и страны, где далеко на задернутом туманами востоке лежит загадочный Советский Союз, в котором, как говорил отец, нет богатых и бедных, и где вся власть принадлежит простым работягам, крестьянам да пастухам.

Правда, от отцовского двоюродного брата, единственного из всей родни выбившегося в люди и приезжавшего в село перед самой войной, Василе услышал о Советском Союзе совсем другое, и истории эти были почище сказаний о знаменитом валашском воеводе.

Под воздействием выпитого все больше кренясь к испуганному и жадно внимающему его словам мальчишке, дядя рассказал про страшного усатого человека, что живет в крепости из красного кирпича, про бесконечные потоки крови, что льются из-под старинных чугунных ворот ее, и что все люди той страны — рабы того усатого человека. И только немцы — да-да, именно немцы (тут дядя обратил свое тяжелеющее лицо к отцу), — могут помешать ему запустить свои щупальца еще дальше в Европу. Для пущего эффекта дядя выдержал многозначительную паузу, округлив при этом хмельные глаза. Мальчик слушал родственника раскрывши рот, а отец только посмеивался, да подливал разгорячившемуся гостю вина…

Василе уже хотел было гнать стадо к дому, как звуки выстрелов и едва различимый собачий лай внезапно нарушили суровый покой теснящихся вокруг гор. Тут же, позабыв про овец, пастушок, непроизвольно открывши рот, весь обратился в слух. Прогрохотало и стихло. Но не успел Василе опомниться, как где-то далеко внизу, среди бескрайнего моря елового леса, вдруг снова зародилась прерывистая звуковая волна и покатилась все ближе и ближе.

Тра-та-та! — зло переговаривались между собой во влажных хвойных глубинах невидимые автоматы, и словно вторя им, заходились лаем собаки. За спиной Василе встревожено заблеяли, зазвякали колокольцами овцы.

Внизу, вне всякого сомнения, шел бой и это означало, что война, еще весной бушевавшая где-то далеко на равнине, добралась наконец и до его родного дома.

Правда, порой над горами стали проноситься и уходить куда-то за перевал серобрюхие немецкие самолеты с крестами на гордо распластанных крыльях, но они не стреляли, не сбрасывали бомб, спеша на восток на равнину. Спустя некоторое время они возвращались — железные грохочущие птицы, но к ним привыкли — они стали частью этого мира. Но тут…

Сняв с головы шапку, подобно ящерке, замирая и вжимаясь в землю при каждом новом выстреле, Василе осторожно подобрался к краю скалы и глянул вниз. Вначале, кроме неспешно качающего тяжелыми ветками ельника, что не одну сотню лет упорно штурмовал крутой склон, он не увидел ничего.

Тра-та-та-та! Бах, бах! — вдруг звонко и весело захлопало совсем рядом, и из под еловой крыши вдруг выскочили трое одетых в камуфляж людей. За плечами небольшие мешки, в руках автоматы. Один из беглецов вдруг посмотрел вверх, и Василе, боясь, что его заметят, испуганно вжался в скалу, успев, однако, разглядеть красную точечку, алевшую у того на пилотке. «Русские!» — догадался Василе, осторожно приподнимая голову. Они растерянно остановились на опушке и, видимо, мгновенно поняв, что ходу им дальше нет, метнулись к единственному прибежищу — большим вросшим в землю валунам под скалой, белевшим вылизанными временем боками. От леса до валунов было не больше семидесяти метров. Словно сказочные великаны когда-то решили соорудить здесь свое костровище — натаскали гигантских камней, сложили их под скалой, да отчего-то передумали и ушли.

Чтобы добраться до «костровища» с того места, где лежал сейчас Василе, путнику, не найдись у него под рукой хорошей пеньковой веревки, пришлось бы вначале полдня топать по скале на восход до пологого спускающегося прямо в лес склона, а потом столько же до самих валунов. С другой стороны скала упиралась в еще более высокую гору и, чтобы обойти ее, потребовался бы не один день.

Вдогонку русским снова полетели пули, и было видно, как маленькие облачка каменной пыли, то и дело отлетают от скалы и валунов. Один из беглецов вдруг резко обернулся и ударил длинной очередью из своего автомата, давая возможность своим товарищам добраться до укрытия. В просветах между деревьями замелькали серые кепки немецких солдат, черно-рыжие спины овчарок. Солдат было много, казалось, они были повсюду, а русских было только трое, и Василе вдруг стало очень жаль последних. Один из них внезапно споткнулся и упал, потом снова поднялся и бежал уже не так быстро, припадая на одну ногу. Судя по всему, его зацепила одна из летящих из леса пуль. Второй, увидев это, что-то быстро сорвал с пояса и зашвырнул далеко в лес. Среди деревьев коротко громыхнуло и оттуда вдруг вырвался сноп огня и дыма, послышались отчаянные крики.

«Быстрей домой, сказать отцу», — подумал тут Василе и, уже не таясь, со всех ног бросился вниз по склону, к испуганно сгрудившимся на лугу овцам…

Уставших, изголодавшихся разведчиков не пришлось долго упрашивать, когда со словами: «Всем, чем Бог ниспослал» — их пригласили к столу. Тем более что на нем их ждал наваристый, заправленный лапшой и нарезанным полосками мясом бульон «чобра», еще хранящий тепло печи хлеб и темное, как бычья кровь, вино в глиняном кувшине. Все это за считанные минуты собрала на стол хозяйка — под стать мужу такая же худая и мрачная на вид женщина.

