Париж отдалился от Филиппа, сделался маленькой точкой, и различить в этой точке Санди было невозможно. Хотя если бы Филипп подался в обратную сторону, Париж снова бы вырос, разбежался потоками улиц, и на одной из них нашлось бы место Санди. Но пока он даже не оглядывался, до того захватила его новая яркая жизнь.

Санди ждала звонка. Филипп не звонил. От последней встречи у нее остался какой-то осадок, но она гнала от себя неприятные мысли, жалела Филиппа, сочувствовала его занятости. Жара стояла по-прежнему невыносимая. По вечерам она куда-нибудь ходила, ужинала с друзьями. Однако друзья разъезжались отдыхать, и, когда уехали Элен и Серж, Париж показался Санди пустыней, по которой кочевали лишь орды туристов. День или два она занималась домашними делами, собой. Подстриглась, купила новое платье. А на уик-энд решила навестить Филиппа. Позвонила ему в гостиницу раз, другой, третий, но так и не застала. И, уже не в силах изнывать у телефона, решила ехать в Бужи.

Санди выехала в субботу спозаранку и влилась в поток машин, который увозил истомленных жарой горожан из Парижа. Серая лента дороги разматывалась перед ней. Свежий ветерок гнал по небу крутобокие облака-корабли, от зеленеющих по обеим сторонам дороги полей веяло покоем.

Теперь и Санди радовалась, что наконец-то выбралась из города. Нажала кнопку магнитофона, и потихоньку запела ее любимая Барбара. Слушая песню про мучительную неразделенную любовь, Санди невольно взгрустнула. Она поставила другую кассету — у Бреля страсти не меньше, но его всегда одушевляет надежда.

Оказалось, что ехать не так уж и далеко: указатель пообещал вскоре поворот на Бужи. Про себя Санди отметила еще и стрелочку на Валье. Забавно! В Валье живет Поль Кремер. Жаль, что адрес стерся из памяти, а то можно было бы на обратном пути к нему заглянуть, познакомиться. Ну да все равно рукопись осталась в Париже, так что сожалеть не о чем.

Думая о Кремере, Санди не заметила, как добралась до Бужи. В гостинице никого. Неужели все на съемочной площадке? Конечно! С чего я взяла, что во время съемок бывают уик-энды? Съемочные дни всегда на вес золота. Что ж, тем лучше. Посмотрю, как они работают.

В гостинице ей объяснили, где снимают. Близко, всего в нескольких шагах, повернуть, еще раз повернуть, а там...

Умудрившись не заплутать, Санди вскоре убедилась, что киногруппа работает вовсю, переснимая материал, который запороли вчера, а запороли потому, что, одурев от жары, перессорились и переругались.

Треньян, заметив Санди, улыбнулся, но тут же насторожился и улыбнулся еще шире.

— Рад вас видеть, мадемуазель Тампл, вы еще очаровательнее, чем всегда. Вам удивительно идет эта прическа.

— Добрый день, мэтр. Рада вам сообщить, что и вы отлично выглядите!

Комплимент Треньяна был ей приятен, и настроение у Санди стало совсем лучезарным.

— Чем обязаны визиту? Неужели мы так заездили Филиппа, что он позвал на помощь? Мне-то казалось, что он полон энтузиазма, — продолжал журчать режиссер.

Санди обрадовалась, что не ошиблась в предположениях о непомерной занятости Филиппа, и поспешила успокоить мэтра.

— Филипп тут ни при чем, я приехала по собственной инициативе. Да и в договоре есть пункт о необходимых переделках. Полагаю, что у вас они в пределах разумного. — Санди уже говорила как литагент, озабоченный правами автора.

— В пределах гениального, — довольно хохотнул режиссер, — но, если будет перебор, издержки за счет мадемуазель Дюваль. Филипп перекроил ее роль, она стала куда интереснее. В общем, утрясем, не правда ли? Мы сейчас гоним как бешеные, делаем все, чтобы закончить съемки пораньше...

Раз Филипп занят, я ему мешать не буду, слушая режиссера, думала Санди. Я понимаю, что такое работа, и уважаю и свою, и чужую. Но вот одним глазком на мадемуазель Дюваль взгляну непременно, надо же познакомиться с исполнительницей второй по значимости роли.

— На главной у нас Тереза Мерри, как всегда обольстительна и безупречна. С молоденькой приходится возиться, но она того стоит, — веско уронил Треньян. — Рад был повидать вас, мадемуазель. Всего доброго. Филипп, если он вам нужен, полагаю, там, — мэтр махнул рукой, указывая направление, — а я побежал.

И толстяк действительно затрусил рысцой, отдавая на ходу какие-то распоряжения.

Санди направилась, куда указал Роже, и очень скоро увидела Филиппа. Он сидел с тоненькой блондиночкой в тени лип и что-то оживленно рассказывал. Филипп, которого она всегда считала немногословным. По тому, как он говорил и как блондиночка внимала, было ясно, что связывают их не только творческие интересы, но и какие-то другие, более глубинные. Что-то очень интимное было в той доверительности, с какой беседовали эти двое.

Сердце Санди больно кольнуло. Она даже остановилась на секунду, не в силах сделать еще несколько шагов и подойти к парочке, которая откровенно наслаждалась обществом друг друга.

Однако Санди собралась с силами, сделала один шаг, потом второй и с каждым шагом все отчетливее видела светящееся лицо Филиппа, его живые блестящие глаза, и с отчаянием понимала, что сейчас он целиком и полностью во власти юной Маргариты.

Марго заметила ее первой и удивленно уставилась на высокую крупную рыжеволосую незнакомку. Следом перевел глаза и Филипп. Честно говоря, он словно забыл о существовании Санди, будто та осталась на другой планете, в ином измерении. Ее появление стало для него вроде грома средь ясного неба, чем-то диким, немыслимым, несуразным.

— Ты? — растерянно сказал он. — Привет.

— Привет, Филипп, рада тебя видеть, — светским тоном, ослепительно улыбаясь, ответила Санди.

— И я очень рад. Познакомься, мадемуазель Дюваль, она играет Анну, а это мадемуазель Санди Тампл, мой литературный агент и очень близкий друг.

Женщины сложили губы в приветливые улыбки, но взгляды обеих остались холодными и неприязненными.

Растерянность Филиппа лишь убедила Санди, как серьезны отношения ее возлюбленного с молодой актрисой. И она попыталась понять, что же та из себя представляет. Но что можно понять за несколько коротких секунд? Прехорошенькая — аккуратный носик, бархатный взгляд. Держится подчеркнуто скромно. И одета простенько. Вполне возможно, что у нее есть вкус и вообще она кладезь добродетелей. Хотя недаром говорят, в тихом омуте черти водятся.

Санди тут же упрекнула себя за злопыхательство: во мне говорит боль, ревность. Я не имею права судить эту молодую женщину, тем более если она нравится Филиппу. И тут же услышала его нарочито деловой голос:

— Я вас оставляю, Маргарита, нам необходимо обсудить с мадемуазель Тампл кое-какие проблемы. Думаю, она ехала в такую даль не из-за пустяков.

— Ясное дело, — отозвалась Маргарита, и ее манера говорить подсказала Санди, что девушка выросла на городской окраине. — Но я вас буду ждать, месье Филипп. Я еще много чего не поняла в новом эпизоде.

Маргарита заметила, как занервничал Филипп, и невинно опустила ресницы.

— Конечно, конечно, — кивал он, будто китайский болванчик.

Прищурившись, Маргарита наблюдала за удалявшейся парой: Филипп шел, нервно подпрыгивая, и сопровождал свою речь возбужденной жестикуляцией, а рыжая толстуха плыла как крейсер. Да, сразу видно, суровая деваха, Филиппу не позавидуешь.

Филиппа словно окатили ледяным душем, а точнее, вернули с облаков на землю. Он всегда ценил Ди, да и сейчас не изменил своего отношения, она надежный тыл, великолепный товарищ, но ее появление на съемках так нелепо, так неуместно, как неуместна пишущая машинка среди хрусталя и цветов на праздничном столе. И за это он досадовал на Санди, всегда деликатную и тактичную. Она поставила в глупейшее положение их обоих, а ведь не только могла, но должна была позвонить.

— Я звонила, и не раз, — сказала Санди, словно прочитав его мысли, — но не смогла тебя застать.

— Неудивительно, ты же видишь, я очень занят, — сухо откликнулся он, подчеркнув слово «занят».

— Да, я вижу, что ты занят, — признала она, интонационно выделив то же слово, только совсем на другой лад.

Филипп прекрасно понял намек и внутренне напрягся: неужели дело дойдет до вульгарного выяснения отношений? Если он еще может простить Санди бестактность, то вульгарность — никогда!

— И все-таки решила тебя навестить по пути, хотя еду совсем по другому адресу: Валье, улица Клема, четыре.

Вот что значит жестокая необходимость, усмехнулась про себя Санди, я даже вспомнила адрес Кремера!

Санди улыбалась, и у Филиппа отлегло от сердца: разумеется, дурацкие сцены ревности совсем не в нашем стиле, мы всегда умели понять друг друга.

— Думаю, съемки скоро закончатся, мы вернемся в Париж и тогда я к тебе приеду, — задушевно пообещал он.

— Чтобы рассказать мне много интересного? Я совсем не жалею, что приехала. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Филипп мгновенно насторожился: неужели все-таки скандал? Но Санди смотрит так простодушно... И, хотя он не мог не уловить всю горечь ее иронии, Филипп предпочел сделать вид, что во фразе нет подтекста.

— Тебе тоже здесь интересно? И мне, — сказал он. — Жизнь мчится в таком безудержном темпе!

— Безудержном — весьма точно сказано, — согласилась Санди и добавила все с той же многозначительностью: — Беги, беги. Ты же занят.

Филипп сразу же ухватился за протянутую соломинку — он торопился вернуться к Маргарите, наверняка она ревнует, нужно ее успокоить.

— Ладно, Ди, побегу. Только ты не сердись. Скоро увидимся! — Он чмокнул ее в щеку. — Если б ты позвонила, все было бы по-другому.

— Не сомневаюсь, — кивнула Санди.

Филипп почувствовал, что гроза миновала и что бросить Санди посреди дороги как-то неловко.

— Пойдем, я провожу тебя, посажу в машину, ты же торопишься, да? — сказал он.

Не так, как тебе бы хотелось, подумала она и опять кивнула, прибавив:

— Да стоит ли, Филипп? Машину-то я оставила у гостиницы. Вряд ли у тебя есть лишние полчаса.

— Я в полном твоем распоряжении, — расщедрился вдруг он, еще раз облегченно вздохнув.

Всю дорогу он оживленно и нервно о чем-то рассказывал, а Санди думала: надо бежать куда глаза глядят! Филипп оказался предателем, я — слепой курицей. Он предпочел мне глупенькую простенькую девчонку, ему понравилось быть учителем.

Как ни странно, сейчас ей было легче, чем неделю назад. То есть нет, не легче, Санди было очень больно, но, словно после прививки, болезнь протекала мягче. И Санди изо всех сил боролась с этой болезнью, не желала ей поддаваться. Ни за что! Наверное, из-за Маргариты — та моложе, красивее, изящнее.

Гордость не позволяла Санди быть слабой и униженной и в собственных глазах, и в глазах Филиппа. Что ж, самое время навестить собрата по несчастью, Поля Кремера. Тем более что и адрес вспомнился. Подумать только! Хорошо, что он живет поблизости. Сейчас мне просто необходимо как-то отвлечься.

Вот и гостиница.

— Пойдем выпьем по чашечке кофе, — предложил Филипп.

Да, чашу надо испить до конца, с усмешкой подумала Санди и пошла вслед за Филиппом. Кофе пили в молчании. У машины расцеловались, и Филипп даже легонько прижал Санди к себе.

Только не лги, что соскучился! — взмолилась она про себя. И Филипп не солгал.

Санди села в машину, развернулась и тронулась в обратный путь. Филипп махал вслед.

Белые облака стали черными. Порывистый ветер сгонял их в одну огромную свинцовую тучу. И правильно, думала Санди, только грозы и не хватало. Ну чем я не король Лир? Пусть все вокруг гремит и грохочет. Может, мне станет легче...

И словно в ответ на ее призыв могуче загрохотал гром.

— Давай! Греми! — призывала Санди. — И ты, ветер, дуй со всей силы! Разметай их дурацкие декорации, унеси идиотские фантазии, прочисти мозги Филиппу! Неужели он не видит, что она насквозь фальшивая, эта его Маргарита!

И гром загрохотал, задул ветер, а вместо слез, которые все-таки сумела сдержать Санди, хлынул бешеный сумасшедший ливень — такие бывают только летом и только после долгой изнуряющей жары.

Санди внезапно ослепла в своем крошечном «пежо», хорошо еще, что уже въехала в Валье и даже почти добралась до дома Кремера. Она остановилась у ворот и посигналила. Никто не вышел. Видно, хозяин слышал только гром и ливень.

Ну что? Переждать в машине или выскочить прямо в бушующую стихию? Санди выбрала второе и не пожалела. Гроза словно поделилась с ней своей мощью. Платье вымокло в одну секунду, зато какой восторг проснулся в душе! Ветер! Молнии! Гром!

Я сильная! Я выстою! Я еще померюсь силой с Филиппом и с этой тщедушной актрисулькой! Нет, я никогда не буду ныть и киснуть, как месье Кремер!

Санди решительно толкнула калитку, и та открылась. Так же решительно Санди зашагала по дорожке к дому.

Поль Кремер сидел на террасе и с грустью наблюдал, как потоки воды губят его цветник. Но вдруг стена дождя раздвинулась, и перед ним появилась грозная и ясноликая дева-воительница. Поль застыл в изумленном восхищении.

— Богиня! Честное слово, богиня! — шептал он, любуясь Санди в мокром, облепившем фигуру платье.

Ему казалось, будто ожившая греческая статуя двигается навстречу. Полю и в голову не приходило окликнуть ее или поторопить, предлагая кров: он завороженно любовался словно летящей ему навстречу Никой Самофракийской.

— Поль Кремер? — спросила богиня, поднявшись по ступенькам, но тот молчал, продолжая с восторгом смотреть на нее.

Санди почувствовала, что восхищение вызывает та грозная сила, которой поделилась с ней стихия, и не стала обижаться на неучтивость.

— Мелисанда Тампл, — представилась она. — Элен Вишель передала мне вашу рукопись. Я приехала о ней поговорить.

— А я думал, вы родились из струй дождя. Приехали на громыхающей колеснице, запряженной крылатыми конями, и по дороге поражали молниями всех неугодных вам.

— Это я могу!

Глядя в ее грозные и в то же время веселые серо-стальные глаза, Поль искренне ответил:

— Верю.

Санди с интересом смотрела на плотного телосложения бородатого мужчину, который, похоже, так далеко унесся в страну фантазий, что и думать не думал предложить гостье обогреться и обсушиться.

— Знаете, а я бы вас написал, — вдруг неожиданно для самого себя сказал Поль.

— Прямо сейчас?

— Простите, мадемуазель, — сконфузился хозяин дома, — я как-то позабыл...

— Что я живая и могу простудиться, — насмешливо закончила она.

— Пойдемте скорее, — заторопился Поль. — Согревающего у меня сколько угодно, а вот переодеться?.. Не обессудьте, но вам и дальше придется оставаться античной богиней.

— Неужели? — все с тем же грозным весельем осведомилась Санди, представив скудно одетых греческих богинь.

— Что-то вроде хитона мы вам соорудим, простыней в доме достаточно. Идите примите горячий душ, а я пока придумаю, во что вам переодеться.

Он кивком указал на дверь ванной, и Санди, поблагодарив его улыбкой, скрылась за нею. Когда она, закутанная с головы до ног в махровую простыню, вышла, Поль склонился в галантном поклоне и указал на дверь в глубине коридора.

— Пожалуйте в будуар, богиня.

И Санди важно прошествовала по коридору, вошла, огляделась. Светлые, обитые атласом стены, старинная мебель красного дерева на львиных лапах, у трюмо козетка, пухлый восточный диван, а на диване ворох чудесных узорчатых восточных шалей — шелковых, струящихся, с бахромой и без.

— Драпируйтесь, — шутливо предложил хозяин, — в святая святых — будуаре моей тетушки. — И вышел, затворив за собой дверь.

Санди подошла к чудесному старинному трюмо, и в туманной дымке зеркала сама себе показалась незнакомкой.

Ни одна женщина не устоит перед шелковистой негой восточных тканей. Санди перебрала их — золотистые, вишневые с золотой сеткой, темно-синие с серебром, болотно-зеленые с золотом — и наконец остановила выбор на сиренево-палевой с бахромой. В нее и завернулась, любуясь нежными завораживающими переливами. Большие домашние тапочки хозяина подчеркнули изящество ее собственных ножек. При некоторой полноте руки и ноги у Санди были маленькими, кисти и ступни изящными. Из золотистой шали она соорудила тюрбан и, оглядев в зеркале восточную незнакомку, вполне довольная вышла на террасу.

Теперь Поль любовался не великолепной античной лепкой торса, а красками: сиреневая шаль сделала кожу чуть золотистой, глаза — фиалковыми, волосы — медовыми.