Ели так, что за ушами трещало. Правда, Чибисов от вина вначале отказывался и даже строго зыркнул на потянувшегося к кувшину Брестского, но стаканчик за здоровье хозяина и скорейшее окончание войны все-таки выпил.

За столом горец, который представился разведчикам, как Трофим Даутяну, вдруг разговорился и уже не казался таким мрачным и нелюдимым. Русский он знал на удивление хорошо, только кое-где неправильно ставил ударение и осторожно, с вопросительной интонацией произнося некоторые слова. Узнав, что Трофим участник прошлой войны, да к тому же сражался бок о бок с солдатами Брусилова, Крутицын пришел в необычайное волнение, ибо сам когда-то воевал под началом генерала.

Про аэродром пастух ничего не знал, но однако добавил, что если что-то и есть в этих горах, то в районе Черного ущелья. Там повсюду выставлены посты. Охраняет только СС. Слышал, как велись в горах взрывные работы, слышал выстрелы, да и немецкие самолеты здесь летали частенько. В тех местах еще в самом начале войны пропало несколько селян, и горцы зареклись соваться туда.

Услышавший это Чибисов так и заерзал нетерпеливо на лавке, но, покосившись на измотанных, осоловевших от еды и тепла товарищей, решил задержаться еще на пару часов. К тому же Трофим не советовал идти к ущелью ночью. Опасно, к тому же и заплутать недолго. Он пообещал дать русским в проводники своего старшего сына.

Чибисов, хотя и сам едва держался на ногах от усталости, попросил Трофима отвести его назад к скале, чтобы послушать, что делают сейчас немцы. Но те так ничего, кажется, и не заподозрили. Далеко внизу все так же горели костры и иногда постукивали в сторону скалы автоматы.

Рано утром, когда долину заполнил густой, как сметана, туман, в котором мгновенно утонули и теснящиеся вокруг скалы, и маленький домик, разведчики покинули гостеприимный кров. Вместе с ними Трофим отправил и Василе, которому наказал провести разведчиков кратчайшей дорогой к перевалу.

На рассвете Шуман, еще вечером прибывший к скале вместе с минометным расчетом, решил, что пора действовать.

Но на призывы сдаваться русские никак не отреагировали — валуны подозрительно молчали. Смутное беспокойство охватило оберштурмфюрера, и он послал на разведку группу солдат. За камнями никого не оказалось.

В мистику Шуман не верил, значит, оставалось только одно: кто-то из местных помог русским выбраться из ловушки. «Чистая идея всегда прекрасна, но все портит бытовой запашок, — с раздражением подумал он. — Как жаль, что нельзя полностью зачистить горы…»

— Немедленно организовать подъем и прочесать окрестности! — отдал распоряжения оберштурмфюрер, понимая, что время сейчас работает против него.

Пока альпийские стрелки, готовясь штурмовать скалу, доставали из ранцев снаряжение, Шуман еще раз осмотрел валуны, за которым еще вчера ночью скрывались русские. На одном из камней он вдруг заметил следы запекшейся крови. «Кто-то из иванов ранен — это уже хорошо», — отметил он, нетерпеливо поглядывая на суетящихся солдат.

Но прошло еще примерно полчаса, прежде чем первый стрелок достиг верха скалы, а еще минут через двадцать втянули наверх и самого Шумана.

С этой стороны скала оказалась пологим, мягко спускающимся в неглубокую долину лугом. Взяв с собой десяток стрелков и переводчика, оберштурмфюрер, не дожидаясь, пока поднимутся остальные, поспешил по склону вниз.

Вскоре высланная вперед разведка доложила, что обнаружен пастушечий домик. Шуман даже задрожал от волнения, предчувствуя удачу.

У небольшого, похожего на сарай домика худая женщина неопределенного возраста что-то мешала в большом, подвешенном на цепях котле. Глядя на ее белоснежную, вышитую какими-то немыслимыми цветами рубаху, Шуман вдруг остро ощутил насколько несвежее его собственное, пропахшее потом нательное белье. Уже почти двое суток он не брился и не принимал душ.

Чуть в стороне, на изумрудном косогоре, подле сплетенной из лозы и обмазанной глиной кошары, паслись овцы.

Заметив немцев, женщина обернулась к дому и что-то прокричала. На ее крик тут же вышел немолодой уже мужчина, по самые глаза заросший густой, седой щетиной. На нем была белая домотканая рубаха, такие же штаны, широкий кожаный пояс.

На вопросы пастух отвечал односложно, с явной неохотой. Выстрелы слышал, но русских не видел, и вообще всю ночь спал, ибо сильно устал вчера. В черных глазах горца ясно читалась плохо скрываемая неприязнь. «Врет или говорит правду? — с раздражением думал Шуман, разглядывая горца. — Скорее всего врет, но чем доказать это?.. Сам черт не разберет этих румын! Цыгане — они и есть цыгане, даром, что союзники». С каким удовольствием оберштурмфюрер продырявил бы сейчас из пистолета этот высокий упрямый лоб! Шуман повернулся к переводчику:

— Спросите, можно ли осмотреть дом?

С мрачным видом, выслушав вопрос, пастух молча посторонился.

Брезгливо сморщившись и стараясь глубоко не вдыхать жилой дух комнаты, оберштурмфюрер быстро шагнул в ее полумрак. Ничего подозрительного. Типичное жилище местного бедняка. В центре — беленая печь, в таких обычно пекут хлеб, несколько длинных лавок, на полках какие-то горшки, на одной из стен украшенная вышитым рушником иконка Божьей Матери… Мальчишку Шуман заметил почти сразу. Он сидел слева от входа за небольшим грубо сколоченным столом и, широко расставив острые локти, что-то сосредоточенно рисовал на большом куске бумаги. На вошедшего он не обратил никакого внимания. Рядом теснились баночки с красками и несколько жестянок из-под консервов. Из одной торчали кисточки, в другой, судя по всему, была вода. «Однако», — удивился Шуман и скорее из любопытства, чем преследуя какой-то умысел, подошел и глянул мальчишке через плечо.

Увиденное потрясло его. Шуман немного разбирался в живописи и не мог не оценить талант маленького художника. На рисунке был довольно-таки умело изображен зеленый склон, неровный гребень перевала и маленький пастушечий домик с белыми фасолинами пасущихся вокруг овец. Но вовсе не это поразило немца, а три аккуратно вырисованные человеческие фигуры. Они стояли подле домика. На груди автоматы, за плечами вещмешки, на пилотках были ясно различимы красные звезды…

— Где ты это видел? Русские были здесь ночью? Ну же, ответь! — вкрадчиво начал Шуман, но видя, что мальчишка никак не реагирует на вопросы и продолжает как ни в чем не было рисовать, тут же вспыхнул и, схватив его за шиворот, рывком выдернул из-за стола. Ребенок оказался неожиданно легким. В больших неподвижных глазах мелькнуло не то удивление, не то испуг, бледное лицо его внезапно скривилось в плаксивой гримасе, и он забился в руках Шумана, издавая при этом противный, похожий на вой звук. Оберштурмфюрер едва сдержался, чтобы не приложить мальчишку головой об стол. Но, вовремя сообразив, что ребенок не понимает по-немецки, стал звать переводчика. Тот, правда, уже и сам спешил на шум и крики. Следом за переводчиком вбежал в дом пастух. Увидев бьющегося в истерике сына, он пришел в неописуемое волнение и что-то быстро сказал, не спуская с Шумана ненавидящих глаз.

— Он просит, чтобы вы отпустили сына, — подал голос переводчик. — Он говорит, что мальчик болен и все равно ничего не сможет сказать.

— Тогда пускай он сам скажет, что это значит! — зарычал в ответ Шуман, отшвыривая ребенка и хватая со стола рисунок.

Даже в полумраке комнаты было видно, как побледнел пастух. Прижимая к себе заходящегося в истерике сына, он несколько мгновений неотрывно смотрел на рисунок, а потом перевел свой взгляд на Шумана и что-то медленно произнес.

— Он говорит, хороший рисунок. Его сын очень хорошо рисует, и он очень гордится своим сыном, — тут же отозвался переводчик.

У Шумана от ярости похолодели кончики пальцев, рука сама потянулась к кобуре, но, уловив едва заметную усмешку на губах горца, оберштурмфюрер сдержался.

— Расстрелять. Всех, — коротко бросил Шуман и быстро вышел прочь. Он вдруг почувствовал смертельную усталость и апатию. Двое суток без сна давали о себе знать. Ему представился весь тот путь, что надо проделать еще, чтобы догнать русских.

«К тому же, — подумал он, — что могут эти трое, один из которых ранен, без рации, без точных координат аэродрома?..»

Приказав стрелкам продолжать преследование, он направился назад, к злосчастной скале, откуда ночью удалось ускользнуть русским. За спиной оберштурмфюрера вдруг послышался истошный женский крик и сразу же вслед за ним, заглушая пронзительное, отраженное скалами эхо, коротко громыхнули автоматы. Он понял, что это значит, и оборачиваться не стал…

Расстояние в горах обманчиво: несколько сантиметров на карте, отмеченные Чибисовым еще в домике пастуха, обернулись шестью часами почти непрерывного подъема.

И хотя разведчики, помня предупреждение Трофима об усиленной охране объекта, старались идти осторожно, они чуть было не наткнулись на умело замаскированный немецкий сторожевой пост, расположенный рядом с единственной в этом районе горной тропой.

И непременно наткнулись бы, если бы не плывущий над тропой аромат свежесваренного кофе. Его первым втянул, словно вобрал в свои ноздри идущий вслед за Василе Чибисов и тут же подал знак остановиться. Приказав отряду сойти с тропы и замаскироваться, он подобрался поближе к посту и глянул в бинокль.

Немцы (капитан насчитал троих) вели себя довольно беспечно, видимо, сказывались удаленность и умиротворяющая тишина здешних мест. Над небольшим, аккуратно обложенным камнями костерком был установлен помятый закопченный кофейник, над которым дежурил один из солдат. Двое других о чем-то лениво болтали чуть в стороне, периодически поглядывая то на товарища, то на кофейник.

Снять немцев не представляло большого труда, но, посовещавшись, разведчики решили в бой не вступать, а попробовать пройти другим маршрутом, тем более что Василе знаками показал, что знает такой маршрут.

— Апроапэ, — несколько раз повторил он и махнул рукой в сторону возвышающегося над ними перевала.