— Приветствую вас, фея Мелисанда! Я не ошибся, угадав в грозной богине обольстительную женщину. Вы волшебница, бесценная мадемуазель!

— Это правда, — вполне серьезно ответила Санди, — я шотландка, а все шотландки колдуньи и ворожеи.

— Час от часу интереснее! Так, значит, за шотландским виски мы будем беседовать о приворотных зельях?

— Только после того как поставим в гараж мою колесницу и вы мне покажете, где можно повесить сушить платье.

— Платье повесьте в ванной, а вашу машину я сам заведу в гараж. Но сначала все-таки пропустим по глоточку бренди, потом займемся машиной и платьем. — И Поль, оставив Санди греться у камина, удалился.

Когда Санди согрелась и ей захотелось выйти на террасу, в окно гостиной уже било солнце.

— Посмотрите, какое чудо вы сотворили, сменив гнев на милость! — крикнул из сада Поль, обводя рукой клумбы, которые сверкали и переливались на солнце, будто яркие восточные шали.

Санди величественно улыбнулась, соглашаясь, что сияющее солнечное волшебство — ее заслуга.

Марго хорошо относилась к мужчинам. Они окружали ее вниманием, заботились, помогали, спали с ней, обижали, бросали, но и неприятные моменты она со временем научилась находить естественными. С женщинами отношения складывались куда труднее, поскольку чаще всего они видели в ней соперницу.

Выросла Маргарита Мартине в одном из каменных закоулков прихотливого города Парижа в бедной многодетной семье. Рано повзрослела, рано стала зарабатывать себе на жизнь, рано ушла из дома. В четырнадцать лет она уже крутила любовь с пареньком лет семнадцати, работавшим в гараже, а когда устроилась подавальщицей в кафе, романы замелькали один за другим. Марго мечтала об огнях рампы и совершила почти невозможное, шагнув из ресторанного зала на сцену. Помог, разумеется, очередной любовник. Но Маргарита оказалась не только талантливой, но и цепкой, сумела удержаться, сумела набраться полезных навыков, стала сниматься в массовках. Она впитывала как губка разнообразные актерские хитрости, набиралась ума-разума, манер, лоска. Школа жизни не проходила даром.

Когда ей впервые дали маленькую роль, она сменила простонародную фамилию Мартине на благородную Дюваль и на заработанные деньги стала брать уроки актерского мастерства. За первой ролью последовала вторая, третья. Она работала не покладая рук. Ее хвалили, отмечая недюжинный талант. Однако Марго по-прежнему чувствовала себя уверенной только тогда, когда за ее спиной стоял очередной любовник. Кто-то должен был направлять ее, учить, советовать. Физическая любовь была для нее такой же природной потребностью, как пища, как сон, но Марго не придавала ей особого значения. В ее суровой жизни было не до чувств. Чувства были работой, их надо правдиво изображать, а испытывать не обязательно. Да и некогда.

Филипп ее устраивал со всех точек зрения. Роль у Марго обещала быть не хуже, а может, даже и лучше, чем у Терезы Мерри. И постелью сценарист ее не слишком донимал. В общем, то, что надо. И вдруг появилась рыжая толстуха. И, хотя Филипп представил ее как приятельницу, Марго мигом смекнула, что они, ясное дело, любовники и Рыжая влюблена по уши.

Когда они ушли, Марго ни на секунду не усомнилась, что Филипп сейчас получит по первое число. В квартале, где она выросла, женщины боролись за счастье, без церемоний разбираясь с соперницами: вцеплялись в волосы, пускали в ход ногти и кулаки, не скупились на площадную брань. Однако в киношной среде существовали другие правила игры: жены и любовницы складывали губки бантиком, улыбаясь друг другу, зато втихую пилили несчастного, возомнившего себя Казановой, не хуже пилы. А уж тот решал, кто ему больше по вкусу. Марго при конфликтной ситуации обычно сразу сматывала удочки, за кавалеров не держалась, этого добра навалом, всегда найдется новый.

Но вот из-за Филиппа мне придется, похоже, отступиться от своих правил, размышляла она. Ни при какой погоде я не позволю взять да и бросить на полпути мою роль! Роль-то выходит будь здоров и отлично у меня получается! Так что никаким рыжим я не позволю портить свою артистическую карьеру. Жизнь моя и так испоганена, а работа — это святое!

Марго разволновалась, разнервничалась. И Филипп после головомойки будет во взвинченном состоянии, значит, мне придется его приводить в чувство. В общем, стоит немного разрядиться. Треньян ходит третий день мрачнее тучи, так что имеет смысл совместить приятное с полезным.

Марго подошла к угрюмому мэтру и довольно прозрачно намекнула, что и ему пора отдохнуть, а вдвоем у них это неплохо получается. Роже сначала недоуменно посмотрел на нее, явно занятый совершенно другими мыслями, но потом сообразил, о чем речь, и согласился. Действительно, разрядка необходима.

Ночь, проведенная с Марго, оставила у режиссера самые отрадные воспоминания. Он был уже в возрасте, с годами молоденькие цыпочки стали интересовать его все меньше, а работа все больше. Но именно в кино и повелось, что режиссер имеет право первой ночи на любую из актрис, занятых в его фильме, и Треньян не собрался нарушать традиции. Это означало бы, что он выбывает из строя, что не способен уже ни на что серьезное в творческом плане. И убеленный сединами мэтр неукоснительно следовал укоренившемуся обычаю из самолюбия, хотя именно мужское самолюбие страдало все чаще и чаще. Но он надеялся, что молоденькие актрисульки об этом не судачили, а если и судачили, то только между собой. С Марго все прошло без сучка без задоринки, что наполняло Треньяна законной радостью. Поэтому уговаривать его на второе свидание долго не пришлось.

Филипп искал и не мог найти Марго. Отсутствовал он час, самое большее полтора, но и за это короткое время впечатлительная молодая особа могла вообразить черт знает что и, разумеется, разнервничаться. У Филиппа еще не было случая выяснить, чем успокаивает Марго расходившиеся нервы, поэтому для начала он заглянул к ней в номер, потом в бар. Потерпев неудачу, он решил переодеться и отправиться на поиски в поля и к пруду.

Выйдя из своей комнаты, Филипп в коридоре нос к носу столкнулся с Марго: томная, разнеженная, она вышла из номера Треньяна. Полуулыбка, глаза с поволокой... Ошибиться, чем это вызвано, невозможно! Но Филиппу Марго улыбнулась как ни в чем не бывало.

Филипп был потрясен. Убит. Неужели месть? И такая вульгарная? Марго оскорбила его до глубины души. В таком способе мстить было что-то невыносимо примитивное, низкопробное, отвратительное. Все, с чем он шел к Марго, что собирался ей сказать, замерло на языке. А он еще боялся ранить ее!..

Филипп резко повернулся и быстро зашагал по коридору. Марго окликнула его раз, другой. Молчание. К машине Филипп почти бежал, лишь бы поскорее убраться отсюда.

Хорошо, что Санди сказала, куда едет, я догоню ее, и мы вместе вернемся в Париж. Съемки ко всем чертям, я не обязан тут торчать! Если что потребуется, пусть утрясают по телефону.

Уже сев за руль, Филипп сообразил, что не расплатился, не забрал вещи. Выругавшись, он так же стремительно помчался обратно в номер. Уложить сумку — дело одной минуты.

Марго никак не ждала, что события развернутся столь стремительно.

Филипп обиделся на мою неверность, выходит, он всерьез в меня втюрился и никакая Рыжая этому не помеха! Позволить ему сейчас уехать — непростительная глупость. Я и не позволю. Сейчас самое главное выиграть время, не упустить момента и объясниться.

Марго знала, что, если только Филипп согласится ее выслушать, она победила.

Однако Филипп уезжал. Она видела из окна, как он подошел к машине, сел за руль, выскочил как ошпаренный и рванул в гостиницу — ясное дело, за вещичками.

Вот он, шанс!

Маргарита спустилась во двор, проскользнула на заднее сиденье и затаилась. Не заметит — отлично, заметит — пусть попробует вытурить. У него не получится, это точно.

Все складывается как нельзя лучше. Черная тучища закрыла полнеба, темнело прямо на глазах. Нет, в дождь Филипп меня не выставит. Впрочем, я постараюсь, чтобы он не заметил меня, а когда уж объявиться — там видно будет. Сложившаяся ситуация необыкновенно забавляла Маргариту — чистое кино!

Вскоре появился Филипп. Дорогой он встретил Треньяна, очень вальяжного и благодушного, туманно намекнул на срочные дела в Париже и простился. Режиссер, вспомнив о кратковременном визите Санди, понимающе улыбнулся и пожелал успеха. Завтра съемок нет, он и сам бы... Филипп не стал уточнять, что не собирается возвращаться ни завтра, ни послезавтра. Сев за руль, он продолжал бормотать что-то себе под нос, выясняя отношения то ли с Треньяном, то ли с ветреной Марго. Только успел захлопнуть дверцу, как хлынул ливень, да какой Ехать не было никакой возможности: впереди стена дождя, сквозь которую не видно ни зги.

Филипп чертыхнулся, но решил переждать. На душе у него кошки скребли, он включил радио. Изнывая от жары, все ждали этого ливня, и тот хлынул, но до чего не вовремя! Ладно, летние ливни короткие.

В машине стало совсем темно, ветровое стекло ослепло. Филипп слушал музыку и думал о Марго. Ему было жаль, что их отношения закончились столь нелепо. Конечно, он уже успел понять, что она, в общем-то, простенькая вульгарная девчонка, но в то же время Марго была и актрисой — тонкой, чуткой. А как слушала, робко глядя снизу вверх, впитывая каждое слово, каждую мысль!..

Потом он стал думать, что скажет Санди, и решил, что ей и говорить ничего не надо, она сама за него все скажет. А его приезд будет лучше всяких слов. Санди поймет, что он сделал выбор, и они вернутся вместе в Париж. Рядом с ним опять будет спокойная надежная умная Санди, которая была так тактична, что даже не дала ему повода почувствовать себя виноватым. Виноватым Филипп чувствовал себя теперь и собирался искупить свою вину. Хотя сердце у него щемило: эх, ромашка, полевой цветочек, что же ты натворила, зачем?

Дождь прекратился так же внезапно, как начался. Снова сверкало солнце, а под его лучами сверкал и весь умытый, обновленный мир. Филипп включил зажигание.

Марго устроилась поудобнее. Кино продолжалось.

Адрес Филипп запомнил хорошо. Он ехал по крошечному городку, невольно любуясь красными и белыми розами в маленьких садиках. Ах, Марго, Марго, что же ты натворила? А как было бы хорошо побродить с тобой по этому городку, рассказать тебе о своем детстве, которое прошло почти в таком же...

Филипп остановился у ворот дома номер четыре по улице Клема. Машины Санди не было. А что, если уже уехала? Забеспокоившись, Филипп поспешно вылез из машины. Тут же вылезла и Марго и, ухватившись за него, простонала:

— Ой, больно-то как! Я, кажется, подвернула ногу. Не пугайся, сейчас пройдет.

Филипп опешил от неожиданности: вот уж кого не ожидал увидеть!

— Зачем ты здесь? — резко спросил он, но уже крепко держал ее под руку и чувствовал, как Марго льнет к нему.

— Мне показалось, что ты собираешься наделать глупостей, — ласково объяснила она.

— А мне показалось, что ты их уже наделала.

— Я? Да с Треньяном можно иметь только деловые отношения!

— Неужели?

— Да! Ты что, не веришь мне? А тебя я... — Марго запнулась, словно признание дается ей с трудом, и тихо закончила: — Люблю.

— Интересное сообщение, — хмуро буркнул Филипп, не зная, рад или нет. В любом случае, играть чувствами этой молоденькой девочки он не собирался, и ему предстояло хорошенько поразмыслить, как же поступить.

Разговаривая, они шли по дорожке к дому. Марго почти висела на руке Филиппа, нежно прижимаясь к нему. Занятый выяснением отношений, чувствуя ее тепло, он как-то запамятовал, куда и зачем приехал, а Марго об этом и понятия не имела.

Зато Санди, увидев с террасы трогательную парочку, сначала несказанно изумилась, Потом порозовела от горестного недоумения и, наконец, вспыхнула от негодования.

Поль внимательно следил за игрой чувств на выразительном лице гостьи: щеки пылают, глаза снова стали стальными: нежная красавица фея вновь обернулась разгневанной валькирией. Не произнеся ни единого слова, она поведала ему печальную историю своей любви и вызвала сочувствие.

— Прошу прощения, драгоценнейшая фея Мелисанда, — обратился Поль к онемевшей Санди, — но я вижу досадную помеху нашему уединению.

Видите ли, я счастливый обладатель коллекции редких эстампов и по субботам и воскресеньям позволяю всем желающим любоваться ею. Должен сказать, у меня бывает довольно много народу, но сегодня я откажу всем. У меня одна гостья — вы. Простите, но я вынужден вас ненадолго покинуть.

Филипп стоял уже в нескольких шагах от террасы. Вид у него, надо признаться, был глуповатый. Узнав в восточной красавице Санди, он вдруг сообразил, в какое постыдное положение попал, и не мог сдвинуться с места. Раздумывая, что бы предпринять, он, склонив голову, невольно прислушивался к щебетанию Марго, которая лепетала что-то успокаивающее.

Им навстречу вышел высокий бородач, очевидно, хозяин дома. Филипп невольно напрягся.

— Мадемуазель, месье, прошу прощения, но осмотр коллекции на сегодня отменяется, — сообщил бородач. — Неожиданный визит феи Мелисанды помешает вам ознакомиться с эстампами. Сожалею, весьма сожалею... Представляю, как вы огорчены, но, увы... — Не переставая улыбаться, он ненавязчиво теснил непрошеных гостей к воротам.

Филипп радовался, что дурацкая безвыходная ситуация разрешилась сама собой, но одновременно чувствовал страшную неловкость. Отношения с Санди теперь испорчены безнадежно. Он нанес ей откровенное незаслуженное оскорбление, которое ему никогда не простит роскошная красавица фея Мелисанда. Ему и в голову не могло прийти, что она фея и что у нее есть совершенно ему неведомая, таинственная жизнь. Филипп шел подавленный, низко опустив голову.

Поль насмешливо поглядывал то на Маргариту, то на Филиппа. Не хотел бы он оказаться на месте этого парня, попавшего в цепкие коготки казавшейся простушкой девицы. Он довел их до ворот, еще раз извинился, откланялся и запер замок.

Через ограду он видел, как они сели в машину, и отметил торжество на хорошеньком личике девицы. Ни она, ни ее спутник Полю не понравились, но он мысленно пожелал им счастливого пути.

Санди поблагодарила Небо за счастливую развязку. При одной только мысли, что ей предстояло пережить, она чувствовала тошноту.

Вернувшийся Поль уселся напротив нее и продолжал говорить как ни в чем не бывало. Мало-помалу оттаяла и скованная после неожиданного визита Санди. Она горячо заговорила о возможностях издания рукописи, которая, безусловно, потребует кое-каких переделок. Можно, например, сделать из нее мелодраму...

Поль от души расхохотался.

— Вы преувеличиваете мои деловые способности. Я ведь даже коллекцию эстампов показываю бесплатно.

— Не сомневаюсь, — смутилась Санди.

— И совершенно напрасно. Разве можно быть такой доверчивой? На самом деле я деру безумные деньги, но только для того, чтобы посетителей было как можно меньше. А что касается рукописи, то к ней я и близко не подойду!

Он сказал это так значительно и так пристально посмотрел на Санди, что она поняла: Поль вкладывает в свое торжественное обещание какой-то особый смысл, но вдумываться не стала — ей было слишком плохо, слишком больно.

А Полю впервые за много дней не терпелось взяться за кисть. Черт с ней, с рукописью! Черт с ним, с прошлым! Перед ним золотая жила, удивительное богатство. У него чесались руки, чего с ним давно не бывало. Видя, что «золото» его тускнеет, он принялся болтать, шутить и отвлек-таки гостью от мрачных мыслей. День клонился к вечеру, Санди заторопилась, проверила, высохло ли платье, переоделась.

— Итак, я жду вас на сеанс во вторник, во второй половине дня. Вы не можете мне отказать, — сказал Поль, прощаясь.

Санди поняла, что отказать действительно не сможет, и утвердительно кивнула: да, хорошо, я ведь в отпуске, почему бы и нет?

Простились по-дружески. Неожиданное знакомство оказалось приятным для обоих.

Вторник так вторник, думала Санди, поглядывая на дорогу сквозь ветровое стекло. В пустоте, что внезапно образовалась вокруг нее, этот вторник будет мигать маленьким маячком, заставляя смотреть вперед, не давая сбиться с правильного курса.

Она не хотела знать, почему Филипп столь низко и оскорбительно поступил с ней, и не собиралась поддаваться волне отчаяния, которая уже подступала, готовясь подхватить ее.

Марго ликовала: кино получилось со счастливым концом. Пусть пока Филипп чернее тучи, зато скоро она его растормошит и между ними все опять будет тип-топ.

Филипп был в полной растерянности — он и злился на Марго, и был растроган той безоглядностью, с какой она кинулась за ним. Но больше всего его поразила Санди. Почему же он до сих пор не замечал, что она настоящая красавица? Бородач отрекомендовал ее феей Мелисандой, и чувствовалось, что он бесконечно горд ее визитом. На Филиппа повеяло неведомой ему жизнью, заработало воображение. Он удивлялся, как мог проглядеть в обыденной и будничной Ди загадочную Мелисанду. Сумрачно и рассеянно поглядывал он на щебетавшую Марго, почти не видя ее, придумывая, какой жизнью живет таинственная и прекрасная фея.

Рассеянно он вернулся в тот же самый номер и не возражал, когда вечером к нему в постель скользнула Маргарита. Однако обнимая ее, Филипп вспоминал Санди, и ему не столько хотелось вновь оказаться с Ди, сколько свести знакомство с загадочной Мелисандой.

Санди не напоминала себе ни валькирию, ни фею.

— Сдувшийся шарик, — констатировала она, вернувшись домой и посмотрев на себя в зеркало: осунувшееся лицо, несчастные глаза.

И хотя она не собиралась сдаваться, после подъема, к сожалению, неизбежно наступает спад. Ей ничего уже не хотелось, все раздражало, и больше всего то, как бездарно она распорядилась долгожданным отпуском. Махнуть, что ли, куда-нибудь с горя? Но и идти никуда не хотелось, а хотелось лежать ничком на кровати и реветь в голос от щемящей жалости к себе, неудачнице, которая всегда остается на бобах.

Раздражало, угнетало обещание позировать Кремеру. Позировать! Смешно сказать! С опухшими от слез глазами-щелочками? Да зачем мне вообще это нужно? Ради чего?

Вспоминая свой визит к Кремеру, ничего, кроме неловкости, она не испытывала. Сплошные нелепости: ее появление, переодевание, Филипп со своей девицей... Сколько Санди ни думала, она не могла понять, зачем он это сделал. И опять принималась плакать. Чем я заслужила такое унизительное оскорбление? За что? Все казалось гадким, отвратительным сном.

Санди пролежала в постели день, потом второй. Ревела, пила снотворное, спала, опять ревела. Взглянув в зеркало на свое опухшее лицо, пришла в ужас: еще день, и глаз не останется вовсе. Приняла контрастный душ, подкрасила глаза, припудрила нос и, решив, что пора возвращаться к нормальной Жизни, вышла прогуляться.

На Монмартре кипела жизнь, которая туристам кажется вечным праздником. Еще бы! Даже в самой маленькой овощной лавчонке витрина была произведением искусства, а создавались эти шедевры каждый день заново. Санди всегда восхищало неустанное трудолюбие одних, которое для других оборачивается праздником. Она поздоровалась со знакомой цветочницей и полюбовалась ее изящными букетами.

Мои герани, конечно, куда грубее, но зато жизнерадостные, жизнестойкие и жизнелюбивые. Я забросила их на целых три дня, а они выдержали. Буду брать с них пример! И Санди высоко подняла голову.

Она спустилась с Монмартра и пошла по бульварам. Они вторглись в тесный черно-серый каменный Париж в девятнадцатом веке и казались горожанам насильниками, узурпаторами. Потом опушились плакучими ивами и каштанами, спрятали в своей тени узорные чугунные скамейки, стали прибежищем многих поколений влюбленных и их трогательных воспоминаний, а также хранителями духа прошлого века — прекраснодушного, чувствительного, многоречивого.

Домой Санди вернулась совсем в другом настроении, не слишком веселом, но вроде примирившаяся с тем, что произошло. Нужно привести в порядок нервы и браться за работу, вот и все.

Завтра я все-таки съезжу к Кремеру, верну рукопись, объясню, что позирование слишком тяжелый труд, который не по мне. Впрочем, он и сам это прекрасно понимает. Его просьба — следствие все того же нелепого спектакля, который мы так внезапно разыграли. Но теперь мы снова на твердой реальной почве, снова трезво смотрим на вещи, и нам обоим ясна очевидная нелепость произошедшего.

Расставив все по местам, Санди почувствовала облегчение.

Поль давно уже не вскакивал с первыми лучами солнца, чувствуя будоражащий кровь запах краски и зуд в руках. Он обошел весь дом, придирчиво ища комнату, которая станет его мастерской.

Дом был совсем небольшой, очень старый. Две комнаты, в которых жила и умерла его тетушка, казались самыми обжитыми. Поль так и оставил их в неприкосновенности. Все остальное мало-помалу ветшало и давно нуждалось в ремонте, на который у древней старушки не было сил. Приехав, Поль облюбовал самую светлую комнатку с итальянским окном, смотревшим в сад. В ней стояли лишь стол и кровать, а ему больше ничего и не было нужно.

В холода он зажигал камин, смотрел на огонь, который лечил его, заставляя забывать об ином, оставшемся недоступным пламени. Поль радовался, что сбежал из Парижа, он хотел забыть обо всем, чем жил там. Поселившись в маленьком городишке, он полюбил возиться с цветами и составлял из них красочные композиции на крошечном пятачке перед террасой. Полюбил долгие прогулки, много читал и в конце концов сам стал баловаться сочинительством.

Сад он запустил, да и домом не занимался и теперь обходил свои владения, с удивлением обнаруживая кладовки, чердак, полутемные клетушки, о наличии и назначении которых не имел ни малейшего понятия. Открытий было много, но под мастерскую ни одно из помещений не годилось. Разве что чердак? Но на переоборудование уйдет неделя, не меньше. То ли дело мансарда в Париже! Впервые Поль вспомнил о ней с нежностью и даже с какой-то ностальгической печалью.

Но сеанс должен состояться во что бы то ни стало, и он попробовал приспособить террасу. Вынес лишнюю мебель, оставив только узкий диванчик, кресло и журнальный столик, а потом принялся колдовать с занавесями — свет должен быть мягкий, рассеянный. Перерыл тетушкины шкафы, сундуки, отыскивая ткань, которая могла бы послужить драпировкой, облюбовал несколько кусков, но окончательный выбор решил сделать после того, как усадит модель.

Поль привел в порядок мольберт, попробовал краски, кисти и стал грунтовать холст. Холсты он всегда грунтовал сам, никому не доверяя черновую, но существенную работу.

И, что бы ни делал, чувствовал неизъяснимую радость. Он словно оттягивал главное наслаждение, но, оттягивая, подбирался к нему все ближе. Работая, вспоминал фею Мелисанду и ждал ее вносящего свежую струю присутствия с тем нетерпением, с каким ждут грозы.

Во вторник, во второй половине дня, в саду художника появилась мадемуазель Мелисанда Тампл, в темном платье и с объемистой сумкой через плечо.

Поль сначала даже не узнал в этой крупной молодой женщине обольстительную фею-волшебницу. Будничные приветствия, усталый голос. Поль занервничал. Ничего похожего на вдохновение не сулила ему эта серьезно настроенная литагентша, которая мудрено и обстоятельно рассуждала о достоинствах и недостатках его писанины. Поль вглядывался в нее, ища деву-валькирию, которая грозно и весело смотрела на него несколько дней назад, античную богиню, летящую навстречу и восхищающую совершенной лепкой торса. Античным богиням противопоказаны балахоны в мелкий цветочек, они делают их похожими на колоды... Поль пристально вглядывался в лицо сидящей перед ним молодой женщины, ища, куда же запропастилась та, которая так поразила его и вдохновила.

Санди в какой-то момент почувствовала, что говорит в пустоту, что ни одно ее слово не находит отклика у этого странного бородатого человека, который смотрит и смотрит на нее тревожным пытливым взглядом, словно прося о чем-то или чего-то ища и не находя.

Не поддерживаемый ответами, поток ее красноречия мало-помалу иссяк, и она замолчала, тоже насторожившись, встревожившись, предлагая поискать вместе то необъяснимое, необходимое, в чем так нуждался чудаковатый хозяин. В том, что он чудак и неврастеник, Санди не сомневалась, но Поль был ей очень симпатичен, он был человеком необычным, а она умела ценить все необычное.

— Пойдемте! — Поль внезапно поднялся. — Я покажу вам потрясающие ирисы. Голландские. Я посадил их гораздо позже, чем нужно, а они взяли и распустились. Под осень. Представляете? Чудо из чудес.

Он сбежал по ступенькам вниз, она за ним, и оба, присев на корточки, застыли перед сиренево-серебристыми цветами, светящимися на солнце. Санди смотрела на ирисы, а Поль на нее. Он видел ее потемневшие сосредоточенные глаза, редкие золотистые веснушки на белой коже, полуоткрытые розовые губы. Малейшее душевное движение отражалось на открытом ясном лице, и Поль опять обрадовался. Она была совсем беззащитной, эта воинственная дева-валькирия, эта скучная литагентша, беззащитной перед любым нахлынувшим на нее впечатлением.

Они обменялись понимающими взглядами, отдавая должное кудеснице природе.

— А теперь я покажу вам свое самое любимое место!

И он увлек Санди в заросший неухоженный сад, разительно отличающийся от вылизанных садов-огородов соседей. Лавочка из дерна под старой корявой яблоней, по весне бело-розовой, а сейчас уже отягощенной мелкими зелеными яблочками, — вот куда он приходил посидеть долгими летними вечерами, вглядываясь в удивительное, никогда не повторяющееся прощание усталого солнца с землей.

Они уселись. Какой изумительный вид! Широко распахнувшиеся глаза Санди стали вбирать покой, который дарила зеленая луговина, перерезанная извивающейся синей речкой, большие белые коровы, основательные, умиротворенные, что паслись на ее берегах, а за речкой городок с колокольней и небо — прекрасное безмятежное небо.

Лицо Санди разгладилось, уголки губ счастливо приподнялись, на лице появилось что-то детское, шаловливое.

— Прямо хоть беги и купайся, — рассмеялась она.

— Почему бы и нет? — в тон ей ответил Поль. — Купайтесь на здоровье.

— Да я ничего не взяла. Как-то не сообразила.

— Тем лучше, — воодушевился он, — я буду за вами подглядывать!

— Только так, чтобы я не знала, — включилась в шутливую игру Санди.

— Обещаю! Я выберу самый густой куст. Ну же! Бегите!

Санди махнула рукой — была не была! — и побежала. Пробравшись сквозь кусты, она увидела тихую заводь излучины, скинула платье и вошла в прохладную воду, окунулась. Как же ей стало хорошо! Вода будто смыла все беды, и, счастливая, она поплыла.

Вернулась она бодрая, свежая. Поль все так же сидел на лавочке, лицо у него было серьезное, сосредоточенное, и Санди тоже вдруг погрустнела.

— Пойдемте, уже много времени, мне пора возвращаться. Я ведь приехала сказать...

— Я уже понял, понял, — замахал руками Поль, — что ничего не получится, что я не имею права отнимать у вас время. Я и так посягнул на многое, заставив вас приехать сюда. Простите. Но мне так вдруг захотелось писать! Я не устоял.

— А когда я приехала, расхотелось? — уже не без задора спросила Санди.

— Сначала расхотелось, — честно признался художник,— а теперь... — Он пожал плечами. — Не знаю, мне за вами интересно наблюдать, вы все время меняетесь...

— И все-таки вряд ли я смогу...

Она хотела сказать: «стать объектом ваших наблюдений», — но Поль опять подхватил ее фразу на лету.

— Дать мне возможность вас писать? Конечно нет. Я понимаю, у вас своя жизнь.

Они уже пробирались по заросшей тропинке обратно к дому, и ветки боярышника то и дело цеплялись за платье Санди, словно удерживая, не пуская ее. А ей при одной только мысли о тоске, что сторожит ее в парижской квартире, хотелось взвыть.

— У меня и в мыслях не было посягать на нее,— продолжал художник. — Я вам благодарен за то, что вы меня встряхнули, разбудили. Глядя на вас, я вдруг понял, до чего засиделся, расплылся, обрюзг. Понял, что непременно буду писать. И что мне надо поехать в Италию. Вы там были?

— Нет, все собиралась, да как-то не выходило.

— Да что вы?!

Поль преобразился. Санди с изумлением наблюдала, как с каждым словом о блаженной стране гармонии лицо художника молодело, разглаживалось, становилось прекрасным.

Они остановились у клумбы, и Санди завороженно слушала рассказ Поля. Знатоком живописи она не была, но Лувр посещала с удовольствием. Поль открывал перед ней неизведанную страну, перед глазами Санди проплывали нарисованные им образы, и ей хотелось увидеть их наяву, сравнить с возникшим впечатлением. Неведомый край искусств манил и притягивал ее.

— Нет, вы все-таки фея, — восторженно заключил Поль, — вы меня воскресили! Италия же рядом, завтра беру билет и там!

— Да, возьмите меня с собой, — неожиданно для самой себя попросила Санди, — у меня пропадают две недели отпуска. Я вам не помешаю.

— Буду счастлив стать вашим чичероне, — выказал галантность художник.

Но никакого счастья он не испытывал, скорее что-то противоположное. Едва возникшую радость от свидания с любимой страной гасило вторжение чужого человека, женщины, которая будет отвлекать его, мешать сосредоточиться. Безусловно, новая знакомая красива, обаятельна, умна, но... Путешествие вдвоем предполагает особую близость, своего рода интимность, невольно налагает определенного рода обязательства, а Поль не хотел ничего подобного. Горький опыт страдания отпугивал его от возможного сближения с женщиной.

Однако слово не воробей. Оба чувствовали неловкость, и, желая как-то разрядить обстановку, Санди попросила:

— Раз вы согласились быть моим чичероне, покажите для начала вашу коллекцию эстампов.

Она не поняла его заминки, не поняла, почему он пристально и внимательно смотрит на нее, а в глазах таится то ли упрек, то ли просьба. Мало-помалу до Санди начало что-то доходить. И по мере того как она все отчетливее понимала, в чем дело, она все ярче и ярче заливалась краской.

— Вы хотите сказать, что у вас нет никакой коллекции?

— Нет, так бы я никогда не сказал, — улыбнулся Поль, — у меня, например, есть замечательная коллекция шалей. А в Италии я покажу вам множество собранных мною прекрасных коллекций. Впечатлений, я имею в виду.

На глазах Санди блестели слезы — обиды, благодарности — она и сама не знала.

А Поль, вновь преисполнившись сочувствия, скрепя сердце мысленно согласился быть и гидом, и нянькой, и кем угодно для этой большой, но совершенно не защищенной девочки.

Переоборудование чердака в мастерскую затянулось. Поль велел начать с окон. Одно плотник расширил, и на чердак хлынул поток света, в котором весело заплясали пылинки. Второе прорубили — Поль любил закатное солнце, что так мягко золотит сгущающиеся сумерки. Главное было сделано. Остальное: настилка полов, обшивка стен, стеллажи — пошло своим чередом. Поль трудился наравне с плотником, добровольно нанявшись в подмастерья, наслаждаясь запахом свежеструганного дерева. А когда вымел мусор и оглядел свою новую мастерскую, она напомнила ему Санди — такая же веселая и золотистая. И Поль засмеялся, подмигнув своему отражению в стекле: молодец! Все идет правильно. И у самого живот подтянулся, приятно посмотреть! Даже борода, словно повеселев, за курчавилась. Держись, Париж!

Поль вдруг почувствовал, что готов встретиться со своим прошлым. Теперь, когда в его голове роилось столько замыслов, ему захотелось увидеть свои старые работы, взглянуть на них свежим глазом, оценить. Интересно, какими они ему покажутся?

Он позвонил Мишелю Пелетье, приятелю, которому перед отъездом в Валье сдал мастерскую.

— Приедешь? Отлично! Давно пора! — обрадовался Мишель. — Очень жаль, что не встретимся! Я на корриду в Испанию, есть одна идея. Ключ оставлю у консьержки, так что хозяйничай.

Поговорив с Мишелем, Поль позвонил Санди и с удовольствием услышал ее ясный теплый голос.

— Назначаю вам свидание в моем прошлом, — с комической важностью сказал он.

— Предпочитаю в будущем, — с живостью откликнулась Санди. — С прошлым вы разберетесь без меня. А как только разберетесь, позвоните. Я буду ждать.

— Вот не думал, что вы так серьезно относитесь к моему прошлому, — улыбнулся Поль.

— Имейте в виду, ждать вам придется недолго, я мигом расправлюсь со своим прошлым и позвоню.

— Буду рада. — Санди и в самом деле радовалась: похоже, Поль выздоровел или близок к выздоровлению.

— Но на всякий случай запишите телефон моей мастерской. Если я закопаюсь, вы меня вытащите.

— Запишу, но вытаскивать не буду!

— Ох, какая грозная! Тогда до встречи!

— До встречи!

Поль повесил трубку, продолжая улыбаться. Разлука с Санди, как ни странно, не тяготила его, он просто не ощущал ее, постоянно ведя с приятельницей мысленный шутливый разговор. А душное плотское придыхание, которое мешает друг друга слышать, порождает взаимную неловкость и исчезает только в постели, в их отношениях отсутствовало. Санди одарила его счастливой свободой общения со всем миром, которой Поль не уставал наслаждаться. Давно уже он не чувствовал себя таким молодым, его так и подмывало напроказить, подшутить, подурачиться. Он шутил сам с собой и сам же хохотал во все горло.