Другая дорога оказалась почти вертикальной стеной, по которой разведчикам пришлось буквально ползти, прижимаясь небритыми щеками и ловя мысами сапог едва заметные выступы и щели, вслед за ловким, как ящерица, Василе. Но здесь, по крайней мере, им не надо было опасаться неожиданной встречи с немцами.

Тяжелее всего пришлось Брестскому. Раненная нога ныла нещадно, к тому же сильно опухла. Товарищи, несмотря на Димины протесты, поочередно помогали ему идти, а где надо — вытягивали на крутые уступы.

А вокруг, докуда хватало глаз, теснились покрытые синим туманом хребты с ободранными, облезшими местами мшистыми шкурами. На их склонах, смягчая резкий абрис камня, шевелились на ветру зеленые метелочки елок.

На одном из привалов измотанному такой геометрией Крутицыну привиделась вдруг смыкающаяся с небом степь и идущая по ней от горизонта конная лава. Что может быть прекрасней скачущих лошадей, что может быть прекрасней равнинного простора!..

— Господи, Царица небесная, и куда же занесла нас судьбинушка?..

Утром взглядам разведчиков открылось плоское, окруженное со всех сторон пропастью плато. Словно кто-то гигантской ложкой выбрал по краям весь камень, оставив в центре неправильной формы овал. Но овал этот явно был мал для взлета и посадки самолетов. Ни один, даже самый отчаянный летчик, не рискнул бы посадить на него свою машину.

«Неужели проводник ошибся, и мы вышли совсем не туда?» — с досадой подумал Чибисов.

А Василе, поймав его расстроенный взгляд, с виноватым видом смотрел, то на капитана, то на лежащее внизу плато. Внезапно выражение лица мальчишки изменилось, и он не смог сдержать удивленного восклицания. В одной из окружавших площадку гор вдруг открылся черный, напоминающий гигантский рот провал. Отъехали в сторону замаскированные под камень ворота, и из провала тут же выдвинулась и быстро поползла над пропастью к плато телескопическая дорожка…

— Вот тебе и взлетная полоса! Как же они его строили? — протянул восхищенный Брестский.

А из черной пасти тем временем выкатился похожий на серого, недовольно гудящего жука самолет. Поблескивая на утреннем солнце стеклянным колпаком, он стремительно проскользнул по дорожке, по гладкому, словно стол, плато, и через мгновение оторвался от земли. Поджались и ушли в серое брюхо шасси. А из горы уже выкатывался следующий жук, а за ним еще… С высоты хребта они казались игрушечными.

Не прошло и нескольких минут, как звено немецких бомбардировщиков оказалось в воздухе и, сделав круг над аэродромом, устремилось в сторону фронта.

— Наших бомбить полетели, сволочи! — произнес потрясенный этим зрелищем Чибисов. — Эх, передать бы сейчас по рации координаты и, считай, задание выполнено.

Что может быть обиднее — обнаружить объект и не иметь возможности сообщить об этом за линию фронта. Чибисов вдруг остро ощутил всю свою бесполезность. Они были подобны сейчас лишенному патронов оружию.

«Ну, нашли мы его, и что дальше? Думай же, капитан, думай!» — мысленно повторял Чибисов, не сводя глаз с потайного аэродрома. Скрыв провал, снова задвинулись ворота. Теперь даже самый искушенный взгляд не смог бы различить их на фоне горы. «Если рации нет, значит остается одно: проникнуть внутрь объекта, найти, по возможности, рацию и передать на открытой волне его координаты своим. А если не получится, то уничтожить объект, даже ценой собственной жизни».

Все это Чибисов после некоторого раздумья и сообщил своим товарищам.

— Ну что ж, командир, похоже, что другого выхода у нас просто нет, — кивнул в ответ Крутицын, а Брестский промолчал, только побледнел сильно.

Быстро перекусив холодной мамалыгой, грудинкой и сухарями (Крутицын успел еще и побриться), принялись за наблюдение.

Глядя в бинокль, Чибисов мысленно прикидывал, насколько реально проникнуть внутрь объекта через ворота. По всему выходило, что нереально — риск быть уничтоженными прежде, чем они успеют хоть что-либо сделать, слишком велик. Да и для начала требовалось еще перебраться через бушующую далеко внизу стремнину и подняться на плато. Задача, прямо скажем, практически невыполнимая.

— Через главный вход нам, боюсь, точно не проскользнуть, — озвучил он наконец свою мысль, отрываясь от бинокля. — Надо искать другой способ. Должны же быть в горе какие-то вентиляционные отверстия, запасные выходы, канализационные стоки, наконец?..

Он не договорил. В небе снова зарокотало и над горами показались стремительные черточки. То возвращались с задания немецкие бомбардировщики. Чибисов посмотрел на часы: не прошло и тридцати минут. Теперь все повторилось с точностью до наоборот. Самолетики-жуки один за другим ловко садились на самый край плато и катились внутрь гостеприимно распахнувшейся перед ними горы.

— Как пчелы в улей! Асы, — усмехнулся Брестский и покосился на товарищей.

Угрюмо смотрел в сторону аэродрома Крутицын, играл желваками Чибисов. Даже не понимающий по-русски Василе выглядел подавленным. Самолеты вернулись, все до единого. Это означало, что немецкие летчики выполнили свою задачу и теперь где-то там, у подножия Карпат, смерть снова собрала свою жатву.

А они в двух шагах от цели и ничего не могут сделать!

— Продолжать наблюдение, — отрывисто бросил капитан.

Но напрасно сантиметр за сантиметром исследовали они гору в мощные цейсовские стекла своих биноклей. Ни единого намека, ни единой зацепочки…

Первыми покинули хребет капитан и старшина. Для начала они спустились вниз на небольшой, тянущийся вдоль русла реки каменный карниз. Чтобы их не заметили с той стороны, специально выбрали заросший кустами склон.

Закрепили на карнизе веревку, разулись. Из оружия взяли с собой лишь ножи да гранаты. Все остальное, включая автоматы и вещмешки, завалили камнями.

Поручика, как только он разжал пальцы и ухнул в ледяную воду, сразу же закрутило и стремительно понесло к горе, под которой тонкой изломанной полосой чернел над водой вход в пещеру. С ног до головы обожженный холодом Крутицын вдруг испугался, что не выплывет, что судорога скрючит мышцы, и тогда конец. За спиной раздался едва различимый сквозь шум реки плеск — то отпустил веревку и отдался во власть стремнины Чибисов.

А вход тем временем стремительно приближался. Он был так низок, что Сергею Евграфовичу пришлось даже немного поднырнуть, но все равно его здорово приложило головой о нависающий над водой выступ. Старшина, правда, успел еще крикнуть: «Береги голову!» плывущему сзади Чибисову, перед тем как со свистом заглотнув воздуха, влетел в черную, словно с ревом разверзшуюся перед ним пасть пещеры. А в пасти — ничего, кроме полного мрака и ледяной, заполняющей весь узкий проход воды.

Крутицыну казалось, что он летит в никуда целую вечность. Еще немного, и он утонул бы, но подземное русло вдруг сделало поворот, заставив реку чуть сбавить свой бешеный бег. И Крутицын, чудом умудрившийся уцепиться за какой-то невидимый во мраке выступ, инстинктивно рванулся наверх. Из последних сил…

Его спасла узкая, оказавшаяся между водой и сводом туннеля полоска. Через мгновение на старшину налетел Чибисов. Крутицын едва удержал его и удержался сам, почти силком вытягивая капитана к своду.

— Дыши, командир, тут воздух!

И они судорожно вдыхали его готовыми вот-вот разорваться от нестерпимой боли легкими, почти касаясь губами холодного склизкого свода.

— Ну что?.. Поплыли… дальше?.. — в три приема спросил невидимый поручику Чибисов, когда они немного отдышались и пришли в себя.

— Поплыли, — отозвался Крутицын и первым разжал руку.

«Все-таки староват я стал для таких аншлюсов, — с тоскою подумал он, стараясь не гадать, что ждет их впереди. — Господи, спаси и сохрани наши души грешные!»

И они снова неслись по заполненному водой и мраком туннелю так долго, что боль в легких опять стала нестерпимой, и бывший поручик думал, что уже всё и мысленно произносил слова молитвы. Но неожиданно звук потока стал звонче, и какой-то просвет, поначалу принятый Крутицыным за плод измотанного недостатком кислорода сознания, замаячил вдруг впереди, а нависающий над головой каменный потолок туннеля ушел вверх.

Разведчики очутились в узкой пещере. Истинные размеры ее определить было сложно — своды терялись во мраке, а за просвет старшина принял небольшую, тускло горящую над водой лампочку.

Но не это сейчас занимало Крутицына, а большое, напоминающее водяную мельницу сооружение, перегораживающее пещеру, и к которому он, влекомый потоком, стремительно приближался.

— Гидроэлектростанция! — догадался Крутицын, с ужасом глядя на большие бешено вращающиеся лопасти.

Все было просто до гениальности. Немецкие инженеры воспользовались силой воды, чтобы обеспечивать электричеством горный аэродром.

Еще чуть-чуть, и старшину перемололи бы лопасти турбины, но он, вовремя заметив торчащую над водой скобу, с отчаянным криком вцепился в нее за мгновение до этого.

Следом вынырнул с абсолютно безумными от боли и ужаса глазами капитан. Крутицын едва успел поймать его за шкирку и притянуть к спасительному поручню.

Теперь над ними возвышалась бетонная, огороженная железным поручнем площадка, на которой теснились какие-то прямоугольные железные шкафы. «Наверное, трансформаторы», — решил старшина. Грохот стоял невообразимый, поэтому Крутицын, знаками показав, что полезет первым, стал осторожно подниматься по вбитым в бетон скобам.

Поднялся, осмотрелся и, вытащив нож, прошлепал босыми ногами дальше мимо мерно гудящих трансформаторных ящиков. После ледяной воды бетонный пол показался бывшему поручику теплым. Следом на площадку взобрался и капитан. Губы у него были синие, до черноты, и зубы выбивали дробь. С прилипшей к телу одежды стекала вода. Крутицын подумал, что и сам выглядит не лучшим образом.

За трансформаторами обнаружилась железная дверь. На счастье, она оказалась незапертой. Разведчики очутились в длинном, скудно освещенном забранными железными решетками лампами коридоре, по стенам которого змеились толстые кабели.

Несколько секунд решали, что делать: идти по коридору или ждать здесь. Решили все-таки идти.