Гастон Криде, сосед Поля, с неодобрением покачивал головой, глядя на чудаковатого племянника покойной мадемуазель Кремер. Он не одобрял легкомыслия нового хозяина виллы, но, разумеется, не вмешивался: каждый волен обращаться со своим добром, как ему хочется. Однако вопиющая бесхозяйственность надрывала рачительное сердце рантье, и Гастон с горечью созерцал запустение, постигшее чудесный сад. А сколько земли пропадает даром! У мадемуазель Кремер всегда было образцовое хозяйство, каких только овощей и фруктов она ни разводила! А наследник оказался непутевым: то сидел как сыч, а теперь свистит с утра до ночи и просвистит-таки последнее.

Поль догадывался, что вызывает у соседей недоумение и неодобрение, но был так занят собой, что ему было не до кого. Чем больше он думал о путешествии в прошлое, тем соблазнительнее оно ему представлялось. За год разлуки с Лолой он очень изменился, и ему хотелось понять в чем именно.

В субботу ранним утром Поль не без волнения сел в машину. После тихого сонного Валье Париж ошеломил его шумом, обилием машин и людей на улицах, и он почувствовал себя безнадежным провинциалом. Даже машину вел поначалу с немалым трудом. Но очень скоро Поль освоился и почувствовал себя в кипучей столичной жизни как рыба в воде. Добрался до своей улицы и радостно вздохнул: оказалось, соскучился. Взял у консьержки ключ и стал подниматься на последний этаж, с удовольствием отмечая, что цвет стен остался бежевым, а лестница все так же поскрипывает.

Мастерская встретила его родным запахом красок и растворителя, но на вид стала совсем другой: теперь в ней царил беспорядок Мишеля Пелетье. Поль распахнул сначала окно, взглянул на парижские крыши, а потом заторопился в кладовку — там в образцовом порядке покоилось на полках его прошлое: папки с рисунками, картины. Он стал извлекать холст за холстом на свет, расставлять вдоль стен, и скоро отовсюду смотрела на него пустой чернотой глаз загадочная недоступная Лола.

Поль придирчиво приглядывался к портретам и не мог не усмехнуться. Черт подери! Чего-то я, конечно, достиг! Выразительный энергичный мазок, нервность ломаных линий, чистый холодный цвет. Стиль, безусловно, есть, но почему-то с души воротит. Скучная живопись. Бездушная. Интересно, почему я раньше этого не замечал?

Вдруг взгляд его упал на незатейливый набросок: Лола сидит на табуретке в своей любимой позе: поджав ноги, уронив между колен руки, вобрав голову в плечи — усталый нахохленный воробушек. А вот другой: по-детски обиженное личико с горестной складкой у губ...

Вглядываясь в наброски, Поль вдруг увидел Лолу такой, какой, наверное, она и была: простенькой, бесхитростной, деловитой. Вытирая пыль, она бесшумно сновала с тряпкой по мастерской, деловито стучала каблучками, уходя за покупками. Словно наяву, Поль услышал ее хрипловатый низкий голос, голос уроженки юга, и впервые сообразил, почему Лола упрашивала его поехать к морю — ей хотелось тепла, солнца. А зимой она, наверное, просто-напросто мерзла в их просторной и не слишком-то теплой мастерской.

Он видел в ней Кармен, а она была маленькой птичкой, которая всеми силами пыталась свить себе теплое гнездышко. И безуспешно. Поль не умещался в ее гнезде, он вообще был другой породы, очевидно из тех, что не гнездятся. И Лола ушла с тяжелым грузом обид и болезненных воспоминаний. Поль от души пожелал, чтобы и для Лолы прошлое стало мирной гаванью, где никогда не штормит, где утихают все бури.

Пепел перегоревшей любви таил в себе остатки тепла, и Поль, готовясь развеять его по ветру, невольно грелся.

С нежностью посмотрел он и на свои полотна. Как он был самонадеян, отважен, дерзок! Как верил во всемогущество мастерства! И оно у него, несомненно, было, это мастерство, а вот всемогущество — увы! Он надеялся на себя, и о нем самом кричит каждое из полотен, на котором изображена Лола. О том, какой он энергичный, дерзкий, мастеровитый. А живая Лола смотрит только со случайных набросков, где он ловил характерный жест, позу, движение. И выглядит она очень грустной и озабоченной. Почему-то Полю сегодня казались самыми интересными именно эти наброски, и он вглядывался и вглядывался в них, благодаря грустную Лолу за свои и прося прощения за ее страдания. Долгий мучительный год изменил его, обострил зоркость глаз и сердца. Теперь он видел, каким бесчувственным был тогда...

И ему опять мучительно захотелось работать. Работу он ощущал как счастье. Груз прошлого растаял, больше не угнетал его, не пригибал к земле. Поль торопливо отнес холсты обратно в кладовку и принялся собирать кисти, подрамники, соображая, чего не хватает и что нужно купить. Тянуло побыстрее вернуться в Валье, чтобы завтра... Да, сегодня уже не получится. Но завтра, завтра...

Тишину разорвал громкий телефонный звонок. Да-а, ведь мы еще собирались увидеться с феей, чуть не запамятовал. Хорошо, что она напомнила о себе. Он поднял трубку.

— Поль? — осведомился незнакомый женский голос.

— Да, — недоуменно откликнулся он, не в силах понять, с кем разговаривает.

— Мишель мне сказал, что вы приедете в субботу. Это Анни, подруга Лолы.

Поль тут же вспомнил узколицую голубоглазую шатенку — сработала профессиональная память. С Анни за все время их знакомства он обменялся двумя десятками фраз, не больше, и поэтому Поль по-прежнему недоумевал:

— Рад вас слышать. Чем могу служить?

— Мишель мне сказал... В общем... — Анни мялась, явно не зная, с чего начать. — Вы знаете, Лола сейчас у меня. Она тяжело болела, но сейчас уже поправилась. Осталась только страшная слабость. — Анни говорила теперь очень быстро, набравшись решимости высказаться до конца. — Мишель мне сказал, что из-за разлуки с Лолой вы бросили Париж, уехали в провинцию, сказал, что вы очень переживаете. Простите, что вмешиваюсь, но я подумала, что если вы с Лолой повидаетесь, то и вам, и ей будет легче. Она сейчас не в лучшем состоянии, но из гордости, конечно, не сделает первого шага. А вот если бы вы... Вы помогли бы и ей, и себе...

— Конечно. Непременно. Спасибо за заботу, — промямлил вконец растерянный Поль. — Дайте мне адрес, и я приеду где-нибудь во второй половине дня. Я ведь приехал по делам.

— О, понимаю! Буду вас ждать. Только Лоле скажите, что сами разыскали ее, а то она мне не простит. Сошлитесь на Мишеля, они в дружеских отношениях.

— Хорошо, Анни, хорошо. Около трех я буду. — Поль записал адрес, и они простились.

Несколько минут он сидел, потирая виски, раздумывая, что же делать. Он был готов помочь Лоле, но даже не представлял чем. О совместной жизни не может быть и речи, она канула в прошлое и безвозвратно. Это Поль понял именно сейчас. Денег Лола не возьмет — гордая. Честно говоря, он даже не видел особой необходимости в этом визите, но раз дал согласие, надо поехать, повидаться. Может, он в самом деле чем-то будет полезен.

Поль взглянул на часы и стал поспешно увязывать подрамники, потом взял кисти, коробку сангины, папку с акварельной бумагой. За недостающими красками и растворителем он только-только успевает в магазин. Мишель простит оставленный беспорядок.

Ровно в три Поль звонил в дверь Анни, держа в руках два букетика трогательных фрезий. Открыла голубоглазая шатенка: да, он не ошибся, когда представил подругу Лолы. Судя по животу, она вот-вот родит.

Поль вошел, вручил цветы и понял, что занял собой всю прихожую. Из-за двери высунулся мальчуган лет двух.

— У нас очень тесно, — извиняющимся тоном сказала Анни, — проходите. Лола задремала. Садитесь, мы с Марком пойдем погуляем. Мы только вас дожидались, чтобы открыть вам дверь.

— Конечно-конечно, — рассеянно отозвался Поль, беря стул и придвигая его к кушетке, на которой спала Лола.

Анни еще повозилась в прихожей, одевая малыша, потом хлопнула дверь.

Поль сидел и смотрел на спящую Лолу. Может быть, он впервые как следует рассмотрел ее: худенькую, изможденную. Какая Кармен? Какое пламя? Какие страсти? Сколько глупостей он навыдумывал! Стыдно вспомнить. Да, этой худенькой маленькой Лоле непременно нужно помочь. Впрочем, и Анни тоже — со дня на день в этой тесноте появится новый обитатель, тут не до подруг.

Вглядываясь в спящую, Поль с грустью чувствовал, что былая страсть улетучилась без следа. Может, она и не вспыхнула бы, если б он сразу увидел Лолу такой, какой видел сейчас. Его подвело собственное воображение. Но тем легче теперь предложить помощь старинной приятельнице, перед которой невольно оказался виноват.

Лола проснулась, и, глядя в открывшиеся черные, когда-то казавшиеся ему бездонными глаза, Поль невольно подумал, насколько выразительнее и богаче оттенками серые.

— Ты? — изумилась Лола. — Откуда?..

— Приехал за тобой. — Полю не хотелось ничего объяснять, он органически не был приспособлен к объяснениям.— Мишель наверняка тебе говорил, что я живу теперь в Валье, а мне он сказал, что тебе нужен свежий воздух. Так что собирайся.

— Подожди, Поль. Все так неожиданно. Хотя Мишель действительно убеждал меня, что после воспаления легких лучше всего пожить в деревне.

— Меня он в этом убедил, — энергично подхватил Поль. — Давай собираться, у нас мало времени. Ты знаешь, я терпеть не могу бестолковых разговоров!

Лола невольно усмехнулась: Поль есть Поль, терпением он никогда не отличался. Об отъезде он говорил как о деле решенном. И, как всегда, совершенно не интересовался ее мнением. Хотя сейчас ее мнение и в самом деле ничего не значило, у нее просто нет другого выхода. Мишель давно убеждал ее вернуться к Полю, расписывал, как тот страдает, считал, что без нее он загубит свой талант. Может, и в самом деле ее судьба быть музой художника Кремера.

За этот год, что Лола помыкалась по белу свету, ничего лучшего для себя она не нашла. Да и на что может рассчитывать девушка без образования? На место горничной в третьесортном отеле со всеми вытекающими последствиями?

Поль, видя, что Лола погрузилась в глубокое раздумье, принялся ее торопить: нужно поскорее ехать, в Валье тоже еще нужно устроиться, а завтрашний день Поль ни за что не хотел терять!

— Я тебе очень благодарна, Поль, — наконец со вздохом сказала Лола. — Надеюсь, что буду тебе в помощь.

— Конечно, будешь. Безусловно, — машинально отвечал Поль, прикидывая, сколько времени уйдет на сборы и когда вернется Анни, не попрощавшись с которой они все равно не могут уехать.

— А где Анни? — вспомнила о подруге и Лола.

— Пошла гулять с малышом.

Но Анни оказалась легка на помине, в прихожей хлопнула дверь, заливался смехом малыш. Узнав новость, Анни просияла.

— Я так рада за вас обоих! Надеюсь, теперь вы сумеете сохранить свое счастье. Я так боялась, что Лола вам откажет, но настоящая любовь преодолевает все препятствия. Видите, у вас есть надежда, Поль!

Он поддакивал, благодарил за добрые пожелания, особенно в них не вслушиваясь и нетерпеливо ожидая, когда же можно будет ехать. Наконец, радостно подхватив два чемодана и объемистую сумку, Поль погрузил их в машину.

Женщины между тем взволнованно переговаривались, пока Лола переодевалась.

— Вот видишь, он влюблен в тебя по-прежнему, — щебетала Анни, — полон нетерпения. Подумай, кто еще будет к тебе так относиться. Не бросайся хорошим человеком.

— Я все понимаю, Анни, — уныло отвечала Лола, — но он жуткий эгоист! Только о себе и думает.

— Ерунда, все мужчины эгоисты. К этому можно приспособиться. Попробуй!

— Я уже пробовала.

— А ты еще попробуй.

— Ладно.

Поль нетерпеливо посигналил, подруги расцеловались, пообещав звонить, сообщать все новости. Обе от души желали друг другу благополучия: обе стояли на пороге серьезных жизненных перемен.

Ведя машину, Поль то и дело искоса поглядывал на Лолу, привыкая к ней и удивляясь собственному равнодушию: рядом с ним сидела совершенно чужая женщина и он не мог понять, что же раньше в ней находил. Но именно поэтому Поль старался говорить как можно ласковее, стыдясь своего безразличия.

Лола же пообещала себе, что постарается позабыть обиды, попробует начать все заново. Может быть, за это время Поль и в самом деле понял, сколько я для него делала, как заботилась! Может, наконец оценил меня по заслугам? Мишель, во всяком случае, уверял, что Поль оценил.

До Валье добрались засветло. Поль с гордостью показывал свои клумбы, а Лолу неприятно поразила скудость маленького дома, неприбранность и запущенность сада, отовсюду веяло сыростью и запустением.

Войдя в комнату с итальянским окном, которую Поль великодушно отвел гостье, Лола зябко поёжилась: огромное окно смотрит все в тот же сырой запущенный сад и на нем нет даже шторы. Да я тут простужусь, а не выздоровею! Зимой здесь будет настоящий холодильник!

Увидев огорченное лицо Лолы, Поль сообразил, в чем дело, и попытался ее утешить:

— Здесь есть камин, его всегда можно растопить. Захочешь, купим обогреватель.

Впервые Поль заметил ее настроение и проявил заботу, это было чудом, и лицо Лолы расцвело улыбкой.

— Я хотела бы повесить шторы.

— В тетушкином шкафу этого добра навалом, завтра выберешь, что тебе по вкусу. И ковер можем постелить. Я-то живу по-спартански, а тебе нужно заботиться о здоровье.

— Спасибо, Поль! — Лола растрогалась, и что-то вроде надежды затеплилось в ее сердце.

— Осматривайся, соображай, что тебе еще нужно, а я пока схожу позову соседа. Надо отнести ко мне наверх оттоманку, мне там спать не на чем.

Лола благодарно улыбнулась: она не без напряжения думала о предстоящей ночи, ей одинаково неприятно было бы и отказывать Полю, и ложиться с ним в постель. Но он проявил деликатность, похоже, его в самом деле волнует ее здоровье. Неужели он действительно изменился?

Постучав, Поль вошел в комнату с охапкой дров, а когда Лола вышла в просторное помещение, которое когда-то служило, очевидно, гостиной, представил невысокому крепышу с седыми висками и живыми карими глазами.

— Гастон Криде, — назвался тот. — А вы с Полем похожи! И не знаешь, а сразу скажешь — родня. Скулы одинаково выступают, и посадка головы... Кузина, что ли?

И Поль, и Лола невольно разом кивнули, про себя немало удивившись неожиданно замеченному сходству.

— Погостить приехали? — добродушно продолжал расспросы Гастон.

— Здоровье поправлять, — ответил за Лолу Поль.

— А что с мадемуазель? — Лицо соседа выразило искреннюю озабоченность.

— Ничего серьезного, просто после воспаления легких врачи посоветовали пожить на свежем воздухе, — объяснила Лола.

— Воздух — первое дело, — оживился Гастон, — у нас его хоть ножом режь, такой воздух! А еще козье молоко. Приходите ко мне каждый день, будете выпивать по кружке парного, вмиг поправитесь. Кузен через неделю вас не узнает.

— Спасибо, весьма мило с вашей стороны, — поблагодарила Лола. — Только я не знаю...

— А я знаю, что мне будет приятно, если такая хорошенькая барышня поправится. Мы, деревенские жители, любим барышень поувесистее, правда, Поль? — И Гастон весело подмигнул. — Ну, сосед, где ваша оттоманка?

После того как мужчины доставили оттоманку по назначению, Гастон откланялся, напомнив, что завтра ждет Лолу на козье молоко.

Когда Лола вошла в комнату, которая неведомо на сколько времени должна стать ее пристанищем, в ней было уже тепло, весело горел огонь в камине, и она уютно свернулась под пуховым одеялом. При ближайшем рассмотрении все складывалось совсем не так уж плохо. И, довольная, Лола крепко уснула.

А Поль еще долго ходил по своей мастерской из угла в угол, посещаемый самыми разными мыслями: и невеселыми, и радостными.

Вот уже несколько раз Санди набирала номер мастерской Поля, но никто не брал трубку. Значит, он так и не выбрался. Когда он позвонил и назначил ей свидание в своем прошлом, она тут же ответила, что с прошлым он справится сам, а встретятся они в будущем. Что ж, значит, будущее еще не настало. А может, Поль начал работать и работа не отпускает его? Она не будет тревожить его звонками, чтобы он не почувствовал себя виноватым. Когда наберется душевных сил, позвонит сам.

Но флорентийская счастливая легкость уже витала в воздухе. Жаль, что Поль все еще болен своим прошлым. Санди от души желала ему выздоровления, которое непременно наступит. Она чувствовала, знала, иначе на душе у нее не было бы так безмятежно спокойно. Поль говорил, что и она, Санди, способна на чудо, называл феей. Порой Санди в самом деле чувствовала себя волшебницей — так счастливо преображался высокий грузный и подчас неуклюжий человек, становясь легким, подвижным и юным. И она мысленно посылала ему сигналы: «Все хорошо, Поль. Все правильно. Все прекрасно».

Санди отказалась от всех приглашений на этот вечер, собираясь провести его с Полем. Что ж, побродит одна, она всегда любила прогулки пешком в одиночестве. Почему бы не полюбоваться замечательным зрелищем, именуемым «вечерний Париж», ради которого съезжаются люди со всех концов земли?

Она надела платье, которое наверняка понравилось бы Полю, и вышла. Не спеша поднялась по крутой извилистой уличке Лепик к площади Тертр, которую оккупировали монмартрские художники. Многих Санди знала, были среди них и работяги-поденщики, зарабатывавшие себе на хлеб портретами-пятиминутками, были и талантливые, были и халтурщики. Но в целом ребята славные, и порой Санди охотно с ними болтала.

Потолкавшись среди художников, просто чтобы немного подышать запахом краски и почувствовать себя заодно с Полем, она поднялась на смотровую площадку перед Сакре-Кёр и, опершись на парапет, залюбовалась россыпью огней, в которую превратился вечерний Париж.

Как ни странно, ей не было грустно. Вмешательство житейского не могло омрачить их счастливой дружбы, точно так же, как их дружба не была препятствием ничему житейскому. Оба понимали, что счастливое парение не может длиться вечно, и послушно возвращались на землю. А земля была у каждого своя.

Полюбовавшись огненными гирляндами, Санди отправилась в свой любимый китайский ресторан, куда они часто наведывались с Филиппом. Салат с креветками, утка по-пекински, немного вина — традиционное меню. А может, взять что-нибудь экзотическое, например маринованных каракатиц? В честь Поля.

Она выбрала уютный столик в углу, открыла меню и задумалась. Но довольно скоро ее уединение было нарушено.

— Добрый вечер, мадемуазель, — произнес знакомый мужской голос.

Санди взглянула поверх меню и увидела Филиппа.

— Ты позволишь составить тебе компанию? — спросил он, уже отодвигая стул.

— Добрый вечер, Филипп, — ответила Санди, не зная, радоваться встрече или нет. Может, сегодня вечером все должны выяснить свои отношения с прошлым? — с невольной усмешкой подумала она.

Зато Филипп откровенно сиял. Он был счастлив, что Санди в субботний вечер ужинает одна. Это означало, что пока в ее жизни не появился другой мужчина, что она по-прежнему любит его и только обида мешает Санди быть с ним вместе. Еще Филипп был счастлив, что Марго не смогла поужинать с ним сегодня вечером, поскольку была занята в спектакле, и они договорились встретиться завтра.

— Можно, я закажу, ведь я знаю твои вкусы?

— нежно спросил Филипп, наклоняясь к Санди и пристально глядя ей в глаза, подчеркивая их особую близость.

— Неужели знаешь? — задумчиво переспросила она. — Впрочем, закажи.

Увидев, как нежно склоняется кавалер к даме, как настойчиво ей что-то шепчет, к их столику подошла цветочница с корзинкой, и Филипп тут же выбрал прелестный букет из мелких ветвистых роз.

Чудеса продолжаются, насмешливо подумала Санди, надо быть начеку, нас балуют не на шутку. Но букет приняла с благодарностью.

Филипп почувствовал, что еще на шаг приблизился к успеху, и поспешил сделать следующий. Взяв руку Санди в свою, он прошептал:

— Зачем ты меня мучаешь, Ди? Нам же плохо — и тебе, и мне. Да, я виноват перед тобой, так прости меня, прости! Я не могу без тебя.

До тех пор пока Филипп держался за свою правоту, пока лгал, стараясь убедить, что ничего не произошло, обида Санди вставала между ними непреодолимой преградой. Но теперь, когда он искренне раскаивался и просил прощения, Санди убеждалась, что Филипп ее любит, и ее отходчивое сердце было готово простить.

Простить? И сразу же перед глазами возникла нежная парочка, бредущая по дорожке между сверкающих после дождя кустов. Поль, на помощь! — мысленно позвала Санди, и вдруг почувствовала, что в ней вновь проснулось то грозное веселье, которое когда-то помогло ей справиться с болью.

— А что поделывает мадемуазель Дюваль? — спросила она. — Ты по-прежнему следишь за ее профессиональными успехами?

И ее порадовала непринужденность, с какой Филипп ответил:

— Конечно, она играет сейчас в небольшом театре на Монпарнасе.

— Прямо сейчас? — уточнила Санди и мгновенно сообразила, почему Филипп в субботний вечер ужинает в одиночестве.

— Право, не знаю, — передернул он плечами, — так пристально даже я за ней не слежу.

Разговор о Марго был ему неприятен, он хотел поскорее переменить тему.

— Поехали! — предложила Санди, вскакивая.

— Куда? — не понял Филипп.

— На спектакль! Берем такси и едем! Успеем, по крайней мере, на второе действие. — И, посмотрев на опрокинутое лицо Филиппа, добавила, сжалившись: — Ты же знаешь, я работаю и с актерами. Мне очень интересно. Я не прощу себе, если проморгаю восходящую звезду.

— А как же ужин? — попытался сопротивляться Филипп. — Я умираю с голоду.

— Час продержишься на духовной пище, — отчеканила Санди, — потом поужинаем.

— Нет, я ни в чем не могу тебе отказать, — со вздохом покорился Филипп.

А что ему оставалось? Санди пребывала в особом настроении: серые глаза насмешливо искрятся, губы улыбаются, но за улыбкой таится гроза, придающая Санди ту победительную силу, перед которой невозможно устоять. Немного подумав, Филипп сообразил, что он, собственно, ничем не рискует: Марго при всем желании не разглядит их в темном зале, пусть даже совсем небольшом. А польза, зная Санди, может выйти огромная.

Спектакль ему нравился. Марго играла озорную настырную девчонку, и характерная роль удавалась ей гораздо лучше, чем вживание в образ наивной и нежной Анны. Филипп гордился талантом Марго, она настоящая актриса. Что ж, пусть Ди убедится, что он может вполне бескорыстно интересоваться молодым крепнущим дарованием.

Так ничего и не заказав, они покинули ресторан и через двадцать минут уже сидели в полутемном зале и смотрели на освещенную сцену, ожидая появления мадемуазель Дюваль.

Санди огляделась — зал почти полон, хотя сезон далеко не в разгаре, значит, спектакль пользуется успехом. Тем лучше. Она всегда ценила вкус Филиппа. А еще через полчаса она первой бурно захлопала.

Вспыхнул свет, и стало видно, что зал совсем маленький.

— Пойдем! Пойдем! — Санди потащила Филиппа к дверям, не дожидаясь выхода актеров на поклон.

Филипп более чем охотно последовал за ней. Ди умница! Какой такт! Выйдя на аплодисменты, Марго непременно бы заметила среди публики крупную рыжеволосую Санди и рядом с ней его, Филиппа. Зачем портить девочке радость от успеха? А успех есть. Настоящий.

— Ну, как тебе? — с законным удовлетворением спросил Филипп. — Здорово? Что я говорил?

Он едва поспевал за уверенно шагавшей вперед Санди, которая свернула в боковой коридорчик.

— Потрясающе! — на ходу одобрила она. — Сейчас мы от души поздравим молодую актрису. — И Санди уверенно постучала в дверь.

Филипп покрылся холодным потом.

— Войдите! — крикнул женский голос, и они вошли в гримерную, где сидела усталая и счастливая Маргарита Дюваль.

Увидев широко улыбающуюся Санди с букетом и маячащего за ее плечом Филиппа, актриса от неожиданности растерялась, но тут же справилась с собой и вооружилась радостной улыбкой.

— Вы великолепны! Это от нас с Филиппом, — сказала Санди, протягивая букет. Она сделала шаг назад и чуть ли не положила ему голову на плечо.

— Спасибо, спасибо, — благодарила Марго, пытаясь поймать взгляд Филиппа и выяснить, что сие означает, какого черта он устроил эту комедию?

А Санди уже протягивала свою визитку и была сама благожелательность.

— Будет необходимость, всегда рада помочь.

Филипп, выразительно глядя на Марго и всеми силами стараясь дать ей понять, что ради нее готов на любые жертвы, присоединился к поздравлениям, добавив:

— Я рад, что мадемуазель Тампл наконец нашла время приехать на ваш спектакль, Маргарита, и оценила вашу игру по достоинству. Вы можете рассчитывать на блестящее будущее! Однако не смеем вас больше утомлять. — И он мягко, но настойчиво вытолкал Санди из гримуборной.

— А теперь ужинать! — энергично объявила она. — Ты доставил мне необыкновенное удовольствие. Спасибо.

Филипп молчал. Он сам расставил эту западню, сам в нее попался. Завтра предстоит выяснение отношений с Марго, а он терпеть не мог скандалов. Но Санди, Санди! Кто бы мог подумать, что она способна на такой спектакль?! Молодец!

Он обнял ее за плечи, прижал к себе. И все-таки ему хотелось доставить ей несколько неприятных минут в отместку за пережитое, поэтому, наклонившись, Филипп нежно проворковал:

— Ты была так добра, так сердечна с Маргаритой! Я видел, она была счастлива. Спасибо. Теперь ты сама убедилась, что можешь на нее рассчитывать при случае. Рекомендуй без опаски, она не подведет.

Санди пристально посмотрела в глаза Филиппу: он стал прилежным учеником в школе злословия или благодарит вполне искренне? И вполне искренне надеется, что она будет заниматься продвижением к славе его любовницы? В гримерке Санди поняла, что роман Марго и Филиппа продолжается, но перешел в другую стадию — Филипп скучает и хочет вернуться к ней, Санди. Этого он, несомненно, хочет совершенно искренне, недаром попросил у нее прощения. А вот чего хочет она сама?

— Да, я вижу, она талантлива, в этом ты не ошибся.

Санди ждала, что Филипп с шутливым пафосом воскликнет: «Но как я ошибся во всем остальном!». Однако он промолчал.

— Так куда мы пойдем ужинать? — спросила она. Несмотря ни на что, ей было весело: пусть Маргарита молоденькая, хорошенькая и даже талантливая, но Филипп все-таки предпочел ее, Санди! — Я тоже умираю с голоду. Не допустим, чтобы приятный вечер закончился двумя смертями!

Филипп не подхватил шутки и только теснее и теснее прижимал Санди к себе, собираясь взять реванш и окупить радостями сегодняшней ночи неприятности завтрашнего дня.

Они выбрали маленький рыбный ресторанчик «Кошка с удочкой». Усевшись, зажгли на столике светильник с желтым абажуром и посмотрели друг на друга: полумрак сделал их таинственно-привлекательными.

— Закажем лососину на вертеле, — предложила Санди, — восполним недостаток розового цвета в житейской материи.

Она все время пыталась шутить, но, следовало признать, не слишком удачно — нервы все-таки были на пределе. Значит, желательно выпить чего-нибудь покрепче, и Филипп, и она нуждались в этом.

Поквитавшись с соперницей, Санди все приглядывалась к своему возлюбленному. По ее мнению, Филипп вел себя безупречно. Ни тени недовольства не легло на его лицо, он был оживлен, нежен, внимателен, каждым взглядом, движением вновь и вновь подтверждая, что хочет быть с ней, и только с ней. И Санди начала оттаивать.

Жизнь есть жизнь, меланхолично рассуждала она после четвертой рюмки коньяка. Я не должна слишком строго карать Филиппа за мимолетное увлечение. Я ведь тоже не без греха. Если бы Поль не витал в царстве грёз со своей Кармен, кто знает... А Филипп, он такой родной, привычный...

Филипп почувствовал перелом в настроении Санди: она больше не отстранялась, не отгораживалась, не бравировала, вела себя мягче, естественней — и вздохнул с облегчением. Ему тоже стало легко и просто. И все казалось простым и радостным, они опять вместе: он и милая надежная Ди. Филипп наслаждался той чудесной безмятежностью, которая возникала только рядом с Санди. Он подозвал официанта и заказал шампанское.

— Что празднуем? Триумф Маргариты Дюваль? — не могла не съязвить Санди.

— Нет, победу Мелисанды Тампл, — очень серьезно ответил Филипп.

Когда они вышли из ресторана, шел уже второй час ночи, но они могли позволить себе никуда не спешить в этот осенний субботний вечер, хранивший, несмотря на прохладу, воспоминание о летнем тепле. Санди и не спешила. Казалось, все уже решено, но что-то мешало ей, вызывая ощущение неловкости. Призрак Марго витал в воздухе, и Санди не знала, как от него избавиться.

— Я к тебе? — Филипп остановил такси и вопросительно смотрел на нее.

— Нет, я к тебе, — мгновенно отозвалась она.

Если он хоть на секунду замнется, если откажет, будет настаивать на своем, она уедет одна, и больше никогда, никогда они не увидятся!

— Поехали, — тут же согласился Филипп, — только у меня беспорядок, Ди. Жуткий беспорядок.

— Я обожаю твой беспорядок! — выпалила она, садясь в такси.

Войдя в квартиру Филиппа, Санди убедилась окончательно и бесповоротно, что преувеличила роль Маргариты в его жизни, в этой берлоге нечего опасаться наткнуться на помаду или чулки. Те же скомканные свитера, кипы бумаг, окурки, чашки с недопитым кофе и пылящийся в углу компьютер. Все так, словно только вчера она ушла отсюда. Санди уткнулась в плечо Филиппа и всхлипнула.

— Ну что ты, глупышка? Что ты? — ласково спрашивал он, прижимая к себе ставшее податливым и покорным женское тело.

Марго ждала звонка от Филиппа. Он не позвонил в воскресенье, как они договаривались. Не позвонил в понедельник. Во вторник Марго позвонила сама, но не дозвонилась. Собственно, все было ясно и без звонка: он вернулся к своей рыжей литагентше. Летние каникулы закончились.

Съемки тоже закончились. У Марго осталась только работа в театре, она была занята в одном спектакле, который шел два раза в неделю, но режиссер пригласил ее репетировать в следующем. Как обычно, кроме роли он предложил еще и постель, Марго охотно согласилась, хотя ни в постели, ни на сцене режиссер ей не слишком нравился. Не понимаю я его закидонов, со вздохом жаловалась она коллегам.

Из-за режиссерских «закидонов» она и хотела повидать Филиппа. Благодаря ему и Треньяну, роль в фильме у нее получилась классная, Марго это чувствовала. Она не понимала, какого черта Филипп вдруг решил от нее бегать. Спать с ней не хочет? Мог бы так и сказать. Хотя сомнительно: Филиппу было хорошо с ней, она это знала, и ничто не убедило бы ее в обратном. Но возражать Марго бы не стала, пусть поступает, как считает нужным. Она и сама сейчас увлеклась Андрэ, своим партнером по спектаклю, так что вопрос постели они разрешили бы к взаимному удовольствию. И общались по-дружески!..

Марго легко примирилась с потерей любовника, но никак не могла примириться с потерей поклонника своего таланта. Она продолжала звонить Филиппу, однако тот как сквозь землю провалился. Поразмыслив, Марго наконец сообразила, в чем дело. Дело совсем не в Филиппе, а в Рыжей. Это она посадила его на короткий поводок и никуда от себя не отпускала — боялась потерять, чувствовала, что стоит ему с Марго повстречаться, как все его хваленые решения полетят ко всем чертям. Но на Рыжую Марго не злилась, она ее даже понимала. Может, и сама поведет себя точно так же, если у нее появится мужчина, которым она будет всерьез дорожить.

В общем, Марго поняла, что, если хочет общаться с Филиппом по-прежнему, ей не избежать разговора с Рыжей. Та должна убедиться, что у Марго есть своя личная жизнь, что Марго ей не соперница и претендует только на дружеское общение.

Марго порылась в сумочке, отыскала оставленную Санди Тампл визитку и решила поехать поговорить. Главное, в чем она хотела убедить Санди, так это в своей незаинтересованности в Филиппе как в возлюбленном. И была уверена, что каким-то образом сумеет ввернуть это в разговор на профессиональные темы.

Чтобы не нарваться на отказ, звонить заранее Марго не стала, и в среду, когда не было спектакля, надела свой самый строгий темнозеленый костюм, который необыкновенно шел к ее светлым волосам и бархатным глазам, и отправилась в агентство.

Настраиваясь на предстоящий разговор, она задумчиво шла по Латинскому кварталу, рассеянно поглядывая на книжные развалы, которые попадались на каждом шагу, не участвуя в веселой суете, которая всегда царит в этом средневековом университетском городке, прибежище молодежи.

Улица Мадам встретила ее тишиной. По другой стороне вместо оживленных стаек мальчишек и девчонок в джинсах степенно шествовала седовласая дама с таким же степенным белым песиком. Офис оказался очень скромным: узкая дверца, маленькая приемная.

— Вам назначена встреча? — осведомилась секретарша, и в глазах ее мелькнуло недоумение: Санди всегда скрупулезно точна, она не могла забыть о деловом визите.