Но не успели они сделать и нескольких шагов, как навстречу из-за поворота вынырнул какой-то совершенно беспечный немец. Судя по синему комбинезону, он принадлежал к обслуживающему персоналу аэродрома. Из-под воротника комбинезона выглядывали желтые петлицы гауптефрейтора люфтваффе. От неожиданности немец вскрикнул, но, поскольку крик его потонул в доносившемся из-за приоткрытой двери грохоте турбины, он в этот момент напомнил выброшенную на берег и жадно хватающую воздух рыбину. Гауптефрейтора тут же скрутили и потащили обратно к электростанции. Он был настолько испуган — наверное, разведчики показались ему выходцами из преисподней, — что пришлось даже несколько раз хлопнуть его по щекам, чтобы привести в чувство. Из-за невообразимого грохота Крутицын почти кричал немцу в ухо.

Пока старшина вел допрос, Чибисов с отобранным у пленного пистолетом стоял у двери, контролируя коридор.

На собственном недописанном письме, адресованном какой-то Марлен, немец, оказавшийся аэродромным техником, весьма толково нарисовал схему объекта, пометив, где находятся самолеты, где склад горючего и боеприпасов, системы жизнеобеспечения и самое главное — радиостанция. Там, по его словам, постоянно дежурит один радист.

— Запасные выходы на случай тревоги или экстренной эвакуации имеются? — спросил старшина.

Гауптефрейтор кивнул.

— Рядом со складом боеприпасов имеется выход на другую сторону горы, — и крестом обозначил место. — Там небольшая лестница и дверь…

Когда допрос был окончен, Крутицын приказал пленному раздеться. В глазах техника застыл ужас, но он поспешил выполнить приказание. Он что-то умоляюще закричал и слезы градом потекли по его враз постаревшему осунувшемуся лицу.

— Лицом к воде, живо!

Техник скорее понял, чем расслышал приказание и послушно повернулся к грохочущей внизу пропасти. Его била мелкая дрожь.

На миг представив, какая страшная смерть ждет сейчас немца, Крутицын выхватил у капитана пистолет и выстрелил пленному в затылок. Гауптефрейтора швырнуло вперед, и он, кувырнувшись с площадки, навсегда скрылся из глаз разведчиков, словно никогда и не существовал на этом свете. Лишь куски чего-то темного на миг мелькнули, словно померещились, среди бешено вращающихся лопастей.

— Гуманист! А мне даже пули на них тратить жалко. Пускай бы помучился, гад, перед смертью!.. — зло прокричал, наклонившись к Крутицыну, капитан и, подойдя к краю, в сердцах сплюнул в бушующую под ногами воду.

Быстро переодевшись в комбинезон немца, старшина взялся за его добротные ботинки. К немалому удивлению Крутицына, которому вечно «везло» на трофейную обувку, эти пришлись ему впору.

— Ну и вид у тебя, Сергей Евграфович, какой-то пакостный стал. Чистый фриц, — фыркнул Чибисов.

— Так того и добиваемся, — устало улыбнулся Крутицын, перекладывая в карман комбинезона гранату. — Ну что ж, первая часть плана выполнена, осталось только добраться до рации. Лестница в конце коридора. Должна быть…

Он развернул нарисованный немцем план аэродрома. Разведчики склонились над небольшим, выдранным из тетради листком в клеточку. Если техник не врал, то радиостанция находилась на втором уровне, аккурат над ними. Дальше коридор упирался непосредственно в самолетную стоянку, к которой примыкали топливный и оружейный склады. С другой стороны на схеме значился тупик с еще одной, ведущей вверх на третий и вниз на первый уровень лестницей.

Чибисов вдруг оторвался от плана:

— Я ведь что тут подумал, старшина… Если бы не смерть Соловца, не прижали бы немцы нас к той скале и никакого пастуха тогда бы точно уже не было. И очень даже может быть, что и аэродром мы тоже тогда бы не нашли… Выходит, что Костя своей смертью невольно помог нам задание выполнить. Слышишь, Крутицын?.. И мы теперь права не имеем его провалить!

— Согласен, командир, не имеем. Любой ценой, но выполним. Ну что, с Богом?..

Техник не обманул. На второй уровень они попали, поднявшись по гремучей винтовой лестнице, и сразу оказались в самой середине бесконечного, уходящего в оба конца коридора. Здесь, помимо вьющихся по стенам кабелей, через равные промежутки темнели железные двери. За одной из них должна была располагаться радиостанция. Судя по нарисованной гауптефрейтором схеме, от лестницы разведчикам следовало повернуть налево.

На счастье, коридор второго уровня был пуст, и разведчики беспрепятственно проследовали почти до самой металлической двери с аккуратно выведенной белой краской надписью по-немецки «Радиорубка».

Вообще надо отметить, что им здорово везло. И это обстоятельство начинало все больше и больше беспокоить Чибисова, который за свой долгий фронтовой век привык не верить в такие счастливые совпадения.

«Уж слишком все гладко!.. Не к добру это», — подумал он.

И точно. Когда они оказались напротив заветной двери, где-то далеко, в конце теряющегося в полумраке коридора, там где тупик и еще одна лестница, вдруг тяжело грохнула дверь и раздался дробный стук шагов.

То, что рано или поздно это должно было случиться, Чибисов не сомневался, но услышав, едва не запаниковал. Ведь слишком многое оказалось поставленным сейчас на на карту. Бежать вперед или вернуться на спасительный первый уровень? Нет, слишком далеко они отошли от ведущей вниз лестницы.

— Держи коридор, командир! — быстро шепнул Крутицын и, надеясь разве что на чудо, подскочил к двери радиорубки и дернул за приваренную ручку.

Но чуда не произошло. Дверь оказалась запертой изнутри, и тогда старшина несколько раз требовательно ударил в нее кулаком. Безуспешно.

— Не может быть, чтобы там никого не было! — зло оскалившись, Крутицын в сердцах саданул по двери ботинком. Та только недовольно загудела в ответ.

— Бежать надо, Сергей Евграфович, пока не поздно!.. Бежать к аэродрому.

Чибисов затравленно обернулся в сторону надвигающихся из конца коридора теней, пока еще едва различимых в тусклом электрическом свете.

В этот момент в двери вдруг что-то щелкнуло, и она приоткрылась. Коридор тут же наполнился переливчатым эфирным многоголосием, сквозь которое четко прослушивался монотонный морзяночный зов.

На пороге радиорубки стоял немецкий офицер в полевой эсэсовской форме. «Оберштурмфюрер», — мельком глянув на погон, чисто механически отметил Крутицын. За спиной офицера он различил длинную, как пенал, комнату от пола до потолка уставленную радиоаппаратурой, и в глубине ее, за ярко освещенным столом силуэт человека в наушниках и рацию. Сердце бывшего поручика бешено забилось: они в шаге от цели! Осталось только завалить немца и закрыть за собой дверь. Потом у них будет достаточно времени, чтобы передать координаты аэродрома своим.

— В чем дело? — удивленно приподнимая бровь, недовольно спросил оберштурмфюрер и скосил глаза на гауптефрейторские погоны поручика.

— Необходимо передать важное сообщение! — дерзко ответил Крутицын. Не давая немцу опомниться, он с силой дернул на себя дверь и тут же нанес удар ножом, метя офицеру в живот.

То ли сказалась усталость старшины, то ли еще что, но офицер, показав вдруг отменную реакцию, мгновенно парировал удар и тут же нанес противнику ответный — в пах. Затем, с силой оттолкнув скрючившегося Крутицына, с грохотом закрыл дверь.

Через мгновение по всему аэродрому взвыла сирена. Тени в конце коридора уже не шли, бежали. Теперь уже хорошо было видно, что это кто-то из обслуживающего персонала: на них были точно такие же комбинезоны, как и на убитом технике, в руках пистолеты.

— Проклятье! — зарычал, стиснув зубы Крутицын. В глазах его блестели слезы, выступившие скорее от досады, чем от боли.

— Уходим к аэродрому, старшина! — крикнул Чибисов и несколько раз выстрелил в стремительно приближающиеся фигуры, сразу оглохнув от звонкого, перекрывающего вой сирены грохота. В коридоре запахло порохом. Передний немец упал. На него налетел бегущий следом и тоже растянулся на бетонном полу.

Пистолет в руке Чибисов громыхнул еще раз, и капитан, увлекая за собой Крутицына, бросился вперед по коридору.

— Быстрей, старшина! Надо попробовать прорваться к аэродрому!

Над головами разведчиков хлопнул и погас, осыпавшись стеклянными брызгами, плафон. Еще одна предназначенная им пуля, выбив кусок штукатурки, ударилась в стену впереди.

— У, черт! — вдруг с отчаяньем в голосе крикнул капитан и, если бы не подхвативший его Крутицын, непременно бы упал. Не отпуская командира, бывший поручик выхватил у него пистолет и четко, как в тире, всадил пулю в чей-то кричащий рот, а затем, чуть сместив вправо вытянутую руку, продырявил голову еще одному. Вместо третьего выстрела раздался лишь сухой щелчок — в пистолете закончились патроны.

Тут, подумал было поручик, и пришел его конец, но фигуры в коридоре больше не теснились, а неподвижно чернели на полу рядом с радиорубкой.

Старшина осторожно опустил Чибисова на пол. Капитан был уже мертв. На его груди с левой стороны быстро расплывалось темное пятно. «Все, кончено», — застучало в голове старшины, и сталь в его глазах на миг замутнили слезы. Но лишь на миг, потому что в бесконечном, роковом для разведчиков коридоре, стали вдруг осторожно приоткрываться двери и чьи-то испуганные лица замелькали в них. Через мгновение немцы разберутся в чем дело, и тогда пиши пропало.

— Я не прощаюсь, командир, скоро свидимся, — быстро шепнул он в помертвевшее лицо капитана и бросился в сторону аэродрома.

— Скорее, я ранен, там русские диверсанты!.. Они побежали к аэродрому!.. Скорее! — закричал Крутицын, отшвырнув в сторону бесполезный теперь пистолет. В кармане тяжело моталась, била по бедру граната.

Некоторое время он бежал совершенно один, лишь за спиной хлопали двери и слышался все нарастающий топот множества ног. Но около аэродрома Сергей Евграфович наконец смешался с группой бегущих в том же направлении солдат и вместе с ними выскочил на залитое светом пространство. Он увидел огромный, освещенный прожекторами ангар, внутри которого рядами стояли новенькие самолеты FW-190. «Как пчелы в улье», — вспомнились ему вдруг слова Брестского. Сильно пахло керосином.