— Нет-нет, — поторопилась развеять ее недоумение Марго, — я заглянула наудачу, мне просто хотелось поговорить с мадемуазель Тампл.

— Нойона будет минут через сорок, не раньше, — сочувственно объяснила секретарша.

— У меня есть время, если позволите, я подожду, — с безмятежной улыбкой отвечала Марго.

Против ее улыбки не мог устоять никто, и секретарша провела посетительницу в кабинет мадемуазель Тампл, оставив наедине с письменным столом, компьютером и креслом. Марго даже обрадовалась вынужденной отсрочке: у нее будет время вжиться в остановку, привыкнуть к ней, сообразить, как лучше начать разговор.

Она шла, рассчитывая на чистую импровизацию, но ей давали время подготовиться. Что ж, тем лучше. Она уселась в уголке на кресло и стала мысленно проигрывать разговор: она расскажет о своих успехах, попросит составить ей протекцию. Вот только в какой театр? К какому режиссеру? Ага, тут самое время попросить совета и перейти на Филиппа, который всегда давал ей такие ценные советы...

В кабинет заглянула секретарша.

— Как жаль, что вам приходится столько ждать, но если бы вы позвонили заранее... Мадемуазель Тампл очень обязательна... Вы позволите, я принесу вам кофе?

Марго поблагодарила ее за любезность. Сидя с чашечкой кофе, она внимательно присмотрелась к кабинету — на письменном столе аккуратная стопка папок возле компьютера, на окне множество цветов, пепельница, но, похоже, для посетителей.

Секретарша заглянула опять.

— Очень сожалею, но мне придется вас покинуть минут на пятнадцать. Очень срочное дело. Оставляю вас за хозяйку.

— С удовольствием останусь, — и Марго опять улыбнулась своей обворожительной улыбкой. Она не возражала побыть здесь хозяйкой и даже уселась за письменный стол, чтобы лучше представить, как чувствует себя за ним мадемуазель Санди Тампл. Улыбается, внимательно глядя на посетителя, постукивает ручкой, выслушивая его. Заносит данные в компьютер. Интересно, мои данные тоже занесет?

Дверь распахнулась, и Марго приготовилась рассыпаться в извинениях за то, что заняла место хозяйки. Кстати, начало, хоть и дерзкое, но совсем не плохое для дальнейшего разговора. Однако извиняться не пришлось. В кабинете появилась небольшого роста большеглазая брюнетка с легким пушком над верхней губой и румянцем во всю щеку. На ходу она вытаскивала из сумки ярко-красную папку.

— Мадемуазель Тампл? — торопливо осведомилась посетительница, — я хочу вам передать... — Она не ждала ответа, торопясь избавиться от папки и явно нервничая. — Вы имеете дело с моим мужем... — При этих словах она вызывающе посмотрела на Марго. — Да, я к нему вернулась, мы наладили отношения, и теперь его литературные дела буду вести я. Рукопись вам знакома, прошу внимательно отнестись к ней и постараться как можно быстрее пристроить! Телефон у нас прежний. — Брюнетка уже шла по направлению к двери, но у порога обернулась. — Муж не скрыл от меня, что ваши отношения перешли границу дружеских, но, позвольте заметить, адюльтеры с творческими личностями ничем хорошим не кончаются! — С этими словами брюнетка вышла.

Так вот в чем дело! — осенило Марго. У Филиппа, оказывается, есть еще и жена, и они наконец наладили отношения. Теперь понятно, почему он не звонит, бедняга! С такой мегерой не разгуляешься.

Брюнетка не понравилась Марго: чистый танк, с такими лучше дела не иметь. Дальнейшее ожидание мадемуазель Тампл лишалось всякого смысла. Марго посочувствовала и себе, и Рыжей. Придется им обеим обходиться без Филиппа, но мадемуазель Тампл еще будет иметь дело с его женой, а Марго избавит себя от подобных сомнительных удовольствий. Сначала она очень расстроилась, но природный оптимизм вскоре взял вверх. Обходилась же она до этого без всяких советчиков и ничего, справлялась! Справится и дальше. Например, успехом она обязана только своему таланту.

Похваставшись, Марго тут же почувствовала, что лукавит: без летней совместной работы роль Анны не получилась бы такой яркой. И вообще ей стало грустно: с Филиппом из ее жизни уходило что-то очень существенное. Она даже не подозревала, что он занял такое важное место. Но рассиживаться некогда, теперь Марго совсем не хотелось встречаться с Санди. Новости о Филиппе та узнает и без нее.

Маргарита уже шла к двери, когда та открылась, но заглянула в кабинет, по счастью, секретарша.

— Соскучились, мадемуазель?

— Нет, но решила больше не ждать. Я позвоню мадемуазель Тампл домой. Пока вас не было, принесли рукопись, — прибавила Марго, указывая на красную папку. Кто принес, уточнять не стала.

— Хорошо, хорошо, — закивала секретарша. — Пусть лежит. Мадемуазель Тампл сама разберется. Всего доброго! Жаль, что вы потеряли столько времени!

А мне не жаль, с невеселым смешком подумала Марго, если чего-то и жаль, то не времени, а Филиппа, но поделать тут уже ничего нельзя.

Когда Марго благополучно свернула в переулок, она облегченно вздохнула. Более того, ей стало необыкновенно весело. Вдруг показалось, что она избавилась от целой кучи неприятностей. которые могла бы сама себе обвалить на голову. И Марго от души поздравила себя с удачей. Теперь она понимала, почему Филипп так всполошился, когда она предложила поселиться вместе. Да им бы обоим головы не сносить, проведай его половина об их укромном гнездышке! Он, наверное, и от своей холостяцкой берлоги отказался, потому ему и не дозвониться. Ладно, все это теперь в прошлом! И Марго невольно посочувствовала Рыжей, для которой неприятности еще не кончились.

Чуть ли не вприпрыжку Марго отправилась к стоянке, где оставила машину, думая о том, что после стольких передряг ей совершенно необходима разрядка. Она бы и прошлась, но бродить здесь опасно, того и гляди появится мадемуазель Тампл.

Марго быстренько села в машину и, только захлопнув за собой дверцу, почувствовала себя в полной безопасности. Выезжая со стоянки, она увидела подъезжающую рыжую литагентшу, прибавила скорость, но тут же поняла, что обозналась. Нет, разрядка ей точно необходима, нервишки явно сдают.

Прямо хоть Роже звони! — нервно хихикнула она про себя. И тут же подумала, что пора и в самом деле позвонить мэтру Треньяну, узнать, как продвигаются дела с фильмом.

Съемками Роже остался доволен, меня он тоже хвалил. Интересно теперь посмотреть, как я выгляжу на экране. А еще интереснее, что будет делать Роже дальше. И захочет ли и дальше со мной работать? И вообще, жизнь необыкновенно интересна, со всеми своими поворотами и разворотами! Куда до нее какому-то кино!

Доехав до ближайшего автомата, она набрала номер Треньяна.

— Марго! Девочка! Получила приглашение?

— раздался бодрый вальяжный голос. — Как какое? Эстер вот уже две недели назад разослала. Послезавтра премьерный показ. Увидимся! Нам всем есть с чем себя поздравить!

А Марго уже с неделю не заглядывала в почтовый ящик, дурочка, нужно непременно сегодня заглянуть.

— Неужели, мэтр? И мне тоже? — спросила она игриво, но сердце у нее замерло.

— Тебе в особенности. Но не будем хвалиться заранее. Все мы суеверны, но кажется, — тьфу-тьфу! — никто не ударил в грязь лицом.

Голос у Треньяна был довольный, И Марго вдруг почувствовала себя необыкновенно, ослепительно счастливой. Неужели? Неужели впереди слава? Деньги? Успех? Да, сегодня необыкновенный день.

— До встречи, мэтр, — сердечно простилась она и тут же стала звонить Андрэ, чтобы назначить ему свидание на улице Риволи, где находился ее любимый ресторанчик.

— А почему ты вчера отказалась встретиться? Просто чудо, что ты меня застала, — сварливо сказал он. — Я уже уходил.

— Ты не мог уйти, сегодня день чудес, — серьезно ответила Марго. — Вчера я этого еще не знала. Так что? Встречаемся?

— Разумеется! В день-то чудес! А какие чудеса расскажешь?

— Посмотрим... — подпустила таинственности Марго, хотя внутри у нее все пело. — До встречи!

Она ехала не спеша и думала, что жизнь становится еще интереснее, когда к ней прибавляется кино.

Переговоры в издательстве затянулись. Санди, взглянув на часы, поняла, что в агентство сегодня ехать уже не имеет смысла, и попросила разрешения позвонить. Она хотела спросить у Лили, нет ли каких-нибудь срочных новостей, которые вынудили бы ее изменить завтрашнее расписание. Лили сообщила, что приходила и не дождалась Санди какая-то посетительница, но обещала звонить домой. Еще принесли и оставили на столе рукопись. Срочного ничего.

— Вот и прекрасно. Завтра с утра я опять в издательстве, в офисе буду во второй половине дня, в три я назначила встречу. Всего доброго, Лили. Думаю, вы уже на полпути к дому!

— На четверть, — засмеялась секретарша. — До завтра.

Договор в конце концов подписали на тех условиях, на которых настаивала Санди, и она со вздохом облегчения простилась с директором издательства.

Ей нужно было торопиться. Сегодня Серж и Элен пригласили ее с Филиппом на ужин в ресторан. Так что сначала душ, потом непременно часок полежать. Нигде не задерживаясь, Санди поехала домой. Она предвкушала те полтора часа, что пролежит, любуясь своим садиком. Потом приведет себя в порядок. Раньше она всегда нервничала, выбирая платье, стараясь выглядеть как можно лучше. Но после Флоренции в ней появилась какая-то счастливая небрежность — она перестала сомневаться в себе, почувствовала, что непременно будет хороша, если только пожелает, если глаза ее зажгутся вдохновенным огоньком.

Не успела она войти, как зазвонил телефон.

— Привет, Ди! — раздался голос Филиппа. — Как себя чувствуешь? Какие новости?

— Чувствую себя прекрасно. Новостей никаких. Во сколько ты за мной заедешь?

— А у меня новость. Только что выяснилось, что меня приглашают на премьерный показ нашего фильма. Сама понимаешь, отказаться я не могу, для меня это крайне важно. Извинись перед Элен и Сержем, ужинайте без меня. Целую, после показа приеду. Пока!

— Пока!

Санди отправилась в душ смывать огорчение. Хотя за месяц, что они прожили с Филиппом, она успела привыкнуть к подобным неожиданностям, привычка не сделала их слаще.

Честно говоря, Санди не узнавала своего возлюбленного. Скованный немногословный Филипп остался в прошлом. Новый стал постоянным участником всевозможных богемных и околобогемных сборищ, завсегдатаем круглых столов, охочим до опросов и анкет. Он принимал любое приглашение и, получив очередное, знакомился, налаживал связи, стремился стать своим человеком где угодно — в редакции, на радио, на студии. Он вдруг проникся любовью к спорту, курсировал из клуба в клуб.

— Погоди! Скоро я доберусь и до «Монд», — обещал он Санди завоевать одну из самых солидных и престижных газет, — у меня уже есть там знакомый журналист. Мы с ним вместе играем в теннис.

— Зачем тебе это нужно? — недоумевала Санди. — С одним ты играешь в теннис, с другим ходишь на скачки, с третьим играешь в бридж по средам. По-моему, для письменного стола у тебя не остается ни секунды.

— Ты как малый ребенок, Ди! Как ты не понимаешь, что мне необходимы связи! Я был круглым идиотом, когда держался в стороне от богемных тусовок. Теперь меня уже многие знают. И, вот увидишь, скоро будет знать весь

Париж. Я хочу, чтобы на каждую мою книгу была пресса.

— Круглым идиотом ты стал сейчас, — в сердцах отвечала Санди, — для того чтобы была пресса, нужны книги. А ты написал два романа и успокоился.

— Вовсе я не успокоился! Второй мой роман выйдет, и вот увидишь, какой будет успех!

Филипп пренебрежительно смотрел на Санди, повязывал новый галстук и отправлялся на очередное мероприятие, заседание, вечер, встречу.

Весь полученный в издательстве гонорар он пустил на обновление своего гардероба, заменив свитера, джинсы, спортивные куртки и грубые башмаки элегантными костюмами, рубашками, пальто и туфлями, сшитыми на заказ.

Санди больше не находила валяющихся повсюду скомканных водолазок. С новых костюмов Филипп сдувал пылинки и собственноручно аккуратно вешал в шкаф. Одевался он теперь броско, говорил громко, самоуверенно откидывая голову назад и пренебрежительно щурясь.

Зарвался, вздыхая, думала Санди, но ничего не могла поделать.

— Вот увидишь, — самодовольно цедил Филипп, — скоро у меня будут брать интервью. Скоро моим мнением будет интересоваться весь Париж. Вчера мы разговорились с одним журналистом, и он нашел, что я весьма оригинально мыслю.

— Что ты такое несешь, Филипп? — изумлялась Санди. — Я просто ушам своим не верю. Неужели ты серьезно?

— Ты снова хочешь задавить меня комплексами? — тут же начинал злиться Филипп. — Я тебе этого не позволю! Ты не парижанка и поэтому хочешь, чтобы и я оставался жалким провинциалом! Тебе претят мои успехи! Не знал, что ты так ревнива и завистлива!

— Филипп, опомнись! О чем ты?! Совсем недавно ты был не провинциалом и не парижанином, а человеком, талантливым писателем! А теперь превращаешься в хлыща, и мне это противно!

— А мне противно твое занудство, — огрызался Филипп и уходил на очередную встречу.

Глядя на надутого от осознания собственной значимости завсегдатая светских мероприятий — уж кто-кто, а Санди знала им цену, посещая их по долгу службы! — она с тоской вспоминала о летнем влюбленном Филиппе, пусть влюбленном не в нее, но с живым, озаренным лицом.

Еще год назад Филипп со страстью охотился за приглянувшейся ему женщиной, обладание которой казалось ему неземным счастьем. Но скоро он выяснил, что женщины вполне достижимы, а жизнь с ними не такой уж подарок. Теперь с той же страстью он гнался за славой. Будучи человеком неглупым, Филипп понял, что слава это результат работы определенного общественного механизма, и теперь осваивал этот механизм, как осваивают вождение автомобиля. Он считал, что пока написал достаточно, чтобы механизм заработал, и делал все, чтобы прибавить обороты.

— У нас может прожить только знаменитый писатель, — говорил Филипп, пытаясь убедить Санди в своей правоте. — Ко мне будут совершенно по-другому относиться, если статьи обо мне будут появляться в самых читаемых журналах. Будет пресса, непременно будет и литературная премия. Премия повысит мои гонорарные ставки. Я смогу спокойно писать и достойно жить. Для этого стоит повертеться.

Да, если хочешь денег, думала Санди, если ты уверен, что талант тебе дан для того, чтобы их зарабатывать. Ты заработаешь их, Филипп, целую кучу! Слава будет приносить тебе деньги, а на деньги ты будешь покупать себе славу. Но писатель — это совсем другое. Он вынашивает свои произведения, как женщина детей, он рождает их на свет, потому что не может не родить. Его детища и есть его жизнь. К его произведениям люди приникают как к животворному источнику. Я это поняла в Италии, и поняла правильно!

Но внутренние монологи оставались монологами, а жизнь шла своим чередом. Санди все чаще ловила себя на том, что неторопливо беседует с Полем. Совсем с ума сошла! — пугалась она, но нисколько не сомневалась, что и Поль точно так же делится с ней впечатлениями и неожиданными находками. Санди удивлялась, что не замечает разлуки, не скучает, потому что они словно и не разлучались.

Побеседовав некоторое время с Полем, Санди вновь пришла в хорошее расположение духа. Она огорчилась не потому, что Филиппа не будет за ужином, а потому что он все глубже и глубже увязает в суете, которая рано или поздно опустошит его и выбросит никчемным обломком на берег житейского моря.

Встреча с друзьями радовала ее. Санди с удовольствием оделась и, взглянув на себя в зеркало, улыбнулась жизнерадостной и полной сил женщине, которая смотрела на нее,

С Элен они не виделись уже давно и только разговаривали по телефону. Лучшая подруга жила теперь в другом округе, и Санди недоставало их ежевечерней болтовни за чашечкой кофе. Когда Элен вернулась из отпуска, они все-таки посидели в своем любимом кафе, но потом обеих закружила житейская карусель, из которой они никак не могли выбраться. И вот наконец нашли время повидаться.

Посидеть захотелось в Латинском квартале, где они любили бывать в юности.

— Стареем, — рассмеялась Элен, — раз нас тянет на воспоминания!

Говорить о старости она могла безбоязненно, потому что прекрасно выглядела, была полна энергии и самых радужных планов на будущее. Узнав, что Филипп к ним не присоединится, Элен огорчилась за подругу. Не очень-то он ей нравился, этот Филипп, Санди он и в подметки не годился. Но Санди была весела, а в том шуме и гаме, который окружил их в молодежном ресторане, они вскоре не только о Филиппе забыли, но и себя уже не помнили, так бурно веселилась вокруг молодежь. Споры, хохот, подначки. Все собравшиеся в зале казались одной большой компанией, и только они трое были чужаками. Да и музыкальные вкусы у них были совсем разными.