Бочки с горючим он увидел почти сразу. Они громоздились в углу рядом с двумя огромными цистернами, от которых тянулись в сторону самолетов заправочные шланги. Только бы добраться до них, а там… Там уже ничего не имело значения. Около цистерн он заметил несколько автоматчиков. На их лицах застыло недоуменное выражение.

— Скорее! Там русские диверсанты! — снова закричал Крутицын, из последних сил бросаясь прямиком к этим двум цистернам. Он уже ясно различал густые темные потеки на их покатых боках и мысленно представил все, что сейчас должно было произойти.

«Вот он, твой момент истины, Сережа! Твое предназначение. Для этого, выходит, ты и жил все это время…»

Чувство одновременного ужаса и восторга, от которого сладко ноет в груди и сжимается сердце, вдруг охватило бывшего поручика, как когда-то в Галиции, когда верный жеребец Каррубо нес его навстречу яростному пулеметному огню; или когда в охваченной колючей зимой Москве, в залитом ослепительным светом зале тоненький юнкер Крутицын вдруг осмелился пригласить на танец юную Машеньку Головину. Машу…

— Хальт! — вдруг коротко выдохнул один из часовых, наставив на него автомат, и старшина испугавшись, что немец выстрелит прежде чем он успеет бросить гранату, крикнул:

— Не стреляйте! За мной гонятся русские диверсанты!..

На какие-то доли секунды, немцы переключили внимание на вход за его спиной. Этого Сергею Евграфовичу вполне хватило, чтобы, сорвав чеку, бросить в сторону цистерн гранату. И хотя тут же, перерезая его пополам, ударили автоматы, дело было сделано. Граната, описав над головами часовых стремительную дугу, ударила в покатый бок цистерны.

«Прости меня, Маша…» — шептали в этом момент губы падающего на землю старшины.

Могучий удар потряс гору. От взрыва цистерн сдетонировал и склад боеприпасов. Рвущаяся из пещеры смерть вынесла каменные ворота аэродрома и огненная, окутанная клубами черного дыма река низвергнулась вниз, в бушующий поток…

Еще целый час Дима не решался тронуться в обратный путь. Не отрываясь, он все смотрел и смотрел на стремнину, в которой скрылись и, возможно, погибли его боевые друзья. Он вдруг остро, до тумана в глазах, ощутил свое одиночество.

Из оцепенения его вывел пастушок. Он осторожно тронул Брестского за плечо и, когда тот обернулся, показал сначала на все больше клонящееся к вершинам солнце, а затем кивнул в сторону, откуда они пришли вчера: пора, мол, уже идти.

— Да-да, — словно очнулся Дима. — Веди, пацанчик, веди… Нет, помогать не надо, я сам. Ты иди, иди вперед, а я потихоньку за тобой…

Тяжело опираясь на здоровую ногу, он медленно заковылял вслед за пареньком.

Среди разбросанных по хребту валунов играл разнотравьем ветер, деловито гудели шмели. В Диминой голове вдруг всплыло читанное Крутицыным: «Желтый ласковый шмель — золотое оплечье…», и сжалось, заныло сердце. Сантименты, проклятые сантименты — ты, паря, оказывается, тоже болен ими!

Брестский остановился и посмотрел назад. Где-то далеко внизу грохотала срезанная краем хребта и потому невидимая теперь река. Скрывающая аэродром гора тоже ничем не выделялась среди таких же, теснящихся вокруг вершин. «Эх, была бы сейчас рация и все бы было сейчас по-другому», — подумал Дима и вздохнул.

— Ба-бах!.. — вдруг где-то совсем близко громыхнул винтовочный выстрел.

Брестский мгновенно припал к земле, стараясь на слух определить, откуда стреляли. Осторожно приподняв голову, поискал глазами пастушка, но ушедшего чуть вперед Василе нигде не было видно. Все также шелестела на ветру трава, все так же мирно гудели шмели, но что-то враз изменилось в окружающем разведчика мире. Теперь он был полон тревоги и направленной против него, Брестского, вражды.

— Василе! — крикнул Дима.

— …силе!.. — отозвалось, словно предлагая веселую игру, эхо.

Предчувствуя страшное, он бросился вперед, рыча от боли в раненной ноге, и едва не споткнулся о лежащего в траве паренька. Василе был мертв. Между глаз темнело аккуратное пулевое отверстие.

— Пацана, пацана-то за что, падлы?! — затравленно озираясь, закричал Брестский, тщетно пытаясь определить, в какой стороне враг. Что-то с силой ударило в плечо, разворотило живот, и окрашенная кровью трава вдруг выросла перед Димиными полными муки глазами.

Высоко в небе, словно догоняя друг друга, запоздало грохнуло два выстрела…

Из-за лежащих впереди камней медленно поднялись и осторожно двинулись в сторону рухнувшего в траву русского несколько альпийских стрелков с винтовками наперевес.

В этот момент и раздался взрыв, а потом еще и еще. Взрывы были так сильны, что вздрогнули окружающие аэродром горы, и эта дрожь мгновенно прошла по каменному хребту и достигла того места, где лежал умирающий разведчик. Он сразу понял, что означает этот грохот…

Смерть Василе, Соловца и его собственная теперь уже не казались напрасными.

«Задание выполено», — с облегчением подумал Брестский, закрывая вдруг враз отяжелевшие веки. Уже навсегда.