Переглянувшись, они разом поднялись.

— Не будем экономить, девочки, — смеясь, сказал Серж, обнимая их за плечи. — Пойдемте туда, где подороже и поспокойнее.

«Девочки» согласно кивнули.

С удобством устроившись на бархатных диванчиках ресторана на бульваре Осман, они заговорщицки улыбнулись.

— Оказывается, старость имеет свои преимущества, — объявила Санди, заказав свою любимую лососину на вертеле, — и я их ни за что не променяю на голодные метания бесприютной юности.

— Потому что мы вдоволь пометались и поголодали, пока нашли то, что нас устраивает, — философски заключила Элен.

Профессиональная судьба складывалась у каждого непросто: Элен, работая в фармацевтической фирме, продолжала учиться, мечтая о профессии психолога. Серж начинал как певец, а теперь переключился на компьютеры. Но они шли вперед, видели результаты своих усилий и были довольны.

— Кстати о поисках, как там мой кузен Поль? — вдруг вспомнила Элен. — Я даже не спросила тебя, виделись вы или нет?

— Да, виделись.

— И как он тебе показался? — Элен с любопытством наклонилась к подруге, ей и в самом деле было страшно интересно узнать мнение Санди о Поле.

— Ты знаешь, показался, — очень серьезно сказала та, — он обаятельный. И произведение любопытное, но, конечно, не для публикации. Я предложила внести кое-какие исправления, если он все-таки намерен опубликовать роман, но переделывать Поль ничего не захотел, и я вернула ему рукопись.

— Вот теперь я узнаю Поля, — расхохоталась Элен, — конечно, он не захотел! Он же страшный лентяй! Жуткий! Патологический!

Санди, хоть и не была согласна, спорить не стала.

— А что касается обаяния... — Элен сморщила хорошенький носик, — то ты уж меня прости, дорогая, но это у тебя профессиональное: любого автора ты видишь в розовом свете.

Санди опять не возразила. Ей совсем не хотелось обсуждать или защищать Поля, он не нуждался в защите. Просто Элен совсем не знала кузена, хоть и виделась с ним время от времени по-родственному, а Санди узнала, и очень хорошо. В том, что она рассказала сейчас, не было ни слова лжи, но и правды тоже. Санди было бы трудно объяснить, как и почему возникла их дружба, и она сочла за благо промолчать.

Тихая мелодичная музыка обволакивала, Элен с Сержем стали вспоминать, каким чудесным было этим летом море: ласковое, темно-синее, оно баюкало их на своих волнах почти две недели, а потом они поехали...

— А куда мы поедем на рождественские каникулы? — спросила Элен, и они стали перебирать самые соблазнительные варианты.

Во Флоренцию, хотела дать совет Санди, но промолчала. Она вообще мало говорила, больше слушала. Думала о Поле и совсем не была согласна с Элен. Какой же Поль лентяй? Лентяй не мог бы написать такой исповеди. Поль человек творческий. А любой творческий человек творчески подходит и к жизни, ломает ее без всякой жалости и расплачивается за это. Поль и из своей депрессии сумел что-то создать, поражение превратил в какой-то новый этап созидания.

Серж мягко взял ее за руку.

— Ты куда улетела от нас, Санди? Пойдем потанцуем.

— С удовольствием, — встрепенулась она. Танцевать она была готова всегда.

И они поплыли по мягким волнам музыки, то сближаясь, то отдаляясь, уже принадлежа не себе, а только ведущей их мелодии. Элен тоже танцевала с брюнетом-коротышкой, который ее все время смешил.

Усевшись вновь за стол, они выпили по бокалу вина, пожелав друг другу исполнения сокровенных желаний. Потом отдали дань чудесной кухне. Серж без конца шутил, описывая в лицах переезд, изображая, как Элен выбирала квартиру, как покупали хозяйственные мелочи.

— Самое необходимое, самое необходимое. — повторял он тоненьким голоском, — и мы притащили домой старинный глобус, представляешь, Санди? Но мне же необходимо отдыхать, — снова заговорил он тоненьким голосом, — а отдыхаю я, только путешествуя.

Обе женщины расхохотались.

Уже лежа в постели, Санди с удовольствием вспоминала проведенный вечер. Филиппа все не было. Он вернулся, наверное, под утро, потому что, когда Санди собиралась на работу, он еще спал. Распорядок дня у него был теперь, как у светских львов: Филипп ложился утром и спал часов до четырех дня. Он сонно улыбнулся Санди, перевернулся на другой бок и снова заснул.

Настроение у Санди сразу испортилось. Филипп погибал, губил свой талант у нее на глазах, а она ничего не могла поделать. Если она пыталась ему что-то втолковать, он злился и раздражался. Упрекал, что Санди не хочет его понять, что не любит. И она с ужасом признавалась себе, что, наверное, он прав, действительно не любит его, поэтому, совместная жизнь у них и не ладится, поэтому Филипп и занялся всякими глупостями. А когда она молчала, он обижался на ее отчужденность и равнодушие.

С невеселыми мыслями Санди отправилась в издательство. На этот раз встреча была короткой, и, позавтракав по дороге, она приехала в свой офис раньше, чем планировала.

Лили передала ей факсы, сообщила о телефонных звонках. Один факс очень порадовал Санди: американское издательство наконец-то уступило права на серию детективов. Этих прав добивалось маленькое издательство в предместье Парижа, для которого они были спасением. Сейчас она позвонит месье Леру и порадует его.

Она вошла в кабинет, чтобы тут же набрать номер Леру, но красная папка на столе привлекла ее внимание. Что это? Неужели? И почему-то перехватило горло от волнения.

Она взяла папку в руки, перелистала. Так и есть. Роковая женщина, Карменсита, что она здесь делает? Как сюда попала? Неужели Поль приходил, а я... я... Санди почувствовала себя маленькой девочкой, которую несправедливо лишили рождественского подарка...

— Лили, красную папку принес вчера мужчина? — спросила она.

— К сожалению, не знаю. Я отлучилась на почту, а здесь оставалась та самая посетительница, которая собиралась позвонить вам вечером.

— Меня вчера не было дома, — сказала Санди. — Ничего, все выяснится. Просто...

Просто она была безумно рада получить весточку от Поля и была бы безумно огорчена, если бы он уехал, не повидав ее. Но такого быть не могло, она это чувствовала. Он подавал ей знак, что вот-вот появится. Он всегда был выдумщиком... Или... Или к нему вернулась его роковая женщина. Она безумно ревнива, следит за каждым его шагом, но он все-таки находит предлог и едет в Париж, чтобы повидаться с Санди.

Она уже видела, как Поль крадется по дому в предрассветных потемках, стараясь не скрипнуть половицей, как оставляет в гостиной записку: «Срочные дела призывают меня в Париж! Литагент назначил мне свидание!» Торопливо садится в машину и мчится в Париж. Ее он не застает и оставляет папку, своеобразный сигнал: «Я здесь! Жди меня!».

Санди от души расхохоталась: вот и роман готов. Может, ей тоже начать писать? Похоже, что склонность к творчеству возрастает у нее с каждой секундой. Вот что значит общение с Полем. Стоит ему появиться, как все вокруг преображается, все меняется, пускается в рост — фантазии, таланты, желания, возможности! Хватит! — оборвала она себя. Ясно одно: Поль в Париже и скоро появится. Значит, нужно как можно скорее разделаться со всем, что намечено на сегодняшний день, переделать все дела, чтобы освободиться и иметь возможность удрать, как только он позвонит. И они отправятся странствовать по прошлому, по будущему, куда захочется...

Санди с головой погрузилась в работу, но чутко прислушивалась к любому скрипу, шороху, шуму шагов. В любой миг она готова была встрепенуться и расцвести радостью навстречу входящему Полю.

Лола вернулась в Валье поздним вечером. Вспоминая о Париже, она невольно улыбалась, довольная своей поездкой, которая все прояснила, все расставила по местам. Улыбаясь, она вспоминала, как покупала на Бульварах красную папку, как шла в литагентство, какой оказалась мадемуазель Тампл. Теперь Лола проникла в тайну Поля. Увидев вместо прилизанной старой девы, какой она представила себе литагентшу, хорошенькую куколку, она поняла, в кого он влюблен, и не могла не предупредить эту куколку: от Поля действительно ничего хорошего не дождешься. Так что пусть не надеется. Он ненормальный. В этом Лола убедилась окончательно и бесповоротно. Только ненормальный мог увидеть в ней, в Лоле, роковую цыганку, а в хорошенькой куколке — грозную воительницу в шлеме. Недаром все в Валье считают его чудаком, такой он и есть. С души Лолы свалился тяжелый камень: не она была какой-то не такой, а он. Больше она на него не обижалась, на больных не обижаются. Наоборот, даже сочувствовала.

Вторую половину дня она провела у Анни, полюбовалась малышами. Как она была бы счастлива иметь любящего мужа, рожать ему детей, прижимать к себе теплое крошечное существо, глядеть в ясные глазки! Но это у нее будет. Нося по комнате сына Анни, Лола поняла, что хочет одного: прочного семейного счастья. Помыкалась по белу свету, хватит. Пора вить гнездо.

— Париж тебе на пользу, Лола, — такими словами встретил ее Поль. — Давно я не видел тебя такой счастливой и спокойной.

— Мне на пользу не Париж, а добрый семейный дом, где муж зарабатывает на жизнь, а жена растит прелестных малышей, где все счастливы и довольны, — с невольным упреком сказала Лола.

Поль про себя содрогнулся, вспомнив этот семейный дом — тесноту, беготню малыша, а теперь еще и надрывный плач младенца.

— Рад за них и за тебя, Лола. А моя малышка чувствует себя из рук вон плохо, — честно признался он. — Сколько я с ней ни нянчусь, ничего не выходит.

Поль уже начинал приходить в отчаяние: сколько он ни бился, картина ему не давалась. Каждое утро он вставал с надеждой, что именно сегодня найдет нужный нюанс, оттенок, штрих, который оживит мастерски сделанный портрет. Но проходил день, а портрет становился еще мертвее. Невольно он то и дело посматривал на бесхитростный натюрморт, который говорил о Санди куда больше, чем ее собственное лицо, которое смотрело на него прекрасными серыми, но безжизненными глазами.

По сто раз на дню Поль проверял: может, я позабыл, какая она, фея Мелисанда? Но нет, она стояла у него перед глазами — смеющаяся, искрящаяся. Да ведь он и не собирался писать ее портрет, а хотел изобразить саму жизнь, которая явилась ему в чудесном женском обличье. И ничего не получалось.

Услышав его огорченное признание, Лола только вздохнула: у Поля все одно и то же, опять ничего не получается. Ну что ж, значит, и эту будет зарисовывать. Лоле уже и обидно не было, что он уничтожает ее портреты. Честно говоря, они ей совсем не нравились. Да и кому понравится такая уродина? Нет, хорошо, что люди ее такой не увидели.

А вслух она посочувствовала:

— Очень жаль, что ничего не выходит. Но ты же упорный, я знаю, ты от своего не отступишься.

— Конечно нет. Ложись отдыхай, а я пойду еще поработаю.

Поль поцеловал ее в лоб и исчез на своем чердаке. Лола еще долго слышала его шаги у себя над головой. Ему не спалось, он о чем-то думал.

Встала Лола довольно рано, но Поль уже стоял за мольбертом, когда она поднялась в мастерскую. Он не любил, когда его тревожили за работой, и Лола никогда не делала этого. И напрасно. Столько времени она поддерживала его заблуждения, робела перед ним, чувствовала себя неправой. Но теперь она хотела развеять эти заблуждения, вернуть Поля на землю, сказать ему правду. Пусть он все увидит так, как оно есть на самом деле. Она больше не собиралась потакать его чудачествам, она хотела помочь. Еще не поздно, Поль вполне может найти себе дело по душе, стать нормальным человеком, как все. Лола чувствовала, что должна поговорить с ним начистоту, и поговорить немедленно.

Но когда она поднялась в медовую, освещенную ярким солнцем комнату, то невольно ею залюбовалась. Грузная массивная фигура Поля занимала в этом струящемся золотистом пространстве центральное место. Он полуобернулся к ней и недовольно нахмурился.

Раньше Лолу как ветром сдуло бы. Раньше, но не сейчас. Она уже стояла за плечом Поля и смотрела на золотисто-рыжую крупную женщину с широко расставленными глазами. И вдруг ее одолел неудержимый смех. Она смотрела на портрет и хохотала. Неудержимо. До слез. Поль с недоумением смотрел на нее.

Он не мог понять, что в его картине вызвало такое безудержное веселье. И вообще, что здесь делает эта женщина? Зачем она сюда вошла? И только он собрался задать этот вопрос, как Лола простонала:

— Поль, ох, Поль! Ты когда-нибудь уморишь меня своими бреднями...

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду твою агентшу, — ответила Лола, вытирая глаза, — я ведь с ней познакомилась...

Поль недоверчиво смотрел на нее и ждал продолжения.

— Она точь-в-точь я пару лет назад, но блондиночка.

И фигурка, и рост, словом, все! Миниатюрная, изящная, а ты увеличил ее вдвое. Сделал из мухи слона! И ты всегда так поступаешь, Поль! Всегда видишь совсем не то, что есть на самом деле.

Поль смотрел на нее с прежним недоумением.

— Я ничего не понимаю, Лола, объяснись. О какой агентше ты говоришь? Ни с какими страховыми компаниями я не имею дела.

— Улица Мадам, семнадцать, литературный агент мадемуазель Тампл, вот какую агентшу я имею в виду, — отчеканила Лола.

Брови Поля поползли вверх.

— И где же ты ее видела?

— На улице Мадам и видела.

— А что ты там делала?

— Я отдала твою рукопись, чтобы она ее пристроила. Пусть издадут, я ничего не имею против.

Того, что произошло дальше, Лола никак не ожидала. Поль схватил ее на руки, громко топая, спустился по лестнице, внес ее в спальню и, закрывая за собой дверь, сказал:

— Заруби себе на носу: никогда, ни при какой погоде ты не будешь издавать мои рукописи, продавать картины, давать советы!

— По-твоему, я не имею права?.. — возмутилась Лола, готовясь высказать наболевшее.

— Нет, не имеешь, — твердо сказал Поль и закрыл дверь.

Теперь следовало разобраться с мадемуазель Тампл. Интересно, что там наворотила пламенная Карменсита? А я сам? Неужели так и не позвонил Санди с тех пор? Исчез — и ни слова? Да нет, не может быть!

Но именно так и есть. Он, который был так занят ею, который думал о ней дни и ночи, не удосужился просто позвонить. Но сейчас он все исправит. Немедленно. Сию минуту.

Лола вышла из комнаты. Она не обиделась на сумасшедшего Поля, только пожалела, что ему, как видно, никто уже не поможет. Поль бежал по дорожке к гаражу, Лола поспешила за ним. Она хотела знать, куда он едет, когда вернется.

Чем реальнее представлял себе Поль, что вот-вот, буквально через час увидит фею Мелисанду, тем

счастливее становился. Он изумлялся, как это ему раньше не пришла в голову такая простая мысль? Увидев спешащую к нему Лолу, он подхватил ее и закружил.

— Молодец! Умница! Без тебя бы я...

Лола уже ничему не удивлялась, она все принимала как должное. Сумасшедшие — они такие. Похоже, Поль все-таки решил издать свою книгу. Ну что ж, тем лучше. Она будет только рада, если ее визит пойдет Полю на пользу. Облегченно вздохнув, она спросила:

— Когда тебя ждать?

— Не жди меня, Лола. Это невозможно, да и бессмысленно. Я уже не вернусь. Никогда!

Лола опешила.

— Как? Что ты хочешь сказать? — И испугалась всерьез, подумав, что, может быть, стоило обратиться к какому-нибудь врачу за помощью.

Выражение ее лица было так красноречиво, что Поль рассмеялся.

— Да нет, ты не обращай внимания на мои дурацкие шутки. Домой я, конечно, вернусь, и мы с тобой еще обо всем поговорим. Пока, детка!

Гастон Криде видел, с каким растерянным лицом возвращалась Лола в дом. С таким чудаком растеряешься! — посочувствовал он и, желая подбодрить, окликнул Лолу.

Поль и не заметил, как домчался до Парижа. Он так спешил, что у Трокадеро рванул на красный свет. Полицейский тут же остановил его.

— С вас штраф, месье!

— Сейчас, сейчас, — Поль торопливо шарил в карманах, пытаясь отыскать деньги, но никак не мог их найти, потому что мысленно продолжал мчаться вперед.

— Похоже, месье торопится на свидание, — с сочувственной усмешкой заметил полицейский.

— Неужели так заметно? — простодушно поинтересовался Поль, наконец отыскав портмоне.

— Заметно, — отозвался полицейский. — Передайте поклон даме сердца от вашего спасителя. Свидание могло не состояться. — И он великодушно отпустил нарушителя.

Поль поехал медленнее, но ему казалось, что во всех светофорах горит только красный свет и поэтому он никак не может доехать до Санди.

А цветы? — вдруг спохватился он. Нужны ирисы. Флорентийские, сиреневые. Наплевать, что не сезон. В Париже всегда и для всего сезон!

Но все-таки, ему пришлось поколесить с часок от одного цветочного магазинчика к другому, отыскивая ирисы. Наконец удалось. Правда, не сиреневые, а золотисто-коричневые.

— Королевские, парниковые, — объяснила цветочница.

Они чем-то похожи на Санди. Только придется поискать еще и дымку, решил про себя Поль. И колесил еще с полчаса, придирчиво приглядываясь к шарфам, пока не нашел то, что нужно: воздушное, дымчато-сиреневое облако. Ну вот и дымка обеспечена, усмехнулся он. Звоню!

Он взглянул на часы: начало четвертого. Самое время. Поль набрал номер и, услышав теплый глубокий голос, повторяющий: «Алло! Алло!» — вдруг сказал:

— Я понял, что жить без вас не могу, и приехал.

— А я только вами и жила все это время, — отозвался чудесный теплый голос.

— Значит, будем жить вместе? — Задав этот полушутливый вопрос, он почувствовал, что сейчac решится его судьба.

— Если это серьезное деловое предложение, его нужно всесторонне обсудить.

— Так назначьте время нашей деловой встречи.

— Ровно через два с половиной часа.

— Карста будет подана к подъезду.

Поль повесил трубку и взглянул на часы, чтобы знать, когда они пройдут, эти два с половиной часа, и, привалившись спиной к стеклянной стенке кабины, перевел дух. Произошло что-то невероятное: жизнь в один миг повернулась и устремилась по другой колее. Его охватило безудержное веселье. Все вокруг будто закружилось в бешеном танце. Выезжая из Валье, он и не подозревал о своей готовности совершить решительный шаг, но все же совершил его, потому что дальше жить по-прежнему было невозможно.

При одной только мысли, что вот-вот он увидит великолепную, потрясающую, смеющуюся Санди Тампл, прижмет ее к себе, вдохнет запах волос, у Поля кружилась голова. Разве не этого он хотел все это время, невольно обманывая себя, невольно занимая себя другим?

Он вышел из автомата, сел в машину и поехал наугад по узким извилистым уличкам, которые вновь казались ему очаровательными. Удивляло его только одно: как он мог столько времени прожить в разлуке с этим обольстительным городом? С любимой женщиной? С самим собой?

Но все возвращалось, все летело ему навстречу так стремительно, что теперь он невольно медлил, пытаясь что-то обдумать, прийти в себя.

Он кружил по Парижу и тормозил у кондитерских. Перед глазами у него стояла детски счастливая улыбка Санди-сладкоежки, которая запихивала в рот шоколадную конфету. Засахаренные фрукты ей тоже, помнится, нравились. И жареный миндаль. И разноцветные цукаты. А уж от пирожного, на котором среди взбитых сливок нежились клубника или персик, она тем более не могла отказаться. Напоследок, совсем неподалеку от вожделенной улицы Мадам, он купил кулечек с жареными каштанами.

— Главная достопримечательность Парижа, миледи, — сказал Поль, протягивая лакомство выходившей ему навстречу Санди. — Ваш персональный чичероне к вашим услугам и готов подарить вам Париж.

Он распахнул перед ней переднюю дверцу, и, сияя счастливой улыбкой, Санди уселась в машину. Поль положил ей на колени золотистые ирисы.

— А вот и флорентийская дымка, — добавил он, набросив на них сиренево-серебристое облачко.

Потом сел сам и, очень серьезно глядя вперед, повел машину. Но проехал совсем недолго. Едва повернув за угол, остановился на пустынной уличке, повернулся к Санди, притянул ее к себе и прижался к ее доверчивым полуоткрытым губам. Поцелуй длился вечность, так приникает истомленный жаждой путник к животворной воде. Потом Поль серьезно посмотрел ей в глаза и сказал:

— Ну, вот и все. Поехали странствовать.

Они ехали куда глаза глядят, останавливаясь то у сквера с часовней, то у собора, бродили под древними гулкими сводами, наполняясь торжественным строгим покоем вечности. Они почти не разговаривали. Сегодня им ничего не нужно было друг другу объяснять. Но когда их руки случайно сближались, то будто пробегал электрический ток, и они отстранялись друг от друга, не желая расточать драгоценное хмельное вино, что уже кружило им головы.

Стемнело. Опершись на парапет, они стояли на набережной и смотрели в черную, с золотыми бликами воду.

— Экскурсия окончена, — тихо сказал Поль. — В гостиницу?

Санди подняла голову, он наклонился и опять поцеловал ее, отпивая тот избыток хмельной влаги, что переполняла и ее.

Она кивнула, и Поль бережно повел ее к машине, а потом повез по боковым освещенным улицам к маленькой гостничке, которую любил и в которой живал подолгу, когда не мог подобрать себе другого пристанища.

Хозяин узнал его, весело поприветствовал:

— Давно не видели вас, месье Поль. Вы все тот же.

— Значит, сильно изменился, — улыбнулся Поль. — Раздобрел, а?

— Да вы всегда добротой отличались, — шутливо и весело ответил хозяин.

Поль вопросительно посмотрел на Санди.

— Как во Флоренции? — спросил он. — Или...

— Мы в Париже, — ответила она.

Поль взял один ключ и повел Санди по узкой лесенке на второй этаж, и они оказались в небольшом уютном номере, освещаемом мягким светом настольной лампы.

— Если захотим, нам принесут и поужинать, — сказал Поль. — Я тут жил на полном пансионе. Кстати, держи. — И он протянул большую коробку, прихваченную в машине.

Как хорошо воспитанная девочка Санди тут же развернула шелковистую атласную бумагу и, увидев пеструю сладкую мозаику, опустив ресницы, очень серьезно поблагодарила — все, что происходило сейчас, было так значительно.

— Я в душ, — сказала она.

Поль кивнул и пошел за ней следом, пуговица за пуговицей он расстегивал блузку, нежно высвобождая, избавляя от лишнего удивительное женское тело, на которое смотрел с восторженным восхищением. Прикасаясь, он словно бы священнодействовал, и Санди блаженно доверилась этим сильным и бережным мужским рукам.

Стекали струи воды, оставляя капли на шелковистой коже, и мужские губы осторожно выпивали их, пробуждая волнение и трепет жизни. Поль подхватил Санди в мохнатую простыню и отнес в постель. Вытирая, он касался легкими поцелуями плеч, груди, живота, коленей, ступней, а потом разделся сам. И опять стал, лаская, целовать чудесное нагое тело, словно бы творя его в белоснежной пене простыней. И под его поцелуями Санди уже вся ожила и вся уже трепетала — изнемогая, она льнула к ласкающим ее рукам и губам. Истома желания переполняла ее.

Плод созрел, исполнившись жизненной силы, и только тогда вонзился нож, высвобождая забродивший сок.

Мягкие пульсирующие волны понесли, закачали Санди, все быстрее, быстрее, быстрее, — вспышка! — и, закричав, она полетела. К солнцу? В бездну? И очнулась мягкой, бескостной и растеклась бы, если бы не горячие руки Поля, который крепко держал ее в своих объятиях.

Они смотрели друг другу в глаза, и не было между ними преграды, они были одним существом.

— Я твоя, — очень тихо сказала Санди.

— Я знаю, — тоже очень тихо и серьезно ответил Поль.

Да, так оно и было. Это была его женщина, потому что ему одному давала она изумительную возможность быть ее господином, быть всесильным и расточать свои силы, быть богачом и расточать свои дары.

— Я опять хочу тебя, — признался Поль.

С первым лучом солнца Поль был уже на ногах. Поцелуями он будил Санди, а она никак не хотела проснуться, но наконец, улыбнувшись, приоткрыла милые сонные глаза.

— Знаешь, я наконец все понял. Я поеду, ладно? Все хорошо.

— Хорошо, — отозвалась Санди сонным эхом и глаза ее снова закрылись.

Поль на цыпочках вышел, расплатился внизу, предупредив, что мадам уедет позже, и уехал.

Ровно в восемь, как по будильнику, Санди проснулась. Поля не было. Он уехал. Поль — жизнь.

Словно сосуд с водой, от пяток до макушки, она была налита блаженной истомой счастья и, боясь расплескать ее, двигалась медленно и важно. С наслаждением приняв душ, Санди оделась и причесалась, внимательно разглядывая себя в зеркале: сосредоточенное лицо, чуть припухшие губы и удивленный, пристальный взгляд.

Неторопливо она спустилась вниз, отдала ключ, простилась с хозяином, посидела в кафе на углу за чашечкой черного кофе и спустилась в метро.

Сколько лет она не ездила на метро и теперь с любопытством смотрела на неширокие белые коридорчики, залепленные рекламами, лесенки вверх, лесенки вниз. Она чувствовала себя новой, только что родившейся, и новым неведомым был вокруг нее мир, к которому она внимательно приглядывалась. Давно она не обращала внимания на людей, а тут увидела лица

— молодые, старые, озабоченные, веселые. Ей будто омыли глаза, и они стали более зоркими. Будто омыли сердце, и в нем проснулся источник неиссякаемого тепла. Действительность приблизилась к ней и показалась необыкновенно значительной. Все было необычайным и значительным в это утро — утро, в которое началась ее жизнь.

Дни Санди были похожи на пестрые осенние листья. Или на рубище из всевозможных заплат, кому какое сравнение больше нравится, улыбалась она про себя. Телефонные звонки, встречи, посетители, а она иголка, сшивающая чужие судьбы. Вот и на судьбе Филиппа сделала несколько стежков. Если он опомнится, бросит валять дурака, то наверняка напишет еще много интересного.

Невольно Санди частенько вспоминала о нем. Как он там? По-прежнему суетится? Она не хотела его обижать, а он все-таки обиделся. И, по своему обыкновению, хотел обидеть и ее, но не получилось. Все к лучшему. Лишь бы работал.

В этот день она торопилась справиться с делами побыстрее и освободиться пораньше. Элен с Сержем пригласили ее на новоселье. Наконец-то Элен сочла, что в ее доме все в порядке, и решила созвать друзей.

Санди купила цветы и милый пустячок для дома, чтобы хорошо жилось на новом месте. Расцеловалась с Элен, с Сержем, одобрила квартиру — светлая, просторная, со старой не сравнить! Хотя, когда жили рядом, виделись чаще.

Вся компания была уже в сборе и обменивалась новостями. Санди с любовью смотрела на оживленную сияющую подругу — Элен похорошела. А какая хозяйка!

— Ты цветешь, — улыбаясь, сказала Санди.

— У меня потрясающая новость! Я жду ребенка!

Санди бросилась обнимать подругу, приговаривая между поцелуями:

— Поздравляю! Какая же ты молодчина!

— Да-а, чуть не забыла! — спохватилась Элен.

— Может, тебе будет интересно? Картина моего кузена Поля будет на выставке.

Лицо Санди стало таким напряженным, что Элен поняла: Поль безнадежно утонул в глубинах памяти и извлечь его оттуда почти невозможно.

— Помнишь, я летом давала тебе рукопись? Депрессия, провинция, помнишь?

Санди закивала: да, да, конечно, помню. Она уже совладала с собой и улыбалась.

— У него, похоже, опять какие-то неприятности. Но какие, понятия не имею. В общем, если любопытно, приходи. Открытие выставки завтра, в половине восьмого, в зале Сен-Мартен.

— Спасибо, Элен.

Что с Полем? Что? Неужели что-то плохое? — стучало у Санди в висках. Недаром все последние дни мне было так больно. Нет, на вернисаж я не пойду, схожу на выставку послезавтра и все пойму по картине. Если Полю плохо, я просто поеду в Валье, вот и все.

По дороге домой Санди не переставала повторять: все хорошо, Поль! Ты слышишь? Я с тобой. Все хорошо. Все очень хорошо!

Весь следующий день Санди старательно отвлекала себя работой: в издательстве добросовестно обсудила двадцать три пункта договора с начинающим автором, отговорила перезрелую примадонну от самоубийства из-за коварства постановщика и отправилась домой.

На следующий день все валилось у нее из рук и, промаявшись в офисе часа три, она побежала на выставку.

Вошла в зал и невольно оробела. Круги, кубы, цветовые пятна замельтешили перед глазами. Санди давно не бывала на выставках и успела забыть, что не любит современной живописи, не любит механистичности, гротеска, нарушенных пропорций — плодов искаженного стрессами сознания. Да и абстракций, пожалуй, тоже. Хотя иногда в них что-то есть. Что-то музыкальное.

И перед каждой картиной, которая ей не нравилась, Санди с невольным испугом думала: а что, если под ней стоит имя Поля Кремера? Что, если с ним действительно плохо? Если у него срыв? Все эти полотна казались ей интересным материалом для психолога. Если Поль тоже пишет такие картины, то его нельзя бросать ни в коем случае. Она будет с ним рядом. Они вместе будут выбираться из липкого тумана безнадежности, закомплексованности, амбиций. Она не отдаст его в лапы неврастении.

Внезапно внимание Санди привлек летящий прямо на нее бык — сгусток страха, отчаяния и злобы. Животной силы и ярости. А перед ним черной черточкой — человек. Невесомая, почти неощутимая, но все-таки преграда, единственно возможная. Вот-вот, именно так она и встанет, именно так. Человек против неистовой силы разрушения. Чем больше вглядывалась Санди в эту картину, тем символичнее она ей казалась. Именно таким ей и виделся двадцатый век, ополчившийся на все человеческие ценности. Именно так и должен выстаивать каждый. Она наклонилась и прочитала: Мишель Пелетье. Имя художника ничего ей не сказало, но картина понравилась. Очень.

Привлекла ее внимание и другая работа. Санди стала вглядываться в живую, мерцающую, перламутрово-молочную пену. И чем пристальнее вглядывалась, тем явственнее различала выступающее из нее лицо — чудесное, одухотворенное, с широко расставленными серыми глазами. Глазами, внутри которых будто мерцали темно-синие лучистые звезды. Все было зыбким в этой картине, она могла быть морем, отражающим закатное небо и какой-то небесный лик, могла быть небом, затянутым закатными облаками, сквозь которые уже проглядывают звезды, и только человеческая фантазия различит в этих звездах глаза. Могла быть портретом. Или отражением портрета.

Несомненно одно: это была стихия, рождающая гармонию, а гармонией было прекрасное, едва уловимое женское лицо.

Санди смотрела — и будто растворялась в этом море, в этом небе. Смотрела — и все более знакомым казалось ей женское лицо. И вдруг невероятная догадка затрепетала в ее голове.

Неужели это я? Неужели? Нет, я, наверное, схожу с ума...

Она наклонилась и прочитала: Поль Кремер.

Санди показалось, что у нее перед глазами вспыхнуло ослепительное солнце, и почему-то от его невероятного сияния стало больно дышать.

— Поль! — невольно воскликнула Санди.

— Что, родная? — услышала она и оглянулась. Поль с виноватым видом стоял у нее за спиной.

— Ты! Ты! — Она не знала, что сказать, волны восторга и гнева бились в ней.

— Пойдем, здесь нам не дадут поговорить. — И он повел ее к выходу, обнимая за плечи.

— Почему ты мне ничего не сказал? Почему о твоей картине я должна узнавать от Элен? — негодовала Санди, как только они уселись на первую же скамейку.

— Я не успел! Понимаешь, я ничего не успел! — Это был крик души. — Я хотел выиграть конкурс, хотел приехать к тебе и сказать: «Фея Мелисанда, в качестве свадебного подарка я дарю вам весь мир!». И мы бы отправились в кругосветное путешествие. И я мог бы его выиграть, потому что, ты же видишь, картину все равно взяли, хоть я нарушил все сроки, хоть я никуда не успел... У меня была бы слава, деньги, я попросил бы твоей руки... А так... Понимаешь, я представлял себе белую яхту...

Санди слушала, и от набежавших слез ее прекрасные серые глаза казались настоящими звездами.

— Поль, очнись, — ласково сказала она, — посмотри, пожалуйста, на меня.

Он послушно умолк и стал смотреть на Санди.

— Слушай меня внимательно, Поль Кремер, художник и чудодей! Я, Мелисанда Тампл, фея, волшебница и ворожея, предлагаю тебе руку, сердце и родную Шотландию в подарок к нашей свадьбе! И только попробуй отказаться!

Поль наклонился и прильнул к ее губам. Потом он поцеловал лоб, глаза, щеки, подбородок, словно проверяя, все ли на месте, и со счастливым вздохом облегчения крепко обнял Санди.

— Кажется, я заработался и замечтался, да? А действительность — она же гораздо лучше! Я очень рад, что конкурс выиграл Мишель. Он отправляется в кругосветное путешествие, так что через две недели моя мастерская будет свободна и я смогу туда переселиться. Дом в Валье я оставил пока Лоле, ей же нужно как-то устроить свою судьбу. Кажется, у нее намечается серьезный роман с моим соседом Гастоном Криде.

— Слава Богу!

— А мне сегодня предложили работу, буду расписывать новый культурный центр в Дефанс, и знаешь, что я придумал...

Сумерки окутывали позолоченный осенью Люксембургский сад, Санди мягко покачивалась на волнах счастья.

— Имей в виду, — сказала она, — ты мне непременно подаришь весь мир. На меньшее я не согласна.